Дмитрий Кедрин

Стихотворения и поэмы

Лев Озеров. Дмитрий Кедрин

Свой поэтический путь Дмитрий Кедрин начал еще в середине двадцатых годов. Однако признание пришло к нему в конце сороковых годов, к сожалению, уже посмертно.

Искатель и следопыт по натуре, Кедрин не хотел читателя делать свидетелем своих многочисленных проб и экзерсисов и выходил к нему только со зрелыми, выношенными решениями. Работа шла не на виду у читателя, но тем не менее с серьезной и сердечной заботой о нем. Известно, что уже в 1932 году своим стихотворением «Кукла» Кедрин завоевал симпатии Максима Горького, отметившего незаурядное поэтическое дарование молодого автора.

Скромный и беспощадный к себе, мечтательный и застенчивый, всегда погруженный в думы, в кропотливую работу над словом, поэт вел глубокую разведку новых тем и образов. Прежде чем прийти к своим философским миниатюрам, историческим балладам и поэмам, он испробует почти все известные поэтические жанры: от газетной подтекстовки до народного лубка.

Вместе с поколением эпохи первых пятилеток и социалистических строек, Кедрин чувствовал себя наследником сокровищ русской поэтической культуры. Перед ним, как и перед другими поэтами нашего времени, стояла задача: не только использовать это богатство, но и приумножить его, внести свою лепту в создание новой литературы. Задача трудная, требовавшая напряжения всех жизненных и творческих сил, полной душевной отдачи, постоянного трудолюбия.

Недолгой была жизнь Дмитрия Борисовича Кедрина. Он родился 4 февраля 1907 года в Донбассе. Отец его был счетоводом Екатеринославской железной дороги, мать — делопроизводителем коммерческого училища.

Семья Кедриных до 1913 года жила в Балте, затем переехала в Екатеринослав (ныне Днепропетровск). Гражданская война прервала ученье будущего поэта, и лишь в 1922 году он поступил в техникум путей сообщения. Проучившись в нем два года, Кедрин перешел на работу в редакцию днепропетровской газеты «Грядущая смена». Здесь он начал печатать свои стихи. Участвуя в рабкоровских рейдах и выездных редакциях, Кедрин прошел серьезную школу жизни.

На заре своей поэтической жизни Дмитрий Кедрин был тесно связан с литературным объединением днепропетровского губкома комсомола, выпускавшим журналы «Молодая Кузница» и «Мартен». В это время поэт усиленно занимается самообразованием, изучает философию, историю, русскую литературу. Стихи Кедрина появляются в харьковских и московских изданиях.

В 1931 году поэт переехал в Москву. Здесь он сперва литературный сотрудник многотиражки Мытищинского вагонного завода, а затем — более десяти лет — литературный консультант в издательстве «Молодая гвардия». Много времени и сил отдавал Кедрин воспитанию молодых литераторов, вел с ними обширную переписку, детально и терпеливо разбирал их подчас очень слабые рукописи. Одновременно он работал внешним редактором Гослитиздата.

В годы Отечественной войны Дмитрий Кедрин пошел на фронт добровольцем. Он состоял сотрудником газеты воздушного соединения Северо-Западного фронта «Сокол Родины». Работа его в этот период очень интенсивна. Кедрин писал не только стихи непосредственно о войне, но и философскую лирику и произведения исторического цикла («Набег», «Ермак», «Князь Василько Ростовский», «Красота», «Архимед» и др.). После возвращения с войны поэт побывал с писательской бригадой в Молдавии.

Оставшиеся записные книжки и дневниковые записи Дмитрия Кедрина говорят о том, что у него было много творческих планов: новые стихи, поэмы, сказки, басни, драмы в стихах, проза (рассказы, юмористический роман, воспоминания), книги по психологии творчества и теории стиха. «Я, как часы, заведен на сто лет», — шутя писал он. Поэт вынашивал замыслы о второй книге стихов, которую собирался назвать «Дума о России» (первая и единственная, изданная при жизни поэта, книга «Свидетели» вышла в 1940 году, незадолго до войны). Но мечтам его не суждено было осуществиться. 18 сентября 1945 года жизнь Дмитрия Кедрина трагически оборвалась. Возвращаясь вечером домой, он был убит неизвестными.

Литературное наследие поэта включает в себя: стихи, поэмы, баллады, сказки, песни, драму в стихах «Рембрандт» и значительное количество переводов. Его переводы произведений Петефи и Мицкевича, Хетагурова и Джалиля, Гафури и Нерис, Барбаруса и Танка, Тычины и Рыльского широко известны и служат благородному делу ознакомления всесоюзного читателя с сокровищами литератур наших народов.

В разнохарактерном по жизненному материалу и литературным жанрам творчестве Дмитрия Кедрина условно можно выделить несколько образно-тематических циклов.

Это прежде всего стихи о России: о ее настоящем, прошлом и будущем. Глубоко интересовавшийся историей России, знавший ее не только по учебникам и пособиям, но и по специальным трудам и архивным материалам, Кедрин обладал исключительным чутьем времени. Как геолог по напластованиям земли определяет эпоху, так поэт по словесным рядам, по запечатленным современниками деталям быта и нравов в живой точности и реальности восстанавливал те или иные события, образы тех или иных людей.

Дмитрия Кедрина интересовали не сановные лица — короли, вельможи и князья, а люди труда, истинные творцы истории и всех материальных и духовных ценностей мира. Пусть безыменны многие творения народа, — поэт призывает все силы и краски своего таланта и воображения для того, чтобы в образах возродить тех безвестных зодчих, плотников, литейщиков, неистощимых умельцев и искусников, тех гениев, которыми славится народ.

Герои кедринских произведений — это русский зодчий Федор Конь, поразивший воображение итальянского инженера Барбарини, и нищая старуха Алена-старица, командовавшая двумя полками Степана Разина и разбившая в нескольких боях царские войска, отважный Ермак, пирующий в юрте у слепого Кучума, и двое владимирских зодчих, поставивших чудесный храм Покрова…

Все эти и другие фигуры нарисованы поэтом щедрой, воистину суриковской кистью: крупно, броско и в то же время точно и тонко. Как живые, встают они со страниц книги Дмитрия Кедрина.

Являясь певцом русских исторических деяний, поэт, в силу утвердившейся в нашей поэзии пушкинской традиции, проявлял постоянное родственное внимание и к истории трудовых масс зарубежных стран, стран Востока и Запада. Эти образы дополняют и оттеняют галерею образов русских людей. Они столь же рельефны и убедительны, время и обстоятельства их жизни нарисованы с глубоким знанием материала. Это прежде всего великий голландский художник Рембрандт, чье имя вынесено в заголовок кедринской драмы в стихах с полным правом, так как он является ее истинным героем. Это и «царь Дакии, господень бич», Атилла, и немеркнущие звезды поэтического Востока — Саади и Фирдоуси и безработный плотник Христофор Христос, умерший от голода на одной из нью-йоркских улиц…

В небольшой поэме «Пирамида» Дмитрий Кедрин создает образ узурпатора Сезостриса, приказавшего в его честь воздвигнуть пирамиду. Сорок тысяч человек тесало плиты, клало камни, резцом на фризе запечатлевало грозную надпись тирана, «сотни умирало, чтоб вознести могилу одному». Сезострис в своей надписи требовал от далеких потомков, чтобы они всемерно хвалили его труд. Но время неумолимо, и далекий потомок, путник, остановившийся у пирамиды, думает не о владыке, а о простых тружениках-строителях:

— Царь!

Забыты в сонме прочих

Твои дела

И помыслы твои.

Но вечен труд

Твоих безвестных зодчих,

Трудолюбивых

Словно муравьи.

Трудовая концепция истории, исходящая из ленинского учения о роли личности в обществе, была глубоким убеждением поэта, выражала его веру в народ и его величие. В одной из записных книжек поэта мы находим слова: «Душа народа, возрождающаяся, как Феникс из пепла всех костров, на которых ее сжигали». Образы, воплощенные в стихах и поэмах Дмитрия Кедрина, подтверждают это программное высказывание поэта.

Из трудовой концепции истории вытекает и то новое, передающее дух нашей эпохи понимание красоты, которое дается читателю в лирических циклах Кедрина. Они разнохарактерны и касаются многих тем, переживаний, впечатлений. Но и они ощутимо примыкают к эпическим циклам поэта.

Написанное в дни войны стихотворение «Красота» говорит о том, что самые высокие духовные ценности, шедевры искусства и поэзии рождены трудом миллионов простых людей, изо дня в день кладущих кирпичи, работающих в поле, ткущих полотно.

Эти гордые лбы винчианских мадонн

Я встречал не однажды у русских крестьянок.

У рязанских молодок, согбенных трудом,

На току молотящих снопы спозаранок.

Дореволюционная поэзия была богата образами, в которых переданы тончайшие переживания и думы человека о семье, природе, любви. Были, конечно, и замечательные образы человека в труде. Но они оставались эпизодичными, не составляли основу произведения. Наша послереволюционная поэзия с нарастающей силой стремилась показать труд как основное явление человеческой жизни, человека труда как главного героя эпохи.

Поэзия Кедрина изобилует множеством образов и мотивов. Но труд — творчество — красота, как триединый сквозной образ, проходят через все сочинения поэта (вплоть до неоконченной поэмы «Семья», помеченной 1945 годом), раскрывая существо его поэтической работы. Вот небольшое стихотворение о древнегреческом математике Архимеде. О нем существует много стихов — от трагических до шуточных. Чем же привлек внимание Кедрина столь далекий наш предок?

На рейде в Сиракузах стояли корабли римлян. Один из солдат уже занес меч над знаменитым математиком. А он все продолжал «окружность вписывать в чертеж», продолжал работать. И вот концовка этого короткого стихотворения. Поэт говорит от своего имени:

Ах, если б смерть — лихую гостью —

Мне так же встретить повезло,

Как Архимед, чертивший тростью

В минуту гибели — число!

Даже такую вечную и непреходящую тему поэзии, как смерть, Дмитрий Кедрин сумел раскрыть в духе своего трудового понимания человеческого бытия.

Это единство всех поэтических циклов и стройность историко-философской концепции поэта являются результатом больших творческих поисков и кропотливого каждодневного труда. «Необходимо совершенно беспощадное отношение к себе, — писал Дмитрий Кедрин. — Требуйте от себя абсолютной честности, не выпускайте стихи из рук, пока замечаете в них хотя бы один недостаток».

Такой взыскательности поэт требовал и от других, но прежде всего от самого себя. Он никогда не гонялся за легким успехом, за суетливой и шумной рекламой окололитературных людей. Творения классиков наших — Пушкина и Лермонтова, Тютчева и Некрасова, Алексея Толстого и Блока — были для него нравственным и художественным камертоном, по которому он то и дело сверял звучание своего сердца и своего стиха.

К голосам поэтов, представленных в «Библиотеке советской поэзии», добавляется голос Дмитрия Кедрина, хорошо различимый и внятно звучащий.

Стихотворения

Кукла

Как темно в этом доме!

Тут царствует грузчик багровый,

Под нетрезвую руку

Тебя колотивший не раз…

На окне моем — кукла.

От этой красотки безбровой

Как тебе оторвать

Васильки загоревшихся глаз?

Что ж!

Прильни к моим стеклам

И красные пальчики высунь…

Пес мой куклу изгрыз,

На подстилке ее теребя.

Кукле много недель,

Кукла стала курносой и лысой.

Но не все ли равно?

Как она взволновала тебя!

Лишь однажды я видел:

Блистали в такой же заботе

Эти синие очи,

Когда у соседских ворот

Говорил с тобой мальчик,

Что в каменном доме напротив

Красный галстучек носит,

Задорные песни поет.

Как темно в этом доме!

Ворвись в эту нору сырую

Ты, о время мое!

Размечи этот нищий уют!

Тут дерутся мужчины,

Тут женщины тряпки воруют,

Сквернословят, судачат,

Юродствуют, плачут и пьют.

Дорогая моя!

Что же будет с тобой?

Неужели

И тебе между них

Суждена эта горькая часть?

Неужели и ты

В этой доле, что смерти тяжеле,

В девять — пить,

В десять — врать,

И в двенадцать

Научишься красть?

Неужели и ты

Погрузишься в попойку и в драку,

По намекам поймешь,

Что любовь твоя —

Ходкий товар,

Углем вычернишь брови,

Нацепишь на шею собаку,

Красный зонтик возьмешь

И пойдешь на Покровский бульвар?

Нет, моя дорогая!

Прекрасная нежность во взорах

Той великой страны,

Что качала твою колыбель!

След труда и борьбы —

На руке ее известь и порох,

И под этой рукой

Этой доли

Бояться тебе ль?

Для того ли, скажи,

Чтобы в ужасе,

С черствою коркой

Ты бежала в чулан

Под хмельную отцовскую дичь, —

Надрывался Дзержинский,

Выкашливал легкие Горький,

Десять жизней людских

Отработал Владимир Ильич?

И когда сквозь дремоту

Опять я услышу, что начат

Полуночный содом,

Что орет забулдыга отец,

Что валúтся посуда,

Что голос твой тоненький плачет, —

О терпенье мое,

Оборвешься же ты наконец!

И придут комсомольцы,

И пьяного грузчика свяжут,

И нагрянут в чулан,

Где ты дремлешь, свернувшись в

калач,

И оденут тебя,

И возьмут твои вещи,

И скажут:

— Дорогая!

Пойдем,

Мы дадим тебе куклу.

Не плачь!

1932

Поединок

К нам в гости приходит мальчик

Со сросшимися бровями,

Пунцовый густой румянец

На смуглых его щеках.

Когда вы садитесь рядом,

Я чувствую, что меж вами

Я скучный, немножко лишний,

Педант в роговых очках.

Глаза твои лгать не могут.

Как много огня теперь в них!

А как они были тусклы…

Откуда же он воскрес?

