Джеймс Грейди

Шесть дней Кондора

Тень Кондора

Последние дни Кондора

James Grady

SIX DAYS OF THE CONDOR

SHADOW OF THE CONDOR

LAST DAYS OF THE CONDOR

Печатается с разрешения автора и литературных агентств InkWell Management LLC и Synopsis.

Серия «Классика детектива»

© James Grady, 1974, 1975, 2015

© Перевод. Н. К. Кудряшев, 2014

© Перевод. А. А. Загорский, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *

Шесть дней Кондора

Посвящается уйме всякого народа, включая мою родню,

Ширли, которая мне помогала,

и Рику, которому пришлось страдать все это время

Предисловие

События, описанные в этой повести, целиком выдуманы, по крайней мере насколько известно автору. Другое дело, такое вполне могло бы и произойти, посколько структура и тактика разведывательного сообщества срисованы с натуры. Отдел ЦРУ, в котором работал Малькольм, и группа 54/12 существуют на самом деле, хотя, возможно, и называются по-другому.

В поисках фактов при работе над этой историей автор обращался к следующим источникам:

Джек Андерсон, «Вашингтонская карусель» (издания разных лет); Альфред В. Маккой, «Политика героина в Юго-Восточной Азии» (1972); Эндрю Талли, «ЦРУ, взгляд изнутри» (1962); Дэвид Уайз и Томас Б. Росс, «Невидимое правительство» (1964) и «Шпионский истеблишмент» (1967).

Признание

В 1975 году руководители КГБ в Советском Союзе посмотрели новый фильм Роберта Редфорда под названием «Три дня Кондора». Этот фильм, продюсером которого выступил Дино Ди Лаурентис, режиссером – Сидни Поллак, в котором помимо самого Редфорда играли ослепительная Фэй Данауэй, оскароносный Клифф Робертсон, международный кумир Макс фон Сюдов и трогательная Тина Чен, а сценарий написали Лоренцо Семпл-мл. и Дэвид Рейфил, представлял собой интерпретацию короткой повести, с которой дебютировал никому не известный двадцатичетырехлетний тип из Монтаны. В кино эта книжица превратилась в заводной шедевр, напичканный политическими интригами, подозрительностью и проницательностью сыгранного Редфордом персонажа – кабинетного аналитика, который, вернувшись с ленча на работу, обнаружил всех своих сослуживцев убитыми.

Как и все сотрудники маленького аналитического подразделения ЦРУ, герой Редфорда так же имел кодовую кличку – Кондор.

Как объяснял похищенной им героине Фэй Данауэй сам Кондор – Редфорд, «…послушайте, я работаю на ЦРУ. Я не шпион. Я просто читаю книги. Мы читали все, что печаталось в мире, и мы… ну, мы выискивали всякие там хитроумные пакости и забивали их в компьютер, а тот сравнивал их с настоящими штуками, которые проворачивали или задумывали в ЦРУ. Я искал прорывы, разные новые идеи. Мы читали приключения и боевики, книги и журналы… Я… нет, правда, разве такое можно выдумать?».

В статье, опубликованной в 2008 году пулитцеровским лауреатом Питом Эрли – с санкции ФБР и ЦРУ, кстати, – утверждается, что фильм совершенно потряс руководство КГБ и убедил их в том, что они безнадежно отстали от своих американских соперников по части того, чем занимался в фильме Кондор – Редфорд.

Как следствие – если верить, конечно, статье бывшего репортера «Вашингтон пост» Эрли, озаглавленной «Товарищ Дж.: неопубликованные тайны главного русского шпиона в Америке по окончании холодной войны», – КГБ создал свой собственный сверхсекретный отдел, занимающийся тем же, чем занимался Кондор – Редфорд в фильме.

Как это имело место в книге и кино, КГБ разместил свой новый тайный отдел в тихом квартале на окраине Москвы, на Флотской улице (в кино их американский аналог размещался в Нью-Йорке, в повести – в Вашингтоне, федеральный округ Колумбия). Советские шпионы придумали этому заведению подобающую «крышу» и даже – совсем как в фильме – повесили у входа полированную бронзовую табличку, согласно которой там размещалось управление «Всесоюзного научно-исследовательского института системного анализа». Вообще-то вместо этой бессмыслицы полагалось бы честно написать, что здесь сидит НИИ проблем разведки Первого управления Комитета государственной безопасности, сокращенно НИИПР.

Правда, и в кино, и в книжке секретный отдел, в котором работал Кондор, представлял собой крошечную контору, число сотрудников которой не превышало десятка.

Во вдохновленном примером Кондора НИИПР работало около двух тысяч советских граждан. И все они занимались работой, «изобретенной» двадцатичетырехлетним писателем-самоучкой из Монтаны.

То есть мной.

А теперь представьте себе снежный январский вечер 2008 года в пригороде Вашингтона. Примерно десять вечера. Мой пес Джек и почти шестидесятилетний я спускались с горки в направлении моего не слишком престижного дома, когда я услышал, как меня зовет жена, Бонни Гольдштейн.

– Тебе звонят!

Звонил, как выяснилось, Джефф Штейн, мой старый друг, работавший раньше в военной разведке, – самый настоящий шпион и при этом всеми признанный журналист-международник, специализирующийся на всякого рода шпионской тематике в ежеквартальном издании Конгресса. Джефф только что достал сигнальный экземпляр книги Эрли, так что ему не терпелось узнать у создателя Кондора, что тот думает о своем герое и КГБ.

Я едва удержался на ногах.

Когда интервью наконец закончилось, в моей голове крутилась единственная строчка из песни «Грейтфул Дэд»: «Ах, что за странный, долгий вышел путь».

Теперь же благодаря Отто Пенцлеру и его издательству я могу поделиться с вами и этим путешествием, и повестью, которая послужила для него поводом.

Можете считать это моим чистосердечным признанием.

В посвященном «Кондору» эссе Марка Терри, вошедшем в сборник «100 триллеров, которые необходимо прочесть», приводятся слова корифея жанра Джона Ле Карре: «Если вы написали книгу, в силу каких-либо причин сделавшуюся культовой, считайте это знаком свыше».

Поэтому можете звать меня мистером Знак Свыше, а раз так, давайте-ка прогуляемся назад по этому долгому, странному пути – к самому его началу. В Вашингтон, федеральный округ Колумбия, в обжигающе холодный январь 1971 года.

Я тогда только-только окончил Университет штата Монтана и, получив грант от «Сирс-корпорейшн», проходил стажировку в пуле журналистов Конгресса. Нас, двадцать бойцов поколения Вудстока, набрали по провинциальным колледжам и университетам и собрали в столице. Днем мы копались в материалах Конгресса, а вечерами нас наставляли акулы пера, маститые журналисты, пишущие в жанре расследований. Я жил на улице А, в шести кварталах от белого, как айсберг, купола Капитолия, который казался мне даже больше, чем в студенческие годы. Со мной на этаже жил тип, которого я видел довольно редко. Ванная была одна на двоих. По ночам я слышал сквозь тонкую перегородку, как он чихает и кашляет. Я мылся под душем, стоя на цыпочках и стараясь не притрагиваться ни к чему из того, чего мог касаться он.

Каждый будний день я приглаживал свои не по моде коротко стриженные волосы, надевал единственный, пусть и новый костюм, какой-нибудь из трех галстуков попугайской расцветки, втискивался в светло-коричневое пальто с квадратными плечами и отправлялся пешком на свою замечательную работу в аппарате вздорного, хотя и довольно-таки мозговитого Ли Меткалфа, сенатора-популиста от Монтаны. Руководство практикой почему-то решило, что мы с ним подходим друг другу; при всем этом я единственный из всех стажеров работал с представителем своего родного штата.

И каждое утро по дороге на работу я проходил мимо белого оштукатуренного дома неподалеку от угла улиц А и Четвертой. Узенький палисадничек отделялся от тротуара невысокой чугунной решеткой. Окна прятались в глубокой тени. Бронзовая табличка на массивной двери гласила, что здание принадлежит какой-то, наверняка почтенной, Американской исторической ассоциации.

И я ни разу не видел, чтобы в дом кто-то входил или выходил из него.

Воображение порождает альтернативные реальности.

А само воображение по большей части порождается вопросом: «А что, если?..»

Таких вопросов при наблюдении за этим домом у меня возникало два:

Что, если тут работает ЦРУ?

Что, если я вернусь на работу с ленча, а в офисе всех убили?

Нормальные вопросы… такие могли бы прийти в голову каждому, так ведь?

Тем более учитывая время, в которое все это происходило.

Миром правила холодная война. На каждом американском углу мерещились призраки Джона Фитцджеральда Кеннеди, Роберта Ф. Кеннеди, Мартина Лютера Кинга и Ли Харви Освальда. Атомные арсеналы судного дня имени доктора Стрейнджлава терпеливо дожидались неизбежного момента, когда кто-нибудь нажмет кнопку. За «железным занавесом» раскинулся архипелагом ГУЛАГ Советский Союз, а за «бамбуковым занавесом» свился в невидимые кольца дракон коммунистического Китая. ФБР Дж. Эдгара Гувера знал все обо всех… и мог запросто этим воспользоваться. Возможно, Гитлер и не укрывался где-нибудь в Парагвае, но целые коммуны бывших нацистов, сбежавших по окончании войны, обретались в тех краях, ворочая при этом счетами в швейцарских банках. По миру разгуливали израильские агенты-мстители; если они сцапали Эйхмана, то и до других могли добраться. В Южной Африке свирепствовал апартеид. Американские наркодилеры еще не поставили свой бизнес на широкую ногу, но у американской мафии уже имелись французские связные, поставлявшие героин. Террористов еще называли революционерами вне зависимости от того, носили они балахоны Ку-клус-клана, береты «Черных пантер», куфии ООП или длинные волосы с цацочками «детей цветов». Там и здесь нарушали общественный покой секты вроде «Семьи Мэнсона». Их присутствие ощущалось, хотя их голоса звучали не громче шепота. Нечто невидимое, но необходимое для защиты нашей планеты, называвшееся «озоновый слой», подвергалось опасности из-за дезодорантов, которыми мы брызгали себе подмышки. И хотя никакой Супермен, сражавшийся за правду, справедливость и американский образ жизни, об этом даже не догадывался, мордовороты Ричарда Никсона, нарядившись водопроводчиками, уже реализовывали свою «грязную стратегию». А в джунглях Вьетнама вот уже двенадцатый год продолжало гибнуть мое поколение американцев.

Не страдать паранойей мог только настоящий псих.

И у тебя не было ни малейшей возможности предугадать, где нанесут удар, кому, а главное – за что.

Надо сказать, мои фантазии насчет секретной конторы ЦРУ на Капитолийском холме имели некоторое основание. В те времена на Пенсильвания-авеню, всего в трех кварталах от Капитолия и Палаты представителей, притулилось между ресторанами, барами и книжными магазинами ничем не примечательное здание из серого бетона с почти всегда опущенной створкой въезда для автомобилей и вечно запертой наглухо без таблички входной дверью. Работавшие на Холме не делали особой тайны из того, что дом принадлежит ФБР. И если у вас хватило бы полномочий сделать запрос ведомству Дж. Эдгара Гувера, вам бы ответили, что в нем размещается один из их центров перевода. Многим из нас оставалось только гадать, чем же они там занимаются на самом деле.

На расстоянии пистолетного выстрела от этой тайной фэбээровской крепости размещался парадный, весь в витринах и постерах головной офис «Ложи Либерти» – политической секты, слишком одиозной и экстремистской, чтобы назвать ее просто «правой». Спустя всего несколько лет она прославилась тем, что беззастенчиво рекламировала и рассылала по почте несертифицированное лекарство под названием «латрил», способное, по словам его разработчиков, исцелять рак, ради него великий актер Стив Маккуин переехал в Мехико, но от рака оно его так и не вылечило.

Таким – спустя всего два года после массовых беспорядков, вызванных убийством Мартина Лютера Кинга, – предстал передо мной Капитолийский холм, район, где родился вопрос «что, если?» и Кондор.

Последним из руководителей моей стажировки стал Лес Уиттен, писатель, переводчик французской поэзии и партнер Джека Андерсона, чьи колонки журналистских расследований на первых полосах тысяч газетных номеров ложились на крыльцо двум десяткам миллионов читателей-американцев от океана до океана. Чего эти читатели не знали, так это того, что и Джек, и Лес находились (незаконно, разумеется) под пристальным вниманием ЦРУ. Лес носил почетное звание разгребателя всяческой грязи. Ни он, ни я не подозревали, что через три года, уже после выхода «Кондора», мы станем коллегами, работая на колонку Андерсона. Тогда, в семьдесят первом, я был всего лишь студентом, собиравшимся возвращаться домой после трех волшебных месяцев стажировки при Сенате. Как-то раз я задержался после занятий и уговорил Леса поделиться со мной своей «крутой историей» про ЦРУ, про которую он вскользь упомянул на лекции и которая должна была попасть в газеты неделей позже, когда я должен был уже вернуться домой, в Шелби, штат Монтана, где не выходило ни одной ежедневной газеты, так что новостей приходилось ждать неделю.

Аллен Гинзберг – поэт-битник. В 1971 году, когда Америка еще катилась к ужасающей наркомании, масштабов которой мы не могли себе даже вообразить, он уже видел, как это безумие уничтожает лучшие умы его поколения. Гражданская часть его поэтической натуры не могла игнорировать кошмара героиновой зависимости. Объект ненависти консервативных столпов права и порядка – бородатый, лысый, распевающий мантры гомосексуал – Гинзберг совершил то, на что не отважился почти никто из его критиков: он объявил свою, личную войну героину и подтверждал слова делом. Его крестовый поход сводился преимущественно к расследованиям. Так вот, сенсация, которую Лес готовил к печати, посвящалась Гинзбергу и его расследованиям связей союзников ЦРУ в Юго-Восточной Азии с героиновым бизнесом.

В тот вечер, когда в полутемных кулуарах Конгресса Лес шепотом посвящал меня в эти новости, мир вокруг пошатнулся.

Однако я оставался всего лишь студентом из Монтаны, которому не исполнилось еще и двадцати двух лет, и я возвращался в свой дикий, «готический» (по гениальной оценке моей жены) и «мрачный» (уже по моей, данной после 11 сентября) городок Шелби в шестидесяти милях от Скалистых гор, в тридцати милях от канадской границы и в миллионе миль от того «настоящего» мира, к которому я едва прикоснулся за время своей трехмесячной стажировки в Вашингтоне, федеральный округ Колумбия.

Мой дед был ковбоем и завзятым картежником, бабка – искалеченной полиомиелитом повитухой, которая смогла вырастить восьмерых собственных детей, включая мою мать. Она и четверо ее сестер так и остались жить в родном городе, и я рос под их неусыпным надзором, как щенок в стае любящих койотов. Мой дядюшка с сицилийскими корнями занимался какой-то до сих пор не до конца понятной мне административной деятельностью в двухэтажном красном доме, где размещался городской бордель. Это заведение существовало под опекой местной полиции и органов здравоохранения – подобная страсть к соблюдению законов и нравственности всегда приводила меня в замешательство; помимо прочего, она проявилась в том, как наш бывший мэр, по профессии врач, подпольно делал аборты у себя в кабинете на Мэйн-стрит. И, судя по тому, что нехватки в пациентках он не испытывал, об этой его маленькой тайне было известно всем к западу от Миссисипи.

Ну, в общем, вы теперь представляете, каким ребенком я рос.

В очках с толстенными, как донышко бутылки из-под кока-колы, линзами. Естественно, непригодный к строевой. Витающий в облаках. Болтливый.

Притом что на деле я был далеко не так умен, как представлялось мне самому и окружающим, в отличие от моей гениальной старшей сестрички. В списке успеваемости выпускного класса я болтался где-то в третьем десятке из восьмидесяти семи учащихся. В школьной футбольной команде меня всегда ставили в третью линию обороны – просто потому, что их всего три. Я безнадежно – и без малейшего шанса на успех – влюблялся во всех моих сверстниц по очереди. Состоял в обществе юных республиканцев и считался там раздолбаем. Мои славные, полные любви и заботы родители принадлежали к послевоенному среднему классу, верившему в американскую мечту. Трудоголик-отец заведовал несколькими кинотеатрами, из чего следовало, что я вырос, пересмотрев несколько тысяч фильмов категории «Б». Мама работала в библиотеке, из чего следовало, что я мог не слишком торопиться сдавать все те детективные и приключенческие романы, которые поглощал в юном возрасте. Еще в школьные годы я начал подрабатывать: билетером в театре, киномехаником, уборщиком, сноповязальщиком, трактористом, даже могильщиком. Мне повезло: я поступил в Университет штата Монтана, но ради этого пришлось помахать лопатой на строительстве дорог. По наивности я надеялся, что мне дадут какую-нибудь мелкую журналистскую работу, которая позволила бы мне заниматься любимым делом – писательством.

Строчить всякоразные истории я начал в буквальном смысле слова раньше, чем научился писать: свои сочинения я диктовал на редкость терпеливой маме (потом она их выкидывала). К моменту окончания школы в моем активе числилась поставленная в школьном театре пьеса и около сотни рассказов, вежливо отосланных мне обратно редакциями детективных, приключенческих, научно-фантастических и просто литературных журналов. Я проучился в университете целых полтора месяца, прежде чем до меня дошло, что избранная мной в качестве специальности журналистика не включает в себя художественной литературы. Однако к этому времени я успел стать свидетелем того, как Сеймур Херш изменил наш мир к лучшему, сделав достоянием гласности бойню в Сонгми, а факультет журналистики открывал мне доступ к стажировкам, недоступным на факультете литературы, – и это при том, что на последнем преподавали такие мэтры, как Джеймс Ли Бёрк, Джеймс Крамли и Ричард Хьюго, поэт, лекции которого я посещал. Так вот, одна из стажировок, при Конгрессе, финансировалась корпорацией «Сирс», и именно она привела меня к тому зловещего вида дому в Вашингтоне, федеральный округ Колумбия.

За исключением этой стажировки, Университет штата Монтана не дал мне ровным счетом ничего… ну, разве что навыки редактирования. Мой наставник по этому предмету, Роберт Макгифферт, настолько преуспел в нем, что в летние каникулы подрабатывал, редактируя статьи для «Вашингтон пост».

Некоторой части своей самонадеянности и провинциальной наивности я лишился в Университете Миссула. Я отрастил длинные волосы: в мире правили рок-н-ролл и «Битлз». Я даже поэкспериментировал немного с запрещенными законом веществами (эффект от них точнее всего описывается словами «окаменел»), но всего несколько раз, и я ни разу не отплясывал в толпе под Lucy in the Sky with Diamonds. По мере того как все больше моих друзей возвращалось из Вьетнама в цинковых гробах, а из Вашингтона не слышалось ничего кроме откровенного вранья, я присоединился к антивоенному протестному движению, хотя настаивал, чтобы оно удерживалось в рамках закона. Одну весну я провел с активистами негритянского движения в чикагском гетто, а еще руководил проектом Ральфа Нейдера в Монтане, который даже добился некоторого успеха, хотя – открою один секрет – единственным его членом кроме меня самого была моя однокурсница Ширли, по молодости лет полагавшая себя моей подружкой.

В общем, когда я вернулся в Шелби после вашингтонской стажировки, я так и не имел ни малейшего представления о том, как приблизиться к своей мечте. Единственное, чем мне хотелось заниматься, – ну, почти единственное – это писать. Планы родителей и школьных педагогов сделать из меня юриста я похоронил почти сразу, хотя некоторое время меня и соблазняла возможность отправлять нехороших парней в тюрьму, невиновных выпускать на свободу, а на вызовы демократии отвечать соблюдением Конституции и чтобы при этом у меня оставалось время заниматься творчеством по ночам. Осенью семьдесят первого года я приступил к преддипломной практике, дававшей мне – как я, во всяком случае, надеялся – законное прикрытие для занятий писательством…

И так все, в общем-то, и вышло, но лишь по счастливой случайности.

Монтана как раз переписывала свою устаревшую, составленную еще баронами-разбойниками Конституцию – Дэшил Хэммет, кстати, избрал местом действия своего первого романа «Красный урожай» ту самую, со старой еще Конституцией, Монтану. Команде, составлявшей новый текст, срочно требовался человек, умевший быстро писать и имевший резюме с упоминаниями правительства и политики (скажем, работавший на какого-либо сенатора). Один из друзей выдернул меня на эту работу из университетского кампуса; именно здесь я смог увидеть своими глазами то, как замечательно действует демократия в условиях, когда простые граждане работают на совесть и отказываются делать это за закрытыми дверями.

После того как весной семьдесят второго года новую Конституцию приняли, я на несколько месяцев исчез со сцены: поездил по стране, остался жив, вернулся в городок Хелена в Монтане и, поработав немного пожарным инспектором, устроился в непомерно разросшееся агентство по ювенальным правонарушениям, работавшее в штате на федеральные деньги. Меня вполне устраивала работа, занимавшая руки и голову, поскольку мои сердце и душа были заняты совсем другим – мечтой.

Я решил, что лучший способ написать роман – это взять и написать роман.

И что лучший способ стать писателем – это писать.

Редкий новичок в этом ремесле оказался настолько неподготовлен к последствиям такого решения.

Однако страсть к писательству жгла меня сильнее, чем героин, помноженный на секс.

Я жил тогда в крошечной квартирке на втором этаже симпатичного коттеджа неподалеку от капитолия штата – в Хелене. Некоторое время моим соседом был один из умнейших порождений беби-бума, мой давний друг по имени Рик Эпплгейт. Я до сих пор беззастенчиво краду имена для своих вымышленных героев из его исторических книг. Еще по соседству жила совершенно очаровательная семейная пара: он – талантливый и чертовски сообразительный адвокат, она – из тех темноволосых женщин, на которых мечтало жениться подавляющее большинство нас, шестидесятников. Я прожил там достаточно долго, так что застал рождение их первенца, девицы по имени Мэйли Мелой, которая впоследствии стала одной из самых заметных писательниц своего поколения. А вот рождения их второго, Колина Мелоя, ставшего руководителем и автором текстов знаменитой инди-рок-группы уже нового столетия, «Декабристов», я уже не дождался – съехал раньше. Днем я занимался обычной американской бюрократической ерундой, бегал трусцой, занимался дзюдо в спортзале Ассоциации молодых христиан, ходил на свидания, стал крестным отцом сыну моего кузена, слушал рок по радио и с пластинок, ходил в кино, экономил на чем мог, а в свободное время уплывал в фантастические миры, барабаня по клавишам тяжеленной, оставшейся у меня еще с университетских времен пишущей машинки «Ройял».

И вот тогда этот вопрос – «что, если?..» – ждавший своего часа с вашингтонских времен, начал подавать признаки жизни.

В те времена эталоном шпионского романа являлся суперагент 007 Джеймс Бонд. Ну да, имелись хорошие фильмы, поставленные по отличным книгам Джона Ле Карре («Шпион, пришедший с холода») и Лена Дейтона («Досье ИПКРЕСС»), но все они находились в тени Бонда. На библиотечных полках можно было найти издания Эрика Эмбера, Джозефа Конрада и Грэма Грина, но в книжных магазинах они терялись в сиянии глянцевых обложек «Доктора Нет», «Голдфингера», «Из России с любовью», с изображениями Шона Коннери, Урсулы Андерс, секса и пистолета «вальтер ППК».

И как бы мне ни нравилась реплика: «Бонд. Джеймс Бонд», писать про супергероя не хотелось. Супергерой побеждает всегда и везде, он не знает, что такое паранойя, даже опасности, которые ему угрожают, какие-то картонные. А главное, в жизни я таких не встречал. Выучившись… точнее, прикоснувшись к ремеслу журналиста, я хотел хоть одним боком соприкасаться с реальностью. Поэтому я знал: кем бы ни оказался мой герой и в какой бы из вашингтонских «что, если?» он ни попал, суперменом ему не бывать.

Но он обязательно будет работать на ЦРУ.

Центральное разведывательное управление – самый знаменитый в Америке магазин, продающий шпионов оптом и в розницу. В те времена, уже в постмаккартистскую эпоху, когда еще не павший жертвой покушения Джон Фицджеральд Кеннеди публично признавался в любви к Джеймсу Бонду, а тайно ввязывался в закулисные интриги вроде попытки убийства Фиделя Кастро руками мафии, ЦРУ представляло собой невидимую, окруженную легендами армию. В ту доинтернетную эпоху, когда еще не было электронных книг, поисковиков и сайтов разной степени достоверности, еще до того, как массовые акции против Вьетнамской войны и Уотергейт помогли раскрутить всякого рода шпионские скандалы, на полках среднего книжного магазина или библиотеки изданий ЦРУ не было вообще.

В поисках материалов для «Кондора» я обнаружил только три заслуживающие доверия работы про эту организацию: две, написанные Дэвидом Уайзом и Томасом Б. Россом («Невидимое правительство» и «Шпионский истеблишмент»), и еще одну – Эндрю Талли («ЦРУ, взгляд изнутри»). Также я основательно порылся в книге историка Альфреда В. Маккоя, который, не устрашившись гнева американского правительства, французских спецслужб, сицилийских и корсиканских мафиози, китайских Триад и наших союзников-чанкайшистов, написал свою «Политику героина в Юго-Восточной Азии» – анализ истории двадцатого столетия, глубина, точность и гениальность языка которого вполне заслуживали б Пулитцеровской премии, которую, однако, книга так и не получила. Маккой исходил горы Лаоса, коридоры правительственных учреждений Сайгона (ныне Хошимина) и злачные кварталы Бангкока – и все ради того, чтобы продемонстрировать, что американское правительство в лучшем случае просто закрывало глаза на криминальную сущность тех, кто называл себя нашими друзьями и союзниками.

Этими трудами в сочетании со статьями моего будущего босса и коллеги по раскапыванию всякого рода грязи Джека Андерсона, да еще редкими, полными туманных намеков рассказами моих друзей, вернувшихся из Вьетнама и повидавших там «кое-чего», и ограничились все мои познания о ЦРУ.

В общем, моему воображению повезло: его не сковывал избыток реальности.

Художественная литература того времени относилась к ЦРУ как к призраку, вокруг которого ходили на цыпочках, избегая соприкасаться с ним. При том, что агенты ЦРУ засветились в сотнях повестей и романов, как правило, всех их отличала моральная и физическая стойкость в сочетании с профессиональной непогрешимостью. То, чем они занимались, как и зачем, авторов не интересовало. Я нашел только четыре исключения из этого правила: Ричарда Кондона, чей «Маньчжурский кандидат» – и в виде книги, и в виде фильма – заметно содействовал моему взрослению; насквозь пронизанный нуаром и цинизмом роман Ноэля Бена и снятый по нему Джоном Хьюстоном фильм «Кремлевское письмо», заставившие меня обратить внимание на «неофициальные», не имевшие отношения к ЦРУ шпионские организации; Чарльза Маккерри, до 1967 года работавшего глубоко законспирированным цэрэушным агентом, чьи романы начали выходить примерно в то же время, когда я писал «Кондора», и, наконец, еще одного бывшего агента ЦРУ, Виктора Марчетти, который уже после выхода моей книги написал «ЦРУ и культ разведки», классическую книгу-разоблачение, которую бдительный Верховный суд США подверг практически построчной цензуре. В книге 1971 года «Канатоходец», которую я прочитал, уже закончив «Кондора», Марчетти прибег к вполне тогда привычной практике, какой бы абсурдной она ни казалось сейчас, а именно поменял название ЦРУ на НРУ, тем самым еще сильнее отдалившись от реальности. Голливуд относился к ЦРУ с трепетом, полным благоговейного ужаса, на кино– и телеэкранах это ведомство означало невероятные гаджеты и рыцарей в плащах, устремившихся в праведный поход за Святым Граалем.

Большим исключением можно считать и то, что очень немногие (включая меня) посмотрели фильм 1972 года «Скорпион» с Бертом Ланкастером в роли агента ЦРУ, который мог заслуживать, а мог и не заслуживать охотившегося за ним с подачи Управления француза-убийцы. Оцените иронию: съемочная группа фильма периодически останавливалась в отеле, из которого команда никсоновских «сантехников» вела наблюдение за стоявшим напротив комплексом «Уотергейт», готовясь к своему едва ли не самому знаменитому в истории взлому. Два других замечательных фильма этой параноидальной эпохи – «Заговор «Параллакс» и «Элита убийц» – вышли на экран уже после того, как я закончил работу над своим романом. С университетской скамьи я старался не пропускать телешоу «Я – шпион» с Биллом Косби и Робертом Калпом, однако телевидение в шестидесятые следовало жестким цензурным стандартам, и эти два персонажа то и дело скатывались к обычным штампам сверхгероев.

Ну, конечно, имел место и Альфред Хичкок, мастер кинематографического саспенса. Его шедевры часто разыгрывались в мире шпионажа и международных интриг – достаточно вспомнить «На север через северо-запад». Но для Хичкока шпионы служили скорее инструментом для раскрытия других характеров. Так, его Макгаффин – это всего лишь сила, заставляющая героев сблизиться и сплотиться, этакая мотивация, повод для действия и напряжения.

Из всех творческих уроков, преподанных мне Хичкоком, главным, наверное, являлось то, что лучшие его сюжеты до правдоподобия личные: обычные, живые люди вдруг оказываются на грани жизни и смерти, и в это положение они могут попасть по воле случайных попутчиков или каких-то геополитических потрясений. У Хичкока самые заурядные, порой даже бесцветные персонажи, брошенные в гущу событий, вынуждены сражаться не на жизнь, а на смерть, чтобы восстановить уничтоженное Макгаффином.

Вот такими были истоки Кондора.

Многие из моих откровений о ЦРУ исходили от Уайза и Росса. Главное, что я почерпнул, – это то, как сильно зависит Управление от работы незаметных аналитиков, не пользующихся вниманием журналистов. Поэтому мне показалось интересным развить эту тему.

Я изобрел работу, которая бы нравилась мне самому (если бы я не смог стать писателем): читать чужие романы в поисках штучек, полезных для шпионского ремесла, включая загадки моего любимого Рекса Стаута с его Ниро Вульфом.

Уайз и Росс дали мне приблизительное представление о структуре ЦРУ.

Потолкавшись некоторое время за кулисами Сената, поработав в Монтане в дорожной службе и в общественной, пусть и с федеральным бюджетом организации, я пришел к выводу, что даже тайные службы безопасности вроде ЦРУ все равно остаются обычными бюрократическими ведомствами, которыми движут те же силы и слабости, которые я наблюдаю в повседневной жизни.

И в результате я попытался ответить на волновавшие меня вопросы в своем романе, изобразив в нем такие очевидные (для меня, по крайней мере) вещи, как панику, которую испытывает попавший в беду агент. Надо сказать, последующая моя жизнь – в том числе совместное с Джеком Андерсоном разгребание всяческой грязи – полностью подтвердила это мое предположение.

Дело в том, что я не испытывал ни малейшего сомнения: моему герою есть чего бояться, и ему потребуется любая возможная помощь. Созданный моим воображением образ позволял герою поступать только так, как поступил бы на его месте любой другой. Возможно, он умен, но не сверхспособен, а большая часть его умения могла проистекать только из той биографии, которую я для него заготовил. Даже имя я ему выбрал такое, чтобы оно отображало ту категорию, которая в американском сленге именуется обычно «ботанами». И никаких хемингуэевских Ников Адамсов, никаких Стивов из «Гавайи Пять-Ноль» – он стал Рональдом Малькольмом. Идеальное имя для выбранного мною поля действия. И его – как и частенько меня – даже друзья зовут по фамилии.

Свой первый роман я писал, будучи журналистом, поэтому на свой вопрос «что, если?» отвечал простой, сухой, прямолинейной прозой – в точности как меня учили. Битых четыре месяца я проводил все ночи и выходные на кухне своей квартирки в Хелене за видавшей виды зеленой пишущей машинкой. О том, как я назову книгу, у меня не имелось ни малейшего представления до тех пор, пока я ее не дописал и не обнаружил, что вся она выстроена, повинуясь простой хронологии, укладывающейся – с небольшими доделками, конечно, – в шесть дней. Наша культура к этому времени уже свыклась с тем, что действие триллера вроде «Семи дней в мае» вполне может уложиться в неделю. Еще половину субботнего дня я потратил на то, чтобы выдумать Малькольму подходящую агентурную кличку, и остановился на Кондоре потому, что слово это ассоциируется со смертью, но звучит куда круче просто «стервятника».

Я никогда не рассматривал «Кондора» в качестве простого упражнения. Понятное дело, я не представлял из себя ничего кроме двадцатитрехлетнего неудачника, лишенного связей, наставников или заступников, жившего в нескольких тысячах буквальных и фигуральных миль от издательского мира Нью-Йорка.

Впрочем, эта абсолютная изоляция только подстегивала мое воображение.

Я перерыл все полки в местной библиотеке в поисках издательств, публиковавших что-нибудь, хоть отдаленно напоминавшее замысел, сложившийся в моем котелке. В конце семьдесят второго года я составил список примерно из трех десятков компаний. С помощью стоявших у меня на работе гаджетов – электрической пишущей машинки «АйБиЭм» и ксерокса – я настрочил краткое изложение текста, не дававшее, однако, представления о развязке, сигнальную главу и автобиографию, в общем-то соответствовавшую истине, но полную туманных недоговорок. В один прекрасный день я опустил в почтовый ящик тридцать конвертов и вернулся к обычной жизни, то бишь к использованию рабочего времени и техники для печати чистовой версии «Кондора». Из тридцати издателей откликнулось на мои письма около половины, и из них шесть дали положительный отзыв. Из этих шести я наугад выбрал одно издательство, куда и отослал чистовик.

Четыре месяца спустя, так и не дождавшись ответа, я уже было собрался уволиться с работы в Хелене, чтобы вести голодное писательское существование в Миссуле, чуть более цивилизованном городе штата Монтана. Впрочем, перед этим я все-таки позвонил в издательство, пробился к главному редактору и получил от него вежливый отказ в публикации. Выждав еще несколько дней, чтобы получить новые адрес и телефон в Миссуле, я отослал рукопись в следующее по списку издательство – В. В. Нортон – и занялся переездом.

Родители и некоторые мои друзья пребывали в ужасе: никто из известных им людей не зарабатывал на жизнь писательством. Я не обращал на это внимания. В семьдесят третьем мне исполнилось двадцать четыре года, я снимал конуру в рабочем районе Миссулы, потихоньку тратил свои сбережения, поскольку заработка журналиста-фрилансера едва хватало на аренду жилья, экономил на всем (кока-колу, например, я позволял себе только в те вечера, когда занимался карате в спортклубе) и продолжал, продолжал барабанить по клавишам своей старой зеленой машинки сутками напролет, пока стертые пальцы не начинали кровоточить – вот почему этот период своей жизни я назвал «Кровь на клавишах».

Результатом этого периода стал классически перегруженный самокопанием роман в жанре «Выпускника», читать который, надеюсь, не доведется никому, а также, как ни странно, напечатанная-таки театральная комедия под названием «Великая афера с булыжниками»; в Штатах она, правда, вышла под псевдонимом. Зато в Италии ее издали под моим настоящим именем, там она выдержала несколько тиражей. В 2000 году группа анонимных итальянских писателей под названием «Ву-Минь» поведала мне, что эта пьеса послужила для них одним из источников вдохновения.

В реальном же мире в это время мой банковский счет таял на глазах, а выпуски новостей все больше сосредотачивались на криминальных скандалах, исходивших от администрации Никсона, что волновало меня сильнее, чем перспектива голодной смерти. Мой бывший босс, сенатор Меткалф, выделил грант для журналистов из Монтаны – тратить время на связанные с ним обязанности мне не хотелось, но из всех моих газетных статей в Миссуле напечатали лишь одну, и еще одна заметка в три абзаца готовилась к печати в национальном спортивном журнале… В общем, я подал заявку на грант, начал подумывать о возвращении в дорожное ведомство или на еще какую-нибудь бюрократическую работу, которая не отвлекала бы мой творческий потенциал от настоящих – писательских – дел.

И тут зазвонил телефон.

Мужчина на том конце провода представился Старлингом Лоуренсом, вообще-то писателем, но на тот момент редактором В. В. Нортона, и сообщил, что они хотели бы издать «Кондора» и готовы заплатить тысячу баксов – на десять процентов больше, чем я заработал бы за год, трудясь белым воротничком. Разумеется, я согласился, и он добавил, что им кажется, книгу можно также продать в качестве киносценария.

Мне ужасно хотелось спросить, понимает ли он, что такого рода штуки срабатывают только в кино, но я все-таки промолчал и даже удержался от смеха. В конце концов, он собирался издать мой роман, так что я не хотел показаться невежливым.

Спустя еще две недели, когда я стоял в пустой ванне, пытаясь залатать протекавший душевой шланг с помощью изоленты, телефон зазвонил снова.

На этот раз Старлинг Лоуренс и еще несколько издательских парней сообщили мне, что знаменитый кинопродюсер Дино Ди Лаурентис прочитал мой роман в рукописи и быстро (позже Дино рассказал мне, что решение он принял после первых четырех страниц) решил снимать по нему фильм. Он купил мою книгу, и моя доля составляла восемьдесят одну тысячу.

Я стоял дурак дураком, держа в руке рулон серой изоленты и слушая возбужденный голос Старлинга, потом спохватился.

– Извините, – перебил я его. – Мне тут надо шланг изолентой замотать, и я не слышал ни единого слова из тех, что вы сказали после восьмидесяти одной тысячи.

Черт, да на такие деньги я мог бы не заниматься ничем, кроме писательства, несколько лет!

Спустя еще неделю сенатор Меткалф включил меня в свой журналистский пул, и мне предстояло ехать в Вашингтон для работы в его команде.

Мне было всего двадцать четыре года.

И я отправился навстречу приключениям, каких и представить себе не мог.

Большинство из тех, кто читает эти строки, имеют какое-то представление о содержании «Кондора» по фильму, так что я – надеюсь, это не будет спойлером – приоткрою вам еще немного деталей создания книги.

Каждый роман состоит из двух книг: рукописи, выходящей из-под пера автора, и того продукта, который совместными усилиями ваяют для читателя издатели, редакторы и автор. При этом в процессе создания второй книги автор выступает одновременно в качестве и мясника, и говядины.

Кондор в моей рукописи соответствует тому персонажу, которого вы знаете, но роман в том его виде, в каком он вышел в семьдесят четвертом году, несколько отличается от написанной мною истории.

Рукопись представляет собой классический шпионский детектив-нуар, на протяжении которого Кондора кидает от одного моего «что, если?» к другому в рамках заговора небольшой группы коррумпированных цэрэушников, проворачивающих контрабанду героина в неразберихе Вьетнамской войны, определявшей облик моего поколения. И эти Макгаффины шесть дней гоняются за Кондором, и за эти шесть дней женщина, которую он берет в заложницы и которая становится затем его любовницей (представили себе Фэй Данауэй?), погибает от руки убийцы, что превращает главного героя из жертвы в охотника-убийцу. И хотя действие происходило в Вашингтоне, федеральный округ Колумбия, пролог и эпилог переносил нас во Вьетнам. Вся рукопись подчинялась ритмике рок-н-ролла – от игравшего по радио в момент нашего первого знакомства с Кондором Just My Imagination и до кульминации, когда – можете называть это жестоким убийством, а можете правосудием – Кондор, так сказать, теряет невинность в мужском туалете вашингтонского аэропорта под величайшую песню «Битлз» With a Little help from my Friends.

Эти строчки исчезли из текста первыми, когда оказалось: то, что я считал удачным литературным ходом, означает необходимость выплаты правообладателям, непосредственно влиявшей на размер причитавшегося мне аванса за книгу. Я слишком переживал за свое финансовое будущее, чтобы рисковать деньгами. Потом дело дошло и до «Темптейшнз», игравших по радио в момент, когда Кондор, отлынивая от работы, сидит на подоконнике и наблюдает за проходящей мимо здания красивой незнакомкой. Мне эта сцена казалась ироничной.

И все-таки я гордился тем, как мало изменений внесли в книгу Старлинг и издатель варианта в жесткой обложке, хотя от вьетнамских пролога и эпилога они заставили-таки меня отказаться.

И когда дошло дело до киносценария, издатель варианта в мягкой обложке – или, скорее, кто-то из участников совещания в издательстве – спросил Нортона, не соглашусь ли я на две небольшие правки.

Первая сводилась к замене героина на что-нибудь другое – ну, например, на какой-нибудь супернаркотик. После кассового успеха «Французского связного» продюсеры боялись, что героин покажется зрителям повтором.

Во-вторых, меня просили оставить в живых героиню Фэй Данауэй: «Очень уж безысходно выходит с ее убийством».

Эти предложения озвучили мне по телефону; я выслушал их в пригороде Вашингтона, в квартире, которую снимал на паях с моими друзьями из Монтаны на время, пока не устроюсь в городе основательнее. Чего я тогда еще не понимал, так это того, что у меня имелась возможность влиять на процесс. Злую шутку со мной сыграло журналистское образование: меня воспитали в святой вере в непогрешимость издателя и в то, что возражать ему – самый верный способ угробить свою работу.

Отказ от рок-н-ролла меня огорчил, но в этом смысле я был явно не одинок, поскольку такие штуки почти не встречались и в других романах. Отказ от пролога и эпилога делал действие динамичнее, сразу окуная читателя в сюжет, и это изменение я считал не лишенным смысла.

Но вот замена героина «каким-нибудь сверхнаркотиком» показалась мне полной чушью. Все-таки я писал роман, весь смысл которого заключался в том, что он настолько близок к реальной жизни, насколько это вообще возможно, а сверхнаркотик эту реальность оскорблял.

И то, что героиня оставалась в живых, означало: спусковой механизм, превращавший героя в подобие тех, кто за ним охотился, исчез.

Я кое-как вывернулся: Кондор только полагал, что ее убили (вообще-то я сделал ее калекой, но не без шансов на выздоровление); и я решил, что с точки зрения мотивации этого может и хватить.

Что же до героина, я – деревенщина из Монтаны – предложил безликим, хотя и продвинутым нью-йоркским издателям этакого троянского коня: пусть вместо героина нехорошие парни ввозят в Штаты брикеты морфия. «Отлично!» – последовал ответ, и я сразу же понял: эти хранители культуры не имеют ни малейшего представления о наркоторговле, которой они так боятся, и понимание того, что такое «хорошо» и что такое «плохо», остались у них на уровне средней школы. Морфий брикетами в Америку не ввозят: это экономически невыгодно, отчасти оттого, что морфий – это неочищенный героин. Впрочем, какой-никакой, морфий оставался настоящим наркотиком, а не плодом больной издательской фантазии, сверхзельем, которое превратило бы моего «Кондора» в жалкую пародию на триллер.

И не забывайте: я оставался всего лишь двадцатичетырехлетним новичком. Мне еще повезло, что текст редактировали сравнительно немного. Черт, мне повезло хотя бы потому, что его вообще опубликовали.

Некоторым романам везет настолько, что они состоят не из двух, а из целых трех книг: авторской рукописи, отредактированного издания и сценария, который Голливуд показывает на экране.

Роберта Редфорда выбрали на главную роль еще до того, как я лично познакомился со Старлингом Лоуренсом в вестибюле его нью-йоркского небоскреба.

Следующие изменения в сценарии стали следствием того, что произошло в нашей стране в реальности.

Место действия пришлось перенести из Вашингтона в Нью-Йорк: как мне объяснили, Редфорд снимался в этом году в двух фильмах – «Трех днях Кондора» и «Всей президентской рати». Он проживал в Нью-Йорке с семьей и не хотел отрываться от нее, переезжая в другой город на целый год. Из двух фильмов поменять место действия можно было только у «Кондора».

Куда серьезнее обстояло дело с Макгаффином.

Еще до того как я переехал из Монтаны в Вашингтон, Штаты содрогнулись от первых нефтяных эмбарго. Невидимый мир нефтяной политики вдруг выступил на первый план, повлияв на весь наш жизненный уклад. Эти изменения в американских реалиях, в американском сознании оказались слишком привлекательными в творческом отношении, чтобы от них отмахнуться, поэтому наркотик Макгаффина превратился из героина в нефть. И вместо моего и без того довольно мрачного финала гениальные сценаристы предложили еще более зловещую развязку.

Помимо всех этих крупных переделок в кино просочились жаргон и штуки, вошедшие в нашу жизнь после Уотергейта и свежих разоблачений в сфере спецслужб. «Кондор» оказался, например, одним из первых фильмов, в которых были показаны такие устройства, как сканирующий документы компьютер, – в 1974 году это казалось настоящей фантастикой.

Невозможно описать ощущения писателя, попавшего на съемочную площадку, где все, что возникло в его разгулявшемся воображении, обретало материальность и объем. Съемочная группа и актеры встречали меня как родного. Я ходил как во сне.

По площадке меня водил Сидни Поллак – он демонстрировал доходившее до болезненности внимание к деталям, вплоть до никогда еще появлявшихся на экране образцов оружия, которым будут пользоваться убийцы. Я зачарованно слушал его рассказы, как он собирается нагнетать напряжение в той сцене, где не происходит ничего… если, конечно, не считать того, что неумолимый убийца и его жертва едут в одном лифте в компании ничего не подозревающих свидетелей. Сидни объяснил, что соблюдение хронологической последовательности событий в фильме означает: он не смог бы показать бегущего от убийц Редфорда на протяжении шести дней и ночей, поэтому все действие уложилось в три дня.

Редфорд был со мной предельно приветлив. Помнится, зимним манхэттенским утром мы стояли на крыльце тайного цэрэушного офиса – порождения моей «что, если?»-любознательности – и трепались о нашей работе, стараясь не обращать внимания на парочку светских дам в норковых шубах, пытавшихся прорваться через огораживающие место съемки полицейские барьеры, чтобы поглазеть на нас поближе. Эти две манхэттенские матроны буквально подпрыгивали от возбуждения и вытягивали шеи, как школьницы. До сих пор гадаю, производит ли Роберт Редфорд на женщин такое же впечатление.

Редкий начинающий писатель встретил такой благожелательный прием Голливуда. Дино, Поллак, Редфорд и остальные тепло отнеслись к моей тощей книжице, превращенной их стараниями в кинематографический шедевр. Мне повезло сделать в этом увлекательном процессе первый шаг, и я благодарен за это судьбе. Вся моя дальнейшая жизнь проходила под знаком «Кондора».

Однако до тех пор, пока не стало известно о реакции КГБ, никто и не догадывался, насколько все это серьезно.

В том самом году, когда другой великий американский автор моего поколения, Брюс Спрингстин, выпустил свою судьбоносную «Рожденный бежать», вышел на экраны мой фильм, ушел в отставку Никсон, закончился мой сенатский грант, готовились к изданию еще две мои книги, я, не задумываясь, ухватился за шанс присоединиться к команде Джека Андерсона, разгребавшей тогдашнюю политическую грязь. В конце концов, никсоновские громилы пытались убить Джека (к счастью, по части убийств они преуспели меньше, чем по части взломов). Одним из моих шефов стал Лес Уиттен – тот самый, что невольно вдохновил мой роман о ЦРУ. Надо же, как повезло! Редфорд пригласил меня на предпремьерный просмотр фильма в Вашингтоне, и я прихватил с собой Ширли (все еще мою подругу) и коллег из команды Джека Андерсона. Вот это была жизнь!

Хотя продолжение, которое я написал почти сразу, благополучно вошло в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс», я довольно скоро осознал, что квинтет романов про Кондора неизбежно попадет в рамки окультуренного образа, созданного на экране великим и несравненным Робертом Редфордом, а с этим мне не справиться.

Поэтому я отпустил Кондора на волю.

До самого 11 сентября.

Когда дым горевших башен-близнецов рассеялся, Кондор прилетел обратно.

Первым делом он заставил меня открыть, что случилось с тех пор с Рональдом Малькольмом, этим похожим на меня бунтарем из шестидесятых, причем проделать все так, чтобы это не противоречило образу Редфорда – ну или по крайней мере не наносило ему слишком уж заметного ущерба. Поэтому в одной из моих любимых работ, «Бешеных псах» 2006 года, Кондор появляется в роли этакого камео – в тайной психушке ЦРУ.

Этим дело не ограничилось.

И вот наконец роман, который я написал про нынешнего, после 11.09, Кондора – Condor.net – уже выложен в Сеть в виде электронной книги, так что он – вместе с эссе, объясняющим его происхождение, – готов предстать перед вашими глазами.

«Кондор» стал ангелом-хранителем всей моей жизни.

Еще до того, как я узнал о вдохновленном «Кондором» тайном отделе КГБ, один из участников тайной операции в Уотергейте Фрэнк Старджис рассказал мне, что его агентурная кличка в ЦРУ была Кондор, хотя моя работа никак не могла быть вдохновителем такого выбора. Равно как не могла служить этим для «Операции «Кондор» – объединения праворадикальных военизированных группировок в Южной Америке. В 1980 году убийца в форме почтальона разделался с бывшим иранским дипломатом в Вашингтоне – спецслужбы и полицейское руководство утверждали, что эту идею он почерпнул в «Кондоре», хотя сам исполнитель убийства, который тогда скрылся и с которым мне удалось связаться в Багдаде после 11 сентября, сказал, что сам он в этом не уверен.

«Кондор» послужил основой для пародий в мультсериалах «Сейнфилд», «Симпсоны», «Фрейзер», «Царь горы», его упоминали в сериалах вроде «Морская полиция: спецотдел» и «Во все тяжкие». Авангардная рок-группа «Рэдиохед» использовала в одной из своих песен фрагменты диалогов из фильма.

В январском обзоре «Вашингтон пост», посвященном лучшим фильмам минувшего столетия, пулитцеровский лауреат, кинокритик (а также замечательный друг и отличный писатель) Стивен Хантер назвал «Три дня Кондора» одним из символов семидесятых, типичным отображением того параноидального времени. Кроме того, писал Хантер, «это знаменует глобализацию кино, ибо Голливуд лишился принадлежавшего ему с рождения титула пупа земли».

Ну и, не будь «Кондора», зачисленного Международным союзом авторов триллеров в сотню обязательных к прочтению книг, я бы ни за что не оказался в обществе Чарльза Диккенса, Раймонда Чандлера, Дэшила Хэммита и других моих кумиров, не получил бы премий во Франции и Италии.

«Кондор» отворил передо мной сотни дверей – от Голливуда до журналистики, издательств и клубов поклонников детективной литературы. Он подарил мне репутацию, которая позволила жить и выживать на закоулках Америки прошлого века, кишащих террористами, наркоманами, мошенниками, убийцами, ворами, тайными агентами, революционерами, фараонами и шпионами – всеми теми, кого я описал в «Правилах игры» (кстати, тоже доступных в виде электронной книги – спасибо «Мистериз-Пресс»).

Но прежде всего «Кондор» подарил мне свободу парить в мечтах. Позволил мне материализовывать все мои «что, если?». Дал фундамент, на котором я построил собственную благополучную жизнь, а потом и жизнь всей моей семьи. Предоставил возможность прикоснуться и если не облегчить, то хотя бы осветить судьбы миллионов людей, большинство из которых мне даже незнакомы.

Таких, как вы.

Спасибо вам.

Джеймс Грейди

Среда

…Самые значительных побед достигают не тайно, под покровом темноты, но терпеливо, час за часом, вчитываясь в страницы научных журналов. Если подумать, их [целеустремленных исследователей-патриотов из ЦРУ] можно считать американскими учеными-профессионалами. Труд их не воспет, но неоценим.

Президент Линдон Б. Джонсон, речь при принятии присяги Ричардом М. Хелмсом при вступлении последнего в должность директора ЦРУ, 30 июня 1966 года

В четырех кварталах позади Библиотеки Конгресса, сразу за перекрестком Юго-Восточной-А и Четвертой улиц, вторым от угла расположено сияющее белой штукатуркой трехэтажное здание. При всем разнообразии соседних построек мимо него трудно пройти не заметив – хотя бы из-за окраски. Чистая белизна штукатурки резко выделяется на фоне выцветших красных, серых, зеленых и потемневших белых стен. Невысокая черная чугунная изгородь, равно как аккуратно подстриженные палисаднички, придают дому этакое неброское достоинство, которого так не хватает соседним зданиям. Притом на него почти не обращают внимания. Жители квартала давно свыклись с его присутствием, не выделяя его из привычного пейзажа. Десятки работающих на Капитолийском холме и в Библиотеке Конгресса, проходя мимо каждый день, не замечают его в спешке; впрочем, будь у них время, они все равно наверняка прошли бы мимо, не удостоив его взглядом. Хотя отсюда до Холма всего пара шагов, туристы редко попадают на эту улицу. А те, кто все-таки оказывается здесь, обычно оглядываются по сторонам в поисках полисмена, который подскажет дорогу из этих неуютных кварталов к расположенным для безопасного просмотра национальным монументам.

Если прохожему в силу какой-то прихоти захочется приглядеться к дому повнимательнее, он не обнаружит в нем почти ничего необычного. Еще не заходя внутрь ограды, он, скорее всего, в первую очередь заметит табличку размером три на два фута, согласно которой здание принадлежит Национальному управлению Американского литературно-исторического общества. В Вашингтоне, федеральный округ Колумбия, городе сотен достопримечательностей и головных офисов самых разных организаций, такие здания не редкость. Если этот прохожий мало-мальски разбирается в архитектуре, его наверняка заинтересует резная черная дверь с необычно большим глазком. И если его любопытство одержит верх над застенчивостью, он даже может отворить калитку. А вот негромкого щелчка реле, замыкаемого поворотом чугунной створки, он наверняка не услышит. Сделав несколько шагов по дорожке, прохожий может подняться по черным чугунным ступеням на крыльцо и нажать на кнопку звонка.

В случае (впрочем, таких случаев большинство), если Уолтер пьет кофе на маленькой кухоньке, переносит с места на место коробки с книгами или подметает пол, посетитель даже не догадается о том, что дом охраняется. Он услышит прокуренный голос миссис Расселл: «Войдите!» – и жужжание электрического замка, когда она нажмет на кнопку у себя на столе.

Первое, что заметит визитер, попав внутрь, – это царящий в нем уют. Пока он стоит на нижней площадке входа, его глаза находятся примерно на уровне стола Уолтера. Бумаг там нет, но он и не предназначен для бумаг, зато его передняя стенка бронированная. Повернувшись направо и начав подниматься по ступенькам, посетитель упрется взглядом в миссис Расселл. В отличие от стола Уолтера, ее стол просто завален бумагами. Они сплошь покрывают его поверхность, едва не падают с полок, а за бумагами прячется ее допотопная пишущая машинка. За этой грудой продуктов переработки древесины восседает сама миссис Расселл. Ее седая шевелюра, как правило, всклокочена. В любом случае обрамление лица из ее волос получается так себе. На том месте, где некогда была левая грудь, красуется изготовленная в 1932 году брошь в форме подковы. Миссис Рассел непрерывно курит.

Тех, кто способен зайти в помещение управления Общества так далеко – ну, не считая почтальонов и курьеров из магазинов, – считаные единицы. Все они, тщательно просканированные взглядом Уолтера (если он, конечно, на месте), попадают в распоряжение миссис Расселл. Если незнакомец пришел по делу, она – в случае, если сочтет уровень его допуска соответствующим, – направит его к нужному сотруднику. Если он пришел лишь из любопытства, она снабдит его пятиминутной, но исключительно занудной лекцией о структуре и целях Общества (поддержка, продвижение и поощрение литературы, что в узком кругу носит название «трех П»), сунет ему в уже сопротивляющиеся к этому моменту руки стопку буклетов, заверит в том, что в настоящий момент нет никого из тех, кто мог бы ответить на дальнейшие вопросы, предложит писать, если есть такое желание, по такому-то ни о чем не говорящему адресу и коротким кивком пожелает всего хорошего. Оглушенные подобным приемом визитеры, как правило, покорно отчаливают, даже не заметив ящичка на столе Уолтера, фотографирующего их в нескольких ракурсах, или красного плафона с зуммером, извещающего о том, что кто-то открыл калитку. Возможно, разочарование посетителей сменилось бы еще большим любопытством, доведись им узнать, что они только что побывали в специализированном филиале отдела разведки ЦРУ.

Как известно, ЦРУ создано согласно Закону о национальной безопасности 1947 года, ставшему результатом военного опыта, в первую очередь Перл-Харбора, когда Америку застали врасплох. Управление – или Контора, как называют его многие сотрудники, – является крупнейшей и наиболее активной организацией разветвленной разведывательной сети США, насчитывающей около двух тысяч сотрудников, с ежегодным миллиардным бюджетом. В обязанности ЦРУ, как и у других подобных ведомств – британской МИ-6, русского КГБ и прочих, – входят тайные операции, шпионаж, поддержка определенных политических групп и дружественных правительств, а также прямые полувоенные действия. Подобный спектр задач вкупе с главной – обеспечением национальной безопасности в неспокойном мире – превращает их в важнейшие инструменты государственной политики. Бывший директор ЦРУ Аллен Даллес как-то сказал: «Акт национальной безопасности сорок седьмого года… предоставил нашей разведке больше влияния в правительстве, чем любой другой разведке в мире».

И все же основную часть работы ЦРУ составляют простые, кропотливые изыскания. Сотни аналитиков изо дня в день роются в технических журналах, отечественных или зарубежных, речах политических деятелей, выпусках новостей. Этими изысканиями занимаются два из четырех директоратов ЦРУ. Научно-технический занят преимущественно технической разведкой, и его эксперты готовят детальные обзоры научных исследований по всему миру, включая США и их союзников. Разведывательный директорат обрабатывает информацию другого рода. Она исходит из «открытых» источников: журналов, радио– и телепередач, книг. Затем все перерабатывается и поступает к руководству в трех формах: в виде долгосрочных аналитических прогнозов, ежедневных обзоров текущей мировой ситуации, а также в виде анализа потенциальных проколов в деятельности ЦРУ. Собранная этими двумя отделами информация используется парой других: директоратом снабжения (административным отделом, ведающим вопросами логистики, снабжения, безопасности и связи) и оперативным (в ведении которого находятся собственно тайные операции).

Американское литературно-историческое общество с головным офисом в Вашингтоне и маленьким филиалом в Сиэттле является структурным элементом одного из самых маленьких подразделений ЦРУ. Благодаря специфическому характеру перерабатываемой информации его почти невозможно связать с разведывательным директоратом, и уж тем более с ЦРУ в целом. Да и сами обзоры, которые готовит подразделение (официально именуемое семнадцатым отделом разведывательного директората ЦРУ), настолько малы, что его доклады даже не всегда включаются в основные сводки. Разумеется, доктор Лаппе – чрезвычайно серьезный, чрезвычайно нервный руководитель Общества (официально именуемого девятой секцией семнадцатого отдела разведывательного директората ЦРУ) – корпит над еженедельными, ежемесячными и ежегодными отчетами, которые совершенно необязательно будут включены в соответствующие отчеты вышестоящего отдела. В свою очередь, отчеты семнадцатого отдела редко производят впечатление на вышестоящее руководство и, как следствие, не включаются в сводки разведывательного директората. Се ля ви.

В обязанности Общества и семнадцатого отдела в целом входит отслеживание любых упоминаний о шпионаже и всем подобном в художественной литературе. Другими словами, его сотрудники заняты чтением шпионских и детективных романов. Скрупулезному анализу подвергаются нестандартные ситуации и поступки героев тысяч и тысяч книг начиная со времен Джеймса Фенимора Купера. Большая часть книжного фонда хранится в Лэнгли, штат Вирджиния, где расположена штаб-квартира Управления, но и в вашингтонском здании Общества имеется своя библиотека, насчитывающая почти три тысячи томов. На заре своего существования отдел располагался на территории пивоварни Кристиана Ойриха недалеко от Госдепартамента, но осенью шестьдесят первого года, когда ЦРУ переехало в Лэнгли, он тоже получил помещение в пригородах Вирджинии. В начале семидесятых из-за резкого увеличения объема подобной литературы отдел начал испытывать проблемы с логистикой и связанными с этим расходами. В довершение всего тогдашний директор Управления поставил под сомнение необходимость такого количества засекреченных, а следовательно, высокооплачиваемых работников. В результате департамент переместил свое подразделение в столичный Вашингтон, поближе к Библиотеке Конгресса. Поскольку сотрудники работали теперь не в центральном комплексе, уровень их допуска сочли возможным понизить с совершенно секретного до ограниченного. Соответственно понизились и ставки заработной платы.

Аналитики департамента вспахивают и пропалывают литературную целину; поле деятельности они распределяют между собой по взаимному уговору. У каждого имеется своя специализация, преимущественно по авторам. Помимо работы непосредственно с книгами, аналитики ежедневно получают из Лэнгли пакеты дополнительных материалов с описанием реальных событий; имена, правда, удалены, да и подробности сообщаются лишь самые необходимые. Факты и вымысел сравниваются и – в случае совпадений – тщательно анализируются на основе более подробных, хотя все равно прошедших цензуру документов. Если совпадения подтверждаются, информация об этом включается в засекреченный отчет вышестоящему подразделению. Где-то там, наверху, принимается решение о том, просто ли повезло писателю с воображением или он знает больше, чем положено. И если чаша весов склоняется ко второму решению, автору определенно не повезло, поскольку материалы на него передают в операционный директорат. Ну и, конечно, от аналитиков ожидают перечень полезных для агентов приемов. Эти перечни передаются туда же, в операционный директорат, которому свежие фокусы всегда пригодятся.

В описываемое утро Рональду Малькольму полагалось составлять именно такой перечень, но вместо этого он сидел на деревянном стуле лицом к спинке, положив подбородок на потертую ореховую поперечину. До девяти утра оставалось еще четырнадцать минут, и он сидел так с того времени, как поднялся в полдевятого по спиральной лестнице к себе в кабинет на второй этаж, громко чертыхаясь, когда горячий кофе плескал из чашки ему на пальцы. От кофе давно ничего не осталось, и организм Малькольма отчаянно нуждался в новой порции, но он боялся оторвать взгляд от окна.

Что бы ни случилось, каждое утро примерно между 8:40 и 9:00 по Юго-Восточной-А в направлении Библиотеки Конгресса мимо окна Малькольма проходила девушка. И каждое утро, что бы ни случилось, какая бы срочная работа ни ждала его, Рональд смотрел на нее в те короткие секунды, пока она не скрывалась из виду. Это превратилось в ритуал, помогавший ему, по крайней мере дававший стимул выбраться из теплой постели, побриться и отправиться на работу. Поначалу он относился к этому с возбуждением, но постепенно плотский интерес сменился неким непостижимым восхищением. В феврале он перестал анализировать свое поведение и теперь, два месяца спустя, просто смотрел и ждал.

Стоял первый по-настоящему весенний день. Конечно, и раньше дожди время от времени сменялись солнечной погодой, но весной Малькольм бы этого не назвал. На этот раз солнце светило с самого рассвета без перерыва. В обычном утреннем смоге мерещилось обещание аромата цветущей вишни. Краем глаза Малькольм увидел приближающуюся девушку и придвинул стул ближе к окну. Она не спешила – и словно плыла по улице, двигаясь со спокойной, полной достоинства уверенностью. Длинные каштановые волосы ниспадали едва ли не до пояса, до узкой талии. Макияжем девушка не пользовалась, и в те дни, когда не носила солнцезащитных очков, любопытный наблюдатель мог разглядеть ее чуть округлое лицо с идеально посаженными большими глазами, прямым носом и решительным подбородком. Коричневый свитер в обтяжку рельефно обрисовывал полную грудь, судя по всему, прекрасно обходившуюся без лифчика. Клетчатая юбка оставляла почти полностью открытыми мускулистые (даже чуть слишком мускулистые) ноги в высоких, выше лодыжек, туфлях. Еще три шага – и она скрылась из виду.

Малькольм вздохнул и, отодвинув стул от окна, сел за стол. Из пишущей машинки торчал наполовину заполненный текстом лист бумаги. Он решил, что для начала рабочего дня задел вполне пристойный, рыгнул, взял пустую чашку и вышел из своей красно-голубой комнатки.

На лестничной площадке Малькольм остановился и подумал. В доме было два кофейника – один на первом этаже, в крошечной кухоньке на столе миссис Расселл; другой – на третьем, на столе для упаковки корреспонденции. У каждого имелись свои плюсы и минусы. Кофейник на первом этаже был больше, и им пользовалось большинство сотрудников: само собой, сама миссис Расселл, бывший армейский сержант-муштровик Уолтер (с вашего позволения, сержант Дженнингс!), доктор Лаппе и новичок, бухгалтер Хейдиггер – то есть все, чьи рабочие места располагались там. Кофе заваривала, разумеется, миссис Расселл, которая при всех своих недостатках не страдала отсутствием кулинарного таланта. Впрочем, у этого кофейника имелось и два серьезных недостатка. Пользуясь им, Малькольм или Рей Томас, другой работавший на втором этаже аналитик, рисковали столкнуться с доктором Лаппе, чего они предпочли бы избежать. Вторым недостатком была сама миссис Расселл или, как называл ее Рей, Ароматная Полли. От нее пахло.

Кофейником на третьем этаже пользовалось гораздо меньше народа; собственно, к постоянным пользователям его относились только Гарольд Мартин и Тамата Рейнольдс, два других аналитика. Иногда к ним присоединялись Рей или Малькольм. Изредка – когда ему хватало смелости – с первого этажа поднимался в поисках свежих ощущений Уолтер, глазевший на стройную фигурку Таматы. Конечно, она – славная девушка, думал Малькольм, но представление о том, как нужно заваривать кофе, у нее самое что ни на есть отдаленное. И в дополнение к проблемам кулинарного порядка на третьем этаже Малькольм рисковал попасть в плен к Гарольду Мартину, чтобы, будучи зажатым в угол, выслушивать артобстрел из новостей спорта, спортивной статистики и спортивных прогнозов, а также ностальгических воспоминаний о старших классах в школе. Подумав, Малькольм решил спуститься на первый этаж.

Миссис Расселл приветствовала Малькольма обыкновенным неприязненным хмыканьем. Иногда – для разнообразия, а также чтобы проверить, вдруг что-то изменится, – он останавливался «поболтать» с ней. Как правило, в таких случаях она рылась в своих бумагах; о чем бы Рональд с ней ни заговаривал, ее ответные реплики сводились к тому, как отвратительно она себя чувствует, как много она трудится и как мало это ценится остальными. На сей раз Малькольм ограничился сардонической ухмылкой и коротким кивком.

Уже подойдя к лестнице с полной чашкой, Рональд услышал, как отворилась за его спиной дверь кабинета, и напрягся в ожидании нравоучений доктора Лаппе.

– …Э… гм… мистер Малькольм… можно вас на минутку?

Ф-фух. К нему обращался не доктор Лаппе, а Хейдиггер. Малькольм перевел дух и повернулся к хрупкому человечку, покрасневшему так сильно, что от его лысой макушки, казалось, исходил жар. Вечно накрахмаленный воротничок и узкий черный галстук туго перетягивали шею, едва не отделяя голову от тела.

– Привет, Рич, – улыбнулся Малькольм. – Как дела?

– Хорошо… Рон. Хорошо, – осторожно хихикнул Хейдиггер. Несмотря на полгода полного воздержания и напряженной работы, его нервы оставались напряжены как струна. Любой невинный вопрос о самочувствии Хейдиггера мгновенно воскрешал в его памяти те дни, когда он тайком, дрожа от страха, пил виски в туалете ЦРУ, зажевывая его резинкой от запаха. После того как он «добровольно» прошел курс лечения от алкоголизма, через весь этот ад очищения, после того, как начал собирать воедино крохи былого рассудка, врачи сообщили ему, что все это время санузлы находились под видеонаблюдением службы внутренней безопасности. – Вам… вы не зайдете ко мне на минутку?

Что ж, любое разнообразие к добру.

– Конечно, Рич.

Они зашли в крошечный кабинет библиотекаря и сели – Хейдиггер за свой стол, Малькольм в единственное мягкое кресло, оставшееся от предыдущего домовладельца. Несколько секунд оба молчали.

Вот бедняга, подумал Малькольм. Запуганный до чертиков, но не потерявший надежды, что сможет дослужиться до былого положения. До допуска к самым секретным материалам, до перевода из этой богом проклятой бюрократической конторы в другую богом проклятую, но сильнее засекреченную. «Возможно, – думал Малькольм, – если тебе повезет, твой следующий кабинет будет окрашен в один из трех других цветов, создающих «более эффективную рабочую среду». Может быть, стены твоего нового кабинета будут окрашены в такой же славный голубой цвет, как у меня и сотен других правительственных служащих».

– Вот! – воскликнул Хейдиггер так громко, что голос его отдался эхом от стен. Громкость напугала его самого, так что он осекся, откинулся на спинку стула и попробовал еще раз: – Я… мне ужасно неловко беспокоить вас…

– Да нет, ничего.

– Ладно. Знаете, Рон… вы не против, если я буду называть вас Рон, нет ведь? Ну, вы ведь знаете, я тут у вас человек новый. Я решил покопаться в бумагах за последние несколько лет, ну, чтобы войти в курс… – Он нервно кашлянул. – Инструктаж доктора Лаппе страдал… скажем так… фрагментарностью. – Малькольм не удержался от усмешки. Всякий, кто мог посмеяться над доктором Лаппе, не мог не обладать некоторой крепостью яиц. Малькольм решил, что Хейдиггер ему, возможно, все-таки нравится.

– Так вот, – продолжал тот. – Ну… вы ведь тут уже два года, верно? С самого переезда из Лэнгли?

Верно, подумал Малькольм, кивая в ответ. Два года, два месяца и еще несколько дней.

– Да… Ну, я тут обнаружил некоторые… как бы сказать… нестыковки, которые мне хотелось бы прояснить, вот я и подумал, не могли бы вы мне помочь с этим. – Хейдиггер замолчал в ожидании утвердительного жеста Малькольма. – И я… я нашел две забавные вещи, вроде как разные. Первая касается расходов – ну, понимаете: выплаты, не учтенные в расходах на зарплату, и все такое. Но этого вы, наверное, и не знаете, это я сам как-нибудь разберусь. Но вторая имеет отношение к книгам, вот я и хочу посоветоваться с вами и другими аналитиками – вдруг удастся выяснить что-нибудь, прежде чем идти к доктору Лаппе с отчетом. – Хейдиггер помолчал. Малькольм снова кивнул. – Вам никогда не приходилось сталкиваться с недостающими книгами? Нет, постойте, – поспешно добавил он, увидев на лице Малькольма замешательство. – Позвольте, я поправлюсь. Вам никогда не приходилось сталкиваться с тем, что мы не получили заказанных нами книг… ну, или таких, которые мы должны были бы получить?

– Да нет, насколько мне известно, нет, – ответил Малькольм; все это начинало ему надоедать. – Вот если бы вы сказали мне точно, каких не хватает или какие пропали… – Конец фразы повис в воздухе, и Хейдиггер сразу же подхватил его:

– Ну, если на то пошло, я сам точно не знаю. То есть я даже не знаю, есть ли такие, а если есть, что это за книги или почему их не хватает. Все это очень… огорчительно.

Малькольм про себя согласился.

– Видите ли, – продолжал Хейдеггер, – где-то в шестьдесят восьмом году мы получили партию книг из Сиэттла, от нашего отдела закупок. То есть мы получили все книги, которые они нам послали, но я совершенно случайно обнаружил, что сотрудник, принимавший эту партию, расписался за пять коробок книг. Однако по накладной с подписью нашего агента в Сиэттле там значатся семь. Получается, у нас пропало два ящика книг, а самих книг вроде бы не пропадало. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Угу, – слегка соврал Малькольм. – Я понимаю, что вы имеете в виду, хотя мне кажется, это, скорее всего, простое недоразумение. У кого-то, наверняка у какого-нибудь клерка, плохо с арифметикой. И вообще, вы сами говорите, собственно книги все на месте. Почему не оставить все как есть?

– Но вы не понимаете! – вскинулся Хейдиггер, подавшись вперед. Малькольм даже удивился настойчивости, что звучала в его в голосе. – Я же отвечаю за эти записи! Когда я принял дела, был уверен, что здесь все в порядке. А теперь я здесь, а в записях ошибка! Что-то не так, а если это обнаружится, виноват окажусь я! Я! – Он почти лежал животом на столе, и его голос снова отдавался эхом от стен и потолка.

Малькольму это решительно надоело. Перспектива выслушивать Хейдиггера с его инвентарными проблемами его совершенно не радовала. К тому же Малькольму не нравилось, как возбужденно горят глаза бухгалтера за толстыми линзами очков. Самое время уходить. Он подался навстречу Хейдиггеру.

– Послушайте, Рич, – сказал он. – Я понимаю, для вас это может составлять проблему, но я, боюсь, ничем не могу вам с ней помочь. Может, кому из других аналитиков известно больше, чем мне, но лично я в этом сомневаюсь. Если хотите моего совета, забудьте все это к чертовой матери и выкиньте из головы. Если вы еще не догадались, Джонсон, ваш предшественник, именно так всегда и поступал. Если вы хотите искать дальше, я бы не советовал вам идти с этим к доктору Лаппе. Он огорчится, запутает всю эту историю, раздует ее сверх всякой меры, а в проигрыше окажемся все мы.

Малькольм встал и пошел к выходу. У двери он оглянулся и увидел маленького, трепещущего человечка, сидящего над раскрытой папкой.

Только вернувшись к столу миссис Расселл, Малькольм позволил себе вздохнуть с облегчением. Он выплеснул остывший кофе в раковину, поднялся к себе в кабинет, сел, пукнул и закрыл глаза.

Когда спустя минуту он открыл их, взгляд его уперся в репродукцию «Дон Кихота» Пикассо. Репродукция висела на недокрашенной красной стене. Именно благодаря Дон Кихоту вышло так, что Рональд Леонард Малькольм вот уже два года занимал волнительную должность агента ЦРУ. В сентябре 1970 года Рональд сдал наконец так долго откладывавшийся им магистерский экзамен по литературе. Первые два часа все шло замечательно: он написал подробное разъяснение платоновских аллегорий пещеры, проанализировал душевное состояние одного из двух странников в «Кентерберийских рассказах» Чосера, обсудил роль крыс в «Чуме» Камю и с боем пробился сквозь попытки Холдена Колфилда из «Над пропастью во ржи» укротить свою гомосексуальность. Перевернув последнюю страницу, он с размаху врезался в кирпичную стену, гласившую: «Подробно проанализируйте по меньшей мере три существенных события «Дон Кихота» Сервантеса, включая символическое значение каждого из этих событий, его связь с остальными и сюжетом в целом. Покажите, как автор использовал эти события для характеристики Дон Кихота и Санчо Пансы».

Это произведение Малькольм не читал. Пять драгоценных минут он смотрел на страницу задания. Потом очень осторожно раскрыл экзаменационную тетрадь и начал писать:

«Я не читал “Дон Кихота”, но, кажется, он потерпел поражение от мельницы. Что при этом случилось с Санчо Пансой, я не знаю.

Приключения Дон Кихота и Санчо Пансы – дуэта, по всеобщему мнению, искавшего справедливости, – можно сравнить с приключениями двух самых известных персонажей Рекса Стаута, Ниро Вульфа и Арчи Гудвина. Так, например, в классической повести про Ниро Вульфа, “Черной горе”…»

Подробно проанализировав повесть «Черная гора» Ниро Вульфа, Малькольм сдал тетрадь, вернулся домой и занялся созерцанием собственных босых ног.

Спустя два дня его пригласили в кабинет преподавателя испанской литературы. К удивлению Малькольма, вместо порки по результатам экзамена его спросили, правда ли его интересуют «загадочные убийства». Рональд удивился, но честно ответил, что чтение таких книг помогало ему сохранить в колледже подобие здравого рассудка. В ответ профессор с улыбкой поинтересовался, не хотелось бы ему «сохранять здравый рассудок за деньги?» Само собой, Малькольм ответил, что да, хотелось бы. Профессор снял телефонную трубку, и в тот же день Малькольм уже проходил собеседование с первым в его жизни агентом ЦРУ.

Собственно, в том, что профессора, деканы и прочий преподавательский состав колледжей выступали в качестве вербовщиков ЦРУ, не было ничего странного. Например, в начале 1950-х преподаватель Йельского университета завербовал студента, позже пойманного при попытке проникнуть в коммунистический Китай.

Спустя еще два месяца Малькольм получил «ограниченный доступ», каким обладает 17 процентов сотрудников ЦРУ. После краткого обучения он поднялся по чугунным ступеням на крыльцо Американского литературно-исторического общества навстречу миссис Расселл, доктору Лаппе и работе самого что ни на есть настоящего агента разведки.

Малькольм посмотрел на стену и вздохнул. Стена являлась полем битвы, на которой он одержал победу над доктором Лаппе. На третий же день своей работы Рональд явился без галстука и пиджака. Неделю он пропускал осторожные намеки мимо ушей, а потом доктор Лаппе пригласил его побеседовать об этикете. Славный доктор согласился, что бюрократический подход несколько сковывает человека, но все же настаивал на том, что желающий запустить в офис чуть больше света должен найти для этого более традиционный способ, нежели «легкомысленный» наряд. Малькольм промолчал, но на следующий день пришел на работу раньше, одетый, как положено, в костюм с галстуком и с большой коробкой в руках. К моменту, когда в десять часов Уолтер доложил об этом доктору Лаппе, Малькольм почти докрасил одну из стен своего кабинета в красный, как пожарная машина, цвет. Доктор Лаппе потрясенно молчал, а Рональд с невинным видом объяснил, что таков новейший способ запустить в кабинет немного света. Когда же в кабинет просочилось двое других аналитиков, высказавших свое одобрение увиденному, славный доктор негромко заметил, что, возможно, Малькольму стоило бы позволить больше света личности, нежели недвижимости. Молодой человек искренне согласился. Банка красной краски, кисти и валик перекочевали в кладовку на третьем этаже, а пиджак и галстук Малькольма снова исчезли. Доктор Лаппе предпочел индивидуальный бунт коллективному, тем более угрожавшему собственности правительства.

Малькольм ностальгически вздохнул и вернулся к описанию классического метода Джона Диксона Карра по созданию «закрытых» ситуаций.

Хейдиггер тем временем суетился не покладая рук. Он последовал совету Малькольма насчет доктора Лаппе, но страх не позволил ему скрыть ошибку от Конторы. Если они поймали его в сортире, значит, безопасных для него мест просто не существует. Еще он понимал, что, если ему удастся удачно исправить недоработку или хотя бы продемонстрировать свою способность ответственно распознавать и оценивать проблемы, его шансы вернуть себе благосклонность начальства заметно повысятся. Вот так и вышло, что амбиции и паранойя (в любом случае неважное сочетание) заставили Ричарда Хейдиггера совершить фатальную ошибку.

Он написал короткую докладную главе вышестоящего семнадцатого отдела. В старательно подобранных, выверенных, но все же не позволяющих усомниться в их содержании выражениях он описал то, что сказал Малькольму. Обыкновенно все докладные проходили через руки доктора Лаппе, однако из этого правила имелись и исключения. Воспользуйся Хейдиггер заведенным порядком, все бы обошлось, поскольку доктор Лаппе знал, какую информацию можно, а какую нельзя выпускать из вверенного ему подразделения. Хейдиггер догадывался об этом, поэтому собственноручно сунул свою докладную в готовый к отправке пакет исходящей корреспонденции.

Дважды в день – утром и вечером – два автомобиля с вооруженными сотрудниками привозили и увозили внутреннюю корреспонденцию всех размещенных в Вашингтоне подразделений ЦРУ. Документы отвозили в расположенный в восьми милях от столицы Лэнгли, где происходила их сортировка. Докладная Рича попала в вечернюю почту.

И тут с ней произошло нечто странное и непривычное. В отличие от всех других бумаг, докладная исчезла из предназначенного для сортировки помещения и появилась на столе у человека с простуженным голосом в просторном, расположенном в восточном крыле комплекса кабинете. Человек перечитал ее дважды, один раз наскоро, второй – очень и очень внимательно. Дочитав, он встал, вышел из кабинета и распорядился, чтобы все досье, относившиеся к Обществу, исчезли на некоторое время из вашингтонского офиса. Вернувшись в кабинет, он договорился по телефону о встрече на популярной художественной выставке. Затем, сказавшись больным, ушел с работы и сел на автобус, идущий в город. Примерно через час он оживленно беседовал с джентльменом представительной внешности, напоминавшим банкира. Разговаривали они на ходу, прогуливаясь по Пенсильвания-авеню.

Тем же вечером представительный джентльмен имел встречу с еще одним мужчиной – на этот раз в «Клайде», шумном джорджтаунском баре, куда захаживала публика с Капитолийского холма. Эти двое тоже погуляли по улицам, время от времени останавливаясь, чтобы вглядеться в свои отражения в витринах магазинов. Второй мужчина тоже обладал запоминающейся внешностью, но что-то в его глазах давало право считать, что он определенно не банкир. Первый говорил, второй внимательно слушал.

– Боюсь, у нас возникла небольшая проблема.

– Правда?

– Да. Сегодня Уэзерби перехватил вот это. – Он протянул второму мужчине докладную Хейдиггера. Тому хватило одного прочтения.

– Я понял, что вы имеете в виду.

– Я не сомневался, что вы поймете. Нам необходимо позаботиться об этом, и незамедлительно.

– Я прослежу за этим.

– Разумеется.

– Вы понимаете, что помимо данного затруднения могут возникнуть и другие? – спросил второй мужчина, помахав в воздухе докладной Хейдиггера. – И что с ними тоже, возможно, придется разобраться?

– Да. Разумеется, это прискорбно, но необходимо.

Второй мужчина кивнул в ожидании продолжения.

– Мы должны быть уверены, стопроцентно уверены, что эти сложности будут решены.

Второй мужчина снова кивнул и промолчал.

– Имеется еще один фактор. Время. Оно имеет решающее значение. Делайте все, что необходимо, чтобы учесть этот фактор.

Второй мужчина подумал, прежде чем ответить.

– Максимальная скорость может требовать… хлопотных и не слишком чистых мер.

Первый мужчина передал ему папку с «пропавшими» документами.

– Делайте все, что считаете необходимым, – произнес он.

После этого двое, попрощавшись кивками, разошлись. Первый прошел четыре квартала, свернул за угол и только там взял такси. Он испытывал облегчение от того, что встреча завершилась. Второй постоял, глядя ему вслед, потом внимательно огляделся по сторонам, вернулся в бар и подошел к телефону.

В 3:15 следующего утра в дверь Хейдиггера постучали и представились полицейскими. Распахнув ее, он обнаружил перед собой двух улыбавшихся ему мужчин в штатском. Один был очень высоким и болезненно худым. Второй обладал запоминающейся внешностью, но, заглянув ему в глаза, вы решили бы, что он определенно не банкир.

Двое зашли и закрыли за собой дверь.

Четверг, Утро и первая половина дня

Эта деятельность осуществляется по собственным правилам и методике, имеющей целью вводить в заблуждение.

Президент Дуайт Д. Эйзенхауэр, 1960

В четверг снова пошел дождь. Малькольм проснулся от холода – нос заложило, в горле щипало, и вообще он чувствовал себя довольно погано. Мало того что он проснулся разбитым, так еще и проспал. Несколько минут Рональд раздумывал, стоит ли вообще идти на работу, но все же решил идти. Кой черт тратить время на насморк? Он порезался, бреясь, не смог как следует причесать волосы над ушами, с трудом вставил правую контактную линзу и не смог найти свой дождевик. Когда молодой человек уже одолел бегом восемь кварталов и приближался к работе, до него вдруг дошло, что он, похоже, не успевает к проходу девушки. Свернув на Юго-Восточную-А, он успел увидеть, как она входит в здание Библиотеки Конгресса. Он так смотрел ей вслед, что не следил, куда идет, и вляпался в глубокую лужу. Это его не столько разозлило, сколько раздосадовало, но мужчина в голубом седане, по которому скользнул его взгляд, похоже, не заметил этой его оплошности. Миссис Расселл приветствовала Малькольма угрюмым «почти вовремя». Поднимаясь к себе в кабинет, он расплескал кофе и обжег руку. Случаются дни, когда все через задницу.

В самом начале одиннадцатого в его дверь осторожно постучали и в кабинет вошла Тамата. Несколько секунд она смотрела на него сквозь толстые линзы очков; губы ее кривились в неуверенной улыбке. Волосы на ее голове росли так редко, что Малькольму казалось, он сможет пересчитать все волоски до последнего.

– Рон, – прошептала она. – Ты не знаешь, Рич не заболел?

– Нет, – взвыл Малькольм, пытаясь просморкаться.

– И вовсе не обязательно орать! Просто я за него беспокоюсь. Он не пришел на работу и не позвонил.

– Блин, ужас-то какой, – проворчал Малькольм, прекрасно понимая, что Тамата вздрагивает от любого, даже самого невинного ругательства.

– Бога ради, что это на тебя нашло?

– Простудился.

– Хочешь, принесу тебе аспирин?

– Не стоит и стараться, – буркнул он. – Уже не поможет.

– Ты невыносим! До свидания. – Она вышла и аккуратно прикрыла за собой дверь.

Боже праведный, подумал Малькольм, возвращаясь к Агате Кристи.

В 11:15 зазвонил телефон. Рональд снял трубку и услышал вкрадчивый голос доктора Лаппе.

– Малькольм? У меня к вам поручение. Тем более ваша очередь идти за ленчем. Полагаю, в такую погоду все остальные никуда не пойдут. – Малькольм выглянул в окно, прикинул интенсивность дождя и пришел к такому же заключению. – Так вот, – продолжал доктор Лаппе, – вы можете убить двух зайцев разом и забрать ленч на обратном пути. Уолтер уже заказывает его по телефону. Я предложил бы вам сначала занести пакет в Старый Сенат, а потом зайти к Джимми за ленчем. Можете идти.

Спустя пять минут Малькольм, чихая, спустился в подвал, к выходу из старого угольного бункера. Про этот выход никто не знал, поскольку он не был отмечен на плане здания. Его бы и не обнаружили, если бы Уолтер в погоне за крысой не отодвинул в сторону старый шкаф, за которым виднелась маленькая, покрытая пылью и паутиной дверка. Выход открывался во двор, прямо за зарослями сирени. Снаружи дверцу тоже не было видно, но между кустами и стеной оставался узкий проход. Дверца открывалась только изнутри.

Всю дорогу до здания Старого Сената Малькольм недовольно ворчал себе под нос, прерываясь только для того, чтобы чихнуть или шмыгнуть носом. Дождь не переставал. К тому времени, когда он добрался до места назначения, его замшевая куртка превратилась из золотистой в темно-коричневую. Блондинка-секретарша в приемной у сенатора сжалилась над ним и налила чашку кофе, пока он пытался обсохнуть. Она сама предложила ему «официально» дождаться подтверждения получения пакета адресатом. По чистому совпадению она закончила возиться с бумагами как раз к тому моменту, когда он допил кофе. Девушка очень мило ему улыбнулась, и Малькольм решил, что доставка таинственных пакетов сенаторам, возможно, и не такая уж пустая трата времени.

Обычно путь от административного здания Старого Сената до расположенного на Пенсильвания-авеню ресторанчика Джимми занимает пять минут, но дождь превратился в ливень, поэтому Малькольм одолел это расстояние за три. Кафе Джимми – излюбленное заведение работающих на Капитолийском холме, поскольку там обслуживают быстро, готовят вкусно, а обстановка обладает своим особым стилем. Владеют ресторанчиком бывшие уголовники. Он представляет собой нечто среднее между маленьким еврейским магазинчиком деликатесов и баром где-нибудь в Монтане. Малькольм вручил официантке список, заказал себе сандвич с фрикадельками, молоко и занялся своей обычной игрой: угадывать, кто из ресторанных служащих на какое преступление способен.

Пока Малькольм потягивал кофе в приемной у сенатора, джентльмен в плаще и шляпе, поля которой почти полностью скрывали его лицо от посторонних взглядов, свернул с Первой улицы и подошел к стоящему у тротуара Юго-Восточной-А голубому седану. Дорогой плащ как нельзя лучше соответствовал запоминающейся внешности мужчины, но улица была пуста, так что этого никто не оценил. Он как бы невзначай, а на деле очень внимательно огляделся по сторонам, просканировав взглядом улицу и дома, и проскользнул на переднее сиденье седана.

– Ну? – спросил он, захлопнув дверь и покосившись на водителя.

– Все из тех, кого я сосчитал, – просипел в ответ водитель, не отрывая взгляда от здания, – на месте, сэр.

– Отлично. Я послежу, пока вы будете звонить. Дайте команду выждать десять минут и начинать.

– Хорошо, сэр. – Водитель начал выбираться из машины, но его остановил резкий голос.

– Уэзерби. – Мужчина в шляпе сделал паузу для вящего эффекта. – Ошибок быть не должно.

Тот судорожно сглотнул.

– Да, сэр.

Уэзерби подошел к висевшему под козырьком телефону-автомату у продуктовой лавки на углу Юго-Восточной А и Шестой. В пяти кварталах от этого места, в баре «Мистер Генри» на Пенсильвания-авеню бармен снял трубку и окликнул «мистера Уозборна». На оклик отозвался высокий, болезненно худой мужчина. Выслушав то, что ему продиктовали по телефону, тот, кого назвали Уозборном, повесил трубку и вернулся за столик, где его ожидали двое приятелей. Они расплатились по счету (три кофе с бренди) и по Первой дошли до переулка, параллельного Юго-Восточной-А. У светофора они разминулись с молодым длинноволосым мужчиной в насквозь промокшей замшевой куртке, спешившим в противоположном направлении. Ближе к углу переулка стоял между двумя зданиями пустой желтый фургон. Все трое забрались в него через заднюю дверь и приготовились к утренней работе.

Малькольм как раз заказывал свой сандвич с фрикадельками, когда почтальон с сумкой через плечо свернул с Первой и зашагал по Юго-Восточной-А. В нескольких шагах за ним следовал коренастый тип в мешковатом плаще. В пяти кварталах за ними шел в ту же сторону долговязый худой мужчина. На нем тоже был мешковатый плащ, который доходил ему только до колен.

Стоило Уэзерби увидеть, как почтальон сворачивает на Юго-Восточную-А, как он завел мотор и уехал. И водитель голубого седана, и идущие по улице делали вид, что не знают друг друга. Несмотря на простуду, Уэзерби вздохнул с облегчением. Его безмерно воодушевлял тот факт, что он разделался со своей частью задания. Притом что его никто не назвал бы трусом, каждый раз, косясь на молча сидевшего рядом с ним человека, он радовался тому, что не совершил ошибок.

Однако Уэзерби ошибался. Одну маленькую, совершенно заурядную ошибку он все-таки допустил – ту, которой без труда мог бы избежать. Ту, которой стоило бы избежать.

Если бы кто-нибудь наблюдал за зданием Общества, он бы увидел, как три человека – два бизнесмена и почтальон – словно случайно оказались у его крыльца одновременно. Два бизнесмена вежливо пропустили почтальона вперед, тот поднялся по ступеням и нажал на кнопку звонка. Как обычно, Уолтера на рабочем месте не оказалось (хотя, возможно, окажись он за своим столом, это бы ровным счетом ничего не изменило). Малькольм доедал свой сандвич в кафе, когда миссис Расселл услышала звонок и нажала на кнопку, открывающую дверь.

– Войдите, – буркнула она.

И они – почтальон впереди, двое бизнесменов следом – так и поступили.

Малькольм не спеша расправлялся со своим ленчем, добавив к сандвичу с фрикадельками фирменное лакомство заведения – ромовый кекс с шоколадом. После второй чашки кофе совесть выгнала его обратно под дождь. Ливень ослабел, сменившись вяло моросившим дождичком. Ленч добавил Малькольму физических и духовных сил. Он шел не спеша – и потому, что получал удовольствие от ходьбы, и потому, что боялся уронить три пакета с едой для сослуживцев. Для разнообразия он пошел по противоположной от Общества стороне Юго-Восточной-А. Только поэтому он увидел фасад здания раньше обычного и почти сразу же понял: что-то не так.

Его внимание привлекла совершеннейшая мелочь. Крошечная деталь, отклонявшаяся от нормы, едва заметная и ничего не говорившая стороннему зрителю. Однако Малькольм замечал мелочи – такие, например, как открытое окно на третьем этаже. Окна Общества распашные, не поднимающиеся наверх, поэтому открытая створка выступала на улицу из проема. Когда Малькольм заметил створку, он не сразу придал этому значение, но, пройдя еще несколько шагов, вдруг понял, что именно не так, и остановился. Собственно, раскрытые окна не редкость в Вашингтоне, даже в дождливую погоду. Климат в городе теплый, и весенние дожди в этом смысле не исключение. Однако, поскольку воздух в здании Общества кондиционированный, открывать окна ради свежего воздуха бессмысленно, тем более, сообразил Малькольм, с учетом того, какое из них было открыто. Окно Таматы.

Тамата – как хорошо знали все сослуживцы – панически боялась открытых окон. Когда ей было девять лет, двое ее братьев-подростков затеяли возню из-за книжки, которую они втроем нашли на чердаке. Старший поскользнулся и вывалился из чердачного окна, сломав при падении шею и оставшись парализованным на всю жизнь. Однажды Тамата призналась Малькольму, что подойти к раскрытому окну ее может заставить только угроза изнасилования, пожара или убийства. И все же окно ее кабинета было распахнуто.

Малькольм попробовал отмахнуться от беспокойства. «Это все твое гиперактивное воображение», – подумал он. Должно быть, имелся абсолютно убедительный повод его открыть. Или кто-то пытается над ней подшутить. Однако сослуживцы не отличались склонностью к жестоким шуткам, и он знал наверняка, что уж на эту тему дразнить Тамату никто не будет.

Малькольм медленно миновал здание и заглянул за угол. Все казалось в порядке. Из дома не доносилось ни звука; впрочем, все, должно быть, занимались чтением.

«Ерунда какая-то», – подумал он, пересек улицу, быстрыми шагами подошел к калитке, поднялся на крыльцо и, поколебавшись секунду, позвонил. Ничего. Он слышал, как надрывается внутри звонок, но миссис Расселл не ответила. Он позвонил еще раз. Снова ничего. По спине у Малькольма побежали мурашки, и он зябко поежился.

«Уолтер переставляет книги, – подумал он, – а Ароматная Полли вышла в сортир. Наверное, так».

Он медленно сунул руку в карман за ключом. Любой ключ, вставленный в замочную скважину в рабочее время, приводил в действие сигнализацию здания. В ночное время она срабатывала и в вашингтонском управлении полиции, в Лэнгли и в доме службы безопасности в пригороде Вашингтона. Поворачивая ключ, Малькольм услышал негромкое жужжание сигнализации. Он распахнул дверь и торопливо шагнул внутрь.

При взгляде с нижней площадки помещение казалось пустым. Миссис Расселл за столом не оказалось. Краем глаза Малькольм заметил, что дверь кабинета доктора Лаппе приоткрыта. В помещении стоял странный запах. Малькольм плюхнул пакеты с сандвичами на стол Уолтера и медленно поднялся по ступенькам.

Источник запаха он обнаружил сразу.

Когда в вестибюль вошли, миссис Расселл, как всегда, встала из-за стола. Очередь из автомата, спрятанного в сумке почтальона, отшвырнула ее к столу с кофейником. Сигарета выпала у нее изо рта и упала на шею, где продолжала гореть, обжигая кожу, пока не догорел последний миллиметр табака и бумаги. Какое-то странное оцепенение навалилось на Малькольма при виде опаленной плоти и лужи крови. Чисто механически он медленно повернулся и шагнул в кабинет доктора Лаппе.

Уолтер и доктор Лаппе разбирались с бумагами, когда до них донеслись странные кашляющие звуки и шум от падения тела миссис Расселл. Уолтер отворил дверь, чтобы помочь поднять упавшую почту (он слышал звонок и голос миссис Расселл, спросившей: «И что вы нам принесли сегодня?»). Последнее, что он увидел, – это высокого, худого мужчину, державшего в руках Г-образную штуковину. Посмертное вскрытие показало, что Уолтера убили короткой очередью, всего пятью пулями в грудь. Доктор Лаппе все видел, но бежать ему было некуда. Его тело сползло по стене, на которой до сих пор виднелась диагональная цепочка окровавленных отверстий.

Двое незнакомцев тихо поднялись по лестнице, оставив почтальона охранять вход. Никто из других сотрудников ничего не слышал. Отто Скорцени, главный гитлеровский диверсант, как-то продемонстрировал эффективность британских автоматов «Стен» с глушителем, выпустив целый магазин за спиной прогуливавшихся генералов. Немецкие офицеры тоже ничего не услышали, но все же отказались копировать английское оружие: само собой, все лучшее производилось исключительно в Третьем рейхе. Этих незнакомцев «Стен» вполне устраивал. Высокий мужчина рывком распахнул дверь кабинета Малькольма, но за ней никого не обнаружилось. Рей Томас ползал на четвереньках у себя под столом в поисках упавшего карандаша, когда его нашел коренастый мужчина. Рей успел еще взвизгнуть: «Боже, не…» – и тут его мозг разлетелся на куски.

Тамата и Гарольд Мартин услышали, как кричит Рей, но не поняли причину. Оба почти одновременно выскочили из кабинетов и подбежали к лестнице. Пару секунд царила мертвая тишина, потом они услышали чьи-то мягкие, осторожные шаги по лестнице. Шаги замерли, а потом негромкое металлическое «клац… щелк» вывело обоих из оцепенения. Возможно, они даже не знали, что это за звуки (щелчок вставляемого магазина и передергивание затвора), но оба инстинктивно поняли, что это означает. Они отпрянули в свои кабинеты и захлопнули за собой двери.

Гарольд проявил больше самообладания. Он запер дверь и успел набрать три цифры на диске телефона, прежде чем коренастый мужчина выбил дверь ногой и срезал его очередью.

Тамата повиновалась другому инстинкту. Много лет она пребывала в уверенности, что только отчаянные обстоятельства могут заставить ее открыть окно. Теперь она поняла, что обстоятельства именно таковы. Она отчаянно распахнула окно и принялась оглядываться в поисках пути к бегству, помощи, чего угодно. От высоты у нее закружилась голова, она сняла очки и положила их на стол. Тамата услышала, как разлетелась дверь Гарольда, частый кашель выстрелов, стук падающего тела – и снова бросилась к окну. Дверь ее кабинета медленно отворилась. Долгие секунды ничего не происходило, потом Тамата медленно повернулась лицом к высокому мужчине. Он медлил стрелять из боязни, что пуля вылетит из окна, попадет во что-нибудь и привлечет ненужное внимание. Он пошел бы на такой риск только в том случае, если бы она завизжала. Тамата же молчала. Она видела только размытое пятно, но понимала, что оно велит ей отойти от окна. Она медленно вернулась к столу. «Если уж меня убьют, – думала она, – я хочу видеть кто». Тамата нашарила рукой очки и поднесла их к глазам. Высокий мужчина дождался, когда очки окажутся на месте и на ее лице отразится осознание происходящего. Потом он нажал на спусковой крючок и не отпускал его, пока затвор не выплюнул последнюю пустую гильзу. От пуль Тамата задергалась как в танце; пули рикошетили от стен, стеллажа, сбили с ее лица очки, растрепали волосы. Высокий мужчина подождал, пока ее тело сползет на пол, повернулся и присоединился к своему коренастому спутнику, который к этому времени проверил остальные помещения третьего этажа. Не спеша оба спустились вниз.

Пока почтальон дежурил у двери, коренастый мужчина обследовал подвал. Он обнаружил дверь из угольного бункера, но не обратил на нее внимания. Вообще-то он допустил ошибку, но, с другой стороны, ее можно считать следствием ошибки Уэзерби. Коренастый мужчина нашел и разбил местный коммутатор. Неисправный телефон вызывает меньше беспокойства, чем исправный, но неотвечающий. Высокий тем временем рылся в столе Хейдиггера. Материалы, которые он искал, должны были лежать в папке, в третьем сверху ящике стола, в левой тумбе. Там они и нашлись. Кроме того, он взял со стола конверт из крафт-бумаги. Куском картона, который он достал из кармана плаща, мужчина собрал с пола стреляные гильзы и ссыпал их в конверт. Потом заклеил конверт и подписал его. Писать в перчатках было неловко, но он все равно хотел исказить почерк. Каракули на конверте идентифицировали его как личное послание «Локенвару, Лэнгли». Коренастый открыл камеру наблюдения и засветил пленку. Высокий небрежно бросил конверт на стол миссис Расселл. Потом он и его спутники спрятали свои автоматы под плащами, открыли дверь и ушли так же незаметно, как вошли, как раз когда Малькольм доедал свой кекс.

Малькольм медленно переходил из кабинета в кабинет. Его глаза видели, но рассудок отказывался воспринимать увиденное. Сознание включилось только тогда, когда он обнаружил изуродованное тело, бывшее раньше Таматой. Несколько минут он, дрожа, смотрел на нее. На него волной накатил страх. Надо убираться отсюда, подумал Малькольм и бросился вниз по лестнице. Только скатившись на первый этаж, он восстановил способность думать и остановился.

«Они наверняка уже ушли, – подумал он, – иначе я был бы уже мертв». Малькольм даже не думал о том, кого назвал «ими». До него вдруг дошло, насколько он уязвим. «Господи, – подумал он, – я ведь безоружен, я даже не смогу защищаться, если они вернутся». Малькольм посмотрел на тело Уолтера; тяжелый автоматический пистолет висел там, где и положено, на поясе убитого, весь залитый кровью. Малькольм не смог заставить себя дотронуться до него. Он бегом бросился к столу Уолтера. К одной из ножек крепился любимый Уолтером обрез двадцатого калибра. Обрез был однозарядный, но Уолтер любил вспоминать, как тот спас ему жизнь в Чосинском котле. Ухватив его за короткую, как у пистолета, рукоятку, Малькольм нацелил ствол в сторону закрытой входной двери и бочком перебрался к столу миссис Расселл. Уолтер хранил в ее тумбочке револьвер – «на всякий случай». Миссис Расселл, вдова, называла его «пистолетом для изнасилований». «Не отбиваться, – говаривала она, – а поощрять». Малькольм сунул пистолет за пояс и снял трубку телефона.

Трубка молчала. Он потыкал пальцем кнопки коммутатора. Везде тишина.

Надо уходить, подумал он. Вызвать помощь. Малькольм попробовал спрятать обрез под курткой. Даже с укороченным стволом и спиленным прикладом штуковина оказалась слишком длинной: ствол торчал из-под ворота и тыкался в шею. Малькольм неохотно убрал обрез обратно под стол к Уолтеру. «Наверное, – подумал он, – надо оставить здесь все как есть». Сделав над собой усилие, он подошел к двери и выглянул в глазок. Улица оставалась безлюдной. Дождь перестал. Медленно, прижимаясь к стене, он отворил дверь. Ничего не произошло. Он сделал шаг на крыльцо. Ничего. Он захлопнул за собой дверь, быстро вышел за калитку и зашагал по улице, шаря взглядом по сторонам в поисках чего-нибудь необычного. Ничего.

Малькольм направился прямиком к телефону-автомату на углу. У каждого из четырех директоратов ЦРУ имеется свой не указанный в справочниках «тревожный» номер, звонить по которому разрешается только в экстренных ситуациях, когда другие каналы связи недоступны. Карой за немотивированный звонок на эти номера может стать даже увольнение без выплаты выходного пособия. Каждый сотрудник ЦРУ от директора до уборщика туалетов обязан помнить свой «тревожный» номер и хранить его в строжайшей тайне.

Операторами на «тревожных» линиях работают самые опытные агенты. Они обязаны постоянно быть начеку, хотя действовать им приходится редко. Когда им все же звонят, решения приходится принимать быстро.

В день, когда по «тревожному» номеру позвонил Малькольм, на линии дежурил Стивен Митчелл. В свое время он считался одним из лучших полевых (то есть работавших не в постоянных резидентурах) агентов ЦРУ. На протяжении тринадцати лет он перемещался из одной горячей точки в другую, преимущественно в Южной Америке. В 1967 году двойной агент в Буэнос-Айресе заложил под водительское сиденье Митчелловой «Симки» пластиковую бомбу. Он допустил ошибку: в результате взрыва Митчелл не погиб, хотя лишился ног. Ошибка стоила двойному агенту жизни, которую он завершил, болтаясь в петле в Рио. Расставаться с ценным сотрудником Управление не хотело, поэтому Митчелла и перевели в «тревожный» отдел.

Митчелл снял трубку после первого же гудка. Стоило ему сделать это, как автоматически включился магнитофон, записывавший разговор.

– Четыреста девяносто три тире семь два восемь два слушает. – В ЦРУ положено представляться кодовыми номерами.

– Это… – Какое-то кошмарное мгновение Малькольм не мог вспомнить свою агентурную кличку. Он помнил, что должен назвать номер департамента и подразделения (мало ли что, вдруг его кличка присвоена еще кому-то из агентов), но кличку забыл. Настоящее имя – это он помнил твердо – называть нельзя ни в коем случае. Потом он вспомнил. – Это Кондор, девятая секция, семнадцатый отдел. На нас напали.

– Вы говорите по закрытой линии?

– Я звоню из телефона-автомата в трех шагах от… от базы. Наши телефоны не работают.

«Черт, – подумал дежурный, – придется говорить шифрами». Свободной рукой он нажал красную кнопку тревоги. В пяти разных местах – трех в Вашингтоне и еще двух в Лэнгли – группы хорошо вооруженных людей расселись по машинам, завели двигатели и принялись ждать дальнейших распоряжений.

– Насколько серьезно?

– Максимально. Всех. Я единственный, кто…

– Ясно, – оборвал его Митчелл. – Гражданским известно об этом?

– Не думаю. Каким-то образом это проделали без шума.

– Вы ранены?

– Нет.

– Вы вооружены?

– Да.

– Нападавшие поблизости есть?

Малькольм огляделся по сторонам. Его поразило, насколько обыденным казалось утро.

– Не думаю. Хотя точно не знаю.

– Слушайте меня внимательно. Уходите оттуда. Медленно, но убирайте оттуда свою задницу куда-нибудь в безопасное место. Выждите час. После того как убедитесь, что за вами не следят, позвоните снова. Это получается… без четверти два. Поняли?

– Да.

– О’кей, кладите трубку и не забывайте: нельзя терять головы.

Митчелл дал отбой прежде, чем Малькольм успел убрать трубку от уха. Повесив трубку, Рональд несколько секунд постоял на месте, пытаясь выработать план действий. Он знал, что ему нужно найти какое-нибудь безопасное место, чтобы перекантоваться там час незамеченным. Это должно быть где-то неподалеку. Медленно, очень медленно он повернулся и пошел прочь. Спустя пятнадцать минут он присоединился к молодежной группе из Айовы, собравшейся на экскурсию в Капитолий.

Малькольм еще не закончил разговор с дежурным, а одна из самых крупных и сложных государственных машин уже пришла в движение. Агенты, прослушивавшие разговор с момента нажатия красной кнопки, дали команду трем группам из Вашингтона и двум из Лэнгли, а также бригаде хорошо подготовленных медиков направляться к девятой секции семнадцатого отдела. По дороге на место происшествия командиров групп проинструктировали по радио. Соответствующие отделы вашингтонской полиции получили распоряжение оказывать при необходимости содействие «сотрудникам федеральных учреждений». Когда Малькольм повесил трубку, информацию о нападении уже довели до руководства всех отделений ЦРУ федерального округа Колумбия. В действие пришли специально разработанные на случай экстренных происшествий планы. В течение трех минут о случившемся проинформировали все ответственное руководство Управления, еще через три по специальному шифрованному телефону доложили директору, который в это время находился на совещании у вице-президента. Докладывал лично Митчелл. Спустя восемь минут известие о вероятной враждебной акции получили все главные органы американского разведывательного сообщества.

Митчелл тем временем затребовал к себе в кабинет все документы, имеющие отношение к Обществу. В чрезвычайной ситуации офицер, дежурящий по «тревожной» линии, получает чрезвычайные полномочия. Фактически он руководит большей частью Управления, и это продолжается вплоть до соответствующего приказа директора. Не прошло и минуты с момента, когда он запросил документы, как ему отзвонились из архива.

– Сэр, компьютерная проверка показала, что все базовые документы на девятую секцию семнадцатого отдела отсутствуют.

– Они… что?

– Отсутствуют, сэр.

– Тогда пришлите мне все, что у вас на них вообще найдется, и, чтоб вас, пришлите под охраной! – Митчелл брякнул трубку на рычаг прежде, чем потрясенный чиновник успел ему ответить. Митчелл сорвал другую трубку; ответили ему мгновенно. – Заморозка! – рявкнул он в телефон. Спустя несколько секунд все выходы из комплекса были перекрыты. Любая попытка войти или выйти встречалась огнем на поражение. По всем коридорам комплекса тревожно замигали красные огни. Специальные группы охранников начали прочесывать коридоры, приказывая всем, не занятым непосредственно в осуществлении режима тревоги, покинуть общественные помещения и вернуться на свои рабочие места. Малейшее промедление в выполнении этого приказа каралось приставленным к животу пистолетом и наручниками на запястьях.

Дверь в комнату дежурного отворилась сразу после того, как Митчелл отдал приказ блокировать комплекс. В помещение вошел, даже не потрудившись отдать честь часовому, массивный мужчина. Митчелл еще продолжал говорить по телефону, так что здоровяк плюхнулся в кресло рядом с заместителем дежурного.

– Что, черт возьми, происходит?

В нормальной ситуации на его вопрос ответили бы не задумываясь, но в настоящий момент Митчелл исполнял обязанности Бога. Заместитель покосился на своего шефа. Митчелл, продолжавший сыпать распоряжениями по телефону, все же услышал вопрос и кивнул. Его зам кивнул в ответ и выложил здоровяку краткое изложение того, что случилось и что успели предпринять. Когда он закончил рассказ, Митчелл положил трубку и вытер замусоленным носовым платком вспотевший лоб. Здоровяк устроился в кресле поудобнее.

– Митчелл, – произнес он, – если вы не против, я бы остался здесь – вдруг вам помощь потребуется. В конце концов, это я руковожу семнадцатым отделом.

– Спасибо, сэр, – кивнул Митчелл. – Буду рад любой вашей помощи.

Здоровяк хмыкнул и приготовился ждать.

Если бы вы проходили по Юго-Восточной-А прямо за Библиотекой Конгресса где-то в начале второго часа пополудни этого пасмурного четверга, вас бы удивила необычная для этого места активность. Словно из ниоткуда вынырнуло человек пять или шесть, и все направились к белому трехэтажному зданию. Прежде чем они успели подойти к двери, с противоположных сторон улицы подъехали и остановились прямо напротив дома две машины. На заднем сиденье каждой сидело по одному человеку, настороженно вглядывающемуся в фасад и сжимающему что-то в руках. Шестеро пешеходов зашли в калитку, но на крыльцо поднялся только один. Достав большую связку ключей, он повозился с замком и, дождавшись щелчка, кивнул остальным. Когда дверь распахнулась, шестеро выждали несколько секунд и только потом втянулись внутрь, закрыв за собой дверь. Мужчины в машинах немного расслабились, выбрались из салонов и принялись прогуливаться взад-вперед перед домом. Автомобили двинулись каждый в свою сторону, но, проехав несколько метров, припарковались у тротуара, при этом водители почти одновременно обменялись кивками с мужчинами, стоявшими по углам здания.

Спустя три минуты дверь отворилась. Из дома вышел человек и не спеша подошел к стоявшей поближе машине. Сев в салон, он снял трубку радиотелефона. Еще через две-три секунды его соединили с Митчеллом.

– Нападение подтверждается, – говорившего звали Алан Ньюберри. Ему довелось понюхать пороху во Вьетнаме, в Заливе Свиней, в горах Турции, в десятках темных переулков и темных зданий по всему миру, и все же Митчелл уловил в его голосе болезненную напряженность.

– Как, и насколько плохо? – Митчелл только сейчас начал по-настоящему верить в происходящее.

– Предположительно группа численностью от одного до пяти человек. Следов насильственного проникновения нет. Оружие, должно быть, использовалось с глушителями, иначе это услышало бы полгорода. В доме шесть трупов: четверо мужчин, две женщины. Большинство, похоже, не успели понять, что произошло. Следов дотошного обыска нет. Фотокамера наблюдения и пленка уничтожены. Телефоны молчат – возможно, перерезаны провода или уничтожен местный коммутатор. Над парой убитых придется здорово потрудиться, прежде чем предъявлять на опознание. Тихо, чисто и быстро. Убийцы точно знали, что им делать, – все до последней детали. Явно опытные.

Митчелл подождал еще на случай, если Ньюберри захочет что-нибудь добавить.

– Ясно. Дальше уже не по моей части. Я приостанавливаю активные мероприятия до дальнейших распоряжений сверху. Это значит, сидите там и ждите. Ничего не трогать. Я хочу, чтобы все осталось как было, в наилучшем виде. Не пускайте посторонних. Используйте для этого все, что считаете нужным.

Митчелл помолчал – и для того чтобы его приказ выглядел солиднее, и для того чтобы подумать, не совершает ли ошибки. Он только что дал Ньюберри право делать все, что угодно, включая убийство от имени государства. Убийство не для самообороны, а даже за взгляд, если он покажется подозрительным. Последствия такого приказа могли очень серьезно сказаться на всех, кого он касался.

– Я пошлю еще людей, – продолжил Митчелл, – прикрыть квартал. Я пришлю группу криминалистов, но они тоже должны оставить место происшествия таким, какое оно сейчас. Они захватят с собой средства связи. Ясно?

– Ясно. Да, мы обнаружили одну небольшую странность.

– Да? – насторожился Митчелл.

– В инструктаже по радио нам сказали, что у здания только один вход. Мы нашли два. Это вам ничего не говорит?

– Нет, – буркнул Митчелл. – Но пока мне в этом деле вообще ничего не ясно. Что-нибудь еще?

– Только одно. – Голос сделался ледяным. – Какой-то сукин сын измочалил девушку на верхнем этаже. Не просто убил, а измочалил. – Ньюберри выключил микрофон.

– Что дальше? – поинтересовался здоровяк.

– Дальше будем ждать, – ответил Митчелл, откидываясь на спинку кресла. – Будем сидеть и ждать звонка Кондора.

Без двадцати два Малькольм нашел в Капитолии телефон-автомат. Сунув в щель пару монет, полученных в качестве сдачи у бойкой юной билетерши, он набрал номер Митчелла. Трубку сняли, не дожидаясь конца первого гудка.

– Четыреста девяносто три тире семь два восемь два. – Голос в трубке звучал напряженно.

– Говорит Кондор, девятая секция семнадцатого отдела. Я в будке телефона-автомата. Я не заметил за собой слежки и совершенно уверен, что меня не подслушивают.

– Ваша информация подтвердилась. Нам необходимо доставить вас в Лэнгли, но мы боимся запускать вас сюда без сопровождения. Знаете театральный квартал в Джорджтауне?

– Да.

– Можете добраться туда за час?

– Да.

– Отлично. Скажите, знаете ли вы кого-нибудь, хотя бы внешне, из тех, кто работает в Лэнгли?

Малькольм подумал.

– Я проходил подготовку у инструктора с агентурной кличкой Воробей-четыре.

– Подождите минутку. – Митчелл набрал на компьютере имя и получил подтверждение того, что Воробей-4 действительно существует и находится в здании. – Ладно, – продолжал он. – Теперь слушайте, что делать. Через полчаса Воробей-четыре и еще один наш сотрудник остановят машину в переулке за театрами. Они будут ждать ровно час. Это даст вам минимум полчаса на подход с любого направления. Пешком в переулок можно попасть с трех сторон. Все три подхода дают вам возможность увидеть тех, кто там находится, прежде чем они заметят вас. Когда убедитесь, что за вами нет хвоста, заходите в переулок. Если увидете кого-то или что-то, что вызовет у вас подозрение, если Воробья-четыре и его спутника там не окажется или если с ними случится что-то еще, даже какой-нибудь чертов голубь будет слишком близко от их ног, уносите оттуда свою задницу, найдите безопасное место и звоните сюда. Если не сможете добраться туда, поступайте так же. Идет?

– Да-а-ааапчхи!

Митчелл едва не выпрыгнул из своего кресла.

– Что это, черт подери, было? С вами все в порядке?

Малькольм вытер забрызганную слюной трубку.

– Да, сэр. Все в порядке. Извините, просто я простужен. Я понял, что делать.

– Ради бога. – Митчелл повесил трубку и устало откинулся на спинку кресла.

– Послушайте, Митчелл, – подал голос здоровяк прежде, чем тот успел что-нибудь сказать. – Если вы не против, давайте с Воробьем-четыре поеду я. Я в ответе за дела отдела, и потом, здесь вряд ли найдется кто-нибудь молодой и крутой, кто справится с этой ситуацией лучше, чем я, каким бы старым и усталым я ни казался.

Митчелл посмотрел на здоровяка – тот производил впечатление уверенного в себе человека – и улыбнулся.

– Хорошо. Заберете Воробья-четыре на выезде. Поезжайте на своей машине. Вы знакомы с Кондором?

Здоровяк мотнул головой.

– Нет, но мне кажется, я с ним пересекался. У вас найдется его фото?

Митчелл кивнул.

– У Воробья-четыре есть. Оружейники дадут вам все, что скажете, хотя я предпочел бы пистолет. Есть пожелания?

Здоровяк встал и направился к двери.

– Да, – ответил он, оглянувшись. – «Спешл» тридцать восьмого калибра с глушителем. На случай, если придется действовать тихо.

– Получите его в машине, вместе с патронами. Да, – окликнул Митчелл здоровяка, уже шагнувшего одной ногой за порог. – Еще раз спасибо, полковник Уэзерби.

Тот снова оглянулся и улыбнулся.

– Не за что, Митчелл. В конце концов, это моя работа. – Он закрыл за собой дверь и зашагал по направлению к гаражу. Спустя несколько шагов полковник негромко закашлялся.

Четверг, вторая половина дня

Неудачное исполнение выигрышной комбинации погубило множество партий, стоявших в шаге от победы. В таких партиях игрок ясно видит концепцию победы, знает, жертвует необходимыми для этого фигурами, а потом вдруг путает очередность ходов или промахивается в решающий момент комбинации.

Фред Рейнфельд. Полный курс шахматной игры

По причине плохой погоды Малькольм поймал такси без особого труда. Спустя двадцать минут он расплатился с водителем в паре кварталов от театрального. Он прекрасно понимал, что не должен попадаться на глаза. Еще через несколько минут он сидел за столиком в темном углу бара, заполненного мужчинами. Бар, который Малькольм выбрал в качестве временного убежища, являлся самым популярным местом общения вашингтонских гомосексуалистов. Начиная с перерыва на ленч в одиннадцать утра и до глубокой ночи мужчины всех возрастов, принадлежащие по большей части к среднему классу и выше, собираются в этом гей-баре, чтобы хоть немного расслабиться в обществе себе подобных. В баре всегда весело: через раскрытые окна на улицу выплескиваются громкая музыка и смех. Ну и присутствует здесь некоторое легкомыслие – напряженное, насыщенное иронией, и все-таки легкомыслие.

Малькольм надеялся, что в этом мужском обществе он не будет бросаться в глаза: одним мужчиной больше, одним меньше… Он как можно медленнее потягивал свой коктейль с текилой и поглядывал по сторонам в поисках знакомых. Некоторые из тех, на кого он смотрел, тоже изучали его взглядом.

Никто в баре не обратил внимания на то, что на столе Малькольм держал только левую руку. Правая сжимала рукоятку револьвера, который целился под столом в каждого, кто оказывался слишком близко.

Без двадцати три Малькольм поднялся из-за стола и вышел вместе с большой компанией завсегдатаев. Оказавшись на улице, он поспешно отделился от группы. Несколько минут он петлял по узким улочкам Джорджтауна, настороженно вглядываясь в окружавших его пешеходов. В три, убедившись, что за ним никто не следит, он направился к театральному кварталу.

Воробей-4 оказался тщедушным очкариком, инструктором по процедурным вопросам. В том, что касалось его роли в предстоящей операции, ему просто не оставили выбора. Он пытался возражать, что на такую работу он, мол, не подряжался и что его вообще гораздо больше волнуют жена и четверо детей. Вместо ответа – скорее для того, чтобы он заткнулся, – оружейники напялили на него бронежилет. Тяжелый, плохо проветривающийся жилет пришлось надевать под рубаху. Сразу захотелось почесаться. Воробей-4 не помнил никого по кличке Кондор или фамилии Малькольм; он читал лекции для новичков больше десяти лет. Парней из технического отдела это не интересовало, но выслушать им все равно пришлось.

По дороге на стоянку Уэзерби проинструктировал водителей машин сопровождения. Подойдя к автомобилю, он осмотрел короткий пистолет с похожей на сардельку штуковиной на стволе и одобрительно кивнул хмурому типу из технического отдела. В обычной ситуации полковнику пришлось бы расписаться за полученное оружие, но полномочия Митчелла позволяли обойтись без этой процедуры. Оружейник помог Уэзерби пристегнуть наплечную кобуру, передал ему двадцать пять запасных патронов и пожелал удачи. Тот неопределенно хмыкнул в ответ и полез в свой голубой седан.

Три машины выехали со стоянки Лэнгли компактной колонной с голубым седаном Уэзерби посередине. Стоило им свернуть с кольцевой автострады, чтобы въехать в Вашингтон, как у замыкающего колонну автомобиля «лопнула» шина. Водитель «потерял управление», и машину развернуло, да так, что она перегородила две полосы движения. В этом дорожном происшествии никто не пострадал, но движение пришлось остановить на десять минут. Уэзерби не отставал от первой машины, вилявшей с полосы на полосу в плотном транспортном потоке. На тихой улочке жилого квартала на юго-западе города первая машина резко развернулась и поехала в противоположном направлении. Проезжая мимо голубого седана, водитель знаком показал Уэзерби, что все в порядке, а потом прибавил газу и скрылся из виду. Полковник направил свою машину в Джорджтаун, не прекращая поглядывать в зеркало заднего вида.

Уэзерби уже осознал свою ошибку. Отправляя в дом убийц, он приказал им уничтожить всех, кто в нем находился. Он сказал «всех», но не уточнил, сколько именно. Его люди в точности исполнили приказ, но приказа оказалось недостаточно: они не поняли, что одного человека не хватало. Почему того не оказалось на месте, Уэзерби не знал, но это его и не волновало. Теперь он знал о том, кого не хватало, о Кондоре, так что мог найти удовлетворительное решение этой проблемы. Он допустил ошибку, и теперь ему предстояло ее исправить.

Конечно, возможно, что Кондор не представляет опасности, что он не помнит разговора с этим, как его, Хейдиггером, но Уэзерби не собирался рисковать. Хейдиггер ухитрился расспросить всех сотрудников, кроме доктора Лаппе. Эти вопросы не имели права на жизнь. Никто не знал про эти вопросы, поэтому и этот человек должен был умереть, подобно остальным, даже если не осознавал того, что ему известно.

План полковника был прост, но чертовски опасен. Как только Кондор покажется, он его застрелит. Самооборона. Уэзерби покосился на трепещущего Воробья-4. Неизбежный побочный ущерб. Здоровяк не испытывал никаких угрызений по поводу предстоящей смерти маленького инструктора. Однако в его плане хватало рискованных моментов: Кондор мог владеть оружием лучше, чем ожидалось, на месте происшествия могли оказаться свидетели, Управление могло не поверить его версии и подвергнуть его стандартной процедуре допроса… Тысяча мелочей могла пойти не так, как надо. Но, как бы ни был велик риск, Уэзерби понимал, что ждет его, если он потерпит неудачу. Возможно, ему и удалось бы ускользнуть от Управления и других американских спецслужб. Есть способы, которыми уже успешно воспользовались в прошлом. В конце концов, полковник специализировался именно на таких штуках. Но он знал, что ему не уйти от человека запоминающейся внешности со странным взглядом. Если за дело брался этот человек, он действовал наверняка. И против Уэзерби-растяпы, Уэзерби-помехи он тоже будет действовать наверняка. Полковник знал это, и поэтому его кашель усилился. Осознание этого лишало всякого смысла попытки побега или предательства. Уэзерби не мог не исправить своей ошибки. Кондор должен был умереть.

Полковник медленно въехал в переулок, проехал его до конца, развернул машину и вернулся, остановив ее у мусорных контейнеров у служебного входа в театр. В переулке не было ни души, в точности как обещал Митчелл. Уэзерби сомневался, что сюда зайдет кто-то посторонний: жители Вашингтона опасаются темных переулков. Он знал, что Митчелл договорился с полицией, так что копы не вспугнут Кондора. Это устраивало полковника. Он махнул рукой Воробью-4, чтобы тот выходил из машины. Они стояли, прислонившись к машине, хорошо заметные со всех сторон, одни. Как и положено хорошему охотнику в засаде, Уэзерби выкинул из головы все лишние мысли, чтобы они не мешали ему сосредоточиться на задаче.

Малькольм увидел их прежде, чем они заметили его присутствие. Он внимательно разглядывал их с расстояния в шесть или семь десятков шагов. Ему стоило больших усилий не чихать, но он с этим справился. Убедившись, что эти двое одни, он выступил из-за телефонного столба и медленно пошел к ним. Напряжение отпускало его с каждым шагом.

Уэзерби заметил его сразу же. Он сделал шаг от машины. Он хотел стрелять наверняка, а шестьдесят шагов для пистолета с глушителем – дистанция довольно серьезная. Помимо этого, полковник хотел отойти чуть дальше от Воробья-4. Уберу их по очереди, решил он.

Воспоминание вспыхнуло в голове у Малькольма, когда до мужчин оставалось двадцать пять шагов – на пять шагов раньше, чем рассчитывал, ожидая его реакции, Уэзерби. Малькольм вспомнил мужчину в голубом седане, что стоял под дождем напротив здания Общества. Тот, в машине, и один из двух, поджидавших его сейчас, был одним и тем же человеком. Малькольм остановился и медленно попятился, почти непроизвольно потянув из-за пояса пистолет.

Уэзерби тоже понял: что-то не так. Его дичь совершенно неожиданно остановилась в одном шаге от западни, а теперь убегала, а может, готовилась защищаться. Неожиданные действия Малькольма заставили Уэзерби отказаться от первоначального плана и действовать согласно изменившейся ситуации. Выхватив собственное оружие, он бросил быстрый взгляд на Воробья-4, застывшего от страха и удивления. Робкий инструктор пока не представлял собой опасности.

Уэзерби побывал во многих переделках, требовавших быстрой реакции. Малькольм еще не вытащил пистолета из-за пояса, когда полковник выстрелил.

Пистолет, каким бы эффективным он ни казался, в полевых условиях является не самым удобным оружием – даже в руках опытного ветерана. То же самое, только еще в большей степени относится к пистолету с глушителем, поскольку глушитель, давая возможность стрелку действовать бесшумно, одновременно снижает энергию выстрела. Набалдашник на конце ствола – это дополнительный вес, который стрелку приходится брать в расчет. Пониженная энергия выстрела означает, что пуля летит с меньшей скоростью, а это, в свою очередь, меняет траекторию ее полета. И, наконец, пистолет с глушителем более громоздкий, а значит, его дольше выхватывать и труднее прицеливаться.

Все эти факторы работали против Уэзерби. Пользуйся он пистолетом без глушителя – даже при том, что поспешное отступление жертвы в любом случае потребовало бы от него некоторого времени для корректировки плана действий, – сомнений в исходе стрельбы не возникло бы. Но на то, чтобы выхватить пистолет с глушителем, у него ушло пусть на долю секунды, но больше. Пытаясь наверстать время, Уэзерби открыл огонь чуть поспешнее, чем требовалось, а это стоило ему меткости. Опытный убийца, он решился на более сложный, зато с гарантированным результатом выстрел в голову – и промахнулся. Спустя долю секунды после негромкого хлопка кусок свинца зацепил прядь волос над левым ухом Малькольма и с визгом унесся дальше, чтобы сгинуть в водах Потомака.

Малькольму только раз доводилось стрелять из пистолета – принадлежавшего приятелю спортивного пистолета двадцать второго калибра. Он выпалил пять раз по убегавшему суслику – и все мимо. Из револьвера миссис Расселл он выстрелил от бедра, и оглушительный грохот пошел эхом гулять по переулку, казалось, еще до того, как Рональд понял, что нажал на спусковой крючок.

Человек, в которого попала пуля диаметром 9,07 миллиметра, не оседает на землю, зажимая рукой маленькую кровоточащую дырочку. Его швыряет на землю. Пуля, выпущенная с расстояния в двадцать пять шагов, ударяет с силой несущегося грузовика. Пуля Малькольма разворотила левое бедро Уэзерби. Сила удара вырвала из его ноги здоровенный кусок, клочья которого разлетелись по всему переулку, подбросила Уэзерби в воздух и бросила лицом вниз на асфальт.

Воробей-4 потрясенно смотрел на Малькольма. Тот медленно повернулся к маленькому инструктору, невольно нацелив револьвер тому в живот.

– Он был одним из них! – Малькольм задыхался, словно ему пришлось пробежать милю. – Он был одним из них! – Малькольм медленно пятился от лишившегося дара речи инструктора. Отступив до конца переулка, он повернулся и побежал.

Уэзерби застонал, пытаясь преодолеть шок. Боли он не ощущал. Это был крепкий человек, но ему потребовалось собрать все силы, чтобы поднять руку. Пистолета он из руки не выпустил. Как ни странно, голова его оставалась ясной. Очень медленно, очень тщательно он прицелился и выстрелил. Послышался еще один хлопок, и пуля разлетелась о стену театра, успев прежде разорвать горло Воробью-4, инструктору по процедурным вопросам, мужу и отцу четверых детей. Когда тело инструктора ударилось о машину, Уэзерби охватило странное чувство эйфории. Он еще жив, Кондор снова исчез, а отдел баллистики не найдет пуль, чтобы определить, кто и в кого стрелял. Надежда еще оставалась. Он потерял сознание.

Полицейский патруль обнаружил двух человек. У копов ушло довольно много времени на то, чтобы ответить на вызов перепуганного владельца соседней лавки, поскольку все патрули Джорджтауна были заняты проверкой сообщения о неизвестном снайпере. Сообщение, правда, впоследствии оказалось ложным.

Малькольм пробежал четыре квартала, прежде чем до него дошло, насколько подозрительным он, должно быть, кажется. Он сбавил скорость, несколько раз свернул и, поймав такси, попросил отвезти его в центр.

Боже праведный, думал Малькольм, это был один из них. Один из них. Должно быть, в Управлении об этом не знают. Ему нужно добраться до телефона. Нужно позвонить… Его охватил страх. А что, если этот человек в переулке не единственный двойной агент? Что, если его послал кто-то, кому известно, кто он? Что, если дежурный по «тревожной» линии тоже двойной агент?

Малькольм отмахнулся от этих предположений – куда важнее для него сейчас было просто выжить. Позвонить можно и потом, когда он обдумает все спокойнее. Его наверняка ищут. То есть его искали и прежде, до этой перестрелки, он ведь единственный, кто остался в жи… Но ведь он не единственный, вдруг сообразил он. Хейдиггер! Хейдиггер заболел и остался дома! Малькольм порылся в памяти. Адрес… что там говорил Хейдиггер насчет своего адреса? Малькольм слышал, как тот говорил доктору Лаппе, что живет в… в Маунт-Ройял-Армз!

Малькольм объяснил таксисту свою проблему. Он ехал на встречу с девушкой, но забыл адрес. Все, что он помнит, – это то, что она живет где-то в Маунт-Ройял-Армз. Водитель, всегда готовый помочь влюбленным, связался со своим диспетчером, и тот нашел адрес по справочной книге. Когда такси остановилось перед обветшалым зданием, Малькольм дал водителю доллар сверху.

Фамилия Хейдиггера красовалась у номера 413. Малькольм позвонил. Дверь не открыли, динамик домофона молчал. Он позвонил еще раз, но в голове уже зрело неприятное, но логичное предположение. Так и не дождавшись ответа, он нажал три другие кнопки. Ему опять не ответили, и он принялся нажимать все по очереди. Наконец в динамике пискнул чей-то голос.

– Срочная доставка! – рявкнул он. Зажужжал замок, и он забежал в подъезд.

На его стук в квартиру номер 413 никто не отозвался, но к этому времени он уже и не ожидал этого. Малькольм опустился на колени и присмотрелся к замку. Если он не ошибался, дверь запиралась на простой замок с косым ригелем. В десятках книг писалось и в несчетном количестве фильмов демонстрировалось, как герой за пару секунд открывает такой замок с помощью кусочка пластика. Но где ему взять кусочек плотного пластика? Лихорадочно порывшись по карманам, он спохватился, открыл бумажник и достал из него свой ламинированный цэрэушный пропуск. Картонка подтверждала, что он является сотрудником компании «Тентрекс Индастриз», к чему прилагались его имя, фамилия и фото в профиль и анфас. Малькольму нравились эти два фото.

Следующие двадцать минут Малькольм пыхтел, сопел, пихал, нажимал, умолял, проклинал, тряс, и ему наконец удалось протолкнуть пропуск в щель. При этом ламинирующая пленка порвалась, и картонная карточка провалилась внутрь квартиры.

Досада сменилась злостью. Колени у Малькольма затекли, и он встал. Если до сих пор его манипуляции никого не заинтересовали, чуть больше шума вряд ли что-нибудь изменит. Вложив в свой удар всю злость, весь страх, все огорчения этого дня, Малькольм врезал по двери ногой. Двери и замки в Маунт-Ройал-Армз не самого высшего качества. Управляющая компания старается поддерживать квартплату на доступном уровне, и экономия на строительных расходах является одним из главных путей достижения этой цели. Дверь квартиры 413 распахнулась, ударилась о резиновый отбойник и попыталась захлопнуться, но тут ее перехватил Малькольм. Он перешагнул порог и закрыл ее за собой гораздо аккуратнее, чем открывал. Он подобрал лежавший среди щепок пропуск и подошел к кровати и тому, что на ней лежало.

Кто бы это ни сделал, их явно поджимало время, так что с Хейдиггером они не церемонились. Если бы Малькольм задрал пижамную рубаху, он увидел бы множественные отметины от ударов: синяки на трупах, как правило, сохраняются довольно долго. Лицо покойного потемнело почти до черноты, что, помимо прочего, является свидетельством удушения. В комнате стояла вонь: человек, которого душат, не контролирует мочевой пузырь и кишечник.

Малькольм осмотрел начавшее вздуваться тело. Он плохо разбирался в судебной медицине, но понимал, что за два часа тело не начнет разлагаться, по крайней мере вот так. Значит, Хейдиггера убили раньше остальных. Не после того, как его не обнаружили на работе, а еще до нападения на здание. Малькольм ничего не понимал.

Правый рукав пижамы Хейдиггера лежал, оторванный на полу. Малькольм сомневался, чтобы его оторвали в драке. Он внимательнее пригляделся к руке Рича. На внутренней стороне, чуть ниже локтя, темнела маленькая припухлость, как от укуса насекомого. Или, подумал Малькольм, вспоминая свои студенческие подработки на «Скорой», от неумело сделанной инъекции. Они накачали его какой-то дрянью, возможно, пытаясь заставить говорить. О чем? Этого Малькольм не знал. Он принялся было осматривать комнату, но вспомнил про отпечатки пальцев. Вынув из кармана носовой платок, Рональд вытер все, к чему прикасался, включая наружную поверхность двери. В захламленном гардеробе нашел пару пыльных гандбольных перчаток. На руки они не налезли, но пальцы защищали.

Следом за ящиками стола Малькольм обыскал стенной шкаф. На верхней полке он нашел конверт с деньгами, купюрами по пятьдесят и сто долларов. Пересчитывать их было некогда, но на вид в конверте лежало не меньше десяти тысяч.

Он сел на заваленный одеждой стул. Что-то тут не сходилось. Бывший алкоголик, счетовод, советовавший всем пользоваться услугами сберегательных фондов, боявшийся грабителей – и он хранил всю эту наличность на полке в стенном шкафу? Чушь какая-то. Малькольм покосился на труп. Так или иначе, подумал он, Хейдиггеру они больше не нужны. Малькольм сунул конверт в карман брюк. Наскоро оглядев комнату еще раз, он осторожно открыл дверь, спустился по лестнице и на углу сел в автобус до центра.

Первоочередная задача, понимал Малькольм, – это уйти от преследователей. К этому времени «их» должно стать уже по меньшей мере двое: само Управление и та группа, что напала на Общество, кем бы они ни были. И те и другие знали, как он выглядит. Значит, первое, что он должен сделать, – это изменить внешность.

Вывеска в окне парикмахерской гласила: «БЕЗ ОЧЕРЕДЕЙ», и, как это ни странно, на этот раз реклама не врала. Малькольм снял куртку, стоя лицом к стене. Пистолет сунул во внутренний карман куртки и только после этого уселся в кресло, но даже так на протяжении всей стрижки не сводил взгляда с верхней одежды.

– Чего вам угодно, приятель? – Седеющий парикмахер весело пощелкал ножницами в воздухе.

Малькольму не было жаль шевелюры. Он хорошо знал, как много зависит от стрижки.

– Покороче, чуть длиннее армейской. Так, чтобы волосы лежали, а не торчали.

– Меняете жизнь, а? – хмыкнул парикмахер, откладывая в сторону ножницы и втыкая в розетку шнур машинки.

– Угу.

– А скажите, приятель, вы бейсболом интересуетесь? Я – так даже очень. Я тут читал давеча статью в «Пост» насчет «Ориолов» и их весенних тренировок, так этот парень полагает, что…

Постригшись, Малькольм посмотрел в зеркало. Этого человека он не видел уже лет пять.

Следующую остановку он сделал в магазинчике секонд-хенда. Малькольм знал, что хороший камуфляж дешево не обходится, но понимал и то, что без соответствующего реквизита не обойтись. Пришлось как следует порыться, пока он не нашел потрепанную армейскую куртку с сохранившимися нашивками, которая оказалась более-менее впору. Нашивка над левым грудным карманом гласила «Ивенс». На левом рукаве красовалась еще одна – трехцветный орел с надписью золотыми буквами «ДЕСАНТ» на черном фоне. Теперь Малькольм стал ветераном 101-й воздушно-десантной дивизии. Также он купил – и сразу переоделся – пару синих джинсов-стретч и пару замечательно уцененных армейских башмаков («всего пятнадцать баксов, и ручаюсь вам, они побывали в бою во Вьетнаме»). Еще он купил нижнее белье, дешевый пуловер, черные мотоциклетные перчатки, носки, безопасную бритву и зубную щетку. Выйдя из магазина со свертком под мышкой, он принял хорошую армейскую осанку, почти неестественно выпрямив спину. Шаги его сделались твердыми, размеренными. На ходу Малькольм свысока поглядывал на всех встречных девушек. Прошагав так кварталов пять, он решил, что необходимо сделать передышку, поэтому свернул в один из бесчисленных вашингтонских ресторанчиков «Горячая кружка».

– Чашку кофею мне, а? – обратился Малькольм к официантке. Та даже не удивилась его вдруг обретенному южному произношению. Когда она принесла кофе, Малькольм попробовал расслабиться и подумать.

За соседним столиком, за спиной Малькольма сидели две девицы. По давней привычке он прислушался к их беседе.

– Так ты едешь куда-нибудь на каникулы?

– Да нет, останусь дома. Просто отключусь на пару недель от мира.

– Ты же с ума сойдешь.

– Возможно, только не пробуй звонить мне с расспросами насчет прогресса в этом направлении: я, наверное, даже трубку снимать не буду.

Первая девица рассмеялась.

– А что, если какой-нибудь красавчик будет изнывать по твоему обществу?

Вторая презрительно фыркнула.

– Придется ему подождать пару недель. Я собираюсь отдохнуть.

– Что ж, дело твое. Уверена, что не хочешь поужинать сегодня?

– Нет, Энн, честное слово. Спасибо. Вот сейчас допью кофе, поеду домой и займусь тем, что не буду никуда спешить целых две недели.

– Что ж, Венди, удачи тебе, – скрипнул пластик стула. Девица, которую звали Энн, прошла к выходу мимо Малькольма. Он успел увидеть пару шикарных ног, светлые волосы и решительный профиль, а потом она скрылась в толпе. Он сидел, не шевелясь, время от времени шмыгая носом, но чувствовал себя как на иголках, поскольку так и не нашел пока ответа на вопрос, где ему укрыться.

У девицы по имени Венди ушло еще пять минут на то, чтобы допить свой кофе. Выходя из-за стола, она даже не покосилась на мужчину, сидевшего у нее за спиной. Впрочем, она вряд ли разглядела бы его хорошо, потому что он прикрывал лицо меню. Малькольм дождался, пока девушка расплатится и направится к выходу, встал и поспешил за ней, бросив на ходу деньги на стойку.

Все, что он мог сказать, глядя на нее со спины, – это то, что она была высокая, худая, но не костлявая, как, скажем, Тамата, что волосы у нее короткие, черные, а ноги… ну, ничего ноги. Господи, подумал он, ну почему бы ей не оказаться той блондинкой? Малькольму продолжало везти, потому что ее машина стояла в дальнем конце забитой почти до отказа стоянки. Невозмутимо, словно так и полагалось, прошел он следом за ней мимо полного сторожа в мятой фетровой шляпе.

– Венди! – воскликнул Малькольм, стоило девице отпереть дверцу видавшего виды «Корвейра». – Боже, ты-то что здесь делаешь?

Девушка удивленно, но без тревоги оглянулась на подходившего к ней улыбавшегося типа в армейской куртке.

– Это вы мне? – Глаза у нее оказались близко посаженные, карие, рот – широкий, маленький носик, высокие скулы. Совершенно заурядное лицо, почти без следов макияжа, если не вовсе без него.

– Именно так. Ты что, не помнишь меня, Венди? – Ему оставалось до нее всего три шага.

– Я… не знаю. – Она заметила, что в одной руке он держит пакет, а другую держит за отворотом куртки.

Малькольм уже стоял рядом с девушкой. Поставив пакет на крышу машины, он небрежно положил левую руку ей на шею и пригнул ее голову вниз, чтобы она увидела пистолет в его правой руке.

– Не кричите и не делайте резких движений, или я размажу вас по всей стоянке. Ясно? – Малькольм почувствовал ее дрожь, но она быстро кивнула. – А теперь садитесь в машину и отоприте вторую дверь. Эта штука стреляет сквозь окна, и я медлить не стану. – Девушка поспешно забралась на водительское место, перегнулась влево и отперла вторую дверь. Малькольм захлопнул водительскую дверь, забрал свой пакет, медленно обошел машину и сел в салон.

– Пожалуйста, не делайте мне больно. – Ее голос звучал куда мягче, чем в ресторане.

– Посмотрите на меня. – Малькольму пришлось прокашляться. – Я не собираюсь делать вам больно, по крайней мере, пока вы будете делать, как я скажу. Денег ваших мне не нужно, и насиловать вас я тоже не собираюсь. Но вы должны делать все в точности, как я скажу. Где вы живете?

– В Александрии.

– Мы поедем к вам домой. Вы поведете машину. Если у вас есть идеи, как бы посигналить о помощи, забудьте их. Только попробуйте – и я выстрелю. Возможно, я пострадаю при этом, но вы точно погибнете. Это определенно того не стоит. Ясно?

Девушка кивнула.

– Тогда поехали.

Поездка в Виргинию вышла неуютной. Малькольм не отводил взгляда от девушки. Она не сводила взгляда с дороги. Почти сразу после въезда в Александрию Венди свернула в маленький дворик, окруженный жилыми домами.

– Который ваш?

– Первый. Моих два верхних этажа. В подвале еще один жилец.

– Вы хорошо справляетесь. Теперь, когда мы выйдем из машины, сделайте вид, будто ведете к себе домой приятеля. И не забывайте, я иду за вами по пятам.

Они вышли и одолели несколько шагов до двери. Руки у девушки дрожали, так что она не сразу отперла дверь, но все же справилась. Малькольм вошел следом и осторожно закрыл за собой дверь.

Четверг, вечер – пятница, утро

…Я так подробно анализирую эту игру, поскольку мне представляется очень важным, чтобы ученик видел, что ему противостоит и как ему необходимо действовать, чтобы справиться с проблемами реальной партии. Возможно, вам не удастся разыграть защиту и контратаку так же хорошо, и все же игра ставит перед вами достойную цель: научиться обороняться в условиях, когда соперник обладает лучшей мобильностью и перспективами.

Фред Рейнфельд. Полный курс шахматной игры

– Я вам не верю.

Девушка сидела на диване, не спуская глаз с Малькольма. Она боялась уже не так сильно, как поначалу, но сердце все равно, казалось, готово было проломить грудную клетку изнутри.

Малькольм вздохнул. Он уже час сидел напротив нее. Судя по тому, что он обнаружил в ее сумочке, звали ее Венди Росс, ей исполнилось двадцать семь лет, проживала она в Карбондейле, штат Иллинойс, там же была зарегистрирована ее машина, вес ее составлял сто тридцать пять фунтов при росте пять футов и десять дюймов (что представлялось ему откровенным преувеличением). Еще она регулярно сдавала Красному Кресту кровь первой положительной группы, являлась постоянной посетительницей александрийской публичной библиотеки и членом ассоциации выпускников Университета Южного Иллинойса. Работала она в отделе корреспонденции компании «Бехтель, Барбер, Сиверс, Оллорон и Маклстон». Судя по тому, что Рональд видел по ее лицу, Венди была напугана и не врала, говоря, что не верит ему. Малькольм не мог винить ее в этом: он и сам до конца не верил в происходящее, хотя и знал, что это правда.

– Послушайте, – сказал он. – Если бы то, что я вам рассказал, было неправдой, с какой стати мне убеждать вас в том, что все так и случилось?

– Не знаю.

– О господи. – Малькольм вскочил и заходил по комнате взад-вперед. Он мог бы связать ее, оставаясь здесь, но это было бы рискованно. И потом, она могла бы оказаться полезной. Рональд раскрыл рот, чтобы чихнуть, и тут его осенило.

– Послушайте, – повторил он, вытирая рот носовым платком. – Допустим, я могу хотя бы доказать, что я работаю в ЦРУ. Тогда вы мне поверите?

– Ну, может быть… – Выражение лица девушки немного изменилось.

– Ладно, тогда посмотрите-ка на это. – Малькольм сел рядом с ней. Он ощутил, как напряглось ее тело, но Венди послушно взяла из его рук мятый клочок картона.

– Что это?

– Мой цэрэушный пропуск. Вот, видите: это я, только с длинными волосами.

– Здесь написано «Тентрекс Индастриз», – холодно заметила девушка. – Не «ЦРУ». Видите ли, я все-таки умею читать. – Он видел, что, сказав резкость, она сразу же пожалела об этом, но извиняться не стала.

– Я сам знаю, что там написано! – От нетерпения Малькольм тоже сделался взвинченным. Его план мог не сработать. – У вас есть телефонная книга округа Колумбия?

Девушка кивнула в сторону пристенного стола. Малькольм пересек комнату, взял толстенный фолиант и бросил его девушке. Венди легко поймала его.

– Поищите там «Тентрекс Индастриз»! – Малькольм уже почти кричал. – Как следует поищите! На белых страницах, на желтых страницах – везде! На пропуске есть телефон и адрес на Висконсин-авеню, значит, фирма должна быть в книге. Ну!

Девушка поискала, потом еще раз. Потом закрыла книгу и искоса посмотрела на Малькольма.

– Ну, у вас есть пропуск в место, которого не существует. И что это доказывает?

– Вот! – Малькольм возбужденно метнулся обратно к дивану, прихватив с собой телефон. Длины шнура едва хватило. – А теперь, – он понизил голос, – поищите вашингтонский номер Центрального разведывательного управления. Номера одинаковые.

Девушка снова раскрыла книгу и перелистала страницы. Некоторое время она озадаченно молчала, потом еще раз покосилась на Малькольма.

– Может, вы сначала нашли номер, а потом сделали этот пропуск. Ради таких вот случаев.

Черт, подумал Малькольм. Он сделал глубокий выдох, потом глубокий вдох и попытался еще раз:

– Верно, это я мог, но есть ведь способ проверить. Позвоните по этому номеру.

– Уже больше пяти, – возразила девушка. – Если никто не ответит, мне что, положено верить вам до утра?

– Вы правы, – насколько мог терпеливо объяснил Малькольм. – Если бы «Тентрекс» был реальной компанией, он бы закрылся уже до завтра. Но ЦРУ работает круглосуточно. Наберите этот номер и попросите «Тентрекс». – Он протянул ей телефон. – Да, еще одно. Я буду слушать, так что не делайте глупостей, ладно? Повесите трубку, когда я вам скажу.

Девушка кивнула и набрала номер. Три гудка.

– Дабл Ю четыре тире три девять два шесть.

– Будьте добры, могу я поговорить с «Тентрекс Индастриз»? – сухо заговорила девушка.

– Мне очень жаль, – ответил мягкий голос. В трубке послышался негромкий щелчок. – Все в «Тентрекс» ушли до завтра. Могу я поинтересоваться, кто говорит и какое у вас к ним дело?..

Малькольм нажал на рычаг прежде, чем система поиска успела засечь источник звонка. Девушка медленно опустила трубку. В первый раз за все время она посмотрела на Рональда в упор.

– Не знаю, верю ли я всему, что вы рассказали, – задумчиво сказала она. – Но частично определенно верю.

– Еще одно, последнее доказательство. – Малькольм достал револьвер из кармана и осторожно положил ей на колени. Потом вернулся в противоположный угол комнаты и сел в набивное кресло. Его руки вспотели, но лучше было рискнуть сейчас, чем позже. – Пистолет у вас. Вы можете застрелить меня раньше, чем я успею на вас накинуться. Вон телефон. Можете позвонить куда угодно. В полицию, в ЦРУ, в ФБР – мне все равно. Но я хочу, чтобы вы понимали, что может произойти, если вы позвоните. Звонок могут перехватить не те, кому он предназначается. Они могут добраться сюда первыми. И если им это удастся, считайте, мы оба покойники.

Некоторое время девушка сидела молча, глядя на лежавший у нее на коленях пистолет.

– Я вам верю, – наконец произнесла она очень тихо – Малькольму пришлось даже напрячь слух, чтобы расслышать.

Она вдруг ожила – встала, положила оружие на стол и принялась расхаживать по комнате.

– Я… я не знаю, чем могу помочь вам, но попробую. Вы можете остаться здесь, у меня есть вторая спальня… гм… – Она покосилась в сторону кухни. – Я могла бы приготовить что-нибудь поесть, – робко предложила она.

Малькольм улыбнулся – он и не думал, что способен еще улыбаться по-настоящему.

– Это было бы замечательно. Можете сделать для меня еще одну вещь?

– Да что угодно! Что попросите. – Напряжение отпустило Венди, как только она поняла, что, возможно, останется в живых.

– Можно мне воспользоваться вашим душем? Волосы после стрижки за воротником колются – сил нет.

Венди улыбнулась ему, и оба рассмеялись. Она проводила его в ванную на верхнем этаже и дала мыло, шампунь и полотенце. Девушка не стала возражать, когда он захватил с собой пистолет. Как только она спустилась вниз, он на цыпочках подобрался к лестнице. Ни скрипа отворяемой входной двери, ни звука вращающегося телефонного диска. Услышав, как она хлопает дверцами и звенит посудой на кухне, он вернулся в ванную, разделся и залез под душ.

Малькольм плескался минут тридцать, позволив струйкам воды смывать с тела усталость. Пар прочистил ему нос, и к моменту, когда Рональд выключил воду, он почувствовал себя почти человеком. Он натянул на себя свежее белье и новый пуловер. Механически посмотрелся в зеркало, чтобы пригладить волосы. Они сделались такими короткими, что для этого хватило двух движений руки.

Когда он вернулся вниз, в гостиной играла музыка. Он узнал диск: Винс Джаральди, «Джазовые импровизации на тему «Черного Орфея». Песня называлась «Доверь свою судьбу ветру». У него тоже был этот альбом, о чем он и сообщил Венди, когда они сели за обед.

За салатом Венди рассказала Малькольму о жизни в провинциальном городке в Иллинойсе. Отправляя в рот разогретую фасоль, он слушал о жизни в Университете Южного Иллинойса. Картофельное пюре сопровождалось рассказом о несостоявшемся женихе. Когда они перешли к стейку быстрого приготовления, он узнал, как скучно работать секретаршей в солидной вашингтонской юридической конторе. За чизкейком с вишнями наступила пауза.

– В общем, – подытожила она, разливая кофе, – жизнь у меня была скучнее некуда. До сегодняшнего дня, конечно.

За совместным мытьем посуды он объяснил ей, за что так не любит свое имя. Венди обещала звать его только по фамилии. Она забрызгала его мыльной пеной, но сразу же вытерла ее.

Разделавшись с посудой, Малькольм пожелал ей спокойной ночи и потащился вверх по лестнице в ванную. Он вынул контактные линзы и убрал их в маленький контейнер. («Чего бы я только ни отдал за свои очки… ну, хотя бы за увлажняющую жидкость», – подумал он.) Потом почистил зубы, прошел через коридор в маленькую спальню, рухнул в свежезастеленную кровать, сунул на всякий случай под подушку носовой платок, положил пистолет на тумбочку и провалился в сон.

Она пришла к нему вскоре после полуночи. Сначала Малькольм решил, что ему это снится, но ее тяжелое дыхание и жар ее тела были слишком реальными. Первое, о чем он подумал, окончательно проснувшись, – это что Венди только что приняла душ. От нее исходил легкий аромат шампуня, смешивавшийся со сладким запахом возбуждения. Прижимая к себе ее нетерпеливое тело, он перекатился на бок. Их губы нашли друг друга. Ее язык осторожно, испытующе проник ему в рот. Она возбудилась не на шутку. Ему не без труда удалось освободиться от обвивавших его рук, чтобы раздеться. Стянув наконец трусы и майку, он перевернул ее на спину и медленно провел рукой снизу вверх – от ритмично напрягавшихся бедер, по плоскому животу к отвердевшим соскам. Грудь у нее была маленькая, целиком умещавшаяся в ладони. Откуда-то в голове всплыло воспоминание о девушке, проходившей под окнами Общества: вот у той была классная, высокая грудь. Он чуть сжал грудь пальцами. Венди громко застонала и пригнула его голову вниз, так чтобы его губы коснулись полных нетерпения сосков. Лаская их языком, он снова опустил руку, коснувшись влажной, пылающей промежности. Она со свистом втянула в себя воздух и выгнула спину. Потом нашла его и снова застонала, на этот раз тише.

– Ну же, ну!

Малькольм забрался на нее – неуклюже, как это бывает у не привыкших еще друг к другу любовников. Они крепко прижимались друг к другу. Она пыталась целиком, без остатка вжаться в его тело. Прикосновения его рук посылали по всему ее телу вспышки жаркого огня. Ее руки гладили его спину, а за мгновение до того, как взорваться, Венди вцепилась ногтями ему в ягодицы, отправляя его еще глубже.

Полчаса они полежали рядом, приходя в себя, потом начали все снова, медленнее и осторожнее, но с большей страстью. Когда все закончилось, она положила голову ему на грудь.

– Тебе не обязательно любить меня, – прошептала Венди. – Я ведь не люблю тебя… ну, не знаю, пока. Но я хочу тебя, и ты мне нужен.

Малькольм не сказал ничего, только крепче прижал ее к себе. А потом они заснули.

Некоторым этой ночью так и не удалось добраться до постели. Когда до Лэнгли дошла информация о перестрелке в Джорджтауне, натянутые нервы натянулись еще сильнее. Машины с очень и очень решительно настроенными людьми оказались в переулке первыми, опередив карету «Скорой». Вашингтонские полицейские жаловались своему начальству на «людей в штатском, представлявшихся представителями федеральных органов», допрашивавших свидетелей. Конфликт между двумя ветвями власти удалось предотвратить появлением на месте событий представителей третьей. В переулок зарулили три автомобиля более официального вида. Двое мужчин весьма серьезного вида, в отглаженных белых сорочках и темных костюмных парах протолкались через неизбежную толпу зевак и сообщили начальникам других департаментов, что с этого момента этим делом официально занимается ФБР. «Люди в штатском, представлявшиеся представителями федеральных органов» и полицейские связались каждый со своим руководством и получили распоряжения не обострять ситуацию.

ФБР вступило в игру, когда власти предержащие приняли в качестве главной версии событий шпионаж. Закон о национальной безопасности 1947 года гласит: «Управление (ЦРУ) не может выполнять полицейских, судебных или иных функций, связанных с внутренней безопасностью государства». События этого дня определенно подпадали под определение «ущерб внутренней безопасности» и, следовательно, под юрисдикцию ФБР. Митчелл, как мог, оттягивал передачу информации родственному агентству, но даже сам заместитель директора не мог долго противостоять давлению сверху.

Однако никто не лишал ЦРУ права расследовать покушения на жизнь его сотрудников, где бы они ни произошли. В законодательстве, определяющем поле деятельности Управления, есть лазейка, позволяющая ему проворачивать многие сомнительные предприятия. Лазейка эта, именуемая пятым разделом Закона о безопасности, позволяет Управлению осуществлять «меры разведывательного характера, связанные с вопросами национальной безопасности, при условии контроля за ними со стороны Национального совета безопасности». Закон также предоставляет ЦРУ право допрашивать людей на территории Соединенных Штатов. Руководство Управления сочло, что исключительный характер случившегося требует от организации активных действий, которые могут и должны продолжаться вплоть до распоряжения Национального совета безопасности. В очень вежливой, но не позволяющей усомниться в серьезности намерений форме они известили об этом ФБР, поблагодарив тех, разумеется, за сотрудничество и помощь в будущем расследовании.

Вашингтонская полиция, таким образом, осталась с трупом на руках и раненным в перестрелке, которого почти сразу же увезли в неизвестную больницу куда-то в Виргинии, в тяжелом состоянии и с неясными прогнозами. Их не удовлетворили и не утешили заверения различных федеральных чиновников; так или иначе они оказались не в состоянии расследовать это дело самостоятельно.

Впрочем, непосредственно на месте событий эта ведомственная неразбериха ощущалась значительно слабее: все бюрократические распри значили очень мало по сравнению с убитым человеком. Агенты, непосредственно занимавшиеся расследованием, договорились координировать свои действия. Уже вечером в Вашингтоне развернулась поисковая операция, одна из самых масштабных в истории города – и ее объектом стал Малькольм. К утру охотники продвинулись в своих поисках довольно далеко, но все еще не имели ни малейшего представления о местонахождении Малькольма.

Это вряд ли улучшило настроение собравшихся на рассвете следующего дня за столом в центральном вашингтонском офисе. Большинство из них легли спать накануне очень поздно или не ложились вовсе, и это тоже не добавляло им радости. На совещании присутствовали все региональные руководители ЦРУ и начальники всех отделов. Место председателя занимал заместитель директора, ответственный за разведку, – его назначили ответственным за ход расследования, поскольку ЧП произошло в его директорате. Первым делом он изложил угрюмым собравшимся обстановку на текущий момент.

– Восемь сотрудников Управления мертвы, один ранен и еще один – возможно, двойной агент – пропал. Повторяю, мы обладаем неполной и, добавлю от себя, сомнительной информацией о причинах происходящего.

– Что заставляет вас считать, что оставленное убийцами послание – фальшивка? – поинтересовался мужчина в форме капитана военно-морского флота.

Заместитель директора вздохнул. Капитану всегда приходилось повторять все дважды.

– Мы не утверждаем, что это фальшивка, а только предполагаем это. Мы считаем, что это уловка, имеющая целью заставить нас поверить в то, что убийства совершены чехами. Ну да, мы нападали на один из их отделов в Праге, но это делалось ради чрезвычайно важной информации. И убили-то при этом всего одного. А они, как известно, способны на многое, но мелодраматическая месть не в их стиле. Тем более с оставленными на месте преступления посланиями, которые очень гладко все объясняют. Тем более если они сами не имеют от этого никакой выгоды. Ни-ка-кой!

– Позволите задать вам один-два вопроса, господин председатель?

Заместитель директора подался вперед, мгновенно насторожившись.

– Разумеется, сэр.

– Благодарю вас, – кивнул невысокий пожилой джентльмен. Незнакомым он наверняка напоминал бы доброго старого дядюшку с хитрыми искорками в глазах. – Так, освежить память… поправьте меня, если я ошибаюсь. Так вот, тот, которого нашли у себя дома, Хейдиггер. У него в крови обнаружили пентатал натрия, верно?

– Совершенно верно, сэр. – Заместитель директора напряг память, пытаясь вспомнить, все ли подробности он упомянул в своем докладе.

– Однако никого из остальных, насколько нам известно, не «допрашивали». Странно, очень странно. За ним пришли ночью, задолго до нападения на отдел. Убили перед рассветом. И при этом ваше расследование утверждает, что наш парень, Малькольм, приходил к нему домой в середине дня, после того как ранили Уэзерби. Вы утверждаете, нет никаких свидетельств того, что Хейдиггер был двойным агентом? Никаких расходов не по средствам, никаких признаков сторонних заработков, никакой уязвимости к шантажу?

– Ничего, сэр.

– И никаких признаков душевной неуравновешенности? – Как известно, сотрудники ЦРУ отличаются от большинства остальных американцев повышенным риском психических расстройств.

– Никаких, сэр. Если не считать его прошлого алкоголизма, он казался абсолютно нормальным, пусть и немного нелюдимым.

– Да, да, я читал. А остальные? Не вскрылось ничего необычного?

– Ничего, сэр.

– Сделайте любезность, перечитайте то место, где Уэзерби сказал что-то санитарам. Как он, кстати?

– Лучше, сэр. Врачи говорят, он выживет, но сегодня ему должны ампутировать ногу. – Заместитель директора зашуршал бумагами в поисках нужного места. – Да, вот. Вы, разумеется, не должны забывать, что почти все время он находился без сознания. Он очнулся только раз, посмотрел на врачей и сказал: «Меня застрелил Малькольм. Нас обоих застрелил Малькольм. Найдите его, убейте его».

В дальнем конце стола заерзали, и капитан-моряк подался вперед.

– Я вот что скажу, – произнес он низким, севшим от недосыпа голосом. – Мы найдем этого сукина сына и разнесем его на клочки вместе с той норой, где он прячется!

Пожилой джентльмен усмехнулся.

– Да. Конечно. Совершенно согласен с тем, что мы должны отыскать нашего блудного Кондора. Только, сдается мне, было бы жаль «разнести его на клочки» прежде, чем он расскажет нам, зачем застрелил бедолагу Уэзерби. Ну и вообще, зачем застрелил всех. Вы имеете еще что-нибудь нам сказать, господин председатель?

– Нет, сэр, – ответил директор и принялся собирать бумаги в кейс. – Полагаю, мы обсудили все. Теперь вы владеете всей той информацией, что и мы. Благодарю всех за участие в совещании.

Сидевшие за столом начали расходиться. Пожилой джентльмен наклонился к соседу.

– Нет, правда, – пробормотал он вполголоса. – Зачем?

Он улыбнулся, покачал головой и вышел следом за остальными.

Малькольм проснулся только тогда, когда Венди начала ласкать его с таким жаром, что не обращать на это внимания не смог бы даже больной человек. Ее руки и губы скользили по всему его телу, и прежде чем он понял, где он и что происходит, она оседлала его, и Рональд снова ощутил, как тепло ее тела сменяется огнем.

Потом она долго молчала, глядя на него и осторожно прикасаясь к нему, словно открывая неизвестную для себя территорию. Затем дотронулась до его лба и нахмурилась.

– Малькольм, ты здоров?

У Малькольма не было ни малейшего настроения строить из себя героя. Он мотнул головой и с усилием прохрипел: «Нет». Похоже, одного слова хватило, чтобы горло разболелось словно от ожога. Видимо, долгие разговоры им сегодня не светили.

– Да ты совсем болен! – Венди дернула его за подбородок. – Дай посмотреть! – скомандовала она и заставила раскрыть рот. – Господи, да у тебя там все красное! – Она отпустила Малькольма и поднялась с кровати. – Пойду вызову доктора.

Малькольм схватил ее за руку. Она испуганно повернулась к нему и сразу же улыбнулась.

– Все в порядке. У моей подруги муж – врач. Он проезжает мой дом по дороге в свою больницу и обратно. Не знаю, выехал он уже или нет. Если нет, попрошу его заехать и посмотреть заболевшего друга. – Девушка хихикнула. – Да ты не беспокойся. Он никому ничего не скажет, так как подумает, что это тайна другого рода. Идет?

Рональд внимательно посмотрел на Венди, потом отпустил ее руку и кивнул. Честно говоря, сейчас ему было все равно, даже если бы доктор привел с собой приятеля Воробья-4. Все, чего ему хотелось, – это покоя.

Доктор оказался мужчиной средних лет с выпуклым животиком. Он ощупал Малькольма, померил ему температуру и так долго заглядывал в горло, что Рональд начал бояться, что его стошнит. Наконец доктор поднял взгляд.

– У вас, приятель, начальная стадия фарингита. – Он повернулся к Венди, нетерпеливо пританцовывавшей у него за спиной. – Ничего страшного, правда. Сейчас подлатаем.

Малькольм не без опаски наблюдал за тем, как доктор роется у себя в саквояже. Когда тот повернулся, Малькольм увидел в его руке шприц.

– Лягте на живот и спустите штаны.

Перед глазами Рональда вдруг возникла картина – безжизненная, остывшая рука с крошечной отметиной чуть ниже локтя. Он застыл.

– Ради бога, это же совсем не больно. Самый обычный пенициллин.

Сделав укол, доктор повернулся к Венди.

– Вот. – Он протянул ей листок бумаги. – Купи все по этому списку и проследи, чтобы он все принял. Молодому человеку нужен хотя бы один день покоя. – Он с улыбкой наклонился к самому уху Венди. – Ты поняла, Венди? Я имею в виду полный покой.

Всю дорогу до двери доктор смеялся.

– И кому мне присылать счет? – хмыкнул он, оглянувшись уже с крыльца.

Венди застенчиво улыбнулась и протянула ему двадцать долларов. Доктор раскрыл было рот, чтобы заспорить, но она решительно перебила его:

– Он может себе позволить. И он… то есть мы очень вам благодарны.

– Еще бы, – саркастически фыркнул доктор. – Я к кофе опоздал. – Он помолчал и снова на нее оглянулся. – Знаешь, а ведь он – то самое средство, которое я бы тебе прописал уже давно. – И, помахав рукой на прощание, ушел.

Когда Венди вернулась наверх, Малькольм снова спал. Стараясь не шуметь, она взяла список и отправилась по магазинам. Все утро она провела, покупая вещи по списку, который они вместе составили в ожидании доктора. Поэтому, помимо прописанных Малькольму лекарств, она купила несколько комплектов нижнего белья, несколько пар носков, рубашек, а также брюки, куртку и четыре книжки в мягких обложках, поскольку не знала, какого рода чтение он предпочитает. Все свои покупки Венди притащила домой как раз к ленчу. Вторую половину дня и вечер она провела тихо, время от времени проверяя состояние своего подопечного. И все это время улыбалась.

Контроль над огромными, порой даже громоздкими спецслужбами Америки может являться прекрасной иллюстрацией к древнеримскому афоризму sed quis custodiet ipsos custodes – кто устережет самих сторожей? В дополнение к собственным службам внутренней безопасности, существующим у каждого из ведомств, Законом о национальной безопасности 1947 года предусматривалось создание Совета национальной безопасности – органа, состав и структура которого менялись с каждой сменой президентских администраций. Как правило, в Совет входят президент и вице-президент, а также руководители ключевых министерств. Основная обязанность Совета – надзор за деятельностью спецслужб и разработка политических решений, направляющих их деятельность. Однако члены Совета национальной безопасности – люди занятые, у них хватает дел и помимо всяких разведывательных дрязг, поэтому большая часть решений, касающихся спецслужб, принимается более компактным «подкомитетом», известным как «специальная группа». Посвященные часто называют ее «Группой 54–12», поскольку она создана секретной директивой 54–12 на заре правления Эйзенхауэра. Вне разведывательных кругов об этой группе практически никому не известно, и вообще тех, кто знает о ее существовании, можно пересчитать по пальцам.

Состав «Группы 54–12» тоже меняется от президента к президенту. В нее входят директор ЦРУ, госсекретарь или его заместитель, а также министр и замминистра обороны. При Кеннеди и Джонсоне представителем президента и главным лицом в группе являлся Макджордж Банди. Кроме него в группу входили Джон Маккон, Роберт Макнамара, Розуэлл Джилпатрик (замминистра обороны) и Юрал Алексис Джонсон (заместитель госсекретаря по иностранным делам).

Контроль над американскими спецслужбами представлял бы непростую задачу даже для занятых исключительно этим профессионалов. Ситуация, когда надзирающим приходится полагаться на надзираемых в том, что касается необходимой для этого надзора информации, и вовсе становится весьма щекотливой.

Взять хотя бы проблему юрисдикции. Например, представим, что ученый-американец занимается шпионажем, работая в НАСА, а потом перебегает в Россию и продолжает шпионить и там, только делает это уже для французской разведки. И какому, скажите на милость, ведомству его теперь нейтрализовывать? ФБР? Ведь начинал он свою противозаконную деятельность на американской территории. Или ЦРУ? Ведь затем он орудовал на территории, входящей в сферу их деятельности? В условиях, когда бюрократическая ревность порой переходит в открытое соперничество, подобные вопросы имеют большое значение.

Вскоре после своего создания группа 54–12 попыталась разрешить проблемы внутренней информации и юрисдикции. С этой целью внутри нее был создан маленький спецотдел по безопасности, не имеющий собственного названия, – все его члены именуются просто сотрудниками группы 54–12. В обязанности отдела входит обеспечение связи. Его начальник напрямую связан с руководством всех спецслужб. Он уполномочен разбирать все противоречия, возникающие между конкурирующими ведомствами. Помимо этого, спецотдел обязан доводить всю информацию, получаемую «Группой 54–12», до всех без исключения подконтрольных ей ведомств. Но самым существенным является его право «принимать в чрезвычайных ситуациях меры специального характера, адекватные сложившейся обстановке».

Для осуществления этих «мер специального характера» в составе группы числится некоторое (очень ограниченное) количество специально подготовленных сотрудников, руководитель которых может привлекать по необходимости для совместной работы нужных специалистов из других ведомств.

Сотрудники «54–12» осознают, что само ее существование создает определенные сложности. Как любой государственный орган, группа могла бы следовать общей тенденции разрастания и разбухания, превращаясь тем самым в часть той проблемы, для разрешения которой она создавалась. Несмотря на свой маленький размер, спецотдел группы обладает огромной властью и не менее огромными возможностями. Поэтому даже маленький просчет, допущенный им, может привести к катастрофическим последствиям. «Группа 54–12» очень внимательно следит за своим детищем, жестко контролируя его бюрократическую или иную активность, сводя всю оперативную деятельность к необходимому минимуму и ставя во главе его лишь самых выдающихся своих сотрудников.

Пока Малькольм и Венди ждали доктора, крупный солидный мужчина сидел на стуле в приемной кабинета на Пенсильвания-авеню в ожидании особого приглашения. Звали его Кевин Пауэлл. Он ждал терпеливо, но не без волнения: его приглашали в этот кабинет не каждый день. Наконец секретарша махнула рукой, и он вошел в кабинет человека, напоминавшего старого доброго дядюшку. Пожилой джентльмен жестом предложил садиться.

– Ах, Кевин, как я рад тебя видеть!

– И я рад встрече, сэр. Хорошо выглядите.

– Ты тоже, мой мальчик, ты тоже. Вот. – Джентльмен бросил Пауэллу на колени папку. – Почитай-ка.

Пока Пауэлл читал, старик внимательно изучал его взглядом. Пластические хирурги отменно потрудились над его ухом, и только наметанный взгляд заметил бы небольшую выпуклость пиджака слева под мышкой.

– И что ты, мой мальчик, думаешь на этот счет? – поинтересовался пожилой джентльмен, когда Пауэлл оторвался от бумаг.

Он подумал, подбирая слова.

– Очень странно, сэр. Я не знаю точно, что это означает, хотя все это, похоже, очень серьезно.

– Ты прямо читаешь мои мысли, мой мальчик, право же. И Управление, и Бюро отправили отряды своих людей прочесывать город, наблюдать за аэропортами, автостанциями, вокзалами и прочим – все как полагается, только в невиданном доселе масштабе. Ты ведь знаешь, на штуках такого рода они набили руку и, должен признать, справляются не так уж плохо. По крайней мере до сих пор справлялись. – Он сделал паузу и поймал на себе заинтригованный взгляд Пауэлла. – Им удалось найти парикмахера, который помнит, как коротко стриг нашего парня – вполне предсказуемый, но заслуживающий одобрения шаг с его стороны – вскоре после того, как подстрелили Уэзерби. Тот, кстати, быстро приходит в себя после ампутации. Его надеются допросить сегодня вечером. О чем бишь я… ах да. Они прочесали весь район и нашли место, где он прикупил себе одежды, но самого его упустили. И теперь не имеют ни малейшего представления, где искать дальше. У меня есть на этот счет пара соображений, но до поры до времени я оставлю их при себе. Есть несколько аспектов, заняться которыми я хотел бы попросить тебя. Не мог бы ты найти ответы на кое-какие вопросы, а может, задать вопросы, до которых я не додумался, а?

– Зачем? Зачем все это? Если это действительно чехи, зачем им сдался именно этот отдел, кучка безобидных бездельников-аналитиков? А если это не чехи, мы возвращаемся к самому первому вопросу.

Теперь о способе. Зачем так вызывающе? И почему этого… как его… Хейдиггера убили еще ночью? Что он знал такого, чего не знали остальные? И если он отличался от остальных, зачем тогда убили и их? Если Малькольм работал на них, им не нужно было бы допрашивать Хейдиггера, так ведь? Малькольм сам бы рассказал им все это.

Ну и, наконец, наш парень, Малькольм. С ним этих «зачем?» еще больше. Если он двойной агент, зачем звонил на «тревожный» номер? Если он двойной агент, зачем он тогда договорился о встрече? Чтобы убить Воробья-4, которого мог бы убрать без всякого труда и по-тихому, если он его действительно знал в лицо? А если он не двойной агент, то зачем стрелял в двух людей, которых сам вызвал, чтобы они доставили его в безопасное место? Ну и само собой, где он сейчас, чем занят и как себя чувствует?

Эти вопросы тянут за собой множество других, но, сдается мне, эти сейчас важнее всего. Ты со мной согласен?

Пауэлл кивнул.

– Согласен, – подтвердил он. – И что мне делать?

Пожилой джентльмен улыбнулся.

– Тебе, мальчик мой, выпала удача получать зарплату в моем отделе. Как ты, конечно, знаешь, нас создали, чтобы мы разгребали оплошности бюрократов наверху. Могу себе представить кое-кого из тамошних бумагомарак, сунувших меня, бедолагу, на это место в надежде, что я проведу остаток жизни погребенным под бумажными завалами. Как ты понимаешь, подобная перспектива не слишком меня прельщает, и поэтому я тут кое-что переиначил, чтобы в нашей работе было меньше бумаг, а больше дела. Набрал сюда правдами и неправдами не самых плохих оперативников, выбил кое-какие полномочия – в общем, завел собственную лавочку, как в старые добрые времена. И при той неразберихе, что царит в наших разведывательных службах, мне всегда найдется с чем поиграть. Я как-то познакомился с одним драматургом, так тот говаривал, что лучший способ изобразить на сцене хаос – это нагнать туда побольше актеров. А мне удается ловить рыбку в чужом хаосе. И кажется, – добавил он скромно, – что некоторые из моих предприятий, пусть и небольшие, пошли-таки на пользу нашей стране. Но вернемся к нашим баранам. Вообще-то меня это дело не касается, но вся история чертовски мне любопытна. Я думаю, в том, как взялись за это дело Бюро и Управление, есть в ней что-то не то. Во-первых, ситуация чрезвычайная, а действуют они обычными, заведенными средствами. Во-вторых, всю дорогу толкаются локтями, только и поджидая возможности подставить друг другу ножку. И есть здесь еще одно, что и словами-то трудно описать. Но что-то не дает мне покоя. Этого вообще не должно было произойти. Что-то в этом… неправильное, что ли. Что-то, что не укладывается в рамки Управления. Это им не по зубам. Не то чтобы они действовали неграмотно – хотя, сдается мне, пару-тройку мелких деталей они-таки упустили, – но они до сих пор смотрят на случившееся под неправильным углом. Ты все понял, мой мальчик?

Пауэлл кивнул.

– А вы – под правильным, верно?

Пожилой джентльмен улыбнулся.

– Ну, скажем так, поближе к правильному. А теперь вот что я от тебя хочу. Ты обратил внимание на медицинскую карту нашего парня? Да брось, не листай, я тебе и так скажу. У него проблем с простудами и респираторными заболеваниями больше, чем положено в этом возрасте. Он часто обращался к врачу. А теперь вспомни-ка расшифровку его второго звонка по «тревожной» линии: он чихнул и сказал, что простужен. Готов поспорить на выпивку, что его насморк только усилился и, где бы он сейчас ни прятался, ему придется вынырнуть, чтобы получить медицинскую помощь. Что теперь скажешь?

Пауэлл пожал плечами.

– Попробовать стоит.

Пожилой джентльмен торжествующе улыбнулся.

– Вот и мне так кажется. Ни Управление, ни Бюро до этого еще не додумались, так что у нас есть оперативный простор. Теперь вот что. Я назначил тебя начальником специальной группы вашингтонских детективов – не спрашивай, как я этого добился, главное, что добился. Начни с врачей, обладающих наибольшей практикой в столичном округе и поблизости. Узнай, не лечили ли они кого-то, похожего на нашего парня, – опиши им его новую внешность. Если не лечили, попроси связаться с нами, если он к ним обратится. Придумай какую-нибудь правдоподобную легенду – главное, чтобы они тебе открылись. Да, еще одно. Не дай другим заподозрить, что мы тоже заняты поисками. В прошлый раз, когда им это удалось, двоих застрелили.

Пауэлл встал и собрался уходить.

– Сделаю все, что в моих силах, сэр.

– Отлично, отлично, мой мальчик. Я знаю, что могу положиться на тебя. Я продолжаю мозговать над этим. Если вдруг надумаю чего, сообщу. Удачи тебе.

Пауэлл вышел из кабинета. Когда дверь за ним закрылась, пожилой джентльмен улыбнулся.

Когда Кевин Пауэлл только начинал болезненно-нудную процедуру проверки вашингтонского медицинского сообщества, человек с запоминающейся наружностью и очень странными глазами выбрался из такси напротив магазинчика секонд-хенда в центре города. Все утро он провел, изучая ксерокопии тех же документов, с которыми совсем недавно ознакомился Пауэлл. Документы он получил от другого джентльмена запоминающейся наружности. У мужчины со странными глазами имелся план, как найти Малькольма. Битый час он разъезжал по городу, а теперь начал ходить по нему пешком. Заглядывая на пару минут в каждый бар, газетный киоск, в каждый дом или любое другое место, куда может заглянуть на пару минут прохожий, он показывал хозяевам или сотрудникам выполненный вручную художником-профессионалом набросок портрета Малькольма с короткой стрижкой. Когда люди опасались говорить с незнакомцем, мужчина предъявлял им одно из пяти удостоверений, которыми его снабдил другой джентльмен с представительной внешностью. К трем часам дня он устал, но виду не подавал. Наоборот, он был настроен еще решительнее, чем прежде. Выпить кофе он зашел в «Горячую кружку». Уже уходя, представившись частным сыщиком, он показал рисунок кассирше за стойкой – почти автоматически, на всякий случай. И даже не пытался скрыть потрясения, когда та заявила, что видела этого типа.

– Ну да, видела я этого сукина сына. Он швырнул мне свои деньги, так спешил убраться. Четвертак под стойку закатился, и я колготки порвала, покуда его на четвереньках искала.

– Он был один?

– Ага, кто еще с таким уродом гулять пойдет?

– Вы не видели, в какую сторону он пошел?

– Еще бы не видела! Эх, жаль, пистолета у меня не было, а то бы пристрелила ублюдка. Вон туда и пошел.

Мужчина расплатился по счету, накинув доллар сверху, и двинулся в указанном направлении. Странно, зачем туда… никакого повода именно туда, тем более для человека, спешившего в поисках безопасного места… И все же… Он свернул на стоянку и тут же превратился в детектива городского полицейского управления для полного мужчины в фетровой шляпе.

– Конечно, видел, – ответил на вопрос тот. – Он сел в машину к той цыпочке.

Мужчина с запоминающейся внешностью прищурился.

– Какой цыпочке?

– Этой… ну, она в адвокатской конторе работает. Их лавочка арендует стояночные места для своих сотрудников. А эта… не то чтобы красавица, но что-то такое в ней есть, уж поверьте.

– Поверю, – хмыкнул фальшивый детектив. – Поверю. Кто она?

– Минуточку… – Толстяк в шляпе скрылся в своей будке и вернулся с тетрадью. – Ну-ка, посмотрим, стоянка шестьдесят три… шестьдесят три… да, вот она. Росс, Венди Росс. А вот ее адрес в Александрии.

Прищуренный взгляд скользнул по странице, мгновенно зафиксировав адрес. Затем обратился к толстяку в шляпе.

– Спасибо. – Мужчина с запоминающейся внешностью повернулся и двинулся прочь.

– Да не за что. Эй, а чего такого натворил этот парень?

Мужчина остановился и обернулся.

– Да ничего серьезного. Просто мы его ищем. Он… а, ладно, вам это знание не повредит… мы просто хотим убедиться, что с ним все в порядке.

Десять минут спустя мужчина со странными глазами зашел в телефонную будку. На другом конце города джентльмен с представительной внешностью снял трубку с аппарата, номер которого знали очень немногие.

– Да, – произнес он и сразу же узнал голос.

– У меня горячий след.

– Я знал, что вы найдете. Пусть его проверят, но ни в коем случае не приступают к активным действиям, если только того не потребуют обстоятельства. Я хочу, чтобы этим занялись лично вы – во избежание новых ошибок. Однако в настоящий момент у меня есть для вас более неотложное занятие.

– Наш общий больной друг?

– Да. Боюсь, его самочувствие ухудшится. Встретимся на месте, как можно скорее, – в трубке послышались гудки.

Мужчина задержался в телефонной будке еще для одного короткого звонка, потом поймал такси и уехал куда-то навстречу закату.

Как раз когда Венди несла на подносе бульон для Малькольма, на противоположной от ее дома стороне улицы остановилась маленькая машина. Со своего места водитель очень хорошо видел дверь ее квартиры, хотя для этого ему пришлось изогнуть свое длинное костлявое тело в очень неудобной позе. Он наблюдал за дверью и ждал.

Суббота

Чрезмерная самоуверенность, чреватая ошибками, возникает, когда мы принимаем как должное, что игра будет продолжаться нормальным путем, когда мы забываем о том, что существуют и нестандартные ходы, обладающие неожиданно мощными ресурсами: шах, жертва, патовая ситуация. И все, что остается потом жертве, это хныкать: «Кто бы мог ожидать такого дурацкого на вид хода?»

Фред Рейнфельд. Полный курс шахматной игры

– Тебе лучше?

Малькольм посмотрел на Венди и был вынужден признать, что да, лучше. Боль в горле сменилась легким пощипыванием, а почти двадцать четыре часа сна восстановили если не все силы, то по крайней мере большую их часть. Из носа все еще текло, и попытка сказать что-нибудь причиняла боль, но даже эти неприятности постепенно сходили на нет.

Физический дискомфорт уменьшался, чего нельзя было сказать о душевном. Малькольм понимал, что уже суббота, что прошло два дня с того момента, когда всех его сослуживцев убили, а сам он стрелял в человека. К этому времени несколько групп людей, целеустремленных и не испытывающих недостатка в ресурсах, наверняка уже переворачивали Вашингтон вверх тормашками. По меньшей мере одна из них желала его смерти. Да и остальные вряд ли испытывали к нему особую симпатию. На туалетном столике в противоположном углу комнаты лежали девять тысяч триста восемьдесят два доллара, похищенные у мертвого человека или по крайней мере вынесенные из его квартиры. А сам Малькольм валяется больной в кровати, не имея ни малейшего представления о том, что происходит или что ему делать дальше. И в довершение всего этого на краю его кровати сидит забавного вида девчонка, на которой нет ничего, кроме футболки и улыбки.

– Знаешь, я, если честно, ничего не понимаю, – хрипло признался Малькольм. Он и правда ничего не понимал. За все долгие часы, что он размышлял над своей проблемой, на ум пришли всего четыре предположения, хоть как-то выдерживавшие критику: первое – что в Управление проникли посторонние; второе – что кто-то напал на его отдел; третье – что кто-то пытался выставить Хейдиггера двойным агентом, подбросив ему «спрятанные» деньги; и, наконец, четвертое – что кто-то отчаянно хочет видеть его покойником.

– Придумал, что будешь делать дальше? – Венди водила пальцем по очертаниям его бедра под простыней.

– Нет, – отчаянно прохрипел он. – Могу попробовать еще раз позвонить на «тревожный» номер, если ты довезешь меня до автомата.

Она наклонилась и легонько коснулась губами его лба.

– Отвезу, куда попросишь. – Девушка улыбнулась и начала целовать по очереди его глаза, щеки, губы, шею. Потом откинула простыню и продолжила: грудь, живот…

Потом они приняли душ, и он вставил контактные линзы. Он снова лег в кровать. Когда Венди вернулась в комнату, совершенно одетая, она бросила ему на край кровати четыре книги в мягкой обложке.

– Я не знала, что тебе нравится… надеюсь, ты найдешь чем занять время, пока меня не будет.

– А ты… – Малькольму пришлось замолчать и сглотнуть. Все-таки горло еще болело. – А ты куда?

Она улыбнулась.

– Вот дурачок. По магазинам. У нас кончается еда, ну и тебе еще всякие мелочи нужны. И если ты будешь вести себя хорошо – на что я надеюсь, – может, принесу тебе сюрприз. – Она подошла к двери и оглянулась. – Да, если будет звонить телефон, сними трубку, только если он позвонит дважды, затем замолчит, а потом зазвонит дальше. Это буду я. Как, хорошо я учусь на шпионку? Прийти вроде никто не должен. Если не будешь шуметь, никто не догадается, что ты здесь. – Голос девушки стал серьезным. – Ну же, не беспокойся. Тебе здесь совершенно ничего не угрожает. – Она повернулась и вышла.

Малькольм только взял верхнюю книгу из стопки, как голова Венди снова просунулась в дверь.

– Эй, – ухмыльнулась она. – Я тут вот чего подумала… Если у меня случится фарингит, это будет считаться венерическим заболеванием?

Малькольм бросил в нее книгой, но промахнулся.

