Джон Шемякин

Дикий барин

Дизайн обложки – Василий Половцев

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Татьяне Никитичне Толстой – с бесконечной признательностью за строгую заботу и суровые наставления

… и другие звери

Савелий

Сегодня был прогулочный день. Выходил к любезному моему сердцу народу, чтобы традиционно кидать в него вареное мясо, бисквиты и медные деньги.

Шествовал по нашей набережной, имея в поводу псадеда Савелия и псавнука его. Как ветхая барыня на вате, честное слово! Псавнука вынес из авто, усадил в снег и любовался горечью взгляда и без того не очень оптимистичного подростка. Псавнук уродился у нас с Савелием огорченным заранее.

Псадед по молодости был не такой. Он постоянно лупасил лапами и хвостом по полу, визгливенько лаял, бегал как умалишенный туда-сюда, наводил порядки, строил планы, хитрил, изворачивался, подворовывал. Подворовывал и просто так, и с далеко идущими замыслами.

Мой кот-душегубец на излете своей карьеры решил дать последнюю гастроль. И внезапно принялся изводить беспечно живущих в поселке грызунов. Причем действовал расчетливо и хищнически. Таскал каждый день по три грызуна и укладывал их неаппетитные тела рядом с моими прикроватными тапочками. А иногда укладывал прямо в тапочки. Это было неприятно.

Неприятно вообще иногда просыпаться. Даже усыпанному чужими деньгами. Неприятно утром видеть того, кого предупреждал еще вечером, что пьяной валиться на кровать в туфлях – это к мозолям. И пробуждаться с грызунскими телами, сложенными в твои тапочки, тоже неприятно.

У грызунов ведь тоже какая-то там жизнь была. Может, они плели венки по вечерам, надевали их себе на головы и задумчиво, с некоторым недоверием, смотрели на звездное небо, уминая лапами разбухшие тугие щеки. Строили грызуны планы, стряхивали друг на друга капельки росы. Что там еще делают хомячиные ромео и джульетты?

И вот лежат они у меня в ногах, молодые, не виноватые ни в чем. Это сбивает мою настройку на доброту, которой я занимался весь предыдущий вечер, злобно вертя ручки настроек на своем железном сердце.

Коту злодеяния не поставишь в вину. Он таков, каков есть, как его родили семьдесят три года назад. Он появился в семье котов-душегубов, мужал в атмосфере насилия и, состарившись, в толстовство не ударился. Жил как мог, разорял, давил и требовал. Куда мне его было направлять? Как улучшать? Чем раздабривать? Не знаю.

Поэтому, вздыхая, хвалил кота за завтраком. Предъявляя его в качестве примера своим домочадцам. Смотрите, говорил, смотрите на Фунта нашего, на бодрого ветерана. Не может собирать для меня полевые цветы – выражает свое преклонение передо мной посильными хомяками. Дождусь ли чего подобного от вас, постылые? Вы хоть состругайте мне что, сплетите, не знаю, скомкайте или разогрейте. Про кофе даже не заикаюсь, но местоблюстителя как-то уважайте, разучите что-нибудь…

И так нудел почти все томное лето.

Пока не проснулся от ощущения неприятного хомяка на лице.

Не открывая глаз, поскорее захлопнул рот, доверчиво распахнутый навстречу ночным чудесам и возможным соблазнам. Продолжая страстно храпеть с подвыванием, засунул руку под подушку, нащупал рукоять.

Тут же к ощущению хомяка под носом добавилась мокрота на лбу от чьего-то языка.

Я человек современной направленности. Меня удивить трудно, я в городе бывал. Но хомяк над красиво очерченной губой и чей-то язык на моем высоком лбу – это сочетание для меня тогда было новым. Теперь-то все иначе, конечно.

Открываю лазоревы очи свои – Савелий! Смотрит на меня с нежностью, язык вывалил, глаза выпучены от преданности, уши растопырены. Меня копирует во всем. Аферист даже в малом.

Вот, намекает, изволите ли видеть, какие собачки-с бывают удивительно полезные, зря вы ругалися про прежний случай с ковриком и ботинком, то мелочи, а вот, полюбопытствуйте для интереса, спросите у меня, а где ж наш умница Савелий, что за гостинец скусный он хозяину добыл и принес на второй этаж, давайте уже вставайте, будем кусаться за ваши руки, всячески прыгать и все прочее с костями! А?! Вставайте! Будем мячик рвать! Рвать! И ту еще рвать будем, ту! Тугомясую! Противную которую, с полотенцем! Она такое про вас говорит! И машет полотенцем страшно, страшно… подлая! Рвать ее будем весь день, а? А?!

Отругал я тогда Савелия. Савелий отбежал прочь в страшном подозрении, что мир вокруг него сговорился затерзать собачку смышленую. Что когнитивный диссонанс – это не выдумки бездомных сговорчивых подруг, не фантазия, а настоящая правда жизни.

«Состояние психического дискомфорта индивида, вызванное столкновением в его сознании конфликтующих представлений, – проговорил про себя Савелий внушительно, – если по простому-то говорить. Зря я у старого пятнистого шизофреника хомяка спер, надо было, видать, самого старого идиота к этому, который… к этому, короче, тащить. Этот который с утра не соображает вообще ни хрена, надо было его брать на заботе моей о коте его вонючем, на соборности нашей, на силе сплочения. Притащить пятнистого к постели, чтобы не пикнул, за шкирняк, разбудить этого которого и так радостно залаять. Чудо! Чудо! Радость какая неожиданная! Явление! Сам этот проснулся, хоть и не обещало того вчерашнее возвращение из серого дома с красной крышей!»

Глафира

Принесенная в кульке Глафира первым делом порысачила ловить моего стодвадцатитрехлетнего попугая-бухаринца.

Попугай переживает сейчас очень сложные времена. Я остроумно называю его маразматические выходки кризисом среднего возраста.

Раньше попугай символизировал мой главный тезис о том, что для настоящего мужчины разум, чувства и нормы общежития – это досадные наросты на репродуктивной системе. Пятнадцать лет назад мой пернатый аристократ открыл для себя целебные поддерживающие силы алкоголя. Роман попугая и синьки вспыхнул так жарко, что я даже интересовался у Федюнина адресом клиники для пожилых алкоголиков с манией преследования.

Федюнин, кстати, первый наливший попугаю водки в ананасовый сок, наш коренастый совратитель, сдержанно ответил, что надо уважать слабости других и не выпячивать недостатки окружающих.

Пробухать мою хату мы попугаю не дали, попугай взял себя в лапы, увидев мою назидательную пантомиму о своей возможной будущности. Случайно эту пантомиму увидел тогда еще моложавый кот Фунт и уверовал.

Завязавший попугай – это натура, слепленная из нервов, боли и подозрений. Поэтому времена у него последние тринадцать лет не очень простые. Мы, окружающие, его не радуем, не радует вид за окном, а то, что радует, – оно заперто.

Зато выщипанные по запойному ужасу перья не летают по помещениям. А то было дело: общипал себя до лысин, колдырь. Страшно было смотреть, а он еще в идиотическом трансе выбегал к гостям…

И вот теперь к псадеду Савелию, аксакалу кошачьей национальности Фунту, попугаю и, видимо, собакомыши Мыши взошла британка Глафира.

Которая официально вообще-то Персефона, но это я счел чрезмерным.

Попугай, Глафира и Савелий

Когда попугай приходит в возбуждение свое старческое, разбрасывая куски фруктов и орехов, Глафира Никаноровна просто обмирает в счастье своем. Какой! Господи, какой же он! Какой весь… прямо… такой!

Начинает как-то суетливо выбегать, позировать на секунду-другую, потом опрометью за угол бежит, менять образ.

Выходит в новом, снова не то! Не то надела! Все не то! Снова за угол!

А там этот мужик Савелий по-простецки что-то поджирает из миски. Хвостом лупасит и даже как-то подвывает над жратвой.

Прочь, постылый, я в волнении, я и сама не соображу, что со мной! Ах, матушки нет, не спросишь, что, что делать, как пленительно изогнуться, чтобы тот… Чтобы тот, на шкафу… Он такой! Он умный и очень… прекрасный!

А кто я ему?! Никаноровна какая-то…

Пометавшись, Глафира выходит в простеньком, сама нежность и свежесть, несмело переступает, смотрит на старого идиота на шкафу с таким, понимаешь, недоумением. Мол, впервые я тут, билет утерян, не знаю, что и делать… Вот тут посижу. Лапки вот у меня. Такие вот. Лапки. Что скажете? Я вам не мешаю? Нет? Я тогда еще тут посижу, просто не соображу даже, что мне и делать-то. Отдышусь. Как только вас впервые увидела, понимаете, во мне что-то…

Тут, нажравшись, врывается Савелий Парменыч. Он в кураже. И свое отожрал, и кошачье тож. Гул-ляем, бра-та-ва! Че тута прищурилися все?! Че притихли, спрашиваю?! Ты, носатый, че лупишься?! Че пыришь, говорю, пернатый?! Спустись, потолкуем… Сидит он! Закисли, смотрю! Кадрилю я вам тут сейчас сбацаю, по-городскому, значит, с вывертом! Счас я вам тут спляшу-станцую! Да! Да! Иди сюда, крыса! Тебе говорю, полосатая… Я тебя буду зубами, а ты, вроде как мамзель, ты вырывайся несильно! Я праздника жажду! Паскудина какая! Меня!.. прекращай! Меня прекращай! Когтями в морду! Это нос!.. Па-апаша! Бать, я к тебе прибежал, извини! Что творят! Глянь, глянь, глянь! Ты посмотри, да, да, кого ты тут развел! Это ж гады! Ты добрый, да, да, да! И развел! Они тебя обжирают! Давно хотел сказать! И тот, носатый, и эта, с когтями вонючими! Жрут все время… И у меня жрут! Жрут! Я подголадываю, кстати, все время! Просто молчал! Кидай в того швабру! Я его с земли возьму. А эту за шкирняк держи, она хитрая, хитрая! Видишь, че тут у них? Заладилося, заладилося у них тут все! Дай мячик! Ну дай, ладно тебе, мячик дай, ну дай, дай, дай мячик! обожаю тебя! обожаю, бать, веришь – нет?! дай мячик! Кидай его! Мне! Мне кидай!..

Выхожу на лай и завывания. Бросаю мячик. Все как полагается. Савелий Парменыч дает гастроль с мячиком, Глафира Никаноровна на столе вздыбленная, но глаз с попугая не сводит все равно.

А попугай, уверен, думает: «Готт, херр крайсляйтер! Ист дис филяйхт дер орт ман дас конценртационслагер бильден ран? О! О! Дас веттер ист зо щен хайсс, абер щен! Я-я!»

И крылья в стороны: друм-друм-друм – фокеншау марширт!

Пока горит свеча

Очень хочется посмотреть на изобретателя, производителя и продавца свечи с запахом тлеющих дубовых (как выяснилось) поленьев и тлеющего (как выяснилось) мха.

Прямо в глаза им посмотреть.

Проснулся в ночи от запаха начавшегося пожара. Такого еще не очень бурного, а тихого, быстро бегущего меж перекрытий ласковыми язычками, скользящего к залежам бумаг в кабинете и библиотеке, вкусно облизывающего проводку.

Глафира Никаноровна ничего не чувствовала, она была утомлена успехом. Спала рядом, несколько разметавшись лапами. Одну лапу закинула на меня, и хвост, совершенно невкусный, кстати.

Тут в спальню вбежал дедопес Савелий. Как всегда ликующий и предвкушающий что-то хорошее. Не хочу видеть его на своих похоронах.

«Что, бать, горим, да?! да, бать, да, да, да?! конец нам всем?! Атлична!!!»

И попугай подал признаки неожиданной жизни, тоже прибежал врастопырку, крыла свои обгрызенные поднял. Параноик мой еще бодр, так скажу.

Втроем разбудили Глафиру Никаноровну, она все не верила, что праздник продолжается и снова будет фотосессия.

Вот что делать в такой ситуации? В ногах прыгает Савелий, попугай забрался на шкаф и оттуда подает команды. Глафира обмякла на руках. А по спальне аромат «мадридский костерок».

Свечечники, я вас всех запомнил! Прочие виновные уже понесли наказание.

Совсем все с ума посходили! Хочешь запахов – жги полено да обмахивайся им. Нет, надо придумать такое, что запаливаешь свечу и грезишь, улыбаясь, что тебе Иван Грозный в пытошной у уютно поскрипывающей дыбы.

Чего можно добиться таким ароматом, на что рассчитывать? Непонятно.

Нас губит общество всестороннего потребления всякого непотребства. Началось, понятно, с клубничных гондонов. А потом пошло-поехало.

Жду свечей с запахом работающего дизелька, оружейной смазки, умащенного волчьим жиром капкана. Зажег все разом по углам – красота, скидай кирзачи у шконки, портянкой чеши меж пальцами ног, все, дотопал, дома.

Как все начиналось

Как все начиналось еще до пса Савелия, то есть в 2010 году?

Не слишком заметно для себя, но превратился я в содержателя веселого зверинца. Что меня тревожит.

Это Дарреллу было хорошо и весело в своем зоопарке. Писатель Даррелл, судя по всему, крепко зашибал. Можно сказать, бухал с двух рук. А алкоголики гораздо чаще, чем непьющие люди, обожают всяческое зверье.

Конечно, если бы я пил, как Даррелл, я бы тоже ликовал по случаю прибавления в вольерах. Выбегал бы к новорожденным носорогам, прижимая к груди беременную крысу. Путано объяснялся бы с павианами, усевшись на закате рядом с их вожаком и приобняв его братски за плечи. Любовался бы видами верхом на жирафе. Тряся натуральностью своей, прыгал бы с белками-летягами по деревьям. Дрался бы у кормушки за кусок соли с архарами. Размахивая бутылкой, носился бы наперегонки с гепардами. Иными словами, был бы настоящим натуралистом.

Но натуралист из меня не выходит.

Вот есть у меня кот. Официальной его хозяйкой считается домоправительница Татьяна, но живет этот кот исключительно со мной. Уже лет восемь.

Кот чрезвычайно стар. Если бы для таких пожилых котов делали корма, то назвать их следовало бы «Вискас. Со святыми упокой! Корм для соборования и отпевания».

Раньше этот кот был очень боевитый. Известный в нашей загородной аркадии душегуб и сластолюбец. Воплощал в себе, иначе говоря, все женские чаяния. Был собран, деловит. Регулярно душил крыс.

Но годы свое взяли, будем откровенны. Раньше камни струей дробил, а теперь и снег не тает.

Каждое новое утро кот встречает с искренним удивлением. Эка, думает, вон оно как; ну, тогда еще поживем. Плохо видит, плохо слышит, передвигается подагрической походкой. Линяет. Воняет. Иногда переживает приступы паники по надуманным предлогам. Вот сидит-сидит, а потом, вспукнув от охватившего ужаса, начинает суетливо прятаться под диван. Маразматик, что скажешь.

Я его люблю. Вижу в нем свою будущность.

Еще есть две собаки. Они овчарки, живут во дворе, разнузданны. Раз есть собаки, стало быть, есть у меня и щенки. Рожают мне щенков мои верные сторожихи регулярно, посменно, в строгой очередности. Так что щенков у меня довольно. Вот и сейчас есть. Передвигаются какой-то невнятной стаей, тявкают, кусают друг друга за уши, лезут везде, гадят исключительно коллективно, вдумчиво, формируя причудливые композиции.

Вдалеке есть у меня корова. Корова очень полезная. Я видел ее несколько раз. Она прекрасна. Свидания наши с коровой очень напоминают встречу Штирлица с женой. Я, может, на Штирлица не очень похож, хотя стараюсь. А вот корова и штирлицева жена – просто не отличить. Постоим, помолчим, вздохнем немного виновато.

«Как дела?» – молча спрашивает у меня корова.

«Да нормально все, – отвечаю. – В Лондон вот лечу, – говорю немного расстроенно, – сама-то как?»

«А, хорошо! – по-девичьи неумело врет корова. – Все налаживается, мастит вот вылечили, ты уж извини, что так вышло в прошлый раз…»

Моей корове я с другими коровами не изменяю. Пью только ее молоко, тем более что мастит ей вылечили.

Есть у меня попугай. Мне его подарило мое прежнее градоначальное начальство. Попугай, такое ощущение, это понимает: кто он, а кто я. Попугай молчалив, воспринимает свое бытие у меня в городской квартире как существенное понижение статуса. Похож на выжившего сталинского наркома в хрущевской опале.

Не доверяем мы друг другу, короче. Внутрипартийная борьба, сшибка мнений в толковании «Антидюринга».

Одно время попугай мой надумал рвать из себя перья и ходить голым. Типичный бухаринец. С этой напастью мы справились. Попугая можно стало показывать гостям. А то до обмороков доходило, когда попугай выскакивал из соседней комнаты голый по пояс.

Потом появился волкодав Савелий. Мне принесли его какого-то маленького и опухшего.

Маразматик, параноик и подозреваемый в детском алкоголизме стали пробовать жить у меня, известного эталона нормальности и уравновешенности.

Теперь у меня есть еще котенок. Котенка подобрали у ворот. Котенок женский. Все очень удивлялись такой женской котейной живучести. На улице минус двадцать пять. Хотя, когда котенка внесли, я бы и трех рублей на его благополучное выживание не поставил. Но обошлось. Котенок мордастый. На него все хотят посмотреть, даже щенки полезли было любопытствовать – и огребли.

Теперь, стало быть, у меня и кошки будут.

Господи, Господи, обереги меня еще от опоссумов.

Дрессировка

Моя собака приносит мне каждое утро подарок. Моего кота.

С высоты комода на это смотрит мой попугай.

Когда собака и кот были маленькие, попугай методично терзал их юные души пикированием. Теперь собака и кот выросли, и попугай перешел на осторожный образ жизни: по помещениям передвигается зигзагами, безумными перебежками, ночует в клетке, бдительно орет среди ночи, демонстрируя готовность к сопротивлению. На ноге у попугая цепочка, которую я защелкиваю на клетке при приходе гостей. Гостей мой попугай не жалует. Но и цепочку свою любит и снимать позволяет с трудом. Так и бегает, бряцая кандалами.

Собака приносит мне кота в пасти. Лапы у пса короткие, изящно приносить ежеутреннюю добычу не получается, тем более что кот особо не помогает своей транспортировке в мою спальню. Так, лапами задними иногда подсобит, а чтобы подтащить на себе, чтобы, напрягшись, тянуть за собой хищного пса – нет.

Показав мне подарок, собака ждет похвалы. Вот, мол, извольте видеть, пока вы спали-с, я добычу вам приволок редкостную, видите, диковина какая, котик-с, не каждый на такое способен, замечу. Пес у меня с самомнением.

Добыча тоже таращится на меня и тоже ждет поощрения за труды. Старый актер, перешедший недавно из амплуа первого героя в амплуа благородного старца с рваными ушами. Два раза натурально изображал гибель свою: любит ходить по врачам, псевдопаралитик.

На перформанс прибегает безумным галопом попугай. Этому вообще не очень понятно, что надобно, но быть ему у меня в спальне надо стопроцентно. Летать он не очень любит, но тут совершает над собой усилие, садится у моего изголовья и лезет в ухо. А клюв у него – он гвозди перекусывает, не особенно понежишься.

Просыпаешься, как Робинзон Крузо, моряк из Йорка. Пес с манией величия, каторжанин-попугай и кот – заслуженный деятель искусств. Все требуют жрать.

Жрут, конечно, разное. Но пес подзакусывает еще и кошачьим кормом, попугай утаскивает свои яблоки и бананы на шкаф и там поправляет нервную систему, а кот вымогает у меня тунца, которого ему нельзя.

Выдрессировали они меня прекрасно. Мне бы еще черепаху, двух хорьков и козу. Чтобы уж совсем бесповоротно.

Сделай себе собеседника

Утром проснулся от привычных ласк пса Савелия, рыщущего по этажам в поисках острых наслаждений (а с его лапами это очень непросто – бегать по этажам, поверьте). Проснулся, обтер о пышную перину обслюнявленное лицо и задумался.

Чем хорош мой верный Савелий? Всем.

Во-первых, надень на него красные сапожки и жилетку в блестящую звездочку, дай ему часы с цепочкой, пенсне из проволоки скрути, рыжелую касторовую шляпу ему дай – и получишь прекрасного, тонкого собеседника. Интеллигента. Не трогай его еду, не показывай ему страшную красную утю и включи в ванной свет – все! Это весь райдер Савелия-собеседника! Сиди, беседуй, целуй. Надоест беседовать – открой дверь и кидай мячик. Удобно.

С людьми мячик помогает не всегда.

Тут на днях ко мне заезжал мой бывший студент. Приглашал меня вступить в какое-то интеллектуальное сообщество. Я был готов от тоски и ужаса вазу в окно запустить, не то что мячик…

А было б здорово! Вазу – хренак! Звон! Ваза вылетает и вдребезги об телегу! Каждый черепок ценой в пять жидовских червонцев! Окно венецийское обрушивается вослед! Я к пролому оконному – халат в соусе и совсем разобран, жабо в полнейшем беспорядке, в руке канделябр, бакенбарды – в стороны, дыбом и дымятся! От усов искры – совершеннейшие метеоры по комнатам! Глаза со скрипом вращаются произвольно в различные стороны!

– Сидор! Егорий! Выпущайте Михайлу Васильевича! Будем счас скубента на чепь засаживать в яме! В рекруты его! На персиянскую войну! К графу Паскевичу под абажур! Туда прям его! Засунем, подержим!..

И вон уже Сидор да Егорий с присными из подвала выматывают воротом медведя. Уже в далеком уездном присутствии встрепенулся бодрый капитан-исправник, повинуясь чутью на скорую христианскую муку…

А студентик только сидеть может окаменело с ртом разинутым. Тут тебе, милый, не Москва, тут или жри, или умри!

И не спорь с гостеприимным хозяином про французскую любовь с политикой. Ничего, отслужишь свои двадцать пять годков и пять лет в запасе в крепости отсидишь, вернешься бравым унтером об одной ноге, с рассказами, с семнадцатью ранениями и пулею в усохшей от жары голове. Устрою тебя, не брошу в бурьяне помирать. Станешь, к примеру говоря… да хоть бы и сторожем при бахче станешь, политолог. Трубочку кури в шалашике да кавуны карауль, лысину обтирая фуражечкой. Хорошо, верно?! Не рыдай! Возьми пятачок, не побрезгуй принять в буфете, на станции… Все у тебя еще получится!

Как понимаете, с Савелием все гораздо проще. Мячик – Савелий – мячик – Савелий – мячик… И так часами можно.

Во-вторых, пес мой любит, когда я пою и играю на музыкальных инструментах. В эти минуты он прибегает с чем-то нужным в зубах и слушает. Отбегает на секунду, что-то еще притащит и снова слушает, упершись башкой в ножку стула. В эти мгновения он на моего бывшего тестя похож. Так и сидим вечерами. Крыса из поролона, два мячика-сиротки, кость из крепкого желатина, эстет Савелий, я.

И Гайдн, в общем, с нами.

В-третьих, Савелий не выносит посторонних в доме. Мечется меж мной и зашедшими, лает визгливенько: «Мы их, бать, давай сейчас прям рвать начнем на клочки! Ладно, хорошо, да, да, да?! Я прям счас вон ту буду кусить, противную, с зубами страшными белыми! Ты видел, бать, видел, какие у нее зубищи здоровенные?! Как у лосихи! Давай ей утю нашу покажи! Ну, ту, да! Страшенную утю, ту, которая тогда, страшенную! Не боится, смотри-ка! Скалится еще, конченая! А я ее кусить все равно буду, люблю тебя потому как, нету сил как я тебя обожаю, люблю, люблю, охраняю! А ты вон того куси, здорового, в носках, да, да, да! Бать, ты первый давай, да?! Гаси того, я – эту буду рвать тут прям, да, да, да! Зубами рвать!»

То есть Савелий в эти минуты думает примерно то же, что думаю я. А такие минуты душевного единения превращают нас в семью.

В-четвертых, у Савелия огромные уши. И он похож на пьющую лису.

Колбаса

Иногда я приношу домой колбасу. Сам не ем, но приношу. Я и другим не очень позволяю налегать на колбасу, но приношу все равно. Вероятно, это колбасный гипноз.

Пес Савелий Парменыч, которому колбасу точно не дают, радуется колбасе больше всех. Удивительное зрелище. Савелий Парменыч начинает вприсядку ходить вокруг меня. Потом он в обалдении лупасит хвостом по полу. Потом вскидывается! Боже! Вот оно! Это ведь! Как бы… может, это в последний раз! Как в прошлый последний раз!.. Тут Савелий растопыривает гигантские уши свои и сглатывает.

А потом бежит хвастаться всем местным собакам, что вот, колбасу принесли… такое, понимаете, дело, что принесли колбасу, которая… боже! боже! …которая вся… такая… и, главное, много притащил этот, который тот, ну, хозяин, что ли, как его назвать-то… ужасно много колбасы притащил, мне, да, только мне… а это очевидно! на всех не хватит… да! сам не ест! все мне! нет! много, но мне… не вижу, нет! не вижу противоречия… а вот вообразите! да! нету! нету противоречия! позвольте я вас сейчас укушу, что ли? а за жопу, например? А? А?! Развели тут… поговорить на темы не с кем, как в пустыне умственной живу! идиоты… про тебя, да, а ты куда еще, ты-то, обсосок поросячий, куда встреваешь?! лезет он… ипанарот ты вонючий!..

Это он так через изгородь со всеми своими лучшими друзьями. В периоды бесколбасья Савелий с ними, конечно, дружит. А вот когда колбасный кризис начинается, Савелий Парменыч масочку свою приподнимает на два пальца.

Видел сегодня, как Савелий, после выступления у изгороди, кинулся к Глафире Никаноровне, молодой матери. Через две ступеньки пытался прыгать. Глафира не любит, чтобы роса, и поэтому второй этаж, кресло и теплая истома. Так-то отношения у них славные. Но Никаноровне все, что нельзя съесть, подоткнуть или разорвать, довольно безразлично. Колбасные истерики Савелия Парменыча Глафира воспринимает, зевая и вылизывая то, что ей, конечно, надо как-то сильнее беречь в будущем. Последнего котенка выслал чуть не по почте – до того дело туго шло с пристраиванием.

Отбежал от Глафиры Савелий. Действительно, как в пустыне.

А к собаке-девушке Сосильде Парменыч подходить лишний раз не любит. Он переживает, что девушка Сосильда как-то раз сбила его с ног и нежно пробовала на вкус его старческие уши.

…И другие звери

Попугай-шестидесятник затворил за собой бережно клетку, чего за ним отродясь не водилось.

Раньше жил нараспашку, купцом второй гильдии. Шта-а-а, сгною в казематах, меня, Багрова, учить?! В бараний… пешком… Встать!

А теперь все скромненько, что бухгалтер на пенсии. Были бы вилы, вилами бы подпер клетку, до того бережлив стал по отношению к себе, троцкист.

Собакомышь с Глафирой дружит. Напомню про табличку в Петроградском зоопарке, в клетке которого наслаждались прекрасным питерским климатом лев и собачка: дружили, ладили всячески, играли в настольные игры, мечтали, чем там еще питерские звери занимаются? Люди валом валили на такое чудо посмотреть.

И людей встречала табличка у клетки: «Администрация зоопарка сообщает, что в дружбе между львом и собакой нет никакой мистики или поповщины. Дружба между этими существами объясняется исключительно своевременной раздачей и разнообразием корма!»

И фото академика Павлова в траурной рамке над раздаточным окошком.

Савелий оказался очень решительным псом. Мужественным и непреклонным. Приучил меня к ночным побудкам, например. А то, что это, в самом деле? Ночь. Столько интересного, кругом враги. Надо же поднимать тревогу! Лаять на дверь бдительно. Потом, стуча лапами, отбегать и лакать воду. Потом снова к двери! Враги же коварны, это только доверчивый хозяин не понимает, насколько близка угроза. После облаивания двери надо поесть, гремя миской. Бойцу необходимо питание. После принятия пищи следует проследовать к постели беспечного хозяина, поинтересоваться, тыча носом, жив ли? Если жив, если еще дышит, надо попрыгать намного по правообладателю: а ну как проснется, будет весело! Сноровисто сбегать за тугомясой мышью, усладительницей щеночьих ночей. Пригласить ее, трепля за загривок, в постель. А что, мышь безропотна… Мышь следует затолкать под одеяло, лечь на нее, затихнуть, внезапно вспомнить о мячике. Опс, мячик-то мой, мячик! Ринуться, забыв про мышь, к мячику. Увлечься им, используя круглолапые заигрывания и юношеские несмелые покусы. Отчаяться. Ринуться к хозяину. Полаять визгливенько ему в лицо. Спишь?! А я тут надрываюсь, храню тебя! Сбегать и попить воды еще. Потом отбежать и вернуться к миске. Нервы на пределе, надо закусить. Закусивши, посидеть, лупася хвостом по паркету. Побегать за хвостом, потому как интересно. Подбежать снова к хозяину: а ну как подох? Нет, упорно спит… Ладно. А враги?! К двери!..

И такая дребедень – каждый день.

Актерский талант

После преступления с вазой выдала нам котенок Глафира всем Комиссаржевскую, такую Ларису Огудалову из «Бесприданницы», такую страсть и прощение нам всем, что даже я, отпетый циник, бросился к ее постельке молить и умолять.

А она такая: «Примиритесь, господа, забудьте обиды, суетные стремления, только красота и любовь очистят нас перед Небом, ухожу я тихо, покойно, пусть оркестр играет потише, душа к Богу отходит моя, тихая, нежная, не виновная ни в чем. Прощаю всех… Помните меня такой. Возьмитесь за руки и простите друг друга…»

Я первый зарыдал в плечо соседа-зрителя. Потом уже публика подключилась, хотела стол, на котором так неудачно ваза стояла, вообще к хренам порубить и сжечь.

Федюнин так и вовсе за топором побежал, роялю рубить в щепы, слезы по бороде ручьями.

Консервы

Никаноровна моя окончательно сформировала себе характер.

Примеряла на себя много всяких личин, все пыталась понять, какая сработает лучше прочих. Как и полагается, во всех номинациях победил образ «Я гулящая, но недешевая».

Питается Никаноровна какими-то деликатесными консервами по 175 руб. за банку. Баночки эти распознает, научилась. После того как напитала себя, балует меня дозированными ласками. До напитания даже и не подходи: нервы, неприступность, уши растопырила, не хочет. Впервые сталкиваюсь с таким явлением в мире животных. Вроде как выпрашивать должна, по логике вещей, по этике Бентама и Милля. Но нет. Раскусила меня. Требует сначала в ресторан, а там посмотрим.

Сам попробовать вкусноту такую никак не решусь. Так и томлюсь с трясущейся в руке ложкой: что там могли напихать в маленькую, в принципе, баночку на 175 руб.? Почки кого там, собственно? Балерин?!

Крысы

Заезжал в магазин за питанием для Глафиры Никаноровны. Она любит, чтобы ягнятина.

В магазине залюбовался на физкультурных лысых крыс.

Три лысых крысы-разрядницы сидели в клетке как уже такие, знаете, опытные зэчки. Не по упоротой бакланке которые, а по весовой статье ходившие. Нужные такие гражданки, уровневые.

Одна крыса что-то там выделывала с куском черной тряпки. То на себя набросит и смотрит на товарок: что, мол, воровайки, нормально? Маленькое черное платьице, да. Ничего так, спрашиваю, личит, или в робе как-то лучше?

То отбросит вдовью эту долю прочь и лапки к груди прижимает: за что?! за что страдаю, жизнь свою губя по пересылкам мрачным и убогим?!

То уши растопырит, и к решетке! Человек! Человек! Нет ли весточки какой от милава маво?! Заждалася я тут, истомилася…

Аферистка матерая. У самой хвост в двух местах поломан и на ухе погрыз имеется, а ломает из себя гимназистку в парке. Я, типа, тут впервые с папиросой…

Уважаю таких. В них есть знание жизни и артистичность. Они не кривляются, а работают. Что ныне даже у крыс редкость.

Две подруги у этой аферистки были поспокойнее. Видно, что хищения и налоговые нарушения. Одна чесала лысину повсеместную. Вторая норовила принять ванну в поилке. Скучными мне показались. Я в дамах не очень сильно разбираюсь, а в крысах и подавно.

С ягнятиной я мимо не прошел, присел на корты, чисто побазарить с подругами за то, за се, за будущую нашу дружбу.

Спросил у продавщицы: а можно девчатам грев передать через решетку? Разрешили. Стал просовывать кусочки между прутьев. Не самый центряк подогнали: я попробовал сначала на зуб, не, бацилла годная, но вкуса приятного нет, какие-то опилки в масле подсолнечном. Не в восторге, в общем, но калории какие-никакие есть.

Крысы-физкультурницы меня за это внимание порадовали. Пожрали деликатно, потерли лапами хвосты. И как начали прыгать по клетке своей! С места одна, которая все жеманничала у поилки, как сиганет вверх, без приседаний, просто вот сидит, а вот уже подтягивается на потолке. Там тоже прутья, хватать удобно. Следом вторая. Сначала разбежалась. Думаю, ну вот, сейчас об стену – и все. Но нет. В стиле пекинской оперы, от стены оттолкнулась и на потолок рядом с первой. Висят довольно уверенно.

Тряпичница подключилась последней. Но зато уж выдала номер на всю передачу! Смотрела на меня всяко, а сама лапами перебирает по потолочным прутьям, что тебе физрук, и туда-сюда. По ходу движения выгибалась и свободными лапами подталкивала подруг: давай, девки, давай, вдруг у этого ишака в привычку войдет на наше шоу заглядывать?!

Я в восторге был! Стал им подсказывать, что делать, улыбаться и даже похлопал, раздав им предварительно имена красивые.

То, что я очень сильно помолодел душой, стало понятно, когда я ладонью похлопал по внезапно соседней и неожиданно голой ноге.

Медленно поднял голову, повинуясь направлению ноги. И ног оказалось приятно две. И конечный итог осмотра не разочаровал.

Мужик-крысолюб востребован. В нем нет жеманства, он прост, открыт и душевно подвижен.

Глафире про крыс ничего не рассказал. Судьба многих женщин – стать улыбкой, которую не поймет жена. Что ж тут поделаешь…

Ветеринария

Утро начал с коллективного похода к ветеринарному доктору.

Последние из своих ста девяноста семи мальчишеских лет мой кот регулярно помирает от неведомых миру недугов. Вот и вчера ночью решился попробовать скончаться еще разик.

Вхожу в дом и вижу своего непутевого распростертым у миски. Не так, как бывало раньше, распростертого от обилия. А распростертого основательно уже в сторону окончательного выхода.

Было бы это зрелище для меня новинкой, я бы, понятное дело, заплакал и сполз спиной по стене рядом с кончающимся мучеником. Вместо этого сбегал за приготовленным пластиковым мешком с траурной философской надписью «Карусель».

– Давай, – говорю, – полезай в мешок для захоронения, старый ты идиот. Ты чего опять сожрал? А? А?! Отвечай!

В скорбный мешок кот не полез, а довольно хитро извернулся и сымитировал приступ дурноты. Потом, загребая передними лапами, начал волочить задние и тихо выть, бросая на меня взоры. Сам отползает от миски в сторону спальни моей. Мол, дай уж кончиться по-благородному, среди кресел и картин, в вольтерьянском духе…

Так и уполз, все подзывая окружающих, чтобы его подтащили к смертному ложу. Я в это время активно ужинал и хлопал себя по бокам от переполнявших меня радостных эмоций от пережитого дня.

Утром во время прогулки посторонняя собака не захотела делить двор с моим псом. Вышла некрасивая история. Савелию надгрызли ухо, так что оно даже стало совсем уже отваливаться. С одиннадцатого этажа на все это взирал почетный покойник моей квартиры – кот. Я уверен, что еще и лыбился при этом.

Поволок вновь срочно обмякшего кота-страдальца и надорванного пса по проторенной дороге в ветеринарную клинику, расположенную напротив городского медицинского морга.

Чем мне нравится эта лечебница, кроме соседства с моргом?

В лечебнице полно всяких диковинных пациентов и их противоестественных хозяев. Живут вокруг лечебницы (см. «рядом с моргом») какие-то особенные животнолюбы.

Например, сегодня перед нами сидела семейная пара с собачкой, которую избила вазой сластолюбивая обезьяна. А за нами очередь заняла дама в берете с пустой клеткой в руках. Мы с котофеем переглянулись еще на ее счет – вот, мол, все равны перед безумием. Лечи, что называется, любого в помещении, выволакивай из очереди хоть тварь божию, хоть кормильца ее – не ошибешься, знай только дозировку корректируй и током щелкай.

А тут у дамы берет на голове зашевелился.

Понятно, что к такому повороту я готов не был. И благоразумно вскочил со стула, прижавшись к стенду «Ожирение у кошек и собак», под которым живой иллюстрацией сидел мой сварливый пес, замерший при виде ожившего и казавшегося до этого бесперспективным берета.

На расстоянии дама с бодрым шевелящимся беретом производила на всех еще большее впечатление. Сохранившая свое целомудрие от обезьянки собачка на миг даже перестала вздыхать над своими бедами и первая залаяла при виде выползающей из тетиной прически крысы с обмотанной бинтами головой и ампутированной лапой.

Где такое еще увидишь?!

Экзотика

Из новостей домашней лечебницы. Попугай-бухаринец, бегающий у меня по паркету вразвалку в истерической манере убиенного императора Павла Петровича, повадился слизывать какие-то капли с цветков, завезенных мной по неосторожности из тропиков. Нежно так.

Я за жратвой его видел. Гиена ест опрятнее и симпатичнее. А тут подойдет так боком, с деликатностью, выкатит язык свой и давай им, тьфу, по цветам шуровать неспешно. Налижется и в сторонку отпрыгивает. Глянет небрежно на нас, дураков, через плечо разок, и все.

По итогам лизания растения попугайка мой подобрел к людям. Вот что страшно – видеть разрушение бойца. Стал допускать то, что раньше им категорически возбранялось и преследовалось.

Жестокая была птица в свое время, что говорить. Я рассказывал, как прицельным пикированием птица сия терзала маленького тогда еще пса Савелия. Хищно разбросав крылья, сидел попугай на гипсовом бюсте (моем бюсте, сестра сделала) и поджидал оперативную задачу цвергкоммандо. Я в кабинет свой заходить остерегался лишний раз. Заходишь, как в логово на Альбертштрассе. Бюст. Клюв. Крылья. Полумрак. Занавески. Жалюзи. Света лишнего попугай не очень любил. Заходишь в кабинет свой и даже забываешь, а зачем шел-то?! Вытираешь лоб платком, садишься на край стула и торопливо докладываешь в пустоту оперативные данные. Потом поворот кругом – и на волю.

А в спину: кха-а-а-а-а! а-а-а-а! уа-а-акха!

Не я высиживал его, скажу честно, достался он мне уже сформированным негодяем, я только подрихтовал его недостатки, превратив их в полноценные пороки.

И тут он надумал заболеть чем-то нервным. Как полагается потенциальному вождю. И выщипал из себя почти все перья. Для начала. И так-то красавцем не назовешь, а тут вообще стало жутко – когда к гостям выбегает злобный лысый карлик на кривых лапах с когтищами, ловко взбирается с помощью клюва на скатерть и начинает скакать перед именитым гостем. При этом орать и размахивать культями – чисто Нюрнберг, а не день рождения.

Стали лечить троцкиста. Помимо лечения посадили на цепочку. Цепочку попугай полюбил и оставил по излечении на себе в качестве бандитского фартового браслета.

Перьями оброс. На даче окреп, безжалостно вырывая из земли лишние, на его взгляд, посадки.

Вступил в эпическую битву с маленьким степным коршуном. У меня дома чуть сбитый коршун не поселился. Заваливаясь и кренясь, крылатый хищник скрылся в небе. А попугай окончательно понял, что господство в воздухе – ключ к успеху любой власти.

Кот за ним пытался охотиться, но все бесполезно. Я намекал коту, что ему надо по попугайским посадочным базам работать – книжный шкаф и сервант, а также аэродрому подскока – бюсту моему. Но кот туповато прыгал за попугаем с земли. А жирным мой котофей был всегда. Битва за квартиру была проиграна, не начавшись.

Слава те, что пес у меня появился! Подмога!

Сначала он терпел пикирования попугайские, а потом начал оказывать сопротивление. Мы с котом в ужасе обнимали друг друга, наблюдая битву.

– Это уже не дом, хозяин, – говорил мне кот, дыша минтаем, – это какой-то дикий притон получается! Второго душегуба растишь, вот что я тебе скажу! Ты вспомни, как принесли меня, маленького, зеленоглазого, полосатенького, дымчатого… Как я из корзины своей, тряся хвостиком, выбирался и невинно глазки пучил. Ты вспомни эти годы, вспомни, как ты был счастлив! Вспомнил, да? Так давай эту всю прочую шушваль прямо сейчас выгоним! Без пощады! А?! Как ты любишь обходиться со мной! Без жалости! А? А?!

– А ты потом вырос… – меланхолично отвечал я, отдирая кота от халата. – Очарование детства у тебя очень быстро прошло, очень! Мы приютили котенка, попискивавшего от слабости и хитрости, а получили упорного живопыру и насильника. Скоро в поселке появится новая порода котов – «шемякинская». С отличительной особенностью в шкале-таблице: «агрессивная похотливость» и «выжирание диких хомячьих семейств целиком с демонстрацией добычи в постели хозяина». Думаешь, легко мне было просыпаться годами в окружении целой семьи задушенных хомяков, разложенных поверх одеяла твоим заботливым садизмом? Вспомни, что мне приходилось детям врать по этому поводу?! Как мне приходилось объясняться перед той, с кем Бог послал уснуть?! Что это не запланированный завтрак и не обещанные розы до бассейна, а трупы изобличенных и обезвреженных вредителей! О душе лучше своей вспомни, Фунт. О душе своей!

А тут попугайкин мой внезапно подобрел. По итогам лизания некоего растения, название которого я уточняю. Стал забираться ко мне на плечи добровольно. Начал задумчиво и беззащитно стоять перед телевизором. По ночам перестал орать. Не надо стало уже с раскладным распятием выбегать из спальни. Нежен стал попугай. Вчера поправил мне волосы на виске. Погладил щекой мое ухо.

Всей семьей лизали капли с тропических цветов. Пытались достичь эффекта доброты. Пережевывая два листка (мало ли, где основная концентрация), сообщил окружению, что нет, спички будем по-прежнему друг от друга прятать, а попугаю дозволим усугублять свое пристрастие к волшебным каплям.

Надо продолжить наблюдения. Выращивание наркотика доброты в парниках кажется мне перспективным.

– Это может нас озолотить, постылые… – сказал я понурым лизунам и, поигрывая счётами, вышел вон из оранжереи.

Страдания

Определить, страдает животное или нет, можно только по внешнему виду животного, думается мне. А не по чувству, которое испытываешь, глядя животному в глаза.

Глядя в глаза пса Савелия Парменыча, я чувствую, как перехожу босиком Иордан. Глазами этими Савелий говорит мне: «Ой, таки татеши дадди, фос ир тон цу мир?»

А если судить по внешнему виду моего компактного волкодава, то Савелий – греческий полубог, только что нашедший на Олимпе папу.

Поэтому я всякий раз не знаю, мучают ли животных в зоопарках и цирках. Если они так лоснятся.

Собаки

Отчего-то многие думают, что я люблю собак.

Это заблуждение. Я не люблю собак. Люблю я только четырех собак. Еще двух я уважаю. А остальных не люблю.

За что мне их любить? Нюхают всюду, заходятся от лая, все тщательно охраняют, рвутся с поводков, не так чтобы скромны в личных взаимоотношениях…

– С ума вы, что ли, сошли? – спросил я утром в трубку. – С ума вы там все уже посходили, или кто-то еще держится? Да? А что ж он вас не удержал от звонка такого?.. Нет, не буду я вам помогать. Сами его за лапы держите. А в этом я совсем не виноват, что у него лапы короткие. Короткие лапы у него… Пусть думает, как лапы себе отрастить, распутный. Конечно, идея у вас богатая, девушки, родилась. Я держу вашего за передние лапы, он деловито продолжает свой род с какой-то там и смотрит при этом в глаза отчего-то мне. А я в его глаза смотрю. Омерзительно, правда? Нет, не приеду! Не доверяю, совсем не доверяю. Ни вам, ни ему. Ему больше не доверяю. Вам чуть меньше. Да, учились вместе. Я помню, вы меня все ненавидели. А с вашим я не учился. И поэтому не доверяю ему чуть больше. Это логика, да. Вы ему уши на башке резинкой скрепляете, когда он у вас жрет. Вы ему сами не доверяете даже пожрать самостоятельно. Но какую-то вислоухую шалаву ему сыскали. На что надеетесь?! Что перехватите резинкой? Не хочу, вы мне не давали все пять лет, сначала одна не давала, потом и вторая стала не давать вместе с первой! Вы предлагаете мне ассистировать в каком-то умоисступлении. Раз интеллигентные-ранимые, то, конечно, звонить надо сразу мне. Я, девушки, давно в ванной у вас при спариваниях не присутствовал, многое подзабыл. Не знаю. Ее под табурет, его, соответственно… Табурет есть? Нет?! А что есть?!

Никаноровна

Никаноровна отъелась на свежем воздухе до пределов, отпущенных матерью-природой для свинок Нечерноземья. При этом сохранила вызывающий темперамент и сноровку. То там она, то сям. То откуда-то прыг – и танцы. Упрыгала прочь, момент только, а она уже тащит в пасти какую-то душу животную для показа мне. Отбиваешь душу у хищницы подлой, ушла. Через минуту с чердака – н-на! прыжок неистовой силы! Приседаешь в испуге. Беготня. Отошла попить. Танцы. Закусила дорогостоящими консервами (сам попробовал из жадности – нет, не мое пока). Полезла на веранду. На веранде – силь ву пле, этюд пластический, снова прыжок, упрыгала. Возвращается еще бодрее, чем убегала.

Свежесть у Никаноровны – понятие круглосуточное, не скажешь, что и мать, и были сердечные раны (подралась из-за дохлого голубя с деревенскими дурами).

Мы с Савелием Парменычем смотрим на нее с восхищенным ужасом.

Возраст над ней не властен, а это простить трудно. Вот как была котенком, так им и осталась.

Сосильда

Собака-девушка Сосильда – девушка сложная. Она тонкой душевной организации, романтична, видит все в бежевой тургеневской дымке, мечтательна. И при этом всем – здоровенная, как лосиха! Как лосиха! Мощь в нежном подростке такая, что утром задумался о самозащите, не знаю, о будущем своем. Показывал утром девушке цепь и перспективы открывал.

Сосильду, довольно небрежно завернутую в розовую попону, притащил ко мне в дом малоизвестный нам Федюнин.

Иннокентий Сергеевич вошел ко мне в дом, прижимая к груди копошащийся сверток. Сначала я подумал, что Кеша принес мне плод своего греха, чтобы укрыться с ним от плодов прочих своих грехов.

У нас в уезде два признанных производителя незаконнорожденных баронов. Кеша – один из них. Я все жду, когда Кеша ослабеет и поникнет на руках семьи: во-первых, это приятно, когда твой конкурент в эволюционной борьбе сходит с дистанции, а во-вторых, мне интересно будет посмотреть на сцену дележа федюнинского наследства. Папа мой пережил развал Британской империи, я хочу пережить развал Кешиного скопидомного благополучия. Так и представляю себе орды беснующихся наследников перед закопченным тыном. Ломают с воем ворота, тряся поддельными метриками. Нотариусы сцепились у конюшни. По небу летят бумаги и свидетельства о праве собственности. Нехотя занимается жирным пламенем дом.

А я в подзорную трубу смотрю. Ветер треплет жабо поверх кирасы.

– Подождем, пока они откатятся, – говорю сквозь железные зубы фельдмаршалам позади, – а там во благовременье и ударим во фланг… В штыки! Господа генералы, зрю над нами трепещущие крылья победы! Помолимся же!..

Очень жду этого момента.

– Это кто у нас тут? – сухим и твердым голосом спросил я у Иннокентия, кивая на сверток.

– Это у нас собачка, – торопливо ответил Федюнин. И добавил: – Дружеский подарок.

Помолчали.

– Тебе… – закончил Федюнин свою мысль.

– Прекрасно, – сказал я. – Прекрасно…

– Она очень хорошая. И вырастет небольшой.

Оперся на посох свой. Улыбаясь, думал, что сначала ударю Кешу посохом, а потом додушу без свидетелей, по-дружески.

Подбежал привлеченный запахом юности в попоне еще один гений сыска, Савелий Парменыч. Тоже обалдел. Посмотрел на сверток, на меня, на стены, на меня.

«Батя, не надо, эхехех, не надо, батя, это ведь куда нам вот это еще? Голодаем ведь, да, бать, да, пищи немного стало, да и зачем? да? а?!»

И совсем я уже было решился на мужской поступок – отказаться от чужого дитяти, да рука сама потянулась, и все… Комок потянулся ко мне и начал лизать палец. Смотрел комок на меня голубыми глазами, упрямо, но честно. Такой взгляд у женщин предвещает совместное проживание.

– Я, Кеша, брать ее в дом не буду, у меня у самого… забавная какая… а так? а что такая толстая? Смотри, какое пузо, ела недавно, понятно, не болеет? смотри-ка… сосильда какая… какой хоть породы мама была?.. не слышал про такую… Глаза красивые…

И все. Теперь собака-девушка сидит на крыльце с выражением лица «кхалиси едет в Вестерос». Очень одухотворенное лицо.

Савелий приткнулся у ней под боком. Улыбается, старый пень. Он беспринципный такой, оказывается. Плюс побаивается молодую подругу.

Подруга

Познакомился с собакой.

Притащил новую подругу бесконечно любезный ко всем извращениям мира Савелий Парменыч. Подруга такой степени беспородности, что и дворнягой назвать сложно. Основной акцент природа сделала на бакенбарды и изящную выгнутость лап. Плюс лысинка.

Полудворняжка – вот идеальное обозначение чуда, подманенного льстивыми обещаниями Савелия.

Савелий сразу начал лаять, что, мол, видите, видите, каков я? оцените-ка немедля любезника, столь милаго! а? а?! да! что-с?! именно! она прекрасна! никогда прежде! нет! прелестна! столько свежести! взор! нет! не сразу! пароль муа контре ле пти шанс! главное, говорю, свежа, что тебе… а?! невиданное наслаждение с первых минут! да! деван лез анфан, но такое! такое! котлету бы, что ли, ей дать? не знаю пока… не избалуем жратвой-то, что скажешь?! жратвы немного совсем осталось, да? да?! а?! ну, говори! не рви мне душу, милай!..

Сосильда в отъезде – Савелий распушился до непристойности. Походка изменилась, посадка головы – барон-изгнанник.

– Тебя как зовут, подруга? – спрашиваю. – Согласна хоть?

Савелий отбежал даже.

Подруга жестами выразила все, что хочет. Артистичная.

Вынес еды.

Савелий первым кинулся, он мужчина от и до. Корифей-премьер.

Отогнал. Дама подзакусила. Савелий метался вдоль забора, все причитал, что притащат в дом не пойми кого, корыстных таких и неприятных, и рвут в клочья его сердце изболевшееся, сволочи вы! она же лысая вон! лы-са-я!

Потом артистичная подруга передо мной поплясала немного. Потенциал огромен у нее.

Мешок

Больше всего на свете Савелий Парменыч боится страшного Мешка Для Захоронений.

Я этим пользуюсь, кстати.

– Полезай, – говорю, – в мешок для захоронений, старый ты аферист! Настала пора!

И помогает. Савелий Парменыч впадает в раскаяние. Он у меня все делает истово: ест, спит, ругается, ворует, подлизывается и кается.

Ведь ни разу в мешке не был, ни разу не испытал на себе (не так, как я, например) побои и сцены прощания. А фантазия, видимо, рисует пальцем в его слабеющем на глазах мозге картины печальные и впечатляющие.

У Савелия и девушки-собаки Сосильды есть Некий Газон, который каждый из них считает своим ковром и каждый требует на СЕМ КОВРЕ НЕУКОСНИТЕЛЬНОГО, НАИПАЧЕ СТРОЖАЙШЕГО ПОВИНОВЕНИЯ, А БАЛОВАНИЮ КАКОМУ В ЗАПРЕТ. И КАТОРГА.

Стоит Сосильде по-девичьи стеснительно приволочь кость на СЕЙ КОВЕР и начать кость эту с треском ласкать зубами, откуда-то из-за угла несется мой старый боевой друг, закидывая задние лапы коротенькие за огроменные уши в стремительном прыжке:

«Вы тут эта штэо?! А-а-а!!! Бесчинство! Бесчинство!!! Срам-то какой, господи боже мой! В эдаком святом для всех месте! Бесстыжая! Да! Крыса ты вонючая, вот что я тебе скажу, подлая ты девка! Пара-азитка! Это ведь ГРЕХ!»

Девушка Сосильда иногда валит Парменыча нежной грудью, а иногда давит сверху своим жарким телом. Старик охает, но не сдается. На днях ухватил-таки вонючую крысу крепкими еще зубами и попробовал произвести бросок. Отбежал взмятый, но не успокоенный. Орал минут десять еще, спрашивал, воя и кашляя, отчего так? куда уходит детство, мол? в какие города, спрашиваю?! и почему это детство тут это все? тут вот?! и лыбится еще, крыса такая! я те говорю, тебе!..

Если Сосильда видит, что Парменыч беззаботно лежит на ГАЗОНЕ и греется, растопырившись, то девушка хватает старика за шкирняк и волочит прочь. А ветеран упирается и сипит, что заслужил.

Вой, крики, кашель и снова крики.

Иногда мне это все надоедает, и я выхожу из дома. Прямо как спал – в черкеске, с пятью Георгиями на груди.

– Станичники! – это я так говорю в шутку, понятно, что станичник тут один – и он попугай на втором этаже. – Стоять всем! И сначала цыц! А затем цыц навсегда! Я в думе крепкой! Гадаю, стало быть, кого из вас на шапку, а кого куды еще… Матушке-государыне про вас отпишу – пусть разрешает!

И мешок для захоронений из-за спины как бы невзначай вытягиваю. Улыбаюсь с приятностью во взоре. В этой приятности догорает крепость Измаил.

Сосильда на меня внимания давно не обращает, воспитываясь как-то самостоятельно. Зевает. Отходит. А Парменыч начинает скорбеть всем телом и валится на бок, куда-то в кусты он обычно валится.

Мешок мне очень пригождается, короче говоря.

Лошади

Лошадиные предъявы – это иппические претензии. Профессор зарамсил вглухую и кинул лошадиную предъяву – профессор выдвинул претензии по поводу проблем.

Водили меня вчера в галерею, забитую красотой. Все увешено иппическим жанром. Лошади так, лошади эдак. К концу просмотра храпел и мотал головой в недоуздке. К выходу зарысил так, что еле удержали.

Лошади очень красивые существа. И ужасно умные, конечно.

У меня был мерин по имени Тузик. Когда я к нему подходил, Тузик немедленно надувался. Чтобы не смог я застегнуть на нем ничего и никуда бы на нем не поехал. И, в целом, чтобы свалил я куда-нибудь поскорее.

Если мои нежные (восемь лет мне было) удары в живот помогали Тузику сдуться и я на нем все потребное застегивал и затягивал, Тузик ждал, когда я на него заберусь, и ложился на бок. Ему было интересно: успею я спрыгнуть или нет?

Если и этот веселый фокус не получался, Тузик старался меня укусить в процессе нашей неспешной езды на остров Любви. Или протереть мною стену. Или устроить так: сначала вроде как укусить попробовать, а потом об стену. Или кусты. Или еще что.

Иногда люди удивляются, где я так научился работать кулаками и говорить эдакие слова. Ты же слепой интеллигентный калека, говорят мне люди, ты же так не должен. В эти моменты я вспоминаю Тузика и нашу с ним трогательную дружбу. Помню, в дождь Тузик лег в лужу вместе со мной. Когда его все же подняли, я с трудом перестал орать наивным детским ртом выражения, за которые меня потом уважали свидетели – приовражные бомжи.

Выйдя из галереи, пожалел, что не могу, как Тузик, отстаивать свои интересы и капризы. Не хватает во мне чего-то.

Котята

Главная причина моего спешного отъезда на остров вовсе не растрата денег, которые я украл у слепых учителей, когда они несли свои крошечные пособия парализованным докторам. Для меня этот факт – будни.

Раздача котят Глафиры Никаноровны – вот корень моего отъезда.

Как принял роды, сразу понял, что все. Надо бежать и в работорговле не участвовать. Сил нет смотреть на все это дело. Сердце рвется. Что для меня, человека, бросавшего под кинжальный огонь визжащие от ужаса полки, непривычно.

Слова предложенной веселой песенки написаны работорговцем, для работорговцев и во время работоргового рейса. Потом автор благостного сочинения поплавал уже капитаном на работорговом судне, а потом как-то что-то загрустил и подался в духовные лидеры.

Уголовницы

Утром, выйдя из загородного домовладения, имел намерение пройти в гараж.

Обычно я попадаю в гараж одним проверенным способом. Способ этот уныл: спустился из кухоньки по лестнице – и уже в гараже, радуешься, что дошел, не промахнулся.

Отсутствие интриги в этом приключении меня смущало.

А тут один из моих редкостных домочадцев (ну, из тех, кого я не успел раздать в добрые руки) решил доставить мне удовольствие. И начал его доставлять.

Как можно доставить счастье одинокому дяде при помощи рук? Конечно, только одним способом – показать себя в ремонтном деле. Сначала разобрать два лестничных пролета, а потом неторопливо приступить к обдумыванию мыслей «зачем?!» и «куда бы теперь свалить от дядиных диких взоров? от этого неуемного хищнического любопытства?!»

Отчаянию юных радуется любой ухондокошенный старичок, пусть и на очевидном выданье, но с неясными перспективами. Больно смотреть заслуженному старцу, отмахивающемуся от назойливых мух, на румянец и очевидную возможность соблазнить любую украинскую горничную. Причем, подчеркиваю, без ресторанов соблазнить, без букетов живых цветов из Эквадора (они оттуда все, по-моему, Голландию не считаем), без кредитных карточек и тому подобного…

Мучаю я племянников, мучаю. Им в РККА не служить, как дяде. Так вот и восполню пробелы. Искалечу пару-тройку судеб. Всякий раз о себе гадости рассказываю – многие поверят, будет неловко.

С другой стороны, без иллюзий. Итак, без нравоучений и упреков, без нытья, мол, когда стареющие силы нас начинают оставлять и мы должны, как старожилы, пришельцам новым место дать, – безо всякого этого перехожу к теме, весело помахивая мешком.

Итак, весело помахивая мешком со сменной обувью, двинулся в гараж нехоженой тропой.

А там собаки! У меня, не поверите, за городом живут собаки.