Ах, этот румяный мальчик!

Итак, это мой соперник,

Итак, это мой Мартынов,

Итак, это мой Дантес!

Ну что ж! Нас рассудит пара

Стволов роковых Лепажа

На дальней глухой полянке,

Под Мамонтовкой, в лесу.

Два вежливых секунданта,

Под горкой — два экипажа

Да седенький доктор в черном,

С очками на злом носу.

Послушай-ка, дорогая!

Над нами шумит эпоха,

И разве не наше сердце

Арена ее борьбы?

Виновен ли этот мальчик

В проклятых палочках Коха,

Что ставило нездоровье

В колеса моей судьбы?

Наверно, он физкультурник,

Из тех, чья лихая стайка

Забила на стадионе

Испании два гола.

Как мягко и как свободно

Его голубая майка

Тугие гибкие плечи

Стянула и облегла!

А знаешь, мы не подымем

Стволов роковых Лепажа

На дальней глухой полянке,

Под Мамонтовкой, в лесу.

Я лучше приду к вам в гости

И, если позволишь, даже

Игрушку из Мосторгина

Дешевую принесу.

Твой сын, твой малыш безбровый,

Покоится в колыбели.

Он важно пускает слюни,

Вполне довольный собой.

Тебя ли мне ненавидеть

И ревновать к тебе ли,

Когда я так опечален

Твоей морщинкой любой?

Ему покажу я рожки,

Спрошу: — Как дела, Егорыч? —

И, мирно напившись чаю,

Пешком побреду домой.

И лишь закурю дорогой,

Почуяв на сердце горечь,

Что наша любовь не вышла,

Что этот малыш — не мой.

1933

Кровинка

Родная кровинка течет в ее жилах,

И больно — пусть век мою слабость

простит —

От глаз ее жалких, от рук ее милых

Отречься и память со счетов скостить.

Выветриваясь, по куску выпадая,

Душа искрошилась, как зуб, до корня.

Шли годы, и эта полуседая,

Тщедушная женщина — мать у меня?

Убогая! Где твоя прежняя сила?

Какою дорогой в могилу слегла?

Влюблялась, кисейные платья носила,

Читала Некрасова, смуглой была.

Растоптана зверем, чье прозвище — рынок,

Раздавлена грузом матрасов и соф,

Сгорела на пламени всех керосинок,

Пылающих в недрах кухонных Голгоф.

И вот они — вечная песенка жалоб,

Сонливость да втертый в морщины желток,

И милый, по-детски свисающий на лоб,

Скупой, седоватый теперь, завиток.

Так попусту, так бесполезно и глупо

Дотла допылала твоя красота!

Дымящимся паром кипящего супа

Весь мир от тебя заслонила плита!

В истрепанных туфлях, потертых и рыжих,

С кошелкой, в пальто, что не греет душú,

Привыкла блуждать между рыночных

выжиг,

Торгуясь, клянясь, скопидомя гроши.

Трудна эта доля, и жребий несладок:

Пугаться трамваев, бояться людей,

Толкаться в хвостах продуктовых палаток

Среди завсегдатаев очередей.

Но желчи не слышно в ее укоризне,

Очаг не наскучил ей, наоборот:

Ей быть и не снилось хозяйкою жизни,

А только властительницей сковород.

Она умоляет: «Родимый, потише!

Живи не спеша, не волнуйся, дитя!

Давай проживем, как подпольные мыши,

Что ночью глубокой в подвалах свистят!»

Затем, что она проповедует примус,

Затем, что она меж людьми, как в лесу, —

Мою угловатую непримиримость

К мышиной судьбе я, как знамя, несу.

Мне хочется расколдовать ее морок,

Взять под руку мать, как слепое дитя,

От противней чадных, от жирных конфорок

Увесть ее на берег мира, хотя

Я знаю: он будет ей чуден и жуток,

Тот солнечный берег житейской реки…

Слепую от шор, охромевшую в путах,

Я все ж поведу ее ей вопреки!

1933

Двойник

Два месяца в небе, два сердца в груди,

Орел позади, и звезда впереди.

Я поровну слышу и клекот орлиный

И вижу звезду над родимой долиной:

Во мне перемешаны темень и свет,

Мне недоросль — прадед, и Пушкин —

мой дед.

Со мной заодно с колченогой кровати

Утрами встает молодой обыватель,

Он бродит раздет, и немыт, и небрит,

Дымит папиросой и плоско острит.

На сад, что напротив, на дачу, что

рядом,

Глядит мой двойник издевательским

взглядом,

Равно неприязненный всем и всему, —

Он в жизнь в эту входит, как узник

в тюрьму.

А я человек переходной эпохи…

Хоть в той же постели грызут меня блохи,

Хоть в те же очки я гляжу на зарю

И тех же сортов папиросы курю,

Но славлю жестокость, которая в мире

Клопов выжигает, как в затхлой квартире,

Которая за косы землю берет,

С которой сегодня и я в свой черед

Под знаменем гёзов, суровых и босых,

Вперед заношу свой скитальческий посох…

Что ж, рядом плетется, смешок затая,

Двойник мой, проклятая косность моя?

Так, пробуя легкими воздух студеный,

Сперва задыхается новорожденный,

Он мерзнет, и свет ему режет глаза,

И тянет его воротиться назад,

В привычную ночь материнской утробы:

Так золото мучат кислотною пробой,

Так все мы в глаза двойника своего

Глядим и решаем вопрос: кто кого?

Мы вместе живем, мы неплохо знакомы,

И сильно не ладим с моим двойником мы:

То он меня ломит, то я его мну,

И, чуть отдохнув, продолжаем войну.

К эпохе моей, к человечества маю

Себя я за шиворот приподымаю.

Пусть больно от этого мне самому,

Пускай тяжело, — я себя подыму!

И если мой голос бывает печален,

Я знаю: в нем фальшь никогда не жила!..

Огромная совесть стоит за плечами,

Огромная жизнь расправляет крыла!

1935

Сердце

Дивчину пытает казак у плетня:

— Когда ж ты, Оксана, полюбишь меня?

Я саблей добуду для крали своей

И светлых цехинов, и звонких

рублей! —

Дивчина в ответ, заплетая косу:

— Про то мне ворожка гадала в лесу,

Пророчит она: мне полюбится тот,

Кто матери сердце мне в дар принесет.

Не надо цехинов, не надо рублей,

Дай сердце мне матери старой твоей.

Я пепел его настою на хмелю,

Настоя напьюсь — и тебя полюблю! —

Казак с того дня замолчал, захмурел,

Борща не хлебал, саламаты не ел.

Клинком разрубил он у матери грудь

И с ношей заветной отправился в путь:

Он сердце ее на цветном рушнике

Коханой приносит в косматой руке.

В пути у него помутилось в глазах,

Всходя на крылечко, споткнулся казак.

И матери сердце, упав на порог,

Спросило его: «Не ушибся, сынок?»

1935

Крым

Старинный друг, поговорим,

Старинный друг, ты помнишь Крым?

Вообразим, что мы сидим

Под буком темным и густым.

Медуз и крабов на мели

Босые школьники нашли,

За волнорезом залегли

В глубоком штиле корабли.

А море, как веселый пес,

Лежит у отмелей и кос

И быстрым языком волны

Облизывает валуны.

Звезда похожа на слезу,

А кипарисы там, внизу, —

Как две зеленые свечи

В сандалом пахнущей ночи.

Ты закурил и говоришь:

— Как пахнет ночь! Какая тишь!

Я тут уже однажды был,

Но край, который я любил,

Но Крым, который так мне мил,

Я трехдюймовками громил.

Тогда, в двадцатом, тут кругом

Нам каждый камень был врагом,

И каждый дом, и каждый куст…

Какая перемена чувств!

Ведь я теперь на берегу

Окурка видеть не могу,

Я веточке не дам упасть,

Я камешка не дам украсть.

Не потому ль, что вся земля, —

От Крыма и до стен Кремля,

Вся до последнего ручья —

Теперь ничья, теперь моя?

Пусть в ливадийских розах есть

Кровь тех, кто не успел расцвесть,

Пусть наливает виноград

Та жизнь, что двадцать лет назад

Пришла, чтоб в эту землю лечь, —

Клянусь, что праздник стоит свеч!

Смотри! Сюда со связкой нот

В пижаме шелковой идет

И поднимает скрипку тот,

Кто грыз подсолнух у ворот,

Тропинкой, города правей,

В чадры укрыты до бровей

Уже татарки не идут:

Они играют в теннис тут.

Легки, круглы и горячи,

Летят над сеткою мячи,

Их отбивают москвичи —

Парашютистки и врачи…

Наш летний отдых весел, но,

Играя в мяч, идя в кино,

На утлом ялике гребя,

Борясь, работая, любя, —

Как трудно дался этот край,

Не забывай, не забывай!..

Ты смолк. В потемках наших глаз

Звезда крылатая зажглась.

А море, как веселый пес,

Лежит у отмелей и кос,

Звезда похожа на слезу,

А кипарисы там, внизу,

Нам светят, будто две свечи,

В сандалом пахнущей ночи…

Тогда мы выпили до дна

Бокал мускатного вина,

Бокал за родину свою,

За счастье жить в таком краю,

За то, что Кремль, за то, что

Крым

Мы никому не отдадим.

1935

Песня про пана

Настегала дочку мать крапивой:

— Не расти большой, расти красивой,

Сладкой ягодкой, речной осокой,

Чтоб в тебя влюбился пан высокий,

Ясноглазый, статный, черноусый,

Чтоб дарил тебе цветные бусы,

Золотые кольца и белила, —

Вот тогда ты будешь, дочь, счастливой.

Дочка выросла, как мать велела:

Сладкой ягодкою, королевой,

Белой лебедью, речной осокой,

И в нее влюбился пан высокий,

Черноусый, статный, ясноглазый,

Подарил он ей кольцо с алмазом,

Пояс драгоценный, ленту в косы…

Наигрался ею пан — и бросил!

Юность коротка, как песня птичья,

Быстро вянет красота девичья.

Иссеклися косы золотые,

Ясный взор слезинки замутили.

Ничего-то девушка не помнит,

Помнит лишь одну дорогу в омут,

Только тише, чем кутенок в сенцах,

Шевельнулась дочь у ней под сердцем.

Дочка в пана родилась — красивой.

Настегала дочку мать крапивой:

— Не расти большой, расти здоровой,

Крепкотелой, дерзкой, чернобровой,

Озорной, спесивой, языкатой,

Чтоб тебя не тронул пан проклятый.

А придет он потный, вислоусый

Да начнет сулить цветные бусы,

Пояс драгоценный, ленту в косы, —

Отпихни его ногою босой,

Зашипи на пана, дочь, гусыней,

Выдери глаза его косые!

1936

Кофейня

…Имеющий в кармане мускус

не кричит об этом на улицах.

Запах мускуса говорит за него.

Саади

У поэтов есть такой обычай:

В круг сойдясь, оплевывать друг друга.

Магомет, в Омара пальцем тыча,

Лил ушатом на беднягу ругань.

Юн в сердцах порвал на нем сорочку

И визжал в лицо, от злобы пьяный:

— Ты украл пятнадцатую строчку,

Низкий вор, из моего «Дивана»!

За твоими подлыми следами

Кто пойдет из думающих здраво? —

Старики кивали головами,

Молодые говорили: — Браво!

А Омар плевал в него с порога

И шипел: — Презренная бездарность!

Да минет тебя любовь пророка

Или падишаха благодарность!

Ты бесплоден! Ты молчишь годами!

Быть певцом ты не имеешь права! —

Старики кивали бородами,

Молодые говорили: — Браво!

Только некто пил свой кофе молча,

А потом сказал: — Аллаха ради!

Для чего пролито столько желчи? —

Это был блистательный Саади.

И минуло время. Их обоих

Завалил холодный снег забвенья,

Стал Саади золотой трубою,

И Саади слушала кофейня.

Как ароматические травы,

Слово пахло медом и плодами.

Юноши не говорили: «Браво!»,

Старцы не кивали бородами:

Он заворожил их песней птичьей —

Песней жаворонка в росах луга…

У поэтов есть такой обычай:

В круг сойдясь, оплевывать друг друга.

1936

Подмосковная осень

В Перово пришла подмосковная осень

С грибами, с рябиной, с ремонтами дач.

Ты больше, пиджак парусиновый сбросив,

Не ловишь ракеткою теннисный мяч.

Березки прозрачны, скворечники немы,

Утрами морозец хрустит по садам:

И дачница в город везет хризантемы,

И дачник увязывает чемодан.

На мокрых лугах зажелтелась морошка.

Охотник в прозрачном и гулком лесу

По топкому дерну, шагая сторожко,

Несет в ягдташе золотую лису.

Бутылка вина кисловата, как дрожжи.

Закурим, нальем и послушаем, как

Шумит элегический пушкинский дождик

И шаткую свечку колеблет сквозняк.

1937

Беседа

На улице пляшет дождик. Там тихо, темно

и сыро.

Присядем у нашей печки и мирно

поговорим.

Конечно, с ребенком трудно. Конечно, мала

квартира.

Конечно, будущим летом ты вряд ли

поедешь в Крым.

Еще тошноты и пятен даже в помине нету,

Твой пояс, как прежде, узок, хоть в зеркало

посмотри!

Но ты по неуловимым, по тайным женским

приметам

Испуганно догадалась, чтó у тебя внутри.

Нескоро будить он станет тебя своим

плачем тонким

И розовый круглый ротик испачкает

молоком.

Нет, глубоко под сердцем, в твоих золотых

потемках,

Не жизнь, а лишь завязь жизни завязана

узелком.

И вот ты бежишь в тревоге прямо

к гомеопату.

Он лыс, как головка сыра, и нос у него

в угрях,

Глаза у него навыкат и борода лопатой.

Он очень ученый дядя — и все-таки он

дурак!