Когда Венди открыла дверь и пошла к машине, то не обратила внимания, что человек в фургоне, припаркованном у противоположного тротуара, тут же оживился. Это был ничем не примечательный мужчина в мешковатом плаще, притом что утро выдалось солнечным. Похоже, он знал, что хорошая погода вряд ли продлится долго. Человек внимательно следил за тем, как Венди выводит машину со стоянки и уезжает. Потом покосился на часы. Он решил выждать три минуты.

Суббота – выходной для большинства правительственных служащих, но не для всех. В эту конкретную субботу множество сотрудников различных ведомств трудились сверхурочно. Одним из них был Кевин Пауэлл. Он и его люди побеседовали с двумястами шестнадцатью врачами, квалифицированными медсестрами, стажерами и прочими представителями медицинских профессий. К одиннадцати утра субботы они опросили больше половины вашингтонских оториноларингологов. И все, что мог доложить Пауэлл пожилому джентльмену, сидевшему за столом из красного дерева, сводилось к одному слову: ничего.

Как ни странно, настроение пожилого джентльмена от этих новостей не ухудшилось.

– Что ж, мой мальчик, все, что я могу тебе посоветовать, – это не прекращать стараний, ни в коем случае не прекращать. И, если тебя это утешит, могу сказать, что мы ровно в том же положении, что и все другие, только они исчерпали все свои ходы, и теперь им остается только ждать. Впрочем, кое-что все-таки произошло: Уэзерби мертв.

Вид у Пауэлла сделался удивленный.

– Мне казалось, вы говорили, что его состояние улучшалось?

Пожилой джентльмен развел руками.

– И ведь так оно и было. Его собирались допросить вчера вечером, самое позднее сегодня утром. Когда следователи прибыли около часа ночи для допроса, они обнаружили, что он умер.

– Как? – Судя по тону Пауэлла, у него уже имелись догадки на этот счет.

– В самом деле, как? Охранник у входа в палату клянется и божится, что в нее не заходил никто, кроме медицинского персонала. С учетом того, что Уэзерби лежал в госпитале Лэнгли, я не сомневаюсь, что охрана там была поставлена хорошо. Врачи говорят, что с учетом шока и потери крови вполне возможно, он умер от ранения. Хотя сами же утверждали, что полковник поправлялся очень быстро. Как раз сейчас они должны производить вскрытие.

– Странно все это. Очень странно.

– Да, конечно. Тебе тоже так кажется? Однако же именно потому, что это странно, такого хода событий и можно было ожидать. Все это дело более чем странное. Ну, да мы об этом уже толковали. У меня для тебя есть кое-что новое.

Пауэлл низко склонился над столом. Он устал.

– Я уже говорил тебе, – продолжал старый джентльмен, – не нравится мне, как Бюро и Управление занимаются этим делом. Они упираются в тупик. И уверен, отчасти оттого, что туда заводит их методика. Они ищут Малькольма, как охотник ищет дичь. И хотя они охотники опытные, они упустили из внимания мелочь или две. Я хочу, чтобы ты искал его так, словно дичь – это ты. Ты прочитал все, что нам о нем известно, ты был у него дома. Значит, у тебя сложилось о нем какое-то представление. Вот и влезь в его шкуру да глянь, куда тебя это приведет. У меня для тебя пара полезных вкусняшек. Мы ведь знаем: для того, чтобы попасть туда, где он сейчас, Малькольм не мог обойтись без транспорта. Начнем с того, что пешеход заметен, а наш парень хочет этого избежать. Бюро совершенно уверено в том, что такси он не брал. Я не вижу причины не доверять их мнению на этот счет. Не думаю, чтобы Малькольм садился в автобус – с тем-то пакетом, который ему продали в магазине. Да и мало ли кого можно встретить в общественном транспорте. Вот тебе и задачка. Возьми одного-двух агентов – таких, что способны правильно настроить голову. Начни с того места, где его видели в последний раз. А там, мой мальчик, попробуй спрятаться, как и он.

Пауэлл уже взялся за дверную ручку, но повернулся к улыбавшемуся пожилому джентльмену.

– Есть еще одно обстоятельство, сэр, которое представляется мне очень странным в этом деле. Малькольма ведь не готовили как оперативника. Он аналитик – а посмотрите, как выкручивается.

– Да, это довольно странно, – согласился пожилой джентльмен и снова улыбнулся. – А знаешь, мне уже не терпится познакомиться с этим парнем, Малькольмом. Отыщи его мне, Кевин, отыщи скорее.

Малькольму захотелось кофе. Горячая жидкость наверняка пошла бы на пользу горлу, да и взбодриться кофеином тоже бы не мешало. Он медленно ухмыльнулся, стараясь не бередить шейных мускулов. В обществе женщины мужчине нужно поддерживать тонус. Малькольм спустился на кухню. Он как раз поставил на огонь кофеварку-эспрессо, когда в дверь позвонили.

Малькольм застыл. Пистолет остался наверху, на тумбочке, где он мог при необходимости быстро дотянуться до него… при одном условии – если бы он лежал в постели. Малькольм на цыпочках подобрался к двери. У него вырвался вздох облегчения, когда он увидел в глазок, как по ту сторону переминается с ноги на ногу всего лишь скучающего вида почтальон с сумкой через плечо и свертком в руках. Тут Малькольм призадумался. Если он не отворит дверь, тот может возвращаться до тех пор, пока не вручит посылку адресату. Малькольм опустил взгляд. Всю одежду его составляли шорты и футболка. Да какого черта, подумал он, неужели почтальон да не видывал такого? Он отпер дверь.

– Доброе утро, сэр, как дела?

Бодрое настроение почтальона, похоже, передалось Малькольму. Он улыбнулся в ответ.

– Простыл немного, – хрипло ответил он. – Чем могу вам помочь?

– У меня тут посылочка мисс… – Почтальон замолчал и заговорщически улыбнулся Малькольму. – Мисс Венди Росс. Заказная, требуется роспись адресата.

– Ее сейчас нет дома. Может, позже зайдете?

Почтальон поскреб в затылке.

– Ну, можно, конечно, но проще будет, если вы за нее распишетесь. Проклятие, да какая разница начальству, чья подпись, главное, чтоб она была, верно?

– Идет, – согласился Малькольм. – У вас ручка есть?

Почтальон безуспешно обшарил карманы.

– Ох, ладно, – буркнул Малькольм. – Заходите, сейчас дома найду какую-нибудь.

Войдя в гостиную, почтальон улыбнулся и закрыл дверь за собой.

– Извините, если вас затрудняю, зато вы мне разом все упрощаете.

Малькольм пожал плечами.

– Ничего. – Он повернулся и пошел на кухню поискать ручку. Заходя в дверной проем, он автоматически отметил, что почтальон положил посылку на стол и расстегивает свою сумку.

Почтальон был очень доволен. Ему было приказано установить, находится ли Малькольм в квартире, вести наблюдение за домом и переходить к активным действиям только в том случае, если задача может быть выполнена со стопроцентной надежностью и без шума. Он знал, что, если по личной инициативе сможет убрать Малькольма, ему положена премия. Девицей можно заняться и позже. Он достал из сумки «Стен» с глушителем.

Малькольм как раз выходил из кухни, когда до него донесся звук металлического щелчка – это почтальон вставил в автомат магазин. Малькольм так и не нашел ручку. В одной руке он нес кофеварку, в другой – пустую чашку. Он решил, что симпатичный почтальон не откажется подкрепиться. То, что Малькольм остался в живых, надо отнести на счет того, что, выйдя из двери и увидев поворачивающийся в его сторону ствол автомата, он не потратил на размышление и доли секунды. Он просто швырнул в почтальона полную горячего питья кофеварку и чашку.

Почтальон не слышал шагов Малькольма. Первая его мысль сосредоточилась на предметах, летевших ему в лицо. Он инстинктивно вскинул руки, прикрывшись автоматом. Кофеварка ударилась об автомат и отлетела в сторону, но от столкновения ее крышка слетела, и горячий кофе выплеснулся почтальону на руки и запрокинутое лицо. Взвыв, почтальон отшвырнул автомат в сторону; тот покатился по полу и остановился под столиком, на котором у Венди стоял стереопроигрыватель. Малькольм бросился за ним, но споткнулся о подставленную черную кроссовку. Кондор приземлился на руки, поспешно вскочил, оглянулся через плечо и сразу же снова нырнул вниз. Тело почтальона пролетело над самой его головой. Попади тот ногой куда целил, и череп Малькольма разлетелся бы как арбуз, по крайней мере шея наверняка бы сломалась. Даже при том, что в единоборствах почтальон не тренировался почти полгода, позу для сложного приземления он принял идеальную. Одна неприятность, приземлился он на ковер – подарок для Венди от бабушки на день рождения. Ковер заскользил по паркетному полу, и почтальон тоже упал на руки. Правда, вскочил он вдвое быстрее, чем Малькольм.

Оба стояли, настороженно глядя друг на друга. От автомата Рональда отделяло по меньшей мере десять футов. Возможно, ему и удалось бы опередить почтальона, но поднять оружие он все равно не успел бы: почтальон сразу навалился бы сзади. Малькольм стоял ближе к двери, но та была заперта. Он понимал, что не рискнет тратить драгоценные секунды на попытку отпереть ее.

Почтальон смотрел на Малькольма и улыбался. Носком ботинка он потрогал паркетный пол. Скользко. Ловким, натренированным движением он стряхнул с ног кроссовки. Носки по паркету тоже скользили. Их он тоже стряхнул, не наклоняясь. Потом сжал и разжал пальцы босых ног. Он готовился к поединку молча, не спеша, и сами эти приготовления уже действовали на психику Малькольма.

Малькольм смотрел на своего улыбающегося соперника и понимал, что эта улыбка означает смерть. Он не мог знать, что противник – обладатель коричневого пояса, но понимал, что шанса выстоять у него нет. Познания Рональда в области боевых единоборств стремились к нулю. Правда, он прочитал множество сцен с драками в книгах и видел их в кино. В детстве он дрался дважды, один раз победил и один – проиграл. Его преподаватель физкультуры в колледже однажды потратил часа три на то, чтобы научить свой класс кое-каким приемам, которых он набрался в морской пехоте. Простая логика заставила Малькольма копировать стойку своего соперника: ноги чуть согнуты, кулаки сжаты, левая рука выставлена вперед и повернута перпендикулярно полу, правая остается у талии…

Очень медленно почтальон начал сокращать дистанцию в полтора десятка футов, отделявших его от жертвы. Малькольм начал смещаться вправо, не совсем отдавая себе отчет, зачем он вообще это делает. Приблизившись к Малькольму на шесть футов, почтальон рванулся вперед. С боевым воплем он сделал левой рукой обманный выпад, якобы целя ею в лицо Малькольма. Как и ожидалось, Малькольм дернулся вправо. Отводя левую руку назад, почтальон резко опустил левое плечо и крутанулся вправо на пятке левой ноги. Вся масса тела, вся инерция поворота оказались вложены в выпад правой ногой, устремившейся в голову пригибавшегося Малькольма.

Однако полгода перерыва в тренировках не могли не сказаться на результатах, даже если драться пришлось с неподготовленным любителем. Удар пришелся мимо лица Малькольма, в левое плечо. Кондор врезался в стену, отлетел от нее и едва успел вскинуть руку, чтобы прикрыться от рубящего удара.

Почтальон изрядно разозлился, в первую очередь на себя. Он промахнулся уже дважды. Да, его противник наверняка травмирован, но полагалось-то ему уже быть покойником. Надо, надо потренироваться, пока не встретился соперник, знающий свое дело…

Хороший тренер никогда не забывает напоминать, что успех в карате на три четверти зависит от настроя. Почтальон помнил это, поэтому сосредоточился на смерти своего противника. Он так на этом сконцентрировался, что не услышал, как отворилась входная дверь. Венди вошла и осторожно закрыла ее за собой – она боялась разбудить Малькольма. Девушка забыла свою чековую книжку.

Наверное, она спала. Этого не могло происходить: у нее в гостиной стояли друг перед другом двое мужчин. Один – Малькольм с повисшей, как плеть, левой рукой. Другой – незнакомый, небольшого роста, крепкого сложения. Он стоял спиной к ней в какой-то странной позе.

– Ты, – услышала она очень тихий голос незнакомца. – Довольно от тебя неприятностей.

Только тут до нее дошло, что это происходит на самом деле. Медленно, очень медленно незнакомец двинулся к Малькольму, а она нырнула на кухню, схватила с магнита на стене длинный разделочный нож и бросилась назад, к незнакомцу.

Почтальон услышал стук каблуков по паркету. Ограничившись ложным выпадом в сторону Малькольма, он резко повернулся лицом к новой угрозе. Однако все, что увидел, – это перепуганную девушку, стоявшую с судорожно сжатым в правой руке ножом. Увиденное успокоило почтальона, и он медленно, покачивающейся походкой двинулся в ее сторону. Дрожа, Венди попятилась от него. Он дал ей отступить к самой двери на кухню, а затем сделал выпад. Левой ногой он выбил у девушки из руки нож, а левый кулак рассек кожу чуть ниже ее левой скулы, и она повалилась, оглушенная, на диван.

Однако почтальон забыл важнейшее правило поединка с несколькими неприятелями. Человек, на которого нападают двое или более соперников, должен находиться в непрерывном движении, отражая атаки со всех сторон. Стоит ему сконцентрироваться на ком-то одном, как он подставляет себя под удар другого. Сразу же после того, как почтальон вывел из строя Венди, ему стоило обернуться и напасть на Малькольма. Вместо этого он решил добить девушку раз и навсегда.

Почтальон делал первый шаг в направлении поверженной Венди, а Малькольм уже держал в руке автомат. Левая рука действовала плохо, но он все-таки навел ствол с глушителем на почтальона, уже заносившего руку для последнего удара.

– Стой!

Почтальон все-таки повернулся к нему, и тут Малькольм нажал на спуск. Кашляющие звуки не смолкали до тех пор, пока грудь почтальона не расцвела букетом алых брызг. Тело его перелетело через диван и рухнуло на пол.

Малькольм помог Венди подняться. Ее левый глаз уже начал заплывать, и по щеке стекала тоненькая струйка крови. Она негромко всхлипывала.

У Малькольма ушло пять минут на то, чтобы ее успокоить. Он осторожно выглянул сквозь жалюзи в окно. Улица была пуста. Желтый фургон на противоположной стороне выглядел пустым. Кондор оставил Венди внизу; она сжимала в руках автомат, нацеленный на дверь. Он велел ей стрелять в любого, кто попробует войти. Наверху Малькольм поспешно оделся, затем сунул деньги, одежду и все, что купила для него Венди, в один из ее пустых чемоданов. Когда он спустился вниз, девушка почти пришла в себя. Он отправил ее наверх собираться. В это время он обыскал труп, но ничего не обнаружил. Через десять минут Венди, умытая, спустилась обратно в гостиную с еще одним чемоданом.

Малькольм набрал в грудь воздуха и отворил дверь. Револьвер он прятал под курткой. Он не смог заставить себя взять автомат. Он вышел на крыльцо. Никто в него не стрелял. Он подошел к машине. Ни одной пули. На улице не было видно вообще никого. Малькольм кивнул Венди. Она подбежала к машине с чемоданами в руках. Они забрались в салон, и Кондор медленно повел машину прочь.

Пауэлл устал. Он и еще двое вашингтонских детективов прочесывали улочки в районе, где в последний раз видели Малькольма. Они опрашивали людей во всех домах. И все, что они нашли, – это тех, кого уже опрашивали. Пауэлл прислонился к фонарному столбу, пытаясь собраться с мыслями, когда увидел, что один из детективов спешит к нему.

Детектива звали Эндрю Уолш, и он специализировался на убийствах. Он пошатнулся и вцепился в рукав Пауэлла, чтобы не упасть.

– Похоже, я кое-что нашел, сэр. – Уолш помолчал, переводя дух. – Помните, все, кого мы опрашивали, показали, что с ними до нас уже говорили? Так вот, я нашел одного, сторожа с автостоянки, и он говорит, что рассказал копу кое-что, что не вошло в официальную сводку.

– Ради бога, что? – Пауэлл разом забыл про усталость.

– Он опознал Малькольма по фотографии, которую показал ему коп. Более того, он рассказал тому, что видел, как Малькольм садился в машину к вот этой девушке… вот ее имя и адрес.

– Когда все это случилось?

– Вчера во второй половине дня.

– Тогда быстро! – Пауэлл бегом бросился к машине. Задыхавшийся детектив старался не отставать.

Они проехали три квартала, когда зажужжала рация под приборной доской.

– Да? – рявкнул Пауэлл в микрофон.

– Сэр, группа, продолжающая опрос врачей, доложила, что доктор Роберт Кнудсен узнал на фото Малькольма мужчину, который вчера обращался к нему по поводу фарингита. Он осматривал подозреваемого в доме Венди Росс – Эр, О…

Пауэлл оборвал диспетчера на полуслове:

– Мы как раз едем к ней домой. Я хочу, чтобы все наши группы сосредоточились в том районе, но не приближались к дому, пока я сам туда не приеду. Скажите, пусть прибудут туда как можно быстрее, но максимально скрытно. А теперь соедините меня с боссом.

Прошло не меньше минуты, когда из динамика зазвучал голос пожилого джентльмена.

– Да, Кевин, мальчик, что у тебя?

– Мы едем к убежищу Малькольма. Обе группы должны подъехать туда более-менее одновременно. Детали расскажу потом. Есть еще одно: кто-то с официальным удостоверением тоже искал Малькольма и не доложил о том, что узнал.

Последовала долгая пауза.

– Это многое объясняет, мой мальчик, – произнес пожилой джентльмен. – Очень многое. Будь осторожен. Надеюсь, ты успеешь вовремя. – Связь отключилась. Пауэлл положил микрофон и попробовал отделаться от ощущения, что он, возможно, уже опоздал.

Десять минут спустя Пауэлл и трое детективов позвонили в дверь Венди. Они подождали минуту, потом самый крупный из детективов выбил дверь. Спустя еще пять минут Пауэлл докладывал пожилому джентльмену о находках.

– Тело до сих пор не опознано. Мундир почтальона поддельный. Автомат «Стен» с глушителем, возможно, использовался при нападении на Общество. Насколько я могу судить, он с кем-то дрался, возможно, с нашим приятелем. Малькольм сумел отобрать у него автомат. Уверен, автомат принадлежал почтальону – у того в сумке специальные крепления для его переноски. Похоже, нашему парню продолжает здорово везти. Мы нашли фотографию девушки, и у нас есть номер ее водительского удостоверения. Что вы намерены с этим делать?

– Передай полиции, пусть объявят ее в розыск по… по обвинению в убийстве. Это выведет на время из игры тех, кто следит за нами и использует наши удостоверения. А пока я хочу узнать, кто убитый, и хочу узнать об этом быстро. Разошли его фото и отпечатки пальцев по всем агентствам с пометкой «особо срочно». Другой информации не сообщай. Отправь своих людей на поиски Малькольма и девушки. А потом, сдается мне, придется нам немного подождать.

Когда Пауэлл и другие расходились по машинам, мимо проехал темный седан. Водитель его был высок и болезненно худ. Пассажир, мужчина запоминающейся внешности со странными глазами – спрятанными, правда, за темными очками, – сделал ему знак проезжать, не останавливаясь. Никто не обратил внимания на их машину.

Малькольм петлял по Александрии, пока не нашел площадку, где торговали подержанными машинами. Он проехал дальше, остановил «Корвейр» в двух кварталах от нее и отправил Венди за покупкой. Спустя десять минут, побожившись, что ее и в самом деле зовут миссис А. Эджертон, как она назвалась в купчей, и заплатив лишнюю сотню наличными, Венди выехала с площадки в относительно новом «Додже». Малькольм пересел за руль «Корвейра» и доехал следом за ней до парка. Там они перегрузили чемоданы, сняли с их машины номера, после чего уселись в «Додж» и не спеша уехали прочь.

Малькольм вел машину пять часов. На протяжении всей поездки Венди не произнесла ни слова. Они остановились в Виргинии, в мотеле городка Пэрисбург, где Малькольм зарегистрировал их как мистера и миссис Ивенс. Машину он поставил с обратной от дороги стороны здания – «чтобы не запылилась от проезжающих машин». Пожилая владелица мотеля только пожала плечами и отвернулась к своему телевизору. Она к такому привыкла.

Венди неподвижно лежала на кровати. Малькольм медленно разделся, принял свои лекарства, вынул и убрал контактные линзы. Потом подсел к ней.

– Почему бы тебе не раздеться и не поспать немного, а, милая?

Девушка повернулась и посмотрела на него.

– Это ведь взаправду было. – Она не спрашивала, а констатировала факт. – Все это было взаправду. И ты убил этого типа. В моей квартире. Ты убил человека.

– Или он, или мы. Ты ведь сама это понимаешь. И ты тоже устала.

Венди отвернулась.

– Понимаю. – Она встала и медленно разделась. Потом выключила свет и забралась под одеяло. В отличие от прошлых ночей, она не прижалась к нему. Когда Малькольм примерно через час заснул, она все еще лежала с открытыми глазами.

Воскресенье

Чем ярче свет, тем глубже тени.

Гёте

– Ну что ж, Кевин, похоже, мы кое-чего добились.

Жизнерадостный голос старого джентльмена с трудом пробивался сквозь туман, окутывавший сознание Пауэлла. Все тело болело, но он почти не замечал этого. Кевин привык к нагрузкам куда большим, чем одна бессонная ночь. Беда только, за три месяца отдыха Пауэлл привык вставать по воскресеньям позже обычного. К этому добавлялись раздражение и досада на свое нынешнее задание. Его участие до сих пор ограничивалось пассивной ролью наблюдателя. Два года подготовки, десять лет оперативного опыта – и все ради того, чтобы оставаться на побегушках и собирать информацию, которую мог бы нарыть любой коп? Тем более многие копы этим сейчас и занимались. В общем, Кевин не разделял оптимизма пожилого джентльмена.

– Чего именно, сэр? – При всем своем раздражении Пауэлл старался говорить почтительно. – Что, напали на след Кондора и девушки?

– Нет, пока нет. – Несмотря на бессонную ночь, босс буквально сиял. – Есть вероятность, что именно она купила ту машину, но мы пока ее не нашли. Нет, прогресс достигнут по другому направлению. Мы опознали убитого.

В голове у Кевина мигом прояснилось.

– Наш приятель, – продолжал пожилой джентльмен, – некогда звался сержантом морской пехоты Келвином Ллойдом. В пятьдесят девятом году он, служа в Корее, довольно неожиданно уволился из корпуса, но из Кореи не уехал, работая инструктором южнокорейской морской пехоты. Велика вероятность, что он замешан в убийстве хозяйки сеульского борделя и одной из ее девиц. Доказательств так и не нашли, но флотские следователи полагают, что они с мадам промышляли контрабандой и повздорили на этой почве. Вскоре после того, как тела двух женщин были обнаружены, Ллойд дезертировал. Нельзя сказать, чтобы корпус морской пехоты искал его слишком настойчиво. В шестьдесят первом флотская разведка получила донесение, согласно которому он – несколько внезапно, сдается мне – умер в Токио. Однако в шестьдесят третьем его опознали в числе нескольких других торговцев оружием в Лаосе. Судя по всему, работа Ллойда заключалась в технической поддержке. В тот период он был связан с человеком по имени Винсент Дейл Мароник. Но о Маронике потом. Ллойд пропал из поля зрения в шестьдесят пятом и до вчерашнего дня считался мертвым.

Пожилой джентльмен помолчал. Пауэлл осторожно покашлял, испрашивая возможности подать голос. Босс снисходительно кивнул.

– Ладно, – произнес Кевин. – Ну, это нам теперь известно. И чем нам поможет это знание?

Джентльмен назидательно поднял указательный палец.

– Терпение, мой мальчик, терпение. Не будем спешить – и тогда увидим, где и какие тропы пересекаются.

Вскрытие Уэзерби показало всего лишь вероятность стороннего вмешательства, но с учетом всего происходящего я оценил бы эту вероятность как весьма высокую. Не исключено, что его смерть вызвана воздушным пузырем в кровеносной системе, но патологоанатомы не могут в этом ручаться. Однако врачи настаивают, что умереть ему помогли – и что сами они не виноваты. Я склонен с ними согласиться. Для нас, конечно, досадно, что Уэзерби уже не удастся допросить, но для кого-то его смерть – удачное избавление. Слишком, я бы сказал, удачное. Я уверен, что полковник был двойным агентом, хотя, на кого он еще работал, у меня нет ни малейшего представления. Пропавшие документы, наш приятель с удостоверениями, прочесывающий город раньше нас, то, как было организовано нападение на Общество… От всего этого попахивает предательством. Теперь, когда Уэзерби устранили, все указывает на то, что он мог выболтать кое-что, слишком для кое-кого опасное. А еще эта перестрелка за театральным кварталом. Мы уже толковали о ней, но тут мне в голову пришла одна идея. По моей просьбе тела Воробья-4 и Уэзерби осмотрел наш баллистик. Кто бы ни стрелял в Уэзерби, он ему своей пулей почти ногу оторвал. А у Воробья-4 в горле всего лишь маленькая аккуратная дырочка. Баллистик сомневается, что обоих подстрелили из одного пистолета. А это – в сочетании с тем фактом, что Уэзерби в перестрелке не убили, – делает всю эту историю еще более подозрительной. Сдается мне, наш приятель Малькольм по какой-то причине пальнул в Уэзерби и сбежал. Того, конечно, ранило, но не настолько, чтобы он не мог убрать свидетеля, Воробья-4. Но и эта новость не самая интересная.

С пятьдесят восьмого по шестьдесят девятый Уэзерби работал в Азии, в основном в Гонконге, но с выездами в Корею, Японию, Тайвань, Лаос, Таиланд, Камбоджу и Вьетнам. Поднялся за это время по служебной лестнице от оперативника до начальника резидентуры. Ты заметил, мой мальчик, что он был в тех краях и в то же самое время, что и наш покойный почтальон? А теперь небольшое, но занятное, очень занятное отклонение от темы. Что тебе известно о человеке по имени Мароник?

Пауэлл нахмурился.

– Кажется… кажется, он был кем-то вроде суперагента по особым поручениям. Насколько я помню, фрилансер.

Пожилой джентльмен довольно улыбнулся.

– Отлично, мой мальчик, отлично. Хотя вряд ли точно понимаю, что именно ты имеешь в виду под приставкой «супер». Если ты имел в виду особо опытного, вдумчивого, осторожного и в высшей мере успешного, то ты прав. А если хотел сказать про идейного и преданного работодателю, то очень и очень ошибаешься. Винсент Мароник был – и есть, если я не ошибаюсь, – лучшим агентом-фрилансером за много лет. Возможно, лучшим в своем ремесле. Для тактических операций – лучшим из всех, кого можно купить за деньги. Чертовски опытный. Нам неизвестно, где он так выучился, – в одном мы уверены: он американец. По части отдельных способностей, может, он и не такой уж гений. Можно найти разработчиков лучше, чем он, лучших снайперов, лучших диверсантов. Но по части универсальности, а еще по части крутизны с ним не сравнится никто. Очень, очень опасный тип, один из немногих, кого я мог бы бояться.

В начале шестидесятых он всплыл на службе у французов. Работал все больше в Алжире, но обрати внимание, мой мальчик, обслуживал также их интересы в Юго-Восточной Азии. С шестьдесят третьего года он попал в поле зрения тех, кто занят в нашем деле. В разное время работал на англичан, китайских коммунистов, итальянцев, южноафриканцев, конголезцев, канадцев. Пару раз даже выполнял задания Управления. А еще оказывал услуги консультанта ИРА и ОАС, то бишь, выходит, работал против своих бывших французских хозяев. Его работой всегда были довольны. Неудачные операции если и случались, то нам о них неизвестно. Услуги Мароника стоят очень дорого. Ходили слухи, что он выбирал только крупные дела. Бог знает, почему он занялся этим бизнесом, но, сдается мне, это единственный род занятий, где его таланты раскрывались полностью, да к тому же хорошо оплачивались. А теперь, мой мальчик, самое интересное.

В шестьдесят четвертом Мароник устроился на работу на Тайвань, к Чан-Кай-Ши. Использовали его поначалу в операциях против континентального Китая, но со временем генералиссимус начал испытывать проблемы с жителями Тайваня, да и среди таких же иммигрантов, как он сам, объявились диссиденты. В обязанности Маронику вменили поддержание порядка. Вашингтону отдельные аспекты внутренней политики чанкайшистов не понравились. Здесь начали опасаться, что используемые генералиссимусом методы могут отрицательно сказаться и на нашем имидже. Генералиссимус не согласился с ними и продолжал развлекаться на свой манер. Примерно в это время нас и начал тревожить Мароник. Слишком он был хорош и доступен для всякого, у кого имелись деньги. Он ни разу не орудовал против нас, но все понимали, что это до поры до времени. В общем, Управление решило укоротить Мароника – в качестве превентивной меры, а еще в качестве тонкого намека генералиссимусу. Так вот, как ты думаешь, кто руководил резидентурой на Тайване, когда она получила приказ на устранение Мароника?

Пауэлл почти не сомневался, поэтому ответил сразу:

– Уэзерби?

– Угадал. Ответственным за операцию по устранению был именно полковник Уэзерби. Он доложил о ее успешном завершении, но есть тут одна загвоздочка. В качестве метода выбрали бомбу, заложенную в квартире Мароника. При взрыве погибли и Мароник, и агент-китаец, который ее закладывал. Оба трупа, само собой, почти полностью уничтожены взрывом. Уэзерби наблюдал за взрывом и давал показания как свидетель. А теперь сдадим-ка чуток назад во времени. Кого, как ты думаешь, нанимал Мароник для участия по меньшей мере в пяти операциях?

Тут можно было и не гадать.

– Нашего мертвого почтальона, – ответил Пауэлл. – Сержанта Келвина Ллойда.

– И как ты догадался? И вот ведь какое совпадение… У нас не имелось подробного досье на Мароника, только несколько нечетких фоток, неполных описаний, всякая такая ерунда. И угадай-ка, чье досье пропало? – Пожилой джентльмен даже не дал Пауэллу открыть рот, потому что ответил сам: – Мароника. А еще пропали записи про сержанта Ллойда. Очень мило, а?

– Не то слово. – Пауэлл все еще казался озадаченным. – Скажите, сэр, а что навело вас на мысль, что во всем этом замешан Мароник?

Пожилой джентльмен улыбнулся.

– Напряг извилины. Сначала прикинул, кто вообще мог бы провернуть подобную операцию, как нападение на Общество. Таких набралось с дюжину. Но когда из этой дюжины пропало досье одного Мароника, это уже интереснее, не так ли? Флотская разведка прислала данные на Ллойда, и в досье значилось, что он работал с Мароником. Вот тут-то колесики и завертелись. А когда оказалось, что оба повязаны с Уэзерби, тут уж и лампочки замигали, и музычка заиграла. Вот так вот: я битое утро провел, напрягая извилины, а мог бы кормить голубей да цветочки нюхать.

В комнате наступила тишина: босс отдыхал, а Кевин думал.

– Значит, – произнес наконец Пауэлл, – вы думаете, Мароник затеял против нас какую-то операцию, а Уэзерби работал на него изнутри нашей организации? По крайней мере какое-то время?

– Нет, – мягко возразил начальник. – Я так не думаю.

Вот тут Кевин удивился уже по-настоящему. Все, на что его хватило, – это уставиться на пожилого джентльмена в ожидании, пока тот продолжит.

– Первый и самый очевидный вопрос: зачем? С учетом происходящего и того, как все происходило, не думаю, что к этому вопросу можно подходить, используя обычную логику. А если к нему подойти не с обычной логикой, значит, мы начинали с ошибочного предположения – что объектом действий является ЦРУ. Теперь второй вопрос: кто? Кто мог бы заплатить – и, могу предположить, заплатить по-царски – Маронику за измену Уэзерби и содействие как минимум Ллойда за то, чтобы на нас напали, причем именно таким образом? Даже с учетом этой поддельной чешской записки, мне в голову никто не приходит. Это, само собой, возвращает нас к вопросу «зачем?», а дальше мы уже будем без толку ходить по кругу. Нет, сдается мне, что правильнее задавать вопрос не «зачем?» или «кто?», а «что?». Что происходит? Если мы найдем ответ на этот вопрос, ответы на остальные придут сами собой. Так вот, ключ к вопросу «что?» только один – и это наш приятель, Малькольм.

Пауэлл устало вздохнул.

– Итак, мы вернулись к тому, с чего начинали, – с поисков нашего пропавшего Кондора.

– Не совсем, мой мальчик, не совсем. Я поручил кое-кому из моих людей порыться как следует в Азии, поискать, что связывает Уэзерби, Мароника и Ллойда. Возможно, они не найдут ничего, но как знать, как знать. А еще мы лучше представляем себе соперника, так что я поручил еще кое-кому поискать Мароника.

– Со всеми ресурсами, сэр, что у вас в распоряжении, мы могли бы без труда выйти на одного из двух, на Малькольма или Мароника… имена прямо как у клоунского дуэта, вам не кажется?

– Нет у нас ресурсов, Кевин. У нас есть мы, а еще то, что мы сможем наскрести в вашингтонской полиции.

Пауэлл поперхнулся.

– Какого черта? У вас под началом полсотни людей, и копы предоставят вам столько же. В Управлении над этим делом уже работают сотни сотрудников, не говоря уже о Бюро, АНБ и прочих. Стоит сообщить им все, что вы сказали мне, и они…

– Кевин, мальчик, – мягко, но решительно перебил его пожилой джентльмен. – Подумай хоть немножко. Уэзерби – двойной агент, сотрудник Управления; возможно, кроме него есть и еще кто-то из нижнего звена. Как мы предполагаем, это он добывал фальшивые удостоверения, делился необходимой информацией и даже сам участвовал в операциях. Но если он двойной агент, кто тогда организовал его убийство, кто вообще мог знать, где он находится (ведь это держалось в строжайшем секрете), кто обладал необходимым доступом, чтобы провести туда убийцу (скорее всего, опытного Мароника) и затем вывести его обратно? – Он помолчал, наслаждаясь сменой настроений на лице у Кевина. – Верно, другой двойной агент. И, если мои извилины меня не подводят, занимающий весьма высокое положение. Мы не можем рисковать, допустив еще одну утечку. А раз мы не можем никому доверять, придется проворачивать все это нам самим.

Пауэлл нахмурился и подумал еще немного.

– Могу я предложить, сэр?

Пожилой джентльмен изобразил на лице неподдельное удивление.

– Ну почему же нет, мой мальчик? От тебя и ждут, что ты будешь пользоваться головой, пусть даже и боишься обидеть старших.

Пауэлл чуть улыбнулся.

– Нам известно… ну, по крайней мере мы предполагаем утечку информации, причем на самом верху. Тогда почему бы нам, продолжая искать Малькольма, не сконцентрировать усилия на поисках места этой утечки? Мы могли бы вычислить, от какой группы она исходит, и заняться ею. С помощью внешнего наблюдения мы могли бы отловить этих людей, даже если бы они не оставляли за собой следа. Обстоятельства давят на них, заставляя предпринимать что-то. Ну, по крайней мере должны же они поддерживать связь с Мароником?

– Кевин, – все так же тихо ответил босс. – Твоим рассуждениям не откажешь в логике, но весь план ущербен с самого начала. Ты исходишь из того, что мы сможем вычислить группу людей – источник утечки. Но со спецслужбами одна закавыка – если подумать, так это одна из причин, по которым и создана наша лавочка, – все у них так запутано и раздуто, что в такую группу запросто может войти полсотни человек, и хорошо, если не сотня или две. И не факт, что они сами в ней виновны. Возможно, информация просачивается не от самого сотрудника, а, скажем, от его секретарши. Или, например, его связник работает на двух хозяев. И даже если утечка исходит от второстепенных лиц вроде секретарши или связного, наблюдение за ними потребует уйму ресурсов. Я уже сказал, нам придется полагаться на себя. А чтобы претворить твое предложение в жизнь, нам понадобилось бы заручиться одобрением и поддержкой кое-кого из тех, кого мы подозреваем. Так дело не пойдет. Еще одна проблема связана с самой природой тех, с кем мы имеем дело. Они все профессионалы по части разведки. И ты думаешь, они позволят спокойно за собой наблюдать? А если и нет, у каждого из этих ведомств имеется своя служба безопасности, которую нам придется обходить. Например, разведка военно-воздушных сил постоянно проводит проверки – и своих объектов, и линий связи. Так они уверены и в благонадежности собственного персонала, и в том, что за ними никто не шпионит. Выходит, нам пришлось бы избегать внимания и этой службы безопасности, и нашего опытного, настороженного подозреваемого. То, с чем мы имеем дело, – продолжил пожилой джентльмен, сложив кончики пальцев домиком, – это классическая проблема спецслужб. Мы обладаем едва ли не самой мощной в мире разведывательной службой, которая, по иронии судьбы, предназначена для того, чтобы предотвращать утечки информации из нашей страны и добывать ее извне. Стоит нам глазом моргнуть, и сотня хорошо подготовленных людей докопается до любой мелочи вроде неправильно прикрепленной багажной бирки. Или мы можем натравить эту же самую орду на любую маленькую группу, и через несколько дней будем знать все о том, чем она занимается. Мы можем крепко надавить на любое место по нашему желанию. Вот в этом-то и проблема: мы пока не знаем, куда давить. Мы знаем, что в механизме есть слабое место, но до тех пор, пока не изолируем ту область, где она находится, мы не сможем приступить к починке. Попытки сделать это почти наверняка обречены на провал и, мягко говоря, небезопасны. И потом, как только мы начнем искать утечку, наши противники узнают, что нам о ней известно. Ключ ко всей проблеме – Малькольм. Он может отыскать для нас этот источник утечки, ну, или хотя бы подтолкнуть в нужном направлении. Если ему это удастся или мы найдем связь между операцией Мароника и кем-либо в наших спецслужбах, мы, разумеется, прижмем подозреваемого к ногтю. Но до тех пор, пока у нас не появится серьезной зацепки, такая операция будет неуклюжей, можно сказать, стрельбой вслепую. Я такой работы не люблю – очень уж мало от нее проку.

– Простите, сэр. – Пауэлл постарался не выказать досады. – Пожалуй, я ляпнул, не подумав.

Пожилой джентльмен энергично замотал головой.

– Вовсе нет, мой мальчик! – вскричал он. – Ты думал, и это хорошо. Это единственное, чему мы не можем научить наших людей, а громоздкие организации так и вовсе пытаются от этого отучить. Лучше, чтобы ты думал здесь, в моем кабинете, и выдвигал идеи, скажем так, скоропалительные и не до конца продуманные, чем если бы действовал в реальной обстановке как безмозглый робот. Это не принесло бы ничего, кроме неприятностей, да и угробиться так недолго. Думай, Кевин, думай, только чуть внимательнее, ладно?

– Значит, наш план все еще заключается в том, чтобы отыскать Малькольма и доставить его сюда целым и невредимым, так?

Пожилой джентльмен улыбнулся.

– Так, да не совсем. Я тут долго мозговал насчет нашего приятеля Малькольма. Я уже сказал, что он наш ключ ко всему. Наши противники, кем бы они ни были, хотят видеть его покойником, очень хотят. Если нам удастся сберечь его живым и превратить в нечто столь для них опасное, что они бросят все силы на его устранение, вот тогда мы сможем этим ключом воспользоваться. Сосредоточившись на Кондоре, Мароник и компания превратятся в замочную скважину. И тогда, с помощью осторожности и везения мы этот замочек ключом и отопрем. Ну, конечно, дело за малым – отыскать Кондора и сделать это быстро, пока это не сделали другие. Я тут сделал кое-какие распоряжения на этот счет. Но когда мы его найдем, то снарядим его как надо. Ты пока отдохни, а потом мой помощник передаст тебе инструкции и необходимую информацию.

Кевин встал, шагнул к двери, но задержался.

– Скажите, сэр, а на Мароника вы мне ничего не дадите?

Пожилой джентльмен кивнул.

– Есть у меня приятель во французских спецслужбах, он пришлет мне с курьером копию их досье. Только прилетит она завтра утром. Можно было и ускорить процесс, но я не хочу насторожить наших противников. В дополнение к тому, что тебе известно, могу добавить только одно: все говорят, что внешность у Мароника очень запоминающаяся.

Когда Пауэлл закрыл за собой дверь кабинета своего босса, Малькольм только-только просыпался. Пару минут он лежал неподвижно, вспоминая события вчерашнего дня.

– Ты проснулся? – прошептал ему на ухо тихий голос.

Рональд повернул голову. Венди, приподнявшись на локте, внимательно смотрела на него.

Горло почти не болело, так что его «доброе утро» прозвучало почти нормально.

Девушка вдруг покраснела.

– Я… извини за вчерашнее. Понимаю, как невежливо себя вела. Я… я просто никогда не видела, не делала ничего такого… Ну и…

Малькольм оборвал ее, поцеловав в губы.

– Все в порядке. Это и правда было жутко.

– Что дальше будем делать? – поинтересовалась она.

– Не знаю пока. Я думаю, нам лучше всего затаиться здесь на день-другой. – Он огляделся по сторонам; номер был обставлен довольно-таки по-спартански. – Боюсь, это может оказаться довольно скучно.

Венди посмотрела на него и ухмыльнулась.

– Ну, не обязательно.

Она поцеловала Рональда осторожно, потом более страстно. Затем прижала его губы к своей маленькой груди.

Полчаса спустя они так ничего и не решили.

– Не можем же мы заниматься этим все время, – заметил Малькольм.

– Почему нет? – возразила Венди, надув губы, но тут же со вздохом согласилась. – Я знаю, чем мы можем заняться. – Она перегнулась через край кровати и принялась искать что-то на полу. Малькольм схватил ее за руку, чтобы она не свалилась.

– Какого черта ты там делаешь?

– Ищу свою сумку. Я захватила книги – мы могли бы почитать вслух. Ты говорил, тебе нравится Йейтс. – Она рылась в сумке. – Черт, Малькольм, а их здесь нет. Все есть, а книг нет. Должно быть, я… Ой! – Венди рывком вернулась на кровать и с трудом вырвала руку крепко сжавшего ее Малькольма. – Что ты делаешь? Больно же!

– Книги. Пропавшие книги. – Кондор повернулся и посмотрел на нее в упор. – Что-то связано с этими пропавшими книгами, что-то важное! Вот, должно быть, в чем дело!

Венди ничего не понимала.

– Но это всего лишь сборники стихов! Их можно где угодно купить. Я, наверное, просто забыла их положить.

– Да не эти книги. Те, в Обществе, пропажу которых обнаружил Хейдиггер! – Малькольм рассказал ей все с самого начала.

Его вдруг охватило возбуждение.

– Если бы я мог рассказать им про пропажу книг, это дало бы им зацепку. Причина, по которой на мой отдел напали, наверняка связана с книгами. Им стало известно, что Хейдиггер рылся в старых записях. А остальных им пришлось убить на тот случай, если об этом узнал кто-нибудь еще. Если бы я смог передать Управлению эти куски мозаики, возможно, они сложили бы всю головоломку. По крайней мере, у меня теперь есть что им дать – уж побольше, чем просто рассказ о том, как везде, где бы я ни оказался, кого-нибудь убивали. Такие истории вряд ли им нравятся.

– Но как ты им все это расскажешь? Вспомни, что случилось после твоего последнего разговора с ними.

Малькольм нахмурился.

– Ну да, я понимаю, о чем ты. Но в прошлый раз они подстроили встречу. Даже если в Управление внедрился противник, даже если ему известно, о чем говорили на «тревожной» линии, мне кажется, не все так плохо. С учетом того, что происходит, я думаю, в дело вовлечены десятки людей. И хотя бы часть их чиста. Кто-нибудь да передаст то, что я им скажу. И кто-нибудь где-нибудь нажмет нужные кнопки. – Он помолчал. – Собирайся, мы возвращаемся в Вашингтон.

– Эй, постой-ка! – Венди протянула руку, но не успела схватить Малькольма, который выпрыгнул из кровати и бросился в ванную. – Зачем нам туда?

Из-за тонкой перегородки донесся шум включенного душа.

– Так надо. Междугородний звонок прослеживается почти мгновенно, а чтобы запеленговать местный, требуется некоторое время. – Шум воды усилился.

– Но ведь нас могут убить!

– Чего?

Как ни старалась Венди производить меньше шума, ей все же пришлось кричать:

– Я сказала, нас там могут убить!

– Здесь тоже могут. Эй, потри мне спину, а я потру тебе.

– Вы меня сильно разочаровали, Мароник. – Слова как бритвой резали сгустившийся от напряжения воздух между двумя собеседниками. Представительный мужчина, произнесший эти слова, поймал на себе взгляд второго и сразу же понял, что совершил ошибку.

– Меня зовут Левин. Постарайтесь этого не забывать. Надеюсь, впредь вы не допустите подобных оговорок.

Уверенность представительного мужчины от этих слов сильно поколебалась, но он постарался не выказать это собеседнику с запоминающейся внешностью.

– Моя оговорка ничтожна по сравнению с допущенными за последние дни ошибками, – заявил он.

Тот, кто желал, чтобы его звали Левином, на взгляд незнакомого с ним человека, не выказал ровно никаких эмоций. Наблюдательный же человек, знакомый с ним хотя бы некоторое время, мог бы заметить легкую вспышку раздражения.

– Операция еще не завершена. В процессе возникли осложнения, но это не провал. Случись провал, мы бы с вами здесь не беседовали. – В подтверждение своих слов мужчина с запоминающейся внешностью махнул в сторону окружавшей их толпы. По воскресеньям в Капитолии всегда много туристов.

Представительный мужчина слегка успокоился.

– Тем не менее осложнения все-таки имели место, – произнес он тихо, почти шепотом, но решительно. – Как вы совершенно справедливо заметили, операция не завершена. Думаю, вам не надо напоминать, что ее завершение ожидалось три дня назад. Три дня. За трое суток может произойти много самого разного. До сих пор нам везло – при всех наших промахах. Чем дольше затягивается операция, тем выше шанс того, что все пойдет наперекосяк. И вам, и мне известно, к каким катастрофическим последствиям это может привести.

– Все, что можно сделать, делается. Мы должны ждать нового шанса.

– А если этот новый шанс не представится? Что тогда, друг мой? Что?

Человек, желавший, чтобы его называли Левином, повернулся и посмотрел на него. Второму мужчине снова сделалось не по себе.

– Тогда, – сказал Левин, – мы сами создадим этот шанс.

– Что ж, хотелось бы надеяться, что при этом больше не случится… осложнений.

– Я их не ожидаю.

– Хорошо. Я информирую вас обо всем, что происходит в связи с нашим делом в Управлении. Того же буду ждать и от вас. Полагаю, мы все обсудили на сегодня?

– Есть еще одно, – спокойно произнес Левин. – В операциях вроде этой происходят осложнения внутреннего характера. Обыкновенно подобные… осложнения случаются с отдельными сотрудниками. Эти осложнения специально готовятся руководителями – такими, как вы, например, – и носят постоянный характер. В просторечии подобные осложнения называют «подставами». И если бы моим начальником были вы, я бы принял все меры к тому, чтобы избежать их. Вы со мной согласны?

Некоторая бледность лица его собеседника подсказала Левину, что тот согласен. Левин вежливо улыбнулся, попрощался кивком и зашагал прочь. Представительный мужчина смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом мраморного коридора. Потом джентльмен поежился и вернулся домой, чтобы пообедать в обществе жены, сына и шумной невестки.

Пока Малькольм и Венди одевались, а двое беседовавших в Капитолии мужчин расходились в разные стороны, у въезда на территорию комплекса в Лэнгли остановился фургон телефонной компании. После того как охрана проверила пропуска и груз, фургон проехал к центру связи. Двое телефонистов сопровождались офицером безопасности, откомандированным из регионального отделения. Большинство агентов ЦРУ были заняты поиском человека по имени Кондор. По документам майора, офицера безопасности, звали Дэвид Бёррос. Настоящее его имя было Кевин Пауэлл, и двое телефонистов, приехавших якобы для проверки аппаратуры распознавания номеров, на деле являлись высококлассными специалистами ВВС по электронике, всего четыре часа назад прилетевшими спецрейсом из Колорадо. По завершении операции им предстоял трехнедельный карантин. Аппаратуру парни проверили, но в дополнение к этому установили кое-какую новую, а также поколдовали над проводами старой. Работали они по схемам с грифом «совершенно секретно», стараясь из-за этого не слишком нервничать. Через пятнадцать минут после начала работы они послали сигнал третьему человеку, ожидавшему в телефонной будке, расположенной в четырех милях от Лэнгли. Тот набрал номер, послушал гудки в трубке, пока не получил нового сигнала, затем повесил трубку и ушел. Один из специалистов кивнул Пауэллу. Потом все трое собрали свои инструменты и уехали – так же беспрепятственно, как приехали.

Часом позже Кевин сидел в маленькой комнатке в вашингтонском пригороде. За дверью дежурили двое полицейских в штатском. По углам комнаты расселись еще трое агентов. У стола стояло два стула, но один оставался незанятым. Пауэлл разговаривал по одному из двух телефонов, стоявших на столе.

– Мы подключились и готовы действовать, сэр. Аппаратуру проверили дважды. Один раз со своего конца, и наш человек в «тревожной» бригаде сказал, что у них все чисто. Теперь все звонки на «тревожный» номер Кондора будут попадать к нам. Если это наш парень, мы с ним говорим. Если нет… что ж, будем надеяться, чего-нибудь придумаем. Разумеется, мы можем и отключить ложную линию и просто подслушивать.

Голос пожилого джентльмена звучал донельзя довольно.

– Отлично, мой мальчик, просто замечательно. Как складывается все остальное?

– Мэри-Энн говорит, что договорится с «Пост» в течение часа. Надеюсь, сэр, вы понимаете, что мы можем сильно обжечь на этом деле свою задницу. Рано или поздно нам придется сказать Управлению, что мы подключились к их «тревожной» линии, и это вряд ли им понравится.

– Не беспокойся об этом, Кевин, мой мальчик, – усмехнулся пожилой джентльмен. – В конце концов, не в первый раз и не в последний. И потом, не забудь, они ведь тоже поджариваются и, сдается мне, не слишком обидятся, если мы уберем из-под них жаровню. Есть какие-нибудь вести с полей?

– Никаких. Никто не видел ни Малькольма, ни девушку. Когда наш парень прячется в нору, он прячется глубоко.

– Ага, мне и самому так показалось. Не думаю, чтобы наши неприятели успели его сцапать. Мне даже нравится, как он держался до сих пор. Вы получили от меня план действий?

– Да, сэр. Мы позвоним, если что-нибудь произойдет.

Пожилой джентльмен повесил трубку, и Пауэлл приготовился ждать – как он надеялся, не слишком долго.

Венди и Малькольм вернулись в Вашингтон еще до захода солнца. Малькольм направил машину прямиком в центр города. Он остановил машину на стоянке у Мемориала Линкольна, достал из багажника чемоданы и проверил, надежно ли заперт автомобиль. Они въехали в Вашингтон через Бетесду, штат Мэриленд. Там они остановились, чтобы купить туалетные принадлежности, одежду, светлый парик, пышный театральный бюстгальтер для Венди, рулон изоленты, кое-какие инструменты и коробку патронов триста пятьдесят седьмого калибра.

Малькольм рисковал, но обдуманно. Основываясь на принципе «Потерянного письма» Эдгара Алана По, согласно которому самым безопасным местом часто является расположенное на глазах у всех, они с Венди сели в автобус, идущий на Капитолийский холм. Там они сняли комнату в хостеле на Восточной Капитолийской улице, всего в четверти мили от здания Общества. Хозяйка обшарпанного заведения обрадовалась паре новобрачных из Огайо. Большинство из ее постояльцев выписалось и разъехалось по домам после проведенных в столице выходных. Ее даже не смутили отсутствие колец у молодоженов и подбитый глаз у девушки. В подтверждение образа проводящих медовый месяц влюбленных (так шепнул хозяйке Малькольм) молодые отправились спать раньше обычного.

Понедельник, утро – середина дня

Война состоит из непредусмотренных событий.

Наполеон Бонапарт

Пронзительный звонок красного телефона вырвал Пауэлла из тревожного забытья. Он сорвал трубку, не дожидаясь второго звонка. Остальные агенты тоже встрепенулись и включили определитель номера и магнитофон для записи разговора. Их фигур, едва различимых в утреннем полумраке, Кевин почти не видел – он целиком сосредоточился на предстоящем разговоре. И сделал глубокий вдох.

– Четыреста девяносто три тире семь два восемь два, – произнес он в трубку.

Приглушенный голос в трубке, казалось, говорил с другого конца света.

– Это Кондор.

Пауэлл начал разыгрывать тщательно подготовленный диалог.

– Вас понял, Кондор. Слушайте внимательно. В Управление внедрились двойные агенты. Кто именно, мы не знаем, но уверены, что это не вы, – на другом конце провода попробовали возмутиться, но Кевин перебил собеседника: – Не тратьте время на доказательства своей невиновности – мы из нее исходим. Скажите, зачем вы застрелили Уэзерби, когда они приехали забрать вас?

В голосе на другом конце провода зазвучало удивление.

– Вам что, Воробей-четыре не сказал? Это тип – Уэзерби? – сам выстрелил в меня! И он сидел перед домом Общества утром в четверг. В той же машине.

– Воробей-четыре убит. Застрелен в том же переулке.

– Это не…

– Мы знаем. Полагаем, это Уэзерби. Нам известно про вас и девушку. – Пауэлл сделал паузу, чтобы эта информация как следует дошла до собеседника. – Мы проследили вас до ее квартиры и нашли там труп. Это вы его?

– С трудом. Он нас едва не угрохал.

– Вы ранены?

– Нет. Ушибы и легкое сотрясение.

– Вы в безопасности?

– На текущий момент – более-менее.

Пауэлл привстал со стула и задал, почти не надеясь на ответ, самый главный вопрос:

– У вас никаких мыслей насчет того, почему напали на ваше отделение?

– Есть. – Пауэлл едва не раздавил трубку внезапно вспотевшей рукой. Малькольм быстро рассказал ему о пропавших книгах и финансовых нестыковках, обнаруженных Хейдиггером.

– Но вы сами имеете представление о том, что все это значит? – удивленно спросил Пауэлл, дождавшись паузы в рассказе Малькольма.

– Ни малейшего. Скажите лучше, что вы собираетесь делать, чтобы вытащить нас отсюда?

Пауэлл сделал глубокий вдох и бросился в омут.

– Ну… с этим у нас пока небольшие проблемы. Не потому, что мы не хотим обеспечить вашу безопасность, а потому… гм… что вы разговариваете сейчас не с Управлением.

В пяти милях от этого места, в будке телефона-автомата у гостиницы «Холидей-Инн», у Малькольма все сжалось внутри. Прежде чем он успел сказать что-то, Пауэлл продолжил:

– Вдаваться в детали я не могу. Вам придется нам довериться. Поскольку противнику удалось внедриться в Управление – возможно, на самом высоком уровне, – мы просто переключили линию на себя. Так нам удалось перехватить ваш звонок. Пожалуйста, не вешайте трубку. Мы намерены разоблачить двойных агентов в Управлении и выяснить, что вообще происходит. И сделать мы это можем только с вашей помощью. У вас просто нет выбора, кроме как помочь нам.

– Черт, приятель, да вы что! Как мне знать, из спецслужб вы или нет? И даже если с вами все в порядке, какого черта мне вам помогать? Не моя это работа! Я читаю о таких штуках, а не занимаюсь ими!

– А вы подумайте. – Голос Пауэлла сделался ледяным. – До сих пор вам везло, но так не будет продолжаться бесконечно. Помимо нашей группы, вас целенаправленно ищут весьма и весьма профессионально подготовленные люди. Вы сами сказали, то, чем вы занимаетесь сейчас, – не ваша работа. Кто-нибудь вас да найдет. Без нашей помощи все, на что вы можете надеяться, – это на то, что первыми вас найдут те, кого вы считаете своими. Если к таковым относимся мы, то все и так в порядке. Если нет, вы хотя бы будете знать, что мы от вас хотим. Все лучше, чем действовать вслепую. Если вам не понравятся наши инструкции, вы вольны им не следовать. Да, еще один, последний аргумент. Мы контролируем вашу связь с Управлением. У нас и на той, настоящей линии свой человек. – Вообще-то тут Пауэлл соврал. – Единственный способ вернуться домой – это явиться в Лэнгли лично. Или вы хотите явиться туда в виде покойника?

Пауэлл помолчал, но ответа не последовало.

– Думаю, не хотите. И потом, мы не требуем ничего слишком опасного. Все, что от вас нужно, сводится к тому, чтобы сидеть не высовываясь, но время от времени теребить нервы нашим противникам. Ладно, слушайте, что нам на сегодняшний день известно. – Пауэлл кратко изложил Малькольму все, что знал сам. Стоило ему закончить рассказ, как к нему подошел, недоуменно пожимая плечами, сотрудник, занимавшийся отслеживанием источника звонка. Пауэлл тоже удивился, но продолжал: – Слушайте, есть еще один способ связаться с нами. С шифровкой книжным кодом знакомы?

– Ну… лучше напомните.

– Хорошо. Первым делом купите «Женские тайны» в мягкой обложке. У нее всего одно издание. Запомнили? Отлично. Теперь, когда нам потребуется связаться с вами, мы напечатаем объявление в «Пост». Оно будет в первой колонке под заголовком «Сегодняшние выигрышные номера в лотерею», а дальше несколько серий цифр через дефис. Первое число каждой серии означает страницу, второе – номер строки, третье – номер слова в строке. Если мы не сможем найти в книге нужное слово, используем простейший цифро-буквенный шифр. «А» в нем – единица, «Б» – двойка… ну и так далее. В таком случае первое число в группе будет «двенадцать». И «Пост» напечатает все, что вы захотите передать нам по этому каналу, – пишите на «Счастливый номер», абонентский ящик номер один, «Вашингтон пост». Запомнили?

– Угу. А «тревожной» линией мы сможем пользоваться?

– Мы бы предпочли этого не делать. Слишком рискованно.

Пауэлл увидел, как человек, отвечавший за определение номера, начал торопливо шептать что-то в свой микрофон.

– Вам что-нибудь от нас нужно? – спросил Кевин.

– Нет. Так что все-таки вы хотите, чтобы я сделал?

– Можете перезвонить в Управление по этому же номеру?

– Ради такого же долгого разговора?

– Нет, конечно. Не больше минуты.

– Мог бы, но с другого телефона. А значит, не раньше чем через полчаса.

– Идет. Тогда позвоните, и мы дадим сигналу пройти к ним. А теперь вот что мы хотим, чтобы вы им сказали.

Пауэлл изложил свой план. Малькольм, похоже, не имел возражений.

– Да, вот еще, – спохватился Пауэлл. – Выберите район города, в котором вам решительно не хотелось бы оказаться.

Малькольм подумал.

– Чеви Чейз.

– Ладно, – кивнул Кевин. – Примерно через час появится сообщение, что вас видели в этом районе. Еще через полчаса полицейский из Чеви Чейз будет ранен, преследуя мужчину и женщину, соответствующих вашим описаниям. В результате все силы будут стянуты туда, и это даст вам простор для действий. Времени хватит?

– Лучше не полчаса, а час. Можно?

– Идет.

– Еще одно. С кем я разговариваю? В смысле, лично?

– Можете звать меня Роджерсом, Малькольм, – в трубке послышались гудки. Не успел Кевин положить трубку, как к нему подбежал специалист.

– Знаете, что сделал этот сукин сын? Нет, знаете? – Пауэлл только покачал головой. – Он прокатился по всему городу и связал телефоны-автоматы в одну сеть – так, чтобы они все передавали его разговор, а обратный сигнал пересылали ему. Первый мы буквально за минуту вычислили. Послали туда группу наблюдения, а она не нашла ничего, кроме пустой будки с самодельной табличкой «неисправно» и несколькими его проводочками. Им пришлось звонить сюда, мы дали им новый номер. Они поехали туда, потом еще в другое место, и таких, наверное, еще не одно и не два. Вот сукин сын!

Пауэлл откинулся на спинку стула и расхохотался – в первый раз за несколько последних дней. Потом полез в досье Малькольма, нашел место, где говорилось про летнюю подработку в телефонной компании, и посмеялся еще.

Рональд вышел из телефонной будки и не спеша вернулся на стоянку. В пикапе-эвакуаторе с флоридскими номерами сидела и жевала резинку блондинка с пышным бюстом. Малькольм постоял в тени, внимательно осматривая стоянку, потом подошел к машине и сел в кабину. Только закрыв за собой дверь, он показал Венди большой палец и хихикнул.

– Эй, – встревожилась она, – что с тобой? Что смешного?

– Ты куколка.

– Ну, парик и фальшивые сиськи – это твоя идея! Я не виновата, если…

Малькольм жестом остановил ее.

– И это еще цветочки, – выдавил он из себя сквозь смех. – Видела бы ты себя…

– Я не виновата, что хорошо выгляжу. – Венди поерзала на месте. – Что они тебе сказали?

Пока они ехали к новой телефонной будке, Малькольм рассказал.

С момента первого звонка на «тревожной» линии дежурил Митчелл. Он даже спал на раскладушке, стоявшей в паре футов от рабочего стола. На свежий воздух он не выходил с самого четверга. Душ не принял ни разу. Даже в туалет дежурный брал с собой телефон на длинном проводе. Начальник отдела всерьез задумывался над тем, не начать ли ему делать тонизирующие инъекции. На дежурстве Митчелла настоял директор Управления, решив, что у того больше шансов узнать Малькольма, если тот позвонит. Митчелл устал, но, даже лишившись ног, оставался выносливым. К тому же сейчас он был не только выносливым, но и настроенным по-боевому. Телефон зазвонил, когда Митчелл подносил к губам чашку со своим десятичасовым кофе. Он пролил кофе, чертыхнулся и сорвал трубку.

– Четыреста тридцать три тире семь два восемь два.

– Это Кондор.

– Где, черт…

– Заткнитесь. Я знаю, вы отслеживаете звонок, поэтому времени у нас мало. Я остаюсь на вашей линии, но в Управлении кроты.

– Что?

– Где-то есть двойные агенты. Тот тип в переулке, – Малькольм едва не сказал «Уэзерби», – первым выстрелил в меня. Я его узнал: он сидел в машине перед зданием Общества утром в четверг. Тот, другой из переулка, должно быть, рассказал уже это вам, так что… – Малькольм сделал паузу, ожидая, что его перебьют. Так и вышло.

– Воробей-четыре убит. Вы…

– Я этого не делал! С чего мне его убивать? Так, значит, вы не знаете?

– Все, что мы знаем, – это то, что с момента вашего первого звонка добавилось еще два трупа.

– Возможно, я и убил того, кто в меня стрелял, но Мароника не убивал.

– Кого?

– Мароника. Ну, так тот тип обращался к Воробью-четыре.

– Воробья-четыре звали по-другому.

– Правда? Тот, в кого я стрелял, упав, звал Мароника. Я и решил, что Мароник – это Воробей-четыре… – Спокойнее, подумал Малькольм, не переигрывай. – Ладно, к черту их, у нас мало времени. Тот, кто напал на Общество, искал что-то, известное Хейдиггеру. Он всем нам говорил, что нашел в старых бумагах что-то странное. Он говорил, что собирается сообщить об этом кому-то в Лэнгли. Вот почему мне кажется, в Управлении работает крот. Хейдиггер поговорил не с тем, кем надо. Думаю, я мог бы распутать, в чем здесь дело, будь у меня время. Я понимаю, вы меня ищете. Я боюсь приезжать к вам, боюсь, что вы меня найдете. Вы можете приостановить поиски, пока я не выясню, что такого знаю, если противник хочет меня убить?

Митчелл помолчал. Спец, прослеживавший звонок, отчаянно замахал ему руками, чтобы тот заставил Малькольма продолжать разговор.

– Не знаю, можем ли мы пойти на это. Возможно, если бы…

– Некогда. Позвоню, когда узнаю больше, – в трубке послышались гудки.

Митчелл оглянулся на специалиста. Тот отрицательно помотал головой.

– И что вы, черт подери, обо всем этом думаете?

Митчелл оглянулся на говорившего, охранника, и пожал плечами.

– Ничего не думаю, да это и не моя работа. По крайней мере сейчас. – Он посмотрел по сторонам. Его взгляд задержался на другом агенте, ветеране-оперативнике.

– Джейсон, тебе говорит что-нибудь имя Мароник?

Человек по имени Джейсон покачал головой.

– Не помню, что именно, но точно ничего хорошего.

– Вот и мне, – вздохнул Митчелл и снял телефонную трубку. – Архив? Мне нужно все, что у вас имеется на всех, кого зовут Мароник. Да, до вечера нам, возможно, потребуется несколько экземпляров, так что беритесь за дело. – Он положил трубку, снял ее снова и набрал номер заместителя директора.

Пока тот ждал соединия с боссом, Пауэлл связался с пожилым джентльменом.

– Наш парень справляется отлично, сэр.

– Рад слышать это, Кевин, очень рад.

– Мы закинули им несколько заманчивых вкусняшек. Думаю, это подтолкнет Управление к движению в нужном направлении. Надеюсь, при этом они не выйдут на нас. Если ваши предположения верны, наш приятель Мароник начнет ощущать себя неуютно. Они будут еще сильнее спешить в поисках Кондора. У вас ничего нового?

– Пока ничего. Наши люди продолжают рыться в прошлом действующих лиц. И, кроме нас, только полиции известно о связи между Малькольмом и трупом, найденным в квартире у Венди Росс. Полиция официально завела дело об убийстве и связанном с этим исчезновении девушки. В нужное время и этот лакомый кусочек попадет в нужные руки. А теперь, похоже, мне пора идти и просиживать задницу еще на одном занудном совещании, делать умное лицо и ненавязчиво подталкивать наших друзей в нужном направлении. А тебе, пожалуй, лучше оставаться на линии, слушать, не вмешиваясь, но быть готовым в любой момент начать действовать.

– Конечно, сэр. – Пауэлл положил трубку, оглянулся на присутствующих в комнате – все они ухмылялись – и решил, что может позволить себе чашку кофе.

– Будь я проклят, если что-нибудь понимаю. – В подтверждение своих слов капитан ВМС грохнул кулаком по столу и откинулся на спинку кресла. В помещении стояла духота. Его подмышки потемнели от пота. Надо же, выбрали время ремонтировать кондиционеры, подумал он.

– Никто из нас в точности не знает, что все это означает, капитан, – терпеливо произнес заместитель директора и покашлял, пытаясь вспомнить, на каком месте его перебили. – Как я уже сказал, если не считать информации, полученной от Кондора, – а насколько она точна, неизвестно, – со времени нашей прошлой встречи мы не продвинулись ни на шаг.

Капитан склонился к сидевшему справа от него представителю ФБР.

– Тогда, черт подери, – зашептал он на ухо фэбээровцу, не обращая внимания на его раздражение, – зачем вообще было созывать это совещание?

Испепеляющий взгляд, брошенный заместителем директора, не оказал на капитана ровно никакого действия. Заместитель вздохнул и продолжал говорить:

– Как вам уже известно, досье Мароника пропало. Мы запросили дубликаты английских досье. Военный самолет доставит их сюда через три часа. Мне хотелось бы, джентльмены, выслушать ваши соображения на этот счет.

Первым заговорил представитель ФБР:

– Полагаю, Кондор хотя бы отчасти прав. В ЦРУ внедрился крот. – Коллега фэбээровца из Управления насупился, но тот продолжал: – Тем не менее мне кажется, мы можем говорить об этом в прошедшем времени. Очевидно, двойным агентом был Уэзерби. Вероятно, полковник использовал Управление как прикрытие для каких-то перевозок, а Хейдиггер случайно на это наткнулся. Узнав об этом, Уэзерби не мог не напасть на Общество. Кондор остался единственным неучтенным звеном, которое необходимо было уничтожить. Уэзерби облажался. Возможно, кто-то из его банды все еще на свободе, но мне кажется, основной источник утечки информации ликвидирован. Насколько я могу судить, первоочередная задача для нас теперь – выйти на Кондора. С теми сведениями, которые он может сообщить, мы сумеем отловить всех оставшихся – включая этого Мароника, если он действительно существует, – и выяснить, много ли информации от нас ушло.

Заместитель директора обвел взглядом собравшихся. Он уже собирался объявить совещание закрытым, когда пожилой джентльмен помахал рукой, привлекая его внимание к себе.

– Не позволите, господин председатель? Всего пару соображений.

– Разумеется, сэр. Мы всегда рады выслушать ваше мнение.

Сидевшие за столом оживились и приготовились слушать. Капитан тоже поерзал на стуле, хотя скорее от досады из-за задержки.

Однако пожилой джентльмен помолчал несколько секунд, не без любопытства глядя на представителя ФБР.

– Должен признаться, – начал он наконец, – я не согласен с точкой зрения нашего коллеги из Бюро. Его объяснение выглядело бы убедительным, не будь в нем пары нестыковок, которые не дают мне покоя. Если Уэзерби был главным внедренным агентом, тогда как и почему он умер? Я понимаю, это вопрос спорный, по крайней мере до окончательных выводов медицинских экспертов. Однако я не сомневаюсь в том, что бедолагу убили. Приказ устранить его мог поступить только из самых верхних эшелонов Управления. И потом, нутром чую, что-то не так в самой концепции двойного агента – перевозчика. Ничего конкретного, только интуиция. Сдается мне, нам стоит продолжать действовать по-прежнему, но с двумя небольшими поправками. Во-первых, стоит покопаться в прошлом всех подозреваемых и посмотреть, не пересекались ли их пути. Как знать, может, что-то и найдем? И во-вторых, я бы дал Кондору шанс упорхнуть. Он все еще может что-нибудь нарыть. Отзовите на время охоту за ним и сосредоточьтесь на архивных поисках. У меня есть и еще кое-какие мысли, но я хотел бы помозговать над ними до следующего совещания. А пока у меня все. Благодарю вас, господин председатель.

– Спасибо, сэр. Разумеется, джентльмены, окончательное решение остается за мной как председательствующим. Тем не менее заверяю вас, что высказанные вами идеи будут учтены. Вплоть до принятия этого решения я планирую продолжать нынешнюю тактику действий.

Пожилой джентльмен поднял взгляд на заместителя директора.

– Можете быть уверены, – произнес он, – что мы окажем вам все возможное содействие.

– Это касается и нас! – почти выкрикнул представитель ФБР и испепелил пожилого джентльмена взглядом, ответом на который стала странная и вроде бы не ехидная улыбка.

– Джентльмены, – объявил заместитель директора. – Благодарю вас всех за помощь, которую вы оказывали и продолжаете оказывать нам. Спасибо за участие в совещании. О дате следующего вас известят дополнительно. Всего хорошего.

Выходя из помещения, фэбээровец покосился на пожилого джентльмена. Он встретился взглядом с ясными, полными интереса глазами, поспешно отвернулся и ушел.

– Господи, – пожаловался капитан представителю Министерства финансов, – ну почему я только не остался на флоте? Эти чертовы совещания скоро меня доконают. – Он недовольно фыркнул, напялил на голову форменную фуражку и размашистыми шагами вышел. Последним покинул помещение заместитель директора.

– Мне все это решительно не нравится.

Двое мужчин прогуливались по аллеям окружавшего Капитолий парка, не смешиваясь с прохожими.

Дневной наплыв туристов спадал, зато потянулись с работы правительственные служащие. Понедельник в Конгрессе – ленивый день.

– Мне это тоже не нравится, друг мой, но придется справляться с ситуацией, какова она на деле, а не с той, какой нам хотелось бы ее видеть. – Старший собеседник покосился на своего спутника с запоминающейся внешностью и вздохнул. – И все же нам по крайней мере известно теперь больше, чем прежде. Например, мы оба отчетливо понимаем, насколько важно, чтобы Кондор не остался в живых.

– Мне кажется, в этом мы не одиноки, – в голосе человека с запоминающейся внешностью прозвучал такой холод, что его спутник поежился, несмотря на теплую погоду.

– Что вы хотите этим сказать?

– Это бессмыслица, – ответил мужчина с запоминающейся внешностью, не скрывая раздражения. – Уэзерби был закаленным, опытным агентом. Даже будучи раненым, он сумел убить Воробья-четыре. И вы верите тому, что человек вроде него стал бы выкрикивать мое имя? Даже если он находился в шоке, зачем ему звать меня? Это лишено смысла.

– Умоляю вас, скажите тогда, что не лишено смысла?

– Пока не знаю. Знаю только, что происходит что-то, о чем нам неизвестно. Или по крайней мере неизвестно мне.

Голос представительного мужчины даже дрогнул от возмущения.

– Надеюсь, вы не предполагаете, что я утаиваю от вас информацию?

Наступила долгая пауза, нарушаемая только редкими порывами вашингтонского ветра. Медленно, очень медленно Левин-Мароник повернулся, чтобы ответить:

– Не знаю. Я сомневаюсь в этом, но такая вероятность существует. Не трудитесь возражать. Я не исхожу из подобной версии. Но я хочу, чтобы вы не забывали нашего прошлого разговора.

Несколько минут они прогуливались молча. Капитолий остался позади, и теперь они шли мимо здания Верховного Суда. Первым нарушил молчание старший спутник:

– Ваши люди ничего не нашли?

– Ничего. Мы прослушивали все переговоры полицейских, а также оперативников Управления и Бюро. Однако втроем осуществлять это очень сложно. Мой план заключается в том, чтобы перехватить группу, которая будет забирать Кондора, прежде чем они успеют доставить его в безопасное место. Можете ли вы подобрать для этого одно конкретное место, ну, или хотя бы выведать их планы? Это значительно снизит возможность осложнений.

Старший спутник кивнул, и Мароник продолжал:

– Еще одно меня смущает – Ллойд. Полиция до сих пор, насколько я могу судить, не связала его с делом Кондора. Вся эта квартира должна быть в отпечатках его пальцев, и тем не менее полиция их или не обнаружила – в чем я сильно сомневаюсь, – или не объявила их в розыск. Это мне совсем не нравится. Что-то тут не сходится. Вы могли бы проверить, в чем там дело, но только осторожно, не вызывая подозрений?

Представительный мужчина снова кивнул. Они продолжили свою неспешную прогулку – ни дать ни взять двое чиновников, возвращающихся с работы. Теперь они отдалились от Капитолия на три квартала и находились на границе спальных районов. В двух кварталах от этого места рейсовый автобус причалил к тротуару, выплюнул клубы сизого дизельного выхлопа и выпустил на тротуар небольшую кучку пассажиров. Когда автобус отъехал от остановки, двое пассажиров отделились от остальных и направились в сторону Капитолия.

Малькольм подумывал, не приехать ли им во взятом напрокат пикапе. Так они были бы меньше связаны в перемещениях, но могли вызвать подозрения. Пикапов в Вашингтоне не так много, особенно таких, на борту которых написано: «Эвакуатор Альфонсо, Майами-Бич». К тому же его аренда обходилась в копеечку, а Малькольм хотел оставить в резерве побольше денег – на всякий случай. В результате он решил, что для тех редких передвижений, которые им предстояли в ближайшие дни, хватит и общественного транспорта. Венди неохотно согласилась. Ей понравилось водить пикап.

Все случилось, когда они почти поравнялись с двумя мужчинами, которые шли перед ними по противоположной стороне улицы. Порыв ветра оказался слишком сильным для шпильки, удерживавшей пышный парик Венди. Он сорвал гриву светлых волос с головы и швырнул ее на мостовую. Парик покатился, подгоняемый ветром, до тех пор, пока не замер бесформенной копной почти посередине улицы.

– Малькольм! – возбужденно крикнула Венди. – Парик! Держи его, держи!

Ее пронзительный голос перекрыл и ветер, и шум уличного движения. На противоположной стороне улицы Левин-Мароник замер как вкопанный и остановил своего спутника.

Малькольм понял, что Венди совершила ошибку, назвав его по имени. Он жестом заставил ее замолчать и шагнул между двумя стоявшими у тротуара машинами, чтобы выйти на мостовую для спасательной операции. Он заметил, что двое мужчин на противоположной стороне улицы смотрят на него, и постарался придать лицу невозмутимое выражение… ну, может, чуть раздосадованное неловкостью жены.

Левин-Мароник двигался медленно, но профессионально. Его напряженный взгляд оставался прикован к паре на другой стороне улицы, в голове прокручивались варианты действий. Ему хватало опыта, чтобы не поддаться потрясению от фантастического стечения обстоятельств и сосредоточиться на текущей задаче. Его левая рука уже расстегивала пиджак. Краем глаза Малькольм видел все это, но его внимание было сосредоточено на кучке волос, лежавшей на асфальте. Венди догнала его, когда он уже выпрямился, держа парик в руках.

– Ох, черт, эта проклятая штуковина, наверное, испорчена в хлам. – Девушка выхватила бесформенный клубок из рук Малькольма. – Хорошо, что нам недалеко. В следующий раз закреплю двумя…

Спутнику Мароника давно не приходилось бывать в деле. Он стоял на тротуаре, глупо таращась на странную парочку с париком в руках. Его взгляд привлек внимание Малькольма как раз в то мгновение, когда тот, не веря своим глазам, что-то пробормотал. Что именно, Рональд не расслышал, но сразу понял: здесь что-то не так. Он переключил внимание на спутника этого хорошо одетого мужчины – тот как раз вышел из-за стоявшей у тротуара машины и двинулся через дорогу. Малькольм заметил и расстегнутый пиджак, и руку, выжидательно зависшую у пояса.

– Беги! – Он толкнул Венди в сторону тротуара и перекатился через капот стоявшей рядом спортивной машины. Грянувшись о тротуар рядом с передним колесом, он еще надеялся, что просто свалял дурака, и ничего серьезного им не грозит.

Маронику хватило опыта не бежать через открытый участок, преследуя, возможно, вооруженного человека, к тому же укрывшегося за более-менее защищавшим от пуль барьером. Он хотел выгнать жертву на открытое пространство для верного выстрела. Еще он видел, что вторая жертва убегает. Этого нельзя было допустить. Его тело застыло в классической позе для стрельбы, тупорылый револьвер в руке чуть двинулся и коротко рявкнул.

Венди успела сделать четыре быстрых шага, когда до нее дошло, что она не знает, почему бежит. Глупо как, подумала она, хотя шага почти не замедлила. Девушка нырнула между двумя машинами, оказавшись на тротуаре, перешла на трусцу. Когда до укрытия за туристическими автобусами оставалось всего четыре фута, она оглянулась через плечо и поискала взглядом Малькольма.

Свинцовая пуля в стальной оболочке ударила ее в основание черепа. Пуля подбросила Венди в воздух и раскрутила как марионетку-балерину, на одной ноге.

Малькольм понимал, что означает этот выстрел, но не мог не посмотреть. Он заставил себя повернуть голову и увидел странную, безжизненную фигуру, лежавшую на асфальте в двадцати футах от него. Она была мертва. Он знал, что она мертва. За последние дни Рональду довелось насмотреться на убитых людей, так что он не мог спутать этот вид ни с чем другим. По асфальту в его направлении текла струйка крови. Венди все еще сжимала парик.

Малькольм уже достал свой пистолет и держал его в руках. Он приподнял голову, и револьвер Мароника рявкнул еще раз. Пуля с визгом отрикошетила от капота машины. Рональд пригнулся. Мароник торопливо двинулся через улицу. В его в барабане осталось четыре патрона, и он мог позволить себе потратить на беспокоящий огонь два из них.

По иронии судьбы, Капитолийский холм в Вашингтоне отличается двумя характерными чертами: уровень преступности здесь один из самых высоких в городе, но и количество полицейских на квадратную милю тоже едва не зашкаливает. Выстрелы Мароника и визг перепуганных туристов привлекли внимание одного из патрульных. Это был невысокий, коренастый мужчина по имени Артур Стеббинс. До пенсии ему оставалось пять лет. Он устремился к месту вероятного преступления в уверенности, что за ним по пятам уже спешит не менее десятка коллег. Первое, что он увидел, – это пересекавшего улицу мужчину с пистолетом в руке. Собственно, это было и последним, что он увидел: пуля Мароника ударила ему прямо в грудь.

Мароник понимал, что дело дрянь. Он рассчитывал, что у него будет по меньшей мере минута до прибытия полиции. К тому времени Кондор будет мертв, а сам он – далеко отсюда. Однако теперь он заметил еще два синих мундира всего в квартале от себя. Оба на бегу шарили руками по кобуре. Мароник стремительно прикинул шансы и, повернувшись, начал искать пути отхода.

Именно этот момент выбрал утомленный рабочим днем помощник конгрессмена, направлявшийся домой из Рейбёрн-хауса, чтобы притормозить свой красный «Фольксваген»-«жук» перед выездом на главную магистраль. Подобно многим водителям, он мало следил за тем, что происходит на тротуарах. Вряд ли он успел понять, что происходит, когда Мароник рывком распахнул дверь со стороны водителя, выдернул его из машины, смазав попутно револьвером по лицу, вскочил на его место и уехал.

На протяжении всего этого эпизода спутник Мароника стоял столбом на тротуаре. Только увидев бегство Мароника, он сообразил, что ему тоже пора. Бросившись бегом в направлении от Капитолия, уже через пятьдесят футов он оказался у своего черного «Мерседеса», сел в него и поспешил прочь. Малькольм высунул голову из-за капота спортивной машины и успел разглядеть цифры на номерном знаке «Мерседеса».

Малькольм оглянулся на полицейских. Они столпились вокруг тела своего товарища. Один говорил по рации, передавая приметы Мароника и красного «Фольксвагена», запрашивая подкрепление и «Скорую». Малькольм вдруг сообразил, что его они еще не видели, а если и видели, приняли за случайного свидетеля из прохожих. Он огляделся по сторонам. Люди, прятавшиеся от перестрелки за машинами и садовыми кустами, казались слишком напуганными, чтобы указать полицейским на него, по крайней мере пока он здесь. Рональд торопливо зашагал в направлении, откуда приехал «Фольксваген». Перед тем как свернуть за угол, он оглянулся на безжизненное тело на асфальте. Над телом Венди уже склонялся полицейский. Малькольм судорожно сглотнул и отвернулся. В трех кварталах от места происшествия он поймал такси и поехал в центр. Он сидел на заднем сиденье, слегка дрожа от напряжения, но в его мозгу полыхал огонь.

Понедельник, вечер

Первым шагом к грамотной обороне является умение держать оборону агрессивно. Обучившись этому, вы обнаружите такие оборонительные резервы, о которых другие игроки даже не мечтали. Ведя активные контрнаступательные действия, вы зачастую расстраиваете самые хитроумные атакующие порядки. Что еще важнее, вы расстраиваете своего соперника.

Фред Рейнфельд. Полный курс шахматной игры

– Это просто ад какой-то. – Голос Пауэлла звучал подавленно.

– Что ты хочешь этим сказать? – На другом конце провода пожилой джентльмен напряг слух, чтобы не пропустить ни одного слова.

– Девушку застрелили. На Капитолийском холме. Двое свидетелей не совсем уверенно, но опознали Мароника по вашему старому фото. Они же опознали Малькольма в сбежавшем спутнике девушки. Насколько мы можем судить, он не ранен. Мароник походя застрелил еще полицейского.

– Убил двоих за один день? Хлопотный у парня выдался денек.

– Я не говорил, что она убита, сэр.

Последовала пауза, такая короткая, что уловить ее могло только натренированное ухо.

– Мароник, – произнес пожилой джентльмен немного перехваченным голосом, – редко промахивается. Так она убита, да?

– Нет, сэр, хотя Мароник почти не промахнулся. Попади он на долю дюйма выше, и пуля вышибла бы ей мозги. Но и так ранение довольно серьезное. Девушка сейчас в больнице Управления. Ее собираются оперировать. На этот раз насчет охраны распоряжался я. Нового Уэзерби нам не нужно. Она без сознания. Врачи говорят, останется в таком состоянии несколько дней, но все же полагают, что она выкарабкается.

– Она, – голос пожилого джентльмена почти дрожал от нетерпения, – она успела что-нибудь кому-нибудь рассказать?

– Нет, сэр, – огорченно ответил Пауэлл. – Девушка без сознания с момента ранения. В ее палате дежурят двое моих людей. Само собой, они проверяют и перепроверяют любого входящего, и они же ждут, не очнется ли она. У нас еще одна проблема. Полиция как с цепи сорвалась. Они жаждут напустить на Мароника все, что только можно. Убитый коп и раненая девушка на Капитолийском холме значат для них больше, чем наша шпионская история. Пока мне удается их сдерживать, но, боюсь, ненадолго. Если они начнут поиски при всем, что им известно, это не удастся скрыть от Управления. Что мне делать?

Пожилой джентльмен немного подумал.

– Пусть ищут. Дай им слегка купированную версию того, что нам известно, – такую, чтобы у них имелись наводки на Мароника. Скажи им, пусть отправят на его поиски всех, кого смогут выделить, а мы в случае чего поможем. Единственное, на чем мы настаиваем, – это на праве первыми допросить Мароника, когда они его отловят. Настаивай на этом и скажи, что у меня достаточно власти, чтобы требовать этого официально. И пусть отыщут Малькольма. Тебе не показалось, что Мароник поджидал их там?

– Вряд ли. Мы нашли гостиницу, где останавливались Малькольм с девушкой. Мне кажется, Мароник находился в этом районе и напоролся на них совершенно случайно. Если бы не вмешательство полиции, он, возможно, уже пришил бы Кондора. Тут еще одно обстоятельство. Один свидетель клянется и божится, что Мароник был не один. Он не успел разглядеть второго как следует, но утверждает, что тот тип старше Мароника. Тот, второй, исчез.

– А другие свидетели? Подтверждают?

– Нет, сэр, но я ему, пожалуй, верю. Второй, возможно, тот самый главный крот, за которым мы охотимся. Холм – отличное место для встреч. Этим, возможно, объясняется то, как Мароник столкнулся с Малькольмом и девушкой.

– Хорошо. Пришли-ка мне все, что у тебя есть на этого дружка Мароника. Может, этот твой свидетель составит фоторобот или там номер запомнил? Хоть что-то?

– Нет, ничего определенного. Может, нам повезет, и девушка сможет помочь, если скоро очнется.

– Угу, – мягко произнес пожилой джентльмен. – Это было бы кстати.

– Дальнейшие инструкции, сэр?

Пожилой джентльмен немного помолчал.

– Дай объявление… нет, лучше два – в «Пост», – ответил он наконец. – Наш парень, где бы он сейчас ни находился, ожидает от нас весточки. Однако, боюсь, сейчас он не в состоянии расшифровывать депеши, так что тисни-ка еще одно, открытым текстом, на той же странице. Скажи, пусть с нами свяжется. А в шифровке сообщи, что девушка жива, что первоначальный план отменяется и что мы пытаемся придумать новый способ доставить его в безопасное место. Придется рискнуть и понадеяться, что у него есть – ну, или он в состоянии купить – книга для расшифровки. Ничего важного открытым текстом мы передать не можем: мало ли кто может читать «Пост» кроме нашего парня.

– Наши коллеги могут заподозрить что-нибудь, если увидят объявление открытым текстом.

– Это, конечно, неприятно, но мы ведь понимаем, что рано или поздно придется с ними встретиться в открытую. Однако же, надеюсь, мне удастся с ними справиться.

– Что, по-вашему, будет делать Малькольм?

Последовала еще одна короткая пауза, прежде чем последовал ответ.

– Не знаю, – признался пожилой джентльмен. – Очень многое зависит от того, что ему известно. Я уверен, он полагает, что девушка мертва. Возможно, нам удастся ее каким-то образом использовать – в качестве приманки для Малькольма или для его противников. Но с этим придется подождать.

– Я должен сделать что-то еще, сэр?

– Многое, мой мальчик, очень многое. Но конкретных инструкций я тебе дать не могу. Продолжай следить за Малькольмом, Мароником и компанией, за всем, что могло бы объяснить всю эту заваруху. И оставайся на связи со мной, Кевин. После совещания с нашими коллегами я поеду обедать к сыну.

– А по-моему, это отвратительно! – Представитель ФБР перегнулся через стол, испепеляя взглядом пожилого джентльмена. – Вы все это время знали, что убийство в Александрии связано с этим делом, – и ничего нам не говорили! Хуже того, вы не позволили полиции оформить его как положено! Отвратительно! Боже, знай мы об этом, мы могли бы уже выследить Малькольма и его девицу. Обоим ничего бы уже не грозило. А мы бы занялись поисками остальных… ну, конечно, если бы мы их уже не накрыли. Я понимаю, честь мундира и все такое, но дело-то государственной безопасности! Уверяю вас, у нас в Бюро так себя не ведут!

Пожилой джентльмен только улыбался. Все, чем он поделился с остальными, сводилось исключительно к связи между Мароником и убийством в Александрии. А как бы они вскинулись, узнай, сколько всего еще ему известно! Он посмотрел на остальных. Самое время подсластить пилюлю, хотя бы для того, чтобы они думали, а не кипели праведным гневом.

– Джентльмены, джентльмены! Я понимаю ваше возмущение. Но, конечно же, вы не можете не понимать, что у меня имелись причины действовать так, а не иначе. Как вам уже известно, я полагаю, что в Управлении имеет место утечка информации. И она серьезная, должен добавить. Я считал и считаю, что ее источник способен нейтрализовать наши усилия по раскрытию дела. В конце концов, главной целью операции – готовы мы признать это или нет – является устранение этого источника. Ну и откуда мне было знать, не сидит ли виновник утечки за этим столом? Мы не застрахованы от подобных угроз. – Он помолчал. Те, кто сидел за столом, были слишком опытны, чтобы переглядываться, но пожилой джентльмен ощутил сгустившееся в воздухе напряжение. И поздравил себя.

– Итак, – продолжал он, – возможно, я был не прав, скрыв от нашей группы столько информации, но мне так не кажется. Не то чтобы я обвинял кого-либо из вас, хотя, кстати говоря, я и не исключаю полностью вероятность того, что источник утечки здесь присутствует. Я продолжаю считать свое поведение обоснованным. Я также считаю, что эта информация, открытая вам теперь, вряд ли сильно что-то изменила. Полагаю, мы находились бы в том же положении, что и сегодня. Вопрос не в этом, по крайней мере сейчас. Вопрос заключается в том, что и как нам делать дальше.

Заместитель директора обвел взглядом собравшихся. Никто не горел желанием отвечать на вопрос пожилого джентльмена. Конечно, ситуация требовала, чтобы инициативу взял в свои руки заместитель. А он страсть как не любил таких ситуаций. Только и делать, что бояться наступить кому-нибудь на больную мозоль или еще как обидеть. Заместитель ощущал себя гораздо спокойнее в реальных операциях: там ему приходилось ожидать подвоха только со стороны врага. Он прокашлялся и попытался отвертеться, надеясь, что пожилой джентльмен сам ожидает от него этого.

– А что предложили бы вы, сэр?

Пожилой джентльмен улыбнулся. Старый добрый Дарнсуорт. Он разыграл партию довольно хорошо, и все же не идеально. Видит бог, ему не хотелось поступать с ним так. Он отвел взгляд от старого друга и устремил его в пространство.

– По правде говоря, господин председатель, у меня нет предложений. Правда, нет. Разумеется, я считаю, что мы должны приложить все усилия.

Заместитель чертыхнулся про себя. Мяч снова оказался на его поле. Он еще раз обвел взглядом людей, которые вдруг утратили уверенный и решительный вид. Все смотрели куда угодно, только не на него, но он понимал, что они следят за каждым его движением. И он решил покончить с этой пыткой побыстрее.

– Насколько я могу судить, новых идей ни у кого нет. Поэтому я принял решение продолжать операцию так, как мы действовали до сих пор. – «Еще бы понять, как именно мы действовали», – подумал он. – Если на сегодня все… – Заместитель помедлил долю секунды, – я предлагаю закрыть заседание. – Он собрал со стола бумаги, сунул их в кейс и поспешно вышел.

Остальные начали вставать из-за стола. Представитель армейской разведки наклонился к капитану.

– Я ощущаю себя близоруким девственником-импотентом: ничего не вижу и сделать ничего не могу.

Капитан покосился на него с подозрением.

– Никогда не сталкивался с такой проблемой, – заявил он.

Малькольм сменил три такси и только после этого направился в северо-восточный Вашингтон. Он расплатился на границе спального пригорода и дальше продолжил путь пешком. Петляя по городу, Кондор придумал план действий – грубый, приблизительный, но все-таки план. В качестве первого пункта он озадачился поисками главного: укрытия от охотников.

На это ушло не больше двадцати минут. Малькольм увидел, что она заметила его и изменила направление, двигаясь теперь в ту же сторону, что и он. Девушка перешла улицу на перекрестке. Делая шаг на тротуар, она вроде как споткнулась и всем телом навалилась на него. Ее руки принялись быстро оглаживать его по бокам. Кондор ощутил, как напряглось ее тело, когда девушка нащупала пистолет за его поясом. Она отпрянула, и пара огромных карих глаз уставилась ему в лицо.

– Коп? – Судя по голосу, ей едва исполнилось восемнадцать. Малькольм оценивающе осмотрел ее высветленные до соломенного цвета волосы и бледную кожу. От нее пахло дешевыми духами из магазинного пробника.

– Нет. – Малькольм заглянул в ее испуганное лицо. – Скажем так, бизнес у меня рискованный. – Страха в ее глазах не убавилось, но он знал, что она не откажется от клиента. Она снова прижалась к нему всем телом, выпятив вперед губы и грудь.

– И что это ты здесь делаешь, а?

Малькольм улыбнулся.

– Ищу где развлечься. И готов заплатить. И если я коп, то даже привлечь тебя не смогу, потому как сам закадрил. Так лучше?

Она улыбнулась в ответ.

– Скажешь тоже. Ясно с тобой все. И чем займемся?

Малькольм еще раз посмотрел на нее. Итальянка, подумал он, или, возможно, из Центральной Европы.

– Почем берешь?

Девица искоса глянула на него, прикидывая в уме. День выдался не прибыльный.

– Двадцатку за короткий перепихон? – Она ясно давала понять, что готова торговаться.

Малькольм понимал, что долго оставаться на улице опасно.

– Так я ж не спешу, – хмыкнул он. – Даю семьдесят пять за ночь. И накину за завтрак, если мы займемся этим у тебя дома.

Девица задумалась. За такие деньги ей пришлось бы пахать весь день и полночи. И все же… нет, надо поторговаться. Она медленно запустила руку в штаны Малькольму и прижалась грудью к его руке.

– Слушай, милый, это, конечно, классно, но… – Она едва не передумала, но все же решилась: – Дашь сотню? Ну же? И я уж для тебя постараюсь.

Малькольм подумал и кивнул.

– Сто баксов. За всю ночь у тебя. – Он полез в карман и достал из него пятидесятидолларовую бумажку. – Вот, держи. Половину сейчас, остальное потом. И чтоб без мухлежа.

Девица выхватила бумажку у него из руки.

– Все по-честному. Только я и никого кроме меня. И ты не пожалеешь, честно. А живу я тут, в двух шагах. – Она подхватила его под руку и потащила дальше по улице.

Доведя Кондора до следующего перекрестка, она вдруг остановилась.

– Секундочку, милый. Мне надо переговорить вон с тем человеком. – Она отпустила его руку и, прежде чем он успел возразить, устремилась к слепому торговцу на углу. Малькольм прислонился спиной к стене. Его рука нырнула за отворот куртки. Рукоятка пистолета была скользкой от пота.

Малькольм увидел, как девица сует торговцу пятьдесят долларов. Тот пробормотал что-то. Она быстрыми шагами подошла к соседней телефонной будке, почти не обратив внимания на парня, который толкнул ее и расплылся в восторженной ухмылке при виде ее заколыхавшегося бюста. Табличка, висевшая на будке, утверждала, что телефон неисправен, но она все равно отворила дверь, вошла внутрь и принялась рыться в телефонном справочнике – так, во всяком случае, показалось Малькольму. Точно он разглядеть не мог, поскольку она стояла к нему спиной. Потом она вышла, закрыла за собой дверь и быстро вернулась к нему.

– Извини, что заставила ждать, милый. Так, дела. Ты ведь не против, нет?

Когда они проходили мимо слепого, Малькольм остановился, стряхнул девицу с руки и резким движением сорвал с торговца темные очки. Вид двух пустых глазниц так подействовал на него, что он нацепил очки тому обратно на нос едва ли не быстрее, чем снимал. Порывшись в кармане, он достал десятидолларовую бумажку и сунул ее в руку слепому.

– Не берите в голову, приятель.

Тот хрипло рассмеялся.

– Уже не взял, мистер!

Они двинулись дальше. Девица тревожно покосилась на него.

– Чего это ты?

Малькольм улыбнулся ей в лицо.

– Так, проверка.

Ее квартира оказалась однокомнатной, с душем на кухне. Оказавшись внутри, она заперла дверь на два замка. Малькольм для надежности накинул цепочку.

– Я сейчас, милый. Ты раздевайся пока. Сейчас все будет зашибись. – Она пулей унеслась в душ и задернула за собой занавеску.

Малькольм выглянул в окно. Третий этаж. В окно никто не заберется. Что ж, хорошо. Дверь казалась крепкой, и два замка с цепочкой… Он не заметил, чтобы за ними следили или вообще обращали на них внимание. Малькольм не спеша стянул с себя одежду. Пистолет он положил на столик у кровати и прикрыл старым номером «Ридерс дайджест». Кровать заскрипела под его весом. И душа, и тело его болели, но он понимал, что должен держаться как можно естественнее.

Занавеска отдернулась, и девушка вышла к нему. Глаза ее блестели. На ней был пеньюар с длинными рукавами. Спереди она его не запахнула. Грудь у нее оказалась обвислой. Собственно, и все ее тело было вполне под стать груди – костлявое, почти истощенное. Голос ее звучал как-то отстраненно.

– Извини, сладкий мой, что задержалась. Займемся делом?

Девушка залезла в постель и прижала его лицо к груди.

– Ну что, детка, поехали.

Несколько минут она водила руками по его телу, потом переместилась вниз и прижалась головой к его паху. Через несколько минут ей все-таки удалось вызвать у него ответную реакцию. Она встала и вышла в душ, затем вернулась с банкой вазелина.

– Ну, детка, ты просто крут, правда, крут. – Девица легла рядом с ним и намазалась вазелином. – А теперь, сладкий мой, я вся твоя. Бери, делай что хочешь.

Довольно долго они лежали рядом. Наконец Малькольм посмотрел на нее. Она шевелилась медленно, почти механически. Она спала. Рональд прошел в душевую. За покрытым ржавыми пятнами бачком он нашел ложку, резиновый жгут, спички и самодельный шприц. В маленьком пластиковом пакетике еще оставалось на три четверти белого порошка. Теперь он понял, почему рукава у пеньюара длинные.

Малькольм обыскал квартиру. Он нашел четыре смены нижнего белья, три блузки, две юбки, два платья, пару джинсов и красный свитер того же фасона, что и сиреневый, лежавший на полу. В стенном шкафу висел рваный плащ. В коробке из-под туфель на кухне он нашел шесть расписок в получении личных вещей при освобождении из вашингтонской окружной тюрьмы. Еще Малькольм нашел ученический билет двухлетней давности на имя Мэри Рут Розен. На обратной стороне мелким шрифтом был напечатан адрес ее синагоги. Из еды не нашлось ничего, кроме пяти шоколадок «Хершиз», пакетика тертого кокоса и маленькой бутылочки грейпфрутового сока. Малькольм съел все. Под кроватью он нашел пустую бутылку из-под кошерного вина. Кондор поставил ее у порога. По его расчетам, она должна была с шумом грохнуться, открой кто-нибудь дверь. Потом Рональд перетащил почти безжизненное тело девицы на кресло и прикрыл ее одеялом. Вряд ли она проснется от неудобной позы, подумал он. Малькольм вынул контактные линзы и вытянулся на кровати. Спустя пять минут он спал.

Вторник, утро – ранний вечер

Почти в каждой шахматной партии рано или поздно наступает кризис, который надо вовремя распознать. Так или иначе, игроку придется чем-нибудь рискнуть: и если он делает это осознанно, мы называем это «просчитанным риском».

Фред Рейнфельд. Полный курс шахматной игры

Малькольм проснулся в самом начале восьмого. Он полежал, не вставая, до восьми, обдумывая дальнейшие действия. В конце концов Рональд решил все-таки осуществить свой план. Повернув голову, он посмотрел на кресло. За ночь девица сползла на пол, намотав на голову одеяло. Она тяжело дышала.

Малькольм встал и не без усилий перетащил ее на кровать. Она даже не пошевелилась.

Душ представлял собой дырявый шланг, прикрученный изолентой к крану, поэтому мылся Малькольм чуть теплой водичкой. Он даже сумел побриться почти не пользованной безопасной бритвой. Ему отчаянно хотелось почистить зубы, но делать это чужой зубной щеткой он не отважился.

Прежде чем уйти, Малькольм покосился на сопящую девицу на кровати. Они сторговались на сотне, а Кондор заплатил ей только пятьдесят. Знал бы он, на что она потратит эти деньги… Он неохотно положил вторые полсотни на тумбочку. В конце концов, платил он не из своих денег.

В трех кварталах от ее дома Малькольм нашел «Горячую кружку» и позавтракал в обществе шумной компании соседей, остановившихся здесь по пути на работу. После ресторанчика он зашел в аптеку. Зубы он смог почистить в туалете на автозаправке. Малькольм посмотрел на часы. 9:38.

Он нашел телефонную будку. Сунув в прорезь мелочь, которой ему отсчитали сдачу на заправке, он сделал несколько звонков. Первый был в справочную, второй – в маленькую балтиморскую контору.

– Отдел регистрации транспортных средств. Чем можем помочь?

– Добрый день, – поздоровался Малькольм. – Меня зовут Уинтроп Эстис, я живу в Александрии. Не могли бы вы оказать мне небольшую услугу?

– Смотря какую, – хмыкнули в трубке.

– Видите ли, я вчера ехал с работы, и у меня аккумулятор разрядился на полпути. Я уж боялся, что придется эту чертову железяку толкать до самого дома, и тут за мной тормозит этот мужик на «Мерседесе». И – представляете! – своей дорогой тачкой, не боясь поцарапать бампер, толкает меня, и так, пока я не завелся! Я даже поблагодарить его не успел, только номер запомнил, прежде чем он уехал. Ну, вот я и хотел бы послать ему письмо, типа поблагодарить или там выпивку поставить. В конце концов, в округе Колумбия такое не каждый день случается.

Человека на другом конце провода история, судя по всему, тронула.

– И то правда. Подумать только – «Мерседес»! Ай да чувак! Дайте угадаю… У него номер штата Мэриленд, и вы хотите, чтобы я посмотрел, кто это, так?

– Так. А вы можете?

– Ну… Формально вообще-то не должны… но ведь только формально, верно? Номер у вас под рукой?

– Мэриленд, шесть «Е», сорок девять триста восемьдесят семь.

– Шесть «Е», сорок девять триста восемьдесят семь… так… секундочку подождите, сейчас найду. – Малькольм услышал, как трубку кладут на стол, а удаляющиеся шаги растворяются на фоне стрекота пишущих машинок и гула голосов. Потом шаги снова приблизились.

– Мистер Эстис? Вот, нашел. Черный «Мерседес»-седан, зарегистрирован на Роберта Т. Этвуда, проживающего на Элвуд-лейн – Эл-вуд, записали? – дом сорок два, Чеви Чейз. Ну, этот не обеднеет. Район-то не из бедных. Такому пара царапин на дорогой тачке – пустяк. Даже странно, обыкновенно им плевать на вас и ваш аккумулятор – ну, вы меня понимаете.

– Угу, понимаю. Послушайте, спасибо вам большое.

– Да не за что. Ради такого случая не жаль. Вы только другим не говорите, ладно? И Этвуда тоже попросите. Идет?

– Идет.

– Точно все запомнили? Роберт Этвуд, Чеви Чейз, Элвуд-лейн, сорок два.

– Все, записал. Спасибо еще раз. – Малькольм повесил трубку и сунул листок бумаги с адресом в карман. Адрес мистера Этвуда он хорошо запомнил и без бумажки. Просто так, без особой причины он вернулся в «Горячую кружку» и взял еще кофе. Взгляд его настороженно шарил по окружающим, но никто, похоже, не обращал на него внимания.

На стойке лежал свежий выпуск «Пост». Повинуясь импульсу, Малькольм взял и пролистал газету. То, что его интересовало, обнаружилось на двенадцатой странице. Похоже, они решили действовать наверняка. Трехдюймовое объявление, набранное жирным шрифтом, гласило: «Кондор, позвони домой».

Малькольм улыбнулся, только мельком взглянув на зашифрованное сообщение парой объявлений ниже. Позвони он, и ему наверняка прикажут возвращаться домой или по крайней мере не высовываться. Это не входило в его намерения. Да и то, что ему передавали в шифровке, вряд ли что-то меняло. Не сейчас. Давешний выстрел на Капитолийском холме разом лишил смысла все их инструкции.

Малькольм нахмурился. Если его план не сработает, все может завершиться довольно печально. Он не сомневался, что это «печально» означало его смерть; впрочем, в данный момент это беспокоило Рональда меньше всего. Гораздо больше его тревожило то, что неудача свела бы на нет усилия многих людей. Поэтому Малькольм понимал, что должен все кому-то рассказать – мало ли что. Но и рассказывать прежде, чем он сделает попытку, он тоже не мог. Надо было придумать какой-нибудь способ связи, но с отложенной доставкой.

Мигающая вывеска напротив навела Малькольма на мысль. Он достал ручку и принялся писать на том, что имелось под рукой. Спустя тридцать минут он рассовал краткие изложения событий последних пяти дней по конвертикам, которые он выпросил у официантки. Записи на бумажных салфетках Малькольм решил отправить в ФБР. Несколько мятых бумажек, обнаружившихся в его кошельке, предназначались ЦРУ. Городская карта-схема, которую он захватил на всякий случай на автозаправке, ушла в конверт с надписью «Вашингтон пост». Все три конверта уместились в одном большом, из крафт-бумаги, который он купил в аптеке. Большой конверт Малькольм опустил в почтовый ящик. Если верить надписи на металлической панели, ближайшая выемка ожидалась в два часа пополудни. Большой конверт был адресован в банк Малькольма, который по каким-то причинам закрывался по вторникам в те же два часа. По расчетам Рональда выходило, что получить эту депешу и отправить адресатам три вложенных в нее письма банк сможет не раньше завтрашнего утра, а значит, в его распоряжении остается не менее двадцати четырех часов. Что ж, он поделился всем, что знал, и решил, что с этого момента свободен от любых обязательств.

Пока Малькольм коротал время, стоя в длинной (как всегда) очереди к Монументу Вашингтона, спецслужбы и органы правопорядка медленно, но верно сходили с ума. Детективы и агенты в штатском наперегонки неслись по ложным вызовам, когда кому-то в разных концах города казалось, что он увидел Малькольма. Три полные машины трех разных ведомств одновременно затормозили у одного и того же пансиона проверить три разных вызова, каждый из которых оказался ложным. Когда через полчаса разъяренные агенты отчалили, хозяйка так и не поняла, что произошло. Патруль ФБР задержал и увез в кутузку стажера из Конгресса, отдаленно соответствовавшего описанию Малькольма. Спустя тридцать минут после того, как стажера идентифицировали и освободили из кутузки, его арестовала уже городская полиция и снова посадила за решетку. Журналисты охотились за издерганными служебными лицами, требуя от них объяснений по поводу перестрелки на Капитолийском холме. Конгрессмены, сенаторы и деятели всех оттенков политического спектра непрерывно обзванивали ЦРУ и друг друга и задавали вопросы об утечке информации, слухи о которой уже поползли по городу. Само собой, говорить об этом по телефону никто не соглашался, однако звонки не прекращались. Особенно настойчиво осаждали председателя сенатского комитета. Кевин Пауэлл сделал еще одну попытку представить себя Кондором, повторив маршрут Малькольма, но даже ясная весенняя погода не могла изгнать из его головы роившиеся в ней вопросы. В конце концов, так и не получив ответов на них от окружавших домов и деревьев, Кевин сдался и отправился на встречу с распорядителем охоты.

Пауэлл опоздал, однако, войдя в кабинет, к своему удивлению, не получил укоризненного взгляда от пожилого джентльмена. Напротив, тот прямо-таки излучал радушие. Поначалу Кевин решил, что все это тепло имитируется ради незнакомца, сидевшего за столом напротив старого джентльмена, но постепенно поверил в то, что оно совершенно искреннее.

Такого большого человека, как этот незнакомец, Кевину видеть еще не приходилось. Поскольку тот сидел, оценить его рост было трудно, но по примерным расчетам Пауэлла выходило никак не меньше шести с половиной футов. При этом мужчина обладал солидной комплекцией – по крайней мере триста фунтов плоти туго обтягивал дорогой, на заказ сшитый костюм. Густая черная шевелюра была аккуратно расчесана на прямой пробор: уж не набриолинена ли? Пауэлл ощутил на себе внимательный, оценивающий взгляд маленьких, глубоко посаженных свиных глазок.

– О, Кевин, – произнес пожилой джентльмен. – Как мило с твоей стороны составить нам компанию. Полагаю, ты еще не знаком с доктором Лофтсом?

Пауэллу действительно не доводилось еще встречаться с доктором Лофтсом, но о нем и его работе он слышал. Кроуфорд Лофтс считался одним из самых авторитетных психологов планеты, хотя слава его ограничивалась очень узким, тщательно контролируемым кругом. Доктор возглавлял в Управлении отдел психологической экспертизы. Отдел заработал свою репутацию анализом душевного состояния советского лидера, на основе которого президент Кеннеди принял решение установить блокаду Кубы. С тех пор отдел пользовался почти неограниченным финансированием, что давало ему возможность создавать психологические портреты как мировых лидеров, так и людей попроще, но представляющих интерес для Управления.

Отдав распоряжение насчет кофе для Пауэлла, пожилой джентльмен повернулся к своему подчиненному.

– Доктор Лофтс, – начал он, – занимается нашим Кондором. Последние несколько дней он говорил с людьми, изучал работу нашего парня и его досье, даже пожил в его квартире. В общем, составлял матрицу его поведения, так ведь это называется? Вы, наверное, объясните лучше меня, доктор.

Мягкость голоса Лофтса удивила Пауэлла.

– Мне кажется, вы уже почти все объяснили, друг мой. В общем, на основе предшествующей жизни Малькольма я пытался представить себе его дальнейшие поступки. Почти все, что я могу сказать на этот счет, сводится к тому, что он станет безумно импровизировать, игнорируя все ваши советы, если только они не совпадут с его намерениями. – Доктор Лофтс не принадлежал к той категории людей, которые готовы заливаться соловьем о своей работе при малейшей возможности. Это тоже оказалось неожиданностью для Пауэлла, который не думал, что доктор замолчит так быстро.

– И что вы собираетесь с этим делать? – промямлил Кевин, ощущая себя довольно глупо.

Психолог поднялся, чтобы уходить (почти семь футов, отметил Пауэлл).

– Я рассредоточил своих оперативников по точкам в городе, где может объявиться Малькольм. А теперь, с вашего позволения, я бы отправился проверить, как у них дела. – Он вежливо кивнул обоим мужчинам и вышел.

Кевин повернулся к пожилому джентльмену.

– Вы думаете, сэр, у него больше шансов на успех?

– Не больше, чем у любого другого. Да он и сам это понимает. Слишком много переменных, чтобы Лофтс строил что-то большее, чем предположения. Однако доктор осознает свои реальные возможности – это и делает его таким хорошим специалистом.

– Тогда зачем вы его пригласили? Мы можем привлечь к делу уйму специалистов, не обращаясь к их отделу.

В глазах пожилого джентльмена мелькнула ироничная искорка, но голос сделался чуть холоднее.

– Затем, мой мальчик, что никогда не помешает увеличить количество охотников – главное, чтобы их методы различались. Мне очень, очень нужен этот Малькольм, и я не хочу упустить его из-за какой-нибудь мелочи. Ладно. Как дела на твоем фронте?

Пауэлл ответил, и ответ этот ничем не отличался от предыдущего: ничего нового.

В полпятого Малькольм решил, что самое время угнать машину. Он обдумал множество других способов обеспечить себе транспорт и вычеркнул из списка их все как слишком рискованные. Однако судьба, работая рука об руку с Американским легионом и кентуккийскими винокурнями, помогла разрешить стоявшую перед ним проблему.

Если бы не Американский легион и организованная им конференция о проблеме молодежной наркомании, Элвин Филипс ни за что бы не попал в столицу, не говоря уже о Монументе Вашингтона. Само руководство Легиона штата Индиана выбрало его делегатом на дорогущую национальную конференцию, чтобы он узнал все о том, как много зла причиняют наркотики молодому поколению. Помимо прочего, делегатам конференции выдали пропуска, позволяющие без очереди посетить все национальные достопримечательности столицы, а что касается Монумента Вашингтона – так и вовсе залезть на самую его верхушку. Свой пропуск Элвин потерял еще вчера, но чувствовал себя обязанным хотя бы поглазеть на него, чтобы потом похвастаться этим дома.

И если бы не продукция одной конкретной винокурни из Кентукки, делегат не пребывал бы в теперешнем блаженном состоянии. Винокурня презентовала каждому делегату конференции полугаллонную бутылку своего лучшего виски. Накануне вечером Элвин так расстроился, посмотрев фильм о том, как употребление наркотиков может привести к сексуальным извращениям среди несовершеннолетних школьниц, что, вернувшись в гостиницу, выдул всю бутылку в одиночку. Виски так пришелся ему по вкусу, что он прикупил еще полгаллона, чтобы с его помощью продержаться до конца конференции. К моменту официального закрытия мероприятия он почти прикончил и эту бутылку, что не помешало ему, впрочем, отыскать дорогу к Монументу.

Малькольм не нашел Элвина – тот сам наткнулся на очередь. Встав в нее, он популярно объяснил всем и каждому, кто мог его слышать, что стоит на этом богом проклятом солнцепеке исключительно из патриотического долга. Что он вовсе не обязан мариноваться здесь, а мог бы пройти прямо на богом проклятую верхушку, когда бы не эта богом проклятая распутная девка, что вытащила у него богом проклятый кошелек и богом проклятый пропуск. Так пусть она теперь подавится его богом проклятыми дорожными чеками – пусть попробует купить что-нибудь на эти богом проклятые бумажки. Хотя богом проклятые буфера у нее все-таки зачетные, да. А ведь он всего-то хотел покатать ее на своей новой тачке.

Услышав слово «тачка», Малькольм немедленно проникся жгучей неприязнью к распутным, богом проклятым девкам и воспылал любовью к Американскому легиону, штату Индиана, кентуккийскому виски и новенькому «Крайслеру» Элвина. Едва представившись, он дал Элвину понять, что тот беседует с братом-ветераном, тоже понюхавшим пороху и души не чаявшим в тачках. Так что не пойти ли им пропустить по одной?

– Че, правда? Ты сечешь в тачках? – Столь важная тема разговора даже наполовину выдернула Элвина из его блаженной алкогольной нирваны. Впрочем, Малькольму не составило особого труда погрузить своего закадычного дружка обратно. – Хо – ик! – чешь увидеть настоящий класс? Моя как четвертак новенький. Только-только – ик! – ее с Индианы пригнал. Бывал в Индиане? Так приезжай, гостем будешь. Познакомлю со старухой своей. Ну не то чтобы – ик! – красавица, со… сорок четыре как-никак. Вот я, дашь мне сорок четыре, а? О чем бишь я? А, старуха моя. Самый сок. Ну, жирновата чуток, так ведь я, черт подери, всегда…

К этому времени Малькольму удалось отделить Элвина от толпы и направить к автостоянке. Еще он сделал с полдюжины глотков из бутылки, которую Элвин предусмотрительно прятал под полой заметно отсыревшего пиджака. Малькольм очень убедительно подносил горлышко к губам и имитировал глотательные движения. Ему не хотелось, чтобы алкоголь сковывал его движения в ближайшие несколько часов. Впрочем, когда бутылка переходила к Элвину, тот более чем компенсировал воздержание Рональда. К тому времени, когда они дошли до стоянки, виски в бутылке оставалось всего на пару пальцев.

Малькольм и Элвин поговорили об этих богом проклятых малолетних сосунках и их богом проклятых наркотиках. Особенно о девицах, несовершеннолетних девицах вроде чирлидерш из Индианы, пристрастившихся к травке и готовых на что угодно – что угодно! – ради этого богом проклятого зелья. Что угодно. Малькольм как бы невзначай вспомнил двух таких девиц, которые вроде как ошиваются неподалеку, ожидая возможности сделать что угодно ради этой богом проклятой травы. Тут Элвин остановил его.

– Правда? – умоляющим голосом спросил он. Когда же Малькольм («Джон») заверил его, что так оно и есть, делегат сильно призадумался. Малькольм продолжил развивать тему, а потом подтолкнул Элвина к мысли, что неплохо было бы познакомиться с этими девицами, чтобы Элвину потом было что рассказать у себя в Индиане. Право же. Поскольку девицы находились типа в общественном месте, разумнее всего «Джону» съездить за ними и привезти сюда. Ну а потом они могли бы подняться к Элвину в номер и потолковать. Да нет, лучше там, чем здесь. Вот тут-то он и узнает, почему они готовы на все, что угодно – что угодно! – ради этой богом проклятой травы. Они подошли к сияющей новизной машине, и Элвин отдал Малькольму ключи.

– Бензина полный бак, под завязку. Точно денег не надо? – Элвин порылся в карманах и извлек из них видавший виды бумажник. – Бери, не стесняйся… эта сучка давеча, кроме дорожных чеков, ни хрена не получила.

Малькольм взял бумажник. Пока Элвин неверной рукой подносил к губам бутылку, его новый приятель достал из бумажника все удостоверения, включая карточку с номером водительской лицензии. Потом вернул бумажник Элвину.

– Вот, – сказал он. – Не думаю, чтобы они хотели денег. Не сейчас. – Кондор заговорщически улыбнулся. При виде этой улыбки сердце у Элвина забилось быстрее. Правда, на его лице это почти не отразилось, поскольку лицевые мышцы его не слушались, так он набрался.

Малькольм отпер дверцу. На переднем сиденье лежала мятая голубая фуражка, на полу – упаковка с шестью банками пива, которую Элвин прикупил, чтобы лучше справляться с жарой. Рональд напялил фуражку другу на голову, забрал у него уже окончательно опустевшую бутылку и выдал вместо нее упаковку с пивом. Потом внимательно посмотрел в его раскрасневшееся лицо и глаза в щелочку. Еще пару часов на солнце, и Элвина развезет окончательно. Малькольм улыбнулся и ткнул пальцем в сторону зеленого сквера.

– Когда я вернусь с девочками, встретимся вон там, а потом поедем к тебе. Ты нас сразу узнаешь – у обеих буфера экстра-размера. Я быстро, ты и пиво допить не успеешь. Не беспокойся. – Он легонько подтолкнул Элвина, и тот, шатаясь, побрел в указанном направлении. Выруливая со стоянки, Малькольм покосился в зеркало заднего вида и увидел, как Элвин плюхнулся задницей на траву подальше от прохожих. Когда Малькольм сворачивал за угол, Элвин уже откупорил первую банку и сделал большой, медленный глоток.

Бензобак у машины и впрямь оказался заправлен почти полностью. Малькольм выбрал путь по кольцевой автостраде, задержавшись ненадолго в придорожном ресторанчике в Чеви Чейз ради чизбургера и посещения туалета, где он, помимо прочего, проверил пистолет.

Дом номер 42 по Элвуд-лейн оказался самым настоящим загородным особняком с большим участком. С дороги дом почти не было видно. К нему вела асфальтированная дорожка, перегороженная коваными чугунными воротами. Ближайший соседний дом находился от номера 42 в миле с лишним. С трех сторон дом был окружен густым лесом, и только участок между ним и дорогой был частично прорежен. На первый взгляд дом показался Малькольму большим, но он не стал задерживаться для более внимательного осмотра. Это было бы неосторожно.

На маленькой автозаправке чуть дальше по дороге он купил карту района. Лес за домом переходил в необитаемые холмы. Когда Малькольм сообщил кассиру на заправке, что он орнитолог и приехал сюда в отпуск в надежде увидеть редкий вид дроздов, тот показал ему на карте несколько безлюдных проселочных дорог, которые могли вести в места гнездования птиц. Одна из этих дорог проходила как раз за домом номер 42 по Элвуд-лейн.

Благодаря бескорыстной помощи парня с заправки Малькольм без труда нашел нужную ему дорогу. Ухабистая, без намека на асфальт, она вилась между холмами, пересекала неглубокие ручьи и заросшие звериные тропы. Деревья здесь росли так густо, что порой ограничивали видимость по сторонам от дороги парой десятков футов. Впрочем Малькольму по-прежнему везло: когда дорога перевалила через холм, он увидел на расстоянии не больше мили слева от себя дом, возвышавшийся над деревьями. Малькольм свернул с дороги и остановил машину на небольшой прогалине.

В лесу стояла тишина, небо на западе уже начало окрашиваться в закатные цвета. Малькольм поспешно продирался через заросли. Он понимал, что должен подобраться как можно ближе к дому, прежде чем стемнеет: в противном случае он просто его не найдет.

На дорогу ушло утомительных полчаса. Когда дневной свет сменился сумерками, Малькольм поднялся на вершину невысокого холма. Дом находился прямо под ним, в каких-то трех сотнях ярдов. Рональд рухнул на землю, жадно глотая свежий, холодный воздух. Он хотел как следует сориентироваться, пока не стемнело окончательно. В окнах чудилось какое-то движение. Дом стоял посреди просторного двора, окруженного оградой из валунов. За ним виднелся небольшой сарай.

Теперь Малькольму оставалось лишь дождаться темноты.

Роберт Этвуд сидел в своем любимом кресле. Тело его отдыхало, но голова продолжала работать. Ему очень не хотелось встречаться сегодня с Мароником и его людьми, тем более здесь, в собственном доме. Он понимал, что они находятся в сложном положении и это вынудит их склонить его к какому-то альтернативному решению. Пока Этвуд не мог выдумать ни одного. Последние события значительно изменили общую картину. Очень многое зависело от девушки. Если она осталась в сознании и смогла опознать его… что ж, это было бы весьма некстати. Посылать к ней Мароника он боялся: слишком много риска, слишком строго ее охраняли. Этвуд улыбнулся. С другой стороны, если бы она осталась в живых, это можно было бы обыграть с пользой для себя, особенно в том, что касалось взаимоотношений с Мароником. Улыбка у Этвуда сделалась шире. Непогрешимый Мароник промахнулся. Ну, не сильно, но промахнулся. Возможно, девицу, живого свидетеля, можно будет использовать против него. Как именно, Этвуд пока не знал, но решил, что пусть лучше Мароник и дальше считает ее мертвой. Ее карту можно будет разыграть позже. А пока Мароник должен сосредоточить усилия на поисках Малькольма.

Этвуд понимал, что Мароник настоял на встрече у него дома с целью скомпрометировать его еще сильнее. Уж Мароник постарается, чтобы его увидел кто-нибудь из соседей, кого полиция сможет потом допросить, если что-то пойдет не так. Таким образом Мароник рассчитывает заполучить дальнейшую лояльность со стороны Этвуда. Этвуд улыбнулся. С этим можно справиться. Возможно, девушка станет полезным орудием. Вот если бы…

– Я поехала, милый. – Этвуд повернулся к полнеющей седой женщине в дорогом костюме. Он поднялся и проводил жену до двери. Подойдя к супруге вплотную, он невольно покосился на тоненькие, почти незаметные шрамы у нее на шее и у основания волос – там, где скальпель убрал с ее кожи десяток-другой лет. Он снова улыбнулся, на этот раз пытаясь представить себе, облегчили ли услуги хирурга задачу ее любовнику.

Элен Этвуд было пятьдесят – на пять лет меньше, чем мужу, и на двадцать четыре года больше, чем любовнику. Мужчину, который сводил ее с ума и хоть на время возвращал в молодость, она знала как Эдриена Куинза, англичанина, аспиранта Американского университета. Ее муж знал про ее любовника все, в том числе и то, что на самом деле его звали Алексей Иванович Подговский и что этот амбициозный агент КГБ надеялся выдоить из жены офицера, занимающего высокий пост в разведывательных органах, ценную информацию, которая поможет его карьерному росту. Роман жены с Подговским забавлял Этвуда и хорошо служил его целям. Он отвлекал Элен, занимал ее время и мысли, давая ему возможность заниматься собственными разведывательными аферами. Такие вещи никогда не вредят карьере, если знать, как воспользоваться подворачивающейся возможностью.

– Я, наверно, останусь после концерта у Джейн, милый. Хочешь, чтобы я позвонила?

– Нет, дорогая. Я буду знать, что ты у нее, если не вернешься до полуночи. Обо мне не беспокойся. Поцелуй от меня Джейн.

Пара вышла на крыльцо. Этвуд запечатлел на напудренной щеке жены казенный поцелуй. Еще не сев в машину (спортивное американское купе, не «Мерседес»), Элен уже думала только о любовнике и долгой ночи, которая им предстоит. Этвуд же, еще не закрыв входную дверь, снова думал о Маронике.

Малькольм наблюдал эту сцену у дверей, хотя лиц на таком расстоянии разглядеть не мог. Отъезд жены укрепил его уверенность. Он полчаса выждет.

Из этих тридцати минут прошло не больше половины, когда Малькольм заметил двух мужчин, идущих по дороге от ворот к дому. Фигуры совершенно терялись в тени деревьев. Если бы они не двигались, Малькольм мог бы вообще их не заметить. Единственное, что он разглядел из своего укрытия на холме, – это то, что один из них неестественно высок. Что-то в этом высоком человеке не давало покоя подсознанию, но вытащить эту мысль на поверхность Малькольму никак не удавалось. Оба незнакомца позвонили в дверь и скрылись в доме.

Будь у Малькольма бинокль, он разглядел бы машину вновь прибывшей пары. Они оставили ее у самых ворот, а остаток пути проделали пешком. Притом что Мароник хотел оставить следы своего посещения дома Этвуда, он не видел резона позволять ему увидеть их автомобиль.

Малькольм досчитал до пятидесяти и начал спускаться к дому. Триста ярдов. В темноте он почти не видел сучьев и корней, о которые можно споткнуться и поднять шум. Он двигался медленно, не обращая внимания на царапавшие кожу колючие кусты. На полпути Малькольм споткнулся-таки о пень, порвал штаны и рассадил колено. Каким-то образом ему удалось удержаться и не вскрикнуть. Сто ярдов. Бросок через невысокие кусты и поросшую травой поляну – и он съежился за оградой из валунов. Отчаянно глотая воздух, Малькольм достал тяжелый револьвер. Колено болело, но он старался об этом не думать. За стеной раскинулся двор. Справа виднелся садовый сарай. Между ним и домом росло несколько вечнозеленых кустов. Слева темнел лес. Малькольм посмотрел на небо. Луна еще не взошла. Редкие облачка почти не заслоняли ярких звезд. Он ждал, стараясь совладать с дыханием и уверяя себя в том, что не слышит в темноте ничего необычного. Малькольм перевалился через каменную ограду и перебежал к ближнему кусту. Пятьдесят ярдов. От сарая бесшумно отделилась тень и слилась с кустом. Малькольм мог бы заметить ее. Но не заметил.

Еще одна перебежка – и от дома Малькольма отделяло уже всего двадцать пять ярдов. Свет из окон заливал двор, за исключением узкой полосы травы у самой стены, а еще тени от росшего ближе других к дому куста. Подоконники располагались совсем невысоко. Малькольм не хотел, чтобы чей-то случайный взгляд в окно заметил его, бегущего по газону. Поэтому следующие полтора десятка ярдов он прополз, стараясь держаться в тени куста. Десять ярдов. Сквозь открытые окна он услышал голоса в доме. Он убедил себя в том, что все другие звуки порождены его воображением.

Малькольм сделал глубокий вдох и, перепрыгнув через куст, устремился к стене под окном. Сделав пару шагов, он услышал за спиной какой-то шорох. А потом его шею чуть ниже затылка обожгло ослепительной болью.

Вторник, поздний вечер – среда, раннее утро

Правду, только правду и ничего, кроме правды.

Традиционная присяга

Сознание вернулось к Малькольму сразу. Перед глазами угадывалось какое-то движение, потом тело послало в мозг отчаянный сигнал: сейчас его стошнит. Он дернулся, приподнялся и упал головой в заботливо подставленное ведерко. Когда приступы рвоты прекратились, Малькольм снова открыл глаза, чтобы оценить ситуацию.

Ему пришлось поморгать, чтобы очистить контактные линзы. Он сидел на полу в шикарно обставленной комнате. В центре дальней от него стены располагался камин. Между Малькольмом и камином удобно устроились в мягких креслах двое мужчин. Тот, который застрелил Венди. Малькольм поморгал еще немного. Повернув голову, он разглядел силуэт человека, стоявшего справа от него. Очень высокого и худого. Кондор попытался разглядеть его получше, но кто-то четвертый, стоявший позади, схватил его за волосы и повернул лицом к двум сидящим. Малькольм сделал попытку пошевелить руками, но они оказались связаны за спиной.

Старший из сидящих улыбнулся, явно довольный собой.

– Что ж, Кондор, – произнес он. – Добро пожаловать в мое гнездо.

Лицо второго хранило почти безразличное выражение, но в его глазах Кондору померещилось ироничное любопытство.

– Нам пришлось долго вас искать, дорогой Малькольм, – продолжал старший, – но теперь, когда вы наконец здесь, я даже рад, что Мароник не застрелил вас тогда. У меня к вам есть несколько вопросов. Ответы на некоторые мне известны, на некоторые – нет. Самое время получить их. Вы со мной согласны?

Во рту у Малькольма пересохло. Долговязый тип поднес к его губам стакан воды. Когда Малькольм напился, он посмотрел на этих двоих в упор.

– У меня, – прохрипел он, – тоже есть вопросы. Ответы за ответы.

Старший снова улыбнулся.

– Мой дорогой мальчик, вы, наверное, не поняли. Меня не интересуют ваши вопросы. У нас нет времени на них отвлекаться. И потом, зачем мне вам что-либо объяснять? Это все равно ничего не изменит. Нет, это вы нам все расскажете. Что, Катлер, он достаточно пришел в себя или вы немного перестарались с ударом?

Голос мужчины, державшего Малькольма, оказался низкий, гулкий.

– Сейчас придет. – Сильные руки прижали Малькольма к паркету. Долговязый пригвоздил его ноги к полу, а Мароник, поднявшись из кресла, приспустил Малькольму брюки и воткнул в артерию, вздувшуюся на ноге, шприц. Так эффект от инъекции наступает быстрее, да и шансы, что патологоанатом заметит крохотное пятнышко на внутренней стороне бедра, стремятся к нулю.

Малькольм прекрасно понимал, что происходит, и все же пытался сопротивляться неизбежному. Он заставил себя представить кирпичную стену – вид кирпичной стены, запах кирпичной стены, ощущение кирпичной стены на ощупь. Он сам сделался кирпичной стеной. Он утратил чувство времени, но кирпичная кладка держалась. Он слышал голоса, которые спрашивали его о чем-то, но он и их превратил в новые кирпичики для его стены.

Затем – медленно, по кусочку – сыворотка правды начала рушить стену. Допрашивающие аккуратными, точными ударами молотков отбивали от нее куски. Сначала крошился раствор. Потом начали выпадать большие куски кладки. Где вы работаете? Чем занимаетесь? Кусок за куском стена обрушивалась. Что произошло в прошлый четверг? Что вам известно? Что вы сделали? Зачем так поступили?

Стена медленно, но необратимо рушилась на глазах у Малькольма. Ему было жаль ее, но он ничего не мог поделать, чтобы остановить разрушение. В конце концов его усталый мозг начал отключаться. Вопросы прекратились, и он провалился в забытье. Потом Кондор ощутил еще один слабый укол в бедро, и забытье сменилось онемением.

Мароник немного ошибся в расчетах. Эта ошибка была вполне естественна: он имел дело с дозами в считаные миллиграммы, тогда как результат зависел от множества трудно поддающихся учету факторов. И все же он мог действовать осторожнее. Когда Мароник тайком выдавил из шприца, который дал ему Этвуд, половину дозы, то полагал, что и оставшегося хватит, чтобы Малькольм потерял сознание. Остатка не хватило. Наркотик, как и ожидалось, смешался с пентаталом натрия, но его силы хвалило лишь на то, чтобы лишить Кондора возможности двигаться – сознание оставалось включенным.

Малькольм покачивался в полудреме. Веки его остались полуприкрытыми, но и закрыть их окончательно он не мог. Звуки доносились как из эхо-камеры. Сознание их не отслеживало, но и запоминать не мешало.

– Может, прикончить его сейчас? (Низкий голос.)

– Нет, на природе.

– Кому?

– Я поручу это Чарльзу, он любит кровь. Дайте ему свой нож.

– Вот, передадите сами. Пойду проверю.

Удаляющиеся шаги. Дверь отворяется, закрывается. По его телу шарят руки. Что-то касается лица.

– Черт.

Розовый бумажный прямоугольник на полу у его плеча. Контактные линзы помутнели от слез, но надпись на бумажке Малькольм разобрал: «№ 27, Ти-Дабл Ю-Эй, Национальный, 6.00».

Дверь открывается, закрывается. Шаги приближаются.

– Где Чарльз с Этвудом?

– Проверяют участок, не обронил ли он чего.

– Да, кстати, я забронировал все, как вы просили. Джеймс Купер.

Шелест бумаги.

– Отлично. Ладно, пошли.

Малькольм почувствовал, как его тело отрывают от пола. Проносят по комнатам. На улицу, на свежий ночной воздух.

В нос ударяют запахи. Цветущая сирень. Его кладут в машину, назад. Сознание начинает воспринимать больше деталей, провалы укорачиваются и прекращаются. Тело все еще не повинуется ему. Он лежит на полу, и пара тяжелых башмаков упирается в спину. Долгая поездка по ухабам. Остановка. Мотор глохнет, и открывается дверь.

– Чарльз, отнеси его в лес, вон туда. Ярдов на пятьдесят. Я сейчас подойду с лопатой. Подожди меня, не начинай. Я хочу, чтобы все было наверняка.

Негромкий смешок.

– Да без проблем.

Его поднимают в воздух, перебрасывают через костлявое плечо и несут по неровной тропинке. Боль возвращает жизнь в его тело.

К моменту, когда долговязый тип бесцеремонно сбросил Малькольма на землю, сознание вернулось к нему полностью. Тело еще не слушалось, но голова работала, да и зрение прояснилось. Он видел, как улыбается в полумраке долговязый. Взгляд обнаружил источник непонятных щелчков: тот нетерпеливо открывал и снова складывал лезвие ножа.

Зашуршали листья, и под чьей-то ногой негромко треснула ветка. На поляну из леса вышел человек с запоминающейся внешностью. В левой руке он держал фонарь, луч света которого упал на Малькольма, – тот как раз пытался привстать. Правая рука была прижата к боку. При звуке его голоса Малькольм застыл.

– Как наш Кондор, в порядке?

Долговязому Чарльзу явно не терпелось приступить к делу.

– Если на то пошло, Мароник, он как огурчик. Быстро очухался от наркотика. – Он сделал паузу и облизнул губы. – Ну что, теперь вы готовы?

Луч фонаря переместился на возбужденное лицо Чарльза. Голос Мароника звучал негромко, но в ночном воздухе и это было отчетливо слышно.

– Да, готов. – Он поднял правую руку, и пистолет с негромким хлопком выплюнул пулю прямо в солнечное сплетение долговязого.

Пуля застряла у Чарльза в позвоночнике. Сила выстрела должна была опрокинуть его на спину, но он медленно опустился на колени и только потом упал лицом вниз. Мароник подошел к нему и выпустил еще одну пулю – для верности в голову.

Малькольм не знал, что думать. Взгляд его фиксировал происходящее, но сознание отказывалось этому верить. Человек по имени Мароник медленно подошел к нему, наклонился и проверил, надежно ли связаны его руки и ноги. Удовлетворившись увиденным, он сел на бревно и выключил фонарик.

– Поговорим? – предложил он. – Вы вляпались в историю и вслепую, наугад продрались сквозь нее. Должен признаться, за эти пять дней я начал испытывать к вам своего рода профессиональное уважение. Впрочем, вовсе не этим продиктовано мое решение дать вам шанс выйти из этой истории живым – более того, героем. В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году ЦРУ в рамках помощи антикоммунистическому правительству Лаоса начало сотрудничать с отдельными племенами Мео в торговой деятельности, связанной с основной продукцией этого района – с наркотиками. Дело в том, что, помимо полыхавшей гражданской войны, здесь завязалась и другая война – между соперничавшими коммерческими группировками. Наши люди оказывали помощь одной из них, предоставив для транспортировки их продукции свои военные самолеты. С точки зрения ЦРУ в подобной деятельности нет ничего из ряда вон выходящего, хотя, могу представить, довольно многие неодобрительно отнеслись бы к тому, что правительство Соединенных Штатов, можно сказать, толкает дурь. Как вам наверняка известно, подобный бизнес чрезвычайно прибылен. Небольшая группа сотрудников Управления, с большинством из которых вы познакомились в последние дни, решила, что не стоит пренебрегать возможностью использовать эту тайную операцию для личного обогащения. Мы позаимствовали довольно значительное количество высококачественного опиума-сырца и переправили его другому заказчику. За свои труды мы получили весьма щедрое вознаграждение. С самого начала у меня возникли разногласия с Этвудом. Вместо того чтобы переработать сырье в Таиланде, где это было бы и дешевле, и разумнее с точки зрения дальнейшей перевозки, он настоял на доставке опиума непосредственно в Штаты и продаже его местным дилерам, желавшим максимально ограничить число посредников. С этой целью нам пришлось как следует исхитриться, чтобы использовать Управление в своих интересах. Ваше отделение служило двум нашим целям. Мы шантажом заставили библиотекаря – старого, не вашего – тайно похищать и продавать ваши книги; вырученные деньги шли на закупку сырья. Ну и сам товар доставлялся в Штаты в коробках из-под этих книг. Брикеты ложились в них просто идеально. Ну а поскольку книги проходили как секретные материалы, мы могли не опасаться таможенного досмотра. Наш агент в Сиэттле перехватывал груз и доставлял его покупателям. Впрочем, все это имеет мало отношения к тому, почему вы оказались здесь. Все началось с вашего приятеля Хейдиггера. Он оказался слишком любопытным. Чтобы устранить возможность того, что кто-нибудь докопается до чего-то подозрительного, нам пришлось устранить Хейдиггера. Чтобы запутать обстоятельства его смерти, ну и на случай, если он рассказал об этом кому-нибудь еще, нам пришлось убрать все отделение. Но вы по счастливой случайности избежали нашей операции.

Малькольм прокашлялся.

– Почему вы сохранили мне жизнь?

Мароник улыбнулся.

– Потому что я знаю Этвуда. Он не будет ощущать себя в безопасности, пока мои коллеги и я живы. Мы – единственная нить, связывающая его с этим делом. Не считая вас, конечно. Как следствие, мы должны умереть. Возможно, он уже отдал распоряжение о нашем устранении. Завтра утром мы должны забрать из банка ваши письма. Я не сомневаюсь, что вскоре после этого нас расстреляют как налетчиков, а если нет, подстроят автомобильную катастрофу, ну, или мы просто «исчезнем». Этвуд всю жизнь строил из себя дурачка, но на самом деле это не так.

Малькольм покосился на темневшее в траве тело.

– Я все-таки не понимаю. А этого, Чарльза, вы зачем убили?

– Видите ли, у меня тоже есть привычка заметать следы. Он висел на мне опасным мертвым грузом. Мне ведь все равно, кто будет читать письма. Власть имущие и так знают, что я в этом замешан. Я без лишнего шума растворюсь где-нибудь на Ближнем Востоке – человек с моими способностями там без работы не останется. Но я не хотел бы свернуть как-нибудь за угол и напороться на поджидающих меня американских агентов. Поэтому я оставлю своей стране маленький подарочек, который, надеюсь, убедит ее относиться ко мне как к заблудшей овце, не стоящей того, чтобы за ней охотиться. Мой прощальный подарок – Роберт Этвуд. Я сохраняю вам жизнь примерно по этим же соображениям. А вы заодно получите возможность доставить мистера Этвуда по назначению. Он причинил вам много горя. В конце концов, именно он настоял на всех этих убийствах. Я скорее исполнитель – вроде вас. Жаль, что так вышло с девушкой, но у меня не было выбора. C’est la guerre.

Довольно долго Малькольм сидел молча. Потом поднял взгляд.

– А что сейчас?

Мароник встал. Он бросил складной нож к ногам Малькольма. Потом сделал ему еще один укол.

– Это исключительно сильное тонизирующее. – Голос его звучал бесстрастно. – Оно даже мертвого поставит на ноги – часов на десять-двенадцать. Это придаст вам сил справиться с Этвудом. Он немолод, но все еще очень опасен. Когда освободитесь, вернетесь на просеку, где мы оставили машину. Возможно, вы не заметили, но это та самая, на которой вы приехали. На заднем сиденье найдете один-два предмета, которые могут вам пригодиться. На вашем месте я бы оставил машину у ворот и подобрался к дому с задней стороны. Залезьте на дерево, с него можно проникнуть через окно на второй этаж. Оно должно оставаться незапертым. С Этвудом можете делать все, что хотите. Если он вас убьет, останутся ваши письма и несколько трупов, насчет которых ему придется объясняться.

Мароник посмотрел на фигуру у его ног.

– Прощайте, Кондор. Один маленький совет напоследок. Возвращайтесь в науку. Вы свою долю везения исчерпали. А когда приходится полагаться только на удачу, дела обстоят неважно. – Он повернулся и исчез в лесу.

Несколько минут все было тихо. Потом Малькольм услышал, как заработал и начал удаляться мотор. Извиваясь, как червяк, он подполз к ножу.

На то, чтобы освободиться, у него ушло полчаса. Дважды Кондор порезал запястья, но не сильно: кровь остановилась, как только он перестал делать руками резкие движения.

Малькольм нашел машину. Под дворником белела записка. У порога водительской двери распласталось тело человека по имени Катлер. Его застрелили в спину. Записку Мароник написал, пока долговязый Чарльз тащил Малькольма в лес. Она была короткой: «У вашего револьвера ствол забит грязью. В магазине лежащей на заднем сиденье винтовки десять патронов. Надеюсь, с автоматом вы управитесь».

На заднем сиденье и впрямь лежала винтовка двадцать второго калибра. Катлер стрелял из нее по мишеням. Мароник оставил ее Малькольму, поскольку, по его расчетам, с такой мог бы управиться даже дилетант. На всякий случай он оставил еще и пистолет с глушителем. Малькольм смял записку, сунул ее в карман, сел в машину и уехал.

К моменту, когда он затормозил у ворот Этвуда, тонизирующее зелье начало действовать. Пульсирующая боль в висках и затылке, весь дискомфорт от ушибов и царапин – все исчезло. Вместо них вибрирующая, звонкая энергия. Впрочем, Малькольм понимал, что ему нужно сдерживать излишнюю уверенность в своих силах, которую принес с собой наркотик.

Залезть на дуб оказалось проще простого. Окно действительно не заперли. Малькольм снял с плеча винтовку и передернул затвор. Медленно, на цыпочках он прокрался по темному коридору к лестнице. Снизу доносилась музыка. Чайковский, увертюра «1812 год». Музыка слышалась из той комнаты, где его допрашивали. Время от времени к оркестру примешивалось мычание знакомого голоса. Малькольм медленно спустился вниз.

Когда Малькольм вошел в комнату, Этвуд стоял спиной к двери. Он выбирал на полке новый диск. Его рука задержалась на Пятой симфонии Бетховена. Малькольм очень спокойно поднял винтовку, сдвинул рычажок предохранителя, прицелился и выстрелил. Стрельба по сусликам, кроликам и консервным банкам не прошла даром. Пуля раздробила Этвуду правое колено, и он с воплем повалился на пол.

Его лицо исказилось от боли и страха. Он перекатился лицом к Малькольму за мгновение до того, как тот нажал на курок еще раз. Он снова заорал – вторая пуля разнесла в клочья второе колено. Рот беззвучно шептал: «Зачем?»

– Глупый вопрос. Скажем так, я хочу, чтобы вы некоторое время не могли никуда уйти.

Малькольм развил бурную деятельность. Он принес из ванной полотенца и перевязал ими как жгутами ноги стонущего Этвуда, чтобы остановить кровотечение. Подумав, он привязал его руки к ножкам журнального столика. Потом взбежал вверх по лестнице и принялся бесцельно обыскивать комнаты одну за одной, чтобы унять кипевшую в его крови энергию. С усилием, но ему удалось взять себя в руки. Мароник грамотно подбирал инъекции, подумал он. Этвуд – комбинатор, руководитель, мозговой центр – беспомощно лежал внизу, корчась от боли. Все второстепенные члены ячейки мертвы. Остался один Мароник – палач, убийца. Малькольм на мгновение подумал о голосах, отвечавших ему по «тревожной» линии, о профессионалах. О профессионалах вроде Мароника. Черта с два, подумал он, пока это касается только меня. Они – одно дело, я – другое. Мароник сделал это еще более личным, убив Венди. Для профессионалов это просто работа. Им плевать на него или на кого другого. Неясные очертания плана вдруг обрели форму. Он ринулся в спальню Этвуда и переоделся, сменив свою изорванную одежду на один из его пошитых на заказ мундиров. После этого спустился на кухню и перекусил холодным цыпленком и куском пирога. Затем вернулся в комнату, где лежал Этвуд, осмотрелся по сторонам, вернулся к машине и уехал.

Некоторое время после ухода Малькольма Этвуд лежал неподвижно. Потом медленно собрался с силами и сделал попытку ползти, волоча столик за собой. Это оказалось ему не по силам. Все, что ему удалось, – это сбросить со стола фотографию. Она упала стеклом вверх. Стекло не разбилось, а он так надеялся перерезать осколками веревки. Этвуд сдался и остался сидеть в ожидании того, что ему предстояло пережить. Взгляд его упал на фотографию, и он вздохнул. На фотографии был он сам. В парадном мундире капитана военно-морского флота.

Среда, утро

Выходя из туалета, обслуживающий персонал обязан вымыть руки.

Традиционная табличка в общественных туалетах

Митчелл достиг той стадии, которую штатные психологи Управления называют «стадией кризисной акклиматизации» или «зомби 4-го уровня». Шесть дней он пребывал в состоянии туго натянутой пружины. Он свыкся с этим состоянием, так что сверхнапряжение и гиперактивность казались ему теперь нормой. Так он мог сохранять предельный профессионализм и предельную эффективность до тех пор, пока сохраняются условия, порождающие кризис. Правда, любое постороннее вмешательство могло порвать эту туго натянутую пружину, и тогда он, возможно, просто развалился бы на части. Один из симптомов этого состояния – абсолютное равнодушие к риску. Митчелл ощущал лишь небольшую нервозность. Опыт и логика подсказывали ему, что усталость и напряжение преодолимы – наступит что-то вроде второго дыхания. Именно поэтому в начале пятого утра он еще не спал. Небритый, насквозь пропахший потом – он не мылся без малого неделю, дежурный сидел за столом, в сотый раз перечитывая оперативные сводки. Он что-то негромко мурлыкал себе под нос. Он даже не осознавал, что в комнате появилось еще двое сотрудников и что это связано лично с ним. Один готов был в любую минуту сменить его, второй работал в отделе доктора Лофтса. Психолога прислали наблюдать за Митчеллом, ну и за голосом Малькольма, если тот позвонит.

– Дрррррррр-рррр!

Звонок мигом вывел всех, находившихся в комнате, из расслабленного состояния. Митчелл спокойно поднял левую руку, успокаивая их, а правой снял трубку. Двигался он не спеша, с точностью прирожденного спортсмена или хорошо смазанного механизма.

– Это Кондор. Все почти позади.

– Ясно. Тогда почему бы вам…

– Я сказал «почти». А теперь слушайте и запоминайте. Мароник, Уэзерби и их шайка работали на человека по фамилии Этвуд. Они пытались замести следы своей операции по контрабанде, имевшей место в шестьдесят восьмом году. Они использовали для этого Управление, и Хейдиггер что-то узнал. Все остальное – естественное следствие этого. У меня осталось еще одно дело. Если я потерплю неудачу, вы об этом узнаете. Так или иначе, я переслал в свой банк кое-какие записи. Вам лучше забрать их. Их доставят туда сегодня утром. И еще, немедленно пошлите хорошо вооруженную группу к Этвуду. Он живет в Чеви Чейз, Элвуд-лейн, сорок два. – Помощник Митчелла кинулся к красному телефону и торопливо заговорил в трубку. В противоположном конце здания несколько человек бегом бросились к машинам. Вторая группа устремилась к вертолету, стоявшему наготове на крыше. – Отправьте туда врача. Двое людей Мароника в лесу за домом, они мертвы. Пожелайте мне удачи. – Гудки в трубке послышались прежде, чем Митчелл успел что-либо произнести. Он покосился на специалиста, отслеживавшего источник звонка, – тот отрицательно помотал головой.

Ожидание мигом сменилось активностью. По всему Вашингтону зазвонили телефоны, будя самых разных людей. Застрекотали пишущие машинки, из кабинета в кабинет засновали курьеры. Те, кому дела не нашлось, просто слонялись по рабочим комнатам. Одного Митчелла, казалось, не коснулось охватившее всех возбуждение. Он сидел у себя за столом, продолжая действовать по заведенной процедуре. Лоб и руки его даже не вспотели, только в глазах загорелся странный огонек.

Малькольм нажал на рычаг телефона и опустил в прорезь еще монету. Трубку сняли уже после второго гудка.

– Доброе утро, «Транс-Уорд-Эрлайнз». – Должно быть, девушку выбрали за жизнерадостный голос. – Чем могу помочь?

– Здравствуйте, меня зовут Генри Купер. Мой брат улетает сегодня в отпуск. Ну, подальше от забот, понимаете? Он даже не сказал куда – может, сам этого еще не знал. А нам хотелось бы сделать ему подарок перед отлетом. Он уже выехал из дому, но нам кажется, он собирался на рейс двадцать семь, вылет в шесть утра. Вы не скажете, у него забронирован билет?

Последовала короткая пауза.

– Да, мистер Купер. Ваш брат забронировал билет на этот рейс до… до Чикаго. Билет он еще не забрал.

– Отлично. Спасибо вам огромное. Могу я попросить вас еще об одной услуге? Будьте так добры, не говорите ему, что мы звонили, ладно? Сюрприз, понимаете ли – он называется Венди, и она полетит с ним или этим же рейсом, или следующим.

– Да, конечно, мистер Купер. Хотите, чтобы я забронировала билет для леди?

– Нет, спасибо. Думаю, мы приедем в аэропорт и там посмотрим. Самолет ведь вылетает в шесть?

– Совершенно верно.

– Отлично, тогда мы едем. Спасибо.

– Вам спасибо, сэр, что обратились в «Ти-Дабл Ю-Эй».

Малькольм вышел из телефонной будки и смахнул с рукава несколько ворсинок. Мундир Этвуда пришелся ему почти впору – ну, разве что чуть великоват. Вот ботинки оказались здорово велики, так что ноги Малькольма болтались в них совершенно свободно. Начищенная до блеска кожа скрипела при каждом шаге. С автостоянки Малькольм вошел в главное здание Национального аэропорта. Плащ он нес, перебросив через правую руку, фуражку надвинул козырьком на самые глаза.

Конверт без марки, адресованный ЦРУ, Малькольм опустил в почтовый ящик. В письме излагалось все, что он знал, включая текущий псевдоним Мароника и номер рейса. Кондор надеялся, что ему не придется полагаться на почту Соединенных Штатов.

Зал ожидания понемногу наполнялся людьми. Непрерывно кашляющий уборщик сметал окурки с красного коврового покрытия. Мать пыталась угомонить расшалившегося ребенка. Студентка нервно кусала губы: она не знала, примут ли у нее скидочную карту соседки по общежитию. Трое морских пехотинцев, летящих на побывку домой в Мичиган, делали ставки, примут или нет. Богатый пенсионер и безработный алкаш дремали в соседних креслах в ожидании летящих из Детройта дочерей. Перебравший накануне джина с тоником торговец пылесосами сидел, напряженно выпрямившись, поскольку не знал, какие последствия имеет эффект полета в сочетании с тяжелым похмельем. Тот, кто составлял программу музыки, транслировавшейся по динамикам аэропорта, видимо, решил, что в ранние утренние часы лучше всего идет джаз, поэтому теперь по всему зданию слышались инструментальные обработки «Битлз».

Малькольм выбрал кресло, с которого мог хорошо слышать все, о чем говорили у стойки регистрации. Он сел рядом с тремя морпехами, которые вежливо проигнорировали его присутствие. Лицо он прикрыл журналом. Правой рукой он достал из-под полы мундира пистолет с глушителем, спрятал его под плащом и принялся терпеливо ждать.

Ровно в пять тридцать в зал спокойно вошел Мароник. Джентльмен с запоминающейся внешностью шел, чуть прихрамывая, – мягкосердечные наблюдатели стараются не таращить на таких глаза, но все равно невольно смотрят. Все их внимание приковано при этом к хромоте, а остальные черты остаются незамеченными. Примерно такой же эффект часто оказывают форменные мундиры.

Мароник отрастил усы – с помощью гримировального набора для любительского театра. Поэтому, когда он остановился у стойки регистрации, Малькольм его не узнал. Однако знакомый мягкий голос мгновенно заставил его напрячь слух.

– Меня зовут Джеймс Купер. Полагаю, у вас лежит забронированный на мое имя билет.

Девица за стойкой дернула головой, стряхивая с глаз каштановый локон.

– Да, мистер Купер. Рейс двадцать семь, до Чикаго. У вас еще пятнадцать минут до объявления посадки.

– Отлично. – Мароник расплатился за билет, сдал в багаж единственный чемодан, отошел от стойки и неуверенно повертел головой, будто пытаясь решить, куда идти. Почти пусто, подумал он. Хорошо. Несколько служащих… это нормально… мать с ребенком… нормально… старый пьянчуга… нормально… девица-студентка… нормально. Людей в одинаковых костюмах, рассредоточенных по залу и старательно изображающих ничегонеделание, не наблюдалось. Никто не бросился к телефону, включая девицу за стойкой. Все в норме. Он немного расслабился и не спеша двинулся в обход зала, разминая ноги перед долгим перелетом. Капитана военно-морского флота, бесшумно следовавшего за ним на расстоянии в два десятка шагов, он не заметил.

Увидев, как спокойно и уверенно держится Мароник, Малькольм едва не передумал. Впрочем, отступать было уже поздно. Помощь могла запоздать, и Мароник мог еще улизнуть. И потом, Малькольм должен был сделать это сам, своими руками. Он справился с возбуждением, подогретым наркотиком в крови. Другой возможности уже не представится.

Национальный аэропорт нельзя назвать безумно красивым, но в некоторой привлекательности ему все же не откажешь. Мароник позволил себе восхититься интерьерами, по которым он шел. Хорошо подобранные цвета, чистые линии. Неожиданно он остановился. Малькольм едва успел нырнуть за стеллаж с комиксами. Продавщица испепелила его взглядом, но промолчала. Мароник посмотрел на часы и задумался. Да нет, времени еще достаточно. Он двинулся дальше, но ленивая походка его ускорилась, сделавшись целеустремленной. Малькольм не отставал, стараясь не топать громко по мраморным участкам пола. Мароник вдруг повернул направо, толкнул дверь и вошел. Дверь за ним закрылась.

Малькольм ускорил шаг. Рука, в которой он сжимал пистолет, вспотела от жары, возбуждения и наркотика. Он остановился перед коричневой дверью. Мужской туалет. Он огляделся по сторонам. Никого. Сейчас или никогда. Осторожно, прикрывая пистолет телом от возможных зрителей, он достал его из-под плаща. Потом бросил плащ на спинку ближнего кресла. И наконец, стараясь совладать с сердцебиением, толкнул дверь.

Дверь подалась бесшумно. Отворив ее на дюйм, Малькольм разглядел в щель сияющую белизной комнату. Стену слева занимали зеркала. Он приоткрыл дверь на фут. Справа и слева от двери белели умывальники. На противоположной от зеркала стене виднелись четыре писсуара и угол кабинки. В нос ударил запах лимона: в туалете совсем недавно распылили освежитель воздуха. Малькольм толкнул дверь и вошел. Дверь мягко закрылась, и он привалился к ней спиной.

В помещении было светлее, чем на улице. Музыка здесь играла громче, чем в зале, а керамическая плитка на стенах и железные перегородки кабин придавали ей жесткое, дребезжащее звучание. Малькольм повернулся лицом к кабинам. Три кабины. Две пустые, а в щель под третьей, дальней дверью виднелись ботинки носками к Малькольму. Хорошо начищенные ботинки, такие же чистые, как все в этом помещении. В динамике под потолком флейта весело выдала вопросительный аккорд, на который тут же отозвался рояль. Малькольм медленно поднял пистолет. В диалог музыкальных инструментов вмешался звук разматывающегося рулона туалетной бумаги. Снова подала голос флейта, на этот раз довольно печально. Щелчок сдвинутого предохранителя слился со звуком отрываемой бумаги и негромким ответом рояля.

Пистолет в руке у Малькольма дернулся. В тонкой металлической двери кабины возникла маленькая дырочка. Ноги под дверью зашевелились. Мароник, легко раненный в шею, отчаянно пытался достать пистолет из заднего кармана спущенных ниже колен брюк. Обычно он носил пистолет в кобуре на поясе или под мышкой, но сейчас собирался выбросить его, прежде чем проходить контроль. На этом этапе задуманного им плана нужды в оружии не ожидалось, но предусмотрительный Мароник не спешил избавляться от пистолета до самого последнего момента – на всякий случай.

Малькольм выстрелил снова. Вторая пуля, с визгом пробив железный лист, вонзилась Маронику в грудь и отшвырнула его к стене. Стреляные гильзы со звоном падали на кафельный пол. К запаху лимона добавилась вонь бездымного пороха. Третья пуля продырявила Маронику живот. Он негромко всхлипнул и привалился к правой перегородке тесной кабины. Непроизвольным взмахом руки он задел рычаг, и шум спускаемой воды заглушил его всхлипы и негромкие хлопки выстрелов. Когда Малькольм нажал на курок в четвертый раз, проходящая мимо двери стюардесса, услышав приглушенный кашель, вспомнила, что до лета еще целый месяц, и пообещала себе принимать больше витаминов. Эта пуля не задела Мароника, но раздробила плитку на стене, осыпав все вокруг градом острых осколков. Несколько таких вонзились ему в спину, но это уже ничего не меняло. Пятая пуля Малькольма попала Маронику в левое бедро, дернув его обратно на стульчак. Теперь в щель под дверью были видны не только ноги, но и свесившиеся руки. На белом кафельном полу темнело несколько красных пятен. Тело Мароника стало медленно соскальзывать с унитаза. Малькольм не хотел рисковать и, прежде чем взглянуть в лицо умирающему, выпустил две последние пули. Обнаженное, странно безволосое колено неловко сползло по перегородке и уперлось в стальную стойку. Теперь Малькольм видел и лицо. Смерть лишила Мароника характерных, запоминающихся черт, превратив его лицо в обычную, застывшую маску.

Малькольм бросил пистолет на пол. Он проскользил по кафелю и замер рядом с неподвижным телом.

У Малькольма ушло несколько минут на то, чтобы найти телефон-автомат. В конце концов заблудивший морской офицер обратился за помощью к симпатичной стюардессе-азиатке. Ему даже пришлось занять у нее десять центов.

– Четыреста девяносто три тире семь два восемь два. – Голос Митчелла чуть дрогнул.

Малькольм не спешил с ответом.

– Это Малькольм, – устало произнес он. – Все кончено. Мароник мертв. Пришлите кого-нибудь в Национальный аэропорт забрать меня. Мароник тоже здесь. Я в терминале «Норт-Уэст», на мне военно-морская форма.

Три машины с оперативниками затормозили у входа в здание аэровокзала за две минуты до прибытия полиции, вызванной уборщиком, который обнаружил в туалете кое-что помимо грязных унитазов.

Среда, полдень

Целое равно сумме всех составляющих его частей.

Правило арифметики

– Это все равно что охотиться на сидящих в клетке птиц. – Трое сидели за столом, потягивая горячий кофе. Пауэлл посмотрел на улыбавшегося пожилого джентльмена и доктора Лофтса. – Он не оставил Маронику ни единого шанса.

Пожилой джентльмен взглянул на доктора.

– У вас нет никакого объяснения поведению Малькольма?

Тот подумал, прежде чем ответить.

– До тех пор пока я не поговорю с ним, нет. Хотя… с учетом всего, что произошло за несколько последних дней, особенно смерти его друзей и девушки, которую он считал мертвой, его наклонностей, подготовки и всей ситуации, в которой он оказался, не говоря уж о возможном действии наркотика, думаю, его реакция вполне логична.

Пауэлл кивнул, потом спохватился и повернулся к своему начальнику:

– Как Этвуд?

– О, этот-то будет жить. По крайней мере некоторое время. Меня всегда смущало то, как он держался. Он слишком старался казаться идиотом. Обойдемся и без него. Что у нас со смертью Мароника?

Пауэлл ухмыльнулся.

– Справляемся. Полиция не в восторге, но мы убедили их, что убийца с Капитолийского холма покончил с собой в мужском туалете Национального аэропорта. Ну, конечно, пришлось подкупить для этого уборщика, зато теперь он забыл все, что видел. В общем, с этим все в порядке.

На столе перед пожилым джентльменом зазвонил телефон. Он снял трубку, несколько секунд слушал молча, потом положил трубку на рычаг и нажал на кнопку рядом с телефоном. Дверь открылась.

Малькольм отходил от действия наркотика. Последние три часа он провел на грани истерики, и все это время говорил, не закрывая рта. Пауэлл, доктор Лофтс и пожилой джентльмен выслушали историю шести дней, спрессованную в три часа. Когда он договорил, ему сообщили, что Венди жива, а когда Рональда повели посмотреть на нее, он уже едва держался на ногах от усталости. Он стоял, смотрел на мирно спящую в стерильной палате девушку и, казалось, не замечал находившейся рядом с ним медсестры.

– С ней все будет хорошо, – повторила она во второй раз, но так и не дождалась его реакции. Все, что он видел, – это сплошь забинтованную голову и угадывавшееся под простыней тело, от которого тянулись к каким-то хитрым медицинским аппаратам провода и пластиковые трубки.

– Господи, – прошептал Малькольм, испытывая разом облегчение и жалость. – Господи!

Ему дали постоять еще несколько минут, а потом повели приводить себя в порядок. Он переоделся в одежду, которую привезли из его квартиры, но она, казалось, сидела как-то странно.

– А, Малькольм! Садитесь, мой мальчик, садитесь. Мы вас надолго не задержим. – Пожилой джентльмен был само обаяние, но на Кондора это не произвело впечатления. – Мы просто хотели, чтобы вы больше не переживали из-за всего этого. Обо всем позаботились. Вы теперь отдохните как следует, а потом нам хотелось бы с вами еще потолковать. Вы ведь не против, мой мальчик, нет?

Малькольм медленно поднял взгляд на сидевших перед ним мужчин. Им его голос показался старым, усталым. Ему самому – совершенно новым.

– У меня ведь нет особого выбора, верно?

Пожилой джентльмен улыбнулся, потрепал его по плечу и, бормоча какие-то банальности, проводил до двери.

– Ну что, сэр, – произнес Пауэлл, когда он вернулся на свое место, – вот и конец нашему Кондору?

Пожилой джентльмен хитро сощурился.

– Как знать, Кевин, мой мальчик. Как знать.

Тень Кондора

Сенатору Ли Меткалфу, с искренней признательностью, а также надеждой на то, что ему нравится этот жанр и он найдет эту книгу забавной

Глава 1

Итак, в перерывах между шахматами, котятами и уроками, между зеркалом и апельсинами новая «Алиса» обретала хорошо всем известную теперь форму. Шахматные задачи были проработаны в сюжете довольно точно, однако фабула и ходы фигур настолько сплетены и перетекают друг в друга, что Тот, Кто Не Умеет Играть в Шахматы, даже не поймет, что его лишили большей части удовольствия.

Элеонора Грэм, предисловие к «Алисе в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла

Когда до круга света оставалось не больше пятидесяти ярдов, он споткнулся об остатки изгороди: его тяжелый башмак зацепился за нижний ряд колючей проволоки, которому каким-то образом удалось пережить двух своих верхних собратьев, устояв перед временем, погодой и шаставшими здесь туда-сюда дикими животными. Проклятая колючка словно нарочно ждала удобного момента, чтобы уцепить его. Он упал, покатился по земле и замер. Вставай, подумал он, вставай, чтоб тебя. К поту, заливавшему его лицо, добавилась новая жидкость, и на ощупь она оказалась более липкой. Впрочем, царапины его не волновали. Так он, во всяком случае, себя убеждал; то же самое относилось к ушибам. Шатаясь, он поднялся на ноги и медленно, но верно захромал по прерии дальше. Забудь свое чертово тело, плевать, что оно болит, – беги!

Как холодно, думал он, как чертовски холодно, даже для весны. Земля почти заледенела. Если бы я не бежал, я бы замерз без куртки. Хотя, если бы я не бежал, мне не нужна была бы куртка. Беги!

Добежав до границы светлого круга, он прыгнул. После всего пережитого он и не надеялся на то, что удастся прыгнуть так высоко, как раньше. Офигеть, подумал он, когда его тело врезалось в ограду из проволочной сетки, просто офигеть. Стальных шипов, впивавшихся ему в ладони, он не замечал. Он вообще не ощущал ничего, кроме надежды.

Он медленно подтянулся и сжался в тугой клубок. Рукам было непросто удержать тело на расстоянии от колючей проволоки, но он решил, что они справятся, и те справились. Помнится, на зачетном занятии, когда он был полон сил и ему не грозило ничего страшнее плохой отметки, он одолевал такую изгородь за девять секунд. По части преодоления препятствий он считался самым сильным в их группе. В эту ночь у него ушло не меньше двадцати секунд только на то, чтобы накопить силы для рывка, который позволил бы его рукам зацепиться за верхнюю перекладину. И хватило этого рывка только на то, чтобы схватиться за третий ряд колючей проволоки. Но все же ему удалось удержаться – несмотря на шипы, несмотря на скользкие от крови руки. Еще рывок – и он перебросил тело через верх изгороди и рухнул с высоты десяти футов на землю, приземлившись с изяществом старого бельевого мешка. Когда-то инструктор по физподготовке заставлял его снова и снова оттачивать приземление как в парашютном спорте: ноги вместе, чуть согнуты, касание носками – и перекатываться, перекатываться! Однако его инструкторы сейчас спали в уюте и безопасности, и от него их отделяло множество колючих изгородей.

Он не знал, как долго пролежал так. Кажется, прошло около пяти минут. На самом же деле – меньше одной, просто он утратил чувство времени. Осталось только два состояния: бег и то, что после бега. Сейчас было то, что после бега. Он пополз дальше.

Он приближался к центру ярко освещенного круга. Прожектора слепили глаза, в какую бы сторону он ни смотрел. Однако, прищурившись, он смог разглядеть четыре стальные туши, по одной на каждую сторону света. Он подполз к еще одному металлическому колпаку, торчавшему из земли в четырех футах от бетонной плиты, которая, в свою очередь, размещалась почти в центре ярко освещенного круга.

Тридцать секунд у него ушло на то, чтобы подняться на ноги у вентиляционной шахты, и еще тридцать секунд на то, чтобы восстановить равновесие после этого. Потом он начал медленно колотить окровавленными руками по прохладной алюминиевой обшивке шахты.

Пуля ударила в него, когда его рука коснулась алюминиевой поверхности в пятый раз. Она угодила ему прямо в грудь, разорвала аорту и разворотила несколько ребер, прежде чем вырваться из спины и унестись куда-то в темноту. Он умер прежде, чем его тело упало на вентиляционный колпак и соскользнуло с него на бетонную плиту. Звук выстрела долетел до освещенного круга еще на долю секунды позже.

В четверти мили от этого места снайпер опустил свою винтовку. Он осторожно передернул затвор, поймал рукой вылетевшую гильзу и сунул ее в карман. Его спутник облокотился на капот пикапа, подстраивая резкость бинокля.

– Готов? – спросил снайпер. В голосе его не слышалось никаких эмоций, кроме гордости – спокойной, уверенной гордости. Он знал, что мог и не задавать этого вопроса.

Его спутник, однако, не разделял этой уверенности.

– Возможно, возможно. Он не шевелится. Давай-ка еще раз, быстро.

На скрывавшемся в тени лице снайпера обозначилось некоторое удивление. Впрочем, его он позволил себе сам; происходи все на свету, лицо его оставалось бы бесстрастным.

Движения снайпера казались замедленными, но на все ушло не более пяти секунд: он вскинул винтовку, облокотился на пикап, прицелился и выпустил в тело, лежавшее в световом круге, еще одну пулю. Тело дернулось – не от боли, а от удара – и снова застыло.

– Отлично, – кивнул человек с биноклем. – Поехали.

– Может, стоит обыскать его? Ну, вдруг он нес какие-нибудь бумаги или еще чего!

– Нет, – ответил второй по-русски, залезая в кабину пикапа. – Некогда. Здесь скоро появится охрана, и тогда нас точно накроют. Возможно, он и забрал что-то важное, но на это придется махнуть рукой. Надо ехать, и быстро. И не включай фары.

Только через шесть минут после того, как пикап уехал, показались вертолеты. Они шли на бреющем полете, заходя с юга, без огней, если не считать неяркого свечения приборных панелей, бесшумно, если не брать в расчет рокот рубивших воздух лопастей. Несколько минут они описывали круги в темноте, шаря по земле локаторами и инфракрасными сенсорами. Потом один из вертолетов снизился над освещенной площадкой и высадил шестерых мужчин в синей форме, вооруженных М-16. Затем вертолет взмыл обратно в темноту и встал в круг за своим спутником, постепенно расширяя радиус вокруг площадки.

Двое в синей форме проверили вентиляционную шахту на предмет повреждений или заложенной взрывчатки. Еще один прикрывал их, держа автомат наготове. Остальные трое осмотрели труп. Старший осторожно обследовал карманы, потом так же осторожно ощупал еще не остывшее тело. Руки его застыли на мгновение, наткнувшись на небольшой бугорок на внутренней стороне правого бедра. Он аккуратно спустил брюки убитого, стараясь не двигать тело и не запачкаться кровью. К ноге убитого был примотан скотчем маленький, размером с записную книжку, бумажник. Старший открыл его, наскоро просмотрел в свете прожекторов листки бумаги и протянул руку за рацией, которую держал наготове его помощник.

Спустя два часа первая пара вертолетов улетела. Прожекторы отключили. До рассвета оставались считаные минуты. Предрассветные сумерки и так высветлили почти все, кроме самых глубоких теней. Все пространство внутри изгороди с колючей проволокой оставалось заполнено людьми в синей форме. На дороге, подходившей к огороженному участку, стояло несколько синих машин. Тело лежало там, где его обнаружили. Все необходимые фото уже отсняли, замеры сделали, информацию запросили. Люди, охранявшие территорию, уже начали скучать, хотя убийство и добавило разнообразия в их рутинную службу. Собственно, из радостей жизни им оставалось сейчас только наслаждение ароматом диких весенних цветов и свежевспаханной земли. Большинство, впрочем, предпочли бы лучше поспать у себя в казарме.

Внимание остававшихся на площадке привлек шум лопастей тяжелого транспортного вертолета. Тот прилетел все с той же южной стороны, снизился и завис над телом. Из отодвинутого люка спустили на лебедке сетку, и вскоре она медленно поднялась с тем, что еще недавно было человеком. Когда машина скрылась из виду, старший офицер собрал всех и в кратких, доступных выражениях описал им то, что с ними произойдет, если они хотя бы вскользь упомянут где-нибудь об увиденном. Когда офицер закончил свою лекцию, все покинули участок. А когда живущий недалеко от этого места фермер вышел в поле, то даже не обратил внимания на огороженный клочок земли, поскольку выглядел он так же, как всегда.

Впрочем, фермер и так избегал смотреть в ту сторону.

Когда он прервался на утренний перекур, на базе военно-воздушных сил Мальмстрем в Грейт-Фолс, штат Монтана, приземлился сверхзвуковой истребитель. Вообще-то истребитель был двухместный, но управлять им мог и один пилот. Мужчина, выбравшийся с заднего пилотского места, не сумел бы пилотировать машину, даже если бы от этого зависела его жизнь. Несмотря на знаки различия ВВС, сам он пилотом никогда не был – только генералом военно-воздушных сил. Командир базы и начальник службы охраны встретили генерала на взлетной полосе. Втроем они проехались до ангара в дальнем углу базы. Обыкновенно этот ангар стоял с распахнутыми воротами, запущенный, необитаемый, если не считать редких тренировок Национальной гвардии. Но сегодня ангар оказался закрыт. У входа стояли двое вооруженных часовых. Еще четверо дежурили по углам постройки, и двое – внутри.

Генерал смерил застывших навытяжку часовых скептическим взглядом.

– Не слишком ли поздно, вы не считаете? – холодно поинтересовался он у командира базы.

Тот побагровел, но ничего не ответил.

Генерал перевел взгляд на тело, вытянувшееся на столе. Генерал был крупным человеком – не то чтобы высоким (в наше время рост в шесть футов скорее норма), но крупным. Широкоплечий, с широкой грудью, мускулистый, плотный. Впрочем, на животе уже появился слой жирка, а седые волосы, совсем недавно только проглядывавшие кое-где в черной шевелюре, занимали теперь в ней доминирующее положение. Вот только голос с годами мягче не сделался.

– Будь ты проклят, Паркинс, – прошептал он. – Будь ты проклят!

Начальник службы охраны решил, что ему это послышалось. Он не хотел показывать, будто пропустил что-то из сказанного генералом, но еще меньше хотел, чтобы его упрекнули в невнимательности. Поэтому он шагнул ближе к столу, у которого стоял генерал, и осторожно кашлянул.

– Прошу прощения, сэр?

– Я сказал, будь оно все проклято! – рявкнул генерал, повернувшись к младшему чину. – Будь оно проклято ко всем чертям! У этого говнюка не хватило совести дожить хотя бы до того, чтобы доложиться, или хотя бы не позволить себя ухлопать в этом богом проклятом чертовом необъяснимом месте! Сукин сын!

Не выдержав его гнева, майор сделал попытку незаметно раствориться; генерал, впрочем, уже не обращал на него никакого внимания. Он повернулся к неподвижно вытянувшемуся на столе телу.

– Будь ты проклят, Паркинс, ты хоть понимаешь, какую свинью мне подложил?! – Генерал тряхнул головой, развернулся и устремился к выходу. Начальник службы охраны и командир базы опасливо потянулись за ним.

Не доходя до двери пару шагов, генерал остановился и обернулся к ним.

– Отправьте его первым же рейсом в Вашингтон. Сообщите моей конторе номер рейса и время прилета. Как только зам передаст мне, что мы все получили – и вам лучше постараться, чтобы мы получили абсолютно все, что у вас есть, – вы забудете о произошедшем. Я понятно сказал? Забудете сами и, черт вас подери, позаботитесь о том, чтобы все остальные тоже забыли. О любых расспросах на эту тему незамедлительно докладывать моему человеку, капитану Смиту. Он прибудет в течение суток. Определите его в вашу пресс-службу. Он будет там делать то, что захочет. Ясно?

Генерал вышел, не дожидаясь, пока ошарашенные офицеры отдадут ему честь. Он спешил на самолет.

Весна в Вашингтон приходит довольно рано. Цветущие деревья и клумбы украшают улицы благополучных кварталов города уже в конце марта. Аромат цветения пробивается даже свозь вонь выхлопных газов и испражнений четвероногих друзей человека, которых многие жители столицы держат ради удовольствия и безопасности.

Генерал не обращал внимания ни на радующие глаз краски, ни на менее радующие обоняние запахи. Пока его водитель медленно протискивался сквозь плотный транспортный поток в поисках места для парковки, он оставался погруженным в размышления. Оба сегодня надели штатское, да и сама машина была без опознавательных знаков. В любой другой день генерал попросил бы высадить его, а уже потом искать, где поставить машину, но сегодня даже радовался возможности потянуть время. Это давало повод отодвинуть очень неприятные распоряжения. Генерал начал даже получать удовольствие от вашингтонских пробок, когда от тротуара в квартале от них отъехала машина. Водитель поспешно, нарушая все правила, пересек несколько полос и приткнул автомобиль на освободившееся место. Его начальник криво улыбнулся.

– Отличная работа, сержант, – хмыкнул он. – Ждите меня здесь.

Генералу пришлось пройти пешком до места назначения пять кварталов. Несмотря на плохое предчувствие по поводу предстоящей встречи, шаг его оставался быстрым, уверенным. Он крепко сжимал в руках кейс, почти надеясь на то, что кто-нибудь попытается его выхватить. Незадачливый воришка послужил бы отличной мишенью для распиравшего его гнева. Однако десять часов утра – не самое рабочее время у тех, кто занимается отъемом денег и ценностей у прохожих в этой части Вашингтона. Генерал находился в буферном районе, отделявшем городской центр от злачного Джорджтауна. По утрам и вечерам местные карманники предпочитают орудовать в рейсовых автобусах.

Генерал направлялся к среднего размера зданию из красного кирпича, расположенному рядом с Вашингтон-сёркл и чуть дальше от Центра Кеннеди. Здесь хватало места, чтобы поставить машину, но генерал не запарковался бы в радиусе двух кварталов от места назначения ни при каких обстоятельствах… ну разве что в случае самой экстренной необходимости. Мимо дома он прошел, не повернув головы, хотя его подозрительный взгляд отмечал мельчайшие подробности окружения. Он даже попробовал запомнить улыбающуюся пожилую даму, едва не налетевшую на него во время утренней пробежки. Правда, извиняться за несостоявшееся столкновение никто не стал. Генерал вошел в высокое жилое здание на углу, спустился в цокольный этаж и постучался в дверь одной из квартир. Один из охранников, наблюдавших за его приближением с помощью видеомониторов, нажал на кнопку, замок зажужжал, дверь отворилась, и генерал вошел в третий по дороговизне частный туннель американской столицы.

Средства, выделенные на сооружение этого туннеля, похоронены в недрах бюджета корпуса морской пехоты за 1965 год. В связанных с Вьетнамской войной потоках финансирования военных программ проделать такой фокус было очень легко. Туннель представлял собой длинный, неярко освещенный коридор, трижды сворачивавший под прямым углом. Туннель соединял все здания этого квартала, принадлежавшие, как ни странно, одному и тому же владельцу – ЦРУ, точнее, действовавшим под его руководством компаниям по управлению недвижимостью. Собственно, эти компании и числятся официальными домовладельцами. Некоторые из зданий не используются правительственными организациями, но все их жильцы проверены и перепроверены на предмет благонадежности. И уж в подвальные помещения, откуда осуществляется доступ в секретный туннель, никто без специального допуска не попадает.

Спустя две минуты после того, как генерал вошел в туннель, он вышел из него в подвал дома из красного кирпича. Улыбчивый охранник отсалютовал ему и почтительно, но тщательно обыскал и его самого, и кейс на предмет спрятанного оружия. Генерал беспрекословно отдал свой табельный пистолет. Ему пришлось подождать несколько минут в маленькой, со вкусом обставленной приемной – «пока мы не получим подтверждения назначенной вам встречи, сэр». Генерал не сомневался в том, что ждать его заставили специально, возможно, в качестве наказания за опоздание… ну или для того, чтобы помнил свое место. Он надеялся только, что других средств пришпилить его у них не найдется. Генерал покосился по сторонам, выглядывая скрытые микрофоны – в том, что они есть, он не сомневался, – но не обнаружил ни одного. Сквозь звуконепроницаемые перегородки до него не доносилось ни звука. Он не знал о звукоизоляции, но слушать и впрямь было почти нечего. По большей части весь шум в доме издавали две секретарши с пишущими машинками и приемник, настроенный на волну старого, 50–60-х годов рок-н-ролла, да и эти звуки успешно гасились.

– Прошу прощения за то, что вам пришлось подождать, – негромко произнес высокий, безукоризненно одетый мужчина. – Он освободился. Будьте добры, проходите.

Следом за высоким мужчиной генерал поднялся по лестнице на второй этаж, испытывая сильный соблазн врезать своему безукоризненно одетому спутнику по печени. Ступая по мягкому ковру, они миновали несколько закрытых дверей и наконец остановились перед еще одной – резной, двустворчатой. Высокий мужчина негромко постучал, дождался ответа и проводил генерала в кабинет.

Добродушного вида пожилой джентльмен поднялся со своего места и обошел стол, чтобы поприветствовать генерала. Пожилой джентльмен производил впечатление довольно прыткого. Случайным прохожим он наверняка представлялся добрым, славным дядюшкой, которого у них никогда не было. Он протянул генералу руку; глаза его искрились.

– А, генерал, – радушно произнес он. – Как дела, старина? Выглядите отлично. Пошли, присядем – в ногах правды нет.

Пожимая руку пожилому джентльмену, генерал расплылся в улыбке. Ему ужасно хотелось расплющить тонкие пальцы своей лапищей, но он сдержался, ограничившись легким пожатием.

– Спасибо, Филипп, хорошо. Вы тоже отлично выглядите, не старше тех щенят, что бегают с вашими поручениями.

– Вы очень добры, генерал, – хмыкнул пожилой джентльмен. – Ну очень добры.

Высокий мужчина отошел к столику у дальней стены и вернулся с подносом, на котором стояли две чашки и кофейник. Пока генерал и пожилой джентльмен обменивались приветливыми улыбками, секретарь разлил кофе по чашкам, насыпал в чашку пожилому джентльмену чайную ложку сахара (без горки!) и, удостоверившись в том, что все сделано как надо, вышел и закрыл за собой дверь.

– Как поживает ваше семейство? – поинтересовался пожилой джентльмен, поднося чашку к губам.

– Примерно так, как всегда, хорошо. А ваше? – Генерал сделал глоток кофе. Горячая жидкость обожгла губы, но он не подал виду.

– Спасибо, хорошо. Жена только что из гриппа вылезла.

– Правда? Ужас какой. – Все это уже было известно генералу из ежедневных сводок ФБР, которые он получал. Правда, он не знал, что пожилой джентльмен в курсе, что ему это известно.

– Ага, – согласился пожилой джентльмен. – Жуткая штука этот грипп. Только и делала, что сморкалась и блевала.

Выразительность описания слегка встревожила генерала. Подобные выражения были пожилому джентльмену обычно не свойственны. И не послышалось ли в его голосе раздражения?

– Ох, – сокрушенно пробормотал генерал, поскольку старательно заготовленные им версии реплик в подобную линию диалога никак не вписывались.

– Действительно, ужасно. Что ж, по крайней мере, это теперь позади.

– Надеюсь, что так. Я имел в виду, что все позади.

– Ага.

Еще почти три минуты они сидели молча, не спеша потягивая кофе. На лбу у генерала выступил пот: и от горячего пара, поднимавшегося от чашки, и от напряжения. Генерал заглянул в чашку и нахмурился. Он не ожидал, что кофе закончится так скоро. Пожилой джентльмен так ни о чем его до сих пор и не спросил. Генерал очень осторожно поднял взгляд и сглотнул застрявший в горле комок.

– Полагаю, – начал он, – вам интересно, зачем я здесь?

Неважное начало, подумал генерал. Совсем никудышное. Но посокрушаться по поводу ошибки он не успел, поскольку пожилой джентльмен ответил:

– А знаете, подобный вопрос тоже приходил мне в голову.

Ну же, думал генерал. Валяй! Живее!

– Ну так, сущий пустяк на самом деле… Одна мелочь… я надеялся, вы, возможно, могли бы мне с ней помочь. Ничего такого, что мне хотелось бы официально проводить через Комитет начальников штабов… или тратить время других комитетов. Впрочем, в своем роде это довольно серьезно, вот я и подумал о вас… ну, вы ведь руководите отделом «С» и все такое…

Пожилой джентльмен чуть заметно кивнул. Генерал перевел дух. Ничего, подумал он, этот старый ублюдок ничего тебе не скажет.

– Ну, – продолжал генерал, набираясь духу, чтобы ринуться в омут, – мне не хотелось бы грузить вас деталями – если вас эта история заинтересует, вы найдете их здесь. – Он щелкнул застежками кейса и достал из него тоненькую папку. К счастью, его команда закончила печатать рапорт меньше чем за пять минут до его отъезда сюда. – Позвольте мне изложить все вкратце. Как вам, конечно, известно, мой отдел разведки Военно-воздушных сил старается светиться как можно меньше. Мой шеф чаще всего предпочитает не лезть в мои дела, оставляя все на мое усмотрение. В разумных пределах, само собой. Около двух недель назад – двенадцатого числа, если точнее – один из моих лучших европейских агентов, капитан Дональд Паркинс, передал через связного, что намерен проверить кое-какую информацию о пусковых шахтах наших «Минитменов», которую подслушал в каком-то баре. К сожалению, содержания этой информации он не передал – только то, что это имеет отношение к стартовым позициям. Паркинс не сообщил также, где он это услышал и от кого. Поскольку в описываемое время он работал в Лондоне, мы исходим из того, что информация попала к нему где-то в тех краях. Тринадцатого числа руководитель секции, в которой работал Паркинс, предпринял попытку связаться с ним. Безуспешно. Руководитель решил, что Паркинс выехал из Лондона для расследования и скоро с ним свяжется. Еще через три дня руководитель разволновался, объявил Паркинса пропавшим, обыскал его лондонскую квартиру и послал депешу нам, в Вашингтон. Меня это серьезно расстроило. С тех пор мы ничего о Паркинсе не слышали. Затем, вчера рано утром… или, точнее, поздно вечером накануне мы все-таки о нем услышали. Прошу прощения, прежде чем я продолжу, можно мне еще немного кофе? И будьте добры, скажите, что вам известно о нашей системе «Минитмен»?

Пожилой джентльмен кивнул в сторону кофейника и вздохнул.

– Ну, общее представление, кажется, у меня есть. Довольно, чтобы поддержать разговор на данную тему. А почему вас это интересует?

Генерал не ожидал, что разговор будет развиваться так стремительно. Вздрогнув, он едва не расплескал кофе и поспешно поставил кофейник на место. Старый сукин сын.