Первоначально эти уголовницы были презентованы мне в небольшой картонной коробке, где они слабо шевелились от последствий переупотребления маминого молока. Они были прекрасны – два собачьих дитяти без видов на будущность. Мама – немецкая овчарка из Венгрии, с родословной длиной в голубой Дунай. Папа – ара, а чито о папе гаварит, э?! Папа бил как папа, в полный уровень, да. Деликатно определенный как кавказский алабай, ну! И что, я тебе отвечаю, за дэло – кто, не побоюсь этого слова, кого?! Стали дети, да. Кровинки.

В этих двух комках умиления и слабого повизгивания трудно было заподозрить расчетливых негодяек, которые по-сестрински начнут сеять вокруг себя страх и ненависть. Если на двух моих псевдонемецких овчарок нацепить джинсовые мини-юбки и сапоги, то отличить их от девачек с рабочего раёна будет непросто. Наиболее подходящая атмосфера для двух моих мерзких сторожих – это угар танцевального клуба «Полет», где девушки подороже продают жизнь свою, а мама у окна волнуется – с милицией в этот раз или только в подъезде отметелят, а мама у соседей переночует, немигающе глядя на ковер с оленями?

Собаки-уголовницы знают, что их номинальный хозяин – я это, я – никому никуда не вперся капризно выгнутым рогом. Никто не будет на него покушаться в диких масках, через колючку, разрывным отравленным патроном, никто не ринется со штыком мне наперерез. Настолько я всем необходим, что тратиться никто не подумает. Собаки эту ситуацию четко секут. Цинично подмигивают, наверное, у мисок. Мол, родная, неплохо мы тут? Спрашиваешь, милая! И этот, в бобровом пальто, – он как? Ну, как-как? При деле!

Но ритуалы соблюдать надо. Надо мчаться со всех лап, со всеми своими килограммами, радоваться мне – оптыть, увидели, а? а?! посмотри, а? а?! давай я теперь с этого бока! Надо валить меня в грязь, надо упираться мне в грудь (будем реалистами, кашемировую «Вейлер и сыновья») и облизывать мое красивое, сдержанное, немого ужаса лицо в два языка.

Люблю их теперь еще сильнее, сволочей закормленных.

Дядя Толик

У моей первой женытм, дай ей Божечка всяческого благополучия и мужа хорошего, есть дядя.

Обычный такой дядя, зовут которого, по счастливому произволу сильфид, Толик.

Дядя Толик – собственно, на этом повествование можно и заканчивать. Но я продолжу.

Он тут возьми и шутку выкини: чем-то закусил таким, и в больницу его отвезли, потому как врачам тоже интересно стало, а чего это дядя Анатолий стал закусывать? с какой стати? и нет ли в этом признаков Толикиной психической болезни? Дядя одинок (вы потом, возможно, поймете, почему я педалирую это обстоятельство). И зажиточен, хотя очень сильно пьющ.

А это я к чему?..

А. Вот.

Сижу вечером над клавирами. Звонок первой жены. Эти звонки я люблю так, как можно любить, например, фильмы В. Аллена, то есть непонятно за что, и непонятно, кто все эти люди, но так принято. Вдобавок первая жена за меня волнуется. Одно время сватала мне свою двоюродную сестру, которая оказалась кредитной мошенницей, потом рекомендовала дизайнера Сорокоумову, потом однажды слабым голосом сказала, что у нее рак груди, и три минуты молча ждала от меня сочувствия. И все в таком духе. Поженились молодыми, по взаимному томлению, так что удивляться нечему.

Кстати, с раком все обошлось очень удачно – стеснялась говорить по телефону про необходимые затраты на увеличение груди, поэтому ляпнула про рак. В ее стиле.

Ну, ладно. У больничного страдальца дяди Толика в загородном домике осталось много домашней живности, при которой дядя состоит на положении порученца и сторожа. Много – это шесть омерзительно жирных котов. За которыми теперь надо бдить, а то подохнут, и дядя Толик забьется в истерике на маленьком кошачьем кладбище, которое может появиться в любой момент, если я не возьму к себе парочку. Или троечку. Или всех.

Первая жена еще щебетала в трубку, расписывая прелесть моей неизбежной встречи с этими тварями, наше с тварями первое робкое узнавание друг друга, веселую возню на ковре, слезы умиления, а я тут же вспомнил, что все эти коты у дяди Толика кастрированные. Зачем кастрировать кота, когда живешь за городом? Но факт остается фактом. Болезненный Анатолий сбирал всех котят в округе, кастрировал их в дорогой клинике и оставлял у себя жить. Немудрено, что я к дяде этому всегда относился с разумной долей ужаса и в гости к нему ездил крайне неохотно. Как, впрочем, и остальные его родственники. Хрен его знает, этого даррелла, рука-то набита. Разметаешься на мешковине после обеда, и все.

Позвонил Анатолию. Сказал, не представляясь: «Женись, урод!» – и дал отбой.

Семейная этнография

Макдоналды

Что такое история моей семьи? Что такое взаимосвязь поколений и славные традиции нашего рода? Что такое воздаяние, карма, возмездие и прочее веселье в моей бодрой фамилии?

Объяснить можно только на примере.

Объясняю.

13 февраля 1692 года мои родственники поучаствовали в одном из самых радостных событий шотландской истории. Мы резали в составе других гостей клан Макдоналдов у них же на дому. Нас позвали в гости, мы пришли, а потом зарезали хозяев. За дело, конечно. Макдоналды были практически мятежниками, не хотели присягать новому королю, плюс мы им еще денег были должны. Как тут удержаться от того, чтобы, попив и поев, не вырезать хозяев к чертовой матери? Я и сейчас не удержался бы.

В семейном кругу часто вспоминаем это дело, одобрительно похлопывая друг друга по спинам. Мол, неплохо так погуляли тогда, а? – спрашиваем друг у друга. И сами же себе отвечаем: да какой там неплохо?! Отлично выступили!

Резня в Гленко, послужившая основой для нездоровых фантазий писателя Джорджа Мартина с его «Красной свадьбой», лютоволками, Старками и прочим заснеженным ужасом, для нашего семейства прекрасный повод вспомнить славные денечки.

И тут наступает момент рассказать о воздаянии за произошедшее.

Как это почти всегда бывает, воздаяние за грехи всего рода обрушилось на меня. Резали Макдоналдов все вместе, а расхлебываю последствия только я.

К огромному сожалению, вырезать весь выводок Макдоналдов зимой 1692 года не удалось. Некоторые утырки вырвались из нашего веселого хоровода. Затаились и размножились.

Последствия? Главное последствие стоит напротив моего самарского дома и заливает округу канцерогенными запахами гамбургеров, роял-чизбургеров и прочего ада. Это то, что я называю наследственное воздаяние как оно есть. Резали предки Макдоналдов – вот тебе миллион промасленных пакетов под ногами, вонь, толпы под окнами и всякая такая кромешность. Насладись.

А теперь про взаимосвязь и злую иронию. Кто открывал этот элитный ресторан? Кто резал ленточку в коротких штанишках, хищно полосовал ножом с себя размером огромный торт и катался верхом на страшном клоуне Роналде, этой квинтэссенции зла? Кто купался в лучах проплаченной славы? Кто, раздувая младенческие, но чувственные ноздри, совершил первый в Самаре заказ «большой картошки»?!

Правильно! Мой сын, Георгий Джонович.

Прямой потомок упырей, резавших Макдоналдов 13 февраля 1692 года.

Вот что такое историческая взаимосвязь в моей семье.

И как после всего этого оставаться в разуме?!

Эволюция

Я представляю собой боковую ветвь эволюции нашей семьи.

В принципе, я тупиковая ее ветвь, хотя породил целую популяцию. Я – носитель картошконосого гена, картошконос обыкновенный.

Обратимся к наглядным пособиям.

Фотоизображение номер один: мама – вздернутый нос, бабушка – нос внушительный, дядя – нос орлиный, я – нос уже многообещающей картошкой.

Фотоизображение номер два: увеличиваем контрастность – бабушка с ее носом и мама с ее носиком.

Привлекаем проверочный фотоматериал номер три: дядина внучка с абсолютно прабабушкиным носом.

И становой хребет сановитой носатости в нашей семье – арийский прадедушка Иван Генрихович. Вот магистраль, по которой мчится семья моя на экспрессе «Породистый нос». А я остался в своем картошконосом тупичке, на полустанке, с погнутым чайничком и в тапочках при минус тридцати. Потому как рожаю носатых детей и лиц, к ним временно приравненных, – фотоизображение номер пять.

В нашем роду картошконосы обречены неумолимой поступью эволюции. Все матери моих детей не были носатыми. Носатость прорывается сквозь толщу моих хитрых напластований, как весенний вспученный поток сквозь наспех возведенную плотину из деревенского хлама. Носатость пробивает толщи азиатских и африканских отложений в моей семье. Как ледокол «Ермак».

На этом цепь расистских вечерних размышлений заканчивается. Белая раса не обречена.

К моему почему-то огорчению какому-то.

Краткая история семьи

Что такое история семьи в двух поколениях и в двух предложениях?

Мы не любим морские путешествия: в последний раз плыли в Австралию третьим классом. И обратно возвращались через тридцать лет тем же третьим классом.

Вот что такое история семьи в двух поколениях и в двух предложениях.

Нужда, возможность и способность оправдать все свои действия – вот волшебный треугольник, позволяющий искать золото повсюду. У моих предков была мастерская по изготовлению таких треугольников. Мы их продавали верящим людям. Верящих людей в округе стало меньше, мы стали богаче, хотя тоже численно поубавились как-то.

То, за что сейчас дают персональные машины и квартиры в Кенсингтоне, раньше жестоко преследовалось по ночам.

Национализм

Что такое «бояться» в нашей семье?

Мой шотландский двоюродный дед мало чего боялся. Больше всех на свете он боялся свою родную сестру. Когда ему исполнилось семь лет, двоюродный дед, пребывая в ужасе, ухватил свою кошмарную сестру за волосы и оттащил ее к вокзалу, надеясь посадить в вагон до Лондона.

Сестра была крупнее похитителя и ударила его банкой консервированной фасоли, прихваченной двоюродным дедушкой для ее же, подлой такой, кормления в пути. Двоюродный дед показывал этот шрам над бровью всю свою жизнь по всем окрестным пабам. Рассказывая про штыковой бой на Сомме.

Многие женщины отдавались моему двоюродному дедушке-герою из-за этого героического шрама. Они и так бы, понятно, отдались, но со шрамом было быстрее для всех.

Страх в семье Гиллиланд продуктивен. Он не только развлекает, он кормит и поит Гиллиландов. И в этом секрет нашего отношения к жизни. Все, что остальных губит, калечит, мучит, обескураживает, не знаю, терзает и гнетет, нас обеспечивает сексом, бухлом, ночлегом и мускулатурой.

Вот, допустим, нерешительность. Многих нерешительность огорчает. Мы, Гиллиланды со стажем, прекрасно знаем огромную несокрушимую силу нашей нерешительности и мощь нашего безволия. Для нас это не недостатки, а ресурсы.

Это как с национализмом в России. Национализм в Японии, например, делает Японию радиоактивной, по итогу. Потом великой, потом чудаковатой. И обеспечивает России Курилы.

Национализм в Германии делает, по итогу, Германию проигравшей, потом великой, потом опять проигравшей, потом навсегда виноватой. И вручает в похмельные (быдловатые, рабские, грязные) руки России могилу Канта с построенной вокруг могилы Восточной Пруссией.

Национализм в Польше, по итогу, делает Польшу. И поэтому к Польше у России вопросов нет.

Национализм в Украине делает России Крым, а еще, не дай боже, сделает Харьков и Донбасс.

Когда пламя очищающего национализма полыхнет в Монако?!

Шотландцы

Наблюдал своего шотландского дядю и его дружков-подельников в их естественной среде обитания: сидели в пабе.

Сначала меня и брать с собой не хотели, потом полюбовались на мои прыжки и слезы у дверей – и взяли.

Дяде – восемьдесят пять. Подельникам разной степени социальной запущенности – соответственно. Мощь в дедах такой необоримой силы, что чувствовал себя в сравнении с ними гимназисткой какой-то. Хихикал в кулачок, потел.

Ну, и разговоры у них соответствующие. Опасные дедуси начали вспоминать, понукаемые мной, то одно, то другое. Романтики в воспоминаниях немного. Детство в Горбалсе, юность в Южном Глазго – они к слезам ностальгии не зовут.

– Понимаешь, Джон, что значило хорошо погулять, когда я был молод? Это когда ты просыпаешься с чужим ботинком в пасти. Ботинок прокушен, а на рубашке твоей пятна крови. Причем, Джон, кровь на рубашке – она разной степени свернутости. Одна засохла уже, вторая засыхает, а вот тут – свежая! Проснулся – как дома побывал, честное слово!

– И тут девица смотрит на меня… А у нее лицо такое, будто она «Майн кампф» не только прочитала, а и дописала вчера! Такие лица запоминаешь…

– Он был первым геем на нашей верфи. Глухой. Работал за всю бригаду – все боялся, что мы его изобьем. Ну, такой гей удачный попался. Нашей бригаде все завидовали.

– Зачем врут в новостях, если людям или все ясно, или все равно?

– Я был тяжелее его фунтов на двадцать, моложе и дрался каждое воскресенье. Но он упорно хотел что-то у меня уточнить. Подробностей каких-то от меня хотел…

– Хочешь сделать больно трубачу – унижай не его, а джаз.

– А он мне важно так говорит: «Надо одеваться не для нынешней работы, а для работы будущей!» А я ему говорю: «Ты, как я понимаю, сутенером решил работать?» Платок он на шею нацепил, видите ли!

– А она не веселая, просто рехнулась в шестьдесят седьмом году…

– Когда мне говорят: «Будь тактичнее, дедушка», это значит: «Дедушка, заткнись!»

– Бог – это просто другие люди. Не может Бог, создавший и сметавший планеты, требовать от меня послушания какого-то. Астероиды летают – а он мне: Кириан, будь послушным! Откуда тогда астероиды?!

* * *

А это уже в другом месте, но тоже колоритно. Высказывания моей шотландской сестры Кейт:

– Уверяю вас: что бы вы ни задумали, вам все равно придется доплатить. Теперь это просто неизбежно.

– Если бы они знали меня получше, они бы поняли, что вела я себя в тот момент идеально.

– Настала такая пора, что всей семье пришлось задуматься: где найти развлечения, за которые не сажают? Поиск таких развлечений стал главным развлечением. Но за этот поиск продолжали сажать.

– Понимание мужественности у нас в доме простое: следуй своим убеждениям, особенно когда несешь ахинею, до последнего!

– Более поганых соседей было еще поискать! Терзали наши души своей показной скромностью и выращиванием роз в саду, мерзавцы эдакие!

– Любая случайность с соседями – это или их грех, или Божья справедливость В шестьдесят восьмом году купили «ягуар» – это был их грех. А все, что случилось потом, – несомненная Божья справедливость, несомненная!

– Секрет нашей семейной гармонии: секс без обязательств! Но с одной и той же женщиной. И годами, Джон, годами!

– Я была первой, кто привел в наш дом полицейского за руку.

– Активными пенсионерками там называют тех, кого берут за попытку вооруженного ограбления банка. Думаю, дело в тамошней воде.

– Когда я была молода, я жила среди ирландцев. А у них так принято: весь двор слышит то, что слушаешь ты, весь двор ест то, что ешь ты, и были постоянные попытки без шума иметь то, что имеешь ты, – понимаешь, о чем я?

– Работа была удивительная! Я решала, какую страшную правду сказать начальству в глаза, а начальство решало, какие объедки я получу сегодня. Греческая кухня – мечта Средиземноморья!

– А Питер мне сказал, что я должна сделать это не для него, а исключительно для себя. Как я могла после такого не перелезть через забор?!

– Когда стали разносить фуа-гра с ежевичным вареньем, я поняла, что правильно ответила вышибалам при входе.

Отец

Просматривая записи с речами своего батюшки по разным поводам и событиям, невольно убеждаешься, что понимание жизни передается не только воспитанием, но и простым воспроизводством себе подобных.

Из папиных выступлений:

И тут она решила показать мне чуть больше, чем видел ее папа…

Есть много способов достичь цели. Ирландцы молятся на коленях, а шотландцы стучат на соседей. И неизвестно, кто честнее.

Я сразу понял, что дело тут нечисто. Обещали рыжую, а пришел лысый.

Выбор женихов в нашей семье – это конкурс молитв и заклинаний, иного объяснения появлению у нас за столом Майкла я не вижу.

То, что ты красивый блондин, начинаешь как-то особо остро ощущать в марокканской тюрьме.

На все вопросы полиции отвечал, что все три дня беспорядков протирал оливковым маслом листья каучуконосов в городском ботаническом саду.

От той, кто застилает твою постель, секретов у тебя не существует.

Бойню может учинить любой слепой с пистолетом.

Нет такой картины, которую нельзя было бы назвать «Раньше надо было думать».

Была бы осторожной – жила бы на папины деньги!

Как это прекрасно: прохладные купюры в жаркий полдень!

Анабасис

Продолжаю лингвистический анабасис.

Для сравнения. Стихотворение про Глазго.

На местном, красивом и незнакомом, языке:

Oidsche Shathuirn air Straid Jamaica

is feasgar na Sabaid air Great Western Road

a coiseachds a coiseachd anns an t-saoghal ur

sitheanan anns na garraidhean

И то же самое на языке чуть более знакомом:

Saturday night on Jamaica Street

and Sunday evening on Great Western Road

walking, walking in the new world

flowers in the yards

Для любознательных. Продолжаю составлять словарь для будущей российской комендатуры в Шотландии, в которую я намерен когда-нибудь устроиться работать переводчиком:

ae – one

athort – all over

aucht – anything, nothing

barly-bree – whisky (три раза переспрашивал)

baw – ball

beet – help

ben – in, inside

billies – fellows

braw – fine

canny – good

carlin – old woman, witch

cauras – car

clachan – village

cors – cross

crack – talk

cuffd – removed

daw – down

dught – could

eekit – filled

een – eyes

fou – drunk

gin – if

greet – cry

haar – mist

harns – brains

hizzies – women

hink – think

ilka – every

lift – sky

Из словарика становятся понятны мои повседневные занятия в Келвинсайд. Я на грани отчаяния.

И еще среди местных до черта заик, шепелявых и неполнозубых. На десятой минуте понимаешь, что Босх – реалист, а ты среди своих – в принципе, хороших людей.

Имитировать их насыщенную речь можно. Для этого надо вообразить себя норвежцем, запихнуть в рот горячую картошку и начать отдавать отрывистые команды на немецком языке, но по-английски. Сцены признания в любви между местными приводят меня в ужас.

Айуф камбед юрах хайр ант варшд юрах фит. Лайк э даарк иил ин майх вайт бед. А собеседникам лет по пятнадцать. А ты их подслушиваешь и запихиваешь в рот воротник, чтобы не заорать.

Furr thuv drapped an Emm Wan oan the aul Toonheid

An thurs nae merr dugs gonny float by deid.

Наличность

Я плохо себя чувствую без узелка с наличностью. В идеале с золотыми дублонами.

Во-первых, я не уверен в себе так, чтобы рассчитывать только на силу своего обаяния. Во-вторых, я не доверяю карточкам. Я им не верю. Против карточек возражают все мои рачительные предки-староверы.

У меня сохранился бумажник моего прадеда. В этом бумажнике можно жить: настолько он уютен, объемист и надежен. Достаешь такой бумажник, и вокруг начинается Макарьевская ярмарка: буйство кружев, визги, лаковые сапоги, мадера и граммофоны с певицей Вяльцевой. Захлопнешь бумажник, и начинается постылое семейство у тонко сипящего самовара. Сидит такое семейство надежно в Лукояновском уезде, сидит в полном чине за столом, а кто и вдоль стены, волосы в духовитом маслице, руки на плисовых штанах, муха в окно бьется, жарко протоплено, пост Великий.

А с карточками – один морок. Достал, протянул, ни тебе шелеста, ни уверенности, ни осознания, ничего. Все свои самые бездарные траты я совершил под воздействием карточного обмана.

Поэтому пошел утром в банк за наличностью. И порадовался всему. Мне даже спели. Тут, когда отсчитывают мои фунты, поют: твенти файф, твенти сикс… Очень мелодично – никакой филармонии не нужно.

Я даже подпевал, энергично кивая.

Я бы и сплясал, если бы мог.

Пони

Катался на пони.

Неприятно сталкиваться с существами, которые упрямее, злее и умнее тебя.

Вспомнилось.

Я вот лошадей уважаю. Но доверия к ним не испытываю. Я прирожденный и неутомимый пехотинец. Мне сподручней пешком, с кольями, в сапогах, огромной толпой. Очень желательно, чтобы беззащитный город доверчиво спал. При таком развитии событий я улыбаюсь, подталкиваю соседей по строю локтями, часто и удачно шучу, проверяю крепость мешков и пут, шуршу петлями. Ликую душой. Вот доступная цель, вот я, вот мешок. Лаконично и прелестно.

А вот лошади – это дело элитарное и подозрительное. Кормить их надо, чесать, вытирать, подковы, то-се, нет, не доверяю. Лошадь больше сожрет, чем успеешь награбить. Плюс падаешь с нее. А она еще и на тебя норовит упасть, подлая.

Почему вспомнил про лошадей? Встречал шотландских родственников. Естественно, пляски и песни. Вчера услышал, что, оказывается, мы лошадниками в прошлом были. Как цыгане, только еще искреннее, еще честнее.

И тут сестра Кейт вспомнила наше семейное, заповедное. Мы в XVII веке у каких-то остолопов-соседей что-то украли. Или они у нас украли, а мы вернули. Или те украли у других соседей, мы у этих, а потом все запутались, и в воздухе замелькали кинжалы. Помним только, что что-то с покражей в песне связано.

Вещь считалась у нас украденной до тех пор, пока мы о ней не складывали песню. После того, как песня сложена и мы под нее наплясались в торфяной жиже, все! Овцы уже наши, и то вон наше, и то. И то, да! А то, что временно не наше, то скоро беспременно сгорит на берегу или повесится в белом платье.

И вот угнали мы что-то в очередной раз. А за нами погоня.

Мы на пони, погоня на пони. Рысим, значит. А пони злобные, мы злобные, погоня злобная, кромешный ужас. Естественно, дождь и молнии! Если бы я при этом деле присутствовал, то обязательно засадил бы верхом на собак беснующихся мартышек в красных колпачках на лысых головах и всунул бы в мартышечьи ручки по крошечному факелу. Чтоб, значит, окончательно! Чтоб картинка такая была, что поднесешь пальцы ко лбу перекреститься, да молча лицом вниз – навсегда.

Скачем мы в грозу от погони. Погоня за нами! И тут какой-то мой прапрапрадед, известный натуралист-романтик, запродавший недавно своего доброго короля людоеду Кромвелю, спрашивает у деток своих:

– А впереди погони какие пони скачут?

Ему детки, заросшие мокрыми бородами до бровей верзилы, орут, что вперед вырвались какие-то адски черные пони.

– Поворачиваем к каменистому распадку! – командует мой натуралист-предок. – Черные пони, как и городские бабы, по камням бежать не могут!

Сделали по указу патриарха.

Проскакали каменистую россыпь, черные пони отстали, но вперед вырвались какие-то белые страшенные пони с осатаневшими соседями на спинах.

– Скачем против ветра теперь! – продолжает мой предок-натуралист. – Белые – они нервные, они не любят, когда всякий сор летит им в глаза! Как и городские бабы, кстати…

Сделали так. Белые в нервном припадке поскидывали седоков и растворились во мгле. Как городские бабы после танцев, честное слово.

И тут жадные соседи, которые за поросенка удавятся, растеряв белых, в голову погони выдвигают рыжих пони.

Предок и против рыжих какой-то маневр знал.

Потом другие пони! Другой метод! И так раз семь, и все связано с городскими бабами!

Вся эпопея длится примерно полчаса гортанного пения, с перерывами на кружение с ножами в центре зала.

В конце концов от погони остались два оскалившихся в броске пони – пятнистые. Которые, как нам известно, очень кусачие и могут по свистку ложиться на землю. Почти как городские бабы эти пятнистые пони.

– Все! – командует предок мой. – Шабаш! Нет методов против пятнистых! Как и против городских баб! Настал час нашей последней битвы! Храбрецы! Слезайте с седел, прячьтесь за валунами и стреляйте во врагов из ружья, которое я так удачно с собой прихватил! Я же – за подмогой! А вы будьте счастливы! Надеюсь, до скорой встречи у городских баб!..

Прекрасная песня, я вам доложу, прекрасная. Есть в ней все, что я люблю. Немыслимая отвага, лошади, насилие, материальное стимулирование всех участников, конечно, городские бабы и, главное, метод борьбы со всеми окружающими нас недомудками и бесноватыми.

Надо менять условия их сосуществования с вами постоянно. Работать на отсев проблем. Вот о чем поется в удивительно доброй шотландской песне на самом деле. Не дожидайся, когда все обсоски на тебя кинутся разом. Маневрируй, создавай им препятствия из подручного материала. Храбрость в гибкости тоже есть, дружок. Как есть отвага и в скорости убегания. Ты не убегаешь, а уклоняешься от нежелательной встречи и заманиваешь в засаду. Есть у тебя кол – не жди толпы. А беги с колом к болоту, наверняка пара-тройка мудаков в нем утонет. И потому, что болото, и потому, что мудаки. И потому, что ты все это организовал сам: и болото, и мудаков. Значит, часть там обязательно загнется. Остальных забьешь кирпичами за гаражами. Тех, кто все же умудрятся по-мудацки нелепо вырваться из предыдущей твоей западни.

Нет такой цели – красиво гибнуть под напором. Не может такой цели быть. Есть цель: извести, в случае необходимости или приказа с мостика, максимально большое количество идиотов, лезущих в чужую жизнь и мешающих тебе дышать. Используй в достижении этой цели знания, навыки, складки пересеченной местности, любые подручные средства.

Еще эту песню можно петь и в рамках обучения корпоративной культуре. Хором.

Ведь на самом деле эта добрая песенка про апокалипсис.

Пасека

Ездил на фамильную пасеку. Двоюродный брат рассказал, что этим делом промышляем мы уже лет триста. Все на одном и том же месте.

Ахал и радовался. Хотя и отдавал себе отчет, что улей современного типа изобретен буквально только вчера – в 1851 году. И не здесь, а в США. И что до изобретения съемных рамок для пчелиных сот никакого пчеловодства не было. А было разведение пчел.

Сначала человечество бродило по лесу в поисках дупел и уничтожало рои для получения полкила медку. Потом человечество понатыкало выдолбленных пней-ульев на полянах и стало называть такие лагерьки счастья пасеками. На пасеках жили мутные пасечники, которые от безделья (в пень с пчелами каждый день не полезешь) занимались каким-то посильным колдовством и блудом.

Не романтика, а строгая технология подарила человечеству мед в потребных количествах.

А мировая справедливость позволила залить человечество медом только тогда, когда у человечества уже был свекольный сахар, возник страх диабета всех типов и появилось странное желание худеть. Так устроена мировая справедливость.

Пчеловодство отличается от тупого разведения пчел на мед, воск и яд сочетанием наблюдения, контроля, репрессий и регулярного изъятия. Как только человек получил возможность комфортного стопроцентного присмотра за пчелами, как только человек установил за пчелами тотальный контроль, мед потек рекой.

Вслух я сказал кузену, что пребываю в восторге. Такая славная традиция у нас! Пчелы, холмы, ветер с моря, медвяный гул.

Липкими руками схватил себя за волосы и хохотал от внезапного осознания счастья.

Деды

Столетие Первой мировой начинает постепенно овладевать моим сознанием.

Проехал мимо здания Главпочтамта, вспомнил, что дед, вербуясь в стрелки полка герцога Аргайла, радовался, что сможет прислать своей молодой жене телеграмму из Франции. Он ее прислал: «Мерзнут ноги носки». Он был романтик, но мерзнут ноги, носки!

Через полторы недели его траванут газом, и он все будет рассказывать в госпитале, что немцы делают газ из обычной горчицы и что мы тоже можем так же делать. В себя так и не пришел до конца, хотя прожил после своей войны, на которой пробыл полгода, еще сорок лет кашля, язв и загулов в ноябре.

Второй мой дед и участник Первой мировой, не верил, что его повезут на поезде, потому что поезда – они ведь для тех, кто платит. А бесплатно зачем его возить? Поэтому, наверное, его никуда не повезут, а он пойдет до Германии бесплатно и пешком. Учительница показала ему, где Германия, а где его село Пиченгуши (примерно, конечно, – карта была с полушариями, без размена на Пиченгуши). Прадед был парень смышленый и понял, что воевать ему совсем не придется. Пока он дотопает себе до Германии…

Но добрые хозяева поездов бесплатно подбросили деда до мест его будущей славы. А потом другие добродушные хозяева поездов даже повозили его по Германии. В лагере для военнопленных дед понравился ожидавшим его прибытия соотечественникам, сообщив, что тут, в Саксонии, сосны такие же, как в Пиченгушах, только шишки падают строго вниз и лежат ровно, а в Пиченгушах скатываются и лежат кучами.

Обоим участникам войны был двадцать один год. Один так и не стал футболистом, а стал глухим бухгалтером. Второй стал главным архитектором миллионного города и построил на месте кладбища городской цирк.

Сто лет назад – в этот самый день – третьего моего деда ранили в Бельгии. Под Ипром.

На собрании всех остальных увечных Гиллиландов дед особенно упирал на то, что ранили его «недалеко от дома» – всего-то в ста тридцати восьми милях от Лондона. В этом обстоятельстве дед видел какой-то особый оттенок. Остальных-то перекалечило черт-те где. Кого в Африке, кого в Бирме. А его «на пороге».

Когда дед вернулся в строй, его бросили на рытье подземных галерей под немецкие позиции. В галереях дед таскал взрывчатку и переживал.

Натаскали взрывчатки дед и подобные ему пареньки 500 000 кг. Рвануло под немцами так, что неподалеку, в Лондоне, тряхнуло на Даунинг-стрит. Город-побратим Ипра – Семипалатинск.

А рвануло не все. Последний раз взорвались остатки взрывчатого добра в 1955 году. Еще одна яма на 300 кг, говорят, ждет своего часа.

Брат деда остался в Бельгии навсегда. Как и еще четырнадцать Гиллиландов.

Прадед жены

Прадед моей жены, мобилизованный русским командованием Степан Бойко-Жиленко, решил перейти на сторону противника и пополз сдаваться австрийцам в плен. В разгар русского наступления на Лемберг.

Потом его как-то озарило. И он совершил интеллектуальный прорыв, вложив в него не только всю мощь интеллекта своего и своих предков, но и потенциал всех своих потомков до седьмого колена.

Он переоделся в австрийскую форму, позаимствованную у убитого, и сдался в плен. Русским. Отмахав за ночь верст двадцать вдоль линии фронта.

Оказался одним из первых среди тысяч вражеских бойцов, добровольно перешедших в стан войска православного.

Потом явление это стало массовым, но Степан Жиленко уже был в Пензе.

Танцы

Мое отношение к танцам определено традициями моей семьи.

Как известно многим, Гиллиланды не занимаются сексом стоя или под музыку, опасаясь, что все это может перейти, не дай боже, в танец. Раньше, конечно, всяко бывало, но церкви стали строже, и пришлось нам принять окончательное решение.

Я люблю плясать. Одиноко. Хищно, как это мне свойственно, и размашисто, как это свойственно и мне, и округе, в которой я сейчас испытываю счастье в разных доступных видах.

Предки

Многие люди, знающие меня, что называется, лично, всякий раз уверенно предполагают, что мой сметающий бастионы жизненный пыл и огонь в поступках достались мне по наследству от моих дальневосточных предков. А моя некоторая жизненная сметка и баснословная экономность в проявлении истинных чувств – они от шотландцев.

Все же наоборот! Мой родитель, например, во время обучения на военно-морского моряка, на «кабинетных учениях» так удачно командовал своим условным корветом, что около часа успешно маневрировал и палил из всех орудий, находясь уже не просто на суше, а в семи морских милях от линии прибоя. Зная характер родителя моего, можно предположить, что при этом он еще мысленно вешал гроздьями несимпатичных ему лично членов экипажа и выбросил за борт корабельного священника.

Ирландцы

Еду в аэропорт для встречи ирландской составляющей моей крошечной семьи.

Восемь человек прилетает. Не замечу даже. А с учетом завтрашнего праздника – и забуду скоро.

В чем прелесть ирландской родни: никого больше приглашать не нужно. Все поют, пляшут, устраивают соревнования, сами себе полиция, сами пожарные, сами сбегают и принесут, а потом прибегут другие ирландцы, и тут точно пожарные понадобятся.

Я назначил себя семейным медиком. Заодно и судебным экспертом себя назначил. Разница для нашей семьи неуловима. И тратиться особо не нужно.

Сестра вон картошку везет – семь кило. Особую картошку, из огорода бабушки, которую звали Дженни Тодд. Эта наша общая в каком-то смысле бабушка прославилась тем, что сорок девять лет каждую неделю приходила на железнодорожный вокзал в Глазго, чтобы убежать из дома своего постылого. Начала двадцатилетней, а завязала с этим делом, когда вокзал снесли: на новый ей было неудобно ездить. В перерывах между попытками еженедельного побега бабушка умудрилась нарожать восемь детей и похоронить трех мужей. Так что, думаю, семейная легенда немного врет и несколько недель бабушка Тодд на вокзал все же не являлась.

Вот племенную картошку этой бабушки сестра мне и везет. Мне осталось только вскрыть пять-шесть банок фасоли и метнуть их на стол. Ну, может, вилок еще. Основная трата – алкоголь. Но на это есть другие гости. Во мне часто просыпается в последнее время папенька мой. А кто жаднее самого жадного немца? Щедрый шотландец! Поэтому собой доволен.

Изюминкой приезжающих, даже не изюминкой, а куском таким здоровенным счастья, считаю я прибытие своего племянника.

На пальцах объясняю. Сестра Кейт замужем за ирландцем, а у того девять братьев и сестра. А у каждого брата минимум по пять детей, и те дети уже крепенькие такие производители и продолжают стремящуюся в бездну лавину моих родственников. Из этой бездны и является мне мой племянник двоюродный, который внял молитвам экологов и принял сан. Отсохшая ветвь фамильного древа, как я надеюсь. Из нее я сооружу себе мостик в Царствие Небесное. Неплохо иметь своего агента в загадочном мире Ватикана.

У меня и в РПЦ есть разветвленная агентура. Сокурсники по большей части. Когда три таких сокурсника приехали ко мне в уездную резиденцию, соседи мои сначала очень обрадовались и стали выкрикивать, подпрыгивая за забором, что давно их ждали по мою душу и очень рады тому, что сейчас меня сволокут на Соловки, в подземную православную тюрьму, потому как дальше терпеть меня никаких сил нет.

Но когда мы с батюшками стали прыгать с трамплина в бассейн и играть в ночной баскетбол при свете фар, соседи попритихли за забором своим. И это еще легко отделались.

Есть ли у меня для комплекта нечужие люди в мире пряного иудаизма? А как же! Плюс я сам в синагоге работал: подметал по пятницам молельное помещение. Должно пойти в праведный зачет.

Индуизм… Пока не разработан.

Ислам. Мысленно согласен со всеми постулатами. Я бы ужесточил кое-какие моменты, но кто ж меня спрашивает?

Шаманизм: регулярно.

Пока духовно обустроен, короче говоря.

Русскому языка

Шотландская сестра учит русский язык. Зачем-то это ей понадобилось.

Я подозрительно спрашивал несколько раз: мол, зачем, Кейт? Мой виртуозный английский обеспечивает нам именно тот уровень доверительности и простоты, который нужен. Не больший и не меньший! Если мы начнем понимать друг друга лучше – все! Начнутся выяснения отношений, поверь, рефлексия сплошная начнется, парадоксы, и по итогу окончательный кошмар может случиться. Начнем поверять друг другу сердечные тайны, например. Выбалтывать наболевшее. Да мало ли дров наломать можно будет при переходе на свободный и могучий русский?! Тут русский слог, там родное междометье, глагол тот-другой, глядишь, а в комнате уже Достоевский сидит и иконописно смотрит на нас! Не уследишь, поверь!

Но сестра русский учит. Когда приехала ко мне в первый раз, после своей авантюры в Кении, не боялась ничего! Думала, что ее опыт проживания по соседству с черноглазыми красавцами-скотопасами поможет и тут.

Ха!

Поперлась однажды в магазин. Ну, как в магазин? В пырок какой-то зашла. Тип пырка известен: «Второе дыхание», в нем собираются утренние покойники, чтобы освежиться, войти во второй круг штопорка. И вот Кейт моя, говорю, заходит в сии чарующие чертоги, что-то там покупает, к кассе идет, ей кассирша что-то там втирает, Кейт не понимает ни слова, ей в спину дышат крученым в семь оборотов перегаром страждущие, которых она задерживает и мучает. Кейт спрашивает у синеглазки на кассе: «Ду ю спик инглиш?» А вдруг? В Кении канало.

Синеглазка, выслушав вопрос про ду ю спик инглиш, отвечает воинственно:

– Нет!

«Нет!» – было первым русским словом, которое Кейт выучила и произносила всякий раз с восторгом. Мол, как это прекрасно и восхитительно абсурдно! Как в «Монти Пайтон»! Ду ю спик инглиш? Niet!

Потом Кейт у меня заблудилась. И искала дорогу ко мне, спрашивая у прохожих, где находится ПЕКТОПА. Прохожие шарахались, конечно. Не каждый поймет, где находится ПЕКТОПА, не каждый сможет объяснить. Тем более еллоу ПЕКТОПА! Не просто, а еллоу!

ПЕКТОПА – это слово РЕСТОРАН, прочтенное латинскими буквами. Висит на первом этаже гостиницы «Европа», что рядом с моим домом.

В этот раз Кейт открыла для себя новую красоту. Говорит она по-русски уже довольно быстро, что совсем не облегчает моего понимания ее высказываний. Утром услышал в телефоне:

– Джон! А я купыла… сейчас, да, сейчас… сейчас, я купыла языки, момент… о! Языки от палача! И есчо купыла сосидж… ски… от палача! И много красный сок от палача!..

«От Палыча», «От Палыча» она купила языки, сосидж и много красный сок.

Рейнджеры

Не так давно показывал сестрам и племянницам (время от времени появляющимся в этой книге под аморфным, хоть и теплым определением «родственницы») русскую живопись. И понял внезапно, как это увлекательно. И даже полезно.

Смотрим на репродукцию васнецовских «Богатырей». Что может сказать русский человек об этой картине? Мощь там, удаль, гроза, ай, урзы мои, ай мурзы мои, буду Кыев-город жечь-губить, вот тебе, Калин-царь, от Илюшеньки гостинчик, все на стены, кто с мечом и пр. И это нормально. Есть такие банальности, которые нормальные, здравые.

Вот я это, собственно, и излагаю, упирая на время создания картины, специфику стиля «рюсс»…

– А как их зовут? – спрашивает племянница Дженни, нашедшая свое счастье в работе полицейского эксперта.

Сухо откашлявшись, знакомлю эксперта Дженни с героями полотна. Вспомнил даже, что у богатыря Алеши папу звали поп Семен.

Вот тут-то Дженни в меня и вкогтилась. Кивает на Алешу Поповича и спрашивает-утверждает: «Арамис?!»

Как опытный игрок в развивающие настольные игры, даже бровью не повел. Перевел разговор в другую плоскость. Сам же украдкой посматривал на Атоса Никитича и Портоса Муромца.

Не успел обрадоваться своей ловкости, как удар воспоследовал со стороны сестрицы Кейт:

– А что они делают?

– Охраняют границу, – отвечаю, протирая значок на лацкане.

– Это говорит о том, что в России всегда была подвижная граница! Что Россия всегда готова к расширению! Эти рыцари превращают своим присутствием бордер во фронтир!

Удивительные приключения шотландцев в России

Закончилась моя дикая шотландская декада. Хотя я даже не надеялся. И последние два дня провел в полной уверенности, что часы остановились.

Только что запихнул в самолет всю свою шотландскую родню. Когда родня, не успевшая отдохнуть после круиза на теплоходе «Т.Д.», путая паспорта и чемоданы, пела таможенникам песни, я, поддерживаемый сочувствующими аэропортовскими служителями, хлопал и подпевал. И даже пытался двигать ногами со свойственной мне самонадеянностью.

На сцену прощания прибежали посмотреть пассажиры с рейса в Душанбе. Часть таджикских зрителей содержалась в наручниках по причине суровой депортации. Так что слезы расставания и кандальный звон присутствовали. Подобное сочетание для меня привычное. Как и для таджиков, впрочем.

Таких каникул не было у меня давно. Только я, конечно, не все помню. Помню, что на пароходе подрался с какими-то зловещими личностями. Связываю этот очевидно мудрый поступок с внезапно охватившей меня хромотой. Помню вступление нашей делегации с развернутыми знаменами под барабанный бой в казанский Кремль. Надеюсь, там уже начали восстановительные работы. Выяснилось, что я довольно бойко разговариваю на сладкозвучном татарском языке. Хотя никогда его не учил. Но татарской свадьбе, которую мы совершенно случайно поздравили, все очень понравилось. Жених указал милиции противоположное направление нашего бегства, что характеризует его с положительной стороны.

В городе Костроме прошел удачный вторник. Или понедельник. Про Валаам даже не спрашивайте. Это было тоже здорово. Особенно когда мы потеряли в папоротниках одного из племянников, кинулись его искать и вышли из папоротников, лишившись уже и второго племянника. Решили вновь окунуться в манящее колдовство папоротниковых зарослей, на этот раз крепко держась за руки всей семьей. Поэтому и в яму с водой попадали не все сразу, а медленно скользя по глине по очереди.

По случаю нашего отбытия на Валааме объявили благодарственный крестный ход. Я бы на месте властей и благоначалия еще бы щедро обработал святой водой, распыляемой с вертолетов, всю островную поверхность.

Я потом еще постараюсь вспомнить последствия еженощных дискотек в псевдорусском стиле. Или, скорее всего, постараюсь как можно надежнее упрятать их в мое бездонное кипящее подсознание.

Абердин

Как говорил мой шотландский папа? «Шотландцы занимаются сексом серьезно, но без убежденности в своей правоте. Поэтому все дети и маньяки из Абердина».

К Абердину у папы были особые чувства. Стрип-клуб в Абердине, по словам папы, это когда пять старых алкашей синхронно приседают в килтах на липкой пивной стойке. А элитный стрип-клуб в Абердине? Это шесть старых алкашей и вдова седьмого.

Альпийский воздух не будит чувств, так скажу. На ужин ел суп, например.

Семейные профессии

Когда у меня спрашивают, чем занимаются мои родственники, я теряюсь. Начинаю краснеть, перебирать заскорузлыми пальцами край фартука, комкая нарисованные на нем ананасы.

Страшный вопрос.

Например, моя старшая сестра промышленно производит виски. Традиция эта в нашей семье давняя. Не менее давняя семейная традиция в этой сфере – регулярно прогорать с характерным запахом дымного торфа.

Причина постоянных разорений, преследующих нас с незапамятных времен, проста: соблазн технических нововведений. Гиллиланды так причудливо устроены, что не могут пройти мимо любой технической новинки. Появляется новинка какая-нибудь, а мы тут как тут, буровим ее горящим взглядом и тащим к себе, взрыкивая в ночи тяжелым хищным взрыком. Женщины бегут впереди, освещая дорогу трещащими факелами, а мужики, значит, катят нечто по дымной пустоши. Дети (а этих у нас традиционно до черта) по следам проворно подбирают хворост и пока еще неумело заметают следы.

Зачем, для чего нам это городское новшество? Куда мы его пристроим? Как будем объяснять в суде? Эти вопросы нас волнуют меньше всего. Основная тема – немедленно приспособить, пристукивая молотками или хренача разношенной обувью, тонкую новинку, научный какой-нибудь нюанс, к делу нашей жизни. Дело нашей жизни – это поиск пути для прекращения всяческой созидательной работы руками и в целом, и по досадным частностям. Мы всегда хотели одного: чтобы за нас работали послушные машины, химия и гипнотически обученные животные, раз соседи отказываются.

Технические новинки – они появляются регулярно. Регулярно же происходили у нас взрывы, пожары, обвалы грунта на семь метров вглубь, отравления парами и слив сырья. Примеров не счесть. Зачем мы догадались добавлять в пиво ацетат свинца? Или зачем изготовили трубы для перегонки виски из того же свинца? А триоксид мышьяка зачем брали в руки?.. Загадки, на которые только один ответ: тяга к знаниям и подсознательное желание оказаться в тихой тюрьме или на тропической каторге.

Сестра гонит свой продукт по японским технологиям, все пытается доказать соседям, что дело Гиллиландов живет, что роботы отлично справляются, что рано соседи «скорую помощь» отпустили с первой партией пострадавших.

Или вот старший брат мой. Он у нас очень хитрый. Он маскируется под эколога-энтузиаста и выращивает на наших скудных пажитях полбу, этот раритетный злак.

Многим название «полба» не очень знакомо. Так-то, в повседневной жизни, мы называем ее, посмеиваясь, гексаплоидной пшеницей, намекая на шесть наборов хромосом.

Зачем сейчас выращивать полбу?! Для кого?! Понятно, что кроме группы двинутых на здоровом питании балетмейстеров-задосуев никто в здравом уме не будет связываться с этой самой спельтой (еще одно название гексаплоидной пшеницы, как вы поняли). Но брат упорно выращивает это завезенное невесть откуда чудо и бродит в задумчивости между красноватых колосьев. Я видел сам – такое только у Брэдбери возможно, на Марсе, после третьей экспедиции. Или у Кинга. Я пока не выбрал, что страшнее. Вычитал брат мой у классика, притащил и теперь засевает беззащитные поля. Соседи, как и полагается, только глазами хлопают от предчувствий последствий. А последствия будут.

Или средняя наша сестра. Разводит в Австралии ядовитых жаб каких-то. Или не очень ядовитых, но жаб – совершенно точно. Целая плантация жаболовная. С жабодоильней и жабодавильней.

И самое страшное, что в этом славном ряду мое место не последнее. С мобильными установками по обжигу емкостей с мазуто-парафиновым следовым присутствием на базе систем MGM и сыроварением. Не последнее. Тут я вполне вписался в строй родственников.

– Лучше бы мы, – сказал я, обнимая родных на прощанье, – лучше бы мы мартышками обзавелись, ненасытными сластолюбицами. Разводили бы их у полярного круга, сами бы грелись, мартышек бы мучили, народ бы веселили с крепких промерзших буровых. Говорю, доходней было бы и не так стыдно, как сейчас.

Еще раз обнялись, и я покинул развалины.

Прадедушка

Вот по мне никак не скажешь, что я правнук человека, который пытался застрелиться перед пещерой с гиенами, только бы не продавать книги неграм.

Прадедушка у пещеры с гиенами одумался, переехал из Трансвааля в США и стал кондитером. Когда его через суд заставили продавать хлеб евреям, прадед ушел в светлую религию окончательно. Я некогда писал о нем и о моем любимом поступке прадеда – семикратном за рейс отлучении от церкви пассажиров и команды «Геральд оф фри энтрепрайз».

Среди высказываний прадеда, донесенных до меня сестрами, есть несколько, заставляющих втыкать в книжную полку до часу времени.

«Лучшая похвала – та, которая исходит от человека, которому ты не сделал ничего хорошего. А худшая похвала – это похвала от человека, которому ты не сделал ничего плохого».

Такими фразами и возможностью кулаком убить бычка мой прадедушка завоевывал паству.

Погиб санитаром в 1916 году, 17 сентября, под Ипром.

Итальянский поход Гиллиландов

Вчера ввечеру произошло частичное воссоединение семейства Гиллиланд. Я переживаю сейчас непростое время, родственники бросились на выручку. Местом встречи была обозначена Генуя. Отсюда мы начинаем торжественное шествие на Рим. По дороге родственники обещались выслушивать мои бесконечные жалобы и хныканье на несовершенство натуры.

Какой-то демон, как утверждают, не давал покоя моему любимцу Алариху, заставляя его гнать армию на Рим. Как утверждали Иероним и Августин, Алариха уговаривали отказаться от чудовищных планов, на что гот ответил, что поступает так не по своей воле. Какое-то существо не давало ему покоя, мучило, гнало и взывало: иди и разрушь Рим!

Августин был уверен, что Аларих так выполнял Господню волю, карая Рим за римские грехи. Августин был человеком, тонко чувствующим Господне настроение.

Ну, а я чем хуже, в самом деле?! Чем я не Аларих?!

Вчера провел для членов нашей безумной экспедиции экскурсию по Риму. Со свойственной мне наглостью водил за собой десяток мало в чем виноватых родственников, горячо размахивая руками и декламируя. В разгар культурного похода к нашей процессии присоединились совершенно посторонние американские люди. Были бы у меня прежние силенки, можно было бы сколотить по итогам небольшой варварский отряд под моим водительством. Я, честно говоря, даже ждал знамения какого на этот счет. Коршуна, севшего мне на голову, было бы вполне достаточно. Но не случилось. Поэтому гонимого перед моей колесницей римского сената по новостям не покажут.

Когда я вижу ступени Колизея, уходящие в неподвижное небо, то совершенно отчетливо понимаю, что убогим тут не место. И могут там, наверху, сверкать звезды, орлы когтить лавровые венки, куриться алтарь победы, все одно – помимо гимна величию и мраморному покою, лестницы эти, обставленные героическими мускулистыми торсами, говорят настойчиво: сиди дома, сука безногая, не порть людям праздник освобожденной воли.

Предвосхищая, поспешно скажу, что я ног не лишился. И даже не натер.

Покидая римския руины, не удержался и сфотографировал с помощью своего дизельного телефонного аппарата наиболее сдержанную в стилистическом решении часть отельного интерьера. Больше в дизайнерские отели решил не селиться. Мозговая горячка, заработанная в этом странноприимном доме, будет аукаться еще долго. По первости, как только въехал в эти ликующие волшебные чертоги, даже умилялся, на все это глядючи. А потом стало как-то не по себе.

Вернувшись с прогулок по Вечному городу, зажмурясь, пробирался к себе в номер, где только и отдыхал взглядом, рассматривая белые полотенца. Не готов я еще в гости к сказке, так понимаю.

Если бы праздный хладнокровный путешественник заглянул некоторое время тому назад в один маленький бар на Виа С-та, то мог бы застигнуть наш экспедиционный корпус в полном составе за обсуждением планов дальнейшего покорения Италии.

Общий ход обсуждения заставлял воскресить в памяти нравы китобоев Арктики. Жесты и высказывания собравшихся были крайне выразительны. Это у нас фамильное. Приучены пользоваться ножом и вилкой с двух лет. Вилкой удерживаем чужой кусок мяса на щелястой столешнице, а ножом, торопливо жуя откушенное, отмахиваемся от остальных участников тихого семейного ужина.

Пара опасных итальянских дедусь (а итальянские дедуси всегда кажутся крайне опасными), зачарованно понаблюдав за ходом нашего совещания, пересели ближе к выходу, поглубже натянув свои опасные кепки. Это когда я утробно заревел, тряся зажатым в руке путеводителем, что ход нам только на Сицилию! Потому как с Сицилии выдачи нету! И мы там можем спокойно отдышаться под сенью апельсиновых деревьев, подсчитать потери и значительно расширить кругозор.

Спутники мои против Сицилии решительно возражали. Зря я им про сицилийского циклопа Полифема рассказывал, упирая особенно на:

Быстро вскочил, протянул к товарищам мощные руки

И, ухвативши двоих, как щенков, их ударил о землю.

По полу мозг заструился, всю землю вокруг увлажняя,

Он же, рассекши обоих на части, поужинал ими, —

Все без остатка сожрал, как лев, горами вскормленный,

Мясо, и внутренность всю, и мозгами богатые кости.

– Ну, не понравилось вам про Полифема, давайте тогда, как Калигула, поступим, – гнул я свою линию, пуская в дело последние козыри. – Калигула после смерти Друзиллы путешествовал по Сицилии, желая развеяться, смеялся там над достопримечательностями, которые ему повсюду показывали, потом испугался в Мессане шума и дыма от вулкана Этна (высота 3340 метров) и, как указывает Светоний, «внезапно бежал»! Представляете, как это здорово?! Внезапно бежать из Мессаны! Порвались струны моей гитары, когда бежали мы с-под Месанны! А? А?! Ла-ла-ла-ла-ла! Соглашайтесь!

И опять никакого понимания…

Сработало только то, что экспедиционные финансы доверены были моему попечению. Как теперь уверяют родственники, абсолютно зря. А я считаю, что нет, не зря! Учитывая мой холодный аналитический склад ума и талант потомственного манипулятора человеческими пороками.

Теперь мы в Палермо. Вошли в город в черных полумасках, конспиративно перебегая гуськом от подворотни к подворотне, время от времени по-пластунски залегая и перекатываясь. Замыкал в тяжелом плаще с поднятым воротником эту волну вторжения я лично, разворачивая остроносым маузером слабодушных.

Разместились в гостинице почти без приключений. Гостиница очень хорошая. Стены белые! Для меня это теперь вершина комфорта.

Первым, что приятно меня поразило в этом городе во время прогулки с племянниками-сладкоежками, было наличие в кондитерском магазине «глаз святой Лючии». Реалистически выполненные из теста и цукатов глаза мученицы, предназначенные к поеданию, настроили меня на теплую волну понимания местного населения. Понял, что я тут практически свой среди своих.

Купил здоровенный кулек сдобных печенек-глазынек и решил окончательно перейти на сторону темных сил.

Речные поколки

Если бы мои камчадальские родичи заселили какой-нибудь город целиком, то это был бы прекрасный город.

В городе, например, ходил бы один автобус. Причем именно ходил бы. На каждой остановке меняли бы уставшего от пяти минут езды водителя на запасного из числа вкусно зевающих пассажиров. На каждой пятой остановке все выходили бы из автобуса на воздух, чтобы размяться и покурить.

Красавица кузина, увидев этот автобус с пятого этажа, кричала бы: «Меня, ну, возьмите!» Потом потягивалась бы у окна, являя миру все аспекты своей полуденной свежести. Потом пила бы неспешно чай с топлеными сливками. Делала бы макияж. Подробно обсуждала с подругой по телефону планы на вечер. Рассматривала себя придирчиво в зеркало. И неспешно, немного, возможно, напевая, спускалась бы к ожидающему автобусу, полному радостных пассажиров.

Вот такие у меня камчадальские родственники.

Меня они часто не понимают. Скорость моей речи их забавляет, они слышат только чириканье и свист, как на быстро перематываемой старой магнитофонной ленте. Слушают меня, склонив голову несколько, понимаете, набок, блестя смышлеными глазами-бусинами.

У своих камчадальских родственников я учусь многому. И многое из этого многого использую в личной и общественной жизни. Хотя я не привык разделять жизнь личную и жизнь для общества. Все у меня слитно, целокупно и должно приносить доход. Если уж занимаюсь я личной жизнью, то так, что общество берет с нее пример, бегает к церкви, шушукается по ночам, примеряет, ахает и томится. А если окунаюсь в омут общественности, то и личная жизнь моя значительно обогащается запасами, навыками, уловками и всякой пользой.

Из последних польз могу вспомнить электрический насос для воды.

В каком-то смысле я воспринимаю окружающий меня поселок как пришвинский лес. Как кусочек обезображенной человеком природы. И беру с этой природы все, что мне причитается по праву.

Природа тоже робко хочет с меня что-то получить, крутя в неловких ветвях счета за прежние мои забавы с ней, но тут я строг. И в этом мне помогает опыт моих камчадальских предков, дедов, кузенов и свояков. У которых есть такое, к примеру сказать, увлечение: «речные поколки».

Я расскажу о них. Уверен, что вам это пригодится на вашем жизненном нересте, когда вы, выпучив глаза и рвя бока о камни, несетесь к заветной цели, по достижении которой вам уже все равно, вы счастливо дрейфуете кверху брюхом обратно в безмолвный туманный океан или служите пищей своим деткам.

Для речных поколок мои камчадальские родственники держат специального оленя. Сообразительного, привлекательного рогатого наркомана. Такого наркомана называют «манщик».

Манщик рождается обычным олененком, гутыргыргеном этаким, милым, ушастым и добрым. С теплыми губами, лобастой башкой и страстью к наслаждениям. Такого бэмби высматривают раскосо ангелы оленьей судьбы, мои родичи. И подманивают его к себе всякими вкусностями и соблазнами. Влекут его в свои сети.

Процедура подманивания не очень аппетитна. В конце концов молодой олень становится жертвой зависимости. Сначала от зажелтелых от человеческой мочи кусков снега, потом от алкоголя. К финалу приручения олень пьет не меньше своих рабовладельцев, если пересчитать на массу тела.

Бухают родственники с оленем не просто из симпатии. Не только ради компании пьют они водку, совместно глядя на пламя родового костра. В глазах у оленя – влажная эйфория, в глазах у моих свояков – мерцающий демонизм, наш фирменный знак.

Олень, вкусив пороков, становится другом человека. И начинает изменять своему роду, предавая бестолковых собратьев во время миграционных кочевок в руки собратьев толковых.

Идет кочевка оленей. Олени куда-то там мчатся. В полном порядке, с соблюдением иерархий, чинов, званий и прав состояния.

И тут на маршруте движения вырисовываются мои камчадалы и вклиниваются со своим оленем-предателем в строй оленей добропорядочных.

Добропорядочные олени имеют не самые сообразительные головы и слабые сердца. Начинают метаться, не понимать, где они, что с ними?! Олень-алкоголик, как и все алкоголики, обладает даром втираться в доверие и искусством манипуляции. С его башки срывают мешок, и он, увидев аудиторию, воспряв, зажегшись творческим порывом, уводит за собой силой пьющего таланта десятка три оленух.

Оленухи теряют голову от экстравагантного незнакомца с приятным запахом и шаткой статью капитана Джека Воробья. Бабы-то не городские, природные, поэтому несутся за аферистом со всех ног. Кругом же паника! А тут видный мужчина, которого мои родичи намазывали рыбьим жиром с солью в своем спа. Обалдевшие от беспорядка, шума, запаха соли и вида задницы предательского гада-пропойцы, оленухи ломятся в реку. За новым, стало быть, повелителем. За счастьем своим женским.

И на середине реки их настигают мои коварные голодные камчадалы на лодочках, с пиками в руках и жаждой чужой беззащитности. Так бы камчадалы могли атаковать и весь олений табун, но там оленей очень много, они клином идут, могут перевернуть плавсредства, потопить моих милых гуронов, которые, как и полагается приполярным ирокезам, плавать совсем не умеют. Из осторожности, лени и хитрости (трех основных столбов камчадальского отношения к миру) родственники мои атакуют только того, кто уверовал в пропойцу-мессию.

Смотреть на них в этот момент и страшно, и притягательно. Забываешь, в каком веке, тысячелетии, на какой, собственно, планете ты орешь с ними, ликуя и страшась.