Как он самодовольно пророчит тебе

победу!

Пятнадцать прозрачных капель он

в склянку твою нальет.

— Пять капель перед обедом, пять

капель после обеда —

И все как рукой снимает! Пляшите опять

фокстрот!

Так значит, сын не увидит, как флаг над

Советом вьется?

Как в школе Первого мая ребята пляшут

гурьбой?

Послушай, а что ты скажешь, если он

будет Моцарт,

Этот неживший мальчик, вытравленный

тобой?

Послушай, а если ночью вдруг он тебе

приснится,

Приснится и так заплачет, что вся

захолонешь ты,

Что жалко взмахнут в испуге подкрашенные

ресницы,

И волосы разовьются, старательно завиты,

Что хлынут горькие слезы и начисто

смоют краску,

Хорошую, прочную краску с темных

твоих ресниц?..

Помнишь, ведь мы читали, как в старой

английской сказке

К охотнику приходили души убитых птиц.

А вдруг, несмотря на капли мудрых

гомеопатов,

Непрошеной новой жизни не оборвется

нить!

Как ты его поцелуешь? Забудешь ли, что

когда-то

Этою же рукою старалась его убить?

Кудрявых волос, как прежде, туман золотой

клубится,

Глазок исподлобья смотрит — лукавый и

голубой.

Пускай за это не судят, но тот, кто убил —

убийца.

Скажу тебе правду: ночью мне страшно

вдвоем с тобой!

1937

Бессмертие

Кем я был? Могильною травой?

Хрупкой галькою береговой?

Круглобоким облачком над бездной?

Ноздреватою рудой железной?

Та трава могильная сначала

Ветерок дыханием встречала,

Тучка плакала слезою длинной,

Пролетая над родной долиной.

И когда я говорю стихами —

От кого в них голос и дыханье?

Этот голос — от прабабки-тучи,

Эти вздохи — от травы горючей!

Кем я буду? Комом серой глины?

Белым камнем посреди долины?

Струйкой, что не устает катиться?

Перышком в крыле у певчей птицы?

Кем бы я ни стал и кем бы ни был —

Вечен мир под этим вечным небом;

Если стану я водой зеленой —

Зазвенит она одушевленно,

Если буду я густой травою —

Побежит она волной живою.

1938

Глухарь

Выдь на зорьке

И ступай на север

По болотам,

Камушкам

И мхам.

Распустив хвоста колючий веер,

На сосне красуется глухарь.

Тонкий дух весенней благодати,

Свет звезды —

Как первая слеза…

И глухарь,

Кудесник бородатый,

Закрывает желтые глаза.

Из дремотных облаков исторгла

Яркий блеск холодная заря

И звенит,

Чумная от восторга,

Зоревая песня глухаря.

Счастлив тем,

Что чувствует и дышит,

Красотой восхода упоен, —

Ничего

Не видит и не слышит,

Ничего

Не замечает он.

Он поет листву купав болотных,

Паутинку,

Белку

И зарю,

И в упор подкравшийся охотник

Из берданки бьет по глухарю.

Может, также

В счастья день желанный,

В час, когда я буду петь, горя,

И в меня

Ударит смерть нежданно,

Как его дробинка —

В глухаря.

1938

Остановка у Арбата

Профиль юности бессмертной

Промелькнул в окне трамвая.

М. Голодный

Я стоял у поворота

Рельс, бегущих от Арбата,

Из трамвая глянул кто-то

Красногубый и чубатый.

Как лицо его похоже

На мое — сухое ныне!

Только чуточку моложе,

Веселее и невинней.

А трамвай — как сдунет ветром,

Он качнулся, уплывая.

Профиль юности бессмертной

Промелькнул в окне трамвая.

Минут годы. Подойдет он —

Мой двойник — к углу Арбата.

Из трамвая глянет кто-то

Красногубый и чубатый,

Как и он, в костюме синем,

С полевою сумкой тоже,

Только чуточку невинней,

Веселее и моложе.

А трамвай — как сдунет ветром,

Он промчится, завывая…

Профиль юности бессмертной

Промелькнет в окне трамвая.

На висках у нас, как искры,

Седина блестит сверкая:

Наша молодость, как выстрел,

Прогремела замирая.

Вот и станут старше дети,

Встретят жизнь, как мы когда-то.

Но останется на свете

Остановка у Арбата,

Где, ни разу не померкнув,

Непрестанно оживая,

Профиль юности бессмертной

Промелькнет в окне трамвая!

1939

Зимнее

Экой снег какой глубокий!

Лошадь дышит горячо!

Светит месяц одинокий

Через левое плечо.

Пруд окован крепкой бронью,

И уходят от воды

Вправо — крестики вороньи,

Влево — заячьи следы.

Гнется кустик на опушке,

Блещут звезды, мерзнет лес.

Тут снимал перчатки Пушкин

И усы крутил Дантес.

Раздается на полянках

Волчьих свадеб дальний вой.

Мы летим в ковровых санках

По дорожке столбовой.

Ускакали с черноокой

И — одни. Чего ж еще?

Светит месяц одинокий

Через левое плечо.

Неужели на гулянку

С колокольцем под дугой

Понесется в тех же санках

Завтра кто-нибудь другой?

И усы ладонью тронет,

И увидит у воды

Те же крестики вороньи,

Те же заячьи следы?

На березах грачьи гнезда

Да сорочьи терема…

Те же волки, те же звезды,

Та же русская зима!

На погост он мельком глянет,

Где ограды да кусты,

Мельком глянет,

Нас помянет:

Жили-были я да ты!..

И прижмется к черноокой

И задышит горячо.

Глянет месяц одинокий

Через левое плечо.

1939

Зяблик

Весной в саду я зяблика поймал.

Его лучок захлопнул пастью волчьей.

Лесной певец, он был пуглив и мал,

Но, как герой, неволю встретил молча.

Он петь привык лесное торжество

Под светлым солнышком на клейкой ветке…

Нет! Золотая песенка его

Не прозвучит в убогой этой клетке!

Горсть муравьиных лакомых яиц

Не вызвала его счастливой трели.

В глаза ручных моих домашних птиц

Его глаза презрительно смотрели.

Он все глядел на поле за окном

Сквозь частых проволок густую сетку,

Но я задернул грубым полотном

Его слегка качавшуюся клетку.

И чувствуя, как за его тюрьмой

Весна цветет все чище, все чудесней, —

Он засвистал!.. Что делать, милый мой?

В неволе остается только песня!

1939

Пластинка

Когда я уйду,

Я оставлю мой голос

На черном кружке.

Заведи патефон,

И вот

Под иголочкой,

Тонкой, как волос,

От гибкой пластинки

Отделится он.

Немножко глухой

И немножко картавый

Мой голос

Тебе прочитает стихи,

Окликнет по имени,

Спросит:

«Устала?»

Наскажет

Немало смешной чепухи.

И сколько бы ни было

Злого,

Дурного,

Печалей,

Обид, —

Ты забудешь о них.

Тебе померещится,

Будто бы снова

Мы ходим в кино,

Разбиваем цветник.

Лицо твое

Тронет волненья румянец,

Забывшись,

Ты тихо шепнешь:

«Покажись!..»

Пластинка хрипнет

И окончит свой танец,

Короткий,

Такой же недолгий,

Как жизнь.

1939

Осенняя песня

Улетают птицы зá море,

Миновало время жатв,

На холодном

Сером мраморе

Листья желтые лежат.

Солнце спряталось за ситцевой

Занавескою небес,

Черно-бурою лисицею

Под горой улегся лес.

По воздушной

Тонкой лесенке

Опустился

И повис

Над окном —

Ненастья вестник —

Паучок-парашютист.

В эту ночь

По кровлям тесаным,

В трубах песни заводя,

Заскребутся духи осени,

Стукнут пальчики дождя.

В сад,

Покрытый ржавой влагою,

Завтра утром выйдешь ты

И увидишь

За ночь

Наголо

Облетевшие цветы.

На листве рябин продрогнувших

Заблестит холодный пот.

Дождик,

Серый

Как воробышек,

Их по ягодке склюет.

1940

Уголек

Минуют дни незаметно,

Идут года, не спеша…

Как искра, ждущая ветра,

Незримо тлеет душа.

Когда налетевший ветер

Раздует искру в пожар, —

Слепые люди заметят:

Не зря уголек лежал!

1941

Следы войны

Следы войны неизгладимы!..

Пускай окончится она, —

Нам не пройти спокойно мимо

Незатемненного окна!

Юнцы, видавшие немного,

Начнут подтрунивать слегка,

Когда нам вспомнится тревога

При звуке мирного гудка.

Счастливцы! Кто из них поверит,

Что рев сирен кидает в дрожь,

Что стук захлопнувшейся двери

На выстрел пушечный похож?

Вдолби-ка им — как трудно

спичка

Порой давалась москвичам

И отчего у нас привычка

Не раздеваться по ночам?

Они, минувшее не поняв,

Запишут в скряги старика,

Что со стола ребром ладони

Сметает крошки табака.

1941

Архимед

Нет, не всегда смешон и узок

Мудрец, глухой к делам земли:

Уже на рейде в Сиракузах

Стояли римлян корабли.

Над математиком курчавым

Солдат занес короткий нож,

А он на отмели песчаной

Окружность вписывал в чертеж.

Ах, если б смерть — лихую гостью

Мне так же встретить повезло,

Как Архимед, чертивший тростью

В минуту гибели — число!

1941

Красота

Эти гордые лбы винчианских мадонн

Я встречал не однажды у русских

крестьянок,

У рязанских молодок, согбенных трудом,

На току молотящих снопы спозаранок.

У вихрастых мальчишек, что ловят грачей

И несут в рукаве полушубка отцова,

Я видал эти синие звезды очей.

Что глядят с вдохновенных картин

Васнецова.

С большака перешли на отрезок холста

Бурлаков этих репинских ноги босые…

Я теперь понимаю, что вся красота —

Только луч того солнца, чье имя —

Россия!

1942

Завет

В час испытаний

Поклонись отчизне

По-русски,

В ноги,

И скажи ей:

— Мать,

Ты — жизнь моя,

Ты мне дороже жизни.

С тобою — жить,

С тобою — умирать.

Будь верен ей,

И как бы ни был длинен

И тяжек день военной маяты, —

Коль пахарь ты,

Отдай ей все, как Минин,

Будь ей Суворовым,

Коль воин ты.

Люби ее,

Клянись, как наши деды,

Горой стоять

За жизнь ее и честь,

Чтобы сказать

В желанный час победы:

— И моего

Тут капля меда есть.

1942

Дети

Страшны еще

Войны гримасы,

Но мартовские дни —

Ясны,

И детвора

Играет в «классы» —

Всегдашнюю

Игру весны.

Среди двора

Вокруг воронки

Краснеют груды кирпича,

А ребятишки

Чуть в сторонке

Толпятся,

Весело крича.

Во взгляде женщины

Несмелом

Видна печаль,

А детвора

Весь день рисует

Клетки мелом

Среди широкого двора.

Железо,

Свернутое в свиток,

Напоминает

О враге,

А мальчуган

На стеклах битых

Танцует

На одной ноге…

Что ж,

Если нас

Враги принудят,

Мы вроем надолбы

В асфальт,

Но дни пройдут —

И так же будет

Звенеть

Беспечный

Детский альт!

Он — вечен!

В смерть душа не верит:

Жизнь не убьют,

Не разбомбят!..

У них эмблема —

Крест и череп.

Мы —

За бессмертный

Смех

Ребят.

1942

«Скинуло кафтан зеленый лето…»

Скинуло кафтан зеленый лето.

Отсвистели жаворонки всласть.

Осень, в шубу желтую одета,

По лесам с метелкою прошлась.

Чтоб вошла рачительной хозяйкой

В снежные лесные терема

Щеголиха в белой разлетайке —

Русская румяная зима!

1942

В лесной глуши

Я не знаю, что на свете проще?

Глушь да топь, коряги да пеньки.

Старая березовая роща,

Редкий лес на берегу реки.

Капельки осеннего тумана

По стволам текут ручьями слез.

Серый волк царевича Ивана

По таким местам, видать, и вез.

Ты родись тут Муромцем Илюшей,

Ляг на мох и тридцать лет лежи.

Песни пой, грибы ищи да слушай,

Как в сухой траве шуршат ужи.

На сто верст кругом одно и то же:

Глушь да топь, чижи да дикий хмель…

Отчего ж нам этот край дороже

Всех заморских сказочных земель?

1942

Победа

Шло донское войско на султана,

Табором в степи широкой стало,

И казаки землю собирали —

Кто мешком, кто шапкою бараньей.

В холм ее, сырую, насыпали.

Чтоб с кургана мать полуслепая

Озирала степь из-под ладони:

Не пылят ли где казачьи кони?

И людей была такая сила,

Столько шапок высыпано было,

Что земля струей бежала, ширясь,

И курган до звезд небесных вырос.

Год на то возвышенное место

Приходили жены и невесты,

Только, как ни вглядывались в

дали, —

Бунчуков казачьих не видали.

Через три-четыре долгих года

Воротилось войско из похода,

Из жестоких сеч с ордой поганой,

Чтобы возле старого кургана

Шапками курган насыпать новый —

Памятник годины той суровой.

Сколько шапок рать ни насыпала,

А казаков так осталось мало,

Что второй курган не вырос выше

Самой низкой камышовой крыши.

А когда он встал со старым рядом,

То казалось, если смерить взглядом,

Что поднялся внук в ногах у деда…

Но с него была видна победа.

1942

Клады

Смоленск и Тула, Киев и Воронеж

Своей прошедшей славою горды.

Где нашу землю посохом ни

тронешь —

Повсюду есть минувшего следы.

Нас дарит кладами былое время:

Копни лопатой и найдешь везде

Тут — в Данциге откованное стремя,

А там — стрелу, каленную в Орде.