– Гм… – Он лучезарно улыбнулся. – В принципе все устроено примерно так: ракеты рассредоточены по территории Монтаны, Северной и Южной Дакоты… и еще в нескольких секретных точках. Они содержатся в подземных шахтах. Также под землей расположены командные пункты. Каждая группировка прикрывается крупной наземной авиабазой. Каждая шахта окружена сетчатой оградой, по верху которой пропущена колючая проволока. Все важные системы расположены под землей, за наглухо задраенными бетонными створками. Чтобы открыть такую створку после того, как ракета запущена, требуется взрывчатка. На поверхность выходят только несколько вентиляционных шахт, столбы с камерами наружного наблюдения и мачты освещения. В общем, внутри этой изгороди почти ничего нет. В ночное время огороженная территория освещается прожекторами. Окрестные фермеры жалуются, что им неуютно ездить ночью мимо этих ярко освещенных клочков земли. Что ж, приходится терпеть.

Охраняются эти шахты строго. То есть по-настоящему строго. Помимо видеонаблюдения, там полно сейсмических датчиков, передающих на пункт охраны информацию о любом движении внутри ограды. Наши ребята настолько натренированы, что запросто отличат койота от человека – им пришлось здорово помучиться, но теперь они это делают не задумываясь. Пара пустяков. Плюс внеплановые выборочные проверки шахт мобильными патрулями, дежурящие в пятиминутной готовности к вылету вертолеты и хорошо вооруженные группы на расстоянии не более двадцати пяти минут полета от любой шахты. Ну, а на то время, пока они будут добираться, у нас есть еще пара-тройка штучек, чтобы нарушителю не было скучно. Теперь представляете?

– Да, – кивнул пожилой джентльмен. – Хотя не уверен, что мне понятно, как это все связано с вашим пропавшим агентом.

Генерал слегка покраснел.

– Мне тоже, – признался он. – Только чуть больше тридцати часов назад он обнаружился прямо на крышке пусковой шахты на севере Монтаны. Мертвый.

Пожилой джентльмен приподнял брови, но промолчал.

– О его местонахождении мы узнали, когда он перебирался через ограду. Это привело в действие сигнализацию, которая подняла тревогу на базе ВВС Мальмстрем в Грейт-Фолс, единственном мало-мальски крупном городе в районе стартовых позиций. По счастливому стечению обстоятельств два вертолета с вооруженной охраной находились в воздухе неподалеку от площадки – сама-то база ВВС расположена в девяноста милях от этого места. Пока вертолеты шли туда, охрана наблюдала за нашим парнем с помощью камер слежения. Они решили, что он пьян… или что это какой-то студент так неудачно шутит. Он начал колотить по одному из вентиляционных дефлекторов, потом упал. Качество изображения с камер неважное, поэтому охранники не разглядели, в чем дело. Ближайших окрестностей камеры тоже не показывают. Они смотрели на то, как он лежит, до самого прибытия вертолетов.

Кто-то его застрелил. Две пули, возможно из охотничьего карабина. Вертолеты прочесали все в радиусе десяти миль, но никого не обнаружили. Ничего необычного – ни огней ферм там, где им не положено быть, ни машин. Старший группы обыскал труп на месте – очень кстати, иначе в дело могли бы затесаться и местные власти. Паспорт Паркинса оказался примотан скотчем к внутренней стороне бедра – так чтобы его не обнаружили при поверхностном осмотре. Старший сообщил имя – не настоящее, конечно, – и номер паспорта в Мальмстрем, а тамошний спецотдел передал его в Пентагон, ФБР и госсекретариат для компьютерной проверки. Все паспорта, которые мы выдаем нашим людям – настоящие или поддельные, – имеют закодированный номер, так что, когда по ним производится проверка, об этом немедленно оповещается наше руководство, причем без ведома производящих проверку. Наш дежурный мгновенно выяснил, кто запрашивает и по какому поводу. Он связался с начальником охраны Мальмстрема и дал команду все засекретить вплоть до дальнейших распоряжений. Спустя несколько минут об этом известили меня, и я сам туда полетел. По моему распоряжению охрана зачистила площадку прежде, чем ее увидел кто-либо из местных. Кроме паспорта на теле Паркинса не оказалось ничего, что могло бы нам помочь. Немного денег – канадских, британских и американских, расческа, носовой платок и обычная ерунда, которую взрослый человек носит в карманах. Одежда – повседневная, для выхода в город. По общему состоянию тела мы заключили, что перед смертью Паркинс испытывал большие физические нагрузки: потеки пота, взмокшая одежда и прочее. Царапины и ссадины позволили нам сделать вывод, что он бежал.

– Вы не пробовали проследить, откуда?

– Пробовали. Все, что нам удалось выяснить, – это что через ограду он перебрался с северной стороны. Проклятие, у меня в штате нет никого вроде Кита Карсона. И полномасштабные поиски мы вести тоже не могли, чтобы местные чего не заподозрили. Вот уж было бы некстати.

Пожилой джентльмен улыбнулся:

– Что ж, это и впрямь любопытно. Даже очень. И чего же вы от меня хотите, дружище?

Вот сукин сын, подумал генерал, хочешь, чтобы я тебя упрашивал.

– Ну, вы же видите, как тут все запутано. И потом, один из моих людей погиб. Чертовски хороший притом, из лучших. Я его как сына любил. Тошнит при мысли о том, что его убийца разгуливает где-то на свободе. Хотя, конечно же, мы должны подходить к этому делу чисто профессионально. Дело, видите ли, в том, что все это не совсем подпадает под мою юрисдикцию. То есть, конечно, это был мой парень. Но убит он в зоне ответственности службы безопасности ВВС. Им не хочется копать глубоко, и я не могу их в этом особенно винить: их эта история тоже не слишком касается. Никому не хочется оказаться вовлеченным в военную операцию на территории страны. Армия и так еще не оправилась от обвинений в слежке за гражданскими. Если нас еще раз застанут со спущенными штанами, для авиации это станет плохой рекламой. Чертовски плохой. И еще у нас неважно с ресурсами. Нам нужна помощь… даже при том, что, уверен, все здесь не так сложно и поддается объяснению. Просто эта история затрагивает слишком много интересов. Вот я и подумал, что отдел «С» как раз мог бы за это взяться. Только не считаю, что это требовало решения Совета национальной безопасности или Комитета сорока. Поэтому я просто пришел к вам, а вы и ваши ребята могли бы поработать в контакте с нами. Ну, то есть, может, вы и проконсультируетесь с Комитетом и будете действовать с их одобрения. Само собой, я оказал бы всю возможную поддержку.

Кофе совсем остыл, но позволял генералу сделать паузу – хоть какое-то занятие, только бы не встречаться с ехидным взглядом пожилого джентльмена.

Довольно долго оба молчали. Пожилой джентльмен смотрел на генерала. Генерал не смотрел ни на что конкретное, прихлебывая отвратительно холодный кофе и надеясь на то, что чашки хватит как можно дольше, что его замешательство не слишком заметно и что пожилой джентльмен скажет что-нибудь умное… или по крайней мере не скажет ничего слишком уж неправильного.

– Что ж, – произнес наконец пожилой джентльмен. – Что ж, у вас проблема.

Генерал поморщился, но промолчал.

– Пока я никак не уловлю, что здесь и к чему, – продолжал пожилой джентльмен. – Хорошенькая головоломка. Я даже не знаю, что сделать и можно ли здесь что-то сделать. Разумеется, у Комитета начальников штабов и Комитета сорока найдется что сказать на этот счет – тем более вы сами знаете, я выступаю только в роли их представителя.

Генерал кивнул и внутренне приготовился провалиться в ад.

– Но я скажу, чем займусь сам, – жизнерадостно сообщил пожилой джентльмен. – Я посмотрю эту вашу папку, может, выясню еще пару вопросов у вашей конторы. Гляну, не надумается ли чего. Если надумается, поделюсь своими мыслями с Комитетом – неофициально, конечно, а потом свяжусь с вами. Идет?

Генерал так и не решил, хорошо ли это, но облегчение испытал изрядное. Подвергнув его всем этим мучениям, пожилой джентльмен, по крайней мере, бросал ему кость.

– Спасибо, Филипп. Спасибо огромное. Я знал, что на вас можно рассчитывать.

Пожилой джентльмен поднялся и проводил генерала до двери. Шагал он на удивление легко для своего возраста, и голос его звучал все так же беззаботно.

– Да, передайте от меня поклон жене. Она у вас замечательная женщина, право же, замечательная.

– Спасибо, разумеется, – отвечал генерал. – Нам обязательно надо собраться семьями – без всех этих помех с работой.

– Как вы правы, – улыбнулся пожилой джентльмен, открывая дверь. – Обязательно надо. Заходите, генерал, если что. И не переживайте, я с вами свяжусь по этому делу.

Генерал покидал дом значительно охотнее, чем шел в него. Он убедил себя в том, что все улажено; это далось ему без особого труда, поскольку из всех возможных интерпретаций он всегда выбирал самую для себя удобную. Он свалил все на пожилого джентльмена, избавившись при этом от проблемы, – что ж, подумал он, это удачно. Не то чтобы эта проблема слишком уж затрагивала его лично, и вряд ли пожилой джентльмен – единственный, кто мог бы с ней справиться. Однако должен же старый ублюдок отблагодарить за ту помощь, что он ему оказывал, верно? И пусть теперь его припекает, думал генерал, не все же мне беспокоиться…

Все то время, что генерал шел к ожидавшей его машине, пожилой джентльмен в красном кирпичном доме улыбался. Когда генерал хлопнул дверью автомобиля, пожилой джентльмен начал негромко смеяться. Он смеялся довольно долго; автомобиль за это время отъехал от тротуара и направился в сторону Пентагона, где генерал намеревался позволить себе не напрягаться до конца рабочего дня. Пожилой джентльмен перестал смеяться только тогда, когда машина свернула на кольцевую автостраду и понеслась к Пентагону заметно быстрее.

Некоторое время пожилой джентльмен сидел молча, погрузившись в свои мысли. Потом раскрыл картонную папку, оставленную ему генералом. Спустя десять минут, перечитав ее дважды, он захлопнул ее, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. На этот раз он думал почти полчаса. Распахнув наконец глаза, он достал блокнот, снова открыл папку и принялся писать. А еще через пять минут вызвал звонком секретаря.

Высокий мужчина бесшумно вошел в кабинет и почти бесшумно закрыл за собой дверь.

– Сэр? – негромко и почтительно произнес он.

– Пожалуй, мы обойдемся без дополнительных запросов насчет той ерунды, что случилась с ВВС, Карл, – произнес пожилой джентльмен. – Наш славный генерал дал мне все, что у них имеется. Кажется, там есть кое-что такое, к чему мы могли бы приложить руку. И ведь как удачно по времени совпало: Комитет сорока как раз собирается рассматривать наш бюджет, и кое-какая наша активность всегда приятна глазу Министерства финансов. Так что все одно к одному. Я тут составил список информации, которую нужно нарыть с миру по нитке. Сначала из ФБР, ЦРУ, АНБ, потом у оперативных служб, Министерства финансов, юстиции и секретной службы. Скажи им, что это необходимо нам немедленно. Буду рад, если мы получим сведения от Бюро и Управления[1] к завтрашнему утру, а остальные – в течение дня. Мы разворачиваем операцию. В Штатах и в Европе. Возможно, для этого не потребуется много народа, но подкрепления на всякий случай стоит держать наготове. В основном задействуем людей из Конторы, хотя, сдается мне, в той части операции, что будет проходить внутри страны, захочет поучаствовать и Бюро. Кое-какие соображения я тут набросал. Свяжись-ка с техническим директоратом Управления, обрадуй их, что мы позаимствуем их людей, оборудование и фонды. Так вот, сегодня, как можно скорее, мне хотелось бы повидаться с доктором Лофтсом и Кевином Пауэллом из Управления. Пауэлл как раз вернулся из Турции и должен сейчас быть в Лэнгли. Где искать Лофтса, ты знаешь. Дел тебе – как раз до ленча хватит.

– Да, сэр, – мягко ответил Карл, с легкой улыбкой принимая из морщинистых рук пожилого джентльмена блокнот. Сам Карл блокнотами не пользовался – они были ему просто не нужны. Свою более чем достойную заработную плату Карл получал преимущественно за память, близкую к абсолютной. Ну и еще за то, что обладал замечательным умом и был практически лишен обычных эмоций, за исключением очень ограниченной, распространявшейся всего на нескольких человек преданности, некоторого самодовольства, едва заметной склонности к садизму, мстительности и заносчивого снобизма.

– Что-нибудь еще, сэр? – все так же тихо поинтересовался Карл.

– Да, – кивнул пожилой джентльмен. – Не мог бы ты принести еще немного кофе?

– Разумеется, сэр, – отозвался Карл, повернулся и вышел так же бесшумно, как вошел. Пожилой джентльмен откинулся на спинку кресла и снова рассмеялся.

Вторая мировая война породила в американской политике неслыханный ранее, но весьма значительный феномен, который, разрастаясь, сделался с тех пор важной составной частью политической сцены. Военный опыт и новые реалии, тоже в некоторой степени порожденные этой войной, послужили толчком к созданию американского разведывательного сообщества.

До Второй мировой войны самым близким к разведке или спецслужбе ведомством в Америке было ФБР. Спустя тридцать пять лет разведывательное сообщество состояло уже из десяти основных агентств с совокупным штатом около ста пятидесяти тысяч человек и ежегодным бюджетом более шести миллиардов долларов.

Наиболее известным и значимым членом этого сообщества является Центральное разведывательное управление – департамент, созданный в соответствии с Законом о национальной безопасности 1947 года, координирующим разведывательную деятельность Соединенных Штатов. Директор ЦРУ, само собой, руководит своим правлением, но является при этом еще и директором Центральной разведки, официальным руководителем всего разведывательного сообщества. Формально Центральная разведка контролирует деятельность разведывательного управления Министерства обороны, его подразделений, связанных с родами вооруженных сил, Агентства национальной безопасности, отдела внутренней безопасности ФБР, отдела разведки Совета по атомной энергетике, а также маленького отдела разведки Министерства финансов. В реальности же все входящие в него спецслужбы представляют собой независимые бюрократические структуры, отчаянно сопротивляющиеся любым попыткам контроля извне. Как говорил адмирал Руфус Тейлор, возглавлявший некогда военно-морскую разведку, а позже занимавший пост заместителя директора ЦРУ, американское разведывательное сообщество напоминает федерацию туземных племен.

Схема же этого сообщества выглядела бы безумным лабиринтом линий связи и управления с разбросанными там и сям пятнами командных комитетов; официальному бюрократическому картографу эта картина, вероятно, представилась бы примером образцовой организации процесса принятия решений. Поскольку образцовая организация процесса принятия решений, как правило, существует лишь в мифологии, если в этой схеме и можно найти хоть что-нибудь разумное, то лишь по чистой случайности.

На одном лишь уровне подкомиссий функционируют пятнадцать межведомственных групп, имеющих целью координацию разведывательной деятельности и вопросов безопасности. Над этими подкомиссиями сидят восемь координирующих органов. Черные линии на нашей воображаемой схеме соединяют эти органы с различными членами разведывательного сообщества, пересекаются, змеятся, но рано или поздно приводят в одну точку: к президенту. Маленький квадратик в левом верхнем углу схемы обозначает Конгресс. Конгресс не связан черными линиями ни с чем. Законодательной власти на схеме места бы не нашлось.

Наиболее заметным и значимым из этих координирующих органов является Совет национальной безопасности, состав которого меняется с каждой новой президентской администрацией. В состав СНБ в обязательном порядке входят сам президент с вице-президентом, а также все основные члены правительства. СНБ считается ответственным за контроль над разведывательным сообществом и разработку его политики.

Однако, возможно, важнейшим органом американского разведывательного сообщества является Комитет сорока. Создан он согласно секретному распоряжению 54/12 на заре правления Эйзенхауэра. О существовании его не догадывался почти никто – вплоть до выхода фундаментального исследования Дэвида Уайза и Томаса Росса «Невидимое правительство». Во многом благодаря этому обнародованию Комитет пережил несколько реорганизаций и в разное время назывался «Группой 54/12», «Специальным комитетом» и «Комитетом 303».

Комитет сорока невелик. Состав его также меняется с каждым новым президентом, однако обязанности остаются более-менее неизменными. Именно в этот Комитет все агентства обращаются за одобрением своих планов и операций, и именно он на деле руководит деятельностью всей разведывательной братии. Собственно, его и создавали для того, чтобы хоть как-то контролировать разрастающееся, как грибница, сообщество. То, как он справляется с этой нелегкой задачей, во многом зависит от президента, поскольку именно он выбирает состав комитета и способы его функционирования.

При администрациях Кеннеди и Джонсона главную роль в Комитете сорока играл Макджордж Банди. Кроме него многое зависело от Маккона, Макнамары, Розуэлла Джилпатрика и Ю. Алексиса Джонсона. В правление Никсона и Форда наиболее значимой фигурой американской разведки был, несомненно, Генри Киссинджер, возглавлявший Комитет сорока. Вместе с ним работали директор ЦРУ Уильям Колби, госсекретарь Роберт С. Ингерсолл, замминистра обороны Уильям П. Клементс-младший и председатель Комитета начальников штабов генерал Джордж С. Браун.

В последний раз общественное внимание оказалось приковано к деятельности Комитета в 1973 году, когда стали известны подробности крупной операции ЦРУ, направленной против марксистского правительства Чили. Именно эта операция во многом привела к сентябрьскому перевороту, в результате которого был убит президент Альенде, а к власти пришла военная хунта. Однако главная цель Комитета сорока, состоящая именно в координации деятельности американских разведок, до сих пор остается не до конца понятой американским обществом.

Осуществление этой функции само по себе уже непростая задача. В значительной степени Комитет должен отталкиваться от деятельности других комитетов и самих разведывательных органов. Собственно, эта дилемма относится к разряду тех, с которыми сталкиваются все правительства: надзирающие вынуждены полагаться на тех, чью деятельность они призваны регулировать, ибо только от них они могут получить необходимую для этого регулирования информацию. Деятельность Комитета обыкновенно проявляется в визировании запросов, присылаемых ему теми, кого он контролирует. Во многом это сопоставимо с тем, как если бы фермеру пришлось полагаться в деле охраны своих кур на лису.

Впрочем, Комитет сорока может и инициировать политику самостоятельно. Правда, при этом ему приходится действовать в рамках системы, состоящей из ревниво охраняемых бюрократических империй. Даже в тех редких случаях, когда все члены сообщества работают вместе, раздробленность управления и полномочий остается серьезным препятствием. Например, если американский ученый, работая на НАСА, начинает шпионить в пользу русских, но делает это, пребывая во Франции, какое агентство должно заниматься его нейтрализацией? ФБР, поскольку начинал он свою противозаконную деятельность в зоне, подпадающей под его юрисдикцию, или ЦРУ – ведь продолжал-то он уже на чужой территории? В области, где бюрократический эгоизм доходит до открытой конфронтации, мешающей выполнению общей задачи, подобные вопросы приобретают первостепенное значение.

Вскоре после своего создания Комитет сорока попытался разобраться с этой проблемой. Комитет сформировал маленький отдел безопасности, о существовании которого не знал никто, кроме членов Комитета. Само существование этого отдела носило неофициальный характер. Ни в одном из официальных документов он не фигурировал. Его создатели надеялись, что это поможет ему избежать обычного обюрокрачивания. Их наследники из следующих составов Комитета до сих пор цепляются за эту надежду, хотя время и жизнь делают все, чтобы подорвать их оптимизм.

В обязанности специального отдела входит координация деятельности различных агентств, поэтому его руководитель принимает участие во всех мероприятиях, на которых присутствуют начальники этих агентств. Его руководитель уполномочен выступать в качестве арбитра при разрешении межведомственных противоречий, хотя его решения подлежат одобрению Комитетом сорока и директором центральной разведки. Помимо этого в обязанности специального отдела входит независимая оценка всей информации, поступающей в Комитет сорока от разведывательного сообщества. Но самое главное, специальному отделу предоставлены полномочия осуществлять «действия, которые могут оказаться необходимыми в чрезвычайных ситуациях, в рамках законодательства, регулирующего деятельность Комитета сорока».

С этой целью Комитет сорока выделил руководителю специального отдела некоторое, очень ограниченное число сотрудников, а также предоставил ему право привлекать сотрудников подконтрольных агентств.

Комитет осознает, что сам породил потенциальную проблему. Специальный отдел вполне может пойти по пути, обычному для всех правительственных организаций, разрастаться в размерах и полномочиях и таким образом превратиться в ту самую проблему, ради решения которой и создавался. При своих небольших размерах отдел обладает огромными возможностями и огромной властью. Даже маленькая его ошибка может привести к самым серьезным последствиям. Поэтому Комитет жестко контролирует тенденции к бюрократическому росту отдела, внимательно следит за всеми его действиями, сводя его оперативную работу к необходимому минимуму, а во главе ставит только самых выдающихся руководителей.

В первые месяцы правления администрации Никсона американское разведывательное сообщество подверглось реорганизации. В частности, подразделения ЦРУ получили новые наименования и слегка изменили свою структуру. В целом все осталось более-менее по-прежнему. Одним из изменений (которому, кстати, сильно сопротивлялся председатель Комитета сорока) стало то, что специальный отдел получил наконец собственное название: «Отдел связи», часто сокращаемое до отдела «С» или просто «С». Председателю, имевшему довольно много бонусов со своего министерского поста, пришлось уступить меднолобому влиятельному помощнику президента, утверждавшему, что «я вас, ребята, и прищучить толком не могу, пока вы безымянные».

Даже после того, как помощник президента покинул свой пост, руководитель Отдела «С» не стал возвращать старые добрые времена анонимности. Полуофициальный статус отдела волновал его не слишком сильно, а попытка отмены названия могла привлечь к отделу ненужное внимание и явно не стоила таких усилий.

Пожилой джентльмен, которого навестил этим утром генерал Рот, как раз и возглавлял отдел «С».

Кевин Пауэлл устроился в том самом кресле, в котором четырьмя часами раньше сидел генерал. Генеральской паранойей Кевин не страдал. Наоборот, ему не терпелось повидаться с пожилым джентльменом. Кевин считал, что пожилой джентльмен ему нравится – ну, насколько может нравиться партнер по бизнесу. Чтобы нравиться по-настоящему, нужно, чтобы тебе доверяли, верили в то, что производимое тобой впечатление соответствует тому, чем ты являешься на самом деле, а не тому, что хочешь изобразить. Как Кевин ни пытался убедить себя в том, что добродушный пожилой джентльмен его друг, ему можно доверять и он в общем таков, каким кажется, голос рассудка советовал держаться настороже. Впрочем, пожилой джентльмен Кевину все равно нравился.

Вот Карла Кевин определенно не любил. И прекрасно понимал, что доверять ему сверх установленных пожилым джентльменом пределов было бы просто глупо. Во многом его антипатия к Карлу объяснялась вызывающей бесполостью последнего, однако эта бесполость на деле являлась проявлением других неприятных свойств, которым Кевин даже не мог подобрать определения. В общем, Кевин обрадовался, когда секретарь закрыл за собой дверь, оставив их с пожилым джентльменом наедине.

– Кевин, мальчик, как славно, что ты заглянул! – Пожилой джентльмен привстал и пожал ему руку.

– Рад встрече с вами, сэр.

– Присаживайся, мой мальчик, присаживайся.

Еще несколько минут они обменивались любезностями, и только после этого пожилой джентльмен позволил себе перейти к делу – и то не напрямую.

– А что у тебя, мой мальчик, в планах на ближайшее время?

Кевин улыбнулся. Пожилой джентльмен, несомненно, знал, что он только что завершил одно задание, а нового еще не получил. Однако Кевин не стал мешать ему строить разговор так, как хотелось.

– Да ничего особенного, сэр.

– Ты не против помочь мне с одним небольшим проектом?

Можно подумать, у меня есть выбор, мелькнуло в голове у Кевина, хотя работать на пожилого джентльмена всегда было интересно.

– Абсолютно не против, сэр, ни в коем случае. И что надо делать?

Пожилой джентльмен улыбнулся:

– Ты знаком с генералом Арнольдом Ротом?

– Нет, сэр, – признался Кевин. – Хотя имя, конечно, слышал.

– Генерал Арнольд Рот – огромная заноза в заднице Военно-воздушных сил, – объяснил пожилой джентльмен. – Как тебе известно, у ВВС мощная разведка. Возможно, самая многочисленная из всех наших. Однако большая часть ее усилий сосредоточена на аэро– и космической разведке и прочих технических штуках. На компьютерах и фотокамерах, я бы сказал. По сравнению, скажем, с ЦРУ настоящих оперативников у них в разы меньше. Собственно, они и не считают шпионаж в классическом понимании этого слова своим занятием. Так вот, примерно половина имеющихся у них оперативников подчиняется генералу Роту. У генерала имеется шурин – влиятельный конгрессмен. Генерал полагает, что руководит супер-пуперкомандой, и шурин-конгрессмен тоже в это верит. Поэтому, вместо того чтобы задевать чувства ценного голоса в Комитете по бюджетной политике, Военно-воздушные силы позволяют генералу Роту играть в короля шпионов – в разумных, конечно, пределах. Большинство подчиненных генерала – олухи, романтики, для которых идеалом разведчика является Мата Хари. Они шатаются по Европе и Центральной Азии, ошиваются в кабаках, мониторят собрания, выполняют кое-какие нехитрые задания, завязывают безобидные контакты. Управление старается не упускать их из виду, чтобы они не слишком уж увлекались своими играми. Генерал считает себя вторым Геленом, конгрессмену это нравится, бюджет утверждают, и все довольны и счастливы. Время от времени кто-нибудь из генеральских подчиненных вляпывается во что-нибудь такое, что ему не по зубам, да и не только ему, а всей команде любителей из ВВС. Обыкновенно в таком случае генеральское начальство просит вмешательства Управления, но иногда они не успевают, и тогда может завариться изрядная каша. В шестьдесят пятом один из генеральских парней погорел во Франции, когда пытался в одиночку уничтожить французскую компартию. Потребовалось четверть миллиона зеленых, чтобы его выкупить; к тому же эта дурацкая затея лишила нас многообещающей агентурной сети. Через три года другой генеральский умник попался в Иране на убийстве местного из-за какой-то девицы. Эту историю до сих пор до конца не расхлебали. Бывали и другие случаи, только не такие впечатляющие. Зато теперь они отчебучили кое-чего похлеще. Пару дней назад один из его лучших агентов – которого, кстати, твоя лавочка подумывала переманить к себе – обнаружился мертвым в Монтане, после того как две недели назад пропал в Европе. Этот агент, некто Дональд Паркинс, работал в Лондоне; оттуда он и послал свое последнее донесение, довольно странное. У нас нет ни малейшего представления о том, как и почему он закончил свою жизнь таким образом. Все известные нам подробности вот в этой папке. Можешь с ними ознакомиться, если захочешь поработать над этим делом.

– Мне не нужно много времени, чтобы обдумать ваше предложение, сэр. Оно мне интересно. Очень интересно.

– Я так и знал, что тебе понравится! – радостно воскликнул пожилой джентльмен. – Так и знал! Тут есть над чем поработать, и действовать надо как можно быстрее, пока вся эта история не сделалась совсем уж тухлой. Тебе придется изучить все это, прежде чем отправиться на волю, но прежде тебе предстоит одна очень важная поездка. В Цинциннати.

– В Цинциннати? Зачем?

Пожилой джентльмен ухмыльнулся и откинулся на спинку кресла. У него ушло довольно много времени на то, чтобы подобрать подходящую метафору – он любил позабавиться со словами. Складывать концепцию из словесных построений гораздо интереснее.

– Ты летишь в Цинциннати, мой мальчик, – ответил наконец он, хитро склонив голову набок, – ради особенного дела – ради птенчика, которого нам нужно превратить в охотничью птицу. Самое время нашему Кондору сняться со своего насеста.

Глава 2

Алисе наскучило сидеть с сестрой без дела на берегу реки; разок-другой она заглянула в книжку, которую читала сестра, но там не было ни картинок, ни разговоров.

«Что толку в книжке, – подумала Алиса, – если в ней нет ни языков, ни разговоров?»[2]

Рональд Малькольм вздохнул и сунул руку с веником под кровать. Веник достал примерно до половины глубины. Малькольм понимал, что подмести по-настоящему сможет, только отодвинув кровать от стены, но успокоил свою совесть мыслью о том, что сойдет и так. Луч света, пробившись сквозь шторы, высветил поднятые усилиями Малькольма пылинки. Они взлетали вверх с каждым взмахом веника, а потом воздушный поток уносил их в сторону, где они и оседали до следующей уборки. Малькольм вздохнул еще раз, глубже. К запаху домашней пыли добавился слабый аромат пыльцы – странной смеси мускуса и молотого перца. Интересно, подумал он, появятся в этом году какие-нибудь действенные средства от аллергии или нет?

Малькольм прислонил веник к стене и вернулся из спальни в гостиную. На столе стояла чашка недопитого кофе. Он плюхнулся на диван, закинул ноги в кроссовках на журнальный столик («убедительная имитация натурального дерева!») и в который раз за день огляделся по сторонам.

Для квартиры в современном многоквартирном комплексе гостиная отличалась довольно большими размерами. Даже диван и столик не занимали всей длины стены. Дверь на стене справа вела в маленькую прихожую. У стены слева стоял другой столик с музыкальным центром, пластинками и сломанным телевизором. Телевизор не продержался у него в доме и трех месяцев, чем освободил Малькольма от необходимости омрачать жизнь пошлятиной. Стену напротив занимали книжные полки, по большей части заставленные книгами. Библиотека состояла из философских трактатов, нескольких учебников по основам психологии, нескольких томов по истории, целой полки биографических изданий, двух полок классики и почти не читанного пособия по бухгалтерскому делу, которое ему не удалось вернуть в магазин, когда он после второго же занятия бросил курсы по ведению бизнеса. В самом центре висела на кнопках репродукция рисунка Пикассо. За ней на полке располагались «Мальтийский сокол» Дэшила Хэммета, книжка из серии Эда Макбейна про 87-й полицейский участок, «Умолкнувший оратор» Рекса Стаута и «Вино из одуванчиков» Рэя Брэдбери – все купленные по внезапному порыву в букинистической лавке. Чайник на маленькой кухоньке («в комплекте с барной стойкой») справа от Малькольма засвистел: вода вскипела. Из почти такой же маленькой, расположенной за стеной с книжными полками спальни, равно как и из ванной, не доносилось ни звука. Молчал даже обычно подтекающий душ.

Чайник надрывался почти целую минуту, пока Малькольм не спустил ноги с дивана и не поплелся с кофейной чашкой на кухню. Он выплеснул остывшую бурду в раковину и только после этого выключил горелку. Зачерпнув чайной ложкой растворимый кофе из банки, он просыпал несколько коричневых крупинок на липкую столешницу.

– Вот черт, – недовольно буркнул он, зачерпнул еще раз, встряхнул ложку для надежности, высыпал кофе в чашку и налил в нее кипяток.

Возвращаясь на диван, Малькольм задержался у музыкального центра, сунул в автомат подачи несколько наугад взятых с полки сорокапяток и нажал на кнопку «пуск». Лапка звукоснимателя сорвалась с опоры с готовностью королевского гвардейца, стоящего по стойке «смирно», зависла над началом дорожки и медленно опустилась на диск. Послышался треск царапин, потом надрывно завела свою арию Кармен. Малькольм прослушал несколько тактов, бездумно тряхнул головой и нажал на кнопку «смена диска». Автомат повторил все заново, только на этот раз из динамиков послышались проверенные временем, знакомые с университетских времен звуки «Райтиоз Бразерз». Малькольм вернулся на диван.

Пятая уже чашка с утра, подумал он. Угроблю к черту печень. А что, возразил он себе, можно подумать, у меня есть другое занятие? Никаких больше уроков для того, чтобы их прогулять, никаких поручений, чтобы их отложить на потом, никаких совещаний, чтобы на них опоздать. Может, недолгое действие кофеина поможет принять решение, чем заняться сегодня: прогуляться в парке, покадрить кого-нибудь из юных, якобы невинных студенток, с бедрами еще слишком узкими, чтобы рожать… а может, совершить увлекательное путешествие в ближайший супермаркет? Решения, решения, решения… Малькольм улыбнулся и поднес чашку к губам.

Он покосился на репродукцию. Дон Кихот и Санчо Панса, рисунок тушью по белому листу. На заднем плане виднелась маленькая по сравнению с этими двумя фигурами мельница. Малькольм покачал головой. Несколько взмахов кисти – и персонажи ожили. И какие персонажи… Сложные даже для своего черно-белого мира.

Рисунок остался единственным вещественным напоминанием, которое Малькольм сохранил (ну, не считая одежды, нескольких книг, пластинок и пары деталей обстановки) о том недолгом времени, когда он числился агентом ЦРУ. Вообще-то настоящим агентом Малькольм никогда не был, хотя – как и у каждого из сотрудников Управления – у него имелась кодовая кличка: Кондор. Малькольм работал заурядным аналитиком, с девяти до семнадцати-ноль-ноль, с двухнедельным оплачиваемым отпуском. Аналитиком в девятой секции семнадцатого отдела разведывательного директората ЦРУ. Репродукция Пикассо висела тогда на стене его кабинета.

Вплоть до прошлого года девятая секция была почти всеми забытым отростком обширной аналитической системы ЦРУ, маленькой группой, занимавшейся обработкой «нефактической» информации – то есть копавшейся в шпионских боевиках и детективных романах в поисках идей, способных пригодиться Управлению. Секция занимала симпатичный, сиявший белоснежной штукатуркой особняк в Вашингтоне, федеральный округ Колумбия, прямо за зданием Библиотеки Конгресса, с невинной вывеской «Американское литературно-историческое общество». По большому счету, всем в Управлении не было дела ни до Общества, ни до лично Малькольма. Во всяком случае, до тех пор, пока их бухгалтер не наткнулся случайно на следы небольшой контрабандной операции, которую кучка сотрудников ЦРУ провернула, используя Общество в качестве прикрытия. Действуя из лучших побуждений, а также руководствуясь инстинктом самосохранения, бухгалтер совершил роковую ошибку: он доложил о своей находке в рапорте. Рапорт попал в руки тех самых контрабандистов, которые продолжали работать в американских спецслужбах. В один далеко не прекрасный день Малькольм вернулся с ленча на работу и обнаружил всех своих сослуживцев убитыми.

На протяжении шести дней Малькольм уходил от преследования, пытаясь остаться в живых. На протяжении шести дней убийцы и американские спецслужбы прочесывали Вашингтон в поисках Малькольма и девушки, которую он сумел уговорить помочь ему. На пятый день в девушку выстрелили. Уверенный в том, что она погибла, Малькольм отказался от плана, который придумали для него пожилой джентльмен и Кевин Пауэлл, и сам начал охотиться на своих преследователей. Он завершил операцию на шестой день: сдал властям преданного своими подельниками вожака преступной группировки и хладнокровно застрелил главного агента-убийцу – в момент, когда тот был беспомощен. Теперь же Малькольм находился «в бессрочном отпуске с сохранением оклада и положенных льгот» – такую награду он получил за свое успешное выживание.

А в Сан-Франциско на специальную правительственную стипендию изучала юриспруденцию слегка прихрамывающая и жалующаяся на нерезкую фокусировку одного глаза девушка, которая рисковала жизнью ради Малькольма. На письма, телефонные звонки и вопросы, заданные через общих знакомых, она не отвечала.

Ну и ладно, думал Малькольм. Что уж тут поделаешь? Все позади, прошло, можно забыть и не вспоминать. Он больше не увидит ни Венди, ни Конторы, ни того улыбчивого старикана, ни молодого… как там его… Кевина Пауэлла. Никого из них. Он закончит аспирантуру, получит степень, найдет какой-нибудь славный и тихий колледж и похоронит себя в глуши. Никто об этом не узнает, никто не будет переживать, и это его вполне устраивает. Он сделал еще глоток кофе.

В дверь позвонили как раз тогда, когда «Райтиоз Бразерз» отыграли первые аккорды «Отлива». Малькольм нахмурился. Месяц начался уже давно; к тому же домовладелец знал, что деньги за квартиру он переводит всегда по почте. Для коммивояжеров, пытающихся втюхать свой товар на дому, время года тоже не самое подходящее. Вряд ли кто-то из знакомых по университету собрался бы к нему в гости, и Малькольм давно уже не надеялся на то, что какая-нибудь хорошенькая одинокая соседка постучится к нему в дверь с просьбой о сахаре. Он пожал плечами и отворил дверь.

– Привет, Кондор, – произнес Кевин Пауэлл. – Как дела?

Малькольм молча взглянул на опрятно одетого симпатичного мужчину средних лет, стоявшего перед ним. В голове у Малькольма вдруг воцарилась полнейшая пустота. Никаких картин перед глазами, никаких щемящих сердце воспоминаний. Довольно долго он так стоял, не произнося ни слова.

– Нет, – почти спокойно произнес он наконец и решительно закрыл дверь.

Стоило щелкнуть замку, как все вернулось – и картины, и воспоминания. Малькольм тяжело привалился к косяку и закрыл глаза. Произошло наконец, думал он, они все-таки пришли. Малькольм даже не очень понимал, что именно ощущает, но основным чувством определенно было облегчение. Ожидание в конце концов закончилось. Он несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул и снова открыл дверь. Кевин никуда не делся – он стоял и улыбался.

– Я так понимаю, закрывать перед вами дверь не имеет смысла. Вряд ли вы уйдете. Так что давайте уж заходите. Сюда.

Кевин не ответил, но в гостиную прошел и огляделся по сторонам. Все в точности соответствовало фотографиям. Он сел в видавшее виды кресло у музыкального центра.

– Как вам жилось все это время, Малькольм?

– А вы не знаете?

Воинственность, подумал Кевин, обиженная, агрессивная, чуть параноидальная – в точности как предсказал доктор Лофтс. Кевин прекрасно понимал, что отвечать так же грубо бессмысленно.

– У вас найдется еще кофе?

– Наливайте, – проворчал Малькольм, плюхаясь на диван.

Кевин не стал цепляться к тону – он даже не слишком косился на долговязую фигуру в голубых джинсах и водолазке, – а просто прошел на кухню, нашел чистую чашку, поставил чайник на плиту, дождался, пока вода закипит, и сделал себе кофе. Затем осторожно, чтобы не плеснуть на пальцы кипятком, вернулся в гостиную и уселся в то же кресло. Оба молча смотрели друг на друга, пока музыкальный центр распинался о прелестях любви. Потом диск закончился и наступила тишина.

– Полагаю, вам интересно знать, зачем я здесь, – как бы невзначай предположил Кевин.

– У меня на этот вопрос тысяча и один ответ, но я просто скажу «да». Мне интересно, но хочу сразу предупредить, что я со всей этой лабудой закончил. Я в ваши игры больше не играю.

– Вас никто и не просит, – заметил Кевин.

– Вот и отлично. – Малькольм встал и заходил по комнате. – Раз так, нам особо и говорить не о чем, верно? Если только вы не пришли с новостями, которые могли бы меня заинтересовать.

Кевин проигнорировал намек.

– Развлекаетесь, Малькольм? Вам это… удобно? Спокойно? Приятно? Укрыться в Огайо и заняться диссертацией, на которую вам в общем-то наплевать. Вы этого хотели?

– А что? – огрызнулся Малькольм. – Боитесь, что деньги налогоплательщиков пропадают зря? Так не переживайте, мать вашу, я за все достаточно заплатил, и вам это прекрасно известно!

Отлично, подумал Кевин. Чувство долга…

– Это ваша жизнь, Малькольм, ваш собственный выбор, и вы это знаете. Старик согласился дать вам отпуск и жалованье на три года, ничего не требуя взамен. Он совершенно не обязан был этого делать. Он мог бы даже упечь вас в тюрьму за убийство – хоть через суд, хоть через Контору. Вы не выполняли приказов, с Мароником разделались сами, по собственной инициативе. Старик за одно это мог бы вас заживо похоронить, но, напротив, обошелся с вами более чем любезно.

– Премного благодарен, – язвительно буркнул Малькольм.

– Недостаточно благодарны, если откажете нам в небольшой помощи.

– Так я и знал! – вскинулся Малькольм. – Так и знал, что вы не просто так приперлись! Я вам для чего-то нужен, так?

Кевин пожал плечами:

– У нас есть одно дело, с которым вы могли бы нам немного помочь. Ничего особо серьезного.

Малькольм пересек комнату и остановился, нависнув над Кевином.

– И какое? Вам нужно, чтобы я еще кого-нибудь для вас ухлопал? Чтобы при этом еще кого-то застрелили? Забудьте, не буду я этого делать!

Кевин еще раз пожал плечами и встал, осторожно отстранив Малькольма.

– Отлично, никаких проблем. Нам в общем все равно, занимаетесь вы чем-нибудь полезным или ведете растительный образ жизни. – С этими словами он направился к двери.

– Что ж, именно этим я и собираюсь заняться. Осяду здесь… и не благодаря вам, заметьте. Так что если вы что-то хотели, можете об этом забыть.

Кевин медленно пошел к двери.

– Удачи. Чек по-прежнему будет приходить на ваше имя. Возникнут проблемы или вопросы – вы знаете, как с нами связаться. Я в городе до вечера, потом улетаю обратно в Вашингтон. Я в «Террейс-Хилтон», номер шестьсот шесть, до пяти вечера – если у вас вдруг изменится настроение и вы захотите поболтать. Я записан как мистер Роджерс. Заглядывайте, если хотите. Угощу вас выпивкой или пристойным кофе.

– Обойдусь без ваших любезностей, – проворчал Малькольм, открывая дверь. – Я сыт ими по горло. И не ждите, все равно я к вам не приду. Ни за что.

Выходя, Кевин улыбнулся:

– Не беспокойтесь, Малькольм, не буду ждать. Увидимся.

– Не приду я! – Малькольм отпрянул назад, в квартиру, и захлопнул дверь. Несколько минут он возбужденно ходил по комнате. Потом снова врубил «Райтиоз Бразерз» и добавил громкости. Все время, пока из динамиков грохотала «Душа и вдохновение», он метался по комнате и только на «Однажды в моей жизни» плюхнулся на диван и застыл. Песня еще не закончилась, когда его начало трясти.

В пятнадцать двадцать четыре Кевин очередной раз посмотрел на часы. Что, если Малькольм не придет? Что, если расчет не оправдается? Он тряхнул головой и выглянул в окно. В пятнадцать двадцать шесть в дверь негромко постучали.

Даже находясь не на операции, действуя на совершенно законных основаниях, не ожидая ни малейшей угрозы, Кевин прижался к стене рядом с дверью, нащупывая рукой пистолет.

– Да? – откликнулся он.

– Это я.

Кевин, разумеется, узнал голос, но привык действовать наверняка.

– Кто – «я»?

– Малькольм… тьфу, Кондор.

Кевин улыбнулся сам себе, потом изобразил серьезное лицо и открыл дверь. Парень за дверью оставался в джинсах, но водолазку сменил на рубашку со свитером. Каштановые волосы Малькольма растрепались от ветра и упали на голубые глаза, смотревшие в точку на полу перед ботинками Кевина.

– Хотите поговорить? То есть… вы не против?

– Не против, Малькольм, – улыбнулся Кевин. – Совсем не против. Более того, с удовольствием поговорю. Заходите.

Малькольм шагнул в номер, и Кевин аккуратно прикрыл за ним дверь.

– Наш замечательный доктор утверждает, – говорил Кевину пожилой джентльмен накануне, – что Малькольму, то есть Кондору, просто некуда деться, кроме как прийти к нам. Ему придется прийти, придется работать с нами. Все просто запрограммировано на такой результат. У него нет другого выхода. Что бы им ни двигало: чувство вины за смерть людей, за то, что он живет на наши деньги, ожесточение, одиночество, чувство долга, скука, жажда острых ощущений или что угодно, результат будет один: он все сделает. Я верно сказал, доктор?

Доктор Лофтс посмотрел на Кевина. Массивный мужчина работал в ЦРУ ведущим психологом и специализировался на том, что в медицине называется прогнозированием поведения. Управление запрашивало у него исследования, касающиеся многих людей, и доктор Лофтс предсказывал, как кто-либо поведет себя в определенной ситуации. Доктор Лофтс и его команда заработали свою репутацию во время Карибского кризиса, когда Джон Кеннеди принял решение о блокаде Кубы, основываясь на результатах их оценки психологического портрета Никиты Хрущева. Доктор улыбнулся.

– Мне даже понравилось, как ловко вы обошлись без нашей медицинской тарабарщины. Да, я согласен: Малькольм готов с нами работать. Давайте посмотрим на признаки. Только-только переехав в Цинциннати, он регулярно посещал семинары, выполнял все учебные задания и все такое. Забросил свою привычку прятаться от жизни с помощью боевиков и прочей жесткой литературы – что было бы нормальной реакцией на участие в реальных событиях. Он даже пытался наладить отношения с другими аспирантами и преподавателями, хотя это продолжалось и недолго. Теперь же, год спустя, Малькольм редко посещает университет, судя по результатам наблюдения, снова читает книги своего любимого жанра, почти ни с кем не встречается. Его новый мир представляется ему скучным и лишенным смысла. Помножьте это на чувство вины, чувство долга, его обычную склонность к отчужденности – и в результате он наверняка решит нам помочь… если, подчеркиваю, мы не будем толкать его на что-то слишком серьезное или опасное. Запомните, это очень, очень важно. Я бы добавил еще, – продолжал доктор, – что у нашего приятеля весьма романтическая точка зрения на то, что мы называем абсурдной судьбой. Он придет, поскольку понимает, что не может не прийти.

– Так в чем заключается план, сэр? – поинтересовался Кевин у пожилого человека. – Вы так и не сказали мне, что делать, не говоря уж о том, что делать Кондору.

Пожилой джентльмен улыбнулся:

– Это отчасти оттого, что я сам не знаю, как все провернуть. Твоя работа, мой мальчик, проста. Отследить перемещения Паркинса, выяснить, откуда он попал в Монтану и, если получится, зачем туда направился. Потом ты сам проделаешь этот же путь. Где-нибудь по дороге, надеюсь, ты натолкнешься на что-то или кого-то… А может, это что-то или кто-то сам на тебя натолкнется. И я желаю тебе удачи, потому что Паркинс, судя по всему, сумел хорошо замести следы. Все обычные поиски ничего не дали. И еще – будь очень осторожен, поскольку противник, кем бы он ни был, вряд ли захочет, чтобы ты его тревожил, как Паркинс. Задача Малькольма еще проще. Как тебе известно, я приберегал его до тех пор, пока он не созреет. Он обладает полезными способностями. Вот мне и показалось, что некоторые вложения с прицелом на будущее не помешают – на случай, если в один прекрасный день нам удастся вылепить из него нечто ценное. Теперь он созрел, а поскольку его участие в операции могло бы оправдать все финансовые хитрости, на которые пришлось пойти, дабы в него инвестировать, мы отправим Кондора прощупать почву в Монтане. С хорошей легендой – чтобы противник не догадался, кто он такой. Легенду ему дадим не слишком сложную, но и не очень простую, чтобы местные тоже ничего не заподозрили. Работать он будет официально на Бюро, но по контракту с нами. Если мои предположения верны, со стороны противника ему ничего не грозит. Вряд ли после убийства Паркинса они захотят поднимать шум. Малькольм-Кондор может привлечь к себе их внимание – а тогда тебе, мой мальчик, будет проще залезть к ним с черного хода.

– Но вы обеспечите Малькольму прикрытие? На случай, если все обернется серьезнее, чем мы думали?

– Ну… – замялся пожилой джентльмен. – С этим могут возникнуть сложности. Там места сельские. Мы не можем нагнать туда чужаков, потому что местным это покажется подозрительным, и тогда его легенде грош цена. Мы будем держать небольшую группу агентов Управления на базе ВВС в восьмидесяти милях от городка, где остановится Кондор, но, боюсь, никого ближе. Тебе нужно уложиться с поисками маршрута Паркинса в неделю… ну, в десять дней. После противник сосредоточит внимание на тебе, а ты за себя как-нибудь постоишь.

– Вы думаете, сэр, Малькольм справится? Даже если что-то пойдет не так?

Пожилой джентльмен снова улыбнулся:

– Ну, так или иначе, это будет интересно. Очень интересно.

Кевин поморгал, отгоняя от себя это воспоминание, и покосился на сидевшего с противоположной стороны прохода Малькольма. Тот кивал в такт каким-то своим мыслям. Должно быть, подумал Кевин, сегодняшняя исповедь длиной в час изрядно его утомила. Малькольм говорил шестьдесят минут: то медленно и задумчиво, то едва не срываясь. С бесстрастного анализа своих «долгов» он перескакивал на какие-то воспоминания и даже фантазии. В конце концов он посмотрел на Кевина в упор.

– Но ведь это все равно ничего не меняет, верно? – спросил он. – Я иду с вами, потому что так надо: мне нужно во всем разобраться, а единственный способ это сделать – пойти с вами.

– В чем вы хотите разобраться? – удивился Кевин.

– Сам не знаю, – признался Малькольм. – Правда, не знаю.

Когда самолет, на котором летели Кевин с Малькольмом, начал снижаться для посадки в Вашингтоне, на московских улицах показались первые пешеходы. Одним из тех, кто торопливо шагал по пустынным тротуарам, был Николай Рыжов, этакое воплощение медведеподобного русского крестьянина. Крестьянское происхождение проявлялось и в его походке вразвалочку, и в телосложении: даже в свои шестьдесят три он сохранил крепость мускулов. Впрочем, одет он был побогаче других, да и работал вовсе не в селе. Он занимал весьма ответственный пост в Комитете государственной безопасности СССР, сокращенно КГБ. Хотя организация эта считалась гражданской, большинство ее сотрудников носили воинские звания. Вступая в должность руководителя отдела, Рыжов выбрал себе чин полковника, хотя этот подтянутый седеющий мужчина вполне мог бы стать и генералом. Утренний холод, похоже, его не тревожил. Зато телохранители, проверявшие дорогу впереди, прикрывавшие его с боков и со спины, зябко поеживались, поругивая про себя шефа за пристрастие прогуливаться по дороге на работу.

КГБ – одна из двух основных спецслужб Советского Союза, занимающаяся шпионажем. Вторая, уступающая ей по численности, – ГРУ, военная разведка. КГБ ведет свою биографию с 1881 года, когда царское правительство России создало Департамент государственной охраны, или просто охранку, служившую тайной полицией и внешней разведкой. Менее чем через два года после своего создания шпионское ведомство русского царя послало своих агентов в Соединенные Штаты для слежки за Владимиром Легаевым, сотрудником охранки, бежавшим из матушки-России, чтобы стать профессором в американском колледже. Не забывала охранка и присматривать за потенциальными нарушителями государственного порядка внутри страны. Так, например, в досье охранки, датированном 1 мая 1904 года, отмечено, что второй и третий пальцы на левой ноге человека, называющего себя Иосифом Сталиным, срослись, соединившись перепонкой, как у водоплавающей птицы.

Тайная полиция и служба разведки, сменившие охранку после революции, действовали примерно в том же ключе, что и предшественница, однако названия и аббревиатуры их неоднократно менялись. Так, уже 20 декабря 1917 года была создана ЧК, или Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Многие русские до сих пор называют агентов КГБ чекистами. В 1938 году некто Лаврентий Павлович Берия возглавил Народный комиссариат внутренних дел, или НКВД, и удерживал это руководство вплоть до конца 1953 года, пока точку в его правлении не поставила пуля. Западные разведки до сих пор не могут точно определить дату этого события. Гражданская разведывательная служба в рамках КГБ была создана через год после смерти Берии, 13 марта 1954 года. Подобно всем своим предшественникам, КГБ размещался в большом здании на Лубянке – наполовину тюрьме, наполовину бюрократическом учреждении.

Рыжов любил приходить на работу рано. Он мог сам определять свое рабочее расписание, и ему нравилось пользоваться этой свободой. Большинство его предшественников тоже ею пользовались, но лишь до определенного момента, а потом то, где, когда и даже как гулять, диктовали им тюремные надзиратели. Рыжов любил свежий, чистый, почти как в деревне, утренний воздух. Пройдет всего два или три часа, и этот воздух наполнится вонью фабричных дымов, автомобильных выхлопов и прочими неприятными ароматами. Ну, не настолько неприятными, как где-нибудь в Лос-Анджелесе или других западных городах, в которых ему довелось побывать, но все же достаточно противными.

Впрочем, в тот день Рыжову было не до ставших привычными воспоминаний.

В отличие от Малькольма, Рыжов отчетливо понимал, что ему хочется. Он хотел знать, что его проект развивается по плану; хотел, чтобы в этом не возникало ни тени «сомнительности», как советские бюрократы предпочитали называть то, что находится почти за гранью возможного. Однако Рыжов знал, что все развивается не совсем по плану и что именно ему придется сделать так, чтобы все продолжалось как надо.

Черный автомобиль плавно остановился у расположенного напротив дома на Лубянке универмага, где продавались игрушки, в шести метрах от Рыжова. Водитель выскочил и распахнул дверь, приглашая Рыжова садиться, но тот отрицательно мотнул головой и сделал сидевшему в салоне человеку знак, чтобы тот вышел на тротуар.

Невысокий, начинавший полнеть мужчина средних лет по фамилии Серов, который, поеживаясь, выбрался из машины, имел – как и сам Рыжов – звание полковника, однако в действительности значительно уступал ему по статусу. Рыжов руководил отделом, Серов – подразделением этого отдела. Бесспорно, важным подразделением, формально ответственным за любимый проект Рыжова, и все же только подразделением. В обычных для КГБ операциях подразделение Серова обладало некоторой степенью независимости, но только не в случае этой операции под кодовым названием «Гамаюн». Серов руководил ею лишь на бумаге, подчиняясь приказам либо агента по фамилии Крумин, формально находившегося у него в подчинении, либо самого Рыжова, который обыкновенно не снисходил до личного руководства полевыми операциями. Серов терпеть не мог работать между Круминым и Рыжовым. Он знал, что те связаны довольно сложными отношениями и оба отводят ему в операции роль простого инструмента. Случись что, обвинят в этом и накажут не агента Крумина и не руководителя отдела Рыжова. Накажут полковника Владимира Серова.

«Я словно между молотом и наковальней, – хотелось бы ему пожаловаться жене. – Нет, правда, между молотом и наковальней. Они заставляют меня делать все, что им пожелается, а если этого не получат, если что-то пойдет не так, меня скомкают и выбросят на помойку, как… как… как ржавый металлолом, вот».

Однако Серов не разговаривал с женой о работе. О своих тревогах он не рассказывал вообще никому. Мало ли кто услышит.

– Доброе утро, товарищ полковник, – пробормотал Серов. – Как дела сегодня?

Серов старался не отставать от своего рослого спутника. Впрочем, тот шагал не слишком быстро; окружавшие их на некотором отдалении телохранители и медленно следовавший сзади автомобиль превращали их продвижение в подобие небольшой траурной процессии. Те редкие прохожие, что встречались на пути, старательно отводили глаза в сторону.

– Дела неважно, – холодно произнес Рыжов, даже не ответив на приветствие. – Совсем неважно.

Значит, новости плохие, подумал Серов со странным чувством облегчения. Тревога, охватившая его с момента телефонного звонка, который поднял его с постели, улеглась. Случись катастрофа, Рыжов бы уже расстрелял его… ну или просто арестовал. В крайнем случае убаюкивал бы его обходительностью, чтобы потом застать врасплох.

– Что не так, товарищ полковник?

– Боюсь, операция «Гамаюн» под угрозой. – Голос Рыжова звучал спокойно, но казалось, что ему стоило большого труда сохранять это спокойствие. – Очень серьезной угрозой.

Как начальнику подразделения, Серову полагалось знать о неприятностях с операциями задолго до того, как о них станет известно начальству, но в данном случае вся информация шла напрямую Рыжову. По крайней мере, подумал Серов, в неведении моей вины нет, и это ему хорошо известно.

– Что случилось? Меня не информировали о каких-либо непосредственных угрозах.

Рыжов улыбнулся:

– Это потому, товарищ полковник, что доступ к информации у вас ограничен. Как начальник отдела, я владею значительно более полными знаниями.

Серов кивнул. Рыжов начал бахвалиться – это добрый признак.

– Десять дней назад связной Пятого отдела допустил непростительную ошибку. Напился как свинья в лондонском баре и принялся спорить во все горло с каким-то англичанином насчет политики ядерного сдерживания. При этом он ухитрился вскользь упомянуть «Гамаюн». И, как назло, там присутствовал агент американской разведки, который подслушал разговор и – на случай, если нашему пьянчуге действительно известно что-то ценное, – проследил его до дома. Несколько часов назад мне сообщили, что этот американец работал в разведке Военно-воздушных сил. Американец, должно быть, обладал неплохим чутьем, а еще отменным везением. Он прошел за нашим связным до самого его дома, вломился внутрь и как следует над ним поработал. Связной так и не протрезвел. Он попытался отбрехаться, но американец на это не повелся. Американец блефовал… хотя, как знать, может и не совсем блефовал… в общем, запугал связного тем, что, если тот не расколется, он сдаст его британским властям. Связной раскололся. Американец допрашивал его несколько часов. Помимо всего прочего американец узнал от него имя Крумина, примерный план его следующей поездки в Америку, а еще то немногое, что связной знал о Крумине и…

– Боже праведный! – простонал Серов, разом забыв свой официальный атеизм. – Господи, спаси и сохрани!

– Слава богу, связной знал не слишком много, однако и тех крох, которые удалось из него выдоить, хватило, чтобы американец сумел вычислить, когда Крумин сделает пересадку в Лондоне на пути к «Гамаюну». Согласно моим источникам в разведке США, американский агент был из тех, кого называют «горячими головами», поэтому он, похоже, решил сорвать куш в одиночку. Он нашел Крумина в Хитроу и проследил его аж до Торонто. Крумин почувствовал, что засветился, и стряхнул американца с хвоста. Однако тому как-то удалось снова найти Крумина. Возможно, связной выложил ему больше, чем сказал нам, хотя лично я думаю, у американца просто неплохо варил котелок. В общем, ему удалось проследовать за Круминым до самого «Гамаюна». Там его, конечно, обнаружили и поймали, но очень скоро он сумел бежать. Крумин и ребята с «Гамаюна» выследили его. Им пришлось его застрелить, лишившись тем самым прикрытия. Теперь американцам известно, что что-то происходит, а еще у них на руках агент, смерть которого они не могут объяснить.

– А связной? – поинтересовался Серов. – Что со связным?

– Связной наворотил и других ошибок. Его начальство заподозрило неладное и допросило его. Тот не нашел ничего умнее, как сообщить, что он водил американца за нос. В общем, пришлось замочить идиота.

– А, – бесстрастно кивнул Серов. Рыжов питал склонность к старым чекистским синонимам слова «расстрела». – Ну, по крайней мере, на этот счет больше не надо беспокоиться.

– Да, – согласился Рыжов. – Информация, которую я вам сообщил, сложена из того, что мы узнали от связного, от наших источников в Америке и от Крумина.

– Как будем действовать? – Тон Серова не оставлял ни малейших сомнений в том, что руководство целиком принадлежит Рыжову.

– По крайней мере, в ближайшее время непосредственная опасность «Гамаюну» не угрожает. Связной не знал почти ничего, кроме имени Крумина. Зачем финансовый отдел снабдил его этой информацией, если в его обязанности входило только переводить средства на счет в нью-йоркском банке, мне неизвестно. Ну, хотя бы второй раз они такой ошибки уже не совершат. Тем не менее в первую очередь нам надо защитить «Гамаюн». Это тем важнее, что в ближайшее время Крумину необходимо совершить еще одну поездку. Нам нужно ублажить американцев. У них на руках загадка и мертвый агент. Вне всякого сомнения, они не пожалеют времени и сил на то, чтобы разгадать это. Если бы мы имели дело с ЦРУ, нам, по крайней мере, не пришлось бы опасаться опереточной мести. Но, к несчастью, американский агент был одним из людей этого кретина, генерала Рота. А с дилетантами вечно возникают проблемы. Мы можем надеяться лишь на то, что за делом будет следить начальство Рота. Действия профессионалов предугадать проще. Так вот, нам надо помочь американцам – так, чтобы отгадку этой тайны они нашли, но по нашему выбору. А для этого, – Рыжов остановился, повернулся и ткнул в Серова указательным пальцем, – нам с вами нужно найти для них то, что они называют «подставой».

Глава 3

Алисе вся эта церемония показалась очень смешной, но вид у всех был такой серьезный, что она не посмела засмеяться. Она хотела ответить на речь Додо, но не могла ничего придумать и только чинно поклонилась и взяла наперсток.

Ни о чем не думай, сказал себе Малькольм. Просто беги. Он посмотрел вперед и притормозил. Узкая тропинка спускалась в овраг. До финиша после оврага оставалось еще полмили. Малькольм уже успел возненавидеть этот чертов овраг. Он ненавидел его все сильнее с каждым разом, когда его пересекал. С сегодняшнего утра он делал это уже в пятый раз – спускался по одному его склону только для того, чтобы подняться на почти такой же противоположный.

Издалека с фермы за ним наблюдали трое мужчин. Они увидели, как он появляется из оврага, слегка пошатываясь, и бежит по тропе дальше. Все трое удобно устроились в шезлонгах на крыльце. В левом сидел Карл, безукоризненный, как всегда. С подчеркнутым равнодушием он следил за тем, как Малькольм свернул на другую тропу, споткнулся, упал, поднялся и продолжил бежать к ферме. Сидевший в среднем шезлонге пожилой джентльмен при виде того, как Малькольм споткнулся, сокрушенно поцокал языком. Потом покачал головой почти в ритм размахивавшему руками Малькольму и повернулся к сидевшему в правом шезлонге невысокому коренастому мужчине.

– Скажите, Макгифферт, как он справляется? Только честно.

Уоррен Макгифферт прокашлялся и повернулся в его сторону. Видно было, как при каждом движении перекатываются под свитером и тренировочными штанами его накачанные мышцы. Было время, Макгифферт работал инструктором физподготовки в отряде рейнджеров. Его шотландские родители могли бы гордиться сыном, потомком иммигрантов, сделавшим карьеру в армии приютившей их страны. Макгифферт не говорил родителям, что уволился из армии ради работы, требовавшей от него тех же обязанностей, только за вдвое большую зарплату. Они бы его не поняли – отчасти потому, что унаследовали традиционную шотландскую брезгливость ко всякого рода тайным, скользким делишкам. Макгифферт этой брезгливости не разделял. Зато он сохранил толику гортанного шотландского говора, который бруклинские школьные учителя полагали очаровательным и который они не смогли бы исправить, как бы ни старались.

– Вряд ли можно ожидать чудес за два с половиной дня, сэр. Вот уж вряд ли.

Пожилой джентльмен улыбнулся и легонько похлопал Макгифферта по накачанному бицепсу.

– Не переживайте, сержант, никаких чудес в моих планах не значится. Я понимаю, у вас не было времени как следует с ним поработать – и все-таки, как он?

– Ну… – задумчиво протянул Макгифферт. – Ежели ему не надо будет биться с кем-то совсем крутым, пожалуй, сдюжит. Я научил его, как из всех обычных захватов освобождаться… и еще немного в рукопашной поднатаскал. Только он не то чтобы не в форме, и еще… ну, злости в нем не хватает, я бы сказал. Он мог бы драться круче, но, типа, сдерживает себя, словно боится кому-то сделать больно. Это может скверно обернуться, скажу я вам.

Пожилой джентльмен кивнул. Выводы Макгифферта совпадали с теми, что озвучил доктор Лофтс. Впрочем, инструктор подходил к оценке ситуации, похоже, дотошнее психолога. Пожилой джентльмен решил, что Макгифферт до сих пор относится к Малькольму, да и другим его коллегам по профессии, как к личностям, а не как к безликим агентам. Доктор Лофтс же видел в тех, кого присылали к нему пожилой джентльмен и другие шефы американских разведок, скорее подопытных обезьянок, представлявших чисто научный интерес.

– По части огнестрельного оружия он на среднем уровне, – продолжал Макгифферт. – Владение пистолетом на уровне повыше среднего. Водит тоже нормально, хотя как следует проверить времени не было. Вот с чем у него слабовато – это с замками, взрывчаткой и всякими-разными шпионскими штучками, зато котелок варит как надо. Мы потолковали насчет разных ситуаций, и у него есть кое-какие неплохие идеи. Если бы мы смогли пройти с ним базовый курс на Ферме и поработать чуток с боевым настроем, он стал бы хорош, чертовски хорош.

– Он в вашем распоряжении до вечера. Я хочу, чтобы вы поработали еще с рукопашным боем, с пистолетом и прочими основными вещами. Сегодня вечером ему предстоит еще учиться ориентироваться по звездам и штудировать легенду. Завтра он отправляется на место. Если он напорется там на неприятности, что ему может помешать?

Макгифферт нахмурился. Он не совсем понял, что имел в виду пожилой джентльмен.

– Ну, знаете ли… Он носит контактные линзы. Неважное зрение всегда помеха. Если что вдруг не вовремя попадет в глаз, это может стоить ему жизни. А лично я больше всего опасаюсь, что он не пойдет до конца. Ну, там, не лягнет упавшего противника в голову… понимаете?

– Я очень хорошо вас понимаю, мистер Макгифферт. Вы замечательно поработали. Удостоверьтесь, что он снаряжен должным образом, когда он будет улетать, и на этом можете считать свое участие в этой операции завершенным. И не переживайте за нашего Кондора. Никто не строит на его счет зловещих планов. Он всего лишь приманка.

– А, Малькольм, мой мальчик, – просиял пожилой джентльмен, когда Малькольм, задыхаясь, одолел последние ступеньки и плюхнулся в кресло лицом к остальным трем. – Как вам утренняя пробежка, понравилась?

Малькольм пытался отдышаться добрую минуту, на протяжении которой остальные молчали. В подступавшем к ним лесу пели птицы, в доме слышались голоса, готовился завтрак, охранники перебрасывались шуточками. Солнце только недавно появилось над горизонтом.

Малькольм взмок на бегу и сейчас начал замерзать.

– Пока я… – Во рту пересохло, он сглотнул и сделал еще одну попытку: – Пока я не попал в эту чертову дыру, мне никогда не приходилось бегать больше мили – полутора. А теперь этот ваш Макгифферт делает все, чтобы я наверняка спекся, одолевая гребаные две или три. – Малькольм помолчал, переводя дух. – Это не считая того, что я теперь знаю, как выколоть человеку глаза, пока он пытается тебя задушить, или в какие точки в паху надо целить коленом. Вы уверяли, что меня везут сюда для легкого инструктажа. К чему тогда все эти штучки для суперагентов? Я прямо слышу ваш голос: «Малькольм, мой мальчик, мы всего-то просим вас обеспечить отвлекающий маневр. Ничего опасного. Ничего сложного, никакой стрельбы. Просто сделайте вид, будто выполняете небольшое исследование для военной социологической службы, и порасспрашивайте встречных. Только и всего. Ничего страшного». Но весь этот вздор плохо вяжется с тем, чему меня учат. Что за вопросы должен я задавать, если меня учат, как стрелять из обреза?

Пожилой джентльмен улыбнулся:

– Совершенно невинные вопросы, мой мальчик. И точно таким же невинным вы будете казаться почти всем: абсолютно невинным, хотя и слегка назойливым. Однако наши противники хитры. Они ожидают какого-то расследования по поводу смерти Паркинса, поэтому мы не можем не подкинуть им кого-нибудь. Они готовы, они ждут вас. Но вы не беспокойтесь. Как я уже объяснил, меньше всего им нужно, чтобы вы что-то обнаружили или чтобы с вами что-то случилось. Максимум, что они могут сделать, – это обыскать ваше снаряжение, хотя я сомневаюсь, что они пойдут даже на это. Им нужно, чтобы вы доложили: в Монтане все спокойно и вы даже не представляете, как и зачем застрелили Паркинса. Для вас даже могут сочинить какую-нибудь правдоподобную историю, хотя не думаю, чтобы им хватило для этого глупости. Нет, с вами совершенно ничего не случится, если не считать того, что за вами будут очень внимательно следить. И чем внимательнее, тем лучше, ибо чем больше сил они потратят на наблюдение за вами, тем меньше у них останется возможностей заметить кого-либо еще.

– Вроде Кевина, – предположил Малькольм, почти окончательно отдышавшись. После вчерашней пробежки его вырвало, а потом пришлось полчаса приходить в себя.

Пожилой джентльмен снова улыбнулся:

– Совершенно верно. Вроде Кевина и других, кого мы проведем туда через черный ход.

– Тогда к чему вся эта тяжелая артиллерия?

– Представьте себе, Малькольм, – мягко произнес пожилой джентльмен, – чисто гипотетически, что все пошло не так. Что вы на что-то такое случайно, но напоролись. Мы не можем сделать из вас супермена. Если честно, наши агенты тоже не супермены. Лучшее, чем вы можете защитить себя в случае неприятностей, – это ясный рассудок и здоровые инстинкты, помноженные на опыт и хорошую подготовку. Голова у вас отличная, а вот с подготовкой неважно. Увы, у нас мало времени на то, чтобы как следует вас натаскать, но кое-какие основы вполне могут пригодиться. Что до меня, то я даже рад, что некогда вас готовить. Да, мы сумели бы сделать из вас настоящего профессионала, но, боюсь, при этом вы могли бы лишиться кое-каких врожденных качеств. Ну, например, того, что иные назвали бы везением, а я назову вашим талантом.

Малькольм фыркнул и поерзал на стуле. Он очень надеялся на то, что беседа затянется, урезав тем самым время, отведенное на учебные поединки с Макгиффертом, – недостаточно реальные для того, чтобы оставить синяки, но все же достаточно болезненные.

– Допустим, я напорюсь на что-нибудь, будучи предоставлен сам себе. Мне что тогда, звать на помощь кавалерию или как?

– Разумеется, вы будете подробно информировать нас о происходящем по каналам, пользоваться которыми вас еще научат. Однако в той ситуации, о которой вы говорите, позвольте посоветовать вам следовать собственным суждениям.

Малькольм хмыкнул и открыл было рот, чтобы возразить, но пожилой джентльмен перебил его:

– На эту тему мы сможем побеседовать позже. А сейчас, если не ошибаюсь, у вас еще одна утренняя тренировка у Макгифферта. Так ведь, сержант?

– Так точно, сэр! – гаркнул бывший сержант Макгифферт, бодро вскакивая со своего шезлонга. – Пошли, приятель.

Малькольм медленно поднял взгляд на возвышавшуюся над ним внушительную фигуру, покачал головой, вздохнул и встал. К бывшему амбару, превращенному в физкультурный зал, он плелся следом за Макгиффертом так медленно, как только осмелился.

Пожилой джентльмен, смотревший вслед двум удалявшимся фигурам, едва не пропустил мимо ушей вопрос, который Карл произнес по обыкновению мягко:

– А ведь это действительно интересное предположение, сэр: что, если Кондор встретится там, на месте, с чем-нибудь серьезным?

Пожилой джентльмен улыбнулся и помолчал несколько секунд, прежде чем ответить:

– Это, Карл, мой мальчик, было бы такой удачей, на которую я даже не осмеливаюсь надеяться. Вряд ли нам стоит ожидать от судьбы таких подарков.

Карл чуть наморщил лоб.

– Конечно, сэр… но я имел в виду не совсем это. Допустим, Малькольм встретится там с какими-то неприятностями. Я понимаю, нам это будет на руку, поскольку неприятель себя обозначит. Но что будет с Малькольмом? Как, по вашему мнению, он отреагирует?

Пожилой джентльмен посмотрел на амбар, в воротах которого скрылись Малькольм с Макгиффертом, и нахмурился, подбирая слова для ответа.

– Ты сам сказал, Карл: это действительно интересное предположение.

– Не хотите ли кофе, сэр?

Малькольм отрицательно покачал головой, и стюардесса отозвалась на это положенной отсутствующей улыбкой.

– Что ж, возможно, позже. – Еще одна заученная улыбка, и она перешла к следующему ряду кресел.

Малькольм выглянул в окно и зажмурился от бившего в глаза солнца. Внизу раскинулся необъятный облачный, казавшийся незыблемым пейзаж. Со всех других сторон все было окрашено голубым – холодным, кристально-чистым, ярким. Самолет не сразу вынырнул из толстого слоя облаков, так что на протяжении нескольких минут за окошком клубилась белая вата. Во время взлета Малькольм зажмурился и не открывал глаз, пока самолет не набрал высоту, поэтому и не бросил прощальный взгляд на вашингтонские монументы.

Воздушные путешествия страшили Малькольма примерно в той же степени, что и возбуждали. Волнение и страх перед стихией, в которой словно не действовали привычные законы тяготения и инерции, приводили его в состояние, близкое к истерике. В последние минуты перед взлетом это почти лишало его способности думать, хотя внешне Малькольм выглядел не более нервным, чем его соседи по салону. Впрочем, когда самолет отрывался от земли и набирал крейсерскую скорость и высоту, эта взвинченность сменялась облегчением. Все равно его судьба на ближайшие час или два от него не зависела. В автомобиле, автобусе или даже на пешей прогулке Малькольм ощущал некоторую ответственность за свою жизнь. Действительно, когда он вел машину или шел по улице, безопасность зависела преимущественно от его собственных действий. В автобусе он мог, например, ринуться вперед и перехватить управление, случись с водителем сердечный приступ. Но здесь, в летящем на высоте в несколько тысяч миль над землей самолете, в случае каких-либо неполадок он не смог бы сделать ровным счетом ничего. Малькольм сидел в своем кресле абсолютно беспомощный и бессильный повлиять на происходящее. Даже броситься к двери и заставить стюардессу выпустить его он не мог: слишком поздно, самолет уже полчаса как оторвался от земли. Но на этот раз напряжение его не отпускало – значит, дело все-таки было не в полете.

Что, черт возьми, ты делаешь, Рональд Малькольм, спрашивал он себя. Вся эта история с момента, когда он принял решение лететь с Кевином в Вашингтон, три дня на маленькой ферме, вся эта операция представлялась ему чем-то нереальным – вплоть до сегодняшнего утра, когда непривычно тихий Макгифферт прервал его беспокойный сон ради утренней пробежки. На бегу они не разговаривали. Даже короткие команды Макгифферта, когда они в последний раз повторяли азы самообороны, звучали как-то мягко, почти успокаивающе. Казалось, отставной сержант спит в своей постели, а его место занял брат-двойник, по некоторым признакам священник. За завтраком к ним присоединились пожилой джентльмен и Карл. Первые десять минут Карл быстро, бесстрастно экзаменовал Малькольма на предмет его легенды, однако к моменту, когда повар закончил разливать кофе, разговор превратился в легкую, ни к чему не обязывающую болтовню. Говорил преимущественно пожилой джентльмен; он рассказывал анекдоты про садоводство, политическую жизнь в Вашингтоне, Вторую мировую войну и прочие не имеющие отношения к делу темы.

– Вы отлично справляетесь, мой мальчик, – произнес пожилой джентльмен, пожимая Малькольму руку на прощание. – Просто думайте головой, и все сложится как нельзя лучше.

Малькольм тупо кивнул. В вашингтонский аэропорт его отвез совершенно незнакомый человек. За всю дорогу они с Малькольмом не обмолвились и словом. В аэропорту Малькольм старательно избегал подходить близко к мужскому туалету, в котором год назад подстерег и убил агента по имени Мароник. Безмолвный спутник Малькольма не отставал от него до самого выхода на посадку. У нижней ступеньки трапа Малькольм оглянулся и посмотрел на выход из здания терминала, где стоял его сопровождающий. Солнце только-только вставало, и свет в здании, по которому бродили редкие утренние пассажиры, еще не погасили. Повинуясь внезапному импульсу, Малькольм помахал рукой. Тот не ответил.

Вот и приехали, размышлял Малькольм. Лечу в Монтану играть в шпионские игры с пистолетом в чемодане, изображая из себя военного социолога, без малейшего представления о том, что мне делать – кроме того, что находиться там.

Малькольм улыбнулся. Я там, где я есть, подумал он, и все равно уже поздно что-либо менять. Еще несколько минут он продолжал улыбаться, не думая ни о чем конкретном. В конце концов он обернулся к стюардессе. Та заметила его взгляд и вопросительно подняла брови. Возможно, немного кофе сейчас не помешает, решил Малькольм. Тем более что платить за него не надо. Он вежливо кивнул, и она направилась к его креслу.

Пока Малькольм заказывал у стюардессы кофе, в двух других местах имели место два разговора. Первый происходил в Восточном Берлине, в резидентуре КГБ, между ночным дежурным и его начальником. Начальник опустил чашку с горячим чаем на блюдце, откинулся на спинку вращающегося кресла и с усталым вздохом водрузил ноги на стол.

– Ох, Илюша, – вздохнул он. – Жизнь все-таки жестокая штука.

Дежурный сочувственно поерзал на жестком деревянном стуле. За последние два года эти вечерние чаепития вошли у них в привычку. Насколько Илья мог судить, начальнику хотелось хоть на несколько минут сбросить груз ответственности, неофициально болтая с доброжелательно настроенным подчиненным. А не лишенный амбиций Илья зарекомендовал себя внимательным слушателем.

– Да уж… – неопределенно кивнул Илья в слабой надежде на то, что начальника гнетет что-то посерьезнее семейных проблем.

– Вот будь мы дома, в матушке-России, там нашлись бы грамотные люди, которые смогли бы нам помочь. Не то что эти халтурщики немцы. Никак не возьму в толк, зачем мы с ними возимся – после всего, что они наворотили в Великую Отечественную! Ну там, конечно, международная солидарность трудящихся и все такое, однако когда эти немцы, так бахвалящиеся своей аккуратностью, обделаются, кому за ними разгребать? Только нам.

– Что уж тут поделать, товарищ капитан, – сочувственно поддакнул Илья, стараясь не выдать нарастающего интереса. Что-то определенно происходило или уже произошло. Подумав, он рискнул подтолкнуть собеседника: – А что такого учудили наши друзья на этот раз?

– Уфф, – презрительно фыркнул начальник, запрокинув голову и закрыв глаза. – Друзья? Чего учудили? Засветили такую хорошую разведывательную операцию, вот чего. И поставили нас в положение, которое сдержанные английские коллеги назвали бы «сложным». Что за дурак такое выдумал? Более дурацкое определение сложно найти.

– Ну да… – пробормотал Илья, старательно подбирая уместные реплики. Он отчаянно боялся порвать тонкую нить беседы, что вполне могло произойти, надави он на собеседника слишком сильно, но еще больше боялся того, что начальник сменит тему и такая фантастическая возможность будет упущена. – Даже у англичан есть свои халтурщики.

– Угу, только, к несчастью для нас, среди них не найти таких идиотов, как те, кого немцы посылают работать в разведке. Разведка! Тьфу! Это было бы даже смешно, если бы не было так грустно.

– Ну, товарищ капитан, вряд ли все так уж плохо.

– Не так плохо? – почти выкрикнул капитан, злобно топнув ногой под столом. – Не так плохо? Думаешь, бывает хуже?

– Ну… я…

– Эх, Илюша, – назидательным тоном начал капитан. – Ты, поди, даже вообразить не мог бы, что найдется такой дурак, который примет на работу связным – профессиональным связным, не каким-нибудь подзаборным информатором, а профессионалом! – любителя выпить? Самого что ни на есть любителя выпить! И пьющего не как подобает разведчику, нет, а до свинского состояния, так, чтобы выболтать спьяну свои секреты. Каково?

– Совершенно с вами согласен, – поддакнул Илья. – Глупее не бывает.

– Не бывает? Эх ты, святая простота… Я скажу тебе, что может быть глупее! Ты не только принимаешь этого алкаша на работу, не только посылаешь его туда, где он может все выболтать, но еще и рассказываешь ему то, что он может выболтать, что он и делает, и попадается на этом, и вот тут-то ты уже точно в самой настоящей заднице.

– Где, товарищ капитан?

– В жопе, вот где. Кретины из финансового отдела проболтались связному о том, что деньги, которые он переправляет, предназначены для финансирования разведывательной операции в Штатах, связанной с их ракетами. Они даже позволили ему задержаться в лондонском аэропорту, более того – сообщили ему номер рейса, на котором должен был лететь туда наш человек. А этот идиот связной не просто алкаш, но еще и любопытный алкаш… Черт его знает, может, он рассчитывал переметнуться… не знаю, не знаю. В общем, он ошивался там до тех пор, пока не подглядел, как наш агент забрал посылку. А за ним уж подсмотрел американец, случайно услышавший его болтовню.

– Да, вот это уже глупее глупого…

– Угу, – кивнул капитан. Злости у него немного поубавилось; он снова откинулся на спинку кресла и закинул ноги на стол. – Разумеется, связной засветился. Нашего агента проследили до самой ракетной базы, его чуть не сцапал американец, и нашему едва удалось уйти. Но, похоже, американцы тоже не семи пядей во лбу, потому что после того, как их агента убили, никаких других действий они не предпринимали. В Москве, по крайней мере, ни о чем таком не знают. Вот нам теперь и латать все прорехи.

– Нам?

– Ну, если не все, то часть. Послезавтра мы посылаем туда еще одного агента – первый-то задания не выполнил. Поскольку считается, что американцы не в курсе того, что происходит, Москва решила рискнуть еще одним. Уж не знаю, стоит ли оно того – им виднее. Так или иначе, мы отвечаем за его переправку через Берлин во вторник.

– Скрытно?

– Да нет, он летит отсюда в Лондон, оттуда в Канаду. Дальше уже не наша забота. От нас требуется только проследить, чтобы он благополучно сел в самолет.

– Ну уж с этим мы справимся, – уверенно произнес Илья, стараясь не выдать охватившего его торжества. Во вторник. У него полным-полно времени.

– Надеюсь, что так, Илюша, – вздохнул капитан. – Надеюсь, что так. Устал я чего-то. Плеснешь мне еще чайку, а? А потом работать, работать.

– С удовольствием, товарищ капитан. – Заваривая чай, Илья мурлыкал себе под нос. Ночная смена выдалась на редкость удачной.

В маленький бар, расположенный чуть в стороне от деловых кварталов Западного Берлина, захаживают в основном старые клиенты. Солдаты союзных оккупационных сил бывают здесь редко, поскольку шансов познакомиться тут с юной незамужней фройляйн меньше, чем в центре. Для успешных бизнесменов бар недостаточно респектабелен, для менее уважаемых слоев берлинского общества он, напротив, слишком дорог. Посетители в большинстве своем принадлежат к среднему классу: клерки, торговцы и пассажиры, которые заходят сюда исключительно с целью скоротать время до начала регистрации в аэропорту Тегель или до отхода рейсового автобуса. В Лондоне такое заведение представляло бы собой паб, реклама которого печатается в воскресных приложениях к газетам. В Америке – придорожное кафе. В Берлине оно оставалось одним из многих, как их здесь называют, «штюбе». Вообще-то Берлин отличается самой высокой в мире концентрацией шпионов на квадратную милю, однако конкретно этот бар не числился в списках точек рандеву ни у американских, ни у западногерманских спецслужб. Пока Малькольм летел в Монтану, а Илья ненавязчиво прокачивал своего шефа на предмет информации, в этом маленьком берлинском баре встретились два агента.

Первым был Кевин Пауэлл. Он прилетел в Берлин накануне после двух дней бесплодных поисков в Лондоне. Лондонский начальник Паркинса связался с резидентом разведки ВВС в Берлине, который в свое время довольно много работал с погибшим. Бывший партнер Паркинса и разговаривал теперь с Пауэллом в берлинском баре; собственно, именно ради этого разговора Пауэлл сюда и прилетел.

– Жаль, конечно, старину Парки, – негромко произнес собеседник. – Чертовски жаль. Как он погиб?

Кевин внимательно посмотрел на сидевшего напротив невысокого человечка. Кевину не нравилось место, которое тот выбрал для встречи, агент должен чувствовать себя как можно естественнее, чтобы из него легче было выудить все, что он знал. Мысленно Пауэлл то и дело чертыхался: собеседник входил в число самонадеянных генеральских героев.

– Вам не захочется знать подробности, – твердо заявил Кевин. – А если и захочется, думаю, вы осознаете, что требования секретности не позволят мне делиться ими.

Агент понял, что его ставят на место, и заметно напрягся. В конце концов, не каждый день из Штатов прилетает кто-то из начальства, чтобы расспросить о погибшем сослуживце.

– Извините. Так, пустое любопытство. И вы меня поймите: я с этим парнем полгода бок о бок проработал в европейском отделе.

Кевин улыбнулся, стараясь излучать тепло и добродушие.

– Конечно, понимаю. Как мне сказали, вы его довольно неплохо знали. Я хочу, чтобы вы про него рассказали – все, что помните. Начиная с первой встречи, включая все совместно проведенные операции, его личную жизнь, бытовые привычки, мнение о своей работе – все-все. Особенно меня интересует информация о том, что он делал в последние шесть месяцев. Его отчеты непосредственному начальству не отличались полнотой.

Агент рассмеялся:

– Еще бы. Парки вообще мало заботился об уставной части. Не любил работать с начальством – предпочитал доводить все до конца сам. А потом уже выдавал им подробный отчет с картами, записями, фото и прочими документами, обосновывавшими его поступки, – даже если само дело выеденного яйца не стоило. Благодаря этому его наверху терпели. Парки всегда говорил, что вмешательство больших шишек может только все испортить. – Агент сделал большой глоток пива. – Уверены, что вам нужны все подробности? Это может занять немало времени.

Кевин огляделся по сторонам. Они устроились за столиком в дальнем углу, напротив входа. Соседние места пустовали: в баре вообще было немного народа. От ближайшего посетителя их отделяло добрых пятнадцать футов. Сам Кевин сидел лицом ко входу и стойке, поэтому незамеченным к их столику никто не смог бы подойти. Вряд ли бар прослушивался, да и шансы на то, что в него зайдет кто-нибудь способный опознать их, представлялись весьма незначительными.

– Спешить нам некуда. Мне нужно все, что вы в состоянии вспомнить.

Его собеседник пожал плечами.

– Мы встретились на вводной лекции, которую генерал читал нашему отделу. Ну, такой обязательной, с пожеланиями и всем прочим. Мы почти не разговаривали тогда, да и познакомились-то по-настоящему два месяца спустя, когда нас обоих назначили в английский отдел. Вот тогда…

Прошло два часа. Кевин отчаянно боролся с зевотой. Не то чтобы ему это наскучило, но он устал. Жадная, настороженная сосредоточенность, которой требовал от него разговор, выматывала сильнее, чем физический труд. Коротышка рассказывал охотно, почти без понуканий. Он явно любил поговорить, и это – вкупе с кое-какими подробностями, которыми он делился с той же охотой, – заставило Кевина порадоваться тому, что они не работают вместе. К этому времени рассказчик покончил с хронологическим повествованием и перешел к чистым эмоциям. После пяти кружек пива его речь сделалась менее внятной, но Кевин боялся прерывать его: мало ли что может всплыть в любой момент.

– …вот старина Парки и завел себе крутую квартирку в Лондоне – типа, для конспиративных встреч. Хотя, думаю, вряд ли он собирался использовать ее по этому назначению. Ну там, для встреч, только едва ли конспиративных. Но генерала-то он заставил раскошелиться. Парки вообще нравилась Англия, ума не приложу за что. Погода отвратная. Зарплата не самая высокая. Однако Парки говорил, там надежнее. Сказал мне как-то, что на них можно положиться: они сохранят для тебя все в лучшем виде.

В голове у Кевина что-то щелкнуло.

– Что? Что сохранят?

Коротышка пожал плечами:

– Не знаю. Он не объяснил. Сказал только, что можно положиться, потому что сохранят в наилучшем виде.

Предельно осторожно, чтобы не спугнуть опьяневшего собеседника, выказав чрезмерный интерес, Кевин подался вперед.

– А вы не помните, по какому поводу он это сказал, о чем вы тогда разговаривали?

– Гм. – Коротышка покачался на стуле и сосредоточенно нахмурился. – Дайте подумать, дайте подумать… А, вспомнил. Дело было в семьдесят третьем, как раз после того, как один из наших парней в Риме потерял важные бумаги. Мы так и не узнали тогда, противник ли их стырил или он сам их посеял. Парки, типа, считал, что его просто карманники обчистили. Он сказал тогда, что это проще простого, поскольку все в службе раздолбаи и тупицы – все, включая начальство. Помнится, я спросил тогда, может, он и меня тоже имеет в виду… Я здорово тогда разобиделся. Надо же – какой я тупица!

Кевин осторожно покашлял, борясь с острым искушением согласиться с подобным предположением.

– И что он сказал?

Коротышка открыл глаза.

– А вы что думали? Думали, подтвердит, что я тупица?

Кевину пришлось поднять руку, чтобы герой-разведчик не сорвался на крик.

– Нет, не это. И следите за своим голосом! Что Паркинс сказал о том, что в Англии сохранят в наилучшем виде?

– Ах, об этом… Ну, он – после того как заверил, что я-то не тупица, – заявил, мол, на англичан, на их правительство всегда можно положиться. Что тому парню в Риме стоило послать бумаги англичанам, уж они-то точно ничего бы не потеряли.

– И все? Ничего больше не объяснил?

Коротышка мотнул головой:

– Нет. Да я и не спрашивал особо. А сам Парки ничего больше не добавил.

Кевин вздохнул.

– Ну как, хотите еще чего узнать? Чтоб я еще чего-нибудь рассказал?

Кевин посмотрел на сидевшего перед ним типа с покрасневшими глазами. Вряд ли от него можно было ожидать еще чего-либо ценного, по крайней мере в ближайшие несколько часов. Вот если бы у Кевина имелось в распоряжении несколько недель на то, чтобы выпотрошить его до дна… Однако, если верить пожилому джентльмену, счет шел не на недели, а на сутки, даже часы, так что тратить время на разработку этой линии не имело смысла.

– Нет, – медленно ответил Кевин. – Пока нет. Если мне потребуется что-нибудь еще, я с вами свяжусь. – Он встал, дав собеседнику знак оставаться на месте. – Я выйду первым, а вы – через десять минут. Никакого пива больше, вообще ни капли спиртного до тех пор, пока вам не передадут, что вся эта история закончилась. Держите ухо востро. Вы – единственная ниточка, которая связывает нас с Паркинсом, и это лучше, чем ничего, так что нам не хотелось бы, чтобы с вами что-то случилось.

Глаза у коротышки расширились.

– Вы хотите сказать, мне, возможно, тоже…

– Я ничего такого не говорю, – перебил его Кевин. – Я просто хочу, чтобы вы были очень, очень осторожным. Так что таким и будьте.

Открывая дверь на улицу, Кевин оглянулся на агента. Тот сидел, тараща глаза ему вслед. Кевин повернулся и вышел. Оказавшись на улице, он с досадой тряхнул головой и сосредоточился на следующих шагах.

Следующим утром Кевин вернулся в Лондон. Глава лондонской резидентуры ЦРУ, встречавший его в аэропорту, заметил круги у него под глазами, но ему хватило ума отвезти его в свою контору, как Кевин попросил, а не предложить прежде выспаться.

Руководитель британского отдела ЦРУ не любил работать с отделом «С». По его мнению, они вечно все усложняют, а еще превращают заведенный уставной порядок в балаган. Он понимал, что у него нет выбора, но все-таки не удержался от ворчания, когда Кевин попросил у него разрешения поговорить по закрытой линии.

Едва ли не решающим фактором любой разведывательной деятельности является связь. В самом деле, что толку от самых ценных выведанных секретов, если нет возможности передать их своим? Да и сама методика шпионажа сводится преимущественно к перехвату чужих сообщений, для чего используются подслушивающие устройства, «жучки» на чужих телефонах, фотографирование чужих документов и тому подобные средства. Ведь нет таких секретов, о которых не сообщается вообще никому, ибо это означало бы не секрет, а просто никому – ну, кроме единственного человека – не известную информацию, от которой нет ни пользы, ни вреда.

Кевину отчаянно требовалось связаться с пожилым джентльменом, причем как можно быстрее. Ему повезло: в Лондоне он находился на более-менее дружественной территории. Британцы охотно сотрудничают с американскими спецслужбами – разумеется, если это не наносит ущерба их собственным интересам. В том, что касается защиты своих интересов, британские спецслужбы очень сильны с самого момента создания в 1573 году, так что и их помощь союзникам весьма эффективна. Например, МИ-5, ведающая вопросами внутренней безопасности, обеспечивает отличные, защищенные каналы связи в случаях, если ЦРУ нужно экстренно соединить свою лондонскую резидентуру с американским посольством – или, скажем, с Вашингтоном. Причем делает все так, что об этих каналах связи не известно почти никому. Разумеется, ЦРУ отвечает британским коллегам подобными же любезностями.

Защищенная телефонная линия – это вам не простой набор проводов с примитивной АТС. Специально разработанная в Лэнгли система автоматически шифрует все разговоры и проверяет подключения к линии. В дополнение к этому МИ-5 со своей стороны, а ЦРУ со своей периодически проверяют ее безопасность. Все переговоры осуществляются по отдельному трансатлантическому кабелю. На американской стороне телефонные линии ведут от выхода кабеля непосредственно в Лэнгли. На ваш звонок могут ответить в самой штаб-квартире ЦРУ, а могут соединить с любым обычным номером на всей территории Соединенных Штатов – при условии, конечно, что там смогут ваш сигнал расшифровать. Первый звонок Кевина в посольство заставил ночного дежурного связаться с Вашингтоном, чтобы пожилой джентльмен мог приготовиться к особому звонку. Вся эта процедура заняла чуть меньше получаса.

Даже все умение специалистов ЦРУ не в состоянии защитить сигнал от помех, сопутствующих любому трансатлантическому звонку. К этому добавляются фоны, вызванные шифровкой и обратной расшифровкой сигнала. В общем, обоим собеседникам приходилось изрядно напрягать слух, однако слова звучали все же более-менее разборчиво.

– Кевин, мальчик мой, – заговорил пожилой джентльмен, – ты как? И как обстоят дела?

– Я в порядке, сэр, а вот дела – не очень. Впрочем, возможно, что-то я и нащупал, только мне кое-что нужно, и обеспечить это способны только вы.

– Можно с подробностями подождать до следующей курьерской доставки?

Кевин улыбнулся. Пожилой джентльмен до сих пор не очень доверял всем видам электронной связи, какие бы меры предосторожности при этом не принимались.

– Боюсь, нет, сэр, если только вы не считаете, что время терпит.

– Ты прав, мой мальчик, не терпит. Что тебе нужно?

– Мне необходим друг в государственных органах – кто-то, кто мог бы помочь в организации полномасштабного расследования. Я предпочел бы кого-нибудь из полиции, хотя сошли бы и спецотдел, и Пятерка, и Шестерка (Кевин имел в виду Пятый и Шестой отделы британской разведки).

– Думаю, спецотдел лучше всего. Он очень уютно устроился между разведкой и полицией. Нет смысла напрямую вовлекать в это дело Пятерку или Шестерку – все и без того слишком скользко. Я обеспечу этому подходящее прикрытие. Думаю, часов четырех на это все хватит. Карл даст тебе знать, когда все будет готово.

– Отлично. Так я даже поспать немного успею. Как там наш Кондор?

Пожилой джентльмен чуть помедлил с ответом. Кевин мог бы побиться об заклад, что тот улыбнулся, прежде чем произнести.

– Кондор в пути, Кевин, мой мальчик. В пути.

Глава 4

Завидев Алису, Кот только улыбнулся. Вид у него был добродушный, но когти длинные, а зубов так много, что Алиса сразу поняла, что с ним шутки плохи.

Владимир Серов привстал из-за стола, чтобы поприветствовать человека, которого ввел в комнату адъютант.

– Доброе утро, товарищ Нурич, садитесь. Подождете минуту? – Серов снова опустил взгляд, делая вид, что читает какую-то бумагу. На самом деле он просто дал Нуричу пару минут, чтобы тот успокоился.

Нурич огляделся по сторонам и уселся на жесткий деревянный стул. Голые стены, отметил он про себя, – ни картин, ни даже карты нет. Как бы невзначай он покосился на стол, но Серов держал бумаги в руках, поэтому Нурич не увидел, что там написано. Несколько минут в кабинете стояла тишина, потом Серов захлопнул папку (без этикетки, заметил Нурич).

– Ну, как дела? – спросил Серов.

– Спасибо, товарищ Серов, хорошо, – вежливо ответил Нурич, с точки зрения полковника, немного суховато. Это замечательно, что он мне не нравится, подумал Серов. Так даже проще будет. – Надеюсь, и у вас тоже, – добавил Нурич.

– Да, спасибо, – покривил душой Серов. – У меня для вас есть очень важное поручение. Очень ответственное. Я знаю, вы давно не занимались оперативной работой, но вы – единственный квалифицированный сотрудник, который находится сейчас в нашем распоряжении.

– Я сделаю все, что в моих силах.

– Не сомневаюсь. Речь идет об очень сложной операции. Если она потерпит неудачу, мы, вся наша страна, окажемся в неловком положении. Вы должны это отчетливо понимать.

– Ясно, – сказал Нурич. О чем бы ни зашла речь, подумал он, дело, видимо, весьма серьезное. Ему стало немного не по себе.

– Операция предполагает проникновение на территорию Соединенных Штатов. Вам предстоит разведать стартовую позицию стратегических ракет, расположенную у самой канадской границы. Причем в районе, где у нас нет агентурной сети, а операция уже оказывалась под угрозой. Связной, немец из ГДР, прокололся, и американский агент едва не вскрыл все наши приготовления. К счастью, наш агент сумел убить американца, однако практически вся подготовка пошла насмарку. Нашему человеку не удалось осуществить задуманное, американцы узнали о том, что мы что-то замышляем, а руководство давит на нас с отчетами по сложившейся ситуации. Тем не менее решено предпринять еще одну попытку. Мы надеемся, американцы поверят в то, что впредь мы будем считать этот район слишком опасным для какой-либо активности, и это повышает шансы на успех операции. Поскольку вы уже работали в Штатах и Канаде, у вас отличный язык и некоторая техническая подготовка, завершение операции поручается вам.

– Есть, товарищ полковник.

– Вы полетите в Штаты через Берлин, Лондон и Торонто. Из Торонто вы прибудете в Нью-Йорк, а оттуда доберетесь до места операции так, как сочтет нужным наш тамошний резидент. Целью операции являются испытания нашего нового сверхчувствительного электронного устройства. Наши ученые уверяют, что оно может считывать сигналы систем управления американскими ракетами и стартовых систем. Правда, для этого вам придется подобраться к стартовой шахте на расстояние не больше восьмиста метров. Считанная вами информация даст нашим специалистам возможность вычислить траектории ракет, их основные и запасные цели. Думаю, не надо говорить, что это будет означать для укрепления нашей обороноспособности. Сам прибор для испытаний вам передадут уже в Америке. А потренироваться на опытном образце вы сможете здесь.

– Есть, товарищ полковник.

– Позвольте подчеркнуть одно обстоятельство. – Серов чуть подался вперед, пристально глядя в лицо собеседнику. – Операция носит исключительно важный для нас характер. Я бы сказал, жизненно важный. Вы ни при каких условиях не можете допустить захвата американскими спецслужбами. Вы обязаны любой ценой защитить прибор. В случае, если положение станет безвыходным, вам надлежит уничтожить прибор и только потом спасаться самому. Для спасения вы вольны использовать любые средства – подчеркиваю, любые! Однако в случае вашего ареста мы рассчитываем на то, что вы прибегнете к экстренным мерам для сохранения безопасности – полагаю, не нужно объяснять, что это означает. Вам все понятно?

– Так точно, товарищ полковник! – гаркнул Нурич, распростившись с надеждами на скорый отпуск.

– Отлично. Доложитесь моему заму. Он свяжет вас с ответственным по тому региону. Работать будете в основном самостоятельно, но отчитываясь местным резидентам. При каждом перемещении на новое место станете докладываться тамошнему резиденту, а о предыдущем можете забыть. Общее руководство операцией осуществляет мой зам, в остальном вам предоставлены самые широкие полномочия. Местной резидентуре предписано оказывать вам помощь. Вы будете иметь дело с резидентами в Берлине, Лондоне, Нью-Йорке и Чикаго. Из них никто, кроме чикагского, не знает целей операции, и вы им тоже ничего не говорите. Деталей вообще не знает никто, кроме меня, моего зама, нескольких специалистов и, разумеется, руководства. В случае возникновения экстренных ситуаций вы имеете право обратиться к резидентам – в порядке, обратном тому, в котором будете иметь с ними дело по прибытии. Или же можете следовать специальным инструкциям, которыми вас снабдит чикагский резидент. Остальной инструктаж получите у моего зама. Удачи, товарищ Нурич.

– Спасибо, товарищ полковник, – произнес Нурич, вытянувшись по стойке «смирно». – Задание будет выполнено!

Серов улыбнулся:

– Не сомневаюсь.

Минутой позже, дождавшись звонка секретаря, доложившего о том, что Нурич покинул здание, Серов нажал на маленькую кнопку на краю стола. Почти сразу, словно он стоял в ожидании сигнала за дверью, в кабинет вошел начальник отдела Рыжов и уселся на тот же стул, где только что сидел Нурич. Правда, в отличие от последнего, устроился он непринужденно, даже вальяжно.

– Отлично сделано, Серов, – заметил Рыжов. – Просто отлично.

Серов не разделял оптимизма своего шефа:

– Думаете, справится? Правда думаете?

– Ну, разумеется, справится. Нурич – мелкий скользкий червяк, которого заслало к нам ГРУ, но зато настоящий профессионал. Он сделает для операции все, что сможет, а если нам повезет, его еще и грохнут при этом.

– Но чего это будет нам стоить, – пробормотал Серов. – Дорого. Нурич, наши агенты в Лондоне, Нью-Йорке, Чикаго, Берлине – и все на ветер. Только ради «Гамаюна».

– Товарищ Серов, – негромко, но жестко возразил Рыжов, – думайте о дальних перспективах. Мы спасаем «Гамаюн». Мы удовлетворяем любопытство американцев, которые, если им не помешать, могут докопаться не только до «Гамаюна», но и гораздо глубже. И чем мы за это платим? Агентами, которые, как нам известно, уже под колпаком у неприятеля и поэтому давно изолированы от всех других операций. Ну да, наш чикагский агент из местных, завербованный много лет назад, до сих пор не засветился – но он на глазах превращается в настоящее чудовище с самоубийственными наклонностями. Нет, мы пожертвуем американцам несколько пешек, а сами в это время подберемся к королю. Нам даже удастся подложить небольшую свинью друзьям из ГРУ – никогда не вредно поставить солдафонов на место.

– А как же аппарат? Я хочу сказать, ничего, если его заполучат американцы?

– Ах да, портативный перехватчик электронных команд… Славная придумка умельцев из МГУ, скушавшая изрядный кусок наших сил и бюджета, но абсолютно бесполезная почти все время, за исключением самого момента запуска ракеты. В результате которого этот перехватчик, само собой, уничтожается. Впрочем, на вид он вполне работоспособен и вполне может убедить наших американских друзей в том, что вся возня с его испытаниями стоила свеч. Поэтому, если им удастся захватить перехватчик невредимым – ну, или восстановить из обломков, если Нурич его все-таки уничтожит, – это даже к лучшему. Они, скорее всего, потратят уйму времени и денег на разработку собственного аналога, а мы, если повезет, захватим нескольких агентов, которых они пришлют сюда, чтобы его испытать. Впрочем, я сомневаюсь, что у них будет возможность его испытать. Нурич неплох. Даже с учетом того, что мы его подставили, им придется изрядно попотеть, чтобы взять его. Тем более живым. К чему мы, собственно, и стремимся. Да нет, план замечательный. Просто отменный. Мы с Круминым вполне им довольны, и, уверен, вы тоже.

– Ну конечно, – согласился Серов. – Конечно.

Малькольм неподвижно лежал на кровати, прислушиваясь к собственному дыханию. Кондиционер он выключил. В номере мотеля стояла полная тишина, если не считать звуков этого самого дыхания и еще тех, что просачивались через окно с улицы. Он сомневался в том, что в соседних номерах кто-то живет, и это предположение должно было успокаивать его или, напротив, тревожить, но со своим отношением к этому он пока не определился. Малькольм поправил подушки, чтобы голова оказалась повыше и можно было видеть все тело. Он лежал в одних трусах. Его руки потемнели от загара, наскоро полученного под ультрафиолетовой лампой (не может полевой сотрудник ходить бледным, как кабинетная крыса), зато по сравнению с ними тело казалось особенно белым. Живот не производил впечатления ни накачанного, ни особенно уж хилого, но и жирок, нажитый в Цинциннати, за пару последних дней исчез без следа. Малькольм решил, что бедра и ноги тоже немного постройнели. Потом опустил взгляд ниже и приветственно помахал себе пальцами ног. Наконец взгляд его переместился к собственному отражению в зеркале. Господи Иисусе, Малькольм, подумал он, что ты здесь делаешь?

В этом месте, решил он, мне полагалось бы задумчиво курить, размышляя над сложившейся ситуацией. Вот только я не курю, да и не очень представляю, в какой ситуации оказался, чтобы над ней размышлять. Я, должно быть, сбрендил. Следующие десять минут он не думал ни о чем, сосредоточившись на дыхании, меняя его частоту. Говорят, помогает упорядочить жизнь. Помогает, да, подумал он, но очень уж слабо.

Днем раньше Малькольм сошел с самолета в восьмидесяти пяти милях к югу от Шелби – городка, где ему надлежало обосноваться на время операции. Аэропорт находился в городке Грейт-Фолс – если населенный пункт, где живет меньше 50 тысяч человек, можно считать настоящим городом, – который постепенно расползался, пока не уперся окраиной в базу Военно-воздушных сил Мальмстрем и центр управления стратегическими ракетами. Следуя инструкциям Карла, Малькольм провел день на базе, выдавая себя за штатского – писателя, работающего по заказу отдела общественных связей Министерства обороны над рассказом о ракетах.

Начальник службы безопасности авиабазы, которому генерал Рот сообщил о том, кем Малькольм является на самом деле, лично провел для него ознакомительную экскурсию по командному пункту и пусковым площадкам – чтобы ввести в курс дела. Генерал Рот сам рассказал офицеру о том, что Малькольм занят расследованием убийства. Генерал настоятельно интересовался, занимается ли кто-то этим делом на месте, и пожилой джентльмен не устоял перед его сокрушительным натиском. Как он и опасался, генерал поделился новостью со своим человеком в Мальмстреме. Пожилому джентльмену огласка очень не нравилась, но и поделать с этим он ничего не мог. Тем не менее тревожить Малькольма он тоже не хотел, поэтому оставил его в неведении насчет небольшой утечки.

Экскурсия изрядно утомила Малькольма. Глядя под бубнеж офицера-провожатого про мегатонны и разделяющиеся боеголовки на длинный серебристый цилиндр, он не испытывал никаких эмоций, за исключением желания вернуться в свой номер в офицерской казарме. День стоял весенний, теплый, со стороны Больших прерий накатывала волна сухого воздуха – со времен поездки на теткину ферму в Канзас, когда ему было пятнадцать, Малькольм уже и забыл, на что это похоже. В носу щипало от запахов поля. Малькольм опасался, что у него начнется аллергия, но жаловаться не стал и вообще почти не задавал вопросов, пока они перелетали на вертолете с площадки на площадку. Последней точкой стала стартовая позиция, где нашли тело Паркинса.

Человек генерала Рота осторожно взял Малькольма под локоть и отвел в сторону от начальника службы безопасности и двух техников, шагавших от вертолета к окружавшей пусковую шахту колючей изгороди.

– Я назначил эту шахту последней, – гордо прошептал он, – чтобы те, кто может узнать о нашей поездке, не сочли ваше посещение этой площадки подозрительным.

– О! – только и вымолвил Малькольм, не нашедшись с ответом.

Капитан, однако, так легко не сдавался:

– Конечно. И если вам вдруг что-то понадобится… ну, вопросы какие-нибудь или особые услуги – не забывайте про старину Ларри Чемберса. Я всегда к вашим услугам. Не забудете?

Малькольм посмотрел на него и улыбнулся:

– Ни за что.

Капитан, ободренный столь очевидным признанием его значимости, радостно улыбнулся в ответ.

Следующие несколько минут Малькольм ходил туда-сюда по площадке, изо всех сил стараясь изобразить понимание того, что делает. Он внимательно осмотрел изгородь, каменистую землю, траву и торчавшие из земли металлические колпаки – все они выглядели абсолютно так, как им полагалось выглядеть. Он нахмурился для солидности и вернулся к старательному капитану Чемберсу.

Остановившись, Малькольм огляделся по сторонам. Пусковая шахта находилась за его спиной, а прямо перед глазами тянулась через поле дорога – не совсем проселочная, но и не шоссе. Так, гравийная, в одну полосу. Вид на дорогу Малькольму открывался самый что ни на есть замечательный – за исключением одного места, которое заслонял стоявший перед ним капитан Чемберс. Впрочем, подумал Малькольм, его можно считать все равно что прозрачным. Панораму справа от Малкольма заслоняли вертолет и скучающие техники, но вид в ту сторону наверняка ничем не отличается от того, что видно слева: бесконечная, тянущаяся до самого горизонта равнина, перечеркнутая кое-где желтыми и бурыми полосками возделанных полей. Горизонт в том месте, где она наконец сходилась с небом, казался неестественно далеким. Малькольм придвинулся вплотную к капитану Чемберсу.

– Давайте-ка убираться отсюда, – почти не открывая рта, как мог зловеще прошептал он.

Чемберс бросился отдавать распоряжение летчикам. Малькольм, с трудом удерживаясь от смеха, не спеша побрел за ним.

На обратном пути он сел рядом с пилотом и попросил сделать круг над площадкой. Когда вертолет повернулся носом к северу, Малькольм заметил где-то в пяти милях по курсу группу построек.

– Что это? – Ему пришлось перекрикивать рев мотора.

– Что? – крикнул в ответ пилот.

– Вон там. Те дома.

– А, это город. Уайтлэш.

– Так это и есть Уайтлэш? Там же не больше дюжины домов.

Пилот ухмыльнулся и пожал плечами.

– Город, просто маленький. Не всем же быть как Нью-Йорк.

Малькольм улыбнулся в ответ.

– А кто там живет?

– А черт его знает. Думаю, обычные фермеры.

Малькольм кивнул и откинулся на спинку кресла, пытаясь представить себе, что делать, если с пилотом вдруг случится какой-нибудь приступ.

Следующую ночь Малькольм провел в одиночестве, в своей комнатке в офицерской казарме. Разнообразные предложения развлечься он вежливо, но твердо отверг. На следующее утро он взял джип, который выделили для него специальным приказом Министерства обороны, и отправился в расположенный в восьмидесяти пяти милях к северу Шелби, где ему предстояло устроить свой временный штаб.

Шелби – городок небольшой, возникший благодаря появлению железной дороги, развитию в этих краях сельского хозяйства и имевшей место в начале двадцатого века добыче нефти. Благосостояние населения, численность которого не превышала пяти тысяч, зависело преимущественно от сельскохозяйственной деятельности. Единственное событие в его истории, которым гордились жители, – это ставший легендарным поединок боксеров-тяжеловесов, в результате которого город едва не обанкротился. Первый день Малькольм провел, катясь по улице, чтобы лучше узнать местность, и только потом зарегистрировался в мотеле. Город выглядел иначе, чем представлялся по аэрофотоснимкам, с которыми его познакомил Карл, зато и все местные достопримечательности Малькольм нашел легче, чем опасался. Пообедал он в местной придорожной забегаловке, основную клиентуру которой составляли скучающие подростки, явно боявшиеся превысить положенные им дневные дозы калорий. После далеко не диетического обеда Малькольм не спеша прогулялся по тихим улицам, расслабляясь по мере того, как на город спускался вечер. Потом вспомнил фотографии тела Паркинса и тряхнул головой.

– Надолго к нам? – поинтересовалась пожилая женщина за стойкой администратора в мотеле, расположенном в самом центре города. Малькольм решил, что за мотелями у основных магистралей легче вести наблюдение, поскольку строят их, как правило, на открытом месте. У выбранного им мотеля имелось как минимум одно преимущество: Малькольм мог приезжать и уезжать, не опасаясь быть замеченным с большого расстояния.

– Ну, поживу некоторое время, – ответил он. – Социологическое исследование, понимаете ли.

– Тут у нас многие командированные останавливаются, – сообщила администратор, провожая его по коридору.

Малькольм снял номер в основном здании – 16Б, примерно посередине верхнего этажа. Номер ничем не отличался от любого другого: довольно приятная, почти домашняя обстановка, не вычурная, зато более чем предсказуемая. Главным предметом обстановки являлась, несомненно, кровать с ярко-красным, свисавшим до пола покрывалом. От порога ее отделяло не более шести футов. Половину стены справа занимал неглубокий встроенный шкаф, а посередине оставшейся части стены размещалась дверь в ванную. Большую часть стены напротив входа занимали выходящие на улицу окна. По обе стороны от изголовья стояли тумбочки со встроенными светильниками. Вдоль левой стены располагались, почти не оставляя места для прохода, конторка и маленький письменный стол, хотя Малькольм так и не понял, каким образом за этим столом можно сидеть. Что же касается стены с входной дверью, то большую ее часть занимала стенка шкафа с зеркалом и среднего размера цветным телевизором. Стены собственно номера были окрашены в светло-голубой цвет, ванной – в темно-синий. На левой и правой стенах красовались дешевые репродукции чудовищных пейзажей, выполненных неизвестными художниками. Малькольм оглянулся на дверь. В дополнение к обычному замку она была оснащена еще задвижкой и цепочкой. Ну что ж, уже неплохо.

– Что, сойдет? – спросила женщина.

– Замечательно, – ответил Малькольм, забирая у нее ключ. – Просто замечательно. Вам сейчас заплатить?

– Не, поздно уже, спать охота. Там, дальше по коридору, автомат с попкорном и автомат кофейный и все такое прочее. По городу звонить напрямую, а по межгороду – через коммутатор. Сюда звонки все прямые. Только уж, пожалуйста, не звоните домой сейчас, а то на коммутаторе все одно я, а мне спать охота. Если что, там, дальше по коридору, и телефон-автомат есть. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – отозвался Малькольм и медленно покачал головой, глядя вслед удалявшейся женщине.

Ну что ж, подумал он, вот я и на месте. У него ушло около часа на то, чтобы распаковать чемодан и проверить помещение специальным прибором, которым снабдил его Карл. Как и ожидалось, никаких подслушивающих устройств Малькольм не обнаружил. Еще минут десять он потратил на то, чтобы найти хороший, надежный тайник для пистолета, но в конце концов просто сунул его в кейс. Уж сегодня ко мне вряд ли кто вломится, подумал он, а если и вломится, все равно я скорее застрелю себя, а не налетчика.

Цветной телевизор предлагал ему те же программы, что наводили на него тоску дома, в Цинциннати. Зато хоть реклама отличалась, если не по содержанию, то по подаче. Попереключав полчаса с канала на канал, на которых царило дозированное, прошедшее цензуру насилие, Малькольм выключил телевизор, снял рубашку, ботинки, носки и вытянулся на кровати в ожидании вдохновения или возбуждения.

Никто не появлялся. Дыхательные упражнения наскучили ему уже через четверть часа. Малькольм вздохнул – такая реакция показалась ему вполне уместной. Он подумал, не достать ли карту. Но та лежала в наглухо застегнутом кейсе в другом конце комнаты и потому явно не стоила усилий, тем более что он и так примерно помнил местную топографию, а еще осмотрел территорию, на которой придется работать, с воздуха.

Малькольм не сомневался, что пожилой джентльмен, даже инструктируя его, считал собственный план невыполнимым. В принципе, логика, на которой он строился, была проста: Паркинс от кого-то или чего-то убегал. Его догнали и убили. С учетом короткого промежутка времени между смертью Паркинса и появлением службы безопасности любая машина вряд ли успела бы отъехать от стартовой шахты на мало-мальски значительное расстояние. Следовательно, тот, кто застрелил Паркинса, скорее всего, затаился где-нибудь неподалеку отсюда. А поскольку местность здесь открытая, лишенная деревьев или каких-то других естественных укрытий, логично предположить, что убийца скрывается на одной из соседних ферм. Малькольму предлагалось под прикрытием официальных изысканий прочесать округу, высматривая и вынюхивая место, где мог бы спрятаться убийца. А уже обнаружив, где он, попробовать выяснить, кто он, как и зачем это совершил.

Малькольм сильно сомневался даже в том, что ему удастся найти место. Он решил, что пожилой джентльмен считает точно так же и основной его, Малькольма, функцией будет находиться на виду, отвлекая внимание от других агентов. Впрочем, вслух ему никто об этом не говорил – только о том, насколько важна его миссия. Ни одного обескураживающего слова, подумал Малькольм.

– Ну что ж, – произнес он вслух в пустой комнате. – По крайней мере, это безопасно. – И легкий способ с ними расплатиться, чуть слышно добавил его внутренний голос.

Малькольм нахмурился, вспомнив, что должен доложиться в Вашингтон. Пожилая хозяйка наверняка уже ушла с коммутатора, так что просто снять трубку со стоявшего рядом с изголовьем телефона он не мог. Придется выходить. Он вздохнул и сел. Полагаю, всем плевать, одет я или нет, подумал он, взял со стола ключи и поплелся по коридору к автомату.

Соединили его быстро. Дежурная в вашингтонском здании дала аппарату прозвонить дважды, прежде чем снять трубку.

– Как дела, дорогой? – мягко спросила она, дождавшись пароля. – У тебя все в порядке?

– Все в ажуре, – ответил Малькольм, морщась. Он терпеть не мог все эти игры с кодовыми словами. – Слушай, я звоню из автомата в мотеле. Коммутатор уже не работает. Ты можешь позвонить мне в номер – пять пять пять, шестьдесят четыре семьдесят девять. Входящие звонки соединяют напрямую.

– Хорошо, записала. Маме больше ничего не хочешь передать?

Малькольм подумал, не хочет ли он передать что-нибудь пожилому джентльмену.

– Да нет, просто передай ей, что я принимаюсь за работу с завтрашнего дня.

– Хорошо. Она говорила, у нее для тебя тоже ничего нет. До свидания, милый.

Дежурная повесила трубку прежде, чем он успел ответить, и сразу же позвонила Карлу, а тот, в свою очередь, пожилому джентльмену, который в это время находился на званом ужине у одного конгрессмена.

– Кондор в поле, – доложил Карл, когда тот подошел к телефону.

– Отлично, мой мальчик, – отозвался пожилой джентльмен. – Отлично. – Он повесил трубку и, вернувшись к хозяину дома, порадовал того намеренно пошлым анекдотом.

После того как в трубке зазвучали короткие гудки, Малькольм еще несколько секунд не вешал на рычаг свою. Потом мило улыбнулся.

– Что ж, – произнес он. – И тебе спокойной ночи, дорогая.

Спал он в эту ночь неважно.

Карл забрал пожилого джентльмена из дома конгрессмена спустя час после звонка Малькольма. В сопровождении неприметного автомобиля с охраной Карл отвез его в вашингтонскую штаб-квартиру, изложив по дороге всю имевшуюся на данный момент информацию. Как он и ожидал, заключения пожилого джентльмена совпали с его собственными. Пожилой джентльмен решил, что все немедленно нужно сообщить Кевину. Карл заблаговременно связался с Лондоном, так что Кевин уже ожидал звонка. Ко времени, когда пожилой джентльмен поднялся к себе в кабинет, трансатлантическая связь была установлена. Пожилой джентльмен одобрительно улыбнулся и кивнул Карлу, чтобы тот не уходил. На лице у Карла не отразилось ровным счетом ничего, но на самом деле его переполняла гордость: он присутствовал при важном событии.

– Кевин, мальчик мой, как дела?

– Если честно, отлично, сэр. Если бы вы не позвонили сейчас, я бы сам это сделал, только чуть позже.

– Нащупал что-нибудь?

– Да, сэр. Паркинс вполне разумно не доверял генеральскому руководству. Все свои предварительные записи и черновики рапортов он отсылал на вымышленное имя, на лондонский почтамт, до востребования. С условием вернуть отправителю, если их не заберут в течение тридцати дней. А обратный адрес – его лондонская квартира. Это для меня раскопал ваш знакомый из спецотдела. Собственно, совет Паркинса насчет того, что британскому правительству можно доверять, если надо сохранить что-либо в целости, мог означать только это.

– Так ведь отлично, мой мальчик. Просто замечательно. И что, ты прочитал эти его записи?

– Мы расшифровали их всего час назад. Паркинс подслушал, как двое пьяных спорят, действительно ли прочна оборона американцев. Два этих идиота пытались убедить его спутника в том, что русские контролируют американские ракеты. Паркинс заинтересовался и проследил более активного спорщика до дома. Он решил обработать его сразу, пока свежий, – и ведь получилось! Пьяный тип на поверку оказался Михаилом Доновичем, связным КГБ, курсировавшим между Штатами и Москвой. Вообще-то с формальной точки зрения он служит в немецкой разведке, но на деле подчиняется Советам. Не сомневаюсь, все так придумано, чтобы, если его поймают, Советы могли от него откреститься. Похоже, Донович ворочал большими делами. Мы сейчас проверяем все детали его операции, но я полагаю, они подтвердятся с высокой степенью вероятности. Думаю, Донович выложил не все – придержал часть для торга, на случай, если он переметнется к нам. Он бросил Паркинсу в качестве приманки лакомый кусочек: какого-то чертовски важного агента, который должен был следовать через Лондон для руководства каким-то чертовски важным проектом в Штатах, о котором американским спецслужбам не известно ничего. Ничего более конкретного он не сказал. Еще курьер утверждал, что задержался в Лондоне специально для того, чтобы посмотреть, о чем идет речь, и это наводит меня на мысль, что он все равно собирался переметнуться. Паркинс писал, что тот явно знает еще многое, поэтому вполне может пригодиться.

– Или же врал на голубом глазу. Мало ли причин врать.

– Возможно, и так, – неохотно согласился Кевин. – Однако сам Паркинс так не считал. Связной утверждал, что агент должен забрать из тайника у аэропорта крупную сумму денег и вылететь из Лондона в Штаты через Торонто на следующий день. Полагаю, в том, что касается конфиденциальности, Паркинс не слишком доверял генералу. Поэтому решил копнуть глубже самостоятельно. Если верить его последнему донесению, посланному из лондонского аэропорта, он выследил агента у тайника и взял билет на его рейс. В сообщении говорилось, что он постарается проследить за ним до самого места назначения. Еще Паркинс написал, что опасается утратить контакт со своими, поскольку генерал не разрешал пользоваться какими-либо каналами связи, кроме их ведомственных.

– Идиотская организация. Паркинс узнал еще что-нибудь про агента? Связной ему ничего больше не рассказал?

– Связной назвал ему имя – Крумин. Связной не знал, настоящее ли оно или это агентурная кличка; во всяком случае, начальство называло агента именно так. Паркинс отпустил связного, чтобы тот продолжал выполнять задание. Тот должен был вернуться в Лондон через неделю, и к этому времени Паркинс надеялся уже разобраться со всей этой историей. Там есть еще кое-какие детали, недоговорки, нестыковки, которые мы сейчас пытаемся понять, но в целом все выглядит примерно так. Что вы об этом думаете?

Пожилой джентльмен довольно долго молчал, прежде чем ответить:

– Может статься, все это и правда. Письма, пожалуй, подлинные… впрочем, как раз это легко проверить. Рассказ связного – если он, конечно, на самом деле связной – тоже большей частью смахивает на правду. Слежка за агентом… как там его?.. объясняет то, зачем Паркинс прилетел в Штаты, хотя все равно непонятно, как и почему он оказался там, где оказался. У тебя нет ничего больше про связного?

– Ничего. Если он и возвращался, ни с кем из наших больше не пересекался.

– Гм… Пожалуй, я поверю большей части, если не всему написанному Паркинсом, – не столько из-за того, что узнал ты, сколько из-за того, что удалось узнать мне.

Даже телефонный кабель длиной в океан не смог заглушить разочарования Кевина.

– Что вы хотите этим сказать?

Пожилой джентльмен явно не собирался щадить его чувства.

– Я позвонил тебе с тем, чтобы сообщить кое-какие важные новости, но получилось так, что и ты узнал почти то же самое. Мы ведь здесь тоже не сидели сложа руки, вот и наткнулись нынче вечером на кое-что любопытное. У Управления есть завербованный агент в берлинском отделении КГБ. Он-то и сообщил, что связной совершил все то, о чем говорил Паркинс, – напился и проговорился американцу. Американский агент почти сорвал их операцию, но не окончательно. Наш человек в КГБ говорит, его контора собирается предпринять еще одну попытку: пошлют к нам другого агента, через Берлин и Лондон.

– С ума сойти. А КГБ откуда знает, что связной раскололся?

– И в самом деле, откуда? Судя по всему, его начальство подозревает всех и всегда. Они раскололи его еще легче, чем Паркинс. Ну, конечно, по этой части у них есть некоторые преимущества. Так или иначе, наш человек утверждает, что связного пустили в расход, а новая попытка намечена на четверг. Он сообщит нам номер рейса, на котором другой агент полетит из Берлина, в четверг утром. Так что возвращайся в Берлин, мой мальчик. Свяжись с шефом тамошнего отдела Конторы. Он сообщит тебе номер рейса, на котором ты полетишь. Мы пробежимся по списку пассажиров и к моменту вашей посадки в Лондоне сократим список подозреваемых до нескольких человек. В Лондоне тебя будет ждать помощь, так что тебе, возможно, удастся вычислить интересующего нас человека.

– А что потом?

– А потом мы будем ждать – подождем и посмотрим, что же такое важное они задумали, если рискуют продолжать даже после смерти Паркинса.

Глава 5

– Игра, кажется, пошла веселее, – заметила она, чтобы как-то поддержать разговор.

– Я совершенно с тобой согласна, – сказала Герцогиня. – А мораль отсюда такова: «Любовь, любовь, ты движешь миром…»

– А мне казалось, кто-то говорил, будто самое главное – не соваться в чужие дела, – шепнула Алиса.

– Так это одно и то же, – промолвила Герцогиня, вонзая подбородок в Алисино плечо. – А мораль отсюда такова: думай о смысле, а слова придут сами!

Мужчина, сидевший в кресле 42Б самолета авиакомпании «Би-Оу-Эй-Си», вылетевшего из Берлина в Лондон в 9:40 утра, имел три паспорта. Один лежал в левом внутреннем кармане пиджака – вместе с авторучкой, стрелявшей зарядом цианистого калия на три метра. Согласно этому паспорту мужчину звали Ян Марковица – поляк, сотрудник торговой фирмы. Другие бумаги объясняли причину его поездки в Лондон – для участия в промышленной выставке. Выставка в Лондоне действительно проходила, а вот настоящий Ян Марковица умер десять лет назад в советском лагере. Согласно второму паспорту мужчина имел канадское гражданство и звали его Рене Эриксон. Сопутствующие этому паспорту бумаги подтверждали, что тот провел в Европе длительный отпуск; большую их часть составляли гостиничные квитанции, и глядя на них становилось ясно, почему туризм в наши дни обходится недешево. И паспорт, и квитанции были зашиты в толстую кожаную обложку папки с документами Яна Марковицы. Третий, американский паспорт – пассажир всей душой надеялся, что воспользоваться им не придется, – предназначался исключительно для аварийных ситуаций. Согласно ему пассажира звали Фрэнк Уолш, родился он в Сент-Луисе и преподавал иностранные языки в колледже. Никаких документов, подтверждавших настоящее имя и гражданство, у этого человека, само собой, не было. Федор Нурич прекрасно понимал, что они для него подобны смерти.

Притворяясь, что читает журнал, Нурич прокручивал в голове детали предстоящей операции. Его мало радовала перспектива работы в США почти без подготовки и поддержки. Нет, конечно, кое-какая подготовка у него была, ему приходилось иметь дело с техникой, но специализировался он больше на полевой, тактической разведке. Он не имел ни малейшего представления о том, зачем понадобилось посылать его аж из России, однако, подобно большинству агентов разведки, привык знать только то, что ему позволялось знать для выполнения отведенной части операции.

У непосредственного начальника Нурича, майора ГРУ – советской военной разведки, – тоже имелось немало вопросов и сомнений в целесообразности этой операции, но возможности высказать их не было. Ему оставалось только ждать, когда Нурич выполнит работу для КГБ и вернется в родное ГРУ с рапортом о состоянии дел у чекистов.

Вообще-то шпионить за конкурирующим ведомством Нурич гнушался не больше, чем за другим государством. Опасность, грозившая ему, в обоих случаях представлялась Нуричу примерно одинаковой, и единственное, в чем он колебался, – это в том, которая из его разведывательных обязанностей важнее. Нурич считал себя русским, солдатом, коммунистом и разведчиком – в таком, и только в таком порядке. Осознание себя русским и коммунистом придавало ему твердости в борьбе с врагами Родины и идеи. Военным он стал, можно сказать, благодаря наследственности. Нуричи защищали Родину-мать от Наполеона, Гитлера и прочих злодеев на полях сражений по всей Европе. Федор Нурич первым из всей династии стал офицером и гордился этим, хотя и не мог похвастаться своим чином перед штатскими. Собственно, именно эта склонность к военной карьере, унаследованная от отца, и сделалась определяющей в его судьбе с тех пор, как в 1959 году молодой многообещающий лингвист прямо со студенческой скамьи отправился служить в «органы».

Спустя три дня после того, как он завоевал право вступить в ряды советской тайной милиции, чем ужасно гордился, старый отцовский однополчанин, дослужившийся, несмотря на все прихотливые повороты судьбы, до капитана, обратился к юному Нуричу со встречным предложением. Разумеется, Федору нужно работать в МВД (что на деле означало КГБ), но делать это в качестве агента военной разведки. Именно так, служа в первую очередь военным, а уже потом чекистам, Нурич сможет оказать самую ценную услугу Родине-матери.

Нурича не пришлось долго упрашивать. Хотя он никогда не делился этой мыслью ни с кем, даже с родными, он не сомневался в том, что судьба России зависит от мощи ее оружия, от военного превосходства над противником, от контроля военных за всеми областями жизни в стране. Только твердая рука могла защитить Россию от алчных капиталистов и почти таких же алчных собственных бюрократов в штатском. Военные усовершенствуют государственную систему, прижмут к ногтю ревизионистов и капиталистических прихвостней и смогут при этом избежать ошибок, допущенных прежними, гражданскими правителями.

Нурич не испытал бы затруднений, если бы кто-нибудь попросил его назвать пример таких ошибок. Он хорошо помнил соседа и его дочь. Девушка была всего на год старше Нурича; ей исполнилось всего девятнадцать, когда однажды ночью ее и отца забрали и увезли на черном «воронке». Нурич не знал, что случилось с ними дальше, и ему хватило ума не задавать вопросов. Он знал только, что военные такой ошибки не допустили бы, ибо и дочь и отец были убежденными коммунистами. Уж военные ни за что не послали бы в лагеря невинных.

Ну ладно, подумал Нурич, все это дела давние. Сейчас надо думать о работе. Если он как следует постарается, может, когда-нибудь такие вещи станут невозможными. Нурич еще раз повторил в уме свою задачу. Правда, нравилась она ему при этом не больше, чем при первом инструктаже.

Кевин сидел в кресле номер 27А, в хвосте того же салона, в котором летел Нурич. На самого Нурича Кевин не смотрел, да и повода для этого у него не имелось. Делая вид, будто читает журнал, он время от времени поглядывал в сторону пассажира, занимавшего место 31А. Там сидел агент ЦРУ, и Кевин отчаянно надеялся на то, что еще до конца полета тому пришлют список пассажиров – потенциальных русских шпионов.

Работавший на ЦРУ сотрудник берлинской резидентуры КГБ сообщил номер рейса, которым собирался лететь русский агент. По указанию Кевина фотограф берлинского отделения ЦРУ тайком отснял всех пассажиров, ожидающих посадки на самолет. В этом ему помогла западногерманская разведка: при регистрации спрятанная в стойке микрокамера делала отчетливый снимок пассажира анфас. Место сотрудника авиакомпании на этот раз занимал агент БНД; он определял место, где предстояло лететь пассажиру, и присваивал соответствующий номер фотографии. Сотрудники американских и западногерманских спецслужб принялись анализировать подноготную пассажиров прежде, чем самолет оторвался от земли. Кевин надеялся, что еще до посадки круг подозреваемых заметно сузится и это облегчит его дальнейшую задачу. Само собой, они с агентом ЦРУ в кресле 31А тоже летели этим рейсом.

За сорок пять минут до посадки в Лондоне стюардесса передала агенту ЦРУ с заказанным им напитком записку. Тот не стал читать ее сразу, а выпил сок, выждал три минуты и не спеша прошел в расположенный между салонами туалет. Спустя пару минут он вернулся на место, а еще через две минуты Кевин встал и направился в тот же туалет.

Записка крепилась куском скотча ко внутренней металлической стенке ящика для использованных бумажных полотенец. Кевин едва не уронил ее на дно, доставая из ящика. В записке значились три имени и три пассажирских места: Йохан Ристоф, 12Б; Ян Марковица, 42Б; Шин О’Флэхерти, 15А. Что ж, круг сузился до трех подозреваемых.

То, что радиограмму получил не сам Кевин, а другой агент, посаженный в самолет исключительно для этой цели, служило единственно конспирации. Вообще-то шеф берлинского отделения ЦРУ предлагал обойтись без таких предосторожностей, полагая их избыточными, однако Кевин, пользуясь данными ему полномочиями, настоял на своем. Стоило бы русским увидеть, кто получил записку, и насторожиться, получатель записки автоматически исключался бы из дальнейшего участия в операции. Допустить этого Кевин не мог. Так и вышло, что в самолете сидел дополнительный агент, именуемый на профессиональном сленге «дуплом».

Кевин вернулся на свое место, с трудом удержавшись от соблазна прогуляться по проходу и посмотреть на троих подозреваемых. Соблазн был велик, но ведь и интересующий их объект тоже мог обратить на него внимание.

Рейс 9:40 Берлин – Лондон прошел без происшествий. Впрочем, когда после посадки к самолету подруливал трап, пассажиры, сидевшие по левому борту, заметили обилие машин аварийных служб и грузовиков с мигалками, окруживших перевернутый прицеп с багажом прямо у главного терминала. Трап плавно затормозил у самолета, и пилот сначала по-английски, потом по-немецки попрощался с пассажирами, поблагодарив их за то, что воспользовались услугами его авиакомпании. Еще он добавил, что из-за транспортного происшествия в аэропорту возможны задержки с выдачей багажа. Напоследок пилот извинился за доставленные неудобства и пожелал приятного времяпрепровождения в Лондоне.

Стоя в зале выдачи багажа, Кевин наблюдал за толпой пассажиров, с нетерпением вглядывавшихся в занавешенный проем. Время от времени оттуда вываливалось несколько сумок и чемоданов, на которые тут же набрасывались пассажиры прибывших ранее рейсов.

Тайлер Кэссил работал в МИ-5, британской контрразведке, вот уже одиннадцать лет. За это время он успешно выполнил для королевы и отечества несколько важных заданий и гордился своей работой. При этом он был не против поработать и с американцами. Злые языки даже поговаривали (и он был в курсе этих слухов), что Кэссилу нравится работать с этими безбашенными янки. Сам он так не считал, но допускал, что работа с американцами не лишена интереса и бывает очень даже поучительной. По крайней мере в вопросах бюджета они себя не ограничивали. Дело, которым Кэссил занимался этим утром, обещало выдаться интересным. Он как бы невзначай остановился рядом с Кевином.

– Как дела, старина? – Кэссил искренне верил в то, что американцы в Англии обижаются, если к ним время от времени не обращаться как к «старине».

Кевин покосился на коренастого англичанина – они были знакомы не первый год.

– Спасибо, хорошо. Что это ты здесь делаешь?

Оба говорили вполголоса. От ближайшего пассажира их отделяло футов десять, да и вряд ли этот пожилой тип мог подслушивать их разговор.

– Так, рутина, – беззаботно ответил Кэссил. – СО[3] получил запрос от ваших на кое-какую информацию. Ну, ясное дело, наши захотели помочь. Ваши вежливо поблагодарили, но отказались. Однако же лондонское начальство переживало насчет того, что, может, у ваших здешних просто нет полномочий просить помощи, оно быстренько связалось с вашим начальством – и вот, не прошло и полчаса, как ваши сказали, что мы могли бы помочь вынюхать летящего этим рейсом русского. Мы помогли организовать маленькую задержку с багажом, чтобы дать время как следует присмотреться к пассажирам, прежде чем они расползутся по нашей славной Англии, а ребята внизу сейчас просвечивают рентгеном багаж трех главных подозреваемых. Большего мы себе не позволили – кто знает, что русский подложил туда, чтобы понять, копались мы в его шмотках или нет. Надеюсь, ты не против?

Кевин улыбнулся собеседнику. Разумеется, МИ-5 не слишком понравилось, что американцы проворачивают в Англии какие-то свои дела без ведома Тайной службы Ее Величества. Значит, они поручили своему специальному отделу покопаться в том, чем занимался здесь Кевин, а потом задействовали все рычаги, чтобы и их пустили поучаствовать в игре. Интересно, подумал Кевин, много ли известно МИ-5. Чем больше народа вовлечено в тайную операцию, тем меньше в этой операции тайного. Что ж, от политики никуда не деться.

– Вовсе нет. Похоже, вы хорошо справляетесь с ситуацией. Ничего более определенного?

– Еще нет, но, кажется, пока все идет как надо. Никто из этой троицы еще не бронировал билета ни в Канаду, ни в Штаты, но это ровным счетом ничего не значит, потому что наш парень, скорее всего, к этому отрезку пути сменит документы. Мы продолжаем копать, но лично я со своим любимчиком уже определился. Наименее вероятная кандидатура – Йохан Ристоф, место двенадцать Б. Он значится как профессор из Польши, и у нас возникли сложности с проверкой, что может, конечно, о чем-то и говорить. Однако по паспорту и проездным документам ему шестьдесят три, а выглядит он на все семьдесят. Я как-то плохо представляю себе, чтобы он мог активно работать в поле, а разговор, насколько я понял, идет именно об этом.

Отлично, подумал Кевин, значит, об операции им известно не слишком много. Впрочем, вслух он не произнес ничего, хотя Кэссил и сделал паузу в ожидании его реплики.

– Номер два в моем рейтинге, – продолжал Кэссил, – Шин О’Флэхерти, предположительно ирландский националист. Мы наткнулись на ряд нестыковок между тем, что написано в его паспорте, и тем, что у нас на него имеется. Однако, думаю, он нечист, но не в том смысле, который нас интересует. Готов биться об заклад, это или контрабанда, или какие-нибудь делишки ИРА. И это ведет нас прямехонько к номеру третьему, Яну Марковице с места сорок два Б. Он заинтересовал нас сразу, когда мы впервые просмотрели список. Его документы в полном порядке, но наши компьютеры не нашли упоминания о нем ни в одном из польских источников: ни в газетах, ни в торговых ведомостях, ни в наградных списках – нигде. Согласись, довольно странно для типа, которого в одиночку посылают на коммерческую выставку в Лондон. Наши парни из МИ-6 сейчас копаются в своих банках данных; не сомневаюсь, ваши заняты тем же. Однако на это уйдет некоторое время. Этот Марковица среднего возраста, в хорошей физической форме – лично я ставлю на него. А ты как считаешь?

– С учетом всего этого, соглашусь с тобой. Я так понимаю, ваши ребята работают с парнями из СО, а значит и с нами?

Кэссил ухмыльнулся:

– Скажем так, выполняем наблюдательные и консультативные функции. Игру ведете вы – и получите все, что мы можем дать, но мы хотим участвовать в этом по возможности активнее. И, само собой, главным у нас будет СО.

– Разумеется, – улыбнулся в ответ Кевин. – Бросьте основные силы на Марковицу. Я хочу, чтобы он находился под присмотром, только не давайте ему повода заподозрить слежку – никаких обысков, вообще никакой тяжелой артиллерии. Пусть будет под колпаком, но достаточно просторным, чтобы не врезаться в него лбом. Можете передать своим парням, что тот, кто испортит игру, рискует нарваться на большие неприятности с Дядей Сэмом. Очень большие неприятности.

Кэссил медленно кивнул.

– Двух остальных пусть тоже не оставляют без присмотра, пока не подтвердится, что они чисты. Ну, и остальных пассажиров не забывайте – на всякий случай.

– Вы, похоже, сильно заинтересованы в этом деле. Что, все так серьезно?

Кевин оставил этот вопрос без ответа.

– Пусть ваши ребята и Шестерка покопаются в прошлом Марковицы; мы тоже этим займемся. Будьте готовы отслеживать любые его контакты. Приготовьтесь к тому, что он в любой момент может улизнуть под новым именем. Скорее всего, так и случится. Ну и, само собой, проверяйте его в обычном порядке – так, как проверяются все, приехавшие на выставку. А то, не ровен час, русский поймет, что мы им интересуемся.

– А больше вам, янки, ничего не надо? Может, расставить микрофоны на всех лондонских улицах – вдруг Марковица с кем-то из наших граждан заговорит?

Кевин внимательно посмотрел на англичанина. Понятное дело, тот шутил, провоцируя на более подробные разъяснения, да и в будущем непринужденное общение не помешало бы. Что ж, скорее всего, так. Кевин помолчал, обдумывая ответ.

– Нет, – произнес он наконец серьезно. – Думаю, без этого можно обойтись.

Он повернулся и пошел забирать с ленты свой чемодан. За его спиной англичанин фыркнул – полусочувственно, полуиронически.

Пока самолет, выполнявший рейс на 9:40 из Берлина, заруливал на перрон аэропорта Хитроу, двое агентов западногерманской контрразведки осторожно демонтировали камеру из стойки регистрации Темпельхофа. Отснятую пленку давно уже отослали в проявку, но камера оставалась на месте до тех пор, пока у стойки толпились пассажиры. Демонтаж занял минут десять. За агентами наблюдал только их коллега из ЦРУ, а еще уборщик, который, зевая, ожидал возможности убрать оставленный ими мусор. Время от времени мимо проходили случайные пассажиры, но они не обращали внимания на агентов в комбинезонах технических служб.

После того как камеру убрали в кейс, трое оперативников еще раз проверили, не забыли ли что за стойкой, и ушли, оставив уборщика подметать опилки и обрывки изоляции.

Уборщик не роптал. Вообще-то, он наблюдал за необычной активностью у этой стойки с раннего утра, задолго до начала своей смены. Его любопытство было вознаграждено: среди хлопотавших у стойки перед вылетом и после него мелькнуло несколько лиц, знакомых ему по фотографиям. Еще несколько людей показались ему подозрительными; они вглядывались в толпу пассажиров слишком внимательно, чтобы быть простыми туристами. Он постарался запомнить их как можно подробнее, чтобы потом описать художнику.

Уборщик не спеша подмел участок зала у стоек регистрации, старательно избегая при этом взглядов своего начальства. После работы он, как всегда, направился домой. Однако, дойдя до своего квартала, он вдруг свернул в переулок, перепрыгнул через невысокую ограду и принялся петлять между домами. Узкими безлюдными переулками уборщик добрался до будки телефона-автомата и набрал номер, выученный наизусть накануне.

– Они клюнули, – сообщил он в трубку, обменявшись предварительно с собеседником мудреными паролями. – Летите. – Уборщик повесил трубку и, насвистывая, направился домой – с работой на этот день он закончил.

Тот, с кем он разговаривал, был связным КГБ. Связной прибыл в Берлин специально для того, чтобы принять это короткое сообщение. В Берлине он не общался ни с кем, даже с местной агентурой. И получив сообщение и команду, он сразу вылетел обратно в Москву. По дороге он сделал короткую остановку в Праге, откуда позвонил в Москву и слово в слово повторил то, что сказали ему в Берлине. Сам связной не имел ни малейшего представления о том, что означали эти слова. В случае, если бы кто-то перехватил данное сообщение, этому «кому-то» пришлось бы здорово попотеть, чтобы связать сей набор слов с рейсом Берлин – Лондон, вылетевшим в 9:40 утра.

Начальник отдела Рыжов позвонил своему нервному подчиненному Серову сразу же, как получил донесение из Праги.

– Они клюнули на приманку, – спокойно сообщил он. – Охота началась, и теперь все зависит от них.

Серов не стал спрашивать, кого тот имел в виду. Во-первых, линия, скорее всего, прослушивалась, а во-вторых, подобный вопрос продемонстрировал бы его тупость. Ну и в-третьих, он знал ответ. Несколько последних дней «Гамаюн» не выходил у него из головы, и он не знал никакого другого мало-мальски серьезного повода, по которому Рыжов мог бы потревожить его в это время.

– Полагаю, это к лучшему, – осторожно ответил он.

– Ну, к лучшему или нет, – все так же невозмутимо произнес Рыжов, – от нас теперь мало зависит. Шар пошел, как говорят наши друзья американцы.

– А если что-то пойдет не так? – Серову очень хотелось прояснить этот вопрос раз и навсегда. Он надеялся, что линия прослушивается не только людьми Рыжова.

– Что ж, если что-то пойдет не так – хотя лично я не вижу, с чего бы: мы ведь все, кажется, предусмотрели, – Крумину просто придется это исправить. С нашей помощью, разумеется.

– Но что, если…

– Товарищ Серов, – голос у Рыжова сделался резче, – об этом позаботится Крумин.

Пока Нурич мирно спал в Лондоне, в гостиничном номере, окруженном небольшой армией агентов британской и американской разведок, Малькольм готовился к своему первому «рабочему» дню в качестве исследователя-социолога.

Социологическая служба Министерства обороны существует на самом деле и в описываемое время действительно проводила исследования в районе чуть южнее тех мест, где собирался работать Малькольм. Честно говоря, обычно эти опросы собирают несколько иную информацию и немного по-другому, но Малькольм решил, что статус государственного служащего предоставляет ему достаточную свободу действий. Как правило, во всех сельских районах опросы проводятся при содействии Министерства сельского хозяйства. Накануне Малькольм созвонился с местным чиновником министерства, и они договорились встретиться за завтраком в семь утра.

Утро никогда не было у Малькольма любимым временем суток. Точнее, не утро само по себе, а необходимость рано вставать. Понятие «рано» означало любое время раньше полвосьмого. Поэтому Малькольм в основном не любил утренние часы. Он позволил себе полежать в постели еще десять минут после того, как в 5:45 комнату огласил трезвоном будильник, любезно предоставленный ему пожилой леди. Валяй, Малькольм, поднимайся, сказал он себе. Тем более ты снова государственный служащий… только работаешь теперь на социологическую службу. Он несколько раз повторил про себя это название, саркастически делая ударения на разные слоги.

Поскольку спал он в помещении, а теперь спешил на встречу, Малькольм решил обойтись без зарядки, на которой настаивал Макгифферт. Делать зарядку в одиночку казалось занятием на редкость занудным и понижающим настроение. Малькольм принял душ, побрился и вставил контактные линзы. За этими занятиями он попытался зарядиться энтузиазмом на предстоящий день, но получилось не очень – он надеялся, что не из-за волнения, а просто из лености.

Хорошо еще, думал Малькольм, натягивая джинсы и синюю вельветовую рубаху, что можно обойтись без костюма и галстука. Завязывая шнурки, он гадал, кто разнашивал рабочие бутсы, которыми снабдил его Карл. Потом выглянул в окно. Солнце уже встало. Со стороны северного горизонта надвигалось стадо облаков. Деревья раскачивались на ветру. Ветер не стихал с самого приезда Малькольма в этот город. Хозяйка говорила, он дует здесь всегда. Малькольм подумал и решил надеть замшевую куртку.

Открывая свой кейс, он не забыл нажать потайную кнопку – иначе тот взорвался бы, стоило поднять крышку. Он достал из кейса планшет с зажимом, папку со специально напечатанными опросными анкетами, несколько ручек, карандашей, карт и бинокль. Все это он уложил в армейскую сумку на ремне, которую купил в магазине секонд-хенда в Грейт-Фолс. Разгуливать с кейсом, который может взорваться прямо у тебя в руках, Малькольму не особо хотелось.

Укладывая свою рабочую амуницию в сумку, Малькольм улыбался. Еще он положил туда свежий шпионский триллер в надежде почитать, если выдастся свободная минута. В сумке осталось еще довольно места для ленча, который он собирался купить в ресторане, и двух термосов – одного для кофе, другого для молока. Малькольм вернулся к кейсу и уставился на револьвер.

Выбор оружия для Малькольма занял много времени, причем самому ему слова не давали. Он и не думал, что эта проблема окажется такой сложной. Решение принималось в самый первый день пребывания Малькольма на ферме, сразу после стрельб в тире. Макгифферт заставил его стрелять из десяти пистолетов разных калибров и марок, полуавтоматических и револьверов, каждый раз объясняя их преимущества и недостатки. Хотя Малькольму и довелось застрелить из пистолета двоих людей, настоящего опыта стрельбы ему недоставало. Макгифферт внимательно наблюдал за тем, как Малькольм справляется с каждым из пистолетов, чтобы изложить пожилому джентльмену свои соображения на этот счет.

– Я б ему револьвер дал, – сказал Макгифферт на совещании, происходившем сразу после упражнений в тире. На нем присутствовали, кроме сержанта, только доктор Лофтс и пожилой джентльмен. Сам Малькольм в это время находился в другом помещении, изучая искусство взлома и обыска. – С ним управляться проще, а если мы его за три дня поднатаскаем чуток, простота только поможет. Док говорит, «кольт-питон» и все «смит-и-вессоны» под «магнум» триста пятьдесят семь не пойдут, потому что у нашего парня могли остаться с прошлого раза плохие воспоминания. По мне, так ерунда, но мое дело железяки, а не мозги, ему виднее.

Макгифферт помолчал в ожидании возражений, но, к его удивлению, их не последовало. Пожилой джентльмен и доктор Лофтс смотрели на него внимательно, но без осуждения. Инструктор откашлялся и продолжал:

– Не думаю, чтобы наш парень справился с чем-то мощнее тридцать восьмого калибра, а все, что слабее, – чертовски маломощно. Мы не можем положиться на то, что он попадет в жизненно важное место с первого выстрела. Стало быть, ему нужно нечто такое, что хоть на время остановило бы противника. Это значит, калибр не меньше тридцать второго, и, как я сказал, револьвер. А так как носить его Малькольму придется скрытно, значит, короткоствольный – не больше четырех дюймов. По мне, лучше двух. С учетом всего этого выходит «смит-и-вессон» тридцать второго калибра, облегченный. Он бескурковый, не цепляется за одежду и в варианте с двухдюймовым стволом имеет общую длину не больше семи дюймов, а весит меньше фунта. Барабан у него всего на пять патронов, но он достаточно мощный и точный для тех ситуаций, в которых мог бы оказаться Малькольм. Мы можем дать ему наплечную кобуру – ее при необходимости тоже можно пронести скрытно. Я поглядел, как он стреляет, и думаю, ему это подойдет. Хотя, – добавил Макгифферт, – может, и лучше было бы дать ему «смит-и-вессон» триста пятьдесят седьмого калибра с коротким стволом. Чуть более громоздкий, зато убойной силы чуть ли не в два раза больше и барабан на шесть…

– Думаю, – перебил его пожилой джентльмен, – бескуркового тридцать восьмого калибра более чем достаточно. Мы ведь предполагаем, что мальчику не придется прибегнуть к оружию… но, конечно, хотелось бы, чтобы вы подготовили его как можно лучше. А еще мне хотелось бы, чтобы вы убедили его не расставаться с оружием. Это поможет ему проникнуться серьезностью предстоящей задачи, необходимостью быть начеку… может, даже уверенности придаст. Не думаю, что надо беспокоиться насчет ложной самоуверенности от обладания оружием. Малькольм к нему не привык, да и вы, полагаю, дали ему понять, что он по этой части не специалист. В Монтане сейчас весна. Большую часть времени он будет в куртке или свитере. Поэтому спрятать оружие не составит для него труда. Если же оружие на нем заметят, что ж, на Западе часто ходят с револьвером – в Монтане, конечно, не так много, как где-нибудь в Техасе, но, думаю, наш мальчик сумеет выкрутиться. И да, на всякий случай мы выправим ему федеральную лицензию.

– Ох, надеюсь, ему не придется ею воспользоваться, – только и сказал Макгифферт.

Малькольм смотрел на револьвер, уютно покоившийся в коричневой кожаной кобуре. Аккуратные стежки на коже, отсвечивающий синим металл, коричневые в шашечку накладки на рукояти – все это отдавало абсолютной неизбежностью. Во время поездки по пусковым шахтам он брал оружие с собой и ощущал себя полным дураком. Правда, тогда его охраняли бравые парни из Военно-воздушных сил, которым, наверное, было неуютно без пушки на поясе. Но и теперь, в одиночестве, при одной мысли о том, что револьвер будет прятаться у него под мышкой, чуть оттопыривая куртку, он чувствовал себя еще большим дураком. Эта абсолютная неизбежность револьвера действовала Малькольму на нервы сильнее, чем ему хотелось в этом признаться. Он еще раз покосился на сумку и окончательно отказался от мысли сунуть оружие в нее: с его ловкостью он запросто уронит ее где-нибудь в ресторане, и тогда револьвер может вывалиться на пол. Со вздохом отогнав от себя воспоминание о серьезном лице Макгифферта, Малькольм запер кейс, оставив оружие в нем.

Он поставил свой темно-зеленый «Джип-Вэгонир» между двумя пикапами на парковке у самой городской окраины, выбрался из кабины, запер дверь и огляделся по сторонам. До семи оставалось минуты две-три. Приезжать до времени и сидеть в нервном ожидании в ресторане ему не хотелось. Малькольм внимательнее присмотрелся к пикапам. У обоих в заднем окне виднелись крепления для ружей – на одном был закреплен дробовик, на втором охотничья винтовка. Он покачал головой.

Солнце карабкалось по небосклону вверх. Малькольм даже прищурился, такими яркими казались в его свете белые стены ресторана. Он в пятый раз с утра ощупал грудной карман рубахи, проверяя, не забыл ли темные очки. Всего в нескольких ярдах от входа по шоссе номер два проезжали машины. За шоссе виднелись железнодорожные пути, на которых стояли пустые товарные вагоны. Из-за вагонов выглядывали вершины далеких холмов, а над ними – голубое небо, которое потихоньку начинало затягивать серыми тучками. Город лежал за спиной у Малькольма – скопление улиц и зданий, в беспорядке расползавшихся по прерии. Сквозь доносившийся из ресторана лязг посуды Малькольм слышал шум заводившихся автомобильных моторов, собачий лай и редкие окрики гуляющих с детьми родителей. Три больших дизельных грузовика, водители которых завтракали в ресторане, частично загораживали Малькольму вид на восток. Вонь дизельных выхлопов, смешиваясь с запахами оладий, жареного бекона, кофе и свежевспаханной земли, била ему в нос, действуя неожиданно возбуждающе. Может, все обернется и не так плохо, подумал он, заходя в ресторан.

Все четверо посетителей оказались мужского пола. Единственной женщиной была молодая официантка – Малькольм предположил, что она зарабатывает на колледж. Двое мужчин в рабочей одежде сидели за одним из столиков, негромко беседуя за чашкой кофе. Третий, в комбинезоне и нахлобученной под невероятным углом бейсболке, расположился за стойкой спиной к Малькольму. Четвертый сидел в одиночестве за столиком у окна, выходившего на шоссе. Крупный мужчина: не толстый, не высокий, а просто крупный. Помятая, грязная шляпа-стетсон когда-то, судя по всему, имела светло-бежевую окраску, однако теперь сделалась неопределенного серо-коричневого цвета. Наряд его составляли зеленая рубаха, выцветшие голубые джинсы и заляпанные грязью бутсы. Лицо и руки мужчины потемнели от загара. Лицо у него было обветренное, широкое, с массивным подбородком, большими губами и таким же большим носом. При всем этом оно производило довольно приятное впечатление. Малькольм определил возраст мужчины где-то в районе сорока.

Взгляд ярко-голубых глаз обратился на Малькольма.

– Привет, – пророкотал мужчина. – Это вы Рональд Малькольм?

Малькольм кивнул.

– Что ж, я Джерри Стюарт, заведую местным отделением, – все тем же рокочущим басом представился тот. – Подсаживайтесь, заправимся на день.

Рука Малькольма буквально утонула в лапище Стюарта.

– Терпеть не могу имя Рональд, – признался тот чуть тише. – Вы не против, если я буду называть вас Малькольм?

– Я и сам недолюбливаю имя Рональд, – с улыбкой ответил Малькольм. – И большинство зовут меня Малькольм.

– Вот и отлично. Я подумал, что вы голодны, и заказал два завтрака. Вы не против оладий, яичницы с беконом, апельсинового сока и кофе?

– А молока еще можно? – спросил Малькольм.

– Да все что пожелаете, платить-то вам. Только попросите у девицы, когда она принесет сок и все остальное. Это ваша тачка там, на стоянке? – Стюарт даже не стал дожидаться ответа. – Ага, так я и думал. Ничего тачка, может даже оказаться кстати, если – тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить – вас дождь застанет, на наших-то дорогах. Так, значит, вы, типа, на правительство работаете, да?

– Ну. – Малькольм откинулся на спинку стула и принялся излагать свою легенду: – Видите ли, социологическая служба Минобороны хочет опросить людей, живущих поблизости от стартовых позиций, чтобы выяснить, какое влияние оказывают ракеты на их жизнь. Обращают ли они вообще внимание на шахты, поменялся ли из-за этого их уклад. Ну и сравнить эти данные с опросами жителей тех мест, где ракет нет. Что-то вроде того.

Стюарт внимательно смотрел на Малькольма. На протяжении всего рассказа он молчал, раскрыв рот только для того, чтобы поблагодарить официантку, принесшую еду. Да и после того как она отошла, он несколько секунд хранил молчание. Малькольм насторожился и уже собрался было добавить что-то еще, когда Стюарт наконец заговорил:

– Стало быть, вы намереваетесь следующую пару недель делать вот это? Хотите знать, что я думаю? Насчет того, чем вас заставляют заниматься?

Малькольм медленно кивнул.

– Я думаю, все это дерьмо собачье, – с ухмылкой заявил Стюарт.

Несколько секунд Малькольм смотрел на своего собеседника, потом рассмеялся.

– Стюарт, – совершенно искренне произнес он, – я с вами абсолютно согласен. На все сто процентов. Согласен, и все тут.

– То есть, – пояснил Стюарт, пережевывая оладью, – я вам и так скажу, что ваши боссы узнают. Кучка народа, живущая по соседству с атомными бомбами, которых хватит на то, чтобы от всего нашего мира ничего не осталось, вообще о них не думает. Толку от этих мыслей все равно никакого, только нервы расшатаются, так что не стоит и время тратить.

Он сделал паузу, чтобы запить оладью глотком кофе.

– Видите ли, – продолжал он, – наше чертово правительство порой такое отчебучит, просто диву даешься. Полный бред! И уж я могу это утверждать, поскольку работаю на них и плачу им чертовы налоги, чтобы они, чтоб их, могли существовать.

– Не буду возражать, – хмыкнул Малькольм. – Я и сам на них работаю.

За завтраком Джерри Стюарт рассказал Малькольму про Эмму и троих детей, про купленную втридорога собаку, у которой оказались глисты, про свою ферму в тридцати милях южнее Шелби, про идиотские анкеты, которые ему приходится заполнять, про заболевшую корову старины Мюррея, которая на самом деле не больна, а просто стара как мир, про то, как члены городского совета пытаются заставить дорожников замостить подъезды к своим домам вместо того, чтобы ремонтировать улицы, про виды на урожай и так далее и тому подобное. Джерри оказался настоящим кладезем историй, которые, будь они рассказаны кем-то другим, наверняка показались бы скучными и заурядными, однако в его устах буквально завораживали.

За второй чашкой кофе Джерри помог Малькольму скорректировать план исследования, разбив интересовавшую их территорию на квадраты. Джерри удивленно поднял бровь, узнав, что власти выбрали в качестве центра одну конкретную пусковую шахту, вместо того чтобы переместить его на пять миль в сторону, что выглядело бы гораздо логичнее; впрочем, он отнесся к этому как к еще одному примеру неизбежной тупости власть имущих. Малькольм планировал начать с квадратов, расположенных к югу и западу от шахты, потом переместиться на северо-запад, затем – дальше по часовой стрелке до тех пор, пока круг не замкнется. Паркинс поднял тревогу, заставив сработать датчики северной ограды, поэтому логично было предположить, что он и бежал с севера. Начав с другой стороны, Малькольм надеялся избежать ненужных подозрений.

Джерри настоял на том, что будет сопровождать Малькольма хотя бы в первый день. Малькольм поупирался для приличия, но на деле был рад такому сопровождению. Местные проселки складывались в лабиринт, далеко не полностью отображенный на картах. Не будь с ним Джерри, он наверняка заблудился бы, и не раз. Стюарт же почти не закрывал рта. Стоило их джипу подъехать к какой-нибудь ферме, как Джерри, вывалившись из него, во всю глотку требовал, чтобы хозяин «вытаскивал задницу из постели». Правда, чаще всего оказывалось, что мужской половины семьи нет дома. Дети еще не вернулись из школы. Пока Малькольм занимался «работой», Джерри хранил почтительное молчание. Малькольм обстреливал членов фермерских семей невинными вопросами, среди которых почти терялся один: чем они занимались в день, когда застрелили Паркера? Звучало это примерно так: «Мы выбрали наугад один день. А теперь будьте добры, ответьте: не происходило ли в этот день что-нибудь необычное? Вам не трудно будет описать, чем вы занимались днем и вечером?»

Отвечали ему вежливо, хоть и немного озадаченно. Похоже, люди не имели ничего против дурацких, по всеобщему мнению, забав правительства – все, за исключением одного фермера, отказавшегося оказывать властям какую-либо услугу, пусть и самую малую.

– Думаете, я согласен отдать им еще хоть горсть своей земли? Да возьмите свои чертовы доллары и свои чертовы ракеты и засуньте их себе сами знаете куда! Моя это земля, моя – и никому ее не отобрать!

Джерри успокоил старика, но ответов от него так и не дождались.

Малькольм старательно заполнял бессмысленные анкеты, записывая ответы всех своих собеседников. День уже клонился к вечеру, но, насколько можно было судить, ему не удалось обнаружить ничего, имевшего отношение к смерти Паркинса.

Джерри настоял на том, чтобы Малькольм поужинал «у них с Эммой». Дом Стюартов стоял на холме, на южной окраине города. Квартал оказался смешанный: совсем старые дома соседствовали там с новыми. Дом Стюартов, решил Малькольм, не относился ни к тем, ни к другим. Обед был вкусным и прошел шумно, познавательно и даже приятно. После ужина Малькольм, Джерри и Эмма – маленькая простоватая женщина с такими же голубыми глазами, как и у Джерри, – остались за столом и проболтали до десяти вечера. Малькольм с сожалением откланялся, вежливо отклонив (в который раз) предложение Джерри сопровождать его и завтра – «на всякий случай».

В гостинице Малькольма не ожидало никаких новых сообщений. Положенный звонок в Вашингтон тоже не принес новостей – только распоряжение «продолжать все согласно плану». Малькольм окинул взглядом свой гостиничный номер и сразу же подумал о сумбурной, но счастливой жизни, которую вели здесь Стюарты. Взгляд его упал на кейс с револьвером.

Господи боже, подумал Малькольм, что я потерял в этой дыре?

Глава 6

«Все на ней вкривь и вкось! – подумала Алиса, глядя на Королеву. – Всюду булавки!»

– Разрешите, я поправлю вам шаль, – сказала она вслух. – Она съехала набок…

– Не пойму, что с ней такое, – грустно проговорила Королева. – Должно быть, она не в духе. Я ее где только могла приколола, но ей никак не угодишь!

Первый день в Лондоне Нурич провел, как и положено делегату выставки. Встретился с земляками, погулял по выставочным залам, постоял некоторое время на улице, изображая впервые попавшего за «железный занавес» туриста, потрясенного шумом и суетой капиталистического Лондона. Продолжая изображать такого туриста, он перепробовал множество блюд европейской кухни, сходил с двумя другими делегатами в театр, посидел немного в гостиничном баре за рюмкой коньяка и удалился в свой номер. Ко сну он, если верить результатам прослушки номера, готовился не дольше, чем положено обычному человеку. В полночь микрофоны не улавливали ничего, кроме его храпа.

– И вы уверены, что он не встречался ни с кем, кроме обычных людей? – спросил Кевин у англичанина за завтраком.

– Абсолютно, – заверил его Кэссил. Он пил чай, искренне не понимая американцев с их утренним кофе. Они сидели на конспиративной квартире, которую МИ-5 держала специально для гостей. – Товарищ Марковица ведет себя так, как ему полагается, вплоть до регистрации у курирующего делегацию офицера госбезопасности, симпатичного такого дядюшки, работающего под прикрытием заместителя главы делегации. Никаких тайников не оставлял – по крайней мере, наши ничего такого не заметили. Ни спецотдел, ни Шестерка, ни наши из Пятерки не смогли ничего нарыть – ни на него, ни на какую-либо проводящуюся операцию. Наши оперативники в Польше тоже не нашли ничего о его прошлом, но из этого еще не следует, что он шпион. Я так понимаю, вашим ребятам повезло ненамного больше?

Кевин промолчал, так что Кэссил продолжил рассказ:

– Польского профессора, Ристова, мы исключили из списка. Он преподает историю в Варшавском университете, специализируется на Англии тюдоровского периода. Его знают в Британском музее и готовы за него ручаться. Если этот спектакль действительно ставили русские и если бы им требовалось переправить Марковицу в Штаты, они должны были вытолкать его прямо сейчас. Задержись он здесь дольше – и его имя и легенда начнут сковывать его действия, не позволяя лететь дальше, пусть даже скрытно. Разумеется, знай я больше о том, в чем вы его подозреваете, я мог бы помогать вам эффективнее. – Кэссил внимательно посмотрел на Кевина. – Ну хоть немного, но эффективнее, – поспешно добавил он, когда тот в ответ только улыбнулся. – Само собой, старина, давить на вас я не собираюсь.

Кевин проигнорировал намек, поднялся из-за стола и принялся надевать пальто.

– Что ж, – произнес он, – будем надеяться на то, что Марковица чем-нибудь себя да выдаст. Поедемте-ка в Центр.

– Почему-то я так и думал, что вы не захотите шататься у его гостиницы и все такое.

– Нет, – согласился Кевин. – Если он тот, кто нам нужен, он отправится в Штаты. Вот там я на него навалюсь, и чем меньше времени мы дадим ему там, чтобы освоиться, тем выше шансы на успех. И потом, ваши парни ведь работают на совесть, так?

– Конечно, старина, конечно, – заверил его Кэссил, вставая.

Они уже повернулись, чтобы выходить, когда зазвонил телефон.

– Да, – сказал Кэссил в трубку. – Верно. Что?.. Вы уверены?.. Никаких следов? Как? Ладно, перекройте все аэропорты… и морские порты тоже. Ясно? Я сказал – перекрыть! И чтобы больше этого не повторялось. Мы сейчас.

Кэссил слегка нахмурился, медленно положил трубку и помолчал несколько секунд, прежде чем повернуться к ожидавшему разъяснений коллеге.

– Боюсь, у нас тут небольшая проблемка, – извиняющимся тоном проговорил он. – Наш парень юркнул в норку, и мы его упустили.

– Что? – Голос Кевина сделался ледяным.

– Юркнул в нору, – немного нервно повторил Кэссил, – и проделал это чертовски ловко. Двадцать минут назад товарищу Марковице позвонил руководитель делегации. Сказал, им пришла телеграмма из дома, что у него случилось что-то в семье и ему срочно нужно возвращаться. Без подробностей. Наш парень быстренько собрал чемодан и через десять минут вышел из номера. Мои ребята решили не звонить нам, пока не проводят его до выхода из гостиницы. Марковица спускался на лифте. Мои ребята не рискнули ехать с ним в одной кабине. По дороге лифт останавливался на трех этажах. Во время одной из остановок наш парень вышел, а на его место зашел подставной агент. Наши ребята внизу ждали настоящего Марковицу, поэтому на выходившего из лифта подставного внимания не обратили. А тот спокойно выписался, представившись Марковицей. Дежурный администратор на нас не работает и в лицо его не знал. Пока наши пытались понять, куда делся Марковица, тот взял такси. Хорошо еще, наши вовремя раскусили трюк с выпиской и проследили за такси. Оно сейчас направляется в Хитроу. Оказывается, делегация звонила туда и забронировала одно место на утренний рейс в Варшаву. Судя по всему, подставной парень туда и полетит.

– А настоящий Марковица?

– Ни слуху ни духу, – мрачно ответил Кэссил. – По крайней мере, до сих пор ничего, хотя я приказал ребятам хоть на кирпичики разнести город, но найти его. Агенты с его фотографиями дежурят у всех выходов на посадку – в аэропортах, на пристанях и вокзалах. Минут через двадцать перекроют и частные аэродромы – на случай, если он собирается лететь в Штаты из другого города. Мгновенно такое не сделаешь.

Кэссил посмотрел на коллегу и печально пожал плечами.

– Мне жаль, старина, чертовски жаль, правда, но это случилось. По крайней мере, мы знаем теперь, что Марковица – тот самый сукин сын и он чертовски неплох. И схема, и исполнение заслуживают высшей оценки. Если бы мы не подозревали его раньше, весь этот его фокус с подменой прошел бы без сучка и задоринки. Мы бы навели справки у делегации, выяснили, что он вернулся домой, и он остался бы чист как младенец. К тому же совершенно ни в чем не замешанные люди вроде дежурного администратора подтвердили бы, что все так и было. В любом другом случае мы могли бы биться об заклад, что польский делегат Марковица прилетел к нам в командировку, а потом улетел – немножко неожиданно, но в силу вполне объяснимых причин. Проверки подтвердили бы его прилет и отлет. Даже если бы мы и углядели здесь какую подлянку, мы бы, скорее всего, заподозрили его в том, что он просто связной, не более того. Ловко, чертовски ловко.

– Будем надеяться на то, что его ловкости есть предел, – вздохнул Кевин.

– Хотите, чтобы мы занялись подставным Марковицей? Вдруг через него выйдем на настоящего?

– Нет, – мотнул головой Кевин. – Я не думаю, что он заметил слежку. Во всяком случае, надеюсь на это. Если нам удастся его найти, мы приклеимся к нему плотнее. Нам нужно знать, к чему все эти штучки, и я не вижу другого способа это выяснить.

Британским спецслужбам потребовалось почти два часа на то, чтобы найти исчезнувшего русского агента. Мужчина, всего пару дней назад прилетевший в Лондон под именем польского делегата Яна Марковицы, подошел к билетной кассе авиакомпании «Эйр Кэнэда» выкупить билет, забронированный на имя Рене Эриксона, канадского туриста, возвращающегося в Торонто после отпуска в Европе. Агент МИ-5 не без труда опознал в Эриксоне нужного человека, поскольку, хотя внешность Нурича изменилась не слишком сильно – немного другие прическа и одежда в сочетании с загаром как с Ривьеры, – держался теперь русский совершенно иначе. Подобная скорее психологическая трансформация меняет человека сильнее, чем грим. Теперь Эриксон сделался настоящим канадцем – вплоть до произношения. Природный талант в сочетании с одеждой и прочим реквизитом, присланным КГБ в Лондон за неделю до его прибытия и пролежавшим все это время в камере хранения на вокзале Виктория, позволили бы ему в любой нормальной ситуации избежать любых подозрений. Сам Нурич был весьма доволен тем, как до сих пор протекала его операция. Впрочем, в этом с ним согласились бы и Кэссил с Кевином.

– Скользкий, – продолжал повторять Кэссил всю дорогу до аэропорта. – Чертовски скользкий. Не знаю, чем вас встревожила эта птичка, но если он и правда так хорош, держите с ним ухо востро. В общем, поосторожнее, старина. И простите, что мы его едва не упустили.

Машина остановилась перед входом в терминал «Транс Уорд Эрлайнз». Кевин летел в Торонто рейсом, прибывавшим всего на пятнадцать минут позже рейса Нурича. В салоне канадского лайнера сидело несколько американских агентов. Еще несколько – вместе с коллегами из Королевской канадской конной полиции – ожидали оба самолета в Торонто.

Кевин оглянулся на Кэссила.

– По крайней мере, мы не потеряли его окончательно, так что ничего непоправимого не произошло. Спасибо за помощь. И Дядюшка Сэм будет весьма признателен, если все это останется между нами – и не отразится в отчетности. Никогда не знаешь, где может произойти утечка. А лично я буду признателен, если вы продолжите держать ухо востро. И ребят из Шестерки попросите о том же, ладно? Спасибо и до свидания.

Он захлопнул за собой дверь машины и зашагал ко входу в терминал. Кэссил продолжал смотреть на двери и после того, как американец скрылся из виду. Потом вздохнул, завел мотор и еще раз оглянулся на здание аэропорта.

– До свидания, старина, – пробормотал он. – До свидания.

Кевин засунул руки глубже в карманы пальто в тщетной попытке хоть немного согреться. Он ругал себя за то, что не захватил теплой куртки, он проклинал чертовы капризы здешней погоды, проклинал (правда, вполсилы и не совсем искренне) то, что заставило его выбрать такую профессию, но больше всего проклинал того, за кем гнался.

Тот, за кем он гнался, прилетел в Торонто в вечерние часы, переночевал в недорогих меблированных комнатах и сел на автобус, идущий в Нью-Йорк. Кевин и целая бригада агентов ЦРУ проводили его до границы. После того как русский агент пересек границу, слежка за ним формально перешла в ведение ФБР – таковы сложные и порой не совсем логичные взаимоотношения между службами, отвечающими за внешнюю и внутреннюю безопасность. Впрочем, как и было сказано, эта смена произошла чисто формально: агентов для слежки отбирал лично пожилой джентльмен, пробивший запрос через Комитет сорока, который, в свою очередь, спустил его лично директору ФБР.

Хотя директор как никто другой защищает интересы своего ведомства, он не оказал особого сопротивления, подчинившись Комитету и пожилому джентльмену, поскольку все дело выглядело в некотором роде оплеухой разведке Военно-воздушных сил. Некоторое время он повозмущался для протокола, после чего пообещал пожилому джентльмену полное сотрудничество, предоставив в его распоряжение всех запрошенных агентов. Официально агенты работали на Бюро, что снимало неприятные вопросы, неизбежно возникающие при работе ЦРУ на территории Штатов. Впрочем, имелось распоряжение об откомандировании их в распоряжение отдела «С», в соответствии с которым подчинялись они агенту ЦРУ Кевину Пауэллу и лично пожилому джентльмену. Директор ФБР оказался даже так любезен, что позволил Кевину назначить некоторое количество оперативников из ЦРУ, АНБ и разведки ВВС для работы с Малькольмом под прикрытием его ведомства – как гласило распоряжение, «для работы в особых условиях».

Всю бумажную волокиту взял на себя Карл.

В Нью-Йорке русский агент поселился в номере в «Билтморе», зарегистрировавшись там под своим канадским именем – Рене Эриксон. В качестве домашнего адреса он назвал меблированные комнаты в Торонто. Этот же адрес значился в его паспорте. Канадские полицейские выяснили, что Эриксон снял комнату в этом доме три месяца назад, а квартплату все время регулярно перечислял через один из банков в Торонто. Эриксон подписался на несколько журналов, открыл банковский счет (хотя банковский клерк, как ни старался, не мог вспомнить внешность клиента) и сделал в городе несколько покупок. Похоже, КГБ не жалел ни времени, ни средств на случай, если их агенту вдруг что-то срочно понадобится. А Нурич и «Гамаюн» явно относились к таким случаям.

Первый день в Нью-Йорке Эриксон провел так, как и полагалось представителю канадского среднего класса, впервые попавшему в Большое яблоко. Команда Кевина опекала его довольно плотно, но осторожно, используя шестерых пеших агентов и три машины, но постоянно меняя их, чтобы подопечный ничего не заподозрил. Несмотря на неожиданно прохладный по весенним меркам день, Эриксон провел довольно много времени на улице, в основном в кварталах, примыкающих к Таймс-сквер и Мэдисон-сквер-гарден. От здания ООН он держался подальше. Зато то и дело глазел на витрины (довольно неплохой способ наблюдать за тем, что делается за спиной), заходил в магазины, приценивался к товарам, консультировался с продавцами, но ничего не купил. Всех, с кем он говорил, фотографировали, а дополнительные бригады агентов мгновенно выявляли всю их подноготную.

На Кевина произвели большое впечатление ресурсы, оказавшиеся в его распоряжении. Он попробовал хотя бы примерно прикинуть, во сколько обходится вся эта операция, и испытал соблазн подойти к русскому и предложить делать все, что тому пожелается, при условии, что это будет стоить Соединенным Штатам не больше половины тех денег, что они тратили сейчас на слежку. В 1959 году Хрущев уже делал подобное предложение Аллену Даллесу, и тот отказался. Еще Кевин знал, что собственные фантазии никогда не представлялись пожилому джентльмену слишком забавными… с другой стороны, ему, возможно, никогда не приходилось разгуливать по улицам у Таймс-сквер холодной весенней ночью одетым не по погоде, пытаясь не мешаться под ногами у группы наружного наблюдения и не теряться в толпе, избегая внимания местных проституток, повторявших свое монотонное заклинание: «Не хотите ли? Не хотите ли? Не хотите ли?» Кевину приходилось прикладывать немалые усилия к тому, чтобы держаться в одном ритме со своей дичью – чтобы в нужную минуту не столкнуться с непредвиденным фактором.

В отличие от того, что проповедуется телевидением, слежка за человеком – даже неподготовленным, не подозревающим о наблюдении, – чертовски трудное занятие. Кевин не сомневался в том, что русский не догадывается о слежке, однако был уверен и в том, что у того достаточно профессионализма, чтобы предпринимать все необходимые меры предосторожности, способные испортить наблюдателям настроение. Ну, например, внезапно ускорять шаг и нырять в дверь или переулок, резко менять направление движения, оборачиваться в самый неподходящий момент, вглядываться в отражения в витринах, входить в лифт и в последний момент выходить из него и так далее. Русский агент делал все это и многое другое, что лишний раз убеждало Кевина: это именно тот, кто им нужен, – и в своем ремесле он чертовски хорош. Группе наблюдения приходилось обходиться без электронных маячков на одежде подозреваемого. Если задуманная русскими операция действительно так важна, тот запросто мог обзавестись детекторами подобных маячков, а вся контроперация строилась на том, что агент не подозревает о наблюдении. Подобная задача была бы непростой даже в удобное время и в удобном месте. В Нью-Йорке же, в дождливый весенний день, на улицах, забитых транспортными средствами, это превращалось в подлинное безумие. Кевин понимал, что спасти их может только обилие грамотных оперативников, готовых разделить с ним это безумие. Поэтому, задумываясь о стоимости операции, Кевин прекрасно понимал, что без доступа к этим практически бездонным ресурсам шансы на успех составляли бы тридцать против семидесяти – при самом оптимистичном раскладе.

К тротуару рядом с Кевином припарковался потрепанный бирюзовый «Додж-Коронет» 1965 года. Он заглянул в салон, увидел своего старшего заместителя, устроившегося рядом с водителем, и сел на заднее сиденье. Единственным свидетелем этой сцены стал госслужащий из Денвера, набиравшийся храбрости для того, чтобы снять на ночь одну из уличных девиц. Впрочем, он не обратил на машину и севшего в нее человека особого внимания, поскольку интересовало его совсем другое.

– Есть две новости, – сообщил заместитель, пока автомобиль медленно двигался в направлении Центрального парка. – Во-первых, наш парень установил контакт.

– Когда? – встрепенулся Кевин.

– Сегодня вечером, когда он после ужина выходил из гостиницы. Нурич переговорил – совсем коротко – с женщиной на Западной сорок четвертой, перед отелем «Мэнсфилд». Вроде как дорогу спрашивал. Как положено, наша группа отработала ее, сфотографировав их разговор с удаления, хотя снимки, возможно, яйца выеденного не стоят. Наши тачки для этой цели не годятся, если вас интересует мое мнение. Короче, на самом деле он договорился с ней о встрече. Во всяком случае, мы так считаем, потому что они через тридцать четыре минуты пересеклись еще раз. Шли параллельными курсами, время от времени сближаясь, чтобы перекинуться парой слов, хотя, не будь мы начеку, никто бы этого не заметил. Минут через пятнадцать такой прогулки она ему что-то сунула – полагаю, пакет с дополнительными инструкциями или деньгами. А потом каждый пошел своей дорогой.

– Кто такая? – спросил Кевин.

– Один из фэбээровцев опознал ее во время второй встречи. Анна М. Брукс, живет в Куинсе, не замужем, сорок пять лет, работает старшим секретарем в довольно солидной консалтинговой фирме, занимающейся, кроме всего прочего, оборонными контрактами. Бюро в свое время натолкнулось на нее по чистой случайности. Они обрабатывали список лиц, потенциально связанных с тем типом, что в семьдесят втором смылся в Будапешт, пообщавшись перед тем с нами. Насколько я понимаю, Бюро тогда пришлось изрядно – даже по их меркам – побегать, и в результате они так и не докопались до того, в чем заключалась ее роль или на кого она работала, зато узнали, что иногда у нее появлялись крупные суммы денег, что у нее странная привычка прогуливаться по странным местам в странное время и что некоторые клиенты ее босса замешаны в довольно сомнительных делах – ничего особо конкретного, но, похоже, русские зондировали почву для будущих операций. Бюро ее не трогало, но и без внимания не оставляло, надеясь, что она выведет их на крупную рыбу. Они уже попросили оставить Анну им, когда придет время действовать.

– Что ж, пусть, – кивнул Кевин. – Будем надеяться, она простой связной и ничего, кроме своих непосредственных обязанностей в цепочке, не знает. По крайней мере, ясно, что у обоих рыльце в пушку. Передайте Бюро, чтобы ее опекали как можно плотнее – не хуже, чем нашего парня, – и чтобы обо всем докладывали нам. Проверьте ее прошлое. Постарайтесь посадить кого-нибудь из наших в дом, где она живет, и к ней на работу. И сообщите Бюро, что нам, возможно, понадобится поговорить с ней первыми. Никаких дел о шпионаже, и чтобы все было проделано тихо и мирно. А вплоть до дальнейшего распоряжения пусть остается на свободе. Кстати, вы сказали, у вас две новости.

– Вторая касается старикана. Он здесь, в городе, в квартире у Центрального парка, и хочет вас видеть.

Карл отворил дверь прежде, чем Кевин успел дотронуться до кнопки звонка. Кевин не заметил, чтобы охранник в вестибюле давал какой-то сигнал о его приходе, а безукоризненный расчет Карла только подогрел его неприязнь к нему. Кевин посмотрел на секретаря в упор и заметил, что его обыкновенно бледное лицо чуть порозовело. Наверное, от жары, не без досады подумал Кевин.

– Добрый вечер, мистер Пауэлл, – вежливо (но не без некоторого сарказма, по мнению Кевина) произнес Карл. – Мы вас ждали.

Кевин, не отвечая, проследовал за Карлом в гостиную.

– А, Кевин, мой мальчик! – вскричал пожилой джентльмен, бодро поднимаясь с дивана. – Заходи, заходи. Ты, должно быть, озяб. Карл, принеси Кевину бренди и кофе.

Теплое обхождение и царивший в помещении уют немного умиротворили Кевина. Он скинул пальто и, игнорируя протянутую Карлом руку, повесил его на спинку стула. Карл промолчал и вышел на кухню. Кевин увидел на лице пожилого джентльмена улыбку, но тот тоже ничего не сказал.

– Спасибо, сэр, – произнес Кевин. – Наверно, вы уже слышали, что наш парень установил контакт.

– Разумеется, слышал, – жизнерадостно откликнулся пожилой джентльмен, возвращаясь на диван. Жестом он предложил Кевину кресло напротив. – Разумеется. Похоже, у нашего парня, как вы, оперативники, любите выражаться, рыльце в пушку. Господи, как поменялся жаргон за эти годы! Порой я думаю, что моему поколению уже не обойтись без словарей ваших словечек, если мы хотим быть понятыми. Да, кстати, я тут присвоил нашему русскому приятелю кодовую кличку «Роза». Я, видимо, все-таки романтик в душе: все надеюсь, что он расцветет во что-нибудь грандиозное, а раз он красный, то и имя подходит.

Кевин улыбнулся. В комнату вошел Карл, неся на подносе кофейник, чашку, сахарницу, молочнику и маленький графин с рюмкой. Он поставил поднос на журнальный столик между Кевином и пожилым джентльменом – достаточно далеко от Кевина, чтобы тому пришлось привстать с кресла.

– Это все, сэр? – спросил Карл, обращаясь исключительно к пожилому джентльмену.

Тот улыбнулся.

– Да, пока, пожалуй, все. Будь добр, спустись в кабинет связи, переговори с Вашингтоном.

– Очень хорошо, сэр.

Кевин дождался, пока тот выйдет, и только потом встал за подносом.

Пока Кевин потягивал горячее питье, пожилой джентльмен заговорил:

– Ну что ж, похоже, все пришло в движение. У нас на руках вражеский агент, которого мы держим под колпаком, о чем он предположительно не догадывается. И исходя из информации различных независимых, а значит, заслуживающих доверия источников, нам более-менее ясна цель его операции. Так?

– Так, – задумчиво подтвердил Кевин. По тону пожилого джентльмена он догадывался, что тот к чему-то клонит и в его словах есть скрытый смысл. Поэтому он терпеливо ждал продолжения.

– Именно так, мой мальчик! И все же кое-что меня беспокоит… и тебя, судя по твоим рапортам, тоже. Верно?

– Я старался докладывать по возможности подробнее, сэр, – осторожно ответил Кевин. Само собой, пожилой джентльмен не ошибался, но Кевин все это время пытался убедить себя в том, что его опасения беспочвенны. Он даже не догадывался, что его сомнения отчасти передались донесениям… Впрочем, подумал он, может, это я подсознательно позволил им просочиться.