На середине реки происходит «речная поколка». Которая обеспечивает родичей почти всем необходимым. Затраты для поколки разумны: только расходы на водку для себя и оленя-манщика. А сколько удовольствия от встречи с природой, приручения молодого красавца, склонения к сотрудничеству, обучения его человеческой мудрости! Не передать словами.

Карьера оленя-манщика ярка и кратка. Как у кометы. Камчадалы уверены, что на второй раз прежний заслуженный артист уже не очень годится. Настало время выпускать на сцену жизни следующего актера оригинального жанра.

Но как устроен человек? Он не может просто так полоснуть кумира ножом по горлу да и сожрать его. Нет, не может. Человеку надо устроить по этому поводу нравоучительное шоу. Праздник праведного суда.

Бухарика-манщика, у которого голова кругом от происходящего вокруг него торжества, сначала чествуют. Гладят по рогам, украшают ленточками, хвалят. Выпивают. Танцуют.

Потом, внезапно для слабеющего оленя-юбиляра, из кустов вываливается местный прокурор из стариков. И обличает перед собранием измену. Народный любимец, оказывается, хотел утопить собратьев, он лжив, труслив и противен.

Все в неподдельном ужасе и брезгливости отшатываются от бывшей звезды лесотундровой эстрады. Звучат крики гнева.

Происходит еще один танец, в котором все по очереди отрекаются от негодяя. И когда справедливый суд завершается приговором присяжных мясоедов, великий артист роняет свою рогатую голову на чавкающую под ногами зелень.

Финита. Награда находит героя.

Подзакусивши героем, родичи мои поют о нем вдумчивую, политически взвешенную песню, в которой вспоминают как положительные, так и отрицательные аспекты жизни покойного.

Череп народного любимца вешают на штырь. В шеренгу других памятных шестов, к одному из которых уже привязан будущий герой следующего сезона.

Язык предков

Что хорошего было у моих предков с побережья холодного моря?

Много хорошего.

Например, у мужчин и женщин были разные произношения, разные слова для обозначения одного и того же, разные ударения в этих словах. Разные языки, короче говоря.

Удобно было – не передать как. Надо поговорить с женщиной – руками и коленом распрямляешь ее над корытом и, подбирая общие для мужчин и женщин слова, помогая руками и бровями, объясняешь ей некоторые насущные вещи. Поняла, спрашиваешь, а?! Мотни башкой! Поняла, да, вижу. Так вот, больше так не делай, не надо, а то, слышь-нет, а то – все, вот так говорю, видишь, все тебе, конец, на мху лежать будешь, с поминальным бубном на лице, как в прошлом году перед санитарным врачом из Анадыря.

А потом к мужикам оборачиваешься и комментируешь.

Женщины тоже не внакладе – могут часами трещать на птичьем своем, не задевая лобные доли сожителя.

Канун Пасхи

То, что завтра будет массово происходить на Руси, называется у моих камчадальских предков «оленья вера».

Это когда люди приносят жертвы и танцуют не ради потребности духа, а чтобы оленям было хорошо.

Три души

А вот у маньчжуров, к которым я тоже имею кое-какое отношение, души всего три.

Первая душа – это душа черная, вторая душа – это душа белая. И есть еще серая душа.

Когда мои маньчжурские предки гнали перед собой северные китайские армии, чтобы те победили южные китайские армии, дедушки мои неожиданно для себя научились писать и читать. От безысходности полученного знания пришлось маньчжурам-дедушкам записывать свои странности.

Записали и про три своих души.

Система взаимодействия душ у маньчжуров такая.

Черная душа – очень сильная. Если она погибнет, человек станет добрым, и его убьют чужие.

Белая душа – она слабая. Если она погибнет, человек станет как волк, и его убьют в конце концов свои.

А серая душа – она как тень совы. Но если она умрет, то белая душа и черная душа разорвут человека пополам. И человек убьет себя сам.

Смерть от естественных причин маньчжурам казалась странной.

Камчатская Троица

Ночь перед Рождеством у православных камчадалов называется иудина ночь.

Уж не знаю, какой расстрига заморочил головы моим предкам (в 1908 году полиция арестовала среди камчадалов эскимоса Нифонта, проповедовавшего монофизитство), но все они твердо уверены, что в ночь перед Рождеством младенец Иуда, родившийся накануне, бьется зверенышем в своей колыбели и плачет, как лисенок, потому что того, кто его может простить, Мария еще не родила.

В этом смешении времен и предопределений разобраться непросто. На месте саксонских инквизиторов я бы Лютера этим загонял до смерти.

Кстати, Нифонта камчадалы сами полиции выдали. Им идея единой неслиянной Троицы была более понятной, чем идея единого, монолитного Бога. Троицу камчадалы иллюстрировали сами для себя следом оленя: копыто одно, а отпечатка на снегу три. Все ж понятно!

Непонятно камчадалам было другое. Общеизвестно, что у мужчины пять душ: душа, которую подарили, душа, которая плачет от песен, душа-зверь, душа, которую можно отдать, и душа, которая летит лебедем над миром, там, где воздух, как холодная вода в горном озере. У женщин душ восемь или девять.

Камчадалы не всегда могли понять, какая из душ попадет в рай.

В наличие ада камчадалы не верили.

Природные обычаи

Вот собираю по крупицам свидетельства о камчадалах, народе, к которому я имею отношение через прародительницу свою. И радостно мне от чуда узнавания.

Иоганн-Готлиб Георги в «Описании всех обитающих в Российском государстве народов, их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилищ, упражнений, забав, вероисповеданий и других достопамятностей» в разделе «Камчадалы» пишет:

«Народ сей имеет воображение проницательное и память добрую, да притом чрезвычайную склонность и способность к подражанию. Песни их и сказки преисполнены остроумными и забавными вымыслами… умеют наипаче передразнивать иностранцев в рассуждении речей и помаваний… Они чрезвычайно любопытны».

Так и вижу своих пращуров с их пуговичными блестящими глазами, шмыгающих носом перед сосуленосым немцем-академиком. Давай, мол, Георги, жги на все!

Сосуленосый академик, впрочем, приберег многое на сладкое:

«Главная их страсть – это похоть и веселость… Не нежность вкуса, но изобилие в пище и хмель напитков их прельщают. Они завидуют блаженству своих предков, которые жили в такие времена, что бродили в хижинах по самые лодыжки в помоях… Не меньше любострастен и женский пол, который полюбовниками своими не только хвалится и допущает иностранцев награждать себя за все услуги удовлетворением их похоти, но и употребляет неестественные угождения страсти».

Жалко, что без иллюстраций, конечно.

Почему камчадалы так опередили время, предвосхитили современные городские обычаи? Причина одна: полноценное питание и свободное время.

«Стеллер, живший долго на Камчатке, почитает причиной таковой их неутолимой похоти ежедневное ядение почти гнилой рыбы, икры, сала, разного рода лука и, сверх того, праздность…»

Рай, просто рай!

«О чести и стыде неопределенные имеют они понятия… одна похоть да раздолье в житии возбуждают в них зависть, и потому крадут токмо жен и собак… Они крайне боязливы, мстят только сокровенно и приходят в отчаяние от самой малой опасности… Болезненных страданий сносить не могут… собак и мышей есть не любят… имеют порядочные котлы, ножи, иные – лакированные японские…»

Все про меня! Все! Про котлы – очень верно. И про раздолье!

«Мужчины препровождают большую часть времени в беспечной и похотливой праздности… В обхождении старается мужской пол понравиться женскому пламенной любовью, услужливостью и покорностью. Мужчины обходятся между собой холодно, без поклонов, здоровканья, подавания рук, целования и без всяких других вежливостей… особливо попрекают друг друга неестественным угождением похоти».

Я так смотрю, похоть и камчадал – слова-синонимы. Раз так, то какие ко мне вопросы, уважаемые?! Что за упреки я иногда слышу?

«Женатые мужчины и замужние бабы живут весьма неистово… терзаются ревностью, убивают или отравляют друг друга, и так далее».

Мне очень нравится это «и так далее», оно вострит воображение.

«Поелику они в утолении похоти подобны скоту, то, кроме родителей и детей, никаких родственников не щадят».

О да! Никого!

Изыскания продолжаются, следите за обновлениями.

Пока же развейтесь описанием камчадальского танца, данным Мерком:

«…похотливые движения, причем они особенно действуют плечами и бедрами и довольно свободно играют кожей лба. Они подражают вперемежку медведям, китам, гусям, как последние начинают свои любовные игры или как камчадалы пытаются их убить, что соответствует часто приглашению к собственным любовным играм».

У Георги есть и описания русских, кстати.

Рассказы

Рассказы родителей. Или не родителей, а просто старших.

Они теряются в самом интересном месте во времени. Давно было, не помню, все забыли. Откуда это? От бабки. А у нее откуда – никто не помнит. А это икона венчальная. Не помнит никто. Забыли.

А прадед откуда приехал – кто же помнит? А что кому кто сказал тогда, за клубами «Беломора»?

Давно было, всего не упомнишь.

Рассказы моих камчадалов теряются не во времени. Время для камчадала – звук пустой и легкий. Рассказы моих камчадальских родных про моих камчадальских предков теряются не во времени, а в пространстве. «А потом уплыл в Сан-Франциско, пошил бушлат белый из полушубка и уплыл».

Теряющиеся во времени рассказы обречены на необходимость понимания. Рассказы, теряющиеся в пространстве, понимания не требуют, а будят только фантазию.

Чем отличаются рассказы эти? Когда представляешь прошлое, то формулируешь книгу чужих прошедших жизней, представляешь то, что пережить тебе не удастся. То есть о себе больше думаешь.

А когда рассказ уходит не в прошлое, а в Сан-Франциско в белом бушлате, то представляешь не себя, а Сан-Франциско это самое. И формулировать ничего не надо. Просто перед тобой картина, которую прочитать нельзя за один восторженный вечер. Не отложишь картину в стопочку, не задвинешь на библиотечную полку: все, мол, дочитал, все ясно. С картиной на стене живешь годами.

С морем этим, за которым Сан-Франциско.

Внутренний мир

Чем прекрасны мои родственники-камчадалы?

Тем, что они красивы. И умны. И еще очень любят все необычное и новое.

Плюс богатейший внутренний мир, сдобренный всякими отварами и подручными настоями.

Привезешь им акацию в семенах – будь уверен, все родственники-камчадалы очень обрадуются новинке, посмотрят на тебя красивыми глазами и приспособят акацию к настаиванию на спирту.

Народная кулинария

Мой камчадальский родственник Михаил считает итальянские рестораны идиотизмом. И не скрывает этого.

Зато любит собирать яйца птиц, вися вниз головой над пропастью. На скале, под которой волны бьются в стылую крошку.

Один раз взял и меня с собой.

Шрам под левым глазом у меня от какого-то пернатого демона. Демон хотел выклевать мне глаз, но промахнулся и заорал так, что даже я огорчился, что демон промахнулся.

Потом на меня срали целыми облаками всякие морские птицы.

Потом я сорвал ногти и расшиб колено.

Потом Михаил угощал меня макаронами и сообщил, что итальянские рестораны – это идиотизм.

Подкатывая к себе веточкой закопченное на углях пятнистое яйцо, я с Михаилом соглашался.

Ветер сносил туман с вершины клочьями. Моросил дождь.

Дикие

Камчадальские родственники мои – очень гордые люди.

Мы шли как-то с моими двоюродными братьями по грудам гниющих водорослей. Потому как собирали эти водоросли. И наткнулись на группу людей-камчадалов, но из другого поселка.

Два чужих камчадала тащили за ноги третьего. Районный врач, директор школы и председатель поселкового совета. Тащили районного врача. А председателя при этом еще и тошнило.

Увидев нас, трое чужаков отвернулись и закурили. Пробовал закурить даже районный врач. А ему это было трудно – он без штанов путешествовал, на куске брезента.

Все трое от нас отвернулись.

Я поздоровался. Не ответили.

Мы с братьями отошли.

– Наверное, им неудобно, да, стыдно, наверное, да? – спросил я участливо.

Братья с жалостью посмотрели на мою городскую порченность:

– Они к нам и на танцы не ходят, считают, что мы бережные. Дикие, значит. А у них техникум.

Вина

Я все-таки в семинарии учился, мне легче. А вот неподготовленному совестливому человеку сейчас, конечно, тяжело. Везде ему видится какая-то «его вина».

Стоны про вину характерны для большинства моих знакомых. У каждого из моих знакомых есть вина, и в этой вине они каются. Смотрю на все это дело с любопытством сытого зяблика.

Я получил кое-какое классическое образование. И прекрасно знаю, что вот у русских людей «вина» – это мама моя, мама! Это все! Это корень! Русские покаяние и раскаяние не различают в своем эмоциональном вихре постоянном, настолько все навыворот.

А у европейцев вина есть производная от «хюбрис» – умышленного злодеяния твоего, и производная от «кульпа» – непредумышленного твоего злодеяния. Каются публично в непредумышленном. А в предумышленном – не каются. То есть разбираются в составе вины, в ее качестве, сорте, взвешивают на руке, раскладывают, заворачивают, разворачивают…

А для камчадалов любая твоя вина – это прямая вина соседей. Или бога. Или бога соседей. А страдать из-за вины надо потому, что за правильное страдание перед Пасхой в церкви давали вкусный сахар.

Для русских вина – это занятие, для европейцев – упражнение, для камчадалов – ветер уносит прочь дым от костра.

Открытость сердца

Получил СМС: «Оу, сынуля…»

Ошиблись, бывает.

Второе СМС: «Оу, сынуля, ты такой красииивый!»

Нет, думаю, не ошиблись – мне СМС, мне!

Третье СМС: «Сынуля, эта девушка не для тебя!»

Ошиблись, бывает.

Именно так камчадалы общаются со своим единственным Богом – Христом. И именно так камчадалы верят в остальных богов удачи и сахара, когда Бог Христос спит и ничего не видит.

Я называю это «открытость сердца и улыбка душ». Семи душ из сорока двух душ камчадала.

Остальное

Раньше было время злое,

Время злое, остальное.

Нынче время будет злее,

Время злее, остальнее.

Это старообрядческий напев. Старообрядцы не говорят «стих». Потому что «стих» у старообрядцев – это колдовское заклинание. Колдуны у старообрядцев не заклинания говорят, а «стихи читают».

Для понимания данного песнопения достаточно знать, что «остальное» у старообрядцев означает «оставшееся до конца света». Есть остальное время, есть остальные люди, даже вещи есть остальные: «дом строит остальной» – это значит «гроб себе строгает».

И живут они в остальном мире.

Переплетения

Многих интересует вопрос: откуда у меня такая тяга к раскапываниям, ковыряниям, извлечениям и перетрясыванию всякого и всяческого? Одновременно, не сговариваясь, многие спрашивают: отчего я так много пишу про Петербург? Отвечаю на оба вопроса одним предложением: один из моих предков (тоже по фамилии Шемякин) кропотливо трудился управляющим Кронштадтской таможней. И я через него прихожусь еще сродственником Иоанну Кронштадтскому. Его воспитанница была женой одного из моих же Шемякиных. Отсюда у меня страсть к проповедям, задорный характер и критическое отношение к графу Льву Николаевичу Толстому. Так я отвечаю на третий вопрос, часто звучащий в письмах с угрозами в мой адрес.

Этот текст написан в целях разнузданного самопиара и оплачен мной.

Поступки

Внезапно осознал, глядя по сторонам, что меня совсем никто не предостерегает от множества необдуманных и диких поступков, которые я ежеминутно совершаю, пользуясь всеми возможностями, которые мне предоставляет почтенный возраст и неограниченный кредит женской доверчивости.

Раньше меня предостерегала моя тевтонская бабушка, например. Под ее безжалостным голубым взглядом я овладел всеми азами своей изворотливости и умению прикидываться мертвым, упав с гаража на кирпичи. Курение, портвейн, спекуляция, бегство от директоров школ, стрельба из поджигов, все, что составляло смысл моего существования, подвергалось ее критическому анализу и разбору.

Особенно бабушка любила нравоучительные повествования, которые неизменно заканчивались трагически. Собственно говоря, большинство бабушкиных моралите начиналось с курения одним мальчиком папирос в постели, а заканчивалось закономерным началом Второй мировой войны.

Мама, быстро поняв, что бегать за мной по стройкам можно только с целью знакомства с загорелыми стропальщиками и монтажниками опорных сооружений, нашла свое место в моем воспитании при помощи тех же грустных баллад о вреде питья и танцев, заканчивающихся, по обыкновению, моим долгожданным рождением.

Дядя Валера, вносивший посильную лепту в процесс моего быстрого созревания, знакомил меня с биографией своих друзей, которые начинали вот точно так же, как и я, с ковыряния пальцами в носу, а теперь валяются под заборами в окружении преданных бродячих псов.

Дядя Лева, в промежутках между своими долгими командировками, учил меня, что то, как я прожигаю детские годы, – просто позор и беспонтовая бакланка. Что в мои годы он уже вернулся из первой своей детской командировки и так себя удачно проявил в одной горьковской сберкассе, что вскоре был отправлен в более серьезную командировку, откуда приехал уже взрослым красивым человеком с фанерным чемоданом. «Сдавай!» – обычно заканчивал он свое кухонное выступление, внимательно следя за моими порхающими над клеенкой детскими пальцами.

И не то чтобы я следовал всем советам и внимал всем предостережениям. Нет! Но было, черт возьми, приятно.

А теперь все не то… Я стал каким-то социально заброшенным. Никто не интересуется, откуда у меня вон то и другое, никто не предупреждает, что еще вот чуть-чуть – и будет поздно, что то да се…

Горько. Не перед кем бренчать заслуженными в походах орденами. Некому рассказать, тыча костылем в окно, про полынный запах пройденных дорог.

Мумия и Мейерхольд

Мой прапрадед в молодости был известным на всю округу затейником.

В свободное от досуга время он отдыхал. Не хотел работать ни в какую. Никак. А ему уже четырнадцатый год шел.

Шли восьмидесятые годы XIX века, эпоха пара и химии, так что в борозду вставать Ефим Поликарпович Свистунов не спешил. Вместо этого искал пути к творческой самореализации. Мастерил каких-то зловещих кукол из тряпья и устраивал представления для деревенских.

Пристроили его в Пензе на водочный завод. Отвезли на производство, понятное дело, связанным. Вытрясли из мешка и приказали трудиться.

Начал он трудиться на производстве водки с поэтическим названием «Углевая». Что-то там на березовом угле, очистка, вкуснота неимоверная, польза фантастическая. Но кукол своих не оставлял – мастерил их и на промышленном предприятии.

До хозяина дошла слава о дурачке таком редкостном. Хозяин и сам пришел посмотреть, и сыночка своего привел. Сыночку кукольное шоу очень понравилось. Выдали прапрадеду три рубля на расширение репертуара. И каждую неделю Ефим Поликарпович мой устраивал спектакли. Пока не убежал с предприятия в отпуск, из которого вышел многодетным отцом только в 1912 году, завербовавшись на торговый флот для поездки в жаркие страны.

Привез из Египта небольшую мумию – гостинчик для мордовской деревни в ту пору выдающийся. Мумию Ефим Поликарпович сбрызнул кельнской водой и пытался выдать за нетленные мощи, обретенные им лично у заброшенного скита, что у Святлоярского озера.

Только разразившаяся империалистическая бойня 1914 года прервала духовный подвиг прапрадеда. Не захотели в Нижегородской духовной управе покупать святыню, столь необходимую в трудную годину испытаний. Мумию Ефим Поликарпович передал как основное наследство моему прадеду – Ивану Ефимовичу. С отеческим наставлением и убеждением, что мумия будет кормить его внуков и правнуков, если те будут, конечно, не дураки, как прочая округа.

Мумию эту моя бабушка помнила прекрасно. Мощи хранились в сундуке, на котором бабушка провела лучшую пору своей жизни – детство, отмеченное холерой, голодом и пожарами. Уверен, что и сейчас эта мумия ждет своего часа у кого-то из многочисленных потомков Ефима Поликарповича Свистунова, несостоявшегося директора императорских кукольных театров. Лежит в каком-то сундуке в заповедных чащах Мордовии.

Уверен также, что Всеволод Эмильевич Мейерхольд кукольные представления на водочном производстве своего папы забыл, а вот подсознание Всеволода Эмильевича – нет, не забыло.

Паззлы

Сам-то я, понятно, пролеткультовец, от сохи-матушки взошел в чертоги научности и в том превзошел по накалу страстей самого Михайлу Ломоносова.

Скажем прямо – гордиться нечем. Перед устрицами робею, шампанскава из дамских туфелек не пью, на скачки не езжу, лампадное масло почитаю за главное лекарство. Где-то переборола мой внутренний аристократизм староверская закваска прочих предков.

Но вот одного понять не могу по сю пору. Разбираю прапрадедовы записи. Они каким-то неведомым образом сохранились. Разбираю и понимаю: вот у моих деревенских предков, кондовых таких бирюков, не было в заводе такого, чтоб детишек своих мучить. Может, конечно, по пьяному делу и бывало. Вернешься в остатках бизнес-планов с Макарьевской ярмарки, весь в сомнениях после посещения гастролирующей оперетты, сами посудите: только из уезда, а тебе тут Оффенбаха! Так вот, вернешься и посмотришь чутким взором на наследников – сдержаться трудно, уж поверьте. Позавчера «Орфей в аду» и мадера, буйство кружев и шапито, а сегодня трескучие половицы и постылое семейство у самовара.

Своих мордовских кулацких предков понять могу. Сам через такое проходил, представление имею. Прилетишь из Лондона, утирая беленый нос, и не такое увидишь.

Но вот прапрадедушка – сын управляющего Кронштадтской таможней. Катайся под сумрачным финским небушком сыром в маслице, наслаждайся происхождением, срывай цветы удовольствий на пристанях. Но вот читаем выписанные красивым почерком дневниковые строки от 12 января 1886 года. Достанем платки.

«Выпиливал лобзиком «puzzles».

Вы это представить себе можете?! Январь 1886 года, а человек выпиливает лобзиком паззлы! Эти, которые теперь наши дети – а у меня и внуки скоро начнут – выкладывают по картинке. Раньше их нужно было выпиливать.

Как не возрадоваться прогрессу?!

Ну, кроме того, очевидно, что прапрадедушкин папа не сильно воровал. Что для моего рода странно.

Идея

Однажды мой дед зимовал на острове Рудольфа. В отдельном доме зимовали научные сотрудники, а дед мой зимовал с сотрудниками не очень научными в другом домике. С совсем ненаучными сотрудниками зимовал дедушка. В научном домике споры, игры, чтение, замеры, взаимные лекции и граммофон. В домике, где дедушка, треньканье на варгане, пение и кислый запах. Все ненаучные сотрудники сидят где попало и смотрят то в одну точку, то на варган.

И вот однажды распахивается дверь ненаучного барака и вваливается ученый из ученого барака. Говорит весело:

– Друзья! А что это вы сидите такие печальные и скучные? Давайте устроим соревнование! Давайте заниматься физической культурой! Хотите, я вас грамоте научу? Русской. Или немецкой!

Дед его, слава богу, первым по затылку рукоятью ножа огрел, потом остальные навалились. Руки молодому исследователю скрутили, в рот кляп, в штанины по лыжной палке всунули и крепко примотали, это надежное средство, кстати, на заметку возьмите.

Раз кому-то на исходе зимовки в голову пришла «идея» (так это дед называл) – это значит все, значит, надо его неделю бить смертным боем без передышки. Только так снежное безумие отпускает. А иначе, если «идею» просмотреть, то пока всю станцию не вырежет такой энтузиаст, не успокоится.

После трех – пяти месяцев белого безмолвия мысли про взаимопомощь в умственном развитии, соображения об устройстве мира и прочий мозговой ад – не от Господа нашего приходят. Нет, не от Господа. Господь в это время соображает, где ему для людей на зимовке квашеной капусты от цинги достать. Господь знает, что в ненаучном бараке притаились все его друзья, сидят по углам и тренькают.

Психологов потом уж в свет выпустили, чтобы секреты выведывать у шпионов.

Кресты

Когда мой дядя Валера учился в Ленинграде, то на вопрос коренных интеллигентов о месте рождения отвечал, играя желваками под загорелой кожей, просто: «Кресты».

Мой дядя Валера родился в Крестах, это правда. Есть такое место на карте Колымы. Мой дедушка позвал мою сильно беременную бабушку знакомиться со своей камчадальской родней. Которая строго держалась старой оленной веры. Оленная вера – это любая вера, которая полезна оленям. Родственники-камчадалы крестились, приносили жертвы, точили ножи, потом в воду окунали и пили, пригревали на груди немецких ссыльных сектантов, активно усваивали дарвинизм и даже портрет Дарвина в поселковом правлении украшали ленточками с бубенцами, а при кастрации оленей приносили Дарвину оленьи яйца, как бы доверяя и выказывая симпатию учению. Они и к портрету Сталина хотели приспособить небольшой жертвенник, но не разрешили.

И вот срубили родственники-камчадалы под руководством моего прапрадеда Николая Алексеевича Шемякина (ссыльного сына главуправляющего Кронштадтской таможней) два православных креста из лиственницы. Для оленей это, как известно, очень полезно. Кресты подновляли, украшали рисунками и резьбой, заматывали шкурками. Потом обложили волчьими черепами по кругу, чтобы Христу было не страшно висеть.

Бабушка моя год назад вернулась из пылающей Испании, ко всему была привычна. Поэтому, посмотрев на горящие у Крестов костры и пляшущих родственников в казачьих фуражках (это праздничная одежда была, к фуражке песцовый околыш рукодельные девушки пришивали, и бисером так очень красиво еще), решила, что рожать, видимо, придется прямо здесь. В Крестах.

Отвели партийную бабушку в сарайку специальную для родов. Где она на праздник Покрова и разродилась дядей моим. В полумгле такой. А в окошке зарево от костров и тени от крестов.

Дядя родился очень выразительным. Его постоянно принимали за индейца-апача. Глаза только голубые выдавали, что тут что-то неладно.

Дядя меня тоже в свои Кресты возил. К прадеду моему. Прадед мой был философ практической школы. У него, например, имелся глобус японский. Надписи на японском превращали какую-то, например, Венгрию в край немногословной мистики и драконьего дурмана.

Еще у прадеда было американское ружье. И представления о предназначении всего сущего.

В зависимости от сезона прадед поклонялся разным святыням. Например, вера прадеда до завоза русскими сахара была одна. А после завоза русскими сахара совсем другая. Постоянно читал Жюля Верна, «Дети капитана Гранта». Называл Жюля Верным. Не знаю, в курсе ли был прадед, чем заканчивается вся эта карусель с шотландскими националистами: последнюю треть книги у него израсходовали на самокрутки гости. А новую книгу прадед брать отказывался, считал, что там все по-другому и опасно как-то. Но рассказы про море слушать любил. А в город ездить не любил. Только за сахаром если. Такой вот получился внук у управляющего Кронштадтской таможней.

Уезжал я от него в разгар дымящегося забоя оленей. Красный снег по колено.

Прадед, вытирая кровавый нож о варежку специальную, подарил мне собачку, вырезанную из кости. Специально для меня резал по ночам, когда я спал.

Потроха оленей лопатами подгребали к забору, за которым дико выли лайки.

– Не нравится, да? – спросил прадед. – Тут как? Тут Старик, – это он так Создателя называл, – все придумал. Ему не до того, кто кого как убивать будет. Его забота – как уцелевших сохранить…

Собачку из кости собачки храню. Она от болезней помогает.

Святость духа

Разбираю бумаги деда по материнской линии. Ничего серьезного, просто записки какие-то, блокноты.

«Дядя мой, – пишет мой дед, Георгий Александрович, – слыл святым человеком в округе. Хотя пил. Но из-за того, что побывал в японском плену и работал после в китайском цирке, уверовал в Господа до такой степени, что даже алкоголизм его окружающие считали проявлением святости духа. Считалось, что молитвы дядины доходят до Бога быстрее и Бог к дяде прислушивается. Что там за Бог такой, отчего он слушает дядю, округу волновало мало. Народ практический жил.

И вот пришла к дяде одна гражданка, собой красивая. Говорит: «Иван Ефимович! помяни мое имя в молитвах, чтобы Бог меня, значит, исцелил!» А Иван Ефимович, в традиционной болезни пребывая, с крыльца ей проорал: «Да умучила ты меня, Аграфена! Умучила уже! Подохла бы ты скорее, что ли!» И дверь захлопнул.

Баба ушла к себе и выздоровела. Такой силы была святость у Ивана Ефимовича.

Бог не разбирался, в каком таком настроении дядя кого поминает и что кому желает. Просто услышал Бог имя от дяди, исцелил Аграфену, и все.

Вся округа об этом целую навигацию вспоминала. А потом дядя отпилил уряднику обмороженную ногу. И публично удивился, что ногу не перепутал. Значит, Бог помог, ответила округа.

Урядник возил дяде битую птицу каждый месяц вплоть до революции, которая у нас произошла из-за того, что дядя умер».

Профессорский сынок

Мой двоюродный дедушка Дима был белокурой бестией. В молодости чуть более бестией, а к старости чуть более белокурой.

В нашей сплоченной семье вольных хлебопашцев, остроумных продавцов сала и застенчивых половых появление профессорского сына Дмитрия В. произвело сильное впечатление. Дмитрий В. пил, дрался, сквернословил и был правым крайним в футбольной команде «Торпедо».

Моя семья, где самым интеллигентным человеком был до дедушки Дмитрия В. сельский псаломщик Ефим Степанович С., оробело стояла в чистом домотканом перед встречей с неизбежным.

Дмитрия В. в семью привела сестра моей бабушки – бабушка Люда. Бабушке Люде тогда было девятнадцать лет, она имела татуировку, она имела гитару, она варила поддельную помаду для женщин и, переодетая цыганкой, продавала помаду, пела на гитаре и гадала у проходной Горьковского автомобильного завода. Еще она любила Дмитрия В. и даже приходила в его профессорский дом, чтобы понравиться родителям Дмитрия В.

Для того, чтобы было не страшно, баба Люда покрасилась в окончательную брюнетку, накинула ворованную шаль и прихватила, подумав у зеркала, с собой гитару. А еще прихватила сестру свою – мою бабушку Шурочку. Бабушка Шурочка тогда училась в планерной школе и постоянно носила летный шлем, как у пилота Леваневского.

Дмитрий В. довольно небрежно предупредил своих папу и маму о приходе своей, скорее всего будущей жены. Поэтому встреча получилась очень нервная для всех и страшно интересная для соседей.

Воспоминания об этой встрече были гвоздем мемуаров бабы Люды. На этой встрече баба Шура впервые и несколько развязно пила сухое вино и пробовала танцевать под азартные гитарные переборы бабушки Люды. Дмитрий В., человек будущего и правый крайний, даже обнял за плечи своих немигающих родителей и начал их как-то раскачивать из стороны в сторону, чтобы оживить, не знаю, вдохнуть энергию.

Бабушка Шура в шлеме танцевала чарльстон, играя бровями, бабушка Люда наяривала на гитаре, за столом принужденно раскачивались хозяева, все это отражалось в хрустале люстр и лаке красноватой мебели. В целом не хватало в этой картине только нашего сельского псаломщика Ефима Степановича и меня для полноты гербария.

Они были странной парой, конечно: Дмитрий В. и бабушка Люда. Разница в росте составляла сорок два сантиметра. И это не была самая выдающаяся разница в их паре. Он был статный блондин, она была хозяйка. Он хладнокровно принимал обожание толп, она варила обеды.

Он стал профессором, она не дочитала «Трех мушкетеров». Она боялась, что он загуляет, он просто ее боялся.

Когда дедушка Дмитрий В. приходил домой после мероприятий, дыша кафедральным разгулом, бабушка Люда встречала его по-разному. Это была семейная лотерея-аллегри. Без приза Дмитрий В. не оставался никогда, но вот что за приз его ждет, он не знал точно. Тревожился до последнего, а там было уже поздно.

Она крепкая была, бабушка Люда. Хоть и была полутора метров росточком, но однажды в 1928 году, уходя от ментовской облавы, перепрыгнула через забор, имея на руках чемодан с польским контрабандным бельем.

Я гостил у них в то время основательно. Лет мне было пять, времени у меня было много свободного, а воспитатели от меня отшатнулись. Вот я по три-четыре месяца основательно столовался и духовно креп в семье родственников-интеллигентов.

Пришел дедушка Дима В. однажды как-то совсем уж веселый и с помадой на воротничке. И понял я, что теперь, поди, придется пробираться к своим, настолько атмосфера сгустилась. Настали тяжелые дни. Бабушка Люда молчит, ничего не готовит. Готовит нам только моя тетка Элеонора Дмитриевна. А готовщица она… ну, скрипачка, что сказать-то еще?

Я начал потихоньку свои запасы корок в библиотеке поджирать.

И однажды утром посадил меня дедушка Дима к себе на колени. Радио на кухне – «Пионерская зорька». Я печален. Дедушка Дима печален. Бабушка Люда грозна. Тетка Элеонора варит кашу и чувствует, как всегда, что не ценят ее в этой стране, что давно могла бы уже… что вон все говорят… Пропадает каша, короче.

– Вот видишь, Джон, – это дедушка Дмитрий В. начал прекрасно поставленным голосом, – никому мы с тобой не нужны. Отметили мы с тобой научное достижение целого института, посидели в ресторане, в приличном, хорошо освещенном электричеством месте. Не в подворотне, как доцент Коробов предлагал. Выпили мы с тобой во славу советской науки, порадовались за наших славных космонавтов, как им теперь будет хорошо и безопасно выполнять задания Родины. Пришли мы с тобой домой. Сами пришли! Хотя доцент Коробов… Но слезы прочь! Пришли. И что?! Нам теперь не верят и не найдут нам никакого оправдания! Сгоряча обвинили нас и теперь продолжают настаивать, что мы негодяи с тобой, Джон. А мы голодные. Да, Джон? Голодные. У тебя, кстати, нет кусочка печенья, Джон?

Я с покрасневшими глазами театрально развел руки и пролепетал, что нет, нету никакого печенья у меня, нету совсем. Хотя вчера вечером самолично оттарабанил в свое библиотечное логово три печенины и засунул их за пятитомную «Практику мостостроения» Ухтомского.

Я потом и взрослым за Ухтомского прятал много чего. Нужная книга.

– Ты, Джон, тогда хоть сахарку принеси, пососем с кипяточком…

Тут я начал рыдать, уткнувшись в пахнущее горьким английским одеколоном плечо пиджака лауреата и члена-корреспондента Дмитрия В.

После этого шоу жизнь у нас Дмитрием В. наладилась до следующего раза.

Про любовь

Если бы покойница бабушка узнала, что родилась в день ВСЕХ ВЛЮБЛЕННЫХ (привет по кругу всем достойным в хате!), то она бы, конечно, удивилась. Потому как на мировом чемпионате суровых бабушек стояла она на мраморном пьедестале в образе Афины Карающей бессменно, глядя на трепыхающийся внизу мир беспощадными голубыми глазами. И облака. И снег вершин.

Все детство, юность и почтенную зрелость корректировала она мой жизненный курс, наваливаясь на кормовое весло, пока я, привязанный к мачте, бессвязно орал про независимость и человеческое достоинство внука и гражданина. С другой стороны, где бы я был, если бы не она? Представить себе это я могу с трудом…

В ее суровости и отсутствии всякого проявления традиционного бабушкинского начала было что-то невообразимо древнее, настолько архаическое, что вековые дубы, Стоунхендж, мойры, ламии и мрак критских пещер были наиболее подходящими декорациями и хором моего взросления.

Одна из моих любимых историй про любовь тоже связана с Александрой Ивановной.

Вернулась моя бабушка из Испании в 1939 году и довольно быстро была заброшена прихотливой судьбой в систему Дальстроя или УСВИТЛа, сейчас уже и не помню. Надо сказать, что в Испании с бабушкой приключилась Романтика, которая в Испании, вероятно, выдается каждому при пересечении границы. Романтика закончилась как-то очень печально, поэтому молодая Александра Ивановна в звании капитана решила уйти из мира чувств и посвятить себя долгу.

Служение долгу протекало в окрестностях курортного местечка Магадан, который тогда спешно строился, чтобы уютно поместить всех желающих приобщиться к здоровому образу жизни и физическому труду на свежем воздухе. С женщинами на предполагаемом курорте было очень напряженно. Любая современная дева в самом соку брачного городского гона отдаст, наверное, очень многое, чтобы только на недельку очутиться в одиночестве в окружении сотни-другой вольных холостяков.

За бабушку начали кипеть битвы.

На периферии этих битв скромно отирался мой любимый дедушка, который от природной своей застенчивости немного заикался и много пил вкусного и питательного спирта в разнообразных смесях. Плюс народная забава – поедание квашеных мухоморов. После Испании ценитель мухоморов для бабушки был опасной диковиной, и попытки дедушки к возможному размножению пресекались неукоснительно.

И вот идет моя бабуля по ночному городу, погруженная в служебные думы, печатает шаг красивыми ногами в хромовых сапогах, в петлицах – рубины, на рукаве шевроны, шинель препоясана ремнем, на ремне – кобура, в кобуре – револьвер вороненой стали. Который пригодится, вот увидите. Голубые глаза пронизывают тьму. Звучит Вагнер. Летят валькюр.

Внезапно в бабушку был произведен выстрел – через забор! Бабушка, выхватывая страшный револьвер, открывает ответный огонь тоже через ставший многострадальным забор. Слышится стон и мягкий всхлип осевшего в грязь тела.

Перемахнула капитан Александра через забор. И видит: девушка коренной национальности лежит грудями вверх и слабо дышит от сомления. Оказалась дедушки моего гуленого прежняя страсть.

Не знаю, как у вас, а из-за меня девки не стрелялись еще ни разу. Может, впоследствии что и будет в таком вот духе, пока не теряю надежду. В доме для престарелых, наверное, одна другой по башке костылем даст ради меня – и тем буду вполне доволен.

А за забором кипели меж тем страсти в виде оперативного допроса.

Прослышав про Георгия Александровича (это дедушкино имя, если кто не знает), бабушка даже растерялась. Какой-то обмороженный и лишаистый купидон ранил ея в самое сердце в ту роковую минуту. Стрела пробила значок с мечом и щитом. Ударила молния. Забил горячий источник. При мерцании звезд капитан Александра, сжимая дымящийся наган, пошла к дому молодого Георгия, разбудила всю его многочисленную родню, и на следующее утро в органах регистрации была сформирована ячейка социалистического общества.

Потом родился мой дядя, родилась моя мама, потом был арест дедушки, потом был арест бабушки, потом всех выпустили, родился я, потом все меня, умерев, побросали.

И вот я тут один продолжаю тянуть нашу семейную нить, пытаясь найти выход из этого лабиринта.

Бабушка

Надо людям помнить наставления моей бабушки Александры Ивановны Люденсгаузен.

«Не знаешь, что ответить, отвечай отчетливо и громко. Пусть ты будешь выглядеть при этом дураком. Пусть! Это и не страшно, и привыкать тебе особо не нужно. Но каким же замечательным дураком ты будешь выглядеть! Надежным. Полным сил. Здоровым. Телесно и душевно совокупным. Прелестным таким, задорным дураком. Свежим, как антоновское яблочко. Опорой. А не так, как сейчас: торопливым, комкающим окончания идиотиком, слабеющим на глазах под градом улик. Пойми, Джон, бодрость духа, живость, умытость, умеренное использование одеколона обеспечат тебе карьеру, несопоставимую по величию с путем выкрученного неврастеника, боящегося сказать глупость…

И еще постарайся не употреблять алкоголь. В большинстве мест, куда тебя возьмут из жалости, достаточно просто не пить. Просто сидеть на стуле и не бухать. Выдержишь так год – станешь начальником отдела. Два года – начальником начальника отдела… Дальше не представляю, куда тебе еще расти».

Бабушка моя, Александра Ивановна, наставляла меня часто. Смотрела при этом на меня с сомнением.

Глазами офицера-корниловца, наблюдающего допрос махновца.

«Это не на всю жизнь, это временно, это из-за денег, для пробы, ничего страшного!» – как только слышишь эти слова, произнесенные внутренней твоей шалавой, необходимо понять, что продался ты лет двадцать уже назад. А не вот только сейчас спохватился и душу продаешь за гаражами… Надо понимать, что, когда у тебя в руке рубль от всех, свежесть от тебя уже не требуется.

Понимаешь, Джон, люди очень доверчивы.

Особенно люди доверчивы в своих пороках и увлечениях. Для тебя это, уверена, понятия неразделимые. У некоторых так не получается, а у тебя все отлично в этом плане, не различишь, где что… Помнишь, ты марки решил коллекционировать и чем это закончилось?

Главное, чтобы ты запомнил: хочешь грамотно, обильно и безопасно блудить, не опасаясь теней и шорохов, не шарахаясь к окну при скрипе двери, – заведи свой собственный публичный дом. А не мотайся по одиноким истеричным бабам, мечтающим сожрать тебя при выходе из ЗАГСа.

Хочешь быть азартным, как дядя Лева, но без опасения очнуться в снегу без штанов, с тревожными ощущениями в заднице, отгоняя вывихнутой рукой собаку, которая грустно лижет тебе лицо, – пора задуматься о том, чтобы стать содержателем притона с бурой и очком.

А иначе на твоих пороках будут зарабатывать другие, что в нашей семье считается недопустимым и обидным…

И никогда ни в чем не сознавайся! Жена сама себя убедит, что ей померещилось. А не убедит – зачем нам такая нужна?

Вот настигли тебя прямо на месте преступления. Мужественно глядя в окно, скажи, что вот эта, та, да, в кудрях, тащила тебя, покалеченного, на себе семь километров по лесу к нашим, а теперь пришла, одинокая и растерянная, мол, что ж тут поделать, дорогая! Уловил, да, основной вектор? Не сознаваться! Упорствовать! Отвергать соблазн признаний!

Я в тебя верю».

На зеркало неча пенять

Моя бабушка никогда не смотрела на себя в зеркало по утрам.

Вот так, чтобы проснуться и к зеркалу, – никогда. Даже ладонью глаза прикрывала, когда мимо чего-то зеркального проходила. Только после чашки кофе, сигареты, замороженного ромашкового отвара и часа-полутора моего воспитания подходила к зеркалу.

«Какой себя увидишь, так и чувствовать будешь. Пока сонная и мятая – к зеркалу не подходи!» – единственный совет моей бабушки, который я рискну воспроизвести публично.

Пробуждение бабушки

Иногда во мне просыпается моя бабушка Александра Ивановна.

Обычно это происходит неожиданно для всех остальных проснувшихся во мне предков. Бабушка Александра Ивановна ударом сапога распахивает дверь моей подкисшей в сомнениях и предчувствиях землянки. По углам притаились в непонятной надежде на благополучный исход лета мои предки: два прадеда-камчадала, новозеландская прабабка и еще какие-то ветхозаветные авторитеты.

– Белые на адресе есть? Вредители? Грамотные педерасты-ленинградцы?! Выходи на помывку! – весело шутит моя бабушка Александра Ивановна, расстегивая ремень.

Это все значит что? Это значит то, что я буду из-за проснувшейся во мне бабушки-полковника говорить людям правду. А так как я здоровый до неприличия бугай, говорить правду я смогу долго, распаляясь и в присядке.

Иллюстрация. Бабушка моя по цинизму и спортивности была прекрасна собой необыкновенно. Парашюты, обтирания холодной водой, стрельба и самбо – вот четыре вещи, которые бабушка любила больше всего. Я в ее иерархии ценностей и красот стоял смирно, строго расставив носки сандалий, между VIII съездом компартии Мозамбика и пышным барокко. Ближе, скорее, к барокко.

Бабушка, отодвигая VIII съезд компартии Мозамбика, любила говорить мне правду. Обо мне же. Правда заставляла меня плакать и невнятно орать в болтавшуюся на резинке варежку. Что очень обидно, когда тебе двадцать восемь лет. Или, наоборот, тридцать два года. Или когда я там школу закончил?

Иногда перепадало не только мне. Сидели мы как-то большой и очень трогательной семейной компанией: бабушка, ее сестра Люда, я, дети бабы Люды и внуки какие-то. Очень все было тонно. Летняя дачная истома. Скатерть. Самовар. Я панамой обмахиваюсь. Прочим и на то сил не хватает. Ибо зной. И сад. И вечер.

И тут баба Люда говорит моей Александре Ивановне:

– Шурочка! Нам с тобой завтра привезут святую воду. Дивеевскую! Шутка ли – святость в ней необыкновенная… То, что нам с тобой нужно. Мне, понятно, поменьше, а тебе, Шурочка, надо уж и грехи свои замаливать. Пора, как в газетах пишут.

Глаза у Александры Ивановны моей заголубели так, что стали совсем прозрачными.

– Давно ль ты верующей стала, Людочка? На чем сломалась? Воровала-то составами, помню, в тридцать пятом, с мужем своим, с армянином этим. Продавала липовую помаду в Ташкенте. Притон содержала в Канавино. И никаких позывов к молебну не выказывала! За старое, гляжу, принялась… Не загуляла ли на старости лет?

Тут все разом заголосили. Даже муж бабы Люды как-то слишком остро отреагировал на предыдущего армянина. Я выступил, понятно, сразу на все деньги, а потом только бонусы выдавал всем желающим.

Поднимаю с пола самовар, ошпаренные ругаются с покрасневшими, ходики на стене частят до неприличия.

И тут голос моей Александры Ивановны звучит высоко и свято:

– Пожгу я твой, Людка, вертеп гнусный! Обязательно пожгу. И на том крест чистый кладу. Да хоть бы и вот на этого Достоевского…

Я вякнул, что это портрет профессора Виноградова, на даче которого мы и выступаем.

Посмотрели все на меня, как на идиота окончательного. Ну, то есть смеялись и пальцем тыкали.

Археология

Помню, был я совсем юным, еще очень нуждающимся в заботе и уходе археологом. Это в школе еще было, в которой я время от времени учился, отвлекаясь только на дачу ложных показаний по ст. 88 УК РФ.

Описываемый случай не особо впечатляющий. Вполне бытовой. Но глубины и мудроты в нем бешеное количество. Во-первых, рассказ об этом случае может спасти некоторое количество зачем-то необходимых жизней. А такое редко бывает в современной литературе – чтобы главный герой научился хорошему у дяди Сережи, когда они с дядей Сережей, познакомившись в электричке, идут в лесопосадку.

Во-вторых, этот случай характеризует увлекающегося мужчину. Пусть и подростка. Так-то он обычно грезит от бутиратов, будто находится в Москве, просто она вся белая и туда-сюда ножками перебирает. А вот мой случай – про увлечение практическое.

В-третьих, случай этот прекрасно характеризует бабушку мою Александру Ивановну и ее отношение к жизни, а также ко мне как разновидности этой самой жизни.

Примчался я из экспедиции полный чувств. Даже с такими подростками, как я, подобное порой происходит. И вот, не в силах связно рассказать о главном (бабушка не одобряла откровенность, которую трудно протоколировать), сижу в тяжелом малиново-зеленом кабинете с панелями из дерева, в которые уже два раза стреляли предшественники, когда с них ордена рвали.

Но чувства меня переполняют! Я и говорю своей любимой Александре Ивановне, блестя смородинами глаз под ее прозрачным голубым взором:

– Знаете, бабушка! – Я ее всегда называл на «вы», так было заведено у нас, хотя городские вроде, и с образованием, и заграничные вояжи случались. – Я вот, например, помню речь Сальвадора Альенде, в которой он просил верные правительству части карабинеров вернуться в казармы и решил оставаться в президентском дворце до конца…

Там речей на самом деле было несколько, но они у меня от бомбоубежечного сидения немного смешались в одну. Так вот.

– Знаете, Александра Ивановна, что если пропитать высушенную головку берцовой кости человека жиром, то получаются прекрасные светильники! Так делали наши предки! Они опускали пористую сухую головку берцовой кости в жир… – тут я подумал немного, – наверное, мамонта, и у них выходили отличные светильники, которыми они освещали свои жилища! Горящие от жира берцовые кости людей вдоль стен! Мертвые горят во имя жизни! Там же фитиль не нужен, долгота горения огромная, и уютно по-своему… Красиво как!..

В берлинской лазури глаз Александры Ивановны прояснилось до полного голубоватого хрусталя. Она закинула ногу на ногу (несколько верховых поездок в месяц, режим строг), закурила «Лаки страйк» (курила или «Страйк», или «Беломор») и произнесла фразу, тон и полутона которой никто не возьмется описать:

– Ну, теперь, Джон, я за твое будущее почти спокойна. Развивай эти свои задатки. Хоть на старости лет пойму, для чего ты тут крутишься.

Объявление

За бабушкой моей ухаживал какой-то дедок посторонний. Опасный такой дедуся, подполковник. Пробор, усы щеточкой, пальто из шевро, трость.

Постоянно вывешивал на доске у бабушкиного подъезда строгие объявления. Острый карандаш, трафарет, гуашь, рамка. Кратко, доступно, по пунктам.

Помню, осенью девяносто первого приезжаю к бабушке. У подъезда объявление знакомой руки и стиля. Весь подъезд крепкий, партийный, из отставников, сталинские соколы, цигейковые воротники, в ГКЧПэшные денечки чуть меня не повесили за утерю бдительности, разложение и просто для куражу.

А тут ГКЧП сдулся, стали поговаривать о втором «Нюрнбергском процессе», подъезд вешать меня передумал, а надумал продолжить борьбу в подполье. Потому как на объявлении подполковника плакатным пером с подводом:

ВСТРЕЧА СТАРЫХ ДРУЗЕЙ!!!

18.10.1991

18.00

Тема: «Вспомним дни боевые!»

Комната актива дома.

Повестка встречи:

1. Обсуждение текущего момента.

2. Доклад о международном положении майора В. П. Вахмянина.

3. Разбор персонального дела Батурика К. Ф. (семейные конфликты, дебош).

4. Танцы. Чай.

Явка строго обязательна.

П/полковник Фруге В. А.

Прихожу к бабушке, говорю:

– Александра Ивановна! Ваш там кавалер в безумство впал, собирает ваше воронье на тризну по КПСС, видимо.

Бабушка мне, как всегда сощурясь и хладнокровно:

– Маразматик решил стать конспиратором. Вчера спрашивал, не знаю ли я рецепта невидимых чернил. Пропал офицерик.

Она всех ниже по званию называла «офицерики» или «матросики». Накрасила бабушка губы у зеркала, что я видел ровно три раза в жизни, спустилась вниз, подошла к объявлению милого своего и отпечаток губ прямо на фамилию!

– Собьем, Джон, охранку со следа… Борделить – так на всю трешницу! И вот зря ты приписал пункт «подготовка покушения на Горбачева». Это дешевит комедию, Джон, дешевит…

Это я написал не про Крым. Распрягайте, хлопцы, коней.

Супруга

Одного моего прекрасного знакомого удивило до крайности то, что я свою бабушку называл по имени и отчеству – Александра Ивановна. И на «вы». Хотя практически постоянно жил с ней, она меня воспитывала, говоря прямо.

Но на «вы» называл. И Александрой Ивановной. Так-то ее Александра Августовна надо было называть, но она своего немецкого прошлого не любила, поэтому мы играли в русских Александру Ивановну и Джона Александровича.

Александровичем меня в честь ее записали. Иначе вообще бы мне жизни не было.

Так вот, знакомого моего это обстоятельство практически шокировало. Как так можно, мол? Что за дремучесть, не сказать сектантство?!

И так знакомый мой разошелся в своем недоумении, что я даже огорчился.

И, огорчившись, заметил:

– А вот ты свою Машу постоянно супругой называешь. «Мы с супругой поехали в гости», «тут мне супруга моя и говорит», «это брат моей супруги» и прочее такое. Тебе вот это странным не кажется. Женаты вы два года. В Маше сто пятьдесят сантиметров, и ей двадцать пять лет. Супруге-то, говорю, твоей величественной. Имеешь супругу, заводи и прислугу! А иначе странно! Называй тогда диван свой раскладной ложем, будь последователен. На ложе супруга под балдахином веет нежным своим опахалом и прочее… Супруга! Я ее, помню, под краном мыл, а она ножки свои толстенькие поджимала… Это давно было, не переживай!

Я бываю очень неприятным собеседником.

Пилинг

Первыми химический пилинг лица в СССР испытали в Магадане одноклассницы моей матушки. В 1954 году.

На вопрос о секрете красоты своей мамы моя мама бодро ответила, что, девочки, куриный помет на лице на всю ночь, и проблемы наши, девичьи, решены. Румянец, свежесть, исчезновение веснушек. Помет разогреть, потом терпеть.

Я бы написал, что похоронили всех девочек в одну аллею, было много слез и лейтенант один застрелился над свежей могилой, но мама запрещала мне врать более семидесяти раз в день.

Около месяца по школе ходила моя умница матушка без всякой там конкуренции. И время это было использовано матушкой с толком. А когда подружки начали возвращаться, то мама научилась бегать, полюбила природу родного края и изучила все воровские пути отхода.

Добродушное желание помочь всем окрестным дуракам, презрение к доводам рассудка и легкость восприятия мира мама передала мне в полной коллекции.

Сестра Оля

У меня есть двоюродная сестра Оля.

Человек такого оптимистического склада характера, что людей, непривычных к подобному накалу жизнерадостности, порой приходится приводить в чувство, обливая холодной водой.

Уж на что я человек-улыбка, а до Оли недотягиваю. Такой она колокольчик, что в сравнении с ней я просто треснутая рельса на цепи у ворот, в которую вертухаи дубасят, созывая зэков на стылую баланду.

Оля – художница. Естественно, что такая вот беда одна не приходит, и поэтому Оля еще скульптор и декоратор. Многие, придя ко мне в гости, окончательно убеждаются в моей мании величия, разглядывая гипсовый бюст в прихожей. Перешептываются, показывая глазами на два моих портрета в стилистике Доу. Вот, мол, он каков! Дориан-то наш, Грей. Устроил тут, понимаете, Эрмитаж.

Раньше я, запинаясь, объяснял ситуацию, оправдывался, накидывал на скульптурное великолепие пальто. А теперь рукой махнул. Думайте что хотите.

Кузина Оля постоянно выходит замуж. Не успеешь привыкнуть к Сергею, только перешел на «ты» с Александром, а на подходе уже какой-то Коля, уже, глянь, Валентин с шампанским торчит в дверях, в гости он пришел, сизое рыло.

Года два тому назад я не выдержал и стал взывать: Оля, говорю, сестра моя любезная, давай-ка уже определяйся. Что это за бесконечные репетиции?! И ладно бы парни твои были поганенькие да плюгавенькие, нет же! Все как на подбор. Статные преображенцы практически. Пробка Степан. Милушкин-кирпичник. Елизавета Воробей. Нет, смеется проказница, нет, не пресытилась я еще своим девичеством! И что с ней сделаешь?!

Мужчин себе Оля выбирает исключительно дельных трудовых профессий. Натура художественная. Тянет ее к природе, за гаражи, на насосную станцию ей хочется.

Трудно забыть, например, кузнеца Алексея, мастера горячего обжима металлических изделий. Сколько ликования вызвал у меня пожарный Виталий! Горько и пусто стало на душе при прощании с шофером Виктором. А как плакал у меня на кухне, упрятав багровое обветренное лицо в огромные ладони, романтик Антон, штурман нефтеналивной баржи ЗЩ-483…

Подруг-то у Оли немного из-за ее постоянного состояния «на очевидном выданье». Подруги-то не дуры такую бомбу тикающую к себе домой приводить, с мужем-сварщиком знакомить. Поэтому функцию подруги выполняю со свойственным мне умением я сам.

Это изнурительно интересно.

Оля тут решила ко мне в гости приехать, погостить, набраться свежих впечатлений. Такая это радость непередаваемая! Приезжай, кричу в трубку, приезжай скорее, тут такие портовые грузчики есть, такие стропальщики!

Оленька

Моя сестра Оленька-Гуляй-Пока-Здоровенька ежедневно совершает пробежки в лесополосе.

Летом сестричка бегает так, что старенький эксгибиционист районного значения (Чербурасов Анатолий Сергеевич) плачет в зарослях, немного сгорбившись и сжимая фотографию Оли в свободной от занятий руке. Понимает, что такая вот конкуренция с Олей его губит.

А зимой Оля бегает одетой неожиданно тепло и разнообразно.

Подъехал утречком к родным воротам и вижу, как по дорожке мчится на лыжах форменный гренадер из отступающей армии Бонапарта. Ольга – художница, удержу не знает. Если уж наряжаться в подобранное по дороге, то будьте покойны, будет радужное пончо! Шапка из Лапландии с рогами. Красные боты. Шарф до земли.

– У меня еще бурка есть, – говорю сестре, – надевай ее почаще. Мало о нас слухов по деревне ходит. Ты хоть бы в укромных буераках каких бегала, родненькая. Ведь скоро по наши души соседи с вилами придут, хорошая моя…

Сезоны

Моя сестра Оля – сезонная дама. Собой прекрасна. Она, с ее уверенных слов, младше меня лет на двадцать. Кто тогда бил меня на горке – непонятно.

Она и сегодня умнее, красивее и сильнее меня. Поэтому я ее боюсь. Как и тогда на горке.

Зимой Оля очень волевая, с экстремальным отливом окалины. Заходит в помещение – искры, звон шпор и мантия в подпалинах на кирасе, снежинки на ресницах. Я же зимой печально прею в тепле, прижав к груди мешок с припасами.

Зимой у Оли много спорта, много дел, много всего цельного, литого и мраморного. У меня зимой грусть в печной духоте.

На ее звон отвечаю глухими причитаниями. Она танцует – я раскачиваюсь на лавке.

Весной Оля хитра. Она строит планы в венке, хитро расчерчивает перспективы и вся собой цветущий генштаб. Я весной грущу над упущенными возможностями. Весной Оля брезгливо тыкает меня палкой, пробуждая к жизни. «Брось меня…» – шепчу из-под груды одеял.

Летом сестричка хищна и проворна. Именно летом с Олей случаются романтика, луг и фотограф. Или еще какой случай с выпивающим экстравертом.

Летом Оля звонит мне редко. Говорит жарким голосом «аллоу», фоном – прибой и сладкие шорохи. Фотограф шебуршится у нее в загорелом кулачке. Мигай, мигай, звезда ночная.

А я летом невесело переживаю по поводам, подброшенным самой жизнью.

Осенью Олечка моя удовлетворенно кается за лето и копит силы на зиму. Пытается воспитывать моих детей и детей моих детей. В прошлом году это был французский язык такой силы, что и меня задело на излете: накрыло в блиндаже во время всестороннего печального чесания со вздохами. Же пансе ке боку де шез сюр ле карактер эфемер де ля ви.

Еще осенью мы шумно празднуем наши дни рождения, которые я справедливо считаю выставкой трофеев. Показываем друг другу набитые чучела «отношений, достижений и выводов». Ее трофеи гораздо разнообразнее моих. Что понятно. Я – квалифицированный и все понимающий жертвенный агнец, а она – звенящий лук Артемиды в руках умелого Эрота. Поэтому в ответ на пышные демонстрации Оли робко протягиваю на обозрение новый тощенький альбом марок.