Зарыли в землю много ржавой стали

Все, кто у нас попировал в гостях!

Как памятник стоит на пьедестале,

Так встала Русь на вражеских костях.

К нам, древней славы неусыпным

стражам,

Взывает наше прошлое, веля,

Чтоб на заржавленном железе вражьем

И впредь стояла русская земля!

1942

«Весь край этот, милый навеки…»

Весь край этот, милый навеки,

В стволах белокорых берез,

И эти студеные реки,

У зыби которых ты рос.

И темная роща, где свищут

Всю ночь напролет соловьи,

И липы на старом кладбище,

Где предки уснули твои.

И синий ласкающий воздух,

И крепкий загар на щеках,

И деды в андреевских звездах,

В высоких седых париках.

И рожь на полях непочатых,

И эта хлеб-соль средь стола,

И псковских соборов стрельчатых

Причудливые купола.

И фрески Андрея Рублева

На темной церковной стене,

И звонкое русское слово,

И в чарочке пенник на дне.

И своды лабазов просторных,

Где в сене — раздолье мышам,

И эта — на ларчиках черных —

Кудрявая вязь палешан.

И дети, что мчатся, глазея,

По следу солдатских колонн,

И в старом полтавском музее

Полотнища шведских знамен.

И санки, чтоб вихрем летели!

И волка опасливый шаг,

И серьги вчерашней метели

У зябких осинок в ушах.

И ливни, — такие косые,

Что в поле не видно ни зги…

Запомни: все это Россия,

Которую топчут враги.

1942

Дума о России

Широка раскинулась Россия!

Много бед Россия выносила:

На нее с востока налетали

Огненной метелицей татары,

С запада,

Затмив щитами солнце,

Шли стеною на нее ливонцы.

— Погоди! —

Они ее пугали,—

Мы тебя растопчем сапогами!

Пес завоет,

Вырастет крапива,

Где нога немецкая ступила!

Бил дозорный в било на Пожаре[1]

К борзым коням ратники бежали,

Выводил под русским небом синим

Ополченье тароватый Минин.

Из неволи польской и татарской

Вызволяли Русь Донской с Пожарским,

Смуглая рука царя Ивана

Крестоносцев по щекам бивала.

И чертили по степным яругам

Коршуны над ними

Круг за кругом

Их клевало на дорогах тряских

Воронье в монашьих черных рясах,

И вздымал над битой вражьей кликой

Золотой кулак Иван Великий.

Нынче вновь кривые зубы точит

Враг на русский край.

Он снова хочет

Выложить костьми нас в ратном поле.

Волю отобрать у нас

И долю,

Чтобы мы не пели наших песен,

Не владели ни землей, ни лесом,

Чтоб влекла орда фашистов пьяных

Наших жен в шатры,

Как полонянок,

Чтобы наши смелые ребята

От поклонов сделались горбаты,

Чтоб лишь странники брели босые

По местам,

Где встарь была Россия.

Не бывать такому сраму, братцы!

Грудью станем!

Будем насмерть драться!

Изведем врага!

Штыком заколем!

Пулею прошьем!

Забьем дрекольем!

В землю втопчем!

Загрызем зубами,

А не будем у него рабами!

Ястреб нам крылом врага укажет,

Шелестом трава о нем расскажет,

Даль заманит,

Выдаст конский топот,

Русская река его утопит.

Не испить врагу шеломом Дона!

Русские не склонятся знамена!

Будем биться так,

Чтоб видно было:

В мире нет сильнее русской силы,

Чтоб остались от орды поганой

Только безыменные курганы,

Чтоб вовек

Стояла величаво

Мать Россия,

Наша жизнь и слава!

1942

Колокол

В колокол, мирно дремавший…

А. К. Толстой

В тот колокол, что звал народ на вече,

Вися на башне у кривых перил,

Попал снаряд, летевший издалече,

И колокол, сердясь, заговорил.

Услышав этот голос недовольный,

Бас, потрясавший гулкое нутро,

В могиле вздрогнул мастер колокольный,

Смешавший в тигле медь и серебро.

Он знал, что в дни, когда стада тучнели

И закрома ломились от добра, —

У колокола в голосе звенели

Малиновые ноты серебра.

Когда ж врывались в Новгород соседи

И был весь город пламенем объят,

Тогда глубокий звон червонной меди

Звучал, как ныне. Это был набат!

Леса, речушки, избы и покосцы

Виднелись с башни каменной вдали.

По большакам сновали крестоносцы,

Скот угоняли и амбары жгли…

И рухнули перил столбы косые,

И колокол гудел над головой

Так, словно то сама душа России

Своих детей звала на смертный бой.

1942

Мороз на стеклах

На окнах, сплошь заиндевелых,

Февральский выписал мороз

Сплетенье трав молочно-белых

И серебристо-сонных роз.

Пейзаж тропического лета

Рисует стужа на окне,

Зачем ей розы? Видно, это

Зима тоскует о весне.

1943

Воспоминание о Крыме

Не ночь, не звезды, не морская пена…

Нет, в памяти доныне, как живой,

Мышастый ослик шествует степенно

По раскаленной крымской мостовой.

Давно смирен его упрямый норов:

Автомобиль прижал его к стене,

И рдеет горка спелых помидоров

В худой плетенке на его спине.

А впереди — слегка раскос и черен,

В штанишках синих, рваных на заду,

Бритоголовый толстый татарчонок,

Спеша, ведет осленка в поводу.

Между домов поблескивает море,

Слепя горячей синькою глаза.

На каменном побеленном заборе

Гуляет бородатая коза.

Песок внизу каймою пены вышит,

Алмазом блещет мокрое весло,

И валуны лежат на низких крышах,

Чтоб в море крыши ветром не снесло.

А татарчонку хочется напиться.

Что Крым ему во всей его красе?

И круглый след ослиного копытца

Оттиснут на асфальтовом шоссе.

1943

Аленушка

Стойбище осеннего тумана,

Вотчина ночного соловья,

Тихая царевна Несмеяна —

Родина неяркая моя!

Знаю, что не раз лихая сила

У глухой околицы в лесу

Ножичек сапожный заносила

На твою нетленную красу.

Только — все ты вынесла, и снова

За раздольем нив, где зреет рожь,

На пеньке у омута лесного

Песенку Аленушки поешь…

Я бродил бы тридцать лет по свету,

А к тебе вернулся б умирать,

Потому что в детстве песню эту,

Знать, и надо мной певала мать!

1942–1944

«Такой ты мне привиделась когда-то…»

Такой ты мне привиделась когда-то:

Молочный снег, яичная заря.

Косые ребра будки полосатой,

Чиновничья припрыжка снегиря.

Я помню чай в кустодиевском блюдце,

И санный путь, чуть вьюга улеглась,

И капли слез, которые не льются

Из светло-серых с поволокой глаз…

Что ж! Прав и я: бродяга — дым

становий,

А полководец — жертвенную кровь

Любил в тебе… Но множество любовей

Слилось в одну великую любовь!

1944

Узел сопротивления

Через лужок, наискосок

От точки огневой,

Шумит молоденький лесок,

Одевшийся листвой.

Он весь — как изумрудный дым.

И радостно белы

Весенним соком молодым

Налитые стволы.

Весь день на солнце, знай, лежи!

А в роще полутьма.

Там сходят пьяные чижи

От радости с ума.

Мне жар полдневный не с руки.

Я встану и пойду

Искать вдоль рощи васильки,

Подсвистывать дрозду.

Но поднимись не то что сам, —

Из ямы выставь жердь —

И сразу к птичьим голосам

Прибавит голос смерть.

Откликнется без долгих слов

Ее глухой басок

Из-за березовых стволов,

С которых каплет сок.

Мне довелось немало жить,

Чтоб у того узла

Узнать, что гибель может быть

Так призрачно бела!

1944

Мать

Любимого сына старуха в поход

провожала,

Винцо подносила, шелковое стремя

держала.

Он сел на коня и сказал, выезжая

в ворота:

— Что ж! Видно, такая уж наша казачья

работа!

Ты, мать, не помри без меня от докуки

и горя:

Останусь в живых — так домой ворочусь

из-за моря.

Жди в гости меня, как на север

потянутся гуси!..

— Ужо не помру! — отвечала старуха —

Дождуся!

Два года она простояла у тына. Два года

На запад глядела: не едет ли сын

из похода?

На третьем году стала смерть у ее

изголовья

— Пора! — говорит. — Собирайся на отдых,

Прасковья! —

Старуха сказала: — Я рада отдать тебе

душу,

Да как я свою материнскую клятву

нарушу?

Покуда из дома хлеб-соль я не вынесу

сыну,

— Я смертное платье свое из укладки

не выну!

Тут смерть поглядела в кувшин с ледяною водою.

— Судьбина, — сказала, — грозит ему

горькой бедою:

В неведомом царстве, где небо горячее

сине,

Он, жаждой томясь, заблудился

в безводной пустыне.

Коль ты мне без спору отдашь свое старое

тело,

Пожалуй, велю я, чтоб тучка над ним

пролетела!

И матери слезы упали на камень

горючий,

И солнце над сыном затмилось прохладною

тучей.

И к влаге студеной припал он сухими

губами.

И мать почему-то пришла удалому

на память.

А смерть закричала: — Ты что ж меня,

баба, морочишь?

Сынка упасла, а в могилу ложиться

не хочешь? —

И мать отвечала: — Любовь, знать, могилы

сильнее!

На что уж ты — сила, а что ты поделаешь

с нею?

Не гневайся, матушка. Сядь. Подожди,

коли хочешь,

Покуда домой из похода вернется

сыночек!

Смерть глянула снова в кувшин с ледяною

водою,

— Судьбина, — сказала, — грозит ему

новой бедою:

Средь бурного моря сынок твой скитается

ныне,

Корабль его тонет, он гибнет в глубокой

пучине.

Коль ты мне без спору отдашь свою

грешную душу,

Пожалуй, велю я волне его кинуть

на сушу!

И смерть замахнулась косой над ее

сединою.

И к берегу сына прибило могучей волною,

И он заскучал по родному далекому дому

И плеткой своей постучал в подоконник

знакомый.

— Ну, — молвила смерть. — Я тут попусту

времечко трачу!

Тебе на роду написали, я вижу, удачу.

Ты — сыну, не мне отдала свою душу

и тело.

Так вот он стучится. Милуйся же с ним,

как хотела!

1944

«Ты говоришь, что наш огонь погас…»

Ты говоришь, что наш огонь погас,

Твердишь, что мы состарились с тобою.

Взгляни ж, как блещет небо голубое!

А ведь оно куда старее нас…

1944

Задача

Мальчик жаловался, горько плача:

— В пять вопросов трудная задача!

Мама, я решить ее не в силах,

У меня и пальцы все в чернилах,

И в тетради места больше нету,

И число не сходится с ответом!

— Не печалься! — мама отвечала, —

Отдохни и все начни сначала! —

Жизнь поступит с мальчиком иначе:

В тысячу вопросов даст задачу.

Пусть хоть кровью сердце обольется, —

Все равно решать ее придется.

Если скажет он, что силы нету, —

То ведь жизнь потребует ответа.

Времени она оставит мало,

Чтоб решать задачу ту сначала.

1945

Давнее

Все мне мерещится поле с гречихою,

В маленьком доме сирень на окне,

Ясное-ясное, тихое-тихое

Летнее утро мерещится мне.

Мне вспоминается кляча чубарая,

Аист на крыше, скирды на гумне,

Темная-темная, старая-старая

Церковка наша мерещится мне.

Чудится мне, будто песню печальную

Мать надо мною поет в полусне,

Узкая-узкая, дальняя-дальняя

В поле дорога мерещится мне.

Где ж этот дом с оторвавшейся

ставнею.

Комната с пестрым ковром на стене?

Милое-милое, давнее-давнее

Детство мое вспоминается мне.

1945

Как мужик обиделся

Никанор первопутком ходил в извоз,

А к траве ворочался до дому.

Почитай и немного ночей пришлось

Миловаться с женой за год ему!

Ну, да он был старательный мужичок…

Сходит в баньку, поест, побреется,

Заберется к хозяюшке под бочок,

И, глядишь, человек согреется.

А Матрена рожать здорова была!

То есть экая баба клятая:

Муж на пасху воротится — тяжела.

На крещенье придет — брюхатая!

Никанор, огорченья не утая,

Разговор с ней повел по-строгому:

— Ты, Матрена, крольчиха аль попадья?

Снова носишь? Побойся бога — мол!

Тут уперла она кулаки в бока:

— Спрячь глаза, — говорит, — бесстыжие!

Аль в моих куличах не твоя мука?

Все ребята в тебя. Все — рыжие!

Начала она зыбку качать ногой,

А мужик лишь глазами хлопает:

На коленях малец, у груди — другой,

Да еще трое лазят по полу!

Он, конечно, кормил их своим трудом,

Но, однако же, не без жалобы:

— Положительно, граждане, детский дом:

На пять баб за глаза достало бы!

Постарел Никанор. Раз глаза протер,

Глядь-поглядь, а ребята взрослые.

Стал Никита — шахтер, а Федот — монтер,

Все — большие, ширококостые!

Вот по горницам ходит старик ворча:

— Без ребят обернулся где бы я?

Захвораю, так кличу сынка-врача,

Лук сажу — агронома требую!

Про сынов моих слава идет окрест,

Что ни дочка — голубка сизая!

А как сядут за стол на двенадцать мест,

Так куда тебе полк — дивизия!..

Поседела Матренина голова:

Уходилась с такою оравою.

За труды порешила ее Москва

Наградить «Материнскою славою».

Муж прослышал и с поля домой попер.

В тот же вечер с хозяйкой свиделся,

— Нынче я, — заявляет Никанор, —

На Верховный Совет обиделся.

Нету слов, — говорит, — хоть куда декрет.