– Разумеется, мой мальчик, разумеется. Ты писал отличные рапорты. И все равно мне не по себе. Сам посмотри: Паркинс натыкается на что-то и в результате гибнет. Генерал просит у меня помощи. Ты прослеживаешь действия Паркинса и обнаруживаешь кое-что из того, чем он занимался. Один из наших источников в германском филиале КГБ слышит историю, совпадающую с гипотезой Паркинса. Агент ЦРУ даже наводит нас на новую попытку русских, которую мы отслеживаем и которая приносит все больше плодов. В Лондоне все проходит без сучка и задоринки. Сегодня наш приятель запачкался, выдав при этом их местного агента. Наш Роза, несомненно, весьма опытный оперативник, не какая-то мелюзга, которую посылают для отвода глаз. Ты этого еще не знаешь, но один из информаторов Агентства в Чехословакии подтвердил переброску из Берлина в Лондон с большой вероятностью того, что переброска продолжится из Берлина дальше. Наш источник в ГРУ утверждает, что эксперты КГБ ожидают какой-то активности на западе Соединенных Штатов и привели своих тамошних агентов в состояние повышенной готовности на случай, если понадобится поддержка. Вот так, камешек оттуда, камешек отсюда, – и складывается потихоньку мозаика. И хотя всего мы видеть пока не можем, общая картина ясна. Можно сказать, вполне ясна.

– Тогда в чем проблема? – почти раздраженно спросил Кевин.

– Не знаю, – признался пожилой джентльмен. – Именно этого я как раз и не знаю. Все, что нам удалось выяснить, так или иначе связано с той операцией, которую сорвал Паркинс. Все, что от нас требуется, – это перехватить операцию, которую осуществляет сейчас Роза, в самый подходящий для этого момент. Тем самым мы подтвердим наши гипотезы – ну и операцию русских сорвем. Все шито-крыто, и нужно только не упускать нашего приятеля из виду до тех пор, пока мы не решим прижать его к ногтю.

– И все-таки в чем наша проблема… я имею в виду, помимо этого?

– Вот это-то, – вздохнул пожилой джентльмен, – меня и беспокоит. Слишком гладко. Мы подтвердили все, что нам уже было известно, и теперь собираем с этого урожай. И это меня тоже тревожит. Кажется, мы упустили что-то прямо у себя под носом, что-то настолько крупное, что не можем охватить это взглядом.

– И что же нам теперь делать? – с надеждой поинтересовался Кевин.

– Что делать? Право же, что мы можем делать? Только держаться изначального плана. На случай, если мы вдруг упустим здесь нашего приятеля, ты полетишь в Монтану и будешь ждать его там.

– А что Малькольм? Как он там, кстати?

Пожилой джентльмен расплылся в улыбке:

– Ах да. Наш Кондор. Что ж, похоже, у него все в порядке. По крайней мере, местные его еще не раскусили. Для него это, можно сказать, полезный жизненный опыт. Надеюсь, ему не придется делать ничего, и его изыскания тоже ничего не выявят. Впрочем, в нашей игре он – фигура довольно ценная. Я ввожу в игру еще одну фигуру. Наш друг генерал пытался убедить меня усилить охрану стартовых позиций. Мне его идея не нравится – по крайней мере, в том виде, как он это себе представляет. Русские могут заметить излишнюю активность военных с авиабазы, и хотя они могут списать все на прошлый инцидент, я не хочу рисковать тем, что мы их спугнем, и они примут слишком серьезные меры предосторожности, а то и вовсе отменят операцию вообще.

При всем этом мне нужно иметь там серьезную группу – на случай, если придется действовать быстро или применить силу. У армии есть люди, уже работавшие с нашей конторой, и я устроил так, чтобы они сейчас проходили подготовку в Монтане, базируясь на Мальстреме. Они сильнее спецназа ВВС, надежнее и лучше подготовлены. Ну и при необходимости мы всегда можем попросить авиаторов, чтобы те их поддержали. Перед тем как ты уйдешь, Карл посвятит тебя в подробности.

При упоминании имени секретаря Кевин едва заметно поморщился. Когда он поставил пустую рюмку на поднос и совсем уже собирался вставать, пожилой джентльмен внимательно посмотрел на него.

– Кевин, мой мальчик, ты ведь недолюбливаешь Карла, не так ли?

Это прозвучало не как вопрос, а скорее как утверждение. Кевин даже не знал, что на это сказать.

– Сэр?

– Ну же, мой мальчик, – повторил пожилой джентльмен чуть укоризненно. – Я не слепой и, надеюсь, не тупой. Ты не любишь Карла.

Кевин внимательно посмотрел на своего начальника. Ему не раз приходилось работать с пожилым джентльменом – в том числе и до появления Карла. Кевин полагал, что хоть немного понимает пожилого джентльмена, его мотивы, а следовательно, знает, как вести с ним дело. И, разумеется, он по-своему любил и уважал его – настолько это вообще возможно в их ремесле. Поэтому решил резать правду-матку.

– Терпеть не могу сукина сына.

Пожилой джентльмен расхохотался.

– Так я и знал, – сказал он, немного успокоившись. – Так и знал. К нему почти все так относятся. Тебе это известно?

– Могу себе представить.

– Лично я, хоть и провожу немало времени в его обществе, имею с ним дело исключительно в профессиональном плане. О чем бишь я? Да, я хочу сказать, у меня нет к нему такого отношения, как к Малькольму… или хотя бы к тебе. И об отношении других к нему я тоже знаю.

– Не могу не признать, на вид он очень профессионален, – буркнул Кевин, стараясь быть объективным.

– Еще как профессионален, мой мальчик. Еще как. Карл настоящий волшебник, не профессионал, а чудо-профессионал.

– Ну, – продолжал Кевин, – о его работе не мне судить.

– Ага, – согласился пожилой джентльмен. – В этом-то все и дело. Тебе неизвестно, на что способен Карл и что он уже делал. Он, так сказать, не кровный член нашей семьи.

Кевин хмыкнул и позволил себе улыбнуться.

– Ну да, дело в этом. Или отчасти в этом. Кстати, если уж речь зашла о крови, я вообще не уверен, что она течет в его жилах.

– Что ж, – пожилой джентльмен поднялся, чтобы проводить Кевина до двери, за которой – в этом Кевин не сомневался – ожидал Карл. – Позволь немного успокоить тебя хотя бы в том, что касается крови. Ты ведь знаешь, мне приходится принимать решения, часто очень непростые. Моя должность изначально создавалась в качестве бюрократического почтового ящика, и хотя я сумел-таки отвертеться от этого хотя бы частично и послать подальше тех, кто хотел бы завалить меня ворохом бумаг, от этих обязанностей меня никто не освобождал. По этой части Карлу просто нет замены – однако ценнее всего он в том, что касается оперативной работы отдела «С» и того, чем занимаюсь я. Решения, которые мне приходится принимать, касаются полевых операций и даются нелегко. Если я и могу их с чем-то сравнить, то только с руководством военными операциями на фронте – думаю, в этом ты согласишься. Они касаются и внешней политики, и отдельных людей, на жизнь которых влияют. Если продолжать сравнение – на жизнь солдат, таких как ты или Малькольм… хотя ты-то быстро, очень даже быстро сам вырастаешь в командира. Однако эти же решения требуют тщательной проработки – занудной, утомительной возни с утверждениями, одобрениями, согласованиями в лабиринте нашей власти. В работе такого рода Карлу цены нет. Все эти социологи, менеджеры по работе с персоналом, так любящие клеить на людей ярлыки, чтобы им платили за открытие очевидного, назвали бы Карла посредником в процессе принятия решений. Такое гаденькое, осторожное название, ты не находишь? На деле Карл помогает мне осуществлять задуманное. Более всего он ценен в таких скользких делах, как это. Политика, которую я провожу, вынуждает меня прибегать к жестким мерам. А ведь меры, требующие той крови, о которой ты говоришь, принимать почти невозможно – это же кровь живых людей. Я не говорю о тех потерях, которые неизбежно связаны с нашей профессией, – ну, всякое может случиться. Я говорю о тех особых случаях, когда ликвидировать людей приходится осознанно. Вот в таких ситуациях – и в подобных других – Карлу цены нет.

Кевин даже не пытался скрыть скепсиса.

– Но вы ведь не хотите сказать, что Карл – специалист по ликвидации? Я могу представить, что ему нравится, когда людей убивают, что он даже получает от этого удовольствие, но представить его убийцей не могу. Он не из тех, кто готов идти на такой риск.

– Ну конечно, нет, – согласился пожилой джентльмен. – Карл не из тех, кого вы называете полевыми агентами. Он стоит над этими событиями и обеспечивает, чтобы было сделано то, что необходимо. – Пожилой джентльмен открыл дверь, пожал Кевину руку на прощание и напоследок добавил: – Карл работает с бумагами.

Глава 7

– Когда я беру слово, оно означает то, что я хочу, не больше и не меньше, – сказал Шалтай презрительно.

– Вопрос в том, подчинится ли оно вам, – сказала Алиса.

– Вопрос в том, кто из нас здесь хозяин, – сказал Шалтай-Болтай. – Вот в чем вопрос!

Пожилой джентльмен вернулся в Вашингтон на следующее утро, в полдевятого. В одиннадцать он уже сидел на совещании Координационного совета. Совещания эти проводятся не на регулярной основе – их частота зависит от мировой обстановки. В периоды относительного затишья они могут проводиться всего раз в неделю. Во время кризиса – особенно если США (как это обычно случается) вовлечены в него непосредственно – совещания проводятся не реже раза в день. Сейчас в мире не происходило ничего чрезвычайного, поэтому со времени прошлого совещания прошло целых три дня. На вторую половину дня планировалось заседание Комитета сорока, поэтому Координационный совет хотел подготовить для этого все необходимое.

В это утро совещание вел представитель Госдепартамента. Еще недавно руководство внешней политикой Америки осуществлялось Генри Киссинджером из подвала Белого дома, а Госдепартамент оставался бессильной марионеткой, правительственным органом, полномочия которого существовали лишь на бумаге. Все изменилось, когда Киссинджер официально стал государственным секретарем, так что к 1974 году Госдепартамент в значительной степени восстановил свои власть и престиж. Чтобы не отставать от веяний времени, а больше из уважения члены совета в неофициальном порядке договорились позволять Госдепартаменту вести все не слишком важные совещания.

Представитель Госдепартамента был в делах разведки новичком. Прежде он работал экспертом по вопросам экономики сельского хозяйства Африки, однако вследствие своей усидчивой, долготерпеливой (пусть и мало кем замеченной) работы, а также подковерной возни (в которой сам он не принимал участия) он вдруг получил новое назначение и кабинет второразрядного чиновника. Новая работа и связанный с ней престиж тешили его самолюбие. В дополнение к более высоким окладу и статусу эта работа не требовала от него особых усилий и сообразительности. Административными делами, касающимися разведки, он занимался примерно так же, как занимался прежде статистикой по африканским странам, хотя и отдавал себе отчет, что в разведданных разбирается заметно слабее, чем в урожайности тропических культур.

– Ну что ж, – заявил председатель после того, как представитель военно-морской разведки закончил свой доклад по активности советского и китайского флотов, – с текущей повесткой на сегодня все. У кого-нибудь еще есть вопросы, заслуживающие обсуждения?

– У меня есть вопрос, – послышался рокочущий бас генерала Арнольда Рота с дальнего конца стола. Вообще-то командующий Военно-воздушными силами редко посещал совещания такого рода – в основном потому, что не любил, чтобы разведка путалась у него под ногами. Пожилой джентльмен, напротив, не пропускал ни одного совещания, поэтому он, увидев входящего в кабинет генерала, сразу понял, что сегодняшнее должно стать интересным. Пожилой джентльмен сидел и улыбался.

– Как большинству из вас, наверное, уже известно, – начал генерал Рот громче, чем следовало бы, – я – в полном соответствии с инструкциями и с одобрения Комитета сорока – передал дело, которым занимался, в ведение отдела «С». Однако, поскольку с тех пор мне не известно почти ничего о том, как оно продвигается, я хотел бы выслушать всю касающуюся этого информацию.

Представитель Госдепартамента нахмурился. Впрочем, прежде чем он успел огорчиться еще сильнее, инициативу перехватил пожилой джентльмен.

– Генерал, – произнес он успокаивающим тоном, – не сомневаюсь, у вас имеются ежедневные доклады, которые мы посылали. Как вам известно, в них пока не содержится почти ничего существенного. Мы следим за русским агентом, имеющим, вероятно, отношение к операции, на которую наткнулись ваши люди. Как только мы узнаем все подробности и будем полностью контролировать ситуацию, мы предпримем шаги, которые сочтет разумными Комитет сорока. Вашу роль в операции тоже определит Комитет, а если у вас есть возражения насчет того, как они ведут дело, я бы предложил вам обсудить этот вопрос непосредственно с ними.

Генерал насупился. Остальные присутствующие тоже не остались безучастными к этому диалогу: кто-то улыбался, кто-то хмурился. Генерал был всем известен как надоедливая заноза в неудобном месте. Представитель Министерства финансов – отчасти из желания расплатиться по старым счетам, а больше из желания ускорить ход затягивавшегося совещания – принял сторону пожилого джентльмена.

– Я могу понять озабоченность генерала, – заявил представитель Министерства финансов. – В конце концов, он является наиболее заинтересованной стороной. Однако я глубоко убежден, что ему совершенно незачем беспокоиться на этот счет. Вот мы у себя в министерстве полностью доверяем отделу «С». С точки зрения управления и планирования операция, на наш взгляд, проводится оптимальным образом. Хотя она требует значительных расходов, средства эти используются весьма эффективно. Должен заметить, сэр, – он повернулся к пожилому джентльмену, – ваш секретарь оказал нам в этом вопросе неоценимую помощь. Просто неоценимую.

Пожилой джентльмен благодарно кивнул.

– Особо нас радуют два аспекта, – продолжал представитель Министерства финансов. – Осязаемый результат и координация. Насколько я могу судить, наши усилия должны принести вполне конкретный результат. Не просто информацию, а нечто вполне материальное – вроде русского агента. Подобные результаты очень нравятся комитетам, заведующим распределением бюджета. И когда мы сможем продемонстрировать то, на что пошли средства… – Докладчик сделал паузу, порылся в своих бумагах и нашел нужный листок. – И что координируется… как его… Кондором. – Это будет отлично смотреться в отчетности, а как раз в этом мы, видит бог, весьма нуждаемся. В общем, мы у себя в министерстве рады тому, что этим делом руководит отдел «С», и руководит именно так, как он это делает.

Пожилой джентльмен благодарно кивнул еще раз и с торжествующей улыбкой повернулся к генералу. Тот еще больше насупился, но промолчал, разве что обиженно хмыкнул.

– А как насчет возможности правдоподобного отрицания? – подал голос представитель Госдепартамента. Как председатель, он ощущал необходимость вставить хоть слово по любому вопросу и был весьма горд тем, что вспомнил подходящий термин.

Пожилой джентльмен лучезарно улыбнулся председателю. Поставить этого салагу на место не составляло для него почти никакого труда.

– В том, что касается данного случая, сомневаюсь, что потребность в этом вообще может возникнуть. Мы с предельной ответственностью отнеслись к подборке занятого в операции персонала. Комитет сорока в высшей степени удовлетворен тем, как осуществляется прикрытие этой операции. Так или иначе, я уверен, что операция проводится с максимально возможной скрытностью.

– Что ж, в таком случае, – кивнул представитель Госдепартамента, – полагаю, все удовлетворены тем, что услышали. Не сомневаюсь, наши коллеги будут держать нас и Комитет сорока в курсе происходящего. Если других вопросов нет, позвольте считать наше совещание закрытым. Все согласны?

Как раз когда представитель Госдепартамента закрывал совещание в Вашингтоне, в Уайтлэше, штат Монтана, Малькольм допил кофе и поставил пустую чашку на стол в доме Нила и Фрэн Робинсонов. Ферма Робинсонов оказалась первой, куда Малькольм заглянул в этот день, и он надеялся, что визит окажется плодотворным. От стартовой позиции городок, если его можно было так назвать, отделяло всего одно фермерское владение. Вообще-то ферма находилась не строго между городом и шахтой, а чуть в стороне, и все равно из всех групп зданий эту отделяло от стартовой позиции наименьшее расстояние. Малькольм понимал, что Паркинс мог попасть к шахте с этой фермы, стараясь бежать (от чего? от кого?) в сторону ярко освещенной стартовой позиции, а не к кучке темных строений, составлявших Уайтлэш. Ферма принадлежала братьям Белл, Льюису и Дэниелу. Когда Малькольм заглянул к ним со своим опросом, Беллы заявили ему, что в ту «выбранную наугад дату» они «были в отъезде». Больше они не сообщили Малькольму ничего. Почти все время разговора с братьями он распинался как мог, но получил в ответ лишь враждебные взгляды. Теперь он ожидал подтверждения их версии – и надеялся получить его от семьи Робинсонов.

Для того чтобы застать Робинсонов дома, Малькольму пришлось выехать по его меркам возмутительно рано. Зато глава семьи, Нил, и его племянник Пит как раз вернулись с поля на перерыв. Жена Нила, Фрэн, хлопотала на кухне, напевая под нос все время, пока Малькольм пил кофе за огромным кухонным столом в обществе Нила, Пита, Дэйва Ливингстона (дальнего родственника, приехавшего в гости из Канзаса) и бабули Клэр Стоу – потрясающе бойкой пожилой дамы, которой Малькольм дал лет семьдесят, хотя с учетом ее отменного физического состояния сам в этом сомневался. Возраст ее дочери Фрэн он определил лет в сорок пять, ее зятя Нила – около пятидесяти. Племянник Пит производил впечатление тридцатипятилетнего, примерно столько же было и Дэйву.

Хозяева понравились Малькольму. Как и на других фермах, которые он успел объехать, о нем уже слышали и, можно сказать, все знали. По крайней мере, думал Малькольм с чувством легкой вины, они знают все согласно моей легенде. Все охотно ему помогали и выкладывали даже больше, чем он спрашивал. Особенно Нил. Высокий, загорелый глава семьи говорил от имени всей родни – похоже, он изголодался по новым собеседникам, готовым выслушать его байки, которые семье и знакомым давно уже надоели. Разговаривая, он размахивал своими здоровенными, перепачканными землей ручищами.

– Черт, Малькольм, да что такого, что мы ведем хозяйство бок о бок с этими их ракетами? Живи как живется – Робинсоны всегда так жили, с тех пор как пришли с переселенцами осваивать эту землю. С тех пор с нами всякое случалось. Ну, жаль, конечно, было отрывать от себя кусок земли под эти железяки, но не будь этого, что-нибудь еще случилось бы, поэтому какая, к черту, разница? Нас это ничуть не угнетает. Да и остальных здешних, думаю, тоже.

– Нил Робинсон, – вмешалась его теща, – ты давай не увлекайся и не утомляй мистера Малькольма нашими семейными байками. Ему вовсе не обязательно знать подноготную Робинсонов, да и Ливингстонов со Стоу тоже. Все это наверняка ему наскучит… если мы, конечно, не достанем из шкафа какой-нибудь семейный скелет.

Малькольм расхохотался вместе со всеми. Правда, при этом от его внимания не укрылось то, что Нил Робинсон, похоже, не считал тещины шутки такими уж забавными. Ну да, он улыбнулся, но как-то натянуто, да и веко чуть дернулось.

– Сдается мне, вы правы, ма. Очень даже правы. – Нил медленно поднялся, вразвалочку подошел к холодильнику и достал из него бутылку из темного стекла. – Пойду-ка я проведаю Кинкейдов – не нужна ли Матту какая помощь с тем трактором, что он разбирает. Приятно было поболтать.

Низко наклонив голову, Нил медленно вышел с бутылкой пива в руке. На несколько секунд воцарилась тишина. Еще входя на кухню, Малькольм заметил стоявший за дверью ящик пива, но тогда не придал этому значения. Никто не смотрел на него, да и он тоже ни на кого не глядел. Жена Нила погремела еще пару минут кастрюлями, потом тоже направилась к выходу из кухни.

– Пойду спальню приберу, – объявила она, не обращаясь ни к кому конкретно, и вышла. Малькольм услышал, как она поднимается по лестнице. Снова стало тихо.

– Не обижайтесь на Нила и Фрэн, – нарушил тишину Дэйв Ливингстон. Мягкость его голоса подтвердила то, о чем Малькольм уже догадывался. – Нил… гм… у Нила небольшие проблемы.

Малькольм кивнул, вспомнив собственное детство и редкие, полные неловкости визиты дядьки.

– Ну… да, конечно… – Малькольм тряхнул головой и вернулся к делу. – Так вот, насчет наугад выбранного дня. Вы рассказали мне, что делали днем и вечером, и с этим все в порядке. Я вот подумал, может, вы помните, чем занимались в это время ваши соседи? С ними-то я уже говорил, задавал те же самые вопросы. Просто порой мы замечаем у других такое, что не видим за собой.

– Тоже верно, – согласился Пит. Он не спеша отодвинулся от стола и тоже поднялся. – Пожалуй, стоит сходить посмотреть, как там Нил.

– Что ж, – произнес Дэйв, вытягивая ноги и поудобнее устраиваясь на стуле, – дайте подумать. Я шатался весь день у дома, поэтому, наверное, видел все, чем занимались соседи. Когда я в отпуске – как сейчас вот – я от безделья наблюдаю за людьми… хотя в городке, в котором всего три хозяйства, и наблюдать-то особо не за кем. В любом случае это приятная перемена по сравнению с торговым бизнесом. Кроме нас здесь живут Кинкейды – те, что через дорогу, – и старый Гортон, у него магазин и заправка на повороте. Даже не спрашивайте, на какие шиши он живет. Все деньги он получает по соцстрахованию. Не думаю, что топливный кризис его как-то задел: у него и прежде никто не заправлялся, разве что случайный дальнобойщик или заблудившийся турист, свернувший по ошибке сюда с основной трассы в Свитграссе. Ну да, мы все получаем время от времени то, что называем благотворительной подкормкой, но это так, мелочь.

– Нил не первый год пытается выкупить у Гортона дело, чтобы тот мог переехать в город, где за ним будут ухаживать как надо, – добавила бабуля Стоу, не скрывая своего скептицизма на этот счет. – Он один как перст, за ним смотреть некому, он почти слеп, да и слышит неважно. Мы уйму времени тратим на то, чтобы следить, как бы он не убился.

– Он-то день провел, как всегда, – вернулся к теме разговора Дэйв. – Сидел у окна с утра до вечера, потом пошел спать. Должно быть, делал перерывы для еды или там чтобы по нужде выйти, – но в остальном со стула не сходил. А вам он что сказал?

– Немного. Большую часть моих вопросов он не разобрал – хотя, думаю, больше притворялся глухим. Кажется, он не слишком любит наше правительство, – усмехнулся Малькольм.

Дэйв ухмыльнулся в ответ.

– Не так уж много тех, кто любит.

– А что ваши соседи, Кинкейды? – продолжал Малькольм.

Дэйв нахмурился.

– Ну, их всего двое, Ширли и Матт. Думаю, Матт весь день работал. Я видел его пару раз. Кажется, пикап чинил. Ширли ездила в город.

Малькольм кивнул. О проблемах Кинкейда с пикапом он уже слышал от Ширли Кинкейд, симпатичной, хотя и несколько утомленной женщины лет тридцати с небольшим. Что ж, пора задавать главный вопрос, подумал он.

– А другие ваши соседи? Думаю, ближе всех к вам Беллы – те два брата среднего возраста, что живут дальше по дороге. Не помните, чем они занимались в тот день? И вечер? Их вы не видели?

Дэйв бросил быстрый взгляд на бабулю Стоу. Та улыбнулась и пожала плечами.

– Ну, – произнес Дэйв, – с братцами Белл мы общаемся мало. Они живут сами по себе, и нас это устраивает.

Малькольм облизнул губы. А вдруг?

– Что, Беллы не слишком-то общительны?

Дэйв хмыкнул:

– Скажем так, они люди не нашего круга.

– Это как? – Сердце у Малькольма забилось чуть быстрее.

– Ну… – Дэйв пригнулся ближе к нему, словно не хотел, чтобы его услышала пожилая леди. – Скажем так, с тех пор как они сюда перебрались – где-то в середине шестидесятых, – они ни с кем особо не общались, не считая друг друга. Поговаривают, что они… как бы сказать… не совсем просто братья и партнеры.

– Что-то я не понимаю.

Дэйв открыл было рот, чтобы ответить, но его опередила пожилая леди:

– Да ну, Дэви, не хватало еще, чтобы ты распространял всякие слухи!

– Ну, Малькольму все равно рано или поздно расскажут, – невозмутимо возразил Дэйв, – так что не беда, если он услышит это от нас. Правда в том, – Дэйв понизил голос, – что… ну… нам кажется, братья Белл и не братья вовсе.

– А кто же тогда? – почему-то шепотом спросил Малькольм.

– Они вообще странные, как черт знает что, – заявил Дэйв и откинулся на спинку стула.

– О… – неопределенно протянул Малькольм.

Дэйв ухмыльнулся.

– Что-нибудь еще, чем мы могли бы помочь? Кофе? Или у вас остались вопросы?

Малькольм поблагодарил, качнул головой и, попрощавшись, вышел. На улице он забрался в свой джип и посидел немного, не заводя мотора. Дом Робинсонов стоял слева от него; дальше, по ту же сторону дороги, виднелось несколько хозяйственных построек – амбары, гараж. С западной стороны улицу замыкал дом старого Гортона, и его бензоколонки темнели изваяниями по обе стороны дороги. Шланг одной указующим перстом торчал в направлении южной проселочной дороги, шланг другой указывал на еще более разъезженный проселок, сворачивавший на север, к канадской границе и таможенному посту, которым пользовались время от времени дальнобойщики в надежде избежать высоких пошлин на основном шоссе. Агент Стюарт рассказывал Малькольму, что во времена сухого закона бутлегеры пользовались этой дорогой, чтобы избегать немногих амбициозных и сохранивших верность присяге агентов, пытавшихся остановить контрабанду спиртного. Справа от Малькольма, почти напротив дома Робинсонов, виднелись здания, принадлежавшие семье Кинкейдов: дом, амбар, гараж и маленький сарай для инвентаря. Единственные другие постройки, сохранившиеся с тех пор, как Уайтлэш был маленьким, но настоящим городом, находились у Малькольма за спиной: несколько пустующих деревянных коробок с заколоченными окнами – похоже, для защиты от возможных вандалов. В общем, от города осталось не больше двух десятков зданий на повороте дороги.

И весь путь сюда я одолел, чтобы найти двух гомосексуалистов, уединившихся на глухой ферме, подумал Малькольм. У меня просто талант находить пустышки. Он повернул ключ в замке зажигания. И прежде чем тронуться с места, покосился в просвет между домами слева, в котором зеленели поля. Где-то там, за тремя холмами, на расстоянии пяти миль отсюда находилась стартовая позиция, где убили Паркинса. Увидеть ее Малькольму не позволяли холмы, но он решил, что по ночам отсветы мощных прожекторов видны и в Уайтлэше. Он посмотрел в боковое зеркало заднего вида, которое снова покосилось. Малькольм давно сражался с этим чертовым зеркалом, причем поездки по местным проселкам явно склоняли чашу весов в пользу его противника. Сейчас в зеркале отражалось только крошечное бурое пятнышко – крыша фермы Беллов. Повернувшись в ту сторону, Малькольм с некоторым усилием разглядел небольшую выпуклость, под которой жили двое единственных подозрительных личностей, найденных за все время опроса.

Господи боже, подумал он и тронул машину с места.

Рабочего энтузиазма у Малькольма заметно поубавилось после того, как его любопытство относительно братьев Белл удовлетворилось довольно пошлым откровением. Он намеренно позволил себе заблудиться в местных проселках и устроился на обочине перекусить. Покончив с ленчем, Малькольм просто посидел, глядя на далекие Скалистые горы, снежные вершины которых ломали горизонт на западе. В конце концов он вздохнул, решил, что рабочего времени осталось всего ничего, и не спеша поехал обратно в Шелби.

Ближе к вечеру Малькольм выполз из своего номера в мотеле посмотреть, не отыщется ли какой новый ресторан, чтобы пообедать. Пока он решал, в какую сторону идти, от автовокзала Порт-Оторити на Манхэттене медленно отъехал автобус компании «Грейхаунд», маршрутом до Сент-Луиса. В числе прочих пассажиров на нем выехал канадский турист Рене Эриксон. Кроме него в автобусе сидели агенты американских спецслужб – трое мужчин и одна женщина, несколько чопорных пожилых леди, беззубый старик, неумытый моряк, четверо усталых студентов, возвращавшихся по своим институтам, пара средних лет из Дубика, проводившая в Нью-Йорке второй медовый месяц, то и дело настороженно оглядывавшийся по сторонам сбежавший из дома юнец и две монахини неопределенного возраста в положенных их сану платьях. На протяжении тридцати двух часов поездки к пассажирам, взявшим билет до конца, то и дело подсаживались разнообразные попутчики, сходившие с автобуса через несколько миль после посадки. Даже водитель не подозревал о том, что перед его автобусом, направлявшимся, согласно заветам Хораса Грили, на Запад, и следом за ним едут несколько машин с агентами спецслужб.

Кевин позвонил пожилому джентльмену за час до отхода автобуса.

– Наш приятель тронулся с места, сэр. Роза купил себе билет на автобус до Сент-Луиса. Мы подсадили в салон несколько своих людей и будем вести его на протяжении всего пути.

– Отлично, Кевин, мальчик, отлично. Это рейс без остановок?

– Нет, это не экспресс. Множество остановок на пути, хотя они не дольше полутора часов, да и таких всего две. Маршрут проложен по местам, куда мало кто ездит. Расчетное время прибытия в Сент-Луис – послезавтра в полдень. Тамошнее отделение ФБР не обнаружило никаких следов того, что он бронировал билет куда-то дальше, так что, возможно, там у него встреча с местным связным.

– Отлично, отлично. Не спускай с него глаз, мой мальчик.

– Постараюсь, сэр. Как Кондор?

– Держится молодцом, хотя, боюсь, ему начинает надоедать поручение. Он просил проверить двух подозреваемых, но сам не верит в то, что они каким-то образом связаны с нашими проблемами. Судя по его рассказу, я склонен с ним согласиться, хотя рад, что он сумел нарыть хоть что-нибудь. Это демонстрирует его способность думать своей головой, ибо ты всегда найдешь нечто подозрительное, если будешь смотреть внимательно. Пока что я просил его копать дальше. С его головой может и что-то интересное найти.

– Больше ничего нового?

– Нет, – ответил пожилой джентльмен. – Здесь ничего. Я скоро свяжусь с тобой.

Пожилой джентльмен солгал Кевину. Из благих побуждений, но солгал. Нет, он и правда не знал ничего нового, но не потому, что не старался. Все это время он очень осторожно, используя возможности ЦРУ, пытался выведать, не затеяла ли русская разведка что-то необычное. Он буквально кожей ощущал какую-то неправильность происходящего и надеялся, что поиски либо докажут беспочвенность его опасений, либо помогут найти их причину.

Однако до сих пор не обнаружилось ничего такого, чего он не знал, и это тревожило его все сильнее.

Глава 8

– Какая медлительная страна! – сказала Королева. – Ну, а здесь, знаешь ли, приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте! Если же хочешь попасть в другое место, тогда нужно бежать по меньшей мере вдвое быстрее!

Следующее утро в штате Монтана выдалось ясным. В ресторане, куда Малькольм пришел позавтракать, его настроение заметно улучшилось. Он уже знал большинство утренних посетителей, по крайней мере в лицо, так что любезности, которыми он с ними обменивался, звучали совершенно искренне. Без четверти восемь он находился в десяти милях от Шелби, чтобы объехать тех, кто жил на севере и востоке от стартовой позиции, на которой был убит Паркинс.

По дороге Малькольм слушал передачи разных радиостанций – от совсем мелких, в которых фермерские новости и местные сплетни перемежались умеренно популярными композициями, до крупных, непрерывно крутивших кантри-музыку. Из них он выбрал одну, из Грейт-Фолс. Значительная часть современной поп-музыки Малькольма раздражала, но утренняя программа этой станции посвящалась старшему поколению, ровесникам рок-н-ролла, рожденным в конце 50-х – начале 60-х, мелким правительственным чиновникам, продавцам супермаркетов, белым воротничкам, синим воротничкам и прочим профессионалам, у которых эта музыка пробуждала воспоминания о тех временах, когда им не надо было торопиться по утрам на работу. Время от времени музыка прерывалась, разумеется, рекламой, нацеленной на ту же возрастную категорию, так что песни золотых вчерашних дней помогали продавать новые сорта мыла.

От музыки Малькольм приободрился. Солнце пригревало, на ярко-синем небе не было ни облачка, и джип весело пылил по сельским проселкам. Малькольм ехал не слишком быстро, опустив боковое стекло, и свежий весенний воздух приятно холодил лицо, принося в салон запахи полей. Он вел машину, подпевая радио. Радиодиджей – скорее всего, по чистой случайности – поставил три песни подряд в хронологическом порядке их премьер в эфире. Первая песня – самого начала 60-х – представляла собой грустный рассказ юноши, которому родители не позволяют жениться на девушке из бедной семьи. Песня исполнялась подростковым фальцетом. Вторая песня появилась уже в середине десятилетия, у более продвинутого поколения. Жалобная композиция посвящалась знакам одностороннего движения, не оставляющим молодому человеку никакого выбора. Третья и последняя перед перерывом на рекламу песня снова исполнялась фальцетом, но далеко не подростковым, и вопли о грядущей революции вполне соответствовали бунтарскому духу шестьдесят девятого. За песней последовал перерыв с рекламой пива, после чего радиодиджей врубил свежий молодежный хит: двенадцатилетний секс-символ жаловался на муки неразделенной любви.

Дослушав песню до конца, Малькольм покачал головой. Надо же, сколько лет потребовалось, чтобы все вернулось к исходной точке. Многовато…

Дорога была совершенно пуста. Малькольму не встретилось ни одной машины на протяжении получаса – с того момента, как он свернул с основной дороги. В этом квадрате находилось несколько ферм, ни одна из которых не располагалась к стартовой позиции ближе чем в одиннадцати милях. Малькольм сомневался, что Паркинс мог появиться с одной из них. Пожилой джентльмен согласился с ним, когда Малькольм позвонил ему накануне вечером, но настоял на том, что нужно все-таки объехать и эти фермы. В конце концов, объяснил пожилой джентльмен, Малькольму необходимо задержаться в этих краях, так что продолжение опросов станет хорошим объяснением. Еще пожилой джентльмен посоветовал не спешить, против чего Малькольм, получавший удовольствие от поездки, абсолютно не возражал.

Не доезжая трех миль до первой из намеченных на сегодня ферм, Малькольм перевалил через холм и увидел стоявший у обочины автомобиль. Его первая мысль была о том, что опасно ставить машину прямо за вершиной, где на нее легко налететь. Машина стояла, покосившись, почти съехав в кювет. Малькольм сбавил скорость до минимальной. В автомобилях он разбирался неважно, но разглядел, что модель новая и в хорошем состоянии, не считая нескольких царапин на голубой краске. Кто-то склонился над передним бампером спиной к Малькольму. Этот кто-то услышал шум его джипа и обернулся. Малькольм увидел, что этот кто-то на самом деле не этот, а эта, и она пытается накачать спустившую шину. Малькольм затормозил в десяти футах от машины, заглушил мотор и вышел помочь.

В первую очередь он почему-то обратил внимание на то, что номер у машины канадский. Наверное, заблудившаяся туристка, подумал он, или девица с какой-нибудь фермы в Альберте ехала на свидание с дружком, свернула не в ту сторону и сама не заметила, как со своей спущенной шиной оказалась на территории Соединенных Штатов.

Потом Малькольм пригляделся к самой женщине. Среднего роста, даже чуть коренастая. Он вспомнил, как Макгифферт учил его идентификации, и попытался составить в уме полицейское описание: рост пять футов пять дюймов, сложение между стройным и коренастым (Малькольм так и не научился определять вес на глаз), смуглая кожа (индианка?), лицо симпатичное, даже привлекательное, глаза карие, волосы черные. Одета в нейлоновую ветровку (размер груди средний, несколько непрофессионально подумал он), синие джинсы, теннисные туфли. Славная улыбка.

– Прошу прощения, – произнесла она. Голос был мягкий, негромкий. – Вы не могли бы мне помочь?

Малькольм улыбнулся в ответ:

– Могу попробовать, хотя предупреждаю: механик из меня никудышний.

Она рассмеялась:

– Надеюсь, это не отнимет у вас много времени. Мне просто никак не удается отвинтить крышку с ниппеля.

С момента приезда Малькольма в Монтану это была первая встреченная им незамужняя женщина (взгляд машинально отметил отсутствие кольца на безымянном пальце). Глупо, конечно, подумал он, рассчитывать на какие-то отношения с ней: девушка очень скоро вернется к себе в Канаду, а он продолжит свои опросы. И все же, подходя к ее машине, Малькольм представил, как они обедают вместе в ресторанчике в Шелби. Как они туда попадут, он, правда, пока не знал и поразмыслить над этим не успел.

– Что ж, попробуем, – произнес Малькольм, нахмурившись, чтобы произвести впечатление серьезного и умелого. Жаль, он не пожевал резинку после завтрака, чтобы избавиться от привкуса кленового сиропа во рту. Постарайся не дышать на нее, подумал он. – Посмотрим, что здесь. – Он обеими руками взялся за ключ и потянул (хоть бы штаны не треснули по шву!). Колпачок подался. – Да вы, наверное, не в ту сторону тянули.

Ответа он не услышал. Про себя Малькольм успел отметить шорох одежды и хруст гравия под ногами, однако слишком сосредоточился на задаче, чтобы обратить на это внимание. Последнее, что он ощутил, – как холодит пальцы металлический ключ. А потом девушка с размаху огрела его дубинкой по затылку, и Малькольм, потеряв сознание, осел на землю. При этом он ударился локтем о ключ, но боли уже не почувствовал.

Девушка негромко позвала. Мужчина, прятавшийся в кювете, выбрался на дорогу и подошел к ней. Кожа у него была такая же смугловатая. Пока девушка втыкала Малькольму в руку шприц, мужчина быстро обыскал его. Потом, спустив ему рукав, с помощью девушки поднял его и положил в багажник машины. Достав с заднего сиденья брезентовый мешок, он вынул номерные знаки провинции Альберта и быстро привинтил их на джип Малькольма вместо старых, американских. Пока мужчина менял номера, девушка налепила на двери поверх военных опознавательных знаков декоративные полосы. Мужчина сел за руль джипа и повел его на север; девушка поехала следом на своей машине, поддерживая дистанцию примерно в милю. Вся операция – с момента, как Малькольм остановился, и до того, как девушка тронула голубую машину с места, – не заняла и пяти минут. Более чем приемлемый риск с учетом пустынной местности.

Если не считать оклика, которым девушка позвала своего спутника, они не обменялись ни единым словом.

Обе машины ехали по накатанным проселкам, но чаще по неровным дорогам, проложенным фермерами и бутлегерами. Спустя всего двадцать минут они, минуя пограничные посты, въехали на территорию Канады. Через час они уже удалились на три десятка миль от того места, где похитили Малькольма, так и не встретив по пути ни одной машины. Направлялись они к ферме в десяти милях от маленького – всего в четыре раза больше Уайтлэша – канадского городка. Машины по очереди свернули с дороги и заехали во двор. Девушка остановила автомобиль за домом, у двери на кухню. Мужчина загнал джип в гараж, вышел и закрыл за собой ворота. Подходя к дому, он негромко насвистывал. Вдвоем они занесли бесчувственное тело Малькольма внутрь и прикрыли за собой дверь.

Кондора отловили, и никто даже не заметил его исчезновения.

Автобус компании «Грейхаунд», на котором ехал Нурич, свернул с магистрали в пятнадцати милях к востоку от Цинциннати. Обычный автобус продолжал бы маршрут, не останавливаясь на ленч, до самого городского автовокзала, но этот следовал по так называемому молочному маршруту, обслуживавшему расположенные в стороне от торных путей остановки. Водителю такой маршрут даже нравился. Хотя любой съезд с магистрали удлиняет маршрут, да и хлопот с напоминаниями пассажирам о том, что им сходить, на порядок больше, такая поездка позволяла увидеть настоящую Америку – крошечные городки, не поглощенные еще расползающимися пригородами. Водитель даже говорил жене (в относительно редкие встречи), что «молочные» рейсы обладают своей поэзией и когда-нибудь он станет рассказывать об этом молодым шоферам, а те будут только кивать с разинутыми ртами.

– Это как наблюдать вымирание бизонов, – добавлял он. – Типа того.

В пятнадцати милях от Цинциннати автобус остановился в одном из тех городков, которые с появлением скоростных автомагистралей оказались на отшибе. У людей отпала нужда сворачивать сюда, чтобы заправить машину или закусить перед въездом в столицу штата, как это было до строительства автострады, сократившей путь на пятнадцать миль или двадцать минут. Впрочем, и сейчас окрестные фермеры заезжали на заправку выпить кофе… собственно, и не на заправку уже, а на стоянку транзитных грузовиков, пользующуюся неплохой репутацией у дальнобойщиков Среднего Запада. Новому владельцу бывшей бензоколонки, а ныне стоянки даже удалось убедить автобусную компанию сохранить здесь остановку для заправки и ленча.

Автобус припарковался между двумя одинаковыми тягачами с фурами-полуприцепами. Пассажиры, не дожидаясь особого приглашения, высыпали из салона и потянулись кто в туалет, кто – если мог себе это позволить – в кафе. Агенты, следившие за Нуричем, продолжали наблюдать за своим объектом, но эта остановка ничем не отличалась от других на пути в Сент-Луис. До сих пор он не сделал ничего подозрительного, так что и здесь от него не ожидали ничего такого. Агенты переглянулись, когда он забрал из автобуса свой чемодан, но когда он вышел из туалета переодетым и побритым, снова расслабились.

Нурич как следует подкрепился ростбифом с картошкой, стаканом молока, пирогом и чашкой кофе. Четверо американских агентов рассредоточились по площади кафе. Двое агентов постарше сидели спиной к Нуричу. Элен, женщина-агент, и третий мужчина помоложе, с длинными волосами, в синих джинсах, линялой рубахе и бутсах, что соответствовало образу студента, расположились по обе стороны от русского у стойки.

Агент в первой из следовавших перед автобусом машин остановил ее рядом с грузовиками, вышел и сделал вид, что звонит из будки телефона-автомата. На самом деле он говорил в микрофон миниатюрного передатчика, докладывая ситуацию Кевину, – тот находился в машине, следовавшей за автобусом, а сейчас стоявшей у заправки в пяти милях отсюда.

– Они сидят в кафе и едят, – сообщил он. – Все как прежде. Роза под колпаком. По расписанию они должны выехать через восемнадцать минут. Пока водитель следовал расписанию с точностью до минуты, и не похоже, что он собьется с графика.

– Где остальные? – спросил Кевин, глядя на проносившиеся мимо по автостраде машины.

– Первый стоит у бензоколонки. Если Роза выйдет и попробует сесть в другую машину, он это увидит. Его напарник делает вид, будто возится с мотором, но на самом деле они в любой момент готовы сорваться с места. Второй стоит у домов в сотне ярдов от заправки. Ведет наблюдение.

– Ладно. – Кевин зевнул. Пока что все протекало на редкость скучно. Вряд ли что-то могло случиться до прибытия в Цинциннати, да и там вероятность чего-либо неординарного сводилась к минимуму. Роза взял билет до Сент-Луиса, хотя Кевин не имел ни малейшего представления о том, что ждет их там. – Второй, выезжайте за три минуты до отхода автобуса. Не торопитесь, чтобы вам не пришлось в случае чего возвращаться. Первый, вы будете двигаться прямо перед автобусом. Старайтесь не отрываться от него, но так, чтобы Роза ничего не заподозрил. Первый, доложите, когда автобус выедет со стоянки, – мы тоже тронемся и догоним его перед въездом в город. Там нас ждут две местные группы – на случай, если наш знакомый сойдет. Терпите, ребята, всего несколько часов осталось. Конец связи.

Кевин повесил микрофон на крючок и взял у своего помощника засохший сандвич с сыром и ветчиной. Отворилась левая дверца, и водитель, разминавший ноги на обочине, сел за руль.

– Ну, братцы, и осточертело же мне таскаться в этой тачке, – заявил он. – Думаете, Роза сойдет в Цинциннати? Хоть там разомнусь как следует…

Кевин покачал головой:

– Очень сомневаюсь. Если только у него не забит там контакт со связным. Впрочем, с ним никогда ничего не знаешь заранее.

Водитель хмыкнул и потянулся за термосом с кофе. Кевин откусил еще кусок черствого сандвича. Он вдруг вспомнил, что уже летал в Цинциннати, и совсем недавно, – выводить Кондора из спячки. Он попытался на мгновение представить, чем сейчас занимается Малькольм, проглотил кусок и принялся думать о секретарше из нью-йоркского отдела ЦРУ.

Водитель автобуса как мог дольше оттягивал объявление об отправлении. Ему нравился владелец стоянки, и он понимал, что чем дольше задержатся здесь пассажиры, тем больше купят. Никогда не помешает оказать услугу приятелю, считал водитель. Примерно половина пассажиров после его объявления поспешили вернуться в автобус – включая двух агентов, которые ели за столиком. Спустя еще две минуты на свои места в автобусе вернулись все пассажиры, кроме пятерых: младшего агента, Элен, пожилой леди, моряка и Розы.

Пожилая леди допила свой кофе, громко рыгнула и отсчитала мелочь, чтобы расплатиться. Она возвратилась в автобус, когда до отхода оставалось меньше трех минут. В кафе остались моряк, двое агентов и объект наблюдения. Роза, похоже, не торопился. Агенты начинали нервничать.

Спас положение для женщины-агента не кто иной, как моряк. Вообще-то он пялился на нее с самого начала поездки. Элен не отличалась какой-то особой привлекательностью, но и моряк, похоже, не был слишком разборчив. В конце концов, она единственная из пассажирок в возрасте старше восемнадцати и младше пятидесяти ехала без спутника. Элен заметила его внимание, но отнеслась к нему с юмором и попыталась представить, как бы он поступил, узнай, что в ее сумочке лежат пистолет и рация, а под поясом спрятан миниатюрный, острый как бритва кинжал в ножнах. Когда пожилая леди расплатилась своими медяками, моряк решил, что пришла пора действовать. Он придвинулся к Элен совсем близко и, дыша на нее перегаром, поинтересовался, не хочет ли она, вернувшись в автобус, пересесть к нему. Элен не упустила такой возможности. Она громко и отчетливо отвергла его предложение и посоветовала отчалить, пока она не позвала водителя автобуса. Оскорбленный в лучших чувствах моряк пробормотал нечто нецензурное и, пошатываясь, направился к выходу. Этот инцидент подарил Элен возможность отложить посадку до самого последнего момента, оставаясь рядом с Розой.

Нурич встал. Он заплатил еще тогда, когда официантка принесла ему заказ, так что мог не задерживаться у кассы. До отхода автобуса оставалась минута. Элен старательно избегала смотреть в его сторону, но оба – и она, и «студент» – обратили внимание на то, что свой чемодан Роза оставил у стула. Ни она, ни ее напарник не произнесли ни слова. Никто другой в зале не заметил того, что произошло. Официантка за стойкой досыпала сахар в сахарницы, со стороны кассы чемодана вообще не было видно, повар все это время не выходил из кухни. Кроме них в кафе находились только трое дальнобойщиков, и сидели они с другой стороны полукруглой стойки.

«Студент» возвращался в автобус перед Розой. Место Нурича находилось в передней части автобуса. Трое мужчин-агентов сидели за ним, Элен – через ряд спереди. «Студент» и Нурич возвратились на свои места за полминуты до отправления.

Элен лихорадочно размышляла. Ей приходилось выбирать, наблюдать ли за чемоданом или следовать за объектом. И времени на принятие решения у нее оставалось очень мало – даже позвать на помощь было нельзя. Русский мог оставить чемодан для передачи, а мог честно забыть его. Если бы она достала рацию и сообщила о ситуации Кевину, это мог бы заметить вероятный сообщник Розы, и тогда вся операция оказалась бы под угрозой. Если бы Элен попыталась связаться с Кевином из туалета, чемодан остался бы на это время без присмотра. Она могла бы намеренно опоздать на автобус, но это тоже грозило бы операции: Роза, вероятно, догадался бы, что кто-то остался с его чемоданом. Изобразить из себя простодушную клушу и принести Розе его забытый чемодан она тоже побоялась. Элен прикусила губу и, так и не найдя выхода из тупика, бросилась к автобусу и поднялась в салон прямо перед водителем.

Медленно, взревывая дизелем, автобус задним ходом начал выруливать со стоянки. Двое агентов в автобусе не знали о чемодане, но и они догадывались, что что-то пошло не так. Все предыдущие посадки в салон происходили спокойно, без спешки. Любое отклонение от нормы автоматически означало неприятности. Но подобно своим коллегам, знавшим про чемодан, поделать они ничего не могли. Не могли даже поговорить друг с другом. Роза же сидел у себя на месте как ни в чем не бывало.

Автобус остановился, тронулся вперед, миновал бензозаправочные колонки и выехал к повороту на дорогу. Нурич сорвался с места как раз тогда, когда водитель притормозил, проверяя, свободна ли полоса.

– Будьте добры, выпустите меня! – воскликнул русский. – Я чемодан в кафе забыл, а до города и на другом автобусе доеду. Насчет билета разберусь в вашей конторе в Цинциннати.

Ошеломленный водитель, не раздумывая, дернул за рычаг, и дверь с шипением отворилась. Нурич соскочил на обочину прежде, чем водитель нашел что сказать. Он пожал плечами, закрыл дверь и вырулил на дорогу.

Элен вздрогнула, когда дверь за Розой закрылась. Она на мгновение зажмурилась, потом повернулась к коллегам. На их лицах читалось то же беспомощное отчаяние. Остановить автобус они не могли, преследовать Розу – тем более: он бы все понял, и операция на этом и закончилась бы. Впрочем, русский, возможно, и так знал, что за ним следят… хотя его трюк, может, был простой мерой предосторожности. Автобус снова притормозил у знака перед выездом на шоссе.

Элен посмотрела в окно. Машины наблюдения – как авангард, так и арьергард – находились слишком далеко, чтобы перехватить Розу у стоянки и проследить, встречается ли он там с кем-нибудь, даже если связаться сейчас с ними по рации. Элен решила рискнуть: конечно, был шанс на то, что она сорвет операцию, но в случае бездействия он превращался в почти абсолютную неизбежность.

Элен вскочила и подбежала к водителю.

– Пожалуйста, остановите! – почти срываясь на крик, взмолилась она. – Выпустите меня отсюда! Я беременна, меня тошнит, сейчас вырвет! Я позвоню со стоянки мужу в Цинциннати, он заберет мои вещи на автовокзале, а потом подъедет за мной сюда.

Не дожидаясь ответа водителя, она протянула руку, дернула за рычаг и выпрыгнула из автобуса до его остановки.

Элен пошатнулась, но сумела удержать равновесие.

Водитель потрясенно смотрел на то, как уже второй пассажир покидал автобус в течение какой-то минуты. Он разинул рот, снова не нашел что сказать, философски покачал головой и закрыл дверь. В конце концов, мало ли что придет в голову этим идиотам, верно? Элен подождала, пока автобус не проедет мимо. Теперь она стояла на стоянке грузовиков, и Роза запросто мог увидеть, что она сошла. Если русский вооружен, ничто не мешает ему застрелить Элен прежде, чем она успеет заметить угрозу. Она инстинктивно напряглась в ожидании пули.

Никто не выстрелил.

Медленно, очень медленно, прижимая сумочку к груди, Элен двинулась в направлении стоянки. Один из сотрудников, протиравший стекла стоявшей у заправки машины, удивленно покосился на нее, но промолчал. Она заглянула в машину – никого.

Так же осторожно Элен подошла к боковому выходу из кафе. За спиной послышался вздох пневмосистемы тормозящего грузовика, и она оглянулась через плечо, но увидела всего синюю махину, выруливающую на шоссе. Элен обошла угол и заглянула в окно, пытаясь разглядеть сквозь свое отражение интерьер кафе. Розы внутри не оказалось. Она вошла, нервно стуча каблуками по плиточному полу. Взгляд направо… взгляд налево… Миновала стойку, за которой сидели, любезничая с пухлой официанткой, двое дальнобойщиков. Они замолчали, глядя на нее, но Элен не обратила на них внимания и прошла в следующее помещение – кассу заправки. Еще один сотрудник заполнял там какие-то бланки.

За спиной хлопнула дверь, и агент едва не взвизгнула от неожиданности. Рука сама собой нырнула в сумочку, и Элен наполовину обернулась, чуть пригнувшись. Владелец машины, стоявшей у колонки, – толстый, лысеющий экономист из Кентского университета, – с удивлением увидел перед собой странную женщину, смотревшую в его сторону с полубезумным выражением. Поскольку в самом себе он был совершенно уверен, мужчина оглянулся через плечо, но не заметил ничего особенного. Повернув голову обратно, он увидел, что она смотрит в ту же сторону. Поосторожнее с безумными тетками, подумал экономист.

Элен на мгновение зажмурилась от облегчения. Держи себя в руках, скомандовала она себе. Головой думай, головой. Она вышла и быстрым шагом обошла стоянку по периметру. Розы там не оказалось. Элен полезла в сумочку за рацией, но передумала. Отбросив всякую заботу об анонимности, она забежала обратно в кафе.

– Прошу прощения, – обратилась Элен к официантке и дальнобойщикам. – Я сотрудник полиции. На автобусе, который только что отошел отсюда, ехал один человек. Мы его преследуем. Он сошел с автобуса и вернулся сюда. Куда он направился?

Двое у стойки и официантка удивленно переглянулись. Элен хотелось с визгом поколотить их кулаками, так медлили они с ответом.

– Так вы, стало быть, коп? – поинтересовался один из водителей.

– Да, и все это очень важно. Пожалуйста, ответьте мне быстро, видели ли вы кого-то из пассажиров после отхода автобуса?

Первый дальнобойщик нахмурился и хотел что-то сказать, но его опередила официантка:

– Да, я видела. Он вошел прямо сюда, а вышел через заправку.

– Но куда он отправился? – Элен едва не срывалась на крик. – Вы видели, куда?

– Я же сказала – на заправку, – повторила официантка, которую все это начинало беспокоить. Три недели назад пьяная туристка схватила нож для разделки мяса и изрядно попортила им казенную мебель. Владелец заявил, что в этом и ее, официантки, вина – и с какой, интересно, стати? Ей очень не хотелось повторения чего-нибудь в этом роде.

– Но его там уже нет! – выкрикнула Элен.

– Ну а я-то тут при чем? – взвизгнула в ответ официантка.

– Послушайте, девочки, – вмешался второй дальнобойщик, явно не любитель громких сцен, – почему бы нам всем не присесть и не обсудить все спокойно? А потом мы могли бы все пойти и поискать его, если это так нужно.

– Некогда, – ответила Элен уже спокойнее. – Скажите, а после автобуса отсюда еще кто-нибудь уезжал?

Официантка, слегка успокоенная сменой тона Элен, пожала плечами:

– Только Пуласки на своей колымаге… но он здесь все время ездит.

– Ба, – вскинулся первый дальнобойщик, – если на то пошло, я тоже видел. Ну, за рулем-то был старина Фриц собственной персоной. Однако, когда он выезжал отсюда, в кабине с ним еще кто-то сидел.

– Куда они направились? Вы знаете, куда они направились?

– Ну, знать-то не знаю, но Фриц ездит из Чикаго, стало быть…

– Оставайтесь здесь! – рявкнула Элен. Она пулей выбежала из кафе и посмотрела вдоль шоссе – сначала в одну сторону, потом в другую. К этому времени в ее руке уже появилась рация.

– Горлица-три, – такой у нее был позывной, – вызываю Центр. Горлица-три – Центру. У нас пожар. Повторяю, у нас пожар. Срочно сюда.

В двух милях от этого места Кевин жестом дал водителю знак прижаться к обочине. Ехавшая за ними машина последовала их примеру. Потянувшись за микрофоном, Кевин вгляделся в шоссе. С того места, где они остановились, уже можно было разглядеть выезд со стоянки, где в последний раз видели Розу.

– Горлица-три, говорит Центр. Где вы и что, черт подери, у вас там творится?

– Роза соскочил с автобуса прежде, чем тот выехал со стоянки. Я преследовала его, но опоздала. Полагаю, Роза уехал на грузовике, который только что отсюда выехал. Я видела один, стартовавший в направлении Цинциннати примерно в это время. Синий следует за автобусом с интервалом в несколько минут. Мне нужна помощь – подержать всех, кто здесь, на предмет проверки.

У Кевина мгновенно пересохло во рту.

– Горлица-три, Роза разведывал это место, прежде чем слинять?

– Не знаю. Не представляю, каким образом. Думаю, он просто хорошо подготовился – ну и сам чертовски хорош.

– Похоже на то. Не уходите со связи. Центр – всем машинам. Слышали переговоры?

Одна за другой три остальные машины и ожидавшие в Цинциннати группы подтвердили, что в курсе плохих новостей.

– Ладно, теперь делаем вот что. Четвертая (машина, которая вместе с автомобилем Кевина шла в арьергарде автобуса) направляется на стоянку. Поможете там Горлице-три разобраться с местными и обеспечите прикрытие. – Указанная машина немедленно тронулась с места и поехала к стоянке грузовиков. – Первая, продолжайте следовать перед автобусом. Вторая, отстаньте немного. Если повезет, грузовик догонит вас через несколько минут. Попробуйте разглядеть, сидит ли в нем Роза. Ну и все, что полагается: номер, описание и прочее. Потом выходите из игры – считайте, вы засветились. Я еду за ним один до тех пор, пока на помощь не подтянутся экипажи из Цинциннати. Может, позову на помощь Первую. До тех пор пока Вторая не увидит Розу, считайте, у нас неприятности. Крупные неприятности.

Выключить микрофон Кевин не потрудился. Он с такой силой повесил его на крючок, что чуть не оторвал петлю.

– Вот сукин сын, – буркнул он, когда машина тронулась с места. – Чертов сукин сын.

Водитель промолчал. Он осмелился подать голос только через милю, когда они уже миновали стоянку.

– Сэр, – осторожно спросил он, – а не стоит ли нам связаться с конторой, сообщить им плохие вести?

Некоторое время Кевин молча смотрел в окно на проплывающие мимо холмы.

– На кой черт? – произнес он наконец. – Мы сами пока не знаем подробностей.

Они проехали в молчании еще пять миль, потом из динамика донесся треск помех.

– Вторая вызывает Центр, Вторая вызывает Центр. Грузовик обогнал нас тридцать секунд назад и скрылся из виду. Я не радировал раньше из опасения, что он заметит это в зеркала. Мы на девяносто процентов уверены, что пассажиром там едет Роза. Повторяю, мы полагаем, это Роза. Номера грузовика считали, описание тоже есть. Прием.

– Хорошо, – с облегчением выдохнул Кевин. – Сообщите это в Вашингтон по закрытому каналу. Мне нужно знать все, что они смогут нарыть на этот грузовик, и знать это срочно. Натравите на них Старика, если для этого нужно согласование. Мы пойдем по следу. Цинциннати, подготовьте экипажи нам на смену. Я не хочу засветиться. Первая, плюньте на автобус. Держим под колпаком грузовик, пока нас не сменит Цинциннати. Конец связи.

Кевин нетерпеливо поерзал в кресле. Водитель прибавил газу, обгоняя редкие в этот час попутные машины. Через пару минут они догнали грузовик, как раз въезжавший на окраину Цинциннати. Прикрывая рукой микрофон, Кевин подтвердил машине номер два, что грузовик тот самый, потом скомандовал водителю отстать.

Глянув в зеркало заднего вида, Кевин заметил, что его помощник на заднем сиденье тоже нервно поглядывает в зеркало. Кевин улыбнулся и покачал головой.

– Ф-фух, – произнес он. – Едва не ушел.

Нурич, спрыгнув с автобуса, быстрым шагом вернулся на стоянку. Войдя в кафе через боковую дверь, он обогнул стойку, почти не сбавляя шага взял свой чемодан и, не глядя на остальных, вышел в дверь, ведущую на заправку. Там уже стоял в ожидании отъезда грузовик с полуприцепом. Нурич обошел кабину и открыл правую, пассажирскую дверь.

– Мистер Пуласки? – обратился он к полному, нервно ерзавшему на месте водителю. – Меня зовут мистер Джонс. Полагаю, вы меня ждете. Поехали? Путь предстоит неблизкий.

Нурич сунул чемодан за спинку кресла и вскарабкался на пассажирское сиденье. Водитель судорожно сглотнул, чуть дрожащей рукой потянул за рычаг переключения передач и вывел тяжелую машину на шоссе.

Мистеру Пуласки очень хотелось сохранить веру в святого Христофора, несмотря даже на то, что святой плохо кончил.

Глава 9

– Что это ты выдумываешь? – строго спросила Гусеница. – Да ты в своем уме?

– Не знаю, – отвечала Алиса. – Должно быть, в чужом. Видите ли…

– Не вижу, – сказала Гусеница.

– Боюсь, что не сумею вам все это объяснить, – учтиво промолвила Алиса. – Я и сама ничего не понимаю. Столько превращений в один день хоть кого собьет с толку.

– Не собьет, – сказала Гусеница.

– Вы с этим, верно, еще не сталкивались, – пояснила Алиса. – Но когда вам придется превращаться в куколку, а потом в бабочку, вам это тоже покажется странным.

– Нисколько! – сказала Гусеница.

– Что ж, возможно, – проговорила Алиса. – Я только знаю, что мне бы это было странно.

– Тебе! – повторила Гусеница с презрением. – А кто ты такая?

Мужчина любил решать ребусы – любил с самого детства. Это ведь так здорово – разгадать загадку, придуманную кем-то, совершенно тебе незнакомым. Он вообще любил тайны – от обычных игр в шарады и до загадок истории. Впрочем, его восхищала жизнь как таковая – в конце концов, жизнь ведь тоже загадка, верно?

Он посмотрел на распростертое на кровати тело Малькольма.

Восхитительно, подумал он, просто восхитительно. Еще большее восхищение вызывал у него способ, с помощью которого он собирался решить этот ребус. Взгляд его скользнул по голой руке Малькольма. Чуть выше локтя на коже темнели три крошечные точки. Девушка в другом конце комнаты убирала в футляр инструменты. Что ж, нельзя не признать, она хорошо знает свое дело. Это как раз то, что сейчас нужно. Как бы ему ни нравилась работа с психотропными препаратами, хорошо, что прислали именно ее, – в противном случае ему пришлось бы тратить время на то, чему ее обучили в Центре, а у него была совсем другая специальность.

Девушка обернулась. Она не произнесла ни слова, но явно ожидала его распоряжений.

– Кажется, – произнес он по-английски, – ситуация изменилась настолько, что нам стоит посоветоваться с начальством.

Это удивило девушку.

– Но зачем? Вряд ли они предложат нечто новое. Ко времени, когда они свяжутся с директором, будет поздно что-то менять.

– Знаю, – отозвался ее спутник. – Но наше начальство имеет право одобрить план, который я предложу.

Девушка промолчала, но было заметно, что ей это не нравится. Маловато у нее интереса к жизни. Как все-таки удачно вышло, что руководителем назначили его! Он почти не менял тона, но теперь в его голосе зазвенели командные нотки.

– Посмотри за ним до моего возвращения и выведай о нем все, что сможешь. Не сухие даты, а его личность – пристрастия, антипатии, страхи. Страхи важнее всего. Я не ожидаю от тебя чудес психоанализа, но хочу, чтобы ты с ним хорошо познакомилась. Это может помочь вытянуть из него пару-другую важных личных тайн. А их, в свою очередь, можно при необходимости использовать против него.

– Вы собираетесь сохранить ему жизнь?

– Более того, товарищ, я намерен его использовать.

– Но как? Не думаю, чтобы его можно было подкупить или обратить. Мы могли бы, конечно, запугать его, чтобы заставить действовать в нашу пользу, но от него ведь никакого толку. Он даже не профессионал. Зачем ему нам помогать?

– Затем, что в конечном счете нам нужно одно и то же. Все, что известно американцам, – это что сюда направляется советский агент, а их покойник каким-то образом связан с другим советским агентом по имени Крумин. Им нужен Крумин. Мне кажется, мы сможем убедить этого Кондора нам помочь.

– А для этого вам нужно связаться с начальством?

– И немедленно. Мы можем продержать американца здесь до вечера. Если он не выйдет с ними на связь, он все равно что покойник. Мне не нужно, чтобы в наши дела встревало его начальство. Они неминуемо заинтересуются нами, и к тому же они ведь упертые, слишком любят делать все по-своему.

– И как долго нам придется держать его под контролем?

– Неделю, максимум десять дней. События разворачиваются слишком быстро, так что вряд ли все продлится дольше.

Девушка даже не пыталась скрыть своего скептицизма.

– Вы думаете, у нас получится?

– Разумеется. Это вполне в наших силах. А теперь за работу. Я вернусь к половине пятого.

– А что, если они не одобрят вашей идеи?

Мужчина нахмурился.

– Ну, это будет не так интересно, но не страшно: просто станем действовать согласно изначальному плану.

Он повернулся и, насвистывая, спустился по лестнице. Девушка смотрела в окно, как он, надев куртку, садится в машину и отъезжает. Она вздохнула, постояла у окна еще несколько минут и направилась к конторке за инструментами. Спустя две минуты после того, как она выдернула иглу шприца из руки Малькольма, тот застонал. Полностью в сознание он не пришел, балансируя где-то на грани забытья. Медленно, очень медленно девушка начала задавать вопросы.

В голове у Малькольма клубились сны: какие-то уродливые, отвратительные фантазии всплывали, сплетались, срастались друг с другом, вызывая у него странную смесь страха и омерзения. Это продолжалось мучительно долго, и все время та часть его сознания, которая пыталась цепляться за реальность, бессильно наблюдала за происходящим. Первые более-менее внятные мысли, которые смогли пробиться сквозь эту дрему, потрясли его почти до слез.

Я вернулся, подумал Малькольм, хотя плохо представлял, где находился прежде. Это напоминало пробуждение после затяжной попойки. В памяти всплыл образ девушки у обочины, а вслед за ним – воспоминания о том, чем он занимался, куда ехал. Малькольм заставил себя лежать совершенно неподвижно, ничем не выдавая того, что очнулся. Глаз он не открывал. Чисто подсознательно он напряг мышцы – тело, похоже, было невредимо, если не считать ноющей боли в затылке. Контактные линзы оставались в глазах. Малькольм лежал на спине, раздвинув ноги, привязанные к чему-то за лодыжки так, что он мог подвинуть их лишь на пару дюймов. На запястьях тоже что-то было, очевидно наручники, и тонкая цепочка, которую он нащупал пальцами, явно к чему-то крепилась. Короче, двигаться он практически не мог. Малькольм лежал, повернув голову направо, и его щеки касалось что-то прохладное. Простыни, подумал он. А затылком я ощущаю подушку. Одежду на нем, похоже, оставили – за исключением рубахи с длинными рукавами и башмаков.

Малькольм сосредоточился на звуках. Откуда-то доносилось негромкое гудение; судя по всему, его источник находился в этом же доме. Где-то в другой части здания слышались голоса, тихая музыка. Радио? Малькольм напряг слух, но никого поблизости не услышал. Стараясь не тянуть носом воздух слишком шумно, он принюхался. В первую очередь он узнал собственный запах – кислый запах пота, немытого тела. Мне не жарко, подумал он, так почему же я вспотел? Он понюхал еще. Домашняя пыль, какая-то дезинфицирующая жидкость, странный запах, какой бывает в медицинском кабинете, аромат какой-то еды на плите, а еще… кофе.

Медленно, осторожно Малькольм приоткрыл правый глаз, надеясь, что, раз он лежит правой щекой на подушке, этого никто не заметит.

Он лежал в постели. За складками белоснежной простыни оказалась выбеленная или оклеенная белыми обоями стена. Комната. Маленькая комната. С его кровати была видна открытая дверь, а за ней – короткий коридор и лестница. Слева от двери стояла старая деревянная конторка. За ней виднелись две полки; Малькольм предположил, что их больше, просто остальные с его места не разглядеть. На конторке находились большие электронные часы со светящимися стрелками и циферблатом. В комнате хватало света, так что светящегося фосфора не потребовалось – Малькольм и так рассмотрел время: 4:45. Что, подумал он, это еще сегодня? Слышавшееся гудение исходило именно от часов.

Малькольм притворялся спящим еще около минуты. Ничего нового он за это время не узнал, но неподвижность начала утомлять – как физически, так и морально. Он не помнил точно, надо ли время от времени шевелиться, чтобы не сводило мышцы, но на всякий случай остался неподвижным. Еще его охватила тревога, которая с каждой секундой усиливалась. Он не имел ни малейшего представления о том, кто его похитил и зачем, однако это вполне могли оказаться убийцы Паркинса. Это нравилось Малькольму все меньше. Он наконец вспомнил, что означают эти странные ощущения и хаос в голове. Как-то раз его допрашивали, обколов разной дрянью, и все это очень напоминало тот инцидент. Значит, его похитители выкачали из его бедной одурманенной головы все, что он знал, – тем более Малькольм пробыл у них по меньшей мере полдня.

Из этого вытекало еще одно, не самое утешительное предположение. Малькольм при всем желании знал слишком мало, чтобы допрашивать его на протяжении нескольких дней. Умелому дознавателю хватило бы и часа на то, чтобы выведать все необходимое. Поэтому то, что Малькольм все еще оставался в живых, ничего не значило. Насколько можно судить, он представлял собой улику. Не самую, скажем честно, угрожающую, но все же улику. А раз так, проблему. Проблему, разрешить которую можно просто и с минимальными затратами – всего одной пулей.

Ну ладно, подумал Малькольм, все же постараюсь прожить как можно дольше. Он открыл глаза, повернул голову и потянул затекшие мышцы, насколько это позволяли узы.

– Полагаю, последние несколько минут вы притворялись, – произнес мягкий, вежливый голос откуда-то слева.

Малькольм вздрогнул и посмотрел в сторону говорившего. Ему-то казалось, что в комнате никого нет. Голос принадлежал подтянутому мужчине среднего роста, непринужденно развалившемуся в ротанговом кресле. Его кожа тоже была смуглой, хотя и посветлее, чем у девушки на дороге, – это вполне можно назвать ранним, весенним загаром. Однако что-то подсказывало Малькольму, что цветом кожи мужчина обязан не солнцу, а наследственности. Лицо казалось слишком узким для того, чтобы быть привлекательным. Нос среднего размера, губы хорошей, правильной формы, да и уши тоже. Мягкие темные волосы, постриженные чуть длиннее, чем полагалось бы в армии, обрамляли улыбающееся лицо. Но в первую очередь внимание Малькольма привлекли глаза. Узкие, немного раскосые, с большими зрачками на белоснежных, без единой прожилки белках.

– Для начала, – продолжил мужчина, – позвольте вам кое-что объяснить. Прежде всего вы надежно обездвижены. Попытки освободиться обречены на неудачу. Впрочем, даже если бы вы не были связаны, любое сопротивление или попытка к бегству привели бы к неприятным для вас последствиям. Вы останетесь в таком положении до тех пор, пока я не сочту, что вы осознали это должным образом. Нейтрализация подобных усилий доставит мне не много удовольствия и ровным счетом никакого интереса, а смысла в них все равно не будет. Прошу вас, не утомляйте меня, нападая на одного из нас или пытаясь бежать.

Малькольм сглотнул, стараясь увлажнить пересохшее горло.

– Я никогда не любил утомлять кого-либо, – произнес он.

– Вот и отлично! – с облегчением воскликнул мужчина. – Просто замечательно! Я так и думал, что у вас, Малькольм, окажется чувство юмора. Оно вам здесь очень даже не помешает. Но еще и сообразительность? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Поиграй с ним, подумал Малькольм. Пусть забавляется.

– Ну, я рад, что вам это нравится. Постараюсь сделать все возможное, чтобы катить мяч куда нужно.

– О, надеюсь, что так. В таком случае наше сотрудничество может стать приятным для обеих сторон. У нас наверняка найдется о чем рассказать друг другу. Однако же, полагаю, вам в нынешнем состоянии это не совсем удобно, да и мышцы, наверное, затекли. Как считаете, вы могли бы спуститься вниз, или же вам проще побеседовать здесь?

Надо осмотреть дом, насколько это возможно, решил Малькольм.

– Я бы попробовал идти. И потом, мне нужно в туалет.

– Ну конечно, – радушно промурлыкал мужчина. – Разумеется.

Он встал из кресла с кошачьей легкостью и склонился над кроватью. Джемпер он надел поверх легкой футболки. Впрочем, чуть ниже левой подмышки свитер слегка оттопыривался. Мужчина развязал лодыжки Малькольма и отпер ключом цепочку, крепившую наручники к левой ножке кровати. Сами наручники он при этом не снял.

Для этого ему пришлось придвинуться к Малькольму совсем близко. Малькольм прикинул, стоит ли лягнуть его ногами в голову… ну, или огреть наручниками. Однако даже голос мужчины не давал повода усомниться в его стопроцентной уверенности в себе. Да и двигался он с легкостью настоящего профессионала. Более того, он не мог не догадываться, какие мысли мелькают у Малькольма в голове. Малькольм не испытывал никаких сомнений в том, что при прочих равных шансах этот странный мужчина без труда одолеет его в поединке любого рода. По правде говоря, Малькольм ощущал себя маленькой пухлой мышкой, развлекающей очень опытного хорька, и это ощущение ему сильно не нравилось.

Хозяин дома помог Малькольму встать на ноги и спуститься по лестнице на первый этаж, к туалету. Малькольм медленно и спокойно поднял свои скованные наручниками руки и вопросительно глянул. Мужчина почти сочувственно улыбнулся, но отрицательно покачал головой. Наручники как были, так и остались на запястьях.

Как выяснилось, пользоваться туалетом со скованными руками – занятие не из легких, на грани возможного. Малькольм понял, что его пленитель отказался снять наручники не столько из соображений безопасности, сколько ради того, чтобы унизить и деморализовать его. Покончив с неотложными делами и с трудом оправив одежду, Малькольм покосился на свое взъерошенное отражение в зеркале. Глаза покраснели от сна в контактных линзах, кожа чуть побледнела по сравнению с утром. Во всем остальном он казался в порядке – усталый, небритый, грязный, но все же более-менее в норме.

Боже праведный, подумал он, я даже чувствую себя более-менее в норме. Почему я не кричу? Почему испытываю только беспокойство, а не панику? Малькольм тряхнул головой, так и не найдя ответа. За дверью мурлыкал что-то себе под нос хозяин дома. Тональность и темп мелодии слегка менялись – видимо, по мере нараставшего раздражения из-за того, что он, Малькольм, так долго возится в этом чертовом сортире. Не факт, конечно, но скорее всего.

Малькольм попробовал составить психологический портрет мужчины за дверью, представить его более человечным, чтобы с ним было проще разговаривать и вообще иметь дело. Это же гибрид, вдруг догадался он, какая-то уродливая помесь… кого?.. Пожилого джентльмена, Кевина и Карла! Нельзя сказать, чтобы такой «портрет» утешил Малькольма. Он поежился и отворил дверь.

Мужчина улыбнулся ему. Малькольм решился на небольшой эксперимент.

– Бьюсь об заклад, вы подумали, что я провалился в дыру.

Улыбка у мужчины стала шире, почти искренне веселой. Он даже негромко рассмеялся.

– Ну, не совсем. Вам повезло, что этого не случилось. Боюсь, плавать в этих наручниках было бы слегка затруднительно.

– Думаю, да, – согласился Малькольм.

– Давайте-ка присоединимся к моей коллеге, – предложил мужчина.

Девушка ждала их на кухне, занимаясь готовкой. Она на мгновение оторвала глаза от мяса, встретилась взглядом с Малькольмом и снова занялась своим делом. У Малькольма сложилось неприятное впечатление, что она смотрела на него точно так же, как на мясо, которое резала. Повинуясь жесту мужчины, он сел на стул у стола.

Девушка закончила с мясом и молча принесла Малькольму чашку кофе. Она покосилась на мужчину, но тот отрицательно покачал головой. Вместо этого он кивнул в сторону второго стула, и она послушно села. Мужчина вежливо подождал, пока Малькольм допьет чашку, и снова наполнил ее из кофейника, который поставила на стол девушка. Только после этого он заговорил:

– Полагаю, у вас имеются к нам вопросы.

Малькольм подумал, прежде чем спрашивать. Веди себя умно, но не слишком умничай.

– Могу я тоже воспользоваться сывороткой правды?

Мужчина улыбнулся, хотя вопрос явно пришелся ему не по вкусу. У любой шутки есть свои пределы.

– Мне очень жаль, но вам придется просто поверить нам – руководствуясь своими инстинктами, конечно.

Малькольм пожал плечами.

– Ну, не знаю. Скорее всего, вы прекрасно знаете вопросы, которые мне хотелось бы задать. Может, ради экономии сил и времени вы просто расскажете все, не дожидаясь моих вопросов? Возможно, мне захочется узнать что-то еще, но так вы, по крайней мере, поведаете свою историю без помех и перебиваний.

Мужчина благодарно кивнул.

– Отличное предложение, Кондор… что за отвратительная кличка. Просто ужасная безвкусица. Порой отсутствие фантазии у вашего начальства меня просто поражает. Но ладно, я отвлекся. Меня зовут Чу. Мою помощницу – Шейла Мин. Вообще-то это не настоящие наши имена, но даже если бы мы представились настоящими, все равно пришлось бы переиначить их на английский манер. В противном случае, боюсь, вы бы коверкали их при произношении, а нам это было бы неприятно. Мы сотрудники разведки Китайской Народной Республики, и вы находитесь у нас в плену, в доме, расположенном в Канаде, недалеко от границы с Монтаной. Возможно, нам стоит начать рассказ с событий, имевших место несколько лет назад. Как вам известно, отношения между Союзом Советских Социалистических Республик – этой огромной страной, которую в Америке называют просто Россией, – и нашим государством на протяжении последнего десятилетия остаются напряженными. В действительности они таковы еще с тех пор, как Китай объединился после Второй мировой войны, а этот псих генералиссимус с позором бежал с материка. Конечно, случались смягчения и обострения этих отношений. Хотя в целом обе страны остаются тем, что вы назвали бы «союзниками», периодически дело доходит до вооруженного противостояния. В числе прочего это противостояние проявляется в том, что ваши писатели, вероятно, назвали бы «темным миром шпионажа». Нам обязательно надо побеседовать с вами об этом литературном жанре. Я ведь тоже посвятил довольно много времени его изучению, пусть и не так профессионально, как вы.

На протяжении многих лет мы разрабатывали различные проекты совместно с советской разведкой. Примерно столько же лет мы противостояли их попыткам шпионить за нами и лезть в наши дела. Порой у наших агентов дело доходило до прямых стычек с советскими агентами – как, кстати, и с вашими. Однако обычно мы обходились взаимоприемлемыми мерами вроде дипломатических нот, высылок и тому подобного. В начале тысяча девятьсот семьдесят четвертого года по вашему календарю наши страны обменялись очередными такими ходами.

Как раз в это время мы обнаружили весьма интересные вещи. Один советский агент, который прежде почти не светился в операциях, кое-что нам рассказал. То, как мы это узнали, дает почти стопроцентную гарантию того, что его начальство осталось в неведении. Не буду утомлять вас ненужными подробностями – суть в том, что начиная с шестьдесят четвертого года с нашими тайными операциями начали происходить довольно неприятные вещи. Скажем так, нам это очень не нравилось. Так вот, пойманный советский агент поделился с нами – после некоторого убеждения – кое-какой информацией, позволившей связать все инциденты в единую цепочку. И еще он сообщил имя – имя офицера советской разведки, управлявшего всеми этими операциями и лично принимавшего в них участие. Его фамилия – Крумин. Да, Крумин. Допросив вас, мы убедились, что это имя вам известно. Оно связано с загадочной смертью вашего агента Паркинса. Каким именно образом, мы знаем не больше, чем вы, но связано. Другие данные, которые выложил нам советский агент, подтверждают эту связь.

Пойманный агент, оперативник среднего звена, работавший в органах с начала Второй мировой войны, за это время повидал довольно много. Он рассказал уйму интересного и помимо того, что нас беспокоило больше всего. К сожалению, Крумин, похоже, очень ответственно относится к вопросам безопасности, а агент знал ситуацию только в общих чертах. Впрочем, и этого более чем достаточно. Судя по всему, Крумин не имеет постоянной приписки, зато ему даны самые широкие полномочия. Он орудует по всему земному шару. Агент полагает, правда, что он предпочитает страны третьего мира. Его можно назвать специалистом, но узким, в той области, которой Советы обычно не занимаются. Пойманный агент подарил нам один бесценный бриллиант: информацию об операции, которую Крумин проводит в Соединенных Штатах, причем в этом конкретном регионе. Агент помог нам отследить некоторые перемещения Крумина. Конкретного описания Крумина у нас нет. Известно только, что он немолод. Мы не представляем, чем конкретно он занят в Соединенных Штатах, кто здесь с ним работает. Мы полагаем, что он сейчас в Америке или направляется в нее. Потому мы здесь и находимся. Мое начальство чрезвычайно недовольно деятельностью Крумина в Китае. В высшей степени. Однако выражать это недовольство советскому руководству было бы глупо. Прежде всего бессмысленно, а главное, это продемонстрировало бы определенную слабость с нашей стороны. Поэтому мы должны пообщаться с Круминым на месте действия. Собственно, это и является целью нашей операции.

Шейла работает в Канаде уже два года. Она получила визу беженца с японскими корнями. Мы нашли ей канадских родственников – далеких, но вполне правдоподобных. Пара невинных стариков. Они не сомневаются в ее происхождении. Они проживают в том, что у вас называется «домом для престарелых», в Летбридже. Их внучатая племянница навещает их раз в неделю, а еще готовит документы на получение канадского гражданства. Она живет здесь, на их старой ферме, выращивает экологически чистые овощи для ресторанов. Я въехал в страну месяц назад, незаконно, но здесь все верят в то, что я ее родственник, приехавший в гости. Ее старики тоже в это верят. К счастью, в этих краях довольно много выходцев из Восточной Азии. К сожалению, большинство из них японцы, но нам удается под них подделываться. А для людей западных мы все на одно лицо – что нам даже на руку. Вот в вашей стране очень трудно раствориться где-либо, за исключением Сан-Франциско и Нью-Йорка. Полагаю, ваши агенты сталкиваются с похожими проблемами в Китае и Африке.

Мое задание предельно просто: найти Крумина и узнать все о его китайских операциях. Владея этой информацией, мы сможем счесть его не представляющим угрозы и тем самым эффектно и унизительно утереть нос Советам. Вплоть до сегодняшнего дня нам не везло. Поскольку действовать в Монтане нам трудно, пришлось искать информацию из других источников. Нам известно, какого рода делами Крумин занимался в Китае. В Монтане ничего подобного не происходило. Во всяком случае, до смерти мистера Паркинса. Некоторое время назад Шейла, пользуясь… гм… определенной методикой, завербовала служащего Военно-воздушных сил, работающего на авиабазе Мальмстрем. В обмен на денежное вознаграждение, а также на, скажем так, некоторые плотские удовольствия он передал нам довольно много информации.

Малькольм покосился на девушку. В голосе Чу послышались садистские нотки, но она никак не отреагировала. Чу тем временем продолжал:

– Военный думает, что сведения о системе охраны пусковых шахт помогают Шейле провозить контрабандой марихуану. Само собой, он держит нас в курсе всего необычного, что происходит в этих краях. При вашей странной американской страсти все выбалтывать, узнать последние новости нам не составило труда. Смерть Паркинса нас заинтересовала. Разумеется, на самой базе из нее тайны не делали, хотя сомневаюсь, что о ней знал кто-то из рядовых местных жителей. Хотя нашему информатору ничего толком не известно, за исключением того, что ВВС утаивают факт убийства на стартовой позиции, его информация позволяет предположить – возможно, мы излишне оптимистичны, – что в этом замешан Крумин. Когда он сообщил о том, что на базу прибыл «офицер спецслужб», которому устроили поездку по всем точкам и который потом уехал в Шелби, мы поняли, что вашим властям известно что-то помимо самого факта убийства. Все тот же военный помог нам узнать цель вашей поездки; он даже обеспечил нас такими мелочами, как фотографии вас и вашей машины. Ну а мы, потрудившись немного, сумели отыскать вас, колесившего по прерии согласно своей славной легенде.

– Но зачем? Зачем было похищать меня? Не понимаю…

Чу улыбнулся:

– Ваше, так сказать, похищение – просчитанный риск. Мое начальство согласилось со мной в том, что нам необходимо знать, многое ли известно американцам. С одной стороны, это сэкономит нам силы и время. С другой – нам необходимо добраться до Крумина раньше вас… ну или, по крайней мере, одновременно. В противном случае наши позиции в игре с Советами заметно ослабнут. Изначальный план предусматривал похищение, допрос и вашу смерть – скорее всего, в результате автокатастрофы. Ваша гибель, разумеется, привлекла бы внимание ваших властей к этому месту, но мы надеялись, что к этому времени опередили вас на несколько ходов, первыми найдем Крумина и уберемся восвояси. Однако у меня возникла идея получше.

– А в этой идее получше я остаюсь в живых? – поинтересовался Малькольм. Вплоть до описания того, что сделала девушка с типом из ВВС, история представлялась ему просто любопытной. Теперь же, когда в нее оказался вовлечен он сам, все это живо его обеспокоило.

– Ну разумеется! Если вы, конечно, сыграете свою роль как надо.

– А моя роль заключается в…

– Давайте, – перебил Малькольма Чу, – не будем забегать вперед. Всему свое время. Самое важное в моей операции – это нейтрализация Крумина. Таким образом, она не нацелена ни против Соединенных Штатов, ни против их интересов, хотя, конечно же, нельзя отрицать того, что в ваших интересах, чтобы Китай и Советский Союз продолжали держать друг друга за горло. В последнее время США и Китай относятся друг к другу вполне дружески, и это идет на пользу обеим сторонам. Так что наш добрый жест к вам будет принят с благосклонностью и, возможно, сопроводится ответными любезностями. Подобный обмен можно считать дополнительным унижением для Советов. Учитывая все это, зачем убивать американского агента, который не угрожает ни мне, ни моей стране? Особенно такого малоэффективного агента, как вы?

Я нахожусь в Канаде лишь временно. Моя легенда разовая и не рассчитана на повторное применение. Легенда Шейлы и без того не отличается надежностью. В случае, если ее прошение о гражданстве рассмотрят, ее подвергнут тщательной проверке. Мы и в первый раз, провозя ее сюда, испытывали сложности с иммиграционной службой. Второй проверки Шейла может и не выдержать, а ведь до рассмотрения осталось совсем немного времени. И в любом случае она уже собрала с работающего здесь источника информации, так сказать, максимально возможный урожай. После того как мы вас допросили и узнали все, что вы могли сообщить, стало ясно, что в исходный план нужно внести изменения. В связи с тем, что моей целью является нейтрализация Крумина и Соединенные Штаты не участвуют в этой операции в качестве враждебной нам стороны, учитывая состояние отношений между двумя нашими странами, сомнительное будущее в Канаде как у меня, так и у Шейлы, а главное – возможности, открывающиеся перед нами благодаря тому советскому агенту, которого ваши коллеги преследуют по всей стране, я решил, что гораздо целесообразнее сохранить вам жизнь. И начальство согласно с моим планом.

– Но я все равно не понимаю…

– Вы станете двойным агентом.

Малькольм улыбнулся:

– Правда?

Чу улыбнулся в ответ:

– Правда. Подумайте сами. Вы ведь тоже ищете Крумина. Вы стараетесь расследовать смерть Паркинса. Ну а в настоящий момент вы пытаетесь найти способ избежать смерти от наших рук. Все, что я говорил насчет отношений между нашими странами, остается в силе. Во всяком случае, сейчас мы вам не враги. Мы вам и не друзья, но наши интересы совпадают. Вам нужен Крумин. Нам нужен Крумин. Почему бы не поделить его? Вот что я предлагаю. Мне известны данные вам инструкции, ваши пароли и отзывы, ваши условные сигналы и знаки – по крайней мере достаточно хорошо, чтобы понять, когда вы попытаетесь нас предать. Я не предлагаю вам отказываться от поставленных задач. Все, что я предлагаю, – это небольшое дополнение. Прежде чем мы передадим Крумина вам, мы его допросим и все узнаем насчет операций в Китае. После этого он ваш, и мы расходимся. Существует даже вероятность того, что ни вы, ни мы Крумина не поймаем. Может, ваш друг Кевин Пауэлл со своими людьми возьмет его первым. Вполне возможно, Крумин и есть тот самый советский агент, которого они сейчас преследуют. В таком случае мы ничего не потеряем, а получим хотя бы удовлетворение от того, что Крумина нейтрализовали.

Разумеется, до окончания операции мы станем вас контролировать. Когда вы вернетесь в Монтану, с вами будет постоянно находиться один из нас. Поверьте, мы профессионалы, а следовательно, любую попытку уклониться от выполнения условий нашего уговора пресечем решительно и с максимальной эффективностью. Когда же операция завершится, вы, разумеется, сообщите обо всем своему начальству. Не думаю, что это их особенно обрадует, но и огорчить не должно. Само собой, до тех пор, пока мы вместе, мы ни в коем случае, ни намеренно, ни случайно не будем информировать их о нашем сотрудничестве.

Малькольм нахмурился:

– А как насчет альтернативы?

Чу снова улыбнулся:

– Альтернативы? Альтернатива у вас только одна: смерть. Мы не можем рисковать, если вы не готовы хоть в какой-то степени сотрудничать с нами. Если вы отвергнете наше предложение, из этого будет следовать то, что вы не готовы сотрудничать, и у нас просто не останется иного выбора.

– Полагаю, от меня требуется принять решение прямо здесь и сейчас?

– О нет, нет, конечно. Не спешите. У нас все равно еще целых полчаса до того, как вам нужно будет возвращаться в Монтану для ежевечернего звонка в Вашингтон.

Малькольм улыбнулся, но его мысли ускорили свой бег. Он безуспешно пытался найти слабые места в рассказе Чу. Китаец мог врать с начала до конца. Несомненно, хотя бы часть его рассказа неправда. Но одно Малькольм знал наверняка: в том, что касалось его убийства, Чу говорил чистую правду. Малькольм и сам не видел другого выхода. А если он погибнет, шансы пожилого джентльмена узнать правду приблизятся к нулю. Мысль об этом вместе с несомненным желанием Малькольма остаться в живых довольно убедительно склоняла его принять предложение Чу – по крайней мере на текущий момент. Всегда оставался шанс на то, что ситуация изменится, и тогда Малькольм окажется в более выгодном положении.

И потом, подумал Малькольм, это способно помочь в выполнении задания. Чу и девица… как ее там?.. Шейла? – могут оказаться отличным подспорьем. Это профессионалы, которым уже приходилось иметь дело с русскими и которым хоть что-то известно про Крумина. Нет, правда, подумал он, у меня просто нет другого выбора. И произнес:

– Согласен. Думаю, вы и так знали, что я соглашусь.

– Не совсем, – возразил Чу. – Я не знал, насколько вы упрямы и полны идеалистического патриотизма. Рад, что вы оказались реалистом. По крайней мере, это поможет вам понять, что мы будем делать дальше.

Малькольм вопросительно поднял бровь.

– При том, что без определенной доли доверия не обойтись, – проговорил Чу почти извиняющимся тоном. – Всегда лучше иметь хоть какие-то гарантии. Мы снова прибегнем к помощи наркотика, чтобы определить, говорили ли вы правду, принимая наше предложение.

– А я? Мне полагаются какие-нибудь гарантии?

– Боюсь, что нет, – мягко ответил Чу. – Вам придется поверить нам на слово.

– Этого я и боялся.

Чу едва заметно кивнул девушке. Она быстро встала и вышла с кухни. Чу тоже поднялся и жестом предложил Малькольму следовать за ней.

– Давайте-ка поднимемся в спальню. Там гораздо удобнее.

Малькольм вздохнул, поставил чашку на стол и послушно встал со стула.

Кевин позвонил пожилому джентльмену из Чикаго ближе к вечеру.

– Наша Роза сошел с грузовика в Саутсайде, доехал на надземке до дешевой гостиницы в Нортсайде, перекусил в кафе и вернулся к себе в номер. Больше не выходил. Насколько мы можем судить, ни с кем не общался. Грузовик принадлежит Фрицу Пуласки. Мелкий перевозчик из Сисеро. У него парк из пяти тягачей. У ФБР на него ничего нет, но мы нашли одну зацепку. В пятьдесят восьмом Фриц проходил службу в Германии. Там познакомился с беженкой из Венгрии, женился и привез ее сюда. Гражданство она получила в шестьдесят шестом. Иммиграционная служба подняла ее бумаги. В Венгрии у нее осталась родня. Мы полагаем, русские оказывали на нее давление, чтобы подобраться к Фрицу. Вероятно, подержали их взаперти, может, заплатили немного, так что те теперь не могут пожаловаться нам, не объяснив при этом источники дополнительного дохода. Мы держим супругов Пуласки под наблюдением на случай, если Роза снова обратится к ним, но я уверен, что они использовали шофера в качестве разового инструмента.

– Кстати, – заметил пожилой джентльмен, – наш приятель догадывается, что он у нас под колпаком?

– Не думаю, – ответил Кевин. – По двум причинам. Во-первых, он бы не успел подготовить все так ловко, если бы знал, что провалился. И во-вторых, мы слишком осторожны. Все его финты и маневры, скорее всего, просто рутинные меры предосторожности. Надо признать, ловкие финты, даже немного экстравагантные, но мы, вероятно, включились в серьезную игру. Должно быть, Паркинс наткнулся на нее, за что и поплатился. Роза ведет себя не так, как вел бы, если бы ощущал себя проколовшимся, – слишком естественно. Я не считаю, что он чувствует какой-то подвох.

– Так я и думал, – пробормотал пожилой джентльмен. – Так и думал. Он приближается, Кевин. Не упусти его сейчас. Если он стряхнет нас с хвоста, подобравшись так близко к цели, то сможет осуществить операцию прежде, чем мы найдем его снова. Я очень за это переживаю.

– Я тоже. Но у нас всегда есть в резерве Кондор и группы в Монтане. Кстати, как дела у Малькольма?

– А? Так, как можно было ожидать. Он не нашел ничего серьезного. Правда, сегодня вечером предложил неплохую мысль. Он собирается пошататься вдоль канадской границы – словно взял короткий отпуск. Говорит, местный агент – единственный из местных, с кем он сдружился настолько, чтобы не подозревать его, – не удивился, когда Малькольм позвонил ему и сообщил, что уедет на несколько дней. Если Роза подберется слишком близко, мы вернем Малькольма в гнездо, чтобы с ним ничего не случилось. Я не вижу для него места на завершающей стадии операции: Роза слишком хорош, чтобы Малькольм мог с ним справиться. У тебя больше ничего?

– Нет, – отозвался Кевин. – У меня все. Пока я сказал бы, что мы держим все под контролем.

– Надеюсь, что так, мой мальчик, – произнес пожилой джентльмен. – Надеюсь, что так.

Больше чем в тысяче миль от этого места Чу, сидя в доме на канадской ферме, чувствовал себя примерно так же, как Кевин и пожилой джентльмен, хотя поводов для уверенности у него имелось, пожалуй, немного больше.

Девушка по имени Шейла этой его уверенности не разделяла. Они пересекли границу в Коуттсе, маленьком городишке севернее Шелби – места проживания Малькольма. Никаких сложностей они при этом не испытали, потому что просто перешли улицу, отделявшую канадский город Коуттс, провинция Альберта, от американского города Свитграсс, штат Монтана. Из уличного телефона-автомата Малькольм позвонил в Шелби Стюарту, к себе в гостиницу и в Вашингтон. Потом все трое перешли границу обратно в Канаду, вернулись на ферму и поужинали. Теперь Малькольм спал в спальне на втором этаже, запиравшейся на железную дверь, – предусмотрительный Чу поставил ее как раз ради таких случаев.

Девушка-китаянка весь вечер молчала, практически игнорируя почти не стихавшую болтовню Чу и редкие ответные реплики Малькольма. Теперь она сидела в гостиной, наблюдая за тем, как Чу любовно чистит свой пистолет, как водит по блестящему черному металлу мягкой тряпочкой. Чистка и смазка пистолета по вечерам превратились для Чу в обязательный ритуал. Шейну даже начинала раздражать та нежность, которую он проявлял к холодному, неодушевленному, несущему смерть предмету. Чу убрал набор для ухода за оружием и, бросив на пистолет последний, полный любви взгляд, уложил его в сшитую по специальному заказу наплечную кобуру.

– А что, – поинтересовалась Шейла, – если он заподозрит правду?

Чу повернулся к ней с удивленным видом.

– Какую правду? И много ли он заподозрит? И даже если заподозрит?

– Настоящие ваши намерения относительно Крумина. Это первое. А второе – вы даже не упомянули о том, что руководство одобрило ваш план только частично. Что, если его вообще отменят?

– В таком случае, – едко ответил Чу, – руководство продемонстрирует свою глупость. И все эти идеологические штучки здесь ни при чем – да не смотри ты на меня так, дорогая. Мне плевать, донесешь ты политработнику или нет. Он хорошо знает меня и то, как я отношусь к твоим политическим выкрутасам. И он понимает, какую ценность я представляю для осуществления его целей. И на твоем месте я бы не надеялся на то, что ситуация изменится. Не сомневаюсь, ты понимаешь, что я не дурак. И если изменения и случатся, то не прежде, чем я приму их в расчет. И политработнику это хорошо известно. Этому болванчику так отчаянно хочется дождаться момента, когда я стану, используя его термин, «контрпродуктивным», что мне даже доставляет некоторое удовольствие ставить его на место. Не то чтобы сложная игра, но забавная. Так или иначе, если он или начальник отдела отменят мои распоряжения, это будет зависеть уже не от меня. Я честно старался сделать все как лучше. Разумеется, в случае прямого приказа я ему подчинюсь.

Шейла кивнула в сторону потолка:

– А что с ним?

Чу намеренно долго не отвечал, хотя ответ на этот вопрос наверняка знал заранее. Наконец на его лице появилась широкая улыбка.

– Какая разница, дорогая? Завтра он может умереть с таким же успехом, как мог сегодня.

Глава 10

– А что они едят? – снова спросила Алиса.

– Мелкую рыбешку и лягушек!

Алису одолели сомнения.

– А если рыбешки не будет? – спросила она.

– Тогда они, конечно, умрут, – отвечал Комар.

– И часто так бывает?

– Всегда, – сказал Комар.

Проснувшись следующим утром, Малькольм обнаружил дверь отпертой. Он стоял на верхней площадке лестницы в одних трусах и, нахмурившись, прислушивался к доносившимся снизу звукам. Черт, все равно так ничего нового не узнаешь, подумал он. Даже если имелся бы шанс сбежать, эти люди могут оказаться очень даже полезными. Хоть что-то нашел, пусть и не сам. Он вздохнул и пошел в ванную принять душ, побриться, вставить контактные линзы и приготовиться к тому, что несет с собой новый день.

Когда Малькольм вошел на кухню, девушка не повернулась. Или пытается показать, что доверяет мне, или скорее ей безразлично мое существование, решил он. Длинные, до плеч, черные волосы она собрала сегодня в тугой пучок. Одежду ее составлял свободный желтый халат. От взгляда Малькольма не укрылось, как хорошо она сложена: не слишком мускулистое, но подтянутое тело, округлые плечи, широкие бедра. Даже белые кроссовки смотрелись на стройных ногах более чем естественно. Малькольм кашлянул – не так, чтобы предупредить о своем присутствии, а вроде как натурально.

– Я сейчас, – отозвалась Шейла. Голос ее звучал не слишком дружески, но и не совсем официально. – Скоро пожарится яичница. Апельсиновый сок на столе.

– Спасибо. – Малькольм уселся за стол. Сок он пил медленно, оправдывая этим неловкое молчание. Девушка подала ему яичницу и тосты. Они обменялись осторожными улыбками. Шейла села напротив и принялась за свой кофе почти так же напряженно, как он – за свой завтрак.

– Какая очаровательная сцена. Приятно видеть, что вы поладили. – В комнату вошел Чу. В джинсах, футболке и легкой куртке он выглядит несколько странно, подумал Малькольм. Ни дать ни взять, турист с Востока, собравшийся на запад. Образ, правда, слегка смазывался тяжелыми рабочими башмаками.

– Как спалось? – Задавая вопрос, Чу выглянул в окно. На пару, сидевшую за столом, он при этом не смотрел.

– Замечательно, – ответил Малькольм. – С запертой дверью я мог не бояться чудовищ и тварей, что ломятся по ночам.

Чу рассмеялся.

– Конечно. Элементарная предосторожность, друг мой. Тут главное – находиться с правильной стороны. С этого момента, если вы будете ночевать здесь, дверь останется незапертой.

– Если я буду ночевать здесь?

Чу улыбнулся.

– Да, именно «если». Вполне возможно, скоро вы вернетесь в Монтану. Но это мы узнаем позже – возможно, ближе к вечеру.

– И что произойдет тогда?

– Вот тогда вы и узнаете, что произойдет, – снова улыбнулся Чу. – Так что зачем переживать до срока? Шейла, я пойду на улицу. Погуляй с Малькольмом, покажи ему все тут, когда закончишь с уборкой, ладно? Начните с рощи.

Остаток завтрака и все время, пока убирали за собой, Малькольм с девушкой почти не разговаривали, если не считать лишенных содержания реплик насчет готовки, погоды, хлопот по дому. Малькольму снова показалось, что девушка нервничает так же, как он, хотя причины этого он не понимал.

Принадлежавшая японским иммигрантам ферма не превышала площадью десятка акров. Шейла объяснила, что на протяжении долгих лет пожилым хозяевам приходилось продавать по частям землю соседям, чтобы хоть как-то выживать. Теперь здесь росли только овощи, которые Шейла продавала ресторанам в Лейтбридже, более-менее крупном городе на севере. Соседний фермер приплачивал еще немного в обмен на разрешение его коровам пастись на этой земле, но в целом ферма приносила одни убытки.

– Как же она тогда держится на плаву? Я хочу сказать, как вам удается поддерживать свою легенду? Уж соседи-то не могут не знать, как паршиво обстоят дела.

Шейла пожала плечами.

– У меня сложилось впечатление, что когда старики меня приняли, они получили небольшое денежное вознаграждение, и я ведь действительно пытаюсь хоть немного ее возродить. Впрочем, если уж на то пошло, все эти детали меня не слишком беспокоят. Я все еще остаюсь иммигранткой.

Запоминай местоположение, напомнил себе Малькольм, когда они с девушкой вышли наконец из дома. Они миновали гараж и направились прочь от проселочной дороги. Со всех четырех сторон тянулись чуть всхолмленные поля – почти такие же, как на юге, в Монтане, и все же имелись здесь какие-то отличия, уловить которые Малькольму никак не удавалось. В свежем воздухе стоял тот же запах сырой весенней земли, из которой лезли на свет зеленые ростки, да и ярко-синее небо смыкалось над головой таким же почти осязаемым куполом, как на юг от границы. И все равно, во всем этом сходстве что-то неуловимо отличалось. Интересно, подумал Малькольм, казалось бы мне так, не знай я, что это Канада?

От последней постройки небольшую рощу отделяло не больше сотни ярдов. Когда они подошли к ней, девушка жестом велела Малькольму молчать.

Малькольм не сразу заметил Чу, и это показалось ему странным, поскольку синяя джинсовая одежда должна была бы выделяться на фоне деревьев, земли и даже горизонта. Малькольм даже вздрогнул, разглядев силуэт стоявшего на опушке мужчины. Он совершенно сливается с окружением, подумал Малькольм. Как хамелеон, терпеливо поджидающий жужжащую муху, – весь на виду, но невидим. Чу подпустил их футов на пятнадцать, потом поднял правую руку, делая знак остановиться. Затем его рука медленно сместилась вбок, указывая на что-то справа от них. Стараясь двигаться так же медленно и бесшумно, сам не зная почему, Малькольм повернулся в ту сторону. И увидел ярдах в сорока от места, где стоял Чу, маленький холмик свежеразвороченной земли. На таком расстоянии Малькольм едва различал его на фоне весенней грязи. Он и в холмик-то вглядывался только потому, что ничего другого, способного вызвать интерес у Чу, поблизости не наблюдалось. Шейла молча стояла у Малькольма за спиной. Он ее не видел, но ощущал присутствие – слышал ее дыхание.

– Вон, – внезапно произнес Чу, снова вытянув руку в направлении холмика. – Видите его?

Малькольм качнул головой. Он не видел ничего, кроме земли.

Даже шепот Чу выдавал охватившее того нетерпение.

– Сосредоточьтесь! Посмотрите внимательнее на этот холмик, ощупайте его взглядом!

Малькольм посмотрел еще. Ничего такого, подумал он: кучка грязи, несколько камешков, маленький клочок примятой травы слева, темная ямка и… Малькольм поморгал, очищая контактные линзы, и присмотрелся пристальнее. Что это? Едва заметное движение? И тут из норы на свет выбрался гофер.

– Вижу, – прошептал он, и гофер тут же нырнул обратно в норку.

– Отлично, – медленно проговорил Чу, опуская правую руку. – А теперь смотрите. Следите за его головой.

Малькольм вдруг понял, чего они ждут. Ему и самому доводилось охотиться на гоферов, когда он подростком ездил в гости к тетке на ферму. Он понял, что Чу собирается стрелять в гофера, а еще понял, что это какой-то вздор. Чу не захватил винтовки. Малькольм не относил себя к опытным охотникам, но практика юных лет в сочетании с уроками Макгифферта подсказывали, что попасть в маленькую, подвижную, почти неразличимую цель с сорока ярдов из пистолета практически нереально. Краем глаза он видел, что руки у Чу пусты и он расслабленно покачивается на пятках. Да нет, выхватить пистолет, прицелиться, выстрелить и попасть в такую мишень… абсурд, да и только.

Все произошло так быстро, что слилось для Малькольма в одно размазанное действо. Он увидел слабое движение, когда гофер поднял голову. Слева от него силуэт Чу вдруг потерял четкость, и утреннюю тишину прорезал резкий хлопок. За холмиком с норой гофера возникла новая бесформенная кучка грязи. Чу стоял, вытянув правую руку в направлении норы. В руке синел вороненым металлом полуавтоматический пистолет. Малькольм услышал, как Шейла за его спиной выдохнула, словно напряжение спало. Где-то в полях запел жаворонок.

Чу медленно опустил пистолет. На его лице играла довольная улыбка.

– Ступайте посмотрите, – предложил он, не поворачивая головы. – Для верности – хотя я абсолютно уверен в своей меткости – я стрелял не в голову, а в тело. Еще я не хотел, чтобы он свалился обратно в нору, поэтому постарался, чтобы его отбросило назад. Поэтому целился в грудь. Идите проверьте.

Задние лапки зверька еще подрагивали, когда Малькольм подошел к норе. Пушистое тельце лежало на спине. Жирный, упитанный, но не крупный – должно быть, из зимнего помета. Белоснежные резцы не успели потемнеть или затупиться. Две миниатюрные передние лапки прижимались к брюшку – такими рисуют на карикатурах толстых финансистов после сытного рождественского обеда. Если бы окаймленную алым дырочку в груди у гофера увеличить пропорционально росту банкира, она все равно не превышала бы диаметром мяча для игры в софтбол. Судя по количеству крови, вытекающей из-под зверька, соответствующее выходное отверстие на человеческом теле было бы размером с мяч, только баскетбольный. Малькольм выпрямился и оглянулся на Чу.

– Оставьте его птицам! – крикнул тот. – Им тоже нужна пища.

Малькольм вернулся к китайцам.

– Возможно, вас интересует мой пистолет, – продолжал Чу. – Для нашей работы он легковат, но так даже интереснее. О вашей стране можно много чего сказать (это лекция, а не разговор, подумал Малькольм) и по большей части не самого хорошего. Но в том, что касается выбора оружия, с вами никто не сравнится. Впрочем, среди огромного разнообразия огнестрельного оружия только некоторые образцы могут считаться действительно ценными инструментами. Как мой, например.

Рука Чу нырнула за отворот куртки и вернулась с пистолетом, прежде чем Малькольм осознал это движение. Он даже заподозрил, что Чу нарочно проделал все медленнее обычного, чтобы Малькольм смог оценить скорость.

– Пистолет, которым я пользуюсь, – продолжал Чу, – это «браунинг-челленджер» двадцать второго калибра. Автоматический, со стволом длиной четыре с половиной дюйма. Общая длина выходит около десяти дюймов. Более длинный ствол создал бы для меня сложности: его невозможно носить скрытно. Я понимаю, стрелковую подготовку вы получили очень ограниченную, но, уверен, одобрите мой выбор. «Челленджер» двадцать второго калибра используется преимущественно для стрельбы по мишеням. Я не сомневаюсь, что сотрудники «Браунинга» оскорбились бы, если б узнали, что я пользуюсь им как боевым оружием. Не говоря уж о том, что это плохо сказалось бы на их корпоративном имидже, они наверняка сочли бы меня идиотом за то, что я не выбрал оружия большего калибра, которое к тому же легче носить скрытно. Такое, как ваш револьвер тридцать восьмого калибра, например. Да, нам известно о нем все, даже то, где он находится у вас в номере. Эти современные наркотики просто чудо.

Пистолет двадцать второго калибра обладает малой останавливающей силой. Человека, в которого попали – в любую часть тела, заметьте! – пулей сорок пятого или сорок четвертого калибра, можно сравнить с жертвой наезда грузовика. Любое ранение такой пулей гарантированно выводит его из дальнейшей борьбы. Но двадцать второй? Я буквально вижу, как ваш Макгифферт крутит сейчас пальцем у виска. На теле человека очень немного точек, попадание в которые пулей столь малого калибра нейтрализует настолько, что его можно более не опасаться. Успешное применение оружия с этим калибром является для меня возбуждающим вызовом. К тому же столь громоздкий пистолет дольше выхватывать из кобуры – даже такой, специальной, как у меня. Надо быть сущим дураком, чтобы полагаться на подобное оружие.

Малькольм улыбнулся, хотя и не находил это смешным. Он понимал, какая роль ему отводилась, поэтому знал свои реплики. Что ж, играть так играть, подумал он.

– Или очень хорошим стрелком.

Чу расплылся в улыбке.

– Или очень, очень хорошим стрелком. Скорость которого не уступает меткости. Как вы могли заметить по этой маленькой демонстрации, у меня хватает и того и другого. Некоторые с пеленок обладают врожденными способностями к танцу, или литературе, или пению. Я родился с талантом к огнестрельному оружию. Мне сильно повезло: я вырос в такой политической ситуации, при которой мой талант обнаружили и помогли развить – это не то, что ваш Гарлем, где без толка пропадают потенциальные Бетховены. Годы упражнений, помноженные на качество продукции ваших оружейников из «Браунинга», – и результат можете оценить сами.

– Ага, – кивнул Малькольм, пока Чу переводил дух после столь долгой речи. Малькольму очень хотелось хоть как-то уколоть Чу, отравить ему момент торжества, возможно, лишить толики уверенности, а может, спровоцировать на то, чтобы он больше раскрылся. – По части гоферов вы просто супер – сажаете пулю точно в незащищенную грудку безобидного зверька. А как насчет людей?

Чу начал улыбаться прежде, чем он договорил. Малькольм понял, что его затея провалилась.

– С людьми, – отеческим, наставительным тоном произнес Чу, – я действую по несколько иной схеме. Учтите то, что даже попавшая точно в человеческий череп пуля может не убить, а пройти мимо мозга или отрикошетить от черепа. Пуля двадцать второго калибра, попавшая в сердце, может не помешать человеку успеть выстрелить в вас. Пуля в живот удваивает шанс нейтрализации противника, но тот может сохранить силы для выстрела. А если ваш враг в бронежилете? Попадания малым калибром в конечности малоэффективны. Видите, насколько усложняется задача? В разы сложнее, чем когда противник вас не видит. Завалить ничего не подозревающую жертву может любой болван, какой-нибудь психованный Освальд с винтовкой. А что делать вам, если вы вооружены, как я, а противник вам угрожает? Не забывайте, в нашем ремесле угрожающим считается любой противник, пока вы его не нейтрализовали.

Чу придвинулся вплотную к Малькольму – так, что тот ощущал запах еды из его рта.

– Вам нужно делать как я, – мягко продолжал Чу. – Стрелять точно в глаз. Результат мгновенный и впечатляющий. Ваш противник теряет все контакты с окружающим за долю секунды до того, как пуля в мягкой оболочке, деформируясь, разворачивает ему мозг и убивает. Вся прелесть этого с эстетической точки зрения заключается в том, что ваш противник сам вынужден подставляться под выстрел, поскольку не может не смотреть на вас. Правда же, какая зловещая ирония: ему ведь надо защищаться? Значит, нужно вас высматривать. В противном случае как ему вас поразить? Если он вас не видит? Не смотрит на вас? Восхитительная, просто завораживающая ситуация. Вы со мной не согласны?

У Малькольма пробежал по спине легкий холодок; его даже замутило. Он судорожно сглотнул.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду.

Чу улыбнулся и отступил на шаг.

– Я так и знал. Шейла, – как ни в чем не бывало повернулся он к девушке, – почему бы вам с Малькольмом не прогуляться по ферме? Я думаю, небольшой моцион полезен вам обоим, и заодно у вас будет шанс чуть лучше познакомиться. А я тем временем узнаю, одобрили ли наш план окончательно, и проясню несколько оставшихся деталей.

Чу снова повернулся к Малькольму.

– Что ж, я пойду. Надеюсь, вы достаточно умны, чтобы не пытаться напасть на Шейлу. Во-первых, пусть до моего уровня ей далеко, она вооружена и в любом случае подготовлена лучше вас. Сомневаюсь также, что вы смогли бы одолеть ее в рукопашном поединке. А во-вторых, ближайшая ферма расположена в нескольких милях отсюда, ее владельцы наверняка вам не поверят, а ваша легенда пойдет коту под хвост. Я выкрутил микрофон из телефонной трубки, так что позвонить вы не сможете. Ваша машина стоит в гараже, но свечи я вывинтил и у нее, и у пикапа. Считайте, что вы фактически связаны. Я вернусь часа через три.

Чу сделал несколько шагов по направлению к дому, но задержался, словно вспомнил что-то, и обернулся.

– Приятной вам прогулки, – добавил он.

Малькольм и Шейла молча стояли на опушке рощи и смотрели вслед отъезжающей машине. Только когда она скрылась из виду, они, не сговариваясь, шагнули вперед. Они шли по полю, не имея никакой конечной цели, в направлении, противоположном дому. Несколько минут шагали молча.

– Он же совершенно сумасшедший, – произнес наконец Малькольм. – Настоящий псих.

Шейла повернулась и посмотрела на него. Потом улыбнулась и снова принялась смотреть себе под ноги.

– Вы правда так думаете? – спросила она. – Правда?

Малькольм посмотрел на нее. Она распустила волосы. Ростом она едва доходила до его плеча, и когда наклоняла голову, волосы скрывали ее лицо. Он уже решил про себя, что с Шейлой постарается быть по возможности откровеннее. С одной стороны, Малькольм знал, что, когда он валялся под воздействием наркотика, она задавала ему гораздо больше вопросов, чем Чу. Значит, Шейла и представляла его себе гораздо лучше. С другой стороны, в китайской цепочке она производила впечатление более слабого звена.

Ну и человеческого, подумал Малькольм, в ней тоже больше.

– А вы? – спросил он, нахмурившись.

– Нет.

– Чего-то я не понимаю. Вам определенно не понравился этот маленький спектакль, эта лекция, эта его манера «какой-я-крутой-что-стреляю-точно-в-глаз», да и вообще почти все, что он делает. Это что, можно назвать нормальным поведением? Даже по меркам Председателя Мао?

– Вся эта демонстрация имела одну-единственную цель. – В голосе девушки послышалась легкая ирония. – Продемонстрировать вам бессмысленность попыток сопротивляться ему или нападать. Для Чу это в порядке вещей. И еще, помните его реплику насчет птиц? Если вы обратили внимание, здесь почти нет воробьев, хотя пищи для них в саду предостаточно. Это оттого, что Чу ежедневно тренируется и особенно любит упражняться на воробьях. Он стреляет в них только на лету и на расстоянии, которое сам называет «затруднительным». Он редко промахивается. Максимум раз или два за тренировку. Меньше чем по три секунды на птицу. Что же до его лекции… Не сомневаюсь, в вашем американском колледже вам приходилось выслушивать лекции и более самовлюбленных профессоров. Я и сама наслушалась такого в колледже, проходя курс для получения своего «гражданства». И еще, насчет его здоровья. Вы считаете, что он болен, но это абсурд. Он не может быть нездоров, ему сопутствует удача. Только неудача безумна. В этом смысле Чу не может быть ни сумасшедшим, ни психом – до тех пор, пока не потерпит неудачу. В нашем бизнесе неудача означает смерть. Что вы тогда считаете здравым рассудком?

Долгое время Малькольм не находил, что ответить. Они шли в тишине, нарушаемой лишь хрустом сухих комков земли под ногами и шелестом одежды. Наконец Малькольм остановился, заставив тем самым остановиться и девушку. Она вопросительно повернулась к нему.

– Но вам-то он нравится? – спросил Малькольм.

– Какое это имеет значение? – Шейла отвернулась и пошла дальше.

К этому времени они отошли от зданий на полмили с лишним. Остановились они только на краю дренажной канавы, вода в которой поднялась почти до краев. Поток нес на порядок больше ила, чем три недели назад, когда окончательно стаял снег.

– Чу сказал, нам нужно лучше узнать друг друга, – произнес наконец Малькольм. – Судя по тому, что вы мне рассказали, большую часть моей жизни вы и так уже знаете.

Шейла улыбнулась ему, но промолчала.

– Ну? – не выдержал он.

– Что – «ну»? – не без иронии переспросила она. – Вам известно мое имя, чтобы обращаться ко мне. Вам известно, что я китаянка, сотрудница разведки, коммунистка. Что же еще?

Раздражение у Малькольма нарастало еще с самого спектакля, устроенного Чу.

– Да ты чертова говнюшка! – заорал он, не в силах больше сдерживаться.

Такой взрыв эмоций застал девушку врасплох. Она дернулась, как от удара, и в первый раз за утро посмотрела на него в упор. Довольно долго они пялились друг на друга, не зная, что сказать, чего ожидать. А потом, так же внезапно, как Малькольм сорвался на крик, девушка рассмеялась – даже расхохоталась. И Малькольм после секундного замешательства тоже засмеялся вместе с ней.

– Что ж, – произнесла Шейла, немного успокоившись, хотя и продолжая улыбаться. – Я рада, что с этим мы разобрались. Приятно знать, кто и на чем стоит.

Малькольм открыл было рот для извинения, но вдруг сообразил, что это было бы не просто неуместно, но и неумно. Он постарался продолжить разговор по возможности легче.

– Ну, вы могли бы хоть немного… как говорим мы, американские бюрократы, облечь это в плоть? Господи, ну и выраженьице.

– Я немного старше вас, – ответила Шейла. – Почти на два года.

– Для начала неплохо. А теперь самый очевидный вопрос: что привело вас в этот бизнес?

Девушка отвернулась от канавы и двинулась обратно к дому. Малькольм пристроился рядом с ней. Слушая или обдумывая ответ, она низко опускала голову. Говоря, смотрела прямо перед собой.

– Главный талант Чу – в обращении с огнестрельным оружием. Поверьте, винтовкой или автоматом он владеет ничуть не хуже. Просто фантастически. Как и у него, у меня тоже есть свой особый талант. Я обладаю, – Шейла сделала паузу, посмотрела на Малькольма и улыбнулась, прежде чем продолжить, – способностями к языкам. Я говорю по-английски, по-китайски и еще на нескольких языках, вам не обязательно знать каких, – с одинаковой легкостью. Я даже могу имитировать акценты и диалекты, хотя мой «бостонский» и стоило бы немного подшлифовать. Как вы наверняка понимаете, в этом бизнесе такие способности неоценимы. Даже представить трудно, как бы ваши работодатели обращались с вами, знай вы что-нибудь еще помимо школьного французского и институтского испанского.

Малькольм улыбнулся.

– И представить себе не берусь. И все равно, это не объясняет того, почему… почему вы занимаетесь вот этим.

Девушка резко остановилась и повернулась к Малькольму. Несколько секунд, на протяжении которых ему становилось все более не по себе, она смотрела на него в упор, молча.

– Что ж, пусть так. Старый добрый вопрос: «Что такая хорошая девочка делает в месте вроде этого?» Я все гадала, зададите вы его или нет. – Тон ее сделался ледяным. – Значит, вы действительно хотите знать, почему я служу тоталитарному, нехорошему, коммунистическому китайскому правительству? Почему я не умираю от желания быть с вами, на стороне добра, права и чистоты?

– Этого я не говорил, – вяло возразил Малькольм. – Я не…

– Не настолько глупы? – перебила его Шейла, на этот раз громче. – Надеюсь, что нет, Рональд «Кондор» Малькольм. Надеюсь, что нет. Вы спрашиваете, почему я здесь. Я уже ответила. Я китаянка. Пока ваши предки разгуливали по Европе в звериных шкурах, мои предки изучали науки. Когда Запад наконец дозрел до того, чтобы использовать изобретенный нами порох, мой Китай оказался одним из первых мест, куда вы пришли топтать землю и отдавать белье в стирку. Столетиями вы использовали нас. Но больше такого не будет. Мой народ больше не голодающие кули. Нам не приходится ломать голову над тем, какую машину купить в следующем году, мы слишком заняты тем, чтобы жить и выживать. Один американец сказал мне как-то, что в его молодости все считали: Китаю никогда не бывать мировой державой, потому что огромное население обрекает его на подчиненное положение. И это вы полагаете, что мы верим в «историческую неизбежность». Так вот, теперь мы мировая держава и добились этого за тем самым «бамбуковым занавесом», который вы сами и посадили: мы просто собрали урожай, которого вы не ожидали. Я вижу, вы смотрите на меня, и знаю, что думаете. Что я не очень похожа на китаянку. Помните мою легенду? С японскими корнями, с японской родней в этой стране. Отчасти это правда. У меня есть японские корни. Мою мать изнасиловал японский солдат – незадолго до их бегства из нашей страны в конце Второй мировой. Вот что она получила в награду за то, что была китаянкой. Это было давно, но в этом веке. Меньше чем за поколение, на глазах у моей матери Китай стал сильным – таким сильным, что смог накормить своих людей, таким сильным, что никто теперь не осмелится вторгнуться к нам, чтобы править и насиловать.

Теперь уже Шейла кричала, хотя кроме Малькольма ее никто не слышал.

– Почему я здесь? Явный враг, угроза вашей стране, да? Враг вашей «демократии»? Да потому, что ваша демократия не накормила мой народ, не помогла моему народу. Ваша любящая свободу страна делала и делает все, чтобы поработить нас. От опиумных войн, от потрясений послевоенных лет до поддержки вашей марионетки. И что бы вы ни делали, а мы там, где мы есть. И что дальше? Лекция насчет свободы выбора? О чистоте вашей страны, о нашем насильственном единообразии? А кто решает, какие штаны будут носить мужчины на Западе в следующем году: клёш или в обтяжку? Надо ли приделывать машинам большие плавники или нет? Каких кандидатов допускать до выборов? Насильственное единообразие, говорите?

И при всем этом вы еще спрашиваете меня, почему я занимаюсь тем, чем занимаюсь? Я китаянка. Я живу этим, дышу этим. У меня есть на это причины. А вы, кто вы такой? Заурядный государственный чиновник, скучающий, немного сноб, самодовольный, ленивый. Случайно ступивший на эту дорогу и идущий по ней в силу инерции. И вы еще задаете вопросы!

Шейла замолчала, чтобы перевести дух. Глаза ее горели, волосы спутались, плечи и грудь тяжело вздымались. Малькольм потрясенно смотрел на нее, пока ее гнев угасал. Даже после того, как она успокоилась, он не нашел что ответить. Когда Шейла снова повернулась, чтобы идти к дому, Малькольм осторожно дотронулся до ее руки. Она отпрянула и застыла, пригнувшись – как он понял, в оборонительной стойке. Малькольм продолжал протягивать руку в ее сторону. Даже поняв, что он не собирается обижать ее или угрожать, Шейла почти не изменила позы.

– Я не насиловал вашу мать, – произнес Малькольм, облизнув пересохшие губы.

Вернувшись, Чу застал их в разных комнатах. Шейла возилась у раковины на кухне, оттирая копоть с медных кастрюль. Малькольм сидел в гостиной, сосредоточившись на собственной версии пасьянса «Лас Вегас» – это с детства помогало ему отвлечься. Едва ступив на порог, Чу ощутил их угрюмое, на грани злости настроение, но предпочел демонстративно не обращать на это внимания. Он полагал, что знает причину этого, и не слишком беспокоился на сей счет. Прежде всего он знал, что девушка доложит ему все, стоит только приказать. Чу напустил в голос больше энтузиазма.

– Ура, товарищи, успех! Начальник одобрил мой план!

– Отлично, – вздохнул Малькольм, перевернув карту. Восьмерка пик, нет хода. – И что делаем дальше?

Шейла вышла из кухни в гостиную. Чу жестом велел ей сесть на диван напротив Малькольма, а сам выбрал кресло у журнального столика.

– Что делаем? Продолжаем действовать согласно плану. Вот как раз вы двое и приведете его в движение.

– Вы, возможно, забыли, – медленно произнес Малькольм, переворачивая следующую карту. Тройка бубен, нет хода. – Я ведь до сих пор не знаю, в чем этот ваш план заключается.

– Ничего особенного, – успокоил его Чу. – Вы просто продолжаете выполнять задание, на которое послало вас руководство, – так, как делали это прежде. Вы ведете свой «опрос», пытаясь обнаружить хоть что-нибудь. Мы тем временем ждем и смотрим, что получается у ваших коллег. Мой начальник согласился также принять доступные меры к тому, чтобы по своим каналам оказать давление на Крумина, хотя мы с ним думаем, что эти меры вряд ли достигнут успеха. Однако при всех этих шагах в целом что-нибудь да получится. И тогда наибольшие шансы оказаться на месте будут у нас троих. Когда это произойдет, когда мы обнаружим Крумина – а я исхожу из того, что мы его найдем, – нам с Шейлой понадобится всего несколько минут и ее замечательный чемоданчик с инъекциями, чтобы узнать все о его китайских операциях. А потом он всецело ваш – ваш и вашего старикана из Вашингтона.

– Все равно не понимаю, – признался Малькольм. – Я продолжу свое исследование, так? И с чего вам верить в то, что я стану докладывать вам обо всем?

– Только с того, – невозмутимо ответил Чу, – что вы будете не один. Даже, боюсь, в такие интимные моменты, как поход в душ. Начиная с этой минуты при вас будет находиться Шейла.

– Что?

– Вот именно, – подтвердил Чу. – С этой самой минуты. Похоже, для дальнейшего исследования вам требовался помощник, вот она и прилетела в Монтану, чтобы помочь.

Несколько долгих мгновений Малькольм потрясенно пялился на Чу. Смотреть на Шейлу он избегал, но чувствовал, что и она не осмеливается или не хочет глядеть на него.

– Но это бред какой-то, – выдавил он наконец. – Даже если об этом не узнает мое начальство, уж в Шелби-то никто в такое не поверит. Они и так считают, что эти опросы – дурацкая трата времени и денег. А уж если увидят, что этим занимаются двое, то просто взбунтуются: нажалуются в Минобороны, напишут письма конгрессмену от штата, в газеты – куда угодно. От моей легенды и клочков не останется. И от ее тоже.

– Совершенно верно, – согласился Чу. – Совершенно верно. Поэтому мы подкинем всем еще один маленький секретик. Этого они, возможно, не одобрят, но и возражать не станут. Вы намекнете им, что ваша, так сказать, помощница совмещает помощь вам со своим отпуском. Можете даже поделиться этим секретом с ограниченным кругом людей – ну, например, с местным агентом министерства. Не напрямую, намеками, но проговоритесь.

– О чем?

– О том, что ваша, так сказать, помощница приехала к вам неофициально, чтобы быть с вами. Потому что она не ваша сослуживица, а ваша подружка. Это они наверняка примут.

Забыв о пасьянсе, Малькольм откинулся на спинку стула. Он видел, что Шейла не выказывает ни удивления, ни возмущения – вообще никаких эмоций.

– Вы, верно, шутите, – произнес он наконец.

– Вовсе нет, – возразил Чу. – Это совершенно гениальный план. Один маленький секрет, сделавшись известным, заслоняет собой все остальное. Старо как мир. Если вы двое поработаете немного над легендой, все пройдет как по маслу. У нас еще несколько часов на то, чтобы утрясти детали. Более чем достаточно времени, ведь вам не так уж много нужно обговорить, чтобы история казалась правдоподобной.

– А если не сработает? – поинтересовался Малькольм в слабой надежде на то, что его скептицизм обескуражит Чу.

Чу не обратил на этот пессимизм ровно никакого внимания.

– Сработает. Но, конечно, – добавил он, – если вы считаете, что план нежизнеспособен, а значит, и стараться реализовать его нет смысла, мы просто вынуждены будем вернуться к первоначальному плану. – Чу нарочито медленно расстегнул нижнюю пуговицу своей джинсовой куртки.

Малькольм не стал медлить с ответом.

– Ну, что угодно – все лучше первоначального плана.

Чу улыбнулся.

– Я так и знал, что вы оцените ситуацию именно таким образом. А теперь давайте-ка подкорректируем немного ваши биографии. Шейла, ты ведь немного знакома с Сан-Франциско. Тем более у американцев Восток все равно ассоциируется в первую очередь с этим городом, так что давай ты будешь родом оттуда, хотя с тех пор тебе довелось много где побывать. Ты примерно одного с Малькольмом возраста, и вы познакомились… Где? В колледже? Думаю, это сойдет, а потом встретились снова год назад, когда ты тоже устроилась на работу в Службу. А теперь давайте обсудим, как вы познакомились, где, когда, обстоятельства первого свидания, взаимные симпатии и антипатии, места, где вы бывали вместе, какие-то забавные события. Малькольм, есть предложения?

Четыре следующих часа они провели, утрясая подробности. Потом, дав Шейле время собрать чемоданы, они расселись по двум машинам – в джип Малькольма и седан Чу – и вновь пересекли границу. По дороге они не встретили ни души. Уже почти стемнело, когда Чу свернул на обочину заброшенного проселка в нескольких милях от шоссе, ведущего в Шелби. На севере торчали над горизонтом три вершины, известные как Свитграсс-хиллз, голубые склоны которых почти почернели в последних закатных лучах. Чу вышел из машины, подошел к джипу и жестом попросил Малькольма опустить стекло. Шейла сидела на пассажирском сиденье, глядя прямо перед собой.

– А теперь, мой новый друг и товарищ, – сказал Чу Малькольму, – наступает момент истины. Вам известно, что у Шейлы имеется график выхода на связь и что интервалы между сеансами меняются. Вы понимаете, что если что-нибудь пойдет не так, я приеду, чтобы доставить вам как можно больше неприятностей. Вам известно также, что, работая с нами, вы не теряете ничего, а обретаете довольно много. По этой причине, а еще потому, что вы находитесь под ненавязчивой и профессиональной опекой моего товарища по классовой борьбе, я с легкой душой отпускаю вас. Пожалуйста, не разочаруйте меня, очень вас прошу. Живым вы мне, можно сказать, понравились, и было бы очень огорчительно отметить следующую нашу встречу пулей.

Чу сделал паузу для эффекта, потом повернулся к Шейле.

– Позаботься обо всем, товарищ. – Он похлопал джип по капоту и пошел обратно к своей машине.

Малькольм выждал несколько минут после того, как Чу уехал обратно в сторону канадской границы, и посмотрел на Шейлу. Та продолжала глядеть в пространство перед собой, в сгущавшуюся за ветровым стеклом темноту. Малькольм включил радио. По какой-то довольно мощной станции из Оклахомы звучала рок-музыка. Остаток дороги до Шелби Малькольм рассказывал Шейле про ту или иную песню, дополняя «культурный пласт» ее легенды. Она слушала внимательно, но не произносила ни слова.

Первое испытание они прошли, проводя Шейлу в мотель. Малькольм решил, что его естественная напряженность сыграет на легенду гораздо лучше любых намеков. Владелица внимательно выслушала его рассказ и отвела Шейле соседний с Малькольмом номер. А когда они вдвоем направились к лестнице, ухмыльнулась им вслед. Шейла даже ухитрилась покраснеть, так что Малькольм с каждым шагом ощущал себя все увереннее.

Они задержались в ее номере ровно настолько, чтобы распаковать один из ее чемоданов. Помимо двух больших Шейла захватила с собой третий, маленький несессер с туалетными принадлежностями, оборудованием и рацией. Его и второй чемодан она взяла с собой, когда следом за Малькольмом перешла в его номер.

Первое, что она сделала там, – это достала из его кейса пистолет, разрядила и закрыла вместе с обоймами в своем, запирающемся на замок с кодовым номером несессере. За все это время Шейла ни разу не повернулась к Малькольму спиной. Затем, словно провоцируя его на какие-то действия, она нарочито игнорировала его все время, пока осматривала номер. Наконец снова к нему обернулась.

– На самом деле мне достаточно этого большого чемодана, который я принесла сюда, – объяснила ему Шейла. – Но мы должны сделать вид, будто пытаемся скрыть то, что я сплю здесь. Мы спрячем его и мою сумочку с аксессуарами за вашими сумками. Горничная наверняка найдет их там при уборке. И справедливо догадается, что тот чемодан мы оставили в моем номере для маскировки.

– Идет, – отозвался Малькольм. Он стоял, глядя, как она выкладывает из чемодана одежду на утро. Он понимал, что Шейла знает, что он смотрит на нее. Невозмутимо, словно подчиняясь внутреннему ритму, она сняла шерстяную блузку. Под ней обнаружился лифчик, а под ним – крошечная кобура с автоматическим пистолетом, размером не больше ее ладони. Немудрено, что Малькольм не замечал этой кобуры раньше: ремешок бюстгальтера туго прижимал ее к груди… ладной такой груди, среднего размера. Шейла стряхнула теннисные туфли, потом медленно стянула джинсы.

И, как обычно, в трусиках, лифчике и портупее, повернулась к Малькольму. Ее лицо оставалось совершенно бесстрастным. Она сняла лифчик и положила его поверх остальной одежды. Соски у нее были аккуратные, большие, необычно темные. Все так же невозмутимо Шейла взяла легкую джинсовую рубашку и скользнула руками в рукава, но застегивать не стала. Наконец она посмотрела на Малькольма в упор.

– Давайте кое-что проясним. Мы с вами партнеры по профессии. Я не испытываю особого удовольствия от сложившейся ситуации. Полагаю, вы тоже. Я ваш конвоир в той же степени, что и напарница. Я не обладаю способностями Чу по части стрельбы или скорости реакции. Однако при малейшей провокации, малейшем признаке того, что вы нарушаете наше соглашение, я убью вас, не колеблясь ни секунды. На это моей подготовки хватит с избытком. Вы не составите для меня ни малейшей проблемы.

Вы мужчина, я женщина, и мы изображаем сексуальных партнеров. Именно это мы и будем делать – изображать. Исполнять роли. В иной ситуации роли бы были другими. Наши половые различия не имеют никакого значения. На людях я стану изображать вашу преданную любовницу – ну, не слишком страстно, но достаточно убедительно. Вы будете держать себя соответственно. Наедине мы будем возвращаться к нашему профессиональному статусу.

Спать я стану в кресле, со вторым комплектом белья. Предупреждаю: сон у меня очень чуткий. Как видите, с оружием я не расстаюсь. Пожалуйста, не заставляйте меня прибегать к нему. Я доверяю вам – в рамках необходимости и по неизбежности. И предлагаю не испытывать мое доверие. А теперь мой вам совет: снимайте контактные линзы и готовьтесь ко сну – так, как удобно. Завтра нам предстоит нелегкий день.

Глава 11

– Вон там, – сказал Кот и махнул правой лапой, – живет Болванщик. А там, – и он махнул левой, – Мартовский заяц. Все равно, к кому ты пойдешь. Оба не в своем уме.

– На что мне безумцы? – спросила Алиса.

– Ничего не поделаешь, – возразил Кот. – Все мы здесь не в своем уме – и ты, и я.

– Откуда вы знаете, что я не в своем уме? – спросила Алиса.

– Конечно, не в своем, – ответил Кот. – Иначе как бы ты здесь оказалась?

Он же сумасшедший, подумал Нурич. Абсолютно сумасшедший. Правда, эта мысль ему не слишком помогла. Несмотря на то что в комнате было прохладно, на лбу его выступил пот. Он кивнул, поддакивая захлебывавшемуся лихорадочным шепотом собеседнику.

– Сколько лет я этого ждал! Луча надежды на то, что ревизионистов и троцкистов наконец разгромят и дело великого Сталина будет продолжено, – продолжал сидевший напротив мужчина. – Вы не знаете… представить себе даже не можете, какими ужасными были последние годы. Все эти сказки насчет разоружения! Куда катится мир? Нет, вы скажите – куда?

Нурич чуть отстранился от него – словно для того, чтобы ответить. На деле все, чего он хотел, – это чтобы собеседник хоть немного успокоился и говорил тише. В конце концов, это начинало мешать работе.

– Да, да. Я разделяю ваши опасения. Но сейчас-то все в порядке. Видите, я здесь, с вами. Значит, ваша вера была не напрасной.

Его собеседник прислонился спиной к перегородке между столиками и вроде бы немного успокоился.

Нурич связался с ним сразу по приезде в Чикаго – в тот самый день, когда Малькольм и Шейла появились в Шелби. До самого последнего момента Нурич не имел представления, с кем должен встретиться.

Он знал, почему владелец транспортной фирмы Пуласки согласился помочь, однако его помощники в Англии и Нью-Йорке оставались для него безликими именами – по крайней мере, до момента встречи. Ничего другого Нурич и не ожидал, поскольку работал на новую для себя организацию. До самого прибытия в Чикаго все агенты, с которыми он встречался, не производили на него особого впечатления, но и не разочаровывали. Но вот чикагский агент…

Чикагского агента звали Чарльз Вудворд, он сам завербовался к русским, и его еще ни разу не задействовали в операциях. Вудворду исполнилось тридцать четыре, но выглядел он вдвое старше. Низкорослый, хилый, постоянно кривляющийся, он мог бы служить идеальным примером параноидального невротика.

В советскую разведку Вудворд попал благодаря своей любви к Сталину и основам сталинизма. Не отличаясь особыми способностями, он искал возможности послужить своему идолу вплоть до 1961 года. К этому времени, правда, Сталин давно уже умер, так что Вудворд, можно сказать, служил легенде.

В 1961 году Вудворд провел свой трехнедельный отпуск на советской торгово-промышленной выставке. За это время, оценив опеку ФБР за членами советской делегации, он выбрал-таки, к кому из них обратиться насчет вербовки, и подошел к мелкому секретарю, за которым следили вполсилы. В один прекрасный день Вудворд отловил его на Маршалл-филд, напугав бедолагу до полусмерти. Потрясенный русский взял конверт, протянутый ему Вудвордом. В принципе, это могло считаться серьезным нарушением правил безопасности: как знать, не провокация ли это? Однако Вудворд настаивал так отчаянно, что секретарь предпочел избежать возможных последствий отказа этому психу американцу.

Начальство не одобрило поступка секретаря, но и не стало его серьезно наказывать, ограничившись устным выговором. Правда, в личном деле у того появилась запись насчет замедленной реакции под давлением. Ознакомившись с переданными Вудвордом материалами – в основном пространными рассуждениями о величии «отца народов», – отвечавший за этот регион офицер КГБ решил переслать их выше. Его московское руководство пришло к выводу, что синица в руке – пусть даже слегка сумасшедшая – все же лучше журавля в небе. С помощью доступных ресурсов они проверили Вудворда на предмет возможных связей с контрразведкой, потом дали ему на пробу пару несложных заданий. Вудворд все выполнил, хотя его фанатизм смущал даже новых работодателей. В конце концов в КГБ резонно решили, что иметь дело с Вудвордом опасно, хотя и упускать добровольного помощника им тоже не хотелось. В результате для Вудворда составили специальную программу, призванную обезопасить его до времен, пока ему не найдется подходящее применение. Такой случай настал, когда Рыжов поручил Серову задействовать все ресурсы ради спасения «Гамаюна».

А теперь Вудворд сидел напротив Нурича – первого настоящего русского разведчика, с которым ему довелось увидеться. Они встретились в чикагском зоопарке Линкольна, откуда перебрались в открытое кафе, заказали себе роллы с чили и уселись за столик. Огрызавшаяся под натиском весны зимняя погода перешла в Чикаго в контрнаступление, поэтому температура на открытой веранде – за исключением пятачка вокруг жаровни – приближалась к нулю. Нурич с Вудвордом сидели за самым дальним от стойки с жаровней столиком, чтобы редкие посетители не могли их подслушать. Перчаток Нурич не снимал, поэтому низкая температура его не беспокоила.

Битых полчаса Нурич выслушивал нараставшие по громкости излияния Вудворда: Сталин, ревизионисты, грозная поступь Революции… Поначалу он чувствовал лишь нетерпение, но постепенно разозлился, а еще довольно сильно испугался. Нет, эту беседу пора было заканчивать как можно быстрее.

– Оружие и аппарат у вас? – прямо спросил он.

– Конечно, конечно! Ну, почти все. Я забрал их с машиной там, где мне сказали, когда звонили с утра. Знаете, мой здешний куратор всегда звонит мне с телефонов-автоматов, каждый раз с нового. А самого его я ни разу не видел. Вы первый товарищ по борьбе, с которым мне позволили встретиться.

Теперь Нурич ясно понимал, почему Вудворда держали в режиме изоляции. Он надавил чуть сильнее:

– Вы уверены, что захватили все?

– Ну да, я же сказал, все, кроме самой машины. Ключи от нее – мне их по почте прислали – я вам уже отдал. Аппарат стоит у меня на работе, на складе. Мое начальство об этом не знает. Я его в багажнике запер. Все остальное я еще позавчера забрал. Карты, маршруты, все такое – в машине, в бардачке, сами увидите. Ключи у вас, так что встречаться нам больше не надо. А жаль.

– Да, жаль, – согласился Нурич, старательно скрывая охватившее его облегчение. Он расслабился настолько, что даже смог заняться едой. Однако стоило ему поднести вилку ко рту, как Вудворд снова заговорил:

– А почему они дали вам американский пистолет?

Нурич едва не подавился непрожеванным куском. Медленно, очень медленно он прожевал почти остывшую фасоль и проглотил ее.

– Вы лазили в то, что мне передали? Вы смотрели, что там?

– Только пистолет, товарищ. Меня интересуют пистолеты. Почему американский, почему сорок пятого калибра? Почему не надежный русский, как у меня? Вам показать, какой?

На этот раз Нурич все-таки поперхнулся.

– У вас с собой пистолет? – не выдержал он. – Правда?

– Конечно. Купил русский «токарев» в ломбарде. Пришлось, правда, приплатить продавцу, чтобы тот не сообщал об этом. Я всегда его с собой ношу.

Нурич зажмурился, сдерживая гнев.

– Товарищ, – наконец произнес он как мог мягко и спокойно, – вы не считаете, что это немного рискованно? А если вас возьмут с ним на руках? За одно это уже в тюрьму могут отправить.

– Но он же мне нужен! – простодушно ответил Вудворд.

Нурич решил не развивать эту тему дальше и принялся быстро есть.

– И еще одно… что это за аппарат такой? Я знаю, вы должны отвезти его куда-то на Запад, но он правда полезен для дела Революции? Это что, бомба? Будь моя воля, я бы таких наделал сотни, чтобы взорвать весь этот город, чтобы поставить капиталистов на колени!

Нурич поспешно, обжигая язык, допил кофе. Ему отчаянно хотелось как можно скорее уйти из этого места. Однако он понимал, что нужно хоть как-то обуздать Вудворда, иначе даже страшно представить, чем это может закончиться. Он строго взглянул на коротышку.

– Товарищ Вудворд, пути партии, пути Революции не всегда так прямы и просты, как нам хотелось бы. Мы всего лишь инструменты в классовой борьбе, мы не должны оспаривать отведенной нам роли. Настоящий коммунист никогда не спросит «зачем?» – он лишь спросит себя: «Что мне сделать, чтобы выполнить порученное мне задание как можно лучше?» Так сказал бы великий Сталин, я бы и вам посоветовал поступать так же.

Вудворд застыл от такой нотации, но Нурич увидел на его лице лишь почтение и почти мазохистский восторг.

– Конечно, товарищ! – отозвался он, и его голос зазвенел от возбуждения.

– Отлично. Завтра я позвоню вам в десять утра на номер вот этого телефона-автомата. Пароль вы знаете. Если первый звонок вдруг сорвется по какой-либо причине, связь через час по запасному номеру. Когда я буду звонить с места, процедура такая же. Завтра я сообщу вам, где ждать меня с машиной. И не забудьте ничего, ладно?

– Слушаюсь, товарищ!

– Хорошо. Теперь слушайте: выждите десять минут после моего ухода. Я бы предложил вам заказать еще чашку кофе – так будет естественнее. – Нурич встал и вышел с веранды, оставив за столом в высшей степени возбужденного и довольного Вудворда.

Возвращаясь в гостиницу, Нурич трижды менял такси, сойдя с последнего в восьми кварталах от дома. Теперь он сидел у себя в номере, в линялом розовом кресле у кровати. Стекла единственного окна дребезжали под порывами холодного ветра с озера Мичиган, и с ветром в номер попадала вонь дизельных выхлопов. Нурич смотрел в дверной проем, потихоньку остывая от ходьбы.

Все это ему совсем не нравилось. Не нравилось с той самой минуты, когда он получил задание от Серова. Во всей этой замысловатой схеме чудился подвох. В Москве он успел обсудить это со своим настоящим начальником из ГРУ, и тот согласился – здесь что-то не так. Однако оба пришли к выводу, что у Нурича нет иного выбора, кроме как продолжать выполнение операции. Всю дорогу от Москвы до Чикаго Нурич пытался убедить себя в том, что его подозрения лишены оснований. Это ему так и не удалось, но все же он сумел держать свои чувства под контролем. Даже поездка на грузовике Фрица Пуласки не вызвала у него особых отрицательных эмоций. Не слишком удобно, но терпимо. Вполне терпимо.

Но теперь, подумал Нурич, на последнем отрезке долгого пути через Штаты мне приходится работать с психом-сталинистом, который готов размахивать пистолетом и в любой момент может окончательно съехать с катушек и начать швыряться бомбами направо и налево. И ведь от этого психа, поежился Нурич, может зависеть моя жизнь.

В ГРУ Нуричу дали номер телефона, по которому он мог в критической ситуации доложиться, минуя своих начальников из КГБ. Однако номер этот был зарегистрирован в Сан-Диего – слишком далеко от Чикаго, чем они могли оттуда помочь? И потом, подумал он, что я им скажу? Что КГБ завербовало психа? Что в этом нового? Что операция дурно пахнет? А что нового в этом? Возможно, он мог бы убедить агента в Сан-Диего в том, что операцию необходимо прервать немедленно, но в таком случае в КГБ узнали бы, что он работает на ГРУ. Им это наверняка не понравилось бы, но вряд ли бы они попытались убить его, как наверняка случилось бы, выйди он из игры без их ведома. В последнем случае его, скорее всего, сочли бы предателем, а у Нурича не имелось ни малейшего желания оказаться в списках тех, кого разыскивает КГБ.

У меня нет выбора, подумал он, я должен продолжать операцию и надеяться, что сумею выбраться из того, что меня ждет. Он устало тряхнул головой и попытался думать о приятном, о Москве.

– В Чикаго холодно, сэр, – докладывал по телефону Кевин. Он терпеть не мог пустой болтовни, хотя с пожилым джентльменом и болтать было просто. Почему-то пожилой джентльмен не хотел переходить сразу к делу, и Кевину приходилось рассказывать о погоде и прочей ерунде, надеясь, что линия защищена, как уверяли его в чикагском отделении, и что пожилой джентльмен все-таки начнет спрашивать об операции.

– Какая досада, – ответил пожилой джентльмен. Голос его доносился до Кевина практически без помех. – Здесь, в Вашингтоне, очень красиво. Мы с Карлом вчера прогулялись по Национальному парку. Туристов просто толпы, но даже они не могут отравить удовольствие от цветов, от зеленеющей травы, от распускающихся вишен. Очень славно.

– Не сомневаюсь, сэр.

– Ну да ладно, хватит о приятном. Из твоего доклада я понял, что Роза встречался со связным. Есть на него что-нибудь?

– Да, сэр. Хотя обычным агентом его не назовешь. Его зовут Вудворд, Чарльз Вудворд. Живет один в Сисеро, в дешевой квартире, работает в магазине электроники в пригороде, практически ни с кем не общается. Не женат, близких друзей тоже нет, так что и расспрашивать толком некого. Само собой, мы стараемся не выказывать своего интереса. Такой классический случай городского отшельника.

На него ни у кого ничего нет – ни у ФБР, ни у налоговой, ни у полиции. Происхождение здешнее, ничего предосудительного, за границей не бывал, никаких подозрительных доходов. Настолько чист, что практически невидим.

В трубке несколько секунд молчали: пожилой джентльмен думал.

– Как интересно, Кевин, мой мальчик, – произнес он наконец. – Очень интересно. Вы уверены, что Роза общался с Вудвордом?

– Да, сэр. Нам не удалось подобраться к ним близко: они по большей части держались на открытых местах, откуда хорошо просматривались окрестности, но тем не менее в относительно людных местах, чтобы при необходимости смешаться с толпой. У нас в одной из групп наблюдения пожилая дама, и ей удалось провести некоторое время в открытом кафе, где они перекусывали. У нее в сумочке спрятана миниатюрная кинокамера, и она отсняла довольно качественную пленку. Я уже отослал ее в Лэнгли – пусть наши специалисты попробуют почитать по губам. Правда, не думаю, что они многого добьются. Жаль, у нее не оказалось микрофона направленного действия, но мы боялись, что он будет слишком заметен. И потом, – не без сожаления добавил Кевин, – ребята из ФБР отнеслись к этой затее без энтузиазма. Но против фильма не возражали – на случай, если потребуются доказательства на суде.

– Да, – задумчиво согласился пожилой джентльмен. – Если дойдет до суда над Вудвордом, это может оказаться кстати. Знаешь, Кевин, мой мальчик, судя по твоему описанию, этот Вудворд либо великолепный притворщик, чрезвычайно ценный агент, которого приберегали для особо важных дел, либо же полное ничтожество и его завербовали в качестве расходного материала. В любом другом случае он не мог бы оставаться настолько чистым.

– Возможно, вы правы.

– Да, – пробормотал пожилой джентльмен. – Возможно. Очень важно знать такие вещи. В старые добрые времена, до всей казенщины, введенной после дел Эллсберга и Стретсхоума, все это решалось проще пареной репы. Да и сейчас так можно было бы, если бы над нами не висело столько агентств, которым просто не терпится уличить «С» и ЦРУ в чем-нибудь противозаконном. Раньше никто не запрещал, как это нынче называется, «скрытного проникновения» – если все проделывалось быстро и чисто. Войти, оглядеться в квартире Вудворда – чтобы увидеть, как он живет, не оставил ли чего-нибудь, достойного внимания. Опять-таки когда Вудворд ничего подобного не ждет – скажем, днем, пока он на работе.

Однако же, разумеется, предпринимать это теперь нельзя. Если нас поймают на этом, все остальные поднимут такой шум… хотя голову даю на отсечение, сами они поступили бы на нашем месте точно так же. Ведь если бы они там что-нибудь нашли, это дало бы им преимущество перед конкурентами и все такое. Ах, Кевин, мальчик, придется нам довольствоваться тем, что есть.

Кевин ухмыльнулся:

– Очень хорошо, сэр, придется. Больше ничего не слышно?

– Нет, мой мальчик, больше ничего не припомню. Кондор вернулся в Штаты. Его маленькая поездка в Канаду не дала ровным счетом никаких результатов, как я и ожидал. Но он продолжает свои опросы. Не думаю, чтобы он что-нибудь нашел. Он говорит, у него пока нет никаких мыслей насчет того, что успели узнать вы, но мы будем держать его в курсе. Никогда не знаешь, что вдруг придет в его ученую голову. В конце концов, вся его ценность заключается в не испорченном тренировками воображении. Нам никак нельзя растратить его напрасно. Может, из этого ничего не выйдет, но как знать, как знать?

– Разумеется, сэр, – поддакнул Кевин, – разумеется. С вашего позволения, если у вас все, я бы занялся текущими делами. Я свяжусь с вами завтра.

– Буду ждать звонка, Кевин, мой мальчик, – мягко ответил пожилой джентльмен. – С нетерпением.

Карл повесил трубку одновременно с пожилым джентльменом и почтительно подождал, пока тот повернется в его сторону.

– Полагаете, он понял, сэр?

– Разумеется, Карл, еще бы не понял. Конечно, мы отдадим строжайший приказ, запрещающий нашим коллегам проявлять избыточную активность. Равно как и ему. Так или иначе, – тут пожилой джентльмен расплылся в довольной улыбке, – я думаю, что Кевин разберется с этим маленьким дельцем наиболее эффективным способом. Наиэффективнейшим.

Время утратило для Серова всякое значение. Начальник отдела КГБ сидел за своим столом в московском кабинете, пытаясь заставить свои уставшие мозги работать. Время от времени, примерно раз в месяц, объем работы и бумаг, требующих его внимания, достигал грандиозных размеров, угрожая погрести его под завалом. Обычно Серов заранее чувствовал приближение этого катаклизма; в такие дни он говорил своей жене, чтобы не ждала его с работы в обычное время. Жена Серова не лезла с расспросами и не ожидала, что он так вот и выложит ей свой рабочий график. За годы совместной жизни она свыклась с образом жизни мужа, но все равно не могла не волноваться, когда он застревал на работе. Она вообще не осмеливалась задавать ему вопросы, касающиеся работы, да и, наверное, не хотела ничего знать. Она лишь робко улыбалась, когда муж в очередной раз предупреждал ее о своем вероятном отсутствии.

Серов не виделся с женой уже несколько дней. Когда дел становилось невпроворот – как сейчас, с неприятностями в Бейруте, неожиданным инфарктом старого парижского резидента, не говоря уж о «Гамаюне», – Серов и ел, и спал прямо в своем кабинете. Он не смотрел на часы, целиком полагаясь на своих ординарцев. Разумеется, подобные авралы утомляли его, но – странное дело! – раздражали гораздо меньше, чем повседневная рутина. По крайней мере, кризис, понимал он, рано или поздно минует. Может, к лучшему, может, к худшему, может, даже принесет ему смерть, но когда минует, это уже наверняка. А вот повседневная жизнь… никогда не знаешь, что принесет следующий час или когда эта тягомотина закончится.

Когда в его кабинет быстрым шагом вошел Рыжов, Серов удивился, но не испугался. Он решил, что знает причину прихода начальника.

– Как дела с «Гамаюном»? Все в порядке? – осведомился Рыжов.

– Все идет так, как ожидалось, – осторожно ответил Серов. – Нурич встретился с Вудвордом в Чикаго. Вудворд не развалился. Мне еще не доложили, покинул ли Нурич Чикаго, но, думаю, если еще не уехал, то уедет в ближайшее время. Могу позвонить своему заместителю, узнать точнее, если вам интересно.

Рыжов отмахнулся от этого предложения и медленно зашагал по кабинету, скользя взглядом по голым стенам.

– Нет необходимости. Предполагаемый график его перемещений я видел. Скажите, у вас есть какие-нибудь предложения?

Осторожнее, подумал Серов. Даже усталость не успела притупить его обычной параноидальной настороженности.

– Возможно. Я много думал по поводу наших с вами бесед. Как вы сами отметили, Нурич очень способный агент. Скорее всего, он сможет по меньшей мере добраться до места. Наши агенты подтвердили, что он находится под наблюдением американцев. Те прилагают к этому уйму усилий. Отсюда мы можем сделать вывод, что они как минимум купились на подкинутую им легенду.

И все же меня беспокоит, что они могут принять ее не целиком – если мы сами не поможем им в этом. Несомненно, прежде чем Нурича передадут ФБР для суда, с ним поработает ЦРУ. То, что ЦРУ способно узнать от него, может пошатнуть легенду. Не знаю, как именно, но, мне кажется, такое вполне вероятно.

И еще, полагаю, мы можем подкинуть американцам за их старания чуть больше. В конце концов, они ожидают чего-то большого и впечатляющего. Думаю, мы могли бы в удобный момент подкинуть в эту ситуацию немного дров.

Рыжов улыбнулся:

– Продолжайте.

Быстро, по возможности скупо Серов обрисовал свою идею. Рыжов с улыбкой слушал, пока Серов не закончил объяснять последний возможный вариант своего предложения.

– А знаете, товарищ Серов, – заявил Рыжов, – я считаю, вы справляетесь с этим делом очень хорошо. Мне нравится. Уверен, что Крумину тоже понравится. Все это может очень положительно повлиять на вашу карьеру.

– Я всего лишь исполняю свой долг, товарищ полковник, – осторожно отозвался Серов.

– Что ж, значит, хорошо исполняете.

После того как Рыжов вышел, Серов некоторое время сидел молча и неподвижно – до тех пор, пока не убедился, что начальник не вернется. Однако прежде, чем обратиться к парижским проблемам, Серов вздохнул, ибо никакая сосредоточенность не помогала ему забыть обычные страхи.

Глава 12

– Как тебя зовут? – спросила Лань. У нее был мягкий и нежный голос.

«Если б я только знала!» – подумала бедная Алиса.

Вслух она грустно промолвила:

– Пока никак…

– Постарайся вспомнить, – сказала Лань. – Так нельзя…

Алиса постаралась, но все было бесполезно.

– Скажите, а как вас зовут? – робко спросила она. – Вдруг это мне поможет…

– Отойдем немного, – сказала Лань. – Здесь мне не вспомнить…

Полный комплект отмычек и прочих инструментов требовал изрядной сноровки. Отмычку, подходящую к верхнему, сложному замку, Кевин подобрал с третьей попытки. Справиться с нижним оказалось проще, и они с помощником вступили в квартиру всего через минуту после того, как вышли из лифта.

В дом они вошли благодаря относительно новому способу – под предлогом того, что хотят вручить специальный приз одному из жильцов подъезда. Приз обходился дешевле, чем потратили бы на взятку консьержке, чтобы ее не терзали угрызения совести и чтобы она – не дай бог, конечно, – не рассказала обо всем Вудворду. Способ этот требовал небольшой подготовки – письма кому-нибудь из жителей, лучше всего тому, кто весь день обычно проводит дома. Для подстраховки Кевин предупредил о несуществующем конкурсе через курьера накануне вечером сразу трех таких жильцов. В результате один из счастливчиков с радостью нажал на кнопку домофона, открыв наружную дверь.

А ведь совсем недавно, подумал Кевин, всего в начале семидесятых любой мало-мальски смышленый грабитель запросто мог попасть в любой многоквартирный дом, нажав по очереди на все кнопки вызова. Кто-то из жильцов обязательно впускал его, не позаботившись спросить, с кем имеет честь говорить. Увы, эти времена прошли. Теперь грабитель может хоть весь день нажимать на кнопки, но без правдоподобного предлога в дом не попадет.

В группу входило пять человек. Кевин и двое его помощников разошлись по квартирам вручать призы. Это разделение труда экономило время; к тому же в случае расспросов осчастливленные жильцы дали бы описания трех разных людей. Одного из помощников Кевин захватил с собой в расположенную на третьем этаже квартиру Вудворда. Второй остался дежурить на верхней лестничной площадке. Еще двое дежурили на улице: один держал под наблюдением переулок и пожарную лестницу, другой сидел в машине, припаркованной напротив подъезда. Все пятеро поддерживали связь с помощью миниатюрных раций, и все были проверенными агентами ЦРУ и прекрасно понимали, что операция должна остаться в тайне от всех, даже от коллег. Ощущение того, что они занимаются делом, о котором не знает никто, кроме них, добавляло им веса в собственных глазах.

Кевин и его помощник скользнули в квартиру, держа наготове револьверы с глушителями. Наблюдение за домом уверило их в том, что квартира Вудворда пуста, но об осторожности все равно забывать не стоило. Первым делом они заглянули в шкафы – удостовериться, что там никто не спрятался.

Осмотр дал результат почти немедленно.

– Кевин, – прошептал помощник, – посмотрите-ка на это!

Вудворд жил в параноидальном мире, в котором враги следили за ним всегда и везде, чтобы помешать осуществлению планов его и великого Сталина. Обыкновенно он прятал все, что связывало его с кумиром. Три года назад он послал вырезанный из старого журнала портрет Сталина по адресу, напечатанному на задней обложке журнала, – по этому адресу находилась контора, в которой за один доллар вашу любимую фотографию могли увеличить до размеров постера. Как правило, Вудворд хранил свое сокровище скатанным в тугой рулон под кроватью, однако в ознаменование встречи с настоящим революционером Нуричем он наклеил его скотчем на внутреннюю сторону шкафной дверцы. Каждый вечер теперь он возвращался с работы, садился на кровать и смотрел на открытую дверцу, греясь под немигающим, беспощадным взглядом своего идола.

– Это вам ни о чем не говорит? – спросил помощник.

Кевин улыбнулся:

– Еще как говорит. Ладно, бросьте это, обыщем квартиру.

Работа продвигалась медленно. Обычному взломщику достаточно думать о том, чтобы шум и беспорядок не привлекли постороннего внимания. Ему не надо заботиться о том, чтобы оставить вещи в том положении, в каком они были до его визита. В дополнение к этому Кевину и его помощнику приходилось проверять, не предпринял ли Вудворд таких элементарных мер предосторожности, как пушинка или волос на дверце шкафа или ящике стола. Пушинка (или любой такой же легкий материал, например клочок туалетной бумаги) вкладывается в дверную щель. Стоит открыть шкаф, как она падает. Неопытный или невнимательный взломщик может ее не заметить, но тот, кто положил ее сюда, будет знать, что в шкаф кто-то залезал. На таких нехитрых трюках попался не один новичок-дилетант.

В квартире Вудворда Кевин и его помощник ничего такого не обнаружили. Они этого не знали, но Вудворд отказался от подобных мер предосторожности несколько лет назад, когда их количество стало для него чрезмерным.

Им не потребовалось много времени, чтобы найти тайник Вудворда. Замок старого сундука в ногах кровати недолго сопротивлялся отмычкам Кевина. Вся нижняя часть сундука оказалась забитой томами сталинистской литературы и вырезками из старых чикагских газет, освещавших процессы над троцкистами. Там же обнаружилось несколько блокнотов, исписанных неровным, вихляющим почерком Вудворда. Помощник хотел сфотографировать записи, но Кевин отрицательно качнул головой. Съемка заняла бы не меньше часа, расшифровка специалистами в Лэнгли – и того больше. К тому же Кевин был уверен в том, что в блокнотах не обнаружится ничего полезного. Постер с портретом Сталина и содержимое сундука наглядно свидетельствовали в пользу второго предположения пожилого джентльмена. Русские явно не подпускали этого агента к серьезным операциям – ни один профессионал не держал бы в своем доме столько улик.

Кевин бегло просматривал газетные вырезки, когда помощник тронул его за плечо:

– Посмотрите сюда.

Кевин взглянул на картонную коробку.

– Патроны, – сказал помощник. – Около трех десятков. Можем взять один, вдруг пригодится потом для экспертизы.

Кевин покачал головой:

– Не надо. Вудворд, возможно, пересчитывает их каждый вечер, как скряга червонцы.

– Как думаете, значит ли это, что он вооружен?

– Здесь пистолета мы пока не нашли. Это может означать, что он носит его с собой. Если так, он именно такой псих, каким его рисуют все эти находки. И опаснее, чем мне хотелось бы о нем думать.

Спустя полчаса они вышли, оставив все точно в таком виде, как застали. Пистолета они не нашли.

Открытая автомобильная стоянка занимает почти четверть квартала в чикагском Нортсайде. Это довольно оживленный район, всего в трех кварталах от главной торговой улицы. Днем стоянка обычно заполнена, и этот день не стал исключением.

Нурич стоял у окна прачечной самообслуживания, глядя на улицу сквозь слегка запотевшее стекло. Три посетительницы прачечной не обращали на него никакого внимания. Единственной, кого он хоть немного интересовал, была четырехлетняя девчушка, сидевшая на стуле, куда ее посадила мать, – она ковырялась в носу и таращила на Нурича большие карие глаза. Выражение ее лица не менялось от того, смотрел ли Нурич на нее или на улицу, так что в конце концов он перестал обращать на нее внимание.

Нурич медленно скользил взглядом по машинам на стоянке, по улице. Он припарковался на ней тридцать минут назад. К облегчению Нурича, его чикагский связной, выходя со стоянки, не сделал ничего необычного. Насколько мог судить советский агент, за Вудвордом не следили. В обычной ситуации Нурич не выжидал бы так долго, но после встречи с Вудвордом сомнения насчет всей операции охватили его с новой силой. Сев в машину с аппаратом, он отрезал себе все пути назад.

Может, все дело в безумии Вудворда, попытался утешить себя Нурич. Действительно, это вполне себе повод для беспокойства… но не настолько же.

Вообще-то больше никаких дел с Вудвордом у него не осталось. Ну, разве только позвонить пару раз с дороги и с места, чтобы проверить, не прислали ли ему новых инструкций.

Нет, подумал Нурич, дело не в Вудворде. Не только в Вудворде. Вся эта история безумна. Но разве у меня есть выбор? Какой, к черту, выбор?

Он вздохнул, в последний раз покосился на глазастую девчонку в красных штанишках и изгвазданной рубашке и вышел из прачечной на стоянку. Он расплатился с дежурным на въезде, вроде бы небрежно, но внимательно осмотрел машину (более тщательный осмотр он произведет позже, когда выедет из Чикаго), сверился с картой и уехал. Несмотря на все предосторожности, он так и не заметил три машины, которые по очереди ехали за ним.

Группа слежки взяла Нурича «в коробочку» милях в пятнадцати от городской границы Чикаго. Схема оставалась той же, что и в случае с автобусом: один автомобиль шел впереди, остальные сзади, на некотором отдалении. Поскольку маршрут следования оставался на этот раз неизвестным, Кевин держал в резерве еще четыре едущих позади машины. Когда объект наблюдения миновал Рокфорд, Кевин по мощной рации связался с главным офисом ЦРУ в Лэнгли, штат Виргиния. Техники соединили его вызов с телефоном в кабинете пожилого джентльмена.

– Он выехал из Чикаго, сэр. Направляется в города-близнецы[4], – доложил Кевин. – Это один из вероятных путей в Монтану. Думаю, он нас не заметил, хотя в Чикаго предпринимал обычные меры предосторожности. Если бы мы не собрали столько сил, он уже мог бы пару раз оторваться. Я считаю, мы справимся и сами, но на всякий случай все группы по вероятному пути следования получили номер и описание его машины. Если мы его потеряем, то перехватят они.

– Отлично, мой мальчик, просто отлично. – Голос пожилого джентльмена звучал в наушниках у Кевина почти без искажений. – Карл говорит, что группа наблюдения за Вудвордом пока ничего особенного не заметила.

Кевин подбирал слова с максимальной осторожностью. Переговоры по рации слишком легко перехватить.

– Вы получили мою записку по поводу Вудворда?

Спустя три часа после обыска в квартире Вудворда один из членов группы Кевина улетел в Вашингтон, отозванный по состоянию здоровья. С собой он захватил то, что Кевин назвал «письменными рапортами» для пожилого джентльмена. В эти бумаги вошел и совершенно секретный, не занесенный в ведомости отчет об обыске и сделанные по его итогам выводы. Кевин сообщал пожилому джентльмену, что Вудворд, скорее всего, мелкий советский агент, завербованный для незначительных операций, вероятно, психически неустойчивый и при этом вооруженный. Поскольку данный аспект деятельности Кевина не вписывался в рамки закона, этой странички вроде как не существовало. Вообще-то подобные фокусы у спецслужб в порядке вещей, но в случаях вроде этого, когда их надо держать в тайне даже от коллег по цеху, требовались особые меры предосторожности.

– Да, да. Получил. При том, что, на мой взгляд, она страдает вполне понятной неопределенностью, выводы кажутся мне проницательными, вполне проницательными.

Такая оценка согрела Кевину душу.

– Спасибо. Я надеялся, что она окажется полезной.

– Это немного запутывает общую ситуацию, но Вудворд во многих отношениях вписывается в цепочку других связных Розы. Они все, как бы это сказать, одноразовые. Роза встречается с ними, потом едет дальше, а они возвращаются к своей нормальной жизни. Потом, через день-другой, он связывается с ними, звоня с одного телефона-автомата на другой. Хитро придумано. Мы поставили на прослушку их домашние аппараты, но при личной встрече Роза дает им номер телефона-автомата и назначает время звонка. Мы не можем ставить на прослушку автомат – или надо прослушивать все, или точно знать, какой именно, а это неизвестно до самого последнего момента. Если бы за ними не следили, мы бы вообще не узнали, что они разговаривали.

– Будем надеяться, в случае с Вудвордом Роза использует ту же схему.

– Надеюсь, что так. В конце концов, пока у него все работало как по маслу. Зачем же что-то менять?

– Ничего нового? Кондор ничего не нарыл?

– Нет, но, возможно, все изменится, когда Роза подберется поближе. Сомневаюсь, но как знать. Я тут наткнулся на один любопытный факт, который может ничего не означать, но все же… Почти полгода ЦРУ танцует вокруг одного члена советской делегации при ООН. Им кажется, его не слишком радуют перспективы возвращения в Россию. В общем, его убеждают в том, что ему самому хочется переметнуться и остаться здесь. Готов поспорить, как только они получат от него хоть какие-то заверения в этом, ему скажут, что правила игры изменились, и, пригрозив выдать все русским, заставят вернуться домой в качестве двойного агента. Впрочем, может, это только мои домыслы.

Так вот, этот тип работает помощником входящих в делегацию кагэбэшников. Сам он не сотрудник Комитета, но они его используют. У них тоже нехватка кадров, не одни мы такие. Предположительно он созрел для того, чтобы переметнуться, месяц назад – незадолго до смерти Паркинса. В Конторе его сейчас проверяют, выведывают всякие мелкие детали, чтобы подтвердить его искренность. Опять-таки, если мои предположения верны, скорее для того, чтобы потом шантажировать этим.

Вчера он сообщил, что в КГБ обеспокоены ходом операции, проходящей сейчас на Среднем Западе. Все, что ему удалось узнать, – это что основная активность сместилась теперь в район Чикаго, но скоро перенесется на запад. Работающий с ним агент Конторы пытается выжать из него больше, но неизвестно, увенчается ли это успехом.

– Возможно, это про Розу.

– Ага, возможно.

– Что ж, вот еще один кусок мозаики, который ложится на место в этой головоломке. Надеюсь, мы сможем понять всю картину еще чуть яснее.

Пожилой джентльмен выдержал довольно долгую паузу.

– А знаешь, Кевин, все это очень интересно.

Кевину показалось, что он пропустил какой-то скрытый намек.

– Я не совсем вас понимаю, сэр.

– Да нет, это я так. Что-то в твоих словах… Так, ощущение.

Малькольм и Шейла возвращались в гостиницу молча. Обед с местным агентом Министерства сельского хозяйства Стюартом и его семьей прошел хорошо. Стюарт и его жена приняли «помощницу» Малькольма с минимальным скептицизмом – по крайней мере внешне. Несколько понимающих улыбок, которыми они обменялись с Малькольмом, не таили в себе ничего плохого. Разумеется, когда Эмма утащила Шейлу вниз хвастаться новой швейной машинкой, ее муж лукаво подмигнул Малькольму.

– Славная у вас помощница, – заявил он. – Просто славная. Будь я на вашем месте, я бы ее от себя не отпускал.

Малькольм совершенно искренне покраснел.

– А я и не собираюсь, – ответил он.

К удивлению и облегчению Малькольма, весь день прошел довольно легко. Он проснулся в шесть от шума спускаемой воды. Кратко, без лишних слов Шейла изложила ему планы на день. Она приказала ему не закрывать двери ванной – даже когда будет мочиться, и Малькольм из упрямого озорства стоял как можно дальше от унитаза, чтобы иметь возможность встретить ее настороженный, бдительный взгляд. Она велела Малькольму не вставлять контактные линзы до тех пор, пока она не оденется. Значит, ей было известно, как близорук он без очков или линз. Также Шейла настояла на том, чтобы душ они принимали вместе. А он еще гадал, как она собирается не спускать с него глаз и оставаться при этом чистой.

Душевая кабина была довольно тесной. И Шейла, и Малькольм избегали прикосновений и смотрели на наготу друг друга с вынужденным безразличием. Малькольм шутливо поинтересовался, не потереть ли ей спинку, но шутка показалась пошлой ему самому еще до того, как ее лицо застыло в брезгливой гримасе.

По предложению Шейлы они зашли в «ее» номер и навели там легкий беспорядок, но так, чтобы он казался искусственным. В единственном оставленном там чемодане не было ничего, кроме одежды, пользоваться которой она не рассчитывала. Она с радостью оставила бы там какие-нибудь документы, подтверждающие ее легенду, но таковых не имелось.

Они случайно встретились со Стюартом на стоянке грузовиков. Обычно он завтракал дома, но его жена задержалась на церковной службе, а Стюарт не любил готовить сам. Малькольм предпочел бы озвучить легенду Шейлы кому-нибудь менее опытному и проницательному, но та исполнила свою роль безукоризненно. Его «помощница» явно сумела очаровать Стюарта с первых же минут знакомства и сразу же получила приглашение на обед, которое с благодарностью приняла.

Малькольм продолжил свое исследование в квадратах, расположенных к северу и востоку от Уайтлэша. До перерыва на ленч они успели объехать четыре фермы. Малькольм заметил, что из них двоих именно он всегда настаивал на том, чтобы ехать дальше, играя роль настроенного на работу начальника. Шейла идеально вписалась в типаж общительной американской простушки, почти в открытую путешествующей с начальником-любовником, причем та легкость, с которой ей это удалось, даже смущала Малькольма. Сам он, напротив, вел себя немного дергано, нервничал, был как на иголках и даже не пытался это скрыть. После второй остановки он признался в том, что завидует ее игре. Шейла посоветовала ему не переживать на этот счет, тем более что его нервозность тоже хорошо вписывалась в образ.

– Это позволит всем быстро разгадать очевидный секрет, – объяснила она.

– Можно подумать, у вас долгая практика, – хмыкнул Малькольм, пытаясь скрыть свое любопытство.

Шейла смерила его ледяным взглядом. Вся ее теплота и энтузиазм исчезли, стоило им остаться в джипе наедине.

– Есть и практика, – произнесла она очень спокойно. – Вы ведь слышали, как Чу подначивал меня насчет того типа из отдела безопасности авиабазы, которого мы скомпрометировали. Я часть этого компромата. Он верит, что я без ума от него, жить без него не могу, жажду его любви и ласк. И я делаю все, чтобы поддержать это впечатление. Все. Чем сильнее он верит в это, тем крепче сидит у нас на крючке.

Примерно с милю Малькольм вел машину молча.

– И вам… вам это нравится?

– Вы имеете в виду, нравится ли мне ложиться с ним в постель? – уточнила Шейла, и ее голос прозвучал укоризненно, словно она наставляла безмозглого юнца. – Так надо. Он мне не омерзителен, хотя его преувеличенное мнение о себе порой раздражает. Не сказать, чтобы мне это особо нравилось, но и антипатии тоже нет. Это часть моей работы. Ну, как теперь часть моей работы – сопровождать вас.

– Это я понимаю, – мягко произнес Малькольм. – Умом понимаю. Но… на уровне чувств – нет пока. Не могу.

– А что здесь чувствовать, кроме удовлетворения от выполненной работы? Только не говорите, что я должна выслушать лекцию о любви и чувствах. Не от вас, будьте так добры.

Малькольм вздохнул.

– Нет, какие уж от меня лекции. Я даже не могу сформулировать, как отношусь к вам. И все же мне кажется, что… ну, должно же быть что-то еще. Даже чисто физически.

– Почему? Секс – это потребность, не такая насущная, как голод, но потребность. А раз так, на ней можно играть, использовать, удовлетворять или отказывать. В Америке, думаю, это нормальный инструмент ведения дел. Да не жалейте вы меня, Малькольм. Вы не меня, вы себя жалеете.

Малькольм не ответил. Если не считать остановок для опросов, до конца дня они почти не разговаривали.

Малькольм остановил джип на стоянке у мотеля. Когда они вышли, Шейла нежно обняла его и прошептала на ухо:

– Не дергайтесь. Это часть нашей легенды. Пойдемте поднимемся на холм.

Вместо ответа Малькольм осторожно обнял ее за талию, и они не спеша поднялись на вершину. Шейла молча смотрела на краски заходящего солнца. Первым заговорил Малькольм:

– Красота какая! Дни становятся длиннее.

– Да. И мы простояли здесь достаточно долго, чтобы нас заметили. На обратном пути постарайтесь нашептывать мне что-нибудь на ухо.

Малькольм вздохнул и подчинился.

Потом он лежал на кровати, глядя сквозь очки на то, как Шейла готовится ко сну. Она открыла свой несессер, который носила с собой. Помимо пистолета Малькольма и аптечки в нем умещалась крошечная, но мощная рация. За день она четырежды разговаривала с Чу через будто бы случайные интервалы времени. Каждый сеанс длился всего несколько секунд, в течение которых происходил обмен непонятными фразами. На этот раз весь разговор тоже был зашифрован. Малькольм понимал, что, если Шейла пропустит сеанс, Чу решит, что он их предал. Но все-таки каждый следующий шифрованный разговор раздражал его все сильнее. Сама Шейла тоже слушала его переговоры с Вашингтоном, однако, в отличие от него, она знала шифр. Допрос с применением наркотиков и эту проблему решил.

Вид она, дав отбой, имела довольный. Шейла заперла несессер и аккуратно прислонила его к ножке кресла, брезгливо отодвинув небрежно сброшенные Малькольмом башмаки и рюкзак. При этом она кинула на него взгляд – не сердитый, а скорее укоризненный. Впрочем, раздевалась ко сну она с обычным своим отстраненным выражением лица.

Если подумать, довольной она выглядела с самого обеда у Стюартов. Малькольму показалось, что ее нежность была чем-то большим, чем обычная профессиональная игра. Он внимательно наблюдал за тем, как Шейла готовится ко сну в кресле. Подумав, он решил: самое страшное, что может произойти, – это если она ответит отказом.

– Ложитесь ко мне. Или, если хотите, мы можем спать в кресле по очереди.

Шейла застыла с простыней в руках и вопросительно посмотрела на него.

– Послушайте, да что в этом такого, – поспешно добавил Малькольм. – Я же видел, как у вас затекло тело утром. Еще пара ночей в этом кресле, и вы превратитесь в калеку. И что тогда будет с нашей легендой и операцией? Если честно, я не столько за вас переживаю, сколько за операцию. Я не хочу ее срывать, так что ложитесь сюда или давайте чередоваться. Обещаю не душить вас подушкой или еще чем. Черт, – пошел он на небольшую ложь, – да у меня уже было несколько возможностей одолеть вас. С какой стати мне делать это сегодня ночью?

Шейла подумала, потом аккуратно сложила развернутую простыню и убрала ее обратно в шкаф. Расстегнула свой несессер, что-то из него достала и снова заперла его. Затем, так и не сказав ни слова, вышла в ванную.

Ну, хоть так, подумал Малькольм. Не выказывай своего любопытства, не подстегивай ее. Пусть сама скажет. Чтобы продемонстрировать свое безразличие, он снял очки и, закрыв глаза, вытянулся под простыней, притворяясь, будто уже засыпает. Он слышал, как Шейла набирала воду из-под крана в ванной, по-прежнему молча. Наконец, за секунду или две до того, как любопытство его одолело, она произнесла:

– Вот, выпейте.

Малькольм сел и открыл глаза. Шейла стояла перед ним, держа в правой руке пилюлю, а в левой – стакан воды. Свою ночную рубашку она сменила на футболку. Малькольм был уверен, что пистолета у нее под тонкой тканью нет.

– Что это? – спросил он.

– Снотворное. Слабое. Полностью оно вас не вырубит, но спать вы будете достаточно крепко, если только кто-то вас не разбудит. С такой мерой предосторожности мне не придется опасаться спать с вами.

– Ох, ради бога! Я полагал, мы еще и с пистолетом спим? Эта чертова железяка может выстрелить…

Шейла терпеливо улыбнулась:

– Пистолет заперт в несессере. Теперь, если сюда кто-то ворвется, нам останется только полагаться на силу убеждения. Примите таблетку, уже поздно, и до шести утра всего ничего.

Малькольм с угрюмым видом взял у нее таблетку, проглотил и запил водой. Через десять минут он, несмотря на все свои старания не засыпать, почувствовал, что его вырубает. Шейла лежала рядом, глубоко дыша, но, как ему показалось, бодрствуя. Как раз когда он начал проваливаться в черноту, она шепнула ему на ухо:

– Малькольм, вы еще не спите?

– А? Ох. Если это слабая таблетка, мне даже думать не хочется о том, какие у вас сильные.

Она оставила эту реплику без ответа – как Малькольм решил позже, из желания договорить свой вопрос прежде, чем он уснет, – ну и, возможно, в расчете на то, что в этом состоянии полусна он будет искреннее. Еще он решил, что Шейла тянула с вопросом для того, чтобы избежать каких-либо неприятных ассоциаций, которые могли бы у него возникнуть. По крайней мере, размышляя об этом позже, он предпочитал думать так.

– Эти люди, – прошептала она, – Стюарты. Они ведь счастливы, правда?

– Да, думаю, что так.

– Вы считаете их счастливыми, и все же вам их жаль… нет, не так. Вам их не жаль, вы полагаете, что они заблуждаются, что они слепы, что они счастливы, когда им стоило бы быть… пессимистами? Вы ведь думаете так, правда?

Господи, подумал Малькольм. Только философии мне сейчас не хватало…

– Ну да, что-то вроде того.

– А вам не кажется, что они не совсем счастливы? Ну, они никогда не…

– Послушайте, – перебил ее Малькольм, из последних сил борясь со сном. – Сейчас поздно, и вы меня накормили этой своей дрянью. Не пытайтесь меня убеждать. Может, они просто настолько глупы, что счастливы, живя во всем этом дерьме, но они счастливы. И если я о них и думаю как-то… как-то нехорошо, то только из зависти. Мне кажется, – Малькольм зевнул, – мне даже кажется, что я завидую их дурацкому счастью.

– Вы думаете, вам так не удастся?

Мысли в голове путались. Малькольм с трудом заставлял себя выговаривать слова.

– Удастся ли нам… нет, я… не знаю. Может, завтра. Завтра поговорим об этом. Скажем так… я не уверен, что смогу быть таким счастливым.

– Но вы не верите в тот мир, который они видят, так ведь? – настаивала Шейла.

– Послушайте! – Малькольм разозлился, и адреналин, впрыснутый в его кровь этой злостью, на некоторое время поборол снотворное. Он повернулся к ней и приподнялся на локте. Он заставил глаза не закрываться, и даже в голове немного прояснилось. – Я не верю в их мир. И в ваш не верю. Мне гораздо приятнее и радостнее смотреть на мир собственными глазами, не тогда, когда вы пытаетесь мной руководить. Давайте все так и оставим. Я не собираюсь обращать вас в свою веру, даже пытаться не буду. А вы не обращайте меня. Как вы сказали, у нас профессиональные отношения, вот и не будем отвлекаться на ерунду.

Малькольм отвернулся от нее, злясь на себя, за то, что сказал и услышал. Завтра, подумал он. Завтра объясню лучше.

– Мне вас жаль, – прошептала наконец Шейла.

Малькольма еще не отпустило.

– Почему это? – огрызнулся он, надеясь завершить сражение до того, как уснет.

– Потому что у вас нет ничего, во что можно верить.

– А мне жаль вас, – ответил он, немного подумав.

– Почему?

– Потому что у вас есть во что верить.

До утра они больше не разговаривали.

Глава 13

Сначала все было хорошо, и она уже было подумала, что на этот раз ей удастся все же подняться наверх, как вдруг тропинка изогнулась, вздыбилась (именно так рассказывала потом об этом Алиса) – и в тот же миг Алиса оказалась прямо на пороге дома.

– Что он, черт возьми, делает? – в сотый раз спросил напарник Кевина. – Ничегошеньки не понимаю!

Сидевший на переднем сиденье Кевин не ответил. Он и сам хотел бы знать ответ.

Дело происходило в среду, спустя два дня после того, как Роза взял машину в Чикаго. Весь остаток дня и большую часть ночи понедельника тот ехал, останавливаясь лишь затем, чтобы заправить машину или перекусить. Ранним утром вторника он зарегистрировался в мотеле городка Джеймстаун, штат Северная Каролина, чем вызвал активное одобрение Кевина и его усталой команды. Они вселились в соседний мотель под видом инспекторов, проверявших работу местного отделения ФБР. Кевин оставил троих сотрудников координировать работу местных агентов, связался для короткого доклада с Вашингтоном и следом за остальными своими коллегами отправился спать.

Нурич не задержался в Джеймстауне надолго. Еще до девяти утра среды он встал и позавтракал. Поскольку группа Кевина спешила и не знала, куда Роза отправится дальше, позавтракать по-человечески, в ресторане, им не удалось. Местные полицейские успели сбегать в круглосуточный снек-бар и купить им сандвичи, чтобы они смогли хотя бы перекусить в дороге. Двое местных агентов ФБР наблюдали за Розой в ресторане. Ничего особенного они не заметили.

После завтрака Нурич отправился дальше по федеральной трассе 94 – современному четырехполосному шоссе, пересекающему пустынные равнины Северной Дакоты. Зелень здесь только-только начала пробиваться из земли. Видимость была отменная, в несколько миль. Машинам наблюдения приходилось держаться на большом расстоянии впереди и сзади объекта, чтобы тот их не заметил.

Все шло прекрасно до тех пор, пока они не оказались в часе езды от Бисмарка. Тут, без всякой видимой на то причины, Роза начал произвольно менять скорость. Сначала он замедлился до тридцати пяти миль в час, потом разогнался до семидесяти и даже семидесяти пяти. Когда он сбавил скорость в первый раз, передняя из преследовавших его машин подошла слишком близко, и ей пришлось его обгонять. Кевин по рации велел экипажу ехать прямиком в Бисмарк, полагая, что Роза узнает эту машину, если увидит еще раз. Это могло сорвать все наблюдение. Стоило Кевину передать остальным приказ продолжать наблюдение, как Роза прибавил газ и унесся вперед. Он обогнал замыкающий автомобиль авангардной группы и едва не подобрался на визуальную дистанцию к следующему. Кевин немедленно приказал засветившейся машине отстать, а оставшейся авангардной – набрать скорость и увеличить дистанцию до безопасной. Кевин начал потеть.