Потом сидим у окна.

Канун Нового года

Вчера вечером валялись с сестрой в клубных лондонских креслах и хвастались друг перед другом всякими несчастьями.

Конечно, у Ольги есть передо мной очевидное преимущество. Она родилась 29 декабря. Люди в возрасте дожития меня поймут. Они знают, что это значит – пытаться при прежнем режиме рассчитывать на нормальное празднование дня рождения накануне Нового года. Каково это было: ожидать выдачи нормированной банки глобусовского горошка, чтобы перед одноклассниками понтануться. А сыр? А шпроты? А мандарины? И все это рядом, все это пахнет, все это в шаговой покражной доступности лежит на балконе в бумажных свертках, чуть запорошенное, рядом с санками и лыжной палкой.

И все это, гля, бережется для более семейного и счастливого праздника, по сравнению с которым твой день рождения – какая-то невнятная и досадная помеха. То есть люди поднакапливают деликатесную составляющую для боя курантов, для всеобщего торжественного обновления, для радостных криков и праздничных слез. Родители готовы вспоминать свои студенческие годы с лысым дядей Геной, специально прилетающим из Кургана, салатницы ждут, селедочницы изнывают, шампанское в сугробе, три палки колбасы под кроватью. Куплена новая комбинация. Все на остром нерве. Война рецептов.

А здесь, оказывается, еще бродит меж стульев тоскливое существо с намерениями отпраздновать свое сепаратное мероприятие, зазвать одноклассников и под Джо Дассена устроить оргию с пепси-колой… Симпатии такая дочь не вызывает, правда? Она выбивается из праздничного ритуального шествия. Чужая, так получается, девочка.

Нынешнее поколение меня не поймет и в этом конкретном случае, и в прочих моментах, формировавших психологию моих ровесников.

Недавно сидел в кабинете управляющего представительством английского банка по Восточной Европе. Мы с ним абсолютно разные люди, хоть оба родом из СССР. Одно чувство, одно серьезное переживание паролем соединяет нас через огромный стол, материки и океаны. Я знаю, что он знает, что я знаю, каково это – быть поднятым за колготки над дощатым в масляной краске полом пьяным Дедом Морозом на утреннике. Такое ощущение не забыть даже в Китоне (Валера, привет!). Как колготки врезаются, а сердце некоторым образом замирает от гордости.

Общего, фундаментального в людях моего поколения гораздо больше, чем различий. Так мне кажется. В Лондоне вообще приятно обманывать самого себя. Тут этим каждый пятый занят.

Годовщина

Сегодня годовщина моей первой свадьбы! Только сейчас напомнили!

Отличная была свадьба! Через девять дней после нее сын родился.

Все, все участники свадебного торжества были по-своему прекрасны. Наибольшим вниманием со стороны посторонних свидетелей нарождающейся семейной гармонии пользовалась, конечно, молодая жена. При общей хрупкости и росте в 155 сантиметров она самоотверженно несла от ЗАГСА к Вечному огню, от Вечного огня к ресторану, от ресторана на брачное ложе бушующего в животе наследника весом (как выяснилось чуть позже) в 4,7 кг. Еще и танцевала разные энергичные танцы, давая понять своим подругам, что ни о чем, в принципе, не жалеет.

Я, само собой, олицетворял поверженный порок и смущенное сластолюбие. Плюшевая тетя из органов регистрации смотрела на меня поверх своего бюста с искренним недоверием.

Родственники невесты, все сплошь украинские военнослужащие разной степени интендантской зависимости, возбуждали во мне противоречивые чувства, от которых я и сейчас не вполне оправился. Друг Бугримов подарил мне надувную лодку. Которую через три часа полноценного застолья стал надрывно надувать. Так я его и запомнил – спящего в углу, с крепко зажатым во рту ниппелем, укрытого невздутым подарком.

Из моих родственников на обряде присутствовал только дядя Лева. Он как раз (ненадолго) вышел из тюрьмы, и податься ему было совершенно некуда. Так что он оказался очень к месту, всем понравился, как-то исправил общее впечатление от жениха.

В общем, было очень весело, и милиция приехала вовремя.

На лодке плаваю иногда.

Копирка и надувной матрас

Объяснил сегодня по телефону Александре Джоновне, что ее появление на свет (как и воспоследовавшее за Александрой Джоновной рождение малютки Вавилония Джоновича) объясняется не только моим поражающим всех потенциалом и красотой их мамы.

Копирка. Именно использование копирки мамой моих героев заставило меня броситься с рыком на нее для скорой и справедливой женитьбы. Копиркой будущая мама натирала волосы для получения диавольского оттенка прически. Как я мог устоять?

Нынешним, говорю, не объяснить. Копирка и надувной матрас – с таким багажом мы начали совместную жизнь с мамой моих первых Джоновичей. У меня еще были замшевые ботинки. А у мамы Джоновичей – редкая красота. И красота, и ботинки уцелели, кстати. Что утверждает меня в мысли: сохраняется у людей самое ценное.

Надувной матрас уцелеть не мог. Мне приходилось надувать его всякий раз, когда это было надо. А по молодости мне это было надо часто. Не мог уцелеть матрас. Зато поражающий всех румянец на моем постаревшем, но выразительном лице – это эхо тех регулярных надуваний. О которых я иногда скучаю.

Если бы проводились чемпионаты по надуванию матрасов из прорезиненного брезента, я и сейчас занял бы на них пятое-шестое место в личном зачете. На одной ностальгии, на силе духа.

Первая жена

Приехала в гости первая настоящая жена. С развода – четверть века. Дата почтенная.

– Зачем приехала? – вежливо спрашиваю за столом. Дымящую супницу внесли.

– На тебя вот решила посмотреть, – отвечает свет моих детских глаз, – ну и на что-нибудь поновее, конечно… посвежее.

Салфетку крахмальную в кулаке порвал в пяти местах, но виду, разумеется, не подал. Склонился над супом, прошептал супу слова доброты.

Жена моя первая настоящая – женщина удивительной красоты. И с годами красота эта проступает все безжалостней. Такую красоту наш экономный Господь выдает женщине бестрепетно, рукой мастера, обобрав в плане прекрасности целые страны.

Видите, как по барханам ковыляют какие-то уроды, как по болотам пробираются какие-то отвисшие племена, как в Англии улыбаются зубами? Знайте: это не просто так Господь тяжело шутит, это под Сызранью родилась дева удивительной прелести. Все в мире взаимосвязано добрым нашим Господом. Если у меня дожди и нет горячей воды – это значит, в Венеции сегодня будет чудный закат. Так я понимаю справедливость этого мира. Выбили тебе зуб – а «Де Бирс» выставил к продаже новый двадцатикаратник розовый. Угнали машину – Ди Каприо в новом фильме будет еще и петь.

Жили мы с моей первой настоящей женой удивительно. Ее родственники и друзья недоумевали на мой счет, подозревая, что я опаиваю их Василису колдовским зельем порока. Иначе зачем она с ним живет? Как его можно терпеть?!

Жили нищевато, конечно. Прошли через какие-то невероятные лишения. Но весело все было.

– Поновее, – говорю, – это можно. А помнишь, как мы суп из одной тарелки хлебали?

Это правда. Мы почему-то ели суп из одной тарелки. Жена сидела у меня на коленях и выхлебывала навар, а я, суровый кормилец, поджирал гущу.

– Это я стараюсь забыть как можно сильнее, – отвечает первая настоящая жена. И красиво улыбается красивой улыбкой. – Любовь бедняка унизительна, ты же знаешь… Ее надо забывать, как забываешь рваные лосины. – И улыбается снова.

– Правильно! Не поглупела ты, милая, нет, с годами набрала вкус к изящным обобщениям, – и тоже улыбаюсь.

Остальные присутствующие при встрече ветеранов семейной жизни напряглись. А вдруг как кинутся сейчас друг на друга бывшие супруги, а вдруг закипит тут то, на что никто не рассчитывал и чего в глубине души опасается!

А я тихонько на ухо своей первой настоящей жене:

– В тарелку свою посмотри, хорошая моя…

А у нее в тарелке весь бульон выеден и на дне куски суповые (сразу говорю – был молочный суп из омаров со сливами и морковью). А в моей тарелке – все как бы напротив дело обстоит.

Двадцать пять лет прошло, забыть она хочет.

P. S. Естественно, что единственное, затронувшее людей в данном тексте, было: как! как можно готовить суп из омаров со сливами?! Как?!

Люди – создания удивительные.

В небольшой сковороде на среднем огне потушите лук в 1/4 стакана бульона 5–7 минут.

В кастрюле средних размеров на среднем огне растопите сливочное масло. Венчиком медленно вбейте муку. Взбивайте до тех пор, пока смесь не станет напоминать сметану.

Постепенно влейте бульон, продолжая все время взбивать. Размешивая венчиком, добавьте молоко, соль, лук, мясо раков или омаров, соус вустер и кайенский перец. Нагревайте, пока суп не дойдет до точки кипения. Не кипятите суп, так как молоко свернется при кипячении. В готовый суп опустите нарезанные маринованные сливы.

Все! В последний раз предупреждаю, что редко что пишу в беспамятстве. Не одна ваша правда. Есть еще парочка правд, о которых вы, вероятно, должны догадываться.

Род и вид

«В чем разница между родом и видом?» – часто спрашивает, окружив меня у гаражей, детвора.

Я всегда готов к таким беседам, тут главное не упасть, а медленно отступать в теснину меж гаражей, так удобнее во всех смыслах.

Вот, скажем, семья – она род или вид?

Термин «вид» характеризует отдельные объекты по физическим, утилитарным проявлениям. Термин «род» сортирует по свойствам.

Ну, вот выдали вам зарплату (есть такие счастливцы, знаю) не тысячными, а пятитысячными. С вами поступили в рамках концепции вида. Утилитарность, повседневная востребованность и реализация бабок от этого не пострадает практически. Наоборот, больше до дома донесете – не во всех районных притонах вам сдачу с пятитысячной наскребут, не у каждого в очереди к ларьку разменяешь.

А вот предложат вам любимую жену заменить – на точно такую же почти жену, только моложе, сильнее и, возможно, грамотную. Кто ж согласится?! Хотя тоже ведь жена, тоже женщина (конечно, не про столицу речь…).

И тут мы понимаем, что оказываемся в рамках концепции рода. И если вид – это оперирование набором атомов, то род – он про другое, про то, что любим мы не набор атомов, а что-то немного большее.

Это я к чему? Это я к тому, что дети воспринимают родителей в рамках вида, а мы, родители, значит, относимся к детям с позиций рода.

Брачные игры

Наслаждался погодой – получал прохладные купюры в жаркие ладони.

Чем хороши подарки в виде денег? Тем же, чем и Ким Кардашьян. Недостаток изящества компенсируется объемом.

Если выдаешь родственницу замуж, то и подарки молодым воспринимаешь как свои, в принципе.

Мрачные брачные игры госслужащих завершились браком. Мне очень понравились родственники так называемого молодого жениха. У сестры жениховой так и хотелось спросить, уважительно цокая языком, где же она так крепко просолила свои клейма?! Такая задорная да сообразная! Ну, из тех, кто запихивает реальность шестидесятого размера в предположения размера сорок второго. Замужем за врачом-анестезиологом.

Интересно, жены анестезиологов хоть догадываются, что мужья их бьют?

Девичий шатер

Когда племянницы мне сказали, что девичник какой-то их подруги будет происходить у меня на подворье, где разобьют какой-то шатер и будет очень красиво-весело, я навострил волосатые уши свои.

Сегодня привезли этот самый шатер на грузовике. И через каких-то четыре часа с помощью небольшого крана (грузовик, видимо, специальный такой для девичников: там и кран, там и кузов, чтобы, значит, вповалку подружек вывозить) шатер установили.

Вошел в шатер первым, задрал голову, помогал под сводом.

У Батыя был такой шатер. Он снаружи белый, а внутри алый, с цветами и птицами. Цветы и птицы фиолетовые, а есть золотые, а есть и лазоревые, и черные птицы есть в сем диве. У меня даже походка изменилась сразу, поворот головы стал другим, ноги стали кривы, глаза отплыли к вискам, захотелось кружиться в танце с двумя ножами в руках под крики багровой дымной ночи.

Потом, отдышавшись от приказов, наблюдал, как завозят музыкальное оборудование для скромных девичьих посиделок.

Послушал две пробные композиции.

Судя по музыке, на свадьбе невеста будет в белом прорезиненном свадебном платье с вставками из проклепанного кожзаменителя.

Швед

Как мы все прекрасно знаем, на мировом конкурсе лучших тестей я был бы бессменным председателем жюри и, следовательно, ежегодным абсолютным победителем.

Когда Александра Джоновна познакомила меня со своим двухметровым шведским героем, я сначала приуныл. План забить негодяя сразу в прихожей отпадал. Отложил припасенный молоток, радушно поздоровался. Проверил документы. Позвонил в ФСБ, вызвал конный наряд. Потом позвонил в посольство Королевства Швеция и измененным голосом представился шведским королем.

– Можете садиться, – так и сказал, – пред вами сюзерен, но пока держите себя вольно.

Потребовал все данные на пришедшего, упирая интонацией на то, что я в гостях и звоню с чужого мобильного. Выслушав ответ, приказал начать немедленную эвакуацию посольства. Пункт сбора – Киевский вокзал. Секретные документы сжечь. Подвал залить бензином. Флаг королевства спасти любой ценой. Пробираться к европейским рубежам поодиночке, вырезая по дороге все живое. Да, сначала на Киевский, а оттуда с интервалами… Да!

Повесив трубку, кинулся хлопотливо в столовую – потчевать жениха. Сел за стол весело, нож воткнул в столешницу слева – в знак мира. Снял сапоги. Мы же почти семья!

Два раза во время почти семейного ужина вставал с озабоченным видом из-за стола с неработающим телефоном возле уха, а потом неожиданно бросался на гостя со спины. Все старался дотянуться зубами до вены на крепкой шее.

Потом вставал с паркета, беспечно усаживался за стол. Шутил, смеялся, пел.

Пил двухметровый лось очень хорошо. Не удавалось мне никак алкогольно завалить скандинавского сохатого. Отходил я к шкафчику за новой порцией жидкого колдовства, звенел ключами, вздыхал, пробегал пальцами по пыли бутылочных раритетов, выбирал. Кинулся было со спины в третий раз, но Александра Джоновна посмотрела на меня с мольбой. Мол, еще раз, папаша, и конный разъезд ФСБ опоздает для тебя навсегда.

Завел разговор о приданом, что нет его, дескать, и не будет совсем. Совсем напротив даже: не о приданом надо вести речь, а о вспомоществовании покинутому всеми старичку отцу, единственное занятие которого с этого момента – одинокое нищенство. Заплакал, показывая, как буду бродить меж домов и дымных землянок изможденный, с протянутой рукой, ранее ласкавшей герцогинь.

Выбежал во двор – встречать конный разъезд ФСБ. Послал их к Киевскому вокзалу. Выдал каждому по пять рублей, подергал подпруги. Сказал, что звонил мне шведский король и стращал; когда же, наконец, все это безобразие закончится?!

Очень трудно отпускать от себя дочь. Но я смирился. Теперь поздравляю отца любезной моему сердцу внучки Генриховны с каждым праздником.

На днях поздравил с годовщиной славной Полтавской баталии. Так и закричал в трубку: «Виват!»

Не жизнь мне дорога, а судьба отечества, моему попечению вверенного!

Лысые дети

Считаю, что мне нужно срочно обзавестись маленькими лысыми детьми.

Близится Рождество и прочие праздники, на которых обязательно присутствие маленьких лысых детей. Когда мои нынешние дети выросли (девочки, кстати, начинают бриться раньше мальчиков – не многие задумывались на эту тему, правда?), на Новый год я стал чувствовать себя какой-то старой девой. Сидишь и смотришь на елку. Представляешь разнообразные картины ветшания и распада, итогом которых является репортаж про сожранного собственными собачками пенсионера.

Надо раздобыть детей, короче говоря.

Сказки

Перед Новым годом и Рождеством обстоятельства на работе складываются так, что заниматься злодействами и гадостями не то чтобы вовсе было не нужно, но как-то необязательно. Сотрудники моей живодеренки, освобожденные от каждодневной обязанности сеять цветы зла и пожинать плоды пороков, бродят в расслаблении по коридорам. Я сам, всего-то месяц назад бегавший тираннозавром по помещениям, сметая хвостом остолбеневших менеджеров и, дергая шеей, глотавший куски отдела персонального обслуживания, ныне тих и, как полагается любой значительной личности, дубасю по клавишам, ударившись в воспоминания.

Нет, избиваешь секретаря – раньше приходишь домой. Думал над этим наблюдением, поражаясь его очевидности.

В обычные дни все иначе как-то. Домой тебя приносят на руках, а ты слабо и беззащитно спрашиваешь у сопровождения: «Что, Никита, тяжело тебе?» – дотанцовывая ногами начатое четыре часа назад. Потом валишься лицом в черные подушки, потом просыпаешься, минут десять лежишь, с тревогой отплевываясь и вытирая язык о майку, удачно нашаренную тут же левой рукой рядом с кроватью, на полу. Умывание и завтрак опускаем. Далее работа и запах серы. А потом вновь большой курултай в его разновидностях.

А тут праздники. Скоро в поролоновых рогах буду сидеть на верхнем этаже и смотреть в сосновый лес.

И буду еще всякие штуки вспоминать забавные.

Например, вот как меня много лет назад и много раз разводил на добрый день и молоко тогда еще юный и, честно говоря, крошечный Георгий Джонович?

Просто. Пока не поздно, можете сами использовать.

Едем мы с Георгием Джоновичем в его детский сад или просто катаемся вечером в рамках программы «Чистый город». И тут сын обхватывает меня рукой за палец и говорит, истово хлопая своими зелеными глазами:

– Папа, а расскажи мне сказку, мне теперь никто сказок не рассказывает!

– Ну, какую тебе сказку рассказать?

– Ну, какую-какую… Какую хочешь. Расскажи про себя сказку, про львенков расскажи… А лучше расскажи мне сказку знаешь про что? Про робота на батарейке, с проводом и глазами такими, которые так вот делать могут: тыдысь-тыдысь и вж-ж-жиу! Или про меч колдунский сказку расскажи!

И долгое время рассказывал я сказки про всю эту машинерию. А потом еще удивлялся, что сам же этот ужас сыну покупал и домой приносил. Сам себя программировал. Сам себя очаровывал и убеждал через сочинение и контент-продакт. Сам себя ловил и ломал. Под любящим и искренним зеленоглазым взором.

Коучинг

Эпиграф: «Скажите мне, мадам, зачем вы привезли в Гвинею свою болезненно изнеженную дочь?»

Чтобы понять инопланетность существования огрызочков моего славного поколения, достаточно начать объяснять новому поколению социально-бытовые подробности прошлой жизни.

– Ты где с мамой познакомился?

– На партсобрании, – ответил автоматически.

– Где?!

– На собрании членов Коммунистической партии Советского Союза, – осторожно конкретизирую, уже учуяв подвох.

– Ты был коммунистом? И мама была коммунистом?!

– Я был коммунистом. А мама была секретарем комитета комсомола.

– Она секретаршей работала?!

– Нет, она не работала секретаршей. Она была руководителем ячейки Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи своего факультета. – И после паузы безжалостно делаю контрольный в голову: – На неосвобожденной основе.

Помолчали.

Катал по сердцу ощущение, что я – заблудившийся в колхозных полях под Ленинградом бывший камергер двора. Такой растерянный, обутый в калоши на босу ногу, оборванный старик в перевязанных веревкой штанах с лампасами, пугливо выкапывающий брюкву под немигающими взглядами деревенского актива. То есть перед неминучими такими люлями.

«Компри, мужички?! Ме вуайон! – обреченно суетится. – Сет эноди ни жаме экри! Па де проблем, мез ами?! – Хорохорится. – Ном де дье… Послушайте, я не понимаю, решительно не понимаю, кескельди се товарищ? Так нельзя, позвольте, госп… мужички, сэ импосибль, это больно, господа, не надо! Нет!..»

– А зачем собрание было? – Это снова дочурка допытывается.

– Тренинг, дорогая, формирование тим спирит, все дела. Плюс личностный рост сотрудников. Не пришел на личностный рост по тим билдинг систем – все, в Венгрию не едешь.

– А что вы делали на собрании этом?

– Слушали инструктора райкома.

– Чего?!

– Районного комитета… В общем, коучера мы слушали. На коучинге. Он нам про проблему промтоваров говорил. И про ребрендинг. Про перестройку то есть.

– …

– Короче, говорил коучер про кризис консьюмеризма, про то, что не надо нам ничего. Есть макароны, маргарин, брюки, отличные туфли, носки синтетические, шарфы скоро в продажу поступят мохеровые, а все остальное – консьюмеризм, и надо больше про нематериальные мотиваторы думать. Нематериальное стимулирование использовать чаще, начинать надо с себя, все дела. А то вещизм чистой воды и очереди.

– И там ты с мамой познакомился.

– Да, я написал записку в президиум, топ-менеджменту, что вместо резолюции собрания надо всем пойти на вокзал и разгрузить пять вагонов с арбузами, направленных нам по шефской линии. А мама твоя мою записку в президиум, топ-менеджменту то есть, не передала, сказала, что в прениях заслушает… Все, иди отсюда!

Семейный завтрак в интерьере

Я не знаю, как завтракают в других домах.

Возможно, в некоторых семействах завтрак состоит в том, что домочадцы сидят вокруг крепко сбитого стола и в тишине, под тяжкое гудение мух, глодают вареные свиные головы, впиваясь зубами в пятачки и утираясь рукавами.

А в других семействах, живущих напротив, за завтраком происходит серьезный отходняк после ночного: люди, не снимая темных очков, пьют сладкую воду и соки, закидываясь удвоенными дозами витаминов, мама отмокает в пенной ванне с размокшей сигаретой в углу рта, папаша толкует с кем-то по телефону, утрированно выговаривая имена, дети шуруют тряскими руками по полкам с энергетическими батончиками, хрустя рассыпанными по полу хлопьями.

У третьих – круассаны, гербы, классическая музыка, тусклое серебро на бордовой скатерти и скандалы грассирующим шепотом на фоне шелковых полосатых обоев.

У меня же за завтраком происходят разнообразные диспуты. Палата общин.

Есть счастливые отцы семейств, которые только появляются на пороге, а им уже жена с тещей в чепцах с лентами да с поклоном на подносе куру с шафраном, кашицу со шкварками, луковый да маковый взвар, да пряники с печатями и утренний полуштофец с анисовой водкой несут. Блинки. Пирог с вязигой. Четырехугольную кулебяку с петушиными гребешками да стерляжьими молоками с перцем. Все семейство встает с торжественностью в глазах, достойно славя отца-кормильца, кланяется в пояс, обмениваясь улыбками и держась за руки. Испивается первая чара, папаша добро хрустит огурцом, приглаживает кудри вкруг скуфеи и с добросердечием велит всем садиться и потчеваться. В клетке пытается петь несколько раскормленный чижик. Солнышко в окошко. Липовый мед на блюдечке.

А у меня не так. У меня, во-первых, водки на завтрак отчего-то не выносят, хотя я и спрашивал несколько раз: «Отчего?» А во-вторых, никто молчать за столом не научен. Ем я свою пшенную с лимонным джемом и орехами, а Георгий Джонович начинает эмоциональный рассказ про свою войну с обслуживающей коммунальной организацией. Он с недавних пор молодой квартировладелец, что наложило свой суровый отпечаток на его истовое правдоискательство, за которое я его попарывал еще в детстве.

Когда унаследованное, пахнущее торфом скопидомство и истовое правдолюбие смыкаются в юношеском сердце, обычно ничего хорошего не случается.

Вот слушаешь про акты обследования состояния кровли, а жуется совсем без аппетита. А как дошло до момента, когда электрики свет обрубили в наследниковой квартире, так и вовсе есть уже не хочется.

Тянешься к бисквитам, а нить повествования перехватывает другое родное лицо и сообщает, что скоро становиться мне опять дедом, например.

Тут главное что? Успеть откусить и потерять сознание, держа в зубах кусок ветчины. Высший пилотаж – это, конечно, продолжать жевать ветчину, унесясь в элизиум, но жевать бодро, играя бровями, издавая широкий спектр социальных звуков, как-то: «Эка!», «Эвона!», «Вона чо!», «Скока-скока?!», «Гут!», «Тю…», «Оппа!», «Всемерно!»

Потом еще кто-то начнет бубнить над салфеткой, звякая ложкой. Потом дискуссия про будущее страны. Потом еще какая-нибудь ерунда. Ладно, если кто-то обварится чаем с молоком, хоть какое-то разнообразие.

Насуешь мармеладу в карманы – и со вздохом в кабинет. Позавтракал.

В такие моменты прекрасно понимаешь Льва Толстого.

Новое поколение

Раньше, чтобы как-то обеспечить секретность наших разговоров, нам с друзьями приходилось запирать двери, сдвигать с места книжный шкаф, включать воду в ванной и прочее. И все это для того, чтобы я мог безбоязненно произнести что-то вроде: «Сколько раз я вам говорил: не берите сувениры с убитых!» Очень было неудобно и утомительно: обмениваться в ресторане записками, тереть красные от дыма сожженных в пепельнице записок глаза, разрабатывать шифры и всякое такое.

Теперь наконец настали наши времена, гарантирующие нам полную неприкосновенность при обсуждении самых зловещих и гнусных планов.

Окружающая нас молодежь вообще ни хрена не понимает, о чем мы говорим. Это удивительное счастье и полновесная награда.

Дети не знают, кто такой Папанин! И про Лаврентия Павловича тоже не в курсе. И про пионеров. Про «Выставку Буратино»! Не подозревают про браслет в виде змейки с одним изумрудным глазком, хлопают глазами, услышав про «прикрути фитилек, коптит».

Наступило наше время, время престарелых злодеев!

Случаем таким пользуемся – кровожадно взвизгиваем друг другу в лица просто в прямом эфире. Я даже впал в некоторый романтизм и сообщил своим пенсионерам, что теперь мы точно похожи на призраки мертвых королей, восставших из своих плесневелых гробниц и неспешно беседующих у синего костерка.

Зря ты, Б-ч, немецкий учил!

Лилябрик

Вокруг меня очень много растерянных людей, не знающих, куда приткнуть свою молодость.

Я для этого совершенно не гожусь, к огромному моему горю, поэтому даю советы.

Что за советы можно давать людям, которым, чтобы платить за секс, нужно за секс деньги сначала взять? Только полезные советы можно давать таким вот счастливцам малолетним.

Сегодня успел побаловать мудротой двух случайно знакомых родственниц, приехавших подозрительно рано утром, хотя уезжали вчера, на два часа и в повседневном.

Вы, говорю, дядечку своего не бойтесь. Он не злой. Он очень жадный и ворчливый, но не он в этом виноват, а гены. И теперь, когда гены уснули под воздействием обезболивания, дядечка вам подскажет верную дорогу.

Раз так невтерпеж вам ведать мужской срам, сейчас я покажу на условно-узловой схеме, что я имею в виду. Вот это приблизительно, узнали, да. Так вот, если вам невтерпеж всякий раз, если нет сил прервать поток эволюционных потребностей, то вы хоть о будущем думайте. О своем, моем и фамильном. О перспективах думайте, улавливайте взглядом, раскисшим от незаслуженных похвал и алкоголя, торную дорогу. Берите за секс… или что там у вас? Да, секс, вижу. Так вот, берите за свои провинциальные ласки – акварели!

Да! Вы общаетесь не с каким-то зажиточным жлобыдлом, к которому я вас подталкиваю в надежде на дивиденды. Вы общаетесь с людьми творческими. Берите у них на память акварели, не знаю, этюды какие-то, наброски. Во-первых, это память. Во-вторых, вашим мальчуганам будет приятно. В-третьих, по закону больших чисел кто-то из этих поросячьих обсосков рано или поздно, скорее всего посмертно, станет популярен хотя бы на городском уровне. А это уже живые деньги, воспоминания, аукционы, интервью и уездный лилябрик.

Давайте так и будем называть наше начинание – лилябрик? Ну, вот так. Умницы мои.

О браке

Как всем прекрасно известно, женат я примерно лет с пяти.

У меня такое вот убеждение сложилось. Всю жизнь женат. Холостым с восемнадцати лет был пять месяцев в общей сложности.

И вот что скажу. Люди считают брак чем-то само собой разумеющимся. Доступным для всех. Опасное заблуждение!

Для жизни в браке нужен специальный талант. Это понимают, к сожалению, не все.

Все понимают, что для того, чтобы написать оперу «Тангейзер», надо ходить года три в музыкальную школу и иметь специальный талант по классу аккордеона. Чтобы написать оперу «Дон Жуан», надо быть Моцартом. Это понимают почти все. А вот то, что жить в браке – это уметь вести два огромных корабля в бурной Атлантике, никто не понимает. С одинаковой скоростью вести, на бережном расстоянии друг от друга, через все шторма, через тупорылость экипажей, аварии и прочее.

Код брака неизвестен, шифр меняется каждые полчаса. Все думают, что у них одна теща, например. А их всегда две. Одна – вот сидит. А вторая сидит в голове у жены. И они разные, эти тещи. И с тестем такая же история. Только он еще где-то у жены сидит, помимо головы, лучше не интересоваться где. А если жена ученая, истерзанная и распятая на семинарах, да по пыльным кафедрам тасканная, то тещ может оказаться и пять. Включая переодетого в тещу Фрейда и Юнга, переодетого в переодетого в тещу Зигмунда. И это только вершина айсберга.

Уровень своего таланта в опере я оцениваю гораздо выше уровня своего таланта в браке. Потому как я могу петь и довольно бодро стучу по клавишам. А у других ведь еще хуже.

Такой вот тост произнесу завтра. Если буду свидетелем жениха, то получайте в амбразуру.

Александра Джоновна

Моя французская дочь позвонила мне сегодня и довольно неприятным голосом сказала, что я стал слишком грустным. А это мешает ей нормально горевать над своей кошмарной судьбиной. Я отвлекаю ее своей элегической печалью. Она за меня переживает, и это ее бесит. Потому как я мешаю дочке своей персональной грустью отдать все дочуркины немалые силы творческой депрессии и эротическому застою.

Что тут скажешь? Как только ребенок перестает, беззубо, но счастливо щерясь, срать в твои заботливо протянутые руки, он начинает учить тебя жизни. Не избежал я поучения от кровинки моей и сегодня.

Дочь рассказала про то, как мальчик стоял на поляне и громко кричал: «Волк! Волк!» – а волк сидел в кустах и горько плакал, шепча, что современные дети совершенно не умеют расставаться.

– Ты это, Александра Джоновна… – сказал я, поспешно вытирая глаза рукавом. – Ты когда, девочка моя, выпьешь, ты мне не звони, ладно? Не для того я тебя выменял на перочинный ножик, поняла?!

Куда ни кинь взор, что ни читай – все заполнено, глядь, рассказами о том, как дети учат взрослых. Подсказывают им, направляют и мудрствуют.

Это не очень нормальная ситуация, так вам скажу. Должно быть больше поучительных историй про суровость и порки. Про глупости и пакости наших наследников. Про их вранье, жадность, жестокость и нелюбовь к чтению. Про их бесконечные манипуляции размякшими мамами. Правду надо писать.

А то что это за родительский перепляс такой, не пойму? В чем наша роль-то тогда?!

Родители должны ощетиниться – вот лозунг момента.

Дети и внуки

Дети и внуки тебя не понимают. И это огорчает, конечно. Хочется, чтобы строем, вместе, я на носилках под балдахином. Может быть, даже на слоне. Сзади чтобы колыхался ровный строй, ощетинившийся копьями. Ну и там, музыка «Въезд магараджи в Бинглу» на барабанах.

Но так не получается. Получается, что дети и внуки тебя не понимают. Так что сидишь на слоне один, играешь на губной гармошке. Мартышка с пальмы прыг тебе на тюрбан и дальше поскакала. А ты тюрбан поправил – и вроде не было ничего.

Однако я не унываю. Непонимание – не конфликт. Конфликт – это отказ признавать и достойно принимать это непонимание. А как только поймешь, что да и бог с ним, то никаких конфликтов.

Все знают, что я люблю ныть детям и внукам по телефону всякие нравоучительные заунывности: мол, зачем, куда, кто, а надо? И прочее. Как только я понял, что ною для собственного удовольствия, а не для наставлений, на душе взошло солнце. И детям с внуками легче: дедушка поныл – они повздыхали, все! Все ставят на поцарапанные приклады зарубки до следующей недели.

Сегодня сообщил в телефонную трубу, что соскучился. Они там начали вздыхать, царапая приклады и, верно, перемигиваясь.

– Соскучился я, родненькие, – горячо и сбивчиво исповедовался я в трубку, – по свежести и наиву. Вы как-то там стариться уже начали. Неинтересно мне с вами. Чего мне ветошь-то ворошить.

И трубочку аккуратно на рычажок: дзинь.

Потер сухонькие лапки свои в предвкушении.

Родная душа

Позвонила мне родная душа одна.

Душа сейчас отдыхает у прибоя под надзором теть и отличных двоюродных братьев. В ночи (разница во времени ого-го!) выслушал, сводя от внимания уши на затылке, такое вот:

– Тут скучно. Они скучные. У меня даже аппетита никакого нет. Никуда не сходишь. Съела для них сегодня кило винограда. И хоть бы кто спасибо сказал!

Вытирая глаза кончиком простыни, понял, что нужных людей я подарил Родине.

Арканар

Дочь оглядела окрестности, в которых не была года четыре:

– С Канар да в Арканар…

И весело махнула вилами.

Воспитание

Добрые и честные родители, гуманное общество и пахнущая ладаном духовная традиция вдавливают нам в душу прекрасную жизненную установку: жизненная цель подразумевает хорошую учебу, добрую фантазию, любовь, честность, спокойствие, начитанность, тонкость, умеренность и годы нелюбимой отвратительной работы за омерзительные жалкие гроши на неприятных нам лично людей.

В этой жизненной стратегии хорошие дети служат для Деда Мороза передаточной инстанцией для вручения подарков злобным бесноватым хулиганам.

А иначе никак.

Несправедливость

Как говорил мой дед, американцы – самые умные люди, а камчадалы – самые умные.

Мой восьмидесятидевятилетний опыт педагога, позволяющий мне врываться в дома незнакомых людей и, хлебая из кастрюли чужой борщ, давать советы по воспитанию детей, жарко гладя по спине их благодарную мать, говорит мне одно.

Процесс взросления ребенка – это не увеличение размера его штанов и прочего. Только открывая перед собой новые горизонты горестей и находя пути к преодолению бед, дитя начинает мыслить.

Ребенок взрослеет тогда, когда открывает по отношению к себе все новые и новые несправедливости. Не открывает несправедливости, не бит, изнежен – где взросление? Нет взросления. А если ребенок растет как надо, под батогами, в атмосфере наушничества и подголадывания – взросление происходит быстро.

Несправедливость и новые горизонты утеснений раскрывают перед дитятей мир. Сегодня не разрешают смотреть до посинения в монитор, завтра – школа и спортивные кружки, послезавтра – денег на кукол дополнительных нет, потом проблемы уже мирового значения начнутся. Отчего его никто не понимает? Почему мир так равнодушен и зол, когда у тебя такое мини?

А как иначе? Мир бед ширится, кругозор расширяется, начинается чтение, размышления, изгрызенные подушки. В глазах больше смысла. В движениях – изящной хищности. Мозг работает над темой использования единорогов.

Нет у меня такой цели – длить счастье у ребенков. Моя цель – методично выбрасывать их из гнезда уже сформировавшимися, крепкими негодяями.

Безответственно кривляться перед детьми, утешая и подбадривая. Так дитя никогда не съедет. И будет в розовых спальнях сладко дремать до седой бороды.

Сначала отучаем от груди, потом – в холодную воду, потом – вот это нельзя, за это – выволочка, тут мне можно, а тебе нет.

Это не жестокость, а вызывание огня на себя, кстати.

Опыт

Все в жизни решает опыт. Это абсолютно точно.

Я, например, как опытный отец, знаю все о рождении детей. Много лет я принимаю участие в документальной реконструкции родов. Боли и каких-либо страданий от родов у женщин нет никакой, поверьте. Я сам изображал роженицу в абсолютно аутентичной обстановке, выполняя команды опытных акушеров. Коллег, которые видели женщин голыми.

Есть сумрачная городская легенда про какую-то девственность, есть целый комплекс мифов про роды.

Дети рождаются сразу недельными. Они красивы. Дети рождаются в чепчиках, иногда сразу в конвертах, умытыми, и у них есть пяточки, на которые приятно смотреть. Носики есть и глазки. Ручки еще. Приятные рождаются. Отдельно, вероятно, дораживаются ленты. Голубые, что странно, для мальчиков. И розовые, что любопытно, для девочек. Еще новорожденным нравятся букеты цветов и чтобы папа приехал за ними трезвым. Многократные наблюдения позволяют мне быть экспертом в этой области.

И уже как эксперт я могу рассуждать о родах. Как рожает женщина? Женщина рожает незаметно. Я не видел рожающего кашалота. Я не видел рожающую женщину. И кашалот, и женщина рожают незаметно.

Женщину по ее же просьбе внезапно увозят. Я очень волнуюсь и несу на себе весь груз эмоций. Не нахожу себе места. Потом женщина как-то там рожает, о чем мне, истерзавшемуся и измученному, сообщают по телефону будничным голосом. Видно, что врачи не переживают. А у них опыт почти такой же, как у меня. И я, выслушав сообщение, вытираю пот со лба, чтобы он не падал в закуски.

Для женщин построены целые родильные комбинаты с персоналом. Отцы же обречены на самолечение. Пока женщина беззаботно рожает, мужчина испытывает нагрузки невиданные. Но он мужчина. И он о них говорит впоследствии немногословно и нехотя, не более получаса в день, провожая женщину в три ночи к соскучившемуся по беспечной матери дитяти.

Вот и все! О чем я слышу постоянно, какие-то волнения и прочее – мне не очень понятно. Как эксперту.

Племянница

Навестила меня в больничке моя племянница. Хорошая девушка, живет под гласным надзором полиции.

Пока имел я силенку, следил за взрослением хрупкого создания. Вытаскивал за волосики из пучины ночных клубов, раза два – из милицейских околотков. Всем все понятно, надеюсь.

Для защитников животного мира сообщу: не стрелял в нее из ружья, хотя, признаюсь, были мысли. Жахнуть из двух стволов, телеграмму брату, мол, так и так, при попытке к бегству, потом отпеть и по-быстрому закопать в суглинок. Настолько прожженная девушка у нас в семье подрастает, что лучше уж сейчас поплачем в отсыревшую телогреечку, чем потом всем семейством брести по судам, прея в скорбных очередях под мокрым дождичком у полустанка.

Скорбел я всячески на эту тему. Читал специальную литературу, делал выписки, запуская ладонь в шевелюру, готовился к неизбежному.

А вот теперь, после ея навещения, могу сказать: ошибался я в людях, есть еще трогательная наивность в поколении двухтысячных…

Лежу себе, противу естества своего никого не трогая, марширую, под воздействием медикаментов, к окончательному исцелению. А тут и племянница! Вот нежданная радость…

Я, конечно, сразу снурым своим носом в пакет для передач – захотелось оценить масштабы родственной любви. А посреди яблок и персиков лежит кольцо в коробке.

У меня от радости аж сердце зашлось рысистым стуком. Дождался, думаю. Дожил до признания потомков. Теперь в очень выгодном ракурсе буду лежать на возвышении, а на руке кольцо переливается под мраморными сводами. Как у Гавриила Романыча Державина, первейшего русского пиита, про которого многие, наверное, слышали.

Срывающимся от понятного волнения голосом говорю хрипло:

– Спасибо, конечно, за долгожданное подношение, однако было бы желательно узнать повод, так сказать, очертить круг подозреваемых…

Слышу в ответ:

– А я замуж выхожу! А кольцо принесла показать-похвастаться…

Ну, то есть сделать то, что ожидает любой дядя, находясь в больнице на безнадежном излечении.

– Я смогу и оценить! – говорю вполне иронично, бодро вправляя в глазницу треснутый монокль и как бы подпрыгивая в нетерпении среди мятых подушек.

– Вот оно!

– Ах, ты ж… – только и успел промолвить я, сжимая в кулаке залог любви. И в конвульсиях несколько задергался. Думаю, что два электрошока перетерплю, а драгметалл может пригодиться.

Потом одумался.

Спрашиваю:

– А чего не по размеру кольцо любовное, залог счастья?

Сам надеюсь при этом, что воздыхатель не просто жулик, а грабит масштабно, караванами берет на таможенных терминалах… И в свете коптящих факелов мечет в толпу невест ценности.

– Ой, дядь, он все магазины обыскал – искал мой размер. Найти-то невозможно на мои пальцы – очень они у меня тонкие…

И руки свои нижегородские ко мне тянет.

Девоньки, девоньки, как вас обмануть легко! Несмотря на высшее образование и наличие персональной автомашины «RAV-4» с салоном из бежевой кожи…

У жены, не иначе, колечко изъял. Вытянул, пользуясь сонной беспомощностью, из рундучка. Такое у меня мнение сложилось.

Но вида не подал. Разметался на постельке в стиле девицы Люверкюр и позволил снести себя в реанимацию.

Сын

Когда меня в молодости подперло безденежье, а судьба, счастливо улыбаясь, вручила мне младенца Вавилония Джоновича, я ушел в море на заработки и отходил два года в Тихом океане в команде, состоявшей главным образом из филиппинцев, а также двух украинцев, семи испанцев и марокканца. Спина вспоминает об этих годах, отданных романтике, постоянно. Но я без упреков: так было надо. Отложил диссертацию и стал выполнять то, что считал долгом. И не всегда было мне при этом хорошо, приятно и ослепительно.

Люди поколения моего отца не задумывались о том, правильно или неправильно надо поступать, а просто делали что могли. Люди моего поколения делали многое от безысходности. Тоже не особо рефлексируя на свой счет. Корить жизнь за это нелепо.

Когда настала пора малышу Вавилонию встать в семейный строй и подсобить, малыш Вавилоний резко занялся критикой общества потребления и отдался поискам. Хотя и не малыш вовсе уже, а вполне себе.

Я же упорно, как дряхлеющая кляча, слушаю упреки людей, симпатизирующих Вавилонию Джоновичу, в моей черствости и жестокости. Мол, я должен, шлепая копытами и тряся отвисшими старческими губами, продолжать весело катать коляску, в которой детство с шариками крутит голову, улыбаясь лучикам солнца. И не дай бог испортить детству его настрой!

У меня нет вопросов к младенцу Вавилонию. У меня вопросы к тем, кто считает, что я что-то обязательно ему должен до гробовой досочки.

Если это справедливый мир, то я пою ему хвалу.

Родовые проклятия

Вчера вечером обедал в ресторане с сыном. Дожил до славного денечка, можно с сыном ходить по трактирам да заказывать по ним разнообразную осетрину.

Поевши осетрины, пили кофе, мужественно и терпеливо глядя на морской закат. Потом разъехались по своим людоедским делам. Сын в красной «мазде» ринулся в пучину чувственных наслаждений, а я, привычно перекинувшись через борт, на грузовике, обнявши некрупного еще, но многообещающего поросенка, вернулся в свое усадебное благополучие. По дороге на свои родные теперь болота, придерживая ногами мешки с химическими удобрениями, улыбался.

Ничто так не сближает родителей и детей, как родовые проклятия. У меня, например, несколько таких есть. Одно из проклятий я успешно передал Георгию Джоновичу.

Суть этого проклятия, наведенного на меня еще при СССР, такова: где бы я ни находился, на какой бы широте-долготе ни искал себе счастья, под аргентинским ли выцветшим небом, на Кот-д’Азюр, в мордовской сыромятной тиши, в Лондоне, в Вене, в Ташкенте, хоть где, короче, если я захожу в питательное заведение, ко мне обязательно подойдет самая неприятная официантка.

Уверен, что такую официантку держат в подсобке специально для меня. Принимают на работу, отводят в клетку и начинают ждать. Кормят изредка, основа рациона – сырое мясо, сопровождаемое показом моих наиболее удачных фото, укрепленных над звенящей миской. Только я на порог, только я сажусь за столик, клетку распахивают и со словами «Вот он, твой звездный миг!» оголодавшую официантку выпускают на меня.

И вот она идет. Взгляд ее пылающ. Руки ниже колен. Она ничего не помнит.

И я тут такой сижу. Какой-то такой уже заранее несчастный, что просто не хочешь, а долбанешь тяжелой папкой меню по темечку.

Школьная форма

Рассмотрел купленную школьную форму неожиданного для меня образца.

Представил в ней и Георгия Джоновича, и Вавилония Джоновича, и прочих Джоновичей, число которых после летнего отдыха устанавливает конная полиция.

Школьная форма эта прекрасна. Не хватает только орхидеи в петлице, котелка, свернутой «Таймс» и двух индусов-камердинеров: Ага-хана и Сукрамбхати. Сукно аглицкой фабрикации. Цвет – уверенно банковский. Гарнитура фантастическая: переплетения змей каких-то на пуговицах. Учиться в такой форме совершенно невозможно. В такой форме возможно только принимать решения об аннексии Трансвааля. И под шампанское рассуждать о котировках «Де Бирс» среди дубовых панелей, модерна, пальм и красивых германских агентов.

Я в своей школьной форме полноценно жил. Она была окопной правдой. По ней все читалось: когда, с кем, гудрон, забор, отчего, кому и известь. Выходишь в форме со стройки, валяешься в снегу, все нипочем. Со второго дня как задница начинала лосниться, так и лоснилась ярко и свято весь учебный год. В этой новой форме – только чинные прогулки по тротуарам на манер старой девы и жеманные темы про вздорожание куртизанок из одиннадцатого.

Чудовищно.

Борода

Мой старший сын Георгий Джонович решил отпустить бороду.

В принципе, этой фразой можно и ограничиться. Но чувства, заставшие меня врасплох, настолько сильны, что ограничиться одной фразой или даже криком не выйдет.

Еще вчера сын пах молоком и теплом мокрых пеленок, был кудряв, лепетал «папа» и показывал на картинке пальцем козлика и ежика, а уже сегодня с бородищей чуть не до пояса и ладонями, в которых моя голова может спрятаться без малейшего остатка. Это заставляет вздыхать.

Вообразите себе мое поселковое утро. Я в расслабленной неге шевелю пальцами ног в бассейне, поедая ледяную черешню. Мысли эдакие туда и неспешно сюда. Поливальная машина уютно шуршит. На туго натянутую колючую проволоку поверх забора села стайка скворцов, электричество им не страшно. Хотя, по идее… Короче, хорошо.

И тут происходит явление. Фигура вырисовывается в капюшоне. Высокая. Из капюшона торчит рыжая борода. Я чуть было балласт не продул, как подводная лодка, уходя на погружение в бассейне. Я бы на дне затаился, но халат помешал. Собирая с поверхности воды полы халата, обреченно смотрел на приближающуюся беду. Вот, думаю, смертельный номер и закончился, собирайте с тел номерки на пальто. Так в бассейне и останусь.

А в некрологе скажут: «Помер от явившегося утром духа литератора Ф. М. Достоевского. Прощание с покойным произойдет в легкой непринужденной обстановке загородного дома. Дресс-код мероприятия – смарт-кэжуэл в морской тематике. Пришедшим проститься будут предложены напитки и легкие закуски, любезно предоставленные безутешным рестораном «Мизандари» (ул. Садовая, 280, вход со стороны ул. Самарской, шашлыки-мчади, гоми, сациви, «Скушай что-то у Ашота!», ресторан «Мизандари» – уголок жаркой Грузии в Самаре). Траурное мероприятие будет сопровождать оркестр джазовой музыки Ефима Когана. После возвращения с кладбища состоится лотерея-аллегри с призами и танцами. Скорбим вместе с вами. Агентство «Праздник».

Пока я, прижав руки к груди, прощался с миром, медузно колыхаясь на полбассейна восточной халатной роскошью, опасная фигура бородатого сына (я в самом начале запалил интригу) молча стянула с себя капюшонную фуфайку, попрыгала попеременно на правой и левой ноге, снимая кеды, и рухнула в бассейн, окатив меня поднятой волной.

Вот чем хороши современные вещи, например, нынешние ужасные шорты до колен? Их можно не снимать вообще, ну или в случае крайней необходимости, по принуждению или по страсти. А так нет, снимать не обязательно. Вышел из леса и прямо в бассейн. Удобно.

В мокром виде борода Георгия Джоновича производит еще более удручающее впечатление. Сразу оказываешься в плену воспоминаний о церковном расколе, тощей шее Никиты Пустосвята и огненном срубе протопопа Аввакума.

– На лико твое зело любо взирати! – двоеперстно благословил я вынырнувшего наследника. – Брада – сущее благословение мужа, отрада глазу и поучение. А че рыжая такая?

Услышав в ответ короткое «Хна!», полез из воды эдаким хозяйственным бобром, поняв, что серьезного разговора сегодня с клубным сыном не будет.

В столицу

– В выборе между лечением, учением и женщиной выбирай то, что подешевле! – крикнул я в исступлении на перроне.

И заплакал, махая замызганным платочком вслед уходящему поезду.

Сколько еще невысказанной мудрости таится в моей отцовской груди. Чему там научат кровинку мою в столице? На сорок-то рублей серебром!

Пирсинг

Как объяснить молодежи, что в 1984 году я всерьез раздумывал, не разрезать ли ребро ладони и не засыпать ли туда соли, чтобы стать настоящим каратистом?

А объяснить надо. Встал вопрос о необходимости немедленного пирсинга для молодежи.

Об острой необходимости пипирсинга этого я узнал случайно, подслушивая в течение получаса телефонные переговоры молодежи. Сначала начал, по обыкновению, орать и вычеркивать уличенных из завещания. А теперь вот решил героическим прошлым своим всех уделать.

От татуировки отговорил же, показав заросший седой шерстью женский профиль на плече. Теперь буду отговаривать от пирсинга. Возьму молоток, гвоздь, табуретку, соберу волю в кулак.

Блондинки

Ходил в гости. Смотреть на блондинок.

Вынесли сначала блондинку Марию. Улыбчивую, в платке. Больше всего мне у Марии понравились жизнелюбивые щеки.

Видно, что Мария – дева с чувствами. Тянулась ко мне сначала руками, а когда положили на скатерть, пробовала дотянуться и ногами. Мол, гляди, какова я, не проворонь счастьице! На руках у меня вела себя дерзко, совала себе в рот мои солнцезащитные очки, тыкала пальцем мне в глаз, потом вздохнула-загрустила, и ее уволокли менять памперс.

Чуть позже в залу вошла статная блондинка Катерина. Думаю, чтобы уточнить, что тут такое происходит, если меньшую сестру оттащили в ванную и там, рыдающую, моют. Может, тут вареньем всех обмазывают или шоколадом?

Как полагается опытной модели, Катерина передвигалась на полусогнутых ногах, занося нижнюю часть корпуса несколько вперед. У блондинки Катерины взгляд был тяжел и пресыщен. Держась за стену, постояла некоторое время, а затем удалилась. Не заладилось у нас с Катериной, хотя я ей улыбался и прочее, включая печеньку. Не судьба.

Я (как опытный и заслуженный отец) давал растроганным хозяевам советы, касающиеся воспитания. Путая имена своих детей и перевирая даты, темпераментно раскрывал секреты своего отцовства.

– Следите за детями! – умолял я. – Не успеешь уследить за ребенком, не успеешь глазом моргнуть, а он уже бежит с помповым ружьем к зданию районной администрации! И по телевизору психологи, перекрикивая рев сирен, орут ведущему в прямом эфире: «Кто воспитал этого дегенерата?! Почему не была проведена в третьем классе обязательная лоботомия?! А?!» Да… Или вот, как я понял, девочки у вас. За девочками нужен совершенно иной, более суровый догляд. Девочек надо больше бить, это понятно. Выбивать из них эдипов комплекс беспощадно! Иначе девочка будет искать в каждом встречном в клубе щетинистого идиота папашу! И ведь может найти, а это нам к чему? У нас свои дочери есть…

Поколения

Общался с оставшимся в строю старшим поколением.

Им трудно со мной. Они провели лучшие годы своей жизни между дьяволом и бездной, прижимаясь к дьяволу, чтобы не упасть в пропасть, или падая в пропасть, чтобы не прижиматься к дьяволу.

А тут я ангелом светленьким сверху прилетаю, чтобы оценивать их жизни. А они не продавали взбитые сливки вразвес, раскладывая их в кружевные коробочки под альпийской голубизной. Они другим всю жизнь промышляли. Они своими заусенцами могут и сейчас с меня шкуру снять. Им меня принять трудно.

Они смотрят на меня: «Понимаешь, Джон, – говорят они взглядом, – когда к нам прилетал такой же, как и ты, в пятьдесят втором, мы предприняли кое-какие действия, по итогам которых суд решал: сколько тысяч ударов палкой получат одни только свидетели этих действий… Что уж про остальных-то участников говорить? Как-то так, что ли… Не знаем, как это получше тебе обрисовать. Улетал бы ты, родимый…»

Мне с моими младшими легче, конечно. Я им прямо говорю через запертую дверь: обиду на вас не держу, поэтому платить вам не буду. Логика в этой конструкции хромает, но им и этого достаточно. Им смысл не очень важен. Они заворожены интонацией и ритмом. Я же в это время топором в косяк хреначу.

Старшее поколение – для меня загадка. А младшее – для меня каша.

Конфликт поколений

Звонила дочь Александра Джоновна и выговаривала мне, что я избаловал несовершеннолетнюю внучку Елизавету Генриховну.

Оправдывался.

Звонила несовершеннолетняя Генриховна и выговаривала мне, что живет она теперь в кромешном педагогическом аду. Сказала, что «когда я вернулась – они! они ничего не перестали! а стали еще новое делать!»

Они – это ее родители, которые, в принципе, тоже дети, но только не для нее, а для меня.

Оправдывался.

Носить бы всех, как раньше, в кармане. Гладить по высунувшимся носам.

Социализация

Забросил несовершеннолетнюю Шемякину Е. Г. в детский сад. На время. Для социализации. Слишком взрослая стала. Пусть посмотрит на детство. А то смотрит только на меня, что вредно. И Елизавете не очень полезно, кстати сказать.

Детский сад – мое почтение! Солидность такой степени, что говорил с воспитательницей негромко, чуть присев и заискивая взглядом.

Имена у детсадовцев сплошь Афанасий, Аграфена, Савва, Клавдия. Да Никита, да Евдокия. Да Прокофий тож. Иконы висят в углу.

Раздай им крошечные цилиндры, сапожки и поддевки с душегреями – чисто «Правда хорошо, а счастье лучше, или Не в свои сани не садись!». Того и гляди, начнется прямо на глазах продажа кудели, льна и сала. Так-то!

Приковыляла ко мне какая-то Лукерья с косицей. Спросила со строгостью, что я тут делаю. Ответствовал, осанясь, что конфет скусных привез на пробу, и вручил две. Сначала одну, а затем, под строгим взором, и вторую. Пожевывая, Лукерья, стало быть, разрешила мне и далее сюрпризы эдакие делать. Отошла неспешно.

Генриховна поныла для приличия, а к вечеру вспомнит ли уже меня? Не знаю.

Nur Mut, Генриховна! Das schaffst du schön! Da bist du an den Falschen geraten, гейст сомнения.

Прыгнул в тарантас и крикнул Порфирию: «Гони, жадоба, жги! Всех дави! На трешницу и до крови! За все плачу!»

На автомате

Походы несовершеннолетней Шемякиной Е. Г. в детский сад стали давать свои диковинные плоды.

Я приготовился к ее курению, мату, хриплому хохоту и использованию вульгарной косметики. Запретил себе думать, что эти явления – мои самые любимые проявления честности у женщин. У тех, с кем сводила меня трудная жизнь пастора.

Но Генриховна начала свое растление с другого.

Утром рассматривала себя в зеркало. Я это не поощряю, кстати сказать. Не знаю даже, по какой причине. Конкуренции, что ли, не люблю… Не знаю.

Рассмотревши себя в зеркале, Шемякина вздохнула и сообщила мне:

– А ты был донором?

Я быстро ответил, что никогда, никогда, ни за что!

– Ты был бы, наверное, хорошим донором губов…

– Губ, – это я на автомате.

– Губ, – твердо повторила Генриховна.

– Я из тебя щас шапку сделаю на пуговице! – я ведь педагог от Бога.

– Сейчас, – это уже Генриховна на автомате, – сейчас…

Шкаф

– Граф Гнев Иголаич Простой.

– Кто?! – поперхнулся я. – Хто? хто? бха-бха, Простой?

Но несовершеннолетняя Елизавета Шемякина уже скрылась в шкафу, где у нее волшебный такой за2мок, с садом и колдунским колодцем.

Она в этом замке часто живет и волшебствует. Тяга к знахарству у нас в крови.

Дед мой, Георгий Александрович Шемякин, отпилил ногу геологу Забелину, спасая его от гангрены. Под вой вьюги, с тремя классами образования, пилой и верой в свою правоту и верность выбранного метода.

Я содержал целое шапито кудесниц от народной медицины.

Георгий Джонович, насмотревшись до одури «Гарри Поттера», со своей подельницей Эльвирой Лимоновой чуть не отправил на тот свет выводок ангелков из второго класса гимназии нумер один. Хотели всех сделать невидимыми, что ли. Или летающими. Я не очень помню, потому как родители чуть не вознесшихся на небушко невидимок хотели меня самого этим купоросом накормить.

Тонким голосом отвечал всем в домофон, что меня нет дома, а зовут меня Марина, да, домработница, точно, да, все передам, он сам очень хороший, нет, только один раз, заплатил, да, вы не расходитесь, сейчас подъедет милиция. Или лаял в домофон кровожадной собакой. В таком духе. Осада была форменная. Которую я пережил, прижимая к сердцу очкастую кровинку свою, растущего мага.

И вот Елизавета уже вострит свои колдовские чары по шкафам.

Уверен, что все у нее получится.

Кураж

Несовершеннолетняя Елизавета Шемякина сегодня утром, загадочно выйдя из своего волшебного замка в шкафу, сообщили мне, что «женщина любит, чтобы ее куражили, понимаешь, куражили!».

– Иди, внучка, в замок свой поскорее, дедушке сейчас плохо станет, – успел сказать, точно помню.

Потом помню, что не мигая глядел в одну точку, машинально растирая по халату раскисшие в молоке хлопья из всех видов полезных злаков, выпавшие изо рта.

– …Иди давай поскорее… – все шептал, – не надо тебе видеть… сейчас дедушка тут уточнит кое-что, поспрашает, кто с тобой последний раз задушевные беседы про жизнь женскую вел… потолкует… спокойно так, не чужие ведь тут… негромко так… тихонько…

Памятники

Несовершеннолетняя Е. Г. Шемякина, понукаемая двоюродными несовершеннолетними тетками, спросила меня про Цилу и Карбиду. Они ей понравились.