Наградить тебя — дело нужное,

Да в декрете пустячной статейки нет

Про мои заслуги, мужние!

Наше дело, конечно, оно пустяк.

Но меня обижают, вижу я:

Тут, вертись не вертись, а ведь

как-никак —

Все ребята в меня. Все — рыжие!

Девять парней — что соколы, и опять —

Трое девок, и все — красавицы!

Ты Калинычу, мать, не забудь сказать:

Без опары пирог не ставится.

Уж коли ему орден навесить жаль,

Все ж пускай обратит внимание

И велит мужикам нацеплять медаль —

Не за доблесть, так за старание.

1945

Приглашение на дачу

…Итак, приезжайте к нам завтра,

не позже!

У нас васильки собирай хоть охапкой.

Сегодня прошел замечательный дождик, —

Серебряный гвоздик с алмазною шляпкой.

Он брызнул из маленькой-маленькой тучки

И шел специально для дачного леса,

Раскатистый гром, его верный попутчик,

Над ним хохотал, как подпивший повеса.

На Пушкино в девять идет электричка.

Послушайте, вы отказаться не вправе:

Кукушка снесла в нашей роще яичко,

Чтоб вас с наступающим счастьем

поздравить!

Не будьте ленивы, не будьте упрямы.

Пораньше проснитесь, не мешкая встаньте.

В кокетливых шляпках, как модные дамы,

В лесу мухоморы стоят на пуанте.

Вам будет на сцене лесного театра

Вся наша программа показана разом:

Чудесный денек приготовлен на завтра,

И гром обеспечен и дождик заказан!

1945

Поэмы

Приданое

В тростниках просохли кочки.

Зацвели каштаны в Тусе.

Плачет розовая дочка

Благородного Фирдуси:

— Больше куклы мне не снятся,

Женихи густой толпою

У дверей моих теснятся,

Как бараны к водопою.

Вы, надеюсь, мне дадите

Одного назвать желанным.

Уважаемый родитель!

Как дела с моим приданым?

Отвечает пылкой дочке

Добродетельный Фирдуси:

— На деревьях взбухли почки

В облаках курлычут гуси.

В вашем сердце полной чашей

Ходит паводок весенний,

Но увы, к несчастью, ваши

Справедливы опасенья:

В нашей бочке — мерка риса,

Да и то еще едва ли.

Мы куда бедней, чем крыса,

Что живет у нас в подвале.

Но уймите, дочь, досаду,

Не горюйте слишком рано:

Завтра утром я засяду

За сказания Ирана,

За богов и за героев,

За сраженья и победы,

И, старания утроив,

Их окончу до обеда,

Чтобы вился стих чудесный

Легким золотом по черни,

Чтобы шах прекрасной песней

Насладился в час вечерний.

Шах прочтет и с караваном

Круглых войлочных верблюдов

Нам пришлет цветные ткани

И серебряные блюда,

Шелк и бисерные нити,

И мускат с имбирем пряным,

И тогда, кого хотите

Назовете вы желанным!

В тростниках размокли кочки,

Отцвели каштаны в Тусе,

И опять стучится дочка

К благородному Фирдуси:

— Третий месяц вы не спите

За своим занятьем странным,

Уважаемый родитель!

Как дела с моим приданым?

Поглядевши, как пылает

Огонек у вас ночами,

Все соседи пожимают

Угловатыми плечами.

Отвечает пылкой дочке

Рассудительный Фирдуси:

— На деревьях мерзнут почки,

В облаках умолкли гуси,

Труд — глубокая криница,

Зачерпнул я влаги мало,

И алмазов на страницах

Лишь немного заблистало.

Не волнуйтесь, подождите,

Год я буду неустанным,

И тогда, кого хотите

Назовете вы желанным.

Через год просохли кочки,

Зацвели каштаны в Тусе,

И опять стучится дочка

К терпеливому Фирдуси:

— Где же бисерные нити

И мускат с имбирем пряным?

Уважаемый родитель!

Как дела с моим приданым?

Женихов толпа устала

Ожиданием томиться.

Иль опять алмазов мало

Заблистало на страницах?

Отвечает гневной дочке

Опечаленный Фирдуси:

— Поглядите в эти строчки,

Я за труд взялся, не труся,

Но должны еще чудесней

Быть завязки приключений,

Чтобы шах прекрасной песней

Насладился в час вечерний.

Не волнуйтесь, подождите,

Разве каплет над Ираном?

Будет день, кого хотите

Назовете вы желанным.

Баня старая закрылась,

И открылся новый рынок.

На макушке засветилась

Тюбетейка из сединок.

Чуть ползет перо поэта

И поскрипывает тише.

Чередой проходят лета.

Дочка ждет, Фирдуси пишет.

В тростниках размокли кочки,

Отцвели каштаны в Тусе.

Вновь стучится злая дочка

К одряхлевшему Фирдуси:

— Жизнь прошла, а вы сидите

Над писаньем окаянным.

Уважаемый родитель!

Как дела с моим приданым?

Вы, как заяц, поседели,

Стали злым и желтоносым,

Вы над песней просидели

Двадцать зим и двадцать весен.

Двадцать раз любили гуси,

Двадцать раз взбухали почки,

Вы оставили, Фирдуси,

В старых девах вашу дочку.

— Будут груши, будут фиги

И халаты, и рубахи,

Я вчера окончил книгу

И с купцом отправил к шаху.

Холм песчаный не остынет

За дорожным поворотом, —

Тридцать странников пустыни

Подойдут к моим воротам.

Посреди придворных близких

Шах сидел в своем серале.

С ним лежали одалиски,

И скопцы ему играли.

Шах глядел, как пляшут триста

Юных дев, и бровью двигал.

Переписанную чисто

Звездочет приносит книгу:

— Шаху прислан дар поэтом,

Стихотворцем поседелым… —

Шах сказал: — Но разве это —

Государственное дело?

Я пришел к моим невестам,

Я сижу в моем гареме,

Тут читать совсем не место

И писать совсем не время.

Я потом прочту записки,

Небольшая в том утрата. —

Улыбнулись одалиски,

Захихикали кастраты.

В тростниках просохли кочки,

Зацвели каштаны в Тусе.

Кличет сгорбленную дочку

Добродетельный Фирдуси:

— Сослужите службу ныне

Старику, что видит худо:

Не идут ли по долине

Тридцать войлочных верблюдов?

— Не бегут к дороге дети,

Колокольцы не бренчали,

В поле только легкий ветер

Разметает прах песчаный. —

На деревьях мерзнут почки,

В облаках умолкли гуси,

И опять взывает к дочке

Опечаленный Фирдуси:

— Я сквозь бельма, старец древний,

Вижу мир, как рыба в тине.

Не стоят ли у деревни

Тридцать странников пустыни?

— Не бегут к дороге дети,

Колокольцы не бренчали.

В поле только легкий ветер

Разметает прах песчаный.

Вот посол, пестро одетый,

Все дворы обходит в Тусе:

— Где живет звезда поэтов —

Ослепительный Фирдуси?

Вьется стих его чудесный

Легким золотом по черни,

Падишах прекрасной песней

Насладился в час вечерний.

Шах в дворце своем — и ныне

Он прислал певцу оттуда

Тридцать странников пустыни,

Тридцать войлочных верблюдов,

Ткани солнечного цвета,

Полосатые бурнусы…

Где живет звезда поэтов —

Ослепительный Фирдуси?

Стон верблюдов горбоносых

У ворот восточных где-то,

А из западных выносят

Тело старого поэта.

Бормоча и приседая,

Как рассохшаяся бочка,

Караван встречать — седая —

На крыльцо выходит дочка:

— Ах, медлительные люди!

Вы немножко опоздали.

Мой отец носить не будет

Ни халатов, ни сандалий.

Если шитые иголкой

Платья нашивал он прежде,

То теперь он носит только

Деревянные одежды.

Если раньше в жажде горькой

Из ручья черпал рукою,

То теперь он любит только

Воду вечного покоя.

Мой жених крылами чертит

Страшный след на поле бранном.

Джинна близкой-близкой смерти

Я зову своим желанным.

Он просить за мной не будет

Ни халатов, ни сандалий…

Ах, медлительные люди,

Вы немножко опоздали!

Встал над Тусом вечер синий,

И гуськом идут оттуда

Тридцать странников пустыни,

Тридцать войлочных верблюдов.

1935

Песня про Алену-старицу

[2]

Что не пройдет — останется,

А что пройдет — забудется…

Сидит Алена-старица

В Москве на Вшивой улице.

Зипун, простоволосая,

На голову набросила,

А ноги в кровь изрезаны

Тяжелыми железами.

Бегут ребята — дразнятся,

Кипит в застенке варево…

Покажут ноне разницам

Острастку судьи царевы!

Расспросят, в землю метлами,

Брады уставя долгие,

Как соколы залетные

Гуляли Доном, Волгою,

Как под Азовом ладили

Челны с высоким застругом,

Как шарили да грабили

Торговый город Астрахань.

Палач-собака скалится,

Лиса-приказный хмурится.

Сидит Алена-старица

В Москве на Вшивой улице.

Судья в кафтане до полу

В лицо ей светит свечечкой:

— Немало, ведьма, попила

Ты крови человеческой,

Покуда плахе-матушке

Челом ты не ударила.

Пытают в раз остаточный

Бояре государевы:

Обедню черту правила ль?

Сквозь сито землю сеяла ль?

В погибель роду цареву,

Здоровью Алексееву?

— Смолой приправлен жидкою,

Мне солон царский хлебушек!

А ты, боярин, пыткою

Стращал бы красных девушек.

Хотите — жгите заживо,

А я царя не сглазила:

Мне жребий выпал важивать

Полки Степана Разина,

В моих ушах без умолку

Поет стрела татарская.

Те два полка,

Что два волка,

Дружину грызли царскую!

Нам, смердам, двери заперты

Повсюду, кроме паперти.

На паперти слепцы поют,

Попросишь —

Грош купцы дают.

Судьба меня возвысила!

Я бар, что семя, щелкала!

Ходила в кике бисерной,

В зеленой кофте шелковой.

На Волге — что оконницы,

Пруды с зеленой ряскою.

В них раки нынче кормятся

Свежинкою дворянскою!

Боярский суд не жаловал

Ни старого,

Ни малого,

Так вас любить,

Так вас жалеть —

Себя губить,

Душе болеть!

Горят огни-пожарища,

Дымы кругом постелены.

Мои друзья-товарищи

Порубаны, постреляны.

Им глазыньки до донышка

Ночной стервятник выклевал,

Их греет волчье солнышко,

Они к нему привыкнули.

И мне топор, знать, выточен

У ката в башне пыточной,

Да помни, дьяк, — неровен час:

Сегодня — нас,

А завтра — вас!

Мне б после смерти галкой стать,

Летать под низкой тучею,

Ночей не спать,

Царя пугать

Бедою неминучею!

Смола в застенке варится,

Опарой всходит сдобною,

Ведут Алену-старицу

Стрельцы на место Лобное.

В Зарядье над осокою

Блестит зарница дальняя.

Горит звезда высокая…

Терпи, многострадальная!

А тучи,

Словно лошади,

Бегут над Красной площадью.

Все звери спят,

Все птицы спят,

Одни дьяки

Людей казнят.

1939

Зодчие

Как побил государь

Золотую Орду под Казанью,

Указал на подворье свое

Приходить мастерам.

И велел благодетель, —

Гласит летописца сказанье, —

В память оной победы

Да выстроят каменный храм!

И к нему привели

Флорентийцев

И немцев,

И прочих

Иноземных мужей,

Пивших чару вина в один дых.

И пришли к нему двое

Безвестных владимирских зодчих,

Двое русских строителей,

Статных,

Босых,

Молодых.

Лился свет в слюдяное оконце.

Был дух вельми спертый.

Изразцовая печка.

Божница.

Угар и жара.

И в посконных рубахах

Перед Иоанном Четвертым,

Крепко за руки взявшись,

Стояли сии мастера.

— Смерды!

Можете ль церкву сложить

Иноземных пригожей,

Чтоб была благолепней

Заморских церквей, говорю? —

И, тряхнув волосами,

Ответили зодчие:

— Можем!

Прикажи, государь! —

И ударились в ноги царю.

Государь приказал.

И в субботу на вербной неделе,

Покрестясь на восход,

Ремешками схватив волоса,

Государевы зодчие

Фартуки наспех надели,

На широких плечах

Кирпичи понесли на леса.

Мастера выплетали

Узоры из каменных кружев,

Выводили столбы

И, работой своею горды,

Купол золотом жгли,

Кровли крыли лазурью снаружи

И в свинцовые рамы

Вставляли чешуйки слюды.

И уже потянулись

Стрельчатые башенки кверху,

Переходы,

Балкончики,

Луковки да купола.

И дивились ученые люди,

Занé эта церковь

Краше вилл италийских

И пагод индийских была!

Был диковинный храм

Богомазами весь размалеван.

В алтаре и при входах,

И в царском притворе самом

Живописной артелью

Монаха Андрея Рублева

Изукрашен зело

Византийским суровым письмом…

А в ногах у постройки

Торговая площадь жужжала,

Таровато кричали купцам:

— Покажи, чем живешь! —

Ночью подлый народ

До креста пропивался в кружалах,

А утрами истошно вопил,

Становясь на правеж.

Тать, засеченный плетью,

У плахи лежал бездыханно,

Прямо в небо уставя

Очесок седой бороды.

И в московской неволе

Томились татарские ханы,

Посланцы Золотой,

Переметчики Черной Орды.

А над всем этим срамом

Та церковь была —

Как невеста!

И с рогожкой своей,

С бирюзовым колечком во рту, —

Непотребная девка

Стояла у Лобного места

И, дивясь,

Как на сказку,

Глядела на ту красоту…

А как храм освятили,

То с посохом,

В шапке монашьей,

Обошел его царь

От подвалов и служб

До креста.