Вот тогда-то его напарник в первый раз подал голос:

– Что, черт подери, он делает? Не сломалась же у него машина?

– Не думаю, – хмыкнул Кевин. – Хотя не возражал бы. – Он посмотрел вперед, где на многие мили тянулась равнина. – Если Роза и дальше будет так дергаться, то рано или поздно всех нас засветит.

– Думаете, он знает, что мы здесь?

– Нет, – задумчиво ответил Кевин. – Нет, это вряд ли. Едва ли он знает о нашем присутствии – думаю, он беспокоится насчет того, что мы можем здесь оказаться. Нельзя позволить ему догадаться, что мы наблюдаем за ним, но и потерять его тоже нельзя. Подобраться к нему ближе мы не можем – заметит. А отстать тоже опасно – оторвется и уйдет.

– Какого черта он ждал так долго, прежде чем начать игру в кошки-мышки?

Кевин невесело улыбнулся.

– Он играл с самого начала. Помнишь автобус? И как осторожно он себя вел в Чикаго и Нью-Йорке? Роза играл все это время, но коронные ходы приберегал до этих мест. Смотри. – Кевин ткнул пальцем в окно. – Ты можешь вообразить себе худшее место для наблюдения, чтобы оставаться при этом незамеченным?

Напарник медленно повертел головой. Со всех сторон их окружали бескрайние дакотские прерии. Он поежился.

– Нет, уж лучше Бронкс с его пробками. Там хоть в толпе можно раствориться. И что нам теперь делать? Рано или поздно он оставит нас совсем без машин, «коробочка» распадется, и он вильнет хвостом. Даже если бы у нас был вертолет… он бы нас выдал вернее десятка идущих за ним по пятам автомобилей.

Кевин не ответил. Так, в молчании, они доехали до Бисмарка. Только там напарник не выдержал:

– Что, черт подери, он делает сейчас? Ему же не туда!

По логике вещей Розе полагалось продолжать свой путь в Монтану по трассе 94. Однако Роза не следовал логике. Он проехал по деловым кварталам Бисмарка и свернул на север, на второстепенное шоссе, идущее параллельно 94-му. Головная машина наблюдения едва успела свернуть в ту же сторону через несколько городских кварталов и выскочить на шоссе перед Розой прежде, чем тот выехал из города. Кевин покосился на напарника и водителя. Те тоже взмокли от напряжения.

– Сэр, – подал голос водитель, – стоит ему выкинуть еще несколько фортелей вроде этого – и мы его точно упустим. Сначала он засветит головную машину, а потом все из арьергарда – одну за другой.

– Сам вижу, – буркнул Кевин. С минуту он думал, потом улыбнулся. – Есть шанс. Небольшой, но все лучше, чем ничего. Дайте-ка мне микрофон.

У него ушло целых полчаса на то, чтобы убедить тех, от кого это зависело, в том, что его план осуществим. Кевину пришлось позвонить пожилому джентльмену, а тому – генеральному прокурору, чтобы последний отдал соответствующее распоряжение. Это стоило пожилому джентльмену нескольких обещаний оказать ту или иную политическую услугу, но в результате Кевин получил то, что просил. Когда Роза въехал в Ундервуд, штат Северная Дакота, расположенный на полпути из Бисмарка в Майнот, Карл передал по радио согласие. Конечно, многое зависело от точного расчета времени, но Кевин понимал, что у него нет выбора.

Его машина покинула «коробочку», а ее место заняла следующая. Кевин отдал распоряжение всем полицейским автомобилям без специальной окраски, а также машинам ФБР, дорожной полиции, шерифов, налоговой службы и даже военной полиции стекаться в центр штата Северная Дакота и ждать дальнейших распоряжений. Потом вернулся в Бисмарк. Со включенными мигалкой и сиреной обратная дорога заняла вдвое меньше времени.

План Кевина основывался на опыте и логике. Роза мог и, по всей вероятности, оторвался бы от преследователей – именно так, как это описал водитель. На равнинах Северной Дакоты у группы наблюдения не имелось практически ни одного шанса продолжать свое занятие незамеченными. Что-то должно было измениться.

Практически у каждого дорожного патруля имеется несложный радар для определения нарушителей скоростного режима. Это устройство компактно и может быть без труда установлено на любую машину. Не сказать, чтобы показания радара отличались особой точностью, да и радиус его действия невелик. Дорожная полиция Северной Дакоты использует радары, способные засекать нарушителей скоростного режима на расстоянии восьми миль при условии, что рельеф местности не слишком холмистый. А в этом штате проблемы холмов нет по определению.

Кевин оснастил три свои машины радарами, снятыми с патрульных полицейских автомобилей. Еще он позаимствовал четверых квалифицированных операторов. Глава дорожной полиции Северной Дакоты с радостью оказал помощь Министерству юстиции, особенно услышав заверения в том, что его ведомство получит особые льготы при распределении правительственных грантов на следующий год.

Трем бригадам техников понадобилось двадцать минут на то, чтобы смонтировать радары на машинах Кевина. Все это время Кевин поддерживал постоянную связь с экипажами, продолжавшими преследовать Розу. Потом в сопровождении полицейского эскорта со включенными сиренами Кевин и его команды устремились по второстепенным шоссе на север, на перехват Розы, который к этому времени свернул на восток, а потом сделал петлю на северо-запад, на другое шоссе.

Теперь Кевин снова взял Розу в «коробочку». Одна из оборудованных радаром машин шла перед Розой, другая – следом за ним. Кевин замыкал группу в третьей. Он также отозвал запрошенную им дополнительную помощь. Сейчас в ней больше не было необходимости. Роза засветил шесть машин. Кевин послал две резервные вперед, к головной машине с радаром; еще две он оставил в арьергарде.

– Нам придется исходить из того, – объяснил Кевин напарнику, водителю и технику, молодому и нетерпеливому полицейскому, – что Роза будет время от времени резко разворачиваться, чтобы стряхнуть слежку. Когда это произойдет, нам придется разворачиваться вместе с ним и ехать впереди, пока головная машина не обгонит нас и Розу, чтобы снова возглавить процессию. Когда Роза повторит маневр, одной из замыкающих машин с радаром придется проскочить навстречу, потому что изначальную головную машину он уже видел. Той предстоит идти дальше в арьергарде. Розе понадобится сделать шесть петель, прежде чем он снова увидит уже знакомую ему машину с радаром. Если нам повезет, до этого может и не дойти.

– А знаете, сэр, – неуверенно возразил полицейский, – в плотном потоке или в городе от радара не много толку. Слишком трудно распознавать отметки.

– В городе нам помогут следить дополнительные экипажи. А что до плотного потока, здесь с этим проблем быть не должно. Поэтому нам и пришлось к вам обратиться. Я понимаю, тут тоже не все просто, но это единственное доступное нам решение.

Роза продолжал двигаться на север, время от времени меняя скорость. Он часто заезжал на заправки и сервисные станции. Все это время Кевин и его экипажи держались так далеко от него, как только позволяли радары. Каждый раз, когда Роза проезжал населенные пункты, вокруг него смыкались, держа его под визуальным наблюдением, резервные машины без радаров. К ночи они описали полный круг и вернулись в Джеймстаун. На этот раз Роза остановился в другом мотеле. Его преследователи обрадовали владельца того мотеля, в котором они ночевали накануне, сняв почти все номера еще на одну ночь. Бизнес в это время года идет вяло, так что большая компания правительственных чиновников всегда кстати.

– И ты считаешь, что он пока не обнаружил наблюдения? – спросил Кевина пожилой джентльмен поздно вечером по телефону.

– Нет, сэр. Я все еще думаю, что он выполняет заранее намеченные процедуры. Нам пока везет, очень везет. А он старается вполсилы. Возможно, это потому, что он нас до сих пор не видел, а может, потому, что не хочет раскрывать все свои карты без крайней необходимости. Если бы он нас засек, то без особого труда оторвался бы.

– Все очень запутанно, – вздохнул пожилой джентльмен. – ЦРУ сообщило мне, что секретарь советской делегации в ООН, которого они обрабатывают, передал им информацию, способную нам помочь. Чикагский резидент забрал у торговой делегации какой-то аппарат. А еще неизвестную сумму денег и прочее оборудование, включая пистолет. Секретарь сообщил, что все это предназначалось для передачи агенту, проезжавшему Чикаго на пути куда-то. Секретарь считает, что резидент воспользуется для этого помощью местного рекрута. Еще он думает, что все это связано с операцией, о которой он уже рассказывал ЦРУ.

– Этому секретарю можно верить?

– Ну, ЦРУ полагает, что он говорит искренне. То, что они на него нарыли, вполне их удовлетворяет. Они начали давать ему деньги. Теперь уже совершенно ясно, что когда его выдоят досуха, то изменят правила игры и отправят его назад.

– Они не выспросили у него еще что-нибудь, полезное нам?

– Они пока не дошли до той стадии, чтобы что-либо выспрашивать у него. Я считаю, нам еще повезло, что мы смогли расшевелить их на сотрудничество. Кстати, как там связные Розы, подавали признаки жизни?

– Нет, – ответил Кевин. – Эта тетка из Нью-Йорка и водитель из Чикаго молчат. Агенты, следящие за Вудвордом, докладывают о его эксцентричном поведении, но мне кажется, это связано скорее с его характером, чем с операцией.

– Несомненно.

– Я надеюсь, нам удастся еще кое-что провернуть. Мы уверены, что Роза связывается со своими рекрутами перед окончанием каждой фазы операции. Если Роза действует по этой схеме, очень скоро он должен позвонить Вудворду.

– И чем это нам поможет? Мы не можем прослушать все телефоны-автоматы Чикаго.

– Этого и не надо, – объяснил Кевин. – Группа наблюдения, следившая за Вудвордом, сообщила, что ему позвонили на телефон-автомат, расположенный в Нортсайде, – как раз тогда, когда Роза кому-то звонил. Вскоре после этого Вудворд подогнал машину на стоянку, а Роза ее забрал. Я полагаю, что этот конкретный телефон-автомат и используется для переговоров Вудворда и Розы. По логике вещей, Роза в намеченное время должен позвонить на этот телефон. Поэтому я уже поставил его на круглосуточную прослушку. Возможно, разговор они будут вести зашифрованный, но извлечь что-нибудь мы из него, надеюсь, сможем, а если Роза оторвется от нас до звонка, то сумеем его выследить.

– Кевин, мой мальчик, – восхищенно произнес пожилой джентльмен, – это гениально, совершенно гениально. Мне стыдно, что я сам до этого не додумался. Очень стыдно.

Кевин пропустил комплимент мимо ушей. Он вообще с подозрением относился к похвалам в свой адрес. И потом, ему показалось, что голос у пожилого джентльмена был немного странным, словно его раздражало то, что не он выдумал этот план. Впрочем, точно уловить интонацию Кевин не смог. И на всякий случай сменил тему:

– Вам не кажется, что нам стоит предупредить Кондора?

– Нет, пока не надо. Я все еще надеюсь, что он сумеет там что-нибудь нарыть. Если мы расскажем ему обо всем, что случилось за эти дни, он может переволноваться и упустить тот небольшой шанс, который у него есть. Пока мы будем извещать его о том, где находится Роза, но не настолько, чтобы насторожить его. Только не потеряй Розу сейчас, Кевин, мой мальчик, – строго произнес пожилой джентльмен. – Он уже близко, очень близко.

– Он должен уже быть совсем рядом с местом, товарищ полковник, – докладывал Серов своему начальнику. – Он выехал из Чикаго; сейчас он должен находиться в Северной Дакоте, совсем недалеко от стартовой позиции. Ожидается, что он свяжется с Вудвордом меньше чем через пятнадцать часов.

– Хорошо, – кивнул Рыжов. – Очень хорошо. А после того, как он от них оторвется – если, конечно, все пройдет согласно плану, – мы больше никогда не услышим о товарище Нуриче из ГРУ.

– Так точно, товарищ полковник, – осторожно согласился Серов. – Разрешите кое-что предложить?

– Давайте.

– Возможно, настало время подкинуть им недвусмысленное, но неполное послание.

Рыжов улыбнулся:

– Что ж, почему бы и нет. Да, да, думаю, вы правы. Действуйте.

Серов кивнул и вытер под столом о штанины вспотевшие руки.

Отвечавший за Вудворда старший агент ФБР чувствовал себя несчастным. Обычно четверг был у него выходным днем, но вот тебе: четверг, замечательный весенний день, а ему приходится торчать в машине напротив входа в магазин электроники, в котором работает этот Вудворд, и ждать, не случится ли чего. За пять дней, на протяжении которых он работал по этому делу, не произошло ровным счетом ничего, если не считать обычного для Вудворда поведения – впрочем, предупреждали же агента, что тот и будет вести себя как псих. Агент покосился на часы. Десять утра. В обычный четверг он бы только проснулся… возможно, позвал бы жену в постель, отвлекая ее на некоторое время от хлопот по дому. Агент со вздохом представил широкие бедра жены, ее мягкие руки и все такое…

Из приятных воспоминаний его вывел напарник:

– Смотрите!

Вудворд вышел из магазина и теперь стоял на углу, с опаской косясь на шагавших мимо пешеходов и время от времени оглядываясь. Одет он был в вельветовый пиджак поверх рубахи и дешевые брюки в обтяжку. Нижнюю пуговицу пиджака он держал застегнутой. Агент вспомнил предупреждение насчет того, что Вудворд, возможно, вооружен. Светофор сменил цвет; Вудворд быстрым шагом перешел улицу. Агент взялся за микрофон.

– Дабл-ю-четыре – Центру и всем экипажам. Объект вышел с работы, следует на запад. Всем экипажам, держать его под контролем.

Вудворд сел на автобус, следовавший по Кларк-стрит в северном направлении. Старший агент и два других экипажа взяли автобус в «коробочку». Движение к северу от Петли было не слишком оживленным. Двадцать минут спустя Вудворд сошел с автобуса и зашагал к «Макдоналдсу» на Кларк-стрит.

– Дабл-ю-четыре – Центру и всем экипажам. Он идет к телефону. Предупредите группу прослушки и займите позиции согласно плану.

Вудворд миновал вход в «Макдоналдс» и расположенную рядом с ним телефонную будку – ту самую, на которую по приказу Кевина поставили подслушивающее устройство. Старший агент поднял палец, давая знак напарнику приготовиться. Вудворд вошел в бар, расположенный на полквартала дальше. Двое агентов последовали в бар за ним. Десять минут спустя один из них вышел и бегом бросился к машине руководителя.

– Он разговаривает по автомату в баре!

– Дабл-ю-четыре – Центру и всем экипажам! Объекту позвонили на телефон в гриль-баре «Клаб». Оставайтесь на связи.

– Что-то у них там не так, – пробормотал водитель. Старший агент промолчал.

Не прошло и двух минут, как из бара показался Вудворд. Вид он имел потрясенный. Постояв секунду в дверях, он сорвался с места и пулей понесся по улице, остановившись только у поставленного на прослушку телефона-автомата. Несколько секунд он стоял, прижавшись спиной к двери и лихорадочно шаря взглядом по сторонам.

– Дабл-ю-четыре – Центру. Похоже, он все-таки ждет звонка на известный нам автомат. Предупредите группу прослушки. Всем оставаться наготове.

Телефон прозвонил лишь раз, прежде чем Вудворд ворвался в будку и снял трубку. Группа прослушки транслировала разговор по радио, так что его могли слышать все экипажи.

– Алё? – Даже по радио было слышно, как сильно нервничает Вудворд.

– Говорит Сталь. – Голос звучал совсем слабо – звонили откуда-то издалека.

– Это Чугун. Это вы, товарищ? Прошу вас, это очень…

– Ну конечно, я. Успокойтесь. Вам передали что-нибудь для меня?

– Да, и мне сказали…

– Сообщение! – перебил его звонивший. – Передайте сообщение!

– Мне сказали передать… сейчас, я записал… а записи свои я все сжег, вы могли не напоминать мне, я и сам…

– Сначала сообщение, потом расскажете мне, что случилось.

– Вот. Удар. Семь. Пять. Это все: удар, семь, пять – все сообщение. Но мне сказали…

– Что? Быстро, что вам сказали?

– Сказали, что я, возможно, провален! Что ФБР может знать о том, что я… что и вы, может, тоже! Это об этом шифровка? Что нам делать? Что?

– Заткнитесь. Успокойтесь. У вас осталось что-то имеющее отношение ко мне или операции? Что угодно?

– Только… только мой блокнот с записью шифровки.

– Сожгите его, а золу растопчите в пыль. Прямо сейчас, слышите? А потом… потом позаботьтесь о себе. Если за вами придут – бегите.

– Будет сделано, товарищ! – гаркнул в трубку Вудворд. – Не тревожьтесь! Им нас не остановить! Никогда! Они никогда не… – Тут до него дошло, что его собеседник уже повесил трубку.

Вудворд медленно положил трубку на рычаг и вышел из будки. Ну наконец-то! Началось! Революция, которую он ждал! Он дошел до угла и повернул по Кларк-стрит на юг. Он больше не вернется на работу. Он уйдет в подполье. Будет сражаться. Им его не поймать, ни за что! Он ускорил шаг; лицо его блестело от пота.

Возможно, они уже настигают его, но они не знают, что он-то к этому готов. Откуда им знать? Он расстегнул пиджак. Взгляд его тревожно метался из стороны в сторону. Некоторые прохожие как-то странно на него поглядывали. Вон та тетка с кейсом. И тот тип с сумкой из супермаркета. Вудворд ускорял шаг и скоро почти побежал. Он едва не сбил с ног пожилую даму, ожидавшую на остановке автобуса.

Неизвестно, кто они на самом деле, это он знал точно. Кроме ФБР были еще троцкисты. Возможно, они тоже за ним охотились. И китайские ревизионисты. И кубинцы. И ЦРУ. Вудворд едва не споткнулся о детскую коляску. Дитя взвизгнуло и залилось слезами.

– Дабл-ю-четыре – всем экипажам и Центру. Кажется, Вудворд ударился в панику. Группы наблюдения, будьте начеку.

Двое агентов, следовавших пешком за Вудвордом на расстоянии в пару сотен ярдов, расстегнули свои пиджаки. Агент, одетый чернорабочим, следовавший параллельно Вудворду по противоположной стороне улицы, тоже расстегнул молнию на своей грязной армейской куртке.

Чернокожий мужчина возник словно из ниоткуда и столкнулся с Вудвордом. Оба на мгновение потеряли равновесие и отпрянули друг от друга. Теперь Вудворд стоял в трех шагах от темнокожего мужчины. Мужчина – поверенный, спешивший к любовнице, – явно не обрадовался столкновению.

– Эй, чувак! – рявкнул он. – Смотри, куда прешься! Или ты с ума сбрендил?

Вудворд оглянулся через плечо. Темнокожий здоровяк стоял, злобно глядя на него. Когда их взгляды встретились, мужчина – позже его жена признавалась, что он всегда отличался вспыльчивостью, – возмущенно продемонстрировал Вудворду средний палец. Продолжавший оглядываться Вудворд с разбегу налетел на фонарный столб, отлетел от него, на этот раз развернувшись всем телом в сторону поверенного, и замер с дрожащими руками.

– Ах ты, грязный сукин сын! – взревел поверенный. – Думаешь, если пьян, так можно налетать на всех подряд? Вот я тебе сейчас покажу! – Ладонь поверенного угрожающе сжалась в кулак. Вудворд сунул руку под пиджак как раз тогда, когда до поверенного начало доходить, какую глупую сцену он устраивает. Из-под пиджака рука вынырнула с русским «токаревым». На лице поверенного успели промелькнуть осознание увиденного и страх, а потом Вудворд нажал на курок. Две из трех выпущенных Вудвордом пуль, пронзив дорогой костюм, застряли в теле того, кого некролог назвал позже «одним из самых многообещающих юридических дарований Чикаго». Третья прошла мимо и расплющилась о стену магазина. Поверенный умер спустя два часа после того, как его тело грохнулось на асфальт под визг потрясенных свидетелей.

Первым на происходящее отреагировал агент в одежде чернорабочего.

– Вудворд! – заорал он, выхватывая пистолет. – Брось оружие! Брось!

Вудворд повернулся и дважды выстрелил наугад в направлении голоса. Пули разбили витрину дорогого японского ресторана, не причинив никому вреда. Агент выстрелил в ответ и нырнул за стоявшую у тротуара машину. Пуля агента пробила два автомобильных окна, витрину универмага, манекен – и только после этого зарылась в контейнер с зимними мехами, который как раз собирались отправить на склад. Когда агент высунул голову из-за укрытия, Вудворд уже бежал по переулку прочь от Кларк-стрит.

– Дабл-ю-четыре – всем экипажам! Вудворд бежит! Застрелил гражданского! Нейтрализовать его, быстро! Если получится, возьмите живым, но в любом случае не дайте ему причинить вреда больше никому! – Машина старшего агента с визгом свернула с Кларк-стрит и понеслась по переулку. Один из двух агентов, следовавших за Вудвордом на своих двоих, уже бежал за ним, опережая машину; второй остался оказать помощь раненому. Агент, стрелявший первым, тоже бежал через улицу.

Вудворд свернул за угол. Он не ошибался! За ним охотились! Все охотились! Он начал задыхаться, в боку закололо от бега. Он бежал, не разбирая дороги, но почему-то испытывал облегчение, почти радость. Он оказался прав!

Перед ним взвизгнули тормоза, и машина, развернувшись юзом, перегородила выход из переулка. Водитель пригнулся, укрываясь за дверью. Сидевший на переднем пассажирском сиденье мужчина выпрыгнул из машины и спрятался за капотом, выставив из-за него руку с пистолетом. Пассажир, сидевший сзади, тоже выпрыгнул из салона и укрылся за мусорными баками.

– Брось оружие, Вудворд! ФБР!

Вудворд выстрелил дважды. Пули звонко ударили в бок машины. Он выбросил пустую обойму и вставил в рукоятку свежую. Агенты нерешительно наблюдали за его действиями. ФБР не любит предупредительных выстрелов. Агенты знали, что Вудворд важен для исхода всей операции, и не хотели ставить ее под угрозу, застрелив его. Вудворд оттянул назад затвор, загоняя патрон в патронник. И агенты открыли огонь только тогда, когда он вскинул руку с пистолетом.

В патологоанатомическом заключении значилось, что убить Вудворда могла любая из семи попавших в него пуль. Всего же, как сообщалось в рапорте, три агента произвели одиннадцать выстрелов.

Старший агент почувствовал легкую тошноту, когда подошел к распростертому на асфальте телу, вокруг которого уже натекла лужа крови. Агент остановился в десяти футах от него – достаточно близко, чтобы опознать убитого. Потом повернулся и зашагал обратно к машине. Вдали уже завывали полицейские сирены. Те чикагские жители, что оказались похрабрее, начали с опаской выглядывать из окон и из-за углов. Он взял микрофон.

– Дабл-ю-четыре – Центру. Вудворд мертв. Агенты не пострадали. Один гражданский в критическом состоянии. Мы останемся здесь до прибытия полиции и уладим все с ними. Надеюсь, любая огласка возможна только с вашей санкции.

– Центр – Дабл-ю-четыре. Действуйте.

– Дабл-ю-четыре, конец связи.

Старший агент бросил микрофон в машину. Тот отлетел от переднего сиденья и упал на пол. Агент посмотрел вдоль переулка. Оттуда уже приближалась фигура в черной коже, молниях и ремнях. Старший агент вздохнул и медленно пошел навстречу полицейскому.

Вот тебе и выходной, подумал он.

Нурич медленно повесил трубку телефона-автомата в кафе города Майнот, штат Северная Дакота. Он не спеша допил кофе, расплатился по счету и поехал на северо-запад по шоссе 52. Как известно, шоссе 52 пересекается с трассой 2 – старым двухполосным шоссе, идущим вдоль канадской границы по северным округам Северной Дакоты и Монтаны. По второму шоссе Нурич и собирался добраться до места назначения, однако передумал, после того как полученное от Вудворда сообщение подлило масла в его тлеющие страхи.

Сообщение не отличалось сложностью. До вылета на задание Нурич потратил два дня на то, чтобы выучить кодовые обозначения. «Удар» означал опасность. Значит, операция частично раскрыта противником. По меньшей мере американцы теперь знали о его существовании. Они могли, конечно, не подозревать, где он находится и в чем заключается его задание, но о его существовании знали. «Семь» означало степень важности операции для КГБ – не самую высшую, но все же достаточно высокую, что неизбежно связано со значительным риском. «Пять» означало непосредственный способ выполнения задания. Его руководство хотело, чтобы он продолжал выполнение, но делал это как можно быстрее – в рамках разумных мер безопасности, конечно. В случае опасности он имел право прервать операцию, уничтожив все компрометирующие материалы, и принять меры к избежанию ареста. Цифра «пять» означала также завуалированный намек на то, что при необходимости ему рекомендуется покончить с собой.

Нурич снова обдумал возможность звонка резиденту ГРУ и вновь отказался от этой мысли. Если он засветился, ему тем более не стоило ставить под удар другие операции. Этот вариант он отложит до последнего. Он обдумал также возможность прервать выполнение операции – и ее тоже отбросил. Ему и прежде приходилось попадать в сложные ситуации. Даже при том, что операцию проводил КГБ, в конечном счете ее проводила Россия. А подвести Россию Нурич не мог – тем более по вине каких-то кабинетных бюрократов. Он не сомневался, что всеми неприятностями обязан олухам из КГБ, и тешил себя мыслями о том, какую бучу он устроит своим комитетским начальникам, когда вернется в Москву. Не «если», а именно «когда».

Но прежде – операция, подумал Нурич. И чтобы ее выполнить, надо удостовериться в том, что американцы не сидят у него на хвосте.

– У нас проблемы. – Голос пожилого джентльмена доносился сквозь треск помех. Пока слова еще можно было разобрать, но Кевин опасался того, что связь вот-вот прервется.

– Возможно, это из-за радара, сэр, – вмешался услужливый техник-полицейский, надеясь, что правильно истолковал хмурое выражение, появившееся на лице Кевина. – Он порой странные штуки выделывает с радиосигналом. Особенно если передача ведется с дальнего расстояния.

– Минуточку, сэр, – сказал Кевин в микрофон и покосился на техника. Их машина теперь замыкала кавалькаду, подстраховывая ту, что шла ближе к объекту наблюдения, на случай, если там откажет радар. Роза отчетливо виднелся на экране: его машина шла в пяти милях впереди. Секунду-другую Кевин колебался, потом решил-таки пожертвовать резервным радаром ради сообщения, которое вполне могло оказаться важным. Он кивнул технику, и тот отключил прибор. – Продолжайте, сэр, – произнес Кевин в микрофон.

Связь мгновенно улучшилась.

– Вудворд провалился в Чикаго. Убил одного гражданского, прежде чем его застрелили наши ребята. Там еще небольшой имущественный ущерб, но это все ерунда.

– Почему?

– Твоя мысль о прослушке автомата себя окупила. К несчастью, Вудворд использовал два телефона – один для связи со своим начальством и второй для звонков Розы. Он сказал Розе, что ФБР, возможно, следит за ними обоими, а затем передал ему какое-то закодированное сообщение. Расшифровке не поддается. А потом, похоже, паранойя Вудворда взяла верх, и он начал палить.

– Что будем делать теперь?

– Не знаю точно. Многое зависит от Розы, от его ходов. Что и как он сейчас делает?

– Сделал звонок из кафе в Майноте, закончил завтракать и поехал дальше на север по пятьдесят второму. Все то же, что и последние два дня: меняет скорость, подолгу задерживается на всех остановках. Один раз сделал петлю – по проселочной дороге и восемьдесят третьему. Если он и задумал что-то новенькое, то виду пока не подает.

– Возможно, Роза догадывается о том, что мы можем следить за ним, но – если только ты не ошибаешься – наверняка он этого не знает. Предупреждение Вудворда звучало слишком неопределенно. Надеюсь, в шифровке не содержалось ничего более конкретного. Я думаю, он продолжит выполнять задание, только будет теперь вдвойне осторожнее и вдвойне подозрительнее.

– Как вы думаете, обратится ли он за внешней помощью? Скажем, к агентам, которые могут находиться в тех краях?

Пожилой джентльмен довольно долго думал, прежде чем ответить:

– Нет. Что-то мне подсказывает, что тут он предоставлен сам себе. Не думаю, что он попытается связаться с Вудвордом еще раз. Тот был не просто ненадежен, он, судя по его собственным признаниям, просто псих. Нет, думаю, Роза будет развлекаться в одиночку. Следи за ним, Кевин, мальчик, следи внимательно.

– Да, сэр. Вы предприняли еще какие-нибудь меры предосторожности?

– Ну, раз уж Вудворд все равно накрылся, нет смысла держать на свободе остальные звенья Розиной цепочки. Надеюсь, мы сможем из них что-нибудь выжать. Мне очень не хочется этого делать, но их всех придется брать.

Естественно, убрать эту цепочку нужно и допросить их будет полезно. Но нам придется использовать для этого ФБР. А у тех с самого начала этой маленькой операции просто руки чешутся арестовать кого-то, и побольше. Комитет сорока просто не позволит мне перепрыгнуть через полномочия Бюро. Очень и очень жаль. Впрочем, если нам удастся задержать связных на двадцать четыре часа без положенных для ареста формальностей, может, все обернется и не так плохо. Мне придется посражаться с Бюро, чтобы те брали их как можно тише. Не стоит давать Розе возможность прочитать в газете, что его худшие подозрения оправдываются.

– Как долго вы сможете держать это в тайне?

– Два дня, возможно, получится. Я собираюсь выдвинуть им обвинения в рассылке недостоверной информации, а не шпионаже. Разумеется, никаких доказательств подобных рассылок в природе не существует, но зато мы, по крайней мере, сможем удерживать их двадцать четыре часа без публичной огласки. А если они не смогут оплатить залог, то и дольше. Возможно, у нас даже получится склонить их к сотрудничеству и не бояться дежурных обвинений в шпионаже. Нам, кстати, уже удалось уговорить чикагскую полицию квалифицировать смерть Вудворда как неудавшуюся попытку ограбления. Так она не попадет в национальные новости. Ох, в общем, Кевин, у нас тут форменная катавасия. Мы с Карлом совсем с ног сбились. С радостью сбежал бы сейчас в поле, к тебе и Кондору.

– Не сомневаюсь, сэр. Но то, чем вы там занимаетесь, не менее важно.

Даже атмосферные помехи не смогли заглушить вздоха.

– Я знаю, Кевин, мой мальчик. Я знаю. Но что бы ты там ни делал, не упускай Розу из виду. Будь осторожен, очень осторожен. Если встанет выбор, потерять его или брать, бери. К сожалению, он попадет в руки Бюро, но, по крайней мере, мы сорвем его операцию. Надеюсь, до такого не дойдет. Не думаю, что он добровольно нам что-нибудь расскажет, но, опять-таки, как знать.

Нурич продолжал ехать на юг по трассе 83 все в той же дерганой манере. Машинам наблюдения приходилось держаться на удалении от него, довольствуясь отметкой его машины на экранах радаров и лишь изредка – далекой точкой чуть не у самого горизонта.

В трех милях от Ундервуда, у пересечения двух больших магистралей, отметка на экранах радаров вильнула в сторону и остановилась. Машины наблюдения съехали на обочину, что довольно неудобно, поскольку трасса 83 имеет всего две полосы.

– Там очередная остановка для отдыха, сэр, – сообщил полицейский. – Ее даже остановкой назвать трудно. Так, столик для пикника и несколько мусорных контейнеров.

– Похоже, там еще отметка на экране.

– Наверное, еще одна машина, – предположил полицейский. – Помните, мы такие уже видели? Гляньте-ка, отъезжает. Наш парень все еще стоит, не иначе ждет, пока мы его догоним.

Кевин взялся за микрофон.

– Всем экипажам – не двигаться с места.

Прошло двадцать минут, а Роза все не трогался. Кевин снова вышел на связь и приказал одной из не оснащенных радаром машин проехать мимо стоянки.

Не прошло и двух минут, как из динамика в машине Кевина послышался возбужденный голос:

– Центр! Центр! Это Макклетчи! Мы проехали мимо точки. Машина на месте, но в ней, похоже, никого. И ни души вокруг, и места, где можно спрятаться, здесь тоже нет!

– Центр – всем экипажам! Мы едем к объекту. Макклетчи, ждите, пока мы подъедем, и подъезжайте тоже. Экипаж два и головной радар, оставайтесь на местах, блокируйте шоссе с обеих сторон. Пошли!

Четыре автомобиля одновременно затормозили у крошечной стоянки. Кевин и остальные агенты выскочили из машин с оружием наготове. Автомобиль Розы оказался пуст.

– Ладно, – хрипло произнес Кевин. – Вы трое, обшарьте окрестности, вдруг он ушел пешком. Остальные остаются здесь, и не залапайте машину больше, чем нужно: нам еще отпечатки снимать.

Кевин бросился к своей машине.

– Центр – радару-один. Слышите меня?

В пяти милях дальше по шоссе старший по экипажу головной машины схватил микрофон.

– Я здесь, сэр, – обеспокоенно ответил он.

– Роза упорхнул. Чисто случайно, не обращали внимания на проехавшие мимо вас машины? Не было ли там пассажира?

– Нет, сэр. Но мы ведь следили только за отметкой радара. Мимо проехало с дюжину машин. Мы стоим у кучи гравия на пересечении с проселочной дорогой. На проезжавших мимо внимания не обращали.

Кевин тупо уставился на стиснутый в руке микрофон и выругался. В висках пульсировала боль. В конце концов он взял себя в руки и переключил рацию на дальнюю связь.

– Центр-один, вызываю Базу. База, Альфа-один! – Кевин использовал сигнал максимальной важности.

– Центр-один, База слушает. Что у вас?

– Могли бы догадаться. Роза ушел под землю, и мы его потеряли.

Глава 14

У одного из присяжных грифель все время скрипел. Этого, конечно, Алиса не могла вынести: она подошла и стала у него за спиной; улучив удобный момент, она ловко выхватила грифель. Все это она проделала так быстро, что бедный присяжный (это был крошка Билль) не понял, что произошло; поискав грифель, он решил писать пальцем. Толку от этого было мало, так как палец не оставлял никакого следа на грифельной доске.

Ветер порывами швырял в окна заряды дождя. Стекла слегка запотели изнутри. Малькольм подумал и нарисовал пальцем на стекле круг. Стекло противно скрипело, но этого никто не слышал, такой шум стоял в зале кафе.

Дождь начался еще до обеда. Вообще-то небо покрылось тучами накануне вечером, но метеорологи – люди осторожные, и многолетний опыт исследований переменчивой, а главное, непредсказуемо переменчивой погоды в прериях заставил их объявить вероятность дождя не более пятидесяти процентов. Малькольм решил, что пятьдесят процентов – недостаточное основание для того, чтобы отлынивать от работы. Более того, в дождь фермеры вынуждены оставаться дома: можно ли найти лучшее время для опроса?

Впрочем, Малькольма беспокоила не столько погода, сколько повод для того, чтобы задержаться в этих краях. Вместе с Шейлой они уже объехали весь третий квадрат. Конечно, некоторое время Малькольм мог бы еще потянуть под предлогом обработки результатов, но каждый лишний день наверняка усиливал бы сомнения местных жителей.

Дождь застал их в семнадцати милях от Шелби, после девяти – сразу после того, как они сделали первую за этот день остановку. Поначалу казалось, что он вот-вот закончится, едва прибив дорожную пыль. Однако темные тучки продолжали накатывать с севера, и к половине десятого Малькольм перестал разбирать дорогу сквозь залитое водой ветровое стекло. Он, конечно, понимал, что всегда может подключить полный привод, чтобы выбраться из любой глубокой лужи, а еще знал, что через несколько миль дорога становится лучше. Но также он понимал, что не может упустить хороший повод вернуться с Шейлой в Шелби, а опросы могут и подождать. В конце концов, непогода и бездорожье – причины более чем уважительные.

Шейла предложила остановиться в кафе у стоянки грузовиков, прежде чем возвращаться в мотель. Малькольм предположил, это для того, чтобы меньше оставаться с ним наедине. Впрочем, мысль ему понравилась. Он и сам ощущал себя наедине с ней неловко.

Они продолжали спать в одной кровати. С одной стороны, отношения их сделались заметно проще. Шутки и непринужденность, которые они демонстрировали на людях, начали понемногу проникать и в их личную жизнь. Малькольм даже заметил, что она начала больше смеяться с ним наедине. Шейла же заметила в Малькольме меньше напряженности, меньше напускного безразличия. Эти перемены не укрылись от них и, странное дело, на каком-то глубинном уровне тревожили их обоих. По мере того как приоткрывали себя друг другу, они все более ревностно следили за своими профессиональными взаимоотношениями. Малькольм старательно и подробно объяснял, что он делает и зачем. Шейла командовала им еще более официальным тоном, чем прежде.

И, как не без сожаления замечал Малькольм, она все еще носила с собой повсюду пистолет.

Он был с ней и сейчас – под нейлоновой ветровкой, надежно спрятанный под мышкой в маленькой наплечной кобуре. Портупея позволяла ей носить куртку незастегнутой. Малькольм профессионально отметил про себя, что мужчины, глядя на нее, замечали в первую очередь высокую грудь, а не талию или подмышки, где могло храниться оружие. В особенности мужчины таращились на нее сегодня, когда она надела темную блузку. Хорошо заметный сквозь тонкую ткань лифчик, казалось, слишком мал для ее груди – весьма впечатляющий эффект, если учесть, что грудь у нее не отличалась какими-то особенными размерами. Малькольм поймал себя на том, что и сам то и дело косится на ее бюст под легкой блузкой.

И каждый раз, ловя себя на этом, старательно переводил взгляд на подмышку, где, как он знал, был спрятан пистолет.

В кафе у стоянки к ним уже привыкли. Несколько знакомых кивнули в знак приветствия, когда они вошли. Все столики оказались заняты – десять часов, традиционное время утреннего перерыва. В дополнение к этому дождь загнал под крышу тех, кто не мог работать на улице. Два больших стола, сдвинутых вместе, заняла бригада дорожных рабочих; почти все остальные столики заняли газовщики. Плотники, каменщики, сварщики расположились у стойки. Единственные приезжие, усталая супружеская пара из Орегона, уныло сидели в углу, надеясь, что дождь все-таки закончится. Остальные дождю радовались: много воды означало хороший урожай пшеницы, а поскольку экономика города зависела преимущественно от сельского хозяйства, хороший урожай означал и удачный год для всего города.

Малькольм решил было, что места им не найдется, но тут из компании, сгрудившейся вокруг стола у дальней стены, высунулась здоровенная волосатая лапища и поманила их к себе. Это оказался Стюарт. Он представил их троим местным фермерам, которые как раз поднялись из-за стола, чтобы ехать по домам, пока не раскисли дороги.

Шейла, похоже, прониклась приподнятым настроением публики. Они со Стюартом обменивались шуточками и непринужденно болтали. Малькольм смотрел на них, ощущая себя почти лишним. Шейла сидела напротив него. Всякий раз, когда они встречались глазами, она улыбалась, но тут же переводила взгляд на Стюарта. Малькольм чувствовал себя отвратительно старым и усталым. Он выглянул в окно – дождь не переставал, но и его было почти не видно сквозь запотевшее стекло.

Пока Малькольм пальцем выводил на нем каракули, у погрузочного терминала в Сисеро, штат Иллинойс, остановилась ничем не примечательная черная машина. Из нее выбрались трое крепко сложенных мужчин в расстегнутых, несмотря на морозное утро, пальто и уверенно зашагали к месту, где раздавал задания на день своим водителям Фриц Пуласки. Троица дождалась, пока водители разъедутся. Пуласки поднял на них взгляд. Он сделал попытку улыбнуться им, но попытка не удалась. Фриц низко опустил голову, чтобы никто не видел его слез. Трое мужчин молча усадили его в машину и уехали. Попыток сопротивления он не предпринимал. К этому времени коллеги мужчин уже увезли из дома его жену.

– Но здесь же так интересно, – донеслись до Малькольма слова Шейлы. – Мне тут ни разу не было скучно. Столько интересных людей… И приятная перемена обстановки после Вашингтона. Вот и Малькольм со мной согласится. Правда, Малькольм?

Ее вопрос вывел Малькольма из размышлений. Время подыграть, решил он.

– Да, конечно. Право же, где еще я познакомился бы с такими людьми, как… – Он порылся в памяти, подбирая кандидатуру, которая позволила бы Стюарту начать новый, продолжительный рассказ, избавив тем самым Малькольма от необходимости принимать дальнейшее участие в беседе, – как Робинсоны. Они ведь давно уже здесь обосновались, не так ли? С самого переселения на Запад?

Однако вместо того чтобы подхватить тему, Стюарт бросил на Малькольма удивленный взгляд.

– Робинсоны? Какие Робинсоны?

Реакция Стюарта застала Малькольма врасплох.

– Как это – какие? – пробормотал он. – Ну… эти… Робинсоны из Уайтлэша. Ну, вы их наверняка знаете – Нил и… и его жена. А если не их, то уж родителей их наверняка должны знать: бабулю Стоу и…

– И они рассказывали вам про Переселение? – недоверчиво переспросил Стюарт.

– Ну, не то чтобы рассказывали… но Нил упомянул, помнится, что их семья здесь с тех самых времен.

– Вы уверены, что мы говорим об одних и тех же Робинсонах? Из Уайтлэша?

Малькольм кивнул.

– Гм… Что-то тут не так. – Стюарт на мгновение нахмурился. – Насколько я помню… – Он откинулся на спинку стула и повернулся к столу, за которым коротали время дорожники. – Эй, Маклахлин!

Коренастый коротышка с седеющей, коротко стриженной шевелюрой отодвинул стул от стола и смерил Стюарта наигранно недовольным взглядом.

– Ну что тебе, старина?

– От тебя ничего. Скажи лучше, когда Нил Робинсон с семьей перебрались в наши края?

– Ты про тех, из Уайтлэша? Блин, тому уже… где-то в пятьдесят втором, а может, в пятьдесят третьем. Я помню точно: после Корейской войны, но еще до рождения моей младшенькой – значит, примерно тогда. А что?

– Да просто так, память проверяю. Спасибо.

– Не понимаю, – признался Малькольм, когда Стюарт снова повернулся в его сторону. – Если они переехали сюда в пятидесятые, у них ведь не могло быть в роду переселенцев, верно?

Стюарт ухмыльнулся:

– Нет, конечно. Там жили Флоренсы. Все те дома построили они, и еще Маккеи, во время Депрессии. А Робинсоны и Кинкейды появились много позже, в середине пятидесятых. Сами ничего не строили. Черт, да из тех, кто там проживал еще до Второй мировой, остался только старый Гортон. И судя по тому, как долго он помирает, будет жить там еще много лет после того, как о Робинсонах и Кинкейдах и вспоминать перестанут. Хотя как это можно жить в Уайтлэше добровольно, мне точно не понять.

– Зачем они мне солгали? – тихо спросил Малькольм.

– Ну, сдается мне, они не прочь посмеяться над горожанином, понавешать ему лапши на уши – пусть знает Дикий Запад. Такое здесь случается.

– Наверное, случается, – согласилась Шейла. Она не поняла сути разговора, но мгновенно уловила интерес Малькольма.

– У Робинсонов большая ферма? – поинтересовался тот.

– Так, навскидку, не помню. Но точно небольшая. Да и работают они – не то чтобы из кожи вон лезут. Хотя не бедствуют. Вот что, если хотите услышать о временах Переселения, и не всю ту лажу, которую вам в телике передают… ну или эта братия из Уайтлэша втюхивает, надо вам пообщаться с Бойлами. Старик Бойл мне как-то рассказывал…

Примерно в ту же минуту, когда Стюарт завел свой почти правдивый рассказ о временах Переселения, Анна Брукс вышла из метро на Манхэттене. Она успела сделать три шага, прежде чем заметила мужчину, который шел за ней по пятам, – так близко, что едва не подсекал ее под коленки. Как умудренный жизнью житель Нью-Йорка, она не обратила на него внимания и только ускорила шаг, успев подумать, что это, возможно, карманник. Она свернула на Пятую авеню. Мужчина не отставал. Не успела она сделать по Пятой авеню и пяти шагов, как дорогу ей перегородили двое мужчин в пальто, заставив остановиться. Анна попыталась сделать шаг в сторону, но следовавший за ней мужчина крепко взял ее за локоть. Прежде чем она успела возмущенно повернуться в его сторону, один из стоявших перед ней помахал у нее перед носом удостоверением. Секунду Анна оцепенело смотрела на карточку, потом подняла глаза на ее обладателя. Тот встретил ее взгляд с подчеркнутым безразличием. Стоявший за ее спиной мужчина чуть заломил ей руку, направляя на заднее сиденье стоявшего у тротуара черного седана. Мужчина уселся рядом с ней, хлопнул дверцей, и машина сорвалась с места. Никто из спешивших мимо пешеходов не обратил на этот инцидент никакого внимания.

Рассказ Стюарта занял добрых три минуты. К этому времени Малькольм с Шейлой допили свой кофе, и Малькольм решил, что уже можно уходить, не выказывая при этом спешки. Дождь на улице продолжал безжалостно хлестать.

Пока они бежали к своему джипу, Шейла молчала, но стоило им оказаться в салоне и захлопнуть за собой двери, она повернулась к нему.

– Что случилось? – спросила она. – Вы как-то странно себя вели, когда речь зашла о Робинсонах. Почему?

Малькольм лишь мельком взглянул на нее: отсыревший мотор не очень хотел заводиться. Дождь промочил ее блузку, отчего та стала еще прозрачнее.

– Они врали мне, – ответил он, стараясь не пялиться на ее грудь. – Робинсоны врали. И когда я разговаривал с Кинкейдами, те тоже пытались создать у меня такое же впечатление: будто они здесь с пионерских времен.

– Возможно, Стюарт прав. Они просто любят пошутить.

– Возможно, – кивнул Малькольм. Двигатель наконец завелся. Он включил дворники, пошуровал рычагом, выбирая заднюю передачу, и вывел машину со стоянки. – Но это первая нестыковка из всего, с чем я здесь встречался. – Машина рванула вперед сквозь дождь. – И кажется, я знаю, как это проверить.

Люди двадцатого столетия топят свою цивилизацию бумагами. Вся структура общества строится на бумажных записях, весь прогресс человечества, вся его культура, все знания. Как известно, каждый человек живет одновременно несколько жизней: ту, которую видят другие; ту, которую он проживает сам по себе, и ту, которую ему хотелось бы прожить. Но есть и еще одна жизнь, бумажная – записи всех его доходов и расходов, всех мало-мальски важных событий: браков, рождений, смертей, болезней, трудоустройств, налогов, учебы, недвижимости, страховок, кредитов, штрафов и всего прочего, из чего состоит его существование. Чтобы по-настоящему узнать человека, нужно изучить по возможности большее количество его жизней. Чтобы узнать о нем главное, порой достаточно изучить одну его бумажную жизнь.

Малькольму и Шейле хватило трех часов, чтобы найти то, что они искали. Малькольм даже настоял на том, чтобы сократить обеденный перерыв и вернуться с гамбургерами в здание суда, чтобы дальше рыться в пыльных записях купли-продажи земельных владений. Их усердие весьма впечатлило даму – хранительницу архива. Она наблюдала за их поисками с возрастающим чувством уважения к федеральным служащим. Уж если они пожертвовали ради этих полуистлевших бумажек своим обеденным перерывом, подумала она, в Америке все не так плохо, как ей казалось до сих пор.

Нужную бумагу нашла Шейла. Скрывая возбуждение, она отнесла пыльную папку Малькольму, работавшему за соседним столом.

– Смотрите, – прошептал он, хотя кроме них на чердаке никого не было. – Право собственности на участок передается от Джона Флоренса Нилу Робинсону, дата заключения сделки – третье февраля тысяча девятьсот пятьдесят второго года. И вот сюда посмотрите. Почти во всех актах купли-продажи этого времени отмечено, через какой банк фермер-покупатель переводит деньги. Но не в этом случае. Окончательное оформление сделки… на десять лет позже. Возможно, сумма погашалась ежегодными платежами. И ни намека на то, откуда эти деньги.

– И вам это кажется подозрительным?

– Да, – кивнул Малькольм. – Кажется. Ну или по меньшей мере странным.

Записи о покупке земли Кинкейдами они нашли через полчаса. Кинкейды заключили сделку в 1955-м и, подобно Робинсонам, выплатили всю сумму в течение десяти лет.

– И что мы с этого имеем? – спросила Шейла, когда они вышли из здания суда. Дождь на время перестал, но с севера надвигалась новая гряда туч. Шейла и Малькольм спускались под гору: здание суда располагалось всего в квартале от их мотеля. Однако вместо того, чтобы войти в мотель, Малькольм повернул в противоположную сторону – в расположенную напротив публичную библиотеку.

– Пока мы имеем с этого, как сказал бы Чу, головоломку.

– И вы собираетесь ее разгадать?

– Если смогу, – улыбнулся Малькольм.

Отыскать заметки о появлении в этих краях Робинсонов и Кинкейдов оказалось делом несложным. В округе, где не происходит почти ничего необычного, появление новой семьи – почти сенсация, достойная статьи в местном еженедельнике.

Как гласила заметка на пожелтевшей газетной странице, Робинсоны – Нил, его жена Фрэн и теща Клэр Стоу – приехали из Пенсильвании, чтобы поселиться на новом месте в Уайтлэше. Малькольм отметил, что журналист не отличался особым мастерством по части задавания вопросов, не говоря уж о собственно манере письма. В статье не уточнялось, из какого именно места в Пенсильвании приехали Робинсоны, хотя встретилась фраза о «ферме в центре штата». В статье также цитировалось высказывание Нила о том, что он не смог бы приобрести ферму без помощи «родственников с Востока». Выцветшая фотография демонстрировала заметно более молодых и мрачных членов семьи Робинсон.

Статья о Кинкейдах отличалась еще меньшей информативностью, поскольку ютилась в уголке страницы, посвященной самому большому пожару в истории города. Все, что почерпнул из нее Малькольм, – это то, что Кинкейды переехали из Иллинойса.

– Что дальше? – поинтересовалась Шейла, когда они возвращались в мотель.

– Не знаю точно, – признался Малькольм. – У нас нет практически никаких зацепок, кроме очень маленькой лжи. Возможно, мы могли бы узнать больше о Робинсонах и Кинкейдах, если бы спросили у местных властей, но это погубило бы нашу… мою легенду.

– Вас беспокоит то, что они живут рядом с ракетами?

– В сочетании с ложью – именно так.

– А ваше начальство может помочь?

– Возможно. Они и так уже проверяют двух странноватых братцев. Я, правда, до сих пор не знаю, нашли они что-нибудь или нет.

– Есть только один способ выяснить, – хмыкнула Шейла.

Телефон перестал звонить как раз тогда, когда Малькольму удалось отпереть дверь своего номера. Сбрасывая на ходу рюкзак, он ринулся через комнату к телефону – только для того, чтобы услышать в трубке короткие гудки. Шейла вошла следом, закрыла и заперла за собой дверь.

– Я еще в коридоре, услышав звонок, знал, что не успею. Кой черт я спешил?

Шейла улыбнулась ему:

– Наверное, из оптимизма.

– И глупости. Я думаю, стоит позвонить теперь, не дожидаясь обычного сеанса связи.

Шейла пожала плечами:

– Я бы подождала разрешения Чу, хотя уверена, что он одобрит ваши действия.

– Спасибо, – саркастически, но без обиды хмыкнул Малькольм. – Спасибо, что разрешили мне позвонить.

Шейла тоже улыбнулась вполне дружелюбно. Как всегда, она стояла рядом с Малькольмом, а он держал трубку чуть на расстоянии от уха, чтобы она могла слышать.

Малькольм едва успел произнести слова пароля, как его попросили подождать. В ответ на вопросительный взгляд Шейлы он только пожал плечами и пошутил:

– Возможно, в округе Колумбия сегодня напряженный день.

– Кондор? Вы меня узнаете?

Малькольм без труда узнал голос Карла.

– Да.

– Все закрутилось довольно быстро. Я пытался связаться с вами в надежде на то, что вы не в поле. Позвольте спросить, почему вы звоните не в условленное время?

Малькольм покосился на Шейлу. Он понимал, что узнал нечто, что стоило бы передавать пожилому джентльмену, но ему очень не нравился Карл.

– Сегодня дождь. Я вернулся рано и решил, что, может, схожу в кино, а это значит, пропущу время связи.

– Понятно. Я бы не советовал вам делать ничего подобного. Напротив, я бы посоветовал вам оставаться у телефона или, по крайней мере, выходить лишь при крайней необходимости и только предварительно связавшись с нами.

– Почему?

– Роза ушел от наблюдения. Мы потеряли его следы в центральной Северной Дакоте. Это значит, что от вас его отделяет всего день езды. События могут переместиться в ваш район. Мы хотим, чтобы вы находились в готовности.

– Как вы ухитрились его потерять? Я думал, вы пасете его так плотно, что он пукнуть не может без того, чтобы вы об этом не узнали.

– Я тоже, Кондор. Я тоже, – произнес Карл тоном пожилого джентльмена. – Вам приказано, – Карл вообще избегал ссылаться на пожилого джентльмена или упоминать его имя, – находиться начеку. Мы предприняли меры к охране той стартовой позиции, где погиб Паркинс. В ваших краях будут находиться Пауэлл и другие сотрудники. Если ситуация того потребует, вам передадут дополнительные инструкции.

– Вы хоть знаете, из-за чего все это?

– Рональд, – мягко произнес Карл, – уж не думаете ли вы, что мы не говорим вам всего, что вам нужно знать?

От того, что Карл назвал его по имени, Малькольм возненавидел его еще больше.

– Нет, не думаю. Хотя вряд ли мое мнение имеет какое-то значение.

Несколько секунд Карл молчал. Когда он вновь заговорил, его голос сделался ледяным:

– У вас есть что-нибудь еще?

– Только одна просьба.

– Хотите, чтобы мы проверили еще фермеров?

– Да. – Малькольм передал Карлу всю информацию, которую нашел на Робинсонов и Кинкейдов, умолчав о лжи.

– И вы желаете полной проверки их прошлого? – спросил Карл. – У вас есть для этого какие-то конкретные причины?

Малькольм понимал, что Карл что-нибудь заподозрит, если получит уклончивый ответ. Он не рассчитывал на то, что говорить придется именно с Карлом, поэтому сейчас ограничился ответом, который дал бы дежурному, обыкновенно отвечавшему на его звонки.

– Конкретного ничего. После братьев они живут ближе всех к стартовой позиции. Я хочу проверить всех, кто живет в радиусе десяти миль от ракет, и сравнить то, что вы сумеете найти, с тем, что у меня уже есть.

– Боюсь, обещать я вам ничего не могу. С учетом сложившейся ситуации ваша просьба вряд ли получит статус первоочередной.

Что в переводе на человеческий язык, понял Малькольм, означало: Карл не будет проталкивать эту информацию, если только не получит прямого распоряжения пожилого джентльмена. Пожилой джентльмен не отдаст Карлу такого распоряжения, если его не попросит об этом Малькольм, а если Малькольм потребует соединить его с пожилым джентльменом, это вызовет множество неудобных для него вопросов.

Малькольму хватило пары секунд на то, чтобы обдумать эту дилемму и принять решение.

– Послушайте, Карл, – произнес он наконец, – я вот что скажу. Вы просто проверьте эти две семьи, я сверю полученные результаты с тем, что у меня есть, сформулирую то, что мне важно знать, и по следующим кандидатам буду задавать только специфические вопросы, чтобы вы не тратили на это лишнего времени. Идет?

– А сразу сузить задачу вы не можете? – Даже расстояние не было способно смягчить надменности тона.

– Нет, не могу.

– Очень хорошо. Посмотрю, не удастся ли что-либо сделать, хотя обещать вам боюсь. Я уделю этому вопросу надлежащее внимание.

– Уделите, Карл, – сказал Малькольм. – Уделите.

Шейла улыбнулась ему, когда он повесил трубку.

– Карл, правда же, настоящее дерьмо, да?

Малькольм нахмурился:

– Кто это вам сказал?

– Вы сами, – с улыбкой ответила она. – Некоторые из ваших описаний при допросе звучали… немного нетрадиционно. Но понятно.

Малькольм не обратил на ее слова особого внимания. Его глодала совесть. Вот если бы пожилой джентльмен знал то, что известно ему… но это невозможно. Малькольм нахмурился. Перемена в его настроении не укрылась от Шейлы. Она отошла от столика с телефоном к кровати и взяла свой несессер.

– Думаю, Чу это тоже стоит знать.

Малькольм не ответил.

– Только сначала, – Шейла старалась поддержать угасший разговор, – надо, пожалуй, переодеться в сухое.

Шейла надеялась на то, что вид ее тела отвлечет Малькольма от мрачных и, возможно, опасных мыслей. Она сняла ветровку и повесила ее на ручку двери ванной. Потом, положив несессер на полку в ногах кровати, расстегнула портупею. Глядя на стоявшего с противоположной стороны кровати Малькольма, она одной рукой бросила кобуру на кровать, а другой начала расстегивать блузку. Правда, думала она больше над своими словами.

– Не знаю, что нам прикажет Чу, но уверена, что…

Больше сказать она ничего не успела. Диванные фрейдисты утверждают, что несчастные случаи не происходят сами по себе, что их совершают. Однако Шейла никак не рассчитывала на то, что произошло после того, как она бросила пистолет на кровать. Верно, ее интерпретация текущего момента во многом определила дальнейшие события, но и Малькольм сыграл в них значимую роль.

Пистолет не задержался там, куда его бросила Шейла. Отвлекшись, она кинула его чуть сильнее, чем следовало. Пистолет упал на край матраса, рядом со спинкой. Отпружинив от матраса, он подлетел в воздух и нырнул в щель между матрасом и спинкой.

Малькольм видел эту сцену словно во сне. Стоило пистолету исчезнуть из виду, как он понял, что этим шансом надо воспользоваться. Да и повод вырваться из-под контроля у него был серьезный. Все это время он ненавидел себя, но сознавал, что ситуацию нужно изменить. Шейла безоружна, он не накачан наркотиками. Встретившись с ней глазами, Малькольм понял, что она прочитала его мысли.

Шейла сорвалась с места первой. Она превосходила Малькольма по скорости реакции, опыту, да и выбор перед ней стоял проще. Ей необходимо восстановить контроль над Малькольмом, а для этого нужен пистолет. Она стремительно наклонилась и сунула руку в щель между матрасом и спинкой.

Малькольм уступал ей в скорости реакции, опыта у него было совсем немного, а возможности выбора – шире. Он даже плохо представлял себе, что ему нужно, за исключением, разумеется, контроля над ситуацией. Да и о цене этого он не задумывался. Когда он ринулся к кровати, Шейла уже искала пистолет под матрасом.

Она подняла взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть устремившегося к ней Малькольма. Свободной рукой она перехватила его выставленную вперед руку, ухватила его за рукав и изо всех сил дернула на себя, добавив собственное усилие к инерции его движения. Сам Малькольм невольно помог ей, споткнувшись правой ногой о собственный рюкзак, который не глядя бросил на стол. Он рыбкой пролетел мимо Шейлы и грянулся на пол. Уроки Макгифферта не прошли даром: Малькольм быстро перекатился и вскочил, застыв в боевой стойке, слегка оглушенный, но все равно боеспособный. Рванись он к двери, Шейла без труда перехватила бы его со спины.

Глупость какая, подумал Малькольм. Просто бред. Шейла стояла почти в пяти футах от него, между кроватью и шкафом. Она тоже приняла боевую стойку, выставив согнутую в локте левую руку перед собой, а правой прикрывая солнечное сплетение и нижнюю часть тела. Шейла плавно перемещала вес тела с чуть отведенной назад правой ноги на левую и обратно.

Малькольм попытался что-то сказать, но слова не шли у него с языка. Он не хотел причинять ей боль. Макгифферт говорил, что, утратив инициативу, надо или бить наверняка, или ждать, пока противник ошибется. Но Малькольм и подумать не мог о том, чтобы ударить Шейлу. Стоя в оцепенении, он размышлял, как бы парировать ее удар и нейтрализовать ее, не причинив боли. Как это осуществить, он, правда, не знал. Впрочем, и времени на размышления она ему не оставила.

Шейла двигалась легко, без видимых усилий. Чу заставлял ее тренироваться по несколько часов ежедневно. Упругие мышцы ее были расслаблены, движения верны. Она переставила правую ногу вперед, потом, пока Малькольм еще реагировал на первое ее движение, метнулась к нему и, поджав левое колено, взвилась в воздух. Малькольм отреагировал на это движение именно так, как она ожидала. Тело ее совершило в воздухе пол-оборота, и правая нога устремилась к его виску.

Малькольм понял свою ошибку слишком поздно, чтобы защититься. Он пригнулся и выбросил вперед левую руку. Она ослабила удар, но и только. Возможно, по случайности Шейла не вложила в удар всей силы. Передняя часть ее ступни ударила Малькольма в голову, но сознания он не потерял.

В полном противоречии с наставлениями Макгифферта Малькольм оттолкнулся от стены и прыгнул на Шейлу, бестолково размахивая перед собой руками. Новый удар Шейлы пришелся ему под вздох. В принципе, она могла бы с легкостью ударить его куда угодно – хоть в пах, хоть в подбородок. А потом она перехватила его за руку и бросила через бедро. Малькольм еще успел заметить, как его ноги коснулись потолка, а потом приземлился на пол у кровати.

В сознание его привела боль. Прошло, наверное, несколько минут, прежде чем он смог сориентироваться. В висках пульсировало, а потом он понял, что не может дышать. Малькольм отчаянно попытался глотнуть хоть немного воздуха, а потом его диафрагма начала двигаться вверх-вниз в каком-то сексуальном ритме. На мгновение ему показалось, что он снова теряет сознание, но дыхание постепенно восстановилось и наконец стало ровным. Когда животный ужас от удушения прошел, вернулась боль. Болела рука, болела спина – так, словно кто-то ударил по ней бейсбольной битой. Но эта же боль говорила, что он жив. Что-то с силой дергало его руки – вверх, вниз. Малькольм поморгал и с удивлением понял, что контактные линзы остались на месте. Прошло еще несколько секунд, прежде чем до него дошло, что Шейла нависает над ним, делая ему искусственное дыхание.

– Дурак! – донесся до него ее шепот. – Чертов дурацкий дурак!

Она продолжала качать его руками даже после того, как увидела, что он открыл глаза. Малькольм попытался сказать, чтобы она перестала, но она не слезала с него. После еще нескольких движений его дыхание нормализовалось, и Шейла остановилась.

– Малькольм, ты как? Все в порядке?

– Ммн… – Малькольм облизнул губы и попробовал снова. Его голос звучал совсем слабо. – Я… наверное, да. Рука болит, но вроде не сломана. Голова… ну, уже получше, и дышать снова могу. Спина, кажется, больше не болит. Жить буду.

– Сидеть сможешь? А дойти до кровати?

– Если поможешь.

Потребовалось почти три минуты, чтобы Малькольм в несколько приемов вытянулся на кровати. Сначала он медленно принял сидячее положение. Потом, тяжело опираясь на плечо Шейлы, встал. Несколько осторожных, неуверенных шагов – и он присел на край кровати. И наконец блаженно опрокинулся на спину. Шейла подняла его ноги с пола и положила на кровать, а потом присела рядом с ним.

Малькольм закрыл глаза. Дыхание и пульс почти вернулись в норму. Хотя сам он этого не помнил, но понимал, что наверняка успел хоть немного сгруппироваться перед падением, иначе без серьезных травм бы не обошлось. Возможно, мучительные тренировки с Макгиффертом пусть отчасти, но окупились. Правда, победить уступающего по росту и весу соперника женского пола они явно не помогли.

Когда Малькольм снова открыл глаза, из неприятных ощущений остались только ноющие спина и рука. Он чувствовал себя вполне пристойно, а главное, все еще был жив. Первое, что он увидел, проморгавшись, – это Шейлу, смотревшую на него сверху вниз. И ее глаза – покрасневшие, набухшие от слез.

– Ты плачешь, – мягко произнес Малькольм и поднял руку, чтобы коснуться ее щеки. – Ты плачешь…

Шейла не ответила, только уткнулась лицом ему в ладонь. Он почувствовал, как по ладони стекают слезы. Она всхлипывала, сначала совсем тихо, потом все громче, словно зверек от непосильной нагрузки.

Малькольм чуть подвинулся, продолжая легонько удерживать ее лицо рукой. Он попытался повернуть ее к себе, заглянуть в глаза, но Шейла сопротивлялась всеми оставшимися силами. Но когда он притянул ее ближе и уложил на свою кровать, она уже слишком ослабла, чтобы сопротивляться. Малькольм осторожно охватил ее руками, прижав к себе. Ее всхлипы участились, Шейла содрогалась всем телом. Слезы залили почти все ее лицо.

Малькольм не знал, сколько они пролежали вот так. Постепенно Шейла перестала всхлипывать, но по-прежнему молча к нему прижималась. Когда она наконец затихла, он осторожно повернул ее лицом к себе и заглянул в глаза.

– Вот дурачок, – прошептала она. – Глупый, глупый дурачок. Я же могла тебя убить! Могла тебя искалечить!

– Могла, но не сделала, – возразил Малькольм, заметив, что и сам почему-то говорит шепотом. – Не стала. Вместо этого ты заплакала.

Шейла прикусила нижнюю губу, словно собиралась снова заплакать. Малькольм осторожно дотронулся до ее щеки, и ее лицо расслабилось. Некоторое время она молча, пристально смотрела на него. Потом он медленно придвинулся к ней и осторожно поцеловал. Когда Малькольм открыл глаза, она продолжала на него глядеть. Он еще раз нежно поцеловал ее, потом прижался к ней лицом. Шейла чуть поколебалась, и Малькольм почувствовал, как ее руки тоже сжимают его. Несколько минут он обнимал ее, потом поцеловал снова. На этот раз она ответила на поцелуй.

Губы ее раздвинулись, а дыхание участилось. Губы все еще оставались солеными от слез, и он почувствовал кисловато-сладкий запах ее кожи и волос. Они целовались еще и еще, каждый раз все глубже. Ее пальцы взъерошили ему волосы, а его рука медленно, осторожно коснулась ее груди.

Шейла резко села. Ее руки двигались быстро и уверенно. Блузка и лифчик полетели на пол. Через пару секунд к ним присоединились туфли, джинсы, трусики и чулки. Малькольм едва успел скинуть с себя рубаху и расстегнуть брюки, когда Шейла снова к нему повернулась. Ее руки скользнули по его телу, губы – по лицу. Малькольм осторожно сжал ее напрягшуюся грудь. Его рука прошлась по ее плоскому животу и остановилась в промежности. Шейла решительными, почти яростными движениями сорвала с него брюки вместе с трусами и оседлала его. Она пригнулась к его лицу и двигалась, двигалась, двигалась, а потом Малькольм вообще перестал осознавать происходящее до того мгновения, как оба взорвались.

Затем они снова занялись любовью, на этот раз медленнее и осторожнее.

– Что теперь будем делать? – спросила Шейла, прижавшись щекой к его груди.

– Не знаю, – честно признался Малькольм.

– Я точно знаю одно. – Она села и взглянула на него почти виновато. Он погладил ее по волосам. – Мне нужно связаться с Чу. Я расскажу ему о том, что русский оторвался от слежки.

Несколько секунд Малькольм молча смотрел на нее, потом произнес:

– Думаю, стоит.

Шейла нежно поцеловала его в плечо и встала с кровати. Он поймал ее за руку и осторожно потянул обратно.

– Но с этим что делать?

– Не знаю, – ответила она. – Пока… что ж, пока все так, как есть. Ничего не изменилось, как бы нам обоим этого ни хотелось.

Малькольм отпустил ее. Он лежал абсолютно неподвижно, пока Шейла разговаривала с Чу по-китайски. В его голове царила блаженная пустота. Он представления не имел, о чем она говорит. Вернувшись в кровать, Шейла сообщила, что Чу приказал им действовать, как прежде, и посоветовал следовать распоряжениям Карла.

– Еще он сказал, что, возможно, заедет нас навестить, – добавила она. – Чу не утверждал этого наверняка – видимо, хочет, чтобы мы ожидали его в любой момент. Грамотная тактика. Его заинтересовало то, что мы узнали насчет Робинсонов и Кинкейдов, но он говорит, время действовать еще не пришло. Надо просто ждать.

Малькольма в этот момент мало интересовало, что думает Чу насчет операции. В его голове крутилась только одна мысль.

– Но ты ему рассказала про нас? Про это?

Шейла посмотрела на него так, словно снова готова была расплакаться, прикусила губу и покачала головой.

– Не сказала. Ничего! Ох, Малькольм, я ему ничего не сказала, а… – Она сделала паузу и озорно улыбнулась: – А должна была бы! Мне полагалось!

Малькольм ничего не ответил, а только притянул ее к себе.

Дождь хлестал в окно всю ночь.

Глава 15

Черная Королева и не думала сопротивляться, только лицо ее сморщилось и стало совсем маленьким, а глаза округлились и позеленели. Алиса все трясла и трясла ее, а Королева у нее в руках становилась все меньше… и мягче… и толще… и пушистее… и…

– Пока ничего не слышно. У полиции Северной Дакоты и Монтаны есть приказ при обнаружении установить за ним наблюдение как за подозреваемым в краже. Конечно, может найтись какой-нибудь умник-герой и, возможно, даже сумеет взять его – но мы хотим только, чтобы его обнаружили и сообщили нам, а дальше мы уж сами разберемся. В районе стартовых позиций полно агентов и полицейских – они предупреждают местные отели и мотели, просят сообщать обо всех подозрительных клиентах мужского пола. – Кевин замолчал. Пожилой джентльмен еще ни разу не пожурил его за то, что они упустили Розу, и это действовало ему на нервы.

– Как именно он от вас ускользнул? – В голосе пожилого джентльмена не слышалось ни злости, ни досады.

– Проще простого, – вздохнул Кевин. – Он готовился к этому с самого выезда из Чикаго. Приучил нас к тому, что он подолгу останавливается в местах для отдыха. Так и увидеть проще, кто едет по дороге, и заодно подготовиться к смене автомобиля. После звонка Вудворду Роза остановился на первой же стоянке, где, кроме него, стояла всего одна машина. Пока мы пялились на экраны своих радаров, успокоенные тем, что его машина стоит на месте, он уже захватил вторую. В считаные секунды заставил владельцев – пожилую пару – перегрузить в нее свой багаж и уехал вместе с ними. А мы-то все это время следили только за его машиной.

Кстати, похищенный старикан уверяет, что в одной из сумок у русского было какое-то устройство. Роза заставлял его нести ее очень аккуратно, причем старику показалось, что сумку специально сшили под это содержимое.

Вынудив старика вести машину, Роза высадил их на проселочной дороге, в пятнадцати милях от места угона. Связал их по рукам и ногам пластырем из аптечки и оставил в кювете. У старика час ушел на то, чтобы выползти на дорогу, а увидели его там еще спустя полчаса. Всем патрульным постам разослано описание машины, но я не удивлюсь, если Роза уже снова сменил автомобиль.

Стариков он высадил чуть южнее Ундервуда. Всего в паре миль от того места проходят четыре большие магистрали. Роза мог поехать по ним в любом направлении. Добавьте к этому лабиринт проселочных дорог.

Я думаю, он направляется к стартовой позиции, на которой погиб Паркинс. Все наиболее вероятные пути подхода к ней перекрыты патрулями, но я не очень на них надеюсь. Там слишком много простора. Если Роза останется в тех краях, мы рано или поздно его возьмем, но, боюсь, он выполнит задание и исчезнет. Я бешусь, злюсь и ощущаю себя полным дураком – все сразу. И еще мне очень, очень жаль, сэр, что он ушел.

– Кевин, – твердо произнес пожилой джентльмен, – не вини себя. Перед тобой стояла труднейшая задача, а Роза явно очень опытный противник. Возможно, оглядываясь назад, мы поймем, что могли поступить и по-другому, но плакать над ошибками тоже глупо. Лучше от этого не станет. И потом, мы пока не проиграли. Я уверен, Роза еще не завершил свою операцию. Я это нутром чую. И сдается мне, на этом этапе для нас важнее всего не дать ему ее завершить.

Продолжай требовать от местных того же, что и прежде. Но едва лишь обнаружите Розу, я хочу, чтобы ты со своими ребятами его нейтрализовал. А уж если удастся устроить все так, чтобы он попал в руки Бюро, скажем, только через два или три часа после поимки, считай, мы на коне.

– Я понял, сэр.

– Не сомневаюсь. На случай, если нам это удастся, я отсылаю доктора Лофтса самолетом на авиабазу Мальмстрем. Генерал своим приказом любезно предоставил в наше распоряжение пару вертолетов; с их помощью Лофтс сможет в считаные минуты вылететь к месту поимки Розы, если это произойдет вблизи от стартовой позиции. Если же нет, ты мог бы переправить Розу в какое-нибудь удобное место для, так сказать, предварительного допроса?

– Полагаю, да, сэр. Ребята из Бюро охотно идут на сотрудничество. В официальном порядке они заявляют, что не хотят замалчивать это дело из-за всяких процедурных штучек, но неофициально намекают на то, что не станут возражать, даже если это дело вообще не дойдет до суда. Их вашингтонской верхушке нужны заголовки в газетах, но полевым агентам важнее взять Розу за задницу – слишком уж большими дураками он их выставил.

– Насчет вашингтонской верхушки можешь не беспокоиться. Думаю, я смогу об этом позаботиться. В конце концов, мы вручили им на блюдечке водителя грузовика и тетку из Нью-Йорка. Чего же больше? И кстати, Кевин, ты в курсе, что можешь рассчитывать на поддержку армейских с базы Мальмстрем?

– Да, но если мы найдем Розу раньше, надеюсь, без них можно будет обойтись. Я не думаю, что Роза планирует военные действия. Они до сих пор в состоянии повышенной боеготовности?

– Ага.

– Я так и думал. И, само собой, у меня еще Кондор есть в резерве.

Пожилой джентльмен негромко усмехнулся:

– Боюсь, от нашего Кондора меньше толку, чем я надеялся. Нет, он справляется вполне неплохо, но ничего вроде своего тогдашнего бенефиса не демонстрирует. Возможно, это и к лучшему. То, что мы вводим его в наши дела постепенно, надеюсь, не даст ему от нас упорхнуть. Если будет такая возможность, дай ему поприсутствовать при развязке. Пусть посмотрит – только до слишком уж суровых сцен его не допускай. Я не уверен, что он с этим справится.

– Буду иметь в виду, сэр. Чем он сейчас занят?

– Завершает свои дурацкие опросы. Прислал Карлу запрос еще на нескольких фермеров. Карл говорит, по мнению Малькольма, на них, скорее всего, ничего особенного не найдется. Впрочем, Карл все равно проводит рутинную проверку. Кондор на телефоне, ожидает результатов и вообще наших распоряжений. Мне кажется, его стоило бы убрать оттуда на время, пока Роза не найдется. В конце концов, мы же не хотим, чтобы Кондор отложил там яйца и испортил нам весь спектакль, правда? – Пожилой джентльмен негромко хихикнул, радуясь собственной шутке.

Кевин был не в настроении шутить, но честно попытался напустить в голос хоть немного веселья. Правда, неудачно.

– Нет, сэр, – угрюмо хмыкнул он. – Не хотим.

Высадив пожилую пару в чистом поле, Нурич по двухполосному шоссе 200 направился на запад. Он обдумал возможность убить обоих для надежности, но решил, что это поставит его в менее выгодное положение для торга на случай провала. Конечно, пожилая пара могла и умереть ненароком вдали от жилья, однако мужчина выглядел достаточно крепким, чтобы добраться до помощи. А если умрут – что ж, значит, судьба у них такая.

Нурич гнал так быстро, как только осмеливался. Он представления не имел о том, сколько времени у него осталось. Он даже не знал наверняка, гонятся ли за ним. Несмотря на предупреждение Вудворда и собственные предчувствия, у него до сих пор не имелось никаких свидетельств того, что американцы за ним следят. Но и биться об заклад, что не следят, Нурич тоже не стал бы. К полудню он выехал на трассу 94, пересек границу штата и оказался в Монтане, в восьми часах езды от цели. Он продолжал гнать машину, несмотря на усталость и напряжение. Нурич понимал, что должен снова сменить машину, и такая возможность представилась вскоре после того, как он свернул с магистрали в Глендайве, штат Монтана, чтобы забрать северо-западнее по еще одному двухполосному шоссе.

Она ездила на «Фольксвагене» – преимущественно ради экономии бензина, а еще потому, что ей нравилась эта машинка. Ей исполнилось тридцать семь лет, она была замужем за внимательным, хотя и слегка близоруким бизнесменом, родила ему троих детей (десяти, восьми и пяти лет) и ехала на турнир по бриджу в Гавр, расположенный в 240 милях от ее родного Глендайва. К тому же она выросла в уютном коконе, защищавшем большинство американок от житейских проблем, поэтому даже не знала, как сменить колесо со спустившей шиной. Но поскольку она находилась всего в нескольких минутах езды от дома, в тихой и спокойной Монтане, то не ждала из-за этого особых неприятностей страшнее небольшой задержки. Она была уверена, что кто-нибудь из ее знакомых или тех, кому можно доверять, проедет по дороге и поможет, поэтому просто сидела в своей машине, прижатой к обочине, улыбаясь и прикидывая стратегии карточных партий, сыграть которые ей так и не довелось.

Мужчина средних лет оказался очень любезен. Меняя колесо, он внимательно выслушал все ее планы на вечер. Она даже пошутила насчет того, что не позвонила мужу – дабы тот не думал, будто она без него и шагу ступить не может. Детки уже достаточно взрослые, чтобы не ждать мамочку каждый вечер ко сну, поэтому все в порядке. Ей даже понравилось то, как этот симпатичный коммивояжер поглядывает на дорогу. Да там, можно сказать, и не на что было смотреть. Все время, пока он менял колесо, мимо не проехало ни одной машины. Мужчина аккуратно убрал инструменты в маленький багажник (она так и не привыкла к тому, что багажник у нее спереди!) и повернулся к ней. Она уже открыла рот, чтобы поблагодарить его, и увидела в его руке огромный пистолет.

Женщина вела машину дерганно, но Нурича это не слишком беспокоило. Он радовался тому, что она не визжала. При виде пистолета она побледнела и едва не лишилась чувств, но не завизжала. Что ж, хороший знак. Еще она поспешно исполняла все его команды. Даже не пришлось повторять просьбу перенести его вещи из машины пожилой пары в ее «Фольксваген».

Нурич умело играл с ее страхом, то успокаивая ее, то снова раздувая опасения. Примерно через час женщина начала отвечать на его расспросы не так односложно. Он понял, что больше всего она боится смерти и изнасилования – возможно, изнасилования даже больше. Это его позабавило, и он решил, что сможет использовать этот страх в своих целях. Страх перед унижением в глазах мужа и детей подстегивал ее сильнее, чем угроза смерти.

Пока она вела машину, Нурич внимательно ее разглядывал. На его вкус она была слишком костлява и заурядна. Но что-то в ней напомнило Нуричу женщину, жившую этажом ниже его в Москве. Вдову, которая несколько раз скрасила ему досуг. Он подумывал даже жениться на ней, но его профессия не располагала к семейной жизни. Мысль о московской соседке согрела Нуричу душу, и он вздохнул. Американская домохозяйка заметно утешилась бы, если б узнала, что Нурич расценивает изнасилование (не связанное, конечно, с работой) как нечто недостойное, на что способны только свиньи, а не настоящие мужчины. Пока она выполняла все его требования, ее чести ничего не угрожало.

Нурич заставил ее вести машину в Кремлин, маленькую кучку построек у магистрали номер два, идущей вдоль канадской границы. Во многих местах трасса подходит к границе меньше чем на тридцать пять миль. Нурич выбрал Кремлин не по каким-то стратегическим соображениям – просто его позабавило название. Кремлин располагался чуть в стороне от трассы, мотель в нем был всего один, да и то занюханный, и жильцов в нем на тот момент не оказалось. Нурич справедливо предположил, что большинство редких клиентов используют мотель для незаконных и зачастую порочных любовных связей. И то правда, какой турист согласится провести ночь в этой дыре, когда до расположенного на восток от Кремлина Гавра всего час езды, а до находящегося на запад от него Шелби – и того меньше.

После того как они проехали весь городок, Нурич приказал женщине свернуть с дороги. Ее руки судорожно сжимали руль; смотрела она строго перед собой.

Помимо всего прочего в аптечке первой помощи у пожилой пары обнаружилась надежно защищенная от ударов бутылка бренди – подарок от дочери. Поначалу, забирая аптечку из той машины, Нурич не обратил на бутылку особого внимания. Гораздо больше его заинтересовал пластырь, которым он собирался связать домохозяйку. Но когда они подъехали к мотелю, Нурич сообразил, что бренди может помочь ему с легендой. Он протянул женщине откупоренную бутылку.

– Выпейте немного.

Руки у женщины так тряслись, что она едва не уронила бутылку. После первого же глотка она закашлялась.

– Еще, – приказал Нурич. – Только на этот раз поболтайте немного во рту, прежде чем глотать.

Женщина повиновалась. Нурич заставил ее выпить почти полбутылки.

– Теперь плесните немного в ладонь. Потрите ладонью лицо и дайте ему высохнуть.

Женщина удивленно покосилась на него, но послушалась. Нурич забрал у нее бутылку. Прополоскав рот обжигающей жидкостью, он выплюнул ее в окошко. Потом пролил немного на одежду и лицо. Вся машина провоняла запахом бренди. Нурича вполне устраивал образ, создаваемый этим сладковатым запахом; он жалел только, что у пожилой пары не нашлось другого спиртного, так как терпеть не мог бренди. Нурич выглянул в окна, потом посмотрел в зеркало заднего вида. Они находились в стороне от трассы, у пересечения местных дорог. Стемнело, но света фар приближающихся машин он не видел. От редких огней Кремлина их отделяло добрых полмили.

Нурич внимательно посмотрел на свою пленницу. Зловещие отсветы приборной доски, казалось, усиливали ее страх. Одета она была в простой костюм из коричневой замши; из-под жакета виднелась белая блузка.

– Снимайте жакет, и блузку, и лифчик тоже. Потом наденьте блузку.

Женщина отпрянула от него, прижавшись к двери. Затем медленно повернулась в его сторону, не поднимая глаз.

– Пожалуйста… – взмолилась она. – Я… не надо. Хотите, я вам заплачу…

Нурич не стал ждать продолжения.

– Слушайте меня внимательно. Мы сейчас зарегистрируемся в этом мотеле. Я хочу, чтобы нас приняли за тайных любовников. Чем больше мы будем на них похожи, тем лучше. Дежурный администратор унюхает бренди. Если это мужчина, он обратит внимание на вас. Я хочу, чтобы он видел в вас женщину, только и всего. Если вы не выполните все в точности как я скажу или попробуете выкинуть какую-нибудь глупость перед дежурным, мне придется убить всех, кто там находится. А потом я сделаю с вами такое, что ни один мужчина никогда на вас не посмотрит. Вам ничего не грозит только до тех пор, пока вы выполняете все мои указания. Лишь то, что я говорю. Ясно?

Женщина медленно кивнула. К этому времени бренди уже начал оказывать свое действие, соединяясь со страхом и вгоняя ее в совершенный ступор. Она поспешно сняла одежду. Несколько секунд посидела, прикрывая грудь руками, потом снова оделась так, как требовал Нурич. Закончив с этим, она с опаской на него взглянула.

Он двигался так быстро, что она не успела отреагировать. Нурич прижал ее к себе и грубо впился губами в ее губы. Женщина застыла, и он почувствовал, как все ее тело содрогнулось от отвращения. Отлично, подумал он. Когда он отодвинулся от нее, ее лицо и его губы оказались испачканы в помаде. Кроме того, ее прическа растрепалась. Нурич потянулся и включил лампочку на потолке салона.

– А теперь приведите себя в порядок, – скомандовал он. – Не слишком старательно, слегка, чтобы было видно, что вы старались.

Пока она послушно оправлялась, Нурич скомкал в кулаке блузку на ее груди, чтобы та казалась мятой. Он видел, как женщина вздрагивала каждый раз, когда его рука касалась ее груди.

Дежурный администратор видел такое много раз. Нервничавшая пара, напряженные взгляды, мятая одежда, запах бухла…

– Да? – спросил он так, словно не знал, что им нужно.

– Мы… э… нам бы номер. Так ведь, дорогая?

Женщина нервно кивнула и попыталась улыбнуться. Она не спускала взгляда со своего спутника. Не терпится, подумал дежурный.

– На сколько? – Он надеялся, что при их возбужденном состоянии с них удастся содрать чуть больше, чем обычно. Бизнес в это время года неважный, можно сказать, отвратительный.

– А… э… – пробормотал мужчина. Здорово нервничает, подумал дежурный. Должно быть, это жена его босса. – Мы… это… путешествуем по штату, да? Ну и устали. Мы с женой. Ну, понимаете. Моя миссис хочет немножко отдохнуть. Можем задержаться… – Мужчина покосился на женщину, – на пару дней. Или на три? А?

– Хорошо, – прищурился дежурный. – Хотите номер с кухонным блоком?

– Это было бы здорово. Просто великолепно.

– Ладно, – кивнул клерк и чуть улыбнулся. Самое время немного позабавиться. Ничего серьезного, так, маленькая шалость. – Вам раздельные кровати или двуспальную?

Мужчина удивленно вытаращился на него.

– Вы… вы хотите сказать, можно выбрать?

– Ну конечно. Две кровати или одну двуспальную. Выбирайте.

– О… э… ну… Мы… мы возьмем две раздельные, конечно. То есть… ну… нам же не нужно… ну, спать вместе, нет? Не нужно нам такого, ведь так, дорогая?

Женщина с готовностью кивнула. Дежурный закатил глаза, даже не особенно пряча ухмылку. За кого они его принимают с этой лажей насчет раздельных кроватей? Он дал им записаться в книгу посетителей: мистер и миссис Джон Моррис, Глендайв. Домашнего адреса они не оставили. Умора, да и только, подумал дежурный, вручая им ключ.

– Номер девять, в конце коридора.

– Спасибо, спасибо большое. О, еще одно. Вы позволите? Мы беспокоимся насчет машины… ну там, вдруг на нее грузовик какой наедет, а?

Дежурный не стал дожидаться конца истории. Такое он тоже слышал, и не раз.

– Можете поставить ее под окнами номера. Там ваша машина будет в полной безопасности. Да что там, ее даже с дороги не будет видно.

Мужчина одарил его идиотской улыбочкой, каких дежурный тоже уже навидался, взял ключ и повел свою бабу в постель. Дежурный фыркнул, стараясь подавить легкое, совсем крошечное чувство зависти.

Нурич заставил женщину допить почти весь остаток бренди. Когда она опьянела настолько, что с трудом держалась на ногах, он раздел ее догола. Ужас пробивался сквозь застилавшую ее глаза дымку, но она была слишком пьяна, чтобы сопротивляться. Нурич привязал ее за лодыжки и запястья к дальней от двери кровати. Нагота и поза укрепили ее страхи и лишили остатков воли. Она отключилась еще прежде, чем он закончил ее привязывать. Нурич не знал, от бренди ли это вышло или от страха, но сам так устал, что его это мало волновало.

Ему здорово повезло с раздельными кроватями. От Нурича не укрылся садизм в шутке дежурного. А ведь правда повезло, подумал он. Она обездвижена, но во вполне удобном положении, так что не будет слишком уж паниковать, а я спокойно высплюсь в собственной постели. Нурич устало разделся, проверил, надежно ли заперта дверь, и лег спать, привязав пистолет шнурком к запястью.

Завтра, подумал он, засыпая, все завтра…

Глава 16

– Что ж, вздуем друг дружку? – спросил Труляля, внезапно успокаиваясь.

– Пожалуй, – угрюмо отвечал Траляля, вылезая из зонтика. – Только пусть она поможет нам одеться.

В Гавр Кевин приехал поздним вечером в четверг. Там он доверил руководство помощнику, а сам несколько часов поспал. Штаб устроили в арендованном ради такого случая офисе. Дорожная полиция Монтаны нашла угнанный Розой автомобиль на юго-востоке штата, но самого его уже и след простыл. Доктор Лофтс прилетел на авиабазу и ждал. Кондор ждал. Пожилой джентльмен в Вашингтоне тоже ждал. Все ждут меня, думал Кевин. А я здесь – в Гавре, штат Монтана – тоже жду. Жду человека, который неизвестно где находится.

В отличие от Кевина, Нурич проснулся в пятницу поздно – в десять с лишним. Его пленница тоже проснулась и взглянула на него широко открытыми покрасневшими глазами. Он решил, что глаза покраснели отчасти из-за слез, отчасти – из-за бренди. Нурич развязал ее, чтобы она смогла сходить в туалет, но одеться не позволил. Потом снова привязал к постели, вставив на этот раз в рот кляп, и вышел из номера, повесив на дверь табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Менеджер, похоже, поверил в похмелье его «жены» и без особого сопротивления принял предложение Нурича доверить уборку и смену постельного белья самим жильцам.

В крошечном магазинчике Нурич купил готовые обеды, шоколадные батончики, растворимый кофе и фрукты второй свежести – все по совершенно смехотворным ценам. Расплатился он деньгами женщины. Еще он купил ежедневные газеты из Грейт-Фолс и Гавра, а также три упаковки по шесть банок пива.

Вернувшись в мотель, Нурич приготовил для них двоих сытный ленч. Он заставил женщину запить еду двумя банками пива. Сам он пил только молоко. Он позволил ей посидеть еще немного на стуле, пока читал газеты и допивал свой кофе. Нурич не нашел в газетах ничего интересного; его не взволновала даже заметка в «Грейт-Фолс трайбьюн», в которой армейские представители заверяли местных фермеров в том, что проходящие в этой части штата маневры не нанесут ущерба урожаю.

Весь день Нурич провел за просмотром телевизора. Он вынудил свою пленницу ходить по номеру взад-вперед, а одежду ей не вернул. Он заставил ее допить упаковку пива. Алкоголь сковывал ее движения, но Нурич не давал ей отдохнуть. Он хотел, чтобы к моменту, когда он оставит ее, женщина совершенно лишилась сил. Он не сомневался в том, что страх, спиртное, физическая усталость и полное подавление личности дадут именно такой результат, и очень скоро. Отдыхать он ей позволял только тогда, когда проверял свое оборудование. На это время он связывал ей руки за спиной, надевал на голову наволочку и заставлял стоять на коленях в углу. Проверяя оборудование, он слышал ее сдавленные всхлипы.

Московское начальство подготовило его достаточно неплохо. Маленький ящичек со светящимися лампочками индикаторов, похоже, работал как надо – по крайней мере, насколько мог судить Нурич. Хорошо, что вся считанная информация записывалась на компакт-кассету, которую он должен был захватить с собой. Это позволяло ему не тащить аппарат в обратный путь. Он просто мог выкинуть его на первой попавшейся свалке, предварительно приведя в действие механизм самоуничтожения с двухминутным таймером. Опять-таки кассета означала, что Нуричу не обязательно быть техническим гением и расшифровывать то, что говорит эта железяка. Ему достаточно передать кассету специалистам.

Нурич медленно провел рукой по гладкой металлической поверхности. Электрические импульсы, похоже, передались ему и вызвали возбуждение. Все его подозрения и предчувствия насчет важности и подготовки операции никуда не делись, но Нурич заразился лихорадочной энергией ожидания. Возможно, матушка-Россия и выгадает что-то в результате всех этих дурацких игр. А значит, и он выиграет, побьет американцев на их собственном поле. Нурич улыбнулся. Кто знает, к чему вообще приведет эта операция?

Сумка для транспортировки аппарата могла использоваться и как рюкзак – для этого Нуричу потребовалось всего лишь перестегнуть пару карабинов. Он продел руки в лямки и вскинул аппарат на спину. Тот весил почти шестьдесят фунтов. Устройство было предельно компактным: относительно малые габариты компенсировались большим весом. Нурич находился в идеальной физической форме. Он решил, что убежать с этой штукой на спине далеко не сможет, но вилять, уклоняясь от пуль или наблюдения, – вполне. Он тщательно проверил одежду, карты, запас наличных, поддельные документы и оружие. Все казалось в порядке. Потом накрыл свое оборудование одеялом, развязал пленницу и заставил ее продолжить бесцельную ходьбу.

Ближе к вечеру Нурич приказал женщине одеться. Она повиновалась без единого слова. Он знал, что она благодарна ему за возможность прикрыть наготу. Когда пленница привела себя в порядок, Нурич вывел ее на улицу, и они погуляли немного рука об руку в крошечном внутреннем дворике мотеля. Краем глаза Нурич видел, что менеджер наблюдает за ними. Продемонстрировав свою спутницу живой и невредимой, Нурич отвел ее обратно в номер, где она продолжила свою ходьбу голышом.

Вскоре после захода солнца Нурич приготовил обед. Он съел несколько шоколадных батончиков и самый питательный из готовых обедов. Запил это чашкой черного кофе и оставил кофейник на плите, чтобы выпить последнюю чашку перед самым выходом. Он накормил свою голую пленницу, а потом заставил ее быстро выпить оставшиеся десять банок пива. Последние три дались ей с трудом, но всякий раз, как она опускала руку или, казалось, готова была вырубиться, Нурич проводил рукой по ее телу. Она вздрагивала, беззвучно плакала, но пиво допила. Нурич отнес ее на кровать, накрыл ей глаза ватными дисками и зафиксировал их пластырем. Затем снова привязал ее за руки и ноги к углам кровати и накрыл простыней. Кляп Нурич решил не использовать: женщина могла задохнуться. В любом случае вряд ли она проснется до завтрашнего полудня. И в том, что она станет звать на помощь, Нурич тоже сомневался. С завязанными глазами, обнаженная и беспомощная, она не будет иметь ни малейшего представления о том, где она и что с ней. Даже если и догадается, что он ее бросил, страх и алкогольные пары заставят ее молчать, решил Нурич. Он был уверен в том, что ее не найдут до тех пор, пока любопытство менеджера не возьмет верх над осторожностью, а это могло случиться и через двое суток. Столько она вполне продержится. Она расскажет полиции о психе, но никак не о шпионе. Если американцы знают, кто он, ее рассказ ничего к их информации не добавит. Если не знают, то вообще не догадаются о том, что же произошло на самом деле. В общем, он ничем не рисковал, сохраняя ей жизнь.

Нурич наскоро просмотрел карты, которые и так выучил наизусть, пока репетировал план операции со всеми возможными вариантами действий. Покончив с делами, он взглянул на часы. Девять вечера. Нурич надел маскировочный костюм, а поверх него – обычную одежду. С темным гримом он подождет до тех пор, пока не окажется совсем рядом со стартовой позицией. Он выложил на стол два шоколадных батончика, чтобы съесть их с последней чашкой кофе перед выходом в полночь. Потом лег на свободную кровать, завел на всякий случай будильник, закрыл глаза и постарался выбросить из головы все мысли.

Чу предупредил Шейлу с Малькольмом всего за пять минут до своего приезда. Если он и заметил перемены в их поведении, то виду не подал. Единственное, о чем он беспокоился вслух, – это то, что присутствие в городке двух людей восточной наружности может вызвать подозрения. Малькольм попытался ненавязчиво подогреть эти опасения в надежде на то, что Чу оставит их вдвоем.

Новость о эскападах Розы взволновала Чу сверх всякой меры. Он ходил по номеру взад-вперед, вслух прикидывая планы действий в чрезвычайных обстоятельствах. Информация о Робинсонах и Кинкейдах его, похоже, тоже заинтриговала. В какой-то момент Малькольму показалось, что эта информация возбудила Чу даже сильнее, чем новости о Розе. Впрочем, понять подлинные чувства Чу оставалось для Малькольма задачей почти непосильной.

Чу оставил их часа через два. Он не сообщил, куда собирается, но дал понять, что не возвращается в Канаду и будет находиться поблизости. Напоследок он велел связаться с ним по радио тотчас же, как они узнают что-нибудь новое. Что угодно, подчеркнул он.

– И что будем делать? – спросила Шейла у Малькольма после того, как Чу уехал.

– А что нам остается? – хмыкнул Малькольм. – Только сидеть и ждать.

Капитан Тедди Роу и его подчиненные провели несколько долгих, двенадцатичасовых дежурств в ожидании. Они ждали в холодные дни и в жаркие, в ветер и в дождь, днем и ночью. Капитан Роу не думал о том, долго ли еще придется ждать. Он выполнял приказ и собирался оставаться здесь до тех пор, пока ловушка не захлопнется – ну или пока их не отзовут. И людей своих он тоже держал начеку, поскольку эта операция была для него очень важна.

Первые два года своей службы капитан Тедди Роу провел в пятом спецподразделении, базировавшемся в Нячанге, Южный Вьетнам. В те времена спецподразделения вообще, а расквартированные в Юго-Восточной Азии в особенности, подчинялись ЦРУ или, как называли его капитан Роу и его знакомые цэрэушники, Конторе.

Капитану Роу пришлись по душе бесшабашные дни работы в Конторе, когда он во главе местных наемников устраивал проверки по деревням в рамках «активных контртеррористических рейдов» – под этим термином скрывались примерно такие же налеты, как те, что устраивали вьетконговские террористы… правда, с совершенно противоположными целями. Актровцы, или, как их называли, «актеры», стали фактическими предшественниками гораздо более известной и масштабной операции «Феникс», которой, впрочем, также руководила Контора.

Однако славным для капитана Роу и Конторы временам пришел конец, когда президент Джонсон расширил в 1965 году американское присутствие во Вьетнаме и высадил там морскую пехоту. С тех пор Конторе пришлось делиться забавами с парнями из Пентагона. Хотя формально капитан Роу числился в армии, все удовольствие от войны куда-то улетучилось, когда за дело взялось его официальное начальство. Впрочем, он успел ухватиться за подвернувшуюся возможность остаться прикомандированным к Конторе – и на протяжении следующих лет ни разу не пожалел об этом выборе. С 1966 года капитан с завидной эффективностью проводил политику Конторы в Латинской Америке, Азии, Африке и даже на Ближнем Востоке. Вплоть до последней операции…

Начиналась она совершенно заурядно. Одна мелкая, почти незаметная палестинская группировка вдруг начала приобретать популярность, угрожая сорвать арабо-израильское перемирие. Более того, эта популярность начала нарушать и без того хрупкий баланс сил в палестинском движении сопротивления, подрывая авторитет группировок, с которыми привыкло иметь дело ЦРУ. Солидные палестинские группировки явно не знали, как справиться с ситуацией, у израильтян не было на это полномочий – значит, решать проблему приходилось Конторе.

Задача, поставленная перед Роу, не отличалась сложностью. Всей своей популярностью молодая группировка была обязана харизме своего лидера, под началом которого находилось чуть больше десятка вооруженных людей, что не мешало ему быстро завоевывать сердца сторонников в лагерях беженцев. Роу предстояло решить проблему, взорвав дом руководителя, но так, чтобы это выглядело как следствие неосторожного обращения со взрывчаткой. Подобные штуки случаются довольно часто, так что это не вызвало бы лишних подозрений.

В одну прекрасную ночь Роу с группой подрывников захватили охраняемый абы как дом руководителя, установили заряды и растворились в ночи. Взрыв получился эффектный, но, как это иногда случается, эффективный не на сто процентов: один из телохранителей выжил и умер в госпитале только спустя четыре дня. К счастью, в сознание он не приходил, поэтому правды от него никто не узнал, но все эти четыре дня и Роу, и его начальство боялись, что он заговорит.

Этот случай хорошо запомнился Роу, поэтому сейчас он не хотел никаких осечек. Все его подчиненные прошли Вьетнам и уже имели опыт работы на Контору. Роу рассредоточил двадцать четыре группы по три человека в каждой по стратегически важным точкам (как правило, возвышенностям), так что они держали под наблюдением девятнадцать стартовых позиций, которые пожилой джентльмен с Кевином определили наиболее вероятными целями операции русских. Сам капитан Роу с резервной тройкой разместились у той стартовой позиции, на которой погиб Паркинс. Луна была наполовину скрыта тучами, поэтому его подчиненные в камуфляже и в гриме становились практически неразличимыми уже на расстоянии в шесть футов. Они терпеливо всматривались в темноту. В состав каждой группы входил оператор системы ночного наблюдения, датчики которой контролировали все подходы к пусковой шахте. Разработанная для использования в джунглях Юго-Восточной Азии, эта компактная аппаратура засекала живые существа по шуму и выделениям тепла. Увы, аппаратура не умела отличать людей от животных, друзей от врагов. Не один боевой вылет «крепостей» Б-52 повлек за собой уничтожение диких животных или безобидных крестьян, которым не посчастливилось попасть в зону действия этих устройств.

Капитан Роу не слишком доверял всей этой мудреной электронике, но признавал, что в умелых руках она могла оказаться вполне полезной.

Капитан был рад, что его дежурство приходится на менее изнурительную ночную смену. Старшим дневной смены приходилось заботиться о том, чтобы его хорошо заметные на полях и холмах подчиненные казались простыми солдатами, проводящими учения. Кроме того, капитан Роу понимал, что реальные события, скорее всего, произойдут ночью. Ему приказали остановить диверсанта, и, видит бог, именно это он и собирался сделать. И никаких больше осечек.

Каждый из подчиненных капитана Роу имел в своем распоряжении компактную рацию с миниатюрными наушниками, разработанную специально для спецслужб. В операциях такого рода связь имеет решающее значение, но нельзя допустить, чтобы ночная тишина вдруг нарушилась голосами из динамиков, – какая уж тут скрытность. Старшие групп имели помимо наушников еще и миниатюрные микрофоны.

Сигнал пришел в три ночи.

– Лис, Лис, вызывает Лиса-четыре, – зажужжала таблетка в ухе у капитана. Его заместитель легонько тронул его за плечо на случай, если капитан вдруг задремал. Вместо ответа капитан похлопал его по тыльной стороне ладони.

– Лис слушает. Говорите.

– Датчики засекли движение южнее первой площадки. Визуального контакта пока нет. Прием?

– Вас понял. Держите меня в курсе. Лис – всем группам, приготовиться.

Оператор капитана тоже дотронулся до его локтя.

– И мы его засекли, сэр, – прошептал он. – От Лисы-четыре его отделяет холм, поэтому они не видят.

– Бинокль, – потребовал Роу.

Бинокль, подключенный к системе ночного видения, относился к самому ценному из всего его оборудования. Роу медленно осматривал пространство южнее того места, где погиб Паркинс. Свет прожекторов у шахты не позволял ему видеть в том направлении, но это капитана не беспокоило. Ту мертвую зону контролировал Лиса-семь.

Капитан мог бы и не заметить нарушителя между комками земли, шарами перекати-поля и камнями, если бы тот не пошевелился как раз тогда, когда Роу с биноклем повернулся в его сторону. Капитан подкрутил резкость и присмотрелся. Он разглядел руку, потом какое-то устройство. Неизвестный снова пошевелился, и Роу увидел его целиком. Даже искаженные в инфракрасной подсветке цвета позволили Роу заметить, что человек отдет в камуфляж. Он посмотрел еще и передал бинокль заместителю. Включая микрофон, он улыбался.

– Лис – всем группам. Подтверждаю присутствие неприятеля в ста ярдах южнее первой площадки. Он на восточном склоне холма, ярдах в двадцати от овражка. Лисы семь, восемь и девять, отрежьте ему пути отступления. Лисы три и десять, блокируйте его с западного фланга; Лисы одиннадцать и четыре – с восточного. Лиса-четырнадцать, займите позицию с севера от площадки. Не попадайте на освещенные места, чтобы он вас не увидел. Блокируйте ему отход в том направлении. Я с Лисой-пять. Моя группа обходит площадку с запада, Лиса-пять – с востока. Лиса-два, оставайтесь на месте и координируйте действия групп. Расчетное время действий – через две минуты. Ждите моего сигнала. Действуйте.

Нурич спрятал машину за кучей гравия, оставленной дорожниками у пересечения местной дороги с шоссе номер два. Он решил, что в полтретьего ночи может не опасаться угона. Потом снял верхнюю одежду, оставшись в камуфляже, выкрасил лицо черным, натянул перчатки защитного цвета, в последний раз проверил оборудование и двинулся в направлении стартовой позиции, до которой оставалось всего две мили. Последние три четверти мили он одолел преимущественно ползком, используя все доступные естественные укрытия. Советские эксперты не пришли к единому мнению насчет радиуса действия телевизионных систем наблюдения у пусковой шахты, а светиться на контрольных экранах Нурич не хотел.

По словам начальства, для нормального считывания информации ему достаточно подобраться к шахте на четверть мили, но при этом чем ближе удастся подойти, тем точнее будут результаты. Он прополз еще сотню ярдов и только тогда включил аппарат. Спустя пять минут мигнула красная лампочка, означавшая конец записи. Нурич сунул устройство в рюкзак и пополз назад тем же путем, которым попал сюда.

Он прополз не больше двадцати футов, когда они осветили его лучом мощного фонаря. Яркий свет на мгновение ослепил его. Но прежде, чем они успели выкрикнуть: «Стой! Встать, руки вверх!» – Нурич выхватил свой револьвер сорок пятого калибра, скинул одну из лямок рюкзака, перекатился влево и дважды нажал на курок. Русские хорошо готовят своих агентов. Вторая пуля разбила стекло и разнесла лампу, погасив фонарь навсегда. Продолжая движение, тяжелая пуля пронзила рефлектор, тонкий стальной корпус и ударила в руку солдата, забывшего, что фонарь нужно держать в стороне от себя.

Полученный капитаном Роу приказ требовал приложить максимум усилий к тому, чтобы захватить диверсанта живым. Он не давал команду открыть огонь даже после того, как тот ранил одного из солдат. Роу снова велел злоумышленнику сдаваться.

Нурич так и не понял, что попал в засаду. Он решил, что на него случайно напоролся обычный патруль. Он знал, что ранил одного, и сомневался, чтобы в состав патруля входило больше трех человек. Нурич понимал, что остальных тоже нужно убить, пока те не вызвали по радио подкрепление. Он сбросил вторую лямку, освободившись от аппарата, щелкнул тумблером таймера системы самоуничтожения и откатился прочь от рюкзака – все прежде, чем капитан Роу успел выкрикнуть второе предупреждение.

Еще одна ложь, которую скормили Нуричу шефы из КГБ, касалась системы самоуничтожения аппарата. По их заверениям, таймер настроен на двухминутную задержку – время, вполне достаточное для того, чтобы включить таймер, убедиться в том, что отсчет пошел, и убраться на безопасное расстояние. На самом деле таймер давал задержку всего в десять секунд, годных лишь на то, чтобы отменить взрыв, если тумблером щелкнули по ошибке. После включения таймера машина начинала издавать характерное жужжание, и техники сказали Нуричу, что он еще может отключить взрывное устройство, если перекинет тумблер в безопасное положение не позже чем через двадцать секунд после этого. На самом деле данное время составляло всего семь секунд. Все это замечательно служило целям Рыжова. Если уж ситуация потребует уничтожения машины, то нет повода сохранять жизнь и самому Нуричу. Такие «несчастные случаи» имели место и в прошлом, а тело лишь привлекло бы внимание американцев и подтвердило версию шпионажа.

Впрочем, Нурич не ждал и десяти секунд. Он находился на расстоянии в двенадцать футов, когда взрыв разметал маленький аппарат, сделав его реконструкцию невозможной даже для изощренных американских техников.

Взрыв отшвырнул Нурича еще дальше. Несколько осколков корпуса оцарапали ему ногу, но серьезных ранений он благополучно избежал.

Капитана Роу взрыв застал врасплох. Источника его он не знал, однако предположил, что враг взорвал нечто вроде ручной гранаты. Из этого следовало, что противник хорошо вооружен, решительно настроен и очень опасен. Еще из этого следовало, что капитан Роу освобождается от необходимости ограничивать себя в средствах нейтрализации диверсанта. Не без некоторого удовлетворения он отдал своей группе приказ открыть огонь.

Пуля, выпущенная из автоматической винтовки М16, разворачивает даже металлический ящик для патронов. Очереди из трех М16, которыми была вооружена группа капитана Роу, нанесли Нуричу гораздо больший ущерб. Агент-патриот умер прежде, чем успел осознать свою ошибку.

Роу всмотрелся в тело, лежавшее перед ним на земле. Свет ручных фонарей придавал всему зрелищу оттенок нереальности.

– У вас не было выбора, сэр, – постарался утешить капитана его заместитель, боявшийся, что тот расстроился, упустив возможность взять противника живым. – Оставалось только стрелять.

Капитан Роу удивленно покосился на заместителя, потом жестом попросил сержанта-связиста дать ему микрофон. И прежде, чем сообщить новости на авиабазу Мальмстрем, он снова повернулся к заместителю.

– Разумеется, лейтенант. Сам знаю.

Он так и не понял, что огорчило его заместителя в ту ночь. В конце концов, западня сработала.

Глава 17

– Здесь играют в шахматы! Весь этот мир – шахматы (если только, конечно, это можно назвать миром)! Это одна большая-пребольшая партия. Ой, как интересно! И как бы мне хотелось, чтобы меня приняли в эту игру! Я даже согласна быть Пешкой, только бы взяли… Хотя, конечно, больше всего мне бы хотелось быть Королевой!

В субботу утром телефон разбудил Малькольма в четверть восьмого. Звонок застал его врасплох, и он сшиб очки с тумбочки, пытаясь снять трубку на ощупь. Он выругался, поднял очки и взял-таки трубку.

– Кондор? – раздался знакомый голос.

– Да, – отозвался Малькольм и оглянулся через плечо. Шейла лежала рядом с ним на спине. Он коснулся рукой ее волос. Она повернула голову, прижавшись к его руке щекой. Малькольм отодвинул трубку от уха, чтобы она слышала разговор.

– Доброе утро, это Карл. Сегодня рано утром предотвращена советская операция против нашей ракетной шахты. Роза убит. Все, что осталось завершить, – это ваше исследование. Заканчивайте его в понедельник, уезжайте из города, сдавайте джип на базу. Там вас будут ожидать документы на вылет.

– Ясно, – сказал Малькольм, когда Карл замолчал.

– Мне поручено передать вам, что вашей работой довольны. При том, что никаких конкретных результатов не получено, вы играли в операции существенную роль.

Малькольм не ответил, чем изрядно разозлил Карла.

– Кстати, – не без явного ехидства продолжил тот, – примерно час назад пришел ответ на ваш запрос насчет тех людей. Судя по всему, вы дали нам неверную информацию: соответствующие ведомства в местах, откуда они, по вашим словам, приехали, не нашли о них никаких записей. Вообще никаких.

Малькольм тщательно обдумал ответ.

– Извините, похоже, я ошибся, – только и сказал он.

– Пфф. Можете не звонить больше до возвращения на Мальмстрем. Операция фактически завершена.

Малькольм медленно положил трубку и повернулся к Шейле. Она, избегая его взгляда, уставилась в потолок.

– Слышала? – спросил он.

Она медленно кивнула.

– Мне кажется, Карл ошибается, – задумчиво произнес Малькольм. – Тут что-то кроется, но прежде, чем мы начнем действовать, тебе лучше связаться с Чу. Ему это хотелось бы знать, и он нужен мне, чтобы проверить кое-какие идеи.

Шейла неторопливо покачала головой.

Малькольм нахмурился.

– Почему нет? – Он перекатился по кровати и осторожно коснулся ее щеки свободной рукой. – Нам ведь все равно придется рано или поздно ему позвонить, и ты это знаешь.

По его ладони скатилась слезинка. Шейла обхватила Малькольма руками и потянула вниз.

– Позже, – прошептала она. – Лучше позже. Пара часов ничего не изменит, а если мы вызовем его сейчас, будет поздно для всего остального. Я свяжусь с ним потом. А сейчас обними меня. Обними.

– И они вам больше ничего не прислали? – спросил Чу, расхаживая по комнате. – Про этого человека – ничего? – Чу похлопал рукой по бледной фотографии Розы, которую пожилой джентльмен прислал четыре дня назад.

– Ничего больше. Если не считать того, что они нашли… или, точнее, не нашли насчет Робинсонов и Кинкейдов.

Они связались с Чу вскоре после одиннадцати. Он приехал к ним в мотель в начале первого. Учитывая этот интервал времени, Малькольм представления не имел, где тот находился. Чу мог жить в мотеле на другом конце Шелби и специально выждать час, прежде чем подъехать к ним, а мог оставаться в каком-нибудь городке милях в двадцати отсюда.

Чу хмуро покосился на фото и бросил его обратно на кровать.

– Мне все еще кажется, что он слишком молод для Крумина. И потом, операции вроде этой совсем не в его стиле.

– А какой стиль у Крумина? – спросил Малькольм. – И что, по-вашему, он здесь делает? Каким образом все это связано с Робинсонами, Кинкейдами и человеком, убитым сегодня ночью?

Чу улыбнулся Малькольму:

– О, мой нетерпеливый друг. Столь порывистый, столь агрессивный. Кажется, вы мне нравились гораздо больше прежде, когда знали свое место.

– Все меняется.

– Разумеется, – согласился Чу. – Все меняется. Думаю, я могу ответить на большую часть ваших вопросов. Но не буду – по крайней мере, пока. Нам нужна еще одна небольшая проверка, прежде чем я буду готов вам все рассказать и прежде, чем мы будем готовы действовать. Возможно, я ошибаюсь, возможно, нам не стоит столько ждать, но не думаю. Не думаю.

– Я думаю…

– Не надо! – перебил его Чу. – Не думайте, не формулируйте свою точку зрения, не играйте в логику. Вы пока еще недостаточно созрели, чтобы справиться с этим.

– О чем это вы?

– Об умении скрывать эмоции… точнее, об отсутствии этого умения. Вы не привыкли жить в мире двойной и тройной лжи. Пока не привыкли. Не сомневаюсь, ваше начальство сообщает вам так мало, потому что понимает: вы действуете лучше, когда не до конца осознаете, что происходит. Вы из тех людей, которым знание во вред. Так что не пытайтесь этим знанием злоупотреблять.

– И что нам тогда делать? – поинтересовался Малькольм, помолчав.

– Сегодня? Ничего. – Чу встал и направился к двери. – Мне кажется, на сегодня событий и так более чем достаточно. Подождем, пока буря немного уляжется. Завтра у нас славное, приятное весеннее воскресенье. Вот завтра и будем действовать. Что касается сегодняшнего дня… я возвращаюсь в Канаду. Мне нужно уладить пару дел и забрать несколько вещей. Я скоро вернусь. Возможно, мы увидимся через час, возможно – завтра.

Вам же двоим я бы посоветовал продолжать ждать. Отдыхайте, развлекайтесь. После всех этих дней и ночей вы, похоже, достаточно для этого сдружились. Кстати, Малькольм, должен вас поздравить. Вы просто замечательно держались в данных обстоятельствах. И вам даже удалось приручить мою замечательную помощницу, хотя, надеюсь, не слишком сильно. Мне бы не хотелось, чтобы она забыла из-за вас о своем долге. Но да, она тоже может воспользоваться данной паузой. Осмелюсь предположить, что она найдет эту интерлюдию приятным отдыхом от игр, в которые ей приходится играть с тем тупым типом с авиабазы. Свяжитесь со мной, если что-нибудь узнаете. И не удаляйтесь от этой спальни надолго. Когда я вернусь, мне нужно будет быстро вас найти.

Малькольм запер дверь за Чу и постоял, глядя на окрашенное деревянное полотно и слушая затихающее эхо его шагов.

– Он все знает, – севшим голосом произнесла Шейла. – Все про нас знает.

Старый я стал, подумал Серов, вставая с кушетки к телефону. Было время, я срывал трубку прежде, чем аппарат успевал прозвонить дважды. Теперь меня мутит, когда я открываю глаза, жду первого звонка, чтобы собраться с силами, и еще два звонка, чтобы дотащиться до аппарата. Считая тот звонок, от которого я просыпаюсь, выходит четыре звонка. Да, думал он, снимая трубку в самом начале пятого звонка, я стар.

– Серов. – По крайней мере, подумал начальник отдела, голос у меня еще не старый.

– Товарищ Серов, – произнес голос в трубке, – боюсь, у меня для вас плохие новости.

У Серова сжалось сердце. Само собой, это был Рыжов.

– Да, товарищ полковник?

– Так вот, – продолжал Рыжов с напускной мрачностью. – Как вам известно, один из наших отделов завербовал высокопоставленного чиновника из ФБР. К его услугам прибегают редко, а сам он выходит на связь лишь в случае крайней необходимости. Час назад он сообщил, что американские спецслужбы убили советского агента, сорвав его операцию вблизи пусковой шахты американской стратегической ракеты в северной части штата Монтана. Советский агент имел при себе устройство, которое, к несчастью для американцев, успел уничтожить прежде, чем его застрелили. Фэбээровцы задержали также двух американских граждан, якобы оказывавших помощь этому агенту; третий американец был убит в перестрелке с чикагской полицией. Наш информатор в ФБР сообщает, что его начальство весьма довольно тем, что им удалось ликвидировать еще одну советскую шпионскую сеть. Предстоит уладить ряд вопросов политического характера – например, предать ли все это огласке в виде открытого расследования или оставить в тайне, но американцы просто в восторге от своего успеха.

Сердце у Серова подпрыгнуло от радости. Ему захотелось кричать от счастья, но он не знал, одобрит ли Рыжов такое открытое проявление эмоций, не говоря уже о том, кто, возможно, подслушивает их разговор. Вместо этого Серов решил поддержать сарказм Рыжова:

– Действительно, как жаль, что мы потерпели неудачу.

– Да, да, жаль. Надеюсь, вы проследите за тем, чтобы из этого были сделаны надлежащие выводы?

– Конечно, конечно.

– Я уже сообщил обо всем Крумину. И еще, Серов…

– Да, товарищ полковник? – немного беспокойно пробормотал тот.

– Я не забуду отличную работу, которую вы провели в этой связи. И не только я.

– Спасибо, товарищ полковник. Я выполнял свой долг.

– Хорошо выполняли. – В трубке послышались гудки.

Серов опустил трубку на рычаг, закрыл глаза и позволил себе с облегчением перевести дух. Все позади, подумал он. Ну, осталось, правда, организовать дозированные утечки информации для двойных агентов. Еще несколько часов, и я наконец смогу пойти домой. Он еще раз вздохнул и снял трубку.

– Какой-то вид у вас не слишком довольный, сэр, – заметил Кевин. Его глаза покраснели от недосыпа, но все равно от него не укрылись мелкие нюансы в поведении пожилого джентльмена. – Я понимаю, было бы куда приятнее взять русского и его машинку невредимыми, но мы, по крайней мере, его остановили.

– Да, – сокрушенно вздохнул пожилой джентльмен. – По крайней мере, так. – Он поставил чашку с кофе на стол и с отвращением уставился на тарелку с недоеденной яичницей. Он вообще терпеть не мог завтракать по утрам в субботу на работе.

Кевин не нашелся с ответом. Он прилетел из Монтаны поздно вечером в пятницу на военно-транспортном самолете, уладив перед этим всякие формальности на авиабазе. Этим же самолетом в Вашингтон прилетели труп русского и обломки аппарата. И то и другое подвергалось сейчас интенсивному обследованию экспертами в Лэнгли. Предварительные результаты оказались весьма любопытными: отпечатков пальцев русского не обнаружилось ни в одном архиве спецслужб, да и в каталоге известных и подозреваемых советских агентов похожих на него фотографий не нашлось. Правда, патологоанатом ЦРУ, имевший доступ к части документов по этому делу, наклеил на стол с бренными останками советского агента табличку с надписью «Крумин (кодовая кличка Роза)».

– Что-то в этом деле не дает мне покоя, – признался наконец пожилой джентльмен. – Что-то, чего я никак не могу уловить. Мы ведь очень редко получаем все, что нам нужно или хотелось бы знать. В этой истории мы получили гораздо больше, чем в большинстве похожих случаев. Но здесь что-то не так.

– Я могу еще что-нибудь сделать? – поспешно спросил Кевин, оглядываясь по сторонам. Он был уверен, что за приоткрытой дверью их подслушивает Карл.

– Нет, мой мальчик, – заверил его пожилой джентльмен. – Ничего. Ты проделал замечательную работу, просто замечательную. Как только вернется Кондор, ты сможешь с ним побеседовать, а потом тебе стоит недельку отдохнуть. А мы с доктором Лофтсом примем Кондора к себе под крылышко и посмотрим, нельзя ли его еще немного подшлифовать. Пока что операция для него выдалась приятной, несложной и к тому же совсем не опасной. Подобный опыт должен был ему понравиться. А с учетом того, что мы получили в результате этого небольшого дельца, вся картина смотрится не такой уж и мрачной. Даже, пожалуй, вполне себе светлой.

Малькольм дернул ручной тормоз и откинулся на спинку сиденья, положив руки на руль. Благодаря яркому солнечному свету, тому, что машина, стоявшая в гараже, не подвергалась воздействию атмосферных осадков, Малькольм видел на блестящей крышке капота отражение домиков Уайтлэша.

– Красивое воскресенье, – сообщил Чу, когда разбудил их рано утром. – Тихое, мирное, красивое. Идеальный день для отдыха после кризиса. Разве можно найти день удачнее для того, чтобы побездельничать? А, Малькольм? Удачнее для того, чтобы Кондор улетел?

Малькольм медленно выбрался из джипа и подошел к стоявшей позади него машине. Шейла опустила стекло, и он нагнулся к ней. При этом он встал так, чтобы из расположенного за его спиной дома их не было видно.

– Осторожнее, пожалуйста, – сказала ему Шейла. – Делай все так, как говорил Чу. Опасность тебе грозить не должна. Если все же начнутся неприятности, помни, мы рядом. Если ты не вернешься на дорогу спустя тридцать минут, мы начинаем действовать. Поэтому, если что-то пойдет не так, просто потяни тридцать минут.

Малькольм улыбнулся:

– Я увижу тебя раньше чем через полчаса.

Он повернулся и зашагал к крыльцу дома Робинсонов. За его спиной Шейла развернула машину и уехала.

– Надо же, мистер Малькольм, – удивилась бабуля Стоу, отворив дверь и провожая Малькольма на кухню. – Какой приятный сюрприз! Мы не поняли точно, кто это к нам, когда вы да та леди подъехали. Вот уж не ждали мы гостей нынче, но вас-то всегда рады видеть.

– Спасибо, – улыбнулся Малькольм. Он прошел через гостиную на кухню и сел на стул, услужливо подвинутый ему Фрэн Робинсон. Озадаченная улыбка на ее лице немного портила образ радушной хозяюшки.

– А что, дома никого больше нет? – поинтересовался Малькольм как мог любезнее.

Фрэн Робинсон быстро покосилась на мать, прежде чем ответить.

– Нет, все тут. Пит работает в амбаре. Муж мой, Нил, наверху лежит. Он неважно себя чувствует. А его шурин, Дэйв, – ну, вы помните, Дэйв Ливингстон, он у нас гостил, когда вы в прошлый раз были… с анкетами вашими – так вот, он тоже… ох, Дэйв! Я и не слышала, как ты спустился.

Дэйв Ливингстон стоял в дверях, которые вели из кухни в гостиную. Он улыбался, но как-то странно: эта улыбка будто бы добавила ему возраста. Теперь на приветствие Фрэн отвечал мужчина средних лет.

– Я вообще тихий. Нил ничего. Он снова уснул. Как дела, Малькольм? – спросил Ливингстон, пересек кухню и сел за стол напротив Малькольма. – Не думал, что мы так скоро с вами увидимся. Уж не забыли ли вы нам задать какие-то вопросы из анкеты?

– Дэйв, дорогуша, – сладким голосом перебила его бабуля Стоу. – Ты заметил, мистер Малькольм нынче приехал не один? Он на своей машине, а за ним, на другой, славная такая девушка. Правда, она почти сразу уехала, но не прежде, чем – я собственными глазами видела – мистер Малькольм с ней полюбезничал.

Малькольм беззлобно улыбнулся. Чисто проделано, подумал он. Что ж, это лучше сразу прояснить.

– Это моя старая знакомая. Она хотела пойти со мной, но я ее отговорил… Я ненадолго, вот мы и условились встретиться через… через несколько минут. Она огорчится, если я опоздаю.

– Еще бы, – задумчиво отозвался Дэйв. Его улыбка слегка изменилась. Он словно снова помолодел, но Малькольму не очень понравилось то, что это могло означать.

– Кстати, – продолжал Малькольм, следуя совету Чу заложить бомбу и уходить, – я к вам вернулся, можно сказать, по делу.

– Правда? – все так же задумчиво спросил Дэйв. – Это связано с вашим опросом?

– Официально опрос завершен, – ответил Малькольм. Держи его взгляд, подумал он. – Но есть несколько деталей, которые показались мне интересными, просто захватывающими.

– Возможно, я мог бы вам помочь, – произнес Ливингстон тоном, приглашающим к разговору.

– Я так и надеялся, что сможете, – обрадовался Малькольм. – Больше всего меня заинтересовала история, а я, знаете ли, большой любитель истории. Жаль, здесь нет Нила, потому что эту идею я почерпнул у него.

Малькольм заметил, как Фрэн и бабуля Стоу обменялись быстрыми вопросительными взглядами. Ливингстон по-прежнему пристально смотрел на Малькольма. Тот продолжал:

– У меня сложилось впечатление, что исследованию не хватает, так сказать, исторической глубины. Мы смотрим на него в основном в связи с тем, что происходит вокруг. Скоротечность событий заслоняет от нас суть эпохи, в которой они имеют место быть. Мы смотрим на то, какие вы сегодня, но игнорируем то, какими вы были вчера или позавчера. На мой взгляд, это неправильно. Особенно в случае вашей семьи. Меня так заворожил рассказ Нила о временах освоения Запада – и, знаете, чем больше я думал об исторической перспективе, тем чаще вспоминал этот его рассказ. А в пятницу – совершенно случайно, ведь исследование закончилось вчера – я наткнулся на несколько заметок в старой газетной подшивке, в библиотеке.

Увы, подшивка ограничивалась послевоенными номерами. Но я все же полистал – и отыскал статью о вас, Робинсонах! Мне кажется, это просто потрясающе: найти вас на черно-белом фото! Однако статья меня разочаровала. В прошлый мой визит Нил рассказывал о вашей семье в дни освоения Запада, о том, как ваши предки пришли сюда из Пенсильвании и основали эту самую ферму. А в статье написано, что вы купили ферму у других. Это так меня заинтересовало, что я решил заглянуть к вам и посмотреть, не удовлетворите ли вы мое любопытство до моего завтрашнего отъезда в Вашингтон.

В кухне воцарилась настороженная тишина. Малькольму очень хотелось посмотреть на лица женщин, но он не осмеливался отвести взгляд от Ливингстона. Тот же спокойно смотрел на него.

Первой тишину нарушила бабуля Стоу:

– Ох уж этот Нил со своими шуточками! Да он… он же вас разыгрывал, Нил-то. Задержись вы подольше, он бы вас до смерти заболтал сказками о том, какими были Робинсоны великими ковбоями. Никакого сладу с ним нет. А правда в том, – продолжала она, – что мы переехали сюда в пятидесятых, но это было так давно, что мы привыкли считать Уэйтлэш родным домом. Прежде-то мы в Пенсильвании жили. Если подумать, из нашей семьи мы одни снялись и уехали оттуда. А там-то уже и не припомню, с каких времен жили.

Малькольм перевел взгляд на пожилую даму. Она стояла с намотанным на руку кухонным полотенцем.

– Знаете, – произнес он с облегчением (во всяком случае, надеясь, что это именно так прозвучало), – я так и думал, что это объяснится просто, обычной небылицей.

Фрэн Робинсон немного нервно рассмеялась.

– Не хотите задержаться, пообедать с нами? – вежливо предложил Ливингстон. – Уверен, Нилу к этому времени полегчает и он сможет рассказать вам целую уйму всяких историй.

– Да нет, спасибо, – так же вежливо ответил Малькольм, поднялся и направился к двери. – Мне уже пора, подруга ждет. – Дойдя до двери, он оглянулся на неподвижно стоявших Робинсонов. – На случай, если больше не увидимся, до свидания и спасибо за помощь. Нет, правда, вы мне очень помогли.

Ливингстон встал только после того, как захлопнулась входная дверь. Он машинально взял со стола чашку кофе, которую Фрэн Робинсон налила Малькольму и которую тот проигнорировал. Дэйв подошел к раковине и, глядя вслед удалявшемуся автомобилю Малькольма, вылил в нее остывший кофе. Когда джип скрылся за поворотом, Ливингстон повернулся к молчавшим женщинам. На его лице играла легкая улыбка. Улыбка превратилась в оскал, он размахнулся и яростно швырнул чашку о стену. Чашка разбилась, оставив на стене вмятину.

Малькольм посмотрел на часы: девять минут первого. Ночной воздух все еще хранил дневное тепло. Хорошо, что я не надел свитер под куртку, подумал он. Он понимал, что поздно жалеть о том, что оказался здесь, поэтому постарался ободрить себя, выискивая в сложившейся ситуации положительные стороны.

Малькольм лежал на крыше лицом вверх. Все небо над ним заполонили звезды. Он не помнил, чтобы прежде ему доводилось видеть их так много, таких ярких, – по крайней мере, со времен детства. Малькольм повернул голову в ту сторону, где лежал Чу. Скоро надо будет сменить китайца. Мелькнула мысль о том, чтобы сбросить того с крыши в темноту. Идея грела, но Малькольм прекрасно понимал, кто полетит с высоты четырех с половиной этажей на тротуар, если у него хватит глупости попробовать. И потом для таких штук было уже поздно.

Они находились на крыше здания суда и с этой высокой точки видели почти весь город. Слева от них на этой стороне улицы виднелась библиотека, а на вершине холма справа, сразу за стоянкой у суда, располагался большой заброшенный дом. Мотель, в котором жил Малькольм, находился прямо напротив них и можно было без труда разглядеть лестницу, которая вела ко входу в корпус.

Малькольм с Чу проникли в здание суда почти сразу же по возвращении в Шелби. В воскресенье здание стояло запертым. Чу довольно быстро справился с замком на входной двери, а потом и с висячим замком люка, ведущего на крышу. Малькольм догадался, что он заранее все здесь разведал. Это было вполне в его духе. Чу вообще старался не оставлять места случайностям. Малькольм с тревогой подумал о Шейле, но тут же напомнил себе, что беспокоиться за нее глупо – ей в ее наблюдательной точке, в сарае за мотелем, скорее всего, ничего не угрожает.

Малькольм встретился с Шейлой и Чу на шоссе спустя пять минут после его отъезда от Робинсонов. Они доехали до западного пригорода Шелби, оставили там машину и пешком вернулись в мотель. По дороге Чу наставлял Малькольма:

– Разумеется, существует множество вероятностей. В то же время совершенно очевидно одно: что-то не так с Робинсонами и, возможно, с Кинкейдами. Учитывая другую известную нам информацию, логично заключить, что здесь каким-то образом замешан наш приятель Крумин. Я думаю, этот Ливингстон, шурин, который время от времени их навещает, и есть неуловимый Крумин.

Я могу лишь предполагать, но мне кажется, все это – и советский агент, убитый на стартовой позиции, и все остальное – связано с Круминым, но не напрямую, а косвенно. Так или иначе, гибель русского определенно застраховала наших друзей из Уайтлэша от излишнего внимания американских спецслужб. Разве не интересно, как все обернулось?

– И что? – спросил Малькольм. – Допустим, Ливингстон – это Крумин. И что с этого? Я не настолько глуп, чтобы думать, будто вы позволите мне позвонить своим.

– Совершенно верно, – безмятежно подтвердил Чу. – По крайней мере, не сейчас. Крумин будет ваш с потрохами, но только после того, как с ним побеседую я.

– И когда это случится?

– Вы забегаете вперед паровоза, мой друг. Что, если история Робинсонов – правда? Лично я в этом сомневаюсь, но наверняка мы тоже не знаем. Ладно, допустим, что Ливингстон – это Крумин. Что он делает здесь? Почему Робинсоны ему помогают? Участвуют ли в этом Кинкейды? Прежде чем действовать против Крумина, нам нужно узнать побольше, иначе он оттяпает нам руку при малейшем к нему прикосновении. Мы могли бы узнать все быстро и без труда, рискни я использовать для этого ресурсы вашего начальства. Но я не осмелюсь так поступить. Вашим руководством слишком сложно манипулировать. Нет, нам придется полагаться лишь на собственные силы да еще на помощь нашего подозреваемого, мистера Крумина.

Я посылал вас сегодня к ним с этими специфическими вопросами не только для того, чтобы получить в ответ их состряпанную на скорую руку ложь. Я хотел расшевелить их. Крумин и раньше знал, что вы агент. Он был бы дураком, если бы этого не понял, а он не дурак. Я также уверен в том, что ему известно о смерти того русского. У него всегда хорошо налажена связь с начальством. Не сомневаюсь, что в доме у Робинсонов спрятана рация с возможностью передачи и приема шифровок. А если нет, в любом фермерском хозяйстве имеется телефон, связывающий его с местом, где эта рация есть. Ваш второй визит дал ему знать, что у него не все в порядке с легендой. И это ставит его перед сложным выбором.

Первым делом, предположив худшее, он подумает об исчезновении. Но потом придет к выводу, что этот план лишен смысла. Если бы вы, американцы, хотели захватить его, вас бы не послали его дразнить. Крумин поймет, что если вы за ним следите и он сбежит, то тем самым подтвердит ваши подозрения.

Но может ли он остаться, ничего не предпринимая? Нет, наверняка нет. Вы слишком для него опасны. Вы явно очень подозрительны: из-за этого Крумин осмелился задержать вас на ферме, ведь слова о том, что вы спешите на свидание, продемонстрировали ваше недоверие. Возможно, у вас пока ничего на него нет, и вы сами намекнули, что еще не поделились с начальством своими подозрениями, но он вынужден исходить из того, что вы продолжите расследование.

Хуже того, ваш второй визит в некотором отношении очень непрофессионален, даже глуп. Ваша фраза о том, что исследование закрыто, но вам все равно любопытно, просто нелепа. Агенты так не поступают, никакое настоящее расследование не закрывается, если главного следователя продолжает снедать любопытство. Другими словами, то, что вы сделали, абсурдно, непрофессионально и просто безумно. Крумин не сможет подобрать этому разумного, логического объяснения.

И главное – операция, которую он проводит. Судя по всему, тому, что мы видим, а еще по тому, что мне известно о его работе, Крумин и его начальство считают ее чрезвычайно важной. Он не может бросить ее из-за такой неявной, хотя и реальной угрозы. Чтобы получить ответы на свои вопросы и принять решение, ему нужно что-то посущественнее.

– И это «что-то посущественнее» – я? – устало уточнил Малькольм.

– Совершенно верно, – улыбнулся Чу. – Ему необходимо узнать о вас все, что только возможно. Вероятно, какая-то информация на вас у него имеется, но ваш сегодняшний поступок должен заставить его действовать. Он выйдет из тени и станет искать вас. И то, как и когда он это проделает, позволит нам получить нужную информацию и об остальных.

План Чу не отличался особой сложностью. Они оставили машину Малькольма на другом конце города с целью подтвердить версию, озвученную Малькольмом администратору в мотеле: уезжает, конкретных планов и направления пока нет, вернется поздно. Шейла передала примерно то же самое, только по телефону из «своего» номера. Со своего наблюдательного пункта на крыше здания суда Малькольм и Чу следили за остекленным входом в мотель.

– У них несколько вариантов действий, – объяснял Чу. – Похитить вас – примерно так, как это сделали мы. Обыскать номер, пока вас нет. Ну или просто убить, если вас сочтут слишком серьезной угрозой, чтобы с этим шутить.

Малькольм воздержался от ответа.

– Малькольм! – шепотом позвал Чу. – Смотрите, вон там!

По улице мимо мотеля медленно проехал пикап. Он спустился с холма и скрылся в темноте справа. Откуда-то с той стороны донесся слабеющий рык мотора.

– Уже второй раз проезжает, – пояснил Чу и заговорил по рации с Шейлой.

Она вышла на связь меньше чем через две минуты.

– Они развернулись и возвращаются.

Пикап проехал мимо, медленнее, чем в прошлый раз. Малькольм вроде бы разглядел в кабине две фигуры, всматривающиеся в темный фасад мотеля. Ночной дежурный ушел домой в полночь, так что в главном корпусе никого не было.

Чу не предложил бинокль, а просить Малькольму не хотелось. Они прислушивались к шуму мотора пикапа, когда тот взобрался на холм и скрылся из виду. На некоторое время рокот мотора изменил тональность, потом вдруг стих.

Спустя пару минут Малькольм даже без бинокля узнал двух мужчин. Мэтт Кинкейд и Питер Робинсон, племянник, спустились с холма и вошли в холл мотеля. Питер ненадолго зашел за стойку, потом присоединился к соседу. Они поднялись по ступенькам и направились к номеру Малькольма.

– Пошли! – скомандовал Чу. – У нас мало времени.

Малькольм дважды оступился, пока они бегом спускались по лестнице с чердака, но оба раза ухитрился не упасть. Чу без малейших усилий бежал впереди. У двери они задержались, чтобы связаться по рации с Шейлой и удостовериться, что улица пуста.

Когда они нашли пикап, Малькольм, как уговорились, взял пистолет на изготовку и встал у Чу за спиной, прикрывая его. Пикап оказался пуст. Чу осторожно подошел к нему, проверил, не прячется ли кто в засаде, и сунул маленький радиопередатчик под водительское кресло, нажав предварительно на кнопку «передача». Потом бесшумно прикрыл водительскую дверцу и спрятался в подворотне в двадцати ярдах от пикапа. Малькольм укрылся за мусорными баками примерно на таком же расстоянии от машины, только сзади.

Минут через пятнадцать послышались шаги. Еще через несколько секунд дверца пикапа негромко отворилась и закрылась. Малькольм знал, что Чу слышит все, о чем говорят двое в кабине. Пистолетная рукоятка в его руке стала скользкой от пота.

И тут раздались два резких хлопка – с интервалом меньше чем в две секунды. Малькольм вывернулся из-за своих баков, нацелив пистолет в сторону пикапа. Он уже слышал такие хлопки – когда Чу убил гофера. Сам Чу стоял у пикапа с водительской стороны и взмахом руки подзывал к себе Малькольма.

– У меня не было другого выхода, – шепотом объяснил он. – Я хотел захватить их живыми, но когда приблизился к пикапу, пассажир подался вперед и отчетливо произнес: «А ведь девка-то тоже китаянка!» У меня не оставалось выбора. Хорошо, что водитель сидел с опущенным стеклом, так что я убрал обоих, не разбив окон.

В кабину Малькольм старался не заглядывать.

– Все как я и ожидал. Вы ведь заметили, что у них в машине рация? Здесь у многих такие есть, а уж для них, без сомнения, это просто незаменимая штука. Я слышал, как они вызывали базу. Сказали, что вас не нашли и ничего интересного в вашем номере – тоже. Им велели не выходить на связь, пока они не найдут что-либо определенное. Вообще-то, – добавил Чу, – для нас вряд ли могло сложиться удачнее. Теперь сходите за своим джипом и ждите нас здесь. С Шейлой я уже связался.

Когда Малькольм вернулся, Чу с Шейлой уже спрятали тела под брезентом в кузове пикапа. Девушка ничего не сказала Малькольму. Чу скомандовал ему подвезти их до китайской машины. Потом они – Шейла за рулем седана, Малькольм с Чу в джипе – направились в Уайтлэш.

Глава 18

– Послушай, Китти, а в шахматы играть ты умеешь? Не смейся, милая, я тебя серьезно спрашиваю. Когда мы сегодня играли, ты так смотрела на доску, как будто понимала все ходы: а когда я сказала «Шах!», ты замурлыкала! Ах, Китти, какой это был хороший ход! И я бы, конечно, выиграла, если б не этот противный конь! Как это он подобрался к моим фигурам? Китти, милая, давай играть, как будто мы…

– Ну наконец все пришло в движение, – начал Чу, когда они выехали из Шелби. – Пришлось ждать, чтобы увидеть, кто придет вас искать. Зато теперь мы знаем, что связывает Крумина-Ливингстона с двумя семьями из Уайтлэша. Если бы Крумин явился сам, я бы не понял, что и как. А раз послал этих двоих, значит, мои предположения оказались верны.

О Крумине мы услышали вскоре после Второй мировой. В узких военных кругах о нем уже ходили легенды, так мы узнали его имя. Один из наших лучших дипломатов как-то до глубокой ночи беседовал с советским коллегой, и тот рассказал ему про Крумина. Наш дипломат, не будь дурак, вернувшись в посольство, все записал.

Крумин совсем юным ушел в партизаны и провел много операций в тылу у нацистов. Ему не исполнилось и двадцати, когда он занял высокий пост в военной иерархии у русских. Возраст и талант помогли ему избежать чисток; в конце концов он перешел в гражданскую разведку, где обучал агентов подпольной деятельности, тактике боевых действий в тылу врага, методике прохождения границ и всему такому.

Крумин делал вполне успешную карьеру, выбирал правильных друзей и держался в стороне от рискованных внутриполитических игр. В следующий раз мы услышали о нем от студентов, которых посылали на учебу в Россию в начале пятидесятых. Вы должны помнить, что в то время отношения наших стран были более дружественными. Студенты возвращались с рассказами о том, как Крумин мечтает «засеять» Запад отрядами тех, кого вы бы назвали солдатами пятой колонны. В те дни все считали, что открытая война между Россией и западными державами более чем вероятна.

Однако эти планы неядерной войны так и не были реализованы по причине совершенствования ядерного оружия, изменений стратегического баланса в мире и внутренних проблем. Прямого столкновения не произошло, рабочий класс Америки и Европы пока так и не восстал, чтобы присоединиться к своим русским и китайским братьям.

Когда конфликт между Россией и Китаем вышел за рамки философских разногласий, одним из предметов спора стали территориальные претензии. Обе страны претендуют на земли, примыкающие к их общей границе. Китай заявляет права на ряд советских земель, Россия – на ряд китайских. Обе стороны сосредоточили у границы значительное количество войск, что, согласитесь, немного странно для товарищей по классовой борьбе. А потом, в семьдесят четвертом году, активизировались и шпионские операции, о которых я уже упоминал раньше.

Крумин не просто обучал наших солдат. Он выбрал из их числа наиболее податливых и отправил обратно уже в качестве своих агентов. Но не с целью сбора информации, вернее, не только с этой целью. Он выбрал крестьян из северных провинций, которые никогда не питали особой любви к правителям в Пекине. И послал их обратно в качестве рассады – на случай, если между двумя нашими странами все-таки начнется война. Они должны были развернуть у нас в тылу партизанскую войну.

Мы вычислили почти всех завербованных Круминым. На сегодняшний день оставшиеся не представляют особой угрозы. Но мы хотим быть уверены в том, что выловили их всех. И для этого нам нужен Крумин.

Вас интересовали Робинсоны и Кинкейды. Все это дело не имеет никакого отношения к ракетам; его целью являются границы. Вспомните: в какой-то момент Советы всерьез рассматривали перспективу вторжения в Штаты через Канаду. Добавьте к этому концепцию Крумина насчет пятой колонны, и все станет на свои места.

Однако, как это часто случается, ваши люди за деревьями не заметили леса. Расследуя загадочное убийство вашего агента, они видели ракеты, но не границы.

Вряд ли в данном случае все ограничивалось только созданием пятой колонны, но, кажется, мы вполне можем исходить из того, что Кинкейды и Робинсоны – советские агенты, заброшенные в эту страну много лет назад и все это время ожидавшие дня, когда в них настанет нужда.

Это не первый случай активности Крумина в данном регионе. В шестьдесят пятом году один канадец по имени Джордж Спенсер сдался Королевской конной полиции, утверждая, что он русский шпион. Он умирал от рака и чувствовал, что ему просто некуда больше податься. Как шпион он играл очень мелкую роль, и хотя отчасти содействовал скандалу с Гердой Мюнсингер, на самом деле не успел сделать почти ничего. Одна из услуг, о которой его просили русские хозяева, – подыскать в Британской Колумбии десяток ферм поближе к американской границе. Однако этого задания он так и не выполнил.

– Но Робинсоны и Кинкейды живут здесь с середины пятидесятых, – перебил его Малькольм.

– Верно, – согласился Чу. – Я полагаю, они были самой первой заброшенной сюда группой. Только представьте себе: целый город агентов. Когда характер и стратегия холодной войны изменились, Крумин, полагаю, цеплялся за эту деревню – а может, их таких несколько – в надежде сохранить свою идею. Особых разведывательных данных они поставлять не могли, но представляли большую ценность в качестве убежища и для переброски агентов. А уж когда ваша страна решила разместить здесь свои стратегические ракеты, не сомневаюсь, Крумин просто прыгал от радости.

– И что нам теперь делать? – мрачно поинтересовался Малькольм, сворачивая с шоссе на проселок.

– Что делать? Как что – нейтрализовать нашего приятеля Крумина. Сорвать его операцию. Это будет подарок вашей стране, за который можете меня не благодарить. Это единственный способ добраться до Крумина, который приходит мне в голову.

– Что вы имеете в виду под словом «нейтрализовать»? – тихо спросил Малькольм. Он ждал ответа, который, как надеялся, ему понравится и в который можно было бы поверить.

– Именно это и имею. Я понимаю, что вас беспокоит. Поверьте, я был вынужден застрелить тех двоих. Возможно, нам придется убить еще одного или двух агентов из группы Крумина. Это будет зависеть от их действий. Фактор неожиданности играет нам на руку. Думаю, нам удастся этим воспользоваться и провернуть все без потерь с нашей стороны и с минимальными потерями у них.

– Без эксцессов?

– Разумеется, без них. И вы очень скоро будете вольны вернуться к своему мудрому старикану и рассказать ему то немногое, что сможете, о нас с Шейлой. К моменту, когда вы с ним встретитесь, мы уже окажемся в безопасности.

Малькольм, не ответив, поглядел в зеркала заднего вида, в которых виднелся скачущий на неровной сельской дороге свет фар машины Шейлы.

Они остановились в трех милях от Уайтлэша, за невысоким холмом, скрывавшим их автомобили от возможного наблюдателя в городке. Они вышли из джипа, и к ним подошла Шейла. Она бросила на Малькольма короткий взгляд, но ничего не сказала. Он попытался ей улыбнуться, однако вышло не слишком убедительно. Чу расстегнул тяжелую сумку, которую она принесла из своей машины. Проверяя инструменты, он продолжал рассуждать вслух:

– Не думаю, что они выставили часового. Больше всего я беспокоюсь насчет собаки Робинсонов. Вполне вероятно, что они выпустили ее на улицу. Ветер сейчас слабый, дует с запада. Значит, заходим с той стороны. Я пойду первым. У меня с собой куртка одного из тех двоих. Смешанные запахи смутят собаку – во всяком случае, залаять она должна не сразу. Скорее она побежит навстречу – проверить.

Бьюсь об заклад, они все собрались в одном доме, наверняка у Робинсонов. Сначала пройдем в дом, в котором тише, проверим все там, потом двинемся дальше. Сомневаюсь, чтобы глухой старик нас услышал, но на всякий случай я перережу телефонные провода и ему.

Малькольм, вы со мной заходите в дома. Шейла будет оставаться на улице до тех пор, пока мы ее не позовем. Она обеспечит резерв и прикрывающий огонь. Нам нужно застать их врасплох – быстро и решительно. Я знаю, вы не хотели бы причинять им вреда, но не стесняйтесь убивать кого-нибудь из них. Кроме Крумина. Его оставьте мне. Мы ничего не узнаем, если он умрет.

Чу передал Шейле короткую металлическую штуковину, слишком большую для пистолета и слишком маленькую для автомата. Малькольм узнал в ней израильский «узи», одно из самых компактных и эффективных орудий убийства из всех изобретенных человеком. На спине у Шейлы темнел рюкзак. Чу протянул Малькольму еще один револьвер и ответил на его удивленный взгляд:

– Возьмите. Если дело примет серьезный оборот, у вас, возможно, не будет времени перезарядить свой.

Малькольм взял револьвер и поясную кобуру для него.

Им понадобилось двадцать пять минут для того, чтобы пересечь поле. Чу знаком велел спутникам остановиться и дальше пошел один, навинчивая на ствол своего пистолета глушитель.

Малькольм попытался заговорить с Шейлой, но та прижала палец к его губам. Он кивнул, но взял ее за руку и крепко сжал, а она не подумала освобождаться.

Чу вернулся через десять минут. Он помахал им, и они вошли в город.

Первая остановка была у дома старика Гортона. Малькольм поднял Шейлу, и та перерезала телефонные провода.

Дом Гортона стоял на западном конце улицы, дом Кинкейдов – на северной стороне. Все окна последнего были темными. Светились только окна дома Робинсонов на южной стороне улицы. Ползком, прячась за сараями, они пробрались к заднему крыльцу Кинкейдов. Чу улыбнулся Малькольму, и они скользнули внутрь.

Дом стоял пустой. Чу вышел и вернулся с Шейлой. Втроем они на коленях подобрались к окну на парадном фасаде и выглянули наружу. От дома Робинсонов их отделяла только неширокая улица. В одном из освещенных окон первого этажа шевельнулась чья-то темная фигура. Свет в окнах второго этажа не горел.

– Вернемся тем же путем, каким пришли, – шепнул Чу Малькольму. – Зайдем к ним с бокового крыльца, на кухню. Похоже, они все там и собрались. Крыльцо бетонное, скрипеть не будет. Если мы застанем их врасплох, они не тронутся с места достаточно долго, чтобы мы успели войти. Шейла держит на прицеле парадное крыльцо. Открывайте огонь, если покажется, что мы провалились.

– А если дверь на кухню заперта? – спросил Малькольм.

Чу улыбнулся:

– Не думаю. Если так, мы это узнаем, едва попробовав повернуть ручку. Поменять план мы всегда успеем.

– Это безумие, – пробормотал Малькольм. – Чистое безумие.

– Нет, не безумие, – возразил Чу. – Это сложно. Но необходимо.

Малькольм покосился на Шейлу в поисках поддержки. Она улыбнулась ему – в первый раз за эту ночь.

– Если ты будешь действовать так, как сказал Чу, может получиться. Он способен сделать так, чтобы получилось.

Малькольм медленно покачал головой и двинулся следом за Чу.

Расстояние между домами они одолели меньше чем за десять минут. Сердце у Малькольма, когда они медленно ползли вдоль стены дома Робинсонов, колотилось как бешеное.

Низкое темное окно оказалось открытым. Малькольм рискнул заглянуть внутрь. Дверь, которая вела из комнаты в дом, была приоткрыта. Проникавшего в щель света хватило, чтобы можно было узнать в комнате пустую спальню. Малькольм покосился на Чу и жестами объяснил, что залезет в дом через окно. Чу кивнул, ткнул пальцем в часы на руке и выставил в воздух палец. Значит, он войдет в кухонную дверь через минуту. Чу не трогался с места, пока Малькольм не оказался в комнате.

Он прижался к дверному косяку, стараясь держаться в тени. Прямо напротив темнела еще одна закрытая дверь. Свет из-под нее не пробивался, из чего Малькольм заключил, что это кладовка. Он знал, что, выйдя в дверь, окажется в гостиной. Справа от него находились коридор и лестница на второй этаж. Голоса доносились из гостиной и с кухни.

Крумин-Ливингстон:

– …И, по крайней мере, в его номере они ничего не нашли.

Фрэн Робинсон:

– Вы можете прекратить свои наезды на Нила? Он делал все, что мог! Нам всем в эти годы пришлось нелегко!

– А ты, – продолжал Крумин, – ты, товарищ, так долго играла этот спектакль, что сжилась с ним. То, что Нил твой любящий и любимый муж, – дело второе. В первую очередь он твой товарищ. И его алкоголизм не может служить оправданием для промахов. Сама посмотри на него: вот он сидит с бутылкой пива в дрожащей руке, пока двое других…

Именно этот момент Малькольм выбрал, чтобы прыгнуть в гостиную и застать всех врасплох. Однако, толкая дверь, он зацепил стоявшую рядом с ней тумбочку, сбив с нее флакон лосьона после бритья.

Услышав звон стекла, Малькольм рванулся вперед так быстро, как только мог. С выставленным перед собой револьвером он выскочил в гостиную и застыл.

Будь он один, то тут же и погиб бы. Крумин стоял в противоположном конце комнаты, загораживая собой дверь на кухню. Услышав шум в спальне, он мгновенно повернулся, выхватив из заднего кармана джинсов пистолет. Возможно, Малькольм и мог бы застрелить его, если бы не зациклился на необходимости оставить этого конкретного человека в живых. А если бы не колебался, а выстрелил, едва увидев в руке у Крумина оружие, он все равно погиб бы, поскольку из кухни, из-за спины Крумина вынырнула Ширли Кинкейд с пистолетом. Она баюкала пистолет всю ночь – вместо ребенка, которого ей так и не позволили завести, в ожидании мужа, который больше никогда не вернется домой.

Но Малькольм был не один. Чу выстрелил прежде, чем распахнутая ногой дверь успела отскочить от стены. Первая его пуля пробила Крумину колено, и тот, корчась от боли, полетел на пол. Дверь еще не захлопнулась, когда вторая пуля вышибла мозги Ширли Кинкейд, начавшей поворачиваться к новому врагу за ее спиной.

Малькольм подскочил к Крумину как раз вовремя, чтобы выбить пистолет из его отчаянно вскинутой руки. Малькольм заглянул в кухню на секунду позже того, как пистолет Чу фыркнул еще раз, и Фрэн Робинсон сползла на пол у раковины, залив хромированный металл русской кровью.

– Нет! – заорал Малькольм. Он увидел Нила Робинсона, сидевшего за кухонным столом с еще зажатой в руке пивной бутылкой. Его взгляд был прикован к телу жены. Потом, покорный судьбе, он поднял глаза на своего палача. Малькольм успел выкрикнуть второй раз «Нет!», когда пистолет Чу фыркнул, и Нил, откинувшись назад, повалился на стол.

Чу спокойно стоял перед Малькольмом. Тот открыл было рот, чтобы крикнуть на него в третий раз, но китаец его опередил.

– Малькольм, сзади!

Малькольм повернулся, не размышляя. Через гостиную к нему неслась Клэр Стоу, «Бабуля», одна из старейших сослуживиц Крумина. Она сидела наверху у рации в ожидании сообщения, которое никогда не придет, когда внизу началась стрельба. Пистолета у нее не было, но она замахивалась на Малькольма ножницами для шитья в надежде нанести хотя бы один разящий удар.

Уроки Макгифферта окупились сполна: Малькольм среагировал на нападение, не успев до конца осознать происходящее. Пригнувшись, он трижды выстрелил. Все три пули попали в женщину, остановив ее порыв и отшвырнув назад. Малькольм увидел, как кровь расцвела алыми брызгами у нее на животе, груди и левом плече прежде, чем она растянулась на полу. Судя по всему, Клэр Стоу умерла мгновенно, потому что, упав, больше не пошевелилась.

– О господи, – пробормотал Малькольм. Он выпрямился, опустив руки – пистолет в руке показался непосильным грузом, – и уставился на черные туфли женщины, задранные носками к потолку.

– Пойду проверю дом, – негромко произнес Чу за его спиной. – Потом вызову Шейлу. Перевяжите Крумину рану.

Китаец за плечи повернул Малькольма к стонавшему на полу человеку. Рядом с окровавленной ногой Крумина лежало кухонное полотенце. Малькольм почувствовал, как Чу вынимает из его руки пистолет, опустился на колени и перетянул полотенцем колено русского. Занимаясь этим, он избегал смотреть ему в лицо.

Малькольм еще стоял на коленях рядом с Круминым, когда его руки осторожно коснулась Шейла. Малькольм оглянулся на нее. Она улыбнулась ему – утешая, ободряя. Радости на ее лице заметно не было. Она отвела его и усадила в кресло, потом принялась готовиться к допросу. Чу стоял рядом, глядя на ее действия. Чисто машинально Малькольм отметил, что он не вооружен.

Шейла двигалась быстро, точно, не тратя ни секунды. Она проверила наложенный Малькольмом жгут и нашла его подходящим для того, что собиралась делать. Из своего рюкзака она достала кассетный магнитофон на батарейках и аптечку. Инъекция заняла всего несколько секунд. Не прошло и минуты, как Крумин перестал стонать. Шейла внимательно осмотрела его глаза, пощупала пульс, послушала дыхание и, включив запись, оглянулась на Чу.

– Ты в курсе, что нам нужно, – проговорил тот. – Я знаю русский достаточно хорошо, чтобы понимать. Если вспомню что-нибудь еще, я скажу тебе, а ты спросишь.

Шейла кивнула. Потом медленно заговорила с раненым. Поначалу он не откликался, но постепенно она добивалась от него все больше, пока его ответы не стали такими же длинными, как ее вопросы.

Малькольм покосился на Чу. Китаец стоял над Круминым. Пока Шейла задавала свои вопросы, он улыбался. Точнее, просто сиял. От гордости, подумал Малькольм. От удовлетворения. Малькольм оглянулся назад, на тело женщины, лежавшее на полу в гостиной. Потом перевел взгляд на кухню. Его начало мутить, и он закрыл глаза. Он так и сидел, зажмурившись и стараясь не думать об окружающем.

К действительности его вернул голос Чу.

– А теперь для американцев, – произнес китаец по-английски. – Сделаем им небольшой подарок, прежде чем вернуть взятую напрокат птичку. Спроси его об этом месте, о человеке, погибшем на ракетной шахте, о русском, которого американцы убили в ночь на субботу. Только смени сначала кассету.

Чу повернулся к Малькольму.

– Увы, Малькольм, мой друг, товарищу Крумину проще отвечать на своем родном языке. Чтобы узнать, в каком потрясающем приключении вам довелось принять участие, вам придется подождать, пока эту кассету переведут. Ну да вы, уверен, не станете возражать. – Чу кивнул Шейле. Та быстро, ловко заменила в магнитофоне кассету и продолжила допрос.

Спустя три или четыре минуты она повернулась к Чу.

– Все, я закончила, – произнесла она по-английски. – Он потерял слишком много крови, чтобы продолжать. – Она протянула обе кассеты Чу. Он сунул в карман одну, подошел к Малькольму, положил вторую в карман его джинсовой куртки и аккуратно застегнул его на пуговицу.

– Шейла, – скомандовал он, – в городке семь автомобилей. Вывинти всем свечи и принеси мне.

Не говоря ни слова, Шейла вышла.

Чу развернул Малькольма лицом к себе. Последний слишком устал, чтобы сопротивляться.

– Итак, – мягко проговорил Чу, – наше сотрудничество подходит к концу. Должен сказать, работа с вами доставила мне большое удовольствие, просто огромное. Уверен, ваше начальство тоже найдет результаты нашего сотрудничества столь же захватывающими. А поскольку я слегка залатал прорехи, которые они по собственной неловкости понаделали, а также оставил им в виде маленького подарка эту кассету, надеюсь, впредь они будут более расположены к моей стране и ко мне лично. В любом случае можно сказать, что этот альянс был в некоторых аспектах приятен и вам, не правда ли?

Малькольм устало смотрел на Чу, не отвечая. Чу снова улыбнулся. Несколько минут они молча глядели друг на друга, пока не вернулась Шейла с вывинченными свечами зажигания.

– Отлично, дорогая. Не буду спрашивать, не оставила ли ты пару. Наверняка не оставила, ведь ты знаешь, что я сделал бы, если бы не доверял тебе и проверил. Положи их себе в рюкзак. Магнитофон можно оставить, а вот аптечку захвати. Рюкзак могу донести и я. Дай-ка мне камеру.

Шейла сунула руку в рюкзак и протянула Чу японский 35-миллиметровый фотоаппарат. Потом убрала свечи в клапан рюкзака и встала.

– Хорошо, что здесь достаточно света и можно обойтись без вспышки. Такие мелочи всегда кстати. – Чу улыбнулся, но они не обратили внимания на его шутку. Он мотнул головой в сторону двери.

– Выведи нашего Кондора на улицу. Я сейчас догоню.

Шейла вывела Малькольма через боковое крыльцо. Для этого им пришлось миновать кухню.

Они наполовину перешли улицу, когда из дома послышался еще один хлопок. Малькольм вздрогнул, как от попадания пули, и повернулся к Шейле.

– О господи, – проговорил он.

Шейла схватила его за руки и встряхнула, как маленького. Потом бесцеремонно толкнула дальше, прочь от дома.

– А ты чего ждал? – прошипела она. – Ты что, думал, мы здесь… мы в игры играем? Только не говори, что не догадывался, кто такой Чу, с того дня на ферме! Ты не мог не понимать, что он не обычный агент, что он послан сюда не за информацией! Как думаешь, найдется такое правительство, которое тратило бы людей вроде Чу на простое вынюхивание секретов? Ты знаешь, не можешь не догадываться, что он убийца, палач, целая маленькая армия. Ты знал, что он сделает. Может, ты сам себе в этом не признавался, но в глубине души знал. И не отворачивайся от этого. Все равно не получится.

Малькольм смотрел на нее. Ее глаза блестели в темноте. Возможно, это свет из окон отражался в ее слезах.

– Я просто… просто… Я надеялся… – Он тряхнул головой. Было слышно, как Чу ходит по дому. Очевидно, скоро китаец к ним выйдет. – Что будет с…

– Что будет с нами? – закончила за него Шейла. – Бог мой, да не будь ты таким наивным! Это ты тоже прекрасно знаешь. И я знаю. Все кончено. Что бы там ни было, все кончено, все позади.

– Шейла, я…

– Что – ты? Что бы ты хотел, чтобы я сделала? Бросила свою работу, все, во что я верю, свое прошлое, свою страну, свой народ? Ради тебя? Ты, я знаю, тоже со мной не пойдешь. Начнем с того, что Чу тебе не позволит, это не входит в его планы. И как ты думаешь, он разрешит мне остаться? А твои шефы позволят мне остаться без того, чтобы я продала им свою душу, всю свою жизнь?

Мы с тобой пешки. Маленькие, незначительные пешки. Думаешь, Чу сохранил тебе жизнь из… из благодарности? Или из благородства? Если бы ты живой не служил нашим целям, он застрелил бы тебя не задумываясь и без труда. И я не смогла бы ему помешать. Не смогла бы, не смогла бы! Ох, Малькольм, – продолжала Шейла, немного успокоившись, – неужели ты не видишь, что у нас нет выбора? – Она обняла его, притянув к себе. – Иногда… – Ее голос звучал немного неразборчиво, потому что она уткнулась лицом в его куртку. – Иногда ты будешь думать обо мне, и появится мысль, что все мои действия были частью моего задания, что ты всего лишь еще один человек с авиабазы. Это неправда, но сомнения никуда не денутся. Может, так тебе станет легче. Брось, Малькольм, забудь то, что между нами было. Это убьет или тебя самого, или то хорошее, что в тебе есть, подменив это чем-то другим. В любом случае ты проиграешь, а значит, погибнешь. Ты станешь либо слишком человечным, либо недостаточно человечным, чтобы выжить.

Шейла высвободилась из его объятий. У него не хватало сил удержать ее. Они так и стояли, глядя друг на друга, пока к ним не подошел Чу.

– Как мило, – заметил он. – Насколько я понимаю, товарищ Шейла уже сообщила вам, что мы расстаемся. Вот сейчас это и произойдет.

В голове снова мелькнула мысль убить Чу, но он не стал ее развивать. Он знал, что Чу читает его мысли. Китаец улыбнулся.

– Машин на ходу в городке не осталось. Телефоны не работают. Ближайшая отсюда ферма принадлежит братцам-гомосекам, но я бы на вашем месте не стал вламываться к ним в разгар ночи, да еще и с неправдоподобной историей. Глухой старик на том конце улицы вряд ли вам поможет: как вы все ему объясните? Я бы предложил вам вернуться в Шелби и уже оттуда позвонить начальству. Было бы ужасно интересно посмотреть, как они станут улаживать весь этот бардак, однако, к сожалению, нам пора. Само собой, ваш джип мы тоже лишили хода.

Знаю, я вам несимпатичен, но уверен, вы окажете мне одну небольшую любезность – если не ради меня, то хотя бы ради моего товарища. Исключительно для уверенности в том, что мы в безопасности, не могли бы вы не связываться со своим начальством… скажем, еще час или два? Разумеется, если вы найдете способ сделать это в означенный срок.

Чу сделал шаг вперед и дотронулся до щеки Малькольма.

– До свидания, Малькольм. Было очень интересно с вами познакомиться. Надеюсь, мы больше не увидимся… ну, вы меня понимаете.

Чу опустил руку, повернулся и зашагал по дороге прочь. Шейла бросила на Малькольма еще один короткий взгляд и пошла следом за Чу. Малькольм же остался стоять посередине единственной улицы Уайтлэша и смотреть на то, как они медленно уходят из его жизни.

Ему понадобился час для того, чтобы дойти пешком от тихого городка до еще более тихой, хотя и ярко освещенной пусковой позиции. Вообще-то она находилась не так и далеко, но Малькольм шел медленно. Время от времени он пинал ногой комок земли и слушал, как тот, подпрыгивая, катится в темноту. Раз он наступил на какой-то кактус, но по весне колючки недостаточно отвердели, чтобы уколоть или хотя бы оцарапать его кожаные башмаки.

Еще три часа Малькольм просто смотрел на шахту. Контактные линзы жгли его глаза, ноги затекли от долгого стояния, но он не садился. Он ни о чем не думал, просто смотрел на бетонную площадку и яркие огни по ту сторону колючей изгороди. За полчаса до рассвета, когда небо на горизонте только-только начало светлеть, Малькольм шагнул вперед и обеими руками взялся за проволоку. Несколько минут он тряс ее изо всех сил, потом опустился на колени и принялся швырять камешки через ограду. В колпак вентиляционной шахты он так и не попал, но один из камней докатился до подножия столба с телевизионной камерой. Малькольм бросил еще три камня, повернулся к шахте спиной и сел, прислонившись к столбу ограды.

– Господи, только не это! – воскликнул дежурный офицер на пульте охраны, когда на табло у цифры, обозначавшей стартовую позицию, загорелся красный огонек. Через секунду взревела сирена. Офицер хлопнул по кнопке «тревога» и сорвал телефонную трубку. Не прошло и полминуты, как его соединили с командиром авиабазы.

– Вы, конечно, не поверите, сэр, но…

Первые два вертолета подошли на бреющем с юга. К этому времени почти рассвело. Они заложили вираж вокруг стартовой позиции, оглядывая окрестности. Пилот первого вертолета толкнул второго пилота в плечо, увидев Малькольма – тот сидел и, задрав голову, смотрел на приближающиеся машины. Махать пилотам у Малькольма не было ни сил, ни желания.

– Ну, этот, по крайней мере, жив, – фыркнул второй пилот.

Глава 19

– Послушай, Китти, давай-ка поразмыслим, чей же это был сон! Это вопрос серьезный, милая, так что перестань, пожалуйста, лизать лапу! Тебя ведь умыли сегодня! Понимаешь, Китти, сон этот приснился либо мне, либо Черному Королю. Конечно, он мне снился – но ведь и я ему снилась! Так чей это был сон? Неужели Черного Короля, Китти?

– Есть кое-что, чего я не понимаю до конца, – признался Кевин пожилому джентльмену, когда они сидели в его кабинете два дня спустя. – Запись объясняет, как они засекли Паркинса, когда тот проследил Крумина до Уайтлэша, как Крумин и его сосед Кинкейд его застрелили, объясняет, что они делали там и все такое. Но я не понимаю смысла всей этой операции.

Нурич и те трое, что засветились, помогая ему пересечь страну… Наш информатор в Берлине – кстати, если верить другим источникам, он исчез; я уверен, что он провалился… Ну, женщину, я думаю, мы обменяем на Каммингса: он для них не представляет особой ценности, она для нас – тоже. Если вам удастся убедить Комитет сорока надавить на ФБР, чтобы те не настаивали на судебном процессе, об обоих Пуласки никто не узнает, а сами они о своих грешках никому не расскажут. Остается еще секретарь русской делегации в ООН, которого обхаживало ЦРУ, – если русские намеренно сливали через него информацию, теперь они знают, что мы ему не доверяем. То есть мы, конечно, будем делать вид, что ничего не изменилось, но смысла в этом нет ни для одной из сторон. И все это они потеряли, тогда как никто не мешал им тихо и мирно прекратить операцию «Гамаюн».

Стратегическая ценность операции практически равна нулю. Господи! Террористы в Монтане! Да они и сами бы перестали валять там дурака и без нашей помощи. Их даже, наверное, пришлось бы защищать от охоты на ведьм, которая неизбежно последовала бы после. Ну, возможно, Крумину и удалось нарыть там какую-то ценную для них информацию, но этого можно было достичь и по-другому, проще. Иное дело, если бы они узнали какие-то секретные данные по нашим ракетам или если бы их устройство сработало как надо. Наши спецы согласны со словами Крумина: эта штуковина совершенно бесполезна. И к чему тогда была вся чехарда?

– Кевин, мой мальчик, – вполголоса ответил пожилой джентльмен, – точного ответа я не знаю, но могу высказать личное предположение. Есть одна вещь в нашей работе, которую я стараюсь не забывать. Это замечание лорда Рэдклиффа из его доклада шестьдесят второго года, касающегося работы британских спецслужб. Он писал: «Самые важные государственные тайны часто оказываются эфемерными». Мне кажется, эта фраза подходит для данного случая. Ценность «Гамаюна» преходящая, можно сказать, эфемерная. Если проект и обладал какой-то реальной ценностью, это осталось в далеком прошлом. Но его значимость во внутренних советских делах – вопрос совсем другой, и, сдается мне, ключ к «Гамаюну» надо искать именно там.

Крумин и его проекты были важными составными частями структуры КГБ. Готов биться об заклад, есть какой-то очень высокопоставленный офицер КГБ, который использовал «Гамаюн» и Крумина в качестве наглядного доказательства своих достижений, даже когда проект лишился смысла. Старина Паркинсон давно уже заметил, что бюрократия для обоснования собственного существования развивает свою непродуктивность до такой степени, когда главным становится не результат ее деятельности, а само ее существование. Если бюрократия позволит отстричь даже мертвый или ненужный свой побег, если она признает, что то, чем она занимается или занималась, лишено ценности, она сразу ощутит угрозу собственной власти. А бюрократия – или, в случае «Гамаюна», возможно, один конкретный начальник – понимает, что, утратив хоть маленькую толику власти, она рискует лишиться и остального. Ирония этой ситуации заключается в том, что чем меньше смысла в каком-либо проекте, тем уязвимее бюрократия и тем больше усилий ей приходится прикладывать к тому, чтобы защититься. И я уверен, что старший начальник «Гамаюна» придавал этому проекту наивысшую степень важности с целью защитить свое положение. Ну и не забывай об эффекте домино: чем выше становился статус «Гамаюна», тем именно больше росла власть его начальника. «Гамаюн» был кому-то очень важен. Очень, очень важен.

И я не согласен с тобой насчет стратегической ценности «Гамаюна». Ну да, стратегия «пятой колонны» за время холодной войны устарела и в чистом виде вряд ли еще пригодится, но ты только подумай: целая, абсолютно ничего не опасающаяся – глухой старик при всем желании не мог им ничем угрожать – база! Крумин и его начальник в КГБ контролировали целый американский городок. Замечательный камуфляж! Он мог иметь исключительную ценность хотя бы только для учебных целей. Не думаю, что они его часто использовали, но когда использовали, он себя вполне окупал. Ценность «Гамаюна» примерно такова, как у наших межконтинентальных ракет: в потенциале. Твой инструмент может годами и десятилетиями находиться в прериях, без дела, но не без пользы. Зато когда он тебе понадобится – вот он, пожалуйста!

– И так было, пока Кондор их не раскрыл, – заметил Кевин.

– Ага, – согласился пожилой джентльмен. – Наш Малькольм проделал замечательную работу. Кондор и «Гамаюн». Кстати, мы наконец нашли перевод этого слова. Гамаюн – существо из древнерусской мифологии, не совсем птица, не совсем зверь. Считается, что он предвидит будущее и помогает его приблизить. Это вещее создание получило широкое распространение в русской поэзии и живописи. С точки зрения русских, более чем подходящее название для маленькой тайной операции в Монтане. Если бы не наша собственная вездесущая птичка, не наш Кондор, «Гамаюн» вполне мог бы жить и дальше.

Любопытно, правда? Наш приятель сыграл в этой операции и главную, и самую незначительную роль. Как катализатор. Без него все не произошло бы так, как произошло, хотя сам он оставался едва ли не наименее значимым в событиях. Ни дать ни взять персонаж пьесы, классический образ шпиона-растяпы, как эти два дурака у Шекспира, Розенкранц и Гильденстерн. Выполни они свое задание как надо – это полностью изменило бы судьбу бедолаги Гамлета. Мы вывели Кондора на сцену в качестве почти автономной, самообслуживающейся декорации, а в итоге эта декорация бросила заметную, можно сказать, материальную тень на весь спектакль. В некотором роде его присутствие там оказалось важнее, чем его игра. Наша декорация вдохновила китайцев, и они вытащили все представление, заметно переписав сценарий, но придя в результате к тому же финалу. Я просто потрясен, как он сумел добиться успеха и остаться при этом в живых. Что ж, в отличие от Розенкранца и Гильденстерна, Малькольму изрядно повезло: если бы он не понадобился китайцам в качестве живого орудия их операции против русских, боюсь, мы нашли бы Кондора с дыркой на месте глаза.

Пожилой джентльмен помолчал, склонив голову набок, потом продолжил, словно говоря сам с собой:

– Интересно, много ли китайцы расскажут о нашем парне Советам? Мне не хотелось бы думать, что избыток китайского света лишит нашего многообещающего агента его защитной тени.

Кевин попробовал сменить беспокоившую пожилого джентльмена тему:

– Как там Малькольм сейчас?

Пожилой джентльмен нахмурился.

– В целом ничего, но очень задумчив. Доктор Лофтс смотрит на это с оптимизмом. Он говорит, проблема, возможно, связана отчасти с девушкой-китаянкой, к которой он привязался, а отчасти – со всеми этими убийствами. Но доктор считает, что Кондор все еще с нами. По крайней мере, на ближайшее время.

Ты-то сам как, мой мальчик? Вид у тебя отдохнувший. Я знаю, ты только что вернулся. Карл сказал, что ты хотел мне что-то показать, но отказался показывать ему. Я отослал его с поручением в Пентагон.

Кевин улыбнулся и протянул ему длинный свиток желтоватой бумаги.

– Вот, только сейчас прислали. Проблемы возникли лишь с тремя местными чиновниками, которых пришлось поставить в известность: коронером, шерифом и врачом. Глухой старик Гортон мог бы создать трудности, но мы предложили ему денег и вдобавок сыграли на его патриотизме. Да если он кому-нибудь это и расскажет, ему все равно мало кто поверит. Надо еще понаблюдать за некоторыми ребятами с базы, но это несложно. Мы даже вычислили сообщника китаянки, однако с ним пусть разбирается генерал. Судя по этому факсу, наша легенда вполне прижилась.

Пожилой джентльмен прочитал текст, напечатанный на желтоватой бумаге.

УАЙТЛЭШ, Монт. («Ассошиэйтед Пресс») – Тягач с цистерной, перевозившей сжиженный пропан, сегодня рано утром потерял управление и врезался в сельский дом в этом маленьком приграничном населенном пункте в Монтане. Жертвами катастрофы стали водитель, шесть из семи жителей городка и навещавший их родственник.

Вероятно, у тягача с полуприцепом, принадлежавшего независимому торговцу нефтепродуктами Лону Шонесси, отказали тормоза. Автопоезд проехал пятьдесят ярдов по единственной улице города, снес ограду и врезался в дом местного жителя Нила Робинсона. В доме в это время находились супруги Нил и Фрэн Робинсон, их племянник Питер Робинсон, мать миссис Робинсон, Клэр Стоу, а также их соседи, Мэттью и Ширли Кинкейд, и родственник Робинсонов, Дэвид Ливингстон из штата Канзас.

По словам окружного шерифа Джона Дибберна, автопоезд врезался в легкий каркасный дом в районе кухни, где семь человек предположительно пили чай. Хотя свидетелей столкновения не было, Эфраим Гортон, единственный оставшийся в живых житель городка, заявил, что услышал грохот и выбежал из дома как раз в тот момент, когда перевозившийся в цистерне газ взорвался. Он утверждает, что после взрыва в доме не наблюдалось никаких признаков жизни.

Шериф Дибберн, первый представитель власти, прибывший на место катастрофы, заявил…

Пожилой джентльмен улыбнулся Кевину.

– Что ж… – Он помолчал и снова улыбнулся. – Сдается мне, все прошло очень даже неплохо, а?

Что ж, думал генерал, от всей этой чертовой истории дурно пахнет. Он свирепо уставился на сидевшего перед ним по обыкновению безукоризненно одетого Карла. Генералу отчаянно хотелось перегнуться через стол, схватить этого щеголя за волосы и как следует повозить мордой по полированной деревянной столешнице, но он сдерживался. Вместо этого он во второй раз перечитал коротенькое, в одну страничку письмо, которое принес ему Карл.

Значит, старый пердун считает, что Комитет удовлетворится тем, как он справился с этим делом, и что «дорогой генерал» будет четко следовать прилагаемым инструкциям и соответствующим предложениям, да?

Черта с два, подумал генерал. Он знал, что тщательно сформулированные фразы вроде «непременно поставим Вас в известность касательно всех существенных подробностей» означают: старый хрыч сообщит ему ровно то, что сочтет нужным. Генерал понимал, что, возможно, никогда не узнает, что, черт подери, случилось с Паркинсом в этой чертовой Монтане.

Еще он понимал, что за предложением его непосредственного начальника «немного отдохнуть», переданным этим утром, вероятно, стоит все тот же старый хрыч.

Генерал поднял взгляд на непроницаемое лицо Карла. Всего одну хорошую плюху, подумал он. Желательно в нос. Вздохнув, он отмахнулся от сладких мечтаний.

– Спасибо, сынок. Передай своему шефу, что я весьма благодарен ему за помощь и, само собой, с радостью последую всем его возможным предложениям.

И уноси свою гребаную задницу из моего кабинета, чтоб я ее больше не видел, мысленно добавил он.

Серов еще ни разу не видел полковника Рыжова в таком состоянии. Страх и потрясение помогли ему держать себя в руках, пока Рыжов метался по кабинету, крича в стены так, будто Серова в нем нет. Это даже хорошо, думал Серов, что начальник не делает паузы, чтобы дать ему ответить. События последних двух дней слишком оглушили Серова, чтобы он выстроил мало-мальски адекватную линию защиты. А уж содержимое конверта из крафт-бумаги, который Рыжов швырнул Серову на стол, ворвавшись в его кабинет, вообще лишило его дара речи. Он так и сидел молча, пока Рыжов кричал.

– …Понял, что «Гамаюну» конец, что он раскрыт, когда Крумин в назначенное время не вышел на связь. Ну, это я еще могу понять. Мы немедленно прищучили этого болвана в Восточном Берлине и проверили всех наших информаторов. Наш человек в ФБР знал, что там что-то случилось, но ЦРУ держит все в строгой тайне. Рано или поздно мы узнали бы все, но это… это… Китайский военный атташе заглянул в ГРУ поболтать за завтраком насчет того, что нам стоит ослабить напряженность в отношениях во избежание неприятных инцидентов, и все такое. И оказалось, это была только увертюра! Уходя, он вроде как ненароком оставил на столе вот этот конверт. Коричневый конверт! Со всеми фотографиями! А эти гады в ГРУ, конечно, наделали себе копии фоточек и переправили оригиналы нам со своим издевательским «Вам, возможно, будет интересно посмотреть»! И доставил-то их лейтенант, салага лейтенант, рассказавший, откуда это у них, одному из наших полковников, которому пришлось все вежливо выслушать!

И хуже всего, гляньте, как они обстряпали все это с американцами! Китайцы избавились от Крумина, чтобы навредить нам и предостеречь, и одновременно помогли янки. Они даже сохранили жизнь американскому агенту после того, как… как работали с ним! Нет, вы только подумайте, что все это означает! Равновесие сил и так было хрупким, когда американцы передавали китайцам свои спутниковые снимки с перемещениями наших войск у границы, но в этом-то деле они вообще работали вместе без согласования с верхами! Они превратили «Гамаюн» в двойной посыл: мол, не связывайтесь с нами, а еще помните, что мы можем найти и других союзников! И все без прямой конфронтации или торга, в котором мы не факт, что проиграли бы! Последствия этого дела еще даже не начинались! Даже не начинались!

Так вот что я скажу вам, товарищ Серов: Крумину очень, очень повезло, что он лежит вот на этом фото с дыркой вместо глаза, поскольку даже после провала операции он продолжал играть со своим дурацким «Гамаюном», несмотря на мои предупреждения! Так вот, будь он здесь, я бы ему оба глаза прострелил! Одному богу известно, во что это нам обойдется. В Китае, поди, уже хихикают над нами!

А еще скажу, мне жаль тех наших начальников, которые верили в Крумина и его «Гамаюн». Мне их жаль, потому что это они одобрили его дурацкие планы и заставили нас их осуществлять. Мы с вами, товарищ Серов, мы, простые труженики, рисковали собой по их глупости! Но я уверен, Политбюро сумеет различить, кто прав, а кто виноват. Я тут поговорил с одним знакомым из их аппарата – перед тем, как принести вам эти жуткие новости, – и уверен теперь, что у них хватит ума понять, как мы пытались спасти Крумина от его собственной глупости и как остальные нам в этом только мешали!

Рыжов остановился, перевел дух и облокотился о стол.

– Товарищ Серов, – произнес он уже спокойнее, – я хочу, чтобы вы знали: вас я ни в чем таком не виню. Вы справлялись с операцией безукоризненно. Я уже написал это в рапорте три дня назад и не изменил своего мнения. Хотя лично я не замешан в данной истории в такой степени, как вы, я, разумеется, не отказываюсь нести полную ответственность за операцию. Со вчерашнего вечера мой рапорт находится в нужных руках и, я уверен, будучи дополнен новыми докладами, продемонстрирует всем, как преданно мы с вами служим Родине. А теперь, боюсь, мне придется вас оставить, чтобы не мешать вам дальше заниматься этим неприятным делом.

Рыжов повернулся и быстрым шагом вышел из кабинета.

Серов выждал пятнадцать минут. Никто не пришел, чтобы увести его. Он перевел дух. Недолго, всего день или два, он испытывал почти блаженное облегчение, когда казалось, что «Гамаюну» больше ничто не угрожает. А потом разразился ад кромешный, и он снова безвылазно засел в своем кабинете, лихорадочно работая, не давая миру рухнуть и все время ожидая, когда за ним придут.

По крайней мере, подумал Серов, похоже, для меня все обошлось. Он устало покачал головой. Его снова не наказали за провал.

Такой он представлял себе удачу: отсутствие наказания.

– Я словно между молотом и наковальней, вот где меня держат, – хотел пожаловаться он жене. – Между молотом и наковальней.

Но, конечно, не сказал ей ничего.

Последние дни Кондора

Глава 1

«Здесь что-то происходит…»

Стивен Стиллс. «Цена всему этому» (группа «Буффало спрингфилд»)

Группа захвата взяла его под наблюдение в дождливый вечер, опустившийся на улицы Вашингтона, федеральный округ Колумбия, в тот момент, когда он, подняв капюшон, выскользнул из окованной медью двери черного хода Адамс-билдинг – одного из трех зданий Библиотеки Конгресса, где работал на должности, скрывавшей его истинное лицо.

Он увидел белую машину. Первый признак того, что это был именно автомобиль группы захвата, – тонированные стекла.

Второй признак: как только капли дождя упали на синий капюшон, накрывавший его седовласую голову, двигатель машины вдруг ожил и тихонько заурчал. Белый автомобиль был припаркован вопреки всем правилам прямо на углу Третьей и Эй-стрит, застроенной таунхаусами улицы, идущей от территории, занимаемой Конгрессом, в глубь жилых кварталов по соседству с Капитолийским холмом.

Третий признак: хорошо заметный в насыщенном влагой воздухе серый хвост выхлопа. Хотя двигатель продолжал работать, автомобиль, по затемненным стеклам которого стекали струйки дождя, стоял на месте, не вливаясь в плотный поток катившего мимо транспорта.

Четвертый признак: никто из работающих в расположенном поблизости здании горожан, покинув службу, не подходил торопливой походкой к автомобилю и не садился в него, целуя в знак приветствия сидящего за рулем супруга или супругу.

Пятый признак: он чувствовал присутствие группы. Специалисты по восточным боевым искусствам говорили, что взгляд врага имеет вес и человек в состоянии почувствовать давление этого взгляда. Кевин Пауэлл, которому перерезали горло в каком-то амстердамском борделе в тот самый год, когда в Иране рухнул режим поддерживаемого ЦРУ шаха, настаивал на том, что нужно прислушиваться к собственным ощущениям, доверять интуиции. Тот, кто этого не делает, утверждал он, рано или поздно будет зарезан где-нибудь на ночной улице. Или в один прекрасный момент с криком проснется в комнате со стальными стенами без окон. В этот вечер понедельника седовласый мужчина, стоявший под холодным весенним дождем на одной из улиц Вашингтона, федеральный округ Колумбия, чувствовал чужое присутствие и знал, что означает это ощущение.

Раз, два, три, четыре, пять. Словно пальцы руки, которая была группой захвата.

Он бросил взгляд налево, на тротуар, идущий вдоль Адамс-билдинг, шесть этажей и подвальные помещения которого хранили огромное количество информации и самых разнообразных тайн. Дверь позади него могла выдержать удар врезавшегося в нее на полном ходу автомобиля.

На Третьей улице показался человек. Казалось, он просто собирается пройти мимо Адамс-билдинг. Это был белый мужчина, темноволосый, около сорока лет, на вид служащий, в строгом костюме и галстуке, коричневом плаще и коричневых ботинках, явно не приспособленных для бега. Одна рука в коричневой перчатке сжимала зонтик, в другой мужчина держал мобильный телефон.