Иногда Елизавета проникает в мой кабинет и рассматривает в нем книжки, которые я секретно подсовываю на нижние полки. Я бы подсовывал ей и на верхние полки, но как-то успел подхватить ее в полете, цепляющуюся за «Памятники Древнего мира: вчера и сегодня». А лестницу подхватить не успел, и лестница удачно рухнула на меня одновременно с «Памятниками Древнего мира: вчера и сегодня».

«Памятники Древнего мира: вчера и сегодня» – очень красивая и твердая книга, переложенная между страниц пластиком с рисунками. Плюс металлический пружинный переплет. Ламинированная. Прямо уголком мне в беззащитное темечко.

Я, понятно, боли никакой не почувствовал и с той поры иногда, чуть присев на полусогнутых, непонятно улыбаюсь, когда постукиваю себе чем-нибудь по темечку. При этом я смотрю на четыре мраморных бюстика неизвестных мне бородатых гениев, которые тоже стоят на верхних полках и терпеливо поджидают подходящую жертву. Смотрю я на них и отрывисто посмеиваюсь. Время от времени между бюстами восседает мощный попугай со сдержанной державной яростью.

Поэтому только нижние полки и легкие книжки.

Раньше вместе с мраморными бюстиками на верхних полках в прихотливых позах стояли фарфоровые фигурки дель арте. Они достались мне по наследству. Я рассчитывал получить в наследство дом на берегу. Но выдали только коллекцию фарфора. Я попросил все же выдать мне дом. Но когда пришли забирать фарфор, я согласился на фарфор. Постепенно привык к нему. Особенно к фигуркам этим. Смотришь на них и вспоминаешь, что мир полон чужой жадности.

Чужие жадности охотятся за моей маленькой круглоглазой жадностью. Она у меня трогательная, беззащитная. Как зайчонок какой. А у других жадности – ого! Размером с плотоядную лошадь, с полярного медведя, доедающего Санта-Клауса. Чужие жадности не дают жизни моей крошечной жадности. Они преследуют ее и терзают. Это ужасно. Ужасно.

С помощью фигурок я иллюстрировал наиболее трудные места в своих моральных проповедях перед домочадцами. Сжимаешь в одной руке Арлекина, а во второй руке сжимаешь Скарамучча и объясняешь, что и как закончится, если домочадцы продолжат так полнокровно наслаждаться жизнью с незнакомыми людьми.

Но Никаноровне фигурки как-то не очень понравились. И для начала она грохнула Полишинеля. На четыре неравные части.

Убрал поредевший дель арте в ящик. Присыпал Полишинелевыми останками. Глафира Никаноровна мгновенно перестала лазить по полкам. Женщины любят опасность и искусство. А когда одни книги и несвежие закладки, нет, женщины этого не любят.

С Цилой и Карбидой Елизавета Шемякина приставала ко всем. До меня очередь дошла в самом конце. Что понятно. Остальные объясняют лучше, без занудства, артистизма и требования надеть теплые носки.

Рассказал как мог, что в книжке нарисован Одиссей. Который между Сциллой и Харибдой. Одна вот такая, вторая же эдакая вот.

– Как тети твои, Лиза, – объясняю, – всегда парой, никогда не спят и очень опасны. Видишь, какие страшные, да? Вот что ты сделаешь, Лиз, если окажешься между Цилой и Карбидой?

Несовершеннолетняя Шемякина поняла, что лекция закончена, стала деловито стягивать теплые носки, которые с каменным лицом натянула в начале моего выступления.

– Я желание загадаю… – отвечает. – Про то, чтобы… желание, и все!

И вышла.

Она очень собранный, цельный боец. Дверью не хлопнула. Настоящий птенец из моего гнезда старого стервятника.

Самцы

Канал ТВЦ по утрам повадился создавать настрой у зевающей несчастной публики. Показывает программы про зверюшек забавных. То акулы, то крокодилы, то еще кто-то кем-то задумчиво хрустит. Вой, лай, дикий визг гиен. Потащили половину антилопы, подрались, бросок в шею, клубок в пыли, из клубка вырывается ободранный шакал.

И поучительно, и бодрит. Про меня можно и не такие передачи снимать. Я с пониманием.

Но по утрам в моем доме никто не спит. Все завтракают, чешутся, щелкают пультами.

Вышел в столовую, вытирая пену за ушами. Настроение самое благостное. Орал под холодным душем, пел, присел три раза. То есть здоров и свеж.

Несовершеннолетняя Шемякина Е.Г. бросается ко мне и с непонятным мне запалом сообщает:

– Знаешь, дедушка, из всех живых существ только самцы морского конька могут быть уверены, что детки его! А остальные самцы не знают точно!

На экране остальные самцы бегают в недоумении. Елизавета в восторге. За столом собрались домашние, толкаются локтями над оладьями.

Смотрел на всех дико и страшно минут пять. На экран, на домашних, на оладьи.

Купальник

Несовершеннолетняя Шемякина отдыхала на море.

Два дня я слушаю рассказы про море. Два дня я ахаю, прижав ладони к своим пылающим щекам, падаю от избытка чувств и излишка крови в голове на бок. Два дня я засыпаю и просыпаюсь под рассказы о море.

Но запомнил я только одно.

До поездки несовершеннолетняя Шемякина выела мне мозг ложечкой на тему необходимого ей купальника. Раздельного. Полосатого. С завязками. И косынку еще. И сумку.

Купил все! Все купил! Купальник выбирали всем магазином. Раздельный. Полосатый. С завязками.

Проводил Елизавету с мамой ее на море. Радовался, как полагается радоваться внезапно и счастливо освободившемуся дедушке. Начал резвиться. Жарко плел в танго свои артритные ноги. Употреблял и был любим.

По возвращении несовершеннолетняя (пятилетняя с копейками) Елизавета Ш. сообщила мне, что подумала и решила на море загорать «без верха».

– Ну и? – привычно тупо переспросил я.

Не надо, чтобы ребенок подозревал во мне мудреца. Это может породить в нем надежды на меня и неверие в свои силы. Путь дедушка будет тупой, такого дедушку не забывают и очень любят потом годами, пока не встретят какого-то щетинистого подонка, которого любимый и тупой дедушка палочкой задушит у мусоропровода перед выпускным.

И, спрашиваю, что, загорала, ну, понял, без верха, и что?

Елизавета Ш. вскинула на меня ресницы и с тонкой полуулыбкой (неполнозубие вынуждает женщину быть загадочной) заметила:

– Это, дедушка, называется «топлесс»…

Дедушка закатил глазыньки свои крошечные куда-то за лоб и попытался сглотнуть непроглатываемое.

Бас

Несовершеннолетняя Елизавета Шемякина говорит басом.

Расставит своих ужасных шлюхокукол и беседует с ними о чем-то. Если не вслушиваться в смысл, а его там не очень много, то совершеннейшее впечатление, что крошечных проституток отчитывает осанистый митрополит.

Воспитательные диалоги

Многие удивляются, почему, собственно, столько места в моей жизни занимает несовершеннолетняя Шемякина Е. Г.?

Это вопрос, признаюсь, тревожит и меня.

И местную полицию, как выяснилось. Она в отца – блондинка. И уловить мое родственное сходство с ней проблематично. Поэтому ношу с собой документы.

Сидим с Елизаветой Генриховной в ресторане. Тут сегодня ветер и День отца. Поэтому ресторан и куски мяса. Генриховна – девушка серьезная, любит мясо.

Сидим. Шемякина ковыряет черенком вилки в ухе. Кокетство в крови. Я деликатно так говорю, на кошачьих лапах:

– Лиза, ты девочка культурная, живешь хоть и на три дома, но дома эти зажиточные и цивилизованные. Поэтому чеши второе ухо ножом. Тебя же учили пользоваться ножом и вилкой – давай, порадуй…

– Какая я? – переспрашивает Елизавета Генриховна, несколько встревожась.

Голос у нее хриплый и уходит в басы.

– Культурная девочка, – отвечаю.

– А раньше говорил, что самая красивая… – даже вилку из уха вынула.

Вот как. Теперь такие разговоры будут.

Сидим дальше. Генриховна сопит. Потом внезапно:

– А у Страшилы сердце было?

– Я тебя страшилой и не называл! – на привычном автомате вскинулся. Потом спохватился: а вдруг про меня речь завела?! Утерся салфеткой.

– А у Дровосека мозги были? Мозги?

Тут понял, о чем и о ком речь.

А Генриховна все гвоздики вколачивает:

– А что же не поменялись? Страшила и Дровосек? У Дровосека что, и мозгов не было, и сердца не было? Так жить не могут дровосеки. А у Страшилы должно было быть сердце. У него глазки моргали, я видела. И сердце должно биться у него. Они могли поменяться!

В бабушку она мою пошла, точно говорю. Те же ненормальные способности превратить любую сказку в расследование дела об ограблении сберегательной кассы.

– Ну, может, Лиза, у Дровосека не было мозгов, но он в них не нуждался, ему сердце было нужно… для сердечности. Вот и пошел за сердцем. По дороге, с остальными.

Потею, хотя не жарко. Продолжаю:

– По дорожке с Тотошкой, Элли, Страшилой и Львом! Каждому было нужно свое. Не могли они меняться между собой. Иначе не было бы сказки. Интересной.

– А Элли чего хотела?

– Домой вернуться.

– Из Волшебной страны?!

– Да.

– В фургончик свой? В старенький?

– Да… Из Волшебной страны в Канзас, очень хотела, сказка, добро. Добро…

– Надо было меняться в начале. И оставаться в Волшебной стране!

И вилку себе в ухо снова.

Меня скоро будут бить на моей же территории бессовестных спекуляций и разрушающих психику притч. Моим же оружием.

Ханжество

Звонок от несовершеннолетней Шемякиной Е. Г. Со слезами. Что редкость. Девушка Елизавета славна тем, что боец.

– Что случилось, внученька? – заскрипел я, подвыжимая из интонаций смесь сочувствия (см. «Смесь пастор-сержант № 23 «Дегтярная от вшей»). Я и сам суров, и плачу слезами только три раза в день, когда вспоминаю про Козетту.

– Мы были в магазине сегодня! И мама… она так говорит со мной… Говорит… Ты что выбрала? Я говорю: юбку эту и этот топик. А мама мне говорит: а другое ничего не выбрала? Я ей говорю… ей… ничего не выбрала… или это, или ни-че-го! А мама мне говорит: ну, тогда ни-че-го! И мы! Мы уехали из магазина!..

Я помню маму Елизаветы Генриховны. Я с двух лет называл ее с почтением Александрой Джоновной. И прекрасно помню, какие топики А. Д. Шемякина выбирала себе по магазинам. И юбки какие выбирала, кстати, тоже помню. А из-за того, что я все это покупал, топики и юбки Александры Джоновны помнят, поди, до сих пор многие ее заскорузлые ровесники. Забыть один удачно подобранный двенадцатилетней Джоновной комплект не может чудом уцелевшая часть гимназии номер один.

О чем это я? О том, что ханжить никогда не поздно начинать. И о том, что строгость моя, нравственность, чистота и экономность прорежутся в любом моем потомстве, ибо передаются воздушно-капельным путем во время проповедей и диких криков.

Выправка

Когда я выхожу к людям, я несу людям пользу.

А когда я ухожу от людей, я несу в руках невзрачные и мелкие дары, полученные из выкрученных людских рук. А как иначе?

Я содержатель обильного голодными зверятами шапито, плюс и прежний контингент моего шапито тоже приходит порой ко мне по старым следам и доверчиво тычется носами в мои ладони. Не могу бросать под мясодавильный пресс отслуживших свое детей и прочих.

Но строг я, конечно. В первую очередь, прежде всех искусств требую я от своих подопечных выправку, умение приседать, не шатаясь, и навыки ловко вставать по свистку, не опираясь на стены. А потом уже чтение и всякие иные глупости, вроде выдуманного кем-то счета до ста и прочей ахинеи.

А учение и пороки приводят к потере выправки.

Как с этим я боролся раньше? Наблюдая за превращением подведомственных моей нежности деток? А никак. Крики и побои не помогали, хотя я люблю и первое, и второе. Дети горбились над планшетами, сутулились за столами, кособочились при любом удобном случае. Отводишь такого конька-горбунка в секцию развития тычковых ударов, и что? Опаснее малютка стал, а все равно горбится над планшетом, только уши топырит теперь по-волчьи и смотрит на меня как-то неприятно. А я не молодею.

Поэтому, получив в свое полное распоряжение малолетнюю Елизавету Генриховну, решил, что на ней-то в педагогическом смысле оттопчусь по полной. И вчера, поддавшись совету очередного друга-изувера, вырвал у сонной Генриховны ее планшет, за который она, судя по всему, решила выйти замуж.

И теперь дома у нас гатчинская благодать. Я засобачил планшет несовершеннолетней Шемякиной Е. Г. в рамку. А рамку прикрутил к стене. Так что теперь злобная Генриховна играет в свои развивающие игры на планшете строго стоя, с прямой спиной. И никак иначе.

Наверное, скоро я буду отравлен. Поэтому передаю эстафету всем достойным. Прикрученная на четыре винта рамка с планшетом лишит ваших детей радости скручивания на диванах. Укрепит их опорно-двигательный аппарат. Разбудит в них ненависть к вам, а это что? Это значит, что детский организм будет закален, будет вырабатывать в своих невинных глубинах яды и гормоны роста, плечи буду расправлены, взгляд прям, челюсть крепка, шея не перекручена, многообещающие плечи ровны, а грудь будет… просто будет.

Еще один плюс есть. Стоя, Генриховна не может курочить планшет часами, у нее появилось время для разговоров с дедушкой. А уж я ей такого расповедую, такую правду расскажу, что любая игровая мясорубка по сравнению со мной просто сломается.

Я сам кровинушке своей психику сломаю. Без помощи со стороны.

Бонасье

Несовершеннолетняя Генриховна подошла ко мне, чтобы пообщаться. Ребенок она практического направления и общается со мной только по делу. По вопросам сердечным она общается с оставшейся у меня в доме племянницей, теткой своей. В вопросах оценки мужества и красоты они с теткой ровесницы. Все надеются на чудо.

А со мной Елизавета Генриховна исключительно про имущество общается.

Но внезапно вбежала ко мне в кабинет, когда я в нем работал напряженно, и начала пересказывать какой-то сериал про мушкетеров. Прыгает, размахивает вроде как шпагой, топает и выкрикивает. Я с дивана встаю, глаза протираю. А Генриховна:

– И тут! И тут! Бонасье говорит: «Я люблю д’Артаньяна! Больше жизни! И уйду к нему жить! А ты оставайся здесь!»

Я снова на диван сел.

– Кто говорит? – туповато спрашиваю. – Бонасье?! Ты, внучка, что смотришь? Тебя кто научил дедушку пугать?!

Стал орать тетке, чтобы поднялась ко мне, ответ держать про просмотры странноватые. Что за киностудия выпустила такой сериал?!

Слава богу, выяснилось, что Бонасье – это все же Констанция.

И заодно, слава богу, выяснилось, что Елизавета Генриховна своим рассказом намекнула мне на необходимость купить ей какие-то сапоги особые. То есть все нормально, дедушка по-прежнему нужен, внучка не изменилась, просто оттачивает навыки, все в порядке.

Обезьянка

Несовершеннолетняя Шемякина Е. Г. прекрасно изображает собой все на свете. Лесотундровый аристократизм полярной прелести Арктиды, нестаб, вирулентность – максимальная: медицинский диагноз, который я передал всем своим потомкам.

Вчера видел, как Генриховна изображает обезьянку. Довольно осмысленную обезьянку, говорящую. Всем зрителям обезьяна Генриховны очень понравилась.

Не удержался и я, захлопал в ладоши.

Мама Генриховны быстро вывела меня из комнаты, где шло представление перед собравшимися, и сбивчиво сказала, нервно ведя по коридорам, что Елизавета изображает меня так не по злобе, а из-за невозможности адекватного анализа моих поведенческих реакций.

Я в непонимании выдергивал свою руку и тянулся снова в зал, к людям, где светло. Хотел вернуться, на обезьянку посмотреть. Там торт был.

Парестезия

Бывают такие состояния, когда вот чуть-чуть еще, еще полвздоха, и все! Счастье так переполнит, что трясущегося и рехнувшегося тебя будут ловить полгода сетями усталые добровольцы среди осин сутулых по буеракам.

Это как с озоном. Глотнул вкусно пахнущего огурцами воздуха и потом таращишься, переживая ощущения.

Когда несовершеннолетняя Шемякина Е. Г. общается на моих глазах с кандидатом юридических наук Федюниным И. С., я ведь молчу. Не могу говорить. Дышать не могу.

Вчера эти ровесники разговорились о животном мире. Представления о мире животных у пятилетней Елизаветы и Федюнина идентичны. Слушать их уверенные рассуждения о млекопитающих и страшно, и притягательно.

Заспорили они на тему, кому из тварей земных живется тяжелее всего. Полчаса ярились собеседники, отстаивая свои смехотворные убеждения. Федюнин ставил на кашалота (Кеша боится воды). Елизавета Генриховна утверждала, что труднее всего живут всяческие олени (Елизавета увидела висящие у меня на стене рога).

Кеша упирал на опасность мрачных глубин, схватки с гигантскими кальмарами и холод. Елизавета, по-женски округлив глаза, тонко разыгрывала карту оленьего одиночества и беззащитности.

Вмешался, когда стороны дошли до взаимных подозрений в идиотии. Сообщил, хищно сощурясь, что труднее всего живется двум видам животных: маленьким и очень съедобным существам с неполнозубием во рту и старым, выжившим из последнего ума секачам-плешивцам.

Что таких кончают в первую очередь, и поделом. Крошечное если – ешь суп и взрослей, а перестарок если – нешумно радуйся каждому новому утречку в камышовых зарослях. Вот секрет выживания в этом мире. А не в том, чтобы устраивать диспуты на ночь глядя. Понятно?! Половина одиннадцатого! Устроили тут! Как я теперь усну, увидев все это вот?!

Кеша прервал показ схватки с кальмаром в Марианской впадине, а Генриховна поджала губы.

После того как дискуссия свернулась, посидели молча за столом. Я проигрывал Елизавете шахматную партию и сопел. Елизавета думала о своем. А Федюнин неожиданно начал жаловаться на какие-то покалывания в ногах и иных частях своего сообразного тела. С телом своим Иннокентий дружит. А вот само тело Иннокентия боится. По дружбе Кеша способен на многое, тело это знает.

– Транзиентная парестезия, – откликнулся я с добродушием, – недуг почтенный. Внучка, принеси-ка мне справочник! Не притаился ли за нашим столом какой опасный больной?

По справочнику зачитал с выражением:

– Хроническая транзиентная парестезия может оказаться симптомом инфаркта, опухоли или абсцесса мозга, рассеянного склероза, ревматоидного артрита, ВИЧ, болезни Лайма, рака, ал-ко-го-лиз-ма, нарушения питания, радиационного облучения, травмы шеи или позвоночника…

Генриховна шмыгнула носом.

– Вот так, значит, – выразительно сказал я, пристукивая корешком книги по скатерти, – вот таким, стало быть, образом… Не знаю даже, Иннокентий, где ты словил радиационное облучение? Наверное, надо тебе принять лекарственного коньяка грамм двести. Это и от болезни Лайма помогает в ряде случаев. Не говоря уже про нарушение питания…

Моя школа

Несовершеннолетняя Шемякина Е. Г. вручила мне утром валентинку. Приехала меня проведать в горный санаторий.

Видно было, что не от сердца вручала. Больно тщательно все выделала.

Плюс деньги откуда-то появились дикие у нее – свисток мне подарила. Небольшой такой свисточек, но очень пронзительный. Весь день свищу. В санатории даже стали привыкать.

Сначала-то я подумал, что свисток несовершеннолетняя Шемякина выгрызла из конфеты какой сладкой, налущила из шоколадных яиц. Или откуда там женщины себе колье с бриллиантами достают, ну, не дарят же их им, в самом деле?

Но свисток оказался приятно металлическим и тяжелым. Значит, тратит на меня, старого, Елизавета деньги. А это тревожный сигнал для любого воспитателя юных девиц. Сегодня тратится на меня, завтра начнет угощать приятелей, послезавтра – вон, волочет за вытянутый рукав олимпийки своего учителя физкультуры в Турцию.

Продолжая свистеть и так, и эдак, поблагодарил Елизавету. Потом посвистели вместе, но у меня значительно лучше выходит, конечно же.

Генриховна поведала, что тетка (племянница моя которая) возила ее с собой на встречу с интересным человеком. В ресторан, стало быть.

Навострил свои волосатые уши. Когти же на ногах втянул для мягкости прыжка. А Елизавета обстоятельно тетку сдавала, со всеми теткиными сердечными потрохами. Не нарадуюсь на внучку-то…

– О чем говорили? – спрашиваю и для вида свищу в свисток с негромкостью доверительной. – Что видела, Лизонька моя?

И тут Елизавета Генриховна проявила наследственность мою! Говорили про то, что он (ну, тот, который интересный человек) уезжает, у него там (у интересного человека) на скважинах протайка грунтов, и надо контролировать закачку раствора. Это от бабушки моей! От Александры Ивановны! Обнял Елизавету, нежно свистнув.

Хотя, понятно, хотелось бежать к сейфу с картами и карандашами. Чтобы Елизавета по свежему следу все наметила на масштабке, высунув трудолюбиво язык.

Хотел подарить ей сердце санитара, проходившего мимо. Но подумал, что этого будет недостаточно.

Портрет

Читаю Генриховне адаптированный пересказ «Портрет Дориана Грея» и понять не могу, что же в этом пересказе адаптированного. Все очень по Уальду и совсем подробно.

Поэтому, конфузясь, перелистываю страницы бегло и дополняю от себя всякими нравоучениями по ходу. Мол, не убрал после бала Дориан Грей игрушки свои, и вот результат – портрет изменился. Или вот, например, вел себя отвратительно на качелях, дрался с Аркашей, а результат незамедлительно на портрете. Не отнес Грей тарелки в мойку, кидался пельменями в пса Савелия, к его радости (да, у него собачку звали как и нашу), – портретик еще сильнее испортился. А уж если вставал Грей по ночам и лез к своему дедушке холодными ногами под одеяло, то портрет просто плакать начинал и раскачиваться, держась за голову. Перепутанные Греем колготки, обои во фломастере, шмыганье носом заставляли портрет в немом крике проводить часы. Или вот когда Грей врал, что умылся, а сам зубную пасту выдавливал в раковину и пальцем там…

Или прочее!

В таком вот ключе веду я кропотливую педагогическую работу. Когда Генриховна подрастет, то, к сожалению, поймет прямую причинно-следственную связь на примере использования алкоголя. Ничто так не обучает пониманию воздаяния, принятию логики процесса «до и после», ничто так не дарит радости последствий, как употребление. В этом я вижу причину отсутствия стройной философии в России. Незачем она. Не надо нас учить диалектике и экзистенции специально.

Но это Генриховна поймет позже, когда пойдет в школу. Пока же моими силами познает стройность миропорядка.

Дошел до финала. В финале, как мы все прекрасно помним, слуги опознали тело Грея только по кольцам на его пальцах. Закончил чтение, слезы в голосе неподдельные, смотрю на себя в зеркало, сердце сжалось, поправил волосы, думаю о блефаропластике. Педагог от Бога!

Жду ответа от несовершеннолетней Елизаветы, чада дитяти моего. Сбивчивых клятв, признаний, обещаний, раскаяния. Что там еще женщины вытворяют? Может, думаю, обнимет дедушку своего. Помолчим, прижавшись, носами потремся. Глаза прикрыл…

Слышу:

– Нету!

Спрашиваю, не открывая глаз:

– Чего нету?

Слышу хладнокровное:

– Колец нету у меня! Было одно, но его Катя отобрала, сказала, что даст кофту для Синтии, а потом говорит, что не помнит, а я ей говорю: отдавай тогда для Синтии расческу и помаду! А она мне говорит: я с тобой разговаривать не буду! Она будет проституткой теперь, правда? А колец теперь у меня нет совсем. Как меня узнают слуги, которые у меня будут работать? Мы завтра пойдем кольца мне покупать? И сумку для сада новую, я видела там, в магазине, такую, с черепами веселыми…

Открыл глаза. Сначала сильно их сжал, а потом все же открыл.

На следующий день Елизавета нарисовала портрет. И подарила его мне.

Ну, раз на портрете я, то это по-честному. Портрет выполнен в смелой манере «злобный негр сидит за столом». Скуп на детали, лаконичен в решениях.

В который раз горжусь птенцом гнезда старого стервятника. Про свой дар педагога даже и не говорю – уровень «король-элит комфорт-плюс».

Изувер

Я для Генриховны навроде красивого и опасного ямщика. Иной раз довезу до генриховновской мечты, а иной раз завезу в какую-то чащобу воспитания и посильного вразумления. Генриховна когда успеет заточку из муфточки выхватить, а когда приходится ей бежать через валежник от добраго свово дедушки.

Дедушка-изувер – это лучший подарок для пятилетней девочки с амбициями. Такой дедушка обеспечит биографию подробностями, воспоминаниями о нем можно кормить семью из трех человек, наличие такого дедуси оправдывает поступки исстрадавшейся внучки вплоть до попытки вооруженного ограбления включительно.

Эпизоды за вчера и сегодня.

1. Общаюсь с Александрой Джоновной по скайпу. Перебиваю Александру Джоновну, когда та начинает зачем-то перебивать меня и рассказывать о какой-то себе, когда понятно, что если тут я, то тема разговора понятна навсегда.

Когда я говорю о себе – это сказка во всех смыслах. Кручу пальцами в ноут, плачу, кричу, грызу орехи какие-то, слюни, крошки орехов, вопли – все в ноут, все туда.

И тут Александра начинает вдруг говорить о Елизавете Генриховне. Вспомнила о доченьке! И как вспомнила! Говорит: милый папа2, вы уж озаботьтесь тем обстоятельством, что Генриховну надо отдать в эдакую группу, чтобы французский не забил в плане какого-то там лингвизма немецкий, который у Генриховны поставлен поколениями белокурых предков. Надо, папа2, чтобы ребенок плавно воспринял, не смешивая, чтобы французский как-то просто лег бы рядом с немецким… и все такое прочее бланманже.

Тут неожиданно в кабинет входит деловитая Генриховна собственною персоной. И с порога басом (у нее пока бас, не знаю, что будет завтра):

– Эти гондоны! Гондоны! Они достали меня, суки!

Ребенок сходил четыре раза в сад.

Французский ляжет рядом. Чуть более взволнованный, чем предполагалось Шарлем Перро.

2. Через чудо-дитя Елисавет я начал познавать мир. Сегодня выслушал в исполнении Генриховны песню, как выяснилось, певицы В. Брежневой. Генриховна сидела в компании своих замужних теток и пела с ними, выводя округло: «Любит? Не любит? Ма-моч-ка!»

Обратил внимание, что после теткиных свадеб Елизавета и тетки ее сравнялись в интеллекте и статусе мгновенно. Тетки, которые раньше ругали Лизу и упрекали ее в обжорстве и простодушии на предмет противоположного пола, теперь стали ей лучшими подружками. Поют вот вместе.

Потанцевал под песню. Я ведь уже хожу на танцы, и мне можно.

Тевтонка

Мечи, щиты и крепость стен

пред Божьим гневом гниль и тлен.

М. В. Ломоносов

Не помню, а я делился в рамках программы «Полезный ФБ» своим секретом? Ну, про айпэд и малютку Елисавет?

Повторю телеграфно, если что.

Я устал бороться с Елизаветой Генриховной по поводу времени ее скрючиваний с айпэдом на диване. Устал. Я не очень новый, у меня нервов не хватает.

А Генриховна – наполовину тевтонка. Ей мои тонконогие наскоки крымской татарвы не так чтобы уж очень смертельны. Она строится в каре, хладнокровно, под барабан с флейтой и в полном ордунгцвайколоннмарширт. Я беснуюсь, тряся на кляче ятаганом, Генриховна в нахлобученной на косицы крошечной треуголке твердо стоит на своем, глядя на меня серостью Балтики.

– А-А-А-А!!! – вот так кричу я. – А-А-А-А-А!!! Баркинда! Гу! Гу! Айпэд-шайтан!

– Хальтен зи ауф, – бросает сквозь зубы Елизавета Генриховна, топя упрямый подбородок в пыльном жабо, – ди татарен бальд лауфен, майне тапферен зольдатен… майне братюшки, не фыдай!

– Алла! Алла! – кровожадно беснуюсь я. – Илля ху!

– Feuer, feige bastarde! – рубит Генриховна. – Im namen Gottes, feuer, verdammt!..

Откатываюсь в панике.

Короче – Перекоп, Миних и выжженная степь. Педагог я скверный.

Но надоумлен я был провидением. Случилось прозрение.

Вместо того, чтобы отбирать айпэд, скандалить и запрещать, ограничивать по времени и прочие старческие гадости, я теперь сама либеральность и милота.

Сколько хочешь – столько и айпэдь, майне кляйне бубби Генриховна! Без ограничения по времени! Хочешь стуками – вот они, у тебя в кулачке.

Айпэд прикручен мной на реечках к стене. Он в рамке. Стой и играй сколько влезет.

Рано германец радовался, так скажу!

И только невидимая рука Ушинского ласкает воздух дома моего. Чего и всем желаю.

Дикий барин

Прибытие

«А девять чинов ангельских, а столько же архангельских, – сдобно пропело оповещение с зиккурата нашего железнодорожного вокзала, – вы прибыли на станцию Шамарра! Теперь мы побеспокоимся о вас. Пребывайте ж в мире!»

Неделю назад стоял я, сведенный пятью проводниками на перрон родного города, обнесенный по такому случаю курильницами с боевым ладаном. Шестому проводнику, зажавшему в осколках зубов палку эбенового дерева, в это время в тамбуре наспех ампутировали ногу. Он был неловок в обращении со мной и не успел отскочить, когда открывали клетку багажного, в которой я по пути ловко изображал миролюбие, жонглируя мисками и показывая, переваливаясь на соломе, «как девки воду носят».

Встречающие, подобранные из слепцов, взбугрив трудолюбные мышцы, потянули меня за мощные цепи к поджидавшему лакированному экипажу. Каждый шаг их по снегу, наспех присыпанному рубиновой крошкой, давался с трудом. Цепь, продетая у меня через кольцо в носу, морозно звенела. Через каждые пять шагов меня окатывали святой водой из ведра. От раскаленного пара першило в горле, даже рычать было тяжело. Сорок бешеных отчетчиков скороговоркой, в кружении посолонь, зачитывали выдержки из «Сказания отца нашего Агапия, зачем оставляют свои семьи, и дома, и жен, и детей, и следуют за соблазнами» («Сказания о чудесах». М., 1990. С. 21–27).

Сзади, понятное дело, поспешал духовой оркестр и ветеринарная служба со снаряженными духовыми ружьями. Как и полагается во время, не годное для сбора картофеля, присутствовало дикое количество смиренных обывателей, трепещущих от переполнения чувств, на которых я смотрел из-под своего шелкового цилиндра вполне отчетливо и многообещающе.

Несколько обывательниц, каковые встречаются в любой вокзальной толпе, как водится у нас, тут же от меня и понесли. О чем впоследствии, с дозволения цензуры, и писала уездная пресса. «Мы сначала скептически относились, а потом таблетки стали помогать…» – так начиналась, например, одна из статей. Надо будет, кстати говоря, вырезки сохранить. Подклеить в альбом. Будет над чем умилиться в пенсионном беспамятстве.

Всю неделю по приезде, облизывая кровавые когти, провел в коммерческом заведении, порученном моему строгому попечению. Начальник-оборотень – это ведь только спервоначалу кажется немного странным и даже пугающим. Потом люди привыкают. И, следовательно, надо искать новые пути стимулирования экзальтированной суеты, которые специалисты по организации процессов часто называют Духом Команды. Ну, ладно, что еще не Духом Комодо…

Что еще было? На поминки вот ходил. Для тех, кто дочитал до этого места, – приз небольшой. На этих поминках покойника ели. И не думайте, что я шучу. Практически съели покойника. Об этом напишу немедленно.

Поминки

Наступает такое время, когда приглашение на поминки становится не пугающей изрядицей, а мерной поступью повседневного житья-бытья. Я ведь имел когда-то какое-то классическое образование, прошел полный курс по классу кладбищенских сторожей, поэтому про культурологические аспекты поминок конспект в ящике имею.

Можно было бы сейчас отдаться вихрю антропологических штудий на этот счет. Как вы знаете, у нас, кладбищенских сторожей, это весьма запросто. Вот, например, связь покойного с растением, деревом или травой. Богатейший материал! Тут тебе и дочери, превращающиеся в тополь, мачехи и крапива, на Васильевской могиле растет верба золота и пр. и пр.

На вчерашних поминках покойника символизировала натуральная коренастая пальма в зимнем саду. Сад в реконструкции, торчать среди голых дренажных труб оставили только пальму. Зная покойного со всех сторон, могу удостоверить, что совпадение это весьма символично. Для огранки символа следует к пальмовым тяжело-зеленым листьям добавить снег, бьющийся в оранжерейные стекла, завывание ветра и непростую музыку из колонок, разнесенных по всему дому.

Поминки, конечно, бывают разные. Это я уже в воспоминания ударился. Я ведь на многих побывал. На одних поминках мне, например, предложили купить костюм усопшего. Нет, раздевать покойника не стали, поминки были девятидневные. Но принесли из дальней комнаты и предложили примерить отличный, практически новый, серый шерстяной. Вдова подчеркнула, что сейчас мне предлагается не просто костюм, а «тройка»!

В полном обалдении напялил на себя пиджак и был подведен к зеркалу. Теща покойного, удерживая меня за плечи перед мутноватым трюмо, одернула на мне этот привет от Чаушеску и сообщила, что пиджак на мне как влитой! Вдова склонилась к моей груди и мягко погладила ткань. Я сухо сглотнул. Подумал, что сейчас предложат примерить брюки и снова подведут к зеркалу. А потом придут остальные участники. Может быть, уже с новым гробом. Может быть, уже с заранее печальными лицами. Сядут за столы. Помянут меня. А я так и останусь стоять у этого проклятого зеркала в отличном, отличном костюме. Пока не умру через сорок лет уже весь в паутине и рыхлой домашней пыли.

На других поминках меня потрогали под столом за коленку. Что и сейчас для меня неожиданность не из приятных, а уж тогда и подавно не сильно воодушевило. Вынув изо рта перекушенную напополам ложку с кутьей, поспешил откланяться. Как потом выяснилось, в чужом пальто.

Еще на одном траурном мероприятии мне предложили спеть. Ведь покойный так любил петь… Почему-то снять проценты с офшорных счетов предложить мне постеснялись. А покойный любил это гораздо больше, чем музицировать.

Я – не очень сформировавшееся чудовище. Я так же скорблю, плачу, скриплю зубами в ночи, как и многие. Но просто по идеализму своему хочу, чтобы была какая-то определенность в постановочной части. Или мы действительно печалимся, вспоминая усопшего, или давайте сразу забацаем стриптиз на белой скатерти. А то странно. На одном конце комнаты колют камфару бабушке схороненного, в середине – родственники из Балашихи наяривают блины, в противоположном от бабушки углу – смех и прысканье друзей виновника собрания.

Когда мои домочадцы будут решать, закопать меня прямо в пластиковом мешке у забора или разориться еще и на картонную табличку, я буду решительно настаивать на моей переработке в полезный компост. И чтоб никаких шоу. Так всем и заявлю из-под мешковины.

А то будет как в этот раз. Нет, все было очень чинно и бонтонно. Две вдовы, много коллег, никаких дедуль-баянистов с окурками в желтых усах. Сидим за столом, негромко вздыхаем. Разговоры. Галстуки неброских расцветок. Матовость запонок. Наклонившись к соседу справа, спрашиваю тактично, мол, а кто ж молодые люди, что рядом с вдовами? Адвокаты, отвечают. Зачем? – любопытствую, – странно немного присутствие правозаступников здесь и сейчас, нес па?! Деван лез анфан, слышу, но они мировое соглашение подписывают насчет наследства-с. Протоколы о создании надзорного совета за перспективно открывающейся наследственной массой активов. Ну и по мелочи там всякое…

И действительно подписали. Слава те, что не прямо тут, за столом. Отошли в кабинет. Что неплохо. Приличные, серьезно говорю, люди.

Я-то, понятное дело, свои сокровища закопаю на острове. Увяжу весьма бережно в платочек, всплакну да и прикопаю песочком. Ну, в «секретики» все играли…

Жаворонок

Как всем известно, я – один из самых зловещих жаворонков на свете. Живущий с давних пор среди беспечных сов.

Если вдуматься, что там такого может сова ночью натворить? Ну поухает, полетает туда-сюда, ухватит когтистой лапой голосистую какую мышь, бессмысленно потаращится во все стороны, пощелкает клювом. Потом сове беспременно взгрустнется. Все ей будет нехорошо, сыро, неуютно. Еще свечу задумает зажечь, нацарапает кривенько несколько посетивших ее мыслей. А что там за мысли-то? Господи, только осенишь себя святым восьмиугольником, прочитавши совиные размышления. Беспременно в совиных мыслях будут присутствовать всякие глубины, мрачные бездны, разверстые пропасти. В которые камень только швырни и прислушивайся: а вдруг чвакнет?!

Страшно. Страшно.

А я вот жаворонок! Конечно, недобрый. Матерый такой. Не ждите от меня задорного щебетания. Пробуждение мое стремительно, устремления зловещи, реализация заставляет очевидца сесть на пень. Однако с детской поры, мужая в богемной обстановке семьи фотохудожников, привык я к утреннему одиночеству. Заложишь свои младенческие еще, чистые и невинные, руки за спину. Походишь между беспробудно спящих тел, погремишь пустой стеклотарой, позавтракаешь заботливо недоеденным гостями каким-нибудь продуктом, да и в школу-матушку.

Приходишь из школы, дома уже пусто, сделаешь уроки, погоняешь во дворе в коллективе таких же счастливцев с ключами на замызганных ленточках (орденах таких своеобразных), вернешься домой и дормир але куше, силь ву пле. Засыпая, чувствуешь на себе заботливые взгляды возвернувшихся взрослых (ну, кто еще смотреть способен после выставки). Как, мол, там наш Пахом Пахомыч? Да вроде спит, кровинка!

И так, с позволения сказать, годами. С чего тут быть веселу жаворонку?!

Годы отточили мое утреннее бытие до состояния генштабистского карандаша. Вскочил с лежанки, кольчугу, кус сала в рот, туда же аппетитную луковицу для запаху, шлем-ерихонку на башку – и вон, погляди, только пыль у заставы.

Сегодня, вернувшись с уездного бала, думал, что проснусь поздно. Но нет. В семь часов уже обливался студеной водой, в восемь, побранившись на непорядки, гулял с палкой по аллеям. Такой же злобный жаворонок. Словно и не пролетало семьдесят восемь лет. Все подмечаю по дороге. Где напишу чего легкомысленного на заборе, где за собаками погонюсь.

Мозг

Вчера вечером показывал людям, как надо есть говяжий костный мозг с клубникой.

Костный мозг с клубникой и мятой является моим любимейшим праздничным блюдом.

Во-первых, оно шокирует окружающих. Только-только все сидели, осуждали правящий режим и чувствовали себя превосходно у взморья, а тут – дарарарам… Евстигней и Власий вносят поднос с дымящимися костями.

Накал оппозиционности резко снижается. То есть общий милый лепет продолжается, но темы антипатриотического направления стихают, уступая дорогу мыслям общефилософским. Вид дымящихся под средиземноморским солнцем костей наводит на мысли такого порядка.

Поднос устанавливают передо мной. Я молча вынимаю запонки из манжет и цепко, исподлобья, оглядываю гостей. Ветер густеет в пыльных оливах. В горах раздается панический крик. Власий на коленях подает мне мозгоковырятельную иглу, и я вонзаю ее в сероватое костяное нутро, обрамленное белесым спилом.

Сотрапезники вообще умолкают, потрясенные ощущением грядущего.

Своим всасывающим чавканьем я способен завоевать внимание аудитории минимум на час. А когда возвращаются те, кто выбежал из обеденной залы, зажимая руками рты и раскрывая двери головой, то у меня появляется еще двадцать минут для проповеди. Или даже больше, если впечатлительные слабаки добежать до пункта назначения не успели и теперь выжимают в ведра тряпки под чужой перезвон бокалов. Звуками поедания я вообще могу озвучить несколько кинематографических оргий, столько во мне жизни.

Во-вторых, мне нравится сам процесс, а также вкус клубники и мозга. Некоторые редкие ценители почему-то любят, когда мозг им выносят в специальных подогретых металлических блюдцах, а мята протерта заранее и вдавлена в крупно нарезанную клубнику. Я такой подход не приветствую. Мне он кажется сибаритским, почти упадочническим. Такая подача уместна накануне отречения от престола, наутро перед гильотинированием, в бункере под крупнокалиберное трясение стен и потолка. Подобная сервировка лишена здравого начала исследования и созидания.

Я люблю в этом случае доходчивую простоту. Почти походную непритязательность. Мне вот приносят простую здоровенную мозговую кость с диагональным спилом. В принципе, люди вокруг меня настолько изнежены, что на появлении мозговой кости в три кг весом на блюде шоу можно считать уже состоявшимся. Мои близкие не готовы пока к встрече с костями, они их страшатся, как и любые горожане-невротики.

Что рисуется в их диетических мозгах?

Понятно что.

Вот я, дико хохоча, при мерцании факелов, начинаю ритмично бить костью по столешнице. Распахиваются с треском окна, вздуваются портьеры, а я в брызгах мозгов, костей, стола встречаю влетающих нетопырей утробным рычанием и ору в крепостной колодец двора: «Смерть, смерть наследникам твоим! К вам лорда Годфри голову отправлю!»

Или, сидя в высоком седле, я вращаю глазами под мохнатой шапкой из желтой степной собаки, дубася костью в чресседельные барабаны под стенами Вены.

Люди держатся обо мне несправедливого мнения зачастую. Это очень обидно и горько. В моей душе очень много чистоты и поэзии.

А я видел, как вы раков едите, упыри! Так что не надо упреков в мой адрес…

Топографический кретинизм

Что меня поражало в себе самом постоянно?

Многое.

Я обычно не сдерживаю крик восторга при случайно брошенном взгляде в зеркало. Но по-настоящему меня поражают во мне мое полное пространственное недоумение. Так я называю кретинизм. Который у меня с годами только усиливается.

Я умудряюсь терять рассудок и ориентиры не в каких-то лабиринтах. В лабиринтах я профессионал: правило правой руки, правило левой руки, правило «бей первым», правило «не доводи до греха» и правило «я дам вам денег, одевайтесь!» выручают меня в любых лабиринтах. В любых.

Хемптон-кортский лабиринт я проскочил с такой скоростью, что мои спутники не успели по мне соскучиться. Я застал их суетливо роющимися в моих вещах в поисках денег, документов и билетов. Делили при живом папаше бережно увязанное в мешке имущество.

А папаша, вывалясь из крепкой живой изгороди, был серьезен. Он только что видел центр лабиринта! Ему теперь никто не дорог. Он все прошел! Не потерялся!

А вот в повседневности теряюсь постоянно. Заехал в супермаркет – горько аукаюсь в отделе с детским питанием. Потому как я заходил в него из бакалеи, а теперь там, откуда я пришел, бакалеи уже никакой нет и, видимо, не было на самом деле. А есть иное – бабки у стеллажей с печеньем. Откуда тут печенье?! Поворачиваешь назад, туда, где соки были, а там какой-то развал с сухофруктами. Поморгаешь на сухофрукты, начинаешь их обходить – н-на! Опять минералка, потерянная двадцать минут назад! Влево крутишь штурвал – кефир, а за ним что? А за ним опять сухофрукты! Задний ход! Машина, стоп!

А позади уже не минералка, а халаты висят. А где минералка-то?! Когда вот только что! Тут!

Берешь халат.

В мою корзину люди заглядывают, меняясь в лице. Понятно, что все заглядывают. Кто промыслово и остро: мол, не стащил ли я их идею насчет покупки сосисок, о которой они жадно шептались под ватным одеялом позавчера? Кто небрежно, по привычке. Кто жарко. От вас так пряно пахнет перспективой встречи и утренним кофе на мраморной веранде! Что это за запах? Греча?! Ах! Невообразимо!.. Кто с негодованием пырится ко мне в тачку со жратвой, растопырив уши в заусенцах. Таких больше всего, и они ковыляют меж консервов обычно. Мол, как?! Кто посмел?! Запорю! А у самого в корзине обязательно кетчуп болтается, кстати. И одежда вся из «Спортмастера», кроме резиновых сапог.

Все эти люди, замечательные и разные, меняются в лице, заглянувши ко мне. С какой бы харей ни залез человек, вылазит он в исступленном недоверии. Что за?.. Как так можно? Что за слои? Что за отложения?! Это нарушение логики не только загрузки, но и выбора! Супермаркетовая психопатия, синдром Шемякина-Гиллиланда. Такое сочетание предметов и упаковок встречается только при крушении товарного из Китая, столкнувшегося с товарным из Индии. После налета стаи пытливых макак.

А все потому, что хапаю я в беспамятстве решительно все, что вижу. Потому как вижу я это все очень часто в последний раз и больше никогда не найду. Заходишь за тортом, в руке дрель, на башке банная ушанка, берешь в кондитерском (или что это?) клей и резину. Выходишь, заматывая сардельки на талии под плащом, из периодики, где оказывается колбаса, сразу в отдел вин, а там карандаши, альбомы и испуганные глаза художницы у кисточек.

Поклонишься молча художнице, запахнешь плащ. Потом решишься объясниться с ней, начнешь плащ расстегивать, чтобы распахнуть, а девушка-живописец в крик!

Убегаешь, вздыхая с горестью. Личной жизни никакой.

Помню с осьминогом забегаю, хрипло хохоча, в бытовую химию, а там реально бытовая химия! Я не поверил. Так и выбежал из порошков, недоверчиво гладя осьминога.

Ноздри трепетали еще сутки после этого.

Домой

Сегодня, солидно распустив пояс на ватных штанах, под голосистый бубенчик, въехал на розвальнях, в сопровождении сотни конных медиков с факелами, в покосившиеся ворота своего благостного подворья.

Вороны, всполошенные тревожным колокольным боем, неуклюже прыгали и пытались с натугой от пережора взлететь с черепов, насаженных для красоты и бережения от воров на частоколе. Солнце без особой надежды стремилось пробиться через копоть разожженных из мебели и гобеленов костров, устроенных по случаю морозов. У костров толпились, гремя заиндевевшими веригами, встречающие. Выли. Ждали, когда я конину вареную буду в них кидать в ознаменование.

Родственники, родные мне кровинки, кто в чем, сгрудились у крыльца. Многие заранее терли луком глаза и царапали себе лоснящиеся лица. Ключница поднесла хлеб-соль и довольно резво успела отскочить от плети. Трясущиеся холопья вдарили из пушечки салютец, но вышел перелет, и свистящее ядро улетело в соседнюю барскую застройку, где и наделало по неизвестной причине небольшой переполох, угодив в самую ее маковку, так что соседский караульный, взмахнув в воздухе подшитыми валенками, только крякнуть успел, приземлясь в зажелтелые сугробы, в которых по безвременью и затих. Да и бог с ним. Радости встречи он мне лично не омрачил.

Пока выпутывали из искрящейся инеем шубы, пока на руках вносили в чертоги, смотрел я на родные хоромы холодно и непредвзято. Потом, хлопая рукавицами, прошелся по помещениям, распихивая ногами карликов и придурнушек, затаившихся кто где от неминучего веселья и развивающих телесность игр.

Как будто и не уезжал. Как будто и не грабил с некоторым даже ожесточением целый месяц, почитай, обозы да экспедиции академические, что по навету за мной охотиться было начали, да не на такого напали. Часть академиков, конечно, ускользнула и теперь отчитывается перед своими заспанными учеными советами, тряся в пыльных солнечных лучах по аудиториям свидетельствами моего существования.

Шиш им, а не я в качестве трофея! Зря с собой чучельников брали, господа-сударики…

Если же, отодвинув блюдо с квашениной в сторону и перегнувшись через верченых кур с брусничной подливой, говорить негромко и суриозно, то вернулся я на некоторое время домой. В полном, такскать, здравии.

Хотя были и иные варианты.

Раньше

Раньше не было такой суматохи.

Люди степенно отдыхали по деревням, путешествие в город сопровождалось массовым забоем вкусных домашних животных и изготовлением колбас, окороков, вялением, тушением и шпигованием. Ловили бреднем в пруду рыб и туды ж, язви их, в котел, на заливное. Гусей загоняли в клеточки. Клеточки вязали на повозки. Спускались в подвалы, пробовали наливки, выбирая из пыльных бутылей что-то особенное: на смородиновом листу или на вишенке вяленой?

Промокнув губы платками, выходили из подвалов неспешно, поддерживая друг друга за локотки. А на дворе жара! Обмахиваясь, брели ногами взаплетку в тенек, где квас на льду в кувшинчиках. Пили квас не так чтобы жадно, а распаляя себя как-то. Нравилось так. Попивши квасу, валились на кушетки, слушать пение зябликов. Речи вели медленные, слово к слову. Как сливы спелые обсасывали, а косточки на блюдечко. Потом ели ботвинью и смотрели друг на друга с ласковостью.

Отмерялись аршином холсты и полотна. Пух от перин летел над домами. Выкатывались из кладовой бочки и бочоночки с мочеными яблоками хрусткими и с газком таким крученым. Все мягкое увязывалось в платки с двумя ушастыми узелками на мягких макушечках. В сундуках и чемоданах из добротной свиной кожи с трещинками – то, что в городе понадобится для парада и визитов. Вязаные косынки затягивали туго под добротным двойным подбородком. Крестились, целовали всех подозванных по степеням, еще раз крестились.

Отправлялись в путь на двух каретах, семи возках и сменной телеге с оброчными. Под колокольный звон! Под выстрел из турецкой трофейной пушечки! Куда едут? В город! И уважительно эдак, бородами вверх-вниз. От оно как, во благовременье! И указательный палец вверх, в выцветшее ситцевое небушко.

А на визитках золотом тиснено: «Афанасий Флегонтович Валобуев». И все! Все знали, кто таков.

А теперь что?! Анекдот, а не переезд.

Известие об обнаружении в моем парадизе адской саранчи воспринял философически.

– Пора, значит, отвернуться нам от нашего ложного бога Кислорода, славене мои крестьянские! – возгласил я с красного крыльца. – Что ждать нам от него?! Кроме телесной избыточности и потертостей в самых неожиданных местах?! Посмотрите на себя, беглецы от цивилизации… Что это за пуза и панамы, что это за выражения того, что условно теперь считается у нас лицами?! Давайте вернемся в наши заброшенные раскаленные города, в асфальтовое горькое марево! Давайте страдать, родненькие! Искупим, примем огненное вознесение помикрорайонно!

Взмахнул в конце речи рукой, отвернулся.

Приказал сворачивать табор.

Траволечение

Приводили мне вчера травницу местную для моего лечения. С двумя помощницами.

Меня это насторожило немного – за руки, что ли, собрались меня держать напарницы во время врачебного ритуала? Или, пока я в травяном чаду буду откашливаться, вторая и третья будут мой сейф «Мозер Кришталь» подламывать? По мне, так присеменила лучистая старушечка какая, намешала отвара, попробовала его под моим немигающим глазом да и прочь пошла, получив плату и пинка под ватный зад, по осенней дороге, радуясь, что и у благородных людей побывала и цела осталась.

А тут целая травянистая лечебница ко мне пожаловала! Официальный медик, которого я видел в последний раз целым, уходил от меня, как бигфут на известных цветных американских кадрах.

Причины моего недоверия к официальной медицине известны. Лечат народ продуктами германских военных химических заводов, которыми планировали французиков по окопам травить… а как с французиками не вышло, то вдруг это оказывается прекрасный сахарозаменитель! А скольких людей они кокаином от морфиновых пристрастий вылечили?! Или вот на студентов-медиков посмотрите, что у меня во дворе городском повадились курить и общаться… такого и за деньги не всегда увидишь!

Отвлекусь. У меня вот спрашивают: отчего я так к людям отношусь? Отвечаю: потому как сам я человек и себя знаю, оттого и к другим людям отношусь соответственно.

Специфика сообщества в том, что люди на протяжении всего своего кошмарного существования помогают друг другу, спасают, накрывают, строят вместе и пр. При этом ненавидя друг друга и демонстративно презирая с унижениями. Потому как постоянно меж собой соревнуются, соперничают. Все равно из-за чего. Мячик им кинь трехкопеешный – все!

Баба и сама была бы не против жить с десятерью, но нет – каждую ночь под окном мужики друг друга режут под мандолины и запах горячих апельсинов.

Во многом этим забавным феноменом объясняю я возникновение государства, армии, флота, этапно-пересыльных команд и прочего. И там далеко не всегда удается побороть дух соперничества, но уже можно вместе воевать и бежать за пригорок под градом камней с бронзовым топором, представляя мысленно лица близких и родных.

Когда мне говорят: «Легализуем то, легализуем это», – все, думаю, придут жечь. Или раскрепощенные пидорасы придут. У нас ведь как кого освободят – тот немедленно начинает разбойничать по уездам. А уж легализация револьверов, я вам доложу, в соединении с легализацией пидорасов даст такие плоды, что только в ботве и схоронишься, под перестук выстрелов в соседних домах, в которых тоже есть свои проблемы. Сдвинешь взопревшую папаху и обрадуешься, что тиф у тебя.

Ладно. Ввели во двор трех не сказать чтоб особенно опрятных старушек. Я, по обыкновению своему, в утренней полумантии из перешитого заячьего тулупчика, кругом близкие, домашние, вывели из клетей учителя музыки и учителя географии (первый посажен в клеть за импровизации, второй – за упорственное несоглашательство со мной по ряду вопросов).

Вороны над головой кружат – люблю эту птицу! Она никого не обманывает, честная такая. Соловей там, зяблик, жаворонок, скворец, малиновка – что они могут нам сказать, как они нам могут намекнуть, что там, за опасным поворотом ельника или дубравы какой? Конечно, может, там девица какая в шатре изогнулась эдак несколько ангаже. Или спит купеческий караван, достойный приварок к моему бюджету, храпит после распродажи кож на ярмарке, переваливаясь с боку на бок кошелями. А скорее всего, ничего там и нету, одно разочарование. Или засада какая подлая.

Ворона – нет, не такая птица. Она – друг. Помогает разыскивать сапоги, полушубки почти новые, шапки, которые зашьешь и носишь годами, телеги, всякие прочие милые мелочи, которые я обычно дарю соседям на их незначительные именины.

Старцев моих из ямы вытащили за цепь, подышать. Бизнес-аналитики, а все душа христианская, пусть хлебушком на солнышке пошамкают. Кто и поплачет, душу облегчит, кто новый бизнес-прогноз сделает, вынув два пальца из носа, как это обычно у нас делается.

Бабки-травницы мне в пояс поклонились – и удачно, в принципе, сделали. Потому как с прошлого раза торжественную пушечку как зарядили ядром в ожидании лопатинских, так заряд и не выкатывали потом. Ядрецо над согнувшимися бабками и пролетело со свистом.

Бабки даже залегли от такой торжественной встречи. И правда, стала даже приличней сцена смотреться.

Система воспитания

Что такое система воспитания и образования у меня в доме?

Любой праздный наблюдатель, прежде чем его поймают в сеть и поволокут, визжащего и бесхозного, надрываться с кайлом в шахте, успеет увидеть только малую часть моего образовательного процесса и воспитательного натиска.

Я не жду от таких наблюдателей объективной оценки своих трудов. Не для того я разбрасываю размоченные в водке буханки по ловушкам и налаживаю хитрые капканы.

Что увидит будущий передовик? Ну, ночь. Ну, я стою посреди двора, обнесенного тыном, на крепко сколоченной трибуне, с пылающей головней в правой руке и книгой в левой. Ну, вот вокруг трибуны толпа моих домочадцев ритмично скандирует жилистыми голосами лозунги дня про соседей. Ну, там, не знаю, по ролям читаем Книгу пророка Исайи.

Вот и все, что может увидеть посторонний перед тем, как получить в сыром забое тачку и привыкнуть в темноте к новым друзьям.

А ведь за всем моим воспитанием стоят тончайшие и нежные движения души. Я же за всех волнуюсь.

То сожрут что-то не то. То сожрут то, но в три раза больше, чем надо. То свинка, то ветрянка, то черные ногти и розовые волосы. То из одной гимназии в другую, потом обратно, потом в лицей, потом снова курение, друзья, клубы и звонки в полвторого ночи с продуманной и тщательной артикуляцией.

Один отрастил бороду, и его теперь уважают на дагестанском рынке. Вторая избежала дагестанского рынка, но решила стать социологом, в то время как мне уже требуется медсестра. Третий разбежался в столицу. Из столицы, понятно, выдачи нет. Еще один кусается во втором классе, хотя его учили разговаривать с педагогами осторожно. Этот въезжает, та – наоборот. У одного ремонт, у второго – кризис восприятия мира. Мама первой – нейродермит. Мама второго – автомобиль. Мамы остальных – осознание, что жизнь проходит. Наступает зима – поэтому шубы, шины, шартрез и шантеклер.

А ведь еще есть то, что я называю деликатно «труды и заботы», «работа» и «повышение стандартов норм общежития». Стою у мачты, отбиваясь от обстоятельств.

Как воспитывать, как передавать богатейший жизненный опыт в таких условиях?! Как выстроить систему передачи знамени, освященного в боях? Только напор, натиск и беспощадная регуляция. Походка в доме – стиль «тираннозавр». Поворот головы – стремителен. Бросок в прыжке – завораживающ. И никак иначе не получается. Эволюционный тупик какой-то.

Поэтому я так темпераментен в речах с близкими и улыбчив с врачами.

Соседи

Теорему Курта Геделя, которую мы все с вами называем «Теорема о неполноте», можно свести к формулировке, что в любой теории существуют некоторые истинные утверждения, истинность которых не может быть доказана в рамках этой самой теории. Когда мы объясняем концепцию Геделя соседям, пришедшим к нашим воротам с факелами по поводу случайной пропажи у них кое-каких вещей, мы, ощетинившись вилами во дворе и срывая голос, орем, что утверждение «данная система непротиворечива» не может быть доказана самой системой.