И, окинувши взором

Его узорчатые башни,

— Лепота! — молвил царь.

И ответили все: — Лепота!

И спросил благодетель:

— А можете ль сделать пригожей,

Благолепнее этого храма

Другой, говорю? —

И, тряхнув волосами,

Ответили зодчие:

— Можем!

Прикажи, государь! —

И ударились в ноги царю.

И тогда государь

Повелел ослепить этих зодчих,

Чтоб в земле его

Церковь

Стояла одна такова,

Чтобы в Суздальских землях,

И в землях Рязанских

И прочих

Не поставили лучшего храма,

Чем храм Покрова!

Соколиные очи

Кололи им шилом железным,

Дабы белого света

Увидеть они не могли.

Их клеймили клеймом,

Их секли батогами, болезных,

И кидали их,

Темных,

На стылое лоно земли.

И в Обжорном ряду,

Там, где заваль кабацкая пела,

Где сивухой разило,

Где было от пару темно,

Где кричали дьяки:

«Государево слово и дело!»

Мастера Христа ради

Просили на хлеб и вино.

И стояла их церковь

Такая,

Что словно приснилась.

И звонила она,

Будто их отпевала навзрыд.

И запретную песню

Про страшную царскую милость

Пели в тайных местах

На широкой Руси

Гусляры!

1938

Варвар

Царь Дакии,

Господень бич,

Атилла, —

Предшественник Железного Хромца,

Рожденного седым,

С кровавым сгустком

В ладони детской, —

Поводырь убийц,

Кормивший смертью с острия меча

Растерзанный и падший мир,

Работник,

Оравший твердь копьем,

Дикарь,

С петель сорвавший дверь Европы, —

Был уродец.

Большеголовый,

Щуплый, как дитя,

Он походил на карлика —

И копоть

Изрубленной мечами смуглоты

На шишковатом лбу его лежала.

Жег взгляд его, как греческий огонь,

Рыжели волосы его, как ворох

Изломанных орлиных перьев.

Мир

В его ладони детской был, как птица,

Как воробей,

Которого вольна,

Играя, задушить рука ребенка.

Водоворот его орды крутил

Тьму человечьих щеп,

Всю сволочь мира:

Германец — увалень,

Проныра — беглый раб,

Грек — ренегат, порочный и лукавый,

Косой монгол и вороватый скиф

Кладь громоздили на ее телеги.

Костры шипели.

Женщины бранились.

В навозе дети пачкали зады.

Ослы рыдали.

На горбах верблюжьих,

Бродя, скисало в бурдюках вино.

Косматые лошадки в тороках

Едва тащили, оступаясь, всю

Монастырей разграбленную святость.

Вонючий мул в оческах гривы нес

Бесценные закладки папских библий,

И по пути колол ему бока

Украденным клейнодом —

Царским скиптром

Хромой дикарь,

Свою дурную хворь

Одетым в рубища патрицианкам

Даривший снисходительно…

Орда

Шла в золоте,

На кладах почивала!

Один Атилла голову во сне

Покоил на простой луке седельной.

Был целомудр,

Пил только воду,

Ел

Отвар ячменный в деревянной чаше.

Он лишь один — диковинный урод —

Не понимал, как хмель врачует сердце,

Как мучит женская любовь,

Как страсть

Сухим морозом тело сотрясает.

Косматый волхв славянский говорил,

Что, глядя в зеркало меча,

Атилла

Провидит будущее,

Тайный смысл

Безмерного течения на запад

Азийских толп…

И впрямь, Атилла знал

Судьбу свою — водителя народов.

Зажавший плоть в железном кулаке,

В поту ходивший с лейкою кровавой

Над пажитью костей и черепов,

Садовник бед, он жил для урожая,

Собрать который внукам суждено!

Кто знает — где Атилла повстречал

Прелестную парфянскую царевну?

Неведомо!

Кто знает — какова

Она была?

Бог весть!

Но посетило Атиллу чувство,

И свила любовь

Свое гнездо в его дремучем сердце.

В бревенчатом дубовом терему

Играли свадьбу.

На столах дубовых

Дымилась снедь.

Дубовых скамей ряд

Под грузом ляжек каменных ломился.

Пыланьем факелов,

Мерцаньем плошек

Был озарен тот сумрачный чертог.

Свет ударял в сарматские щиты,

Блуждал в мечах, перекрестивших стены,

Лизал ножи…

Кабанья голова,

На пир ощерясь мертвыми клыками,

Венчала стол,

И голуби в меду

Дразнили нежностью неизреченной.

Уже скамейки рушились,

Уже

Ребрастый пес,

Пинаемый ногами,

Лизал блевоту с деревянных ртов

Давно бесчувственных, как бревна, пьяниц.

Сброд пировал.

Тут колотил шута

Воловьей костью варвар низколобый,

Там хохотал, зажмурив очи, гунн,

Багроволикий и рыжебородый,

Блаженно запустивший пятерню

В копну волос свалявшихся и вшивых.

Звучала брань.

Гудели днища бубнов,

Стонали флейты.

Детским альтом пел

Седой кастрат, бежавший из капеллы.

И длился пир…

А над бесчинством пира,

Над дикой свадьбой,

Очумев в дыму,

Меж закопченных стен чертога

Летал, на цепь посаженный, орел —

Полуслепой, встревоженный, тяжелый.

Он факелы горящие сшибал

Отяжелевшими в плену крылами,

И в лужах гасли уголья, шипя,

И бражников огарки обжигали,

И сброд рычал,

И тень орлиных крыл,

Как тень беды, носилась по чертогу!..

Средь буйства сборища

На грубом троне

Звездой сиял чудовищный жених.

Впервые в жизни сбросив плащ

верблюжий

С широких плеч солдата, — он надел

И бронзовые серьги, и железный

Венец царя.

Впервые в жизни он

У смуглой кисти застегнул широкий

Серебряный браслет,

И в первый раз

Застежек золоченые жуки

Его хитон пурпуровый пятнали.

Он кубками вливал в себя вино

И мясо жирное терзал руками.

Был потен лоб его.

С блестящих губ

Вдоль подбородка

Жир бараний стылый,

Белея, тек на бороду его.

Как у совы полночной,

Округлились

Его, вином налитые, глаза.

Его икота била.

Молотками

Гвоздил его железные виски

Всесильный хмель.

В текучих смерчах — черных

И пламенных —

Плыл перед ним чертог.

Сквозь черноту и пламя проступали

В глазах подобья шаткие вещей

И рушились в бездонные провалы!

Хмель клал его плашмя,

Хмель наливал

Железом руки,

Темнотой — глазницы,

Но с каменным упрямством дикаря,

Которым он создал себя,

Которым

В долгих битвах изводил врагов,

Дикарь борол и в этом ратоборстве:

Поверженный,

Он поднимался вновь,

Пил, хохотал, и ел, и сквернословил!

Так веселился он.

Казалось, весь

Он хочет выплеснуть себя, как чашу.

Казалось, что единым духом — всю

Он хочет выпить жизнь свою.

Казалось,

Всю мощь души,

Всю тела чистоту

Атилла хочет расточить в разгуле!

Когда ж, шатаясь,

Весь побагровев,

Весь потрясаем диким вожделеньем,

Ступил Атилла на ночной порог

Невесты сокровенного покоя, —

Не кончив песни, замолчал кастрат,

Утихли бубны,

Смолкли крики пира,

И тот порог посыпали пшеном…

Любовь!

Ты дверь, куда мы все стучим,

Путь в то гнездо, где девять кратких лун

Мы, прислонив колени к подбородку,

Блаженно ощущаем бытие,

Еще не отягченное сознаньем!..

Ночь шла.

Как вдруг

Из брачного чертога

К пирующим донесся женский вопль…

Валя столы,

Гудя пчелиным роем,

Толпою свадьба ринулась туда,

Взломала дверь и замерла у входа;

Мерцал ночник.

У ложа на ковре,

Закинув голову, лежал Атилла.

Он умирал.

Икая и хрипя,

Он скреб ковер и поводил ногами,

Как бы отталкивая смерть.

Зрачки остекленевшие свои уставя

На ком-то зримом одному ему, —

Он коченел,

Мертвел и ужасался.

И если бы все полчища его,

Звеня мечами, кинулись на помощь

К нему,

И плотно б сдвинули щиты,

И копьями б его загородили, —

Раздвинув копья,

Разведя щиты,

Прошел бы среди них его противник,

За шиворот поднял бы дикаря,

Поставил бы на страшный поединок

И поборол бы вновь…

Так он лежал,

Весь расточенный,

Весь опустошенный,

И двигал шеей,

Как бы удивлен,

Что руки смерти

Крепче рук Атиллы.

Так сердца взрывчатая полнота

Разорвала воловью оболочку —

И он погиб,

И женщина была

В его пути тем камнем, о который

Споткнулась жизнь его на всем скаку!

Мерцал ночник,

И девушка в углу,

Стуча зубами,

Молча содрогалась.

Как спирт и сахар, тек в окно рассвет,

Кричал петух.

И выпитая чаша

У ног вождя валялась на полу,

И сам он был — как выпитая чаша.

Тогда была отведена река,

Кремнистое и гальчатое русло

Обнажено лопатами, —

И в нем

Была рабами вырыта могила.

Волы в ярмах, украшенных цветами,

Торжественно везли один в другом —

Гроб золотой, серебряный и медный.

И в третьем —

Самом маленьком гробу —

Уродливый,

Немой,

Большеголовый

Покоился невиданный мертвец.

Сыграли тризну,

И вождя зарыли.

Разравнивая холм,

Над ним прошли

Бесчисленные полчища азийцев,

Реку вернули в прежнее русло,

Рабов зарезали

И скрылись в степи.

И черная

Заплаканная ночь,

В оправе грубых северных созвездий,

Осела крепким

Угольным пластом,

Крылом совы

Простерлась над могилой.

1933–1940

Пирамида

Когда болезнь, как мускусная крыса,

Что заползает ночью в камелек,

Изъела грудь и чрево Сезостриса —

Царь понял:

День кончины недалек!

Он продал дочь.

Каменотесам выдал

Запасы меди,

Леса,

Янтаря,

Чтоб те ему сложили пирамиду, —

Жилье, во всем достойное царя.

Днем раскаляясь,

Ночью холодея,

Лежал Мемфис на ложе из парчи,

И сотни тысяч пленных иудеев

Тесали плиты,

Клали кирпичи.

Они пришли покорные,

Без жалоб,

В шатрах верблюжьих жили,

Как пришлось;

У огнеглазых иудеек на лоб

Спадали кольца смоляных волос…

Оторваны от прялки и орала,

Палимы солнцем,

Брошены во тьму, —

Рабы царя…

Их сотни умирало,

Чтоб возвести могилу одному!

И вырос конус царственной гробницы

Сперва на четверть,

А потом на треть.

И, глядя вдаль сквозь длинные ресницы,

Ждал Сезострис —

И медлил умереть.

Когда ж ушли от гроба сорок тысяч,

Врубив орнамент на последний фриз,

Велел писцам слова гордыни высечь

Резцом на меди чванный Сезострис:

«Я,

Древний царь,

Воздвигши камни эти,

Сказал:

Покрыть словами их бока,

Чтоб тьмы людей,

Живущие на свете,

Хвалили труд мой

Долгие века!»

Вчерашний мир

Раздвинули скитальцы,

Упали царства,

Встали города.

Текли столетья,

Как песок сквозь пальцы,

Как сквозь ведро дырявое — вода.

Поникли сфинксы каменными лбами.

Кружат орлы. В пустыне зной и тишь.

А время

Надпись выгрызло зубами,

Как ломтик сыра

Выгрызает мышь.

Слова,

Что были выбиты, как проба,

Давно молчат о царственных делах,

А прах царя,

Украденный из гроба,

В своей печи

Убогий сжег феллах.

И, мир пугая каменным величьем,

Среди сухих, известняковых груд

Стоит,

Побелена пометом птичьим,

Его гробница —

Безыменный труд.

А путник,

Ищущий воды и тени,

Лицо от солнца шлемом заслоня,

Пред ней,

В песке сыпучем по колени,

Осадит вдруг поджарого коня

И скажет:

— Царь!

Забыты в сонме прочих

Твои дела

И помыслы твои,

Но вечен труд

Твоих безвестных зодчих,

Трудолюбивых

Словно муравьи!

1940

Конь

1

Уже снежок февральский плакал,

Трава пробилась кое-где,

И был посол московский на кол

Посажен крымцами в Орде.

Орел-могильник, в небе рея,

Видал сквозь тучек синеву, —

Внизу мурзы Давлет-Гирея

Вели ордынцев на Москву.

И вышел царь, чтоб встретить с лаской

Гостей от града вдалеке,

Но воевода князь Мстиславский

Им выдал броды на Оке.

И били в било на Пожаре,

Собраться ратникам веля,

И старцы с женами бежали

Сидеть за стенами Кремля.

А Кремль стоял, одетый в камень,

На невысоком берегу

И золотыми кулаками

Грозил старинному врагу.

«И бысть валы его толстенны,

Со стрельнями в любом зубце.

Поставил зодчий эти стены

На твороге и на яйце»[3].

Отвага ханская иссякла

У огороженного рва,

Но тучу стрел с горящей паклей

Метнула в город татарва.

И самой грозной башни выше,

Краснее лисьего хвоста —

Пошел огонь гулять по крышам,

И загорелась теснота.

А смерть всегда с огнем в союзе!

«И не осталось в граде пня, —

Писал ливонец Элерт Крузе, —

Чтоб привязать к нему коня».

Не диво тех в капусту высечь,

Кому в огне сидеть невмочь.

И было их двенадцать тысяч —

Людей, убитых в эту ночь.

На мостовых московских тряских

Над ними стлался черный дым.

Лишь воронье в монашьих рясах

Поминки справило по ним!