– Ты где? – довольно громко спросил он в микрофон у невидимого собеседника, плотно прижимая аппарат к щеке.

Мужчина вполне мог быть членом группы захвата, под видом безобидной телефонной беседы передающим остальным участникам команды некую информацию. Однако седовласый мужчина, стоящий на тротуаре, решил, что это не так. Это был бы уже перебор.

Человек с зонтиком и телефоном находился уже совсем близко, его коричневые башмаки разбрызгивали лужи на темном, мокром тротуаре.

Внезапно рядом с ним возникло сразу несколько прохожих, на вид обычных американцев, закончивших работу и торопящихся домой в этот вечерний час.

Если группа захвата, которая охотится за тобой, получила приказ на ликвидацию, в некоторых случаях лучше не пытаться скрыться, а сделать так, чтобы твое убийство было связано с повышенным риском демаскировки. Зная это, седой мужчина в плаще с капюшоном, сунув руки в карманы, двинулся прочь от Адамс-билдинг. Нет, он не побежал. Он смешался с группой из восьми прохожих, пятеро из которых прятались от дождя под раскрытыми зонтами.

Это был хороший ход – если только эти прохожие не входили в группу захвата.

В 2010 году израильтяне, чтобы ликвидировать в номере дубайской гостиницы одного из членов руководства группировки «Хамас», использовали команду из двадцати девяти агентов.

Разумеется, задание у группы захвата могло быть самого разного свойства – от ликвидации до обычного наблюдения. Вполне возможно, что ее участникам могли приказать похитить его. Так или иначе, вполне возможно, что сейчас, идя по улице в районе Капитолийского холма, он находился среди тех, кто должен был это сделать. Однако ни от кого из окружающих его людей не исходили флюиды охотника. Все спокойно дошли до квартала ресторанов, который располагался на Пенсильвания-авеню, неподалеку от трех похожих на замки зданий палаты представителей. Мужчина вдруг почему-то вспомнил, как он когда-то ходил с приятелями в шестой класс школы. Ему даже показалось, что он почувствовал специфический запах металла и машинного масла, исходивший от велосипедов проезжавших мимо других ребят.

«Мы все – дети на велосипедах, – подумал он. – Стайка беззащитных птиц».

Прохожие обогнали его и, словно почувствовав исходившее от него напряжение, все как один свернули в сторону. Но он не бросился бегом следом за ними. Раньше, в молодости, ему приходилось много бегать, в том числе на длинные дистанции, – до тех пор, пока тело не воспротивилось этому из-за болей в коленях, травмированной спине и простреленном левом плече. Это произошло, когда он ненадолго приехал в Вашингтон. А прибыл он в американскую столицу как раз тогда, когда представители власти, управлявшие страной, владеющей одним из самых мощных в мире арсеналов ядерного оружия, спорили, допустимо ли заниматься оральным сексом в Белом доме. Именно во время той командировки в Вашингтон во время пробежки боль во всем теле заставила его принять решение: он никогда больше не будет бегать ради удовольствия и поддержания себя в форме. И ему пришлось примириться с этой мыслью, которую навязало ему беспощадное время.

Вспомнив об этом, он вспомнил и о другом. О том, например, что в Бейруте у быстро бегущего по улице человека было больше шансов выжить, если рядом оказывался ребенок. Местные снайперы предпочитали стрелять именно по детям – это помогало выманить из укрытий сразу нескольких взрослых, которые, не выдержав, пытались оказать сраженному пулей ребенку помощь. У него возникло желание броситься вперед, чтобы укрыться в какой-нибудь арке, но здесь, вблизи пересечения Третьей улицы и Индепенденс-авеню, никаких арок не было. Не было ни арки, ни велосипеда, ни густого черного дыма от подожженных на уличных баррикадах покрышек.

Соберись. Ты не в Бейруте. В этот зябкий, дождливый вечер ты находишься в Вашингтоне, федеральный округ Колумбия.

Не забывай об этом.

Это вполне в твоих силах.

Разумеется.

У тебя на хвосте группа захвата.

В конце концов, должна же у тебя быть профессиональная гордость. Заставь их поработать, чтобы добиться своего, – какая бы задача перед ними ни стояла.

На Третьей улице, отходящей от загруженной транспортом Пенсильвания-авеню, движение одностороннее. Минуя Индепенденс-авеню, она устремляется прочь из города, в сторону окраины, создавая иллюзию возможности бегства. Проезжая часть у тротуаров с обеих сторон плотно забита припаркованными автомобилями – как со стороны здания Адамса, так и с противоположной, той, вдоль которой выстроились сплошной шеренгой таунхаусы. Во многих из них разместились общественные приемные конгрессменов и штаб-квартиры их комитетов политической поддержки. Это удобно: пешая прогулка длиной в два квартала и продолжительностью всего четыре минуты – и член палаты представителей, только что находившийся на рабочем месте, оказывается в помещении, откуда он на совершенно законных основаниях может пользоваться телефоном для сбора денег на предвыборную кампанию. Любая машина…

Разумеется, ты имеешь в виду белую машину группы захвата.

…любая машина, припаркованная рядом с Адамс-билдинг на Эй-стрит, в квартале от Индепенденс-авеню, будет вынуждена повернуть направо: других вариантов просто нет. Стартовав с того места, которое они выбрали для парковки, преследователи не могли, сорвавшись с места, помчаться по Третьей улице против движения, следуя тем маршрутом, по которому он всегда возвращался домой пешком. А значит…

Значит, скорее всего, группе захвата были известны возможные направления его движения. Выходит, они знали о его привычках – по крайней мере в общих чертах. Что ж, это неудивительно. Их информировали, что он не пойдет мимо них по Эй-стрит. Увидев, что он вышел на улицу и движется пешком в сторону Индепенденс-авеню, они выбрали вариант действий, предусмотренный для такого случая. Вероятнее всего, белый автомобиль свернет направо и вольется в общий поток машин – так, словно те, кто в нем сидит, никого не преследуют.

Затем они объедут вокруг квартала. Даже с учетом пробок и дождливой погоды они почти наверняка успеют оказаться на пересечении Пенсильвания-авеню и Третьей улицы вовремя, чтобы успеть увидеть, свернул ли он в сторону баров и ресторанов на Пенсильвания-авеню или, как обычно, пошел дальше в сторону Индепенденс. Весьма вероятно, что, пока он будет идти по тротуару рядом с потоком автомобилей, медленно продвигающихся от центра в сторону окраины, белая машина будет осторожно двигаться позади него таким образом, чтобы сидящие в ней не теряли его из виду, и так до самого дома.

Он ни разу не оглянулся, чтобы у преследователей не было оснований предполагать, что их заметили.

Вместо этого он внимательно разглядывал вывески ресторанов и сетевых кафе, в которых в это время дня сотрудники аппарата Конгресса пили пиво, а лоббисты – шампанское. Разглядывая освещенный желтыми лампочками дорожный знак, предписывающий всем грузовикам свернуть с Пенсильвания-авеню, которая проходила между комплексом помещений палаты представителей и известным всему миру зданием Конгресса США, он нарочно изо всех сил вывернул шею.

Он увидел полицейского, который стоял под дождем рядом с патрульной машиной, припаркованной у знака объезда. Если бы вдруг какой-то заблудившийся идиот водитель, везущий в кузове опасные химические вещества, или террорист-самоубийца, взявший грузовик в аренду и начинивший его взрывчаткой, способной снести два городских квартала, проигнорировал знак, блюститель порядка должен был бы прострелить нарушителю колеса и остановить его, чтобы взрыв не уничтожил одну из важнейших частей механизма, управляющего Америкой.

Посмотрев за спину полицейскому, седовласый мужчина не без труда различил за деревьями, на расстоянии двух кварталов белый купол знаменитого строения, поблескивающий под струями дождя.

До и какое-то время после Уотергейтского скандала ФБР негласно содержало на Пенсильвания-авеню целое законспирированное отделение. Оно разместилось в одном из зданий, сдававшихся в аренду. Именно на него упал взгляд седовласого мужчины, когда он отвел глаза от обители американских законодателей. Тайный офис ФБР располагался в бетонном доме с невыразительным фасадом и подземным гаражом, двери которого всегда были закрыты. Мужчина узнал о нем тогда, когда все это только начиналось. Впоследствии о том, что серое трехэтажное здание принадлежит Федеральному бюро расследований, на Капитолийском холме сплетничали все кому не лень, включая законодателей и работников аппарата Конгресса. Если бы у кого-нибудь из них хватило духу и полномочий, чтобы поинтересоваться у ФБР, что именно находится в этом строении, представители ведомства ответили бы, что там располагается «бюро переводов».

Повинуясь сигналу светофора, он остановился на углу квартала, в котором находилось здание, где он теперь работал. Его взгляд был устремлен на Индепенденс-авеню. Легкий поворот накрытой капюшоном головы позволял ему боковым зрением контролировать поток транспорта, чтобы вовремя заметить появление в нем белого автомобиля.

На табло светофора продолжали пульсировать оранжевая надпись «СТОЙТЕ» и перечеркнутая косой белой чертой фигурка пешехода. Устройство отсчитывало секунды.

…30…29…28…

В 1998 году, незадолго до того, как совершить нашумевшее преступление, одинокий стрелок из Монтаны, убивший двух полицейских из охраны Конгресса, пытаясь прорваться в здание, посетил штаб-квартиру некой маргинальной политической группировки. Она в то время располагалась совсем неподалеку, на другой стороне улицы, как раз напротив того места, где сейчас стоял седовласый мужчина. Неизвестно, что побудило преступника, который был признан шизофреником и параноиком, нанести этот визит, но что-то заставило его это сделать. Оказалось, что в изножье кровати руководителя политической группировки, пользовавшегося непререкаемым авторитетом среди своих поклонников, стояла металлическая статуя Адольфа Гитлера в натуральную величину, а сподвижники лидера экстремистов незаконно, хотя и совершенно открыто, продавали то самое фальшивое лекарство против рака, которое не спасло от смертельного недуга кинозвезду Стива Маккуина. Разумеется, это было давно. Группировка давным-давно расторгла договор аренды и съехала, а ее руководитель уже много лет покоится на кладбище…

…3…2…1…

На табло светофора загорелась надпись «ИДИТЕ», и косая черта, преграждавшая дорогу фигурке пешехода, исчезла.

Надеюсь, ты доберешься туда, куда направляешься, телепатировал седовласый мужчина смешному изображению. Сам же он перешел дорогу и отправился дальше по своему обычному маршруту. Ему предстояло пройти восемь кварталов вдоль запруженной машинами Индепенденс-авеню.

Он не вздрогнул и не удивился, заметив боковым зрением в пелене дождя белый автомобиль, медленно продвигавшийся вперед в потоке транспорта.

На перекрестке Индепенденс-авеню и Четвертой улицы он, пересекая проезжую часть по пешеходному переходу, взял правее. Мужчина по-прежнему не оглядывался. Не смотрел он и по сторонам, надеясь, что белая машина блокирована в пробке в паре десятков метров у него за спиной, а не находится в непосредственной близости. Подобравшись к нему вплотную, водитель вполне мог, резко нажав на акселератор, въехать на тротуар и сбить его, словно тряпичную куклу, а затем переехать колесами.

«Впрочем, такой способ ликвидации весьма ненадежен», – подумал мужчина и, по-прежнему не оглядываясь, приблизился к краю тротуара, чтобы свернуть налево и продолжить идти по обычному маршруту.

Не позволяй им почувствовать на себе твой взгляд.

Когда он миновал еще два квартала, дождь прекратился. В этот момент он проходил мимо длинных низких строений Восточного рынка – того самого, где юный Джон Эдгар Гувер когда-то работал разносчиком зелени. Разумеется, это было задолго до того, как будущий глава ФБР начал принимать участие в так называемых рейдах Палмера – массовых арестах и высылках левых радикалов.

Автомобили, в которых сидели торопящиеся домой мирные обыватели, с шипением обгоняли идущего по тротуару седовласого мужчину. Пройдя еще четыре квартала и приблизившись к углу Одиннадцатой улицы, он увидел, как из находящейся неподалеку химчистки вышел офицер военно-морских сил в белой фуражке и темно-синем кителе, но не усмотрел в этом опасности: мужчина знал, что в химчистку часто заходят офицеры расквартированного неподалеку командования корпуса морской пехоты.

Мужчина невольно вспомнил молодого капрала морской пехоты, который, спасая ему жизнь, погиб в Афганистане, так ничего и не узнав о человеке, ради которого пожертвовал собой. Обстоятельства смерти парня так и остались тайной для его семьи, жившей в Оклахоме.

Морской офицер, вышедший из помещения химчистки, уехал в мини-вэне с пустым детским креслом на заднем сиденье.

Мужчина с серебристой шевелюрой заметил в зашторенном окне химчистки небольшую светящуюся табличку «Ремонт».

Было бы хорошо, если бы это в самом деле было так.

Проходя мимо угла, мужчина бросил взгляд на табличку с адресом. Выкрашенный в голубой цвет двухэтажный кирпичный таунхаус был домом номер 309. К входной двери цвета морской волны вели четыре черные металлические ступеньки. Мужчина медленно поднялся по ним и, сунув ключ в скважину замка, наконец оглянулся.

Белая машина проехала позади него и, сделав разворот на сто восемьдесят градусов, припарковалась на одном из свободных мест у тротуара носом в его сторону. За темными стеклами по-прежнему ничего не было видно. Водитель заглушил двигатель. Из автомобиля никто не вышел, его двери и окна оставались закрытыми.

Повернув ключ в замке, мужчина нажал на ручку и открыл дверь. Глаз его уловил едва заметное движение вблизи бедра. Это был лист с куста, который он перед уходом аккуратно заправил в щель между косяком и дверью. Теперь лист спланировал вниз, но мужчина успел поймать его на лету на достаточно большой высоте, что позволило ему не наклоняться. Глядя со стороны, было бы трудно понять, что именно он делает. Этот фокус мужчина проделывал ежедневно. Листья он обрывал с кустов, принадлежащих соседям. Прошлым летом он в какой-то момент даже забеспокоился, как бы они что-нибудь не заподозрили – олени, бешено плодившиеся в парке Рок-Крик, обычно начинали шнырять по округе и объедать листья с кустов ближе к осени.

Никто, однако, ни разу не заговаривал с ним об оборванных листьях – даже жившая по соседству лохматая ведьма, которая вечно околачивалась у металлической решетки забора своего участка вместе с визгливой, истеричной собачонкой грязно-белого цвета. Ведьма то и дело выкрикивала, обращаясь неизвестно к кому:

– До Северной Каролины этому месту как до луны!

Она была не права, однако мужчина, как и все остальные соседи, ни разу не рискнул указать ей на это.

Лист, который он успел подхватить на лету, говорил о том, что в его отсутствие дверь не открывали.

Впрочем, вполне возможно, что кто-то все же побывал в квартире, а затем тоже вставил лист в зазор между филенкой и косяком, чтобы замаскировать свой визит. Быть может, этот кто-то и сейчас оставался в его жилище.

Черт бы их побрал.

Войдя в дом, он захлопнул дверь и прижался к ней спиной изнутри. Розовый свет выглянувшего из-за туч закатного солнца неярко осветил не слишком богато обставленную комнату. На стене над камином висела плоская телевизионная панель – на ее приобретении настояла специалист по размещению. Камин мужчина топил ненужными бумагами и дровами, которые продавцы из Западной Виргинии развозили по городу в кузовах пикапов в самые холодные месяцы. Зеленый диван являлся собственностью хозяйки дома, которой пришлось в спешном порядке уехать в Бостон, к месту новой работы. Ей же принадлежала и кровать с медным изголовьем в главной спальне на втором этаже, где он спал. Владельцем остальной домашней утвари – пары стульев и прочей мелочи вроде спутникового радиоприемника с колонками-усилителями – был он.

Никто не атаковал его в слабом розовом свете заката, проникавшем в комнату через закрытые створки жалюзи.

Пока.

Внутреннее пространство одноквартирного таунхауса составляло шесть шагов в ширину и двадцать один в глубину. Пройдя от входной двери в сторону кухни, мимо ванной комнаты под лестницей, мужчина окинул взглядом уходящие вверх коричневые деревянные ступени и увидел, что кусочек зубной нити, протянутый им поперек лестничного пролета, не оборван и не отброшен в сторону чьим-то ботинком, а находится там, где был оставлен.

Или его попросту вернули на место.

Что ж, если его преследователи настолько хороши и действуют так осторожно и профессионально, если сейчас они ждут его в спальне, спрятавшись в платяном шкафу, то и черт с ними: в этом случае его уже можно считать проигравшим.

Он проверил ванную комнату на первом этаже. Крышка унитаза была поднята, и все остальное выглядело точно так же, как и всегда. Взглянув в зеркало над раковиной, в котором он увидел только собственное отражение, мужчина откинул с головы капюшон.

На кухне его тоже никто не караулил. Дверь черного хода оказалась заперта, замок на решетке ограждения тоже был на месте. За решеткой находился крохотный дворик, посередине которого располагалась небольшая деревянная платформа. Из квадратного отверстия, сделанного в самом ее центре, тянулся вверх доходивший мужчине до пояса декоративный японский клен. Дворик был огорожен невысоким деревянным забором из серых выветрившихся досок, в котором имелась неширокая калитка, снабженная щеколдой. Щеколда была закрыта, но любому, кто проходил вдоль забора, сразу же становилось ясно, что калитка лишь создает иллюзию безопасности.

Ему разрешили иметь в доме ножи – кухонные, предназначенные для приготовления пищи.

Специалист по размещению небрежно упомянула о том, что они ему нужны, когда они составляли список покупок во время визита в отдел обустройства жилья в Форт-Миде, между федеральным округом Колумбия и Балтимором, где располагалась официальная штаб-квартира Агентства национальной безопасности. Так у него появился кухонный комплект ножей для мяса, деревянная стойка для их хранения с приспособлением для заточки, бритвенной остроты нож для приготовления филе, зубчатый хлебный нож и мясницкий тесак с широким лезвием, вид которого невольно напоминал ему о битве при Аламо.

Он подавил в себе желание вооружиться одним из этих клинков – слишком уж глупо было бы сидеть на диване в гостиной с ножом в руках в напряженном ожидании.

Плащ промок насквозь. Мужчина дрожал от холода. Раздевшись, он зашел в ванную, чтобы опорожнить мочевой пузырь. Затем, с шумом спустив воду, прошел в гостиную, повесил плащ на плечики и убрал в платяной шкаф.

Они были где-то снаружи. Конечно, они были где-то снаружи – а как же иначе?

Но сегодня они могли и не прийти за ним.

А могли и никогда не прийти.

Возможно, за ним всего лишь наблюдали.

Входная дверь цвета морской волны содрогнулась от стука.

Глава 2

«…есть вещи, о которых мы не знаем. Мы также знаем, что есть вещи, о которых мы не знаем».

Дональд Рамсфелд, министр обороны США

Фэй Дозье осторожно прикрыла за собой дверь автомобиля, который они припарковали на Одиннадцатой улице, расстегнула короткий черный плащ и несколько раз сжала и разжала кулаки, разгоняя кровь. Она с любопытством разглядывала голубой кирпичный дом с дверью цвета морской волны. На правом боку ощущалась приятная тяжесть кобуры с пистолетом.

Ее напарник Питер сильно хлопнул дверью, нисколько не заботясь о том, что этот звук кто-то услышит, как и о том, что кто-то, чье внимание привлечет этот звук, увидит, как Фэй, обходя машину, направляется к нему. На Питере был рыжевато-коричневый плащ, во внутреннем кармане которого явно лежало что-то явно более габаритное, чем книга. В руке Питер держал серебристый атташе-кейс.

– Не забывай, – сказал он, – на этот раз ведущая – ты.

– Почему мы занимаемся именно им? – спросила она, разглядывая дом и прикидывая наилучшие направления подхода к нему. – И почему сейчас? Его нет в сегодняшнем списке. После того, что мы проделали в графстве Принс-Джордж с линиями постоянного тока и с тем парнем из талибов, который очень хотел, чтобы его сын поступил в колледж, этот тип как-то выбивается из общей картины, так что…

– Нам в любом случае предстояло им заняться. Почему бы не сделать это сейчас?

Словно два ястреба, спорхнувшие с одной ветки, мужчина и женщина перешли дорогу и направились к дому.

– Тебе ведь все равно нечего делать сегодня вечером, верно? – заметил Питер и рассмеялся.

«Как в воду глядел», – подумала Фэй, понимая, что он ничего не знал, не мог знать. Никто не мог.

– На этот раз будь повнимательнее, салага, – бросил Питер.

– С каких это пор я стала салагой?

– Здесь, со мной, ты именно салага – без вариантов. И если ты ведущая, то только потому, что я так решил. Я считаю, что пора и тебе наконец заняться серьезным делом.

– Ты просто очаровашка.

– Мне все это говорят.

Они ступили на тротуар рядом с голубым домом с дверью цвета морской волны.

– Послушай, – сказал Питер, обращаясь к напарнице, которая, конечно же, не была неопытным новичком. Однако работать с ней по доброй воле он бы не стал. Фэй ему попросту навязали. – Не торопись. Сделай все по-умному, качественно, так, как надо. А потом, – добавил он, когда они подошли к лестнице из четырех металлических ступенек, – так же старательно подготовь рапорт.

– Погоди, а ты что будешь делать, пока я буду всем этим заниматься?

– Писать свой рапорт. Ты ведь сама сказала, что тебе сегодня вечером нечем заняться, – улыбнулся Питер.

– Я этого не говорила, – возразила Фэй и развернула левую ладонь. Только такой профессионал, как Питер, сумел разглядеть в этом незамысловатом жесте сигнал «держись сзади».

Питер спустился с железных ступенек и расположился таким образом, чтобы уловить малейшее движение в окнах на обоих этажах голубого кирпичного таунхауса.

Фэй постучала в дверь цвета морской волны.

Глава 3

«…мы обливаемся потом в погоне за американской мечтой».

Брюс Спрингстин. «Рожденные бежать»

Именно так и решаются вопросы жизни и смерти.

Ты слышишь стук и думаешь, стоит ли открывать.

Распахнув синевато-зеленую дверь, он увидел их.

Женщину, стоящую у порога.

Мужчину, занявшего позицию в крохотном палисадничке, ограниченном черным металлическим забором.

Если они ликвидаторы, то она – стрелок.

Женщина, однако, продолжала стоять в дверном проеме, внимательно рассматривая хозяина дома зелеными глазами.

На вид ей было лет тридцать, может, чуть больше. Черный плащ расстегнут. Хорошенькая, но в уличной толпе на такую вряд ли обратишь внимание. Каштановые волосы, достаточно длинные, чтобы можно было сделать стильную прическу, но слишком короткие, чтобы их легко можно было захватить рукой. Овальное лицо без явных национальных признаков – весьма характерная история для современной Америки. Нос, который, похоже, немного подправил хирург. Ненакрашенные губы. В линии плеч угадывается нечто похожее на военную выправку. Руки свободно висят вдоль тела, по кистям видно, что оружие, скорее всего, привыкла держать в правой. Никаких колец. Темные брюки. Туфли без каблуков, позволяющие при необходимости как быстро бежать, так и нанести противнику резкий, болезненный удар ногой.

Она продолжала молча стоять в лучах закатного солнца, и дом через открытую дверь наполнялся запахом закончившегося дождя.

Ожидание. Самая трудная вещь на свете.

Ожидание подходящего момента. Появления цели. Движения, на которое необходимо будет среагировать.

Мужчина, стоявший за ее спиной и страхующий женщину, откашлялся. Его лицо кажется знакомым… Он явно старше. Лет пятьдесят, белый, лысый. Под плащом угадываются мощные мышцы. В левой руке серебристый кейс, правая висит вдоль тела, ладонь разжата. Он обеспечивает прикрытие, то есть следит за действиями того, кто открыл дверь, а также фиксирует любое движение внутри дома, в том числе наблюдает за окнами. И все же то, как он откашлялся, выдало в нем руководителя, а не подчиненного. Или, может быть…

– Как ваши дела? – спросила женщина.

Скажи ей правду.

– Я не знаю.

– Мы можем войти?

– Ты не можешь сказать «нет», приятель, – подал голос мужчина.

– Я мог бы, но что это даст? – сказал хозяин дома и, повернувшись, двинулся внутрь.

Визитеры последовали за ним. Мужчина в рыжевато-коричневом плаще закрыл дверь, отделив внутреннее пространство дома от остального мира.

– Черт возьми, надеюсь, вы тот, кто нам нужен! – произнесла женщина с неискренней улыбкой. – Вас зовут…

– Я всегда ненавидел имя, данное мне при рождении: Рональд. Какое-то время я, кажется, был Джо. Иногда мне приходилось носить другие имена – Рауль, Ник, Жак, даже, как ни странно, Синь Чу.

– Называй его… – начал лысый мужчина.

Питер! Лысого, который страховал женщину, зовут Питер.

– …Кондор.

Вот так.

– Это ошибка, – сказал седой мужчина.

– Почему? – спросила женщина.

– Потому что агентство меняет кодовые имена сотрудникам. Раньше Кондором был Фрэнк Старджис, парень, который имел какое-то отношение к Уотергейтскому делу. Потом я. В те времена, имея кличку, я чувствовал себя так, будто во мне живут два разных человека – реальный я и мой кинодвойник, более умный, внешне более привлекательный, более правильный. Пока я сидел взаперти, мое кодовое имя перешло к другому. С тем, кому оно досталось, что-то стряслось – мне так и не сказали, что именно. Но меня снова стали называть Кондором.

– Какое у вас сейчас агентурное имя? – спросила женщина.

– Вин.

– Почему Вин?

– Так зовут моего любимого героя из фильма «Великолепная семерка». Его сыграл Стив Маккуин.

– Меня зовут Фэй Дозье. Как мне все-таки вас называть – Кондор или Вин?

– Решайте сами.

Лысый Питер поставил серебристый кейс на пол и достал из кармана плаща айпад.

– Инструкцию помнишь? – деловито поинтересовался он.

– Значит, это мое первое тестирование в домашних условиях после моего возвращения в систему?

– Раньше он был куда симпатичнее, верно? – спросила Фэй, взглядом указывая на Питера.

– Волос у него точно было больше.

– Я тогда был лысый, как… ладно, не важно.

Фэй увидела искорку в глазах Кондора-Вина. На его губах появилась едва заметная улыбка.

– Сними ботинки и встань к стене, вон туда, к радиоприемнику. Прижмись к ней спиной и сведи пятки вместе, – скомандовал Питер.

«Попробуй незаметно согнуть колени», – приказал себе седовласый мужчина, стоя на полу в черных носках. Это даст возможность немного уменьшить рост.

Питер навел на хозяина дома экран айпада.

– Не двигайся, – сказал он.

Мелькнула вспышка, раздался негромкий щелчок – сработала встроенная фотокамера.

– Повернись направо, лицом к радиоприемнику, – велел Питер.

– Вы любите слушать радио? – поинтересовалась Фэй. – Что именно – наверное, новостные станции?

Еще одна вспышка, сопровождаемая щелчком.

– Мне повезло. Я могу позволить себе радио, которое получает информацию со спутников. Причем не только новости.

– Ты еще расскажи ей про послания из открытого космоса. – В голосе лысого мужчины с айпадом в руках зазвучали презрительные нотки. – Повернись ко мне другим боком.

– Она про это и так знает.

– Нет, не знаю.

– Еще как знаете. Представьте, вы занимаетесь какими-то своими делами, думаете о чем-то своем, может быть, сидите за рулем. И вдруг из радиоприемника раздается песня, и вы, где бы ни находились и что бы ни делали, вдруг понимаете, что она попала вам прямо в сердце. Это послание, которое приходит откуда-то с просторов Вселенной и задевает самые чувствительные струны в вашей душе. И когда вы слышите его, у вас возникает какое-то особое, непередаваемое чувство… да!

Щелк.

– А новости, которые передают по радио, я не люблю. Какие-то неведомые мне люди, которых я даже не вижу, что-то мне рассказывают… Нет, это не по мне. Зато музыка, которая слышится из динамика радиоприемника, дает нечто очень важное, говорит что-то обо мне, обо всех людях. Это как поэзия. Или кино. Или захватывающий роман.

– Но есть ведь такие радиопередачи, которые непосредственно касаются вашей реальной жизни, – заметила женщина.

– Да.

– Значит, у него в голове не голоса, а аккорды, – пробормотал Питер.

– А вам что помогает примириться с действительностью? – спросил, обращаясь к нему, Кондор.

– Мне? – Питер покачал в ладони айпад. – Я выполняю программу.

– Как вам работается? Есть какие-нибудь проблемы? – обратилась к Вину Фэй.

– Никаких. Я появляюсь, делаю что положено. И отправляюсь домой.

Пройдя на кухню, Фэй открыла холодильник.

– Так, что у нас тут? Молоко – надеюсь, оно свежее. Контейнеры с какими-то остатками. Масло. Ванильный йогурт. Голубика. Этот хлеб, похоже, заплесневел. Слушайте, зачем вам столько вареного риса? Вы, наверное, любите китайскую еду.

– Как и все.

– Похоже, вы в хорошей физической форме.

– Я регулярно делаю гимнастику тайцзи.

– Вы всегда застилаете постель? – поинтересовалась женщина, увидев беспорядок, царивший на втором этаже, с которым явно диссонировала аккуратно заправленная кровать с изголовьем из медных прутьев.

– А кто станет делать это за меня? – пожал плечами хозяин дома. – Это одна из привычек любого бывшего заключенного. Своего рода синдром.

Фэй, открыв платяной шкаф, взглянула на висящую внутри одежду. Питер сфотографировал ее на айпад.

Затем женщина направилась в ванную комнату и внимательно ее осмотрела. Сиденье унитаза было поднято. На кронштейне для душа висело голубое полотенце. Фэй открыла зеркальную дверцу шкафчика, подвешенного над раковиной.

О черт.

На двух полках шкафчика выстроились, словно солдаты на параде, ряды флаконов с таблетками, которые обвивали язычки рецептов. Большинство названий на этикетках заканчивались на «зин» и «мин». Кроме того, в них часто встречалась буква «экс». Таблетки и пилюли были самые разные – голубые, белые, желтые, зеленые. Круглые, сферические, словно мячики, овальные. Гелиевые капсулы, желатиновые капсулы. Несколько препаратов предназначались для людей, страдающих атеросклерозом.

– Я видела по телевизору рекламу этого лекарства, – сказала Фэй, указывая на один из флаконов. – В том ролике были обнаженные мужчина и женщина, в сумерках сидевшие где-то на открытом воздухе рядом друг с другом, каждый в своей ванне.

– В дневное время этот препарат тоже бывает полезен для парней вроде меня… с некоторыми проблемами.

– Вот как? – Фэй вперила в Вина пристальный взгляд. – И как же ее зовут?

– Той, кого вы имеете в виду, не существует.

– Хорошо, пускай это будет он – мне все равно…

– Для того, чтобы у человека возникли к кому-то некие романтические чувства, мало просто выпить пилюлю.

– Расскажите мне о вашей личной жизни. – Взгляд женщины немного смягчился. – Есть ли у вас кто-то сейчас? Если нет, то кто был вашим близким человеком в последнее время?

Ярко-красные губы шепчут: «Тсс».

– Мне трудно ответить на этот вопрос.

– Есть много разных лекарств, которые необходимы мужчинам, которым постоянно хочется в туалет. Вероятно, ваши доктора выбрали то, что подходит вам лучше всего.

– Думаю, вы совершенно правы.

Фэй посмотрела на Кондора, затем снова перевела взгляд на ряды флаконов. Ее глаза скользнули по расписанию приема медикаментов, прикрепленному скотчем к внутренней стороне дверцы шкафчика.

– Тринадцать таблеток в день, – произнесла она.

– Каждый должен быть одурманен, – сказал Вин и, взглянув на Фэй, понял, что, несмотря на молодость, она узнала цитату из Боба Дилана.

– Есть хоть что-то, от чего вас не пытаются лечить с помощью таблеток?

– Рак и сходные с ним заболевания-убийцы. Ими я вроде бы не страдаю.

– Вы часто думаете об убийцах?

– Вы серьезно? Странно слышать этот вопрос от вас.

Питер тяжело протопал мимо ванной комнаты на второй этаж.

– Какой у вас диагноз? – спросила женщина.

– Посттравматический стресс. Параноидальный психоз. Утрата чувства реальности. Депрессия. Бредовый синдром. Тревожность. Могу добавить еще несколько заумных формулировок.

– И что это означает в практическом смысле?

– Иногда мне кажется, что все происходящее со мной – это кино. Я словно теряюсь во времени. Порой меня мучают воспоминания. Таблетки помогают с этим бороться. А тут еще и вы появились. Похоже, делается все возможное, чтобы я мог забыть прошлое и жить дальше.

– И как же все это происходит? Я имею в виду ваши воспоминания.

– Это похоже на вспышки в мозгу, которые высвечивают то, что случилось когда-то давно. Я словно вижу сны. Передо мной проходят призраки прошлого. Но в целом я в порядке. Мое состояние вполне рабочее – не хуже, чем у любого другого.

Судя по звуку, Питер вошел в забитую хламом кладовку и принялся делать снимки там.

– Имена, лица – все это ускользает из моей памяти, – снова заговорил Кондор, он же Вин. – Память вообще очень избирательна. Взять, к примеру, Кевина Пауэлла. Я могу сказать вам, как он умер, но кто он был такой… Я помню Виктора и еще четырех человек, вместе с которыми меня держали в секретном заведении для умалишенных, принадлежащем ЦРУ, а своего первого руководителя в Агентстве – нет. Помню, как читал книжки, помню слова «секция девять, департамент семнадцать» – там происходило что-то такое, о чем я не могу даже думать. Не заставляйте меня думать об этом, не надо. Ясность наступила, когда в прошлом году я вышел на свободу. Все, что происходило до этого, – как в тумане. Я помню первую женщину, которую увидел обнаженной, но не тех людей, которых убивал. Иногда, размышляя о смерти, об убийствах, я почему-то начинаю ощущать запах мужского туалета. Помню переулки в Бейруте. Бары в Амстердаме. Аэродромы в джунглях. Какую-то забегаловку в Бруклине. Скоростные автострады в Лос-Анджелесе. Как меня подстрелили. Как сам стрелял в ответ. Как сломать человеку шею. И еще – как я бреду по улице какого-то города, название которого не могу вспомнить, и по шее у меня бегут мурашки. Да, и еще одно: что мое любимое оружие – автоматический пистолет «Кольт-девятнадцать-одиннадцать» сорок пятого калибра.

– В вашем состоянии происходят какие-то изменения?

Солги.

– Нет, не вижу никакой динамики. Во всяком случае, пока я принимаю наркотики.

– Лекарства, – поправила Кондора женщина.

– Разве лекарства принимают не для того, чтобы состояние улучшалось? – улыбнулся он.

Женщина пожала плечами. Его вопрос вызвал у нее ответную легкую улыбку.

– Если исходить из диагноза, то для меня лучше всего – оставаться в неведении по поводу того, что сидит где-то в глубинах моей памяти.

– Но ведь это «что-то» все равно там есть.

– Вы так считаете? Что ж, возможно, вы правы. На самом деле сейчас я точно знаю только то, что нахожусь здесь и занимаюсь чем-то, что имеет отношение к работе. Но иногда… Иногда у меня возникает странное видение. Мне представляется, что я сижу на скамье в парке. Погода просто прекрасная, надо мной голубое небо, кругом деревья, зеленая трава. Стоит полная тишина, если не считать какого-то едва слышного свиста. Я чувствую запах человеческого пота. На коленях у меня айпад. На его экране я вижу изображение, которое транслируется с беспилотника: тонкие, словно кисея, облака и земля где-то далеко внизу. Потом я начинаю различать здания, они все ближе и ближе. Затем в центре экрана появляется изображение какого-то парка. Я вижу скамейки и понимаю, что если буду продолжать сидеть на месте, следующим, что предстанет передо мной на экране айпада, будет мое собственное изображение.

Она смотрит на тебя, приоткрыв рот от удивления.

У порога ванной комнаты, блестя лысиной, возник Питер, захлопнул крышку алюминиевого кейса и сказал:

– Вы не могли бы выйти, чтобы я сделал еще несколько снимков?

Оказавшись в холле, Фэй указала взглядом на спальню и кладовую.

– Я нигде не видела компьютера. Он у вас есть? Может быть, лэптоп? Или таблетка? Вы ведете дневник или, скажем, журнал своих видений?

– Нет. Я соблюдаю все условия, которые были мне поставлены. Вам прекрасно известно, что возможностей моего сотового телефона едва хватает для того, чтобы позвонить на линию «Агент в сложной ситуации». К тому же у вас есть все записи прослушки.

Из ванной комнаты послышался щелчок сработавшей фотокамеры айпада.

– Эй, Кондор! – проорал Питер. – Ты ведь знаешь, анализ мочи все равно все покажет, так что скажи честно: ты все еще покупаешь тот напиток у антрополога из Смитсоновского института?

Щелчок.

– Меня снабжает им один поставщик травы.

В ухмылке Питера, вышедшего из ванной, не было ни тени сочувствия.

– Если попадешься на этом, тебе конец.

– В таком случае, полагаю, нам всем следует быть осторожными.

– Что это еще за напиток? – поинтересовалась Фэй.

– От него я испытываю эйфорию. Мне, во всяком случае, так кажется. По крайней мере при наличии в организме всех тех таблеток, которые я пью. Еще я время от времени выпиваю пару стаканов красного вина – но это, считайте, по рекомендации врача, чтобы прочистить артерии и вены.

– Как бы то ни было, – произнес Питер, открыв свой серебристый кейс, – снимай штаны и напруди-ка мне вот в этот пластиковый контейнер, чтобы я мог сделать анализ.

С этими словами он черным маркером написал на прилепленной к контейнеру белой наклейке «Кондор».

– Извините. Я опорожнил мочевой пузырь как раз перед тем, как вы постучали в дверь.

– Твою мать! – недовольно воскликнул Питер.

– Это вы мне? – осведомился хозяин квартиры.

На лице Фэй промелькнула тень улыбки.

Она смотрела этот фильм? Или это относится к тебе? А может, она пытается оценить полученную информацию и не успевает контролировать собственное лицо?

Питер помахал рукой, в которой был зажат пластиковый контейнер.

– Я видел у тебя на плите стеклянный чайник с холодным кофе, – заявил он. – Полагаю, он был сварен сегодня утром. Так вот, я налью чашку, разогрею ее в микроволновке, и ты выпьешь ее по-быстрому, даже если будет горячо. Вскоре после этого тебе не составит труда наполнить эту посудину, и тогда мы сможем убраться отсюда.

– С молоком.

– Что? – не понял Питер.

– Я люблю добавлять в кофе молоко. Это не займет много времени.

– Мать твою, – выдохнул Питер и тяжело затопал вниз по лестнице.

– Мать твою, – повторил Вин задумчиво. – Интересно, будут ли у меня когда-нибудь дети.

Он перевел взгляд на Фэй и моргнул.

– По возрасту вы вполне могли бы быть моей дочерью.

– Вы совсем не похожи на моего отца.

– Почему?

– Потому что вы здесь, – ответила женщина и отвернулась – пожалуй, слишком поспешно. – Нам следует находиться рядом с Питером.

– Если бы я спросил, равны ли вы с ним по уровню полномочий, что бы вы ответили?

– А вы как думаете?

– Он из внутренней безопасности и работает там так давно, что не важно, чем он занимался до этого. А вы… Думаю, вы из фирмы. Моей прежней фирмы. ЦРУ.

– Мы оба работаем в отделе внутренней безопасности.

– Это был ваш выбор?

– Пойдемте вниз, – предложила Фэй и начала медленно спускаться по ступенькам. – Кстати, где вы припарковали свою машину?

– Вы же знаете, мне не разрешается иметь машину, – ответил Кондор, оставаясь на верхней площадке лестницы. – Так что мое водительское удостоверение – это просто бумажка, которую я таскаю в кармане по привычке. Но я помню, что мне приходилось водить автомобиль. Иногда у меня в мозгу возникает картина – я сижу за рулем, а машина рыскает из стороны в сторону на черном льду.

Вин зашагал вниз следом за Фэй.

– Вам повезло, что станция метро совсем рядом, – заметила женщина, когда они оказались в гостиной.

– Но это же голубая ветка.

– Ну да, но ведь с нее можно попасть на…

– Я не люблю ездить по голубой ветке.

На кухне звякнул сигнал микроволновки.

– То есть…

– Голубая – это голубая. А мне нравится красная линия.

Фэй закрыла глаза и потерла переносицу кончиками пальцев. У нее не было лака на ногтях. И никаким парфюмом от нее не пахло. Она широко распахнула глаза.

– Глаза устают? – спросил Кондор.

Женщина пожала плечами.

– Возможно, это оттого, что у вас машина белого цвета. Он обычно сильно бликует – даже затемненное стекло не помогает, – предположил Кондор.

– Мы приехали сюда вовсе не на белой машине, – сказала Фэй.

Глава 4

«Гулянка зомби».

Кингстон Трио

Фэй распахнула дверь цвета морской волны и вышла в зону поражения.

Наиболее безопасным для нее было бы, не пересекая проезжую часть, двигаться вдоль края тротуара, укрываясь за припаркованными автомобилями. Они по крайней мере могли бы обеспечить ей хотя бы частичное прикрытие от тех, кто сидел в белой машине с тонированными стеклами в конце квартала, на противоположной стороне улицы.

Она сошла с металлических ступенек крыльца и проскользнула между двумя ближайшими машинами, представив, как прикрывающий ее Питер, сидя на корточках у окна дома из голубоватого кирпича, беззвучно ругает ее на чем свет стоит.

Питер всегда предпочитал самые безопасные сценарии. Подумав об этом, она вышла на проезжую часть Одиннадцатой улицы и, пересекая ее по диагонали, двинулась к белому автомобилю. Ее отделяли от него одиннадцать машин… девять…

Фэй услышала, как двигатель автомобиля заработал.

Не поднимай руки, держи их внизу, приказала она себе.

Мотор взревел, взвизгнули покрышки.

Фары белого автомобиля вспыхнули, словно глаза дракона.

Фэй замерла на месте, как олень на загородном шоссе, парализованный светом приближающегося грузовика или автобуса.

Белая машина сорвалась с места, мгновенно развернулась на сто восемьдесят градусов и умчалась. Красный свет задних габаритов растаял в наступающей темноте.

Фэй нажала кнопку «стоп» на корпусе айфона, который она незаметно держала в правой руке, направляя дисплей в сторону белого автомобиля.

– Здесь ровным счетом ничего, – заключил через пять минут Питер, глядя на экран устройства. Они сидели на кухне, в которой пахло горячим кофе.

На экране айфона был виден тротуар, машины, между которыми Фэй протиснулась, прежде чем выйти на проезжую часть, затем ряд автомобилей, припаркованных на противоположной стороне улицы. Промелькнули верхушки деревьев с голыми ветвями и скаты крыш. Затем – яркий белый свет фар и удаляющиеся красные огни задних габаритов…

– Ну что ж, белая машина – все-таки кое-что, – вздохнул Кондор. – Значит, она мне не померещилась.

– Не померещилась? – переспросил Питер. – Ты сказал, что белый автомобиль следовал за тобой, когда ты шел домой. Однако мы его не видели. По-твоему, мы сумасшедшие? Да, какая-то белая машина была припаркована неподалеку от твоего дома, но… уехала. И что?

– А вы как думаете? – спросил Кондор, глядя на Фэй.

– Не знаю, что и думать, – ответила она.

– Это тоже кое-что, – усмехнулся Кондор.

– О да, – подхватил Питер. – Возможно, верное понимание этого факта придет к ней в виде озарения, когда мы будем возвращаться на базу. Что до меня, то я думаю, что ты просто наглотался какого-то травяного дерьма незадолго до того, как мы постучались в твою дверь, – вот и несешь всякую ахинею. А теперь возьми контейнер, сними штаны и сдай наконец мочу для анализа, чтобы мы могли отправиться восвояси.

Кондор взял из рук Питера пластиковый сосуд.

– Теперь я задам сугубо официальный вопрос, – снова заговорил Питер. – Можем ли мы, представители благодарной нации, что-нибудь для тебя сделать?

– Вы уже все сделали, – суховато ответил Кондор и, переведя взгляд на Фэй, добавил: – Я лично ничего против не имею, но вообще-то смотреть на это не обязательно.

С этими словами он расстегнул брюки и дал им соскользнуть вниз.

Фэй вышла из кухни и отправилась в гостиную. Там, ступая по разбросанным по полу обрывкам газет, она принялась разглядывать прикрепленные кнопками к стене какие-то бумажные клочки и обрывки, которые почему-то показались ей похожими на странные талисманы.

Возможно, потому, что ей были известны ее дальнейшие действия, Фэй удалось без труда заставить себя думать о Кондоре как о Вине. Перед ней был седой мужчина с голубыми глазами, которому медики из Агентства наверняка сделали лазерную насечку роговицы, чтобы увеличить остроту зрения. Выступающие скулы, чисто выбритый подбородок. Мужчина явно был хорошо тренирован, однако по его виду чувствовалось, что десятилетия тяжелых физических и психологических нагрузок дают о себе знать. И все же в нем ощущался какой-то внутренний стержень, нечто такое, что говорило – он все еще в деле. Может, его диагноз не дает о нем полного представления?

– Вин, я положила на каминную полку карточку с моими телефонами в отделе внутренней безопасности.

Питер защелкнул замки своего серебристого чемоданчика.

– У него столько номеров горячей линии «сотрудник в опасности», что он не сможет использовать все, даже если захочет, – пробормотал напарник Фэй. – Да еще запасные контакты. Поехали отсюда.

– Если вы снова увидите эту машину, – сказала Фэй, не обращая внимания на явное нетерпение Питера, – или еще что-то подозрительное… Позвоните.

Выходя на улицу, она одарила Вина улыбкой, в которой чувствовалась искренняя теплота. Как только за ней и Питером закрылась дверь, улыбка исчезла, и Фэй с яростью напустилась на одетого в рыжевато-коричневый плащ напарника-руководителя:

– Черт бы тебя побрал! Почему ты был с ним таким бесчувственным?

Питер остановился посреди улицы и резко повернулся к Фэй. Отразив луч фонаря, его серебристый кейс блеснул в темноте, словно рыбий бок.

– Послушай, есть всего два типа людей…

– Чушь! Есть очень много типов людей – столько же, сколько самих людей! И если ты, делая свою работу, проявляешь грубость и неуважение к этому человеку, не надо прикрываться фразами вроде «есть мы и все остальные».

– Я хотел сказать, что наше дело в конечном счете формирует два типа людей. Агентов, которые в итоге устают настолько, что становятся равнодушными. И других – таких, которым с самого начала на все плевать.

– Но мы, между прочим, занимаемся вопросами, связанными с национальной безопасностью. Мы без конца проверяем пожилого человека, который бежал из СССР, от советских спецслужб. Он отсутствовал почти столько же, сколько ты живешь на свете. И в то же самое время мы тщательно следим за тем, чтобы террорист из Аль-Каиды, который сдался нам в Марокко шесть лет назад, регулярно получал выплаты, предусмотренные договоренностью. А он сидит на своей заднице у себя в камере и ничего нам не говорит, кроме того, что мы и так уже знаем. По тому, как ты вел себя с Кондором, я вижу, что ты не из тех, кому с самого начала было на все наплевать.

Питер покачал лысой головой.

– Значит, меня записали в разряд уставших и равнодушных. Но если человек устал и стал равнодушным, это уже навсегда. Ну а твоя проблема в чем? Начхала на что-то такое, на что чихать не следовало?

– А что, если я пристрелила моего прежнего агента-супервайзера.

– Ну и положить мне на это, – заявил Питер. – Даже если ты сделаешь то же самое сейчас, мне все равно. По-моему, ты тратишь слишком много эмоциональной энергии на этого старого торчка Кондора.

– Ты же видел, сколько лекарств у него в аптечке. Похоже, его сознательно глушат препаратами.

– В таком случае ему повезло. Руки, ноги, член у него на месте. Он вполне в состоянии обналичить чек и получить пособие как агент, отошедший от дел. И целая толпа людей, в том числе мы с тобой, следит за тем, чтобы с ним все было в порядке. – Питер нацелил на Фэй указательный палец. – А кто будет следить за тем, в порядке ли мы?

– Может, он это заслужил. Когда выполнял какую-нибудь трудную миссию, которая подорвала его силы.

– А может, – подхватил Питер, – мы приставлены к нему в качестве нянек, чтобы ему не было скучно. Ладно, плевал я на все на это и на него самого тоже. А заодно и на фантазии, которые лезут в голову этому старому наркоману.

Повернувшись спиной к Фэй, Питер направился к машине, держа в руке ключи.

– Есть три типа людей, – сказала Фэй, глядя ему вслед. – Живые, мертвые и выключенные. Это особенность современной эпохи – эпохи кино, телевидения, политических шоу, модных показов в Нью-Йорке. Интересно, к какой категории принадлежишь ты. Похоже, ты – из разряда зомби, которым все до лампочки.

– Ага, – пробурчал Питер. – И нас таких много. Садись в машину.

Глава 5

«Клоун в костюме карамельного цвета, которого называют Песчаным человеком…»

Рой Орбисон. «Во сне»

Кондор посмотрел на свое отражение в панели большого телевизора, висящего над камином. Ему показалось, что на экране движутся призраки.

Он взглянул на визитную карточку женщины-агента, лежащую на каминной полке. Фэй Дозье. Интересно, хоть что-нибудь из ее личных данных правда?

Она и ее лысый спутник побывали у него дома, видели стену с газетными и журнальными вырезками и сделали множество фотографий.

Кондор вспомнил звук, который издавала камера айпада Питера, и мысленно мгновенно перенесся на некий заброшенный склад где-то на территории Америки. Тот самый, где в одном из помещений лежал на полу провонявший потом борцовский ковер. Тот, где ему довелось учиться стрелять. Бах! В закрытом помещении тира, разделенном перегородками, выстрелы звучали оглушительно. Он припомнил человека с неприметной внешностью и душой, израненной вьетнамской войной. Держа в руке пластиковый стакан с дымящимся кофе, он сказал Кондору, которому тогда было всего двадцать с небольшим лет: «Научись держать все свои тайны на виду. Тогда, если к тебе когда-нибудь придут плохие парни и станут их искать, они ничего не найдут». С этими словами человек выплеснул обжигающий кофе Кондору в лицо. Даже сейчас, в этот дождливый апрельский вечер 2013 года, находясь в Вашингтоне, в арендованном им доме, Кондор сжался от воспоминания о том, какие ощущения тогда испытал.

Он окинул взглядом стену, испещренную прилепленными к ней газетными фото и страницами, вырванными из книг и журналов. Среди них были те, которые играли роль ключей к разгадке всего ребуса. Он специально проткнул в них небольшие треугольные отверстия, чтобы не запутаться самому. В других статьях и фото, приклеенных к кирпичной кладке, тоже имелись дырки, но важными были только те, на которых их было по три. Внешне, однако, все выглядело как дело рук сумасшедшего.

Если бы он только знал, что эти ключи означали…

Фото из «Нью-Йорк таймс», на котором был изображен летящий на фоне лунного неба черный, хищного вида беспилотник. Подпись под снимком гласила: «Как и другие, менее смертоносные высокотехнологичные игрушки, беспилотные средства удовлетворяют нашу страсть к получению немедленного результата».

Вырезанный из какой-то книги снимок британского спецназовца, глядящего через ограду на здание иранского посольства в Лондоне во время антитеррористической операции 1980 года.

Дымящиеся башни-близнецы Международного торгового центра в Нью-Йорке.

Газетное фото 2013 года, на котором китайцы с респираторами на лицах делают гимнастику тайцзи в Пекине в условиях такого смога, что людей, находящихся в каких-нибудь нескольких футах от объектива камеры, почти не видно.

Черно-белое фото из какого-то журнала, посвященного проблемам кинематографа, на котором очередной герой, по-видимому, мастер кунг-фу, расшвыривает противников в разные стороны, и длинные полы его кожаного пальто описывают в воздухе круг, следуя за стремительным движением тела.

Портрет Брюса Спрингстина из «Вашингтон пост» с подписью «Дао Брюса».

Снимок, на котором какой-то репортер умудрился запечатлеть охваченного языками пламени бегущего человека, совершающего самосожжение во время Арабской весны.

Газетные фото картины Эдварда Хоппера с изображением безлюдной заправочной станции и принадлежащего кисти другого художника портрета женщины с черными волосами, лежащими на плечах, и лицом в виде розового пятна с неразличимыми чертами.

Еще один снимок, на этот раз вызывающий вполне очевидную ассоциацию, – распростертый в небе кондор.

Если бы только это было возможно…

Напоминая себе, что его зовут Вин, он разогрел в микроволновке остатки китайской еды и проглотил свой импровизированный ужин, имевший вкус картона, политого соевым соусом.

Затем, держа в руке стакан с водой и бритвенное лезвие, отправился наверх, по пути натянув поперек ступенек лестницы кусок зубной нити. Он знал, что это весьма хрупкое заграждение может тем не менее привести убийцу, если он проникнет в дом, в замешательство, заставить его издать какой-нибудь лишний звук и раньше времени обнаружить себя.

Бритвенным лезвием он поскоблил прописанные ему таблетки, тем самым существенно уменьшив дозу лекарств – однако не слишком сильно, чтобы препараты присутствовали в моче и, плюс ко всему, могли замаскировать следы употребления марихуаны либо какие-то другие отклонения от того, что медики Агентства считали нормой. Затем он проглотил обработанные бритвой пилюли, собрал все, что соскоблил с них, и спустил в унитаз, испытав мимолетный укол совести из-за того, что сильнодействующие препараты, попав в воды реки Потомак, могут причинить вред обитающей в ней рыбе.

Взглянув в зеркало, Кондор, чувствуя, как принятые лекарства начинают заволакивать туманом его сознание, не без труда различил собственное отражение. Его особое внимание привлекли глаза. Чернота зрачков почти закрыла голубую радужную оболочку.

Глава 6

«Мы торгуем свинцом».

Стив Маккуин. «Великолепная семерка»

Разыскивая нужную информацию в Чистилище, Фэй прятала в сжатом кулаке флэш-носитель.

Официально Чистилище, разумеется, называлось иначе. Это был Ситуационный центр специальных операций прикрытия национального разведывательного ведомства. Фабрика по производству специалистов в сфере разведдеятельности, занимающая четвертый уровень комплекса «Z» – здания, расположенного в Вашингтоне, федеральный округ Колумбия, неподалеку от магазинов «верхнего Джорджтауна», рядом с Висконсин-авеню и частной школой, где ежегодный взнос за обучение был вдвое больше, чем в государственном университете, который в свое время окончила Фэй.

И тем не менее это место обычно называли Чистилищем.

Во всяком случае, это делала Фэй – еще с тех времен, когда работала в ЦРУ.

«Вот я и снова в Чистилище», – думала она, сидя в помещении без окон и роясь в данных в поисках того, что ей было нужно. Лампы дневного освещения, установленные в верхней части стен и на потолке, заливали все вокруг мерцающим голубоватым сиянием. Стены были отделаны плиткой в виде зеленых керамических кубиков. Помещение было разделено на небольшие квадратные отсеки.

Сюда, помимо прочего, стекалась информация о кадровых перемещениях в шестнадцати официально существующих в США разведывательных организациях, деятельность которых не всегда укладывалась в общепринятые рамки обычных бюрократических процедур. В Чистилище имелся специальный отсек для ППС, или «персонала в переходной стадии». Этот термин подразумевал, в частности, агентов, аналитиков или административных работников, которые находились в стадии смены одной должности на другую, карабкаясь вверх или спускаясь вниз по строго секретной иерархической лестнице. Еще чаще под ППС подразумевались сотрудники предпенсионного возраста, которым нужно было найти подходящее пристанище, а также засветившиеся агенты или так называемые бунтари, попытавшиеся восстать против существующих порядков, но забывшие при этом должным образом прикрыть свой зад.

«По крайней мере меня не отправили в ППС», – подумала Фэй.

Во всяком случае, пока.

Зажатая в кулаке флэшка заметно нагрелась.

Департамент внутренней безопасности, в который ее сослали, занимал угловую часть этажа, на котором находилось Чистилище. Его помещение чем-то немного напоминало музейные залы Смитсоновского института. Своим интерьером огороженный пластиковыми стенами зал очень сильно напоминал отдел уголовных преступлений типового полицейского участка. В помещении было двенадцать столов, которые делили между собой Фэй и еще девятнадцать полевых агентов. Имелась и комната руководства с такими же пластиковыми стенами. В ней находилось начальство в количестве двух человек, в обязанности которых входил контроль за потенциальными перебежчиками и другими лицами, вызывающими подозрения, такими, как Кондор. Разумеется, на руководство возлагалось и множество других задач, решением которых занимались и департамент, и прочие смежные организации, а именно ЦРУ, ФБР, АНБ и прочие, включая новые ведомства, возникшие после теракта 11 сентября 2001 года.

Фэй посмотрела на часы в углу компьютерного монитора. В Вашингтоне, федеральный округ Колумбия, было девятнадцать часов двадцать две минуты. До двадцати одного часа оставалось еще девяносто восемь минут.

Ты сможешь это сделать. Если разыщешь Алекса, у тебя еще будет возможность…

Она нашла его в одном из отсеков, в котором не работало освещение.

– У тебя есть секунда? – спросила Фэй, присаживаясь на стул рядом с худощавым рыжеволосым мужчиной, одетым в белую рубашку, полосатый галстук и брюки цвета хаки.

– Вряд ли, – ответил Алекс, складывая в сумку инструменты, которые он использовал для установки на компьютер, стоящий на столе в отсеке, нового жесткого диска. – Меня переводят из запасных в основной состав.

– Рада за тебя.

– Послушай, тайник в мусорном контейнере, который я оборудовал, все еще в рабочем состоянии. Я проезжал мимо и проверил.

– Здорово. Вообще-то я хотела…

– Рассказать мне, что ты натворила? Наверное, есть о чем рассказывать, если ты оказалась здесь.

– Нет, дело не в этом. Дело в другом. Мне хочется помочь моему напарнику.

Фэй передала флэш-носитель Алексу. Когда-то он был ее инструктором по техническим вопросам в ЦРУ, и они случайно встретились в Чистилище неделю назад.

– Здесь видео, снятое на айфон. Белая машина делает резкий разворот и уезжает. Из-за света фар передний номер различить невозможно, но, может быть, задний номер все-таки можно прочесть…

Выполнение просьбы Фэй заняло у Алекса четыре минуты, из которых большая часть ушла на установку специального программного обеспечения на компьютер, в котором он только что поменял жесткий диск.

– Это номер штата Виргиния, – сказал он, когда они вместе с Фэй принялись, вглядываясь в монитор, рассматривать буквы и цифры на металлическом прямоугольнике номерного знака. – Я живу в Виргинии. Если ты тоже, можешь мне об этом сказать, – это не то, что назвать свое настоящее имя или что-то в этом роде…

На мониторе возникло новое окно.

– Вот так, – пробормотал Алекс. – Проверкой установлено, что этот номер должен быть установлен на зеленом джипе «Чероки», а не на белом «Ниссане», который мы видим здесь.

Фэй подавила желание выхватить из кармана сотовый.

Те, кто сидел в белой машине, знали, что мы – вернее, кто-то был в доме. Они уехали. Теперь, если они вернутся, это произойдет только тогда, когда они будут уверены, что им никто не помешает. Так что у меня – у нас, у Кондора – есть время.

«Но ведь он всего лишь «сгоревший», оставшийся не у дел агент, до которого никому из врагов нет никакого дела, – сказала она себе. – Если я нарушу инструкцию и начну действовать в обход моего супервайзера Питера, не представив предварительно соответствующий рапорт, я его подставлю и спровоцирую активацию режима тревоги – и все это только потому, что номерной знак не соответствует автомобилю, на котором он установлен… Во-первых, учитывая мой статус, никто ничего не станет делать – все будут только прикрывать собственную задницу. Во-вторых, это может быть расценено как еще один прокол с моей стороны, и если после него меня навсегда запрут в ППС, можно будет считать такой конец везением».

И к тому же у нее оставалось всего восемьдесят четыре минуты.

На то, чтобы закончить рапорт о посещении на дому объекта за номером Ф409, у Фэй ушло двадцать три минуты. Она вошла в компьютерную систему под паролями Питера и постаралась при составлении документа использовать характерный для него деловитый стиль. Фэй отметила проявляющуюся временами иррациональность Кондора, но в то же время сообщила о том, что у него ясный рассудок и что он находится в рабочем состоянии. Указала отмеченный в журнале номер анализа его мочи, упомянула о разговоре про употребление марихуаны. Затем в графе «Рекомендации», описав «возможную паранойю» Кондора по поводу белой машины и в то же время констатировав несоответствие регистрационного номера марке и цвету автомобиля, подытожила: «Мой партнер агент Фэй Дозье настаивает на усилении защитных мер и проведении операции по выявлению возможного скрытого наблюдения за объектом со стороны противника, а также на сборе всей необходимой информации по поводу подозрительной машины». После этого, кликая мышью, Фэй присоединила к рапорту сделанные с помощью айпада фотографии Кондора и его жилища, а также видеозапись, зафиксировавшую белый автомобиль.

Еще раз перечитав текст рапорта, она не обнаружила ничего такого, что могло бы создать ей проблемы, которые она не смогла бы решить.

Фэй отправила рапорт по всем необходимым адресам, в том числе в свою личную папку, в свою папку для подобных материалов, продолжавшую существовать в архивах Центрального разведывательного управления, и даже своему легендарному руководителю группы из ЦРУ, который после устроенного ею шоу ужасов добился того, что ее всего лишь отправили из Агентства в отдел внутренних ресурсов Департамента внутренней безопасности, располагавшийся на одном этаже с Чистилищем. Подумав немного, Фэй отослала рапорт на электронный адрес Питера и представила, как он завертится на стуле в каком-нибудь баре, когда услышит сигнал айпада, принявшего сообщение, и ознакомится с текстом, который якобы сам написал. Впрочем, она знала, что, какие бы громы и молнии он ни обрушил на ее голову по поводу того, что она написала в графе «Рекомендации», все останется между ними. Однако нельзя было исключать, что в один прекрасный день Питер отплатит ей подобным же образом. Если это случится, все будет организовано так, словно он не имел к этому никакого отношения. Но оба они будут знать, что это – своеобразная месть с его стороны.

Приготовившись послать рапорт по еще одному адресу, Фэй какое-то время в раздумье смотрела на мерцающий монитор компьютера. Потом убедилась, что сообщение, посланное по адресу Ф409, попадет именно к Кондору. И кликнула мышью на клавише «Отправить».

Рапорт улетел в недра компьютерной сети, словно пуля, выпущенная в темноту.

Она подождала пять минут, остававшихся до конца ее смены, покинула Чистилище, спустилась на цокольный этаж, прошла через рамку металлоискателя и, не обнаруживая ни малейших признаков спешки, через вращающуюся дверь вышла из комплекса «Z» на площадь с бетонными ограждениями, защищавшими окружающие здания от попыток терактов с использованием начиненного взрывчаткой грузовика. В ограждение были вмонтированы фотоэлементы, которые на ночь обычно отключали.

Камеры зафиксировали, как Фэй прошла к своей машине на нижнем уровне служебного гаража. Было видно, что она не пытается обнаружить возможную слежку или уйти от наблюдения. Сев в обычный, не привлекающий внимания темно-вишневый «Форд», она выехала на улицу.

Сорок девять минут. У меня сорок девять минут.

Фэй жила в квартире в одном из зданий, расположенных в деловом районе под названием «Бетесда-ландия». Это неофициальное название родилось в начале XXI века, когда такие традиционно престижные районы Вашингтона, как Джорджтаун и северо-западная часть федерального округа Колумбия, стали чересчур тесными для всех желающих жить в них юристов, лоббистов, руководителей корпораций, медиазвезд и прочих представителей высших слоев общества. Многие из них стали селиться в населенном пункте Бетесда, расположенном в округе Монтгомери штата Мэриленд. Прежде это место считалось обителью среднего класса, но вскоре превратилось в одну из наиболее респектабельных жилых зон.

По дороге, глядя в зеркала, Фэй внимательно следила за тем, что происходило позади и по обе стороны ее автомобиля.

В одном месте она намеренно проскочила на красный. Потом без всякой необходимости сделала резкий поворот влево, затем вправо и еще раз влево и стрелой пронеслась вдоль узкого переулка, заставленного по обочинам зелеными мусорными контейнерами. Именно в такие горы техподдержки Алекс как-то раз со всего маху влетел на служебной машине, выпив слишком много пива. Это случилось после обеда с офицерами тайской армии, которых он обучал премудростям противодействия электронному шпионажу.

В зеркалах Фэй не увидела ничего подозрительного.

Камеры наблюдения зафиксировали, как она въехала в подземный гараж дома, в котором находилась ее квартира, через тридцать восемь минут после ухода с работы. Двигаясь задним ходом, она припарковала свой «Форд» на втором уровне гаража, где стояло легкое марево выхлопных газов, и направилась к шахте лифта, на ходу включив сигнализацию нажатием кнопки на брелоке ключей. Поднявшись в вестибюль, она заглянула в почтовый ящик и ничего в нем не обнаружила. Фэй и не ожидала там что-нибудь обнаружить, но если бы она не произвела этого ритуального действия, это могло бы показаться подозрительным.

Расчет Фэй оказался верным: за стойкой портье никого не было. Ночной дежурный Абдулла, скорее всего, был занят тем, что тайком шарил в компьютере менеджера здания в надежде найти какую-нибудь информацию о своей семье, оставшейся в Сомали. Это было нелегко, учитывая количество проблем, с которыми приходилось сталкиваться стране: засуха, голод, пираты, созданная и финансируемая Объединенными Арабскими Эмиратами армия по борьбе с пиратами, у которой в Вашингтоне, федеральный округ Колумбия, имелась представляющая ее интересы юридическая фирма, радикально настроенные исламские фундаменталисты, да еще и двенадцатитысячный контингент «голубых касок» Африканского союза. Его обучали бывшие сотрудники ЦРУ, расквартированные в окруженном проволочными заграждениями комплексе зданий на территории аэропорта в Могадишо. Местные жители почему-то называли это место «розовым домом».

В вестибюле было совершенно безлюдно. Камеры, установленные над входной дверью, в самом вестибюле и у двери черного хода, записали, как Фэй прошла мимо лифтов к лестнице. Наблюдатель, глядя на ее действия, вполне мог бы подумать, что она – офисный клерк, которому необходим хоть какой-то моцион.

На лестнице камеры захватывали только первый марш бетонных ступенек внизу и последний наверху – там, где располагался выход на крышу. Она преодолела два лестничных пролета, чувствуя, как колотится сердце. Не от подъема – перед работой она ежедневно бегала шестимильные кроссы.

Остановившись на площадке между четвертым и пятым этажом, на котором располагалась ее квартира, Фэй достала сотовый телефон, с его помощью установила контакт со своим домашним компьютером и подключилась к встроенной в него камере. Камера была синхронизирована с датчиками движения у входа в квартиру, состоявшую из гостиной и одной спальни, и у сдвижной стеклянной двери, которая отделяла спальню от балкона. Судя по показаниям приборов, в квартире было пусто. Объектив компьютерной камеры также подтвердил, что незваных гостей в жилище Фэй нет.

Она проскользнула в квартиру. Там царили полная тишина и полумрак.

Фэй посмотрела сквозь закрытую стеклянную дверь балкона на ночное небо, подсвеченное городскими огнями. Представила, что где-то там, в темноте, находится Мемориал Линкольна, Белый дом и Капитолийский холм, мимо которых она проезжала совсем недавно. А также место, где она однажды чуть не погибла.

Она нажала на выключатель на стене. Свет лампы залил пространство гостиной – диван, стулья, кофейный столик, приобретенный на какой-то гаражной распродаже, перекладину для подтягиваний, укрепленную над дверью в спальню.

Часы показывали 8:31 вечера – у нее оставалось еще двадцать девять минут.

Попробуй принять душ.

Она бросила черный плащ на спинку стула и торопливо отправилась в ванную. Зажгла свет и сбросила туфли, не мешавшие бегать и наносить удары ногами. Сняла с правого бедра кобуру с «глоком» сорокового калибра и положила ее на туалетный столик, до которого можно было легко дотянуться прямо из душа. Затем, пристроив сотовый телефон и удостоверение на раковину, она расстегнула блузку.

Под блузкой оказался черный бюстгальтер. Широкий розовый шрам, отчетливо видный в зеркале, протянулся через все туловище Фэй от центра груди к правому бедру. Брюки она расстегнула без труда: хотя со времени последней операции прошел год, она все еще предпочитала, чтобы они не охватывали ее талию слишком плотно. Когда брюки соскользнули на пол, Фэй неожиданно рассмеялась, представив, как она доказывает начальству, что носить в качестве нижнего белья черные бикини – это признак профессионализма, поскольку они не стесняют движений и в случае необходимости позволяют в любой момент нанести удар ногой под любым углом.

Сняв тонкие черные трусики, она снова посмотрела в зеркало. Черный лифчик, тонкие, но крепкие руки, плоский живот. И шрам. Шрам.

Расстегнув бюстгальтер, она тоже сбросила его на пол.

Это я.

Короткая прическа. Зеленые глаза – обычные на вид и совершенно особенные, если учесть, как они смотрят и что видят. Рот на вид тоже совершенно обыкновенный. Вот только есть слова, которые она никогда не сможет произнести. У меня нет морщин на шее, как у мамы. Пока нет, но когда-нибудь они появятся, и… Грудь, по поводу которой некоторые молодые люди думали, что она слишком маленькая. Но эти мысли появлялись у них исключительно после. Фэй почувствовала, как затвердели соски – вероятно, оттого, что в квартире было довольно прохладно.

Она включила душ на полную мощность, сделав воду максимально горячей, такой, чтобы едва можно было вытерпеть, и постаралась избавиться от мыслей о старом человеке, которого называли Кондором или Вином. Когда душевая кабина наполнилась паром, Фэй включила ледяную воду.

Затем она тщательно вытерлась белым полотенцем, повесила его на крючок, вышла из душевой кабины, надела брюки, затем блузку и застегнула ее до самого верха, на все четыре пуговицы. Расстегни верхнюю.

Черные лифчик и трусики она сунула в корзину для грязного белья. Потом зашвырнула туфли в спальню и услышала, как они, ударившись о стену, упали на пол.

Она еще раз взглянула в зеркало.

Будь собой.

Впрочем, блеск для губ, пожалуй, не будет лишним.

Подумав так, Фэй взяла тюбик с блеском и, открыв колпачок, провела им по губам. Потом нажала на клавишу выключателя, и ее отражение превратилось в смутный, едва различимый в темноте силуэт.

Прихватив удостоверение и оружие, она прошла в спальню, положила их в ящик прикроватной тумбочки и аккуратно задвинула его до самого конца.

Не думай о черном помповом ружье с пистолетной рукояткой на казенной части, которое спрятано в шкафу для одежды. И о «глоке», который совсем близко от тебя, в ящике прикроватной тумбочки. Забудь о короткоствольном револьвере тридцать восьмого калибра, который ты на всякий случай хранишь на кухне, и о девятимиллиметровой «беретте», засунутой под диванную подушку. И о ножах тоже не думай.

Ты должна сделать это голыми руками.

До девяти часов вечера оставалось девять минут.

А что, если он опоздает? Ты сделаешь из этого какие-то выводы? Что, по-твоему, это будет означать?

Она никогда не думала, что ей придется этим заниматься.

Цифровые часы на ночном столике показывали 8:53.

Оставалось семь минут.

Лампа в гостиной не столько освещала пространство комнаты, сколько наполняла его тенями. Еще немного тусклого освещения добавляла белая лампочка под металлическим абажуром, укрепленная на стене над плитой.

Время пришло. Фэй отперла внешний замок и сбросила цепочку, которая с лязгом закачалась из стороны в сторону. Потом отошла на несколько шагов и стала смотреть на незапертую деревянную входную дверь.

Ты всю жизнь ждешь, когда кто-то шагнет через порог.

Она постаралась расслабиться и дышать тихо и размеренно, используя диафрагму. И стала ждать, не глядя больше на часы.

Раздался стук в дверь. Тук-тук-тук. Три негромких, но энергичных удара костяшками пальцев.

– Входи, – произнесла она, чувствуя, как напряглись голосовые связки, и стараясь, чтобы это напряжение не передалось висящим вдоль тела рукам, в которых ничего не было.

Дверь распахнулась. Он стоял на пороге в желтом свете лампы, падающем на него из прихожей.

– Я вовремя, не так ли? – спросил гость.

– Главное, что ты здесь, – ответила Фэй, глядя на пришедшего.

Мужчина обычной внешности, возраст – чуть за тридцать. Рост шесть футов два дюйма, вес сто семьдесят семь фунтов. Рано начавшие редеть светлые волосы, симпатичное лицо, в котором присутствовало что-то орлиное, голубые глаза. Очки делали гостя немного похожим на научного работника, этакого книжного червя, однако его фигура дышала силой и ловкостью.

– Закрой за собой дверь, – сказала Фэй. – И запри ее.

Он не только запер дверь на замок, но и накинул цепочку.

Его черные туфли того типа, который обычно предпочитали работающие на государство юристы, не были начищены до блеска, однако в остальном он выглядел прекрасно. Темно-синий костюм отлично гармонировал с голубой рубашкой и красным галстуком.

Если хочешь разделаться с мужчиной в галстуке, лучше всего сначала подобраться к нему поближе – на дистанцию примерно в полтора фута. Потом улыбнись, возьми галстук в ладони и приподними, делая вид, что ты с восхищением его разглядываешь.

Затем крепко захвати его обеими руками, быстро развернись, одновременно плотно прижавшись спиной к противнику, и, наклоняясь вперед, резким движением брось его на пол через плечо. Если сделать все правильно, он скорее всего рухнет прямо перед тобой, как партнер на занятиях по дзюдо. Продолжая движение, резко прыгни согнутыми коленями ему на грудь. Даже если таким образом ты не проломишь ему грудную клетку, он все равно будет какое-то время находиться в оцепенении из-за удара при падении и сбитого дыхания. Это даст тебе возможность одной рукой затянуть узел галстука. Другой, сжав ее в кулак, следует нанести противнику удар в горло и продолжать давить ему на гортань. Его лицо покраснеет, и через семнадцать секунд, если ты не дашь ему перевести дух, он потеряет сознание, а затем умрет.

Есть и другие варианты действий. Можно резко дернуть за галстук вперед и вниз, одновременно нанося удар коленом в лицо, однако велика вероятность, что этот удар не будет достаточно сильным и точным. Существует также техника удушения сзади, но превосходство противника в силе скорее всего не даст возможности довести дело до конца.

В общем, если тебе удастся схватить его двумя руками за галстук, дело будет наполовину сделано.

– Как прошел понедельник? – спросил гость, глядя на Фэй.

– Как обычно. Ничего нового.

– По-видимому, это хорошо, – заметил он и стал смотреть, как она, ступая по полу босыми ногами, идет к нему.

Девять шагов. Восемь.

– То, что у меня есть возможность тебя увидеть, – сказал он, – делает этот день не просто хорошим, а замечательным.

Шесть шагов. Пять.

Фэй приблизилась вплотную, запустила руки ему под пиджак, скользнув ладонями по ремню, на котором ничего не было, свела их сзади на пояснице и прижалась лицом к груди своего гостя. Ее лоб коснулся узла красного галстука, пахнувшего шерстяной тканью. Она почувствовала тепло его тела.

Он обнял ее – крепко, с явным нетерпением.

– Тебя кто-нибудь видел? – спросила она.

– Я надеюсь, что меня видел весь мир.

Шутка повисла в воздухе.

– Я не видел никого, кто мог бы увидеть меня, – поправился он, ощутив возникшую неловкость.

– Ты кому-нибудь что-нибудь говорил? – задала она новый вопрос.

– Мне известно о твоих ограничениях.

– А теперь слушайте правильный ответ! – произнесла Фэй, подражая голосу ведущего популярной телевикторины.

Он чуть отстранился, чтобы видеть ее лицо, и сказал:

– Мы все держим в секрете.

С этими словами он поцеловал ее. Она почувствовала его радостное удивление, когда он ощутил, как ее губы широко раскрылись, а язык приглашающе скользнул ему в рот. Поцелуй получился долгим. Когда он закончился, оба тяжело дышали. Фэй не разжимала объятий.

– Ты, кажется, говорила, что сегодня будет особенный день? – спросил он, погладив ее по щеке правой ладонью.

Она кивнула и ответила:

– Неповторимый.

– Неповторимый? – переспросил он. – Но ведь…

– Тсс.

Ее руки заскользили вверх по его телу.

– Я хочу кое-что знать, – проговорила она.

– Что именно?

Пальцы Фэй легли на галстук и осторожно погладили его.

– Могу ли я доверять тебе.

– Но я же…

Пальцы сжались на красной шерстяной ткани.

– Дело не в тебе, а во мне, – перебила она. – Я хочу знать, какую степень доверия могу позволить себе в отношении тебя.

– Что еще я…

На этот раз она молча зажала ему рот ладонью. Ее пальцы скользнули под воротник его рубашки. Она всмотрелась в голубые глаза за стеклами очков с простой минималистской оправой, которая на любом другом мужчине смотрелась бы по-дурацки – но только не на нем.

Он моргнул, почувствовав, как Фэй развязывает узел галстука.

Резкий рывок – и галстук оказался у нее в руке. Повернувшись к нему спиной, она, босая, держа в руке красный галстук, направилась в спальню, в которой они бывали вместе уже не раз…

Чувствуя на себе его взгляд, Фэй на ходу расстегнула блузку и бросила ее на пол. Войдя в спальню, вышагнула из брюк, зная, что он продолжает наблюдать за ней, пожирая взглядом ее обнаженные ягодицы. «Они круглые, как земной шар», – сказал он как-то раз, поглаживая и целуя их. Лежа на животе, она тогда не смогла сдержать улыбку.

Раздевшись полностью, Фэй зажгла лампу на ночном столике, подошла к кровати и, встав на колени рядом с черным металлическим изголовьем, привязала к нему широкий конец галстука. До нее донесся стук упавших на пол туфель и звук расстегиваемой на брюках молнии. Не поворачиваясь к гостю лицом, она обернула узкий конец галстука вокруг собственных запястий. При этом, помня, чему ее учили на специальных курсах, она позаботилась о том, чтобы петли были не слишком тугими и позволяли ей двигаться. Затянув зубами последний узел, Фэй повернулась к гостю лицом.

Внешне все выглядело так, словно она была целиком в его власти – обнаженная, связанная, неспособная к сопротивлению.

Гость, который к этому времени тоже успел раздеться и снять очки, уставился на нее в немом изумлении.

– Что ты… – начал было он, но она не позволила ему продолжить.

– Я хочу, чтобы ты был самим собой, – сказала она. – Делай все, что тебе хочется, и не думай о том, что что-то может обидеть или расстроить меня, а что-то – сделать счастливой. Забудь обо мне – просто наплюй и забудь. Просто трахай меня, и все. Я связала себя, чтобы чувствовать, что не могу ни руководить тобой, ни остановить тебя. Мне нужно знать, что у меня еще сохранилась способность хоть кому-то доверять.

Он забрался в постель и встал на колени справа от распростертой перед ним Фэй, руки которой были привязаны к спинке кровати.

Он поцеловал ее, и она ответила на поцелуй. Небольшая пауза – и их губы слились снова. Влажные рты изучали друг друга, словно готовясь к схватке. Потом его губы перекочевали ниже – к ее шее, к груди. От прикосновения языка к соскам ее тело выгнулось дугой. Фэй почувствовала тяжесть и горячую влагу внизу живота. Мужчина тем временем стал целовать ее шрам – не избегая его, нет, он ласкал его так же нежно, как и соски, опускаясь все ниже, потом раздвинул ее бедра.

Фэй почувствовала себя так, словно ее подхватил и понес над землей сильный порыв ветра. Мужчина потянул ее вниз, к краю кровати, так, что вытянулись привязанные к спинке руки, а ступни сначала свесились над краем постели, затем оказались на полу. Он расположился между ее широко раздвинутыми коленями, и Фэй ощутила его губы и язык там, где в эту минуту ей больше всего хотелось их ощутить. Руки его тем временем продолжали гладить и сжимать ее грудь.

Она коротко вскрикнула, потом еще и еще. Ей показалось, что эти звуки доносятся со стороны и издает их не она, а охваченное страстью животное.

Он снова оказался на кровати и перевернул ее на правый бок. Впился поцелуем в губы. Потом одним сильным движением закинул ее левое бедро на себя и вошел в нее, крепко охватив рукой ее ягодицы. Другая его рука зажала ей рот – так, чтобы она не могла издать ни звука.

Я же привязана, какая же я идиотка, я не могу сейчас нанести удар, он находится слишком близко ко мне…

– Я люблю тебя, – произнес он.

Весь ее мир словно разом перевернулся. Одна его ладонь, сложенная в виде чаши, крепко зажимала ей рот – идеальная позиция при нейтрализации часового. Другая лежала на ее пояснице, не давая извернуться и использовать ноги. И все же…

Его голубые глаза были устремлены на нее, и она чувствовала, что не в силах отвести от них взгляд.

– Я тебя люблю, – повторил он. – И ты не можешь мне ничего возразить, даже если решишь, что это необходимо, и очень этого захочешь. Сейчас ты, наверное, боишься и не знаешь, что сказать в такой ситуации. Тем не менее ты доверилась мне настолько, чтобы позволить сказать то, что потом наверняка отвергнешь. Но сейчас ты не можешь этого сделать, потому что я лишил тебя возможности издать хотя бы звук. Пойми, что бы ты ни захотела сейчас сказать, ты не готова к восприятию некоторых вещей. Еще слишком рано. И для тебя это – слишком много. Сейчас просто-напросто не время. Поэтому, когда я уберу руку с твоих губ, ты не должна ничего говорить. Это буду говорить я – когда захочу. Когда не смогу сдерживаться и это будет вырываться у меня изнутри. Это неизбежно, потому что я люблю тебя так сильно, что это чувство переполняет меня. Но ты не должна ничего говорить. По крайней мере не сейчас. Может быть, когда-нибудь, когда поймешь, что все-таки можешь кому-то доверять – точнее, не кому-то, а мне. Потому что я тебя люблю!

Он снова начал двигать бедрами, все быстрее и быстрее, продолжая одной рукой зажимать ей рот, а другой сжимать ягодицы, шепча ей на ухо слова любви, словно мантру. Наконец Фэй закричала, но этот крик, прижатый его ладонью, так и не вырвался наружу.

Когда все закончилось, оба замерли, обессиленные. Ее нога, теперь уже расслабленная, продолжала лежать на его боку. Он убрал ладонь со рта Фэй и ласково погладил ее по щеке, проведя большим пальцем по вспухшим, высохшим губам.

Ей пришлось объяснить ему, как развязать галстук, чтобы освободить руки. Это заставило обоих расхохотаться, и смех стал для них чем-то вроде спасательного круга. Успокоившись, она положила голову ему на грудь. Они долго лежали, отдыхая. Фэй слушала, как бьется его сердце. Он тихонько целовал ее в макушку, вдыхая запах волос, вымытых кокосовым шампунем.

Его звали Крис Харви.

– Не беспокойся, – сказал он. – Любовь – это не смертельно.

– Еще как смертельно, – возразила она.

Глава 7

«Любовь – это еще как смертельно».

Фэй Дозье

Сейчас! Это происходит сейчас! – выкрикнули призраки в сознании Кондора, как только он проснулся на следующее утро.

Скатившись с постели, он отогнул вниз белую перекладину жалюзи на окне и осторожно выглянул на улицу.

Над Вашингтоном повис рассвет. У машин, проезжавших мимо его дома, все еще горели фары. На фоне лучей утреннего солнца на стенах таунхаусов напротив мелькнула тень утки. Где-то рядом на утреннего бегуна залаяла собака. Воздух прорезал автомобильный сигнал.

Вину показалось, что он услышал звук сигнальной трубы, раздавшийся на территории расположенного в трех кварталах комплекса командования корпуса морской пехоты, который состоял из нескольких длинных казарм, сложенных из красного кирпича. Летними вечерами по пятницам командование на радость рядовым обывателям регулярно проводило красочные парады. Храбрые морские пехотинцы, мужчины и женщины, в красивой парадной форме маршировали ровными рядами под звуки военного оркестра. А тем временем люди, определяющие политику страны, под звуки такого же оркестра решали, будут ли в ближайшее время обернутые в звездно-полосатые флаги цинковые гробы прибывать в Бивер-Кроссинг, штат Небраска; Трут-ор-Консекуэнсес, штат Нью-Мексико; или в Шелби, штат Монтана.

Из окна спальни на втором этаже не было видно никакой белой машины.

Впрочем, если ее не видно, это говорит лишь о том, что у людей, охотящихся за ним, хорошо организовано наружное наблюдение.

«А может, – подумал Кондор, – там и в самом деле никого нет. Или случилось что-то еще».

Сегодня. Это произойдет сегодня.

Кондор вернул перекладину жалюзи на место.

Войдя в ванную комнату, он на этот раз не стал смотреть в зеркало.

Что бы ни случилось, какие бы события ни надвигались, когда приходит время идти, нужно идти.

Он не взглянул в зеркало и тогда, когда мыл руки над раковиной. Спустив воду в унитазе, он решительно покинул ванную комнату и, идя вниз по лестнице на первый этаж, внимательно осмотрел дом, словно морской пехотинец, находящийся в дозоре. Дверь цвета морской волны была плотно закрыта и заперта. Ни один ниндзя не прятался в гостиной. На стене секретов все было по-прежнему. В туалете на первом этаже изготовившегося к нападению вампира он не обнаружил. Не смотри в зеркало! Взглянув на серый деревянный забор за створками дверей черного хода, он убедился, что и за выветрившимися досками никто не прячется, если не считать одинокого японского клена.

Он нажал на выключатель на стене, и на кухне загорелся свет. Наполнив водой чайник, зажег одну из конфорок на плите. Голубое газовое пламя вспыхнуло, издав негромкий хлопок. Взяв чашку с остатками кофе, Вин выплеснул коричневую жижу в раковину и вымыл чашку, чтобы заварить свежий напиток. Пока чайник закипал, он поднялся на второй этаж, чтобы одеться.

На кухню он вернулся в рваном черном спортивном свитере, надетом поверх плотной футболки, серых спортивных штанах, белых носках и черной специальной обуви с жесткой подошвой для занятий кунг-фу.

«Кофе выпьешь позже», – сказал себе Вин.

Если у тебя нет возможности взять в руки что-то стратегически важное, постарайся сделать так, чтобы они были пусты и свободны для решения тактических задач.

Отперев замки, он распахнул входную дверь.

В него никто не выстрелил.

Ни в машинах, припаркованных по обеим сторонам улицы, ни в окнах соседних домов, ни на крышах он не заметил никого, кто был бы похож на наблюдателя. Мимо него с ревом промчался автобус.

На ступеньках крыльца лежали упакованные в пластиковые пакеты «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс». Подняв их, Вин вошел обратно в дом и запер за собой дверь. Газеты он положил на кухонную стойку. Затем открыл дверцу холодильника, чтобы достать пакет молока, полученного от коровы, в корм которой наверняка добавляли антибиотики, и холодильник не взорвался. Плеснув в чашку молока, он добавил кофе и поставил чашку на стойку рядом с газетами. Потом вытряхнул газеты из пакетов, включил спутниковый приемник, и в доме раздался голос покойного Уоррена Зивона, исполняющего песню «Юристы, оружие и деньги».

Одетый в гражданское майор разведывательной службы морской пехоты, сидя в какой-то комнате в Вашингтоне, федеральный округ Колумбия, складывает несколько газет в аккуратную стопку. В Никарагуа идет война, из которой никто не делает тайны. Секретный агент, убитый где-то в Лос-Анджелесе. Майор морской пехоты не знает о твоем существовании, хотя ты – его невидимое прикрытие, его поддержка. Зачем, зачем мы читаем газетные гороскопы?

«Минутку, – произнес про себя Вин, обращаясь к новым призракам, – а вы кто такие?»

Но призраки исчезли, растворились в воздухе, словно пар, поднимающийся над чашкой с горячим кофе.

Похоже, лекарства не действуют.

Да!

Он прочел газетные новости и не нашел ничего такого, что привлекло бы его внимание. Выпив две чашки кофе, он дважды посетил туалет (что было обычным делом). И ни разу не взглянул в зеркало.

Потом он принялся делать гимнастику тайцзи на заднем дворе. Прохладный воздух нес все типичные запахи большого города, но все же это был не удушающий смог, изводивший жителей Пекина, чьи страдания запечатлела газетная фотография с тремя проколами, висящая на стене в жилище Кондора. Его ладони, описав полукруг, сошлись почти вплотную перед грудью – это была поза концентрации.

Когда-то, еще в годы обучения, Виктор говорил ему: «Сила идет от бедер».

Он лежит на спине и мощно двигает бедрами, раз за разом входя в сидящую на нем Уэнди. Она говорит: «Они солгали тебе. Я получила пулю в голову». Потом, закрыв глаза, шепчет: «У тебя получилось. У тебя…»

Видение исчезло. Ее нет, сказал Вин сам себе.

И все же было приятно увидеть ее снова. Кем бы она ни была.

Следующее воспоминание застало Кондора в душе. Уэс. Майора морской пехоты звали Уэс. Уэнди и Уэс. Уэнди уже давно погибла к тому моменту, когда Уэс… когда Уэс…

Воспоминания оборвались. Стоя в ванной в клубах пара, Кондор вдруг подумал о том, до чего же это приятно – бриться с помощью собственной, купленной им самим пены для бритья, своей личной бритвой, а не синим одноразовым скребком над раковиной в общем туалете, да еще под присмотром двоих надзирателей, которые, впрочем, были далеко не такими крутыми, какими себя считали. Он подумал, не изменить ли ему дозировку антидепрессантов – если только принимаемые таблетки действительно были антидепрессантами.

Нет. Теперь уже слишком поздно давать задний ход.

Он соскоблил бритвой с пилюль целые две трети их изначального объема.

Потом надел чистую футболку, а поверх нее – голубую рубашку. Все брюки у него были черного цвета – это избавляло от колебаний при выборе и необходимости следовать требованиям моды. Серые носки. Черные туфли, отлично подходящие для бега и для нанесения ударов.

Спустись вниз. Послушай радио. Посмотри на стену секретов.

Ничего. Ровным счетом ничего. Никаких озарений.

– Вот дерьмо! – произнес он в пустоту.

Вчера синоптики обещали солнечный день, а на улице шел дождь. Сегодня, наоборот, прогноз предсказывал дождь, а за окном вовсю светило солнце. Он подумал, не надеть ли ему черную кожаную куртку. Специалист по обустройству и внедрению как-то сказала ему, что она чересчур бросается в глаза и привлекает внимание, поскольку выглядит слишком эффектно.

– Ну да, как же, – иронично ответил он тогда.

Она решила не настаивать на своем.

Тем не менее в итоге в это утро Кондор решил надеть серый шерстяной спортивный пиджак.

Выйдя из дома, он запер дверь и пешком отправился на работу. Был вторник, 7:42 утра.

На углу Одиннадцатой улицы и Индепенденс-авеню его облаяла собака, принадлежавшая жившей по соседству сумасшедшей тетке. Повернув налево, Вин двинулся в обратном направлении той же дорогой, которой шел накануне вечером и по которой ходил до этого сотни раз…

Париж. Хартвелл всего в шести футах от него на противоположной стороне улицы. Рядом посольство США, но он не может туда обратиться. Он никогда не сможет этого сделать, и посольство никогда не предоставит ему убежища. Хартвелл хищно пожирает его глазами и громко кричит: «Я знаю, кто ты такой, ублюдок!»

А сейчас он в Вашингтоне, у дверей Адамс-билдинг – огромного, похожего на замок сооружения. Перед ним дежурный полицейский в белой рубашке, охраняющий вход в Библиотеку Конгресса, с медной бляхой на груди, на которой выбито его имя – Скотт Брэдли.

На поясе у полицейского кобура с пистолетом калибра девять миллиметров, которым он, Кондор, при желании может завладеть.

Но делать этого не следует.

– Привет, Вин, – поприветствовал его офицер полиции по имени Скотт Брэдли.

Кондор улыбнулся ему так, словно этот день был совершенно обычным. Вынул все из карманов, выгрузил в пластиковый контейнер, прошел сквозь рамку металлоискателя. Устройство не издало ни звука. Он собрал свои личные вещи из контейнера и направился к лифтовой площадке. Нажал кнопку с надписью «вниз». И только после этого оглянулся и посмотрел на открытый дверной проем, в котором стоял офицер Скотт Брэдли, занимавший первую линию обороны. Призраков он не увидел.

«Как будто Брэдли с медной бляхой на груди может остановить их», – усмехнулся про себя Кондор.

Называйте его Кондор. Называйте его Вин.

В лифте, спускавшемся вниз, он был один.

Его офис располагался за прикрывающей вход на подземный этаж массивной стальной плитой. Он набрал на цифровом замке нужную комбинацию, и панель поехала в сторону. В ту же секунду комбинация вместе с его закодированным именем отправилась в компьютеры отдела внутренней безопасности, в том числе принадлежавшие лысому Питеру и Фэй – женщине, которая могла бы стать дочерью Вина, но не была ею.

Он посмотрел на часы – 7:58 утра. До срока оставалось порядка двух часов.

«Если только мне повезет», – подумал Кондор.

Он задержался на некоторое время на пороге своего подземного кабинета. Затем достал с полки шкафа изготовленный в специальной мастерской резиновый клин. Раскрыл дверь максимально широко и зафиксировал ее с помощью клина, чтобы видеть все, что происходит на площадке перед входом. Затем включил компьютер и вошел в свой профиль.

Другие сотрудники Библиотеки Конгресса называли это помещение Могильной пещерой.

В свое время уборщики помогли ему передвинуть исцарапанный стальной стол таким образом, что сейчас, когда он сидел за ним, ни компьютер с ограниченным доступом, расположенный слева от него, ни стеллажи с бумагами справа не ограничивали обзор, что позволяло сразу же заметить любого входящего и даже проходящего мимо.

Восемь утра. Он в Могильной пещере. Остается два часа.

Вдоль стен стояли доходившие ему до груди шкафы, сделанные из массива сосны. Кондору нравился исходивший от них запах сосновой древесины – он заглушал и поглощал запахи плесени и пыли от книг и документов.

Книги.

В сосновых шкафах их было полно.

Книги из разукомплектованных библиотек военно-воздушных баз. Из больниц, где лежали ветераны. Из Германии, на территории которой больше не было войск Советского Союза. Из библиотек демонтированных баз межконтинентальных баллистических ракет «Минитмен», которые располагались в степях на севере страны. Из тайных тюрем, где вовсю использовались пытки и откуда никому и никогда не удавалось бежать. Из законспирированных центров обучения ЦРУ. Книги, захваченные в качестве трофеев во время атак на лагеря террористов. Книги, когда-то принадлежавшие погибшим сотрудникам разведывательных ведомств.

Впрочем, это были не просто книги. Точнее, не какие попало.

Романы. Сборники рассказов. Сценарии. Томики стихов, которые, возможно, никто даже не открывал. Такой литературы, в которой описывались не реальные события, а нечто такое, что могло случиться на самом деле, было целое море.

Исторические исследования, технические инструкции, биографическая литература, многочисленные справочники «как сделать то-то и то-то», откровения авторов произведений, легших в основу рейтинговых телесериалов, где они утверждали примерно одно и то же – то, о чем я написал, было на самом деле, похожие друг на друга пособия по аутотренингу и самомотивации – все это просматривалось специальной службой и исчезало где-то в других отделах, на других полках.

Все, что попадало в состоящую из одного зала Могильную пещеру, являвшуюся лишь крохотной частью Библиотеки Конгресса, было продуктом художественного творчества.

Разумеется, случались и накладки.

Несколько раз Кондор, вскрывая ящики с вновь поступившими материалами, натыкался на альбомы старых пластинок в картонных обложках. Пластинки были изготовлены в прошлом веке из черного, как нефть или уголь, пластика. Однако в подавляющем большинстве жилищ американцев не было устройств, позволяющих прослушать их, – технология шагнула слишком далеко вперед. Когда он разглядывал их, в его памяти иногда всплывало нечто забытое, но удивительно знакомое, хотя он и не мог понять, откуда именно. Время от времени он вырезал ножницами фотографии, изображенные на обложках пластинок, и, спрятав их за поясом, проносил через охрану, чтобы пришпилить дома на стену рядом с вырезками из газет и журналов, которые также напоминали ему о чем-то и тоже были сделаны и вынесены тайком.

Временами контролеры, вместо того чтобы просмотреть очередную порцию журналов, попросту выбрасывали их в мусорную корзину. Так к Кондору попала карикатура из архивного номера какого-то сатирического издания, вышедшего в свет в 1968 году, когда на улицах Парижа и Праги происходили политические события, которые можно было квалифицировать как революции, и, кроме того, бурлили Мехико и Мемфис, штат Теннесси. Однажды, через два месяца после своего освобождения из секретного заведения для душевнобольных, Кондор наткнулся на целую пачку журнала «Плейбой». Многие снимки, на которых были изображены полуобнаженные и обнаженные женщины в макияже, были вырваны, но не все. Одна из оставшихся привлекла его внимание. Это была цветная фотография размером в четверть журнальной полосы. На нем красавица в стиле 1970-х стояла, слегка облокотившись на спинку кровати из медных трубок. Зеркало, висевшее на стене позади нее, отражало рассыпавшиеся по плечам волосы темно-медового цвета. Талию красавицы охватывал пояс с резинками, поддерживавшими чулки. Ниже в зеркале были отчетливо видны округлые, идеальной формы ягодицы. Длинные стройные ноги женщины были обуты в черные туфли на невероятно высоких, кинжальной остроты каблуках. Лифчик почти не прикрывал полную грудь. На губах женщины застыла широкая улыбка, однако глаза, устремленные в объектив, были серьезными.

Кондор прикрепил это фото к стене на значительном расстоянии от вырезанной им из газеты репродукции картины какого-то художника с изображением другой женщины – черноволосой, в синей блузке без рукавов и с розовым бесформенным пятном на месте лица.

Один образ таит в себе очень много, другой – очень мало или вообще ничего. Расстояние между ними может свести тебя с ума.

И все же он выкрал обе вырезки и повесил их на стену, сделав в каждой по три крохотных отверстия, что означало: обратить внимание!

Но его работа состояла не в этом. От Кондора требовалось, чтобы он, осмотрев книги, быстро рассортировал их.

Тележка «А» отправлялась в постоянное хранилище.

Содержимое тележки «Б» – в специальную машину, которая превращала книги в сырье для целлюлозно-бумажной промышленности.

Кондор однажды уговорил сотрудников транспортной службы взять его с собой, чтобы посмотреть, что происходит с отбракованной литературой. В результате ему пришлось в течение тридцати семи минут трястись на сиденье грузовика рядом с двумя потными здоровяками, которые говорили о футболе, а сами с нетерпением ждали момента, когда же прибудут на место и смогут наконец закурить, – сделать это в кабине грузовика им мешало присутствие непонятно зачем навязавшегося им в компанию незнакомца. Над свалкой, куда они в конце концов приехали, летали стаи чаек. Кондор не мог не признать, что с точки зрения экологии места для установки машины по уничтожению бумажных отходов лучше не найти. На глазах у Кондора книги, которые он бросил в тележку «Б», свалили в зеленую стальную емкость, полили химикатами и измельчили с помощью специального механизма. Затем полученной массой должны были наполнить особые чаны, погрузить их на другие машины и вывезти куда-то еще, чтобы в конце концов превратить… А вот интересно, во что?

Правила запрещали Кондору оставлять для отправки в хранилище более одной тележки «А» в неделю.

Ему было морально очень тяжело нагружать тележку «Б» обреченными на уничтожение книгами. В полном соответствии с указаниями, он внимательно просматривал их страницы, пытаясь отыскать свидетельства того, что тот или иной конкретный экземпляр служил ключом для зашифровки и расшифровки сообщений. Искал пометки в тексте и на полях, которые, возможно, были сделаны агентами, и секретные документы, засунутые между страниц и забытые там. Он размышлял над тем, какова вероятность обнаружения чего-либо подобного в старых романах, сагах о вампирах, полицейских детективах, книгах, написанных в жанре научной фантастики или фэнтези. Книга могла заслужить спасение, обнаружив специфические признаки того, что ее так или иначе использовали в разведдеятельности, что у нее, как и у Кондора, есть свои секреты.

Каждый день Кондор открывал все новые и новые прибывающие ящики.

– Вы – читатель, – сообщила ему специалист по внедрению. – Считайте, что вы выполняете свое первое разведывательное задание.

– Вы хотите сказать, что это не ЦРУ устроило меня сюда и что люди из управления не знают, где я?

Специалист по внедрению улыбнулась, после чего помогла ему заполнить на компьютере личную анкету сотрудника Библиотеки Конгресса.

Сейчас, сейчас!

«Сейчас так сейчас», – ответил он новым призракам. Был вторник, и он сидел за своим столом неподалеку от раскрытой двери в Могильную пещеру. В 9:51 он бросил в корзину «Б» роман о стрелке с Дикого Запада, вернувшемся в свой родной городок, и посмотрел в дверной проем.

Он ждал.

Где-то за стеной, слева от него, в коридоре раздалось цоканье каблуков. Оно звучало все громче, шаги явно приближались.

Ну что ж, вот и она.

Ты уже был здесь раньше.

Чтобы добыть хоть какие-то сведения о ней, пришлось немало поработать. Но чем больше знаешь, тем больше нуждаешься в дополнительной информации. Ей пятьдесят три года. Она родилась в Год дракона. Никогда не была замужем, не имеет иждивенцев. Все это не имеет смысла. Проработала в Библиотеке Конгресса восемнадцать лет плюс три года по обмену в Смитсоновском институте. Согласно резюме, первым местом ее работы был аппарат сената американского Конгресса. Она пробыла на должности референта пять лет. В то время она была молодой и симпатичной. Когда она, направляясь в офис, цокала каблучками по тротуару, пассажиры проезжающих мимо такси бесстыдно пялились на нее и посвистывали. Сейчас она живет в съемной квартире. За время работы в Библиотеке Конгресса ее дважды повышали в должности.

Вот она появляется перед открытой дверью.

Светлые волосы, седеющие у корней и образующие на лбу небольшой выступающий треугольник, который почему-то называют «вдовий мысок». Полная грудь в вырезе черного делового платья. Ярко-синий плащ, перекинутый через ремень висящей на плече сумки. Полнеющая талия, мускулистые от занятий йогой ноги в черных туфлях, обтянутые черными чулками, мерно раскачивающиеся при ходьбе руки. Прямоугольной формы лицо, загорелая, смуглая кожа, прорезанная довольно глубокими мимическими морщинами. На губах никакой помады. Взгляд устремлен прямо вперед.

Не обратив на Кондора никакого внимания, женщина миновала дверной проем и исчезла из виду.

Снова цоканье каблуков по полу – на этот раз удаляющееся. Шум лифта.

А ты продолжаешь неподвижно сидеть за столом.

Опять.

Сейчас или никогда.

Резко повернувшись во вращающемся кресле, Вин выскочил из Могильной пещеры как раз вовремя, чтобы увидеть, как закрылись двери лифта. Его пальцы лихорадочно забарабанили по медной кнопке вызова. Бросив взгляд на табло над дверью лифта, Вин увидел, как на нем зажглась буква G – индикатор этажа.

Двери второго лифта разъехались в стороны. Прыгнув в кабину, Вин нажал на нужную клавишу.

Вон она! Проходит кордон безопасности. Надевает ярко-синий плащ.

Приблизившись к ней и к группе ее коллег, Вин услышал, как она сказала: «Ненавижу холод».

Она выходит на улицу через высокую узкую дверь черного хода.

Оказавшись на улице и вдохнув всей грудью прохладный весенний воздух, Кондор увидел, как женщина свернула направо в конце подковообразного проезда, ведущего к Адамс-билдинг.

Никакой белой машины, припаркованной на другой стороне улицы, не было и в помине.

Ты не видишь их, потому что они хорошо умеют прятаться на городских улицах.

Она направилась к Пенсильвания-авеню с ее многочисленными кафе и барами.

Вин последовал за ней, стараясь не бежать. Он знал, что должен действовать именно так, независимо от того, что сумеет вспомнить.

Сократи дистанцию. На светофоре перекрестка, к которому подошла женщина, загорелся белый разрешающий знак «ИДИТЕ», а для тебя – оранжевый «СТОЙТЕ». Вот черт! До женщины в синем плаще всего пятнадцать – двадцать метров. Она пересекает Пенсильвания-авеню и открывает дверь в кафе «Старбакс». Звякает дверной колокольчик.

«Кофе, – подумал Вин. – Она собирается выпить кофе».

Вокруг седовласого мужчины, неподвижно стоящего на тротуаре, бурлила толпа. Многочисленным прохожим, среди которых было немало туристов, приходилось обходить его. Он представлял собой идеальную цель.

Вин открыл дверь в «Старбакс». Над его головой снова тренькнул колокольчик.

Десять часов – самое подходящее время для чашки кофе. Однако интересующая его женщина все еще стоит в очереди у прилавка.

Она бросила на него взгляд сапфирово-синих глаз и сказала:

– Иногда кажется, что если немедленно не выйдешь из четырех стен на улицу, просто сойдешь с ума.

– Мне в таких случаях хочется кричать, иногда я так и делаю. Но это не помогает, – тихо ответил Вин.

– Вы ходите вокруг меня кругами уже пять месяцев – и это все, что вы можете мне сказать?

Кофейная машина издала громкое шипение.

– Человек говорит и делает то, что может сказать или сделать.

– И получает то, что может получить. – На губах женщины мелькнула печальная улыбка. – Неплохо.

– Что вы видите в тех старых фильмах, которые каталогизируете для библиотеки?

– То, чего не видите вы, – тихонько произнесла женщина.

По другую сторону прилавка возникла молодая смуглая девушка в белой блузке и зеленом переднике – бариста – и направилась к ним. Девушка бежала в США из Сальвадора, спасаясь от террора ультраправых эскадронов смерти. Здесь, в Америке, девушка боялась интернациональных банд, сколоченных мигрантами, в особенности той, которая называлась «МС-13» и хозяйничала в районе, где она теперь проживала вместе с семьей. Этот район находился в пяти милях от кафе «Старбакс» на Капитолийском холме, в котором она работала. Банда имела свой веб-сайт и использовала «Фейсбук» для поиска потенциальных жертв и добровольцев, желающих к ней присоединиться. Обращаясь к белой американке, которая потратила немало денег на то, чтобы оставаться блондинкой, девушка сказала:

– Вот ваш капучино, мэм.

При слове «мэм» на губах женщины снова появилась улыбка – на этот раз другого оттенка. Она взяла из рук девушки исходящий паром картонный стакан и направилась к дверям.

Затем, обернувшись, посмотрела на мужчину, который, стоя на месте, наблюдал за ней.

– Так кто же вы такой? – поинтересовалась она.

– Как насчет того, чтобы называть меня Вин?

– Вин, – повторила женщина.

Он пожал плечами.

– В том, что я только что сказал… Словом, я не совсем прав.

– Подобные признания меня давно уже не впечатляют.

– Я вовсе не стараюсь произвести на вас впечатление. Просто пытаюсь быть как можно ближе к правде, – сказал он, глядя в ее синие глаза. И добавил: – Иногда крик дает человеку возможность понять, что он еще жив.

Сапфировые глаза моргнули.

– Вин, – задумчиво произнесла женщина. – Хм.

Затем она повернулась и вышла из кафе, звякнув дверным колокольчиком.

– Могу я что-нибудь сделать для вас, сэр? – спросила девушка за стойкой профессионально предупредительным тоном.

– Налейте мне того же, что и ей, – ответил Вин, решив не преследовать блондинку, чья работа состояла в том, чтобы смотреть кино.

Инстинкт подсказывал ему, что в данном случае, перегнув палку, можно остаться ни с чем.

Кроме того, если за ним действительно ведется наблюдение, его появление на улице в ее обществе привлекло бы внимание и к ней.

Джизель, одетая в черное, стоит за окном «Старбакса», прижав лицо и руки к стеклу, и отчаянно кричит.

Кондор не мог понять причину, но его вдруг захлестнуло чувство вины.

Бариста вернулась к стойке с белым картонным стаканом и, еще не успев осознать, что перед ней никого нет, сказала:

– Вот ваш кофе, сэр.

Тут только до нее дошло, что странный мужчина исчез.

Знакомые тротуары, на которых теперь было гораздо меньше людей, снова привели его в Могильную пещеру. Он съел ланч в кафетерии библиотеки, надеясь, что увидит женщину на ее обычном месте за столиком, но в глубине души уверенный, что ее там не окажется, – и это предчувствие оказалось верным. Затем весь остаток дня он просидел в своем кабинете, наблюдая за коридором через открытую дверь. В пять часов он вышел на площадку перед Адамс-билдинг.

Никакой белой машины.

Никаких новых призраков.

Серый шерстяной спортивный пиджак оказался хорошей защитой от вечерней прохлады. Ноги в черных туфлях сами понесли его домой. Его то и дело обгоняли машины, проезжавшие по Индепенденс-авеню. Фары большинства автомобилей уже горели, хотя до наступления темноты было еще довольно далеко. В воздухе пахло весной. Никакой группы захвата, никого на хвосте, никаких снайперов на крышах, никакой белой машины. По крайней мере сейчас. Но вчера она была.

Конечно, была. В этом нет никаких сомнений.

Зеленый лист, заранее прикрепленный к верхней части косяка, спланировал к его ногам, когда он открыл дверь цвета морской волны.

Так и должно было быть – при условии, что ему ничто не угрожало.

Кондор вошел в гостиную, закрыл за собой дверь и сразу же понял, насколько иллюзорным было его ощущение безопасности.

Лысый секретный агент по имени Питер сидел на полу рядом с камином, безвольно уронив голову на грудь. Его руки были широко вытянуты в стороны над зевом камина, кисти пришпилены к облицовке ножами из принадлежащего Кондору кухонного набора.

Кровь пропитала белую рубашку мертвого агента под спортивным пиджаком и коричневым плащом.

По всей видимости, перед тем как приколоть руки Питера к камину, убийца перерезал агенту горло – об этом достаточно ясно говорил багровый разрез над самым узлом мокрого от крови темного галстука.

Распяв свою жертву, неизвестный выколол ей глаза. Точнее, не выколол, а вырвал из глазниц.

Обычный клерк, вернувшись в обычный вторник с работы, обнаруживает у себя дома окровавленное тело секретного агента с руками, приколотыми к камину кухонными ножами. Этого клерка можно называть Вином, а можно Кондором. Однако все-таки вряд ли его можно считать типичным офисным работником.

Вин внимательно вгляделся в лицо распятого мертвеца. Рот убитого был широко раскрыт, на месте глаз чернели дыры.

На щеках Кондор увидел еще не высохшие багровые следы недавно пролитых слез.

Глава 8

«…медленный парад страхов…»

Джексон Браун. «Доктор Мои Глаза»

Для Фэй, направлявшейся через площадь к комплексу «Z», это весеннее утро вторника было чудесным. Она собиралась ворваться в Чистилище и…

Внезапно в поле ее зрения возник коренастый загорелый черноволосый мужчина.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Фэй.

Оба знали, что если бы на них не были направлены объективы камер наблюдения комплекса «Z», она бы крепко обняла внезапно появившегося на ее пути крепыша, которого знала как Сэми.

– Рад тебя видеть, Фэй, – сказал Сэми и по-отечески улыбнулся ей. – Не хочу тебя задерживать – как бы ты не опоздала.

– Не беспокойся. Я скажу, что бегала сегодня дольше обычного.

– Это в самом деле так?

– Нет, – ответила Фэй, которая в это утро вообще отказалась от пробежки.

– Ты можешь сказать, что случайно встретила меня. Это вполне правдоподобно, а ты совершенно чиста – к тебе больше нет никаких нареканий.

– Значит, мне не нужно больше ходить в Чистилище? Я снова в обойме?

– Есть разная степень слова «чиста», понимаешь?

– Значит, ты здесь не из-за меня?

– К сожалению, нет. – Собеседник Фэй окинул площадь внимательным взглядом. – Ты помнишь ТРР?

– Тренировки в реальном режиме. Конечно, помню.

– Такие вещи себя оправдывают. Так было и до Бостона, а уж теперь и подавно. День, взятый наугад. Общий сигнал тревоги. Ты летишь туда, где что-то должно произойти. Полная мобилизация в течение каких-то нескольких часов. Но беда в том, что настоящие бомбы взрываются не там и не тогда, где и когда мы этого ждем. И плохие парни ликуют. – Сэми вздохнул. – Что ж, по крайней мере я столкнулся с самой очаровательной из моих коллег.

– Если бы не камеры, – улыбнулась Фэй, – я бы тебя сейчас уронила.

– ВИП, – ухмыльнулся Сэми. – Всегда имей прикрытие.

«Ну же, рискни», – подумала она, когда они шли по направлению к зданиям, а вслух сказала:

– Ты ведь здесь уже довольно давно.

– Не надо напоминать мне о временах, когда я был ребенком и жил в Бейруте.

– Слухи, версии, всевозможная болтовня – ты ведь во всем этом как рыба в воде.

Сэми остановился в трех футах от двери в стене из бронированного затемненного стекла, в котором отражались он сам и молодая женщина с короткой стрижкой, в брюках и удобных туфлях на низком каблуке.

– Есть только три типа людей, которые восприимчивы к лести, – заговорил он. – Это мужчины, женщины…

– …и дети, – закончила за него Фэй. – К счастью, я разговариваю не с ребенком. Понимаешь, ходят слухи о каком-то агенте, который был захвачен на территории, где не должен был появляться, и вызвал на себя удар беспилотника.

– Мы шпионы, Фэй. А это значит, что мы, помимо прочего, занимаемся и распространением слухов.

– Перестань, Сэми. Ведь это я задаю тебе вопрос, а не кто-то другой.

– Не знаю, что именно ты слышала, – сказал ее друг и бывший начальник, – но такие вещи случаются. Старайся не думать о том, что этот парень скорее всего превратился в еще одну безымянную звезду на стене памяти в Лэнгли. Думай о том, что он, возможно, остался жив и получил Почетный орден Конгресса. Хотя он скорее всего погиб. Или сошел с ума.

Сэми дотронулся до руки Фэй. Это был жест более опытного коллеги, стремящегося защитить более молодого. Легкое, почти неощутимое прикосновение, в котором не было и тени сексуального подтекста.

Он заглянул в зеленые глаза Фэй.

– У тебя есть какие-то особые причины, чтобы задавать подобные вопросы?

– Не уверена, – призналась Фэй. – Пока только предположения. Если бы я точно знала, что они обоснованные, не стала бы играть в прятки, сразу рассказала бы все, как есть.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – сказал Сэми, открывая ей дверь.

Точно так же он открыл перед ней дверь в тот день, когда с Фэй проводили беседу в звуконепроницаемом плексигласовом помещении сенатского комитета по разведке. В какой-то момент Сэми отвел взгляд от сидевших за столом напротив него двух сенаторов и заместителя директора ЦРУ, посмотрел на Фэй и сказал:

– Могу я попросить вас выйти?

После этого он встал и распахнул перед ней дверь.

Она покинула «аквариум», в котором не было ни одного окна. Оглянувшись, Фэй увидела Сэми и еще троих незнакомых ей мужчин, которые должны были решить ее судьбу, и эта картина врезалась ей в память навсегда.

Потом, посмотрев налево, она заметила его. Он стоял у стойки кафе, держа в руке белую пластиковую чашку.

Она видела его только что – он был одним из пяти сотрудников аппарата сената, также присутствовавших на начальной стадии встречи с участием Сэми, представителя руководства разведсообщества и двух сенаторов – одного от республиканцев, другого от демократов. Это было секретное оперативное совещание, посвященное сложившейся в Париже ситуации. Минут через двадцать его и остальных административных сотрудников верхней палаты Конгресса выставили за дверь, и в помещении остались Фэй, Сэми, двое сенаторов и профильное начальство. После этого представители законодательной власти были ознакомлены со сверхсекретной информацией о кровавых событиях на вымощенной брусчаткой улице французской столицы.

«Меня, в конце концов, тоже попросили удалиться», – подумала Фэй.

Она посмотрела на сотрудника сенатского аппарата. Обыкновенный мужчина – высокий, светловолосый, в сером костюме, примерно ее возраста.

К черту его и к черту докторов. Мне нужен кофе.

Он не посторонился, когда она положила долларовую бумажку в белую пластиковую чашку, стоящую рядом с кофейной машиной, и налила себе горячего темного напитка. Мало того, он сделал шаг вперед, приблизившись к Фэй. Она, не веря металлодетекторам, установленным у входа, впилась в него пристальным взглядом, пытаясь угадать очертания спрятанного под одеждой оружия, и увидела, что у него в чашке не кофе, а вода.

Надо было признать – от него приятно пахло. Фэй, пережившая сильное нервное напряжение, вспотела и от души надеялась, что духи с запахом лилий скроют это.

– Ну, – сказал мужчина, – и о чем вы там говорили?

– Вы это серьезно?

– Я знаю, что вы из ЦРУ, поэтому должен был сказать что-то шокирующее, чтобы получить более или менее правдивый ответ, – сообщил собеседник. – Потому что, если бы я хотел поговорить о каких-то безобидных вещах, то мы поболтали бы о чем-нибудь обыкновенном – например, я стал бы расспрашивать вас, к какому лагерю принадлежали ваши родители – к фанатам «Роллинг стоунз» или «Битлз».

– Вы уже начали вашу безобидную болтовню?

– Я надеялся, что это будет наша болтовня, но в принципе да. Что еще вам сказать?

– Вы что, пытаетесь ко мне подъезжать?

– Боюсь, если бы я попытался к вам подъезжать, вы сломали бы мне руку местах в шести.

– Пожалуй, только в двух.

– Спасибо за сдержанность. – Он поднял обе руки, и в его голубых глазах промелькнула улыбка. – Нет, пока что я не подкатывал к вам, но, per se[5], начинаю чувствовать соблазн сделать такую попытку.

– Per se?

– Извините, когда я нервничаю, я начинаю говорить довольно странно.

– Значит, это я заставила вас нервничать?

– С того самого момента, когда я вас увидел.

– Что ж, это, пожалуй, неплохо.

– Все дело в том, как вы стояли. И сейчас стоите. Сразу видно, что вы здесь, на земле, а не витаете в облаках. В вас чувствуется решимость и способность противостоять обстоятельствам, какими бы они ни были. – Он помахал рукой извиняющимся жестом. – Ну, а теперь можете меня прогнать.

– Как я понимаю, вы решили меня завербовать.

– Есть такая идея. Вы играете в алтимат?

– Что это?

– Алтимат фрисби. Похоже на просто фрисби. Но с резиновыми дисками. Это спорт для наркоманов.

– А вы что, наркоман? И думаете, что я – тоже?

– Я – федеральный служащий, которого могут в любой момент без предупреждения подвергнуть тесту на употребление запрещенных веществ. Это простая игра. Бросаешь тарелку, бежишь, ловишь тарелку. Никакого физического контакта с другими игроками. Но чертовски увлекательно. Затягивает.

– Правила, я вижу, в самом деле несложные.

– Не правила. Кодекс чести, – сказал мужчина.

– Похоже на времяпрепровождение для студентов-второкурсников.

Собеседник Фэй сделал жест головой в сторону помещения, где проходило секретное заседание и где в этот самый момент сенаторы, должно быть, хмурились, напуская на себя серьезный вид.

– Я здесь только тем и занимаюсь, что ношусь туда-сюда и ловлю все, что эти деятели бросают в воздух. И стараюсь сделать так, чтобы это стало чем-то реальным. Да, побегать, конечно, приходится. Но все же это приносит мне удовлетворение. И я уже давно не второкурсник.

– Насколько давно?

Не смотри в сторону комнаты совещаний!

И тут он засмеялся. Просто засмеялся – открыто, не таясь и не сдерживаясь. И сказал:

– Приходите, не пожалеете.

– Что?

– Завтра вечером в районе семи часов – если только на нас не обрушится нежданная сентябрьская буря. Это в центре. Идите вдоль газона у восточного крыла Национальной галереи и попадете, куда нужно.

– Вы что, в самом деле хотите, чтобы я играла в этот ваш…

– Я хочу дать вам шанс.

– Какой вы заботливый.

Фэй залпом выпила горький кофе, бросила чашку в мусорную корзину – у нее не было больше сил притворяться, что ее вовсе не интересует то, что происходит в зале заседаний.

– Меня зовут Крис, – представился мужчина. – Крис Харви.

Фэй, не отвечая, повернулась и пошла к выходу из кафе.

– Могу я хотя бы узнать ваше имя? – крикнул он ей вслед.

Фэй даже не обернулась. Ее мысли витали вокруг совещания, которое должно было решить ее дальнейшую судьбу.

«И оно ее решило», – думала Фэй во вторник, семь месяцев спустя после этого, идя на работу в Чистилище. В это самое время Кондор, посетив кафе «Старбакс», шагал по пустынным тротуарам в свой офис.

– Вы не видели Питера? – спросила Фэй примерно у полудюжины коллег, встреченных ею в помещении Чистилища, пока шла к своему рабочему месту.

– Ты что, напарника своего потеряла? – насмешливо спросил Харрис и бросил на нее такой взгляд, словно знал что-то, что было неизвестно другим.

Он не стоит пули. Фэй включила свободный компьютер и запустила программу, которая в режиме онлайн отслеживала местонахождение агентов. Глядя на монитор, она нахмурилась. Затем прошла к кабинету руководителей отдела внутренних ресурсов и, заглянув в него, с порога поинтересовалась:

– А почему мой партнер сегодня утром не отслеживается?

Сидящая за столом женщина, которая настаивала на том, чтобы ее называли Пэм, пожала плечами.

– Вероятно, идет обработка какой-то информации. Или просто компьютерный сбой.

– Это как-то связано со мной? – спросила Фэй.

– А что, ты что-то сделала не так?

– Да нет. Вы же меня знаете, босс, – сказала Фэй, тоже недоуменно пожав плечами.

И, повернувшись, чтобы уйти, услышала, как начальница по имени Пэм пробормотала себе под нос:

– Нет, не знаю.

Нет, Фэй не собиралась учиться играть в алтимат фрисби вечером того самого дня, когда Сэми совершил чудо, прикрыл все задницы перед сенатским комитетом по разведке и добился того, что ее в итоге отправили в Департамент внутренней безопасности, в комплекс «Z». Но на следующий день она не смогла, просто не смогла усидеть в своей новой квартире в Бетесде, глядя, как осень засыпает желтыми листьями Вашингтон, к которому ей надо было заново привыкать.

Она вышла на вечернюю пробежку, что делала довольно часто, но на этот раз добежала только до ближайшей станции метро, а затем спустилась в подземку, села в поезд и сделала пересадку на голубую линию. Выйдя на поверхность, она издали разглядела игроков во фрисби на зеленой лужайке и направилась к ним. Среди них Фэй сразу увидела его, а он, тоже сразу заметив ее, остановился и стал внимательно наблюдать за ее приближением, из-за чего, прозевав, не поймал подачу. Чувствуя на себе его взгляд, она вынула что-то из-под своей спортивной фуфайки и переложила в рюкзак, надежно пристегнув его к дереву с помощью велосипедного замка.

– Она с нами! – радостно выкрикнул Крис.

Игроки расположились таким образом, что Фэй и Крис оказались напротив друг друга. Однако он не давал ей никаких поблажек, играя в полную силу. К счастью, после операции она совершала регулярные пробежки и делала много отжиманий и подтягиваний, благодаря чему была в неплохой форме.

– Значит, вот чем здесь люди занимаются? – спросила она, когда игроки перестроились и они оказались рядом.

– Какие люди? – переспросил он, тяжело дыша.

– Люди нашего возраста. Нормальные люди.

– Нормальных людей нет, – заявил он. – И вы это прекрасно знаете.

– Начали! – крикнул кто-то из игроков, и все снова забегали по зеленой траве под вечерним вашингтонским небом. В нескольких кварталах от них виднелся купол здания Конгресса на Капитолийском холме цвета слоновой кости, а с другой стороны, в какой-нибудь четверти мили высился Монумент Вашингтона, на верхушке которого мигали сигнальные красные лампочки.

У Фэй уже была наготове легенда, а в кармане лежали водительские права, выданные в штате Огайо, однако никто из игроков не обратился к ней с типичным для Вашингтона вопросом: «А вы чем занимаетесь?»

Фэй невольно подумала о том, что этим людям на какое-то время удалось вырваться из навязанной им реальности.

Из разговоров она поняла, что многие игроки были сотрудниками аппарата Конгресса, помощниками законодателей. Один, симпатичный молодой человек с кудрявой шевелюрой, работал в гигантской телекоммуникационной компании. Была среди любителей алтимат фрисби и официантка, мечтающая выучиться на юриста. Еще две женщины уже трудились в некой юридической конторе и были младшими партнерами. Им после игры предстояло вернуться на работу и вкалывать до полуночи.

Когда завершилась последняя партия, Фэй вместе со всеми отправилась на такси в небольшой ресторанчик, где подавали бургеры и пиво. Там она с любопытством понаблюдала за тем, как новый знакомый аккуратно, но решительно отделил ее от остальных и устроил все таким образом, что вскоре они уже сидели вдвоем за столиком в дальнем конце заведения, неподалеку от музыкального автомата, где никто не мог бы услышать, о чем они говорят.

– Неплохо вы сманеврировали, – сказала она ему. Крису. Крису Харви.

– Я старался изо всех сил.

– Это вас никуда не приведет.

– Вы хотите сказать, кроме того места, где мы с вами уже находимся. – Он пожал плечами. – Что ж, могло быть и хуже.

Когда Крис еще ходил в детский сад, его отец однажды ночью вышел из дома в сан-францисский туман и больше не вернулся. Через несколько лет новая семья, ради которой он бросил прежнюю, прислала Крису, который в это время уже учился в средней школе, а также его сестре и матери некролог, в котором сообщалось о смерти их отца и мужа. Из-за отсутствия финансовой поддержки со стороны родственников Крису во время обучения в юридическом колледже в Стэнфорде пришлось нарушать правила, регламентировавшие количество времени, которое он мог посвящать побочной работе, а она состояла в том, что он на рассвете развозил по магазинам выпечку на грузовике. Еще в его досье было упоминание об автомобильной аварии, после которой он скрылся с места происшествия, чего, конечно же, не следовало делать. И еще о нескольких драках в период летней работы в Калифорнии, которая помогала ему сводить концы с концами во время учебы в Университете Брауна. Упоминалось также «грубое» поведение по отношению к женщинам – без объяснения, в чем конкретно это проявилось. Возможно, это было как-то связано со случаем, когда он, взломав дверь, проник в дом одного своего приятеля буквально за несколько минут до обыска, который собиралась устроить полиция, и смыл в унитаз все его личные запасы ЛСД. Приятеля сдала как дилера брошенная им и потому алчущая мести подружка, позвонив копам по сотовому телефону прямо при Крисе.

– Кстати, я был девственником до двадцати одного года, – сообщил он Фэй. – Мне хотелось, чтобы все было по-человечески.

– Где она сейчас и как у нее дела?

– Лучше, чем у меня. – Крис осушил до дна третью кружку пива, которая, по его словам, должна была стать последней. – А остальное вы, наверное, уже знаете – наверняка провели проверку и все выяснили.

– Такие вещи делают коллеги, которые вам чем-то обязаны, причем в неофициальном порядке.

– Готов биться об заклад, что для подобных проверок вам не нужны специальные разрешения.

– Верно, не нужны. – Фэй встала со стула и продела руки в лямки рюкзака, утяжеленного кобурой с пистолетом, которую она не стала надевать после игры. – Меня зовут Фэй Дозье, – сказала она.

– Это настоящее имя?

Она, не отвечая, улыбнулась ему и вышла на улицу.

На следующий день после встречи с Кондором у него дома Фэй все утро проработала в одиночку. Слово «утро», правда, в этом случае не следовало понимать буквально – агенты отдела внутренних ресурсов работали посменно, а смена Фэй началась с десяти часов. Она написала бесстрастный доклад, в котором объяснялось, почему Службе иммиграции следует пустить в страну соседей молодого человека, который три года проработал в качестве переводчика, помогая военнослужащим армии США в Афганистане, и за это время не только не совершил ничего предосудительного, но и несколько раз проявлял настоящий героизм. Все, чего хотел молодой афганец, – это жениться на девушке, которая жила в одном с ним кишлаке, и после этого зажить счастливой и свободной жизнью в Канзасе.

В 1:23 пополудни Фэй снова попыталась установить с помощью компьютера местонахождение Питера. Однако он по-прежнему не был на связи. При этом на мониторе высветилась еще и надпись «несанкционированный/необоснованный контакт не допускается».

Один из агентов, работавший в отделе относительно недавно, бывший бруклинский полицейский по имени Дэвид, сказал:

– Надеюсь, дело не в том, что его пригласили куда-нибудь выпить и побеседовать люди из отдела внутренних расследований. Ты ведь не стучала на него, верно?

– Мы не говорим «отдел внутренних расследований», – поправила его Фэй, не отводя глаз от монитора. – Мы говорим «отдел профессиональной ответственности».

– Вот как? Я не знал.

– Я разведчик, а не крыса, – коротко бросила Фэй.

Когда вечером первого понедельника после той знаковой игры в алтимат фрисби Крис Харви вернулся в свою съемную квартиру на Ю-стрит, он обнаружил женщину, которую знал как Фэй Дозье, стоявшую посреди его гостиной.

– Я вскрыла твои замки, – заявила она, пока он безмолвно хватал ртом воздух от удивления. – Могла бы устроить в твоей квартире обыск, но не стала – и не стану в дальнейшем. Все, что я скажу тебе, будет ложью. Того же самого я ожидаю от тебя.

Сентябрь выдался довольно холодным. На Фэй были грубые джинсы, старый свитер крупной вязки и зеленая нейлоновая куртка, которую она купила в Кандагаре. Она отстегнула поясную кобуру с недавно выданным «глоком» и водрузила ее на стопку романов, лежащих на диванной тумбе.

– Это я всегда ношу с собой, – сказала она.

Затем Фэй сбросила куртку и стащила с себя свитер. Она специально надела под него самый непривлекательный белый лифчик, который больше подошел бы для занятий фитнесом. Красная полоса шрама резко выделялась на белой коже.

– И это тоже, – сказала она. – Он большой, и ты не можешь его не видеть, так что с этим ничего не поделаешь. И хотя я здорова на все сто процентов, эта штука здорово меня мучает – морально.

Она испытующе посмотрела в его голубые глаза. Он не отвел взгляд. И все еще не произнес ни слова.

– Я могу сейчас уйти, – продолжила Фэй. – Просто уйти навсегда – и все. Не будет ни слез, ни сожалений – ничего. А могу остаться – и тогда мы сможем узнать, получится ли у нас что-нибудь.

Он пересек комнату, подошел к ней вплотную и обхватил ладонями ее лицо. А потом сказал:

– Останься. Ты ведь все равно уже победила мои замки.

«Я никогда этого не забуду», – подумала Фэй в тот момент.

Моргнув и встряхнув головой, она вернулась в реальность, снова уставилась в монитор компьютера и стала просматривать список агентов, задействованных в данный момент в тех или иных операциях.

– Это похоже на общее построение в полицейском участке. Приходишь на него и узнаешь, кого накануне ночью пристрелили, – сказал бывший коп Дэвид.

– Только это построение происходит в электронном виде и не прерывается ни на секунду, – ответила Фэй.

– Дозье! – крикнул из своего кабинета-клетушки заместитель начальника отдела, которого звали Ральф. – Иди сюда! Дэвид!

Бывший коп из Бруклина встал со своего места следом за Фэй.

– Харрис! И ты тоже! – позвал замначальника того мерзавца, который позволил себе язвительные интонации, когда Фэй некоторое время назад, находясь в коридоре, выразила свое удивление по поводу отсутствия Питера.

– Девятнадцать минут назад, – сказал руководитель, когда агенты собрались у него в кабинете, – наш друг Питер пропустил сеанс связи и не подтвердил свой статус. Курирующий его системный администратор дал ему лишние пятнадцать минут, а затем, проявив любезность, позвонил мне перед тем, как техники начали проверку по своей линии. Мы все знаем, что Питер иногда бывает небрежным…

Харрис хотел было сказать в адрес Питера какую-то колкость, но не успел – бывший полицейский Дэвид сильно ткнул его локтем под ребра.

– Я наплевал на статус и на то, что Питер считает себя «звездой», и позвонил ему напрямую, – сказал босс. – Меня соединили с его голосовой почтой. Система джи-пи-эс на его телефоне определяет, что он в районе Капитолийского холма, причем по адресу, где живет тот самый тип, с которым Питер и Фэй вчера встречались.

– Кондор, – прошептала Фэй. Его рабочий день закончился полчаса назад. Вероятно, в эту самую минуту он пешком возвращается домой.

– Не знаю, чем Питер там занимается, может, подводит итоги проверки, но система сработала, колокольчик звякнул, а поэтому мы должны… – Босс взглянул на целую шеренгу цифровых часов на стене за дверью его кабинета. – …Мы должны на всякий случай прикрыть его задницу и отправить туда людей. Поскольку я вызвал машину, которая к тому же уже стоит у входа, технически мы в данном случае имеем приоритет. Будет лучше, если мы сами уберем свое дерьмо, так что вперед!

Фэй оказалась за дверью еще до того, как босс успел приказать Дэвиду и Харрису отправиться вместе с ней.

Они догнали ее уже в лифте. Спустившись на первый этаж, все трое направились через главный вестибюль к выходу, миновав группу коллег, которые обсуждали вопрос о том, куда отправиться обедать. Среди них был и Сэми.

Он увидел, как Фэй выходит из лифта, и губы его стали складываться в улыбку…

Потом он обратил внимание на выражение ее лица. Понял, что она его заметила. И увидел, как ее правая рука сжалась в кулак на пряжке ремня. Это означало: ситуация становится опасной.

Сэми посмотрел, как трое агентов, включая Фэй, вышли из здания и сели в поджидавший их седан, который выглядел как типичная оперативная машина спецслужб.

– Давайте пойдем в заведение, которое ближе всего. И вот еще что, парни, – сказал он внимавшей каждому его слову группе, в который были не только мужчины, но и женщины. – Я думаю, пить пиво пока рановато.

– Я слышал, что учебная тревога уже закончилась, – сказала одна из сотрудниц и сразу же почувствовала недовольство остальных по поводу того, что она осмелилась возразить гуру.

– Никогда не знаешь, что может случиться, – ответил Сэми.

В 5:33 седан, взвизгнув покрышками, резким рывком стартовал от обочины. За рулем сидела Фэй. Справа от нее на переднем сиденье устроился Дэвид с помповым ружьем в руках. Харрис расположился сзади.

– Сейчас самый час пик! – крикнул он. – Не стоит ехать по Рок-Крик-паркуэй!

В 5:41 они проскочили на красный светофор на пересечении Коннектикут-авеню и Небраски и промчались мимо одного из лучших книжных магазинов Америки.

Дэвид устроил свой сотовый в гнезде на приборной панели, переведя его в режим приема и громкой связи и активировав джи-пи-эс.

Из динамика раздался голос босса:

– Группа, внимание. Сообщаю, что был автоматически задействован протокол, предусматривающий порядок действий для подобных ситуаций. В соответствии с ним по адресу, куда вы направляетесь, была выслана группа быстрого реагирования, находившаяся на момент вызова ближе всех. Она прибудет на место раньше вас.

– Прикажите им ничего не предпринимать до моего… до нашего прибытия! – крикнула Фэй.

– Я вас понимаю, но… боюсь, у меня нет таких полномочий.

Фэй резко хлопнула по тумблеру, включающему мигающие красные фонари на радиаторе и сирену. Дэвид достал переносной проблесковый маячок с магнитной присоской и, высунув руку в окно машины, прикрепил его к крыше у себя над головой.

– Что, черт побери, происходит? – взревел сидевший на заднем сиденье Харрис, с изумлением глядя, как автомобиль протискивается в узкие бреши, возникающие в сплошном потоке движения от звуков сирены и мигания спецсигнала, упрямо пробираясь по затопленному машинами федеральному округу Колумбия в сторону Капитолийского холма.

– Я не знаю! – крикнула в ответ Фэй. – Особое внимание к белым машинам с тонированными стеклами!

В час пик ехать по улицам Вашингтона быстро невозможно. В любое другое время дня с включенной сиреной и проблесковым маячком они добрались бы до нужного им места на Одиннадцатой улице за одиннадцать минут. Сейчас поездка заняла добрых семнадцать, хотя Фэй использовала любую возможность, чтобы сократить время в пути, так что Харрис на заднем сиденье то и дело испуганно вскрикивал: «Осторожно! Осторожно!»

Машина затормозила у дома с дверью цвета морской волны в 6:01 вечера. Сирену Фэй выключила за четыре квартала, однако сигнальные фонари на радиаторе и проблесковый маячок продолжали работать.

– Харрис, обойди сзади, со стороны серого забора! Займи позицию там – и чтобы никто не прошел, никто, понимаешь? Кроме меня и Дэвида. Давай, бегом! Мы пойдем в дом через тридцать секунд.

Во дворе соседнего дома залаяла собака.

«Вот ведь чертов пес», – подумала Фэй.

Она достала «глок» и держала его наготове, крепко ухватив двумя руками за рукоятку. То же самое сделал и Дэвид. К счастью, на улице не было прохожих. Белые жалюзи на окнах обоих этажей дома были плотно закрыты.

– Гав! Гав, гав!

Фэй окинула взглядом тротуар. Дэвид сделал перебежку и укрылся за одним из фонарных столбов, глядя на окна.

– Стоять! – внезапно выкрикнул бывший бруклинский коп.

Фэй резко развернулась и увидела незнакомого мужчину. Белый, около тридцати лет, синие джинсы, синяя нейлоновая ветровка. В руках у него был черный автоматический пистолет, направленный на нее.

– Я из службы быстрого реагирования! – крикнул незнакомец. – Вас зовут Фэй! Вы агент Дозье! Я здесь на задании!

Мужчина на мушке ее «глока». Ствол его оружия смотрит ей прямо в лицо.

– Гав! Гав!

Незнакомец высокий и поджарый. Небольшая светлая бородка, довольно жидкая, придающая мужчине несколько неухоженный вид. «Чем-то похож на серфера», – подумала Фэй.

Резко развернувшись, незнакомец направил оружие на цвета морской волны дверь.

Продолжай держать его на мушке.

Фэй удивилась этому внутреннему сигналу, но решила довериться интуиции.

– Это ведь то самое место, верно? – спросил незнакомец. – Мой напарник сейчас размещает группу захвата в переулке. Они там все заблокировали, чтобы на месте действия не оказалось случайных прохожих.

Сделав паузу, незнакомец прислушался. Фэй заметила у него в ухе беспроводной наушник.

– Двое наших людей уже на позиции, – сказал мужчина с бородкой.

Голос Харриса, раздавшийся из динамика мобильника Фэй, работающего в режиме рации, подтвердил, что он на месте.

Фэй навела ствол своего оружия на дверь дома Кондора.

– Вы или я? – спросил агент-незнакомец.

Взгляд Фэй уперся в ту же точку на двери цвета морской волны, в которую был направлен ее «глок».

Глава 9

«…что за жестокий зверь».

Уильям Батлер Йейтс. «Второе пришествие»

Агент американских спецслужб с перерезанным горлом пригвожден твоими кухонными ножами к твоему камину.

Из пустых глазниц по щекам трупа стекает темно-багровая смесь из слез и крови. Это произошло совсем недавно. Беги!

Где-то в другой части города, в комплексе «Z», Фэй Дозье, вероятно, заметила сигнал тревоги.

Где-то рядом, в сумерках, зарождающихся за дверью цвета морской волны, мерзкая соседская белая собака несколько раз триумфально взлаяла и с торжествующим видом пробежалась, цокая когтями, вдоль «своего» крыльца, довольная тем, что человек, который осмелился пройти рядом с ее территорией, торопливо шмыгнул в свою нору.

Тсс!

Тихо. Ты сейчас единственное живое существо в доме. Никого нет ни на кухне, ни на втором этаже.

Нет ли на улице группы захвата, наблюдающей за тобой?

Кондор покачал головой.

Тот, кто совершил убийство, идеально рассчитал время, «вписав» свои действия в его, Кондора, распорядок дня.

Тело принадлежало лысому Питеру, и это очень расстроило хозяина дома. И насторожило тоже. Насторожило его и многое другое.

Никаких потеков и брызг крови на стенах, так что речь шла не о нападении обуреваемого жаждой мести самурая.

«Постарайся представить, как это было», – сказал себе Кондор.

Скорее всего убийца сначала нокаутировал Питера. Потом подтащил его к камину. Затем убил, а после этого распял. Даже если исходить из того, что нападавший действовал в соответствии с заранее разработанным планом, исполнено все было почти гениально.

Если хочешь подставить сумасшедшего, обставь все так, как будто действовал именно сумасшедший.

От тела убитого исходил запах сырого мяса. Питер был похож на надувную куклу, из которой частично выпустили воздух. Обхватив труп за талию, Кондор почувствовал, что кобура Питера пуста.

Значит, в официальной версии происшествия будет указано, что он, Кондор, завладел его оружием.

Теперь его, Кондора, можно считать вооруженным и очень опасным. Сумасшедший профессионал, хорошо обученный, да еще с пистолетом – это в самом деле серьезно.

Наверняка в наскоро составленном психологическом портрете разыскиваемого, то есть его, Кондора, будут следующие слова: «Тот факт, что убийца перерезал жертве горло, указывает на наличие серьезного психического расстройства. Вырванные глазные яблоки говорят о том, что убийца не хочет, чтобы его видели. Это означает, что он может напасть на любого человека, принятого им за преследователя».

При обнаружении немедленно открыть огонь на поражение – нет, такого в официальном приказе не будет.

Но подобные вещи подразумеваются и читаются между строк, поэтому все было задумано очень грамотно.

Что маньяк-убийца сделал бы с глазами своей жертвы, вырванными из глазниц?

Психиатры наверняка сказали бы, что он либо будет считать их трофеем, либо не будет знать, как от них избавиться, и потому скорее всего оставит у себя.

Если они найдут у тебя эти глаза или каким-то образом привяжут их к тебе…

Да, представить его маньяком, вырывающим или выкалывающим глаза у своих жертв, вполне возможный вариант. Особенно если после того, как кто-нибудь – кто угодно – возьмет его живьем или просто пристрелит, у него обнаружат целую коллекцию таких «трофеев». А это означает…

Это означает, что он попал в жернова машины.

Вот почему лысый Питер оказался в его доме.

Сколько у тебя времени до того момента, когда они до тебя доберутся?

Как раз в этот момент в здании комплекса «Z» заместитель начальника отдела внутренних ресурсов подошел к дверям своего кабинета и выкрикнул:

– Дозье! Иди сюда! Дэвид, Харрис – вы тоже!

Кондор тем временем продолжал торопливо обыскивать распятый труп. Кобуры, укрепленной на лодыжке, он не обнаружил, поэтому его надежда извлечь из нее оружие и стать настоящей, а не вымышленной угрозой сразу же испарилась. О том, чтобы забрать у убитого сотовый телефон, разумеется, нечего было и думать, – по нему легко можно было установить его, Кондора, местонахождение. То же самое относилось к кредитным карточкам Питера. К тому же, если бы он взял их, это выглядело бы так, будто он запаниковал, а этого ему не хотелось.

Лысый секретный агент с перерезанным горлом и пустыми глазницами распят на твоем камине.

Ты по самое горло в дерьме, приятель.

Скорее всего в докладах о тебе напишут: убит при попытке оказать сопротивление.

Или же все будет представлено так, будто ты вдруг решил сдаться. Не будет никаких судебных процессов – тебя просто-напросто запрут до конца жизни в какой-нибудь психушке.

В это время находившийся в вестибюле комплекса «Z» опытный агент по имени Сэми, пользующийся огромным уважением многих своих коллег, увидел, как одна из его протеже в компании еще двух агентов торопливо выходит на улицу, где всех троих ожидает оперативная машина. Его знакомая и бывшая подчиненная заметила Сэми и, держа правую руку на пряжке ремня, сжала ее в кулак. Это означало: ситуация становится опасной.

Кондор метнулся на кухню, схватил холщовую сумку, засунутую между кухонной стойкой и холодильником, и бросился обратно в гостиную.

Затем остановился и пристально уставился на стену с газетными вырезками, переводя взгляд с одного листка с тремя проколами на другой.

Угадай-ка, что я пытаюсь сказать!

В доме и на улице стояла полная, абсолютная тишина.

Не скрипели доски забора.

Даже соседская собака не лаяла.

Никаких призраков. Ничего. Только время бесшумно продолжает свой бег.

Вин сгреб висящий на стене синий плащ с капюшоном и увидел на нем темные пятна – это явно были не следы дождя. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, он даже не стал смотреть, на месте ли контрольная растяжка из зубной нити. Убийцы ушли, но они обязательно вернутся.

В стенном шкафу в спальне стояли три картонные коробки с разнообразным хламом. Большая часть их содержимого взялась неизвестно откуда, однако в средней коробке…

Она весила фунтов сорок. Внутри были книги, которые в принципе могли представлять для него интерес. Еще там была кожаная куртка-«пилот» с застежкой-молнией. В нее был завернут какой-то тяжелый предмет размером с буханку хлеба. Развернув куртку, Кондор достал черную гипсовую статуэтку мальтийского сокола. Статуэтка, впрочем, не представляла для него никакой ценности. Ему нужна была именно куртка, в которую он когда-то завернул изображение птицы. Он, разумеется, в свое время постарался, чтобы все выглядело так, будто его целью было уберечь статуэтку от повреждений. Теперь он искренне надеялся, что ему удалось ввести в заблуждение тех, кто обыскивал его дом.

По крайней мере никто не фотографировал на айпад ни куртку, ни Вина в ней.

Кондор сложил куртку и запихнул ее в холщовую сумку. Задвинул картонные коробки обратно в шкаф. Вынул из выдвижного ящика пару нательного термобелья и чистые носки.

Посмотрел на свое отражение в зеркале в ванной комнате.

Итак, он в бегах.

Опять.

– Да, – сказал Кондор, обращаясь к своему отражению и к призракам. – Но тогда я был молодым.

Он достал из стенного шкафчика и побросал в сумку мочегонные таблетки, обезболивающее, бета-блокаторы, детский аспирин и поливитамины. Туда же отправилась упаковка валиума. «Если тебе удастся оставаться в живых достаточно долго, – сказал себе Кондор, – ты должен будешь хотя бы иногда спать». Теперь – зубная щетка.

Затем он окинул взглядом ряды флаконов с седативными средствами.

Пусть они попробуют убить настоящего тебя.

Вин резко захлопнул дверцу шкафчика.

Взял из тумбочки под раковиной желтые резиновые перчатки.

Сунул в карман цилиндрический фонарик размером чуть больше футляра от губной помады.

Затем придвинул табуретку к белой стене напротив того места, где кончался лестничный марш. Он нередко испытывал искушение вопреки инструкциям повесить на эту стену какую-нибудь картину или плакат с изображением киногероя – например, Ли Марвина с «магнумом» в руке…

Стоп!

Вин рывком вытащил пояс из черно-красного купального халата, висящего на крючке в ванной. В свое время он купил его именно ради пояса, и теперь этот пояс должен был ему помочь.

Продев кожаный брючный ремень в ручки холщовой сумки, он снова застегнул пряжку на поясе. Теперь ремень удерживал и брюки, и сумку.

Затем Вин разулся, связал ботинки вместе с помощью шнурков и повесил их на шею.

Привязал один конец матерчатого пояса халата к ножке табуретки, а другой – к щиколотке левой ноги.

Чуть не забыл!

Кондор отбросил сотовый телефон, который упал на пол в спальне.

Надел желтые резиновые перчатки.

– Гав! Гав, гав, гав! – дала о себе знать соседская собака.

«Интересно, на кого она лает», – подумал Кондор.

Встав на табуретку, он вытянул руки вверх и, не оставив благодаря перчаткам ни единого пятнышка на белой потолочной панели, отодвинул ее в сторону. За ней открылось свободное пространство между потолком и крышей.

– Гав! Гав, гав!

Ухватившись за край отверстия в потолке, Кондор, левой ногой стоя на табурете, уперся правой (она была в носке и потому тоже не должна была оставить никаких следов) в белую стену, глубоко вдохнул и, рывком подтянувшись, повис на локтях. Затем, вытянув одну руку, ухватился за перекладину в подкрышном пространстве и медленно выбрался наверх, таща за собой сумку, подвешенную к поясу, и табуретку, привязанную к ноге.

Оказавшись на чердаке, он перевел дух и первым делом освободился от табуретки.

– Гав, гав!

Что-то или кто-то, находящийся за дверью цвета морской волны, буквально сводил соседскую псину с ума.

Потное лицо Кондора обдало прохладой.

Он аккуратно вернул на место белую потолочную панель.

Раздался треск разлетающейся на куски входной двери – кто-то вломился в дом.

Аккуратно сняв желтые резиновые перчатки, Кондор сунул их в холщовую сумку, отсоединил сумку от поясного ремня. Потом отвязал пояс халата от щиколотки левой ноги и обулся. Красные всполохи проблескового маячка возникли в переулке справа от дома. Возьмешь левее.

Вашингтон – горизонтальный город. Так сложилось исторически, и все построенные в XXI веке сооружения, превосходящие по высоте 169-метровый монумент Вашингтона, в полном соответствии с соответствующим законом были возведены не в центре, а ближе к окраине.

Кондор уходил по крышам. Справа от него возвышался купол здания Конгресса на Капитолийском холме. Большинство зданий в районе, где жил Кондор, составляли таунхаусы, вплотную примыкавшие друг к другу. Это облегчило ему бегство. Перелезая через ограждения, огибая трубы каминных дымоходов, он пробирался к месту, где заканчивался квартал.

Вот наконец и последний дом. Владелец трехэтажного здания снабдил два верхних этажа металлической пожарной лестницей. Она зигзагом спускалась вдоль глухой стены в крохотный внутренний дворик, отделенный от улицы высоким деревянным забором. С этой точки Кондор уже не видел свой дом, в переулке перед которым продолжали работать мигалки.

Если ты не можешь видеть их, значит, и они не могут видеть тебя.

Пожарная лестница дрожала и вибрировала под его весом. Тем не менее седовласый мужчина в сером спортивном пиджаке и с сумкой через плечо преодолел оба ее пролета и повис на руках на последней перекладине.

Надо уходить отсюда.

Он вдохнул всей грудью прохладный весенний воздух и спрыгнул во двор, мягко упав на кучу прошлогодних листьев.

Все его тело болело. Плечи, руки, ноги – о господи, мое правое колено! Ныли кости, мышцы, даже зубы. Сердце протестующе отбивало о ребра барабанную дробь. Ему хотелось лежать и не двигаться, но Вин, пошатываясь, встал на ноги.

Где-то вдали завыла сирена.

От заднего дворика дом отделяли стальные прутья решетки. Можно было попытаться выйти в переулок через калитку в деревянном заборе. Но кто знает, не держат ли калитку на мушке?

Кондор подтащил к краю забора стоящий на небольшой лужайке пластиковый стул и взобрался на него. Еще раз подтянулся, перевалился через забор и спрыгнул на другую сторону.

Звук сирены приближался. Он нырнул в какую-то арку, выждал немного, затем дошел по тротуару до перекрестка, посмотрел в переулок направо и не увидел ничего подозрительного.

Никто в него не стрелял, никто не требовал остановиться. Сзади не было слышно топота преследователей.

Надо как можно скорее уйти из зоны оцепления.

Подожди, не торопись.

Кондор укрылся в другой арке ближайшего таунхауса, вынул из сумки кожаную куртку-«пилот» и развернул ее. На светлой атласной подкладке обнаружился разрез в виде буквы L, заклеенный серым серебристым скотчем. Отодрав клейкую ленту, Кондор достал из-за подкладки деньги – четыре тонкие пачки банкнот достоинством в один, пять, десять и двадцать долларов. Он тайком откладывал и припрятывал их в течение года. Кондор переложил купюры в карман черных джинсов. Он знал, что если люди, обшаривавшие его дом, не обнаружили его секретного фонда и не позаимствовали из него часть денег, в его распоряжении было триста двадцать семь долларов.

Интересно, можно ли прожить на эти деньги в течение суток в крупном американском городе?

Кондор покачал головой.

Сколько времени я протянул, имея примерно столько же, тогда, в первый раз?

Из-за подкладки куртки он достал также карточку для проезда на автобусе и метро в федеральном округе Колумбия. Карточку он купил в аптеке, воспользовавшись удобной ситуацией, когда продавец отвлекся, обслуживая мамашу с плачущим ребенком на руках. Помимо ее и самого Кондора в это время в помещении аптеки не было ни одного клиента. Если даже за Кондором в это время велось наблюдение с улицы, вряд ли те, кто следил за ним, поняли, что именно он купил за тридцать долларов наличными.

«Аптека», – подумал Кондор, запихивая карточку в тот же карман, где уже лежали деньги.

Заведение под вывеской «Аптечный супермаркет Марра» привлекло его внимание благодаря мерцающему над двойными входными дверями баннеру «Сумасшедшие весенние распродажи». Опустив голову, чтобы спрятать лицо от объективов камер наблюдения, он скользнул внутрь пропахшего дезодорантами помещения. Откуда-то с потолка лилась бездушная электронная музыка.

Сделайся незаметным. Крепко ухватившись за ручку красной пластиковой тележки, он сумел преодолеть дрожь в руках. Его холщовая сумка была широко открыта – при необходимости это позволяло сотрудникам магазина без труда убедиться, что в ней ничего нет. Продвигаясь вперед между стеллажами с товаром, Кондор принялся загружать тележку.

В отделе спортивных и детских товаров он положил в нее темно-бордовую бейсболку с надписью «Вашингтон редскинз», такого же цвета нейлоновую куртку с надписью «Редскинз» размера XXL и детскую переноску-«кенгуру», предназначенную для того, чтобы мама или папа могли пристроить малыша у себя на груди и освободить руки.

В отделе медицинских товаров Кондор отобрал три пары дезодорирующих вкладышей для спортивной обуви, огромные темные очки из пластика, не защищающие от ультрафиолетового излучения, и упаковку детских влажных салфеток – «освежающих, гипоаллергенных, с ароматом лимона».

В продуктовом и хозяйственном отделах – самую маленькую и легкую пластиковую бутылку с питьевой водой, четыре белковых батончика, рулон тончайшей упаковочной пленки и небольшой рулон прозрачного скотча.

В отделе товаров для красоты и здоровья – упаковку из двенадцати небольших ватных тампонов, изящные ножницы для обработки кутикулы (единственный в магазине острый предмет) и две небольшие, с ладонь, бутылочки самого темного из имеющихся тонального крема.

Катя тележку к кассам, Кондор намеренно пристроился следом за пожилой, опирающейся на трость седой женщиной, которая шаркающей походкой двигалась в том же направлении. В свободной руке женщина держала пакет с попкорном для микроволновки. Из ее уха к плечу тянулся проводок слухового аппарата.

– Давай, – сказал он, решительным движением расположив тележку перед женщиной и взяв у нее упаковку попкорна. – Я куплю это для тебя.

– Что? – спросила женщина.

Не отвечая, Кондор положил пакет на ленту перед кассиршей и начал выгружать туда же собственные покупки, тихонько сказав:

– Моя жена обожает попкорн.

– Угу, – буркнула кассирша, не глядя на Кондора.

«Она не видит нас, – подумал Кондор. – Такие пожилые люди, как мы, для нее – все равно что невидимки».

Теперь, если кассирша что-то и вспомнит, то всего лишь седую супружескую пару. Возможно, ей удастся припомнить, что в руках у женщины была трость, а в ухе – слуховой аппарат. И еще – что она любит попкорн. И это – все.

Кондор протянул кассирше деньги, взял сдачу. Ухватил большие белые пластиковые пакеты с покупками и толкнул опустевшую тележку по направлению к входной двери.

– Пойдем, дорогая, – бросил он слегка отставшей от него седой женщине.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Прислушиваясь к тому, как ее трость постукивает у него за спиной, он вышел на улицу. Судя по всему, женщина не собиралась поднимать шум.

– Кто бы вы ни были, – сказала она, остановившись на тротуаре рядом с Кондором, – если хотите, чтобы я просто ушла, отдайте мне попкорн.

Кондор с готовностью протянул ей пакетик.

– Я бы не отказалась от порции скотча, – сказала женщина. – А вы?

Она была старше его лет на десять и стала взрослой еще до того, как началась эпоха рок-н-ролла. Скорее всего в таком возрасте она уже ничего не боялась и жила в ожидании, когда подойдет ее срок.

– Мне надо бежать, – сказал Кондор. – Но вы замечательная женщина.

Держа в руках пакеты с покупками, он быстро зашагал по Пенсильвания-авеню в направлении Капитолийского холма. Затем свернул направо, на Восьмую улицу, не доходя до того места, где начинаются всевозможные торговые заведения и ряды банкоматов, оснащенных видеокамерами, ведущими непрерывную запись.

Небо окрасилось в закатные тона. Кондор заметил проход между двумя кирпичными таунхаусами и скользнул в него. Там он помочился, рискуя тем, что какой-нибудь прохожий, застав его за этим занятием, вызовет полицию. Тем не менее он долго стоял в узком тоннеле между боковыми стенами домов, спиной к улице, направляя струю в полукруглый сток для дождевой воды.

Потом, застегнув джинсы, он оборвал этикетки с бейсболки «Редскинз» и водрузил ее на голову. Напялил темно-бордовую ветровку огромного размера поверх серого спортивного пиджака. Темные очки Кондор надевать не стал, решив, что в вечернее время они будут привлекать внимание.

У него по-прежнему болело все тело – руки, ноги, плечи, спина. Острая боль пронизывала виски. Тем не менее он почувствовал, что пульс все же несколько замедлился – частота сердечных сокращений достигла величины, всего в полтора раза превышающей норму. Он проглотил обезболивающую таблетку, запив ее водой из пластиковой бутылки. В узком проходе между домами, в котором он находился, стоял резкий запах его собственной мочи, влажного цемента и кирпичей.

Здесь нельзя оставаться.

И выходить отсюда тоже нельзя.

Вин, тряхнув головой, добился того, что голоса призраков стихли. И пошел по Восьмой улице на север – усталый болельщик «Редскинз» с тяжелыми пакетами, оттягивающими обе руки. Он пересек Индепенденс-авеню и тот самый маршрут, по которому два часа назад возвращался с работы домой.

В кроваво-красных лучах заходящего солнца Кондор шагал по направлению к Адамс-билдинг, расположенному в пяти кварталах от него, на углу Третьей улицы и Эй-стрит.

Именно на этом углу и стояла белая машина – это было совсем недавно и в то же время так давно.

Тогда Кондор, который, как считалось, находился в полной безопасности, так и не решился выйти на Эй-стрит.

Теперь он шел именно туда.

На пересечении Эй-стрит и Четвертой улицы располагался большой трехэтажный таунхаус, отделанный белой штукатуркой. Здание появилось здесь много лет назад. Это было ничем не примечательное сооружение, если не считать его размеров и медной таблички, укрепленной на белой стене рядом с черной металлической лестницей, которая вела на второй этаж, к массивной деревянной входной двери, выкрашенной в черный цвет. Жалюзи на всех окнах были опущены. Это явно был не частный дом. Никто никогда не видел, чтобы кто-нибудь когда-нибудь входил в здание или выходил из него. Дом, похожий на Моби Дика, окружал невысокий черный металлический заборчик.

Вин остановился на углу, на противоположной от дома стороне улицы.

Время словно отмотали назад. Он услышал голоса. Почувствовал запахи – пороха, пота, крови. Духов, которыми пользовалась красивая женщина по имени…

Как ее звали? Как звали их всех, тех, кто умер?

Именно тогда он стал Кондором.

Это было очень давно. Или вчера. Или утром.

Он пристально посмотрел на медную табличку, висящую на белой стене. То, что на ней было написано, сейчас не имело никакого значения. Это была ложь.

Когда-то на табличке была надпись: «Американское литературно-историческое общество». Она осталась в памяти Кондора навсегда.

Но это тоже была ложь.

Прошлое шло за ним по пятам, и он никак не мог отделаться от него, словно от собственной тени.

С пакетами в руках он прошел по Четвертой улице, пересек Ист-Кэпитал-стрит. Посмотрел налево, на залитое багровым закатным солнцем здание Капитолия. Стал пересекать улицу – и в это самое время солнце скрылось за крышами домов. На город тут же навалились сумерки, которые почти сразу рассеял свет зажегшихся фонарей.

С наслаждением вдыхая прохладный весенний воздух, Кондор продолжил свой путь. Уходи отсюда подальше.

Подальше от транспортного узла «Юнион-Стейшн», где находится станция метро и автобусный вокзал, где полно ресторанов, под потолком которых укреплены камеры наблюдения, которые могут тебя засечь.

На улице стемнело. Кондор шел мимо домов, в окнах которых горел свет. За этими окнами молодые любовники пытались понять, что кроется за их собственными улыбками, адресованными друг другу. Молодые родители кормили с ложечки крохотных детей, которые стали хозяевами их жизней на долгие годы вперед. Офисные работники расхаживали по комнатам с прижатыми к уху сотовыми телефонами – они были поглощены заботами о том, как побыстрее сделать карьеру и добиться высокой должности и статуса, открывающих путь к власти и большим деньгам. Арендаторы, из экономии снимавшие одну квартиру впятером, убеждали друг друга в том, что, хотя сегодня они вынуждены подавать кофе другим, завтра их жизнь изменится.

«Вот она, реальная жизнь, – подумал Кондор. – Наверное, мне тоже следовало бы попробовать жить так, как живет большинство людей».

Однако теперь поздно было сожалеть о сделанном много лет назад выборе.

С фарами автомобиля, который находится в конце квартала, что-то не так.

Кондор остановился рядом с двумя серыми резиновыми контейнерами для мусора, от которых исходил отвратительный запах.

Свет фар становился все ярче и все сильнее слепил ему глаза по мере того, как машина не подъезжала – подползала все ближе и ближе.

Он поставил пластиковые пакеты с покупками рядом с мусорными баками и, зайдя за них, скорчился так, что с улицы его не было видно.

Яркий свет фар выхватил из темноты помойку рядом с совершенно обычным, ничем не отличавшимся от других таунхаусом. Мурлыкание двигателя превратилось в рычание.

«Никакой опасности нет, – сказал себе Кондор. – Просто кто-то ищет место для парковки или потерявшуюся собаку».

В свете фар, освещавших улицу впереди, никого не было. Никто не бежал и не оглядывался. Не видно было даже крыс, которых часто можно увидеть на крышках мусорных контейнеров.

Это был темный седан. Две смутные тени маячили на передних сиденьях.

Не двигайся. Не дыши. Не смотри на них, и тогда они проедут мимо.

Красные зрачки задних габаритных огней стали понемногу удаляться. Наконец автомобиль свернул за угол и исчез.

Ты никогда не узнаешь, правильный ли ход ты только что сделал.

Он снова зашагал по улице. Пройдя порядка двенадцати кварталов, он ни разу не услышал воя сирены, не увидел всполохов мигалок. Нью-Йорк-авеню, которую он пересек рядом с брызжущими неоновым светом «Макдоналдсом», закусочной «Бургер-кинг» и заправкой, не была перекрыта. Когда он приблизился к Норт-Кэпитал-стрит, четырехрядной транспортной артерии, идущей с севера на юг и соединяющей здание Капитолия с похожим на череп куполом с остальным миром, Вину потребовалось топливо.

Рискни. На улице темно, ты в двух милях от эпицентра спецоперации. В таком наряде узнать тебя непросто. Ты вполне можешь пройти немного по Норт-Кэпитал-стрит, ярко освещенной вывесками ресторанов и кафе, и не попасться.

Минуя недавно отремонтированное здание, в котором помещался какой-то офис, Кондор заглянул в окно. Он увидел довольно большой зал, где на значительном расстоянии друг от друга стояли металлические казенные столы, которые вполне моли быть куплены на распродаже имущества какой-нибудь обанкротившейся компании. Еще он увидел два стационарных компьютера, за которыми никто не сидел, и старенький лэптоп, монитор которого освещал лицо женщины лет двадцати пяти с пышными каштановыми волосами. Позади нее на стене висел плакат с лозунгом, написанным белыми буквами на голубом фоне:

«Сегодня гибнет рыба, а завтра?..»

Кондор прошагал по улице мимо женщины, пытавшейся спасти мир.

Левой, левой, левой-правой-левой…

О черт.

Мы вернулись!

На следующем углу Вин увидел заведение, где продавали еду навынос. Из окон струился мягкий желтый цвет, неоновая вывеска была красного цвета. Над входом красными же светящимися буквами, стилизованными под иероглифы, было написано: СЫТЫЙ ДРАКОН.

«Войди туда», – скомандовал себе Кондор. Правда, сквозь огромные, витринного типа окна тебя могут увидеть те, кто сидит в проезжающих мимо машинах. Но зато там, внутри, тепло, там успокаивающе пахнет потом, маслом и соевым соусом. Возможно, ко всему этому примешивается еще и запах из стоящего у стены мусорного бака. Из горловины бака торчат края черного пластикового мешка. Над баком висят четырнадцать блеклых цветных фотографий блюд с подписями: вот это называется фу-юнг, а вот это – ло-мейн. Пуленепробиваемое стекло отделяет посетителей от зоны, где готовится пища и где на плитах стоят горшочки и сковороды, над которыми поднимается пар. Там же находятся кулеры, набитые бутылками с прохладительными напитками, до которых не доберется ни один воришка. На голове одетого в белое повара – некое подобие колпака. Он стоит спиной к залу и полностью поглощен своим делом. За тем, что происходит в зале, внимательно наблюдает женщина в цветастой блузке – смуглое лицо с застывшим на нем напряженным выражением, темные, цвета черного дерева, глаза.

Она одновременно наблюдает за тобой и за большой черной мухой, которая, судя по жужжанию, летает где-то рядом.

Муха села на одну из фотографий на стене – ту, на которой было изображено что-то вроде бифштекса с гарниром из брокколи.

Вин через громкоговоритель заказал привлекшее его внимание блюдо, затем, почувствовав, как от голода заурчало в животе, добавил к заказу порцию жареного риса. Хотя деньги у него в кармане быстро таяли, попросил также пластиковую бутылку, в которой, если верить этикетке, находился натуральный апельсиновый сок, а значит, некоторое количество витамина С и других полезных веществ.

Китаянка громко повторила заказ, дождалась его кивка и крикнула что-то одетому в белое повару на каком-то диалекте китайского языка – вероятнее всего, на весьма распространенном мандаринском.

Если ты не можешь застрелить их через пуленепробиваемое стекло, то и они не могут застрелить тебя.

В помещении нет ни столов, ни стульев, на которых посетители могли бы посидеть в ожидании, пока их заказ будет готов.

По улице мимо заведения с шумом проносятся автомобили.

– Хай!

По другую сторону стекла снова возникла женщина с глазами цвета черного дерева – на этот раз с коричневыми бумажными пакетами в руках – и пролаяла цену в громкоговоритель. Кондор опустил в специально предназначенную для этого прорезь в точности ту сумму, которую ему назвали.

Подожди, не торопись.

Он вынул из кармана еще одну долларовую бумажку, продемонстрировал ее женщине и показал на мусорный бак, стоящий у стены.

– Я бы хотел купить… ну, скажем, пять пластиковых мешков для мусора, больших, на тридцать галлонов.

Женщина чуть приподняла брови. Затем привстала на цыпочки, положила ладони на край прилавка и легко отжалась на руках так, что ступни ее оторвались от пола. При виде этой демонстрации силы Кондор слегка поежился – сейчас он вряд ли смог бы повторить подобный трюк.

Женщина увидела два пакета, стоявшие у ног мужчины, одетого в слишком просторную для него спортивную куртку и улыбавшегося ненатуральной улыбкой, которой она не поверила ни на секунду.

– Вы сан цзя куан, – сказала она, а затем повернулась и исчезла за кулером с напитками.

Вскоре она появилась снова, сжимая в руке смятый комок из черного пластика, и передала его Вину вместе с коричневыми пакетами с едой через специальное отверстие.

– Доллар оставьте себе, – сказала она. – Все мы иногда становимся собаками, на которых идет охота.

Кондор понял, что совать в щель доллар в самом деле не стоит, как не стоит и пытаться предлагать женщине чаевые. Вместо этого он улыбнулся ей, и на этот раз она поверила в то, что он сделал это искренне. Лицо ее, однако, так и осталось непроницаемым. Глаза цвета черного дерева проследили за тем, как он вышел за дверь.

Он направился на север, как его любимый мультгерой – мышонок Стюарт Литтл. Миновал пару жилых кварталов, заметив по пути два дома, хозяева которых за неуплату ипотеки были выселены и лишились права выкупа своего жилья. Дома, однако, были слишком добросовестно заколочены, и он не стал пытаться забраться внутрь.

Дальше по улице с правой стороны он увидел кирпичное здание школы, около которого была припаркована полицейская машина с работавшим на холостом ходу двигателем.

Еще дальше простиралась заросшая деревьями территория, огороженная черным металлическим забором. Над входными металлическими воротами, запертыми на цепь, Кондор увидел надпись, сделанную из металлических же букв. Она гласила: ЭВЕРВУДСКОЕ КЛАДБИЩЕ.

Ниже красовалась табличка с еще одной надписью: МЫ ЗАБОТИМСЯ ОБО ВСЕХ, КТО ОКАЗАЛСЯ НА НАШЕЙ ТЕРРИТОРИИ.

Территория мертвых протянулась вдоль улицы на двенадцать кварталов. Жители города, направлявшиеся в сторону Конгресса, ежедневно проезжали мимо нее. Здесь проходил маршрут автобуса, идущего в Центр ветеранов, куда в свое время направили Кондора: там ему были прописаны его наркотики – точнее, лекарства.

Если бы я был таким сильным, как та китаянка.

Кондор просунул мешки с покупками сквозь решетку кладбищенских ворот – если бы он просто перебросил их через ограду, кое-что из содержимого могло разбиться об асфальт ведущей внутрь дорожки.

Теперь у тебя нет выбора. Твой обед находится по ту сторону забора. Так что давай, вперед.

Он подпрыгнул, ухватился за край забора, с трудом подтянулся и перевалился через ограду на территорию кладбища. Сотрясение при приземлении болью отдалось в измученном теле.

Вин поправил сползшую на лоб бейсболку, взял пакеты с покупками в одну руку и, держа в другой включенный фонарик, осторожно зашагал вперед в узком конусе белого, призрачного света, который выхватывал из темноты клубящиеся сгустки тумана.

В сыром воздухе пахло мокрой травой и камнем. Еще обоняние Вина уловило аромат остывающего в бумажном пакете жареного риса.

Откуда-то издалека доносился уличный шум, но его почти полностью заглушал шелест листвы, которую то и дело тревожил легкий ветерок. Вокруг высились стоящие на пьедесталах памятники в виде крылатых ангелов.

Свети себе под ноги фонариком и шагай вперед по выложенной камнем дорожке, достаточно широкой для того, чтобы по ней мог проехать катафалк. Мимо могил, где под мраморными плитами покоятся ушедшие в мир иной. Здесь лежит чья-то мать. Здесь – чей-то любящий муж. Здесь – чья-то дочь. Здесь – ветеран войны. Среди каменных крестов и ангелов Вину несколько раз попались на глаза десятифутовой высоты каменные обелиски, представляющие собой миниатюрные копии Монумента Вашингтона, который высился над городом не так уж далеко от Эвервудского кладбища.

Ночь была на редкость темной – и луну, и звезды скрывал туман. Время от времени где-то за невидимым уже забором кладбища мелькали полосы света от фар проезжавших по улице автомобилей. Вин мог разглядеть лишь то, что попадало в свет луча фонарика. В темноте он то и дело наступал на мелкие камни, которыми была усыпана дорожка.

Все сараи с инструментами, на которые он время от времени набредал, были заперты.

Через некоторое время он увидел искусственный холм, в склон которого были встроены несколько склепов. Однако на их металлических дверях также висели внушительные замки и массивные цепи.

Впереди замаячил в тумане павильон в виде азиатской пагоды. Перед ним располагался сад камней, у входа в который Кондор увидел табличку с надписью: ЗДЕСЬ ПАМЯТЬ О ЧЕЛОВЕКЕ ОБРЕТАЕТ СВОБОДУ.

Вин догадался, что здесь после кремации развеивали прах покойных.

Интересно, а есть ли на свете кладбище «сгоревших» агентов?

Войдя внутрь павильона, Вин достал из холщовой сумки скомканный синий плащ с капюшоном, расстелил его на полу и уселся на него. Затем в свете карманного фонарика, орудуя пластиковой вилкой, съел бифштекс с брокколи и жареный рис, запив все это апельсиновым соком. После этого дошел до выхода из павильона и помочился на невидимый в темноте газон.

Вернувшись в павильон, он соорудил себе постель их двух пластиковых мешков для мусора, синего плаща и серого спортивного пиджака.

Несмотря на то что в Вашингтон давно пришла весна, ночи все еще были холодными.

В свете фонарика Вин разделся догола, оставив только носки. Потом натянул на тело термобелье, а поверх него надел рубашку и черные джинсы, после чего обулся. Затем остатками воды из пластиковой бутылки запил таблетки: сначала мочегонную, затем снижающую пульс, потом валиум и обезболивающее – чтобы успокоить ноющие суставы и мышцы. После этого он надел кожаную куртку-«пилот», а поверх нее облачился еще в темно-бордовую спортивную хламиду с надписью «Редскинз». Наконец он улегся на импровизированную постель, подложив под голову один из пакетов с покупками и детскую переноску. Ноги он сунул в один черный пластиковый пакет для мусора, другим укрыл туловище, а на руки надел желтые резиновые перчатки.

Потом выключил фонарик и надвинул на глаза козырек бейсболки.

Внезапно Кондор уловил какой-то подозрительный звук.

Кто-то тихонько барабанил по металлической крыше павильона прямо над ним.

Звук становился все громче и вскоре набрал такую силу, словно кто-то швырял сверху сотни, тысячи камней.

Затем мощный ветер, родившийся где-то на просторах Оклахомы, с воем обрушился на павильон и промчался сквозь него, словно штормовая волна, легко проникнув внутрь строения через открытые боковые проходы. Ветер был холодным и пробирал до костей. А еще Кондор почувствовал, как его порывы бросают ему в лицо водяные брызги – сверху на город обрушились потоки дождя.

– Да вы что там, издеваетесь, что ли? – возмущенно взревел Вин, задрав голову вверх. – Не могли найти другого времени?

Глава 10

«…дождь прольется».

Боб Дилан. «Сильнейший дождь прольется»

Фэй прислонилась спиной к белой стене напротив камина, к которому Питер, лысый Питер, ее напарник – ужасный болван, конечно, но ее напарник, – был пригвожден кухонными ножами. Его горло было перерезано, глаза выдраны из глазниц.

Моя вина. Какова доля моей вины в случившемся?

Снаружи доносился несмолкающий лай соседской собаки: «Гав, гав! Гав!»

Обопрись на стену. Тогда ты не упадешь. Прислонись к ней и не отходи. И дыши, дыши глубже.

Опустив глаза, Фэй взглянула на часы: 6:42. На улице еще относительно светло.

От мигалок оперативных машин по стенам дома бегают красные блики.

– Гав!

А вот и белые вспышки. Еще один из незнакомцев, толпящихся в доме, фотографирует на сотовый телефон тело убитого, распятое на камине.

Это один из наших.

Интуиция подсказала Фэй, что лучше не смотреть на страшную картину, которая – она догадывалась об этом – по-видимому, должна была повлиять на всю ее дальнейшую жизнь. Поэтому она решила сконцентрироваться на том, о чем шептались трое мужчин и женщина в черных костюмах, сшитых скорее всего одним и тем же портным. Фэй не сводила глаз с этой четверки. Судя по всему, это были руководители, полномочия которых позволяли им решить ее судьбу.

– Гав, гав!

Сэми.

Он вошел в дом через взломанную дверь цвета морской волны вместе с еще одной группой людей, состоявшей из троих мужчин и двух женщин. Все они были в уличной одежде, очень похожей на облачение самого Сэми, который на этот раз надел дешевые готовые брюки и ветровку. Проходя мимо прислонившейся к стене Фэй, он бросил на нее озабоченный взгляд и тут же направился к сбившемуся в стайку начальству.

– Гав, гав!

– Да или нет? – спросил Сэми.

Один из одетых в черное руководителей удивленно взглянул на Сэми.

– Простите? – спросил он с недоумением.

– Вы прямо сейчас должны решить один вопрос, – пояснил Сэми. – Да или нет? Если вы скажете да, то я и мои люди будем охранять это место и заниматься всем, что имеет отношение к этому происшествию. Если вы скажете нет, мы этого делать не станем.

Накрашенные губы единственной в группе начальства женщины недовольно изогнулись, словно турецкий ятаган, брови сдвинулись к переносице.

– Вам известно, с кем вы говорите? – поинтересовалась она.

– Да. Вы – заместитель директора ЦРУ и выехали на это происшествие потому, что понимаете: оно может так или иначе навредить вашей организации… Подождите минутку. Харлан!

Фэй знала долговязого худого мужчину, которого окликнул Сэми, – когда-то они вместе работали.

– Я! – откликнулся долговязый.

– У тебя есть глушитель? – спросил Сэми, не спуская глаз с начальственной четверки.

– Конечно.

– Тогда пристрели этого поганого пса.

– Что?! – хором испуганно воскликнули руководящие работники.

– Отставить, Харлан, – остановил подчиненного Сэми. – Пожалуй, они правы, это не мое шоу. Если у них не хватило ума нейтрализовать собаку, которая привлекает всеобщее внимание, это их проблема. – Сэми окинул начальство невозмутимым взглядом. – Итак, я всех вас знаю. Вы – руководитель недавно погибшего сотрудника отдела внутренних ресурсов Департамента внутренней безопасности. Поверьте, я знаю, что такое терять людей. Рядом с вами – старший спецагент ФБР Бехтель. Рад вас снова видеть, Рич. С вами, заместитель директора ЦРУ Мартинес, мне встречаться не доводилось. Но я слышал, что вы знаете, как выживать в системе руководства национальной разведки. Итак, повторяю свой вопрос: вы поручаете мне заниматься этим делом? К счастью, я располагаю девятнадцатью лучшими оперативниками нашего ведомства. Они прекрасно подготовлены и имеют большой опыт. Между тем я ясно вижу, что вы, ребята, не слишком хорошо знакомы даже с алфавитом оперативной работы.

Замдиректора ЦРУ Мартинес, входящая в руководство национальной разведки, до этого ни разу не видела Сэми, но неоднократно слышала легенды о нем.

– Каким еще алфавитом? – не поняла она.

– Обыкновенным. Первой в алвафите идет буква «эй» – активность, действие. Погибший не был нашим оперативником. Поэтому любая наша активность должна быть обоснованной и ни у кого не вызывать сомнений в ее уместности. Здесь нам есть за что зацепиться. Погибший был убит в доме человека, который числится в базе как засвеченный ветеран нашего ведомства и требует особенно тщательного контроля. И который к тому же исчез неизвестно куда. Теперь «би» – баланс. Нам придется действовать очень взвешенно, учитывая множество факторов. Но самое сложное в данном случае – это буква «си». Скрытность. Нам будет очень нелегко удержать всю эту историю в секрете и не нанести ущерба ни национальной безопасности Соединенных Штатов, ни нам самим персонально. Ну так что, вы готовы принять решение? Первым делом следует убрать из дома по крайней мере половину людей. Неподалеку отсюда есть школьная парковка. Пусть все лишние соберутся там.

Светловолосая женщина-агент, прибывшая вместе с Сэми, выкрикнула название и адрес школы.

– Повторяю, нужно удалить из дома большую часть людей, пока снаружи не собралась целая толпа любопытных. И еще одно – вызовите «Скорую».

Заместитель директора ЦРУ, член руководства национальной разведки по фамилии Мартинес озадаченно моргнула. Затем вызвала по сотовому «Скорую помощь» и отдала команду, смысл которой можно было бы передать короткой фразой: «Все лишние – вон».

– Подождите-ка. – Сэми взглянул на Фэй. – Кто еще приехал сюда с тобой?

– Я, – отозвался Дэвид, в прошлом бруклинский полицейский.

Засранец Харрис тоже поднял руку.

– Меня привлекли к этому просто для порядка.

– Что ж, теперь вам придется делать покойнику искусственное дыхание, – заявил Сэми.

– Что? – не понял Харрис.

– Когда сюда приедет «Скорая», – пояснил Сэми, – и ее сотрудники будут забирать убитого, вы должны постоянно находиться рядом с ним и делать вид, будто массируете ему грудную клетку. Вы не должны отходить от него даже тогда, когда его понесут на носилках к машине. Нужно, чтобы зеваки поверили, что человек на носилках жив. Поэтому вам придется постараться, чтобы убедить их в этом.

– А я буду держать кислородную подушку, – вызвался бывший коп Дэвид.

Никто – ни Фэй, ни Харрис, ни Дэвид – не пытался возражать Сэми.

– А теперь давайте отсюда все – кроме моих людей и Фэй. Поболтайтесь на улице где-нибудь неподалеку. Делайте вид, что вы расстроены. Если кто-то будет вас расспрашивать, отвечайте, что среагировали на сигнал о помощи, поданный старым больным ветераном. Пусть он будет бывшим сотрудником ФБР – это объяснит любопытным присутствие большого количества людей со значками и оружием, а заодно и обилие мигалок. Какое у нашего парня было рабочее имя?

– М-м-м! – простонал один из агентов, вытащив нож, которым левая рука убитого была пригвождена к камину. Обмякшее тело Питера сползло вниз, к полу.

– Погибший работает под кличкой… то есть работал… – отозвался побледневший начальник Питера, замначальника оперативного отдела внутренних ресурсов Департамента внутренней безопасности.

– Не он, – перебил его Сэми. – Какое рабочее имя было у Кондора?

– Вин, – сказала Фэй и нахмурилась. – Ты что, его знаешь?

– Вин, – повторил Сэми, обращаясь к остальным агентам, приехавшим на место происшествия. – Любой телерепортер знает, что по сигналу «сотрудник в опасности» его коллеги бросаются на помощь. Вот поэтому вы все сюда и сбежались в таком количестве. Вышибли дверь. И обнаружили нашего коллегу Вина лежащим на полу. Еще живого. Никаких ножей. Сердечный приступ. И именно Вина сейчас вынесут на носилках из дома и отправят в реанимацию. Пожилой человек, сердечный приступ – ничего необычного. Там, на улице, фиксируйте все разговоры, все версии, всех подозрительных людей. Ведите себя спокойно и уверенно. Пусть кто-нибудь спросит, причем так, чтобы это услышали все, есть ли добровольцы остаться в доме и посторожить добро Вина, пока не отремонтировали дверь. Все, вперед!

Не дожидаясь подтверждения начальства, группа агентов отправилась выполнять указания Сэми.

Бывший морской пехотинец, который подростком сумел выжить на простреливаемых снайперами улицах Бейрута, повернулся к четверым руководителям, каждый из которых был намного старше его по должности, и, обращаясь к ним, спросил:

– Ну?

Вся четверка какое-то время молча смотрела на стоящего перед ними человека-легенду.

Все они знали, что у них нет времени на телефонные согласования.

Что действовать надо с ходу, как говорится, с листа.

Член руководства национальной разведки по фамилии Мартинес дождалась кивков от троих остальных представителей начальства и произнесла:

– Зеленый свет.

– И неограниченные полномочия, – сказал Сэми. Эти слова были произнесены утвердительным тоном, однако взгляд Сэми недвусмысленно требовал подтверждения.

– Да, – подтвердила Мартинес.

В течение двух минут Сэми снабдил всех собравшихся агентов телефонным номером оперативного штаба, который умудрился создать в комплексе «Z» перед тем, как выехать со своими людьми на место происшествия.

– Несколько пар агентов по моему указанию уже работают, – сказал Сэми. – Они передвигаются по городу на машинах и проводят разыскные мероприятия, двигаясь по кругу, радиус которого с каждым разом увеличивается. У них есть фотографии Кондора, сделанные с помощью айпада во время вчерашней проверки. Данные по нему у них тоже имеются.

Сэми отправил мобильные группы на «Юнион-Стейшн» – установить наблюдение за входом в метро, близлежащими кафе, а также стоянками автобусов, отправлявшихся в Балтимор, Нью-Йорк и Бостон. Позаботился он и о том, чтобы в мобильных телефонах агентов службы безопасности на транспорте, работавших в аэропортах, а также в оперативных сводках их ведомства тоже были фотографии Кондора. Эти фото он добавил и в компьютерную программу оперативного опознания по внешним признакам, которой были оснащены камеры наблюдения ФБР – как в Вашингтоне, так и по всей стране.

– Обеспечьте периметр на расстоянии пяти кварталов от его дома и опрашивайте всех зевак – может быть, кто-нибудь его видел, – продолжал сыпать распоряжениями Сэми. – Привлеките местных полицейских и ФБР – пусть показывают значки и просеивают всех возможных свидетелей. Если кто-то из свидетелей будет описывать кого-нибудь похожего, пусть показывают фотографию. Отправьте людей в ночлежки для бездомных. Один должен работать внутри, другой – прикрывать его снаружи. Пускай дежурят там круглые сутки. На улице холодает, к тому же обещают дождь. Он не станет прятаться под мостами, так как знает, что полицейские патрули на машинах постоянно проверяют такие места. Прочешите больницы, музеи – все учреждения, которые были открыты после того, как Кондор ушел с работы. Докладывать каждые четыре часа. Агенты, которые будут контактировать с работниками ночлежек, музеев и прочих контор, пусть представляются работниками социальных служб и рассказывают байку, скажем, про потерявшегося туриста, страдающего болезнью Альцгеймера. Мол, мы не хотим привлекать к этому случаю внимание прессы: вдруг человек на самом деле не потерялся – просто сказал жене, что собирается навестить внуков, а сам решил сходить налево. Еще поставим бедолагу в неудобное положение.

– Каков уровень интенсивности розыска? – спросил Харлан.

Все в доме затаили дыхание.