– Вы роботы, что ли?! Есть ли у вас душа?! Не все в нашем мире объяснимо сухой логикой! – надсаживаюсь я с высокого крыльца из-под нахлобученной на голову для безопасности кастрюли. – То, что у вас пропали куры и сепаратор, и то еще, с дополнительной розеткой, – это, конечно, не случайность, это система! Друзья мои, они сейчас ворота сломают, давайте как-то поживее выпускайте из подвала Гришу! Это система, соседушки мои хорошие, но в вашей теории, что все вокруг сперли мы, несмотря на обилие доказательств и протоколов, есть элемент недоказанности! Вы Гришу сколько не кормили? Хорошо… Выматывайте цепь! Как закончу – отпускайте, а сами на крышу сарая, он не сразу туда полезет, сначала с этими вот побудет… Так вот, соседи! В вашей теории «сепаратор сперли Шемякины» все стройно, много логики и результатов наблюдений плюс участковый, но вот элемент того, что следы похитителя сепаратора принадлежат, вероятно, пятилетнему ребенку, бредущему с сепаратором по заснеженному полю, обязан отсылать вас к теореме Геделя! Поняли?! Да, есть у нас пятилетний ребенок! Есть! Но не могла она ваш семидесятикилограммовый сепаратор уволочь, потому как у нее алиби! Она спала! При свидетелях, да! Родненькие, вы видите, что они через забор лезут?! Старайтесь кидать в них кирпичи точнее, что ли, сбивайте негодяев сразу, мы их потом во дворе добьем! Соседи, вы меня слышите?! Знания ваши имеют границы, за которыми туман мистики и волшебства, смиритесь!..

Когда все кончается и мы загоняем в сарай захваченных пленных, поднимешься в девичью светелку, погладишь несовершеннолетнюю Елизавету Генриховну, поцелуешь ее в носик, скажешь ласково:

– Умница ты моя, надежда наша… Ты только вот что… Ты в следующий раз, как я тебя учил, подошвы сандаликов разрежь ножичком. И на носочки упор при ходьбе делай. Доходи до речки, а там по мелководью километра три к затону, где мы тебя ждать будем на лодочке красивой, холодильник в лодочку, тебя на ручки, и поплывем, солнышко, поплывем домой!

Романтический разбойник

Как-то из жизни уходит красота дикой злобы и прелесть настоящей ненависти.

Что-то мы потеряли по дороге.

Вот открываешь журнал «Русский вестник» за 1901 год. Лично для меня это актуальная периодика.

В разделе «Смеси» читаешь про итальянского разбойника по имени Музолино. У этого итальянского разбойника берут интервью.

Понятно, что самого Музолино с яростью и пронзительным воем ищет вся итальянская полиция, идут облавы, жандармы врываются в дома, по воздуху летают перья, плач, ор, грубые окрики. Перепончатые крылья шпионажа закрывают половину неба. Пыль, поднятая бесконечными погонями, не успевает оседать на обжигающую кожу сицилийских кроваво-красных апельсинов, зреющих вдоль белесой дороги.

И среди всего этого правоохранительного чудотворения разбойник Музолино дает интервью корреспондентам. Беседует, в частности, с корреспондентом «Нью-Йорк геральд».

В Нью-Йорке тогда почему-то стали популярны истории про именно итальянских бандитов. Хотя у нас под Ельцом мы могли для «Нью-Йорк геральд» найти таких славных персонажей, что репортеру для начала, к примеру скажем, руку бы отрубили по локоть, ответили на его вопросы, снимая с него ценные вещи, и отправили бы обратно в Америку, неловко с непривычки улыбаясь в бороды.

Но американская публика хотела про итальянских бандитов. А «Русский вестник» перепечатывал интервью американских репортеров. Считала редакция «РВ», что в Воронеже про Музолино тоже будет интересно читать.

Про «романтического разбойника» (так в статье) «Русский вестник» в ноябрьском выпуске пишет так, что волосы становятся дыбом от восторга за чужую красоту:

На нем был костюм оперного бандита: черная бархатная куртка, красная повязка на голове, а жилет его украшен множеством медалей и серебряных украшений, отнятых у его жертв, и религиозных изображений, которые он, очевидно, приобрел при частом посещении церквей. Сумка его переполнена патронами, а между колен он держал заряженное ружье…

Именно в таком виде удобнее всего было маскироваться в Сицилии под благонамеренного обывателя. Затеряться в толпе. Преступники склонны к мимикрии.

На левом боку Музолино висел внушительных видов кинжал, похожий на короткий меч, а на правом торчал револьвер с золотой насечкой.

Вы такие видели. Популярные есть фотокарточки на этот счет.

Затем бандит принял горделивую осанку и воскликнул: «Горе тому, кто посмеет поднять руку на Музолино! Из этих гор меня может вывесть только полное прощение, собственноручно подписанное королем! Я должен сказать вам по секрету, впрочем, можете даже прокричать об этом на весь мир, что моими следующими жертвами будут Цироло и тот из моих двоюродных братьев, который служит проводником у войск, посланных за мной. Молодой человек, предающий своего кровного, не заслуживает ничего лучшего!

Этот абзац я прочел очень громко, чтобы слышали все в доме.

Потом спустился вниз, к людям, и прочел с выражением этот же абзац вторично, устремляя время от времени огненный взор то на одного жующего домочадца, то на другого, затрагивая пламенным веером и остальных замерших в неестественных позах трудолюбия родственников.

Время от времени следует показывать в доме некоторую расстановку сил. Вкупе с науськиванием домочадцев друг на друга, примеры из реальной повседневной истории, живые угрозы, ночные побудки с пробежками действуют на окружающих родненьких кровинок отрезвляюще.

Мне будет горько повторить судьбу состарившегося бегемота, которого прогнали из стаи какие-то молодые уроды, и он побрел куда-то в ядовитые заросли на подгибающихся от обиды ногах. Вчера по ТВ видел этот сюжет. Всю подушку истерзал от сочувствия к родной душе. Хотел денег выслать, но титры просмотрел.

Вернемся к романтическому разбойнику.

«Музолино при воспоминании о предательстве своего родственника воспламенился гневом, – пишет, вероятно, трясущимися руками репортер, ища глазами выход из пещеры. – Музолино бросил свой кинжал на воздух и поймал его зубами, поднял ружье и схватил шестиствольный револьвер в левую руку».

Шестиствольный! Кинжал в зубах! И глазами так, как иногда еще показывают в индийских фильмах!

Господи, как же хорошо! Как нравоучительно, изящно, красиво, по-балетному просто и искренне!

Я обязательно так научусь.

Ночной жор

Очень часто меня окружает наша пытливая ясноглазая молодежь, будущие покорители околоземного безвоздушного пространства, полярники, танкисты, а кому повезет, так даже и инженеры.

Обычно мои встречи с молодежью происходят в местах культурного отдыха трудящихся: в шашечном клубе, в физкультурном кружке, на планерной станции, на утреннем отходняке после дэнс-дивижн. У молодежи всегда ко мне множество вопросов. Такой уж я человек. Где ни появлюсь, сразу вызываю живейший интерес, гул, свистки, крики, восторг и плач. Многие даже начинают трясти прутья оконных решеток, если дело происходит в замкнутом помещении, и дико визжать в дымящуюся морозом форточку.

Вот и молодежь ко мне тянется.

Окружит, бывало, у гаражей и начинает задавать вопросы. Раньше я на эти вопросы мог отвечать часами. Крутишь над головой оглоблю, следя, чтоб за спину какой естествоиспытатель не зашел, и отвечаешь. Главное, не поскользнуться при остроумном ответе на чем-нибудь сельскохозяйственном. А то юношество у нас боевитое, можно будет потом и не подняться.

Теперь же силы не те у меня, поэтому пресс-конференции стараюсь не затягивать. Начал использовать удары ногами. Кусаюсь. Осень патриарха, по-другому и не скажешь.

Вчера у меня спросили, например, такое: «Какие женщины вас пугают?» Думали, что я замешкаюсь, пропущу прямой в корпус.

– Меня пугают женщины, которые едят по ночам! – очень я быстро нашелся с ответом.

Все в этих женщинах зыбко и подозрительно. Как лунный свет, в котором они бредут к холодильникам, а там начинают торопливо скусывать и шумно схлебывать, урчать и шуршать. Днем такие красавишны, строгие, образованные, ироничные, замуж хотят, ездят на аккуратных «пежо», диеты, травяные чаи, спа, кредитов понабрали, ксанакс в туалетной тумбочке – просто залюбоваться можно на городских профессионалок. А как, стало быть, ночь – гастрономический сомнамбулизм как он есть.

Если они сами собой так манипулируют, то что ж они с мужиком-то сотворят?! Очень серьезный вопрос. И если они себя так уговорить могут, то как же они мужику-то своему врать будут? Да и просто, отвлечемся от эгоэстетизма, можно просто со страху перекинуться ночью-то. Я ж не придумываю. У меня самого таких вот ночных жриц аж две целых племянницы.

Недавно встал ночью для совершения нескольких совершенно необходимых мне ночных обрядов. Я в последние месяцы полюбил, например, сидеть в своем зимнем саду под шорох волн и читать под лампой «Oriental Myth and Literature in the Iliad» Баркета. Спускаюсь на первый этаж. Тихо. Два часа ночи. Я в распахнутой на мощной еще груди пижаме, с томиком в руках, на ощупь пробираюсь в задумчивый сад.

Захожу на кухню, а там – будьте любезны! Заседание уютного клуба по интересам «Заешь свой стресс бужениной». Обе красавицы изящно сидят с бутербродами в точеных своих ручках. И темнота им не помеха. И соседство не напрягает. А размер у бутербродов такой, что любой прапорщик только икнет да по стенке бункера сползет от зависти. Мой друг Д. Ю. называет такой бутербродный сайз «разорви мое хлебало». Я с этим определением согласен, хотя вполне осознаю его остроту.

Я и говорю своим кровинкам, которые на меня несколько волчицами стали смотреть, впрочем, продолжая жевать хамон:

– У вас хоть что-то святое есть?!

И «Космополитеном», подобранным с кухонного пола, эдак по столу! Раз! Еще раз!..

Папаша

Единственная возможность для мужчины подзаработать на Купидоне, сохранив при этом горделивую стать и самоуважение, – это стать отцом семнадцати, а лучше двадцати сыновей.

При достижении плановой цифры патриарх может забыть печаль и начать осуществлять мечты.

Патриарх может бросить работу, набрать кредитов в самых людоедских банках, ходить в белой рубашке, пить с шести утра дорогие напитки, утираясь батистовым рукавом, курить деликатесные сигареты, носить сомбреро и лениво посылать всех недовольных через забор. Чуть кто вякнет противное, и вот уже отец семейства идет ночью к обидчику, сладко напевая: «Пошли мне масла для лампады, пошли мне масла – я молюсь!» А за развевающейся седой бородой отца катится таран, колышутся нестриженые крепкие головы сыновей, звенят цепи и рычат псы.

В идеале нормальная семья должна уметь по свистку полностью перегораживать улицу, строить «черепаху» и иметь силы отбиться от конной атаки, ощетинившись предметами домашнего обихода. За столом у нормальной семьи всегда весело, дети умеют пользоваться ножом и вилкой. Вилками они вскрывают консервы и удерживают рассыпавшиеся по столу макароны, а ножами отмахиваются от конкурентов, обретая ловкость движений и командный дух.

Раньше так все и было в хороших домах. Очень чудесно было. Люди не думали, как поступать правильно, а просто правильно поступали.

Теперешние семьи из-за избалованности и глупого себялюбия отказались от практики пулеметного деторождения. Растят какого-то одинокого ребенка и надеются, что он их в старости выручит. С таким же успехом можно выращивать герань на подоконнике. Сиди, старик, обнимай горшок с родным изнеженным побегом! Хорошо тебе на казенном одеяле? Об этом ли должен мечтать настоящий мужчина? Кто будет подтаскивать тебе патроны и лить кипящую смолу с балкона хрущевки?! А? А?!

Нет, только чрезвычайное обилие и крайнее многообразие сыночков гарантирует обеспеченную и надежную старость. Чтобы было у кого спросить: «Чьи это горячие слезы благодарности падают мне на руки? И кто сколько денег милому папе принес?»

Многие спрашивают у меня, когда же я прекращу свои генетические эксперименты, когда закончится эта операция по моему размножению под кодовым наименованием «Грязный Гудини»?

Всегда отвечаю очень подробно, привлекая наглядный материал, который тут же вот крутится у ног в поисках жратвы.

– Вот этот, к примеру, – выбираю я наугад, – как тебя, кстати, зовут, мальчик? Я помню, да, Никифор. Он же «нумер четыре». Вот Никифор очень необходим! Пока он за миску каши умеет только громко аплодировать и снимать с меня ботинки при моем пробуждении в прихожей. Но очень скоро ему будет семь, мы подлечим его воображение, и он найдет себе хорошую работу. Станет таскать мне деньги, или что там он будет за работу получать, репу или известь… Я горжусь этим славным птенцом старого стервятника!

Артистизм

Лишний раз убеждаюсь в своем умении на ровном месте выстроить стройнейшую теорию. Полную смыслов, подтекстов и прочего богатства по семнадцать рублей килограмм.

Мне ведь много не надо. Я не чрезмерен.

Нужны, в принципе, только слушатели и благодарственные крики по завершении изложения. Я ведь не африканейский зверь Ехиандр, коий рожесны свои отворяет в тишине и сугубой темноте, боясь, воиея и стеная в воду. Мне нужна какая-то аудитория.

Долгое время роль аудитории (по жребию) брали на себя домашние мои, друзья и прочий малоценный с научной точки зрения сброд. Искупала их травоядное пугливое слабоумие только послушность. Я взымал с них жертву, они, подлечившись, снова становились веселы.

Но! Изменяя условия, изменяем и популяцию. Выживают не лучшие, а наиболее адекватные окружающей среде.

Артистизм в моем доме – это гарантия выживания.

Робкий и некрупный домашний родственник мой, сынок какой, или племянник, или еще какое пугливое щетинистое существо, пробирается, крутя ушами, по темному коридору, для потакания своим слабостям. Ну, не знаю, жрать он пробирается на кухню или, напротив, тащит с кухни что-то, глухо звякающее о стакан. Может, из ночного возвращается, за всеми не уследишь. Бредет, короче, растопырив руки в темноте, ориентируясь более на инстинктивную память, чем на запах родной лежанки на нарах.

А тут я! Выпрыгиваю эдаким барсом, рыча и хлопая хвостом по впалым хищным бокам своим. Усы в стороны! В зубах измочаленный карандаш. В волосах же перья и кусочки сургуча. Халат в прихотливой пятнистости, при которой уже непонятно, что жрали в нем вчера, но полная уверенность, что некое сопротивление хозяину халата все же оказывали, не сразу сдались.

И тут бы разразиться драме на охоте!..

Счас, мой милый, изложу я тебе новые основы миропорядка, открытые мной недавно, буквально полчаса назад, при наблюдении за гусаками!

И тут бы затрепетать всем, тут бы милосердной природе прикрыть зрителям глаза, как их обычно закрывают детям на утреннике, если Снегурочка начинает танцевать чуть веселее обычного, широко расставляя полные ноги свои…

А ничего не происходит. Потому как у родственников моих выработан защитный артистизм.

Только я собираюсь прыгнуть на постылого, выставив вперед когти на ногах, а он уже начинает весьма забавно скакать и делать всяческие комплименты. А то еще примется нести какую-то околесицу, пуча глаза и сыпя сухой помет на еловый паркет. Продолжая при этом прыгать, трясти хвостом и размахивать награбленными кульками.

Головой покачаешь и возвращаешься в логово, понаблюдавши сей Малый театр.

Как всегда, непризнанный и отчего-то усталый.

Наблюдения

Мои домашние по-разному едят мясо.

Домашние люди едят мясо редко. Даты кормления записывают в дневники.

А домашние нелюди едят мясо в своих неповторимых стилях.

Псу Савелию Парменычу кажется, что он систематически недоедает. И поэтому Савелий Парменыч ест мясо истово, в стиле «сектант на службе»: всхлипывая, воя, озирая мир диким взором, благоговея, предвещая конец света и не жуя.

Собака-девушка Сосильда мясо ест много. И все. Просто много, молча, опрятно и очень четко. На фоне бьющегося в истерике Савелия Парменыча выглядит графиней, которая просто жрет сырое мясо на приеме у датского посланника.

А кошка Глафира мясо ест только из миски Савелия Парменыча. Она играет со смертью, она легка, свободна и хочет острой игры. А Парменыч и рад бы отогнать хищную декадентку, но не без оснований подозревает, что как только погонится, я кинусь в прыжке и отожру из миски половину обрезков. И это его разрывает, как это его разрывает!

Есть среди моих добрых знакомых категория мужских граждан, которые годами изображают из себя алкоголиков. Сам лизнет где-то шартреза, а рассказов потом таких выдаст, что сидишь, насупясь от чужой бесшабашности. Послушаешь их и понимаешь, что жизнь – это остаточное явление регулярного опохмела. Рассказы о своем вымышленном, но обаятельном алкоголизме составляют две трети общего контента.

Я тоже люблю разглядывать женщин, которые не могут разглядывать меня. Но я не рассказываю про каждодневные оргии с привлечением наглядных пособий и подручного материала. Многие из-за этого считают меня скучным.

На днях отмечали день рождения оставшейся племянницы. В честь праздника разрешил ей сесть и разговаривать за столом. Видя такое послабление педагогики, к беседе подключились остальные женские гости.

Ничего хорошего от этого не происходит. Люди за столом должны молча есть, пить и трогать друг друга. А как начались разговоры, то будет обязательно рассказан дамский анекдот. После чего вечер можно считать законченным. Каждая начинает вспоминать свой заветный анекдот, каждая напряжена, каждая ждет смеха и внимания. А это не набережная! Это приличный дом!

То есть все как обычно. Разрешил женщинам беседы за столом – все, готовься. Сначала будут шуточки, потом слезы, потом неконтролируемые звонки каким-то далеким негодяям, снова слезы, вскрик: «Девчонки! классные!», смех, суматоха, вновь попытка неконтролируемого дозвона негодяям, смех, слезы, контролируемые звонки родным, которые спят, но теперь из-за звонков проснулись и волнуются из-за тщательной артикуляции дочки…

Следующий момент – уборка за гостями. Позывов прибрать за собой я у девушек не обнаружил. Мне, конечно, на работе платят меньше, чем уборщице, но я все-таки не уборщица.

У мужиков как-то все человечнее. Смели локтями огрызки и вскрытые банки на пол – уже как-то приличнее. Плюс у мужиков на столах редко встретишь раскисший розовый торт, похожий на обдолбанного Борю Моисеева.

Посидел за праздничным столом и ушел, унося с собой все самое интересное.

Опрятно лег спать, руки положил поверх одеяла, пижаму застегнул на верхнюю пуговку.

Хорошо быть дядей. Племяшка вроде и не чужая, и не жалко.

Налим

Утром объявил собравшимся за завтраком, что перепрофилировал наш центр пролетарских оргий в молочный санаторий.

Цепко оглядывая собравшихся, потряс перед ними счётами и объявил сумму убытков от бесчинств и излишеств. Сумму несколько преувеличил для ровного счета.

– Друзья! Пора приходить в себя! Еще не поздно! – вот так сказал и еще раз счётами потряс в воздухе. – Давайте, родные, стареть опрятно!

После же озаботился ужином.

Конечно, налим – он рыба зимняя. Налима надо имать по морозу из дымящейся проруби, трясущимися заиндевелыми руками, скусывая налипшие на усах и бороде сосули.

– Бейте его, братцы! – орешь в исступлении, как на измаильском приступе во главе обреченной колонны. – Багром его язви! Поддевайте, родненькие! Вон он, подлец! Тычь в него, Исидор Матвеич, под зябры суй!

Над твоей головой крутится вьюга, в набрякшем черном небе мечутся заряды снега, а ты, как бы в беспамятстве, тянешь на себя добычу, и пар валит от твоей сиротской шубейки, клубясь над синеющей лысиной.

Но раз принесли на двор налимов в разгар лета, то, понятно, пропадать им давать нельзя. Повелел, сложив руки на чреве, изготовить мне заливного галантину из пойманного с морковью, с сельдерейным нарезом и растертыми с горчицею и лимоном молоками. Бульон для галантину будет из петушьих гребешков, осветленный ложкой икры для оттяжки. Туда же вскипяченные в сливках раковые шейки опустят. Настругают мне огурчиков в стружку и выложат тертого осетрового балыка нежного. На лед поставят квасу петровского с изюмом и хреном для оживления воображения.

Таков, Фелица, я, развратен, но на меня весь свет похож!

Деликатессены

Нормальное состояние семьи для меня – это, конечно, тихое сидение в подвале в ожидании обеденной сирены.

Экономно горит коптилка, подпуская во тьму струйки жирного чада. Я вожу пальцем по строкам, читаю вслух. Вокруг чумазые лица домочадцев. А я эдак, чуть с запинкой, читаю, значит:

– Рыдающие и оборванные, но стойкие в привычной горести и маете, жители деревни вернулись на свои бесплодные поля, дабы наскрести в пыли корнеплодов для питания тела и душевной надежды. Однако ж – о горе! о злосчастие превратностей судеб! – смогли увидеть лишь то, что поля их затянуты пагубным зелень-болотом, начавшим, впрочем, уже дымно гореть с северной стороны… Деревенские жители стояли на коленях пред этой разверзающейся картиной наступающей осени, горячо благодаря Создателя, что на этот раз, в этот благодатный год, все начиналось, судя по всему, неожиданно хорошо… – Вытираю краем ветоши слезящиеся глаза и обращаюсь к собравшимся вокруг родным: – От так от, ребяты, от они какие – рискованные вложения во фьючерсы без прикрытия!..

А вот нынешнее состояние семьи я нормальным назвать пока не могу. Солнце, сосны, песок, океан, обилие доступной еды и переизбыток животных сил превращают мое сплоченное деспотизмом подразделение в шайку веселящихся безумцев.

Один я стою довольно прямо на посту под стягом, сурово отдаю честь проезжающим грузовикам.

Вчера в ночи присвоил домочадцам новую фамилию. Они теперь носят фамилию Деликатессен. В честь соседнего магазина, на вывеске которого два крайне симпатичных поросенка танцуют у вертела с третьим.

На левом поросенке надет старый германский шлем. Что придает рекламе достоверность и полностью погружает меня в ощущения 1913 года.

Во фраке

Утром занимался, по своему обыкновению, оздоровительной гимнастикой во дворе, босиком на инее, играя в тумане загорелой мускулатурой.

Сам же, по лукавой свой привычке, бросал искоса взор на окна дома, к которым прилипли белые пятна лиц гостей моих дорогих. Лицам этих гостей было очевидно нехорошо. А я всех предупреждал, что подобные рисковые смеси и гусарство до добра не доводят.

Затем завтракали. Братья А., Федюнин, девушка Зоя, Б-ч сидели лохматыми воронятами на насесте и старались не смотреть друг на друга. Особенно старалась не смотреть девушка Зоя. Я же прибег к вернейшему средству от утреннего мучительного стыда. Стал вспоминать, со смехом крутя головой и стуча кулаками о белоснежную скатерть, кто чего кому вчера говорил, кто где упал и кому досталось от Зоиных щедрот.

А что думали? Просто так утро у вас пройдет, растленные алкоголики, под неспешную беседу и апельсиновый сочок? Под всепрощающее воркование?! Нет, родимые, и еще раз нет!

Посмеявшись над вчерашними ситуациями, еще раз осмотрел собравшихся. Вот в чем сидели у окна, наблюдая за моей школой драматической пластики, в чем застигла их встреча с прекрасным, в том и за стол уселись. Какие-то майки симачевские, какие-то камуфляжные шорты, босые, небритые. Девушка Зоя, видимо, что-то пыталась над собой предпринять, но сдалась уже на этапе наброса тональника.

Немедленно раскрыл «Капище сердца моего» Ивана Михайловича Долгорукого и зачел из него любимейший мой эпизод. Молодой офицер Семеновского полка Ваня Долгорукий в 60-е годы XVIII века утром едет к своей тете баронессе Александре Борисовне Строгановой. Едет утром и надевает фрак.

А далее цитата:

Что это нехорошо – согласен; но тогда это было довольно обыкновенно. Всякий век имеет свои шалости и свои подвиги…

Нехорошо было утром во фраке по тетям ездить, надо было в полной форме лейб-гвардейца. Долгорукого за такой подвиг потом ругали все, особенно Яков Александрович Брюс, подполковник семеновцев. Брюс был мужем той самой графини Брюс, интимной подруги Екатерины Алексеевны, и, соответственно, зятем графа Румянцева-Задунайского. Забот ему не было больше, как следить за утренними визитами офицериков… А вот следил же!

Это я к чему?

Дворян в те годы еще можно было телесно наказывать: пороть, бить палками, мучить всячески. До «Грамоты на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства» оставалось чуть ли не двадцать лет. А «Манифест о даровании вольности российскому дворянству» телесной целостности вполне не гарантировал.

Однако ж даже имея в перспективе безнаказанно выпоротую задницу, офицерство конфузилось ездить во фраках по утрам к баронессам, просило потом прощения у читателей за такие дикие подробности офицерской молодости. Мол, да, куражился! В цветном жабо до полудня выезжал визиты делать. Да что там жабо! Туфли с золотыми пряжками на вечерние балы надевал! И трость держал рукой в перчатке, можете себе представить, что за дембель я был отчаянный, какие я себе мушки лепил на скулы?!

Это то, что я называю такт и самосознание.

Кстати, тетя-баронесса и заложила племянника командиру. Приезжал, говорит, такой красивенький! такой упоительный! Ах!

– Во фраке! Во фраке было утром стыдно ездить! – вознес я палец над головами пятнистых собравшихся.

Девушка Зоя отчего-то заплакала.

Легче всех было Федюнину. У него и выучка, и тренинг. А еще его вчера в сауне подперли шваброй да и забыли при плюс восьмидесяти пяти на час. Так что Федюнин просто радуется солнышку, протягивая к нему руки, и еще его радует возможность дышать.

Федюнин слушал меня и шумно дышал носом. Так с ним долго теперь будет.

Гости пробудут у меня до четверга.

Проповедь

– Если за каждое мое замечание о вашем тунеядстве, за каждый попрек куском хлеба вы получали бы от меня по рублю – это был бы ваш единственный постоянный заработок, родненькие… Когда вы разожмете свои горячие объятия на моей шее? – тосковал я сегодня, сидя на полу в окружении здоровенных кровинок своих. – Кто вышел из чресел моих? На это ли я надеялся, нетрезво наматывая круги вокруг родильного дома? Этого ли я ждал, принимая орущие и не то чтобы очень свежие кульки из рук хмурых медсестер? Нет, скажу прямо, не этого я ждал, вскармливая вас пищей и протирая ваши лишаи маслом и керосином!

Утро только началось, а вы уже обращаетесь со мной, как с идиотом!

Не может столько стоить пара туфель, это морок, это ложь! И то столько стоить тоже не может! И вон то в углу, оно вообще ничего стоить не должно, нет такого закона!..

Вы что, хотите несыто корячиться перед фотографами, выполняя команды типа «Покажи нам, детка, зной!»? Вы этого хотите?! Нет, я бы еще понял такую стоимость, если бы к этим туфлям прилагалась еще шапка для вызова летучих обезьян. И знаете, что бы я пожелал, вызвав эскадрилью этих милых обезьянок? Вы вообще соображаете, где бы вы очнулись после этого вызова, с кем бы вы очнулись и какие бы имена при этом получили?! Не надо будоражить своими чеками мою внутреннюю Бастинду! Она сдерживается, но тоже имеет душу!..

Поймите, это не ступени вашей карьеры, это мои надгробные плиты, по которым вы собираетесь топать в этих вот… в этих…

Вы рано себя почувствовали женщинами, вот как я вам скажу. В нашей семье женщиной себя начинали чувствовать, только схоронив второго мужа. После ухода расквартированного полка. В руках у повитухи в сарае для родов. С валенком в зубах, чтобы никто не слышал – всем ведь на работу утром. Сжимая в мозолистой руке рубль от всех. Не надо отвергать традиции, славные мои. Мы от них отошли недалеко, возвращение может случиться стремительно – еще пара таких вот туфель, и все, мы уже в борозде по ноздри, и хитрый хозяин гладит нас по дымящимся от натуги бокам.

Вы к этому готовы? Поэтому после молебна и бесобоя – пулей в магазин, возвращать и каяться!

Три свечи

Прочел название испанских спичек. Перевел название как «Три свечи».

Спички большие, не знаю даже, как они мне под руку подвернулись. Лежали на полу, у портьер.

Прочел название спичек и замер надолго.

В имени этих спичек предназначение, идеальная судьба, сентиментальность в каком-то латинском понимании, предупреждение и просьба к миру. И огромное количество зыбких образов в моей голове, как прогретый песок пересыпается в часах на солнечном балконе.

Церковь, пальцы служки, запах горячего воска и лака. Открытые двери. Белая пыль осела на апельсины. Маяк на старой гравюре. Кораблики под ним с отчаянно надутыми парусами, поднятыми на все-все реи, толпятся робко в море среди волн и тщательно заштрихованных скал, выступающих из кудрявой пены плавниками придуманных и много раз виданных чудищ.

И церковь, и маяк, и три ждущие чьего-то возвращения свечи, горящие у окна, – это все надежда. То чувство, которое заставляет нас каждое утро просыпаться среди бетонных стен.

Миллионы коробков, чья судьба понятна и вполне предрешена. А из одного обязательно возьмут плохо гнущимися пальцами спичку и подожгут дом.

Так я и сказал собравшимся вокруг меня членам рода. Спички «Три свечи» – не игрушка в нашем переполненном помещении, в котором до хрена слабовидящих, глухих и просто врожденных идиотов.

– Я сам еле удержался! – горячо воскликнул я в экстазе. – Чуть было не решил все вопросы, пока вы храпели по углам, укутанные влажными халатами и прочим тропическим тряпьем! Я, человек, создавший все, что вы видите сейчас вокруг, да и половину вас создавший, не лучшую, кстати, половину, согласимся давайте… Согласны? Хорошо… Продолжу. Что тут говорить про остальных, не столь сильных духом? Про Иннокентия Сергеевича, например! Я удержался, а он? Ручаетесь?! Дядя Кеша прихотлив… А несовершеннолетняя Елизавета Генриховна? Вы ей коробок подбросили, что ли?! Нашей неполнозубой смешинке и милому солнышку оставили шанс почиркать в девичьей беспризорности? Да?!

Поведал далее молчаливым по утренней поре слушателям, что сама идея меня поразила: в имени зашифрована желанная Создателем судьба. Вот имя «Три свечи», вот имя «Куча детей», вот имя «Дом на окраине», вот грозное «Два КамАЗа с репчатым луком из Ташкента», вот псевдоним «Вторая ненаписанная книга», фамилия «Беспечная старость»…

– Поняли меня, Деликатессены? – спросил я, спиной заслоняя от тянущихся безвольных утренних рук кофеварку. – Уловили смысл?! Вижу, что нет, не совсем! Ладно, так благоговейте, по привычке…

Ку-клукс-клан

Вчера за вечерним чаем степенно рассуждали о ку-клукс-клане.

Нет такой завалящей ерунды, какого-то шороха в кустах, взмаха крыла летучей мыши и прочего идиотства, которое не послужило бы поводом для моих домашних и гостей выказать мне свою преданность и заботу.

Все очень осуждали ККК. Глядя на меня, как на подарочную жертву распоясавшихся куклуксклановцев, все осуждали этот самый клан, готовясь грудью остановить мчащуюся на меня в белом балахоне опасность.

Я только головой крутил. Что ж такое! Предок-негр аукает мне который раз от племенного костра, все никак не угомонится.

– Любезныя мои, – начал я проникновенно и ласково, тем особым голосом, который обещает по итогу все, что хочешь, – то, что мой прапрадед был чернокожим, меня не радует и не печалит. Так сложилось! Но ку-клукс-клана я могу бояться не в первую очередь. Поняли меня? А?! Основные цели ККК были не какие-то там негры, это само собой. Я бы вывернулся! А вот вы, родненькие, даже не знаю… Даже не знаю, говорю, как вы, шайка моральных опустошенцев, спасались бы от погони в балахонах! Давайте я вам зачитаю, что ли, а то совсем тошно слушать вас…

Тут я сбегал наверх, в кабинет свой, предварительно сгребя со стола сахарницу и серебряные щипчики для рафинада. Я не люблю, чтобы ценности без присмотра.

Вернулся из кабинета. Уже в очках, волосы пригладил, одернул кителек с чужими нашивками.

– Слушайте, – говорю, – текст резолюции съезда ККК периода расцвета.

Любой преступник, любой игрок, любой мошенник, любой распутник, любой мужчина, подрывающий репутацию девушки или угрожающий существованию семьи, любой мужчина, позволяющий себе бить жену, любой продавец наркотиков, любой работающий на черном рынке, любой коррумпированный политический деятель, любой католический священник или язычник, любой адвокат, занимающийся темными делами, любой аферист, любой защитник рабства, любой содержатель борделя, любая ежедневная газета, контролируемая Римом-Сионом – ВРАГИ КЛАНА!

Так что, хорошие мои, мне ККК бояться нечего!.. Уразумели, смотрю, побледнели. Алексей, Пахомий, затворяйте ворота, выпускайте собачек, сейчас тут моральное действо начнется…

Юнга

Во время долгожданного отпуска со своей живодеренки умудрился записаться в престарелые юнги на корапь.

Корапь «Африка найт» – собственность родственников, думал, что спокойно отсижусь в трюме, предаваясь здравым мечтам и общеукрепительным упражнениям. Надеялся, что стану пользоваться почетом и дополнительным питанием, а нырять буду своим жарким и ладным телом в прохладные волны Атлантики только по собственному желанию, а не по результатам голосования команды.

В реальности натерпелся столько, что, если начну пересказывать, многие кинутся по своим соседям собирать мне денег, не знаю, вещей каких малоношеных. Многие тихо завоют, держась за голову.

Жизнь старенького юнги полна тревог. Есть, конечно, свои радости – если во время шторма удачно приложиться башкой, то можно потерять сознание и не работать некоторое время. Разве плохо? Или можно кашу дожрать из бачка, нырнув в бачок по пояс: и питательно, и вкусно до ужаса. Или чайку ловить-ловить, да и заехать случайно палкой по роже племяннику. Ну, разве не чудо? Тем более что у меня их столько, племянников этих, что никто и не хватился пропавшего, а порции выдавали по прежнему списку! Смекаете?!

Можно давать всем обнаруженным животным и растениям свои собственные названия. По-латыни и просто. За время странствий мною открыты около двух сотен видов разнообразных птиц, животных и растений. Всех называешь в свою честь, добавляя описание. Крыса Шемякина портовая усталая. Фикус Шемякина мясистый. Кактус, как дома у Шемякина. Кукушечка Шемякина.

Можно еще, во время непрекращающегося приступа морской болезни, стоять на носу и походить на фонтан «Трубящий Тритон», время от времени воровато оглядываясь на залюбовавшуюся тобой команду. Морская моя болезнь – она только с первого взгляда кажется неприятным зрелищем: если наложить на музыку, то выходит очень прилично и в духе классицизма.

Господи, да всего не перескажешь… Кругозор расширяется до предела. Так и зыришь сразу на 360 градусов с проворотом.

Скажем, на о. Баррайн ходил в местный публичный дом. Забежал, уже расстегиваясь и гогоча, а там только пиво и мужики-нефтяники с нефтесосущих платформ. И караоке!

Оценив обстановку, понял, что не уйти мне просто так. Упас Никола Угодник – спел под караоке, непрестанно маршируя, несколько песен, слов которых не знал никогда, а теперь даже и не вспомню. Разве что всплывает в сознании, что на музыку «House of the Rising Sun» изумительно ложатся слова песни «Постой, паровоз! Не стучите, колеса!». Маршируя и продолжая петь, двинулся к выходу.

Прибежал на корапь и расхвалил заведение перед всем экипажем. В выражениях не стеснялся, сравнения приводил смелые, мычал, тряс головой и разводил руки, даже присел пару раз как бы в восторге. Помахал в спину взметнувшегося на встречу с чудом экипажа.

Потом заперся в каюте и два дня не открывал на яростные стуки. Потому как море-океан кругом уже был. А у меня интуиция.

Кажется, я уже закончил свое морское путешествие. И сегодня схожу на берег. Не то чтобы списали меня, застигнув за непотребством, но барахло мое запихивали в чемодан всей родственной командой, посверкивая на меня злобными глазками, крысы.

Успел только перед сходом написать на чемодане химическим карандашом: «Моряк Атлантическава акияну», ну и бескозырку себе справил обалденную, а то мою шапку с пумпоном унесло порывом урагана. Будет в чем теперь вразвалочку походить по Лондону.

«Гуд фру»

Покинув в понятной спешке нашу работорговую баржу, на которой я мучил свою нечистую совесть, поминутно обращаясь к бушующим пенистым волнам, спешу отписать на клочке подобранной бумажки всем заинтересованным, что задержусь я на сем острове надолго.

Сбежав на берег, бросил последний взор на чудо кораблестроения, на котором я поражал экипаж своим ловким умением считать на пальцах до десяти и даже пару раз до двенадцати, отсчитывая количество доставшихся мне плетей. Море благоволит отважным и веселым. Именно таких жрут последними всякие унылые неудачники.

Баржа моя носит имя «Хорошая женщина». Что очень точно отражает суть этого славного корабля, плескающуюся в чуть гниловатых недрах трюма «Гуд фру». Тридцать метров в киле, тридцать метров в бимсах и тридцать метров от основания архиштевня до гакаборта. Как может заметить всякий, часть досуга, свободного от мытья палубы и воровства остывшей каши из общего бачка, я посвятил задалбливанию в голову нужной любому терминологии. Остальную часть досуга я проводил обычно в беспамятстве, крепко приложившись головой, застрявшей в бачке с остывшей кашей, о мачту. Или свалившись в канатный ящик. Или полезный электрический ток из аккумулятора навевал на меня спасительную черноту.

Были еще игральные карты и развивающие воображение игры. Но в итоге все равно наступала спасительная чернота. Только флеш предъявил – и все, приходишь в себя в знакомом канатном ящике с прокушенным спасательным кругом во рту. Заинтриговавшая меня закономерность, еще ждущая своего исследователя.

Корма «Хорошей женщины», как и полагается в таких случаях, описанию не поддается, хотя я и пробовал подобрать ей хоть какие-то эпитеты бессонными ночами, вцепившись оставшимися зубами в выбленки. Корма у «Гуд фру» такая, что вот разведи руки и ори на одной ноте: «МОЯ!!!» И голову запрокинь еще к небу, не переставая орать. И ногой деревянной по палубе – хрясь! хрясь! Мимо старший помощник – в лоб его кулаком и топчи! МОЯ-А-А!!! И то сотой доли не передашь.

Барже нашей было все равно, как ходить по окияну-то. По ветру, против ветра, штиль, шторм, течения, под парусами, без них – все едино. Боком когда шли, так даже ловчей выходило. Скорость неизменна, направление загадочно, компас для красоты.

Заход наш в гавань всегда воспринимался с веселым недоумением не только свидетелями на берегу, но и экипажем. На острове Танцующих Негров наш прорыв в порт был встречен колокольным звоном. Сутки входили. Сбежал с мостков навстречу зрителям, держа в руках спешно написанную мной для них конституцию и кипу собственных фотокарточек для выгодной продажи.

Жизнь немолодого юнги, как я всегда указывал в протоколах допросов, полна чудес и счастья.

Простуда

Главный симптом простуды в моей семье, проявляющийся мгновенно, но и как-то очень затяжно – ненависть! Ко всему пока еще живому. Стоит кому-то простудиться, семья превращается в джунгли. Все крадутся, смотрят красными глазенками, таятся и подкарауливают. По ночам вой, вздохи, хрипы…

Не доверяйте ночной прохладе сельвы! Вот лежит такой некрупный домочадец и подманивает добычу своим мясистым тельцем, безвольно поникшим на подлокотнике кресла. Несмело переступая мозолистыми ногами, подходишь к хитрому хищнику…

Бросок! Еще бросок! И хищник уползает, отхватив у меня полруки.

Все выясняют отношения, бесятся и бесконечно пихают в себя лекарственные средства, перехватывая шанс у ослабевших и нелюбимых. Я наблюдаю торжество естественного отбора.

А если простужается исполняющая обязанности моей терпеливой жены, то я начинаю – что? Я начинаю немедленно ей изменять. Ведь изменой в моей семье считается то, что я сплю один. А то и в другой комнате.

Повезло мне.

Кредиты

Подумалось мне ноне в спортивном зале.

Надо кредиты в счет внуков выдавать.

Занял денег для обустройства избенки – заложил внука в кабалу процентную.

Купил жене бусики – отправил внучку в долговую яму.

Надо машину поменять – племянницу в мешок потуже.

Пришел в банк – выбирайте, сударики, любого или любую. Они за меня отработают. Иначе для чего вообще они?!

Пускай их, всех этих потомков всяческих, в армию забирают или в Приполярье на прокладку трасс – все едино.

И конфликт поколений сразу решится.

Буду себе сидеть в уютном креслице под вентилятором и гекконами и письма читать внуковые. А на письмах тех штемпели – тут тебе и Камчатка, тут тебе и Экибастуз, тут и размытое «Канско-Ачинск». А в письмах – и мастер-шпалоукладчик, и вахта на обсадных колоннах, и газетная вырезка про случай на енисейском сплаве древесины. В каждом письме тебе благодарность и понимание – от администрации, медиков-экспериментаторов, начальников монтажных участков…

Сниму я темные очки, вытру отеческую слезу, вздохну пряные ароматы тропиков. Да и в бассейн нырну, к сиделкам своим, играя на солнце мускулатурой, бережно поставив запотевший бокал на теплый мрамор.

А иначе что?!

Так и буду я в своем сыром подвале ишачить за проценты, пока меня не уволокут за тощи ножки по вытертому линолеуму в отставку с врученным впопыхах подстаканником.

А потом жирные внуки меня свезут в дом для сумашеччих старичков, а добро мое спустят в притонах Танжера.

А до последнего я и сам вполне охотник.

Честность и искренность

Понял разницу между честностью и искренностью.

Невозможно искренне вырыть у меня в усадебке колодец. Искренне переложить мне каминную трубу, чтобы не выла так, что кровь стынет в жилах. Искренность – она не для дела предназначена, а для внутреннего эгоистического спокойствия. Свесился с печи, утирая рот половичком для опрятности, и искренне всем желаешь скорейшего, так сказать, доброго утра, кровавого воздаяния за вступление в комсомол. Пока тебя с печи сволокут и загонят ухватами под лавку, искренне обрисуешь каждого. И затихнешь облегченно и постно до следующего приступа мозгового воспаления.

А вот дело – оно искренности не требует, а требует лукавства, хитринки, знания приемчиков. Ремесленная честность.

Вот смотрю сейчас, как на ринге бокс происходит. Искренний ли он? Нет. Честный? Да.

Искренность – она всегда наблюдательна и сидит в зрительном зале, шурша заповедями и программками, комментирует громко игру актеров.

А честность – ворует мне со станции особые кирпичи для печной трубы.

Рассадка

Приезжают гости на празднование. Такие же зажиточные барсуки, как и я. Но, в отличие от меня, с богатым внутренним миром и широтой кругозора.

Гляжу я на своих приятелей, и комплекс неполноценности меня не то чтобы обуревает, он меня просто целиком заглатывает среди обломков и пены. И ныряет снова в бурлящую пучину. А я, как Иона, сижу внутри этого комплекса и вопрошаю, выжимая мокрую сутану: «Ну вот почему, почему у комсомола шесть орденов, а у меня только хрен с горы?! Отчего люди так интересно живут? Переживают столько всего любопытного, острого, пряного? А у меня все размеренно, как зонтагвахтинфантериецуге в Гатчине?!

Ввечеру прошедшего дня зашла ко мне в кабинет моя статная домоправительница. Я, по обыкновению своему, стоял у напольного глобуса и чертил на нем разноцветными карандашами, разметав вдоль экватора кружева манжет, линии фронтов и стрелы направления главных ударов. Мои седые кудри привольно лежали на собольей оторочке домашней мантии. Очи мои горели огнем грядущих битв, мысли же устремлялись в клубящееся неведомое, в котором ржали кони под потсдамскими кирасирами, визжала картечь, взлетали на воздух в черном облаке линейные корабли, плутонги залпировали с куртин, а я в каске топтал поверженные штандарты и принимал парад в горящем Риме.

– Как сажать будем? – спросила меня моя домоправительница Татьяна, разгоняя руками пороховую гарь.

– Непременно! Непременно будем и сажать, и вешать! И все прочее, Танюша, ангел мой, нам тоже надо будет сделать. Никто, кроме нас! – ответил я, обернувшись к ней.

В треснутом пенсне моем полыхала канонада.

Пригибаясь под свистящими пулями, домоправительница подбежала ко мне и повторила из скользкой траншеи, ухватясь за оборванный телефонный провод:

– Как сажать будем гостей ваших? Вот смотрите, что получается. Николай приезжает со своей любовницей, Игорь со второй, что ли, женой, Сергей с бывшей третьей супругой. Вроде так выходит, что вторая жена Игоря – она как бы старшая. Но Игорь – он только младший партнер. А старший партнер – Николай. Но его любовница новая и временная, и это многим бросается в глаза. Старшей ее делать нельзя. А Сергеева бывшая третья жена, хоть Сергей тоже старший компаньон, она обязательно напьется и будет приставать к своему другому бывшему мужу, к Николаю. Который приедет со своей любовницей…

– А старшая обязательно должна быть? – спросил я изможденно.

– Беспременно! Она должна подарки раздавать детям, предлагать конкурсы, у нас же программа целая! С музыкантами, клоуном и осликом Пони.

– И дети будут?!

– А как же! Дети Николая и третьей жены Сергея, Игорь привезет свою дочь от первого брака, плюс два сына любовницы Николая, плюс сын Сергея от первой жены. Ну и ваши дети тоже обещались быть, – домоправительница посчитала в уме, – от вашей второй супруги. Должно получиться очень весело! Тем более что у сына Сергея отношения с дочерью Игоря…

Я ударом ноги распахнул окно. Валхалла! Жди меня…

Выпускной

Ночью поднял по тревоге, крутя ручку корабельного ревуна, всех своих родных сердцу приживальщиков. Так увлекся этим самым ревуном, что не обратил внимания на то, что все уже собрались и смотрят на меня не мигая, прижимая к груди тревожные мешки с самым необходимым.

Осознавая ситуацию, еще минуты три крутил ручку, даже не запахивая халат. А вдруг еще кто-то притаился по комнатам, запихивая от ужаса сухари в рот?

А все из-за чего?

Вернувшись из поездки в город Москву, куда меня отправили по решению градоначальства на веки вечные для покаяния и стояния на перроне Казанского вокзала для воодушевления отъезжающих казахов, провел ревизию трат. И обуял меня дикий и липкий ужас. Два часа терзал арифмометр «Феликс» и выводил кривые цыфирки на куске обоев. Ситуация зашла так далеко, что простым урезанием пайков дело обойтись не может.

Пятнадцать человек! Да и люди ли они вообще?! Пятнадцать человек толкутся у меня по помещениям, скользя по раскисшим опилкам!

Раньше с ними было проще: кинул отрез ситца и пару мешков из-под сахара-рафинада – все! Все одеты, все хвастаются обновами друг перед другом, от зеркала не отогнать. От щедрот метнешь еще в довесок пакетов там, не знаю, картона какого-нибудь, так вой от радости стоит над поселком дня три, не меньше. Пару калош носили три года посменно, с драками.

И с питанием раньше было куда как хорошо! О чем думали мои родненькие? Дожить бы до весны – там пойдет крапива, лебеда пойдет, березовый сок, по весне природа на выручку придет. Так одной надеждой и зимовали у стылой печки.

И с досугом… Вечером кто расскажет чего из виденного, кто на стене из тени от кукиша забавную фигуру изобразит, тараканьи бега по столешнице, в дурака на щелбаны, лото по копейке. Соседи завидовали такой насыщенной культурной жизни. Иной вечер и уснуть не можешь от охвативших эстетических переживаний – это когда собак гоняли палками по двору или кто забавно перескажет статью из «Сноба».

А теперь как?

А теперь все не так!

Я больше про это писать не буду, а буду писать про историю и про путешествия.

И про себя еще писать буду.

P. S. Поясню, в чем дело. По возвращении из стольного града был мне предъявлен ценник выпускного вечера одного из моих детишек.

Давайте я вам его коротенько воспроизведу.

Ужин в арендованном ресторане гостиницы «Холидей Инн» (на минуточку!) – 20 000 руб.

Прогулка на теплоходе «Веста» (жаль, не на галере, где бы я за загребного был) – 5000 руб.

Подарок школе (чтоб не было в море тайн) – 5000 руб.

Подарок классному руководителю – 3000 руб.

Костюм для вечера – 25 000 руб.

На карманные расходы – 10 000 руб.

И это еще до поступления в ПТУ! Которое тоже обойдется, я так полагаю.

Деньги не очень серьезные, но как-то обидно за свою молодость. Подчеркиваю – за свою молодость.

Вот такое эгоистическое признание.

Каин и Авель

Сегодняшняя тема для посильного медитативного покаяния будет такой.

Звучание имени Каин во многих языках практически совпадает – Каин, Кайин, Cain, Caini. Звучание же имени Авель имеет большое количество вариантов – Хевель, Хибель, Эвель, Абель, Гевель, Хавель, Кебель.

Уверен, что неспроста!

Посвятил этому наблюдению небольшую речь в очереди за шотландской лососиной.

Я иногда прибегаю к такому методу расширения круга знакомств. Пока вынесут на руках из магазина, незаметно суя мне под ребра кулаки и стукая головой о витринные углы, пока раскачают, пока то, пока се… Сколько я успею рассказать об окружающих, сколько бесценных наблюдений рассыплю я вокруг себя! И даже лежа в луже, сгребая расползающиеся кульки, не оставляю я своего посильного служения: сочно выговариваю определения из словарей, показываю интеллектуальные фокусы, удачно шучу.

Заходишь в магазин и видишь в нем разнузданное потребление в самых его отвратительных розничных видах, со скидкой потребление, эдакое жадноватое, с горячечностью. Другой маститый философ, не истинный правозвестник мудроты, – ну, не я, короче говоря, – он ведь зайдет и выйдет, ничего не сделает для улучшения нравов. Ну, проклянет, может, ударит кассиршу бутылкой по башке, что там еще кандидаты философии вытворяют при перепадах давления? Я же вхожу в чертоги Молоха благостный, всегда в приподнятом настроении, лучась добродушием, протягивая погрязшему миру свои руки. Вступаю, шаркая лапотками свежими, в хрустальные дробящиеся и злые чертоги.

В очереди за лососиной, среди искрящегося льда, с разложенными на нем глубоководными чудовищами, растопырившими клешни и шипастые лапы, растекшимися пятнистыми щупальцами и обмякшими какими-то слизистыми боками, понимаешь отчетливо – что за хищные твари люди, что за ненасытные утробы! Особенно это касалось стоящих впереди меня в очереди…

– Что за гадкий пожиратель всего на свете – человек! – начал я в некоторой театральной задумчивости, возводя очи и сжимая в руке молитвослов. – Опускает сети в совсем уж противоестественные глубины, черпает оттуда светящуюся живность с выпученными глазами и мечет ее на прилавки для продажи и пожирания… как Левиафан библейский, честное слово! – Голос мой креп. – И нет от человека никому спасения! Кем бы ты ни был в океане, хоть бы и бессмысленным морским ежонком, хоть бы хвостатым канадским лобстером, хоть бы хищной и ловкой макрелью – отовсюду тебя достанут, разломят и начнут, хлюпая, высасывать из тебя живительные соки. Употребят с порочной прихотливостью! Вот лежишь ты устрицей в Ост-зее, впитываешь в себя прохладные микроэлементы, греешься на отмели, не виноватая ни в чем… И вот до тебя дотягиваются какие-то хищные холодные крючья, волокут тебя в проволочный острый садок, и вот тебя уже продают сладострастникам с возможностями по бархатным отелям для блуда. А не указано ли в притчах, что лучше кусок сухого хлеба и с ним мир, нежели дом, полный заколотого скота, с раздором и развратом? А? А?!

Вспомнил про заколотый скот и покатил, бугря мышцы, тележку к мясному отделу. Пел и пророчил. Паства из рыбного, ну, те, у кого кровь из носа и ушей не сразу пошла, шествовала за мной, прикладывая к головам холодное из ликероводочного и размахивая прихваченными по дороге горячими батонами.

– Имя Каин по толкованию 4 главы Бытия, – диктовал я воодушевленной колбасной служительнице, – означает «приобретение». Иначе же – «делание» и «плетение», созвучно же имя Каин арамейскому gin в значении «ковать». Адам и Ева, дав имя Каин первенцу, определили род его занятий. И совершили… спасибо, еще полкило «Московской»… совершили семантическую контаминацию исходной семы «земледелец» с этимологией имени. Так-то, родная! Целуй руку и больше не греши!

Взобравшись на стеллаж с консервами, кричал я в икряную толпу, замершую внизу, у горошка и фасоли:

– Имя же Авель – есть имя охотника и губителя! И трактуется в созвучии с еврейскими именами Кебель и Гевель как ничтожество, пар, дуновение, плач и суета!

Взмахом мортаделлы обозначил дальнейший путь следования.

Прыгая по упаковкам с кефиром, клекотал я так:

– Авель не оставил потомства на земле, жизнь его была кратковременной! К чему же ты стремишься, человек, потребляя майонез? К кому приткнешься ты, познав маргарин?!

Мне истово внимали неофиты.

– Недаром Блаватская… – шептал я, когда меня крутила охрана у касс. – Недаром Блаватская трактовала имя Авель как родовые страдания…

Домой ехал умиротворенный. Сейчас повелю сделать мне ванну, погуще да погорячее.

Лепрозорий

Живу последние дни в стенах бывшего лепрозория.

С моим скромным появлением на своем пороге бывший лепрозорий как бы даже вскинулся, блеснул окнами, попробовал подсобраться, тряхнуть штукатуркой. Мол, эге-гей! Что за славный подозрительный старик пришамкал ко мне на вечный постой? Не вернулись ли прежние дни золотые? Как при старике герцоге? А?! Сегодня один, завтра другой, а послезавтра уже смоляной чан, костры и крючья! Как раньше!..

Много ли ветерану-дому надо, чтобы вспомнить золотое?

А я только у портье успел простонать вопрос:

Простите, государь…

Стоять я не могу… мои колени

Слабеют… душно!.. душно!.. Где ключи?

Ключи, ключи мои!..

Но много ли, повторю, бывшему лепрозорию надо?

Разводя сопровождающие меня лица по лепрозорным номерам, выдавал каждому некоторую сумму для удовлетворения насущных пороков. Запускал руку в суму до локтя, начинал там, довольно комично шевеля бровями, шарить, ловя реакцию домочадца.

Никогда не надоест играть в эту игру. Верят мне до последнего.

За ужином зачитывал громко в обеденной зале из книги доктора Трофаниуса:

– …Пятна эти, распространяясь все далее и далее, покрывают наконец все тело, конечности приобретают неестественно матовый, молочно-белый цвет кожи, которая местами иногда твердеет в роде ногтевого рога, а иногда же и шелушится и при этом получает чешуйчатый вид, словно змеиная шкура…

Сопровождающие, сидя на тяжелых черных стульях, старательно жевали, глядя прямо в пламя свечей.

– Вместе с этим идет полное расстройство всей нервной системы, – выводил я степенно и размеренно под сводами, уходя чуть в глуховатое эхо, – но замечательнее всего, – тут я радостно засмеялся и стал подмигивать, – что поражение проказой гарантировало несчастному зачастую более долгую и счастливую жизнь, нежели здоровому собрату…

Тут я вскочил с места и забегал по ресторану, сметая чешуйчатым хвостом пустые стулья. Страницы трепетали в трехпалой лапе, корешок обложки трещал.

– Пораженные проказой, эти смердящие ходячие трупы, обреченные заживо… так… гноящиеся… понятно… черви… ясно… отпадение суставов… ну да… носовые хрящи… зловонным… а, вот! вот! могли жить очень долго и дотягивали до глубочайшей старости, в то время как незараженные собратья становились жертвами трудового изнурения, плохого питания, прочих заразных болезней и груза нравственных обязательств перед суровым обществом… Проказа как бы берегла свои жертвы, даруя им годы жизни, недоступные для остальных обитателей, и притупляя боль…

Подошел к окну, уперся лбом, царапнул когтем стекло.

– Как природа все же благоволит нам…

Сопровождающие картинно прилично пили чай с бисквитами, посматривая на официантов и буфетчиков.

Отойдя от окна, зачел еще:

– Сами жители квартала, отданного прокаженным, сами жертвы ужасной болезни были крайне ревнивы к своим собратьям по несчастью. Чуть только до них доносилось известие, что где-то в городе кто-то заболел проказой, избранная депутация покрытых чешуей страдальцев тот час же являлась на границу своей территории и требовала грозно немедленной выдачи себе такого-то на водворение. Часто… – Тут голос мой дрогнул в очередной раз. – Часто родственники больного из чувства сострадания и семейной привязанности старались скрыть поразившее их несчастье и держать своего больного где-то поблизости, но прокаженные, используя своих агентов-сыщиков, всегда находили затаившуюся беду и ночью извлекали жертву из семейных рук при треске факелов и вое ночных хищников…

– Просто как с нас, друзья, как с провинциальных преподавателей писано! Страдаешь какой-то несусветной херней, все у тебя болит, ломит, страдает, никому ты не нужен, живешь, сука, на подаяние, социальные связи оборваны на уровне подъезда, дают раз в год по обещанию за прошлый год, а шанс пережить воротил и властителей – огромен, друзья, огромен! Пока кто-то перекинется с борта яхты, пока кто-то не проснется в Биарицце, пока кто-то задохнется под кучей мулаток, ты, живчик эдакий, шкандыбаешь на лекцию в ортопедических ботах, смотришь на все тухло и всех переживешь! – с чувством вымолвил я. – Нам надо почаще сюда приезжать! Наше место здесь! Тут нам уютно должно быть. Никакого физического труда, только расчесывание болящего и страдание от увиденного. Главное ведь, как точно ухвачено: стоит в городе появиться кому-то такому, мы же за ним приходим, понимаете, да?! вовлекаем к кружок интеллектуальной эстетики! не даем семье ни малейшего шанса спасти занемогшее чадо! Хорошо!

В больничке

Мне принесли соседа. Я давно мечтал о верном молчаливом друге с мочеотводником (или как это называется?). Лежишь, беседуешь с попискивающим аппаратом искусственной вентиляции легких, умиротворяюще капают по трубкам питательные смеси…

Нет, решительно, мне нравится мой сосед.

Для того, чтобы уточнить имя нового друга, кинулся в ординаторскую – а там три комнаты! два холодильника, диваны в каждом углу, аппарат для льда (я сейчас палку в другую руку перехвачу, чтобы пальцы на руке было удобно загибать), три медсестры (очень годные), музыкальный центр, DVD с плазмой…

Бессильно спустился по стене. Конечно, когда у одних – уют и нега, художественные фильмы на полстены и реальные перспективы блуда на рабочем месте, а у другого – только молчаливый, ссущийся в бутылку друг, даже имени которого ты не знаешь, а из радостей только горсть обезболивающего в кармане бухенвальдовской пижамы – шансы не равны изначально.