А царь глядел в степные дали,

Разбив под Серпуховом стан…

Мирзы татарские не ждали,

Когда воротится Иван.

Забрав заложников по праву

Дамасской сабли и петли,

На человечий рынок в Кафу

Добычу крымцы увели.

Пусть выбит хлеб и братья пали, —

Что делать? Надо жить в избе!

И снова смерды покупали

Складные домы на Трубе,

Рубили вновь проемы окон

И под веселый скрежет пил

Опять Москву одели в кокон

Сырых некрашеных стропил.

Еще пышней, и необъятней

И величавей, чем сперва,

Как золотая голубятня,

На пепле выросла Москва!

2

Устав от плотницкой работы,

Поднял шершавую ладонь

И тряпкой вытер капли пота

На красной шее Федька Конь.

Он был Конем за силу прозван:

Мощь битюга играла в нем!

Сам царь Иван Васильич Грозный

Детину окрестил Конем.

И впрямь, точна, хотя нельстива,

К нему та кличка привилась:

Его взлохмаченная грива

Точь-в-точь как у коня, вилась.

А кто, Конем в кружале битый,

С его замашкой был знаком,

Тот клялся, что смешно копыто

Равнять с Коневым кулаком!

Его хозяин Генрих Штаден

Царю служил, как верный пес,

И был ему за службу даден

Надел земли и добрый тес.

Был Генрих Штаден тонкий немец.

Как в пору казней и опал

Лукавый этот иноземец

К царю в опричники попал?

Стыдясь постройку всякой клети

Тащить на собственном горбу,

На рынке Штаден Федьку встретил

И подрядил срубить избу.

И Конь за труд взялся с охотой,

Занé работник ладный был.

Он сплошь немецкие ворота

Резными птицами покрыл,

Чтоб из ворот легко езжалось

Хозяйским санкам в добрый путь.

И, утомясь работой малость,

Присел на бревна отдохнуть.

Из вновь отстроенной светлицы,

Рукой в перчатке подбочась,

Длинноголовый, узколицый,

Хозяин вышел в этот час.

Он, вязь узорную заметив

На тонких досточках ольхи,

Сердито молвил: — Доннерветтер!

Работник! Что за петухи? —

А Конь глядел с улыбкой детской,

И Штаден крикнул: — Глупый хам!

Не место на избе немецкой

Каким-то русским петухам! —

Он взял арапник и, грозя им,

Полез свирепо на Коня.

Но тот сказал: — Уймись, хозяин! —

Лицо рукою заслоня. —

Ты, знать, с утра опился водкой… —

И только это он сказал,

Как разъяренный немец плёткой

Его ударил по глазам.

Конь осерчал. Его обиду

Видали девки на юру,

И он легонечко, для виду,

По шее треснул немчуру.

Хозяин в грязь зарылся носом,

Потом поднялся кое-как…

А Конь с досадой фартук сбросил

И, осерчав, пошел в кабак.

3

Оправив сбрую, на которой

Блестел набор из серебра,

Немчин кобылу тронул шпорой

И важно съехал со двора.

Он наблюдал враждебным взглядом,

Как просыпается Москва.

На чепраке с метлою рядом

Болталась песья голова.

Еще и пену из корыта

Никто не выплеснул пока,

И лишь одна была открыта

Дверь у «Царева кабака».

Над ней виднелся штоф в оправе

Да елок жидкие верхи.

У заведения в канаве

Валялись с ночи питухи.

И девка там валялась тоже,

Прикрыв передником лицо,

Что было в рябинах похоже

На воробьиное яйцо.

Под просветлевшими крестами

Ударили колокола,

Упряжка с лисьими хвостами

В собор боярыню везла.

Дымком куриться стали домы,

И гам послышался вдали.

И на Варварку божедомы

Уже подкидышей несли,

Купцы ругались бранью хлесткой.

Москву, попробуй, удиви!

У каменной стены кремлевской

Стояли церкви на крови.

Уже тащила сочни баба,

Из кузниц несся дальний гул.

Уже казенной песней: «Грабят!»

Был потревожен караул.

А сочней дух, и свеж и сытен,

Дразня, летел во все концы.

Орали сбитенщики: — Сбитень! —

Псалом гундосили слепцы,

Просил колодник бога ради:

— Подайте мне! Увечен аз! —

На Лобном месте из тетради

Дьячок вычитывал указ,

Уже в возке заморском тряском

Мелькнул посол среди толпы

И чередой на мостик Спасский

Прошли безместные попы.

Они кричат, полунагие,

Прихлопнув черным ногтем вшу:

— Кому отправить литургию?

Не то просфоркой закушу? —

Уже и вовсе заблестели

Церквей румяные верхи,

Уже тузить друг друга стали,

Совсем проснувшись, питухи.

А он на них, начавших драться,

На бестолочь и кутерьму

Глядел с презреньем иностранца,

Равно враждебного всему!

4

Он скромно шел через палаты,

Усердно ноги вытирал,

Иван с Басмановым в шахматы

В особой горенке играл.

Царь, опершись брадою длинной

На жилистые кулаки,

Уставил в доску нос орлиный

И оловянные очки.

В прихожей комнате соседней,

Как и обычно по утрам,

Ждал патриарх, чтобы к обедне

Идти с царем в господень храм.

Тому ж и дела было мало,

Что на молитву стать пора:

Зелó кормильца занимала

Сия персидская игра!

Тут, опечален и нескладен,

Надев повязку под шелом,

Вошел в палату Генрих Штаден

И государю бил челом.

Он, притворись дитятей сирым,

Промолвил: — Император мой!

Прошу тебя: позволь мне с миром

Отъехать за море, домой. —

И царь спросил: — Ты, может, болен?

— Здоров, надежа, как и встарь.

— Ты, может, службой недоволен?

— Весьма доволен, государь!

— Так что ж влечет тебя за море?

Ответствуй правду, безо лжи.

— Увы! Меня постигло горе!

— Какое горе? Расскажи.

— Противно рыцарской природе,

В своем же доме, белым днем

Вчера при всем честном народе

Я был обижен…

— Кем?

— Конем.

Царь пригляделся. Было видно,

Что под орех разделан тот!

И государь спросил ехидно:

— Так, значит, русский немца бьет?

— Бьет, государь! Опричных царских,

Готовых за тебя на смерть,

На радость прихвостней боярских

Увечит худородный смерд!

Немчин придумал ход незряшный.

Глаза Ивана стали злы:

— Замкнуть Коня в Кутафью башню,

Забить невежу в кандалы,

Дабы не дрался неприлично,

Как некий тать, засевший в яр!..

Заместо слуг моих опричных

Пущай бы лучше бил бояр!

Царь поднялся и, мельком глянув

На пешек сдвинутую рать,

Сказал: — И нынче нам, Басманов,

Игру не дали доиграть! —

Переоделся в черный бархат

И, сделав постное лицо,

С Басмановым и патриархом

Пошел на Красное крыльцо.

5

В тот вечер, запалив лучину,

Трудился Штаден до утра:

Писал знакомому немчину

Дружку с Посольского двора:

«Любезный герр! В известном месте

Я вам оставил кое-что…

В поход готовьте пушек двести,

Солдат примерно тысяч сто.

Коль можно больше — шлите больше…

Из шведов навербуйте рать.

Неплохо б также в чванной Польше

Отряд из ляхов подобрать.

Все это сделать надо вскоре,

Чтоб, к лету армию послав,

Ударить скопом с Бела моря

На Вологду и Ярославль…»

И, дописав (судьба превратна!),

Письмо в подполье спрятал он —

Благоразумный, аккуратный,

Предусмотрительный шпион.

А Федька Конь сбежал, прослышав

О надвигавшейся беде.

Он со двора задами вышел,

Стащил коня бог знает где,

Пихнул в суму — мужик бывалый —

Ржаного хлеба каравай,

Прибавил связку воблы вялой,

Жене промолвил: — Прощевай!

Ты долго ждать меня не будешь,

По сердцу молодца найдешь.

Коль будет лучше — позабудешь,

Коль будет хуже — вспомянешь!

Степями тянется путина[4],

Рысит конек, сердечный друг,

Звенит заветная полтина,

Женой зашитая в треух,

Уже в Синоп, как турок, черен

Пробрался дерзостный мужик.

Там чайка плавает над морем

И тучка в Турцию бежит.

Вот, наконец, прилива ярость

Фелюга режет острым лбом.

Не день, не два бродяга-парус

Блуждал в тумане голубом.

И с голубым туманом споря,

В златой туман облечена,

Из недр полуденного моря

Явилась фряжская страна!

6

Обидно клянчить бога ради

Тому, кто жить привык трудом.

И Федька чуял зависть, глядя,

Как иноземцы строят дом.

Он и в России, до опалы,

Коль сам не приложил руки,

Любил хоть поглядеть бывало,

Как избы рубят мужики,

Как стены их растут все выше

И как потом на них верхом

Садится новенькая крыша

Ширококрылым петухом.

А тут плюгавые мужчины,

Напружив жидкие горбы,

Венеру голую тащили

На крышу каменной избы.

Была собой Венера эта

Зело смазлива и кругла,

Простоволоса и раздета,

Да, видно, больно тяжела!

И думал Конь: «Народец слабый!

Хоть тут не жизнь, а благодать, —

Таким не с каменною бабой,

А и с простой не совладать!

Помочь им, что ли, в этом деле?..»

И, засучивши рукава,

Пошел к рабочим, что галдели

И градом сыпали слова.

Он крикнул им: — Ребята! Тише! —

Силком Венеру поволок,

Один втащил ее на крышу

И там пристроил в уголок.

Коня оставили в артели:

Что стоят две таких руки!

И покатились, полетели

Его заморские деньки!

Однажды слух прошел, что ныне

Постройке сделает промер

Сам Иннокентий Барбарини,

Пизанский старый инженер.

И вот, седой и желтоносый,

Старик пронзительно глядит,

Кидает быстрые вопросы

И очень, кажется, сердит.

Свою тетрадь перелистал он —

Расчетов желтые листы:

Его постройке не хватало

Полета в небо. Высоты!

Бородку, узкую, как редька,

Худыми пальцами суча,

Он не видал, что сзади Федька

Глядит в тетрадь из-за плеча.

Чтобы понятнее сказаться,

Руками Федька сделал знак

И знаменитому пизанцу

По-русски молвил: — Слышь! Не так! —

И ноготь Федькин, тверд и грязен,

По чертежу провел черту,

И Барбарини, старый фрязин,

Узрел в постройке высоту!

И он сказал, на зависть прочим,

Что Конь — весьма способный скиф,

Он может быть отличным зодчим,

Секреты дела изучив.

И передал ему изустно

Своей науки тайны все,

Свое прекрасное искусство

В его расчетливой красе!

7

И строил Конь. Кто виллы в Лукке

Покрыл узорами резьбы?

В Урбино чьи большие руки

Собора вывели столбы?

Чужому богу на потребу

Кто, безыменен и велик,

В Кастелламаре вскинул к небу

Аркады светлых базилик?

В Уффици ратуши громады

Отшлифовала чья ладонь?..

На них повсюду выбить надо:

«Российский мастер Федор Конь».

Одни лишь сны его смущали,

Вселяя в душу маяту.

На сердце камень ощущая,

Он пробуждался весь в поту.

Порою, взор его туманя

Слезой непрошеной во сне,

Ему курная снилась баня,

Сорока на кривой сосне.

И будто он походкой валкой

Проходит в рощу по дрова,

А там зима сидит за прялкой

И сыплет снег из рукава,

И словно он стоит в соборе

И где-то певчие поют

Псалом о странствующих в море,

Блуждающих в чужом краю.

И девки снились. Не отселе,

А те, что выйдут на лужок

И на подножку карусели

Заносят красный сапожок.

И, правду молвить, снилась тоже

Жена, ревущая навзрыд,

И двор, что звездами горожен,

А сверху синим небом крыт.

Но самый горький, самый страшный

Ему такой видался сон:

Все, что он строит — стены, башни, —

В Москве как будто строит он!

И звал назад с могучей силой

Ночного моря синий вал…

Неярких снов России милой

Еще никто не забывал!

Конь не достроил дом, который

Купило важное лицо,

И, не вылазя из тракторий,

Налег на крепкое винцо.

О нем заботясь, как о сыне,

— Что с вами сталось, милый мой? —

Спросил у Федьки Барбарини.

И Конь сказал: — Хочу домой!

— Останьтесь, друг мой! Что вам делать

В снегах без края и конца,

Там, где следы медведей белых

Видны у каждого крыльца?

Мне жалко вас! Я чувством отчим

Готов поклясться в этот час:

Вы станете великим зодчим,

Живя в Италии у нас! —

Но Федька сквозь хмельные слезы

Ответил: — Где я тут найду

Буран, и русские березы,

И снег шесть месяцев в году?

— Чудак! Зачем вам эти бури?

Тут край весны! — ответил тот.

И Конь сказал: — Моей натуре

Такой климáт не подойдет!

8

Конь, воротившись издалече,

Пришел за милостью к царю.

В покое царском дым от свечек

Пятнал вечернюю зарю.

Царь умирал. Обрюзглый, праздный,

Он слушал чтенье псалтыря.

Незаживающие язвы

Покрыли голову царя.

Он высох и лежал в постели,

Платком повязан по ушам,

Но всё глаза его блестели,

И взор, как прежде, устрашал.

Худой, как перст, как волос длинный,

Конь бил царю челом. И тот

Промолвил: — Головы повинной

Моя секира не сечет.

А все ж с немчином дал ты маху! —

Сказал он, глянув на Коня: —

Сбежал он, и за то на плаху

Тащить бы не тебя — меня!

Корысти не ища в боярстве,

Служи мне, как служил вчера,

Занé потребны в государстве

Городовые мастера.