– Один из наших людей зарезан, – сказал Сэми после небольшой паузы. – Такие вещи никому не должны сходить с рук. Поэтому делайте все возможное. У нас есть серьезные основания полагать, что убийцей является Кондор. В то же время нет никаких сомнений, что он совершенно ненормальный. Однако при всем при том представляет для нас огромный интерес. Поэтому он нам нужен. Нам необходимо с ним побеседовать. Главное – не допустить, чтобы он скрылся.

Сэми указал пальцем на женщину, входившую в состав его команды агентов.

– Я прочитал доклад убитого о проверке, которая проводилась вчера. К нему приложено сообщение о некой белой машине с украденными номерными знаками. Номера приписаны к штату Виргиния. Отправляйтесь по адресу владельцев номеров, взяв с собой полицейских в форме, и проведите быстрое расследование. Проверьте, есть ли какая-либо связь между владельцами номерных знаков и белым автомобилем. Вообще выясните, что это за люди. Если не обнаружите ничего существенного, улыбнитесь, поблагодарите их, скажите, что речь идет о рутинной проверке, и отправляйтесь обратно. Но в любом случае соберите о них самые подробные данные, включая их привычки и психологический портрет, – словом, полное досье.

Троих агентов Сэми отрядил для того, чтобы они устроили в доме Кондора засаду. Еще одному, бывшему сотруднику отдела убийств полиции Балтимора, приказал поговорить с уборщиками и собрать все имеющиеся на месте преступления улики и вещественные доказательства.

Потом он подошел к Фэй, которая стояла неподалеку, прислонившись к стене, и спросил:

– Ну как ты?

– Это не он, – сказала Фэй. – Он сумасшедший, но он слишком умен, чтобы сделать такое.

– В это не так просто поверить – при таком послужном списке, как у него.

– А какой у него послужной список?

– Нам сейчас интересно все, что тебе известно. Любая деталь может оказаться важной. Поговорим об этом в офисе. От работы ты временно отстранена. В твоей квартире уже организована засада.

Главное, чтобы они не нашли ничего такого, с чем она просто не сможет жить. Ничего такого, что было бы связано с Крисом.

– Я хочу поработать по этому делу на улицах.

– Только после того, как мы получим от тебя полный отчет.

– Ты знаком с Кондором?

– Никакой другой информации кроме той, которая у тебя уже есть, ты не получишь, – сказал Сэми. – Я хочу, чтобы ты плотно занялась этим делом – но лишь после того, как расскажешь мне все, что можешь рассказать.

– Помимо тех агентов, которых привлек ты, здесь было еще двое крутых парней из отдела быстрого реагирования, которые прибыли почти одновременно со мной. У одного из них козлиная бородка, а другой…

– Они могут рассказать мне что-нибудь о Кондоре?

– Вряд ли.

– Тогда пусть работают на улице. Мы должны бросить на это дело всех, кто у нас сейчас есть.

– Ты имеешь в виду только штатных сотрудников?

– Поговорим, когда я вернусь в центр, – сказал Сэми и направился к выходу, обойдя санитаров, которые пытались уложить тело на высокие носилки на колесиках.

К Фэй подошел Харлан и протянул руку. Поняв его без слов, она отдала ему ключи от машины. Фэй подождала в комнате еще немного, пока санитары, бывший бруклинский полицейский Дэвид и Харрис, катя носилки по тротуару, делали вид, что разговаривают с лежащим на них человеком. Затем носилки вкатили в машину «Скорой помощи», и она, включив сирену, умчалась.

Войдя в комнату, одна из стен которой была облеплена газетными вырезками и фотографиями, Фэй увидела Сэми, который внимательно разглядывал странную композицию.

Она услышала, как Сэми едва слышно пробормотал:

– Что же ты пытаешься сказать?

Глава 11

«Скрытное сердце одинокого человека…»

(Именно так, как казалось Кондору, звучала эта строка из известной песни.)

Грэхем Голдман. «Сердце, полное души» (написано для группы «Новобранцы»).

Кто-то кричит! И снова ощущение, будто на кожу брызжет кровь…

«Стоп. Это же я кричу», – осознал Кондор.

Он рывком сел – закутанный в пиджак, куртку и пластиковые пакеты, в нахлобученной на голову бейсболке. Руки в желтых резиновых перчатках были сжаты в кулаки. Тело ныло – лежать на бетонном полу оказалось крайне неудобно. Болела каждая мышца, каждый сустав.

«Еще одну ночь на улице, вне жилого помещения, я не выдержу», – подумал Кондор.

Пронизывая серую мглу, по могильным плитам и памятникам скользнули первые лучи солнца. Он вдохнул запах сырой травы.

Ты там, где рано или поздно все равно окажешься.

В холщовой сумке есть маникюрные ножницы, купленные в аптеке.

Вот они, твои запястья.

Прямо сейчас, прямо здесь ты можешь навсегда освободиться от оков, кто бы их на тебя ни надел.

Нет, так не пойдет. Ты не должен сдаваться.

Чувствуя, что призраки наблюдают за ним, он проглотил остатки китайской еды и принял порцию таблеток.

С помощью ножниц он обрезал вкладыши для кроссовок. Из трех пар идеально подошли только две. Запихнув их в черные туфли, мало чем отличавшиеся от кроссовок, Кондор убедился, что цель достигнута – вкладыши добавили ему роста, но при этом нисколько не мешали сохранять равновесие.

Затем Кондор выломал темные стекла солнцезащитных очков и заклеил оправу скотчем. Инструкции по розыску предписывали агентам обращать внимание на темные очки или пустые оправы как на возможные элементы маскировки. Для камер видеонаблюдения самодельные «линзы» из прозрачной клейкой ленты выглядели бы вполне натурально и к тому же позволяли Кондору кое-как видеть, хотя и несколько искажали очертания предметов. При этом большая черная оправа меняла его лицо практически до неузнаваемости.

Избавившись от пластиковых пакетов, Кондор не стал снимать термобелье, оставив его под голубой рубашкой и черными джинсами. Синий плащ с капюшоном он сунул в мусорный контейнер. Во время проверки, которую проводили два дня назад Фэй и убитый агент в доме Кондора, его фотографировали в том числе и в этом плаще. Камеры наблюдения у него на работе, в Библиотеке Конгресса, наверняка зафиксировали и серый спортивный пиджак. Его тоже пришлось бросить в мусорный бак. Агенты, занимающиеся розыском, уже проверили содержимое его платяных шкафов и наверняка обратили внимание на отсутствие и пиджака, и плаща.

Кондор надел на себя детскую переноску, расположив ее на животе, положил в нее смятую в комок кожаную куртку, а сверху напялил бордовую спортивную куртку с надписью «Редскинз».

Возможно, кто-то, присмотревшись повнимательнее, и поймет, что куртка обтягивает не живот, выросший из-за чрезмерного потребления пива и гамбургеров, а что-то другое. Однако программа опознания по внешним признакам, которой снабжены все камеры наблюдения, зафиксирует всего лишь тучного человека и не просигнализирует о совпадении примет.

Бейсболку он тоже снимать не стал – это было не ахти что, но тем не менее могло сработать как дополнительный дезориентирующий фактор. Пузырьки с косметикой и флаконы с таблетками он рассовал по карманам. Все, что не попало в карманы или в детскую переноску, Кондор закопал под росшим поблизости деревом. Держи руки свободными.

Побродив по дорожкам и аллеям кладбища, Кондор нашел запертое здание администрации. В окнах отразилось его лицо. После того как Кондор нанес на него и на кисти рук тональный крем, он стал похож на грязного, давно не мытого бродягу.

Прекрасно выглядишь!

Это сказали призраки – и громко расхохотались.

В 8:02 металлические ворота кладбища со скрипом растворились и впустили рабочих.

То, как Кондор вышел с территории кладбища, видели только призраки.

Для него была возможна только одна формула. Только один план действий.

Послать всех к черту и делать свое дело.

Попытаться в окружающем его хаосе найти свой шанс и не упустить его.

Вычислить то, чего он не мог вспомнить или не знал.

Не сдаваться. И если погибнуть, то по крайней мере погибнуть в бою.

Он заметил свежий номер «Вашингтон пост» в оранжевом пластиковом пакете, лежащий на пороге какого-то дома так, словно на дворе все еще был двадцатый век. Никто не вышел на крыльцо подобрать газету – вероятно, потому, что на плите или в кофеварке вот-вот должен был поспеть кофе. За чашку горячего кофе сейчас я мог бы убить. Эта мысль, в свою очередь, привела к выводу, что украсть чью-то газету – далеко не самый страшный из возможных грехов.

В прежние времена просмотр «Пост» занял бы у Кондора минут двадцать. Однако в это утро он изучил газету от корки до корки, не пройдя и квартала.

Война в Афганистане, которая официально практически закончилась. Взрывы спрятанных в автомобилях бомб в Иране, где никто никому войну даже не объявлял. Резня в Сирии, в которую переросла вызвавшая в свое время столько надежд так называемая Арабская весна. Новый сильный правитель России сделал очередной сильный ход. Очередные жесткие заявления северокорейского руководства. Манифестации разгневанных чем-то европейцев в Старом Свете. Какая-то грызня в сенате. В Гонконге новая вспышка птичьего гриппа среди цыплят. США снова ждут сумасшедшие перепады погоды. Зарплаты на Уолл-стрит растут уже тридцать первый год подряд. В штате Индиана закрылся завод. Еще одна статья про пробки на дорогах. Разводящиеся голливудские «звезды» клянутся, что останутся друзьями.

Нигде на страницах газеты Кондор не нашел даже упоминания о секретном агенте, распятом на камине, или о пропавшем работнике Библиотеки Конгресса.

На двери бакалейного магазина Кондор увидел бумажную табличку с написанным от руки словом «кофе».

Седой чернокожий мужчина, стоящий за кассой, озадаченно заморгал при виде нелепого существа, ввалившегося в лавку.

– Мне нужен кофе, – заявил Кондор.

Кассир открыл краник кофеварки и наполнил картонный стакан горячим темным напитком.

– Вот, держите, – сказал он. – Это бесплатно – от меня. А теперь уходите.

Вин двинулся вперед по переулку, идущему параллельно Норт-Кэпитал. Он заглянул в мебельный магазин, затем зашел в маникюрный салон, где вряд ли могло оказаться много посетителей, и незаметно похитил немного мелочи из чашки с пожертвованиями, предназначенными для финансирования федеральных программ переобучения.

Похожий на латиноамериканца рабочий в униформе, талию которого обвивал пояс с инструментами, остановился у пешеходного перехода рядом с Вином в ожидании разрешающего сигнала светофора. Он с любопытством взглянул на странно одетого бродягу с картонным стаканом в руке, затем стал смотреть на своих коллег, работавших на лесах на стене здания по другую сторону улицы. Наконец загорелся зеленый сигнал, и мужчина торопливо зашагал к ремонтируемому дому, чтобы присоединиться к своим товарищам. Он не почувствовал, как Вин осторожно вытащил из кармашка на его поясе сотовый телефон.

На следующем светофоре у перехода остановился пикап, перевозивший в кузове какие-то обломки. Пока он стоял, рыча работающим на холостом ходу двигателем, Вин, торопливо давя на кнопки, успел набрать комбинацию цифр, которая соответствовала сигналу «сотрудник в опасности», и тихонько опустил аппарат в кузов пикапа, который как раз в эту секунду тронулся на зеленый.

Он знал, что в Центре экстренных сообщений в Лэнгли не смогут установить личность человека, пославшего сигнал. Его голоса там тоже не услышат. Конечно, выяснить, кто владелец телефона, было легче легкого, но что бы это дало? Система джи-пи-эс-поиска также не могла привести преследователей к Кондору. С ее помощью можно было найти сам телефон, с которого сообщение было отправлено, и даже снять с него какие-то отпечатки. Однако для установления личности они наверняка будут непригодны. Словом, все эти действия оказались бы безрезультатными, но заняли бы все утро и отвлекли часть сил, брошенных на розыск Кондора.

В первый раз ты отправлял сигнал тревоги с помощью платного телефона-автомата.

Кондор заморгал. Рука, сжимавшая картонный стакан с кофе, задрожала.

Ты вспоминаешь. Ты начинаешь вспоминать.

Впереди какой-то мужчина вышел из здания с большой стеклянной витриной на первом этаже. К входной двери был прикреплен лист картона с надписью «КИБЕР ВЕБ, округ Колумбия». И еще – чуть ниже: «Интернет-кафе». Далее от руки каллиграфическим почерком было выведено оранжевыми буквами: «Новые и подержанные компьютеры! Ремонт компьютеров и сотовых телефонов! Одноразовые мобильники! Здесь понимают по-испански».

На пороге магазина-мастерской стоял мужчина и, покуривая сигарету, внимательно оглядывал улицу.

Чикаго. Калифорния-стрит. Вечер пятницы. Ты сидишь за столом в какой-то забегаловке с человеком по имени Этельберт. Его кожа цвета черного дерева. На нем безупречный костюм того покроя, который предпочитал Кэри Грант. Этельберт смотрит на тебя, прихлебывающего – по его настоянию – вторую порцию скотча, и говорит:

– Ты думаешь, меня волнует весь этот шум и гам по поводу того, что в семьдесят шестом году добрым старым Штатам исполняется двести лет? Я просто выполняю условия сделки и обучаю всяких новичков-любителей вроде тебя. Позанимаюсь этим еще два года – и с меня снимут обвинения, из-за которых я могу отправиться в тюрьму.

– Может, конечно, я и любитель, но у меня на счету пара серьезных операций.

Это говоришь ты. Ты, Кондор.

– Тем не менее ты кретин, так как только что открыл мне свои карты, чтобы показать, какой ты крутой, – сказал Этельберт и залпом допил свой виски. – Но характер у тебя все-таки есть. Ты не испугался, когда я привел тебя сюда, хотя ты здесь единственный белый. Да, конечно, сейчас времена уже не те, и цвет кожи не главное. Тут дело в другом. Все зависит от того, кто ты – свой или чужой. Парни, которые здесь собрались, – крутые ребята. Они многое повидали и считают, что если ты сюда пришел, то можешь за себя постоять. Ты уже заметил тех двоих, которые хотят тебя отделать ни за что, просто так. Они сегодня обязательно кого-нибудь отделают – может быть, и друг друга. Но если они выберут в качестве жертвы чужака, ему достанется не в пример сильнее, чем своему. У тебя нет оружия – ни огнестрельного, ни холодного. Нет у тебя и рации в виде часов, которые показывают во всяких дерьмовых фильмах, – говорят, когда-нибудь у нас в самом деле будут такие. Нет у тебя и денег – ни цента. Ты не можешь ни позвонить по телефону-автомату, ни заплатить за выпитый тобой виски. И вот теперь я ухожу и оставляю тебя здесь. Так надо – если ты действительно хочешь чему-нибудь научиться. И потом, есть вещи, которым научить нельзя. Покажи, что ты уже перерос школу для приготовишек. Покажи, чего ты стоишь в реальном деле. А на улице все реально – реальнее некуда. Постарайся вернуться в центр к полуночи. И запомни – если ты чужак, лучше использовать технику маятника и ухода вбок.

Очнись. Ты снова в Вашингтоне, федеральный округ Колумбия. Вокруг двадцать первый век, и рацией на запястье уже никого не удивишь.

Мужчина, стоящий у двери компьютерного магазина, медленно выпускает изо рта струю сигаретного дыма.

– Меня ограбили, – сказал Кондор, приблизившись к нему.

– И что вы от меня хотите?

– Вы продаете подержанные мобильники. Очень может быть, что один из них принадлежит мне.

– Мы не торгуем ворованным товаром. Если хотите, то можете приобрести у нас сотовый телефон с предоплаченной сим-картой.

– Я готов купить у вас телефон. И заплатить за это, скажем, двадцать долларов. Но на самом деле мне нужна другая вещь, которую у меня тоже украли. Деньги я заплачу вперед.

Мужчина засмеялся, бросил окурок на землю и принялся демонстративно затаптывать его.

– Так что еще вам нужно? – поинтересовался он.

– Оружие. Его я тоже лишился.

– Что именно у вас украли?

– Армейский «кольт» сорок пятого калибра. Я привез его из Вьетнама.

– Испытываете ностальгию по тем временам?

– Я просто предпочитаю практичные вещи, – ответил человек со странного оттенка кожей, в бейсболке «Редскинз», в очках с прозрачным скотчем вместо стекол и с каким-то мягким свертком на животе под бордовой спортивной курткой. – Безотказные в работе.

– Если бы мы продавали оружие, мы бы делали это законно. Но здесь не оружейная лавка.

– Но вы почти наверняка знаете кого-нибудь, кто торгует оружием. Уверен, что за небольшие комиссионные они продадут вам что-нибудь неофициально, без бумаг, и никому не будет до этого никакого дела.

Собеседник Кондора пожал плечами.

– Вот, держите двадцатку, – продолжал Вин. – За эти деньги вы позволите мне немного побарабанить по компьютерной клавиатуре в вашем заведении и дадите мне телефон, который на самом деле будет работать.

Человек из магазина взял из рук Кондора двадцатидолларовую банкноту и жестом пригласил его войти внутрь.

Кондор в ответ предупредительно протянул руку в сторону входа в магазин, в котором сквозь витрину не видно было ни одного посетителя. После вас – так следовало понимать это движение.

«Будь что будет», – подумал Кондор.

Он выбрал компьютер, сидя за которым мог видеть не только весь торговый зал, но и часть подсобки. Как Кондор и предполагал, никакого пароля ему не потребовалось – в противном случае вся деятельность магазина была бы слишком прозрачной, что заставило бы его владельцев платить налоги и сделало бы обязательными всевозможные проверки.

Свой первый поисковый запрос Кондор сделал на сайте «Спросите нас!», который принадлежал работавшей под эгидой городских властей комиссии, размещавшей в Интернете основные новости с Капитолийского холма. В запросном окне он быстро набрал текст: «Что произошло в доме на Одиннадцатой улице, где вчера вечером был убит агент Департамента внутренней безопасности?»

Следующий запрос он отправил на веб-сайт сенатского комитета по разведке. Перед тем как это сделать, ему пришлось щелкнуть мышью, чтобы избежать просмотра тридцатисекундного рекламного ролика, в котором рассказывалось, как комитет заботится об интересах каждого американского избирателя. На этот раз текст запроса был следующим: «Почему ЦРУ превышает свои полномочия и занимается расследованием убийства агента Департамента внутренней безопасности, который погиб на Капитолийском холме вчера вечером?»

Еще девять щелчков мышью привели Кондора на весьма популярный ресурс под названием «Центр заговоров», где имелась бегущая строка «Это происходит прямо сейчас» – в нее любой гражданин мог добавить сообщение о самых актуальных и интересных событиях. Там же оказалось огромное количество перекрестных ссылок, ведущих на другие сайты и порталы. Здесь Кондор набрал в поисковом окне: «Кто занимается расследованием убийства агента департамента внутренней безопасности, которое произошло на Капитолийском холме вчера вечером? Правда ли, что в этом деле каким-то образом задействовано ЦРУ?»

Следующие два запроса вывели его на два телефонных номера, которые Кондор записал на клочке бумаги.

Служащий магазина, с которым он недавно имел деловую беседу, вышел из подсобки и помахал над головой рукой, в которой держал сотовый телефон.

– Самый дешевый из того, что есть, стоит тридцать долларов. Его хватит… ну, скажем, на четыре часа работы. Белая наклейка на задней панели – это номер, по которому вам можно звонить.

– Ладно, пусть будет четыре часа – и ни минутой меньше, – согласился Кондор и протянул мужчине недостававшие десять долларов. – Если он проработает меньше четырех часов, я, скажем так, буду очень расстроен. А что касается другой моей просьбы, то я наведаюсь сюда снова, скажем, в районе четырех часов.

– Может, наведаетесь, а может, и нет.

Кондор вышел из магазина. Может, наведаетесь, а может, и нет. Весьма подозрительная реплика, что и говорить.

Десять минут спустя он оказался на автобусной остановке. Все три стены небольшого плексигласового павильончика были облеплены плакатами и объявлениями на испанском языке. Кондор сумел понять смысл одного из напечатанных крупными буквами слоганов, который призывал звонить по телефону 911, но так и не смог разобрать, что следующая фраза – «jamas tendras que pager» – переводится как «звонок бесплатный».

Он двинулся дальше по улице в направлении станции подземки.

Разумеется, там были камеры наблюдения. Но он сделал все, что мог, чтобы не быть опознанным.

Вашингтонское метро работает не круглые сутки. Накануне вечером разыскные группы наверняка ездили по всем веткам до самого закрытия и вместе с полицейскими тщательно осмотрели конечные станции. Затем наверняка была проведена еще одна аналогичная операция – на рассвете, перед самым открытием движения. Но сейчас был утренний час пик. К тому же разыскники из спецслужб работают уже вторую смену без перерыва, а у полицейских как раз сейчас те, кто заступает на дневную смену, меняют тех, кто отработал ночную, и сотрудники наверняка будут действовать в обычном, а не в усиленном режиме.

А это означает, что на станции не будет полицейских в форме, просеивающих взглядами толпу, проходящую через оранжевые турникеты. Не должно быть там и мужчин и женщин в штатском, с жестким профессиональным взглядом, дежурящих у входов и выходов с эскалаторов. Хотя, конечно, на станциях и в поездах могли работать патрули и небольшие спецгруппы, продолжающие охоту в надежде опознать Кондора по словесному портрету и, возможно, по каким-то другим параметрам, на которые был запрограммирован механизм розыска.

На остановке затормозил автобус, закрыв Кондора своим корпусом от возможного наблюдения с другой стороны улицы. Раздвижные двери отворились, выпустив группу пассажиров, которые, продев руки в лямки рюкзаков, быстро зашагали к метро. Кондор смешался с торопящимися на работу гражданами и двинулся в том же направлении, что и они. Он пристроился следом за мускулистым типом в широкополой шляпе и седым пожилым мужчиной в синем двубортном пиджаке, у которого был взгляд человека, привыкшего уныло сидеть за столом в каком-нибудь офисе без какой-либо надежды на приличную пенсию.

Кондор шел, опустив голову, чтобы козырек бейсболки закрывал лицо. Войдя на станцию, он спустился по эскалатору вниз. Руки свободно висели вдоль тела, но он готов был в любой момент согнуть их, чтобы прикрыть мягкий холмик у себя на животе в случае, если бы кто-нибудь – случайно или намеренно – попытался прижаться к нему спереди.

Камеры наблюдения были укреплены на бетонном потолке. Кондор остановился прямо под одной из них, надеясь, что это затруднит обзор.

На красных плитках платформы поезда ожидали еще человек сто. Они стояли двумя большими группами. На первый взгляд среди них не было никого, кто мог бы вести наблюдение за появляющимися на платформе пассажирами. Большинство смотрело на дисплеи смартфонов, которые отбрасывали на лица светящиеся блики. В ушах у многих были наушники. Некоторые разговаривали по сотовым телефонам, кто-то перебирал пальцами кнопки мобильных устройств, набирая тексты смс-сообщений. Люди плыли по бурной реке захлестывающей их информации, искренне полагая, что они контролируют этот поток.

Кондор прижал к уху ладонь, чтобы выглядеть так же, как остальные.

У платформы с громким вздохом остановился серебристый поезд. Звякнул колокол, двери с шипением открылись, пассажиры погрузились в вагоны. Вместе с ними проскользнул в салон смуглый человек в бейсбольной кепке и больших, странного вида очках, массивный живот которого обтягивала бордовая нейлоновая куртка.

Кондор уселся на одно из сидений, расположенных по ходу поезда. Хотя многие пассажиры стояли в проходе, никто из них не решился сесть рядом с ним.

«ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ!» – предупредил раздавшийся из динамика механический женский голос. Снова звякнул колокол, створки дверей затворились. Поезд тронулся и стал набирать скорость. Кондор почувствовал, как сила инерции прижимает его к оранжевому сиденью.

Постарайся быть не просто движущейся мишенью.

Кондор включил сотовый телефон и набрал редакционный номер «Вашингтон пост», который успел выяснить в интернет-кафе, где торговали подержанными компьютерами и телефонами.

Поезд затормозил у платформы, где его поджидала целая толпа новых пассажиров.

Торопись, подстегнул сам себя Кондор, сейчас в вагоне могут появиться те, кто тебя ищет!

«ДВЕРИ ОТКРЫВАЮТСЯ!» – предупредил бездушный женский голос. Почти одновременно ухо Кондора уловило в динамике телефона такой же механический и тоже женский голос, произнесший: «Оставьте сообщение после звукового сигнала».

– Скажите, вы освещаете историю о том, как служащий с Капитолийского холма бегает от полиции, потому что его обвиняют в убийстве какого-то федерального агента, которое произошло вчера вечером на Одиннадцатой улице? – быстро произнес в трубку Кондор.

«ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ!»

Никто в него не выстрелил. Поезд снова тронулся и начал набирать скорость.

Теперь вагон был полон пассажиров. Няни, сопровождающие в школу детей. Родители, оставившие детей на попечении нянь. Множество безвестных мужчин и женщин, работающих в одинаковых городских офисах и пытающихся сделать карьеру и заработать побольше денег. Военный в форме со знаками различия капитана. Студенты, отправляющиеся на занятия.

«Надеюсь, кто-то слышал мои слова», – подумал Кондор. Возможно, сейчас или чуть позже кто-то из этих людей напишет в своем «Твиттере» или в «Фейсбуке»: «Кто-нибудь что-нибудь слышал про убийство какого-то секретного агента на Холме вчера вечером?»

Кондор набрал еще один телефонный номер.

В ухе снова зазвучал бездушный голос автоответчика: «Вы позвонили в «Нью-Йорк таймс».

Они знают тебя.

Откуда? Кто? Почему?

Он не мог найти ответы на эти вопросы. Поезд между тем продолжал мчаться по туннелю.

Он снова дождался сигнала автоответчика, означающего, что аппарат готов произвести запись, и сказал: «Почему ваши приятели из «Вашингтон пост» игнорируют историю о том, как вчера вечером на Капитолийском холме убили какого-то федерального агента? Похоже, в этом деле замешан какой-то конгрессмен. Одна журналистка из «Фокс ньюс» уже копает эту тему».

Поезд влетел на подземную станцию.

Снова прозвенел колокол, снова раздался гнусавый, металлический женский голос. Двери вагонов открылись и снова закрылись. Часть пассажиров вышла на платформу, новая порция людей вошла в вагон. В Кондора по-прежнему никто не стрелял и не пытался его схватить.

Так продолжалось все утро. Кондор пересаживался из поезда в поезд, проезжая в каждом всего несколько станций, передвигался в толпе, внимательно следя за тем, кто находится рядом с ним. Входя в вагон, он всякий раз старался расположиться таким образом, чтобы из окна можно было сразу увидеть, что происходит на платформе.

Вот они! Двое в штатском, стоящие на платформе, осматривают толпу цепкими взглядами.

Кондор, расположившийся на сиденье, наклонился, делая вид, что завязывает шнурки.

«ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ!»

Поезд стал набирать ход.

Кондор выпрямился.

Двое разыскников остались на станции. Если, конечно, это на самом деле разыскники.

Он, не меняя поезда, доехал до конечной станции и вышел на площадь, окруженную ничем не примечательными зданиями, которые находились за пределами федерального округа Колумбия, но все еще в пределах окружного шоссе. В одиннадцать часов утра до конца ветки доезжали немногие из пассажиров.

Кондор сел в поезд, идущий в обратном направлении. Через несколько минут он подкатил к наземной станции, платформа которой была вымощена все той же красной плиткой. В вагоне уже чувствовалось тепло от проникающих сквозь окна солнечных лучей.

Выйдя на платформу, Кондор почувствовал сосновый запах моющего средства и увидел уборщика в зеленой униформе, протиравшего пол неподалеку от эскалаторов. В двух шагах от него стояли двое полицейских в форме, которые явно собирались воспользоваться эскалатором, ведущим вверх.

«ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ!»

Резко стартовав, поезд промчался мимо Кондора, обдав его потоками воздуха.

Если возникнет необходимость бежать, придется спрыгнуть с платформы на пути – разумеется, так, чтобы избежать соприкосновения с контактным рельсом. Затем преодолеть металлическое ограждение. А потом… Потом спрыгнуть на бетонную поверхность с тридцатифутовой высоты.

Полицейские уже ступили на эскалатор, который медленно уносил их наверх. Кондор подойдя к уборщику, улыбнулся и сказал:

– Привет, приятель. У тебя все в порядке?

Мужчина моргнул от неожиданности.

– Э-э… Ну да, у меня все хорошо.

– И семья твоя в порядке?

На поясах у полицейских ожили рации. Оба на всякий случай бросили взгляд на странного толстяка в бордовой бейсболке и такого же цвета нейлоновой спортивной куртке, беседовавшего с уборщиком – очевидно, своим приятелем.

– Ну да, и семья тоже, – сказал уборщик, отвечая на вопрос Кондора.

– Вот и хорошо, – сказал Кондор.

Дождавшись, когда полицейские отъедут подальше, уборщик, понизив голос, поинтересовался у дружелюбного пассажира:

– Что у вас с лицом? У вас какие-то полосы на коже, как будто от слез…

– Это ожоги, – пояснил Кондор.

– О черт, простите, пожалуйста…

Последнее, что увидели полицейские, – это как странный толстяк и уборщик обмениваются рукопожатием.

Покинув станцию, Кондор пересек улицу и вошел в какой-то ресторанчик. Его лицо привело хозяйку в ужас. Она предложила ему занять столик за загородкой в конце зала и направила к нему официанта в белой рубашке и черном галстуке, шепнув ему на ухо: «Постарайся избавиться от этого типа как можно скорее!»

Кондору очень хотелось взять что-нибудь в салат-баре и съесть какой-нибудь суп, однако он не мог позволить себе мозолить глаза другим посетителям. Поэтому он заказал самый большой в меню чизбургер и молоко и проковылял в мужской туалет.

Пристрелите его! Пристрелите! Сейчас самый удобный момент это сделать!

Войдя в туалет, Кондор взглянул в зеркало. Призраки исчезли. Он внимательно изучил свое отражение. На темной коже лица в самом деле выделялись полосы – вероятно, это были следы от пота. Он замазал их, использовав остатки тонального крема.

Ему очень хотелось посидеть за своим чизбургером подольше и дождаться, когда основная масса посетителей разойдется и в ресторанчике останутся только расположившиеся у стойки бара алкоголики, способные сидеть на высоких табуретах часами. Однако он чувствовал, что к нему вот-вот подойдет какой-нибудь служащий заведения и скажет, что один человек не может так долго занимать отдельный огороженный столик, а это было бы для него слишком рискованно. Поэтому он расплатился, выскользнул на залитую солнцем улицу и отправился в расположенное рядом кафе «Старбакс».

Не думай, что ты встретишь здесь ее!

Кондор заказал маленькую чашку кофе, чтобы получить возможность занять место неподалеку от окна, из которого просматривалась улица и вход и выход станции метро.

От кофе еще поднимался пар, когда он заметил их.

Седан американского производства остановился у тротуара рядом со станцией. Задние двери автомобиля открылись. Из них появились мужчина и женщина и направились в метро. На обоих были расстегнутые пиджаки, оба держали правую руку у пояса, оба вертели головами во все стороны.

Машина осталась стоять в зоне, где парковка была запрещена. На ее передних сиденьях расположились еще два человека, которые внимательно наблюдали за происходящим на улице.

Вероятно, у них с собой значки.

Через тридцать семь минут, после того, как у платформы побывали три поезда, высадив и приняв очередные порции пассажиров, из метро вышли и направились к седану еще двое агентов. Это были мужчины, один белый, другой чернокожий.

Вероятно, разыскники до сих пор попарно патрулировали станции и поезда, а теперь перегруппировываются, чтобы сменить тактику проведения операции.

Однако вопреки ожиданиям Кондора один из агентов, белый, не сел в припаркованный в неположенном месте автомобиль, а направился к входу в кафе «Старбакс».

Возьми в руки чашку и пей кофе. НЕ БЕГИ к запасному выходу.

– Извините! – окликнул он бармена.

Тот указал ему на два ключа, лежавших в конце стойки. Схватив один из них, Кондор торопливо направился по коридору в дальний зал заведения, где находились туалеты. Ныряя в дверь с надписью «Для женщин», он услышал, как звякнул колокольчик, возвещающий о том, что кто-то открыл входную дверь. Протиснувшись в одну из сияющих чистотой отдельных кабинок, он заперся в ней.

Вот так ты застрелил Мароника! Сквозь металлическую дверь кабинки, даже не взглянув ему в глаза.

В соседней кабинке спустили воду.

Выждав пять минут, Кондор вышел из туалета и направился обратно в зал.

Там не было никого, кроме бармена.

– Я думал, вы ушли, – сказал тот.

– Я тоже, – ответил Кондор, глядя в окно на улицу.

Машина, стоявшая у тротуара на другой стороне улицы, рядом со станцией метро, исчезла.

Полицейских в форме поблизости тоже не было. Кондор не увидел их и на станции.

Сев в поезд, он отправился дальше.

Мароник, сидящий на сиденье перед Кондором, оборачивается. Он улыбается, хотя на его правой щеке отчетливо видна дыра от пули. «Мы точно знаем, где ты», – говорит он.

Поезд продолжает нести Кондора вперед. Когда в него садятся люди в синих костюмах в полоску, это означает, что он прибыл на остановку «Кей-стрит». Появление в вагоне большого количества пассажиров в тяжелых ботинках, по виду явно туристов – признак того, что поезд остановился на станциях «Смитсоновский институт», «Капитолийский холм» или «Белый дом». А вот остановка «Дюпон-серкл». Когда-то неподалеку отсюда финансируемые ЦРУ полицейские федерального округа Колумбия вламывались с обысками в помещения организаций, выступавших против войны во Вьетнаме. А сейчас на этой станции в поезд садятся молодые ясноглазые женщины с матрасиками для занятий йогой и татуировками в виде не то китайских, не то японских иероглифов. Несколько остановок Кондор проехал, сидя рядом с медсестрой в голубом халате, явно возвращающейся домой после очередной рабочей смены.

Неподалеку от платформы «Юнион-Стейшн» поезд миновал длинное, похожее на трубу бетонное сооружение, изрисованное граффити. Это было здание вашингтонского Колизеума, в котором группа «Битлз» дала свой первый концерт в Америке.

Мароник был продырявлен пулей. Лысому Питеру и Кевину Пауэллу перерезали горло.

Поезд продолжал мчаться вперед.

Кондору оставалось только одно.

Тебе уже приходилось это делать.

Найди объект. Какую-нибудь женщину. Или щуплого мужчину. Без обручального кольца. Важно, чтобы объект был один. Действовать надо в темноте. В это время пассажиров мало – и в вагоне, и на платформах. Выскользни со станции следом за объектом, словно тень. При первом же удобном случае ударь объект сзади в позвоночника чуть ниже основания шеи. Такой удар бросает человека вперед и на время сбивает ему дыхание настолько, что он не способен кричать. Схвати человека сзади за шею, скажи ему в ухо: «Я вооружен». Надо было рискнуть и вернуться в магазин, торгующий подержанными телефонами. Заставь объект привести тебя к нему или к ней домой и войди вместе с ним – или с ней – внутрь.

Убей объект.

Нет! Этот человек здесь ни при…

Поезд на полной скорости нырнул в темный бетонный туннель. Затем вынырнул из него. Кондор увидел, что на приближающейся платформе, вымощенной красной плиткой, его ждут.

Он понял, как именно умрет.

Глава 12

Потерявшаяся собака.

Сленг китайских триад «Сан цзя куан»

– Тебе вовсе не обязательно было меня одурманивать, – сказала Фэй, обращаясь к Сэми.

Они сидели за небольшим столиком напротив друг друга на серых металлических складных стульях в одном из помещений комплекса «Z» со звуконепроницаемыми стенами.

Кудрявый черноволосый Сэми был одет в мятую белую рубашку с закатанными рукавами и спортивные брюки цвета хаки. Он пожал плечами, и Фэй попыталась представить его в качестве средних лет бейрутского бизнесмена. Сэми вполне мог стать им, если бы в один прекрасный день, когда ему было всего девять лет, неподалеку от того места, где он жил, не появились ополченцы, которые прямо с машины стали бесплатно раздавать всем желающим автоматы АК-47. Машину тогда окружила целая толпа подростков, жадно тянувших руки к оружию.

– Вчера, после того как мы сняли с тебя показания, ты носилась по улицам целых шесть часов. После полуночи ты совершенно обезумела и перестала доверять людям, отправленным в засады к Кондору домой и на работу. Тогда-то я и понял, что у тебя что-то вроде адреналинового шока. Мне нужно было, чтобы ты снова стала спокойной и хладнокровной.

– И поэтому ты заставил меня принять снотворное?

– Ну да. А потом сам отправился спать и, перед тем как лечь, проглотил такую же таблетку.

– Там было еще что-то помимо снотворного? Почему меня так быстро вырубило?

– Я не из тех, кто одурманивает девушек, чтобы их изнасиловать.

– Ты профессионал. Думаю, ты отвлек меня, чтобы избежать вопроса, который напрашивался.

– И какой же вопрос напрашивался?

– Про спецсредство для допросов.

Сэми насмешливо склонил голову набок.

– Ты меня раскусила, Фэй. Я и правда такой изощренный! По-видимому, ты тоже. Вот поэтому ты мне и нужна. Ладно, давай серьезно: ты в самом деле думаешь, что я дал тебе сыворотку правды? Ну что же, думай, что хочешь, но это была, по сути, проверка на доверие. Я даю тебе таблетку. Говорю, что для выполнения задания ты должна ее проглотить. Тебе в самом деле был необходим отдых. Ты выпила таблетку и тем самым дала понять, что доверяешь мне. Я получил подтверждение того, что ты пойдешь на все, чтобы выполнить поставленную задачу.

– И что же я теперь должна делать, босс?

– Трудно сказать. Проблема в том, что мне известны факты и происходящие события, имеющие отношение к этому делу, но я понятия не имею о том, что происходит.

Сэми посмотрел на часы с черным стальным корпусом и светящимся циферблатом, который легко можно было различить даже в кромешной темноте.

– Сейчас вечер среды, время – около шести вечера, – сказал он. – У нас появилась новая проблема. Звонили с седьмого этажа Лэнгли. У них там произошла какая-то утечка.

– Утечка?

– Да. Кто-то где-то что-то сболтнул, кто-то кому-то позвонил и тоже произнес какие-то лишние слова, кто-то допустил слишком прозрачные намеки в соцсетях. Может, какой-то репортер случайно раскопал что-нибудь – не знаю. Но утечка имеет место. Мы продолжаем держаться версии, согласно которой у некоего бывшего агента ФБР по имени Вин случился сердечный приступ, что он пребывает в критическом состоянии и находится в больнице, название которой мы не раскрываем. Мы теперь привязаны к этой легенде намертво. Если в ней вдруг что-то изменится, появится хотя бы крохотное противоречие, все тут же станут называть нас лживыми ублюдками и раздувать любой скрытый нами факт, даже самый пустяковый, до самых небес.

– Я не понимаю.

– Разумеется. Никто не понимает, зачем твоему напарнику потребовалось возвращаться в дом Кондора, где его в итоге прикончили. На его мобильном телефоне есть текст сообщения, которое он отправил в оперативный отдел Департамента внутренней безопасности. Оно касается твоего доклада о проведенной проверке, который, как ты утверждаешь, написан тобою от имени Питера.

– Это сообщение прислал не Питер. Он был из тех, кому на все наплевать.

– Но сообщение налицо. И отправлено оно не в ваше подразделение, а в вышестоящее. – Сэми покачал головой. – Ох уж этот Кондор.

– Ты ведь знаком с ним, верно? – спросила Фэй и не без опаски посмотрела на Сэми, который в этот момент держал в руках ее жизнь, ее судьбу.

В разговоре наступила пауза, за время которой секундная стрелка на часах Сэми обежала вокруг циферблата полный круг.

– Мы никогда не говорили об этом, – сказал он наконец.

– Чтобы я могла быть полезной нам, тебе, мне нужно знать больше, чем я знаю.

– Снова встает вопрос о доверии, верно? – улыбнулся Сэми. – Было время, когда я никому не верил так, как Кондору.

– Он ведь был твоим напарником. Или даже старшим.

– Больше, чем это. Он был… легендой в легенде.

Сэми произнес мужское имя.

– Погоди, я… – начала было Фэй, но собеседник прервал ее.

– Под этим именем, – продолжил Сэми, – он работал в ЦРУ в качестве информатора в постуотергейтский период.

– И именно он…

– Да, именно он отправился в «Нью-Йорк таймс». Деталей я так и не узнал, да и никто в газете тоже. В том, о чем он рассказал, было много чего намешано. Какой-то героин, какие-то операции на Ближнем Востоке, попытки ЦРУ создать основания для американского вторжения в некую богатую нефтью страну, организация тайных убийств каких-то людей… В общем, «Нью-Йорк таймс» напечатала всю историю в самом примитивном, упрощенном виде. И подписала ее тем именем, которое я тебе только что назвал. Но оказалось, что по большому счету никому до всего этого нет никакого дела! Статья утонула в море других подобных материалов про то, как Агентство использует мафию для физического устранения людей, втихую расправляясь с американскими гражданами, свергает правительства за рубежом. Поначалу Кондора активно привлекали к расследованию, но на слушания в сенатский комитет его не позвали. То, о чем он сообщил, могло бы стать настоящей бомбой – но только в том случае, если бы об этом заговорило достаточное количество влиятельных людей. А когда этого нет, даже самая вопиющая реальность со временем превращается в сухие строки какого-нибудь официального доклада и перестает производить впечатление. По крайней мере так было до появления Интернета и социальных сетей.

Фэй покачала головой.

– Агентство никогда ничего не забывает. Они не стали официально привлекать Кондора к ответственности за разглашение секретных сведений и нарушение присяги, но его…

Сэми беззвучно произнес одними губами несколько слов. Фэй уловила их смысл.

– О господи! – прошептала она.

– Это было похоже на случай с Филом Эйджи, который опубликовал книгу и разоблачил многих из наших людей. Всем было известно имя Кондора, которое я назвал, все знали, что ЦРУ считает его своим врагом. Как говорится, враг твоего врага…

– Все это было спланировано, чтобы внедрить его к нашим противникам!

– Нет, – качнул головой Сэми. – Все было взаправду. Наши службы завербовали его еще тогда, когда он был студентом. Потом он в какой-то момент решил перейти на сторону ангелов – такими ему в тот момент казались парни с другой стороны баррикад. А потом наши его перевербовали. У него была отличная крыша: он ведь в самом деле был врагом ЦРУ, настоящим, без всяких подделок. Никому не известен полный перечень того, что он сделал. На его счету по меньшей мере две крупные контрразведывательные операции, одна из которых, насколько я могу судить, каким-то образом связана с Китаем. Еще его внедряли в организации проживающих в Европе американцев, избежавших призыва, – в целях выявления агентурных сетей Советов и разного рода террористов, которые пытались скоординировать действия антивоенно настроенных участников конфликта во Вьетнаме и уклонистов от армии. Я полагаю, что он действовал внутри леворадикальных марксистских группировок в семидесятых годах – таких, как итальянские «Красные бригады», «Японская красная армия», – об этом он сам рассказывал мне как-то ночью в лондонских доках. Может, он и с Ирландской республиканской армией имел дело. Потом переключился на наркокартели – их политическое влияние больше, чем у многих государств. Он был идеальным агентом. Ему не надо было ни к кому втираться в доверие – при его послужном списке те, кто его интересовал, сами к нему приходили.

– Но он был Вином для…

– С того момента как вышел из находящегося под опекой ЦРУ закрытого спецучреждения для душевнобольных в штате Мэн.

Фэй нахмурила брови. Сэми справедливо истолковал ее выражение лица как очередной вопрос.

– Нет-нет, он в самом деле был ненормальным. Думаю, в какой-то момент он просто не выдержал и сошел с ума. Судя по всему, он и сейчас все еще не в себе. А что касается слухов про беспилотник, о которых ты упоминала, то могу сказать, что речь идет о крупной антитеррористической операции. Кондор спланировал ее после событий одиннадцатого сентября две тысячи первого года. Это была сумасшедшая затея, и именно этим она и была хороша. В итоге террористы приперли его к стене, и он с помощью айпада – у него было тогда устройство первого поколения – в самом деле вызвал на себя удар беспилотного летательного аппарата. Дело было так. Один из руководителей Аль-Каиды, находящийся в международном розыске, заподозрил Кондора в том, что он агент ЦРУ, каковым он и являлся на самом деле. Плохие парни попытались его схватить. Если бы им это удалось, они бы наверняка принялись его пытать, а потом убили бы. Возможности эвакуировать его у нас не было, деваться ему было некуда, поэтому он дождался момента, когда его преследователи были уже совсем рядом, и дал беспилотнику сигнал на уничтожение. Беспилотник убил плохих парней, а заодно доказал, что террористы ошибались в своих подозрениях: ведь ЦРУ как-никак отрядило беспилотник, чтобы убить не кого-нибудь, а именно Кондора. Так что спланированная им операция продолжилась.

– А почему он не погиб?

– Самоубийство – очень трудное дело для того, кто хорошо обучен и привык убивать других, а сам – выживать любой ценой.

Сэми наклонился над столиком, придвинувшись ближе к Фэй, и она, повинуясь этому движению, тоже нагнула голову.

«Мы сидим в звуконепроницаемом помещении и тем не менее вынуждены шептаться, – подумала она. – И это почему-то не кажется мне странным».

– На седьмом этаже до сих пор спорят о том, как все было, – снова заговорил Сэми. – Он заранее позаботился о том, чтобы оставить себе лазейку, или же вызвал беспилотник, а уже потом внезапно обнаружил, что у него есть возможность спастись, и решил отказаться от роли камикадзе.

– А ты что думаешь по этому поводу? – спросила Фэй.

– Это не имеет никакого значения, – ответил Сэми. – Что бы он ни задумывал, главное то, что он свой план выполнил. Хотя это было чертовски трудно. Представь себе: он вызвал беспилотник, тот взорвал, уничтожил все вокруг. А Кондор лежал где-то в канализации, весь в грязи и крови, слышал голоса спасательной команды, которые искали выживших, и не мог даже позвать на помощь, чтобы не выдать себя, не позволить никому усомниться в том, что все произошло без его участия. Не знаю, как для кого, а по мне уже одно это отпускает ему все грехи. Потом наступила ночь, и он стал пробираться по канализационным трубам среди полчищ крыс. По нашим подсчетам, он пробыл под землей четырнадцать часов. Потом он умудрился украсть где-то сотовый телефон, подал тревожный сигнал и еще долго прятался, весь облепленный дерьмом.

Сэми замолчал и посмотрел в сторону. Затем впился взглядом в глаза Фэй.

– Когда мы нашли его, он казался измученным, но в целом вроде был более или менее в порядке. Разумеется, официально он числился погибшим. Ему даже сделали несколько пластических операций, пока приводили лицо в порядок после атаки беспилотника. Впрочем, возраст тоже сильно изменил его внешность. Именно в то время мы были с ним наиболее близки. Тогда расплодились всякие частные агентства – «Блэкуотер», дюжина других, которые тебе известны, еще дюжина таких, о которых ты никогда не слышала. В таких конторах до сих пор работает четвертая часть агентов, прошедших спецподготовку, но сейчас влияние этих организаций идет на убыль. Кондор устроил меня работать в одну из них – в разовом порядке, для проведения одной операции. Если не веришь тому, кто командует операцией, и не представляешь, какие последствия она может вызвать, держись поближе к тому из ее участников, на кого можешь положиться – если такие есть. Я сделал свою работу, получил все, что должен был получить, и сейчас не люблю об этом вспоминать. Потом я взялся за ум, снова стал служить Дяде Сэму, а Кондор, согласно официальной версии, свихнулся. За все время мне даже ни разу не сообщили, как он, не стало ли ему лучше.

– Может, и не стало, – сказала Фэй. – Так что же все-таки происходит?

– Мне самому хотелось бы это знать.

– Ты же начальник. Тебе виднее.

– Правда? – улыбнулся Сэми. – А что это за утечка? Почему к этому делу проявляют интерес на седьмом этаже в Лэнгли и в западном крыле Белого дома? Почему во все это пытаются совать нос телевизионщики? И как мы должны относиться к тому, что наши люди охотятся на беглеца, который умеет убивать не хуже их?

– Похоже, они будут стрелять без предупреждения.

– На их месте ты поступила бы точно так же, – сказал Сэми и посмотрел в глаза Фэй. – Ты последний человек из тех, кто так или иначе контактировал с Кондором и которому я могу верить.

– Ты хочешь, чтобы я нашла его.

– Нет, не хочу. Его и так найдут. Люди, которые занимаются розыском, знают свое дело. Он не сможет скрываться долго. Но прежде чем его обнаружат и схватят или убьют, я хочу, чтобы он нашел тебя.

Фэй озадаченно моргнула.

– Почему ты думаешь, что он меня ищет?

– Может, и не ищет – если он в самом деле сумасшедший. Если нет… Если он хочет выбраться из дерьма, то ты – тот человек, который может знать, как найти выход. А этот выход – я.

– Понятия не имею, что мне в этой ситуации делать.

– Дело действительно нелегкое. Группу прикрытия мы тебе дать не можем. Он ее заметит и либо устроит кровавую бойню, либо снова затаится. – Сэми откинулся на спинку стула. – У тебя есть мой номер телефона, у меня – твой. Мне бы очень не хотелось позвонить тебе и сообщить, что Кондор убит.

– Он был твоим другом. Он тебе нравится. Ты верил ему. Ты хочешь, чтобы он остался в живых, верно?

– Я хочу кое-что выяснить и хочу, чтобы все было сделано правильно.

Фэй встала.

– А что насчет Питера?

– Самое печальное в его смерти – это то, что он не оставил после себя ничего такого, что хотелось бы и стоило бы узнать. Откровенно говоря, по моему мнению, Питер был человеком не на своем месте. Более того, он занимал чужое место.

– А у Кондора это есть – то, что хотелось бы и стоило бы узнать?

– Да.

Фэй положила руку на дверь, но в последний момент обернулась и вопросительно посмотрела на Сэми.

– И что, никаких напутствий?

– Будь осторожна, – сказал Сэми и пожал плечами. – А если это не нравится, вот тебе другое: берегись, тебя могут распять.

Фэй вышла за дверь и зашагала прочь по коридорам комплекса «Z».

На ней была та одежда, которую она держала в рюкзаке рядом со своим столом на случай, если возникнет необходимость прямо на работе принять душ и переодеться. Темные брюки, серая блузка, пиджак, который мог сойти за деловой и в то же время хорошо маскировал «глок» сорокового калибра в поясной кобуре. К тому же в его карманах прекрасно помещались документы и значок. Войдя в раздевалку, Фэй поняла, что ее ячейку обыскали. Те, кто это сделал, были профессионалами и проявили профессиональное уважение к ней, перевернув в ячейке все вверх дном. Вероятно, эти люди сочли, что для нее было бы оскорбительно, если бы они разложили все в прежнем порядке в надежде, что она не заметит их визита. Фэй прекрасно знала: они не могли найти ничего такого, что можно было бы считать подозрительным, – ничего подобного в ее ячейке просто не было. Если только ей туда ничего не подбросили. Об этом, впрочем, лучше было не знать – это позволило бы ей в случае последующего допроса без особого труда пройти проверку на полиграфе или с использованием специальных препаратов.

«А может, мне уже давали такие препараты накануне ночью», – подумала она.

Что ж, она была уверена, что это не создало ей никаких проблем. У нее в самом деле не было никаких оснований что-либо скрывать.

По крайней мере не было до сих пор.

Но если они начнут расспрашивать меня о Крисе…

Есть вещи, о которых лучше не думать.

Она сунула в специальный кармашек слева на поясе две пистолетные обоймы и прикрыла их полой пиджака. Прицепила к поясу нож с пружинным лезвием, имевший на рукоятке специальную клипсу, и передвинула его за спину. Села на стул, чтобы проверить, будет ли она чувствовать себя комфортно, и в целом осталась довольна.

Затем Фэй более или менее аккуратно разложила на полках ячейки содержимое своего рюкзака – это должно было создать у тех, кто снова будет обыскивает ее ящик, когда она уйдет, впечатление, что она собиралась вернуться. Положила туда же сам рюкзак. Взяла черный плащ, который был на ней, когда они с Питером проводили проверку дома у Кондора. Подтвердила с помощью переносного сканера свою идентификацию. Ввела в стоящий на столе портативный компьютер кодовое слово и список.

Затем она отправилась в отдел материального обеспечения. Там Фэй потребовала две кредитные карточки на вымышленное женское имя, которые и получила сразу же, без каких-либо задержек. Ей – также без каких-либо проблем – выдали по ее просьбе две с половиной тысячи долларов наличными, пятидесятидолларовыми и двадцатидолларовыми банкнотами, плюс две десятки и две пятерки.

Сотрудник отдела матобеспечения, которого многие оперативники за глаза называли Санта-Клаусом, уставился в список на экране своего айпада.

– Вы что, собираетесь на войну, агент?

– Я знаю, что делаю, – солгала Фэй.

Прежде чем исчезнуть за грудами коробок и ящиков, содержавших всевозможные, подчас совершенно неожиданные предметы, сотрудник дал Фэй самый лучший совет, который мог получить от него любой секретный агент, отправляющийся на задание:

– По возможности сохраняйте чеки.

Сняв блузку, под которой оказался черный бюстгальтер, Фэй положила ее на стол и стала ждать. Вскоре сотрудник принес то, что она попросила – зарядное устройство и запасной элемент питания для мобильного телефона, светло-голубую нейлоновую куртку на размер больше, чем тот, который она обычно носила, и бронежилет.

– Семь фунтов, – сказал он, когда Фэй, надев жилет, стала застегивать его на себе. – Никаких пластин, но при этом он может защитить от выстрелов из большинства современных боевых пистолетов. Никто не жаловался.

Фэй отметила для себя, что матерчатый воротник жилета будет вполне натурально смотреться в вырезе ее блузки.

– Просто те, кто хотел бы пожаловаться, уже не могут этого сделать, – пошутила она.

Сотрудник неопределенно пожал плечами и снова отправился куда-то в недра склада. Вернулся он с небольшим рюкзаком и довольно увесистым свертком.

– Вам повезло, что у нас это есть, – сказал сотрудник, укладывая сверток в рюкзак.

– Я – довольный покупатель, – снова солгала Фэй и направилась к лифтам.

Она знала, что бессмысленно отправляться в женский туалет и там внимательно ощупывать тело и одежду в надежде обнаружить радиомаяк или какое-нибудь другое специальное устройство. Руководство ее отдела, всего департамента внутренней безопасности, а также Сэми и его боссы из ЦРУ – все они так или иначе будут в любое время дня и ночи знать, где именно она находится.

Не важно, что они знают, где ты, важно, чтобы они не могли тебя там достать.

Двери лифта открылись, и она вышла в главный вестибюль.

За стенами комплекса «Z» ее ожидал враждебный мир.

Толкнув вращающуюся дверь, Фэй вышла на улицу, пересекла площадь и подняла руку, ловя такси.

Желтый автомобиль затормозил рядом с ней. Фэй села на заднее сиденье и назвала водителю адрес. Попутно она окинула внимательным взглядом человека, сидящего за рулем, но не узнала в нем никого из известных ей подчиненных Сэми. Впрочем, он в данном случае наверняка использовал бы кого-то, кого она не знала.

Так или иначе, группы прикрытия у нее нет и не будет.

Рюкзак с увесистым свертком внутри лежал рядом с ней на сиденье.

Эта штука довольно тяжелая и здорово снижает твою скорость и выносливость. Так что важно, чтобы она себя оправдала.

– Час пик. Когда торопишься, всегда попадаешь в час пик, – сказал чернокожий водитель со странным акцентом.

«Интересно, откуда он, – подумала Фэй. – Может, из Нигерии?»

– Верно, – кивнула она, стараясь повернуться так, чтобы таксисту было как можно труднее разглядеть ее лицо в зеркале заднего вида. Продолжения беседы не последовало.

Такси провезло ее по Висконсин-авеню до коварного левого поворота на Массачусетс-авеню, мимо обнесенного забором здания военно-морской обсерватории и официальной резиденции вице-президента. За ней на Массачусетс-авеню располагались зарубежные посольства. Миновав их, машина проплыла по Шеридан-серкл.

Фэй попросила таксиста остановиться на углу Третьей улицы и Пенсильвания-авеню. Капитолийский холм был совсем рядом. Здание Библиотеки Конгресса, в котором работал Кондор, тоже располагалось неподалеку, примерно в квартале от нее. Людное место, множество кафе и ресторанов. «Это была твоя площадка, Кондор, – подумала Фэй. И тут же поправила себя: она – Остается твоей».

«Заметь меня», – говорила она про себя, стоя у края тротуара, рядом с текущим вдоль улицы потоком машин, в ручье пешеходов, который уже начинал понемногу мелеть.

Помимо кафе «Старбакс», зал которого она уже изучила сквозь окна, Кондор, судя по тому, где было зафиксировано проведение платежей по его кредитным картам, бывал где-то неподалеку от Четвертой улицы. «Тьюн-инн», заведение с плоской крышей, где подавали бургеры и пиво, заметно выделялось в ряду других местных «кормушек» и «поилок», которые посещала лощеная публика в пиджаках и галстуках.

Уже на третьей ступеньке лестницы, ведущей вниз, Фэй получила подтверждение того, что Кондор в самом деле посещал это место. Она заметила Пуласки, сидевшего у стойки бара слева от нее. Не обращая на него внимания, она прошла в приват-зону, которая располагалась в дальнем конце заведения, ближе к туалетам и кухням. Пуласки был чистой воды оперативником. Его окладистая борода позволяла ему без всякой предварительной подготовки легко смешаться с толпой в Кабуле, лишь слегка изменив обычный гардероб, состоявший, как правило, из грязных голубых джинсов и какой-нибудь замусоленной куртки. Он и теперь был облачен в такой же наряд, и Фэй не сомневалась, что его засаленная ветровка прикрывала два пистолета в подмышечных кобурах. Его взгляд был неотрывно устремлен на стоящую перед ним бутылку пива «Миллер».

Через три стула от Пуласки у бара сидела Джорджия, раньше работавшая в полиции штата Алабама. У нее был вид классической неудачницы, заливающей спиртным очередную неприятность. Рядом с ней стоял наполовину пустой бокал с белым вином. Джорджия держала руки на изрезанной стойке, здесь же лежал сотовый телефон.

Фэй понимала, что Сэми не станет отзывать агентов, задействованных в стандартной для таких случаев оперативной процедуре, только потому, что отправил ее на улицы с одиночной миссией. Разыскники будут продолжать прочесывать город. Помимо этого люди Сэми поджидали Кондора в засадах, организованных у него дома и на работе, а также еще как минимум в пяти местах его наиболее вероятного появления. «Интересно, кого она не заметила в кафе «Старбакс», – подумала Фэй. Впрочем, вполне возможно, что там наблюдение велось снаружи, скажем, из припаркованной поблизости машины.

Она прошла мимо коллег, ни жестом, ни словом не дав понять, что узнала их. Они тоже никак не отреагировали на ее появление. Фэй была уверена, что кто-то из них немедленно сообщит – или уже сообщил – руководству о том, что она вошла в заведение. Впрочем, начальство, отслеживавшее ее перемещения по сигналу сотового телефона, и так уже наверняка об этом знало.

– Хочешь чего-нибудь выпить, милая? – спросила у Фэй проходившая мимо крупная, дородная официантка с кудрявыми волосами. Лет двадцать назад, когда она была еще подростком, при виде ее миловидного лица в каком-нибудь небольшом городке в штате Мэриленд, из которого ее занесло в Вашингтон, водители наверняка устраивали на улице пробки. – Садись куда хочешь, дорогая.

Стараясь не обращать внимания на гром музыкального автомата, Фэй стала обдумывать все минусы ситуации, в которой она оказалась.

Она не знала, куда идти. Не знала, что делать для того, чтобы выполнить порученное ей задание. Не представляла, каким образом выманить на себя убийцу – разумеется, настоящего убийцу.

И еще она не знала, как предупредить мужчину, который ее любил, чтобы он к ней не приближался.

Если бы дело происходило много лет назад, в этом баре наверняка был бы телефон-автомат. Но даже если он имелся и сейчас, воспользоваться им Фэй не могла. Другие участники розыска немедленно заметили бы это, передали бы в командный центр местонахождение этого телефона-автомата, а там при помощи технических средств моментально бы выяснили, кому и куда она звонила. По той же причине она не могла связаться с Крисом по своему сотовому. Фэй уже начала подумывать, не выкрасть ли аппарат у одного из сидевших в баре сотрудников аппарата Конгресса – многие из них были всего в одной кружке пива от состояния, которое называется уже не «слегка навеселе», а как-то иначе. Но, поразмыслив, отказалась от этого намерения: любое осложнение при выполнении задания увеличивало риск срыва порученной ей миссии. А кража телефона была серьезным осложнением и вовсе не гарантировала ей возможности предупредить Криса, чтобы он держался от нее подальше.

При этом ей отчаянно хотелось увидеть его, прикоснуться к нему. Убедиться, что он в безопасности. И что она ему по-прежнему небезразлична.

«Самой большой ошибкой с моей стороны, – думала Фэй, сидя за отдельным столиком на диване с высокой спинкой неподалеку от бара и под грохот музыкального автомата прихлебывая кока-колу, – будет думать о том, что он волнуется за меня».

В окнах в дальнем конце бара заиграли розовые блики заката. Фэй с трудом покончила с заказанным гамбургером, который показался ей совершенно безвкусным, и запила его очередным глотком кока-колы.

В животе у нее заурчало. Она сказала самой себе, что это вовсе не из-за того, что она нервничает. Нет, нервы здесь ни при чем. Вероятно, все дело в том, что еда в баре не лучшего качества. А может, в тех лекарствах, которые ее фактически вынудили проглотить накануне вечером.

Подхватив увесистый рюкзак, Фэй отправилась за изрезанную дверь с надписью «Для женщин».

Задвижка в кабинке оказалась весьма хлипкой. Она была способна выдержать вежливое подергивание – не более того.

Как было бы хорошо, если бы сломать ненадежную задвижку попытался Кондор!

Но, увы, об этом нечего было и мечтать. Даже если бы подобное чудо и случилось, двое агентов в баре наверняка заметили бы его и схватили. В этом случае он оказался бы не в ее руках. И не в их с Сэми руках, что было бы наилучшим, идеальным вариантом, к которому они оба стремились.

Фэй сделала свои дела, оставив металлическую дверцу кабинки полуоткрытой, – по крайней мере так при возникновении экстремальной ситуации у нее была бы возможность стрелять не вслепую.

Моя руки, она посмотрела в зеркало над раковиной. И увидела шанс.

Конечно, то, что пришло ей в голову, было рискованно. Но в сложившейся ситуации ничего лучше придумать было нельзя.

Порывшись в рюкзаке, она достала косметичку, извлекла из нее дешевую красную губную помаду, какой в обычной жизни ни за что не стала бы пользоваться (она взяла ее с собой только потому, что яркая косметика меняет лицо и затрудняет опознание).

На поверхности зеркала Фэй вывела ярко-красную надпись:

Позвони Крису 202 555 40 97

скажи пусть пока держится подальше. Спс Ф

Затем она обвела послание жирной красной линий в форме сердца.

Изобразила той же помадой сочащуюся из сердца кровь.

А теперь не торопись. Не беги. Действуй спокойно.

Фэй вышла из туалета и вернулась за свой столик. Она от души надеялась, что в баре еще до утренней уборки, когда надпись будет стерта, побывает довольно много женщин. Многие из них должны были посетить туалет. Расчет Фэй строился на том, что среди них найдется хотя бы одна романтически настроенная особа, у которой к тому же имеется мобильный телефон и которая не поленится набрать написанную на зеркале комбинацию цифр. Шансы на то, что этот расчет оправдается, были, в общем-то, не такие уж плохие.

Фэй расплатилась, добавив к счету щедрые чаевые. Стараясь показать, что абсолютно спокойна и никуда не торопится, она один за другим обмакнула в кетчуп и положила в рот несколько кусочков жареной картошки. Потом отхлебнула еще кока-колы. Агенты, сидевшие у барной стойки, наверняка все это видели.

Наконец Фэй встала и вышла из бара, не дав Пуласки и Джорджии ни малейших оснований для каких-либо выводов или тем более для доклада руководству.

Ступив на тротуар и утонув в серых сумерках, с которыми пыталось бороться уличное освещение, Фэй набрала номер временного штаба и приложила телефон к уху.

– Что у тебя? – раздался в динамике голос Сэми.

– Есть кое-какие соображения, – сказала Фэй, обгоняя счастливую мать, толкающую перед собой коляску с малышом. – Чтобы их проверить, мне нужно свободное пространство.

– И что ты от меня хочешь?

– Когда я буду появляться в зонах с усиленным наблюдением, отзывай на время агентов, работающих на этом участке.

– Постараюсь сделать, что могу – по крайней мере в тех рамках, которые позволяет режим безопасности. Скажи мне…

– Если ты будешь хоть что-то знать, то начнешь планировать наперед, а это может мне все испортить.

– Что ж, смотри не облажайся, – сказал Сэми и отключился.

– Береги себя, ублюдок, – с нежностью пробормотала Фэй и сунула телефон в нагрудный карман блузки.

Мимо белого купола Капитолия Фэй направилась на «Юнион-Стейшн». Еще на подходе она заметила бездомную женщину, толкавшую тележку с тряпьем прочь от станции, как показалось Фэй, несколько более энергично, чем обычно это делают бродяги. Вполне возможно, что женщина была агентом, участвовавшим в операции, и теперь, повинуясь приказу Сэми, оттягивалась подальше от места постоянного дежурства. А может, и нет. Спустившись по эскалатору вниз на платформу, Фэй остановилась перед схемой метро. Названия станций были изображены на схеме черными буквами, ветки – яркими цветными линиями: оранжевая, голубая, зеленая, желтая. И красная.

Красная, как кровь.

Красная, как помада.

«Мне нравится красная ветка». Именно так сказал тогда Кондор, и эти слова показались ей словами сумасшедшего.

Теперь ей очень хотелось, чтобы в тот раз он сказал правду.

Фэй увидела, как мужчина с эмблемой метро на плече голубого свитера объясняет что-то двум похожим на туристов пожилым людям. «Они даже старше Кондора», – подумала Фэй. Оставалось только принять на веру, что все трое – в самом деле те, за кого себя выдают.

Сотрудник подземки распрощался наконец с благодарными туристами. Фэй поймала его взгляд.

– Чем я могу вам помочь? – спросил он.

– Я приехала к отцу, – сказала Фэй. – Он мне объяснил, что на красной ветке есть одна остановка, на которой после часа пик почти никого не бывает, и что мне нужно выйти на следующей после нее. Скажите, на красной линии есть такая станция, где на платформе сейчас немноголюдно?

Служащий метро удивленно заморгал.

– Немноголюдно? Возможно… Трудно сказать. Может быть, вот эта?

Мужчина ткнул пальцем в схему.

Фэй прекрасно разглядела, куда именно он указал. Подземная платформа, два эскалатора, вход через турникеты, которые с платформы хорошо просматриваются. Два рельсовых пути, по которым поезда идут в разные стороны. В обеих концах платформы начинаются бетонные туннели.

Поблагодарив вежливого сотрудника, Фэй села в подошедший поезд.

«ДВЕРИ ОТКРЫВАЮТСЯ!»

На нужной ей станции вместе с Фэй сошел только один пассажир. Это была женщина, по виду типичная бизнес-леди. Не отрывая глаз от экрана смартфона, на который, судя по всему, одно за другим сыпались электронные письма, она поднялась по эскалатору наверх и исчезла.

Итак, вот диспозиция.

На платформе, вымощенной красной плиткой, стоит одинокая женщина.

На мне черный плащ, тот самый, в котором я была в день, когда мы встречались с Кондором. Плащ расстегнут – Кондора, если он появится, это немного успокоит. Когда поезд будет подходить к платформе, он наверняка меня заметит.

Подумав немного, Фэй решила, что правильнее будет снять рюкзак и поставить у ног на красную плитку.

Поезд с шипением влетел на станцию, словно огромная серебристая змея. Из прямоугольных окон на платформу хлынули потоки света.

«ДВЕРИ ОТКРЫВАЮТСЯ!»

На платформу не вышел никто – ни один из тех троих человек, которые успели привлечь ее внимание, пока она быстро оглядывала окна вагонов.

«ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ!»

Поезд тронулся и, набирая скорость, умчался в туннель.

Фэй подавила желание посмотреть на часы.

Она старалась не считать поезда, притормаживавшие у платформы, выпускавшие на нее двоих-троих человек и снова уносившиеся прочь.

Снова рев, шипение, мелькание серебристых вагонов.

«ДВЕРИ ОТКРЫВАЮТСЯ!»

На платформу снова никто не выходит.

Но в дверях одного из вагонов, всего в двадцати шагах от Фэй, стоит какой-то странный человек. Темная кожа лица, большой живот. На голове бейсболка с длинным козырьком. Руки вытянуты вдоль тела, в них ничего нет. Точно ничего?

Странный тип шагнул на платформу.

Глава 13

«Драконы бьются на окраине…»

Канон перемен, гексаграмма кунь

Мужчина и женщина стояли лицом к лицу на платформе. Вокруг не было ни души.

Глядя на человека с неестественно темной кожей лица, нелепо большим животом, в слишком свободной бордовой куртке, бейсболке и дрянных, ни на что не годных очках, Фэй была уверена: он понял, что она его узнала.

«ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ!»

Окантованные резиной металлические створки с мягким стуком сошлись за спиной незнакомца. Серебристая лента поезда сорвалась с места и втянулась в туннель.

– Если бы я хотела вас убить, вы были бы уже мертвы, – сказала она.

Ее руки свободно висели вдоль тела с нарочито растопыренными пальцами, чтобы сразу было видно, что в них не зажат никакой предмет. Разделявшие их тридцать футов вымощенного красной плиткой пространства платформы представляли собой идеальную дистанцию для убойного выстрела из пистолета.

Что это за рюкзак стоит на платформе рядом с ней? Может, там взрывное устройство? Или резервуар с каким-нибудь газом?

– Как поживаешь, Вин?

– Называй меня Кондор. Мы оба здесь именно потому, что меня надо называть Кондором.

– Ты помнишь, кто я такая?

– Твое рабочее имя Фэй что-то там.

– Фэй Дозье. И это не просто рабочее имя – это оперативный псевдоним.

– Кто ты такая? Я имею в виду, сейчас ты здесь в качестве кого?

– Я – твое спасение. Твоя сопровождающая. Я та, кто должен обеспечить твою безопасность.

– Кажется, мне приходилось слышать такое и раньше.

Сделай шаг вперед, сократи дистанцию.

Она никак не отреагировала на это действие. Не стала менять позицию. Не потянулась за оружием.

Сделай еще шаг. Сблизься с ней, насколько это возможно.

– Моего напарника убили в твоем доме, – сказала она. – Я хочу знать про это все.

– И ты думаешь, что мне это известно.

– Я помню про белую машину, – сказала Фэй, в то время как Кондор оказался в трех шагах от того места, с которого уже мог нанести удар. – Поэтому я думаю, что ты знаешь не все.

Кондор сделал два шага назад, снова оказавшись на относительно безопасном расстоянии. Однако все же довольно близко. Если бы сейчас она попыталась выхватить пистолет, теоретически у него по крайней мере был бы шанс.

– Что у тебя в рюкзаке? – спросил Кондор.

– Доказательство того, что ты можешь мне доверять.

На боку круглой пустотелой металлической колонны рядом с ними мерцало электронное табло с расписанием движения поездов. Час пик закончился, следующий поезд должен был прибыть к ближней платформе через девятнадцать минут, к дальней – через двадцать одну. Движущиеся ленты эскалаторов были пусты, на платформе, кроме Фэй и Кондора, тоже не было ни единого человека.

Под ее черным плащом наверняка был как минимум один пистолет. По тому, как немного неестественно топорщилась ее блузка, Кондор понял, что под ней надет бронежилет.

Они находились на самом нижнем уровне станции. Неподалеку от них располагался пустой лифт для инвалидов с оранжевыми дверями, а рядом с ним – два эскалатора. Их верхние площадки находились на двадцать футов выше. Там, наверху, были турникеты и устройства для считывания электронных проездных карт. Дальше – еще один эскалатор, более длинный, ведущий к выходу со станции. Кондор не мог видеть, что происходило на верхней площадке эскалаторов и у турникетов.

– Ну и сколько еще мы будем таращиться друг на друга? – поинтересовалась Фэй.

– Значит, ты моя сопровождающая.

«Интересно, что она сейчас обо мне думает», – мелькнуло в голове у Кондора. Темная от тонального крема кожа, бейсболка, куртка, по размеру рассчитанная на какого-нибудь толстяка, подкладной живот.

– В школе мне нравились медленные танцы, – сказал он.

– Мы с тобой не в школе, Кондор.

Она боится, что я окажусь просто ненормальным.

До следующего поезда восемнадцать минут.

От вымощенной красными плитками платформы вверх, к серому сводчатому потолку, поднимались круглые бетонные колонны диаметром в пять раз толще человеческого туловища. Он вспомнил, как двое агентов ФБР и двое грабителей банков… кажется, это было в Майами… стреляли друг в друга из пистолетов, бегая вокруг припаркованной машины, и пули раз за разом летели мимо цели. Колонну на платформе можно было обежать быстрее, чем припаркованный автомобиль, но возможность рикошетов от бетонной поверхности сильно снижала ее защитные свойства.

– Вот что, сопровождающая, – сказал Кондор. – Давай-ка станцуем медленный танец.

Он сделал два небольших шага назад. Фэй дважды шагнула вперед, сохраняя неизменной дистанцию между ними. Теперь она оказалась совсем рядом с рюкзаком, стоявшим вертикально на красных плитках платформы.

– Подними его, – приказал Кондор. – Обеими руками. И очень медленно.

Фэй повиновалась.

Ничего. Ни взрыва, ни ослепительной вспышки, ни выброса ядовитого газа.

– Видишь? – осведомилась она. – Пока никаких подвохов.

«Зеленые глаза, – подумал он. – У нее зеленые глаза».

Старайся видеть не только то, что находится прямо перед тобой.

Кто научил меня этому? Забудь об этом. Пусть этот призрак исчезнет.

– И что теперь? – спросила Фэй.

– Расстегни молнию. Но так, чтобы, когда рюкзак раскроется, его внутренняя часть со всем ее содержимым была направлена на твое лицо, а не на мое.

Медленно прожужжала молния. Верхняя часть рюкзака разъехалась надвое.

– Теперь покажи мне, что внутри – тоже очень медленно, – приказал Кондор.

Она наклонила рюкзак таким образом, чтобы он мог в него заглянуть.

– Можете взять отсюда, что хотите, – сказала Фэй.

Кондор на мгновение оторвал взгляд от рюкзака и посмотрел ей в глаза.

– Я был прав, – заявил он. – Так или иначе, глядя на тебя, я вижу, как умру.

– Не сейчас, – возразила Фэй. – И не от моей руки. Во всяком случае, я должна постараться, чтобы это произошло как можно позже.

– Ты? Постараться?

Фэй пожала плечами.

– Я и моя совесть.

Он сделал шаг вперед и теперь оказался достаточно близко от нее, чтобы при необходимости атаковать. И сунул руку в рюкзак. Она не стала пытаться захватить ее и применить какой-нибудь из приемов дзюдо или айкидо… она ничего не стала делать и позволила ему рыться в рюкзаке.

Ощути холодную сталь, наборное дерево рукоятки, вес оружия.

Кондор сжал пальцы правой руки и вынул из рюкзака короткоствольный револьвер тридцать восьмого калибра. Заглянул с казенной части в барабан и увидел тусклые медные кругляши патронов – оружие было заряжено и готово к стрельбе.

– Я думала, что ты воспользуешься пушкой сорок пятого калибра. Скажем, «кольтом девятнадцать-одиннадцать» – оружие несколько устаревшее, но…

Холодный дульный срез короткоствольного револьвера уперся ей в лоб.

– …ты по идее должен был бы предпочесть его, – закончила Фэй.

Ее зеленые глаза моргнули. Тем не менее она не попятилась, не отшатнулась, хотя в любой момент ее мозг могла пронзить пуля.

Они по-прежнему стояли на вымощенной красной плиткой платформе в полном одиночестве.

Кондор с силой вдавил ствол револьвера в центр лба Фэй, чуть выше линии глаз.

– Я бы предпочла быть убитой из оружия моего напарника, Питера, – сказала она.

– Извини, у меня его нет.

– Тогда было бы глупо с твоей стороны меня убивать.

– Глупости делать легко.

– Если у тебя нет оружия моего напарника, значит, ты его не убивал. Вероятно, Питера убил кто-то другой и взял его пушку, чтобы все думали, что ты вооружен и очень опасен.

– Стратеги, черт бы вас побрал. Мыслители.

Давление ствола на лоб Фэй ослабло. Еще секунда – и Кондор убрал оружие от ее головы. Она, однако, и не подумала контратаковать.

Кондор сунул оружие в карман куртки.

Улыбнулся.

Выудил из рюкзака полуавтоматический пистолет сорок пятого калибра в кобуре и две запасные снаряженные обоймы в специальном футляре. Неловко заворочался, пристегивая к поясу кобуру и патронташ. Потом прикрыл то и другое курткой.

Фэй покачала головой.

– У тебя смешной вид.

Судя по табло, до прихода следующего поезда оставалось четырнадцать минут.

– Продолжай, – сказала Фэй. – Теперь ты должен забрать мой телефон.

Она осторожно, двумя пальцами левой руки вынула аппарат из нагрудного кармана блузки.

– Я включу громкую связь, – предложила она.

Неподалеку от них с легким жужжанием продолжали свою работу ленты эскалатора.

Из динамика сотового телефона раздался один гудок. Потом второй. Затем на вызов ответили.

Кондор услышал фоновый шум. Фэй на секунду приложила телефон к уху и сказала в микрофон:

– Кое-кто хочет с тобой поговорить.

– Кто? – раздался из динамика мужской голос.

Это он, тот самый голос! Аэропорт. Маленькая девочка по имени Эми. Бомба.

Впрочем, лучше удостовериться еще раз.

– Скажи мне что-нибудь.

– Всегда сохраняй хладнокровие! – В голосе мужчины послышались нотки радости. – Кондор, это я, Сэми!

– Где ты был все это время? – не удержался от вопроса Кондор.

– Старался вернуть тебя в родную гавань. Где вы находитесь – вы оба?

Кондор предостерегающе поднял ладонь, давая Фэй понять, что ей лучше молчать.

– А ты сам?

– Здесь.

– Где здесь? В Лэнгли?

– Нет. Наша общая приятельница Фэй знает, где я. Но это не важно. Если верить системе джи-пи-эс, команда разыскников прибудет туда, где вы находитесь, через четырнадцать минут.

– Нас к тому времени здесь уже не будет. Пока.

Кондор взял телефон из руки Фэй, и она послушно разжала пальцы. Однако, когда Кондор стал ощупывать аппарат, в глазах у нее появился немой вопрос.

– Фэй, давай… – прозвучал из динамика голос Сэми, но тут Кондор, нажав красную кнопку, прервал разговор и снова протянул телефон женщине.

– Отключи его, – приказал он.

Фэй повиновалась.

– А теперь нам надо сматываться.

– Но Сэми…

– Он не здесь. В отличие от нас.

Кондор сделал шаг назад и окинул ее внимательным взглядом. Карман его куртки отвисал под весом короткоствольного револьвера тридцать восьмого калибра.

Глядя ему в глаза, Фэй кивнула.

– Ладно, Кондор. Командуй.

Табло показывало, что поезд прибудет к платформе через двенадцать минут.

– У тебя есть машина? – спросил Кондор и, повернувшись к ней спиной, направился к эскалатору, ведущему наверх.

– Нет, – ответила Фэй и пошла за ним следом.

Чтобы ускорить движение, он зашагал по ступеням движущейся лестницы, слыша позади себя шаги женщины.

Поднявшись наверх, они подошли к калиткам турникетов и приложили к считывающим устройствам проездные магнитные карты. Оранжевые двери турникетов распахнулись.

Лента следующего эскалатора была длиной с три баскетбольные площадки и доставляла пассажиров из одного конца в другой за сорок одну секунду. Шагнув на ступеньки, Кондор поколебался и… остался на месте.

– Мне очень жаль, что я сейчас не в лучшей форме, – со вздохом сказал он.

– И не на пару десятков лет моложе, – бросила Фэй, остановившись на ступеньку ниже, чем он. От нее буквально исходила энергия. Чувствовалось, что она едва сдерживается – ей так и хотелось броситься наверх бегом.

– Можно не торопиться, – заверила она человека, которого должна была разыскать и разыскала. Того, которого должна была оберегать и защищать. Того, который де-факто был теперь ее напарником.

Кондор, обернувшись, взглянул на нее. Потом снова посмотрел вперед, туда, где горели неоновые огни и куда их нес на своей ребристой спине эскалатор.

– Слишком поздно, – сказал он.

Глава 14

«…замечаю тебя сразу».

Джон Ли Хукер. «Бум-бум»

Теперь и Фэй заметила их на верхней площадке эскалатора, несущего ее и Кондора к вечернему небу: четыре, нет, шесть черных, освещенных со спины силуэтов.

Двое деловито и быстро переместились к эскалатору, ведущему вниз, который располагался слева от Фэй и Кондора. Это были мужчина и женщина. «Как мы», – подумала Фэй.

– Сохраняй спокойствие! – прошептала она.

Ответа не последовало. Кондор молчал. Слышал ли он ее слова? Что он вообще слышал из того, что она говорила?

Его правая рука скользнула в карман бордовой куртки.

Нет! Я должна заставить его поверить мне! Он не вышел из подчинения! И он не сумасшедший!

Находясь у Кондора за спиной на ступеньках эскалатора, несущего их обоих навстречу неизвестным, она почувствовала себя попавшей в ловушку.

Все шестеро могли оказаться своими. Шесть человек, шесть пуль в барабане револьвера.

Фэй ощутила на лице дуновение прохладного уличного воздуха. От эскалатора пахло металлом, машинным маслом и резиной.

К ним с Кондором по встречному эскалатору приближались чернокожий мужчина и стоящая позади него белая женщина.

Их разделяли двадцать футов расстояния и примерно два десятка секунд времени. Пятнадцать. Десять…

Чернокожий мужчина был одет в короткое коричневое кожаное пальто, под которым легко угадывались мощные мышцы.

У белой женщины было типичное лицо уроженки Среднего Запада.

Внезапно она вскинула руки, в которых оказалось оружие, и направила его на Кондора. Раздались щелчок и жужжание.

Электрошокер! В сторону Кондора метнулись два коротких штыря, соединенных проводом.

Они угодили в раздутый живот, обтянутый бордовой курткой. На лице женщины появилась гримаса удовлетворения, которая тут же сменилась удивлением – нажатием на рукоятку устройства она пустила в тело Кондора электрический разряд силой пятьдесят тысяч вольт, но это не дало никакого результата – он ушел не в тело, а в то, что имитировало скрывавшееся под курткой массивное брюхо.

Кондор прямо сквозь карман выстрелил из короткоствольного револьвера тридцать восьмого калибра.

Звук выстрела под сводами станции прозвучал оглушительно. Пуля угодила женщине в грудь и опрокинула ее на ступеньки движущегося эскалатора.

Из раны, однако, не брызнула кровь, как можно было бы ожидать. Она в бронежилете!

Чернокожий атлет тоже вскинул руку.

Пистолет! С глушителем!

Выстрелу, однако, помешала сбитая пулей на ступени эскалатора женщина – сползая вниз, она толкнула своего напарника. Глушитель кашлянул, Фэй услышала, как у самого ее лица пропела пуля.

«Глок» уже был у нее в руке. Она дважды выстрелила в мужчину. На нем бронежилета явно не было – он упал, разбрызгивая кровь из ран, и исчез из поля ее зрения.

БАХ! Кондор открыл огонь по тем, кто дожидался их у верхней площадки эскалатора. Фэй успела увидеть, как все четверо пригнулись и пропали.

Кондор выстрелил еще раз. Пуля ударилась о металл и, взвыв, улетела куда-то в сумерки. «Дай бог, чтобы рикошет не задел какого-нибудь ребенка», – успела подумать Фэй.

– Стой! – выкрикнула она. – Прекратить огонь…

Где-то наверху прогремел еще один выстрел. Пуля, пролетев над лентой эскалатора, миновала Фэй, обдав ее потоком воздуха. Фэй ответила двумя выстрелами в сторону верхней площадки и едва успела пригнуться – еще одна пуля просвистела над ней.

– Кондор! – крикнула она. – Перебирайся на соседний эскалатор, тот, что идет вниз!

Уловив какое-то движение наверху, Фэй послала пулю в металлическую гребенку, под которой, складываясь, исчезали движущиеся ступени.

Кондор тем временем прыгнул через прикрывающие механизм эскалатора щиты, разделявшие две встречные лестницы. Он хотел ухватиться за резиновый движущийся поручень, но промахнулся и тяжело рухнул на ступени. Потеряв при падении бейсболку и очки, он покатился вниз. Край ступени врезался ему в плечо, заставив вскрикнуть от боли.

Револьвер с укороченным стволом выпал у него из руки. Продолжая сползать вниз, Кондор столкнулся с женщиной в бронежилете, которая, хватая ртом воздух, пыталась подняться, снова опрокинул ее и заскользил дальше, ногами в сторону глотающей ступени гребенки. Наконец ему удалось остановиться. Пошатываясь, он поднялся и бросил взгляд вверх, туда, где над обрезом эскалатора виднелся кусочек вечернего неба с уже появившейся на нем луной. Свистнув рядом с головой Кондора, пуля лязгнула о металл. Прогремел еще один выстрел Фэй, которая бежала вниз по ступеням движущейся наверх эскалаторной ленты. Женщина, похожая на уроженку Среднего Запада, рывком села и, выхватив пистолет, направила его ствол прямо Кондору в лицо. В этот момент прилетевшая откуда-то сверху, из темноты пуля ударила ее в затылок. Брызнула кровь, женщину бросило вперед. Бронежилет спружинил, и женщина, снова оказавшись в сидячем положении, поехала дальше вниз по эскалатору, безвольно уронив руки вдоль тела. Кровь темным потоком стекала по волосам.

Тут же в ее тело угодила еще одна пуля, предназначавшаяся Кондору, – она попала в спину трупа, прикрытую бронежилетом.

Кондор поднял пистолет, выпавший из руки женщины, и снова выстрелил в сторону верхней площадки, а затем побежал вниз по ступенькам. Женщина с простреленной головой, увлекаемая движением механической лестницы, неспешно последовала за ним.

На эскалаторе перед Кондором лежал чернокожий мужчина в коричневом пальто, пропитавшемся кровью на простреленном левом плече. Левое ухо мужчины было в грязи. Когда Кондор перешагивал через него, он попытался нанести ему удар ногой, но промахнулся. Кондор с силой наступил ему на лицо. Тело мужчины обмякло.

Кондор выбежал на площадку перед турникетами. Секунды спустя эскалатор доставил туда же бесчувственное тело его чернокожего противника.

– Я тебя прикрою! – крикнул Кондор, обращаясь к Фэй, и дважды выстрелил из «глока», принадлежавшего убитой женщине-агенту.

Фэй вспрыгнула на балюстраду, разделявшую встречные эскалаторы. На ней через равные промежутки располагались выпуклости размером с кулак – они предназначались для того, чтобы предотвратить попытки подростков прокатиться вниз по гладкой металлической поверхности. Именно такую попытку и предприняла Фэй. Она ей удалась, хотя и не без труда, и через несколько секунд она уже стояла рядом с Кондором.

Оба бросились вперед.

Фэй перепрыгнула через оранжевый турникет и, волчком развернувшись на месте, стала прикрывать отход Кондора. Как раз в этот момент эскалатор доставил к турникетам убитую женщину-агента. Тело ее столкнулось с лежавшим на нижней площадке чернокожим мужчиной, остававшимся без сознания.

– Быстрее! – крикнула Кондору Фэй.

Он не стал прыгать через турникет, а выскочил на платформу через воротца аварийного выхода.

– Давай! – выкрикнула Фэй, пятясь с оружием наготове к эскалатору, ведущему на подземную платформу.

Кондор, спотыкаясь, спустился по ленте эскалатора вниз и, добежав до центра платформы, занял позицию.

– Теперь ты! – крикнул он.

Фэй тоже бросилась вниз по ступенькам. На бегу она взглянула на светящееся табло – поезд должен был прибыть через пять минут, а еще через три минуты – тот, что следовал в противоположном направлении.

Кондор и Фэй остановились на платформе на некотором расстоянии друг от друга – в противном случае они представляли бы слишком легкую цель. Оба продолжали держать оружие наготове.

– Их еще по меньшей мере четверо, – сказала Фэй. – А может, они решили прекратить преследование?

– Вряд ли, – ответил Кондор. – Ты бы так не сделала.

До прихода поезда, судя по показаниям табло, оставалось еще четыре минуты.

Две тени перемахнули через оранжевые дверцы турникетов. Фэй выстрелила раньше Кондора. Затем они с ним быстро сменили позицию.

В воздухе мелькнули два предмета, похожих на камни. Описав кривые, они упали на красные плитки неподалеку от того места, где находились Кондор и Фэй. Фэй, сделав бросок вперед, спряталась за массивной металлической стойкой перил эскалатора, Кондор, мгновенно отпрянув, укрылся за толстой бетонной колонной. Оба повернулись спиной к гранатам, закрыли глаза, зажали ладонями уши и приоткрыли рты.

Блеснули две ослепительные вспышки, два мощных взрыва слились в один. Платформу заволокло едким дымом.

Фэй с трудом открыла глаза. Уши все же заложило, и она встряхнула головой, чтобы вернуть себе возможность слышать. В ноздри ударил кислый запах сгоревшей врзывчатки.

Она увидела, как Кондор, выглянув из-за колонны, поднял оружие и дважды выстрелил вверх, в сторону верхней площадки эскалатора, ведущего на подземный уровень. Затем он снова нырнул за бетонную колонну, а на ее поверхности расцвели два пылевых цветка от попадания пуль – по Кондору вели ответный огонь.

До них донесся дробный топот чьих-то ног по ступеням эскалатора.

В поле зрения Фэй появился первый из преследователей – мужчина бежал по платформе, держа в вытянутой руке пистолет, и стрелял прямо на бегу в ту сторону, где находился Кондор, не давая ему выглянуть и выстрелить в ответ, сокращая дистанцию…

Второй нападавший, молодой парень, все еще находясь на эскалаторе, наклонился над перилами и тоже целился в сторону колонны, за которой прятался Кондор…

Привстав, Фэй ухватила парня за отвороты пальто и резко дернула книзу. Перелетев через перила эскалатора, он вместе с Фэй рухнул на кафель платформы.

Не давай ему направить на тебя ствол пистолета! Он точно так же пытается помешать тебе выстрелить в него, схватив тебя за запястье.

Фэй нанесла навалившемуся на нее сверху мужчине резкий удар коленом. Он задохнулся и перекатился на бок. Руки их сплелись, словно они исполняли какой-то сложный, похожий на джиттербаг танец. Мужчина, продолжая удерживать Фэй, рывком встал. Одновременно поднялась на ноги и Фэй. Скручивая корпус, она бросила противника через бедро, но при этом и сама не смогла сохранить равновесие. В результате оба, перевалившись через край платформы, упали на пути.

Контактный рельс! Контактный рельс! Где этот чертов контактный рельс?

Противники, не выпуская друг друга, пытались подняться.

Что это за шум?

Поджав под себя ноги, Фэй резко выпрямила их, нанеся противнику резкий пинок в живот. Отлетев назад, он споткнулся о рельс – обычный, а не контактный – и ударился головой и плечами о бетонный край платформы.

Фэй вскочила на ноги и прижалась к стене туннеля. Ее противник, придя в себя, навел на нее пистолет.

Поезд врезался в мужчину с пистолетом, смял его, словно картонную куклу, и поволок тело по рельсам. Заскрежетали тормоза, на тело гигантской серебристой змеи брызнули струи крови.

Фэй, стараясь избежать соприкосновения с поездом, вжалась в бетонную стену туннеля, вытянув руки в стороны. «Словно распятая», – подумала она.

Перед ее глазами замелькали окна вагонов, она вдохнула едкий запах тормозных колодок, трущихся о стальные колесные диски. Ей показалось, что ее ноздри уловили запах крови.

«ДВЕРИ ОТКРЫВАЮТСЯ!»

Над головой Фэй в прозрачном пластике вагонного окна возникло пулевое отверстие, потом еще два.

«ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ!»

Фэй еще сильнее прижалась к стене. Поезд, не задев ее, умчался. Посмотрев ему вслед, она увидела красные хвостовые огни последнего вагона, уносящегося в туннель.

Она перевела взгляд на платформу и увидела еще одного нападавшего, который продолжал подбираться к колонне, явно намереваясь покончить с Кондором.

Подняв пистолет, Фэй нажала на спусковой крючок. Пуля попала точно в голову, убив незнакомца наповал.

Кондор вынырнул из-за колонны в тот самый момент, когда Фэй, отжавшись на руках, выбралась с путей обратно на платформу.

– Четверо готовы, – тяжело дыша, сказала она, обращаясь к Кондору.

Звякнул колокольчик лифта для инвалидов. Шахты таких лифтов напрямую соединяют тротуары на улице с платформами метро. Их кабины с металлическими стенками достаточно просторны, чтобы одновременно вместить четверых человек на креслах-каталках. Стены кабин отполированы до зеркального блеска.

– Давай, я прикрою, – сказала Фэй и направила оружие в сторону главного входа.

Оранжевые двери лифта раскрылись.

Кондор бросился вперед – лифт мог стать для них обоих спасением.

Медленный танец. Фэй боком двинулась в том же направлении, продолжая держать опасную зону под прицелом.

Быстро посмотрев налево, она увидела, что Кондор уже совсем рядом с лифтом, и снова вперила взгляд туда, откуда мог появиться противник.

Кондор шагнул одной ногой в лифт, не давая дверям закрыться.

И в этот момент на него словно обрушился потолок. Неизвестный, высокий, худощавый, ловкий, словно обезьяна, мужчина, который, по всей видимости, каким-то невероятным образом висел под потолком кабины, прыгнул сверху на пожилого человека в темно-бордовой куртке, сжимавшего в руке оружие.

Фэй волчком крутнулась на месте и бросилась на помощь.

Человек-обезьяна толкнул Кондора на Фэй и таким образом сбил ее с ног. Затем, продолжая удерживать Кондора за одежду, незнакомец ловким броском из арсенала айкидо швырнул его на красный кафель, одновременно умудрившись выбить из его руки «глок». В следующее мгновение он нанес молниеносный удар ногой по руке Фэй, и ее оружие с лязгом отлетело на платформу. Однако для этого удара ему все же потребовалось какое-то время. Еще несколько мгновений ушло у незнакомца на то, чтобы восстановить равновесие перед следующим атакующим действием.

Толкая перед собой воздушную пробку, на станцию с шумом влетел поезд, следующий в противоположном направлении.

Фэй сделала ложный выпад ногой. Человек-обезьяна понял, что это финт и, не обратив на него внимания, нанес длинный прямой удар рукой в корпус, который должен был на время лишить Фэй способности дышать. Однако она успела уйти с линии атаки и ответила комбинацией из трех ударов руками, завершив ее сильным пинком.

«ДВЕРИ ОТКРЫВАЮТСЯ!»

Нога Фэй зависла в воздухе – противник сумел перехватить удар и приемом дзюдо или айкидо вывел ее из равновесия, стараясь сделать так, чтобы при падении она ударилась головой о платформу. Фэй успела сгруппироваться, упала упруго, словно мячик, и тут же снова вскочила на ноги. Не останавливаясь ни на секунду, она захватила руку противника и попыталась провести бросок через спину, но человек-обезьяна понял ее намерение и успел перенести вес тела назад, усадив ее на пятую точку. Тогда она внезапно выпустила его руку. Противник, потеряв равновесие, неловко попятился в сторону стоявшего позади него поезда. В свете, лившемся из окон вагонов, Фэй успела рассмотреть его густые светлые волосы и неопрятную козлиную бородку – перед операцией парни из спецназа не бреются – и вспомнила, что уже видела его, одетого в синюю нейлоновую куртку, у дома Кондора – он тогда заявил, что его группа быстрого реагирования прибыла по вызову в соответствии с инструкцией.

БАХ!

Стрелял Кондор, все еще распростертый на кафеле платформы.

БАХ!

Тяжелая пуля сорок пятого калибра, выпущенная из «кольта», угодив в бронежилет человека-обезьяны, отбросила его внутрь вагона через открытую дверь.

«ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ!»

БАХ! Кондор выпустил третью пулю, когда двери вагона уже захлопнулись.

Платформа задрожала, поезд, сорвавшись с места, умчался.

Кондор и Фэй остались лежать на платформе.

Первой встала на ноги Фэй. Она подняла выбитый у нее из рук пистолет, посмотрела в сторону верхней платформы – очевидной угрозы оттуда не исходило – и, подойдя к Кондору, помогла ему подняться.

– Надеюсь, твой последний выстрел проделал ему вторую дырку в заднице, – сказала она.

– Лифт, – тяжело дыша, с трудом произнес Кондор.

Она нажала на кнопку. Оранжевые двери разъехались в стороны.

– Бывают моменты, когда единственное, что ты можешь, – это выбирать, где именно тебя загонят в ловушку.

Фэй помогла Кондору войти в лифт и нажала на кнопку с надписью «Улица».

Кабина с жужжанием двинулась вверх.

– По крайней мере еще один должен дежурить у выхода с эскалатора, – сказала Фэй, чувствуя, как сердце колотится в груди от возбуждения и усталости.

– Думаешь, они не вызвали подкрепление? – спросил Кондор.

– Чье подкрепление? – едва слышно пробормотала Фэй.

Лифт остановился. Фэй заняла позицию справа от дверей, Кондор – слева.

…В этот прохладный вечер у двадцатичетырехлетних Хизер и Маркуса, жителей Вашингтона, федеральный округ Колумбия, было второе свидание. Они катались на велосипедах и ненадолго остановились отдохнуть около метро. Когда оранжевые двери лифта для инвалидов, ведущего на станцию, открылись, они не сразу поняли, что происходит. Перед ними предстали две весьма странные личности. Одной из них оказался мужчина с седыми волосами, странной на вид темной кожей лица и большим животом, туго обтянутым бордовой нейлоновой курткой. Он чем-то напомнил Хизер главного героя фильма ужасов, который она недавно посмотрела. Следом за ним из лифта возникла молодая женщина, немного похожая на старшую сестру Хизер. Женщина первым делом устремила взгляд на бородатого молодого человека, стоявшего футах в пятидесяти от входа на эскалатор. Он смотрел вниз, на платформу, и явно не замечал, что за ним наблюдают.

Затем женщина подошла прямо к Хизер и Маркусу, и они вдруг увидели у нее в руке пистолет, очень похожий на настоящий.

– Значит, так, – сказала она, и молодые люди почему-то сразу поняли, что женщина не шутит. – Сейчас вы отдадите нам свои велосипеды. Потом возьметесь за руки, а свободные руки будете держать так, чтобы их было хорошо видно. И пойдете вон туда.

Женщина кивком указала направление, противоположное тому, в котором находился вход на станцию метро.

– Но пойдете вы шагом. Не вздумайте бежать! – предупредила женщина. – Не кричите, не пытайтесь воспользоваться сотовыми телефонами. Просто держитесь за руки и шагайте туда, куда я сказала.

Свое второе свидание Хизер и Маркус запомнили на всю жизнь.

Фэй вскочила на велосипед, Кондор взгромоздился на другой.

Она осторожно оглянулась в сторону входа на эскалатор.

Бородатый молодой человек в плаще, вероятно, почувствовал ее взгляд и встретился с ней глазами.

– Поехали! – крикнула Фэй, искренне надеясь, что агент, заметивший их, не станет стрелять на улице, где все еще было достаточно людно.

Она принялась изо всех сил крутить педали. Оглянувшись назад, Фэй увидела силуэт Кондора, который старался не отстать от нее.

Впереди появился идущий навстречу автобус. Обернувшись еще раз, Фэй заметила, как позади них из-за угла вывернулся темного цвета седан.

Фары машины ярко вспыхнули, выхватив из темноты двух велосипедистов. Двигатель взревел.

Автобус был уже в четырех машинах от Кондора и Фэй. Секунда – и дистанция сократилась до трех автомобилей.

– Кондор! – крикнула Фэй.

Она резко вывернула руль велосипеда влево и пересекла встречную полосу прямо перед носом автобуса, затем выскочила на тротуар, обогнув припаркованный у бордюра автомобиль, развернулась и, изо всех сил давя на педали, помчалась в обратном направлении. Кондор, развернувшись, тоже пристроился автобусу в хвост. Седан с разгона пролетел мимо него. Вспыхнули красные стоп-сигналы. Взвизгнув тормозами, седан заложил крутой разворот, едва не столкнувшись со встречной машиной, и полетел следом за велосипедистами.

Рядом с метро мигали проблесковыми маячками машины полиции, «Скорой помощи» и пожарной службы. Фэй резко свернула в какой-то узкий проулок. Под колесами велосипеда захрустел гравий. Она слышала, как едва поспевавший за ней Кондор выругался. Позади раздался рев мотора, проулок пронзил яркий свет фар – седан явно не собирался отставать.

Двое велосипедистов вылетели на поперечную улицу, свернули налево, в полуквартале сделали еще один левый поворот и нырнули в другой проулок, идущий в обратном направлении. Двигатель седана продолжал реветь где-то неподалеку позади них.

Вот то, что нужно! Справа – открытая дверь, сквозь которую на улицу льется яркий свет.

Стоящий в дверном проеме человек, похожий на латиноамериканца, при виде несущихся прямо на него велосипедистов, выпучил глаза и разинул рот. Отбросив в сторону черные пластиковые мешки с мусором, он торопливо прыгнул в сторону. Велосипедисты влетели прямо в дверь, над которой горела вывеска: «С лапшой в нирвану».

«Вашингтон пост» как-то назвала это заведение «кулинарным открытием XXI века». В его меню фигурировали достаточно известные и довольно простые блюда – гороховый соус, пад-тай, лазанья, ло-мейн, макароны с сыром, толстая лапша удон плюс ежедневные дежурные комплексы. Но готовил их, судя по всему, кулинарный гений. Ресторанные критики так и не смогли выяснить, кто именно являлся владельцем этого небольшого ресторана, неожиданно ставшего модным.

Пригибая голову, Фэй въехала на сияющую металлическими поверхностями кухню и резко затормозила. Резавший что-то у одного из столов поваренок испуганно шарахнулся в сторону. Рыжая официантка уронила поднос, на котором стояли чашки с исходящей паром желтой яичной лапшой.

Фэй снова нажала на педали.

БАЦ!

Переднее колесо ее велосипеда распахнуло двери в обеденный зал. Там рядами стояли столики, накрытые белыми скатертями, а на стенах висели плоские плазменные панели. Глядя на них, посетители могли посмотреть давнишние, но по-прежнему любимые телесериалы и старые фильмы вроде «Бегущего по лезвию бритвы» и «Касабланки».

Официант отскочил, стараясь избежать столкновения с Фэй, и рухнул на стол, за которым мирно сидели мужчина и женщина – оба они недавно развелись со своими прежними супругами и теперь, обретя официальный статус свободных людей, наслаждались свиданием. Послышался звон разбитых тарелок, крики людей, обожженных горячим чаем.

Фэй услышала, как позади нее в ресторанный зал вломился на велосипеде Кондор.

Официант и какой-то посетитель попытались схватить явно обезумевшую велосипедистку.

– Полиция! Оставайтесь на местах! – громовым голосом выкрикнула Фэй и швырнула в них сотовым телефоном, который был снабжен системой джи-пи-эс и потому давал возможность в любой момент установить ее местонахождение. – Откройте мне чертову дверь, быстро!

Эффект неожиданности сработал в полной мере. Какая-то женщина в белой блузке и черной кожаной юбке распахнула перед ней входную дверь. Миновав ее, Фэй затормозила и оглянулась.

Сзади послышался шум опрокидываемых столов, кто-то завопил: «Не трогайте его, он больной!» Затем в дверях возник по-прежнему сидящий верхом на велосипеде Кондор и на ходу крикнул Фэй:

– Один гонится за нами бегом!

Они отъехали от ресторана на два квартала, сделали несколько зигзагов и оказались в пустынном переулке. Оба остановились. Измученный Кондор, сгорбившись, с полминуты молча пытался восстановить дыхание, затем ободряющим жестом помахал Фэй рукой.

Она увидела сломанную калитку в деревянном заборе, доходившем ей до плеча. Соскочив с седла, Фэй нырнула во двор.

Это был обычный задний дворик обычного американского дома. Дом был построен в пятидесятых годах XX века и считался тогда подходящим жильем для представителя среднего класса. Сейчас, добрых шестьдесят лет спустя, он один, вероятно, стоил больше, чем было заплачено за весь квартал из таких же домов сразу после того, как его возвели. Над задней дверью висел небольшой прожектор. Он был включен, и свет от него падал во двор и – частично – в комнаты на первом из двух этажей. Внутри здания свет не горел. Все говорило о том, что дома никого нет.

Фэй положила велосипед на газон и помогла протиснуться в калитку Кондору, который тут же улегся на траву.

Только теперь до нее дошло, что она до сих пор носит на спине рюкзак. Сбросив его, Фэй посмотрела на человека в бордовой нейлоновой куртке, лежащего у ее ног. Рядом с ним она увидела сопло дождевальной установки. Свинтив с него колпачок, Фэй нашла кран и открыла вентиль. Сопло тут же начало извергать из себя струйки холодной воды. Склонившись над ним, Фэй долго и жадно пила, потом умылась и плеснула водой на лицо Кондору.

Он никак не отреагировал. Тогда Фэй направила струю воды прямо ему в лицо.

– Вставай! – сказала она. – Тебе еще рано умирать!

Захлебнувшись, Кондор закашлялся и принял сидячее положение.

Фэй повернула сопло дождевальной установки в сторону.

– Я слишком стар для всего этого дерьма, – сказал Кондор.

– Никого не волнует, сколько тебе лет.

Они с трудом различали друг друга в бледных отсветах уличных вывесок.

– У меня еще много тонального крема на лице? – спросил Кондор.

– Трудно сказать. Но выглядишь ты отвратительно.

– Смой все.

Фэй выполнила просьбу Кондора, вымыв ему сначала лицо, потом руки.

Когда она закончила, Кондор лег на живот и, упираясь в землю ладонями, с трудом поднялся на ноги.

Потом он склонился над соплом дождевальной установки и, как и Фэй, долго пил.

Наконец Фэй завернула кран.

Кондор снял бордовую нейлоновую куртку, отстегнул имитировавшую живот детскую переноску. Из нее он извлек свернутую в комок кожаную куртку – сухую, в отличие от его черных джинсов и голубой рубашки. Пистолет сорок пятого калибра он оставил в кобуре на правом боку, патронташ с запасной обоймой – на левом.

Потом он взглянул на Фэй.

– Кого мы только что убили? – шепотом спросила она.

– А кто пытается убить нас? – вопросом на вопрос ответил Кондор.

– Сейчас? Мне кажется, все, – сказала Фэй.

Глава 15

«…как я всегда делаю».

Уоррен Зивон. «Юристы, оружие и деньги»

Ты сидишь на заднем сиденье такси.

В салоне машины пахнет пережаренным кофе, моющим средством с сосновым ароматом и потом – твоим потом.

Прохладный ветерок из приоткрытого окна водителя остужает твое разгоряченное лицо.

Посмотри через опущенное боковое стекло на улицу.

Перед тобой типичные сюрреалистические картинки ночного города. Тротуары. Магазины. Любители выпивки, толпы которых торопятся в бары, в эти светящиеся неоном храмы алкоголиков.

Кондор и Фэй, спотыкаясь, добрели по переулкам до пересечения Седьмой и Одиннадцатой улиц. Там Фэй остановила такси. Кондор наврал водителю, рассказывая, куда именно им нужно попасть. Водитель наврал ему и Фэй, рассказывая, как именно лучше и короче всего проехать по указанному адресу. И повез их через Джорджтаун, через скопища бутиков, баров и ресторанов, сетевых магазинов, торгующих одеждой по договорам франшизы. В этом районе, казалось, стоял густой запах денег. Любой из домов в Джорджтауне стоил миллионы. В районе еще можно было встретить седых местных жителей, которые помнили восхождение на президентский престол Джона Кеннеди, но подлинными хозяевами местных улиц были уже не они, а владельцы франшиз, чьи фабрики находились в Гонконге или Ханое.

Таксист включил приемник, и салон машины наполнила музыка – громкая и явно не американского происхождения.

Кондор внимательно смотрел в окно и в какой-то момент заметил его, стоящего в толпе с красным цветком в руке.

– Человек с розой, – прошептал Кондор.

– Что? – переспросила Фэй, то и дело переводя взгляд с одного бокового зеркала на другое, затем на зеркало заднего вида, после чего снова зорко оглядывая запрудившую тротуары толпу.

– Тогда президентом был Джимми Картер. Здесь, в Джорджтауне, было полно иранцев, которые бродили в ресторанах от столика к столику и продавали розы по доллару за штуку. Они были шпионами, сотрудниками САВАК, иранского Министерства государственной безопасности, и работали на шаха. Эти люди занимались тем, что следили за диссидентами и ссыльными и попутно вербовали себе помощников.

– Это было до меня, – сказала Фэй. – Мое детство пришлось на эпоху президентства Рейгана.

– И кто же люди с розами сейчас?

– Это ты мне скажи.

Такси покатило по погруженным в темноту жилым кварталам, и вскоре Кондор и Фэй проехали мимо нужного им места, внимательно глядя по сторонам. Они искали припаркованные у обочины фургоны без окон или с тонированными стеклами, силуэты людей, притаившихся в кустах, небрежно прогуливающихся по окрестностям крепких парней, спрятавшихся на крышах снайперов.

Когда они отъехали на два квартала, Кондор попросил таксиста остановиться на перекрестке.

– Вы уверены, что вам нужно именно сюда? – поинтересовался водитель.

– Уверен, – ответил ему пожилой мужчина в черной кожаной куртке и добавил, указывая на Фэй: – Она выросла в этих местах.

Женщина, которая по возрасту вполне могла быть его дочерью, расплатилась, прекрасно зная, как и сам таксист, что поездка не стоила той суммы, которую показывал счетчик. Водитель помедлил немного – ровно столько, сколько было нужно, чтобы понять, что сдачи с него не требуют, и укатил, довольный тем, что ему удалось еще и сорвать хорошие чаевые.

Кондор и Фэй посмотрели вслед машине, исчезающей в темноте. Затем Фэй продела руки в лямки рюкзака. Оба шагнули в тень, выйдя из конуса света от стоявшего на углу фонаря.

Фэй вгляделась во мглу и спросила:

– Ты уверен, что мы действуем правильно?

– А мне ничего другого не осталось, – ответил Кондор. – И не задавай мне больше никаких вопросов. Или предложи что-нибудь получше – если есть что предложить. Причем побыстрее. Я еле на ногах стою. Кажется, сейчас упаду и подохну.

– Рановато тебе еще умирать, – сказала Фэй. – По крайней мере мне так кажется.

Она послушно последовала за Кондором туда, где ему никогда раньше не приходилось бывать, хотя место, куда они направлялись, нередко всплывало в его сознании в виде дежавю.

– Мне кажется, здесь многое изменилось, – прошептал он в темноте.

– Сконцентрируйся на том, что происходит здесь и сейчас, – сказала Фэй, и Кондор услышал в ее голосе нотки беспокойства.

Воздух пах мокрой листвой, трава и тротуары были влажными от прошедшего прошлой ночью дождя. Ветви деревьев сплетались над головами Кондора и Фэй в некое подобие узорчатого потолка.

До них донесся звук работающего где-то рядом телевизора. Кто-то явно листал каналы с помощью дистанционного пульта: взрывы смеха в студии, где шло очередное шоу, тут же сменялись воем полицейских сирен из какого-то детективного сериала, а затем диалогом героев научно-фантастического фильма.

Навстречу им по улице шла женщина в желтом дождевике с семенящей за ней на поводке маленькой собачкой. Оборачиваясь, женщина то и дело подбадривала животное: «Давай, ты можешь, я точно знаю, что можешь. Вот умница».

Из дома неподалеку вышел гладко выбритый мужчина, на ходу застегивая молнию кожаной куртки – коричневой, а не черной, в отличие от той, что была на Кондоре. Фэй и Кондор замедлили шаги, но мужчина их даже не заметил и, усевшись в машину, уехал куда-то в темноту, мелькнув на повороте красными стоп-сигналами.

– Ты уверен, что это правильный адрес? – спросила Фэй, когда они остановились перед стеклянной дверью, ведущей в вестибюль семиэтажного многоквартирного дома, который, судя по всему, был построен еще во времена корейской войны. С улицы было видно, что в вестибюле никого нет, как и на площадке у лифтов.

Кондор указал на табличку, прикрепленную рядом с цифрой 513 и кнопкой звонка. На ней было написано: «М. Мардиджиан».

На всякий случай Фэй потянула за ручку стеклянной входной двери. Дверь оказалась заперта.

Она постучала пальцем по табличке с именем жильца 513-й квартиры.

– Если мы позвоним и нас не захотят принять, мы окажемся в настоящей заднице, – сказала Фэй.

Они с Кондором оглянулись, но позади никого не было.

– Мы не можем торчать тут у всех на виду и дожидаться, пока нам представится возможность проникнуть внутрь, – заметила Фэй.

Кондор нажал большими пальцами сразу на несколько кнопок квартир, находящихся на седьмом этаже.

Раздалось жужжание, затем электрический замок на входной двери лязгнул.

– Кто там? – раздался в динамике недовольный мужской голос.

Фэй распахнула стеклянную дверь и сказала в динамик:

– Спасибо. Извините, мне показалось, что я потеряла ключи, но я их уже нашла.

Они с Кондором проскользнули в вестибюль.

– Мне кажется, люди сейчас уже знают все шпионские трюки, – пробормотала Фэй.

– Если бы это было так, мы бы с тобой до сих пор торчали на улице.

Стальные двери лифта разошлись в стороны. Кондор заколебался, и его неуверенность тут же передалась его спутнице.

– Ладно, поехали, – сказала она, немного помедлив. – У нас все равно только одна дорога – наверх.

Они вошли в кабину. Кондор нажал на кнопку пятого этажа.

Двери закрылись, лифт тронулся.

Это должно сработать. Ты можешь сделать так, чтобы это сработало. Никто не пострадает, все будет хорошо.

Фэй смотрела на Кондора со скептическим выражением на лице.

Кабина лифта остановилась, блестящие двери открылись.

Перед ними предстал оклеенный зелеными обоями коридор и черные двери с медными номерами квартир над дверными глазками. Пол коридора был застелен темно-зеленым ковром, который, судя по потертостям, давно пора было заменить.

Вот и квартира 513. На двери ни таблички с фамилией жильца, ни каких-либо украшений – ничего такого, что выделяло бы квартиру среди остальных. Только номер и пластиковый кружок глазка.

– Постарайся выглядеть как обыкновенная женщина, – шепнул Кондор на ухо Фэй.

Затем он поднял руку и постучал в дверь.

Глава 16

«Выживать – обязанность солдата…»

Из устава морской пехоты США

Откройте нам.

Глядя, как дверь открывается наружу, в сторону коридора, Фэй изобразила на лице улыбку, хотя ждала чего угодно и к чему угодно была готова – бежать, стрелять…

Впустите нас!

Однако женщина, открывшая дверь, стояла в дверном проеме, загораживая вход.

М. Мардиджиан.

Слегка седеющая блондинка, на вид моложе своих пятидесяти трех лет. Волосы у нее длиннее, чем у большинства живущих в Вашингтоне женщин, – они опускаются ниже лопаток. Она выглядит именно так, как должен выглядеть человек, регулярно занимающийся йогой и даже преподающий ее по два-три часа в день начинающим, – движения у нее медленные, текучие, однако во всем крепко сбитом, плотном теле чувствуется сила. Приятное лицо прямоугольной формы, ресницы и губы не накрашены. Вот только глаза, похоже, посажены чересчур широко.

– Ну надо же. Никогда не знаешь, кто постучится в твою дверь, – холодно, без тени улыбки сказала женщина.

Фэй почувствовала легкое беспокойство. У нее возникло ощущение, будто остальные жильцы прильнули к дверным глазкам, рассматривая их с Кондором.

ВПУСТИ НАС!

Женщина окинула Фэй внимательным взглядом, затем так же тщательно осмотрела с головы до ног Кондора.

– Вы что же, с дочерью сюда пожаловали? – спросила она, слегка приподняв одну бровь.

– Нам не настолько повезло, – ответил Кондор.

– Кому это нам?

Фэй достала один из трех имевшихся у нее документов.

– Департамент внутренней безопасности. Давайте войдем внутрь, мисс Мардиджиан. У вас нет никаких проблем, так что не беспокойтесь.

– Раз вы здесь, значит, это не совсем так.

– Я могу называть вас Мерль? – спросил Кондор у женщины, загораживающей вход.

Она бросила на него еще один долгий, изучающий взгляд, после чего сказала:

– На работе про вас поговаривают, что вы какой-то шпион или вроде того.

Надо просто сбить ее с ног и ворваться в квартиру. Десять, девять, восемь…

Женщина сделала шаг назад, давая Кондору возможность пройти. Следом скользнула Фэй и закрыла дверь. Она оторвала от хозяйки квартиры взгляд всего на мгновение – чтобы закрыть задвижку и накинуть изнутри цепочку.

– Мне почему-то кажется, что я не нахожусь в безопасности, – сказала Мерль чуть хрипловатым голосом.

– Извините, – отозвался Кондор, – но так оно и есть.

– Благодаря вам?

– Скорее по моей вине. В личном плане я виноват перед вами.

– Так это все имеет личный подтекст? – уточнила женщина, глядя на Фэй. – Ну и что же вы от меня хотите?

«Мы уже получили то, что хотим, потому что мы находимся здесь, – подумала Фэй. – Главное, чтобы мы продолжали контролировать ситуацию».

– Окажите мне любезность, мисс Мардиджиан. Сядьте, пожалуйста, на диван, – попросил Кондор.

Хозяйка квартиры была одета в золотистый пуловер и темно-синие джинсы. Бесшумно ступая по полу босыми ногами, она прошла к черному кожаному дивану и села. Фэй заметила, как она усилием воли заставила себя расслабиться и откинулась на спинку дивана, делая вид, что ничего особенного не происходит.

– Спасибо. Так могу я называть вас Мерль? – повторил Кондор свой вопрос.

– У вас достаточно полномочий для того, чтобы делать все, что вам угодно, независимо от того, возражаю я или нет.

Кондор сел на один из двух имевшихся в комнате вращающихся стульев, который стоял у стеклянного кофейного столика напротив дивана.

«Хорошо», – подумала Фэй. Так Кондор был ближе всех к выходу. В случае, если Мерль предпримет попытку бежать и бросится к двери, он сумеет перехватить ее прежде, чем она справится с задвижкой и цепочкой.

– Кон… Вин побудет с вами, пока я буду выполнять обычную процедуру. Мне нужно быстро осмотреть вашу квартиру. Чтобы мы могли быть уверены, что здесь никого больше нет и что мы в безопасности.

Пройдя на кухню, Фэй быстро окинула ее взглядом. Никаких ножей, находящихся в пределах досягаемости, не было видно. На стене висел обычный стационарный телефон.

За окнами квартиры на пятом этаже царила темнота. «Господи, – подумала Фэй, – ведь сейчас только десять часов вечера». Оказалось, что в квартире женщины по имени Мерль имеется балкон, достаточно большой, чтобы на него можно было выйти. И с которого можно было прыгнуть. При необходимости группа ликвидаторов могла проникнуть на балкон с крыши и уничтожить всех находящихся в квартире огнем из автоматов прямо через балконное стекло.

Фэй прошла в спальню, услышав, как Кондор спросил Мерль:

– Что вы знаете обо мне?

Войдя в соседнюю комнату, Фэй оставила выкрашенную белой краской дверь открытой и потому услышала ответ:

– Явно недостаточно.

Оказалось, что в спальне есть еще один балкон, также вполне пригодный для того, чтобы при желании совершить самоубийство, бросившись с него вниз. Из мебели в комнате имелась двуспальная кровать и два комода. В стенном платяном шкафу висела одежда, там же на полу выстроилась дюжина пар туфель.

До Фэй продолжали доноситься голоса из гостиной.

– Что вам от меня нужно? – спросила Мерль.

– Это… довольно трудно объяснить, – ответил Кондор.

Нижнее белье, колготки, свитера. Джинсы, трико для занятий йогой. Никакого оружия.

– Думаю, вас бы такой ответ не устроил.

– Давайте подождем, пока Фэй…

– Так, значит, она босс? Кого из вас я должна в первую очередь слушать?

На бюро в спальне стояли фотографии в рамках. Мать. Отец. Дом семейства среднего достатка где-то в пределах окружного шоссе. Мерль в возрасте приблизительно тридцати лет, молодая и цветущая, спускается по ступенькам здания Конгресса на Капитолийском холме. Сделанное на камеру сотового телефона фото, на котором она демонстрирует растяжку на занятиях по йоге, в то время как за ней наблюдают ее ученики.

– Вы должны проявить благоразумие.

– А кто здесь решает, что считать благоразумным? Вы?

Ни свадебных фотографий, ни фото детей. Ни снимков мужчин, ни снимков женщин. Ни групповых фото, сделанных на какой-нибудь вечеринке в офисе. Фотографии племянников, внуков, детей каких-нибудь знакомых тоже отсутствуют. Над прикроватной тумбочкой висели открытки с изображениями площади в каком-то итальянском городе, театрального района в залитом вечерними огнями Лондоне, горгулий на соборе Нотр-Дам в Париже. На тумбочке стоял еще один стационарный телефон, рядом с ним заряжался сотовый.

При виде парижской открытки Фэй почувствовала жжение там, где на ее теле остался шрам. Она была хорошо подготовленным агентом и потому не забыла взглянуть на обратную сторону открыток. Никаких штампов или памятных надписей. Было непонятно, бывала ли Мерль в Италии и Франции или просто купила открытки в каком-нибудь книжном магазине в Штатах.

– Пожалуйста, верьте нам.

– Господи, сколько раз я слышала это раньше.

На прикроватной тумбочке Фэй увидела также две книги – «Великолепные руины» Джесса Уолтера и сочинение некоей Мейл Мэлой «Я хочу, чтобы это было и так, и этак». Внутри тумбочки оказались баночки с увлажняющим кремом и витамином Е и коробочки с лекарствами, в том числе со средством от головной боли.

– Для вас не имеет никакого значения, верю я вам или нет.

– Нет, имеет.

Под кроватью Фэй обнаружила картонную коробку из магазина одежды. В ней оказались фотографии, письма, меню из кафе, которое давно перестало существовать. Закрыв коробку, Фэй запихнула ее обратно под кровать. Под подушками на кровати ничего не было.

– Что у вас с лицом? Оно у вас как будто чем-то испачкано.

– Это остатки грима. Я не хотел, чтобы меня узнали.

– И как, сработало?

– Как видите. Я все же добрался сюда.

С другой стороны кровати, рядом с платяным шкафом, располагалась еще одна тумбочка, на которой стоял портативный компьютер. Фэй включила его и вошла в электронную почту хозяйки – там были только письма от руководителя школы йоги по поводу расписания занятий в какой-то студии, где Мерль, как видно, вела также воскресные семинары для продвинутых учеников. У хозяйки квартиры не было аккаунтов ни в «Фейсбуке», ни в других социальных сетях. Нажав на пусковую кнопку, Фэй подержала ее несколько секунд, пока монитор лэптопа не погас.

– Кто вы такой сейчас?

– А вот это уже лучше.

В выдвижном ящике второй тумбочки оказались всякие мелочи, среди которых Фэй обнаружила небольшой пластиковый мешочек с четвертью чашки марихуаны.

Фэй закрыла ящик.

– Лучше? Что вы хотите этим сказать? У вас есть какой-то план?

– Он появился всего час назад.

Второй платяной шкаф показался Фэй выбивающимся из общей картины. Он был заполнен не до конца, между развешанными на крючках юбками, платьями, брюками и пиджаками легко можно было заметить интервалы. Внимание Фэй привлекли три пары вышедших из моды туфель на очень высоком каблуке – такую обувь женщины раньше надевали вместе с «маленьким черным платьем» на сомнительные вечеринки, которые могли закончиться где угодно.

– Если я не была частью вашего плана, зачем вы за мной охотились?

Фэй понимала, что она не в состоянии провести полноценный обыск квартиры, но полагала, что это и не понадобится. Глаза ее пробежались по корешкам стоящих на полках книг. Было ясно, что Мерль предпочитает беллетристику.

– Боюсь, мне нечего вам предложить в качестве объяснения.

Фэй положила сотовый телефон Мерль в карман своего черного плаща. Потом закрыла крышку портативного компьютера и взяла его с тумбочки. Затем прихватила той же рукой стационарный телефонный аппарат.

Ванная, соединенная дверью с платяным шкафом. Душевая кабина. Свободной правой рукой Фэй открыла дверцу стенного шкафчика. Маникюрные ножницы – предмет, который может представлять смертельную опасность, но только в том случае, если противник знает, как именно им нужно действовать. Флаконы с шампунями и лосьонами. Полупустой флакон с пилюлями, в которых Фэй, помня визит в дом Кондора, узнала дженерик-антидепрессант.

В ванной голоса Кондора и Мерль были едва слышны – слов разобрать было нельзя, только неясное бормотание.

Фэй открыла шкафчик под раковиной. Туалетная бумага и прочие гигиенические принадлежности. На стенных полках лежали полотенца. На крючке с внутренней стороны двери ванной комнаты висел белый купальный халат.

Фэй вернулась в гостиную. Заметив у нее в руках компьютер и телефон, Мерль осведомилась:

– Ну как, вы нашли то, что хотели?

Фэй молча положила свою ношу на стеклянный кофейный столик. Затем распахнула дверцы шкафов в гостиной и быстро окинула взглядом осеннюю и зимнюю одежду, сапоги, подушки и одеяла. После этого, открыв дверь рядом со шкафом, Фэй убедилась, что за ней находится еще одна небольшая ванная комната.

Фэй сняла рюкзак, потом плащ, положила то и другое поверх телефона и компьютера не слишком гостеприимной хозяйки и тут же почувствовала, что Мерль смотрит на кобуру с пистолетом и патронташ у нее на поясе.

Сев рядом с Кондором на второй вращающийся стул, Фэй сказала:

– Вы должны понять наше положение.

– Не хочу я ничего понимать. Я чувствую, что будет очень хорошо, если мне удастся хотя бы остаться в живых после вашего визита.

– Вы можете добиться куда более впечатляющего результата, – сказал Кондор.

«Пора брать разговор в свои руки», – подумала Фэй.

– Я – федеральный агент, – заговорила она. – ЦРУ перевело меня в департамент внутренней безопасности. Кон… Вин – один из нас, хотя сейчас вам это знать не обязательно. Кто-то проник в нашу систему и очень серьезно подставил Вина, а теперь, похоже, хочет его убить. И меня тоже.

– Вызовите подкрепление, потребуйте защиты. Мы все-таки живем в Америке.

– Если мы кому-нибудь позвоним или отправим электронное сообщение, те, кто за нами охотится, тут же определят наше местонахождение. И неизвестно еще, кто придет за нами раньше. Да, это Америка, но кто-то гонит нас по улицам, словно дичь.

– Вот как? А что будет, если я сейчас встану и просто выйду за дверь?

– Простите, Мерль, но это невозможно, – сказала Фэй и вонзила в сидящую на диване женщину взгляд, похожий на лезвие кинжала.

– О, – прошептала Мерль. – Ладно, я поняла. А почему вы называете его Коном?

Если хочешь, чтобы тебе доверяли, научись доверять другим.

– Дело в том, что его секретная кличка – Кондор.

– Такие люди, как он, когда-нибудь кому-нибудь рассказывают о себе правду?

– Он – да, – сказала Фэй. – Вот только…

– Проблема в том, что я немного сумасшедший, – перебил ее Кондор. – Иногда на меня что-то находит. Я вижу призраков. Предполагается, что есть вещи, которые я не должен помнить. А я стараюсь восстановить их в памяти.

– Что вы не должны помнить? – спросила Мерль.

– Так, разное, – сказал Кондор.

– Мне очень жаль, – заговорила Фэй, – но вам придется какое-то время побыть в нашей компании. Нам нужно место, где мы можем на время укрыться. Нам необходимо отдохнуть и подумать, что делать дальше. Мы в определенном смысле взяли вас в заложники – просто потому, что ваша квартира сейчас, похоже, единственное место, где нас не будут искать. Боюсь, нам придется побыть здесь какое-то время – до тех пор, пока мы не поймем, что можем уйти. Мы очень просим вас помочь нам. Не пытайтесь кому-либо звонить, отправлять письма по электронной почте или контактировать каким-либо иным образом.

– Понимаю. Но ведь я могу какое-то время пожить в отеле и…

– Мы не можем пойти на такой риск.

– О каком риске вы говорите?

– Я не хочу вам лгать. Видите ли… нам пришлось поучаствовать кое в каких стычках. Результатом стали несколько трупов.

– Несколько трупов?

– Мы этого не хотели, – пояснил Кондор. – Но бывают вещи, которых невозможно избежать.

Мерль покачала головой.

– Смерти. Стычки. А теперь вы хотите втянуть в свои дела меня, в результате чего я, совершенно посторонний человек, могу пострадать. Стать тем, что в военных сводках называется потери среди гражданского населения.

– Нет, – возразила Фэй. – Никто не знает, что мы здесь. И никто не узнает о том, что вы предоставили нам временное убежище. А потом нам на выручку придут те, кого принято называть «хорошими парнями», и все закончится.

– Ваши слова ничего не стоят. – На лице Мерль появилась страдальческая улыбка. – Было бы неплохо знать, что происходит.

– Это невозможно, – сказала Фэй. – Мы сами не понимаем, что происходит. На данный момент нам известно только то, что мы находимся здесь, что будем защищать вас все то время, пока вы с нами, и что мы готовы отдать свою жизнь за то, чтобы вам не причинили вреда.

– Серьезное обещание для первой встречи. – Моргнув, Мерль окинула взглядом обоих незваных гостей. – И это все, что вам нужно, – временное убежище?

– Откровенно говоря, нам нужно все, что мы можем получить, – заявила Фэй.

– Вот как.

Мерль обвела взглядом стены квартиры, которую еще совсем недавно считала своим жилищем, и невольно вздрогнула. Фэй видела, что она старается принять обрушившуюся на нее новую реальность и как-то примириться с ней.

– И что же мы теперь будем делать? – шепотом спросила Мерль.

– Ничего особенного, – ответила Фэй. – Нам надо на время затаиться. Здесь мы в безопасности, но оба измотаны до предела.

– Вы голодны? – Мерль нерешительно пожала плечами. – Знаете, я обычно покупаю огромные замороженные лазаньи, пеку их в духовке, режу на куски, а потом снова замораживаю и достаю из холодильника по мере необходимости… в моей обычной жизни.

– Сейчас ваша жизнь на какое-то время перестала быть обычной и привычной. Но есть нам в самом деле хочется, – сказала Фэй.

– Тогда давайте займемся решением этого вопроса, – предложила Мерль. – Могу я…

Фэй утвердительно кивнула, дав понять, что хозяйка квартиры может встать с дивана, пойти на кухню, достать завернутую в фольгу смесь из теста, мясного фарша, помидоров и пасты и положить ее на разделочный столик…

На всякий случай Фэй последовала за ней.

Внезапно Мерль застыла на месте.

– Господи! – прошептала она.

«Вот оно, начинается», – подумала Фэй.

– Вы ворвались ко мне в дом. У вас оружие, вы убили нескольких человек. А я просто…

– Просто дышите глубже, и все пройдет, поверьте мне. Вы справитесь с этим, – подбодрила женщину Фэй.

– Всю свою жизнь я постоянно слышу эти слова, – с горечью пробормотала хозяйка квартиры, и взгляд ее затуманился. – Ты справишься. Ты сможешь сделать это. Ты сможешь сделать то. И никто никогда не спрашивал, хочу ли я… Этот вопрос никогда ни у кого не возникал. Ты сильная, ты сможешь это сделать – и ничего больше.

– Все хорошо, вы прекрасно справляетесь с ситуацией, – сказала Фэй, внутренне готовая к тому, что женщина отшвырнет завернутую в фольгу лазанью, бросится к двери и попытается позвать на помощь соседей.

– Если все хорошо и я прекрасно справляюсь, то почему я здесь? – тихонько пробормотала Мерль чуть хрипловатым голосом.

Кондор встал со стула, прошел на кухню и остановился в двух шагах позади нее. Он до сих пор так и не снял черную кожаную куртку.

– Вы здесь из-за меня, – сказал он. – Поверьте, я вовсе не хотел, чтобы вы оказались в таком положении. Но вы – все, что у меня есть, мой единственный шанс.

– Не надо было мне вчера ходить в кафе, – прошептала Мерль.

– Никто никогда не знает, где начинается цепочка дел, которые нам не следовало бы делать. Каждый делает то, что должен, – заметил Кондор.

«Я тоже здесь, – подумала Фэй. – И должна спасти этих двух практически незнакомых мне людей, да еще и умудриться уцелеть самой».

– Есть еще остатки салата, – сказала Мерль.

Микроволновка пискнула пять раз подряд. Ножки стульев заерзали по белым плиткам пола, зазвенели тарелки и вилки. Через пару минут все трое сидели за кухонным столом – Мерль рядом с плитой, Кондор напротив нее, Фэй у самой двери, спиной к ней. Перед каждым стояла тарелка с куском разогретой лазаньи и несколькими листьями салата и стакан с водой.

«Эта кухня – западня, в которой оказались мы все», – продолжала размышлять Фэй.

Кондор и Фэй уже почти покончили с едой, которая в другой ситуации вполне могла бы показаться вкусной, когда Мерль спросила:

– И все-таки, что случилось?

– Чем меньше вы будете знать, тем лучше для вас, – ответил Кондор.

– В самом деле? Вы считаете, что неведение – залог безопасности? – Мерль недоверчиво покачала головой. – Не стоит пытаться внушить мне подобную чушь – по крайней мере в ситуации, когда я не могу встать и выйти из собственной квартиры.

Фэй взглянула на Кондора. Глаза его, усталые, запавшие, оставались внимательными и настороженными.

– Так что же произошло? – шепотом повторила свой вопрос хозяйка.

Фэй вздохнула.

– Все, что мы можем вам рассказать… – начала было она.

– Нет, – перебила ее Мерль. – Я сейчас говорю не об этом.

– Представьте себе, что вы идете по улице, – заговорил Кондор. – В витрине магазина вы видите отражения машин, других людей, но не видите собственного. Потом оно вдруг появляется, но вы едва можете узнать собственное лицо.

– Вы, похоже, в самом деле сумасшедший. Что у вас за болезнь?

– Старость, – ответил Кондор.

Они с Мерль невольно рассмеялись.

Фэй заметила, что, сидя на стуле, Кондор сильно ссутулился, и вспомнила целую батарею лекарств, которую видела в стенном шкафчике его ванной комнаты.

– Ваши лекарства у вас с собой? – спросила она своего седовласого напарника.

– Да. Кроме тех, которые мешали мне видеть окружающее.

Из карманов рубашки и черной кожаной куртки Кондор выудил несколько флаконов с таблетками и расставил на столе рядом с опустевшей тарелкой со следами кетчупа.

Фэй заметила, что хозяйка квартиры внимательно изучает этикетки – в том числе на флаконе, содержавшем препарат для контроля мочеиспускания, помимо прочего, он способствовал укреплению потенции. Уловив это, Фэй, разумеется, не могла понять по лицу Мерль, о чем она при этом думает.

– Вы работаете в Библиотеке Конгресса? – поинтересовалась Фэй.

– С ума сойти. У вас на боку пистолет, дверь квартиры заперта, а вы задаете мне типичный светский вашингтонский вопрос: «Чем вы занимаетесь?» Это довольно-таки смешно, – улыбнулась Мерль. – Лет двадцать назад меня никто не принимал за библиотекаря. Сейчас я вполне могла бы уйти на пенсию и спокойно доживать годы, отпущенные мне богом. Извините, обычно я не пускаюсь в подобные разговоры, но… Да, я работаю в Библиотеке Конгресса. В киноархиве. Смотрю черно-белые киноленты. Каталогизирую их, готовлю списки картин для перевода на цифровой формат – разумеется, тех, которые для этого еще пригодны. Само собой, при этом я учитываю художественную ценность, плюс качество пленки, плюс… Впрочем, вам, вероятно, все это неинтересно. Если вдуматься, я провела большую часть жизни, сидя в темной комнате и глядя на то, как другие люди реализуют свои идеи на экране с черно-белым изображением. Но сама я не имела к этому никакого отношения. По сути, я занималась не тем, чем мне хотелось бы.

– Как и большинство из нас, – тихо сказал Кондор.

Мерль внимательно посмотрела на него и повернулась к Фэй.

– Итак, каким образом вы собираетесь выбираться отсюда и чего вы добиваетесь – кроме того, чтобы вас не убили? Какие аргументы вы будете использовать при переговорах?

– Пока что с нами никто не ведет никаких переговоров, – ответила Фэй.

– Ерунда, – неожиданно горячо возразила Мерль, удивив тем самым и себя саму, и своих собеседников. – В этом городе все решается путем переговоров. Предпринимая какие-то действия, вы тем самым убеждаете другую сторону, обладающую властью, что будет лучше, если она предоставит вам то, что вы хотите.

– Все несколько сложнее, – возразил Кондор.

– Даже слушать не хочу. Я провела на Капитолийском холме много лет, работала в аппарате конгрессмена, в аппарате сенатора. Здесь все вертится вокруг власти и вопроса о том, что вы можете у нее для себя выторговать.

– У нас об этом пока речь не идет, – сказала Фэй.

Мерль кивнула в сторону седого мужчины, устало сидевшего за кухонным столом.

– Вы думаете, с ним вы чего-нибудь добьетесь?

– Он, – отозвался Кондор, – может вас здорово удивить.

– Ему это уже удалось, – заметила Мерль. – Но я буду называть вас Вин, а не Кондор.

Губы Кондора растянулись в улыбке, но Фэй заметила, что улыбка была вымученной. Ее напарник, несомненно, падал с ног от усталости.

– Послушайте, вам необходимо привести себя в порядок, – сказала Мерль, глядя на Вина, истекающего потом, со следами коричневого тонального крема на лице, пропахшего пороховой гарью.

– Больше всего нам сейчас нужен сон, – сказала Фэй. – И вам тоже.

Мерль повернулась спиной к неожиданным пришельцам, загружая в раковину грязные тарелки.

– Есть несколько вариантов действий, – снова заговорила Фэй после небольшой паузы, глядя на Кондора, но обращаясь к хозяйке квартиры. – Первый и самый лучший – накачать его таблетками и запихнуть в душ…

– Между прочим, я пока еще здесь и все слышу, – запротестовал Кондор.

– Вот и оставайся здесь. Но тебе надо как следует выспаться. Так вот, лучше всего уложить его на диване. Другой возможный вариант – снять с дивана подушки и устроить его на полу. Я могу лечь на кушетке – для него она коротковата, так что на ней ему будет неудобно.

– А я? – осведомилась Мерль.

– Вы можете лечь в спальне. Не хочу лишать вас этой возможности, – подытожила Фэй.

– Плюс ко всему так я буду подальше от входной двери, и потому мне труднее будет убежать.

– Так безопаснее.

– Ну разумеется. – Мерль пожала плечами. – Пусть он устраивается на кровати. А я могу поспать на полу или… тоже на кровати, рядом с ним.

– Я буду в отключке, поэтому даже не узнаю об этом, – улыбнулся Кондор.

– Ладно, можно и так. Но свое оружие ты на всякий случай оставишь у меня, – твердо сказала, обращаясь к нему, Фэй.

– На всякий случай? – переспросила Мерль. – На какой такой всякий случай? Чтобы его оружием не воспользовалась я?

Фэй, не отвечая, помогла Кондору отстегнуть кобуру с пистолетом сорок пятого калибра. Затем подробно расспросила его, какие таблетки он должен принять после душа, и, тщательно отобрав нужные, сложила их в чашку, которую вручила ему. Затем протянула ему стакан с водой.

– У вас найдется для него какая-нибудь пижама?

– Наверное, – неопределенно пожала плечами Мерль.

– Мы хотя бы раз сказали вам спасибо? – спросил Кондор и, не дожидаясь ответа, добавил: – Впрочем, одного только спасибо в данном случае недостаточно.

С этими словами он направился в спальню. Мерль хотела пойти следом за ним, но Фэй остановила ее прикосновением руки.

Хозяйка квартиры не вздрогнула, не отшатнулась, но…

Было видно, что она ждет и опасается чего-то.

– Он – ключ к нашему спасению. Без него нам с ним не выбраться из той истории, в которую мы попали. Поэтому нужно, чтобы он чувствовал себя как можно лучше. Я прошу вас присмотреть за ним. Если вы увидите, что ему плохо или что он ведет себя странно…

– Странно? Что вы имеете в виду?

– Сразу же сообщите мне, если с ним что-то будет не так.

– И не притрагивайтесь к его пистолету, верно? – Мерль едва заметно улыбнулась. – Ах да, вы же его забрали.

Фэй увидела, как голубые глаза женщины внезапно стали такими же полными жизни, как на той фотографии, где она спускалась по ступеням здания Конгресса – но это продолжалось всего одно мгновение.

Мерль направилась в спальню и со щелчком затворила за собой дверь.

Прежде чем улечься на черный кожаный диван и заснуть, Фэй разложила на стеклянном кофейном столике свой «глок» и пистолет Кондора таким образом, чтобы до них легко можно было дотянуться, не вставая. Затем поплескалась в расположенной рядом с гостиной ванной комнате, достала из стенного шкафчика зубную нить и соединила с ее помощью дверь, ведущую в спальню, со стоящим на кухонной стойке высоким стаканом. Затем придвинула один из вращающихся стульев вплотную к входной двери. Разумеется, эта преграда могла задержать продвижение группы захвата лишь на секунду, может быть, на две.

Но одна-две секунды могли иметь очень высокую цену.

Потом она выключила свет на кухне. Прежде чем щелкнуть выключателем в гостиной, Фэй несколько секунд пристально смотрела на закрытую дверь спальни.

Глава 17

«…будь моей подушкой».

Джесс Колин Янг. «Темнота, темнота»

Так вот, значит, как пахнет у нее в спальне. Теплыми хлопковыми простынями и немного мускусом. И еще чувствуется легкий оттенок аромата ванили. Возможно, это не настоящая ваниль, а какой-то лосьон или гель для душа. Ко всему этому примешивается крепкий запах какой-то разогревающей мази для лечения растяжений и ушибов.

– Так, значит, вы видите призраков? – спросила Мерль, расположившаяся у него за спиной.

Кондор повернулся и увидел ее. Она стояла рядом и смотрела на него.

– Это правда? – повторила она свой вопрос. – Вы видите призраков?

Ответь ей.

– Нет. И да.

Она моргнула и почему-то покраснела.

– Давайте сделаем вид, что вы не киллер, а, скажем, поэт. Немного сумасшедший.

– Я буду тем, кто вам нужен.

– Я не услышала в вашем ответе глагола «хотеть».

– Я не могу вам обещать, что буду употреблять его, да еще искренне.

– Этого никто не может, – нахмурилась Мерль и взяла у него из рук чашку с таблетками. – Вы держитесь из последних сил, – сказала она, немного помолчав. – Должно быть, вам очень больно.

– Мне всегда больно.

– Наверное. Но вы все же можете позволить себе немного расслабиться. Сейчас у вас для этого отличная возможность. Можете прямо сейчас лечь и заснуть, но будет лучше, если сначала вы примете душ, поверьте мне. Потом выпьете свои таблетки и ляжете в кровать. Снимите рубашку.

Кондор расстегнул пуговицы и передал ей мятую голубую тряпку. Мерль бросила ее на стул, стоящий рядом с закрытой дверью спальни.

Он не стал ждать повторного приглашения.

Сбросил ботинки.

Снял черные джинсы.

Осторожно взяв двумя пальцами, Мерль отправила их туда же, на стул.

– Что это на вас? – удивленно спросила она, глядя на Кондора.

– Термобелье. Я не знал, какая на улице будет температура.

Женщина медленно подошла в коричневой картонной коробке, стоявшей в дальнем углу спальни. Наклонившись, она достала из нее мятую черную футболку и серые трусы. Потом приблизилась к Кондору и протянула ему и то и другое.

– Вот, – сказала она.

Она могла бросить их мне, но предпочла передать из рук в руки.

– В группе, в которой я веду занятия, в основном люди за пятьдесят. Иногда они забывают какие-то вещи – например, белье. Я его стираю, складываю в коробку и приношу коробку на занятия. Но довольно часто бывает так, что забытые вещи остаются невостребованными.

Кондор расправил черную футболку. На ее груди блестящими золотистыми буквами было выведено: «Lux et Veritas»[6].

– Монтана, – сказал Кондор. – Как вы узнали?

Мерль непонимающе посмотрела на него.

– Это просто футболка, которую кто-то забыл. При чем здесь Монтана? Вы что, оттуда родом?

– Нет. Там я узнал, кто я такой. Что я – это я.

– Вы шпион, – сказала Мерль. – Киллер. Вы не поэт.

– Верно.

– Идите в душ. На полке найдете голубое полотенце. Вряд ли вы пользуетесь кондиционером для волос, но в одной из бутылок, стоящих на бортике ванны, шампунь. А на полке под раковиной есть новая нераспечатанная зубная щетка. Я как-то делала покупки в большом торговом центре, и мне пришлось приобрести упаковку, в которой было целых пять штук.

– У меня есть своя. Кажется. Где-то там. – Кондор махнул рукой в сторону закрытой двери спальни.

– Отправляйтесь лучше туда, – указала хозяйка квартиры в сторону двери, ведущей в ванную комнату.

Ароматы. Именно ароматы не дали ему потерять сознание, когда он оказался в ванной. Там пахло сосновым дезодорантом, немного ванилью и чем-то еще непередаваемо приятным. Ароматы чистоты и здоровья. К ним примешивался запах влажной нержавеющей стали и мокрого фаянса.

Снимая термомайку, Кондор потратил едва ли не все еще остававшиеся у него силы. Стащив наконец ее с себя, он какое-то время стоял, отдыхая. Потом с трудом освободился от термокальсон и носков. Затем рухнул на унитаз и опорожнил кишечник, каким-то чудом умудрившись при этом не заснуть. После этого он забрался в душ, задернул занавеску и долго неподвижно стоял под струями горячей воды, льющейся ему на голову, на плечи, на грудь и спину.

В памяти у него невольно всплыли кадры из фильма «Психоз» Альфреда Хичкока.

Ты помнишь, как Мароник дергался от ударов пуль, которые ты выпустил в него через стенку душевой кабины?

Кондор откинул занавеску.

Вода, стекая по телу и смывая остатки тонального крема с лица и кистей рук, образовала у его ног коричневую лужу. Кондор снова задернул занавеску, нашел бутылку с шампунем и кусок мыла и воспользовался и тем, и другим то ли два, то ли три раза – в какой-то момент он просто сбился со счета.

Закончив с мытьем, он тщательно вытер голубым полотенцем порозовевшую кожу и надел серые трусы – они оказались ему явно велики и держались на талии только благодаря достаточно тугой резинке. Потом влез в черную футболку с надписью «Lux et Veritas». Посмотрел в зеркало и рукавом футболки стер с блестящей поверхности выступившие на ней капельки влаги.

Вот он – ты.

Кондор хмыкнул – одобрительно и немного иронично.

Зубная щетка, которую он обнаружил на полке под раковиной, оказалась красного цвета. Зубная паста имела ярко выраженный мятный вкус.

Когда Кондор открыл изнутри дверь ванной, Мерль сидела на кровати, но при виде его встала. На ней было зеленое трико в обтяжку для занятий йогой и плотная голубая футболка. Женщина протянула ему чашку с таблетками.

– Я добавила ко всему этому хорошее обезболивающее. Дженерик. Он очень эффективный, – сказала Мерль и вручила Кондору вскрытую алюминиевую бутылку с каким-то питьем. – Я покупаю такие и беру с собой на занятия – для учеников. Это низкокалорийный лимонад. И еще я добавляю в бутылки растворимый витамин С. Мне кажется, именно благодаря этому напитку у меня в группе никто никогда не простужается.

Лимонад. Холодный, вкусный.

Кондор проглотил таблетки. Мерль забрала у него пустые чашку и бутылку.

– Ложитесь на ту сторону кровати, которая ближе к ванной комнате, – сказала она. – Я скоро вернусь.

Женщина прошла в ванную и закрыла за собой дверь.

Кондор слышал, как она почистила зубы. Потом спустила воду в унитазе. Затем раздался шум воды, льющейся из душа.

Через некоторое время дверь открылась. Затем свет в ванной погас.

Кондор забрался под одеяло, чувствуя, как под ним пружинит упругий матрац.

Женщина обогнула изножье кровати.

Смотри вверх, на потолок. Не смей смотреть на нее.

Матрац слегка прогнулся, зашуршали простыни. Кондор почувствовал где-то рядом тепло женского тела.

– Чуть не забыла, – сказала она.

Кондор, чтобы не смотреть на нее, повернул голову вправо.

Женщина потянулась через него к лампе. Звякнула алюминиевая бутылка. Кондор увидел над своим лицом обтянутую голубой футболкой грудь и почувствовал, что не в силах отвести от нее взгляд. От легких движений женщины грудь слегка раскачивалась.

Наконец раздался щелчок выключателя, и комната погрузилась в темноту.

Женщина отстранилась и устроилась на своей половине кровати. Кондор почувствовал, как она потягивается. Она была совсем рядом – чтобы дотронуться до нее, достаточно было всего лишь протянуть руку.

Кондору показалось, что боль, пронизывавшая все его тело, понемногу отступает.

Нет! Нет! Не сейчас!

– Почему я? – прошептала Мерль. – Вы сказали, что визит сюда не входил в ваши планы. Вы… все время разглядывали меня. Много месяцев. Почему вы выбрали меня?

Придется сказать правду – ничего другого ему не оставалось.

– Вы для меня – точка притяжения. И это притяжение я не могу преодолеть.

Его измученное сердце лихорадочно колотилось в ночной темноте.

– И что мне с этим делать? – спросила женщина.

– Что угодно. Что хотите.

– Вы – единственный Вин, который есть в списке сотрудников на веб-сайте Библиотеки Конгресса. Правда, на фото вы не очень на себя похожи.

Здесь так тепло, так спокойно.

– Вин, – тихонько сказала Мерль. И совсем тихо прошептала: – Кондор.

Глава 18

«Признай, что твоя жизнь рухнула».

Ричард Хьюго. «Оттенки серого в Филипсбурге»

Что я такого сделала?

Фэй лежала в темноте на диване в чужой квартире. Она была совершенно неподвижна, словно это могло помочь каким-то чудесным образом остановить время и сделать так, чтобы последние два дня исчезли из ее жизни.

Она изо всех сил старалась не дрожать и отчаянно боролась с тошнотой и желанием расплакаться.

Неподалеку на кухонном столе стоял высокий стакан – ее часовой. В дверной глазок проникал свет, падая на спинку блокировавшего запертую дверь стула, – это препятствие должно было дать ей лишнюю секунду или две перед тем, как ее, притаившуюся в темноте на кожаном диване, изрешетят из автомата.

Репортер Дэвид Вуд, лауреат Пулитцеровской премии, как-то написал, что наиболее распространенным симптомом психологической травмы, полученной американскими солдатами, участвовавшими в боях в Ираке и Афганистане, было ощущение «непоправимого горя».

Что я такого сделала? Что такого сделали мы все?

Их с Кондором пытались убить. И противостояла им некая организованная враждебная сила.

Не свои парни, выполняющие свою работу, свой долг. Чужие.

Фэй стала прокручивать в памяти события последних двух дней.

Во время стычки никто не звал на помощь полицию или федеральных агентов, никто не кричал: «Стоять! Не двигаться!»

Женщина на эскалаторе атаковала Кондора первой – правда, при помощи электрошокера, который все же не являлся смертельным оружием.

Это не было классическим покушением. А что же тогда это было? Попытка нейтрализовать и захватить живьем?

Кондор выстрелил в нее, а я…

Но чернокожий мужчина целился в меня из пистолета с глушителем.

Чтобы захватить и похитить человека, не используют оружие с глушителем.

Я стреляла в него, и он упал, но не умер. По крайней мере если он и погиб, то не от моей руки.

Люди, находившиеся на верхнем эскалаторе, рассуждала Фэй, стреляли в нас, нисколько не беспокоясь о том, что могут задеть кого-то другого. От их пули погиб один из членов их же группы. Они вели себя так, словно их совершенно не заботил вопрос о секретности операции. Главной их целью, которая превосходила по важности все остальные, было – и, видимо, остается – вывести нас из игры. Любой ценой, чего бы это ни стоило.

Одного из нападавших сбил поезд.

Еще одного я застрелила на вымощенной красным кафелем платформе.

Интересно, остался ли в живых человек-обезьяна, который против собственной воли уехал со станции в вагоне поезда.

Сэми сказал, что отправит своих, то есть наших людей… Нет, он сказал по-другому. Он сказал, что сделает все, что сможет. Он свой парень, он гуру, он человек, который может дать дельный совет. И он в достаточной степени доверяет мне… Точнее, доверял.

Но если это не Сэми, то кто? Кто-то, кому они с Кондором перешли дорогу.

А может, все-таки Сэми? Господи, ну и в историю мы угодили.

Что случилось с моей жизнью? Когда все начало разваливаться? В Париже?

Или все началось с появлением Криса?

Когда у человека есть что терять, он уязвим.

Фэй посмотрела на закрытую дверь спальни, за которой находились Кондор и Мерль.

Для нее было делом чести защитить Кондора, но главной ее целью было выяснить, кто убил ее напарника и кто пытается расправиться с ней самой. Кто заставил ее убивать.

Внезапно Фэй, которая по-прежнему оставалась в бронежилете, показалось, будто кто-то сжимает ее грудную клетку так, что у нее сейчас затрещат ребра и остановится дыхание. Усилием воли она заставила себя преодолеть неприятное ощущение и задышать глубоко и ровно.

Не смей поддаваться панике. Если ты поддашься панике, тебе конец.

Только не я. Только не сейчас.

Черт бы побрал все это. Черт бы побрал их всех.

Господи, как же она устала. Фэй изнемогала под тяжестью бронежилета, двух пистолетов, лежащих рядом на стеклянном кофейном столике, под тяжестью человека, распятого на камине в доме Кондора, и другого, того, которого расплющил поезд метро, и еще одного, опрокинутого на платформу пулей, выпущенной из ее пистолета.

Фэй представила, как она снимает бронежилет, потом одежду.

Как было бы хорошо, если бы ужасный шрам исчез с ее тела.

Как было бы чудесно просто стоять обнаженной у окна с поднятыми занавесками и не думать ни о долге, ни о спецоперациях, ни о том, что в результате этих спецопераций кто-то может погибнуть. Что в оконном стекле в любой момент может появиться дыра от пули снайпера.

«Нет, это невозможно», – одернула себя Фэй.

Она не смогла бы стоять у окна, беззаботно раскинув руки и глядя в ночь.

Она стояла бы и каждую секунду ждала выстрелов.

Глава 19

«Время сомнений закончилось…»

Группа «Дорс». «Зажги мой огонь»

– Вы не спите, – тихо произнесла Мерль у него за спиной.

Кондор, который проснулся уже давно, но лежал, боясь пошевелиться и тем самым разбудить женщину, немного расслабился.

– Вы вполне можете поспать еще, – сказал он.

– Скоро начнет светать. Я слышала, как вы вставали ночью в ванную. Нет-нет, все хорошо. Знаете, иногда приятно бывает почувствовать, что ты не одна. Вы в порядке?

– Вы что, шутите?

Постель слегка задрожала от обоюдного тихого смеха.

– Вам надо уходить, – сказала женщина. Это был не вопрос – в ее голосе прозвучала уверенность. Или обреченность.

Кондор встал с кровати и, не оглядываясь, направился в ванную. Закрывшись там, он воспользовался туалетом и вымыл руки.

Потом посмотрел в зеркало.

Ты здесь. Это реальность.

Выключив свет, он открыл дверь ванной и обнаружил, что Мерль зажгла ночник.

– Сейчас вы выглядите лучше, чем еще совсем недавно, – сказала она.

– Шесть часов сна в нормальной постели – это все-таки кое-что, – пожал плечами Кондор. – Хотя вообще-то ваш комплимент не из лучших.

И что же ты станешь делать?

Кондор снова лег в кровать и укрылся одеялом. Только на этот раз он расположился на правом боку, лицом к женщине.

Она лежала на левом боку, положив голову на две подушки. Одеяло прикрывало ее чуть выше талии, оставляя неукрытыми плечи и грудь, обтянутые голубой футболкой.

– Возможно, это был последний раз, когда я имела возможность спокойно поспать, – сказала она. – Очень может быть, что сегодня меня убьют – из-за всей той истории, в которую вы меня втянули.

– Убить могут любого – и в любой момент.

– Вам страшно? – спросила она, откидывая с лица прядь волос.

– О да.

– Чего вы боитесь? Смерти?

– Разумеется, но… Меня больше пугает, что можете погибнуть вы. Если я что-нибудь сделаю неправильно.

– А до сих пор вы все делали правильно?

– Очевидно, нет – иначе я не оказался бы здесь и не впутал бы вас в это дело.

– Понимаю, – сказала женщина и невесело улыбнулась. – Хотя в том, что это случилось, есть доля и моей вины.

– Вины?

– Да. Потому что все могло бы быть иначе.

– Что вы имеете в виду?

– Я могла бы не торчать в этой квартире одна в ожидании того момента, когда проблемы постучатся в мою дверь.

– Почему у вас нет семьи?

Женщина молча и удивленно посмотрела на Кондора.

– Я никак не мог понять одну вещь, когда… – начал он.

– Когда вы следили за мной и собирали обо мне данные.

– В этом не было никакого злого умысла, поверьте… Ну да, я ознакомился с вашим личным делом. В нем говорится, что вы одиноки. Ни детей, ни мужа. Вы даже никогда не были замужем. Я не понимаю почему.

– Что почему?

– У такой… замечательной женщины, как вы, никого нет.

Мерль рассмеялась:

– Я знаю добрый десяток женщин приблизительно моего возраста, которые внешне куда более привлекательны, чем я, умнее, гораздо большего добились в жизни – и тем не менее тоже одиноки.

– Но почему вы?

– Значит, вы хотите это знать, – сказала Мерль без вопросительной интонации.

– Да. Расскажите мне об этом.

– А что, если я не хочу разрушать мой светлый образ в ваших глазах? Откровенность – вещь рискованная.

– Я хочу знать, какая вы на самом деле.

– Вы в самом деле сумасшедший.

Кондор, не отвечая, едва заметно улыбнулся.

– Видите ли, я участница клуба обманутых любовниц, – сказала Мерль. – Знаете, кто был мой избранник?

– Если сейчас он не с вами, какая разница, – пожал плечами Кондор.

– Это немаловажный момент во всей истории.

– Вы хотите сказать, что важно то, что он за человек, какой пост занимает? – уточнил Кондор, немного подумав.

– Он самый обыкновенный придурок, но отлично приспособленный для того, чтобы процветать в этом городе. Мне тогда было двадцать четыре года, и я была глупой девчонкой. Я родилась в год, когда президентом избрали Джона Кеннеди, и в этом, как мне кажется, есть какая-то магия. В Вашингтон я попала в восемьдесят четвертом году, когда у власти был Рейган и все в этой стране было правильно, в полном соответствии с американским принципом равных возможностей. Человек, о котором я говорю, был недавно избранным конгрессменом-республиканцем – достаточно молодым, чтобы производить впечатление успешного и перспективного мужчины, и в то же время достаточно зрелым, чтобы иметь хоть какой-то жизненный опыт. Я неплохо знала округ, от которого он избирался, и мне удалось договориться с сенатором, в аппарате которого я тогда работала, что я – в качестве практики – поработаю немного на… на Дэвида.

Помедлив немного, Мерль назвала Кондору – Вину – фамилию человека, о котором она говорила.

Фамилия мало что ему сказала – еще одно лицо на экране телевизора, не более того.

– Его отец был не так уж богат. Дэвид прекрасно выглядел – у него было очень приятное, открытое лицо, густые волосы. Ну и, разумеется, прекрасные манеры, отшлифованные за время обучения в одном из университетов Лиги плюща. Он всегда чувствовал, где нужно встать, чтобы на него обратили внимание. Когда он обращался к большой группе людей, то умудрялся делать это так, что тебе казалось, будто он говорит именно с тобой.

В своих родных краях он охмурил дочку какого-то местного воротилы. Ее семья была очень богата, так что это было чем-то вроде сделки слияния-поглощения. Все шло как по писаному – белое платье, роскошная свадебная церемония, через некоторое время рождение ребенка. Дэвид стал в своем маленьком городке большой шишкой. Но он…

Нет, он не был шпионом, как вы, не участвовал в секретных операциях, не выполнял какие-то опасные задания. Он был далек от всего того, чем занимаетесь вы. Но у него были некие идеи, которые он хотел реализовать. Или по крайней мере мне так казалось. Так или иначе, он умел говорить очень убедительно, где бы ни находился – перед телекамерами или в постели, лежа головой на подушке.

Щеки Вина неожиданно зарделись.

– Он не жил – он постоянно находился в состоянии крестового похода, целью которого было, проникнув в высшие эшелоны власти, осуществить некие идеи и принципы, – продолжила Мерль. – Поэтому бросить жену он не мог – развод похоронил бы его политическую карьеру. Он не мог упустить представившийся ему шанс послужить своей стране. С моей стороны было бы эгоистично мешать ему в этом. Потом состоялись первые выборы в сенат, и ему тем более было не до того, чтобы заниматься решением матримониальных проблем. Затем вторая сенатская кампания, которая, кажется, действительно предоставляла ему возможность сделать что-то реальное и важное. Но к тому времени я уже начала сомневаться, что он в самом деле к этому стремится. На телеэкране он неизменно представал перед избирателями как безупречный семьянин, противник абортов, хотя, не моргнув глазом, дал мне денег, чтобы я избавилась от ребенка…

Отвернувшись, Мерль помолчала немного, а затем заговорила снова:

– Я стала одна ходить по кинотеатрам, чтобы не сидеть без конца у телефона в ожидании его звонка. В конце концов я окончательно пришла к выводу, что он из тех, кто хочет казаться, а не быть, делать вид, а не делать. Что его интересовали лишь большие деньги и связи с нужными, то есть влиятельными, людьми. И все же – ради нас – я собиралась дать ему еще один шанс.

Но потом у нас произошел разговор, после которого все закончилось. Это было в каком-то дурацком подземном гараже, где никто не мог увидеть, что я устраиваю ему сцену и что мы ругаемся. Он убеждал меня в том, что мне лучше бросить аппаратную работу на Капитолийском холме. А ведь я, кроме нее, ничего другого делать не умела. Помню, он тогда меня спросил: «Ты ведь любишь кино, верно?» И устроил меня в киноархив Библиотеки Конгресса. Там, мол, я смогу заработать себе приличную пенсию – если только при утверждении очередного бюджета мою ставку не сократят. Он представил все это так, словно облагодетельствовал меня.

А через два месяца после этого он неожиданно развелся. Видно, по каким-то причинам это больше не угрожало его политическим амбициям. А еще через несколько недель женился на разведенной женщине. Оказалось, что они начали трахаться уже давным-давно – задолго до того, как я и его бывшая жена перестали быть частью его жизни. Первым мужем этой сучки был какой-то интернет-гений из тех, что сотрудничают по контракту с оборонным ведомством. Он в свое время решил, что в качестве компенсации за тяжелую работу ему нужна спутница жизни с модельной внешностью на девять лет моложе его. Она прихватила его миллионы и продолжила восхождение, став женой светловолосого сенатора, которому я отдала лучшие годы своей жизни.

Мерль вздохнула:

– Вы все еще думаете, что я заслуживаю того, чтобы вы на меня смотрели?

– Более чем.

Кондор мог бы поклясться, что щеки женщины порозовели.

– Ну а что вы скажете о ваших бывших близких?

– Кто бы они ни были, из-за них я оказался здесь.

– То есть в опасности. В бегах.

Мерль на секунду смежила веки. Затем глаза ее снова открылись.

– Как вы думаете, для меня в этой истории возможен благополучный конец?

– Да, если нам всем повезет.

– Вам нужно заключить сделку на максимально благоприятных условиях – так?

– Боюсь, мы – всего лишь мясо на чьем-то столе. Так что у меня нет уверенности, что речь может идти о сделке.

– Это Вашингтон, – сказала Мерль. – Здесь сделка всегда возможна. Если у вас есть на руках козыри.

– У меня есть только я сам и Фэй – больше ничего.

– Возможно, у вас есть союзники, о которых вы не знаете.

– Кроме нее? Вряд ли.

– И все же давайте мы будем исходить из этого.

– Мы?

– Насколько я могу судить, вы практически не оставляете женщинам выбора.

– Скажите, а почему вы остались в Вашингтоне? – спросил Кондор. – У вас ведь был опыт, образование – расставшись с Дэвидом, вы вполне могли сделать самостоятельную карьеру. Вы могли бы поехать в… я не знаю… Сан-Франциско. Мне, например, всегда хотелось жить в Сан-Франциско.

– Я бы предпочла отправиться в Лос-Анджелес, – сказала Мерль. – Там тепло и не бывает туманов. И потом в Лос-Анджелесе люди честнее – они не пытаются казаться кем-то еще.

– Так почему же вы туда не отправились?

– Я упустила время. Годы бегут так быстро…

– Я знаю об этом, как никто другой, – сказал Кондор.

– Вот видите, – улыбнулась Мерль. – Что же касается меня, то я, возможно, не обладала блестящим умом, но в то время, когда я была с Дэвидом, мой профессионализм ни у кого не вызывал сомнений. А потом… Потом началась депрессия. Я стала жалеть себя. Дальше все вошло в привычную колею. У меня были приятные руководители, какая-то зарплата – вот жизнь и покатилась по инерции. Потом у меня начала болеть мать. У нее была только пенсия и то, что я присылала ей в Пенсильвании. Время от времени я ездила навещать ее. Она жила в местном доме престарелых – ничего другого мы с ней позволить себе не могли. Пока я находилась там, она без конца плакала и жаловалась на жизнь. Потом она умерла. А вскоре после того, как я ее похоронила, мне диагностировали легкую форму рака.

– Легких форм рака не существует…

– Существует. Такие больные выживают и даже сравнительно неплохо себя чувствуют. Правда, каждый месяц они получают стопку счетов от врачей, и хорошо, если у них есть работа, которая позволяет им эти счета оплачивать. Нас, таких людей, не так уж много – всего каких-нибудь десять миллионов. Вот вам и вся моя история. Теперь вы знаете все причины, по которым я здесь, а не в каком-нибудь другом месте. Жизнь не дала мне того, что люди называют «еще один шанс». Мужчины не обращают на меня внимания – вокруг полно женщин помоложе, которые к тому же не делали абортов. Но по крайней мере у меня есть работа, к которой я отношусь без ненависти, и какая-то своя жизнь, которую я проживаю в полном одиночестве. И до вчерашнего вечера единственным, чего мне приходилось бояться, был реальный мир.

– И тут появился я, – вставил Кондор.

– Перед тем как появиться, вы все же постучались.

Зашуршали простыни. Кондор, не глядя на женщину, почувствовал, что она переместилась на кровати.

– Предположим, в этой истории вы одержите верх, – сказала Мерль. – И что тогда?

– Тогда я перестану быть мишенью и, может быть, приобрету некоторую свободу. В зависимости от того, что я вспомню.

– И от того, что забудете.

Мерль села в кровати. Одеяло сползло к ее талии. Искоса взглянув на нее, Кондор увидел ее спину и пряди светлых, с легкой проседью волос на голубой футболке. Она взяла с тумбочки алюминиевую бутылку и открутила крышку. Затем сделала глоток и передала бутылку Кондору. Он, не раздумывая, отпил из горлышка лимонад с растворенным в нем витамином С и отдал бутылку обратно.

– Теперь у нас во рту одинаковый вкус, – сказала она, снова закручивая пробку.

Затем она вернула бутылку на тумбочку и уселась лицом к Кондору так, что одеяло почти сползло с ее обтянутых зеленым трико бедер.

– А если вы проиграете, мне конец, верно? – спросила она. – Вы сделали так, что наши интересы совпадают. Но если у вас все получится, что будет со мной?

– В этом случае я сделаю для вас все, что смогу.

– Неплохая компенсация за то, что меня в первый раз в жизни захватили в заложники.

Оба улыбнулись. Кондор чувствовал, как его сердце отчаянно колотится о ребра.

– Вам действительно было некуда больше пойти?

– Да.

– Вы говорите правду?

– Да, но… Ваш дом был единственным местом, куда мне хотелось пойти.

– Мне никогда не приходилось быть единственной.

Дыши. Просто дыши. И молчи.

Темноту за окном сменил серый рассвет.

«В последний раз я видел, как светает, когда был на кладбище, – подумал Кондор. – В городе мертвых».

Мерль сидела перед ним на кровати, прекрасная, словно статуя Будды. Кондор с трудом заставил себя отвести глаза от обтянутой футболкой округлости ее груди, едва заметно поднимающейся и опускающейся в такт дыханию. Влажные губы женщины были чуть приоткрыты, ее синие, кобальтового цвета глаза устремлены на него. Он тоже сел. Теперь для того, чтобы прикоснуться к ней, Кондору достаточно было всего лишь протянуть руку.

Мерль крест-накрест обхватила себя руками за талию и, ухватив футболку за край, сняла ее через голову и отбросила в сторону. Потом встряхнула головой, и ее волосы рассыпались по плечам.

– Вы, наверное, хотите видеть меня целиком, – сказала она.

В этих слова было все – и вопрос, и вызов, и уверенность в том, что она не ошиблась в своем предположении.

Ее грудь с крупными розовыми сосками с возрастом немного отяжелела, но сохранила прекрасную форму.

– Как хорошо, что мы оба приняли все нужные лекарства, – прошептала она.

С легкостью и изяществом, приобретенными за годы тренировок, она сдвинулась вперед и опустилась между его широко раздвинутых ног. Потом осторожно взяла его руку и положила себе на грудь.

У их первого поцелуя оказался вкус лимонада.

Глава 20

«Может, вместе мы бы добрались куда-нибудь…»

Трэйси Чэпмен. «Быстрая машина»

Раздался стук в дверь спальни.

Фэй, находившаяся в ванной комнате в гостиной, закрутила краны. Дверь ванной она оставила открытой, опасаясь попасть в западню. В окна квартиры проникал свет наступившего утра. Пистолет Кондора сорок пятого калибра лежал на раковине. «Глок» Фэй покоился в кобуре на ее бедре. Накануне вечером она так и не сняла брюки и бронежилет.

Господи, ведь все это было только вчера.

Она вытерла руки о штанины.

Засунула пистолет Кондора за пояс на спине.

Вышла из ванной, даже не взглянув в зеркало – она не хотела упустить шанс, который, как она надеялась, у нее и Кондора все же был. Шанс скрыться, выжить или даже, если очень повезет, одержать верх над неизвестным противником.

Стук в дверь спальни повторился.

– Одну минуту, – негромко выкрикнула Фэй.

Она зашла на кухню и сдвинула в сторону стакан, который должен был опрокинуться на пол при любой попытке открыть дверь спальни. Отбросила похожую на леску зубную нить, которая протянулась по полу от кухонной стойки до двери, в которую кто-то стучал.

– Входите, – сказала Фэй и отступила в сторону, чтобы не быть застигнутой врасплох.

Дверь спальни отворилась, и на пороге появилась Мерль в чистой голубой рубашке и свежих джинсах. Ее волнистые, светлые с проседью волосы были немного влажными. В руках она держала…

– Эй, это же одежда Кондора, – заметила Фэй.

– Да.

Хозяйка закрыла дверь спальни, прежде чем Фэй успела заглянуть в комнату, и, избегая взгляда гостьи, прошла к встроенным под кухонную раковину из нержавеющей стали стиральной машине и сушилке. Фэй помнила, что заглядывала внутрь обоих агрегатов – ничего такого, что можно было бы использовать в качестве оружия, там не было.

– Почему вы решили постучать?

– Нам показалось, что так будет лучше.

«Нам», – отметила Фэй.

– А теперь вы собираетесь стирать его одежду.

– Она нуждается в стирке. Потом я постираю вашу. И еще я собираюсь сварить кофе. Хотите кофе?

– А что делает он? – кивнула Фэй в сторону закрытой двери спальни, глядя, как заложница насыпает в кофемолку кофейные зерна и пристраивает на горловину прозрачного кувшина коричневый бумажный фильтр.

Кофемолка издала тридцатисекундный рев. Говорить, пока этот звук не прекратился, было бесполезно. По лицу Мерль Фэй видела, что за этот короткий промежуток времени хозяйка пытается собраться с мыслями и сформулировать ответы на возможные вопросы.

Мерль вытряхнула в фильтр, прикрывавший горловину кувшина, коричневый порошок. Она по-прежнему старалась не встречаться с Фэй взглядом, но сейчас это было нетрудно – женщина была полностью поглощена процессом приготовления кофе.

– Вы просили посмотреть, не найдется ли у меня подходящей для него одежды, – сказала она наконец, наполнив водой из кухонного крана небольшой чайник. Вопрос Фэй по поводу того, чем занят Кондор, так и остался без ответа.

– Вы мне собираетесь хоть что-нибудь сказать? – поинтересовалась Фэй.

Мерль зажгла конфорку и поставила чайник на плиту. Потом повернулась к незваной гостье и, наконец, взглянула ей в глаза.

– О чем вы хотите меня спросить?

– Я слышала, как он вскрикнул. Дважды.

– Однако же вы не примчались на помощь, чтобы спасти своему напарнику жизнь. – На губах хозяйки квартиры промелькнула улыбка. – Дважды, говорите. Хм. Возможно, он хорошо проводил время.

– Запомните одну простую вещь, – жестко сказала Фэй. – Предстоящий день будет для него очень тяжелым. Его наверняка ждут неприятности. И ваш день тоже будет не лучше.

– Как и ваш.

– В этой истории мы в одной лодке – все трое.

– Давайте посидим, пока вскипит чайник. Вы выглядите почти так же плохо, как я себя чувствую.

Женщины прошли в гостиную. Право выбрать стул Фэй предоставила хозяйке. Сама она устроилась на диване, так чтобы в поле ее зрения находились и Мерль, и все еще закрытая дверь в спальню.

– Вам удалось хоть немного поспать? – спросила Мерль.

– Я поспала вполне достаточно, – солгала Фэй.

Мерль кивнула на дверь спальни.

– Он проспал шесть часов. А мог бы проспать шесть суток.

– Как и все мы. Когда я была ребенком, мне рассказывали, что мир был создан за шесть дней, – сказала Фэй.

– Вы в это верите?

– Я бы хотела верить. Или хотя бы надеяться на это. Надеяться и упорно делать то, что должен, – самый правильный путь в этом мире.

– А вы, выходит, сами решаете, что должны делать.

Фэй кивнула.

– Я бы не хотела, чтобы у меня была такая работа, как у вас.

«Будем надеяться, что это правда», – подумала Фэй.

– У меня когда-то была одна знакомая – офицер полиции, – снова заговорила Мерль. – Она работала в отделении на Капитолийском холме, в подразделении по обеспечению безопасности, и обычно не носила форму. Иногда мы вместе обедали в городе. Выпивали. Иногда заходили друг к другу в гости.

– И где она сейчас?

– Она девять лет ждала, пока ее босс выйдет в отставку и разведется, а когда это наконец случилось, отправилась вместе с ним в Огайо – он оттуда родом.

– Она до сих пор бывает у вас в гостях?

– У меня никто не бывает в гостях, – сказала Мерль с печальной улыбкой. – Понимаете, я сейчас очень нервничаю… Вы, конечно, можете мне ничего не рассказывать…

– Вся эта история связана с ним, – сказала Фэй.

– А кто он? И что он за человек?

– Видите ли, вы, пожалуй, знаете о нем примерно столько же, сколько и я, – сказала Фэй, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно мягче. И, подумав немного, добавила: – Даже больше.

Чайник на плите свистнул.

– То, что я могла бы вам рассказать, нисколько не поможет вам в ваших делах, – сказала Мерль и, встав, прошла на кухню и выключила конфорку.

«Чушь, – подумала Фэй. – Ты установила с ним контакт и пытаешься делать на это ставку».

Мерль налила в фильтр, наполненный молотым кофе, горячую воду. Потом, обернувшись, окинула взглядом Фэй в бронежилете, с кобурой на боку, и спросила:

– А ваша мать знает, чем вы занимаетесь?

– А ваша?

– Я никогда ей не рассказывала, – вздохнула Мерль. – А теперь уже и хотела бы, да не могу. – Она моргнула несколько раз, сдерживая подступающие слезы, после чего спросила: – А он правда не в себе?

– Совсем, – подтвердила Фэй.

– А может, и не совсем. – По комнате стал распространяться запах свежего кофе. – Знаете, он думает, что все это началось потому, что к нему начал возвращаться рассудок и он начал что-то вспоминать.

– Что ж, ему виднее.

– А может, все дело в том, что кто-то исходит из того, что такое возможно. Сама возможность этого вполне способна побудить кого-то к действию. Нанести опережающий удар.

– Я думала, вы всего лишь работник библиотеки, – сказала Фэй, наблюдая за тем, как хозяйка достает из шкафчика три кофейные чашки.

– Я смотрю много фильмов, – сказала Мерль. – И еще я много лет снималась в реалити-шоу под названием «Будни Конгресса».

– Ему не хватает хорошего сценария.

Женщины обменялись улыбками.

– Кстати, о работе, – сказала Фэй. – В вашем киноархиве вас не хватятся?

Мерль посмотрела на часы.

– Я могу позвонить и сказать, что приболела, – ответила она. – Хотя нет…

– Нет?

– Есть вариант получше. Я могу позвонить своему боссу и сказать, что хочу взять несколько дней отпуска за свой счет. Получится экономия средств в рамках секвестра бюджета, который нам навязали законодатели.

Кувшин наполнился темно-коричневой, почти черной жидкостью. Мерль вынула из его горловины бумажный фильтр с гущей и налила кофе в две чашки.

– Молоко? Сахар?

– Я буду пить черный, – ответила Фэй.

– Держите, – сказала Мерль, передавая ей чашку. Потом долила в свою немного молока из пакета, который оставила на стойке, отхлебнула глоток и, держа чашку обеими руками, спросила:

– Чем еще я могу помочь?

– Вы считаете себя членом нашей команды?

– Вы не оставили мне выбора.

– Вы доверяете нам?

– Вы хотите сказать, верю ли, что вы те, за кого себя выдаете? – Мерль пожала плечами. – А вы верите, что все, кто вас окружает, именно те, за кого себя выдают? Мы часто лжем даже самим себе. А потом сами начинаем верить в собственную ложь и живем так, словно это правда.

Губы Мерль растянулись в улыбке, в которой не было ни капли веселья – только ирония.

– Оружие – последний и самый убедительный аргумент. У вас оно есть, а у меня – нет. Но даже если не брать это в расчет, вы оба выглядите настолько загнанными и напуганными, что я склоняюсь к выводу, что вы действительно те, за кого себя выдаете. В основном.

– Значит, вы готовы рискнуть? – спросила Фэй.

– В зависимости от ситуации, – ответила Мерль. – Так что я могу для вас сделать?

– Давайте поговорим об этом после того, как он к нам присоединится, – сказала Фэй, кивнув в сторону закрытой двери спальни.

Женщина со светлыми, чуть тронутыми сединой волосами улыбнулась и, поднеся ко рту ярко раскрашенную чашку с кофе, поинтересовалась:

– А вы уверены, что он оттуда выйдет?

Глава 21

«Я мог бы спрятаться под крылом…»

Джон Стюарт. «Живущая в грезах»

Закрой глаза.

Не вставай.

Попробуй представить, что ты здесь живешь.

Что ты заслуживаешь этого.

Что никто не хочет тебя убить.

Лежа навзничь на кровати, обнаженный Кондор прислушивался к своим ощущениям. Кожу его ласкали сухие чистые простыни. Ноздри ощущали витавший в комнате удивительно приятный аромат моря и мускуса. Он понимал, что должен встать и выйти из спальни в гостиную, где его ждала вооруженная Фэй, затем вместе с ней выйти из квартиры, пройти по коридору с зелеными обоями к лифту или лестнице и спуститься вниз, на улицу. Но все его существо противилось этому.

Ему отчаянно хотелось остаться здесь, в этой залитой солнцем спальне.

После того, что произошло между ними, они с Мерль долго лежали молча. Голова его покоилась на ее подушке, а ее голова – на его груди. Он с наслаждением вдыхал аромат ее волос, к которому примешивался запах цветочного шампуня и каких-то удивительно приятных духов.

– Ты именно так это себе представлял? – спросила Мерль.

– Это было даже лучше. Я очень беспокоился, что меня могут в любой момент пристрелить, и совсем забыл про то, что следовало бы нервничать по другому поводу.

– Смешно, но я тоже боялась, что меня вот-вот застрелят.

Кондор почувствовал, что женщина улыбается.

– Бах! – сказала она.

Оба засмеялись, и кровать заколыхалась под ними.

– Чего еще мне надо бояться? – шепотом спросила Мерль.

– Опасность получить пулю, пожалуй, на первом месте в списке. Дальше можно добавить все, что угодно. Боюсь, о привычной спокойной жизни на какое-то время придется забыть.

– А может, я не хочу возвращаться к привычной жизни. Может, мне повезло, что в моей жизни что-то изменилось, – сказала женщина, и Кондор почувствовал прикосновение ее пальцев к своей груди. – Думаю, мне в первую очередь следует беспокоиться за тебя.

– В смысле, как бы меня не пристрелили?

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

– Кем бы я ни был, мне слишком поздно менять свою жизнь, – сказал Кондор, немного помолчав. Потом повернулся на бок, чтобы Мерль могла видеть его лицо, хотя прекрасно понимал, что его выражение скорее всего ни в чем ее не убедит. – Но я не хочу, чтобы пострадала ты.

Женщина легонько коснулась губами его груди.

– Что я должна делать? – спросила она.

– Действуй по ситуации. Конечно, это не значит, что ты можешь делать все, что угодно, но так по крайней мере у тебя есть шанс избежать пули.

– Ты хочешь сказать, что все зависит от того, как пойдут дела у тебя?

– Пулям нет до этого дела. Им важно только то, где ты в данный момент находишься.

Наступила долгая пауза.

– Давай вставать, – сказала наконец Мерль.

Она отодвинулась от Кондора и, спустив ноги с кровати, встала. Стоя спиной к нему, протянула назад руку.

– Пойдем, – сказала она. – Нам надо принять душ.

Они долго стояли вместе под струей горячей воды. Кондор с наслаждением намылил сначала туловище и ноги, потом голову, стараясь не задеть женщину локтем. Затем, смыв пену, намылил ее удивительно хорошо сохранившееся тело – полную грудь, почти не тронутый ожирением живот, крепкие, сильные бедра.

– Мне известна одна вещь, которая тебя беспокоит, – внезапно сказала Мерль.

Кондор почувствовал, как у него участился пульс.

– Да, – продолжила она. – Ты переживаешь из-за того, что втянул меня в эту историю.

Кондор продолжал молчать.

Она прижалась к нему, обхватив его руками, постояла так немного, а потом отодвинулась и закрыла краны.

– Но это мой выбор – быть с тобой, – сказала она.

Кондор и на этот раз ничего не ответил.

– Я принесу нам полотенца, – сказала Мерль и вышла из-за пластиковой занавески.

Сняв с полки три полотенца, одно она обернула вокруг головы, сделав из него подобие чалмы, другое обвязала вокруг груди, прикрыв тело до середины бедер. Третье бросила Кондору и улыбнулась, когда он не слишком ловко его поймал.

– Нам предстоит большая стирка, – заявила Мерль и направилась в спальню.

Кондор, наскоро вытершись, последовал за ней.

Она взяла со стула его одежду и быстро опустошила карманы, выложив остатки денег и носовой платок на тумбочку.

– Не знаю, как быть с твоим термобельем, но я, пожалуй, его тоже постираю. Говорят, в ближайшие пару дней будет тепло. Коричневые пятна на воротнике твоей голубой рубашки должны отстираться. Я не очень-то большая мастерица гладить, но если она будет очень мятая, наденешь черный свитер из коробки с забытыми вещами – мне кажется, он тебе подойдет…

Она вдруг заметила, что он смотрит на нее, но при этом словно ничего не видит.

– Что? – спросила Мерль и улыбнулась.

Ответа не последовало.

Она нахмурилась.

– Вин! Что с тобой? Ты в порядке?

– Ты не должна стирать мою одежду. Ты не…

– У тебя ничего не выйдет, если твои противники будут догадываться о твоем приближении по запаху, – попыталась пошутить Мерль.

– Кто бы они ни были, тебе конец, – сказал Кондор.

Она всмотрелась в лицо Кондора. Развязала тюрбан из полотенца на голове, отжала и вытерла волосы, после чего присоединила полотенце к вещам, предназначенным для стирки. Закрыла глаза и несколько раз медленно наклонила голову то в одну, то в другую сторону. Потом сняла полотенце, прикрывавшее ее тело, обнажив тяжелую грудь и все еще мокрые живот и бедра. И наткнулась взглядом на глаза Кондора, стоящего у кровати с полотенцем через плечо. В этих глазах она увидела выражение изумления, восторга и… беззащитности.

Бросив полотенце на пол, она подошла к нему и обняла за шею. Тела их прижались друг к другу.

Он поцеловал ее мокрые волосы, потом влажную кожу виска, гладя плечи и спину. Потом попытался найти ее губы, но она уткнулась лицом ему в грудь, прошептав:

– У нас слишком мало времени.

Потом подняла голову, и их губы слились.

Его ладони охватили ее ягодицы.

Прервав поцелуй, она впилась губами в его шею, потом в грудь. Затем села на край постели и сказала:

– На это времени хватит. – И с этими словами притянула его к себе.