Решил назвать нового друга Стасиком.

И выбираться из этого притона.

P. S. По итогам, такскать, дискуссии.

Я совершенно не против соседа!

Конечно, все эти помигивание и писк несколько настораживают, но в положение войти могу.

Я с факелом кинулся к медикам, чтобы просто позырить, как они жмутся вдесятером у печурки, а по стенам в три ряда нары стоят, забитые бредящими тифозными. Ну, раз в больнице мест нету, думаю, может, подсоблю чем? Разнесу морковный чай, например.

А там – MTV и Леди Гага, которую я ценю и даже подражаю ей, когда медикаменты срабатывают.

То есть жизнь налаживается!

Пожелал всем приятного аппетита и добрых снов.

Пусть мне еще нанесут разного бредящего народа – я согласный. Лишь бы Антон Палычу Чехову было уютно в апартаментах.

Опера

Ходил недавно в оперу.

Женские родственники предусмотрительно захватили с собой какие-то особые вечерние платья, а одна так даже шляпку с собой взяла.

Особенность моих домочадцев таскать за собой дикие горы одежды, сумок и подсумков, чемоданов и чемоданчиков, лекарств, книг, ноутбуков, зонтов, туфель простых и выходных, полотенец каких-то, фотографической техники со съемными объективами, парео и т. п. меня уже давно не удивляет. Эта особенность приятно удивляет обслуживающий персонал гостиниц.

Если вы, не дай вам боже, случайно увидите у какой-нибудь гостиницы огромную гору разномастных чемоданов, а на этой горе радостно смеющихся гостиничных служителей, то будьте уверены: мы где-то тут рядом, неподалеку. И если есть где-то святилище гостиничных чемоданных таскальщиков, без сомнения, на стенах его есть наши фамилии.

Не исключаю возможности, что ряд моих родственниц уже обожествлен наиболее фундаменталистской частью колл-боев. И не беда, что значительная часть багажа по итогам путешествия обретает новых хозяев, безвозвратно теряясь для прежних, у всяческих жуликов мы тоже на очень хорошем счету. Зато у нас у всех крепкие тренированные руки, прекрасно развитые мышцы ног и удивительная для многих походка персонала, заряжающего крупнокалиберные морские орудия (про элеваторы подачи снарядов я знаю, но вообразим, что они сломались).

Перед походом в оперу женская часть семьи придирчиво рассмотрела скудные возможности моего вещевого мешка в рамках разгоревшейся дискуссии: можно ли одеть меня прилично? Можно ли меня в моих галифе и галошах выпускать в свет? Или лучше, как задумывалось ранее, оставить меня под лестницей в обнимку с тыквой, замершего в ожидании доброй феи-крестной?

Я предложил несколько острых по задумке вариантов моей драпировки в сорванную портьеру. Но был отослан в пахнущий фэшн-содомией магазин, где, не приходя в сознание, купил себе полную униформу опереточного злодея с возможностями. Из-за нехватки времени брюки мне подшивали, пока я, суетливо переминаясь, торговался у кассы.

Опера мне, по привычке, очень понравилась. Я же всему активно, хоть и безвольно, сопереживаю.

Правда, слухом вот не обладаю, но так даже интереснее.

Слетал

В аэропорту было скучно, а в самолете весело. Из меня никудышный Филеас Фогг.

Помню, летел я некоторое время назад по какому-то зимнему праздному случаю в далекую страну. Что-то надоело мне это снежное безмолвие и звон льдинок в бадейке для умывания. Захотелось обжигающего пятки черного песка. Тем более что скворечник мой на о. Т-фе, который я трудолюбиво смастерил к тому времени из обломков кораблекрушений, собственной слюны и ила, практически вопил о том, что простаивает он и одиноко ему, и хочет, чтобы я пробежался, хохоча и разбрасывая одежду, по его просохшим половицам прямо на балкон, под которым океан бьется в застывшую лаву.

Так всем своим близким и рассказал, подведя их к дымящейся проруби для назидания.

– Умаялся я, детушки мои, молодцы мои любезныя! Пора мне отдохнуть несколько, потому как, сволочи вы распоследние, надоели мне как собаки, чесслово! Идите руки мне целуйте, не забывайте…

А сам гавайскую рубаху под наборным, с кистями, поясом оправляю торопливо.

Всхлипы и робкие просьбы о подарках пресек крестным своим благословением уже из саней, потому как помню про родительскую строгость и лимиты.

Ну и полетел, значит. С самого начала решил выбрать авиакомпанию честную, желательно с немецким чтоб экипажем, чтоб был порядок во всем и хоровые спевки пассажиров при посадке. Лучше уж под «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес!» садиться, чем, как в прошлый раз на «Ютейре», под бешеные крики стюардесс: «Всем сидеть! Сидеть, я кому сказала?!»

Для начала немцы решили меня удивить своей пунктуальностью. Пока я бегал по гулкому аэропорту (вылет в четыре утра, как у немцев завсегда полагается), путаясь в своем праздничном зеленом пальто с лисьим воротником, жены прежней последней памяти, пока лаялся с буфетчиками на предмет стоимости их колбасы, объявили посадку и, немного погодя, тут же ее и отменили. Не прилетел аэроплан за нами, отчаянными аэронавтами. А у меня же все по часам, я ведь расписание пересадок такое составил, что мышь в зазор не протиснется! Вернулся, конечно, долаиваться с буфетчиком, разбил у него два блюдца, немного успокоился. Почитал газету у спящего соседа. Померил его шапку, решил было даже поменяться. Но тут как раз новое объявление подоспело. Спешите! Спешите! Только сейчас!

С двумя шапками в руках кинулся вновь на регистрацию.

Народ в очереди на посадку подобрался очень злой. У нас в уезде так заведено: если летишь взарубеж, то соответствуй имперской мощи. Рядом рейс на Караганду фиксировали, так любо-дорого было посмотреть на отлетающих. Едва ли не все меж собой целуются, радуются возможности вылета, помогают друг другу чемоданы перетаскивать, улыбки, румянец. А в нашей, зарубежной, очереди атмосфера с самого начала была тяжелой. Гнетущей. Таможня с пограничниками, сладко потягиваясь и разминая затекшие члены свои, только появились, а в очереди уже скандалы начались нешуточные. Я, смиренно опустив очи долу, хотел скорее в самолет, и в скандалах участия старался не принимать. Решил поберечь силы для полета.

Наконец запихнули нас в запоздавший самолет. Встречает нас немецкая стюардесса, которая запас своих улыбок сбросила еще над мирно спящим Киевом. Поэтому смотрела она на меня с откровенной досадой. Да, я не красавец и чайничек мой жестяной, на ремне болтающийся, шарма мне не прибавляет. Отчет себе отдаю вполне. Однако заводить беседу как-то надо. Тем более что немецкий кинематограф я смотрю, знаю, как с их стюардессами общаться.

– Ви хайст ду, бубби, – говорю. – Ком цу мир, битте!

Тут есть особая тонкость. При перелетах на зарубежных линиях надо производить впечатление лукавого, но не очень опасного бесноватого. Желательно при этом хромать, дергать головой и моргать глазами в загадочной последовательности. Можно негромко петь. Тогда должная забота персонала будет обеспечена.

Летели во Франкфурт очень скучно. Я было сунулся из своего бизнес-класса в общую залу, чтоб походить между рядов, позвякивая чайником, попродавать брошюры и собственные фотографии с душевным автографом, но публика злобно спала, отвернувшись друг от друга.

Вернулся к себе огорченным и, укрывшись казенным пледиком, решил перепрятать схороненные в сиреневом исподнем наличные. За тем занятием и был застигнут надзирающей стюардессой. Некоторое время молча, не мигая, смотрели друг на друга. Я – кокетливо снизу, придерживая подбородком сползающий плед, продолжая упихивать под ним мятый ворох ассигнаций, она – сверху.

Дуэль взглядов осталась за мной. Немецкая девушка, не поворачиваясь спиной, ретировалась в свои покои и затаилась.

Потом принесли еду. Хотел было помочь сотрудникам «Люфтганзы» порасталкивать задремавших соотечественников, суя им под нос вареную морковь. Но без повязки «Полицай», которую мне так и не выдали в ответ на вежливую просьбу, отказался.

Сели во Франкфурт с опозданием от графика на два с лишним часа. Мой рейс на Мадрид уже улетел.

Ночевал в какой-то непонятной гостинице, свернувшись калачиком, подсунув чемодан под голову. Соленый прибой казался в этот грустный момент обидной сказкой.

Переночевав в угрюмом франкфуртском отеле, затемно, удачно поддев под приталенное зеленое пальто (см. лисий воротник) два отельных халата, подпрыгивая при ходьбе, двинулся к аэропорту. Не стал дожидаться обещанного люфтганзовского «мерседеса», вошел в азарт. На календаре 31 декабря уже! А впереди еще пересадка в Мадриде… Ну вас, думаю, надо засветло встать у табло, мало ли что!

В самолет на Мадрид я вбежал, размахивая чемоданами, первым. Привольно раскинулся в кресле и с искренним любопытством стал смотреть в иллюминатор. Снова во мне проснулся оптимист, расправил свои налитые силой плечи, румяный идиот.

Самолет заполняется постепенно. Зашли какие-то монахи. Потом вошли монашки. Потом вкатили на коляске еще какого-то заслуженного церковного иерарха.

Неплохо, неплохо! Если и попадем в зону турбулентности над горами или двигатель загорится, то хоть поговорить будет с кем на темы, подсказанные самой жизнью.

Стал на всякий случай тепло улыбаться монахам и делать глазами разнообразный плезир монашкам. Такие знакомства – они, знаете, лишними не бывают при взлете и посадке.

А самолет мой меж тем не взлетает и не взлетает. Хотя пора бы уж ему и того, взмыть. Вместо этого подъезжает какая-то дикая цистерна с большущим шлангом, и аэропортовские служители начинают наш самолет из этой цистерны поливать какой-то вонючей смесью.

Господи! Наложи же тяжкую узду на челюсти мои, чтобы не вскричал я в собрании достойных, славящих тебя!

Обработку жидкостью против обледенения немцы провели очень тщательно. Поливали со всех сторон, запрыгивали на крылья и вновь поливали. И так целый час.

Вылетели из Франкфурта с опозданием в полтора часа. Страшен был мой лик в этом полете. Монахи, прежде очень оживленные, наблюдая некоторое изменение моего сознания, постепенно группировались вокруг колясочного иерарха, как думается, обладавшего повышенной святостью. Разговаривали исключительно тихо, нервно перебирая свои четки. Видно, совещались на мой счет. Что делать будем, братие?! Как убережемся от такого демона дальних странствий?! Поможет ли моление святой Урсуле в этом тяжком случае одержимости?..

В здание аэропорта города-героя Мадрида я входил тяжелым чеканным шагом возвращающегося из изгнания герцога. Самолет на о. Т-фе улетел двадцать пять минут назад без меня.

P.S. А я меж тем уже в Италии. Хотя особой разницы с оставленной за спиной Швейцарией не заметил. Условно-итальянское население коренасто и в вопросах еды основательно. На ужин предложили поесть местного итальянского сала и картофеля. Пока накрывали на стол, сверлил взглядом своего проводника. Куда завел? Не врал ли компас? Что это за Италия такая, с салом?..

Во время ужина же смотрел российское ТВ. Натолкнулся на выступление своего обожаемого и грозного Властелина. Чем дальше, тем больше утверждаюсь в мысли, что президентом Медведевым манипулируют, шантажируя полученной им тройкой в пятом классе. Только тяжестью такого компромата можно объяснить его регулярные появления на экране.

Путин в спектаклях этих был гораздо органичнее, не производил впечатления нечаянно разбуженного.

Когда ж это все закончится?!

Очередная порция вулканического пепла. Когда первый раз накрыло, я как-то переживал, не знаю, пытался соответствовать трагизму момента. Метался с безумным взором с вещевым мешком за плечами по соседям, колотил им в ворота, причитал, всплескивал руками, демонстративно начинал в нескольких местах одновременно рыть убежища и тайные схроны, деловито заколачивал окна досками, закусив во рту гвозди.

Очень хотелось какого-то конца света. Такое со мной случается, не скрою. Люблю панику. Чтоб обезумевшие толпы на улицах, правительство – в сыроватых бомбоубежищах, тупоносые броневики на перекрестках, багровые сполохи на горизонте. Чтоб прощания через рупор и горящие под дождем дирижабли. Неплохо, если будут рвущиеся вдалеке склады, марсианские треножники, бессмысленная гибель эскадры и торопливая обреченная морзянка.

– Соседи! Соседи! – хрипло звал я через изгородь. – Давайте уже приготовимся, наденем чистые рубахи, простим друг друга… Соседи! Давайте уж по-человечески, что ль…

А теперь все уже не то. Что скажешь? Второй раз уже не очень интересно.

Поеду в Лондон на поезде. Конечно, я попробую там что-нить организовать. Не все же любоваться на североанглийских безработных в спортивных костюмах.

Болота

У нас, на веселых торфяных болотах, оказывается, есть немало удивительно созвучных моему психическому состоянию традиций.

Раньше я эти свои болота воспринимал прямолинейно. Считал надежным убежищем, и не более того. Затаился с фузеей у кочки и знай себе, посмеиваясь в прокуренные усы, слушай, как погоня за тобой неуклюже тонет.

Как убежище мое болото прекрасно! Несколько раз я, возвращаясь с сельской ярмарки, на которой я, по обыкновению, пытаюсь заработать денег рассказами о подвигах среди каруселей и груд подмякшей свеклы, ошибался поворотами, запутывался в карте, кружил часами среди каких-то развалин, а один раз так и вообще попал на какое-то самодеятельное языческое сборище.

Друиды или кто там их разберет?! Я в этом вопросе не силен пока. Знаю только, что основных, матерых таких, дремучих друидов в этих краях вдумчиво истребили римляне, но, вероятно, один друид все ж проскользнул между сторожевых костров, маскировочно хрюкая и хрустя желудями.

И дал тот друид, думаю, все ж потомство! Не знаю с кем, но дал. Как-то ухитрился размножиться.

Хотя, если посмотреть здраво, мысль о размножении в этих краях посещает редко. Это видно по лицам всех моих соседей. Как-то не вяжется процесс размножения с окружающим ландшафтом, не вписывается в пейзаж. Не Карибы. Мхи, вереск, ежедневные дожди и трясины прямо говорят, дыша промозглыми туманами: «Дружок, сворачивай ты свою гармонику, тут этого не надо, вот жабам – можно! а тебе – зачем?»

И, привалясь к сутулому стволу ясеня, согласишься, посребясь в затылке. Что жабам, конечно, тут здорово! А тебе зачем?

Запахнешь брезентовый плащик и, высоко подкидывая ноги, по гатям к дому… Вот и закончилась твоя встреча с романтикой, дорогой ты мой человек! Вот и окунулся ты в мир редких чувственных страстей и наслаждений! На жаб посмотрел опять же. Плюс свежий воздух…

Отвлекся.

И вот, значит, проламываюсь я сквозь совсем уж какие-то несусветные заросли, что называется, на поляну. Эта фраза присутствует во всех сказках братьев Гримм, если не буквально, то смыслово.

А на поляне люди в белом!

Эге, думаю, эге… Это ведь совсем не айболиты! Тем более что костер горит здоровенный в центре поляны, и несколько чуть менее зловещих костерков слегка поодаль…

Так-то я не очень пугливый человек, прекрасно бегаю с криком: «Ай! убивают!» – умею махом взлетать на высокие деревья и метать с высоты шишки, свисток у меня есть милицейский… То есть я подготовленный такой к встрече с прекрасным неведомым. И люди в белом меня не особо настораживают. Насмотрелся я на них в свое время. Плюс прадедушка наш держал прачечную для ку-клукс-клана, пока она не сгорела.

Но тут сама атмосфера заставила насторожиться. Не поверилось, что мне тут сейчас подснежники подарят после унизительных расспросов и помесячного ломания, как в сказке дедушки Маршака.

Нет, то, что мне сейчас что-то может обломиться, чувствовалось. Это ощущение, повторюсь, было в воздухе растворено и густело при каждом моем шаге. Но не подснежники мне мерещились. Предвиделось многое. Колья мерещились, серпы, щербатая луна, волчий вой, треск валежника и элементы ритуального каннибализма под Большой Медведицей.

А при мне только моя веселая шарманка с пятью композициями да известный многим песик-озорник, который в тарелочку мне на пропитание собирает, догоняя разбегающихся жадин.

Пикник

В минувшие выходные выезжал на пикник.

Хотя само это слово мне не очень приятно. Не то чтобы оно вызывало у меня стойкие и стыдные ассоциации, сопредельные душе любого купца второй гильдии. Не так уж я сильно и чудесатил в прошлые, говорю, годы. Но есть в этом термине «пикник» что-то от лукавого. Пластиковое такое слово. Как посуда, которую многие повадились таскать с собой на лоно природы.

Меня особенно пластиковые ножи до слез трогают. С одной стороны, не понятно, что этим ножом можно отхватить-отрезать в толчее на поляне. С другой стороны, это ж типичное лицемерие! Да, берем с собой два ящика водки и жирную свинятину, берем с собой пиво и топоры, веревку берем для Николая Сергеевича (она ему беспременно пригодится, уж поверьте!), то есть в целом готовы к культурному досугу. Зачем тогда эти ужимчатые кривляния?! Мы с собой и ножи пластмассовые прихватили, типа! Вот, мол, любуйтесь теперь, как мы обуглившиеся куски мяса в кетчуп макаем, предварительно поерзав по ним свидетельством нашей беспечной интеллигентности…

Для кого это шоу?!

Нет, я не настаиваю на фарфоре и официанте Порфирии во вздыбленном от крахмала фартуке. Если уж встали на путь освобождения работников, то давайте пройдем этот путь до конца, но честно! Без лицемерия! Раз уж не привел нам Господь наш Всеблагой счастья редкого быть обладателем нормальных ножей и вилок, которые не жалко на траву-мураву вынести, то давайте жрать руками. Отжимать пятерней чавкающую тюрю с луком в тазу, деликатно, щепотью, отправлять во рты. Плов, опять же, на выручку может подоспеть. Поел руками плова, слизал жир с рукавов, обтер руки о голову белокурой пленницы, неплохо, неплохо! Раз не можем себе позволить десять вилок с ножиками заиметь, то давайте будем, как дети самаркандского Солнца, внуки Тимура! Нету крепостного у клавесина, сами сбацаем на ложках.

Вся эта пластиковая дурь, кстати, из-за женщин. Именно они покупают этот полупрозрачный кошмар упаковками, именно они волокут его в леса.

Искал этому зловещему феномену объяснение. Нашел с десяток. Основная причина – это женский формализм, столь укоренившийся в дамском сознании в последнее время. Хрен с ним, что маленький и гнется, зато долго возиться не надо, и в мытье не нуждается.

Хорошо, что в большинстве случаев эти псевдоножики так и остаются невостребованными, как, впрочем, и Николай Сергеевич. Так и лежат они в палатке вперемешку – ножики, Николай Сергеевич, веревка. Немые свидетели чужого разгула.

Впрочем, Николай Сергеевич часто лежит отдельно, в багажнике. Поэтому он еще часто бывает слепым свидетелем.

Но помнит, зараза, потом все, в отличие от остальных участников симпозиума.

P.S. У многих может сложиться неверное представление, что на пикниках я только тем и занимаюсь, что ворчу на непорядки и язвлю пороки собравшихся, вздымая над головой в черное дождливое небо скрюченный палец. Что мой надрывный голос только дополняет общее веселье собравшихся, получаемое от грома, грозы и разлетающихся от порывов ветра багровых углей.

Уверяю, что в этот раз все было совсем не так. Я был весел и беспечен. В легкой накидке из удачно подобранного на обочине целлофана бегал по лугу, например.

Старшинство

Вольтер в переписке с Екатериной нередко вываливал свой главный полемический козырь: «Я старше Петербурга!» Мол, дочка, ты в полный уровень-то гляди, я на нужном уже который десяток стою, человек я такой, весовой до упора, ты, доча, глянь яснее – перед тобой мудрец…

В армии в таких случаях говорят, отмахиваясь от солярного чада: «Кого бубет?! Тут все седые!»

Мне подобный ход в полемике кажется очень симпатичным. Как начнут про американское говорить неприятные вещи, я из вредности обязательно вверну, облокотясь о парапет, что Нью-Йорк старше Санкт-Петербурга.

Под треск шаблонов снимаю с людей часы и ботинки. Из капризного озорства.

Фруктовый сад

От прежних хозяев моего загородного домика, к которым я, закутанный в чужой пуховый платок, попросился переночевать, шурша запиской на булавке «возьмите его он хороший а зовут наверно мальчик», мне достался огромный фруктовый сад.

Все сейчас должны выдохнуть деликатно в сторону, потому как про «Вишневый сад» я ничего говорить не буду, лихие литературоведы могут расседлывать своих плешивых пегасиков, отбой, всем по палатам.

Огроменный сад, значит, мне достался. Который несколько искалечил мою жизнь. Когда прежних, добрых хозяев увезли на подводах к пристани, я раскатал закатанные было рукава и помахал вслед пыльному следу конвоя мягкой белой шляпой с тисненой лентой. Постоял у ворот, покачался на соседском штакетнике, проверяя прочность, вышел, похрустывая фальшивым векселем, в сад.

Сад меня очаровал. Яблони, вишни, груши, смоковницы какие-то, виноград, абрикосы. Машинально щелкая подтяжками, бродил меж июльских деревьев. Атмосфера была такой парадизной, что появись меж кустов смородины чувственно улыбающаяся полногрудая Ева, а я уже готов, уже тут, уже в одном сапоге, гогочу, сладострастно крутя вторым сапогом над головой. Пчелы, ароматы, трава, фонтанчики, скамейки и фонарики, дорожки под «дикий камень» – все, решительно все так, как рисовалось мне в моем приюте под завывание вьюги, с сушечкой в кулачке.

Трагедия началась буквально сразу. То, что урожай фруктовый богат, я сразу понял, когда на меня груши посыпались. Я только плечом ствол задел (вдруг, думаю, племянницу какую наверху забыли, решил наудачу проверить), а тут просто лавина мне на голову из груш. Потом настал черед крепеньких яблок. Потом, отплевываясь яблочными огрызками, я заблудился в ежевичнике и голосил там некоторое время, пытаясь по запахам найти дорогу на волю. На пляже, после моего посещения ежевичника, многие отдыхающие смотрели на меня с уважительным интересом, настолько я был располосован в самых неожиданных местах.

Что я только с этим гадским урожаем не делал! Сожрать все не представлялось возможным. Сначала я сбагривал урожай соседям. Когда соседи стали перебрасывать мне через забор мои же, как бы случайно забытые у них, ведра с вишней (откуда у людей столько силы?), я начал рыть ямы для захоронения фруктов. Делал я это ночами, при свете фонаря.

Поползли слухи…

Гости

Проводил значительную часть нашего экспедиционного корпуса домой.

Я уж думал, они вовсе не уедут. Подбрасывал в сортир брошюры «Российское гражданство: миф или реальность?» издательства «Точикистон-орулло». Заводил беседы во время чаепития на побережье, стараясь перекричать чаек.

– Вот она, осень! – драматически прижимал я к глазам платок. – Чаруюсчая пора подводить итоги нашего долгаго многотруднаго пути… Все летнее, суетное и блестясчее отшумело, отлетело и, смирившись, возвращается на круги своя. Секуляр секулерум. Сколь славен младой путник, влекомый долгом и осенней прибитой дорогой к себе домой, где ждут его разутые и голодные чада, покинутые и дрожащие у пустого очага, тихо и безнадежно спрашивающие у проходящих мимо покосившего плетня равнодушных сельчан: «А тятю, тятю нашего не видали? тятеньку… Нам бы хлебца…»

Как там пел Вертинский? «Мадам, уже падают листья и очень как будто в бреду…» Все разъезжаются, пляж пустеет, одни только мы не сдаемся и прыгаем на стылом песке, пытаясь оттянуть неизбежное возвращение… И прочее в таком же духе.

Но сообщество дряхлеющих отдыхающих не сдавалось. Смотрело на меня злобными глазами, билеты, которые я подсовывал под дверь, летали клочками по саду.

Начал демонстративно грустить у распахнутого окна, скрестив на могучей груди выпуклые руки, всем видом намекая на расстроенную по вине проживающих личную жизнь. Надеялся пробудить в людях мужскую солидарность и деликатность.

Добился обратного эффекта. Мне стали советы давать, как мне обратно стать счастливым в личном плане, не выгоняя друзей на мороз. Как это обычно бывает среди людей образованных, советы мне давали знающие люди, которые всю свою жизнь начинали строить романтические отношения с фразы: «Девочки милые! Купите дяде водочки…» – вися на руках у охраны.

Я даже немного отчаялся.

Однако стоило намекнуть на необходимость ремонта домика и облагораживания приусадебного участка, как друзья поспешили в дорогу. Странное совпадение.

Проводы были драматическими. Я и виду не подавал, что рад проститься. Только попрыгал по помещениям. Только покричал над пропастью. Только встал в три часа ночи, а в четыре уже барабанил в двери, чтобы перекрестить всех перед отъездом. По случаю надел самую красивую красную сутану.

Во время завтрака радостно напевал: «Часики-то тик-тик, путь твой долог, еретик!» – запихивая зевающим отъезжающим в рот крутые яйца. Ну и в автомобиле тоже, конечно, немного переборщил со скоростью движения и торможением перед аэропортом. И когда чемоданы перекидывал. Йе-еху!!!

Композиторы

Пока наслаждался говяжьим десертом, а потом просил мороженое и пил кофий из крошечных чашечек (первую с кардамоном, вторую просто), размышлял о классической музыке.

Отчего исчезли жизнелюбивые могучие композиторы классической школы, обжоры в духе Генделя и гурманы в стилистике Россини?! Почему, посмотрев на «серьезных» современных композиторов, трудно отделаться от впечатления, что побывал на заседании инквизиционного трибунала? Или посмотрел фильм режиссера Германа-среднего. Изможденные безумные лица со следами яростно эксплуатируемой экзальтации. У всех на лицах: раз решились слушать мои экзерсисы на трех нотах с притоптываниями и паузами, то хавайте в довесок еще и шизофрению мою…

Какое-то коммерческое заворачивание в ноты безумия.

В чем тут секрет? В том, что прежние писали горячо востребованную музыку для живых, а эти пишут для себе подобных мумий? Не знаю…

После ужина гулял по берегу и был весел.

Соседка

Заходила соседка. В каких-то гигантских ботинках со спущенными носками и в шортах цвета хаки. Перлась через холм и акации, чтобы хлопать глазами на модельно выглядывающих из дверей участников экспедиции, замотанных в случайные полотенца, и приглашать на праздник старых фотографий. Если я ее, конечно, правильно понял.

Выводы из беседы: срочно научиться запирать ворота на крюк, и: розовые бретельки лифчика на загорелой девушке выглядят мертвяще и лицемерно.

Провожать гостью выбежали в произвольном порядке все злобные умственные инвалиды, густо таящиеся у меня в доме. С совершенно незаинтересованными лицами все начали смотреть, как дева в своих веселых шортах сноровисто возвращается домой через заросли.

Молча курили всем коллективом.

А потом, не сговариваясь, решили поехать в город на веселые танцы. Потому что мы альбатросы. Маряки Тихава Акияну.

Фотокарточка полностью отражает моральное состояние экспедиции и содержит немало откровенных намеков на происходящее.

Рыбалка

Вчера и сегодня рыбачили.

Во время рыбалки развивал перед сосредоточенными участниками похода несколько своих идей, основанных на наблюдениях за живой природой.

Губит нас, товарищи, мелкое собственничество, говорил я протяжно, с очевидной для многих мукой в голосе. Ветер метал мои седые кудри c прихотливой суровостью. Все-то мы копим да радуемся. А так хочется, чтобы по-простому подошла к тебе девушка-филолог с толстой косой, ткнулась носом тебе в плечо и проговорила в зеньевскую банковскую синь «super180»: «Ох, и не могу я уже про фольклор Рейнской области, не хочу уже про поэтику Норфолка, я к тебе хочу, милый, на все я согласная, лишь бы с тобой быть! Вот хочешь, пойду сейчас у лохов мобилы на метро отжимать? Хочешь?!»

Но такие девушки к нам не приходят.

А приходят какие-то разновозрастные старухи процентщицы. Которых, впрочем, за трезвый подход к жизни я не осуждаю.

Именно наша тяга к накоплениям и отрицание поэзии заставляют меня думать, что вот, некоторых героев ждет эшафот, спущенные флаги на мшистых башнях, ветер с гор, барабанный бой, распевное чтение приговора и нервный зуд шевелящейся внизу толпы.

А таких, как мы, походя расстреливают по утрам, во дворе комендатуры.

Причина раздумий – регулярный проигрыш в карты. Я на грани серьезных подозрений в адрес компаньонов.

Культурная связь

Тревожно в разрыве культурной преемственности то, что этот разрыв может коснуться каждого из нас. Это ведь только кажется, что гибель традиций крепостничества и диких загулов с поджогами аукается только на страницах монографий и в тиши академических фикусов, загибающихся под равнодушным присмотром кафедральной дуры-лаборантки.

Вот спишь ты, к примеру, на забытой Богом станции, на плоском убитом матрасике, бессильно вытянувшись под старым сирым одеялом, настолько кружевным и замасленным, что кажется уже не одеялом вовсе, а масленичным блинцом, подносимым кое-где по уездам и в нашу пору дымящимся победителям лазанья по столбам грудастыми бабами особого гренадерского замеса, известного любителям как «с усами конопатили».

Лежишь, проигравшись в пух заезжим ремонтерам-шалопаям в сбитых наперед картузиках, чей даже мельком замеченный вид как бы задиристо спрашивает у всего крещеного света, прилипшего носами к окну станции: а что, сударики, неплохо ж быть состоятельным господином с бакенбардами а-ля «черт побери»?! Естественно, горькия слезы катятся по твоему юному, многообещающему всяческую пользу отечеству лицу. Жизнь кончена. И чуткий к любому предстоянию отец Серафим уже отворяет скрипучие алтарные врата, протягивая руки тебе навстречу, а невидимые на хорах певчие, прикашливая от пыли, готовятся к басам на «сим же отпущаеши, и несть иде скорбях…».

Папенька, маменька, сестрица Наденька… Да и само отечество тоже несколько взгрустнуло, наблюдаючи последствия твоей отчаянной растраты казенных средств из фонда попечения несостоятельных дворянских сирот. А как известно, грусть сия не служит отменой знакомства с Владимирским путем, известным прочим-иным как «вся дорога» на акатуйское каторжное сидение.

И тут внезапно из хлопчатой метели выносится к твоим очам дивный образ прелестной не то чтобы дамы, а скорее даже девы, которая с отрешенностью сивиллы, глядя сквозь тебя в дальний, мерцающий святым огоньком угол, стыло произносит:

– …Пользуйся же. Ставь на тройку три тысячи, она тебе выиграет соника, загни пароли, она опять тебе выиграет соника, загни сетелева, и вновь будет у тебя выигран соник на последнем абцуге. Но не давай же ставить мазы и прокидывай при четных сдачах… верные сто тысяч… верные сто тысяч…

И исчезает, оставив по себе только следок, быстро истаивающий в постоялой духоте и влажной тяжести.

Вот оно, спасение! Вот оно, избавительное чудо, о котором еще долго будут слагать легенды на постоялых дворах от Керчи до Тамбова!

А ты ни хрена не понял. И переспросить не у кого. Потому как культурная связь разорвана и гибнет. Так что стреляйся, не знаю, вешайся. Поздно спохватились, не уберегли.

Баня

Отягощенный грехами, тяжко стеная, ходил в местную курортную баню.

Впечатление сложилось однословное: «Суета!»

Нет в местном помывочном комплексе основательности, крепко тесанной мудроты на четыре угла и искомой духовитости. Как-то все хлипко, чавкающе под ногами, по углам какие-то фонтанчики в пару брызгают. Содом с Гоморрою. Последние дни Калигулы, честное слово.

Я люблю как? У себя-то? Я люблю пройтись по поселку нашему в банный заповедный день, чтобы все видели и кричали через заборы радостно: о! о! в баню надежа наши идут-с, побежали, господа, самому в ноги кланяться и здоровья желать!

Идешь с утра, обязательно не умывшись, небритый, нечесаный, на шнурке мутный лорнет с единственным стеклышком, халат засален, тапочки такие подберешь из турецкого трофея, что огонь Измаила! Не тапочки – янычары, да и только, непривычного человека в дрожь так и бросают своей беспощадностью и хищной узорной выгнутостью. Идешь тоже не абы как, а медленно, приваливаясь к заборам и плетням, что называется, взаплетку пылишь, почесываясь и зевая. А чешешься, упаси создатель, только из чистого озорства, вроде как растравляешь себя и прочим показываешь, что невмоготу тебе. Впереди, знамо дело, банщики и девки бредут, поют величальны песни и машут вениками, банщики машут по правую руку дубовыми и еловыми, а девки – по левую омахиваются березовыми и липовыми. Сзади же четыре карлы несут на подносах куски мыла татарского яичневого, склянки с франжипани и гулявной водой на розе персидской. За карлами же – мозольный оператор, выписанный по пьяной случайности из Саратова, с инструментарием в мешке. Бабки-ворожеи, что сны мои толкуют на угольках да укропном семени, шагают вперевалку что тебе утицы, руки в боки уперли, смотрят на всех безбоязненно. По ходу следования сыпят мне под ноги сорочинское зерно и монету серебряну, стелят беленые холсты.

В самой же бане и светло, и мило. И столик в углу с самоварными делами. И парная на три двери, и на полу шишечки толченые набросаны – пятки скрести. Пар звонкий, не злой, но строгий. И купель с ледяной водой, не надо по скользкому кафелю пятьдесят метров бежать в мокрых синтетических трусах. А совсем даже напротив, вышел в полной своей телесности, не горбясь и не сгребая в пригоршни естественность свою природную, красный весь, в чуть заметный узор с прожилками, и а-а-а-а-а! А-А-А-А!!! И послебанные удовольствия тут же повизгивают, розовея и нестрого прикрываясь руками. Можно спросить, и тебе тут же газетку почитают или сбегают за слепым псаломщиком, тот зябликом умеет и чижом свистеть весьма ловко.

Тут же, на острове, – не баня, а туберкулез какой-то. Просидел, насупясь, несколько часов, из удовольствий – только немец один навернулся на водяной горке, хоть я похохотал немного в гулком помещении, отвел душу. В парной сидят какие-то хрычи при плюс шестидесяти и смотрят в одну точку, ни пошутить, ни ошпарить. В «веселого кочегара» тоже не поиграешь, в «кто последний» – куда там, правил никто не знает, в расшибалочку – нет, в «клюкву» – понятия не имеют.

В хамаме – люди взбивают друг на друге мыльную пену: вышел оттуда немедленно, не поворачиваясь спиной, бросая из стороны в сторону взоры, что тебе Клинт Иствуд. В японской, мое почтение, люди в беспамятстве полном лежат по бочонкам. В корейскую даже заходить не стал – по моим представлениям, в корейской бане корейцы продолжают работать: собирают лук, не знаю, калькуляторы.

В греческую паровую тоже заходить не стал, только дверь открыл, плюнул им туда и дверь немедля затворил.

Свет неживой, потолочный, стены серые в морскую волну понизу крашенные. Такое ощущение, что сейчас санитары войдут и будут зубы драть. Шкафчики, как в Моабите… Чаю нет в железнодорожном подстаканнике. Нету уютных скамеек у парильни, на которых сидишь, свесив ножки, и смотришь на всех подходящих, как отрок Варсонофий – чисто и беспоможно. Квасу нет никакого.

Улетать надо отсюда, вот что я думаю.

Перепись противу переписи

Несколько раз выбегал из ворот заманивать к себе переписчиков.

Живу я в последнюю пору скучно и размеренно, гласный надзор санитарного управления с меня снят, я тоскую. Скудно мне. Прижав к мощной груди бездельные руки свои, просительно кланяюсь проезжающим. Час тому назад барыню одну довел до судорог, когда ей в тарантас заглянул с любопытством, мне присущим, кашлянувши из деликатности. «Легенд, – говорю, – не желаете прослушать? Сказаний локальных? Недорого и поучительно-с! Из любых материалов заказчика…»

Я очень обрадовался переписи наступившей.

Потому как помню прошедшие переписи, и всякий раз с них мне было и весело, и прибыточно.

Сижу я обыкновенным своим образом под иконами в красном углу и, разглаживая подол белой пасечной рубахи, повествую, подбирая выражения, о своем немудреном житье-бытье. Иной раз и вру, не без того. Но это когда начинают спрашивать про мечты мои и куда я чего девать успел из награбленного предками. Тут да, тут иной раз и слукавлю, выдав желаемое за проживаемое. Сбегаю за цилиндром, что из Парижа привез с выставки. Потанцую в нем под стрекот кинокамеры…

А вот про соседей отвечаю строгую, чеканную правду. Ставни затворю, склонюсь над столом и давай чертежи чертить перед оробевшими переписчиками, где, кто и что, в малейших подробностях. Кто у Деникина, кто с Семеновым, ну, понимаете… Потом керосинку единым духом тушу и в тайгу, на ручей, в заимку тикаю.

Про национальность свою обычно тоже вру. Всякий раз называюсь разным племенем, по случайной прихоти. Устал бегать с атласом народов СССР и что-то постоянно доказывать. Просто ногтем теперь тычу наугад. Пусть в этнографических кабинетах кто-то икнет обомлело. А я вдали цинично хохочу. Мне за мою национальную редкость повидло положено с 1969 года выдавать.

Жду веселья от переписи.

Обычно в наших краях переписчики ходят по двое. У нас все стараются ходить по двое. Немые ходят по двое, один песню мученическу мычит у ворот, а второй с палкой от слепых отмахивается в переулке. Я так думаю, что переписчикам парой гораздо способней данные получать – добрый и злой переписчик помогают друг другу пытать вопросами хозяев. Так им и безопасней, в общем-то – места у нас известного свойства, за шарф и сумку с символикой соседи мои способны на очень многое. А за удостоверение с орлом так и вовсе… Из академии приезжали с воинской командой допытываться у старожилов: в чем живительная сила наших краев, в чем состоит таинство того, что если человек на каторге у нас за грабежи восемь лет не отбыл, то ему жениться не разрешают, и в частушках позорят, и к столу не зовут?

Слышал вчера, что переписчицы теперь буду одеты женщинами. Взволновался необычайно по этому поводу. Все-таки славная у нас девичья молодежь. Неужто и ко мне заглянут женщины городские в деревню, дыша духами и туманами? Ай, ай…

Дадут ли переписчицам свистки? Это для меня вопрос не совсем праздный. Многие девушки из моего селения твердо знают, что безопасный секс у нас в селении – это когда без заточки у горла головой в банную дверь стучишь, да не моешься. А тут еще и свистки! Это же сразу выводит нас на городской уровень страсти. Не будут молчать по зарослям, а с пересвистом эдак… хорошая идея.

Метрическая система

Готовился к завтрашнему мероприятию обстоятельно. С утра вышел в подвластный мне поселочек, щекотал обреченных поросят, лазил по темным подвалам, сосчитывал оброчные кули, яростно тряс мешковиной перед воровскими рожами, подобрав шубу, носился по лестницам от бочек к вязанкам, хрустел мочеными яблоками, обтирая чувственный рот рукавом шелковой рубахи.

Переполошил гусей, которых грецкими орехами и неподвижностью довели до состояния ряда известных эстрадных певцов. Пытался щупать им печени – неудачно.

Потом обтирал у забора руки, а чуть погодя и волосы.

Потом скакал на лошади по поселковой площади, символизируя власть и изъятие недоимок.

Потом ел, шумно дыша, мясо, верченное на угольях под перцем, и пил кумыс из бухарской чаши. Ел виноград еще.

Спал после обеда, завернувшись в горский плед, в саду, в беседке у озерца. Засыпая, велел читать мне Фульгенциевы «Трактования о язычестве» и на толковании «женского вопрошающа сфинкса как раскаяния» уснул в безгрешии, калачиком.

Заказывал в городе мадеру и шампанское. Не удержался, одну шампанею вскрыл с превеликим грохотом и в пене брызг стоял победительно, вздымая бутыль над головой в винной лавочке.

Считаю, что скандал, который лавочные сидельцы подняли, был лишний. И так понабежало очень много любопытствующих, это еще до того момента, когда я расплачиваться начал и кошелек в штанах отстегивал, а потом в штанах же и сосчитывал подопревшую наличность.

То, о чем в этот момент многие подумали и стали фотографировать меня с ракурсов, я практикую, но не в этом разе. Однако фотоссесии обрадовался. Принимал соблазнительные позы, делал томный и бонтонный взор, распахивал свое перешитое из ризы манто на песце, слал поцелуи, смотрел исподлобья. Запрыгнул, играя широчайшими, на ручки к даме одной – она возглавляет у нас группу компаний «Континент», балует меня постоянно.

Дураков с камерами развелось – не представляю, как они жить-то могут в таком количестве на единицу площади.

Покупал также деликатесы для завтрашнего. Что могу сказать? Хорошо, что добычу осетров запретили! Теперь икру на дом приносят. Вешал деликатесы самостоятельно, с допуском человечности в этот бездушный механистический процесс.

Тут надо сказать, что я терпеть долгое время не мог метрическую систему. Все в ней меня смущало и отвращало. Сами подумайте. Вот мера длины – локоть, или пядь, или фут… Они же человека какого-никакого берут за основу, пальцы его, локти, ноги. Я бы дальше, конечно, пошел и ввел бы собственную единицу измерения в 26 см под названием «идеал», для обмеривания новых гоночных автомобилей в Москве или Махачкале (разница между городами исчезает, слава богу, аллаха иллахи).

В идеалах можно было бы еще много чего красивого измерять. Ноги в клубах, например. Или еще что.

А тут метры, килограммы… Бесчеловечная ересь, а не эталоны. При любезном моему сердцу феодализме как все было здорово устроено: у этих одни единицы измерения, у тех – другие, пока договорятся, чем и как вешать, уже караульные с башни орут, что герцог де Маликорн всех осадил. Тухлая корова из требюше на базарную площадь перед догорающим на колу еретиком по навесной траектории – шмяк! Люди по домам! Рынок пустой. Одной мятой в давке сливой можно было кормиться всю осаду.

«Тухлой коровой закончились сегодня торги на рыночной площади, курс брюквы резко подскочил, аналитики братья Долбасини предсказывают мор и черну оспу… Пойдемте бить евреев!»

Потом, понятное дело, разумные люди-предатели герцогу ворота ночью откроют, и, по прошествии пожаров и необходимых для счастья казней, жизнь на рынке петрушечном снова кипит, снова «быки» катают «медведей».

А тут революция, естествоиспытатели, монгольфьеры! Что они там могли толкового придумать, монгольфьеры эти? Ничего! Взяли за основу меридиан от безделья. Многие не знают, что килограмм – он тоже от меридиана происходит. Я сам тоже не знал, прочел недавно. Как можно вешать сосиски частью меридиана, нет ли в этом гордыни и греха суебесия?! Не могу ответить пока на это вопрос.

Вот когда сосиски наматывают на локоть и смотрят на меня при этом – я понимаю, за что плачу. А тут бросили на весы, в них что-то пискнуло, и лента поползла с цифрами арабейскими – это же колдовство, товарищи! За это и наценка, кстати говоря.

Разоблачение метрической системы продолжу. Сейчас же обращусь к иному…

Гостевание

Сегодня ко мне приедут мои давние приятели – братья А. Люди, активно применяющие в своей насыщенной побоями жизни практику долгого и обстоятельного гощения по разным людям.

Есть такой тип православных християн, которые годами живут по родственникам и знакомым. Живут не просто так, а внося в размеренный быт хозяев некую игринку такую, интригу, пряный запах риска.

Ну, в самом деле, сидят бирюки на мешках и смотрят на банки с помидорами восьмой год. Бабку старенькую заставляют варежки вязать и трясут потом этими варежками на полустанках, все что-то копят. Комбикорма воруют. Кур завели прямо в доме, пухом выдыхают по утрам. Поросенков постоянно Борьками называют. На телевизоре две салфетки – от пыли и поверх. Из шпал баню себе…

Оцинкованный лист внахлест. Двор бетонировать начали. А стенку обложили в полтора кирпича и пеной по пазам пустили. Бак, котел – все ворованное! Из клуба витражей битых принесли и на теплицу: узбечка треснутая из «Дружбы народов» над огурцами, флаг БССР перекрывает укроп. Рубля не допроситься! На глобус! В школу! Не допроситься! Перелицовывают по седьмому разу пальто зеленое, в нем все семейство уже фотографировалось на Красной площади, по очереди, только лису с плеч на руки перекладывали, вроде как муфта.

А тут к ним родственник из Тамбова! Калитку открывает и улыбается.

Через месяц смотрят – бабка-вязальщица в малиновом корсете перебирает ногами в сетчатых чулках у автовокзала, подмигивает немцам, опухший папа и деверь шебутной роются на пепелище, ищут проушины от венской кровати панцирной. Мамаша, которую цыганам водили показывать, уже сидит на лавке с золотыми зубами в пригоршне, ждет, когда утро наступит. А оно для нее не скоро теперь наступит…

И только родственник тамбовский под куском толя совсем не изменился – где положить успели, там и лежит. Хоть в его честь уже ребеночка назвали, девочку восьми лет.

У меня так никогда не получалось. Приехать, и чтоб тебе сразу все рады, чтоб хозяин дома, теряя шлепанцы, кидался резать жирного тельца в мою честь. Чтоб хозяйка дома вспыхнула от курортных воспоминаний, присела нервно на край кушетки и, ломая спички, прикурила папиросу «Казбек». Чтоб дочь-первокурсница выглядывала из-за занавески, натягивая за ней со скрипом и треском на тонкое розовое парадное в обтяжку.

Нет. Обычно меня встречают равнодушно. Это если я не в составе банды приезжаю, с мандатом, а сам по себе, по частному случаю. В плаще, с чемоданом и в необмятой шляпе с твердыми полями.

А, говорят, приехал, рады-рады. Да, повторят, рады-рады. А на столе консервированная свекла и два яйца вкрутую на блюдечке. И пальцами по клеенке – трымс-трымс. Трымс-трымс.

Вот сидишь под бахромчатым абажуром и томишься. Ходики слушаешь. Зачем приехал к ним, зачем обратные билеты только через неделю?!

И как представишь себе свое гостевание, сразу охота прижать скаредных уродцев-хозяев к своей могучей груди и зарычать под их тихий сдавленный вой.

Потом, конечно, все образовывается как-то. Выпьем-закусим, повспоминаем, занюхивая корочкой: кто где помер, как, какой памятник. Шпроты, сырку тут же… А Ануфриевы? А Ануфриевы угорели! От оно что… Колбаска зашкворчала, желтея сальными глазками на выгибающемся серо-розовом. И сколько у вас там это стоит? До пяти тысяч. За кило? Нет, зачем за кило, за полпачки…

Сбегали за третьей. Уже гладишь по широкой вздрагивающей спине хозяйку и, белея глазами, врешь про Северный морской путь. А тени от лампочки бегают по уплывающим лицам. И окурки тычешь уже специально в пюре.

Хотя один раз мне обрадовался сокурсник М-н, когда я к нему жить переехал. Молодец, говорил М-н, набирая воду в пожарную каску, старого еще образца – с «ушами». Молодец, держи теперь ее за проволоку над спиралью, скоро закипит вода, макарон порубаем!

И держал, и порубали макарон, сохранивших при вываливании на тарелку касочную форму, так что со стороны могло показаться, что мы, сурово нахмурясь, едим в полуподвале чей-то мозг.

Поэтому приходится самому покупать квартиры и дома на курортах и в столицах, чтобы постоянно приезжать к себе домой.

Гости дорогие

Сначала жалоба на жизнь. Она назрела.

Все знают мою разумную экономность и рачительный подход ко всему. Скажу честно: очень люблю экономить на окружающих. Особенно на питании всяческих гостей.

«Как в санатории побывали! – очень часто слышу я тихий шелест голосов уезжающих. – На три размера… неделю на отрубях и жмыхах… струей к двери просто отбросило… а шкурки же вот эти есть можно?»

Утром встанешь провожать родненьких, натолкать в котелки снегу для согревающего по утрам глотка кипятка, а они уже, перевязанные платками крест-накрест, стоят во дворе и, несколько пошатываясь, вдумчиво подсаживают себе на плечи самого маленького – высматривать через забор, когда за ними автобус приедет. В такие минуты я их особенно люблю. Не то что в минуты их прошлонедельного приезда, когда они, рыгоча, топоча и хохоча, растирая красные лоснящиеся морды огромными ручищами, вваливались ко мне на скромное подворье.

Вроде бы немного времени прошло, а какие разительные и приятные перемены! Дух победил плоть через разумное воздержание и увеличение доли брюквы и кочерыжек в рационе.

Автобус подошел, я что-то разволновался, выронил котелок со снегом, метнулся к шкапчику, вынес, сдувая табак и прочую ерунду, три средних куска сладкого сахару. И яблочко моченое из кармана халата, обтеревши гигиенически, протягиваю. Яблоки моченые в этом году мне удались, с газком такие яблочки получились, отменные. Хрустишь ими, а в носу щекотно от кручка этакого свежего. Очень бодрят и всему способствуют. Я без хрена их делаю. Только капустка на выстилку.

– Вот, – говорю, – давайте уже прощаться! Целуйте меня и обещайте обязательно навестить в ближайшие праздничные дни! Нас ждет столько увлекательного и неизведанного! Обнимемся же, друзья!..

Молча развернулись и гуськом захрустели к автобусу. Последнего пробовали нести на руках, но упали все втроем, шофер еще выбегал смотреть, головой качал.

А я стою с горем на сердце. Холодный степной ветер треплет мои седые власы, вздыбленные после вчерашнего посещения соседской бани, в вытянутой руке у меня дар Париса, а на глазах моих, на глазоньках моих соколиных, стоят сдержанные слезы. Сахар я сразу за спину спрятал. Хотел сначала сюрприз сделать неожиданный, вроде как – оп-па! – кто это нам сахарку принесла? лисичка?! А потом, когда понял все, решил вовсе из-за спины не доставать. Не хотите развивающих заданий, и не надо. Найдутся еще желающие.

Стою с яблочком посреди коровьих свидетельств, за спиной дом мой достойный кренится, колонны – как зубы у полярника: где несколько в стороны, где и вовсе черно от отсутствия, так, для форсу зубы, понятно, что не пригодятся уже для опознания. Гости мои в салоне автобуса осторожно разматывают шарфы и бережно стаскивают друг другу зубами варежки. Один к окну прилип лицом и что-то мне говорит, по губам его судя. Другой уткнулся в плечо третьему и сотрясается, царапая скрюченными пальцами чужой рукав. Ветер с выстуженных степей, повторюсь, вздымает полы моего халата, являя миру много уникального и заповедного.

И на душе как-то… как-то заброшенно.

Подарки

Вот кто я, если разобраться? Не очень смелый пастушок мрачного заблудившегося стада.

Сегодня оглядывал свою кудрявую отару, замершую под падающим снегом. Смотрел на них, опершись на свой посох, и скреб щетину на обветренных щеках.

– Братья и сестры! Товарищи! – начал я неспешно. – Грехи и сомнения бродят во мгле. Вокруг нас витает не чистый дух, а лихие и хищные потребы. Высокая и черная ненависть безразличного неба прижимает нас к белой холодной земле. Нет никакой надежды на чудо. Мы еще не знаем, вспыхнет ли звезда, которая заставит рыдать крошку Иуду. Рожденный накануне Иуда будет плакать в своей детской кроватке и биться зверенком в своей колыбели. А тот, кто всех простит заранее и будет благодарить предателей, еще не успел родиться. Поэтому давайте предадимся какой-нибудь вздорной и суетливой блажи! Например, давайте покупать подарки начнем! Будем сегодня смотреть на мир глазами белых трудолюбивых людей, держащихся заветов своего сурового сытого бога в богатой шубе и с мешком, в котором он носит грехи одних, чтобы подарить их другим. Жгите все, что видите, короче говоря…

И мы вошли в торговые центры. Со списками подарков. Деньги за которые, уверен, вольются в экономику КНР.

Олимпиада

Я уверен, что надо мне учредить еще одну олимпиаду.

Если теперешние олимпиады демонстрируют с помощью реклам и каких-то ритуалов свою преемственность античности, то я хочу создать нормальную варварскую всемирную оргию спорта военно-прикладного назначения.

Два спортивных праздника можно совместить. Пусть они, извините, струятся, не смешиваясь, а как бы, не знаю, дополняя друг друга.

Вот биатлон. Сам по себе он прекрасен. Но ведь можно совместить его с соревнованием по облавам! Бегут биатлонисты, с винтовочками своими, на лыжах, в высокотехнологичных костюмах. Лыжи смазаны всей органической химией. Допинг мощными толчками стучится в висках. Скрипит синтетика…

А тут и мы! Дети природы и разума! На собачьих упряжках, наперерез. С сетями, боевыми двузубцами типа «ухват». На бошках шапки из волка поверх шапок из войлока, бабьи платки, кастрюли, каски. Бубны гудят. Крутятся волчками в экстазе на углях бабки-оленухи: часть босиком, часть – в трофейных коньках. Вой, лай. Полозья в сале визжат на снегу. Арканы.

Я, как капитан сборной варварских народов, на лосе верхом мчусь за каким-то юрким норвежцем, не давая ему перезарядить ружбайку. Лось безумно косит глазами, на рогах у него ленты семи цветов и двенадцати оттенков. Покрыт лось ковром с узором в виде «Похищения из сераля». А у меня в руках головня горящая. Рот оскален. На груди значки, кисточки, театральный бинокль с перламутром и лапки горностая. Косы мои в медвежьем жире. Н-на!

Того поволокли, сдернув с лыжни. Этот бьется в сетях, и в него тычут лыжными палками сосредоточенные удмурты. Этого, посиневшего, тащут на аркане к шатру учета. Вон те, позабыв про конкуренцию флагов, сбились в каре у сосен и залпами шебашат усыпляющими зарядами. Первая волна в рваных кухлянках с хриплыми криками отшатывается, оставляя уснувших по сугробам эскимосов.

Я ввожу в соревнование последнюю замену – свежих манси с боевыми клюшками. Свистят дудки из берцовых костей. Я поднимаю над головой череп росомахи, и свет пламени пробивается из пустых глазниц символа наших игр.

– Коряки! Эвены! Эвенки! Лавой! Жги!

Сиу-томагавочники, кашляя волками, начинают свой губящий все живое разбег. Цель – не дать ни одному белому дьяволу дойти до финиша. Цель у биатлонистов при этом обогащается допзаданием. Зрелищность повышается в разы.

Спасение автохтонов лесотундры, тайги и Арктики выходит на качественно новый уровень.

Новый год

Еще перед тем обжигающим моментом торжества, когда я, в распахнутой белой шубе на голое тело и в высоких лаковых сапогах на платформе, начал кружиться у шеста, притаптывая левой ногой и поводя плечами, обратил внимание на то, что половина собравшихся яростно отправляет кому-то СМС-сообщения. А эти «кому-то» тоже, видно, сидят за столами, но отвечают регулярно.

У всех такая насыщенная жизнь, что даже на степенное застолье времени нет. Раньше все было как-то иначе. Без вот этого телеграфирования.

Раньше, если уж в промежутке между блюдами захотелось тебе эдакого, знаете, общения, то, поглаживая бороду, выбирая из нее гусиные ошметки и давленую бруснику, поманишь взглядом кого из расторопных и басовито эдак:

– Прохор, ну, ты там распорядись, значит, чтоб поприличней…

И вот уже Прохор вталкивает в жарко топленную горницу какого ни есть собеседника с вываливающимся чемоданом под мышкой. Усаживают его напротив тебя, чуть поддавливая на плечи, несут ему на едином блюде, что собрать смогли второпях: поросенка холодного, пирога с грибами, квашенины хрусткой, лебяжий полоток под луковым томленым взваром на сливках, пряника аржаного с патокой, полоску арбузовую… Сам, не чинясь, нальешь в стакан отогревающемуся из гранной хрустальной бутыли перегонного вина.

– Давай, гостюшка, исповедай нам про диковины какие, что где видел, пока ваш литерный поезд мы в степи не встретили-остановили, как жить дальше думаешь?

Тут и остальные сотрапезники подтягиваться начинают. Тоже им любопытно. Тоже хочут время провесть с душевной пользой, пока состав на путях выгорает да разбеглых по сугробам долавливают, да пока казенного казначея досками деловито давят и пятки ему подщетинивают.

Так, за неспешными расспросами, ночь новогодняя и пролетает. Один то расскажет, другой же – иное. Тут тебе и про электричество, и про кораблекрушения, и про графинь, и про что хошь. Кто и споет, кто и попляшет. Так как-то на душе радостно и светло от всего этого. Дослушаешь про разлученных детей одного богатого американского маркиза, Жози и Джеймса, встанешь, вытирая слезы, губу покусывая, оботрешь на крыльце лицо снежком обмятым, гарью припорошенным, да прямо так, с красными глазами, и сядешь в розвальни.

– Прощевайте, люди добренькие! Лихом мя не поминайте, християне столичные!

Да сапогом в спину возчику – гони, родной, дави, за все плачу!

Пока со станции выезжаешь, все рукой машешь оставшимся. Кто из сарая на карачках выползает, кто на заборе повис в вывороченной женской шубе, кто к колодезному вороту привязан, льдом на башке искрится в рассветной синеве… Но рады все, живы! Вон уже валенки чужие примеряют, хвастаются часами или муфтой новой. Всех трясет, конечно, но это озноб не смертельный. Потому как жизнь – она все превозмогает и на пепелище возродиться норовит.

– Скоро, ох скоро вернусь! Смотрите тут у меня! – прокричишь весело.

А тебе в ответ хриплый вой: «Ага-а, да, понятное дело!» И звонарь, подвешенный на колокольне, ногами в колоколе качает – бом, бом!

Вот он – настоящий Новый год! А не когда мандарины и пьяные карлики на ходулях.

Теперь, конечно, все не то. Химия какая-то. Нет естественности. Сидим в заведении с односложным названием, выбритые, загорелые, невеселые люди.

Диагностика

Как всем прекрасно известно, я – признанный целитель и врачеватель, слухи о святости которого прочно утвердились в округе с момента покупки мною крошечного производства вкусного и питательного самогона.

Утром выходишь к людям, чтобы похвастаться снами и телесной крепостью, вбегаешь в залу, играя мускулатурой, сверкая улыбкой, выковыривая конфетти из смоляных кудрей, а вокруг форменный госпиталь. Ходячих тошнит на спины лежачих, но лежачие уже не возражают.

Разливаешь лекарства в сиротские кружечки и бидончики, приговариваешь с тщательно отрепетированной добротой:

– Хороший врач нужен вам, друзья. Хороший врач не исцелит ваш постыдный недуг. Не для того он предназначен. Но хороший доктор занимает у ваших смердящих изголовий место, которое может занять какой-нибудь прелый трезвенник-шарлатан. Поняли, да? Вам всем нужен доктор, который вас не выдаст, не утомит, не зазанудит нравоучениями. Многие ведь спрашивали в самом начале, зачем вам я? Вот и ответ стучится в ваших отравленных головенках сейчас. Я необходим в вашем треморном утреннем мареве в качестве ангела. Подтащите дядю поближе, это дядя, я его помню, тащите его сюда. Он в платье, я вижу. Но сейчас вы убедитесь в том, что… У любого озорника есть приметы. Он эти приметы вчера показывал из-под платья, когда отчаянно искал себе добычу, хоть какую-то тетю. Старая школа юмора казарм и вербовочных станций. Ну вот, все увидели, что это именно дядя. Главное – это правильная диагностика!

Подача материала

Есть за мной такое свойство. Вместо того, чтобы при свете канделябра, красиво выгибая соболиные свои брови, повествовать про охватившее меня сновидческое озарение и изящно подбегать к окну, чтобы задернуть душные бордовые портьеры для создания атмосферы пророчеств и волшебства, я поступаю проще.

Хрустя малосольным огурцом, перегибаюсь через столешницу, накрытую треснутой клеенкой, и, утирая рукавом рассол с губ, рычу, ухватив собеседника свободной рукой за грудки:

– Это было! В июне! 1897 года! В полдень! Мы получили правительственной эстафетой приказ взорвать наш крейсер…

Обычно в такие моменты у меня дергается левый глаз. Над головой раскачивается голая лампочка. Собеседник, конечно, пытается еще елозить ослабевшими ногами по линолеуму, но вскоре уже бежит вместе со мной и разматывает по обжигающему белому песку взрывной шнур, щурясь от палящего чилийского солнца.

Чувствуете разницу в подаче материала?

Самозванец

Весть о моей мужественной кончине меня встревожила. Ведь эдак самозванцы появятся.

Забился в угол бальной залы своего загородного дома, держа в руках по пистолету. Начнут самозванцы ходить по Руси, себя за меня выдавать, показывать мои царские знаки на теле, в раскисшей грязи прыгать начнут, грамотность по манифесту отменят, учителей словесности потянут кого вешать, а кого сразу топить, чтоб льда на реке не дожидаться. А возглавит войско антиграмотеев конных мужик один, на меня будет схож чертами, но в потребностях ненасытен. Дождь, доска грязноватая, с прежней сгоревшей школы, ведут под руки, крепко их выкручивая, преподавательницу, которая мне замечания делала в «Фейсбуке».

– Признаешь ли ты меня человеком стремительной мысли, за коими пальцы не успевают бегать, или же считаешь неграмотным недоучкою?

Это я с аргамака спрашиваю, незаметно горяча его расшитыми сапогами.

– Нет, не признаю, потому как ты, батюшка, – вор, не знаешь языка и самозванец!

И сквозь седые пряди – плевок в меня.

Дико заору я, пасть разевая в черных кудрях дикой бороды:

– Да ты ж ведьма! – И по-французски негромко сопровождающим: – Господа, велите их всех топтать конями. Се плюфоке ди муа.

И в степь! Чтобы орать там и травы жечь.

Такой вот самозванец может появиться. Неприятный.

Вечерняя проповедь

Вечернюю проповедь закончил просто. Перелистнул с натугой, упираясь в крепкий еще пол ногами в праздничных штанах, и крикнул толпе, мокнущей под дождем:

– Подведем же итог сказанного мною с болью в душе, прежде чем решим судьбу этого человека! Известного нам теперь, как я понял, навсегда, как Случайно-уснувший-в-канаве-во-время-сенокоса.

Итог этот мудр и ужасен, как и все, что я изрекаю по пятницам, стоя перед вами, негодяи и подозреваемые в негодяйстве простофили.

Весь грех женщины состоит в том, что она сама не знает, чего хочет! Отсюда все! Из этого логова! Тащите хворост, не знаю, посуше, что ли, выбирайте, не знали будто, что дождю быть, стропил состругайте на стружку, пакля вон торчит, займется-займется, всему вас учить!..

Труд физический

Вчера к вечеру, пережив припадок строительного азарта, спустился к людям, тоскливо переминавшимся на первом этаже в ожидании моей обязательной вечерней проповеди. Спускался по лестнице неторопливо, по-плотницки основательно, постукивая негромко обухом ловкого топора по перилам.

Вечер морального воспитания у нас в семье выглядит так: я с выражением читаю по бумаге наставление, а люди под качающейся над головами коптилкой торопливо рыдают.

Сначала собравшимся внизу явились мои трудоробные босые ноги, припорошенные стружкой, затем к обозрению были представлены мои рабочие просторные штаны, затем домотканая рубаха, и только после, насладившись видом мозолей и бахромы, семейство наконец узрело мой просветленный лик, полный живых чувств и мыслей.

Застать меня за физическим трудом непросто.

Не потому, что я какой-то особый лентяй или неумеха. Просто я себя сдерживаю сильно в трудовом плане. Знаю за собой особенность: если уж решил вбить гвоздь в стену для вывешивания пейзажа там какого или государственного портрета, то дело вполне может закончиться тем, что меня к вечеру, хрипящего и в пене, уволакивают под руки в уже полуразобранный дом с заложенными мешками окнами, а я вырываюсь и надсадно ору в смоляном чаду, перекрывая набат:

– Ров! Ров укрепляйте! Выкатывайте мортирку! На скосы траншей вбивайте клинья, заточенные противу супостата! Орлы! Орлы! Зовите Александра! Смертников-добровольцев тащите к амбразурам и там вяжите накрепко! Ребята! Ребята, не выдайте!..

Сплю потом беспокойно. Утром стыжусь содеянного и, глядя на плоды вечерних забав, сокрушаюсь на перевернутой беседке.

К труду физическому отношусь с опаской.

Флирт

Подбежавшие деревенские дети спросили у меня, как им понимать значение слова «флиртовать».

Для человека, превращающего ревматоидный артрит в свою главную изюминку, вопрос крайне приятный.

Привалясь ватной спиной к изгороди, ответил мудро, со свойственной мне афористичностью.

– Для мальчиков, – сказал я, – флиртовать – это значит несколько раз напаивать девочку водкой и благородно оставлять ее одну у двери ее квартиры. А для девочек секрет флирта один: не верить мальчикам с первой прямо минуты, как-то обуздывать себя, не знаю, сдерживать, что ли…

Статус

Социальный статус уже не может обеспечиваться просто красивой вывеской на воротах и выпоротым кучером. Горько осознавать, но теперь этого уже мало.

Этим неутешительным наблюдением я поделился с окружающими меня домочадцами.

– Не обеспечивает, – говорю им, прижимая к груди купленный себе подарок, – социальная дистанция, укрепленная частоколом и ночными сытыми криками, нашего законного положения властителей сей мирной округи! Сами обстоятельства вынуждают нас покупать мне все новые и новые товары и ценности, возможно, обрекая вас, родненькие, на муки. Лозунг момента видится мне как «conspicuous consuption». Именно «показное потребление» мною дорогостоящих товаров и услуг вернет нашей дружной пока семье прежний блеск и приятную ненависть окружающих! Общество неформально понуждает нас к безудержной трате мной ваших денег, ответим же на этот вызов с достоинством… Укрепитесь! Не в сыре бог, а в плесени на сыре! Настала пора жить по стандартам, кажущимся для многих из вас пугающими. При команде фотографа «Улыбочка!» надувайте животы! Стыдно отсасывать из соседских автомобилей по ночам 95-й бензин?! Сосите 98-й! Иного выхода преодолеть ложную стыдливость в этом вопросе не вижу и верю в вас!

Проводил понурых родственников из кабинета своим любимым кличем: «Поднажмите!» Никогда еще эта фраза меня не подводила.

В отличие, например, от: «Тормози!» или «Помогите!»

Мед

Сейчас нам давали мед! Трудно передать волнение, которое пронеслось по этажам нашей богадельни при известии о том, что будет дегустация меда! Так только немцы волнуются, когда на завтрак в отеле шампанское пятикопеешное выносят в пластиковых фужерах.

Я сам, впрочем, несколько поддался ажиотажу и даже на нервной почве покусал в прыжке нескольких пробегавших мимо граждан. А ведь не люблю всякие там дегустации, бегу их. Потому как знаю про оборотную сторону медали. Дадут конфету, а потом заставят читать стихи или заполнять анкеты непишущей ручкой за кусманчик прогорклого сыра. А то еще выведают домашний адрес и будут под дверь подсовывать рекламные проспекты своего вонючего средства от импотенции «Маралий рог», да так, что весь подъезд об этом узнает и начнет сопереживать и кивать с пониманием. Руки, сволочи, будут жать в лифте.

Помню, носился я в своей типичной манере смертельно раненного по супермаркету «Ашан», калеча телегой зазевавшихся майонезных клуш с их сотовыми разговорами у витрин. Позади свита, все дела. Горнист в повседневной ливрее и знаменосец с гербовым значком.

Вдруг – мама, мама! Дева рекламирует творог! Да такая дева, что я не то чтобы присел от охватившего меня томления, но как-то несколько попятился, что тебе бык, огребший кувалдой по кудрявому лбу на веселой ярмарке. Я даже руками глаза заслонил. И шумно сглотнул. Уж больно была дева Творожная радость собой хороша. И стояла в замечательном ракурсе, несколько придавив своими обильностями выставочные образцы. Плюс псевдотирольский сарафан! И бутафорские косицы! Мечта любого немолодого Зигфрида. Я же люблю толстых и смелых…

Наелся я тогда этого творога до полного исступления, не сводя с девы опытных глаз. Меня от стенда отволакивали несколько раз. Потом два дня рвало, и ассистент все названивала по знакомым, уточняла адрес ближайшего лепрозория, чтобы меня туда запсотить поскорее из-за моего внешнего пятнисто-чешуйчатого вида и общей почесанности.

Мед оказался хорошим. И разнообразным. Энергичная презентаторша с размаху засадила мне в пасть кусок сот размером с голову ребеночка-шахматиста. Это чтобы я орать в очереди перестал. Потом все приставала с расспросами. Мол, как, дивен медок-то?! Чудесен?! Чувствуется ли в нем гречишность?! И мерное солнечное гудение трудоробных пчел?!

Давясь воском, ответствовал утвердительно во всех случаях. При вопросе о пчелином гудении даже руки развел в немом восторге и, не прекращая жевать, поклонился всем в пояс. На три стороны.

Сам же себя чувствовал старухой богомолкой, которая на паперти в молитвенном стоянии свечи жует и всех благословляет при входе и выходе. Есть у нас одна такая.

Индийская мудрость

Живу в окружении йогов, кришнаитов и буддистов.

Для меня вся эта мудрая радуга сливается в белый круг.

– Скоро, господа хорошие, – сообщил я довольно задумчиво, стоя на паперти в подозрительно новой шубейке, – скоро индийская мудрость пропитает нас совсем. И будет так славно вокруг. Как в Индии!

Все собравшиеся вокруг меня заохали, тряся бородами: вот, мол, как! о!

– Как в Индии станет все, – продолжал я, тщательно жуя просфору, – перезаражаем друг друга какой-нибудь холерной заразой, чумой там, не знаю, проказой, и начнем мереть сотнями. Так мне видится перспектива. Водопровода нет, зато мантрим до шиваистского посинения. Будьте вы все прокляты, конечно…

Собравшиеся начали разбредаться, поспешно обтирая о заборы татуированные руки свои.

Крикнул им в спины:

– Вернитесь к нормальному сатанизму, друзья! Не позорьтесь уже…

Гости

А сейчас такая мода пошла: созвать гостей и не сажать их за стол, а проводить экскурсии по дому и прелестным прихотливым окрестностям.

Деликатно упихивая за пазуху найденные случайно салфетки и статуэтки балерин, семенишь за хозяином, ахая и прижимая ладони к горящим щекам. Видел – поросенков несли с яблочками в пасти: надо терпеть, друг, надо, понимаешь, Савелий Павлович, продержаться до второго графинчика! А там все как рукой снимет, не плачь, старик Савелий, ободрись, впереди только озеро с башней, в которой их гувернантка, значит, живет и за лебедями романтично по ночам зырит в неверном свете луны. С двенадцати до трех стоит у окна, прикрытая лишь тюлем, и явственно элегирует на птиц, у них тут строго с этим делом налажено.

Так дело дальше пойдет – вообще за стол не буду сажать, пока хозяин-герцог не докажет убедительно на примере дальних подсвечников, что у него в округе самый большой и меткий. А ты стой, значит, благоговей!

Домой приедешь после такого – в щепы столешницу, н-на! Я тоже могу без помощи рук, н-на!

Благоустройство

Мы тут совсем было заскучали, но тут к нам пришел помощник заместителя председателя подкомитета уездного совета по вопросам землеустроения и благоустройства. Раздвинул ветви наших райских кущ и дерзко возгласил начало новой эры перепланировки уже нарезанных земельных участков. Говорил, высоко подняв голову, заложив руки за спину.

Мы, старые поселковые стервятники, в это время копошились над кучей бумаг, время от времени клекоча и размахивая костлявыми крыльями. Те, кто видел саванну в засуху, могут себе представить наш настрой и неброский цвет кровавых помыслов.

Проморгавшись, я обратился к собравшимся, перегнувшись через подлокотник:

– Друзья! Друзья мои! Сможем ли мы принять к себе человека, который считает себя умнее всех собравшихся в комнате ста сорока человек, пробыв с нами ровно пятьдесят две секунды? Думаю, что нет. Мне бы хотелось, чтобы этот прекрасный незнакомец ощутил приятный вкус простого горького хлеба нищеты. Таково мое желание, друзья! Господь неоскудно обвеселил нас, послав нам на шапку за нашу красоту такое чудо. Бейте его, друзья! Говорю вам, что нет у него греха перед нами слишком малого, а воздаяния для нас слишком большого! Рвите его на части, что ли, не знаю, что и посоветовать даже, губите его!

Свадьба

На свадебном торжестве усадили меня за стол почтенных. Именитое купечество, представители градоначальства, глухие дедушки из Похвистнево, скрипящие вековые дяди, дубы-колдуны тихо шепчут переплетенными венами ветвями, родители всяких пращуров и семейные божества, подарившие молодым квартиру.

Сел за почетный стол основательно. Средний возраст собравшихся вокруг меня, как только я заткнул за воротник стоявшую дыбом салфетку, резко снизился с семидесяти восьми до пятидесяти двух лет. Хотел себе на колени какую-нито бойкую баушку-озорницу усадить, дергануть с ней напитков, похихикать над колчаковщиной или что там у нас общее в памяти всплывет, собрание Учредительное, общество взаимного кредита «Феникс», приезд Нансена в Самару? Но баушек расхватали кавалеры побойчее меня. Пришлось довольствоваться наблюдениями и музыкой.

Танцевал нравоучительную джигу под внезапное «Ты прости меня, любимая, за чужое зло». В танце пожелал молодым всего. Не сбавляя темпа, а, напротив, удвоив количество печатных ударов лакированными туфлями, протанцевал до гардероба, где был подхвачен родителем молодой (угадайте его фамилию).

Прием гостей

Вчера был занят приемом гостей.

У живущего в поселке есть несколько неприятных обязательств перед обществом: стараться не ходить в магазин за продуктами голым, резать черных козлов не на крыльце, а в глубине двора, подновлять колючую проволоку над забором, не забывая ее на это время обесточить, сдавать деньги на все подряд. И принимать гостей. Без этого никак.

Гостей я обычно принимаю в человеческом обличье. Домочадцы обметают с меня пыль, паутину, отскребают прочие следы жизни на мне. Я расчесываюсь двумя руками и аккуратно протираю глаза мокрой тряпкой. Так что все в полном порядке – гости входят и видят меня сидящего, облокотившегося о рояль и со скрипкой в руке. Тем самым символизируется творческое начало вечера.

Потом вечер может по моему прихотливому хотению несколько сменить русло, бывало так, что жены через забор перелетают в пылающих одеждах, а мы у подкидной доски валяемся среди давленной в битве посуды и, мыча, пытаемся оценить красоту только начинающегося веселья. Бывало так, что как в китайской опере побывал: все воют, летают на веревках и с красными лицами бодаются стульями, хрипя и бугря жилы на шеях.

На этот раз все было очень благородно и как-то даже душеполезно.

В любой интеллигентской компании найдется дура, которая знает несколько стихов наизусть. Заучивала их, закладывала пальцем страницу, спотыкалась в изложении, вновь раскрывала томик, и так по нескольку раз на дню.

Я спрашиваю всех: зачем?! Для кого такие страдания?! Кому предназначены декламации?! Для этого ли бесполезного Федюнина, меня, Б-ча и прочих собравшихся маялся поэт? Он вообще хотел, чтобы его бессмертные строки зачитывались перед такими рожами? Он бы, может, увидев такое, упал бы в обморок, вытянутым лицом вниз, на Гиппиус?!

Но вчера я был благодушен и упустил момент.

Секрет удачного застолья простой. Женщины-жены отсаживаются отдельно, и там им очень хорошо. Мужчины ведут разговоры, стуча кулаками по столешнице и расплевывая изо рта мясные ошметки в словесной полемике. Потом пары воссоединяются, я хлопаю в ладоши, несут чай, сахар, пряники. Пары с удивлением рассматривают друг друга – я не обещал стопроцентного совпадения, там, не знаю, гармонии мгновенной. Бывают танцы, веселые игры, домочадцы только успевают уворачиваться.

А тут прорвалась стихолюбица.

На втором стихотворении Анны Андреевны Ахматовой я, конечно, сломался. Такого наговорил, что утром, при пересказе очевидцев основных тезисов, как куснул рафинаду, так и просидел до обеда.

Пойду про террор лучше писать. Про Серебряный, стало быть, век.

На островах

Я один сплю в нашей дружной и щедрой семье половиной мозга, приоткрыв один глаз.

Поэтому я единственный в нашей семье и высыпаюсь.

Пока все по ночам занимаются добротой и устают, я грежу на чердаке морскими грабежами и налетами на Константинополь. А другой половиной мозга, конечно, сплю. Поэтому по утрам я свеж, как майская роза в капельках росы.

Вчера вечером держал ответ за окопавшийся на островах зажиточный русский олигархат, весь этот герцен-хаус с колоколом. Мы ведь любим, как выяснилось над дымящейся миской, поговорить за скудным столом о политике. Так значительно меньше съедается продуктов, помимо всего прочего. А мы все на диетах.

Ответил за русскую финансовую эмиграцию просто. Сказал, что если ты нашел на улице несколько десятков миллионов долларов, то надо очень постараться и найти в себе силы, чтобы жить.

– А где, как не тут?! – добавил, показывая рукой с зажатым бифштексом и где, и тут.

Я все делаю со значением. Утром раздаю домочадцам вкусный сахар-рафинад и каждый кусочек сопровождаю или нравоучением полезным, или внушением, или просто руку для поцелуя протягиваю.

Не может такого быть, чтобы сахар доставался просто так. Не может такого быть, чтобы я не старался сделать людей лучше.

Бронхит

Есть благородные болезни: малокровие, общее истощение, когда исхудалые руки на простыне и родственники толкутся у бюро, мышино шурша и вырывая друг у друга кипы вязанных бечевой закладных и облигаций всех государственных займов.

Дворовые воют, ждут набата, чтобы ограду валить и немца бить за шахматы его вонючие. Из благочиния приезжали, справлялись про то, про се, щупали занавески. Уехали быстро – каждому высказал свое: «…Идумей Варавва да Авимелех, вам ли в граде сем быти?!»

Смотришь на все на это действие, приподнятый на властных подушках. Лежишь, как главный орден на голубой ленте, свидетель прошлого столетия. В думчатом блеске. А екатерининский орел уже устало вздымает над тобой державны крыла. Вот те минуты бы! Мгновение бы мне! Случай вернуть!

Огненный взор брошен, саблю с персиянского ковра рвешь! «За Матушкой отправляюсь! Пожил на славу, так и тут дам распоследнюю кадриль!»

И с черкасского ствола р-раз! В дыму палевом палашом своим направо-налево! Накрест! Как при Туртукае! Ногой забитое целебной ватой окно во двор под звон и чужие причитания – н-н-на! И из второго пистоля прямо в незнакомую проезжающую бричку, в которой вдруг обмяк седок в пестренькой косынке на шее, прижимая к груди шкатулку, с дырочкой аккуратной во лбу.

– Что-э?! Позабыли меня? Меня?!

И с рыком львиным оземь! А уж тут за мной и ангелы прилетят в драгунских касках, подхватят слабого дитятю своего и снесут на дегтярных крылах туда, куда генералов обычно отправляют – чучела из них делать восковые для воспитания в юношестве почета и бережения к святыням отечества.

Бронхит же этот мерзейший… Ходишь собственной карикатурой эдакой по залам, никого на месте нет, кашляешь, жалеешь себя. Слабо мотая тапочками, сидишь на продавленном великими россами креслице и плачешь, тряся зажелтелыми от турецкого табаку сединами.

Жизнь, куда ж ты умчалась?

Кризис

Читаю про то, что люди шьют себе одежду из тканей, которые не раскупили элитные портняжки. Видел людей, которые купили себе мебель из разорившихся салонов. Слышал про яростный торг у прогоревших кабаков насчет посуды.

Все это считаю благотворными проявлениями кризиса.

Когда начнутся распродажи тех, кто в эти кабаки ходил, заказывал эти недошитые шмотки и прочее? Пену дней надо сдувать полностью.

Так и вижу заведение, в котором за небольшую цену и в кредит (что важно) можно будет забирать в подневольное услужение ранее крайне эффективных и позавчера очень успешных. Я бы подъезжал к такому пункту переработки на кряжистых толстоногих лошадках, запряженных в розвальни, сколоченных крупными гвоздями из обломков роялей прогоревших филармоний. На лошадях – попоны из деликатесной ткани «SUPER 180». Сам же буду в самом чистом, что смогу подобрать по чьим-то сгоревшим гардеробам. Я уже присмотрел себе кое-что, кстати.

Чуб у меня уже есть, затылок же гол, так что узнать меня будет не так чтобы очень сложно.

Надо быть ответственными собственниками! Пора секвестировать необузданные потребности! Так прокричу, прожевывая луковицу сочную, привстав в лакированных розвальнях. И вожжами из ремней «Гуччи» потрясу. Выводите, крикну, динамичных! Самых таких давайте! Чтобы успешны и резвы были, не помороженных, короче! Без сладости чтоб! Вяжите их к этим вот, тем, в блейзерах, что за санками боками водят. Нам еще за рыбой ехать!

И Савелий Парменыч мой любезный в кривенько сидящей дамской диадеме из саней зальется лаем ликующим.

Похудение

Урезают желудки, чтобы похудеть. Видел по ТВ. Приходят в клинику и говорят весьма беспечно: режьте! Платят деньги за это благое дело добродушным медикам-брюхорезам.

Ведущая на ТВ чуть сама не вскрылась от восторга. Все допрашивала изможденную прооперированную: мол, как? как стать такой же и мне? А доктор тут же стоит и подмигивает в камеру.

Я задумчиво вытер жирные руки о белокурые волосы девы, подающей мне с поклоном на завтрак жареных поросят, чеснок, кисели и взвары. Вздохнул с протяжностью.

Думаю, что если подопрет, то я клинику открою. Буду заражать желающих схуднуть тифом. Под музыку, в клубах ароматерапии (тиф – он такой), в прекрасных палатах с панорамными видами на заснеженные горы будут бредить в тифозном жаре на кроватях из кедра модели, прочие красавицы поздних сроков поспевания, состоятельные идиоты всех мастей.

Бюджетная линия будет представлена покосившимся над оврагом бараком с качающейся под низким потолком лампочкой на голом проводе. Там, разумеется, попроще все будет. Нары, два ведра, прорезиненные халаты на персонале, шланг с напором воды, тряпицы для общей самостоятельной обтирки.

Для совсем уж – клетка и миска в луже.

Круизное направление можно наладить. Баржа-лайнер «Чумная Мэри» с заходом в Сызрань для пополнения отдыхающих. Туман, утро, черная баржа неслышно пристает к берегу, укрепленные веревками отдыхающие стоят вдоль борта в черных (черный стройнит) одеждах с порядковыми номерами на груди. Экипаж в колпаках баграми вытаскивает из трюма окончательно похудевших. Ветер тыкается в тяжелые просмоленные паруса. Скрипят доски палубы. Девочка Марья, опрокинув жалобный бидон, смотрит на наше молчаливое прибытие с пристани, зажимая рот платком. Я с черепом (символом долголетия) в вытянутой перед собой руке стою на баке передвижной диетологической лечебницы. Змея Эскулапа на бушприте скалит ядовитую пасть.

Кто откажется погрести на такой ладье до Саратова и, возможно, обратно?

И ведь не только тиф можно использовать для сброса веса! Холера может подсобить в этом вопросе. Для изящных духом – тропическая малярия прямо из благоуханных дебрей Конго и стакан джина на хине каждые два часа. Да мало ли…

Одна агент НКВД в Финляндии (миллионерша, кстати сказать) в 1940 году, чтобы похудеть, торопливо ела динамит. Похудела. Плюс арест помог, конечно. Но динамит рано сбрасывать с оздоровительного счета.

Не то чтобы много у меня было динамита, но раз такое дело…

Лава

Вот уже вторую неделю пугаю людей, вымогая у них всякое потребное мне сейчас. В основном, конечно, деньги и восторги. Строю планы на теплые малоношеные вещи приемлемых расцветок.

Для достижения целей жру окаменевшую лаву. Страшного черного цвета с белесым налетом веков.

Сожрал я кусков этой лавы на глазах у потрясенной публики уже 750 граммов. Разгрызаю куски пемзы в мелкое крошево и мучительно глотаю. Люди не верят – приходится стучать кусками по полировке, доказывая, что все без обмана.

Дела идут хорошо, но есть минус. Приходится сжирать весь кусок лавы без остатка. А они, куски-то эти, говорю, не маленькие совсем, а достаточно увесистые. Отсюда отсутствие аппетита. Нажрись-ка такими кусками, и печеные фазаны, основа моей диеты, в рот, помнящий дым Везувия, лезут с трудом. А сжирать надо без остатка, иначе позорное разоблачение и вставные зубы на неструганой полочке.

Куприн бы обо мне рассказ написал. Но на это теперь надежды мало, конечно.

Лавы осталось тоже не очень много. Расходую максимально бережно. Разворачиваю платочек клетчатый, вроде как из странствий единственное, что упас. И начинаю вгрызаться. Треск, скрежет, крошево из пасти, гримасы – все как полагается.

В следующий раз куплю таких кусков побольше. Они сладкие, потому как из закамуфлированного сахара, но твердые и пропитаны какой-то штукой, чтобы в воде стремительно не таяли. Я проверял – бросал в воду и звенел куском по стенкам бокала.

С годами зарабатывать становится труднее. Впаривание людям иллюзий – мое семейное призвание с XVII века – теперь приходится сопровождать подручным инвентарем. Люди хотят балагана, шамкаю я мысленно перед остолбеневшей аудиторией, клоунада вам нужна, так получите же ее, миряне добросердечны!

Второе января

Чем прекрасно второе января? Лично для меня тем, что наконец все разъехались.

Вчера вечером пару раз прошелся под окнами с проволочной петлей и повизжал дико за углом на два голоса с причитаниями. И утром разъехались все.

Провожал всех, по обыкновению своему, хлопотливо. Когда гости гуськом пошли к автобусу, любовался. Вот есть Венский бал, как я помню. А есть, наверное, и такое: Венский бал после наезда атамана Платова. Бредет бал в Сибирь в полном составе. Кто в чем на балу был – так и бредет в колонне. И я смотрю на этот Венский бал уже где-то при его входе в Тюмень. То есть перья у бредущих еще присутствуют, но не там и не у тех. На ногах накрученные куски ковров. На головах – заиндевевшие куски штор. Плюс видны следы торопливых ночевок в лютой степи, когда графиня с горящим поленом отмахивается от барона, а кругом сидят заинтересованные волки, которые еще под Тамбовом увязались за процессией.

По гостям было видно, что два, два наезда дикого атамана произошло. По локонам их. По платьям. И общему такому состоянию.

Лоукостер

Туда летел самолетом.

Вхожу в салон опоздавшим. Весь салон в черных форменных ушанках. Весь салон.

Я зашел. Офицер (решительно во всем черном) встал с кресла 2С и взмахнул рукой. Ушанки синхронно снялись.

Я в проходе стою. Первый раз такое вижу.

Хотел прослезиться и срывающимся в фальцет голосом вскричать:

– Благодарю за службу! Господа гардемарины, эскадре с якоря сниматься, бою походу товсь! Японский адмирал, который болтается сейчас у рейда, хочет нас атаковать! Пусть! И если же судьба сулит нам смерть! И ежели этот наш парад последний! Знайте! Мы идем! Сомнения! Прочь! На прорыв! С Богом! Ура! Гимн!

Вместо этого скоренько прошмыгнул на свое место, где конспиративно затаился. Достал из портфеля легкий завтрак, начал деликатесно обстукивать о подлокотник яйца и присаливать их, лучась при этом добротой и тихим покоем. Потом вытирал о кресло руки в плавленом сырке.

Нахимовцы, видимо.

Весь полет нахимовцы общались между собой солидными оперативными голосами. Такие голоса должны звучать по богатым адмиралтействам, в дубовых залах с чуть выпуклыми наружу окнами, над картами с обозначениями броненосных соединений. Под шорох подобных голосов линкоры когда-то начинали слепо водить главными калибрами.

Когда рядом вымуштрованные люди, чувствуешь себя нескладным штафиркой. Вздыхаешь. Сидишь с торчащей напряженной шеей и ругаешь себя за то, что когда-то свернул не на ту дорожку.

Я думаю, что сейчас я был бы хоть даже и генерал-майором для начала. Или, напротив, стоял бы в карауле с полуоторванным одиноким погоном с единственной крошечной звездочкой. Кругом была бы полярная ночь, боязливые, встрепанные ледовитым ветром волки смотрели бы в окно караулки, а я с седой бородой до пояса и зажелтелыми кудрями из-под случайной бескозырки свято и прямо караулил бы телефон страшной полярной связи. Один на острове третью навигацию.

Зная меня, выбрать третий вариант развития событий сложно.

Обратно (так получилось, и не спрашивайте, как получилось) летел лоукостером «Победа».

Полет сразу же задался. Еще на земле. Два раза бегал в кассу, чтобы допустили к полету. Рядом какой-то гражданин доплачивал за багаж. Предложил гражданину сдать в багаж спутницу, а женой в 57 кг весом объявить перед Господом чемоданчик свой. Посадить чемоданчик с собой рядышком и, демонстративно милуясь, долететь до места назначения. Ныне времена такие, что попрекать некоторой странностью в выборе сожителя не должны. Жене же и в целлофане будет нескучно с прочими грузами лежать, если удастся распространить мою идею среди прочих.

Убедить до конца не удалось, потому как из кассы меня погнали в другую кассу. Обернулся на бегу, супруги смотрели друг на друга, как бы узнавая себя с другой, что ли, стороны.

Прибавил ходу.

После лаяний у кассы и просовывания в окошко выразительного лица, конечно, стал совсем опаздывать. К посадке гнал на всех парах.

Прижимая к груди портфель, вошел, вновь опоздавши, в салон. В салоне – исключительно зеленые штаны, красные боты, вязаные шапки, подкрученные усы, бороды, очки. Целый самолет. Все напоследок струячат в Сеть свои стильные идеи и находки. Один сразу на трех гаджетах наяривал. Видимо, вожак свирепой стаи. Как я таких называю, хипстер-секач. Остальные, впрочем, пожиже.

Прошел на свое место вольной походкой, иронично глядя по сторонам. Жаль, никто внимания не обратил. Все заняты жизнью.

Персонал на «Победе» прекрасный. Видно, что хотят пассажиров радовать – повязали на себя косынки, например. Свет включали, выключали. На малейший шорох с мест неслись с телегой со всех ног: «Мусор! У вас есть мусор!»

Открыл бутылку воды, купленной под гипнозом у тетки, стоявшей с бутербродной телегой на пути между кассами. Тут же почувствовал на себе немигающий взгляд сопровождающего члена экипажа. Пробовал пить, покашлял. Сжал бутылку в кулаке.

Свободной рукой открыл журнал из кармашка. Прямо на развороте: «Как нам сберечь самолет?» Прочитав информацию о том, что пассажиры обязаны сберечь самолет, решил попить снова.

Снова шипнул пробкой бутылки. И снова немигающий взгляд.

Тут свет вырубили, слава те господи. «Не отдам», – так решил.

Победой доволен.

Итальянская опера

В минуты тягостных переживаний, когда день похож на серое тяжелое пальто, я запираюсь у себя на чердаке и слушаю итальянскую оперу.

Уж не знаю, как это получилось, что все эти надуманные страсти возвращают меня в боеспособность. Помахивая двумя топорами, дирижирую оркестром, подпевая звездам.

И знаете что?!

У Верди есть такое свойство – когда он не очень любит персонажей, когда персонажи, скажем прямо, отвратительны, Верди наделяет их самой красивой музыкальной темой.

Странно, конечно, но понять можно.

Гостеприимство

Вчера по оплошности не заперли ворота и дождались гостей.

Сошел к гостям со свойственной мне простодушной суровостью, крутя над головой безмен. Вот были же раньше времена, никто ко мне не приезжал вовсе! И хоть было порой жалко переводимых под чанами с кипящей смолой дров, а все ж было это безгостевое время удивительно хорошим. Чистым таким было. Спокойным и искренним, как крынка парного молока на подоконнике.

Гости сидели напротив меня и переглядывались под моим же портретом, на котором я разрываю «Указ о вольных хлебопашцах». Тикали ходики. Оса билась о стекло.

– А знаете, какой я узнал исторический казус?! – ненатурально весело спросил у меня старший гость по фамилии Орлик, уставясь на пустой обеденный стол.

– Откуда ж… – отвечал я вполне хладнокровно, нюхая табак.

– В переводе имя Заратуштра означает Староверблюдый!

– Ах ты, боже мой! – растрогался я.

Музеи

Я постоянно засыпаю в художественных музеях.

Мгновенно, только вступив в сокровищницу, я начинаю страшно зевать, глаза мои тяжелеют, мысли путаются.

Первые два-три зала меня осторожно ведут под руки, а потом бросают на какую-нибудь кушетку рядом со смотрителем и уходят в царство тонких наслаждений.

Если смотритель сердобольная бабушка, то часто я просыпаюсь укрытый шалью, под уютное шарканье и скрип половиц. В Вырице я спал три часа, и меня напоили потом смородиновым чаем, пока за мной возвращались позабывшие меня родные.

А если музей в Европе, то просыпаюсь я от вспышек фотокамер японских туристов. Одинокий, злой, очень агрессивный. Уверен, что в каждом японском доме есть кадры со мной. Вот я, проснувшись, вытаращил глаза, вот я встал на дыбы, вот я гоняюсь за наиболее беззащитным представителем страны Ямато, вот я возвращаюсь, распихивая по карманам разное японское барахло, улыбаясь несколько смущенно.

И на все это дело смотрит Эль Греко. Или Мунк.

А вот в музеях технических нет меня живее и любознательней.

А в исторических собраниях я некоторое время отбивал хлеб у штатных экскурсоводов. Люди шли за мной, потому как я и расскажу смешнее и привычка у меня была добрая – угощать слушателей алкоголем. К концу экскурсии многие обменивались телефонными номерами, обнимались и не хотели садиться в автобусы, хотели еще в залы Среднего царства и к глиптике.

Но что со мной происходит в музеях художественных – для меня загадка…

Наверное, в детстве я растоптал какую-нибудь добрую фею. Может быть, цыганскую зубную. Которая маленьким цыганам золотые зубы приносит.

Песня

Сегодняшее утро встретил как обычно. Хрипло выл в изморозный туман, обняв сутулую березу. У одного из моих бесчисленных детей накануне был день рождения. Поэтому, дергая заросшим кадыком и хлюпая сапогами в желтой грязи, я продолжал петь песню, которая окончательно отвратила меня от веры в Господа.

Твой взгляд, твой смех, который так мне нужен,

Твой счастье и успех – ведь он вполне заслужен!

Я знаю, я буду лететь безумной вспышкой!

Я буду, я буду для тебя всегда твоей малышкой!

На этом месте я плакал и вонзал в кору клыки. Плечи содрогались.

Сорок два исполнения за вечер. Мясистые гости-подростки были в восторге.

Сорок третье исполнение я взял уже на себя. Не утерпел. Вскочил на застонавший от натуги стол и, изящно сметая кирзачами пустые бутылки, кинулся в омут чувственного танца.

Празднующие подростки обмерли.

Себя я уже не контролировал. Мозг расслаивался. В финале мой звонкий голос уже тонул в хриплом реве гостей-пап. Гости-папы построились в колонну и со мной во главе маршем двинулись к выходу. Под ногами хрустели кости детей. И даже косточки одной гостьи-мамы, которая зачем-то кинулась нам наперерез.

Вырвавшись на простор, гости-папы озирали окрестности горящими глазами. Двое даже в волков перекинулись. Мы с моим филином на плече радостно ухали.

А в субботу я в Лондон улетаю. Меня ждут мои манускрипты про clamor. И Суд Королевской Скамьи, кстати говоря.

Казачий хор

Во время бодрящей утренней зарядки на свежем воздухе (ну, когда нас гоняли из брандспойта холодной струей по бетонному загону) репродуктор объявил выступление Волжского казачьего хора.

Загнанный в обледенелый угол толпой бесноватых адептов телесного культа, успел прослушать только про:

И никто не посмеет

Да и мы не позволим

Быть несчастным

На нашей земле!

Далее началась пробежка с высоким вскидыванием синюшных ног, и я, по счастью, быстро потерял сознание от натуги.

Значительную часть последующих медицинских процедур прошел я, как мне рассказали, быстро и молча. Без присущего мне карнавала цветов. На радость усталого персонала. Который со мной намучился уже изрядно. Попробуй погоняйся с проволочной петлей по лабиринту помещений за таким ловким хитрецом, как я! Попробуй попади в меня иглой с транквилизатором, если я прячусь за спины других и не отзываюсь в темноте на приторно-умильные голоса медиков, зовущих меня моими тайными именами!

А вот со мной бессознательным все очень даже просто. Знай только волоки меня по кафелю на брезенте из одного помещения в другое да изредка переворачивай.

Можно даже перекурить, сидя на мне, в перерывах.

Новый год

А между тем скоро Новый год. И значит, ждут меня разнообразные разнообразности.

Всякий раз зарекаюсь я всячески, что уж нынешний праздник проведу чинно-благородно. Не буду скакать по давленым мандаринам в костюме Самоделкина у розетки, тряся в кромешной темноте руками с оплавившимися вилками. Не буду зазывать всех к купанию в проруби под сполох салютов, а потом не буду два часа прятаться от согласившихся, изображая из себя утонувшего и подмечая с чердака, что кто из горюющих поволок суетливо к выходу. Не буду дарить подарков со значением. Не буду проигрывать денег на берегу океана, а затем убедительно врать бывшей жене, что деньги утащил попугай – с частью кредитных карточек и часами. И хора Дедов Морозов не будет больше.

Не говоря уже о промысловом стриптизе, отраде всей нашей деревни.

Понятно, что всякий раз выходят с моими самозапретами накладки. То одно, то другое. Голова иной раз кругом идет от дюжины бесов, водящих вокруг меня свой странный хоровод. Ну, хороший наш, давай вон то сделаем! Будет чертовски весело, а копоть мы потом сами подотрем! Ну, милый наш, давай вот такое учудим! А когда нас всех в околоток избитых повезут из ювелирного магазина в костюмах попрошаек-таджиков, мы вообще все на себя возьмем!

И прочее, и прочее…

Надо будет сдержаться в этот раз. Доесть, к примеру, впервые праздничного гуся за столом.

И ведь все мои новогодние приключения начались с того 31 декабря, когда я встретил бой курантов, удерживая в объятиях голого грузина Отари Ионовича Храбишвили.

Демократия

Во время обеда (телятина под инжирным соусом, мандариновое суфле с крабами и розмарином, рис с лисичками и сладкими сливками) много и грустно размышлял, рассматривая сидящих рядом со мной подьячих, сидельцев и хожалых.

«Как близки нам некоторые из мертвых, и как мертвы столь многие из живых», – согласно Бирману, думал я, разглядывая свое полное значительности лицо в тусклой поверхности металлика стеновых панелей.

По случаю пасмурной погоды в ресторане включили все их мелкие лампочки, растыканные по неожиданным местам. Вместо каскада радости и света получилось нарывное зеленоватое свечение из-под столов. На многие лица и в церкви неприятно мне смотреть, а тут с такой драматической подсветкой вообще пригорюнилось.

Сам я, впрочем, тоже мало кого воодушевлял своим видом, хотя был и изрядно хорош собой в черном с черным.

Вчера, во время очередного сезонного праздника, меня упрекали многие из собравшихся в том, что я директивен и не слышу чужого мнения, и демократия не вызывает во мне радостного и созвучного отклика. Многие кричали про меня, терзая руками жертвенную утку, что я капризный деспот. И про коварство мое, про непостоянство очень многие говорили с таким знанием дела, с такими подробностями и поразительными догадками, что и возразить было нечего. Порывались привести жертв моего сластолюбия и причуд, чтобы расспросить их с пристрастием, каково, мол, им было? С таким вот?

Возразить собравшимся мне было нечего. Так и просидел весь вечер в венке из роз под градом справедливых упреков, хмурясь и бросая на всех затравленные взоры.

Ночью жаловался предкам, мазал им жиром лицо и просил послать на всех обидчиков оспу и вшей.

Особенно мне было обидно слушать про мой антидемократизм. Про пороки мои слушать было привычно, да и что там за пороки, смешно даже упоминать, так, какие-то грешки, не более… А вот про тоталитаризм мой слышать было больно.

А все дело в чем? Не отвлекаясь на генетику и воспитательные эксперименты, проводившиеся со мной по суворовским училищам (известным рассадникам вольнолюбия и уважения частного мнения свободных красивых людей, бегущих лугом под голубым небом в противогазах, со штыками наперевес, на пулеметы среди шрапнели, в пудовых сапогах с налипшим окопным говном) и семинариям (тоже, понимаете, места заповедные в смысле волеизъявления).

А дело в том, что я не чувствую и не понимаю современную демократию. Она меня эстетически настораживает. Не могут быть в преуспевающих обществах такие рожи у лидеров, например. Такие затертые речи, жесты. Такая понурость.

Посмотрите на этот гербарий! В прежние годы кем бы мог быть нынешний премьер Англии? Максимум форейтором. А Буш-младший? Типичный шофер. Про Меркель и бухгалтерские счеты даже ничего не буду писать. Берлускони радует своим мантуанством каким-то, это правда. Типичный аферист. Симпатичен мне. А остальные – нет!

Греческие народные собрания трудно представить мертвыми и анонимными, хотя все участники их мертвы, как могут быть мертвы только древние греки, и так же безымянны, как умеют только они же.

Новоевропейские общественные институты в моем понимании, в моем круге воззрений, не образуют общественной жизни. Бубер в «Я и Ты» писал, что безжизненность этих институтов – это «голем – искусственное создание, имитирующее жизнь, когда подчинено, и убивающее ее, когда свободно».

Мне по духу близок вольный волжский анархизм, ватага, заляпанные дегтем богатые шаровары и золотая персиянская цепь, болтающаяся на впалой рубленой груди. Я люблю, когда горячо и когда холодно, но не люблю, когда тепло. Мне в тепле скучно и томительно. Мне очень неуютно сейчас в этом мире корректностей и недоговоренностей.

Мне лучше бы неторопливо резать кого-то ножом, честное слово. Спрашивая за зарытое с прошлого раза.

Бездушие

Как прекрасно устроен наш уютный мир!

Я имею в виду не мир, где гибнут, разорванные винтами черных кораблей молодые китята, где инфляция и вчерашняя косметика на девичьих лицах. Я имею в виду свой собственный, домашний мир.

Утром, растерянно глядя по сторонам (а это мое обычное состояние) и вытягивая то одну, то вторую ногу для поцелуев дробно семянящих на коленях по опочивальне родных, думал и грустил.

Если я не сообщил всему свету, ломая руки, о том, что у меня тетка умерла в возрасте восьмидесяти семи лет, если я не вышел к утреннему кофе с перекошенным скорбью красным лицом, щелкая лорнетом, а просто скромным голосом сообщил, что завтра улетаю на похороны, это разве повод называть меня бесчувственным и бездушным, и еще по-всякому рыдать при этом над гренками и яйцом всмятку?

Я разбаловал своих близких! Да что там близких – всю округу! В нравственном смысле. Они не выдерживают столкновения с простой реальностью, им необходимо предоставить в нагрузку еще и драматические представления на эту тему, они хотят теперь еще и обязательного шоу. Чтобы я, прознав о смерти женщины, которую и не видел никогда, вошел в залу, скользя руками по мрамору стены, не видя ничего от слез, и прорыдал сквозь манжеты, что теперь и наша жизнь кончена, кончена!

Передача

Мне бы на телевидении вести передачу по вечерам для малышей каких.

То есть дети сидят, вжавшись в горшки, у телевизоров, а на экране я методично хреначу топором по игрушечной плахе, с доброй лукавинкой смотрю в детские комнатки, сдувая потную челку со лба. И, значит, про историю, про нее… Справа же от меня (одесную) – ватный Малюта Скуратов (Филя такой), слева же (ошую, сталбыть) – болтает ногами повешенный еретик.

Родители бы очень быстро поняли, что расходы на меня не так уж и велики, а эффект такой, что про расходы и вспоминать смешно.

Пирамида

За последние два дня столько совершил добра, что портрет мой на втором этаже помолодел.

Задрав голову, наблюдал зловещий символ, надавливая руками на шеи домочадцев.

– Жизнь моя начиналась, как львиный рык, – кряхтя, взбирался я на пирамиду из родственников, по команде сложившуюся у моих узорчатых туфель, – а заканчивается слабым лепетом младенца! И, главное, за что?! Эй! Не шевелиться основанию! Не копошитесь внизу: это бесполезно, а потом будет больно… Второй ярус, дави основание ногами шибче, топчи их, они не чувствуют вес и поэтому шатаются!

Подобрав полы халата, взгрустнул на высоте, присев на любопытную голову кого-то из домашних.

Чем держусь? Откуда силы? Куда выведет меня моя стремительная гоньба по замерзшей степи?

Нет опять ответа. Остается продолжать все как и раньше.

В первую очередь с домочадцами надо мне быть построже. Жена гипнотизера ведь не знает точно: бьет ее муж или нет. И вообще мало в чем уверена.

А это основа, я вам так скажу, сударики, это альфа и омега морального сожительства.

Театр

Время от времени я прикасаюсь к прекрасному – трепетно рдея, само собой, само собой. Накидываю на свои могучие плечи бухарский халат и под звуки зурны, в сопровождении крутящихся дервишей, гулямов, нукеров, скороходов и безумных толкователей снов иду в оперы, кидая в толпу засахаренные фрукты и куски вареного мяса, хлопая себя по бокам.

Первым делом, выгибая соболиную бровь, бросаю взор на присутствующих в опере дам. Задаю краткие вопросы: «Почему без спутника? Полуголая? Пожилая такая? Как зовут?»

Пока обеспамятовавших от счастья красавишен сноровисто выволакивают вон из залы, устремляюсь к оркестру, сверкая алмазной гранью монокля. Показываю первой скрипке несколько удачных пассажей из Роцатти, распихиваю вышитыми сапогами духовую группу, сажаю арфистку себе на колени (люблю толстых и смелых), звонко хохочу, закуриваю.

А тут и занавес вверх!

Занимаю три ряда партера разом – мне нужен простор, я ж сопереживаю…

Надо вам сказать, что огромное количество тонких ценителей прекрасного приходят в оперы просто потому, что им интересно: чем на сцене дело закончится?! Сюжетная линия многим интересна, либретто интригует. Поэтому к разному оперному старью у людей есть справедливые претензии.

Раньше-то, говорю, люди приезжали на определенный момент оперный, на какую-нибудь чарующую ноту, на арию, в конце концов.

Это было в прошлом, это мы отвергаем.

Теперь людям интересно, чем там, в «Травиате», завершится дело, уйдет Татьяна к Онегину от генерала или как, про Вагнера вообще молчу, там совершеннейшая интрига: кто там с рогами на башке на скалу полез, что за тетки выстроились и низко воют – много неясного и чарующе интересного. Интеллигенция, конечно, знает, наверное, но она в зале рассажена по дешевым местам, а кто туда полезет, на верхотуру, за разъяснениями?

Хотя вот тоже сволочная привычка – знать и помалкивать, кутаясь в шаль. Это я вам говорю, филологические меломанки. Знаешь, в чем там дело, немецкий учила – спустись, объясни, выпей с нами, за подружкой – кандидатом наук шустро сбегай. Потому как здорового потомства от ваших ухажеров с кафедры добиться практически невозможно – будем реалистами…

Ах, ладно, молчи, грусть, молчи!

В процессе вдумчивого потребления оперного продукта (а давали «Князя Игоря», кстати) придумал я вот что.

Я теперь и на сцену буду залазить с указкой. Потому как я же могу сделать интерактивными архаические песни стареньких певиц и беспробудных певцов.

Во-первых, я – прекрасный оратор и эрудированный лектор в одном, подчеркиваю, лице. Что редкость. Отпихивая задрота в ватных штанах, натурально изображающего пьяного Владимира Галицкого, я такого про его персонажа расскажу, такого расповедую – многие к гардеробу не добегут, роняя сухой кал. Про то расскажу, что вот этот брат Ярославны (многие не знают) из тюрьмы сбежал по веревочной лестнице, лично встречался с Фридрихом Барбароссой (тут я несколько шуток немецких в зал брошу, чтоб в себя пришли), отбил у какого-то попа жену (с ней в тюрьме и маялся), пробрался к польскому королю Казимиру и пр. и пр. Это же характер, это же образ! Это же харизма! А нам подтаскивают какого-то алкаша с отвратительными идеями феодальной раздробленности…

Или вот вся это катавасия с любовью Кончаковны и Владимира Игоревича… Тут все должны рыдать в домотканые рукава. Женщины, я вот вам честно поражаюсь. На ваших глазах парень бросает девицу, а вам как будто все равно. Не интересно вам, что дальше?! Врете! Я сам видел, как вы сериалы глядите! Не все равно вам! Вы просто стесняетесь спрашивать у подруг!

Свобода Кончаковна (так ее звали по родословной таблице, приложенной к первому изданию «Слова о полку Игореве» – «Иронической песни о походе на половцев удельного князя Новгород-Северского Игоря Святославовича». М.,1800) не затерялась в степи-то. Она же нашлась потом. Это же форменное «Жди меня»! Она приехала к Володе через два года с общим их ребенком Изяславом (который потом с половцами Киев штурмом брал). Заодно в разгар рассказа на этом примере провел бы линию про необходимость пользоваться контрацептивами, особенно в диком поле, с иностранцами. Киевляне в зале меня бы поддержали. Им виднее.

Во-вторых, я бы смог на месте координировать развитие действа. Прямо на сцене. Ввел бы элемент посильной неожиданности. Хабах! И зомби-бояре лезут к Ярославне с тоскливым воем. Или БТР въезжает к Кончаку в стойбище, а в нем команда «Дельта». На веревке пару раз бы Бэтмена запустил, когда Игорь свободы просит. С портретом Латыниной в руках. Во всяком случае, зал бы воодушевился. За половцев вступился бы, например, после Латыниной.

Финал бы поменял – стопроцентно. Его ж все равно никто не понимает.

С ветки на шведку

За время моего отсутствия домочадцы совершенно обленились и растолстели. Воспользовались ситуацией.

Окинул неровный строй родственников тяжелым взглядом, на левом фланге кто-то с натугой попробовал втянуть живот, но с шумом выдохнул. Остальные члены экипажа решили не кривляться. Стояли понурые, готовые ко всему. Призраки пищевых оргий тоскливо стенали в проемах. Статуя предка-основателя закрыла кровавое лицо ладонями.

Обратился к приговоренным с речью. Твердо поставив лакированный ботфорт на барабан, зачитал список кар и воздаяний.

Утром вывел шатающийся от переедания списочный состав на полосу препятствий. Сам бежал впереди всех, свирепо оглядываясь на бессильно обмякших в колючей проволоке, бьющихся во рву и застрявших в покрышках.

Бежал, конечно, хромая на обе ноги, сгорбившись и подняв шерсть на загривке. Почувствовал себя павианом. Интересное ощущение. Интересностью ощущений поделились со мной и соседи, наблюдавшие нашу веселую прогулку со своих обваренных крутою смолою стен.

Честно скажу, живу хрен знает где. Раньше у нас было как-то жутковато, но просторно. А теперь поналепились особнячки друг на дружку по склону. Часто бывает непонятно – это мой двор или уже чья-то крыша?! Так что жуткость сохранилась, а вот чувство свободы (ну, так, чтоб с бубном у костра или в вакхических служениях голой жопой в заводь) исчезло.

Пойду сейчас в гости к кому-нибудь. Попроведаю.

Вечером намечены человеческие жертвоприношения моему любимому богу Тескатлипоке, покровителю первого дня Тростника. Будет весело, будет интересно. Надо явку обеспечить.

Прощание

Представилось только что у камина.

Вот собираю я вокруг своего сурового солдатского одра, вынесенного плачущими усатыми гренадерами в библиотеку, близких всяческих своих. Ну, там, жен бывших, детей, в углу рыдают коллеги, компаньоны, поддерживая друг друга, в черном поголовно, стоят скульптурной группой «Граждане Кале». Мычат дальние родственники, ну, это из-за медикаментозной терапии, долго рассказывать. Дворня теребит подолы рубах, насупились под окнами, говорят негромко, басят, вздыхают. Соседи шумно крестятся в смежной с оранжереей столовой, звякают тяжелым столовым серебром, подкрепляются. Моцартов «Реквием».

Я лежу, облаченный не в простой серый сюртук, а в полную парадную форму. Выпуклые алмазы на звездах лежат на муаре лент, мерцающем при свечах. Седые кудри падают на расшитый золотой пальмовой нитью тугой воротник.

Наследники первой очереди додушивают, толпясь за фонтанчиком, самую вредную врачиху. За багровыми портьерами только визги и возня. Иногда лицо чье-то появится и руки, скребущие по паркету, потом за ноги обратно за портьеры втаскивают.

И тут я поднимаюсь на одре, сгребая рукой полу настеленной шинели, в глазах встает торжествующее небо цвета маренго с парящими орлами. Орудийный гром! Свист взметаемых клинков!

– Дети мои! – говорю торжественно. – Дети мои!

Ну, все скучиваются вкруг, ловят каждое слово. Отец Евстафий рукавом фонарь прикрыл, чтобы успеть вовремя сигнал из окна подать световой на колокольню. На бирже играет.

– Милаи мои, если со мной что-то случится, то вы помните, пожалуйста, – шепчу взапинку, – что если со мной что произойдет, любимые, если не станет меня, то вы все, суки, в тюрьме сгниете, поняли?! По этапу пойдете, в трюмы! На Сахалин! Если только мне что-то померещится – все! сами вскрывайтесь! А?! Что?! Молчать! Смирна! На одного линейного дистанция! Трубка семь! Шагом, далее спешно рысью, арш! Впрочем, Настасья, останься…

Content

Джон Шемякин
Дикий барин

… и другие звери

Савелий

Глафира

Попугай, Глафира и Савелий

Пока горит свеча

Как все начиналось

Дрессировка

Сделай себе собеседника

Колбаса

…И другие звери

Актерский талант

Консервы

Крысы

Ветеринария

Экзотика

Страдания

Собаки

Никаноровна

Сосильда

Подруга

Мешок

Лошади

Котята

Уголовницы

Дядя Толик

Семейная этнография

Макдоналды

Эволюция

Краткая история семьи

Национализм

Шотландцы

Отец

Анабасис

Наличность

Пони

Пасека

Деды

Прадед жены

Танцы

Предки

Ирландцы

Русскому языка

Рейнджеры

Удивительные приключения шотландцев в России

Абердин

Семейные профессии

Прадедушка

Итальянский поход Гиллиландов

Речные поколки

Язык предков

Канун Пасхи

Три души

Камчатская Троица

Природные обычаи

Рассказы

Внутренний мир

Народная кулинария

Дикие

Вина

Открытость сердца

Остальное

Переплетения

Поступки

Мумия и Мейерхольд

Паззлы

Идея

Кресты

Святость духа

Профессорский сынок

Про любовь

Бабушка

На зеркало неча пенять

Пробуждение бабушки

Археология

Объявление

Супруга

Пилинг

Сестра Оля

Оленька

Сезоны

Канун Нового года

Годовщина

Копирка и надувной матрас

Первая жена

Род и вид

Брачные игры

Девичий шатер

Швед

Лысые дети

Сказки

Коучинг

Семейный завтрак в интерьере

Новое поколение

Лилябрик

О браке

Александра Джоновна

Дети и внуки

Родная душа

Арканар

Воспитание

Несправедливость

Опыт

Племянница

Сын

Родовые проклятия

Школьная форма

Борода

В столицу

Пирсинг

Блондинки

Поколения

Конфликт поколений

Социализация

На автомате

Шкаф

Кураж

Памятники

Самцы

Купальник

Бас

Воспитательные диалоги

Ханжество

Выправка

Бонасье

Обезьянка

Парестезия

Моя школа

Портрет

Изувер

Тевтонка

Дикий барин

Прибытие

Поминки

Жаворонок

Мозг

Топографический кретинизм

Домой

Раньше

Траволечение

Система воспитания

Соседи

Романтический разбойник

Ночной жор

Папаша

Артистизм

Наблюдения

Налим

Деликатессены

Во фраке

Проповедь

Три свечи

Ку-клукс-клан

Юнга

«Гуд фру»

Простуда

Кредиты

Честность и искренность

Рассадка

Выпускной

Каин и Авель

Лепрозорий

В больничке

Опера

Слетал

Когда ж это все закончится?!

Болота

Пикник

Старшинство

Фруктовый сад

Гости

Композиторы

Соседка

Рыбалка

Культурная связь

Баня

Перепись противу переписи

Метрическая система

Гостевание

Гости дорогие

Подарки

Олимпиада

Новый год

Диагностика

Подача материала

Самозванец

Вечерняя проповедь

Труд физический

Флирт

Статус

Мед

Индийская мудрость

Гости

Благоустройство

Свадьба

Прием гостей

На островах

Бронхит

Кризис

Похудение

Лава

Второе января

Лоукостер

Итальянская опера

Гостеприимство

Музеи

Песня

Казачий хор

Новый год

Демократия

Бездушие

Передача

Пирамида

Театр

С ветки на шведку

Прощание