Ощутив ее губы, увидев, что она делает, Кондор почувствовал, что от наслаждения вот-вот потеряет сознание. Быстро достигнув кульминации, он не смог подавить еще один вырвавшийся из груди вскрик.

После этого они еще какое-то время лежали на кровати. Однако вскоре она встала и прошла в ванную. Кондор услышал, как она чистит зубы. Вернувшись, Мерль снова легла рядом с ним и, улыбнувшись, сказала:

– Ты можешь воспользоваться моей бритвой, когда придешь в себя. Она лежит на краю ванны. И твоя зубная щетка там же.

Затем быстро надела черный лифчик и такие же трусики, свободные джинсы и голубую рубашку. Еще раз тщательно вытерла полотенцем волосы, но они все же остались влажными. Взяла со стула вещи, приготовленные для стирки, и сказала:

– Пойду сварю кофе.

– Прежде чем выйти из спальни, постучи в дверь.

– Но это моя квартира.

– Уже нет.

Несколько озадаченная, Мерль улыбнулась и постучала в дверь спальни изнутри. Потом выждала немного и постучала снова.

– Одну минуту, – донесся из-за двери голос Фэй.

Затем – меньше, чем через минуту, по расчетам Кондора, они услышали:

– Входите.

Мерль открыла дверь и, шагнув за порог спальни, тут же закрыла ее, так что Кондор даже не увидел свою напарницу.

Синей одноразовой бритвой-станком явно пользовались уже неоднократно, так что, намылив лицо, он не без труда соскреб ею отросшую щетину. Почистив зубы пастой с сильным мятным вкусом, он вернулся в спальню и направился к коробке с забытыми вещами, чтобы подобрать себе что-нибудь из одежды…

И вдруг упал навзничь на кровать. Ему на секунду показалось, что потолок давит на него, словно пресс.

Оставайся здесь.

На него вдруг нахлынул целый водопад бессвязных, беспорядочных воспоминаний. Песня Джона Стюарта. Размышления о том, что он должен был сделать, но сделать так и не смог. Мечты о том, чтобы сейчас остаться именно здесь – может быть, тогда…

Мечты сводят тебя с ума. Как бы ты не свихнулся окончательно. Впившись взглядом в потолок, Кондор решил не смотреть, кто из призраков сказал эти слова.

– Поздно. Я уже здесь, – сказал он.

Не забивай себе голову всякой чепухой.

– Я уверен, что мне доступно то, чего я хочу.

Взгляни трезво на реальную действительность.

– Да пошел ты, – ответил Кондор призраку. Но без прежней убежденности.

И призрак это почувствовал.

Я не могу допустить, чтобы ее убили.

«Чтобы ее тоже убили», – поправился он прежде, чем призрак успел отреагировать на его слова.

Улыбка Мерль. Ее губы. Удивительно точные слова, которые она находила, разговаривая с ним. То, как она обнимала его, а он – ее. Всего это было достаточно или почти достаточно… По крайней мере это было намного больше и лучше того, на что он имел право рассчитывать. Неужели она – моя последняя женщина? Кондор не стал додумывать эту мысль до конца.

Сделай так, чтобы Мерль была жива и в безопасности.

А все остальное…

– Все остальное ты ведь уже знаешь.

Это сказал не призрак, а сам Кондор.

Он резким движением сел на кровати и поставил ноги на пол. Иллюзии, которые он перебирал в своем сознании, исчезли.

– Ну что, теперь ты доволен? – громко спросил он вслух.

Ответа не последовало.

Призраки промолчали.

Странно.

Его ноздри уловили запах кофе. Кондор встал, оделся и шагнул к двери.

Глава 22

«Всякое случается».

Дональд Рамсфелд, министр обороны США, 2003 год

Дверь спальни отворилась.

При виде появившегося на пороге Кондора Фэй озадаченно заморгала.

– Ты выглядишь… – начала было она.

– Гораздо хуже, чем всем нам бы хотелось, – договорил он за нее.

Человек, которого Фэй еще недавно защищала, рискуя собственной жизнью, был одет в слишком обтягивающие серые тренировочные брюки и слишком свободную серую футболку. Он был бос, на губах его играла застенчивая улыбка.

– Не беспокойся, – успокоил он Фэй, – после кофе я приведу себя в порядок. К тому же еще нет и девяти утра.

– Если мне следует позвонить на работу, то лучше всего сделать это сейчас, – сказала Мерль.

Фэй набрала на стационарном телефоне номер руководителя Мерль в Библиотеке Конгресса и включила громкую связь. Беседа прошла именно так, как и предвидела Мерль.

Как она и обещала.

– Итак, укрытие у нас имеется, – сказал Кондор, когда она повесила трубку.

– На какое-то время, – добавила Фэй.

– Ты получаешь какие-нибудь газеты? – спросил Кондор, обращаясь к Мерль.

– Мы можем заглянуть в Интернет… – начала было Фэй.

– Я человек старой школы, – перебил ее Кондор. – Если человек подписан на газету, ее лучше забрать, чтобы ни у кого не возникло ненужных вопросов.

– Мне приносят «Вашингтон пост», – сказала Мерль. – Ее доставляют в вестибюль и оставляют там целую стопку.

Кондор взглянул на Фэй.

Она сунула руку за спину, достала из-за пояса брюк пистолет сорок пятого калибра и передала ему. Накинула плащ, чтобы прикрыть кобуру с оружием на боку и скрыть бронежилет, взяла ключи от квартиры и оставила Мерль и Кондора вдвоем.

Спустившись по лестнице с пятого на первый этаж, она чуть приоткрыла дверь, ведущую в вестибюль, и осторожно заглянула в образовавшуюся щель. Вестибюль был пуст. Никто не выстрелил в нее, когда она, избегая объективов камер наблюдения, проскользнула к столу, на котором лежали газеты, взяла одну из стопки и прошла к лифту. Нажав на кнопку вызова, она вздохнула с облегчением, когда двери лифта открылись – в кабине никого не было. Нажав на кнопку шестого этажа, она поднялась наверх, затем спустилась на два лестничных пролета и осторожно постучала в дверь 513-й квартиры.

Кондор впустил ее и взял у нее из рук газету. Фэй быстро заперла дверь.

– Мой прогноз – полное молчание, – сказал Кондор.

– Вряд ли, – возразила Фэй. – Было слишком много шума и слишком много суеты на улице, когда все закончилось. Скорее всего что-нибудь будет. Но они скажут, что в интересах следствия детали происшествия не разглашаются.

– Может, и так. – Кондор пожал плечами. – А потом – ограниченные утечки.

– О чем это вы? – поинтересовалась Мерль, сидевшая на стуле в гостиной.

– О том, что будет в «Пост» о вчерашнем происшествии, – пояснил Кондор, разворачивая газету.

Они нашли то, что искали, на первой странице раздела «Метро».

Заметка размером с ладонь Фэй явно была втиснута в верстку в самый последний момент. В ней говорилось о том, что на платформе произошла перестрелка между членами двух банд наркоторговцев. В результате шальной пулей была убита случайная прохожая, личность которой пока не установлена. Стражи порядка застрелили одного из преступников. Работавший под прикрытием офицер полиции был тяжело ранен и теперь находился в больнице. Еще один полицейский получил незначительные повреждения. В конце заметки было сказано, что в утреннем движении поездов никаких задержек не предвидится.

– Количество тел не сходится, – заметил Кондор.

– Смотря как считать, – возразила Фэй.

– Наверняка следующим поездом прибыла целая команда, которая успела хоть немного прибраться.

– Это хлопотно и стоит недешево.

– Цена на наши головы растет, – подытожил Кондор.

Фэй включила портативный компьютер Мерль. В электронной версии «Нью-Йорк таймс» она не нашла ничего о перестрелке в метро. Потом просмотрела содержание других онлайн-изданий и изучила сайты местных телеканалов и радиостанций. Многие из них давали практически тот же самый материал, который опубликовала «Вашингтон пост», без каких-либо новых деталей. На нескольких сайтах она нашли сделанные на камеры мобильных телефонов фотографии машин «Скорой помощи» и полицейских патрульных автомобилей с работающими мигалками, припаркованных около входа на станцию.

В социальных сетях она обнаружила несколько постов, в которых рассказывалось о двух вандалах, ворвавшихся в ресторан на велосипедах и перебивших большое количество посуды. Один из постов содержал одиннадцатисекундное видео. На нем были отчетливо слышны звон и лязг бьющихся тарелок и невнятные возбужденные выкрики, а также видна спина мужчины в бордовой куртке, мчащегося на велосипеде по ресторанному залу мимо изумленных посетителей. Кто-то из участников возникшей по поводу происшествия дискуссии связывал этот случай с увеличением количества граффити на стенах прилегающих к ресторану кварталов. Другой делал вывод, что «в Америке произошли серьезные социальные изменения» – на том основании, что один из вандалов был белым, а следовательно, данный хулиганский поступок не имел четко выраженного расового подтекста. Дальше дискуссия сменила направление и завертелась вокруг чьего-то утверждения о том, что поблизости от ресторанов ускоренными темпами плодятся крысы.

– Значит, никто не знает, что происходит, – сказала Мерль.

– Включая нас, – заметил Кондор. – Думаю, дальше последует что-то вроде информационной бури. Множество версий – и все якобы основанные на фактах, но на самом деле ложные.

– И что же нам теперь делать? – поинтересовалась Мерль.

Фэй посмотрела на нее, потом перевела взгляд на Кондора.

Кондор, в свою очередь, взглянул на Фэй, потом на Мерль, затем снова на Фэй. И пожал плечами.

– Нет, – сказала Мерль.

Глава 23

«Излишняя хитрость… приводит к тому, что начинают происходить странные вещи».

Дао дэ цзин. Книга Пути и Достоинства

– Я не позволю вам двоим решать, что будет дальше, без моего участия, – заявила Мерль.

Правильно, мысленно похвалил ее Кондор. Смело, четко и ясно. И тут же сказал себе, что будет лучше, если он будет скрывать, что гордится ею.

– Нам не хотелось бы напоминать вам, что вы в этом разговоре слова не имеете, – жестко сказала Фэй.

– Мы с вами в одной лодке, – возразила Мерль. – Да, конечно, я ваша пленница или, если хотите, заложница – но и нечто большее.

– Что вы имеете в виду? – не поняла Фэй.

– Боюсь, у того, что я имею в виду, нет названия. Я – женщина, которую вы захватили, и я хочу, чтобы ваши проблемы разрешились. Я готова делать то, что для этого необходимо. Но я ведь нужна вам как человек, который облегчит поиски решения, а не как еще одна проблема.

– Эту еще одну проблему легко может решить одна пуля.

Кондор напрягся.

– То же самое можно сказать и о вас обоих, – заметила Мерль и поставила опустевшую чашку на стеклянный столик. – Я не знаю, кто ваши противники и что они от вас хотят… кроме того, что они хотят вас убить. Но ясно одно: то, что случится с вами, случится и со мной. – На губах хозяйки квартиры появилась улыбка. – Вы ведь прекрасно понимаете, что я – ваш единственный союзник.

– Союзник – слишком сильное слово для данного случая, – с неприязнью в голосе сказала Фэй.

– Так или иначе, – продолжила Мерль, – вы должны придумать способ добиться того, чтобы все мы оказались в безопасности. А для меня вы должны изобрести что-то вроде локальной программы защиты свидетелей.

Фэй и Кондор рассмеялись.

– Я уже был под защитой такой программы, – сказал Кондор. – И в итоге оказался здесь.

– Значит, придумайте что-нибудь получше. Мы не можем ждать их следующего хода. Особенно если ваши противники действительно так могущественны, как вы говорите.

– Ты явно к чему-то ведешь, – сказал Кондор.

– Похоже, у вас есть какой-то план, – согласилась с ним Фэй.

– У каждого из нас есть план, но в нашей ситуации это мало что значит, – сказала Мерль. – Я, то есть мы… должны найти способ остаться в живых. Было бы неплохо, если бы нам удалось убедить кого-нибудь из представителей власти вам помочь. У меня есть знакомый сенатор, который мне кое-что должен. Я могу напомнить ему об этом. Думаю, он согласится выполнить мою просьбу – либо из чувства вины, либо из боязни, что, если он откажет, я могу ему серьезно навредить. Так или иначе, я могу обратиться к нему только один раз. У него большие возможности. Так что думайте.

– И ты пойдешь на это? – спросил Кондор.

– У меня нет выбора.

– Сенаторы умеют нажимать на кнопки, но это не те люди, которые спасают кому-то жизнь.

– Но он может позвонить кому-нибудь, потребовать…

– Важно, чтобы он позвонил не кому-нибудь, а именно тому, кому нужно, – возразила Фэй. – Тот, к кому он обратится, должен будет не только решить, что нужно делать, но и дать ответ на вопрос, на что власти пойдут, а на что нет. Даже если ваш сенатор готов действовать по щелчку ваших пальцев, это вовсе не означает, что ему удастся убедить других в необходимости нам помогать. К тому же вся его власть – в кабинетах и коридорах, но не на улицах. Но все же имейте его в виду на тот случай, если нас возьмут в кольцо.

– Какое кольцо?

– Если на нас все же выйдут и попытаются с нами разделаться, было бы неплохо, если бы ваш сенатор смог направить нам на помощь каких-нибудь хороших или хотя бы нейтральных парней, которые вывели бы нас из-под удара. Чтобы мы могли продолжить действовать и выяснить наконец, что же на самом деле происходит.

– У вас есть какой-то другой, более перспективный способ решить эту задачу, чем тот, который предлагаю я? – осведомилась Мерль, глядя на Фэй.

Кондор тоже посмотрел на свою молодую напарницу с «глоком» в кобуре на боку.

И увидел на ее лице выражение, которое могло означать только одно: ДА.

Глава 24

«Колесо крутится и крутится…»

Уолтер Бекер и Дональд Фейгин. «Сделай это снова» (группа «Стили Дэн»)

Фэй скорчилась на заднем сиденье машины, припаркованной в квартале от дома, в котором находилась квартира Мерль. В лицо ей дул прохладный ветер через дыру, оставшуюся на месте бокового стекла передней двери со стороны тротуара, которое она, стараясь действовать как можно тише, разбила через семнадцать минут после того, как они отправили Мерль с миссией.

Мерль уехала одна на своей машине, без какого-либо контроля с их с Кондором стороны.

Было 11:23. Мерль отсутствовала уже два часа сорок три минуты. Для жителей Вашингтона, федеральный округ Колумбия, это был обычный апрельский день: бездонное синее небо, запах распускающейся весенней листвы. После того как многие жители близлежащих кварталов разъехались на работу, у тротуаров появились свободные места для парковки. Фэй не случайно выбрала машину с запыленным, покрытым зеленоватым слоем пыльцы лобовым стеклом и ворохом сухих листьев, скопившихся под днищем. Автомобиль явно принадлежал кому-то, кто предпочитал ездить на работу на метро.

«До того, как мы начнем действовать, у Мерль осталось семнадцать минут», – подумала Фэй.

Провожая Мерль, они оставили у себя ее сотовый телефон.

– А если что-то пойдет не так? – спросила она.

– Все уже пошло не так, – ответил Кондор. – Ты должна попытаться вернуть все на круги своя.

– Нет, – возразила Мерль, – моя цель состоит в том…

– Мы знаем, в чем состоит ваша цель, – перебила ее Фэй. – Придерживайтесь плана.

– Нужно, чтобы все пошло именно так, как мы рассчитываем, – намного мягче сказал Кондор.

Мерль посмотрела на обоих, потом сфокусировала взгляд на Кондоре и ответила:

– Сделаю для этого все возможное.

Они вручили ей тысячу долларов наличными.

На прощание Мерль крепко обняла Кондора. Фэй ожидала этого. И очень удивилась, когда затем хозяйка квартиры обвила руками и ее тоже и держала в объятиях до тех пор, пока она не похлопала Мерль по спине.

– До встречи, – сказала Мерль.

Затем она шагнула через порог, и дверь за ней закрылась с негромким щелчком.

Выждав несколько секунд, Фэй положила в свой рюкзак переносной компьютер Мерль и ее сотовый телефон, а также элементы питания от стационарных телефонов. Без них телефоны могли принимать сообщения на автоответчик, но с них никто никуда не мог позвонить.

Кондор снова надел кожаную черную куртку и черные джинсы. Под мятой голубой рубашкой Фэй заметила край термомайки. На ногах у Кондора были похожие на кроссовки черные туфли на шнурках, завязанных особо надежным узлом, которому обычно отдавали предпочтение альпинисты и спецназовцы. Кобуру с пистолетом сорок пятого калибра Кондор приладил к поясу с правой стороны. Там же, справа, прицепил к ремню пружинный нож, а слева – патронташ с тремя снаряженными магазинами, причем ухитрился сделать это так, что оружие и запасной боекомплект оставались назаметны даже тогда, когда куртка была расстегнута.

Фэй прихватила с собой «глок» и две запасные обоймы. Ты должна была застрелить тех типов в метро. Ты должна была их убить – у тебя не было другого выхода. В рюкзаке Фэй лежали также две светошумовые гранаты из арсенала спецназа, глушитель к пистолету, тонкий черный фонарик и алюминиевый футляр в виде трубки размером с сигару – в нем лежали отмычки. Приспособление для ускоренной перезарядки утраченного револьвера тридцать восьмого калибра она оставила на стеклянном кофейном столике в гостиной.

Потом они с Кондором отправились на улицу.

Продолжая прятаться на заднем сиденье взломанной ею машины, Фэй снова посмотрела на часы: оставалось пятнадцать минут.

Чуть приподнявшись над спинкой переднего сиденья, она окинула взглядом тротуар, ведущий к дому Мерль. Поодаль, рядом с перекрестком, находилась детская площадка с качелями на цепях. На территории площадки, где в этот момент не было ни души, вплотную друг к другу росли несколько деревьев. Где-то за ними скрывался Кондор. Он должен был придумать предлог для своего пребывания там на случай появления какой-нибудь няни с ребенком, которой он мог показаться подозрительным. Но пока не только площадка, но и ее окрестности были совершенно пустынными.

Осталось четырнадцать минут.

Фэй перевела взгляд на зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что никто с оружием в руках не подкрадывается к машине с тыла, прячась за другими припаркованными у тротуара автомобилями. Что касается противоположной стороны улицы, то там она при всем желании не могла бы разглядеть ничего, кроме таких же припаркованных машин.

Обзор почти никогда не бывает идеальным.

Со своего наблюдательного пункта на детской площадке Кондор мог следить за движением автомобилей в противоположном направлении.

Осталось одиннадцать минут.

Десять.

За девять минут до обозначенного срока перед домом остановился, сверкнув тормозными сигналами, красный «Форд». Дверь со стороны водителя открылась, и из машины вышла Мерль.

Одна. Она посмотрела сначала в ту сторону, откуда приехала, потом в противоположную – туда, где пряталась во взломанной машине Фэй. Не зная, что за ней наблюдают, Мерль держалась совершенно естественно. Хорошо.

Почему у нее в руках два пакета?

Заперев машину, Мерль прошла по тротуару к дому. Походка ее не отличалась изяществом – нервное напряжение все же сказывалось. Фэй видела, как она вошла в вестибюль.

Вызов, ожидание лифта и подъем на нем на пятый этаж должны были занять минуты две. Фэй внимательно наблюдала за подходами к дому, чтобы вовремя заметить того, кто последует за Мерль.

Войдя в квартиру, она обнаружит, что в ее жилище никого нет. И поймет, что мы ушли. И что она тогда будет делать?

Фэй решила дать ей еще семь минут, чтобы проверить, останется ли она дома или же выбежит на улицу и попытается привлечь чье-нибудь внимание. А заодно посмотреть, не привела ли она с собой группу захвата и не обнаружит ли эта группа себя, если Мерль решит сообщить по выданному ей спецназовцами мобильному телефону, что объект потерян.

Семь минут на все про все – таков был план Фэй и Кондора.

Но Кондор не мог ждать. Или время для него текло быстрее.

За две минуты до того, как отпущенные Мерль семь минут истекли, Кондор покинул свой наблюдательный пункт и показался на улице. Будучи профессионалом, он, направляясь к дому, ни разу не взглянул в сторону Фэй.

Ничего не произошло. Не было ни рева двигателей, ни криков команд. Никто не выстрелил в Кондора, который беспрепятственно дошел до подъезда и исчез в вестибюле дома, где жила Мерль.

Фэй решила выждать еще пять минут. Когда они прошли, она выскользнула из машины и вскоре оказалась в квартире, где уже находились Кондор и Мерль.

– Вы мне не поверили, – сказала хозяйка квартиры, неприязненно глядя на нее.

– В сложившейся ситуации в этом нет ничего удивительного, – ответила Фэй.

– Я ведь говорил тебе, – вмешался в разговор Кондор. – Тебя могли схватить…

– Или я могла позвонить кому-нибудь и выдать вас, – резко бросила Мерль. – Вот, значит, как вы рассуждаете.

– Мы должны так рассуждать, – сказала Фэй.

– С нашей стороны это была всего лишь мера предосторожности, – пояснил Кондор. – Вполне естественный ход в нашем положении.

– А я вот пыталась сделать такой естественный ход, который помог бы всем нам, – с раздражением пробормотала Мерль.

– Мы знаем, – заверила ее Фэй. – И что же вы…

– Я обеспечила нас ланчем, – перебила ее Мерль, кладя один из пластиковых пакетов на кухонную стойку.

Фэй впилась взглядом в другой – тот, сквозь стенки которого просвечивали четыре коробки с сотовыми телефонами.

– И еще я раздобыла побольше наличных, – сказала Мерль. – Сняла через банкомат.

Фэй нахмурилась.

– А вот это… – начала было она, но Кондор не дал ей закончить.

– В этом нет никакого риска до тех пор, пока ее не связали с нами, – сказал он. – Молодец.

– Ура! – воскликнула Мерль и метнула торжествующий взгляд в сторону Фэй.

Та быстро включила и настроила три довольно дорогих телефона.

– Хотите взглянуть на чеки? – спросила Мерль. – Я сделала все так, как вы сказали – оплатила три телефона отдельными транзакциями, а еще один аппарат, дешевый, купила в другом магазине. На мне все время была бейсболка и солнцезащитные очки.

– Вы что, думали, мы будем проводить аудит ваших покупок? – удивленно подняла брови Фэй.

Мерль улыбнулась и, взглянув на нее, сказала:

– На всякий случай я приготовилась и к этому.

Они перекусили купленной Мерль едой из китайского ресторана, торговавшего навынос. Прожевывая холодную лапшу с кунжутом и кусочки брокколи, Фэй наблюдала, как двое пожилых людей радушно угощают друг друга сомнительным лакомством. Когда с едой было покончено, она сложила картонные упаковки из-под лапши и коробки от сотовых телефонов обратно в пластиковый пакет и отнесла его, свой рюкзак и кредитную карточку, незаметно извлеченную из кошелька Мерль, в спальню.

Вернувшись на кухню, она сказала:

– Пойду проверю аппаратуру, уничтожу мусор и приму душ.

– Я подежурю, – кивнул Кондор.

Затем, как Мерль и ожидала, Фэй закрыла за собой выкрашенную в белый цвет дверь спальни.

Фэй потребовалось одиннадцать минут, чтобы, используя кредитную карту Мерль, войти на нужный веб-сайт, который она нашла, пока сидела во вскрытой машине и выполняла функции наблюдателя, и сделать то, что, как она надеялась, должно было сработать. Затем она отправилась в душ и, пока струи горячей воды били ей в лицо, позволила себе ненадолго – всего на несколько мгновений – расслабиться и поплакать. Это помогло. Вода тут же смывала слезы, унося в сток излишнее напряжение, давая отдохнуть измученному тревогой и страхом сердцу.

Потом, приведя в порядок себя, свою одежду и снаряжение, Фэй присоединилась к остальным и сразу же отправила Мерль в спальню паковать то, что они собирались взять с собой. Когда женщина отправилась выполнять поручение, Фэй вернула принадлежавшую ей кредитную карточку обратно в кошелек.

Кондор, увидев это, нахмурился, но промолчал.

Все же он настоящий профессионал.

Через семь минут после этого все трое покинули квартиру.

Был четверг, 2:17 пополудни обычного апрельского дня.

Улица Рок-Крик-паркуэй находится в северо-западной части Вашингтона и идет вдоль реки, следуя ее плавным изгибам. Сев в свой «Форд», Мерль поехала по этой улице на север. Кондор расположился рядом с женщиной на переднем сиденье, Фэй – на заднем, причем лежа, так, чтобы ее нельзя было увидеть снаружи. При беглом взгляде на автомобиль наблюдатель заметил бы лишь пару пожилых людей, возможно, супругов, с совершенно невинным видом направлявшихся куда-то по делам.

За окном красного «Форда» потянулись поля для гольфа.

– Чисто! – сказал Кондор.

Машина начала притормаживать. Когда она почти остановилась, Фэй, открыв заднюю дверь, выпрыгнула на дорогу. Автомобиль сразу же прибавил газу, оставив ее одну.

Через две минуты Фэй была уже на пересечении с Шестнадцатой улицей. Свернув направо, она прошла чуть больше двухсот метров, оставив позади себя военный медицинский центр имени Уолтера Рида с камерами наблюдения, и двинулась мимо жилых зданий в сторону находившегося в пятидесяти кварталах от нее Белого дома. Две сотни шагов в этом направлении – и она, перейдя на другую сторону оживленной улицы, пошла в обратном направлении.

Достав дешевый одноразовый мобильник, она на ходу набрала номер, который запомнила менее сорока восьми часов назад.

На втором гудке трубку сняли, но ничего не ответили. Послушав немного тишину, Фэй спросила:

– Сэми, это ты?

– Где ты находишься? – послышался в динамике знакомый голос. – С тобой все в порядке? Что ты…

– Зачем ты послал за мной ликвидаторов, Сэми?

– Это не наши люди! Они нас опередили. А Кондор с тобой? Ты…

– Кто они такие?

– Мне это неизвестно.

– Чушь! Ты сидишь в самом центре этого механизма, ты им руководишь. Они были прекрасно обучены и экипированы. Это настоящие профессионалы. И ты мне говоришь, что не знаешь, кто они?

– Я никогда ни с чем подобным не сталкивался. Ну один, ну два. Но у нас целых четыре покойника, личность которых мы не можем установить. Мы использовали все каналы – и наши, и натовские, и Интерпола. Ничего! Ни в одной базе нет ни их отпечатков пальцев, ни образцов ДНК. Программа установления личности по внешним признакам тоже нам не помогла. Это какие-то призраки.

– Что происходит, Сэми?

– Это ты мне скажи, детка, чтобы мы оба об этом знали.

Где-то вдали, справа от себя, Фэй услышала завывание полицейской сирены.

– Против нас в этой игре по меньшей мере еще два призрака, Сэми.

– Откуда ты об этом знаешь?

– Я удивляюсь, почему ты об этом не знаешь.

– Расскажи мне про Кондора. С ним все в порядке? В каком он состоянии, как он…

– А я думала, ты беспокоишься обо мне.

– У нас с тобой одни и те же цели, Фэй, и тебе это прекрасно известно. Ты же меня знаешь, в конце концов.

Фэй ничего на это не ответила.

– Подумай как следует, Фэй, – снова заговорил Сэми. – Я же сказал тебе: что-то пошло не так. Именно поэтому я и отправил тебя на улицы одну, без подстраховки. И я был прав!

– Поздравляю.

– Как мы…

– Что значит «мы», Сэми? Раньше это означало «ты и я», а теперь это понятие включает еще и команду ликвидаторов.

– Я не понимаю, где и как мы прокололись. Может, нашим противникам просто повезло. Может, ты…

– Прекрати скармливать мне всякое дерьмо, Сэми.

– Пока я не могу обещать тебе, что в ближайшее время мы выясним, кто они и каковы их цели. Скажи мне, что ты собираешься делать дальше?

– Я намерена сдаться.

– Отлично. Где и когда? Вместе с Кондором – я правильно понимаю? Что я должен…

Фэй нажала на кнопку отбоя. Потом отсоединила от телефона аккумулятор и бросила его и корпус аппарата в ближайший мусорный бак, перешла на другую сторону улицы и вышла к полям для гольфа и улице Рок-Крик-паркуэй. Не успела она пройти по тротуару и двадцати шагов, как ее нагнал красный «Форд». Фэй открыла заднюю дверь и скользнула внутрь. Машина резко прибавила скорость.

– Он все отрицает, – сообщила Фэй Кондору, лежа на заднем сиденье. – Не знаю, правду он говорил или лгал, замешан он во всем этом или нет, но по крайней мере он и те, кто за ним стоит, будут теперь исходить из одного: что я – точнее, мы – собираемся сдаться. Они, конечно, бросят на улицы множество людей, само собой, определят место, откуда я звонила, но в любом случае сосредоточат все усилия на двух наиболее вероятных местах нашего появления: это комплекс «Z» и штаб-квартира ЦРУ в Лэнгли. Хорошие парни оцепят там все и будут готовы вывернуться наизнанку, чтобы только мы попали внутрь периметра. Плохие парни тоже будут ждать нас там же в надежде прикончить из снайперского оружия, как только мы появимся.

– Раз вы говорите мы, это означает… – прошептала Мерль.

– Думаю, о вас они ничего не знают.

– Тогда я могу просто…

Мерль так и не решилась закончить. Молчание Кондора и Фэй было весьма красноречивым.

– Я могу вести машину, – сказала она после долгой паузы. – Я вас отвезу туда, куда вы скажете.

Они нашли подземную парковку с повременной оплатой в двух кварталах от цели. Мерль отдала охраннику деньги за трое суток вперед. Затем, спустившись по спиральному съезду вниз, она поставила «Форд» на одно из свободных мест, обозначенных желтыми линиями. Все трое вышли из машины. Хлопки дверей громким эхом разнеслись под бетонными сводами. На стоянке, освещенной люминесцентными лампами, пахло бензином и машинным маслом. На том уровне, который они выбрали, стояла еще примерно дюжина автомобилей. Бетонные стены отбрасывали густые черные тени.

– Никогда не любила подобные места, – пробормотала Мерль.

– По крайней мере здесь нас не обнаружат беспилотники, – сказала Фэй.

– Вполне возможно, что один из них уже наметил себе в качестве цели здание над нами. Одна ракета – и обломки похоронят под собой всех и вся.

– До чего вы все-таки жизнерадостные люди, – съязвила Мерль.

Выйдя на улицу, они двинулись вперед в оптимальном для данного случая боевом порядке: Мерль с внешней стороны тротуара, Кондор со стороны домов, Фэй между ними. На всякий случай Кондор поднял воротник кожаной куртки.

Им надо было пройти всего два квартала, не будучи замеченными, узнанными и застреленными.

В середине дня пешеходов на улице было мало, но все же достаточно, чтобы троица не бросалась в глаза. Придя на место, они сделали небольшую передышку. Охранника в вестибюле здания не оказалось, привратника тоже, так что их никто не видел.

Фэй первой прошла к лифту. Когда все трое вошли в кабину, она нажала на кнопку. Лифт тронулся.

– Приготовься, – сказала она Кондору.

Когда мужчина, которого она еще совсем недавно обнимала, достал пистолет сорок пятого калибра, глаза Мерль широко раскрылись от испуга. Опустив руку, Кондор прижал пистолет к правому бедру. Фэй услышала щелчок – ее напарник снял оружие с предохранителя.

Лифт остановился, двери разъехались в стороны. Фэй прыгнула вперед и, сделав перекат, бросила быстрый взгляд направо и налево, держа оружие наготове, затем взяла под контроль левую сторону коридора. Следом за ней из кабины появился Кондор. Перекат – и он держит под прицелом пространство справа от лифта.

– Чисто! – прошептала Фэй.

После этого в коридор осторожно вышла Мерль.

– Держитесь между нами, – тихо сказала ей Фэй. Затем все трое двинулись по коридору мимо закрытых дверей.

«Оставайтесь закрытыми», – мысленно взмолилась Фэй.

Когда они дошли до нужной им двери. Кондор жестом приказал Мерль встать у противоположной стены коридора, а сам расположился сбоку от дверного проема, держа пистолет таким образом, что при необходимости у него была возможность послать пулю в любом направлении.

Фэй, достав отмычки, занялась замками. Первый щелчок раздался через тридцать секунд. Второй замок был вскрыт еще через пятнадцать. Открыв дверь, она шагнула внутрь помещения и шепотом позвала остальных. Первой за Фэй последовала Мерль, за ней – прикрывающий группу с тыла Кондор. Фэй закрыла дверь и снова заперла ее.

Они были внутри.

– Как быстро, – прошептала Мерль.

– Мне приходилось заниматься этим раньше, – тихо сказала Фэй.

Глава 25

«…ты встал между ними…»

Ситизен Коуп. «Пуля и цель»

Кондор направил ствол пистолета в лицо светловолосому мужчине и сказал:

– Ты не тот, кого я ожидал увидеть.

Голубые глаза испуганно заморгали за стеклами очков. Мужчина застыл, стоя посреди комнаты и глядя на пистолет, который держал в руке неизвестно как оказавшийся в его квартире незнакомец. Вооруженный человек закрыл входную дверь, по-прежнему направляя оружие на хозяина квартиры, которому в эту минуту казалось, что черный канал ствола имеет диаметр баскетбольного мяча.

Блондин снова моргнул и сказал:

– Ваш визит для меня тоже сюрприз.

– Вы оба – именно те парни, которые должны были оказаться в это время в этом месте, – сказала стоящая в другом конце комнаты Фэй.

– Не стреляйте в него, – тихо прошептала Мерль, однако Кондор ее услышал.

– Кто бы вы ни были, леди, мне близка ваша позиция, – сказал блондин, после чего, обращаясь уже к Фэй, добавил: – Вообще-то я жду тебя.

Кондор ухмыльнулся.

– Это Крис Харви, – несколько смущенно сказала Фэй. – Крис, познакомься с… Можешь называть его Кондором. А это Мерль.

– Скажи, а не мог бы он… э-э… опустить оружие?

Он не из трусливых.

Кондор убрал пистолет в кобуру и протянул превосходившему его ростом молодому человеку руку.

Почему Фэй держится на расстоянии? Впечатление такое, будто она… испытывает смущение. Стыд. Испуг.

– Вообще-то я все сделал так, как ты написала в своем послании, – сказал Крис зеленоглазой женщине, которая в этот момент прятала в кобуру «глок». – Сразу после работы отправился домой и не пытался выходить с тобой на контакт.

– Ты рассказывал об этом кому-нибудь? Ну, о моей просьбе? – спросила Фэй.

Молодой человек отрицательно покачал головой.

Она бросилась к нему и со словами «Прости меня!» уткнулась ему в грудь.

Крис поцеловал ее в макушку, потом еще раз, после чего сказал:

– Как бы то ни было, будем считать инцидент исчерпанным.

– Нет, он не исчерпан, – сказала Фэй, отстранившись и сделав шаг назад.

«Мне приходилось бывать в твоей шкуре», – подумал Кондор.

Все четверо уселись на стулья, стоящие вдоль стеллажа, на котором располагался дорогой музыкальный центр.

– Мне очень жаль, но ситуация такова, что ты подвергаешься очень серьезному риску – под угрозой твоя жизнь, твоя карьера… Я говорю совершенно серьезно! – начала Фэй.

– Вид пистолета твоего приятеля уже убедил меня, что это не шутки, – заметил Крис.

– Это совершенно не смешно, – сказала Фэй, стараясь сдержать улыбку.

– Будет лучше, если мы все же не будем терять чувство юмора.

– Ты юрист и должен знать, что мы уже нарушили и еще нарушим множество разных законов и инструкций, но… ты достаточно опытен, чтобы понять, что на то есть причины, – сказала Фэй.

Затем она изложила Крису события последних дней, лишь частично пояснив, кто такой Кондор, и дав понять, что Мерль не имеет ко всему этому прямого отношения и действует в соответствии с их указаниями. Всю вину, всю кровь она взяла на себя.

– А теперь нам нужен ты, – сказала она, глядя Крису в глаза.

– Завтра, – вмешался в разговор Кондор. – Ваша помощь потребуется нам завтра.

– Послушайте, – сказал Крис, глядя на него, и слегка нахмурился, – что вы имели в виду, когда сказали, что я не тот, кого вы ожидали увидеть? Это моя квартира, я здесь живу, а эта девушка… моя девушка.

– Если судить по ее рассказам, вы должны быть еще выше ростом, – сказал Кондор.

На губах Криса появилась улыбка. Молодой человек покраснел и уставился в пол. Фэй тоже потупилась.

Наконец, справившись со смущением, Крис поднял глаза.

– Я все понял. Видите ли, я занимаюсь своим делом не только потому, что это просто работа. Я вовсе не мечтаю сделать карьеру любой ценой. Но уж если я за что-то берусь, я стараюсь выкладываться полностью.

– Я… Ну, в общем, ты знаешь, – пробормотала Фэй.

– Да. Знаю. Но сейчас важно понимать, что это за история, в которую вы влипли, – сказал Крис и посмотрел на Кондора. – Скажите, а если оставить за скобками все остальное, то почему вы хотите, чтобы я что-то сделал именно завтра?

– Потому что завтра пятница, – ответил Кондор.

Фэй быстро ввела молодого человека в курс дела, насколько это было возможно. Слушая, он ослабил узел галстука.

– Да, – согласился Крис, когда она закончила, – тогда это в самом деле нужно сделать завтра.

– А что мы будем делать сегодня вечером? – спросила Мерль.

Весь вечер собравшиеся ели замороженную пиццу, пили пиво (в холодильнике у Криса оказалась упаковка из шести банок), много говорили и много молчали. В их взглядах можно было прочесть множество разных вопросов. И еще – надежду. Они воспользовались компьютером Криса, чтобы получше спланировать свои завтрашние действия, в том числе посвятили много времени изучению карт в поисковике «Гугл».

Кондор внимательно осмотрел быстро пропитавшееся запахом теста, колбасы, перца и томатного соуса жилище Криса. Это была самая обыкновенная, сравнительно небольшая квартира с одной спальней – еще одно место, где Кондору не хотелось бы умереть.

«Его жилье похоже на мое», – подумал он.

Музыкальный центр с большими динамиками. Дорогой компьютер. Полки с дисками, разложенными по категориям. На стене – фотографии в рамках. Мать, отец, брат, две сестры – одна старше Криса, другая младше. И еще художественные снимки. В одной из рамок Кондор увидел фото с обложки номера журнала «Нью-Йоркер», вышедшего в свет вскоре после событий 11 сентября 2001 года. Это был черно-белый снимок: на фоне темно-серого неба – угольно-черные силуэты башен-близнецов Международного торгового центра в Нью-Йорке. На книжных полках юридическая литература, беллетристика, два томика стихов Камю. Небольшой телевизор, соединенный с проигрывателем DVD. В спальне – одноместная кровать. В платяных шкафах – полдюжины костюмов, несколько спортивных пиджаков, галстуки, рубашки из прачечной в пластиковых чехлах и несколько пар спортивной обуви.

– Это для алтимат фрисби, – шепнула ему на ухо Фэй. Кондор не понял, о чем речь, но счел этот комментарий неважным.

Ты тоже мог бы жить так.

Или почти так.

Но безумие, которое ты несешь в себе и с собой, скорее всего, вскоре разрушит царящие здесь порядок и гармонию.

Кондор перевел взгляд с еще остававшихся на столе пяти кусков пиццы на сидевших рядом на полу Криса и Фэй и, обращаясь к молодому человеку, спросил:

– У вас в последнее время не было ощущения, что за вами кто-то наблюдает?

– Э-э… нет.

– На работе не было ничего необычного? Чьи-нибудь косые взгляды, неизвестно откуда взявшиеся незнакомые люди? Или, может быть, наоборот, кто-нибудь из ваших знакомых, с кем вы давно не виделись, вдруг ни с того ни с сего появился в вашем ближайшем окружении?

– Да нет, никого такого – если не считать вас. И не следит за мной никто. Я, во всяком случае, не замечал.

– Кто-нибудь всегда следит за вами. Вопрос только в том, кто это и с какой целью он это делает.

– Крис, – заговорила Фэй, – скажи, если бы нас… если бы меня здесь не было, все было бы так же, как сейчас?

– Ты хочешь спросить, не делаю ли я сейчас чего-то необычного, такого, на что мог бы обратить внимание ненормальный, замечающий такие вещи?

– Я замечаю такие вещи, – сказал Кондор.

– Понимаю, – сказал Крис, склонив голову набок. – Нет, сегодня все не совсем так, как обычно. В четверг по вечерам я обычно не ем пиццу в компании друзей – это не совсем типичное для меня времяпрепровождение. Скорее я пошел бы перекусить в городе или отправился играть в свою любимую игру… – Молодой человек сделал паузу и, взглянув на Фэй, улыбнулся: – Но именно в последнее время вечерами я вел себя примерно так же, как сейчас. Сидел дома в ожидании звонка от кое-кого.

– Чем эти последние вечера отличались от сегодняшнего? – поинтересовался Кондор.

– Они были более шумными. Я включал какую-нибудь музыку или спортивную передачу. В общем, всегда был какой-то шумовой фон.

– Пусть он будет и сейчас, – попросил Кондор.

Крис взял пульт и быстро пробежался пальцами по кнопкам. Из динамиков зазвучала синкопированная композиция, исполняемая на электрогитарах и скрипках, на которую через несколько тактов наложились мужские голоса. Мелодия была из тех, которые радиостанции ежедневно выдают в эфир сотнями и которые почти не отличаются друг от друга, но тем не менее кажутся приятными.

Кондор встал и протянул руку Мерль.

– Потанцуй со мной, – сказал он.

Она взглянула на него с изумлением.

– Что?

– Когда еще нам представится такая возможность. Потанцуй со мной.

Ее голубые глаза заблестели от слез, но отказать она не смогла и тоже встала. Кондор взял ее левую руку в свою правую, прижался к ней всем телом так, что она почувствовала, как кобура его пистолета давит ей на левый бок, и повел по комнате в танце. Шаг, шаг, скольжение, шаг, шаг, скольжение. Музыка все играла, и Мерль спрятала лицо на груди Кондора, намочив слезами его голубую рубашку. Он чувствовал тепло ее тела, запах седеющих светлых волос и продолжал двигаться под музыку, которую сам никогда бы не выбрал и которая, пожалуй, годилась только для этого танца. Первого и, наверное, последнего танца двух пожилых людей под удивленными взглядами молодых мужчины и женщины, которые по возрасту могли бы быть их детьми.

– Я боялся, что ты не вернешься, – прошептал Кондор так тихо, что его никто не мог услышать, кроме Мерль.

Ее голова чуть шевельнулась у него на груди.

– Прости. Забудь об этом. И постарайся не волноваться, – сказал он.

– Я стараюсь, – шепнула она. – Стараюсь, как могу.

Наконец композиция кончилась. Рано или поздно это всегда случается. Танцующие остановились.

Кондор бросил взгляд на сидящую на полу Фэй, которая боролась с дремотой.

– Теперь нам с тобой придется рискнуть, – сказал он.

– Что? – переспросила Мерль, стоявшая совсем близко от него, так близко, что он по-прежнему чувствовал тепло ее тела.

– Нам надо провести занятия. Кое-кто должен кое-чему научиться.

– О чем вы? – не понял Крис.

– Вам могут потребоваться навыки в обращении с оружием, которых у вас пока нет, – пояснил Кондор.

После этого на протяжении тридцати семи минут они с Фэй, используя в качестве учебных пособий «кольт» и «глок» и то и дело нарушая правила безопасности Национальной стрелковой ассоциации, учили Мерль и Криса пользоваться предохранителем, заряжать и разряжать оружие, передергивать затвор и целиться. Это помогло достигнуть по меньшей мере одной цели – ликвидировать мистический страх перед оружием, который до сих пор испытывали оба ученика. Они узнали, что нужно делать, чтобы изготовиться к стрельбе, из каких позиций она ведется, как нужно дышать, чтобы попадать в цель. Обычно инструкторы не проводят таких занятий без практического закрепления полученных навыков, но у Мерль и Криса возможность попрактиковаться вполне могла появиться уже на следующий день. Пока же Кондор и Фэй сочли возможным закончить урок стрельбой без патронов, то есть щелканьем курков – клик! клик!

Убрав наконец оружие в кобуры, Кондор еще раз во всех подробностях изложил план завтрашних действий. Затем он заставил Криса и Мерль повторить все, что он сказал, и задал множество вопросов, суть которых сводилась к одному и тому же: что делать, если вопреки плану произойдет то-то и то-то.

Через какое-то время он заметил, что Фэй теряет концентрацию, и сказал что они полностью готовы к проведению операции, хотя это, разумеется, было неправдой.

На пол в центре гостиной положили два надувных матраца, оставленных сестрой Криса и ее мужем после их визита в его дом. Мерль застелила матрацы простынями, положила на них две подушки и накрыла все это огромным голубым одеялом. Постель для нее и Кондора была готова.

Единственная ванная комната располагалась в холле. Первым ее посетил Крис, затем Фэй. Потом настала очередь Мерль.

Кондор кивнул в сторону спальни, где уже расположился Крис, и сказал Фэй:

– Ты сделала все, что могла. Теперь иди туда и получи все, что можешь получить.

Фэй шагнула в спальню и закрыла за собой дверь.

Мерль вышла из ванной с улыбкой на губах, в которой явственно ощущались усталость и тревога.

Отправляясь в ванную последним, Кондор увидел, что она раздевается, готовясь улечься на импровизированную постель.

Закрыв за собой дверь, Кондор воспользовался туалетом, вымыл руки, почистил зубы, тщательно прополоскал рот и сплюнул воду в раковину.

Отобрал нужные таблетки – сердечные, для мочевого пузыря, обезболивающие, от бессонницы – и проглотил их, запив водой из-под крана. Убедился, что в ванной комнате никого больше нет – ни людей, ни призраков.

Посмотрел на свое отражение в зеркале. И сказал:

– Вот он – ты.

Глава 26

«Сущность любви состоит в предательстве».

Крис Харви

«Не хочу, чтобы это происходило здесь и сейчас», – подумала Фэй, входя в спальню, где ее ждал Крис Харви.

Но в глубине души она знала, что это ложь.

Закрыв за собой дверь, она осмотрела комнату в свете ночника, стоявшего на поцарапанной прикроватной тумбочке. Потом подошла к Крису, протянувшему к ней руки, и сказала:

– Прости меня!

Он обхватил ладонями ее лицо и улыбнулся при виде выступивших у нее на глазах слез.

– Разве у тебя был другой выход?

– Я не должна была впутывать тебя в это. Никоим образом. Это – во-первых.

– Во-первых, я тебя люблю. А во-вторых, так уж сложились обстоятельства.

Она скользнула в его объятия и тихонько, едва слышно шепнула:

– Я тебя люблю.

– Я знаю. – Крис поцеловал ее в лоб, потом прикоснулся губами к ее мокрым щекам и сухим губам. – Ложись скорее, тебе надо поспать. Ты же с ног валишься. Впрочем, нет, это слабовато сказано.

– Да уж, – согласилась Фэй. – Правильно сказать, что я полумертвая от усталости.

Она вытащила голубую блузку из черных брюк, одну за другой расстегнула пуговицы. Потрогала широкий шрам, пересекавший ее живот от паха до солнечного сплетения.

– Ты должен знать, каким образом я получила эту красоту, – сказала она. – Ты этого заслуживаешь.

Расскажи ему.

Париж. Скажи, что это было в прошлом году. Ты все делаешь правильно.

Мосты над серой лентой Сены, великолепные здания, музеи, множество уютных кафе. Женщины, каждая из которых уверена в том, что она красива, и потому действительно великолепно выглядящие. Со вкусом одетые, ухоженные мужчины, среди которых лишь изредка попадается какой-нибудь турист, как правило, смотрящийся на их фоне довольно глупо. Молодая женщина с сумкой от «Эрме» идет по улице вдоль магазинов, торгующих товарами из кожи североафриканского производства, на ходу по сотовому телефону договариваясь о сделке на миллиард евро. В кинотеатрах показывают картины Джона Форда и Франсуа Трюффо, которым больше лет, чем владельцам этих храмов кинематографа. На площади Сталинград, которая давно превратилась в розничный рынок сбыта для крупных наркокартелей, всегда можно купить дозу героина, но при этом парижские дилеры никогда не гарантируют качества.

Но твой Париж – это узкие улочки с выщербленными тротуарами, обветшавшие домишки, владельцы которых по тысяче раз на дню нарушают жилищное и налоговое законодательство. Это толпы арабов и запах вареной козлятины. Вода. Боже мой, ты, наверное, сейчас способна убить за стакан простой воды. Ты пристегиваешь кобуру с «глоком» и прячешь оружие под марокканской блузой, на животе – молочно-белая кожа на нем гладкая, словно атласная. Надеваешь черные брюки спортивного покроя и туфли без каблуков, в которых удобно бегать и драться. На узких тротуарах никто ни на кого не смотрит. Ты носишь коричневые контактные линзы, потому что зеленые глаза грозят тебе разоблачением. К счастью, по местным меркам ты не слишком красива, поэтому никто не обращает на тебя внимания, кроме людей, которым ненавистен твой хиджаб, закрывающий большую часть лица и покрывающий волосы, выкрашенные в черный цвет, – именно такой, какой характерен для уроженок Алжира, за одну из которых ты себя выдаешь.

Шесть недель ты совершенствовала в Лэнгли свой довольно книжный, далекий от разговорного французский.

Семнадцать дней ушло на твое внедрение в Алжире.

Потом долгое путешествие – на кораблях, в поездах. И вот теперь ты в Париже, который знаешь только по учебным фильмам.

Твой оперативный псевдоним – Джамиля.

Настоящая Джамиля была схвачена во время одной из антитеррористических операций ЦРУ, проводившейся в Йемене. Впрочем, возможно, ее проводили сотрудники военной разведки, работавшие на Пентагон. Так или иначе, у Джамили была найдена взрывчатка, и агентство занялось ею вплотную.

В филиале Аль-Каиды, на который она работала, женщинам не доверяли, поэтому знала она очень мало – только то, что ее смертоносный груз и изготовленные по индивидуальному заказу детонаторы должны быть доставлены в Париж.

Специалистам потребовалось четыре недели, чтобы из скудных и недостоверных сведений, которые удалось выудить из Джамили, сложить более или менее целостную картину, однако она мало что добавила к тому, что уже было известно. При этом агентам пришлось оказать на Джамилю весьма серьезное давление – в частности, пообещать сдать ее тем, кого она боялась куда больше, чем американцев, а именно израильтянам или малайзийцам.

Как ты думаешь, что случилось с Джамилей?

Впрочем, тебя это не должно волновать.

Во всяком случае, не во время операции.

Тем более что, как выяснилось, целью готовящихся терактов являются американские объекты в Париже.

Ты все делаешь правильно.

План операции классический. Ты стала Джамилей. Отправилась в Париж и стала ждать звонка на сотовый. Наконец тебе позвонили и назначили встречу. Она проходила в одном из магазинов франшизной сети «Монпри». В отделе косметики ты вошла в контакт с человеком по имени – или кличке – Нёф, что переводится с французского как «девять». Это может означать, что в местную террористическую ячейку входит не менее девяти человек – а может и не означать ничего.

Нёф никогда раньше не встречался с Джамилей. Тебе про него было известно только то, что у него на запястье шрам. Такую примету не разглядишь с помощью камер наблюдения. Нёф сказал тебе, когда будет совершен теракт.

Завтра.

Операция ЦРУ, в которой ты принимаешь участие, сверхсекретная, о ней не знают и не должны знать ни местные спецслужбы и правоохранительные органы, ни американское посольство. Ты и твоя команда должны действовать полностью автономно. Вам известно только то, что атаке подвергнется американский объект – и еще, возможно, объект НАТО. Поскольку во Франции, что вполне естественно, персонал натовских объектов состоит в основном из французов, террористы рассчитывают, что их акция еще и вызовет трения между союзниками по Североатлантическому блоку. Парижу и в самом деле может не понравиться то, что французские подданные становятся разменной монетой в противостоянии Аль-Каиды и американцев. С другой стороны, по некоторым косвенным данным, у террористов имеются некие источники информации во французских спецслужбах. Нетрудно предположить, что в случае успешной атаки Аль-Каиды против американцев в столице Франции эти подозрения могут стать еще одним яблоком раздора между Парижем и Вашингтоном.

Именно с учетом всех этих тонкостей и было принято решение, что Сэми и его люди проведут операцию по обезвреживанию террористов в режиме полной, стопроцентной секретности, не привлекая к ней союзников.

Во время встречи в парижском магазине Нёф сообщил лже-Джамиле, что завтра, в день операции, он будет «другим человеком». По всей видимости, это означало, что он будет в гриме. Джамиля, согласно плану, должна была доставить взрывчатку на явочную квартиру – Нёф хотел ее проверить. Именно поэтому об использовании муляжа не могло быть и речи. Обнаружив обман, террористы отменили бы операцию и провели ее в другом месте и в другое время, которые американским спецслужбам были неизвестны.

Убедившись, что со взрывчаткой все в порядке, Нёф должен был позвонить другому террористу по кличке Сет – «семерка», а тот – доставить на ту же квартиру таймер. Затем все трое должны были поехать к месту проведения операции. Перед этим бомбу следовало поставить на боевой взвод. Далее Джамиле предстояло обеспечить внешнее наблюдение и заснять операцию на видеокамеру сотового телефона, а затем по сложному пути отправить ролик на «Ютьюб».

Нёф, разумеется, не знал, что на теле «Джамили» закреплены несколько электронных устройств и что все ее передвижения фиксируются и отслеживаются с помощью спецсредств и контролируются готовой к действию группой спецназа, ждущей лишь команды к началу проведения операции. В решающий момент Фэй должна была застрелить или обезвредить – второе, разумеется, было предпочтительнее – непосредственного исполнителя теракта. При необходимости ей следовало атаковать и «семерку», и «девятку» – в конце концов, спецназ был совсем рядом и быстро пришел бы на помощь.

Действовать, однако, нужно было с предельной осторожностью. Террористы обладали большим опытом и готовы были при возникновении малейшей угрозы отказаться от операции и скрыться. Поэтому обязанность определить момент начала операции лежала на Фэй, которая находилась в непосредственном контакте с преступниками.

«Пока ты все делаешь правильно», – успокаивала себя Фэй, идя на место встречи.

Появился Нёф. Он был чисто выбрит и облачен в костюм и галстук. В руках у него были спортивная сумка и атташе-кейс – и то и другое вполне подходило, чтобы спрятать бомбу. Фэй пошла следом за ним, и через некоторое время оба оказались в квартире без мебели, с голыми стенами, расположенной где-то в восемнадцатом округе Парижа.

«Надеюсь, когда я попаду в рай, ты окажешься среди ожидающих меня там прекрасных гурий», – говорит Нёф. Ты молча ждешь. Да и что можно ответить на это? Что, интересно, ответила бы на это настоящая Джамиля?

Появился Сет. Это крупный молодой мужчина европейской внешности. Как и Нёф, он в костюме и галстуке.

Ты продолжаешь молчать и ждать. Спецназ просто не в состоянии приблизиться к квартире незамеченным.

Нёф называет объект атаки и дает команду начинать.

Прежде всего бомбу необходимо соединить с таймером, который принес Сет. Она находится в атташе-кейсе. Нёф открывает замки кейса и устанавливает таймер всего за несколько секунд. Примерно столько же ему потребуется, чтобы привести бомбу в боевое положение. Тем не менее у тебя вполне достаточно времени, чтобы нейтрализовать сначала Нёфа, а затем Сета – если только раньше его не скрутит спецназ. Надо только успеть вовремя подать сигнал – и тогда ничего плохого не случится. Не будет ни взрыва, ни склоки между спецслужбами. Хорошие парни снова одержат победу.

Если делать все правильно, что может пойти не так?

Нёф передает атташе-кейс Сету и резко разворачивается.

У него в руке нож! Где он прятал этот чертов нож?!

Значит, Джамиля должна умереть в этой квартире. Ее задача состояла в том, чтобы привезти взрывчатку в нужное место. Теперь она больше не нужна. Видимо, ее с самого начала приговорили к смерти. В конце концов, так, помимо всего прочего, и безопаснее. Если ее задержат, она может выдать какую-то важную информацию. Если ее убить, это не будет большой потерей. Все верно.

Вот только Джамиля – это не Джамиля, а ты.

Долгие часы тренировок дают о себе знать. Вовремя среагировав на выпад ножом, ты одной рукой хватаешь Нёфа за запястье, выворачиваешь его вверх и одновременно ладонью другой руки наносишь резкий удар в локтевой сустав. Нож со звоном падает на пол.

Свободной рукой Нёф наносит тебе сильный удар в солнечное сплетение, на какое-то время лишив тебя возможности дышать. Ткнув его пальцами в глаза, ты бьешь его ногой в бедро…

И получаешь от Сета удар сзади точно в позвоночник. Однако, прежде чем окончательно ввязаться в стычку, он отвлекается на пару секунд, чтобы поставить бомбу на боевой взвод. Это дает тебе время на то, чтобы подсечкой сбить его с ног. Лежа на полу, он завладевает ножом и, привстав, наносит тебе удар в живот…

Клинок взрезает брюшную стенку от паха до грудной клетки. Ты падаешь на спину и, пытаясь зажать одной рукой громадную рану, из которой хлещет кровь, другой рукой умудряешься выхватить пистолет – вот она, выучка! – и… БАМ! БАМ!

Сет, успевший подняться на ноги, роняет нож и оседает на пол.

Нёф, схватив кейс с бомбой, бросается к двери. Ты еще раз нажимаешь на спусковой крючок. Пуля попадает в стену.

Страдая от чудовищной боли в животе, ты направляешь ствол «глока» на Сета, который, лежа на полу, кричит тебе по-английски с британским акцентом:

– Сука гребаная!

Лежа на залитом кровью полу парижской квартиры, ты понимаешь, что он скорее всего агент английских спецслужб (позднее выяснилось, что он был сотрудником SAS – особого подразделения британского армейского спецназа). Англичане, оказывается, тоже проникли в сеть Нёфа, контролировали его операцию по своей линии и были готовы в последний момент вмешаться и сорвать ее. Однако Нёфу с бомбой в руках удалось скрыться. Как выяснилось, он отправился прямиком в соседнее жилое здание, где ЦРУ создало свой секретный центр операций, о котором ты и твоя команда ничего не знали. Взорвав его, террористы тем самым одновременно достигали еще нескольких целей. Например, навлекали на американцев гнев французов – мало того что спецслужбы США, ставшие объектом террористической атаки, поставили под удар ничего не подозревающих парижан, так они еще и создали в столице Франции целую оперативную базу своей разведки, ничего не сообщив об этом союзникам.

Пистолет выскальзывает из твоей руки, и в этот момент раздается ВЗРЫВ.

Твоя группа спецназа взяла Нёфа в кольцо, но он, держа в руках бомбу, успел выскочить на тротуар узкой, оживленной улицы. Поняв, что его вот-вот схватят, он активировал взрывное устройство. БУМ!

Осколками были ранены трое спецназовцев. А семидесятитрехлетнюю парижанку, которая вывела на прогулку свою крохотную собачку, разорвало на куски.

Что ж, конечно, все могло закончиться намного хуже. Один труп, трое раненых спецназовцев, а ты сама лежишь в луже собственной крови и прислушиваешься к звуку сирен французских машин «Скорой помощи».

Потом свет меркнет в твоих глазах.

«Что ж, теперь меня можно совершенно обоснованно считать предательницей, – подумала Фэй. – Я выдала секретную информацию совершенно постороннему человеку, не имеющему допуска к сведениям такого рода».

Фэй приподнялась и села в кровати.

– Я не умерла, – продолжила она свой рассказ. – Все были страшно недовольны итогами операции. Пресса от души оттопталась на этой истории. Французские и британские официальные лица, боссы из ЦРУ – все пытались найти стрелочника, и по всем меркам выходило, что стрелочник – я. В конце концов, ЦРУ пришлось отправить своего представителя – им оказался Сэми – в логово законодателей на Капитолийский холм. Сэми озвучил там более или менее правдивую версию событий. В итоге мне, конечно, все равно досталось – за то, что я вовремя не разобралась в ситуации, что выстрелила в английского агента, что не успела завалить Нёфа. Французы, само собой, заявили, что все наши подозрения, будто террористы каким-то образом внедрили информатора в их спецслужбы, – ни на чем не основанная чушь, которую мы неизвестно откуда взяли. Но Сэми все-таки удалось меня отстоять. Меня не уволили, а отправили на какое-то время работать в отдел внутренних ресурсов. В тот день, когда мы с тобой познакомились, мы с Сэми, сидя в комнате с прозрачными звуконепроницаемыми стенами, долго рассказывали каким-то шишкам всю эту историю. А потом Сэми открыл дверь и выпустил меня из этого аквариума. И я отправилась пить кофе.

– А в кафетерии в это время оказался я.

– Верно. Ты доверял мне. Ты вернул мне способность мечтать. И вот теперь я предала тебя. Впутала в это дело. Мне жаль, мне так жаль! Прости меня!

Крис вытер слезу, ползущую по щеке Фэй, и улыбнулся.

– Это мой дом, я здесь живу, – сказал он. – Знаешь, как трудно в этом городе найти приличную квартиру?

Фэй прижалась к нему, понимая, что он хочет сменить тему, чтобы лишний раз не травмировать ее.

– Из-за меня уже погиб один невинный человек – там, в Париже. Я не могу допустить, чтобы подобное произошло снова. Тем более, когда речь идет о тебе.

– Забудь об этом, – сказал Крис. – Я не просто гражданское лицо, и к тому же меня никак нельзя назвать невинным.

– Ты все врешь, – прошептала Фэй, изнемогая от любви к нему.

– Между прочим, та женщина, благодаря которой до меня дошло твое послание из «Тьюн-инн», позвонив, прочитала мне его трижды, – сказал Крис, обнимая Фэй. – И при этом не задала ни одного дурацкого вопроса. И еще пообещала, что сотрет его, прежде чем вернуться в бар. Когда я попытался ее поблагодарить, она сказала, что рада поучаствовать в нашей любовной истории. Мол, благодаря нам она поверила, что и сама когда-нибудь напишет подобное послание помадой на зеркале. И еще она сказала, что мне очень повезло и что я очень счастливый. Я ответил, что так оно и есть.

Уложив Фэй на кровать и дождавшись, когда она заснет, Крис потушил ночник.

Глава 27

«…пусть пока держится подальше…»

Надпись, сделанная помадой на зеркале в туалете закусочной

Весеннее утро, пятница. Вашингтон, федеральный округ Колумбия.

Взведенный и поставленный на предохранитель пистолет сорок пятого калибра оттягивает внутренний карман твоей расстегнутой кожаной куртки – ты в любой момент готов выхватить его, продолжая вести машину.

Городские улицы. Час пик. Ты медленно продвигаешься вперед в потоке автобусов и «паркетных» джипов, мини-вэнов, семейных седанов и такси. Между машинами шныряют камикадзе – мотоциклисты в пластиковых шлемах и кожаных куртках. Сквозь опущенные стекла машины в уши врываются сигналы автомобильных клаксонов, голоса людей, музыка. Ты вдыхаешь характерный городской запах стресса, усталости и страха.

Мерль сидит на заднем сиденье у тебя за спиной. В руках и в карманах у нее ничего нет. Единственное, что у нее есть – это надежда. Она говорит, что может наблюдать за обстановкой с левой стороны от машины. Но она не обучена этому и не знает, на что нужно в первую очередь обращать внимание.

Справа от Мерль расположилась Фэй. Она контролирует правый фланг. В руках она держит «глок», пряча его на уровне колен. Фэй готова открыть огонь по любой машине, которая попытается блокировать им дорогу.

На переднем пассажирском сиденье – Крис Харви, хозяин машины. Он показывает дорогу. И еще его задача – улыбаться полицейским из подразделения по охране зданий Конгресса, особенно если среди них попадется кто-то из знакомых.

От места на подземной стоянке многоквартирного дома, где был припаркован автомобиль, им нужно проехать чуть меньше двух миль – всего-навсего! – вдоль улиц, по которым когда-то ходил Дюк Эллингтон.

Это должно занять девятнадцать минут.

Ты крепко сжимаешь рулевое колесо в мягкой оплетке.

Светофор впереди переключается на красный.

– Следите за своими зонами! – напряженным голосом говорит Фэй.

Слева от машины на углу стоит человек в линялой черной бейсболке. Спутанная седая борода, грязная зеленая куртка с капюшоном, ветхие джинсы. Морщинистая кожа, отсутствующий взгляд голубых глаз, которые тоже кажутся вылинявшими. В грязных руках белая картонная табличка, на которой черным фломастером выведено слово «бездомный».

Кондор много раз видел этого человека именно на этом углу. Увидев его снова, он подумал: «А вдруг за мной никто не охотится?»

До отъезда, когда они еще находились в квартире Криса, Фэй сказала:

– Мы полагаем, им неизвестно о том, что мы действуем вместе. Потому нам скорее всего следует исходить из того, что они пока не раскусили нашу игру. Хорошие парни ждут, пока мы с Кондором сделаем какой-нибудь ход. Но нам неизвестно, кто плохие парни. Пока мы знаем только то, что они хотят нас убить.

– Вы имеете в виду вас и Вина, – сказала Мерль с наполовину полувопросительной интонацией.

– А кто это – Вин? – поинтересовался Крис.

– Сейчас это я, – внес ясность Кондор.

– Может, скажете какие-нибудь напутственные слова? – спросил, обращаясь к нему, Крис, который, кажется, не вполне понял смысл этой реплики.

– Каждый когда-нибудь должен умереть, – ответил Кондор, не раздумывая ни секунды.

– Вы – никуда не годный, просто ужасный лидер, – заявил молодой человек, работающий в аппарате сената.

– Но сейчас мы должны выжить, – добавил Кондор. – И еще. У нас только один выстрел. Промахиваться нам нельзя.

– Пошли, – сказала Фэй.

– Подождите! – воскликнула Мерль. – Извините, но мне… мне нужно еще раз зайти в туалет.

Через пять минут все четверо спускались вниз в кабине лифта.

Хлопнула дверь, пропустив их в бетонную пещеру подземного гаража.

Мигающее люминесцентное освещение, ряды машин, в которых уже появились просветы. Тени на бетонных стенах, пятна масла под ногами, запах гнили, доносящийся из расположенного где-то неподалеку мусорного бака.

Не обращай внимания на хлопнувшую дверь, забудь о ней. Садись вместе с остальными в машину. Ты должен занять водительское место. Двери аккуратно закрыты, запирающие их кнопки опущены. Теперь твое дело – запустить двигатель. Давай!

Машина уже на улице. Зеленый сигнал светофора. Вперед! Поезжай по Массачусетс-авеню на восток, в сторону Капитолийского холма.

Поглядывай в зеркала. Ни одна машина не перестраивается следом за тобой из ряда в ряд. Это хорошо. Как и то, что нигде поблизости не видно джипов с тонированными стеклами. Вас не обгоняют мотоциклисты, пытаясь на ходу заглянуть в салон и разглядеть пассажиров. Это тоже обнадеживает. Мотоциклисты потенциально опасны, любой из них может на ходу достать оружие и открыть огонь.

Массачусетс-авеню привела вас на Норт-Кэпитал-стрит, плавно огибающую гигантское сооружение «Юнион-Стейшн» – одновременно автовокзала и станции метро. Здесь ужасная толчея – машины, автобусы, толпы людей, в том числе туристов…

Кондор свернул прямо в это месиво, миновал ирландский паб, куда часто заглядывали сотрудники аппарата Конгресса, лоббисты, политики средней руки и другие обитатели высящихся справа от машины многоэтажных офисных зданий с невыразительными фасадами и зеркальными окнами. Проехав расстояние, приблизительно равное половине длины футбольного поля, Кондор свернул налево, на Третью улицу. Затем резко рванул машину вправо и въехал на стоянку, обнесенную забором из черной металлической сетки высотой в человеческий рост. У въезда на заборе красовалась табличка с надписью:

Стоянка 11

ПОСТОРОННИМ ВЪЕЗД ЗАПРЕЩЕН

Только для автомобилей парламентских приставов

Машины без спецпропусков будут отбуксированы на штрафстоянку

Следуя указаниям Криса, Кондор нашел свободное место.

– Конгресс обслуживается специальным полицейским подразделением. Почему здесь нет ни одного копа? – спросила Фэй.

– Это же просто стоянка, – пожал плечами Крис. – Полиция охраняет в основном здания.

– И людей – конгрессменов и сенаторов, – добавила Мерль.

Кондор припарковал машину, почти упершись бампером в металлическую ограду, и скомандовал:

– Всем поднять стекла. Старайтесь вести себя спокойно.

Вся четверка выбралась из машины.

У пешеходного входа на стоянку, как и у въезда, располагалась деревянная будка охранника, но она тоже пустовала. Вокруг не было ни души. Около главного поста охраны стояла металлическая кабина с синей лампой на крыше. Внутри нее находилось устройство, похожее на телефон-автомат. По боку кабины шла синяя надпись «Для экстренных случаев».

– Камеры здесь есть? – поинтересовалась Фэй.

– Наверное, – неуверенно отозвался Крис, оглядываясь по сторонам.

– Официально БОСС – биометрическая опознавательная система слежения – будет запущена только через два года, – сказала Фэй. – Но мы все прекрасно знаем, что это значит. К тому же даже без БОСС камеры наблюдения имеют соответствующую программу, которая позволяет производить опознание конкретных лиц. Так что, если наши противники знают, что мы можем появиться здесь, наш визит не станет для них сюрпризом.

– В таком случае они очень скоро нас атакуют, – сказал Кондор. – Что же тут поделаешь – выше головы нам не прыгнуть.

– Ты говоришь, идти нам минуты три? – обратилась Фэй к Крису.

– Не больше. Ты же видела карту «Гугл».

– На реальной местности всегда все бывает не совсем так, как на карте, – возразила Фэй.

– Пошли, – скомандовал Кондор.

Четверка приступила к выполнению разработанного накануне плана.

Впереди шел Крис. Он был в костюме, на его шее у него болталась идентификационная карточка сотрудника сената. Фэй двигалась на два шага позади и немного правее, занимая наиболее удобную позицию для стрельбы. Следом за Фэй и чуть левее шагала безоружная Мерль. Замыкал процессию Кондор. Молния его кожаной куртки была расстегнута, руки опущены вдоль тела. В левом заднем кармане джинсов покоились две запасные обоймы. Пустой кожаный патронташ и кобура от пистолета Кондора перекочевали на пояс Фэй и были прикрыты ее черным плащом.

«Пистолет сидит за поясом достаточно плотно – он не должен выпасть», – подумал Кондор.

По плану он должен был перед прохождением через металлодетекторы передать оружие и запасные обоймы имевшей значок спецагента Фэй.

«Пусть до этого момента пистолет мне не понадобится», – непрерывно твердил он про себя, словно мантру.

– Есть два пути, по которым мы можем пройти пешком, не используя лифт, – сказал Крис утром, когда они все еще находились в его квартире и смотрели на монитор компьютера. – По крайней мере если действовать в соответствии с логикой. Мы можем выйти со стоянки номер одиннадцать через калитку на Луизиана-авеню, которая идет по диагонали. Дойти по ней до Ди-стрит – она совсем рядом. Свернуть налево и пройти два квартала. Потом повернуть вправо и миновать еще квартал – совсем небольшой. Подняться по белым мраморным ступеням лестницы – и мы попадаем в Рассел-билдинг. Большинство выбирают именно этот путь. Другой вариант – выйдя со стоянки номер одиннадцать, пройти по одной из дорожек через парк. Но там могут оказаться другие люди – просто прохожие, туристы, сотрудники сената, бегуны, велосипедисты. Иногда попадаются бездомные, отдыхающие на траве.

– А камеры там есть? – подала голос Фэй.

– Сомневаюсь. Там не на чем их установить – в парке нет ни одного столба. Но первый вариант привлекателен тем, что он более короткий и экономит время. К тому же, воспользовавшись им, мы вряд ли встретим хоть одного пешехода, а за проезжающими машинами вы будете следить. Полицейский пост будет от нас на расстоянии двух кварталов. Любого подозрительного человека мы сразу же заметим.

– А куда мы попадем, если пойдем через парк? К главному входу к Харт-билдинг, верно?

– Да. Это вход и для служащих, и для посетителей, – пояснил Крис, допивая кофе. – Если идти этим путем, лучше дождаться окончания часа пик, чтобы нам не пришлось торчать в длинной очереди, – там у входа стоят охранники, полицейские в белых рубашках, и всех проверяют. И еще там установлены металлоискатели, а иногда можно увидеть даже кинолога с собакой. Лучшее время для прохода в этом месте – с девяти двадцати до девяти тридцати.

Сейчас, когда они уже почти прибыли на место, было 9:15.

Раздался звон колоколов, расположенных в верхней части видневшейся неподалеку белой колонны Мемориала Роберта А. Тафта высотой сто и шириной тридцать футов.

– Интересно, а кто звонит в колокола? – спросил Кондор, когда Крис объяснил природу звука.

– Какая разница? – нетерпеливо бросила Фэй.

Выйдя наконец со стоянки номер одиннадцать, они направились к небольшому зеленому оазису в самом сердце каменных городских джунглей. В центре небольшого парка располагалась круглая клумба с яркими цветами и кустами, которые щетинились изумрудными листьями с бритвенной остроты краями. Деревья и кустарник, росшие вдоль дорожки, частично закрывали обзор.

Кондор и на этот раз шел замыкающим. Впереди него шла Мерль. Кондор не без труда заставил себя отвести взгляд от ее округлых бедер, обтянутых голубыми джинсами, и продолжать контролировать окружающую обстановку. Впереди Мерль шагала Фэй в черном плаще, с рюкзаком за спиной, держась чуть левее, – это сокращало вероятность того, что в случае нападения одна пуля поразит сразу двух членов группы. «Боевой порядок не идеальный, но вполне приемлемый», – подумал Кондор.

Неподалеку показался велосипедист и, обогнув по бетонной дорожке центральную клумбу, помчался им навстречу, с силой налегая на педали. Дистанция между ним и группой сокращалась. Сорок метров, тридцать девять, тридцать восемь. Кондор увидел, что велосипедист – мужчина. Шлема на нем не было – голову, склоненную к рулю, прикрывал капюшон.

Когда до него, по расчетам Кондора, оставалось тридцать два метра, велосипедист – вероятно, желая поразить окружающих – отпустил руль.

Кондор и Фэй услышали, как Мерль пробормотала:

– Я уже видела что-то подобное в кино.

Дистанция сократилась до двадцати девяти метров. Велосипедист поднял руки к груди, сжимая в них какой-то предмет.

– Пистолет! – крикнул Кондор.

Фэй, которая за секунду до этого оглянулась на Мерль, повернулась лицом к велосипедисту, и в тот же миг он выстрелил. Пистолет сорок пятого калибра был снабжен глушителем, поэтому звук получился тихим, похожим на приглушенный кашель – что-то вроде негромкого «пффт».

Пуля задела справа по касательной голову Фэй. Она громко вскрикнула. Крис, обернувшись, увидел, как она споткнулась, и тут же еще две пули угодили в ее защищенную бронежилетом грудь.

– Нет! – крикнул Крис, бросаясь на велосипедиста.

Тот еще раз нажал на спусковой крючок. Кондор услышал, как пуля свистнула у его правого уха. Затем нападающий направил ствол пистолета на человека в костюме и галстуке, который был совсем рядом с ним.

Пффт! Пффт! Пффт!

Все три пули попали Крису в грудь. Его рубашка тут же обильно окрасилась кровью. Он рухнул ничком на дорожку, и под его телом сразу начала расплываться темно-багровая лужа.

Ухватившись одной рукой за руль, велосипедист объехал неподвижное тело. Фэй, хотя и нетвердо, но все еще держалась на ногах. Велосипедист перевел взгляд на цель номер один – пожилого мужчину в черной кожаной куртке. Тот бросился с дорожки в кусты, но был отчетливо виден на фоне листвы, которая, разумеется, не могла защитить его от пуль.

В тот момент, когда велосипедист проносился мимо нее, Мерль внезапно резко толкнула его. Не удержав равновесия, киллер перелетел через руль и рухнул на бетонную дорожку. Перед приземлением он успел сгруппироваться и, сделав кувырок, избежал жесткого падения, но выронил оружие. По инерции он влетел в кусты по другую сторону от Кондора.

Фэй, пытаясь принять стойку для стрельбы, правой рукой выхватила из кобуры «глок»… и увидела Криса, лежащего в луже крови.

Кондор, встав на ноги, выпустил пулю в темный силуэт, прильнувший к земле за кустами. Фэй произвела выстрел по той же цели. И в этот момент на линии огня, блокируя директрису, появилась Мерль.

Кондор, пытаясь сменить позицию, бросил взгляд влево. Фэй ковыляла по направлению к Крису.

Но Крис был мертв.

В этом не могло быть никаких сомнений.

С правой стороны на голове Фэй краснела кровавая борозда, прочерченная пулей киллера, которая прошла по касательной. Глаза были мутными. Она вскинула пистолет и попыталась прицелиться.

«Сейчас она убьет нас, сама того не желая», – отстраненно подумал Кондор.

Ухватив Мерль за руку, он резко дернул ее к себе, держа под прицелом то место, где он в последний раз видел нападавшего.

Других киллеров нет. Никто больше не стреляет. Кто же за ними охотится? Кто?

– Забери Фэй! – крикнул он в ухо Мерль.

Мерль с трудом оттащила молодую женщину от распростертого на земле окровавленного тела.

Кондор, прикрывая обеих женщин, начал пятиться к выходу из парка. Фэй, вырвавшись из рук Мерль, выпустила две пули в кусты, туда, где, как ей казалось, мог находиться киллер. Резкий звук выстрелов эхом отразился от стен «Юнион-Стейшн».

Сунув пистолет за пояс, Кондор забрал оружие у Фэй и вместе с Мерль потащил рыдающую, окровавленную молодую женщину по бетонной дорожке прочь из парка.

Все тихо, никто больше не стреляет.

Где-то неподалеку завыли сирены. К этому моменту Кондор, Фэй и Мерль уже добрались до стоянки номер одиннадцать. Ключи от машины Криса остались у Кондора. Чувствуя, что убийцы где-то рядом, он торопливо втолкнул Фэй и Мерль в автомобиль, нырнул за руль и повернул ключ в замке зажигания.

Они могут оказаться под огнем в любую секунду!

Кондор с хрустом включил заднюю передачу и давил на педаль газа. Машина, визжа покрышками, прыгнула назад и резко остановилась, подняв тучу пыли. Врубив первую, Кондор снова резко нажал на акселератор. Мгновенно набрав скорость, автомобиль влетел на прежнее место и, пробив ограду, выскочил через дыру со стоянки прямо на проезжую часть. Визжа тормозами и отчаянно сигналя, другие машины шарахнулись от него, едва избежав столкновения.

Кондор погнал автомобиль в сторону центра города. В двигателе и в подвеске что-то стучало, из выхлопной трубы валил синий дым.

Глава 28

«…больше никогда».

Вождь Джозеф

…Моя голова… он мертв, мертв, почему не я, только не он, только не он… Господи, как больно…

Фэй отняла правую руку от головы, с трудом сфокусировала на ней взгляд и увидела на руке кровь.

Вынырнув из болезненного забытья, она осознала, что какая-то женщина, Мерль, ее зовут Мерль, сидя рядом, обнимает ее обеими руками.

«Я сижу, – поняла Фэй. – Я сижу на заднем сиденье машины».

А…

Отовсюду лились потоки солнечного света, вызывая у нее резь в глазах.

А как же…

Кондор сидел за рулем.

Фэй потребовалось несколько секунд, чтобы переварить эту информацию.

«Это Кондор, он свой», – всплыло у нее в мозгу.

Резкий правый поворот обрушил на уши Фэй целый океан звуков. Автомобильные клаксоны, крики, визг шин, шум ветра за окнами машины. Было жарко. Она почувствовала, как по телу струится пот.

– Его убили, – тихонько пробормотала Фэй себе под нос. И повторила чуть громче: – Они его убили.

– Фэй! – крикнул Кондор, сделав еще один резкий поворот. – Ты можешь сосредоточиться?

Мерль чуть ослабила объятия и спросила:

– Вы в порядке?

– Они попали мне в голову, – прошептала Фэй и посмотрела на свою окровавленную ладонь.

Она хотела снова зажать рану рукой, но Мерль не дала ей этого сделать. Голову Фэй разрывала страшная пульсирующая боль.

– Вы в порядке, – солгала Мерль, чтобы хоть немного ее успокоить. – Пуля только скользнула по голове… Рассекла кожу под волосами. Крови, конечно много, но… череп цел. Могло ведь быть куда хуже.

– У нее наверняка сотрясение! – прокричал с водительского сиденья Кондор. Мерль внимательно посмотрела в зеленые глаза Фэй.

– Да, – сказала она тихонько. – Вполне может быть.

Под капотом по-прежнему что-то стучало, автомобиль то и дело судорожно дергался.

– Похоже, масло горит, – сказала Фэй, принюхиваясь.

Кондор вывел машину, напоминавшую подбитый истребитель, из общего потока и затормозил у обочины.

«Остановка, – подумала Фэй. – Мы запарковались на автобусной остановке. Нарушили правила».

Водительская дверь открылась, и Кондор куда-то исчез из поля зрения Фэй.

– Криса убили, – бесстрастным голосом произнесла она.

Справа от Фэй растворилась задняя дверь. Кондор помог ей выбраться с заднего сиденья на тротуар.

– Да, Крис мертв, – подтвердил он. – И мы тоже очень скоро будем мертвы, если не поторопимся. Нам надо все делать очень быстро, Фэй. Ну же, вперед!

Но она не могла идти.

Ей показалось, что фигуры Кондора и Мерль вдруг уменьшились, словно она оказалась в нескольких десятках метров от них. Кондор в черной кожаной куртке, отчаянно жестикулирующий и пытающийся что-то ей сказать. Мерль – подавленная и смертельно напуганная, выглядящая намного старше своих лет.

«Мы в Чайна-тауне», – почему-то подумала Фэй.

Впрочем, она быстро догадалась, почему ей так показалось. Прямо перед ними была арка в виде пагоды с зеленой крышей, на которой легко было различить несколько золотистых иероглифов, – они могли что-то означать, а могли и не означать ничего. Когда они прошли под аркой, Фэй увидела огромное сооружение, сложенное из красного кирпича. Это был собор, ржавый шпиль которого, казалось, вонзался прямо в небо. Весна только начиналась, поток туристов еще не набрал силу, а потому на тротуарах почти не было торговцев, которые – Фэй это знала – через какой-нибудь месяц буквально запрудят тротуары между азиатскими ресторанами и сувенирными лавками, торгующими пластиковыми фигурками Будды, атласными куртками с вытканными на них драконами, обувью для занятий кунг-фу, травами и специями, почтовыми открытками и ярко раскрашенными шелковыми зонтиками.

– Пошли! – скомандовал Кондор, позволив Мерль подставить раненой Фэй руку, чтобы той легче было идти.

«Он старается держать руки свободными, чтобы у него была возможность в любой момент выхватить оружие», – сообразила Фэй.

Они находились на Эйч-стрит и медленно шли по тротуару.

Фэй ощупала свою талию.

Пистолет! Где мой пистолет?

– А где киллеры? – с трудом ворочая языком, спросила она. – Где те, кто за нами охотится? Где? Где…

– Где-то рядом, – неопределенно ответил Кондор. – По крайней мере должны быть где-то поблизости.

Они перешли на другую сторону улицы и приблизились к гигантскому крытому амфитеатру, где проводились хоккейные матчи, а иногда выступал с концертами Брюс Спрингстин.

Фэй заметила, что взгляд Кондора блуждает поверх голов немногих попадающихся им навстречу случайных прохожих.

Что он там ищет? Ах да, камеры наблюдения.

Кондор подошел к дверям какой-то лавки, окна которой были закрашены белой краской. На дверях красовался замок и висела табличка с надписью «Скоро буду».

– Повернись так, чтобы рану на голове не было видно, – сказал Кондор, прислоняя Фэй к двери. – И сделай вид, будто ты плачешь.

Потом он повернулся к Мерль.

– Вон там аптека. Сходи туда и купи детские влажные салфетки, желательно с дезинфицирующей пропиткой. А в магазине рядом – какую-нибудь спортивную куртку с капюшоном. Фэй она сейчас будет в самый раз. И пусть куртка будет ей на пару размеров велика.

Фэй молча стояла в дверном проеме лавки, прислушиваясь к страшной боли в голове.

У меня там все пульсирует. Кажется, будто пуля застряла в мозгу.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

– Почему они нас до сих пор не убили? – спросила Фэй у Кондора.

– Не знаю.

Должно быть, прошло какое-то время, потому что Фэй вдруг увидела Мерль, которая принесла пакеты с покупками. Раньше никаких пакетов не было. Фэй почувствовала, как что-то прохладное и влажное прикасается к ране, и лицо ее исказила гримаса боли. Ноздри уловили запах лимона и спирта. И еще… еще…

– Осторожно! – воскликнул Кондор и оттолкнул Мерль от Фэй.

Это было сделано очень вовремя – Фэй согнулась, словно складной перочинный нож, и ее обильно вырвало. Едва устояв на ногах, она прислушалась к своим ощущениям, и ее тут же настиг новый приступ головокружения и тошноты. Потом ей стало немного легче.

Мерль принялась протирать ей влажными салфетками лицо. Фэй услышала как Кондор говорит Мерль:

– Встань рядом со мной и смотри в противоположную сторону. Обращай внимание на все подозрительное, но в первую очередь на людей, которые за нами наблюдают. Ну, и на тех, конечно, кто попытается нас застрелить.

Фэй почувствовала, как Кондор освободил ее от рюкзака. Убедившись, что в карманах ее черного плаща ничего нет, снял с нее и его и бросил сверху на лужу рвоты. Потом отцепил от пояса Фэй кобуру от своего пистолета и патронташ.

Затем забрал у нее кобуру, которую она много лет постоянно таскала на правом бедре. Она почувствовала, как тело снова наливается энергией, и помогла Кондору надеть на себя что-то мягкое. Потом она почувствовала, как его пальцы массируют ей плечи. Сделав над собой усилие, она повернулась лицом к улице, увидела Кондора и, моргнув несколько раз, окончательно пришла в себя.

Мерль еще раз тщательно обтерла лицо Фэй детскими влажными салфетками с лимонным ароматом, бросая использованные на валявшийся под ногами отслуживший свое черный плащ. Потом протянула Фэй бутылку с водой. Фэй прополоскала рот и сплюнула на тротуар.

Мимо них со смехом пробежали две юные школьницы, еще не осознавшие, что любая жизнь, в том числе и их собственная, конечна.

– Ладно, все в порядке, – сказала Фэй и хотела кивнуть, но это оказалось слишком больно.

Кондор накинул ей на голову с открытой раной капюшон спортивной куртки, заменившей плащ.

«Он розовый. На мне куртка с розовым капюшоном», – пронеслось в мозгу у Фэй.

Кондор надел на нее большие солнцезащитные очки с зеркальными стеклами. Затем махнул рукой проезжавшему мимо такси, жестом дал понять Мерль, что ей следует сесть в остановившуюся машину, и осторожно усадил в нее Фэй. Потом, окинув внимательным взглядом улицу, сам прыгнул на сиденье и бросил таксисту:

– Поехали!

Машина тронулась. Кондор попросил водителя отвезти их в зоопарк.

– Значит, мы едем посмотреть на зверушек, – прошептала Фэй.

Никто из находящихся в машине не понял, что это было – вопрос или утверждение.

Впрочем, это было не важно. Через пять минут езды, во время которой Кондор то и дело поглядывал в зеркала и процеживал глазами группы пешеходов на тротуарах, они миновали отель, в котором в целом вполне благополучный белый молодой человек, несостоявшийся нацист и рок-музыкант, предпринял неудачное покушение на президента Рональда Рейгана – чтобы произвести впечатление на некую кинозвезду.

– Притормозите здесь, – попросил Кондор водителя. – Сегодня хороший день, отсюда мы пройдемся пешком.

Все трое вышли из машины неподалеку от китайского посольства. Кондор подождал, пока такси отъедет подальше, после чего сказал:

– Пошли. Нам надо перебраться через мост.

Пульсация в голове не прекращалась, но Фэй вполне отчетливо видела окружающее сквозь солнцезащитные очки.

– Ты, черт возьми, шутишь, – сказала она. – Я еле стою на ногах… Криса убили… я…

– Мы, – поправил ее Кондор. – Мы все в крови и в дерьме. Но обрати внимание: мы все еще живы.

– И теперь мы должны тащиться через мост.

«В Париже тоже полно мостов», – услышала Фэй внутренний голос. Она уже взяла себя в руки.

Но они были не Париже, а в Вашингтоне, федеральный округ Колумбия. О каком бы из мостов ни шла речь, Фэй не была уверена, что сможет одолеть его пешком.

– А что, если они нас заметят? – шепотом спросила Мерль.

Ее опасения были не беспочвенными, однако Фэй было уже не до них. Не глядя по сторонам, шаркающей походкой, едва переставляя ноги, она двинулась вперед по боковой дорожке моста, который, как ей показалось, был длиной в тысячу миль. Проковыляв метров сто, она все же подняла голову и увидела далеко впереди двухэтажные магазины и кафе, расположенные рядом со станцией метро «Вудли – Национальный зоопарк». Она знала, что где-то там находится огромный, во всю стену какого-то здания, портрет всемирно известной блондинки – Мэрилин Монро, но разглядеть его не смогла. Мэрилин Монро. Кажется, инициалы Мерль тоже М. М. Но она не просто блондинка, а седеющая блондинка и что-то значит для Кондора. А сейчас она поддерживает ее, Фэй, под руку.

У входа на мост стояли огромные бронзовые статуи львов. Взглянув на одного из них, Фэй, проходя мимо, заметила, что у него закрыты глаза.

На полпути через мост, проходящий над Рок-Крик-паркуэй и поддерживаемый гигантскими бетонными опорами стофутовой высоты, Фэй глянула за зеленое, покрытое ржавчиной ограждение и тут же почувствовала новый приступ головокружения. Она пошатнулась и закрыла глаза, скрытые за солнцезащитными очками. Неприятное ощущение исчезло.

Открыв глаза, она посмотрела вверх, в небо, и увидела над головой верхушки зеленых фонарных столбов с украшениями в виде зеленых металлических орлов с распростертыми крыльями.

Мы уже почти дошли! Осталось совсем немного… И все же мы остаемся у киллеров на мушке.

Фэй подумала, что в этот момент все трое – она сама, Кондор и Мерль – представляют собой идеальную мишень.

Пожилой седовласый мужчина в кожаной куртке, с рюкзаком за спиной.

Седеющая блондинка, которая, судя по всему, когда-то была красавицей.

Еле передвигающаяся, воняющая блевотиной молодая сучка со спутанными, слипшимися волосами, в дурацкой куртке с розовым капюшоном и огромных темных очках.

Дойдя до противоположной стороны моста, беглецы, руководимые Кондором, двинулись прочь от входа на станцию метро, вокруг которой кипела толпа, вниз по Калверт-стрит в сторону Рок-Крик-паркуэй. Они миновали крупный отель, в котором постоянно проводились многолюдные съезды и симпозиумы, и оказались на идущем под уклон и густо заросшем травой участке между Рок-Крик-паркуэй и оградой отеля. Кондор усадил Фэй и Мерль в тени трех сросшихся стволами деревьев, которые подарили им не только тень, но и укрытие от посторонних взглядов.

Мерль пустила по кругу последнюю из купленных ею в Чайна-тауне бутылок с водой.

Сделав глоток, Кондор протянул бутылку Фэй со словами:

– Тебе нужно побольше пить.

Фэй опорожнила бутылку наполовину, а остаток отдала Мерль. Та отпила три глотка и, хотя они явно не утолили ее жажду, закупорила бутылку, чтобы сберечь хоть немного воды на всякий случай.

– Почему стрелок был только один? – спросил Кондор.

– Черт побери! – раздраженно воскликнула Мерль. – Разве этого было мало?

– Вообще-то в распоряжении Сэми целая армия, – сказала Фэй.

– Не говоря уже о дяде Сэме, – добавил Кондор.

– Если это не дядя Сэм и не Сэми, то кто? – задала Фэй вопрос, который напрашивался сам собой.

– Может, мы, – сказал Кондор, – а может, и нет.

– Что ты такое несешь? – не поняла Фэй. – О чем ты? О ком?

– О тех, кого я называю призраками, – прошептал Кондор.

Глава 29

«Это как прогулка в парке».

Фраза участника встречи президентских советников, которая проходила в 1972 году совсем неподалеку от Белого дома и на которой обсуждались планы тайных операций, в том числе убийства (так и не состоявшегося) известного журналиста, «разгребателя грязи» Джека Андерсона

– О чем ты говоришь? – спросила Кондора Фэй, не веря своим ушам.

– Господи, о чем говорите вы оба? – воскликнула Мерль. – Фэй ранена, Крис мертв, все мы… Нас всех чуть не убили! Я сделала все, что было в моих силах, но это не помогло. Теперь наше положение еще хуже, чем раньше, Крис убит, а я не могу…

Голос Мерль прервался. Помолчав немного, она прошептала:

– Кто мы такие? Почему на нас охотятся?

– Нет, – сказала Фэй, глядя на Кондора, – сейчас важнее узнать, кто такие «призраки».

Они сидели на траве в тени деревьев – Кондор и две женщины. Еще неделю назад все трое даже не были знакомы.

– Представьте себе такую ситуацию, – заговорил Кондор. – Нью-йоркские башни-близнецы в огне и дыму. Одна стена здания Пентагона частично разрушена. Повсюду кровь, трупы. Только несколько писателей и один бывший агент, живущий в Вашингтоне, сумели заранее предугадать эти события. Но их никто не услышал, а сами они не смогли остановить происходящий кошмар.

С тех пор прошло много времени и случилось очень много такого, во что вы вряд ли поверите. Забудьте о пытках, о секретных тюрьмах ЦРУ, об американском вторжении в страну, которая не имела никакого отношения к событиям одиннадцатого сентября две тысячи первого года. Это все уже в прошлом, а мы с вами говорим о настоящем. И будущем.

Как создается новая спецслужба? Это прежде всего создание новых массивов закрытой, мало кому доступной информации. Одна китайская шкатулка громоздится на другую китайскую шкатулку, и каждая из них полна секретных, сверхсекретных данных.

– Значит, «призраки» – это какое-то новое подразделение? – спросила Фэй.

– Вряд ли это можно назвать подразделением. Это нечто неуловимое – в самом деле призрак, мираж. Но реально существующее. У него нет ни названия, ни штаб-квартиры, ни оружия, ни технического оборудования, ни специальной экипировки. Нет сайта или электронного адреса. Нет информационных баз, структуры, бюджета – ничего. И вы нигде не найдете ни одного упоминания о нем. Личного состава, то есть сотрудников, тоже нет. У «призраков» нет совести или чувства вины. Вполне возможно, что вся эта система функционирует полностью автоматически, автономно.

Разумеется, здесь вовсю задействованы компьютерные технологии. Мы вообще привыкли слишком полагаться на компьютеры. Скажем, некий хороший парень, работающий в одной из спецслужб, вносит некоего плохого парня в иерархический список угроз. И система начинает работать. Происходит сбор информации об объекте – полный, всесторонний, с использованием всех баз данных, которые только существуют на свете. Объектом может быть кто угодно – отдельный человек, группа людей, которую подозревают в причастности к террористической деятельности, банк, который обвиняют в отмывании незаконных денег… кто угодно, что угодно может попасть в поле зрения системы. Дальше машина работает сама. Вопрос только в том, кто определяет цель.

– Машины не стреляют в людей, – сказала Мерль.

– Все не так просто. Армии, сотрудники библиотек, сотрудники банков – и тех, и других, и третьих можно считать частями некой системы, которая может рассылать по почте пенсионные уведомления, а может наводить на цель беспилотники, вооруженные ракетами.

Скажем, некая компьютерная программа определяет, что человек по имени Себа Пеццани представляет собой растущую угрозу, но не соответствует тем понятиям об «опасном объекте», которые приняты в реально существующих спецслужбах. И тогда начинает действовать система безличных приказов. В компьютерной базе какой-нибудь авиакомпании бронируются несколько билетов и оплачиваются с помощью кредитной карты. Затем с базы американских ВВС в Италии в одно из римских кафе согласно секретному приказу, отданному по спецканалам, доставляется пистолет. К этому времени в городе уже появляется команда ликвидаторов с неограниченными полномочиями – тоже по приказу, следы которого теряются где-то на самом верху. Откуда исходят приказы, кто руководит системой, не знает никто. Но приказы выполняются, потому что они вполне вписываются в привычную стратегию. Никому не приходит в голову задуматься над тем, почему для уничтожения выбирается тот или иной объект, – всем достаточно того, что его уничтожение кажется обоснованным.

Система использует людей, организации и другие системы, причем таким образом, что сами эти люди и организации чаще всего об этом даже не догадываются. Солдаты, полицейские, спецназовцы – большинство из них даже не подозревают, что их кто-то использует. Они просто делают свою работу. Их деятельность не требует дополнительной оплаты, они не в курсе всей схемы – ее контролирует сама система. А они все – просто марионетки, призраки. Лучшие марионетки – те, которые не осознают, что есть кто-то, кто дергает за веревочки.

Возможно, какой-нибудь оперативник высокого уровня и может догадываться о чем-то, но он все равно остается всего лишь маленьким винтиком в огромном механизме и не представляет себе, как этот механизм действует. Человек, используемый системой, может быть кем угодно. Например, сотрудником спецподразделения «Дельта», предназначенного для проведения сверхсекретных спецопераций. Или бывшим сотрудником спецподразделения ВМС «Морские котики», который, выйдя в отставку, работает тренером по фитнесу в Юношеской христианской ассоциации где-нибудь в штате Миссури. Агентом ЦРУ, за какую-то провинность отправленным в какой-нибудь отстойник. Ушедшим на покой агентом ФБР, полицейским из отдела убийств, который работает на ЦРУ в качестве осведомителя и ежемесячно получает по тысяче долларов из тайных фондов этого ведомства. А ЦРУ списывает эти деньги как регулярные взятки, якобы выплачиваемые какому-нибудь мексиканскому генералу, – и все это с ведома Налогового управления США. Впрочем, я думаю, что «посвященные», то есть те, кто о чем-то догадывается, работают на систему не ради денег. Они верят, что их деятельность – правильное, благородное дело. А привлекают их, только когда это действительно необходимо и только для решения серьезных, по-настоящему сложных задач.

– Таких, например, как устранение неугодных, – вставила Фэй. – Убийства и прочие виды… нейтрализации. Например, помещение людей, создающих проблемы, в дома для умалишенных и другие спецучреждения.

– Я не верю, что все это может работать, – чуть слышно пробормотала Мерль.

– И тем не менее это работает, и очень эффективно, – сказал Кондор.

– Я все понимаю – компьютерные технологии, всевозможные технические устройства… – подала голос Фэй. – Но все-таки должен быть кто-то, кто этим руководит, кто все координирует. Тот, кто принимает решения. Дает команду о проведении той или иной операции. Должен быть…

– Человек? Тот, кто отдает приказы? Человеческие мозг и сердце во внутренностях огромной машины? – Кондор понимающе кивнул. – Вообще-то это не обязательно. Но такой человек действительно появился. Но только один. Одно человеческое существо, знающее, что собой представляет вся система и как она работает. Этот человек жил в обыкновенном доме в одном американском городе. Он был из тех, с кем все здороваются, но о котором никто ничего не знает.

– И кто же это был? – шепотом спросила Мерль.

– Думаю, это был я, – ответил Кондор.

Мерль, остолбенев, уставилась на него. Точно так же остолбенела и Фэй – женщина, которая спасла ему жизнь, рискуя собой.

– За неделю до одиннадцатого сентября две тысячи первого года я принял окончательное решение уйти в отставку. Не то чтобы я был стар – просто стал чувствовать, что устал от работы, которая стала для меня слишком тяжким грузом. Потом террористы уничтожили башни-близнецы в Нью-Йорке. А еще через некоторое время, когда я восстановился после одной… довольно сложной спецоперации, у меня вдруг возникла очень интересная идея. Настолько интересная, что ее сразу же стали реализовывать, поручив это мне и, по сути, поставив меня на вершине пирамиды. Все-таки у меня был большой опыт, и к тому же в силу ряда причин моему мнению по поводу того, в чем следует видеть реальную угрозу, доверяли практически безгранично.

– А потом ты сошел с ума, – подсказала Фэй. – Либо самостоятельно, либо от того, что тебя начали пичкать какими-то препаратами. А система, наверное, стала более автономной.

– Ну… да, что-то в этом роде.

– Но почему тебя хотят убить? Ведь если взять события вторника, то их вполне достаточно, чтобы, повесив на тебя убийство Питера, на всю жизнь отправить тебя в камеру как сумасшедшего убийцу.

Кондор пожал плечами.

– Трудно сказать. Возможно, кто-то пытается покончить с системой.

– Или система пытается стать полностью самостоятельной и получить гарантию, что никто и никогда не сможет прекратить ее функционирование помимо ее желания, – предположила Фэй. – Если ты ее создавал, то ты в этом смысле можешь представлять для нее опасность. А тут ты начал снижать дозу психотропных средств, на которые тебя посадили, или вообще прекратил их принимать. Возможно, это было зафиксировано как возникновение повышенного риска. Но как ты обо всем этом догадался?

– Меня натолкнул на эту версию одинокий стрелок на велосипеде. Увидев его, я понял, что за нами охотится не Сэми и тем более не государственные спецслужбы. Они не послали бы на операцию одного человека. По всей вероятности, у системы в данном случае просто не хватает людей. Важная, но локальная по масштабам операция, небольшая команда… Для ликвидации одного-двух человек не отряжают целую дивизию – это может вызвать вопросы и привлечь к деятельности системы нежелательное внимание. Похоже, для непосредственного осуществления акции было выделено шесть человек. В метро мы вывели из строя четверых. Новые ресурсы система привлечь не могла – это было бы слишком подозрительно. Но косвенно, для поиска, поначалу были задействованы сразу несколько оперативных подразделений, работающих на улице.

– Вспомнила! – громко выкрикнула Фэй. – Тот парень из внутренней безопасности, которого я видела около твоего дома и которого чуть не пристрелила! Он тоже был там, на платформе, и ему удалось уйти живым! И он же был стрелком на велосипеде!

– Вероятно, твоего непосредственного руководителя, Питера, система тоже заставила работать на себя. Этот парень, про которого ты говоришь, убил его и стал ждать. Он знал, что я обязательно вернусь с работы домой. Как и то, что на место происшествия прибудешь ты или целая команда. Он понимал, что хорошие парни обязательно приедут и возьмут меня рядом с трупом Питера, причем все улики будут против меня. Но потом, видимо, что-то изменилось, и призраки получили приказ на ликвидацию. Кстати, есть еще одна причина, по которой я называю людей, которых задействует система, призраками. Судя по всему, на время проведения той или иной операции все их данные, пригодные для опознания, удаляются из всех баз. Потому-то Сэми и не смог установить личности тех, кто погиб во время перестрелки в метро.

– Но как быть с сегодняшним утром? – спросила Фэй с недоумением в голосе. – Как они узнали, что мы будем делать? Мы были вне всех сетей, они не могли получить никаких дополнительных данных, не могли нас отследить с помощью электронных средств, но все равно, даже имея в своем распоряжении всего одного человека…

– Скорее всего их двое, – сказал Кондор. – В метро их было шестеро, двое продолжают действовать. Весьма вероятно, где-то был еще наблюдатель – плюс стрелок-велосипедист. Но они откуда-то знали, что Крис собирается провести нас в помещения сенатского комитета по разведке, а там до нас будет трудно добраться. Если бы наш план сработал, нам скорее всего удалось бы дойти до Сэми живыми. Вероятно, они каким-то образом все это просчитали.

– Всего двое парней. Каким образом? – с сомнением произнесла Фэй.

– Это из-за меня, – прошептала Мерль.

– Что?! – одновременно воскликнули Кондор и Фэй.

– О господи, простите меня! Это все я, я, я!

Последовало долгое, тягостное молчание.

– Мы с вами такие разные. Вы вооружены, вам известны какие-то тайны – вы живете в каком-то другом мире, совсем не таком, к какому привыкла я. Если бы даже я… если бы мы… Я не идиотка. У меня есть свой опыт, и я хорошо знаю жизнь и то, как действуют властные структуры в существующей политической системе. Вы совершенно неожиданно ворвались в мою жизнь, но я вам поверила и хотела помочь. Но мне все же хотелось обеспечить себе дополнительную безопасность. Заручиться поддержкой некоего союзника. Вы велели мне купить четыре телефона. Я сняла в банкомате деньги и купила пять. И разыграла свою карту, которой могла воспользоваться только один раз. Это было умно и дальновидно – позаботиться на всякий случай о себе в ситуации, которую я практически не могла контролировать. Я все сделала правильно, и мой план тоже должен был сработать. Это увеличило бы наши шансы на успех и, кроме того, позволяло мне подстраховаться на случай, если бы вы… Если бы меня обманули или просто подставили.

– И ты позвонила с пятого телефона ему, – сказал Кондор.

– Кому? – не поняла Фэй.

– Сенатору, который передо мной в долгу, – пояснила Мерль. – Я позвонила ему вчера. И сказала, что он должен быть готов помочь мне в одной истории, в которой замешан некий правдоискатель из ЦРУ. Что познакомилась я с этим человеком из ЦРУ в Библиотеке Конгресса. И еще я сказала, что если он поучаствует в этой истории, то может стать героем, ну а если нет, с него все равно будут взятки гладки.

– И ты сказала…

– И я сказала «Кондор». Я произнесла это слово. Я должна была предвидеть, что он обязательно постарается прикрыть свою задницу. Наверное, он кому-нибудь позвонил и попросил навести справки, собрать какое-нибудь досье, создал у себя в компьютере папку под названием «Кондор», куда сложил всю полученную информацию. Так что твоя система, наверное, уже вчера вечером поняла, что он как-то с тобой связан.

– Но они не знали, где именно мы должны были с ним пересечься, – сказал Кондор.

– Понимаешь, сегодня утром, перед тем как мы покинули квартиру Криса, я пошла в туалет с телефоном – он был спрятан под одеждой. И с этого телефона отправила сенатору смс-сообщение. Я написала ему, что он, что бы ни случилось – пожар, тайфун, экстренные слушания, – должен в 9:15 встретить меня и еще троих человек у главного входа в Харт-билдинг и проводить нас в помещения сенатского комитета по разведке. Чем больше людей, тем безопаснее, верно? Тем более когда один из этих людей – сенатор. Я думала, что это будет умно – использовать его в качестве щита.

– Твой телефон! – сказал Кондор. – Они получили возможность отслеживать все наши передвижения с того момента, как ты отправила сенатору смс-сообщение. Благодаря системе джи-пи-эс они знали, на какую стоянку мы приехали, знали, что мы идем от нее пешком. Один парень из команды ликвидаторов с помощью портативного компьютера получал и обрабатывал данные, второй… Интересно, где он успел раздобыть велосипед…

Мерль вскочила на ноги так быстро, что ни Кондор, ни Фэй не успели ей помешать.

– О боже! – воскликнула она. – Значит, они и сейчас следят за нами!

– Телефон! Достань его, отсоедини…

– Нет! – сказала Мерль. И шепотом еще раз повторила: – Нет. Из-за моей глупости погиб Крис. Теперь моя глупость должна дать вам возможность остаться в живых.

На щеках женщины блеснули слезы.

Кондор шагнул вперед – он хотел утешить Мерль. Она обхватила ладонями его лицо – и вдруг нанесла ему резкий удар коленом в пах.

Кондор рухнул на колени, от боли беззвучно хватая ртом воздух. Сквозь выступившие слезы он видел, как Фэй пытается встать, а Мерль бежит вверх по покрытому травой склону в сторону людной улицы.

Еще несколько секунд – и она исчезла.

– Пойдем, – сказала Фэй, помогая Кондору подняться. – Ты ее теперь уже не догонишь. Она сделала ошибку и пытается исправить ее. Она знает, что перемещения ее телефона контролируются, и будет бежать, пока не… Из-за нее убили Криса. Теперь благодаря ей у нас есть немного времени.

Фэй и Кондор отсоединили от своих телефонов батареи, забросили их и корпуса аппаратов в кусты и зашагали по косогору вверх – пожилой усталый мужчина и раненая женщина.

– Мне хочется ее пристрелить, – призналась Фэй, с каждым шагом опиравшаяся на плечо Кондора все тяжелее.

– А мне хочется застрелиться, – отозвался Кондор, чувствуя, как боль в паху уступает место более мучительной боли.

Они остановились, спрятали кобуры с оружием под одеждой и двинулись дальше. Кондору удалось довести Фэй до расположенной около отеля стоянки такси, рядом с которой находилась остановка автобуса-шаттла. Голова Фэй была прикрыта розовым капюшоном, чтобы скрыть все еще продолжавшую кровоточить рану. Чувствовалось, что силы молодой женщины на пределе.

Поддерживая Фэй левой рукой, Кондор направился к раздвижным стеклянным дверям гостиницы. Его правая рука на всякий случай плотно прижимала к телу полу кожаной куртки. Вокруг сновали взбудораженные юноши и девушки в сопровождении солидных мужчин и женщин – по всей видимости, родителей.

«Студенты-первокурсники, – подумал Кондор. – Хотя нет – скорее, школьники, которые вскоре станут студентами».

По всей видимости, молодые люди приехали на экскурсию. Весной многие школы устраивали для своих учеников поездки в Вашингтон, федеральный округ Колумбия. В столице много университетов и колледжей, да и сам город посмотреть не мешает. Обычно в такие путешествия молодые люди отправлялись с папами и мамами, а также братьями и сестрами, в результате чего экскурсия превращалась в веселое семейное приключение.

В толпу у входа в отель ввинтился мальчишка лет девяти в испачканных голубых джинсах – очевидно, чей-то младший брат. Пока он продирался сквозь частокол тел, пластиковый значок с символикой какого-то университета и надписью «гость» отцепился от лацкана его куртки и упал ему под ноги, но мальчишка, не заметив этого, помчался дальше. Кондор поднял значок до того, как на него успели наступить.

«Все мы гости на этой земле», – подумал он.

В глубине вестибюля стояли диваны и кресла с толстыми подушками, а еще дальше, в кафе, где при желании можно было выпить кофе или коктейль, – столики и стулья. Поскольку до расчетного часа, то есть до одиннадцати утра, времени оставалось совсем немного, большинство диванов и кресел было занято приготовившимися к отъезду из отеля постояльцами, которые бдительно приглядывали за своим багажом или – в некоторых случаях – школьниками, вероятно, размышлявшими о том, что дома им жилось не так уж плохо. Отъезжающие в последний момент избавлялись от всего лишнего – рекламных брошюр, папок со стандартным комплектом материалов, рассказывавших об особенностях гостиницы, и прочей макулатуры. Все это выкладывалось прямо на столики кафе.

Пожилая женщина, опершись на черную трость, с трудом поднялась с одного из кресел. Кондор тотчас усадил на освободившееся место Фэй и надвинул ей на лоб капюшон, чтобы окружающие не видели застывшую на ее лице гримасу боли. Затем он снял с себя рюкзак, который надел еще в Чайна-тауне, и положил его Фэй на колени.

– Никому не показывай свое лицо. И постарайся выглядеть как можно моложе.

Проинструктировав напарницу, он принялся расхаживать взад-вперед по вестибюлю, прочесывая толпу. Прошел вдоль стойки кафе, где бариста продавал шоколадки, пирожные и прочие кондитерские изделия. Миновал стойку портье, где одетые в черные костюмы служащие отеля что-то объясняли большой группе торопящихся в аэропорт туристов.

Вскоре у него в руках оказался пластиковый пакет с символикой того самого университета, что и значок с надписью «гость».

Открылись двери лифта. Из кабины торопливо вышли издерганный мужчина и мрачная девочка лет десяти, вероятно, его дочь, которую крепко держала за руку стервозного вида мамаша. Чуть позади, сгорбившись, шагала другая дочь, постарше, безучастно глядя сквозь женщину, давшую ей жизнь.

– Шевелись! Стивенсы припарковались прямо у входа – они отвезут нас в аэропорт! – рявкнула женщина на отца двух ее дочерей.

Мужчина, отставший на несколько шагов, положил карточку электронного ключа от номера на верхнюю крышку полированного ящика с надписью «для ключей», в передней стенке которого была сделана прорезь. Как Кондор забрал карточку, никто не видел.

Часы над стойкой портье показывали 10:57.

Кондор подождал немного, опасаясь, что кто-нибудь из членов семейства, собиравшегося ехать в аэропорт на машине Стивенсов, вернется в отель за какими-нибудь забытыми вещами. Но этого не произошло. За вращающейся стеклянной дверью гостиницы Кондор разглядел автомобиль, беззаботно припаркованный прямо на стоянке такси и вплотную к остановке автобуса-шаттла.

Какая-то женщина лет тридцати пяти в деловом костюме (черный пиджак и такая же юбка), весь вид которой выражал уверенность в себе, расположилась за столом консьержа и включила стоящий на нем стационарный компьютер.

Кондор и роскошно одетая дама с айфоном в руке подошли к ней практически одновременно. Кондор жестом дал понять, что пропускает даму вперед. Поблагодарив его, она присела к столу и завела разговор с сотрудницей отеля, которая поприветствовала ее улыбкой, одновременно краем глаза взглянув на седовласого пожилого мужчину в кожаной куртке, вежливо шагнувшего в сторону и теперь терпеливо дожидающегося своей очереди. Всем своим видом он давал понять, что понимает, какая нагрузка ложится на плечи служащей такого большого отеля.

В 11:04 женщина с айфоном встала и вышла на улицу, где на подковообразной подъездной дорожке ее дожидалось такси. Вежливый мужчина уселся на стул напротив сотрудницы в черном пиджаке и юбке.

Любой наблюдательный человек заметил бы, что выглядит он очень усталым. К лацкану его куртки был прикреплен гостевой значок с эмблемой одного из столичных университетов. Пакет с той же символикой, в котором, как видно, были ознакомительные брошюры, которые мужчине вручили во время посещения вуза, он положил на стол.

– Извините меня, – сказал мужчина и вздохнул. – Но со мной стряслась неожиданная неприятность.

– Чем я могу вам помочь, сэр?

– У вас случайно нет машины времени для гостей? Или, может, здесь можно как-нибудь поменять дочь на какую-нибудь другую девушку? Простите, это неудачная шутка. Я люблю свою дочь. Мы с женой ни на кого бы ее не променяли, но… Все говорят, что год перед поступлением в университет всегда бывает очень трудным.

Женщина ободряюще улыбнулась, давая понять, что готова слушать дальше.

– Я знаю, уже слишком поздно, но у стойки портье такая очередь, а я увидел вас только сейчас и сразу решил обратиться к вам… но та женщина, с которой вы только что разговаривали, очень торопилась… Понимаете, мы вчера подумали: почему бы не разрешить взрослой дочери провести вечер с соседкой по комнате и ее родителями? В общем, мы разрешили. Сегодня утром, выйдя в вестибюль, мы увидели, что она нас там ждет, как мы и договаривались, но… Взгляните на нее, только незаметно. Вон она, видите? С розовым капюшоном на голове.

По глазам женщины Кондор понял, что она увидела девушку с накинутым на голову розовым капюшоном, сгорбившуюся в кресле и явно старавшуюся сделаться как можно более незаметной.

– Мы собирались вместе со Стивенсами поехать к ним в гости в Виргинию, а завтра сесть на самолет в аэропорту Даллеса и полететь домой. Но вот теперь она сидит там и прячет от всех огромную, жуткую ссадину и шишку на голове и говорит, что ни к каким Стивенсам она не поедет и в школу не пойдет, что она хочет домой. С матерью говорить она отказывается наотрез. А младшая дочь… не хочется даже рассказывать… в общем, ее надо везти домой, и мать, то есть моя жена, должна постоянно быть с ней рядом. В любом случае, младшей дочери не следует оставаться здесь с Калли – мне вовсе не хочется, чтобы вся эта история произвела на девочку тягостное впечатление.

Женщина за столиком поджала накрашенные губы.

– Скажите, сэр, вашей старшей дочери нужна медицинская помощь?

– Нет, не нужна. Я сам когда-то был врачом… В общем, мы решили разделиться. Младшая, Деб, и моя жена поедут к Стивенсам. А я останусь здесь с Калли и постараюсь выяснить у нее, что произошло. А завтра мы все встретимся в аэропорту Даллеса. Вот только я, признаться, не успел выяснить, рассчиталась ли жена за наше пребывание здесь. Понимаете…

Седовласый мужчина положил на стол перед консьержкой карточку электронного ключа. Это было весьма весомое подтверждение правдивости его рассказа.

– Понимаете, пока я ждал, когда вы освободитесь, я пропустил расчетное время. Проверьте, пожалуйста, оплачен ли наш номер.

Консьержка вставила карточку в считывающее устройство.

– Да, мистер Кордингли, вас рассчитали в автоматическом режиме.

– Понимаю. Но в этом-то и состоит проблема. Со мной дочь, она в очень плохом эмоциональном состоянии и может в любой момент расплакаться. На самолет нам нужно только завтра. Но я не успел продлить наше пребывание здесь до одиннадцати часов. У стойки портье была очередь, вы были заняты, и пока я ждал…

– Значит, вы хотите продлить ваше пребывание в отеле?

– Именно так. Пожалуйста, помогите мне. Если нужно, мы готовы перебраться в другой номер…

Выяснилось, что им действительно придется жить в другом номере – 725-м, в западном крыле, с двумя односпальными кроватями. Оплата будет с той же кредитной карты?

Конечно.

И вот наконец они одни.

Кондор растянулся на одной из свежезастеленных кроватей. Фэй улеглась на другую и расплакалась.

«Мне тоже впору разрыдаться», – подумал Кондор.

Он закрыл глаза и – как ему показалось – тут же открыл их. По свету за окном ему сразу стало ясно, что прошло довольно много времени. Он взглянул на часы – они показывали четыре пополудни.

– Подожди-ка, – неожиданно раздался рядом голос Фэй.

Сев на кровати, Кондор увидел, что она тоже сидит, спустив ноги на пол, и смотрит на него.

– Компьютер Мерль по-прежнему в рюкзаке, верно?

Кондор молча достал лэптоп и передал его Фэй.

– Я должна сделать признание, – сказала она, включая устройство. – Когда я была одна, еще там, в квартире, то загрузила в него программу «Защити своего ребенка», с помощью которой родители шпионят за своими чадами. За это с карты Мерль списали пару сотен долларов. Потом я ввела программу в наши временные телефоны и активировала через компьютер функцию слежения. Если мне удастся найти данные телефона, который остался у Мерль и который она купила тайком от нас, я, возможно, смогу дистанционно загрузить программу в него и взять его передвижения под контроль. Но для этого мне нужны данные телефона – номер и прочее, – а их можно попробовать установить, найдя по фамилии Мерль информацию о покупке. Ее фамилия Мардиджиан. Есть пара не вполне легальных баз, про которые мало кто знает. Сейчас попробую.

– Ты уверена, что тебе это удастся? – с сомнением спросил Кондор.

– Нет.

Пальцы Фэй забегали по клавиатуре. Прошло несколько минут. Кондор в напряжении ждал.

– Есть! – воскликнула наконец Фэй. – Так, теперь надо залезть еще в одну базу и выяснить номер.

Вторая операция заняла намного меньше времени. Затем Фэй занялась дистанционной загрузкой в нужный телефон той же программы, которой она ранее оснастила свой и Кондора. Закончив, она напряженно уставилась в монитор, развернув на нем карту Вашингтона и пригородов. Минуты через три на мониторе запульсировала синяя точка, и высветилось крохотное окошко с указанием адреса.

– Есть! – снова выкрикнула Фэй.

– Получается, люди системы отследили нас по телефону, который Мерль от нас утаила. А ты – тоже тайком – проделала штуку, благодаря которой мы, отслеживая тот же телефон, можем получать информацию о том, где Мерль находится? – подытожил Кондор.

Фэй кивнула.

– А люди системы могут определить, что в телефон загружена программа, с помощью которой кто-то наблюдает за его передвижениями?

– Если бы этот телефон доставили к нам в офис и там детально его обследовали, то, наверное, это можно было бы установить. Но у наших противников скорее всего такой возможности сейчас нет.

– А они могут отслеживать наши передвижения через телефон Мерль?

– Трудно сказать. Думаю, вряд ли.

– Понимаю… Если они взяли Мерль, то сразу поймут, что ее телефон предназначен на выброс. Они, наверное, установят с его помощью номера наших «одноразовых» мобильников, но мы ведь их выбросили и даже батареи отсоединили. Сигнал от них не исходит, так что…

Кондор снова уткнулся взглядом в синюю точку на мониторе.

– Она находится здесь, вот по этому адресу, – тихо сказал он.

– Точнее, там находится телефон, – поправила его Фэй и уточнила: – Он появился там в два часа семь минут. Программа отслеживает маршрут его перемещения до этого момента. Вот, смотри. Была одна остановка – вот здесь…

– Это зоопарк, – сказал Кондор. – Она побежала в зоопарк. Села на скамейку где-то около вольера с медведями и сидела там… Пока они не пришли и не взяли ее. Они не стали убивать ее прямо на месте, иначе…

Схватив лэптоп, Кондор устроил его у себя на коленях и вошел на сайт «Вашингтон пост».

Он довольно быстро нашел заголовок, который искал. «На Капитолийском холме убит помощник сенатора. Его машина угнана».

Кондор быстро прочитал шесть абзацев статьи, написанной репортером по имени Клаудия Сандлин. В ней имелись ссылки на полицейские источники и на ФБР. В числе подозреваемых упоминалась некая женщина. Угнанная машина была обнаружена полностью сгоревшей в деловой части города. Полиция пока не могла сказать, есть ли связь между убийством помощника сенатора и еще одним преступлением, которое было совершено неподалеку от места, где обнаружили тело, – кто-то отобрал велосипед у сотрудника Агентства по защите окружающей среды, направлявшегося на работу. Его самого ударили по голове с такой силой, что он потерял сознание.

– Они утратили контроль над ситуацией, – прошептал Кондор.

– Кто?

– Все. Сэми, ЦРУ, система – все. Слишком много действия, и оно происходит слишком быстро и слишком открыто, на глазах у всех.

Кондор шевельнул мышью, и на мониторе снова возникла карта города с синей мигающей точкой на ней.

Скажи Фэй правду.

– Весь этот хаос неспроста, – сказал он. – Похоже, те, кого мы называем призраками, или людьми системы, всерьез опасаются, что мы можем прорваться к Сэми и сообщить ему нечто важное.

Фэй уставилась на Кондора своими зелеными глазами. Он отметил, что ее зрачки выглядят уже почти нормально – они сузились до обычного размера и не «плавали», как у боксера в состоянии грогги.

«Но она меня все равно не видит», – подумал Кондор.

На мониторе продолжала мигать синяя точка.

– Они либо убили ее, либо схватили и увезли. Но ее телефон точно у них. Так что я в любом случае еду туда.

– А если мы отправимся в ЦРУ…

– Как они будут действовать? Как только мы появимся у Сэми, кто-нибудь обязательно сообщит им. Без какого-либо злого умысла. Просто доложит по начальству – и этого будет достаточно. И тогда у этой синей точки не останется шансов. У призраков будет по отношению к Мерль, если она еще жива, только одно возможное решение.

Кондор взял с кровати свой сорокапятикалиберный пистолет и огляделся в поисках черной кожаной куртки.

– Дело не только в том, что эта пульсирующая синяя точка – Мерль, – сказал он после небольшой паузы. – Хотя и этого было бы достаточно, но… Хочешь, я скажу тебе правду?

Фэй кивнула.

– Если я отправлюсь сдаваться в ЦРУ, не закончив с этим делом, это будет означать, что я сам – всего лишь часть программы. Или системы – называй, как хочешь.

– Ты – измученный до предела пожилой человек, – сказала Фэй, вставая. – А их там как минимум двое. И они хороши в своем деле. Они, наверное, могли бы покончить с нами одной левой. И ты это прекрасно знаешь. Черт побери, даже если бы я была в хорошей форме…

– У тебя сотрясение мозга.

– Профессиональные игроки в футбол, получив сотрясение мозга, через несколько минут возвращаются на поле и продолжают играть.

– И умирают молодыми.

– Речь не о жизни и смерти. Речь о том, как мне жить дальше после того, что случилось.

Фэй сделала шаг назад и снова неловко плюхнулась на кровать, толкнув сидевшего на ней Кондора. От толчка он опрокинулся навзничь.

Оба помолчали немного, думая об одном и том же.

– Без меня тебе с ними не справиться, а я не боец, – сказала наконец Фэй. – Во всяком случае, сейчас.

Синяя точка продолжала мигать.

– Хотя хуже всего сейчас приходится Мерль. То, что с ней случилось, уже не поправить, – снова заговорила Фэй после небольшой паузы. – Остается лишь надеяться, что к ней не применяют экстренные меры воздействия. Но в любом случае, даже если мы отправимся за ней прямо сейчас, то доберемся до места не раньше, чем через сорок минут. По крайней мере в том состоянии, в котором мы сейчас находимся. Ты ведь это понимаешь, верно?

Не соглашайся с ней.

– Может случиться так, – продолжала Фэй, – что по установленному адресу мы обнаружим только телефон, который эти типы выбросили, а какой-то посторонний гражданин нашел. Не говоря уже о том, что, если мы отправимся туда прямо сейчас, нас могут запросто задержать полицейские прямо на улице – уж больно подозрительно мы выглядим. А типы, которые за нами охотятся, наверное, только этого и ждут.

– Когда в таком случае?

– Когда хаос начнет усиливаться. Когда мы поймем, как именно они собираются действовать. Когда они еще как-то проявят себя. Когда мы оба восстановим силы и станем такими, какими мы можем быть.

– Когда? – повторил вопрос Кондор.

– Ты лучше меня знаешь когда, – ответила Фэй.

Они по очереди приняли душ. Потом заказали в номер обед и плотно поели, причем Фэй удалось добиться того, что после приема пищи ее не вывернуло наизнанку. После этого они долго смотрели новости по телевизору и изучали содержание интернет-газет. Затем разработали план операции и провели с помощью компьютера целый ряд подготовительных действий. Наконец Кондор куда-то ушел и довольно долго отсутствовал. Вернувшись, он принял лекарства, чтобы если не снять, то хотя бы приглушить разрывающую тело боль. Выключив компьютер и телевизор, они легли спать.

И все это время, даже после того как он заснул, в сознании Кондора стояла одна и та же картина: маленькая синяя точка на компьютерном мониторе, пульсирующая, словно одинокое человеческое сердце.

Глава 30

«Каждый должен когда-нибудь умереть».

Кондор

В субботу утром Фэй, сидя в угнанной машине в пригороде Вашингтона, отчаянно чертыхалась про себя. Дорога перед ней делала круг.

«Ну и райончик», – думала она. Семь низких кирпичных домишек подступали чуть ли не к самой обочине. При виде их сразу чувствовалось, что те, кто живет здесь, балансируют на грани, отделяющей более или менее сносное существование от нищеты, и отчаянно сражаются за каждый доллар невысокой, если не сказать жалкой, зарплаты.

Из отеля Фэй и Кондор просто ушли – на рассвете, не дожидаясь расчетного времени. Пока, ублюдки.

Вокруг густо росли деревья, покрытые молодой апрельской листвой. С задней стороны доступ к дому, интересующему Фэй и Кондора, перекрывал высокий деревянный забор. Со стороны фасада к крыльцу с бетонной лестницей из пяти ступенек, выкрашенных в красный цвет, вела дорожка. Лестницу обрамляли черные металлические перила. За легкой алюминиевой дверью, верхняя часть которой была застеклена, находилась вторая дверь – глухая, без всякого остекления. На вид невозможно было определить, из чего она сделана, – из дерева или из металла.

Дверь черного хода в доме тоже имелась, но для того, чтобы воспользоваться ею, требовалось быстро и незаметно преодолеть забор. Сейчас такая акробатика была Кондору не под силу. Жалюзи на окнах дома, обращенных в сторону автомобиля, в салоне которого затаилась Фэй, были опущены. Рядом с двумя из шести строений, не являвшихся объектом атаки, были припаркованы машины, хотя апрельское субботнее утро идеально подходило для того, чтобы отправиться за покупками или, прихватив детей, поехать на близлежащий стадион посмотреть футбольный матч местных любительских команд, как делают все нормальные люди. Да, конечно, небо было затянуто серыми тучами, но от небольшого весеннего дождика еще никто не умирал. Иногда, сидя дома в выходной, люди могут сами накликать на себя проблемы. Как те парни, которые только что переехали в этот район.

Интересно все-таки, сколько их, этих парней?

Вообще-то их должно быть всего двое – а может, и меньше.

Плюс еще один человек.

Пожалуйста, пусть там будет еще один человек – женщина.

И еще одна просьба: пусть дождь пока не начинается. Еще рано.

Опущенные белые жалюзи на окнах. Белая дверь. Пять красных ступенек.

Скорчившись на водительском сиденье, Фэй сканировала взглядом окрестности. На дом она старалась смотреть пореже – все равно увидеть что-либо за закрытыми жалюзи было невозможно. Время от времени она поглядывала на монитор стоящего у нее на коленях компьютера. На нем по-прежнему мигала синяя точка. И еще горела короткая строка дополнительной информации: РАССТОЯНИЕ 232 ФУТА.

И еще адрес дома.

Этого самого дома.

Объекта атаки.

Левым бедром она чувствовала металлический корпус своего «глока» сорокового калибра, лежавшего рядом с ней на сиденье.

Ну давай же, Кондор, давай! Я слишком долго здесь сижу, меня вот-вот обнаружат!

Прошлой ночью он оставлял ее одну на девяносто семь минут. Сидящую на стуле, с прибинтованным к руке пистолетом – на случай, если она заснет и в этот момент кто-то ворвется в номер, выбив дверь.

Потом он рассказал ей, что по дороге сделал две остановки и трижды поменял такси.

Вернувшись, он постучал в дверь номера условным стуком, после чего произнес слова пароля: «Это ты».

Потом он показал ей содержимое принесенных им магазинных пакетов.

«Посмотри, что у нас теперь есть, – сказал он. – Посмотри, что мы теперь можем».

«Ну же, давай, – снова мысленно взмолилась Фэй. – Возвращайся».

Позади раздался шум двигателя. Она стремительно пригнулась, прячась за приборной доской.

Затем услышала глухой стук – это лежавший в багажнике связанный человек пытался привлечь к себе внимание.

Невинные жертвы. Пострадавшее мирное население. Без этого никогда не обходится.

Ничто не дается легко. За все надо так или иначе платить. И святых на свете тоже нет.

Все мы грешники. Все без исключения.

Все мы, по сути, как и этот несчастный, лежим связанные в багажнике краденой машины.

И все же… Жаль, что так получилось.

Машина проехала мимо, рев двигателя стал удаляться. Фэй уголком глаза успела разглядеть, что это был большой фургон коричневого цвета.

Чуть приподнявшись, она выглянула из-за приборной доски.

Такие коричневые фургоны службы доставки можно увидеть где угодно – в Америке, в Европе, в Китае, в Индии. Они принадлежат транснациональной компании. Все просто – вам нужен какой-то товар, вы заказываете его через Интернет, платите, и товар доставляется вам на дом.

Более чем внушительных размеров фургон прокатился по дорожной петле и со скрипом тормозов остановился перед домом, расположенным напротив того, который являлся целью атаки для Кондора и Фэй. Это был один из тех двух домов, перед которым стояли легковые машины.

Шум двигателя стих.

Нет! Что, если он теперь не заведется? Что, если он больше не сможет тронуться с места?

«Не волнуйся, – мысленно успокоила себя Фэй. – Водитель – профессионал».

Человек, сидевший за рулем коричневого фургона, выбрался из кабины. Даже с расстояния в полквартала Фэй смогла разглядеть, что на нем форменные коричневые брюки и рубашка. Она хорошо рассмотрела также его лысую, словно бильярдный шар, голову, которая первым делом бросалась в глаза. Кроме лысины, внимание привлекали также его пижонские темные очки с поднимающимися стеклами в черной роговой оправе. Имелась и еще одна броская примета: на шее у водителя фургона она заметила какое-то черное пятно. Издали Фэй приняла его за крупную родинку, но на самом деле это была татуировка в виде круглой паутины.

Водитель с грохотом открыл заднюю дверь грузового отделения. Фэй не могла видеть, что находится в кунге, где было достаточно места, чтобы спрятать целое отделение спецназа. Однако жители домов, стоящих вокруг дорожной петли, вполне могли. Сунув руку внутрь, водитель достал плотно набитый посылочный конверт, торопливо подошел ко входу в дом, рядом с которым припарковался, и нажал на кнопку звонка. Потом, выждав не более пяти секунд, открыл задвижку внешней легкой двери, положил конверт на пол в узком междверном пространстве и, не теряя времени, торопливо направился к фургону.

Двигатель машины ожил и взревел. Лязгнула передача. Коричневый фургон тронулся с места, проехал по дорожной петле, миновал Фэй и снова остановился. Двигатель опять смолк. Лысый водитель с татуировкой на шее в виде паутины выбрался из-за руля, обошел машину, открыл грузовой отсек. Вынул обернутую в коричневую бумагу коробку размером с атташе-кейс и, держа ее за край левой рукой, зарысил к тому самому дому, за которым наблюдала Фэй. Преодолел пять красных бетонных ступенек крыльца, остановился у внешней алюминиевой двери и надавил на звонок. Снова подождал всего каких-нибудь пять секунд и постучал. Затем открыл внешнюю дверь, наклонился и поставил коробку, которая, судя по всему, весила немало, на пол перед второй, более солидной дверью. Однако после того, как он это сделал, внешняя дверь не закрылась до конца. Лысый водитель, однако, не обратил на это внимания, трусцой подбежал к машине, запустил двигатель, тронул фургон с места и, свернув налево, проехал мимо прячущейся в угнанном автомобиле Фэй в обратном направлении.

Звук мотора стал удаляться и вскоре затих вдали.

Фэй продолжала внимательно наблюдать за домом, внешняя дверь которого теперь была слегка приоткрыта.

Субботнее утро в вашингтонском пригороде.

В среду – господи, неужели это было всего три дня назад? – в помещении комплекса «Z» Сэми поручил ей в одиночку найти Кондора. В отделе материального обеспечения человек по прозвищу Санта выдал ей наличные деньги, кредитные карточки, патроны для ее пистолета, а также бронежилет, револьвер тридцать восьмого калибра и пистолет сорок пятого, которым теперь пользовался Кондор.

Помнится, Санта тогда сказал: «Вы что, собираетесь на войну, агент?»

Фэй ответила ему: «Я знаю, что делаю». И это была ложь.

Как жаль, что нельзя отмотать время назад и ответить иначе.

«Если бы это было возможно, – подумала Фэй, – я бы ответила ему: «Я собираюсь не на войну – я собираюсь покончить с ней».

Сейчас, три дня спустя, рюкзак, который она с помощью Санты туго набила всем тем, что он ей выдал, лежал на заднем сиденье, сморщенный и полупустой. Одна из полученных ею светошумовых гранат была аккуратно приклеена с помощью скотча к левому боку бронежилета, поверх которого на Фэй была надета куртка с дурацким розовым капюшоном.

Фэй напряглась – белая внутренняя дверь дома, за которым она наблюдала, медленно приоткрылась. На пороге возник среднего роста, крепкого сложения мужчина в расстегнутой рубашке, с коротко остриженными каштановыми волосами и несколько неопрятной бородкой. Он окинул внимательным взглядом прилегающее к дому пространство и не заметил ничего подозрительного.

Наклонившись, он поднял посылку. В тот же миг раздался оглушительный хлопок, по времени совпавший с ослепительной вспышкой. Взрыв светошумовой гранаты, прикрепленной скотчем к дальней от входа стенке коробки и потому не замеченной, отшвырнул бородатого мужчину внутрь дома.

Включив зажигание, Фэй наступила на акселератор. Двигатель взвыл, машина рванулась с места и, описав полукруг, резко остановилась прямо перед домом. Выскочив из машины с «глоком» в правой руке, левой Фэй пришлепнула к крыше автомобиля купленную в магазине магнитную мигалку и включила ее. Это было сделано в надежде на то, что жильцы близлежащих домов решат, что в районе проводится полицейская операция, и не станут звонить в службу 911. После этого она стремглав бросилась к дому.

Откуда-то возник лысый мужчина, очень похожий на водителя грузовика службы доставки. Правда, он был в черных джинсах и черной кожаной куртке. Мужчина бежал откуда-то сбоку по направлению к угнанной машине, которая теперь испускала во все стороны всполохи красного света.

Взбежав по красным бетонным ступеням крыльца, Фэй открыла легкую алюминиевую дверь с разбитым вдребезги стеклом, пинком распахнула вторую, основную, и ворвалась в дом, держа наготове взведенный «глок».

Первое, что она увидела, был мужчина с обгоревшей бородой и обожженным лицом, который, скрючившись, лежал на полу в кухне в позе зародыша. В этот самый момент он зашевелился и, хватая ртом воздух, привстал. В руке у него Фэй увидела пистолет с глушителем.

Оглохший, ослепший, обожженный противник явно не собирался сдаваться. Развернув пистолет, он поднес глушитель к лицу и открыл рот.

Пфф!

Пуля снесла мужчине полчерепа. В воздух брызнул фонтан крови, смешанной с осколками кости и мозговым веществом. Тело, дернув ногами, неподвижно распласталось на полу.

Похоже, мы просчитались.

Мы просто были не в силах взглянуть в лицо правде.

Не останавливаясь, Фэй пробежала еще несколько шагов и окинула взглядом холл справа от гостиной, готовая в любой момент выстрелить.

С правой стороны было две двери – по всей вероятности, они вели в спальни.

Через приоткрытую дверь в дальнем конце холла были видны раковина и подвесной шкафчик над ней – очевидно, там располагалась ванная.

Дверь слева тоже была закрыта не полностью – Фэй разглядела трубы для подключения стиральной машины и розетку для сушилки, но сама техника отсутствовала.

Позади Фэй, блестя лысиной, возник Кондор (он обрил голову электрической машинкой и лезвиями, купленными в ночном магазине). Притягивающая взгляд и отвлекающая внимание татуировка на шее в виде паутины явно была временной – такую через некоторое время после нанесения можно легко смыть. В руках у Кондора был пистолет. Повинуясь жесту Фэй, он взял на себя осмотр кухни.

Сама Фэй тем временем прошла в глубь холла, продолжая держать пистолет наготове.

Дверь в первую спальню.

Прижимаясь спиной к стене, Фэй подкралась к двери вплотную, затем распахнула ее и, бросившись на пол, сделала перекат поперек дверного проема, успев заглянуть внутрь комнаты и направляя туда же ствол «глока».

Она увидела спальный мешок, раскрытый чемодан, груду грязного белья, бутылку с водой и открытые дверцы платяного шкафа.

Людей в комнате не было.

Вскочив на ноги, Фэй снова прижалась спиной к стене, приблизилась к двери, ведущей во вторую спальню, и опустилась на корточки. Они с Кондором уже осмотрели все остальные помещения. Поэтому, если в доме и был кто-то еще, он должен был находиться именно за той дверью, рядом с которой она притаилась.

Распахнув дверь, она сунула в комнату гранату и скорчилась, закрыв глаза, зажав уши и открыв рот.

Снова оглушительный хлопок, еще одна ослепительная вспышка.

До того момента, когда к ней вернулась способность видеть и слышать, прошло секунд пятнадцать. Как только это произошло, она бросилась внутрь комнаты.

Фэй сразу же увидела мужчину, который лежал у противоположной от входа стены. Точнее, он пытался сесть, но у него это не получалось. Выглядел мужчина ужасно: лицо его с неприятной козлиной бородкой было исцарапано, лоб у самой линии густых, коротко остриженных рыжих волос залеплен пластырем. Он был одет в белую футболку с широким вырезом и серые спортивные штаны. На ногах у мужчины не было ни обуви, ни носков. От ключицы через всю мускулистую грудь тянулась явно наложенная не в больнице повязка, под которой вполне могла скрываться рана от пули сорок пятого калибра. Под глазом у мужчины лиловел огромный синяк, который вчера в зоопарке наверняка притягивал к себе взгляды. Тем не менее вчера он справился со своей задачей. Вот и сейчас ему в конце концов все же удалось принять сидячее положение. Но его пистолет с глушителем, вероятно, тот самый, с которым он так хорошо управился вчера, лежал далеко от него, в другом конце комнаты.

Зрачки мужчины были сильно расширены. Фэй решила, что это результат действия морфина, примененного в качестве обезболивающего средства.

Перед ней был киллер, который распял ее напарника, Питера, с помощью кухонных ножей.

Это был тот самый агент из службы быстрого реагирования Департамента внутренней безопасности, которого она видела рядом с домом Кондора.

Тот самый обладающий поистине обезьяньей ловкостью тип, который атаковал их с Кондором на платформе станции метро и которого выстрелы Кондора швырнули в вагон отходящего поезда.

И он же был стрелком-велосипедистом, убившим Криса.

Пятки мужчины заскребли по полу. Это движение не было бессознательной и бесполезной попыткой убежать – всего лишь попыткой опереться спиной о стену, чтобы сесть прямее.

Мужчина спокойно, без видимого страха смотрел прямо в ствол направленного на него пистолета.

Фэй, не спуская с него глаз, боковым зрением оглядела комнату. Спальный мешок, фонарик, дешевый чемодан с одеждой, два сделанных из сверхпрочной материи мешка, явно набитых оружием, боеприпасами и прочим снаряжением.

Лежащая на полу книга в дешевой бумажной обложке.

«Похоже, – подумала Фэй, – парни, которых система привлекла, чтобы разделаться с Кондором и со мной, не местные. Интересно, откуда они прибыли».

– Привет, – сказал сидевший у стены киллер, продолжая смотреть на пистолет.

– Привет, – ответила Фэй.

– Что ж, теперь твоя очередь.

Нажав на спусковой крючок, Фэй не услышала грохота выстрела и не увидела вспышки.

«С такой дырой во лбу он больше никогда никого не убьет», – подумала она, глядя на неподвижное тело.

На всякий случай быстро осмотрев кухню, она не обнаружила никаких документов, кроме бланков извещений о выселении, которые двое боевиков сорвали с входной двери, когда размещались в доме.

Спустившись в подвал, Фэй увидела Кондора, который сидел у подножия одной из балок, поддерживавших крышу. Судя по обилию розеток, когда-то в подвале располагалось что-то вроде домашнего офиса, оборудованного несколькими компьютерами и телевизором. Но теперь помещение, на полу которого все еще лежал ковер, было совершенно пустым. Кондор сидел на покрытой защитной пленкой части пола, которая зачем-то была выложена плиткой. Вместе с Мерль.

Она была полностью обнажена. Спина ее все еще была прижата к балке, руки бессильно висели вдоль тела. На запястьях виднелись остатки белого скотча – Кондор разрезал липкую ленту, которой женщине связывали руки. Вокруг губ нетрудно было различить красный след от такого же скотча, которым Мерль заклеивали рот. Светлые с проседью волосы свалялись и походили на паклю. По запаху Фэй догадалась, что Мерль сидит в луже мочи. В тот момент, когда Фэй, держа перед собой двумя руками пистолет, спускалась вниз по ступенькам, Кондор что-то шептал Мерль на ухо, но, когда его напарница подошла ближе, он замолчал. Глаза Мерль были открыты, но в них застыло отсутствующее выражение, судя по которому, она уже ничего не видела.

– Они накачали ее препаратами или… – Фэй смолкла, не договорив.

– Это не важно. Она уже не здесь, – прошептал разом постаревший Кондор, и из груди его вырвался не то стон, не то всхлип.

Какое-то время они с Фэй молчали. Потом Кондор сказал:

– В Мэне есть одна больница. Может быть, там ее смогут привести в себя.

Кондор с невыразимой нежностью прижался губами ко лбу женщины. Потом встал и, пошатываясь, пошел по лестнице вверх, держа пистолет в вяло болтающейся, бессильной руке.

Телефон Мерль они нашли на кухонной стойке.

Фэй вряд ли смогла бы объяснить, что заставило ее открыть дверцу холодильника. Но, так или иначе, она это сделала.

Единственным предметом, который находился внутри, оказался стоявший на верхней полке прозрачный стеклянный кувшин. Там в розоватой, по виду похожей на сироп или лимонад жидкости плавали два глазных яблока.

Фэй почувствовала, как позади нее остановился Кондор.

– Это глаза Питера, твоего партнера и непосредственного начальника, – сказал он. – Они хранили их, чтобы подставить меня.

– Кто эти люди? – шепотом спросила Фэй.

– Они такие же, как мы, – ответил Кондор, закрыв холодильник. И добавил, когда Фэй вопросительно взглянула на него: – Остается только надеяться, что мы все же окажемся лучше подготовленными и более удачливыми.

– Я вовсе не хотела стать такой, как они.

– Я тоже. Но что случилось, то случилось.

– Мы должны принять решение…

Кондор опустился на четвереньки рядом с телом застрелившегося агента и обнюхал тело, как… «Как волк-оборотень, – подумала Фэй. – Или как… стервятник».

– Пахнет бензином, – сказал он.

Заметив, что нагрудный карман на рубашке убитого оттопырен, Кондор извлек из него айфон.

– Эта штука ведь подключена к системе джи-пи-эс, верно? – спросил он у молодой напарницы.

Фэй показала Кондору, как включить функцию поиска. Потом пошла в спальню и взяла лежавший там на подоконнике еще один айфон. На убитого она старалась не смотреть. Он заслужил это и теперь мертв. Крис тоже мертв.

В тот самый момент, когда она вернулась в гостиную, Кондор направился к входной двери, держа в руке ключи от машины, которые взял с той же кухонной стойки, где был обнаружен телефон Мерль, а в другой – айфон агента-самоубийцы.

Интересно, где его пистолет – в кобуре под курткой?

Где-то завыла сирена. Звук явно приближался.

Соседи. Они все-таки вызвали полицию.

Что ж, субботний вечер получился не совсем обычным.

– Подожди меня! – крикнула Фэй, бросаясь следом за Кондором.

Он остановился на красных бетонных ступеньках крыльца. Потом стал по очереди направлять брелок, который представлял собой мини-пульт для управления сигнализацией, на стоявшие поблизости машины. Разумеется, кроме той, которую еще на рассвете, купив в аптеке необходимые для этого инструменты, угнал вместе с Фэй со стоянки, расположенной в трех кварталах от отеля…

После очередного нажатия на кнопку сигнализации фары стоявшей неподалеку японской машины, собранной где-то в штате Теннесси для аполитичных американцев другими такими же аполитичными американцами, мигнули. Фэй услышала щелчок – открылись замки дверей.

– А как быть с водителем фургона службы доставки? Крутовато мы с ним обошлись – связали, заклеив рот скотчем, запихнули в багажник и увезли бог знает куда.

– Освободи ему рот, чтобы не задохнулся, – сказал Кондор.

Затем он сел в автомобиль, принадлежавший киллерам-призракам.

Полицейская машина, судя по звуку сирены, находилась уже всего в нескольких кварталах.

Фэй набрала номер на дисплее айфона, принадлежавшего человеку, которого она убила. Да, это я, я его убила.

После двух гудков – для того, чтобы определить, кто и откуда звонит, нужно было время, – Сэми взял трубку.

– Угадай, кто это, – сказала Фэй.

Полицейский автомобиль, сверкая мигалкой, уже въехал на кольцеобразную дорожную петлю.

Глава 31

«…я сегодня кого-то порву…»

Ричард Томпсон. «Мне так хорошо»

Ты ведешь угнанную машину по заранее заданному маршруту.

Из динамика айфона звучит механический женский голос:

– Через пятьдесят футов… поверните налево.

Из семи остановок, зафиксированных в памяти телефона, пять пришлись на заправочные станции на развязках вблизи Кольцевой дороги.

Шестым оказался адрес того самого дома, который Кондор и Фэй взяли штурмом и от которого он угнал машину, на которой сейчас ехал.

Того самого, где они нашли Мерль.

По седьмому адресу, вероятно, располагалось то, что сейчас искал Кондор.

Знакомые улицы.

Кондор не мог вспомнить, когда он здесь бывал и бывал ли на самом деле – или ему довелось так много поколесить по американским городам и пригородам, что теперь все их улицы казались похожими друг на друга. Во всяком случае, ни пейзаж, ни строения за окном машины не имели ярко выраженных индивидуальных черт, благодаря которым можно было бы твердо сказать, что, к примеру, эта дорога ведет к штаб-квартире ЦРУ, Агентству национальной безопасности, ФБР, в комплекс «Z» или в Пентагон.

Где-то справа промелькнула железнодорожная насыпь – Кондору даже показалось, что он услышал вдали гудок и стук колес поезда.

Хватит воспоминаний и галлюцинаций.

Вернись в реальность.

Следуя указаниям механического женского голоса, он обогнул территорию кладбища.

В салоне угнанной машины сильно пахло бензином.

Думай, думай, думай.

Он ехал мимо скопищ домов – старых, заметно обветшавших и совсем новых, недавно построенных. Мимо пустых детских игровых площадок. Дома отделяли от дороги и друг от друга большие лужайки. В таких местах невозможно услышать, что происходит в доме напротив, справа или слева.

Вскоре после того как он миновал жилой комплекс со светло-зелеными оштукатуренными стенами, который когда-то явно был придорожным мотелем, механический голос навигатора произнес:

– Место назначения находится в ста футах с левой стороны.

Он проехал мимо объекта и остановил машину у обочины на противоположной стороне улицы, в полуквартале от него.

Здание было довольно внушительным. Два этажа, на втором, по всей видимости, три спальни, внизу – столовая, кабинет, гостиная, кухня, ванная. Наверняка имелся и подвал, где располагался котел отопления. Или что-нибудь еще.

Поначалу дом казался вполне обычным. Однако внимательный взгляд быстро обнаруживал некоторые необычные детали. Участок по площади был раза в два больше остальных и обнесен черным железным забором высотой не до бедер, как остальные жилые строения в районе, а в рост человека. Ограда надежно закрывала участок от любопытных взглядов соседей и могла стать достаточно серьезным препятствиям для тех, кто захотел бы навестить хозяев без приглашения. Белая краска, которой был выкрашен дом, местами немного облупилась, так что казалось, будто ее было бы неплохо освежить. Однако при тщательном осмотре можно было заметить, что стены здания слегка поблескивают на солнце – их покрывал особый светоотражающий лак, который невозможно купить ни в одном магазине. Окна первого этажа тоже были особенными. Стекла с голубоватым оттенком прекрасно пропускали свет, но при этом не позволяли разглядеть сквозь них хоть что-нибудь внутри. К тому же они были настолько толстыми и прочными, что им не причинил бы ни малейшего вреда не только камень, брошенный каким-нибудь хулиганом, но даже пуля. Двойные двери парадного входа тоже выглядели вполне обычно для Америки, в которой преступность давно стала одной из весьма острых проблем, – но только на вид…

Налицо были и другие признаки того, что навигатор не ошибся и привел Кондора именно туда, куда нужно. На довольно большом расстоянии от дома стояло похожее на гараж отдельное строение, которое легко вместило бы два коричневых фургона службы доставки вроде того, который утром Кондор использовал при подготовке к штурму здания на окраине города. Хотя кабелей, соединяющих дом и строение, защищенное от удара молнии мощным громоотводом с заземлением, не было видно, Кондор не сомневался: внутри находится мощный резервный электрогенератор, соединенный с подземным хранилищем горючего. Знал он и то, что прямоугольные стеклянные панели на крыше дома – их мешали как следует разглядеть весьма продуманно высаженные на участке деревья – не что иное как батареи, преобразующие солнечную энергию в электрическую. Имелось и еще одно свидетельство того, что никакой ошибки нет – пожалуй, наиболее убедительное: сразу три спутниковые тарелки, установленные на крыше дома.

На посыпанной гравием подъездной дорожке, ведущей к дому, стоял далеко не новый, выпущенный девять лет назад, потрепанный американский седан с несколькими вмятинами на корпусе.

Словно кинорежиссер на съемочной площадке, Кондор тихо скомандовал сам себе: «Начали».

Открыв дверь, он выбрался из машины на тротуар и направился к дому. Он понимал, что прекрасно виден на мониторах камер наблюдения, но сейчас это его не волновало – при желании его могли бы убить прямо в машине, как только он подъехал.

«Можно побиться об заклад, что сейчас всех полицейских и спецназовцев отправили как можно дальше от этого места», – подумал он.

Тем не менее, открыв задвижку и распахнув калитку в черном металлическом заборе, он, с хрустом шагая по гравию дорожки к парадному крыльцу, достал из кобуры пистолет сорок пятого калибра.

Пальцы левой руки сжали ручку алюминиевой наружной двери.

Электрического разряда не последовало. Под ногами не открылся люк, увлекая Кондора в бездну. Сирена сигнала тревоги тоже не взревела.

Алюминиевая дверь заскрипела, когда он открыл ее.

Кондор нажал свободной левой рукой на медную ручку внутренней двери. Ручка подалась вниз, дверь приоткрылась. Сквозь образовавшуюся щель пахнуло резким запахом бензина.

Со всей быстротой, на которую он был способен, Кондор, усталый мужчина шестидесяти с лишним лет с обритой наголо головой, шагнул через порог, спиной захлопнул внутреннюю дверь и бросился в дом, направляя ствол пистолета то прямо по ходу движения, то вправо, то влево. Добравшись до лестницы, ведущей на второй этаж, он взял под прицел оба пролета и осмотрелся.

На вешалке в холле висели дождевик, теплая парка, застиранная коричневая куртка с коричневым (не розовым) капюшоном и сшитое по эскизу какого-то нью-йоркского дизайнера недлинное, выше колен, пальто из дорогой коричневой кожи.

Объектив ближайшей камеры наблюдения был направлен прямо на Кондора, который с оружием в руках стоял в напряженной позе, слегка присев, и вертел головой во все стороны.

У стены в холле он увидел две красные пластиковые пятигаллонные канистры, на которых было написано: «БЕНЗИН».

Бесшумно ступая, Кондор, не опуская пистолет, прошел в глубь холла.

На темно-коричневом истертом паркете, покрывавшем полы, не было ни пылинки. Ничего удивительного: в доме регулярно проводили уборку люди из клининговой службы Агентства национальной безопасности, штаб-квартира которого находилась в Форт-Миде. Уборщики не понимали, с какой стати им приходится мотаться в федеральный округ Колумбия в машинах, раскрашенных для маскировки точно так же, как автомобили фирмы «Работы по дому», чтобы навести чистоту в каком-то частном жилище. Однако их предупредили, что любые разговоры с кем-либо об этой странной работе будут приравнены к распространению секретных сведений и грозят им тюрьмой, так что недовольство и удивление они держали при себе.

Стены в доме были выкрашены в успокаивающий цвет слоновой кости.

Прямо перед Кондором, по другую сторону просторного холла, там, где начиналась ведущая на второй этаж лестница, потолки дома уходили вверх высокими арками. В обычном доме под их сводами справа и слева располагались бы большая гостиная, столовая, малая гостиная, но здесь все было иначе.

Кондор, прижимаясь к стене, прошел вдоль холла и быстро осмотрел помещения.

В большой комнате справа он увидел белую школьную доску, чисто вытертую, без каких-либо надписей. Еще там были файловые шкафы с выдвижными ящиками, полки с компьютерными дисками и несколько огромных серверов. Рядом с серверами стояли две пятигаллонные, старого образца металлические канистры для бензина – такие были в ходу во времена вьетнамской войны.

Кондор взялся за рукоятку своего тяжелого пистолета двумя руками и направил ствол оружия в потолок. Ноздри его уловили исходящий от пистолета запах оружейного масла и сгоревшего пороха. Палец Кондора, лежащий на спусковом крючке, напрягся.

Теперь или никогда.

Броском преодолев десяток футов, он, держа пистолет перед собой на вытянутых руках, ворвался в помещение, которое могло бы быть гостиной.

Прямо перед ним за огибавшим ее полукруглым столом сидела она.

Стол представлял собой огромную сенсорную панель, поверхность которой была чуть наклонена в ее сторону. Кондор обратил внимание на покрытые ярко-красным лаком ногти, довольно коротко остриженные, как у людей, которым приходится много работать на клавиатуре компьютера. Сенсорная панель, находившаяся в неактивном режиме, была прозрачной, и Кондор легко разглядел на почти пустой поверхности обоюдоострый кинжал.

Нож для вскрытия писем на столе, где нет ни одного листка бумаги.

В ее волосах цвета ржавчины виднелись серебряные нити. На фоне рыжих волос кожа лица казалась бледной. На женщине было синее деловое платье с открытым воротом, приталенное, длиной чуть выше колен, плотно облегавшее ноги в черных колготках. Стоя у аркообразной двери, Кондор держал женщину под прицелом и никак не мог определить, есть ли у нее на лице, как раньше, веснушки. В остальном она была такой же, как прежде – высокие скулы, ярко-синие глаза. Разве что мимические морщинки у глаз обозначились резче. На тонких, накрашенных ярко-красной помадой губах играла улыбка.

Похоже, она специально принарядилась для этого случая.

Для тебя.

Правильная стратегия всегда начинается с отвлечения внимания.

У нее был высокий, сильный, выразительный голос.

«Ты могла бы стать звездой рок-н-ролла», – сказал он ей когда-то. Тогда она только улыбнулась в ответ.

– Тебе всегда хотелось иметь большой пистолет, – произнесла она.

– Что хотел, то и получил.

– Надеюсь, теперь ты счастлив.

На столе у нее нет ничего, кроме кинжала, который находится как минимум в шести дюймах от ее руки. Кондор, продолжая держать женщину на мушке, боковым зрением обшарил комнату, но ничего похожего на оружие не обнаружил. На книжных полках стояли книги и предметы искусства.

Взгляд его на секунду задержался на канистрах с бензином, стоявших у окна с дымчатыми голубоватыми стеклами.

– Значит, вот как ты теперь выглядишь. Постарел. Я думала, ты сохранишь свою шевелюру, – сказала она.

– Время идет, что-то уходит.

– А кое-что возвращается.

Поворот влево, поворот вправо. Разворот, чтобы увидеть, что происходит за спиной. И вот она снова на мушке. За несколько мгновений, пока Кондор на всякий случай осматривался, она не шелохнулась. Ее взгляд по-прежнему был устремлен на него.

– Здесь только ты и я, мальчик.

– Я уже давно не мальчик.

– Значит, ты решил уйти и взвалить всю ответственность на меня? Весь такой взрослый? Такой… психически здоровый?

– Сейчас мое состояние гораздо лучше.

– И что? Это станет проблемой?

– Это ты так считаешь, – ответил Кондор. – Именно поэтому ты и пыталась меня убить.

– Будь справедлив: изначально задачей оперативников было запереть тебя где-нибудь, где ты находился бы в безопасности и не подвергался стрессу. Где бы о тебе заботились. Решение убить тебя было принято только после того, как ты пошел против программы. Скажи честно, тебе никогда не приходилось совершать ошибок?

Кондор, не отвечая, несколько секунд смотрел на нее. Потом опустил пистолет и убрал его в кобуру, чувствуя, как гулко и часто колотится сердце.

– Значит, ты пришел не для того, чтобы меня убить, – сказала она.

– Но и не для того, чтобы здесь умереть.

– Тогда зачем?

– Ты ведь знала, что я сюда направляюсь.

– Ты засветился в компьютерных системах.

– Нет, ты еще до этого знала, что я приду, – возразил Кондор. – Поэтому присвоила мне как цели высший приоритет.

– Учитывая, что ты появился здесь, можно сказать, что я была права.

– Похоже, мы имеем дело с самореализующимся предсказанием.

– Если человек сам не может реализовать собственное предсказание, никто не сделает это за него.

– Я не понимаю одного, – нахмурился Кондор. – Ты действительно мразь, готовая на все ради власти, или просто в какой-то момент сошла с ума? Или, может быть, система проглотила и переварила тебя, как и многих других?

– Какая тебе разница. Кстати, должна признать – на мониторах камер наблюдения ты выглядел неплохо. Я не о твоей лысине – вообще, в целом. – Кроваво-красные губы растянулись в улыбке. – Женщина по имени Мерль – это что, моя замена?

– Она никогда не была для меня коллегой с протекцией. Мы с ней никогда не конкурировали и не конфликтовали. Были просто сослуживцами – и все.

– Она, однако, пошла на сотрудничество с тобой. Видно, ты был ей небезразличен, если она не смогла тебе отказать. Я не посмотрела – она мертва?

– Не на что там смотреть.

– Ну а ты? – спросила женщина с холодной улыбкой.

По этой улыбке понятно, что она очень хорошо тебя знает.

Точнее, знала.

Кондор чуть сместился влево, чтобы лучше видеть ее правую руку – она была правшой. Но рука по-прежнему неподвижно лежала на столе на расстоянии нескольких дюймов от кинжала.

– Почему ты не сбежала? – поинтересовался Кондор. – Десяток нажатий на клавиши клавиатуры – и ты могла бы исчезнуть, превратившись в богатую вдову, живущую где-нибудь на берегу теплого моря.

– Зачем мне бежать куда-то, если я могу находиться где угодно, будучи здесь? Время и пространство – всего лишь иллюзия. Все зависит от того, сколько информации в твоем распоряжении. Кроме того, возможно, я ждала тебя.

– Зачем?

– Любому нужен кто-то, с кем можно поговорить. Вся жизнь – это своеобразный разговор. Люди задают вопросы и получают ответы.

– И именно этого ты хочешь от меня сейчас. Ответа.

– Я хочу получить все, что могу. И так или иначе, я получу от тебя все, что мне нужно.

– А как быть с этим? – Кондор кивнул на стоявший перед ней гигантский тачскрин в виде стола.

– То, что я получу – точнее, мы получим, – станет платой, которая всех устроит.

– А что, люди начинают нервничать? Им становится не по душе работать на систему? Вероятно, именно потому я внезапно и стал угрозой – по той причине, что ко мне начал возвращаться разум?

– Люди всегда нервничают. Именно поэтому у них появилась я. И ты. – Женщина пожала плечами. – Контроль всегда был слишком сложной задачей для одного человека. Мы заставили систему работать. И вот теперь мы снова вместе. Новые мы – это может быть очень занятно. И конечно, жизненно важно.

– А для чего здесь канистры с бензином?

– Я женщина осторожная.

– А если ты не сможешь осуществлять функцию контроля…

– Ты хочешь сказать, почему бы не передать ее кому-то еще?

– Только не мне.

– Тогда, может быть, нам? – улыбнулась женщина. – Или еще вариант: нам, но лишь на некоторое время. Чтобы у тебя был выбор. Возможность осуществить перезагрузку. Дело в том, что я привыкла заниматься серьезными делами, тем, что действительно важно, а не какой-то ерундой.

– Значит, тот агент, которого распяли на моем…

– Он был некомпетентным сотрудником и пьяницей. Хуже того – он продавал источники и методику работы нашей разведки частному заказчику. Этот болван думал, что он получает деньги, рассекречивая то, что все равно будет доступно частным охранным организациям через каких-нибудь пять лет. Он не понимал, что его клиенты – всего лишь ширма и что на самом деле он сливает информацию террористам.

– Значит, ты разделалась с ним и заодно подставила меня. Убила двух зайцев одним выстрелом. А как быть с этим парнем, Крисом, которого тоже убили? А с Мерль? С Фэй?

– Они не просто имена.

– Вот именно. Они люди.

– Они – массивы данных. Возможно, при оценке возможных угроз система и вышла немного из-под контроля, но кто в этом виноват?

– Тот, кто превратил этих людей в цели, – сказал Кондор и покачал головой. – И это был не я.

– Правда? А может, то, что случилось с ними, – лишь последствия того, что ты создал? Чего-то, что ты сделал?

– Всем руководила ты.

– Я взяла на себя контроль, когда ты вышел из строя. Ты сам усадил меня в это кресло. И тебе прекрасно известно: то, чем я занимаюсь, чем занимается система, то, чем занимался ты, – необходимо. Если мы не станем этого делать, значит, контроль захватит кто-то другой. Наша задача – останавливать зло еще до того, как оно стало реальностью. Я делаю то, что ты и хотел, и мне это нравится.

Кондор стал медленно обходить стол. Женщина продолжала сидеть, напряженно глядя на него.

Канистры с бензином, огнестрельное оружие, нож для разрезания бумаги, который больше похож на кинжал. Наверное, у нее под рукой есть какие-то кнопки. Чем она воспользуется?

– И вот теперь ты здесь, – снова заговорила женщина. – И ведешь себя не как псих, который задает себе только один вопрос: «А что, если?» При том, что мы оба знаем, что ты и есть именно такой псих. Нет, ты, как и предвидела программа, ведешь себя иначе. Похоже, на этот раз ты в самом деле можешь все деактивировать и уничтожить, то есть сделать то, что в прошлый раз тебе не удалось – тогда, когда ты слетел с катушек. Сейчас ты тоже сумасшедший?

– Кто знает. А ты?

– Кого это волнует? Я женщина одинокая. И тебе это известно. Именно поэтому ты меня в свое время и привлек.

– Нет, – возразил Кондор. – Просто ты была лучшей среди женщин, работавших в аналитическом отделе ЦРУ. И после того как стала работать со мной, ты сумела вычислить Бен Ладена.

– Может, и так. – Женщина скрестила ноги. При этом движении платье поползло вверх, обнажив край черного кружевного белья. «О боже, – подумал Кондор, – на ней не колготки. На ней чулки и пояс с резинками». – Ты все время делал вид, что не обращаешь внимания на мои ноги. Это было так… трогательно.

Обойдя вокруг стола, Кондор остановился справа от женщины и достаточно близко от нее. Расстояние, во всяком случае, позволяло атаковать. Взгляд ее был устремлен прямо вперед. Однако она, хотя и не смотрела на Кондора, боковым зрением следила за каждым его движением.

Кинжал по-прежнему лежал рядом с ней на огромной сенсорной панели в виде стола. Осторожно протянув руку вперед, Кондор провел пальцами по сверкающему клинку. Ее рука, которая была всего в шести дюймах от ножа, чуть дрогнула. Кондор почувствовал свежий цветочный запах ее духов.

– И что же нам теперь делать? – спросил он и, переместившись вперед и влево, оказался за спинкой ее кресла.

Теперь его ноздри уловили запах ее волос, чуть подкрашенных у корней. На шее у женщины висела тонкая золотая цепочка, конец которой скрывался в V-образном вырезе платья. Кондор знал, что она носит на цепочке амулет, подаренный ей террористкой, схваченной и перевербованной в лагере беженцев в Дарфуре.

Когда-то она рассказывала Кондору эту историю, и в глазах у нее стояли слезы, но она так и не заплакала.

Нас объединяют песни нашей молодости.

Он навис над женщиной, сидящей за громадным, выполненным в форме стола тачскрином, подобного которому налогоплательщики, купившие его, не видели никогда в жизни. Она не смотрела на Кондора и держалась как ни в чем не бывало, словно ничего необычного не происходило.

Наконец она подняла голову и взглянула на него снизу вверх синими глазами. На губах у нее появилась улыбка-приглашение.

– Такое ощущение, что мы всегда на шаг отстаем от жизни, – сказал Кондор.

Она поняла, что он говорит о сенсорной панели.

– Мне тоже так кажется. Хотя я находилась здесь и пользовалась всем этим несколько дольше, чем ты.

Женщина запрокинула лицо, медленно подняла левую руку и отвела в сторону прядь рыжих волос, упавшую ей на глаза.

– С годами жизнь становится все интереснее. Я рада, что ты никогда не комплексовал по поводу своего возраста, – сказала она.

Кондор поднял правую руку и поднес ладонь к поверхности сенсорной панели.

– Так правильно? – спросил он и увидел, как, уловив тепло его руки, тачскрин засветился.

Он осторожно взял женщину ладонью за подбородок и еще больше запрокинул ей голову, не сводя глаз с ее лица. Тело ее напряглось, но больше она ничего не успела сделать.

Ребром ладони Кондор резко ударил ее по горлу.

Голова женщины, скользнув по спинке кресла, свесилась набок.

Возьми ее покрепче за затылок и за подбородок и резко дерни голову в сторону!

Кондор услышал хруст ломающихся позвонков и, пошатываясь, шагнул назад.

Он убил ее своими руками. Это не было приказом системы. У него был выбор, и он его сделал. Ему хватило для этого характера.

Кондор снова попятился и уперся спиной в стену. Кобура с пистолетом вдруг показалась ему невыносимо тяжелой. Левой ногой он задел что-то твердое и услышал гулкий звук. Посмотрев вниз, Кондор увидел пятигаллонную канистру с бензином.

Он вспомнил, что такими канистрами начинен сверху донизу весь дом. И еще – что он приехал сюда на машине, припаркованной неподалеку от дома на другой стороне улицы. Проделав все необходимые манипуляции, словно автомат, он покинул дом и направился к автомобилю.

Из окон дома вырвались оранжевые клубы пламени. Через долю секунды после этого оглушительно ухнул взрыв. Пламя принялось пожирать обломки здания, пряча свою разрушительную работу за плотными клубами черного дыма.

Сидя в машине и глядя на эту картину в зеркало заднего вида, Кондор неожиданно для самого себя осознал, что в руке у него снова оказался пистолет.

С удивлением глядя на оружие, он вдруг услышал, как кто-то спросил: «Ну и в кого ты теперь собираешься стрелять?»

Глава 32

«…ты смотришь в пустоту его глаз…»

Боб Дилан. «Быть бродягой»

Фэй сидела на крыльце.

Она была все в той же куртке с дурацким розовым капюшоном. Но на этот раз он был откинут назад. Молодая женщина с наслаждением подставляла все еще гудящую голову лучам заходящего солнца.

На ней не было бронежилета, который она практически не снимала в течение последних нескольких дней. Его забрали оперативники с каменными лицами, прибывшие через семнадцать минут после полицейских, которые получили по рации приказ беспрекословно выполнять все указания агента, находящегося на месте происшествия, а также не вмешиваться в действия отправленной к месту взрыва и пожара группы спасателей из службы 911. Один из прибывших медиков еще в доме наложил ей на голову повязку. Фэй, не дожидаясь, пока он уйдет, сорвала ее, а он не сказал ни слова, чтобы убедить ее не делать этого. Затем к дому подъехал самого обыкновенного вида, неприметный фургон. Под любопытными взглядами буквально прилипших к окнам соседей мужчины в униформе службы быта вынесли из дома тяжелые ящики с холодильником и стиральной машиной.

Мерль…

Она покинула дом в большой горизонтальной картонной коробке с надписью «Матрац».

Фэй очень хотелось верить, что крышку коробки открыли, как только она оказалась в кузове фургона.

Да, именно так. Остается надеяться на это.

Фэй не видела, как из дома вынесли кувшин, в котором плавали глазные яблоки Питера. Она ничего больше не хотела об этом знать. Слишком уж она устала быть частью этой истории.

И все-таки она ею оставалась, и с этим ничего нельзя было поделать.

Фэй вяло выслушала женщину-агента из команды Сэми, которая изложила разработанную легенду происшествия, слухи о котором наверняка должны были поползти по району. Согласно ей, некая молодая женщина в куртке с розовым капюшоном, то есть она, Фэй, работавшая агентом по продаже недвижимости, приехала, чтобы подготовить дом к переезду купивших его клиентов, и внезапно обнаружила в нем каких-то людей, которые самовольно захватили строение и, судя по всему, решили какое-то время в нем пожить. Неизвестные захватчики бежали через дверь черного хода, перелезли через забор и скрылись в зарослях кустарника. Во время их бегства Фэй видела вспышки и слышала звуки, похожие на выстрелы. Что из этого соседи приняли на веру, а что нет, не имело значения – в любом случае у полицейских, которые время от времени подбрасывали журналистам истории, ложившиеся в основу статей, не было никакой информации, способной привлечь работников СМИ.

Когда прибывшие оперативники потребовали, чтобы Фэй сдала оружие, она отказалась это сделать.

Отказом она ответила и на их требование рассказать, что произошло.

Сказала нет, когда они заявили, что пора ехать.

Никто не посмел ей возразить.

Уехали сотрудники службы 911, исчез неприметный фургон, убрались восвояси оперативные сотрудники с непроницаемыми лицами.

Разъехались все, кроме женщины из команды Сэми и двух уборщиков в синих джинсах и футболках, с респираторами на лицах – им предстояло вымыть полы и отскрести стены дома, что должно было занять немало времени. К работе, впрочем, приступил только один из них, тогда как второй с интересом наблюдал, как женщина, работающая на Сэми, пытается завязать с Фэй беседу.

– Я подожду снаружи, – сказала Фэй, прервав ее посреди длинной фразы, смысл которой сводился к тому, что у всех есть свои обязанности и каждый должен выполнять свой долг.

Выйдя на улицу, она уселась на красные бетонные ступени крыльца, похожая на подростка в своей куртке с розовым капюшоном.

Она знала, что женщина и уборщик наблюдают за ней изнутри дома.

Взбудораженные соседи постепенно стали расходиться по домам, возвращаясь к своим повседневным делам. Фэй, сидя неподвижно, наблюдала за тем, как удлиняются тени от деревьев и придорожных столбов.

Машину, которую они с Кондором похитили, куда-то отогнали. Сотрудника службы доставки, которого они связали и запихнули в багажник, освободили. После этого с ним наверняка провели беседу, так что можно было не сомневаться, что он никогда никому не расскажет о том, что с ним произошло – даже своему начальству.

Неподалеку показался автомобиль и покатил по закруглению дороги. Машина была самая обычная и могла принадлежать кому угодно – пяти– или шестилетняя, серебристо-серого цвета, не бросающаяся в глаза. Внутри был только водитель. Увидев его, Фэй не стала смотреть на номера. Проехав по дуге, автомобиль плавно притормозил, затем дал задний ход и остановился носом к центру закругления, напротив дома с красными бетонными ступеньками крыльца, въехав задними колесами на бордюр.

Сидевший за рулем мужчина средних лет вышел из машины и направился к Фэй. Когда он подошел к ней вплотную, она спросила:

– Почему так долго?

– В конце концов мы все же прибыли – скажи спасибо и за это, – ответил Сэми с грустной улыбкой. – Как ты, Фэй?

– На букву «х». Только не подумай, что хорошо.

– Твой Крис был хорошим парнем. Не могу тебе передать, как мы все сожалеем о случившемся.

– Сожалеете о случившемся? И это все, что ты можешь мне сказать? Почему ты так долго сюда ехал?

– Мой сотовый буквально разрывался от звонков. И все они были такие, что я не мог на них не ответить. – Сэми пожал плечами. – И потом, мне надо было заехать в несколько разных мест.

– Где Кондор?

– Все дело как раз в этом, – ответил Сэми.

На нем была коричневая ветровка с расстегнутой молнией. Рубашка и брюки цвета хаки вполне могли быть куплены через Интернет и доставлены в коричневом фургоне посылочной службы. Фэй не сомневалась, что под ветровкой скрывается кобура с пистолетом. Стоящий рядом с ней Сэми по возрасту вполне мог быть ее старшим братом, но до отца годами явно недотягивал. Невысокий, с густыми черными кудрявыми волосами, тронутыми сединой. Ливанец, бежавший из своей страны и воспитанный в американском корпусе морской пехоты. На лодыжке у него наверняка была вторая кобура. Грустная, обезоруживающая улыбка, чистые, искренние глаза, проникающие в самую душу.

– Кто такой Кондор? – спросил Сэми.

– Что за дурацкий вопрос?

– Вовсе не дурацкий. Я хочу, чтобы у тебя был выбор.

– Он мертв?

– Скажем так: есть человек, действовавший под этим кодовым именем. Его использовали и другие, причем так часто, что на твой вопрос можно ответить как положительно, так и отрицательно – и оба ответа будут правдой.

– Что за… Чтобы прикрыть свою задницу или… или по каким-то другим причинам, ты делал все возможное, чтобы скрыть, кто он на самом деле, пока вся эта история была больше похожа на детективный роман или фильм, чем на реальную действительность. Но сейчас-то на кой черт тебе об этом беспокоиться? Неужели только для того, чтобы легче было погасить скандал, который, вероятно, разразится в разведсообществе? Как это ни называй – призраками, системой, программой, – скандал все равно будет, и…

Фэй сморгнула подступающие слезы, и расплывшееся было лицо Сэми снова обрело четкие очертания.

– Ты – проверяющий. Именно поэтому ты появился здесь вместо него. Ты должен убедиться, что я поверила… Как я понимаю, он вернулся в сообщество. – Фэй понизила голос почти до шепота. – Он разоблачил систему, и разведсообщество приняло его обратно.

– Почти, – сказал Сэми.

– Никаких «почти», – возразила Фэй. – Он либо уничтожил их всех, либо…

– Ее, – перебил Фэй Сэми.

Рот у Фэй невольно приоткрылся от изумления.

– Значит, либо он покончил с системой и с ней, либо они покончили с ним. Раз ты здесь, значит, Кондор одержал победу. Скажи мне, он жив?

– Да.

Лучи заходящего солнца окрасили небо в еще более яркий розовый цвет, чем капюшон куртки Фэй.

– Я хочу, чтобы ты знала: сам он жив, – сказал Сэми, – а женщина, по приказу которой был убит человек, которого ты любила, мертва.

– Что ж, значит, я перед Кондором в долгу.

– Приятно слышать от тебя эти слова, – сказал Сэми.

Фэй почувствовала, как у нее холодеет в животе.

– Перед собой ты тоже в долгу, – сказал ее собеседник.

Женщина в куртке с розовым капюшоном подняла на него глаза, явно не понимая, что он имеет в виду.

– Все дело в этой самой системе, или, если хочешь, программе, – пояснил Сэми. – В наше разведсообщество проникнуть крайне сложно, а влиять на его деятельность – тем более. Однако системе это удалось. Идем дальше. Бюджет разведсообщества составляет порядка пятидесяти миллиардов долларов в год. Но эта цифра может меняться. Иногда она уменьшается, иногда увеличивается. Все зависит от обстановки, от происходящих событий. Во время войн и международных кризисов ассигнования растут. А когда происходят проколы и наши агенты убивают мирных граждан прямо на улице… Бедный Крис.

– Делай, что хочешь, но только не спекулируй на этом, – жестко сказала Фэй. – Сделай мне такое одолжение.

По взгляду Сэми ей стало ясно, что он понял ее.

– Возвращаясь к вопросу о цикличности, – снова заговорил Сэми. – Цикличностью тоже можно управлять. Нужно лишь вовремя организовать какое-нибудь «переломное» событие. Кондор, сам того не желая, мог стать чем-то вроде спускового механизма, спровоцировавшего некие события, способные стать катализатором смены одного цикла на другой.

– Все, что делает эта самая система – точнее, делала, – незаконно.

– Слово «нелегально» – термин, сфера действия которого может меняться в зависимости от решений суда или наличия подписи президента под текстом того или иного документа.

– Ты что, шутишь?

– Ты хочешь употребить слова «мораль» и «справедливость»? На улицах Бейрута эти понятия редко ставились во главу угла.

– В Кондора и в Криса стреляли не на улицах Бейрута. И причиной этого было то, что программа и те, кто стоял у ее руля, не хотели отвечать за то, что они убивали людей по собственному желанию, самолично вынося приговоры.

– Высокие ставки, высокие риски, тяжелые последствия.

– Все равно – речь идет об убийствах. Есть же в конце концов законы, есть какие-то законные процедуры.

– Это верно, – согласился Сэми. – И эти процедуры тоже могут играть роль спускового крючка, переключающего циклы. Представь, что завтра или послезавтра случится какая-нибудь утечка, которая вызовет большой скандал. Скажем, выяснится, что Агентство национальной безопасности залезает в электронную почту всех американцев, прослушивает все телефонные разговоры. Наверняка это вызовет волну общественного возмущения. Но она, я думаю, будет не такой уж сильной. Дело в том, что общественность и так уверена, что эти вещи происходят. Просто они не верят, что это касается лично их. А то, что касается других, человека по большому счету не волнует. Система легко улавливает эти общественные настроения и использует возникающие возможности. Приобретается новое оборудование, разрабатываются новые компьютерные программы. Возможности системы – или, если хочешь, программы – растут, растут и ее аппетиты.

– Данные, которые она собирает, – это еще не все.

– Верно. Но это, черт побери, единственное, что нам доступно. Должны же мы это как-то использовать. Мы всю жизнь только этим и занимаемся. Технические возможности системы огромны. Как же мы можем отказаться от их использования?

– Ты хочешь быть Большим Братом, Сэми?

– Нет никакого Большого Брата. Есть только Большие Мы.

– Но если ты сотрудничаешь с системой, ты ничего не решаешь. Ты просто винтик огромного механизма.

– Не согласен. Нежелание использовать возможности системы и тем самым сотрудничать с ней делает тебя бессильным. Но если ты не пренебрегаешь всем тем, что она может тебе дать, ты становишься одним из нас. И в этом случае ты можешь сделать что-то, что действительно стоит сделать.

– Система, призраки… Значит, Кондор так и не смог их уничтожить и, соответственно, победить.

– Он сам призрак, сам часть системы, – возразил Сэми. – Даже сейчас. Правда, лишь частично.

– Да-а-а, – задумчиво протянула Фэй. – У него есть ты.

– Ты все еще не понимаешь. – Сэми поставил ногу на верхнюю ступеньку лестницы, ведущей на крыльцо, и, взявшись рукой за черные металлические перила, наклонился к уху Фэй. – Дело не в том, что система вышла из-под контроля. Дело в том, что она попала в плохие руки. Теперь ситуация исправлена. Все те, чье мнение для нас является авторитетным, люди, которые являются посвященными, признают, что вероятность ошибок по вине, как сейчас принято говорить, «человеческого фактора» не может заставить нас отказаться от использования возможностей, которые предоставляет система.

– Всегда все дело в человеческом факторе, Сэми. Если только ты не передаешь право принимать решение машинам.

– Мы что, по-твоему, ненормальные? – Сэми посмотрел Фэй прямо в глаза. – Теперь нам надо решить, кто именно получит это право. Кто будет все контролировать. Это должен быть человек, который осознает, что может произойти, если все пойдет не так.

– Кондор, – прошептала Фэй.

– И ты, – сказал Сэми.

– Что ты имеешь в виду?

– Кто может контролировать систему и все ее практические действия лучше тебя – человека, который знает, какой может быть цена ошибки?

– Кондор… я… А ты?

– И я тоже. Нас будет трое. Треугольник – жесткая фигура. И это хорошо.

– Самая прочная фигура – это шар.

– Иди ты к дьяволу! Нашла время умничать. Ты знаешь, что существует система сбора и обработки данных. Ты знаешь, что в ней возникли сбои, точнее, она попала не в те руки. Ты прекрасно понимаешь, что, раз уж она создана, никто от ее услуг не откажется и на помойку не выбросит. Забудь о том, что каждый год мы проводим двести совершенно секретных кибератак, забудь о разоблачении кротов, внедренных в структуры, реализующие наши программы совершенствования ядерного оружия. Забудь о защите наших компьютерных систем от хакерских нападений китайцев – это все мелочи. С помощью системы мы сможем предотвращать военные конфликты и выигрывать войны в считаные минуты. Глобализация достигла такого уровня, что скоро весь мир превратится в единую компьютерную систему, и ЭВМ, возможно, станет более важным ее элементом, чем мы. Да, понимаю, звучит не очень-то приятно, но это – будущее. Однако у тебя есть возможность сделать кое-что важное сегодня, сейчас. Ты можешь стать частью процесса, благодаря которому не будут гибнуть такие люди, как Крис. Ты можешь принять в нем участие или…

– Или что, Сэми? – перебила Фэй. – Или быть ликвидированной?

– Этого никогда не случится. Во всяком случае, пока у руля я. И Кондор. Ты из тех людей, которых называют героями, Фэй. Но ты не сможешь остановить развитие системы. Если ты попытаешься кому-то рассказать о ней, тебе никто не поверит. И потом, это будет предательством, а предавать ты не умеешь. Кроме того, ты ведь знаешь, что бывает с теми, кто сливает секретную информацию. Сейчас ты можешь вернуться в ЦРУ, получить практически любую должность, какую захочешь. Можешь стать «звездой» агентства без нашей с Кондором помощи. Встретить на своем жизненном пути другого человека, который будет не хуже Криса, завести семью, родить детей, состариться – и так никогда и не узнать, сколько пользы ты могла принести своей стране.

– Или?

– Или узнать это, – улыбнулся Сэми. – Нам очень нужно, чтобы ты была с нами.

– Почему этим занимаешься ты?

– Потому что я хорошо знаю этот город и знаю, что и как здесь нужно делать.

– А Кондор?

– Думаю, он просто понял, что всегда был таким, какой он сейчас. – Сэми сделал шаг назад и выпрямился. – В общем, решать тебе. И это прекрасно. Разве не за право выбора все мы боремся и умираем?

Фэй показалось, что что-то пролетело над ней, создав едва ощутимые колебания воздуха.

Человек, который приехал за ней, направился к серебристой машине, припаркованной на противоположной стороне дорожного кольца, и сел за руль. Фэй слышала, как он запустил двигатель. Человек наклонился, раздался негромкий щелчок открывающегося замка. Этот звук означал, что для нее настало время принятия решения.

Двигатель негромко урчал.

Фэй молча, не двигаясь с места, смотрела на пустое сиденье рядом с водителем. И на открытую дверь.

Примечания

1

ФБР и ЦРУ. – Примеч. авт.

2

«Приключения Алисы в Стране чудес». Л. Кэрролл. – Здесь и далее – отрывки из книг «Приключения Алисы в Стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье». – Пер. Н. М. Демуровой.

3

Специальный отдел. – Здесь и далее примеч. пер.

4

Миннеаполис и Сен-Пол.

5

В себе самом (лат.).

6

«Свет и истина» (лат.) – девиз Йельского университета и университета Монтаны.

Content

Джеймс Грейди
Шесть дней Кондора
Тень Кондора
Последние дни Кондора

Шесть дней Кондора

Предисловие

Признание

Среда

Четверг, Утро и первая половина дня

Четверг, вторая половина дня

Четверг, вечер – пятница, утро

Суббота

Воскресенье

Понедельник, утро – середина дня

Понедельник, вечер

Вторник, утро – ранний вечер

Вторник, поздний вечер – среда, раннее утро

Среда, утро

Среда, полдень

Тень Кондора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Последние дни Кондора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Примечания