И встретил Конь друзей веселых,

Чей нрав и буен и широк,

И услыхал в окрестных селах

Певучий бабий говорок.

В полях кузнечики трещали,

На Клязьму крючник шел с багром,

И, словно выстрел из пищали,

В полях прокатывался гром.

И ветерок свистел, как зяблик,

И коршун в синем небе плыл,

И перепел во ржах прозяблых,

Присев на кочку, бил да бил.

И два старинных верных друга,

Что особливо чтят гостей

Из-за моря, — метель да вьюга —

Его пробрали до костей.

И бабы пели в избах тесных

Скорей похожую на стон

Одну томительную песню,

Что с колыбели помнил он:

И в середу —

Дождь, дождь,

И в четверток —

Дождь, дождь,

А соседи бранятся,

Топорами грозятся…

9

Иван помре, послав на плаху

Всех, с кем забыл расчесться встарь.

Когда же бармы Мономаха

Принял смиренный Федор-царь,

Был приставами Конь за вóрот

Приведен в Кремль: засыпав рвы,

Царь вздумал строить Белый город —

Кольцо из стен вокруг Москвы.

В Кремле стояли рынды немо,

Царь не снимал с креста руки.

Сидели овамо и семо

Седобородые дьяки.

Бояре думные стояли,

В углу дурак пускал кубарь…

— Мне снился вещий сон, бояре! —

Неспешно начал государь.

Но тут вразвалку, точно дома,

Войдя в палату без чинов,

Сказал, что Федька ждет приема,

Старшой боярин, Годунов.

И царь промолвил: — Малый дикий!

Зашиб немчина белым днем.

Ты, Борька, лучше погляди-ка:

Ножа аль гирьки нет при нем?

Коня ввели. — Здорово, тезка! —

Сказал кормилец, сев к столу,

И — богородицына слезка —

Лампадка вспыхнула в углу. —

Сложи-ка стенку мне на месте,

Где тын стоял. Чтоб та стена

Держала пушек сто аль двести

И чтоб собой была красна:

Я б и не строил ту ограду:

Расходы, знаешь… то и се…

Да Борька говорит, что надо,

А с ним не спорь, он знает все! —

Тут скорчив кислую гримасу,

Царь служку кликнул: — Слышь,

сходи

В подвал, милок, налей мне квасу

Да тараканов отцеди. —

И продолжал: — Работай с богом!

Потрафишь — наградит казна.

Да денег трать не больно много:

Ведь и казна-то не без дна! —

Он почесал нагое темя

И крикнул: — Борька, слышь, юла!

Потехе — час, а делу — время:

Пошли звонить в колокола! —

Тот с огоньком в глазах раскосых

Царю одеться подмогнул,

Оправил шубу, подал посох

И Федьке глазом подмигнул.

И вышел Конь в ночную гнилость

От счастья бледный, как чернец:

Все, что мечталось, все, что снилось,

Теперь сбывалось наконец!

10

Конь строить начал. Трезвый, жесткий,

Он всюду был, все делал сам:

Рыл котлован, гасил известку,

Железо гнул, столбы тесал.

Его натуре любо было,

Когда согласно, заодно,

Два великана на стропила

Тащили толстое бревно.

Тут в серой туче едкой пыли,

Сушившей руки и лицо,

Худые бабы камень били,

Звучало крепкое словцо,

Там козлы ставили, а дале —

Кирпич возили на возу.

Вверху кричали: «Раз-два, взяли!»

«Полегче!» — ухали внизу.

Конь не сводил с постройки глаза

И, как ни бился он, никак

Не удосужился ни разу

Пойти ни в церковь, ни в кабак.

Зато, сходиться начиная,

Уже над городом видна

Была сквозная, вырезная

Пятисаженная стена.

Конь башню кончил в день вчерашний

И отвалить велел леса.

Резной конек Чертольской башни

Уперся шпилем в небеса.

Вся точно соткана из света,

Она стояла так бела,

Что всем казалось: башня эта

Сама по воздуху плыла!

А ночью Конь глядел на тучи

И вдруг, уже сквозь полусон,

Другую башню, много лучше,

В обрывках туч увидел он.

Чудесная, совсем простая,

Нежданно, сквозь ночную тьму,

Резными гранями блистая,

Она привиделась ему…

Придя с утра к Чертольской башне,

Конь людям приказал: — Вали! —

И те с охотою всегдашней,

Кряхтя, на ломы налегли.

Работа шла, но тут на стройку

Явился государев дьяк.

— Ты башню, вор, ломать постой-ка! —

Честил он Федьку так и сяк: —

Царь что сказал? «Ни в коем разе

Сорить деньгами не моги!»

Ужо за то тебе в Приказе

Пропишут, ирод, батоги! —

И Федька Конь в Приказ разбойный,

Стрельцами пьяными влеком,

Неторопливо и спокойно

Пошел за седеньким дьяком.

Спускалась ночь. В застенке стылом

Чадила сальная свеча.

Конь посмотрел в крывое рыло

Приземистого палача,

Взглянул налево и направо,

Снял шапку, в зубы взял ее,

Спустил штаны, прилег на лавку —

И засвистело батожье!..

Конь вышел… Черною стеною

Стояла ночь. Но, как всегда,

Вдали над фряжскою страною

Горела низкая звезда,

И на кремлевской огороже

Стрельцы кричали каждый час:

— Рабы твоя помилуй, боже!

Спаси, святый Никола, нас!

11

Когда ж стена, совсем готова,

Обстала всю Москву окрест, —

Царь повелел державным словом

Коню опять явиться в Кремль.

Сидел в палате царь Феодор.

Жужжали мухи. Пахла гарь.

— Долгонько ставил стенку, лодырь! —

Сердито молвил государь.—

И дорогонько! Помни, друже:

Христьянству пышность не нужна.

И подешевле и похуже —

А все стояла б, все — стена!

Конечно: много ль смыслит плотник?

Мужик — и вся тут недолга!

И все ж ты богу был работник

И государю был слуга.

Чай, у тебя с одежей тонко?

Вот тут шубенка да парча.

Хоть и хорьковая шубенка,

Да с моего зато плеча!

Совсем хорошая одежа,

Один рукав побила моль…

Ну, поцелуй мне ручку. Что же

Молчишь ты? Недоволен, что ль?

— Доволен, — Конь ответил грубо, —

Хорек зело вонючий зверь! —

Тут царь, запахивая шубу,

Присел и шибко юркнул в дверь.

12

И запил Конь. Сперва «Под пушкой»,

Потом в «Царевом кабаке»

Валялся с медною полушкой,

Зажатой в потном кулаке.

Топя тоску в вине зеленом,

«Вся жизнь, — решил он, — прах и тлен».

Простоволосая гулёна

Не слазила с его колен.

Он стал вожак кабацкой швали,

Был во хмелю непобедим,

Его пропойцы «дядей» звали

И купно пьянствовали с ним.

Когда, о стол ладонью треснув

Так, что на нем виднелся знак,

Конь запевал срамную песню, —

Орал ту песню весь кабак!

Ему проныра-целовальник

Не поспевал винцо нести:

— Гуляй, начальник! Пей, начальник,

Шуми да денежки плати! —

Конь сыпал медью не считая:

— Еще! За все в ответе я! —

И пенным зельем налитая,

Ходила крýгом сулея.

Народ, сивухой обожженный,

Буянил, и издалека

Пропоиц матери и жены

Глядели в окна кабака.

У каждой муж пьет больно много!

Как раз бы мера! Вот как раз!

Но на дверях белеет строго

Царем подписанный указ.

И говорится в том указе,

Что, дескать, мать или жена

Звать питуха ни в коем разе

Из заведенья не вольна.

И докучать не смеет тоже

Пьянчужке-мужу женка та,

Покуда он сидит в одеже

И не пропился до креста.

Под вечер Федька из кружала,

Шатаясь, вышел по нужде,

Жена просила и дрожала:

— Пойдем, соколик! Быть беде! —

Но Конь ударил шапку о пол,

Рванул рубаху на груди:

— Я только пуговицы пропил

От царской шубы! Погоди! —

Опять в кабацком смраде кислом,

Где пировала голытьба,

Дым поднимался коромыслом

И все разгульней шла гульба,

А жены в низкое оконце

Глядели на слепой огонь…

И вновь перед восходом солнца

На воздух вышел Федька Конь.

Кафтан его висел, распорот,

Была разбита голова.

— Жена! Уже я пропил ворот!

Еще остались рукава!

На третье утро с Федькой рядом

Уселся некий хлюст. Его

Прозвали Кузькой Драным Задом.

Тот Кузька не пил ничего,

А все пытал хмельного Федьку,

Как тот разжился: — Федька! Ну,

Чего таишься! Слышь! Ответь-ка!

Небось набил себе мошну?

Небось добра полны палаты?

Жена в алмазах! Не как встарь!

Небось и серебра и злата

Тебе отсыпал государь?

Чай, одарил немецким платьем? —

Тут Конь, молчавший до поры,

Сказал: — От каменного бати

Дождись железной просфоры! —

А Кузька побледнел немножко,

К окну скорехонько шагнул,

Быстрехонько открыл окошко

И тонко крикнул: — Караул! —

Потом, чтоб Федька не ударил,

К стрельцам за спины стал в углу

И произнес: — На государя

Сей тать сказал сейчас хулу!

И дело Федькино умело

Повел приказным стрикулист.

Сам Годунов читал то дело

И записал на первый лист:

«Пустить на вольную дорогу

Такого вора — не пустяк,

Понеже знает больно много

Сей вор о наших крепостях.

На смуту нынешнюю глядя,

Терпеть буянство не с руки:

Сослать его, смиренья ради,

На покаянье в Соловки!»

13

Зосима — муж-вероучитель,

Видавший бесы наяву,

Построил честную обитель

На одиноком острову.

Невелика там братья, ибо

Уставом строг тот божий дом,

Монахи ловят в сети рыбу,

Живя молитвой и трудом.

Чтоб лучше храм украсить божий,

Разбив подворья там и тут,

Пенькою, солью, лесом, кожей

В миру торговлишку ведут.

Нырки летят на этот остров,

Крылами солнце заслоня…

В обитель ту на строгий постриг

Москва отправила Коня.

Дабы греховное веселье

Не приходило в ум ему,

Посажен Федька был не в келью,

А в монастырскую тюрьму.

Там вместо ложа — гроб короткий

И густо переплетено

Тройною ржавою решеткой

Слепое узкое окно.

Наутро ключник брат Паисий,

С рассвета трезвый не вполне,

В тюрьму просунув носик лисий,

Спросил, что видел Конь во сне?

И тот ответил: — В этой яме

Без края длится ночь моя!

Мне снилось нынче, что с друзьями

До света в кости дулся я! —

Отец Паисий взял подсвечник,

И, плюнув, дверь захлопнул он:

— Сиди в тюрьме, великий грешник!

Твой сон — богопротивный сон. —

Монах не без душка хмельного

Назавтра вновь пришел в тюрьму,

И у Коня спросил он снова,

Что нынче виделось ему?

И Конь ответил: — Инок честный!

Силен, должно быть, сатана.

Мне снился ныне сон прелестный,

Я похудел с такого сна:

Смущая грешника красами,

Румянощека и кругла,

Жена, обильна телесами,

Со мной на ложе возлегла. —

Паисий молвил: — Я утешен:

Твоя душа еще во тьме,

Но этот сон не так уж грешен!

Ты исправляешься в тюрьме. —

Когда ж в окне опять явилось

Его опухшее лицо,

Конь произнес: — Мне нынче снилось,

Что мы с тобою пьем винцо,

Притом винцо из самых лучших!.. —

Тут из-за двери: — Милый брат! —

Коню ответил пьяный ключник, —

Твой этот сон почти уж свят!

Да мы и все безгрешны, что ли?

Не верь, дружище! Плюнь! Слова!

Надень армяк, пойдем на волю,

Поможешь мне колоть дрова! —

И вышел Конь. Серело море,

Тянулся низкий бережок.

С залетной тучкой слабо споря,

Его неяркий полдень жег.

Летали чайки в тусклом свете,

Вились далекие дымки,

На берегу сушились сети,

Рядком стояли челноки,

Паисий голосом нетрезвым

Хмельную песенку тянул.

Конь пнул его тычком железным

И в сеть рыбачью завернул,

Чтоб честный ключник, малый рослый,

Легко распутаться не мог,

Подрясник скинул, сел на весла

И в море оттолкнул челнок.

14

В Москве был голод этим летом,

К зиме сожрали всех котят.

Болтали, что перед рассветом

Гробы по воздуху летят,

Что вдруг откуда-то лисицы

Понабежали в погреба,

Что в эту ночь на Вражек Сивцев

Падут три огненных столба.

Недавно в Угличе Димитрий

Средь бела дня зарезан был,

Но от народа Шуйский хитрый

Об этом деле правду скрыл,

Сказав: — Зело прискорбный случай!

На все господня воля. Что ж

Поделаешь, когда в падучей

Наткнулось дитятко на нож? —

Но все же очевидцы были,

И на базарах, с ихних слов,

Сидельцы бабам говорили,

Что промахнулся Годунов.

И Годунову прямо в спину

Шел слух, как ветер по траве,

Что он убил попова сына,

А Дмитрий прячется в Литве.

И, взяв жезлы с орлом двуглавым,

Надев значки на рукава,

Вели ярыжек на облаву

Людей гулящих пристава.

С утра валило мокрым снегом,

Шла ростепель. И у воды,

В кустарнике, где заяц бегал,

Остались частые следы.

Снег оседал, глубок и тяжек,

Глухой тропинкой к вечеру

Брели стрельцы ловить бродяжек

В густом Серебряном бору.

Там, словно старая старушка,

Укрывшись в древних сосен тень,

Стояла ветхая избушка

В платочке снежном набекрень.

Она была полна народом,

В ней шел негромкий разговор.

Раздался стук — и задним ходом

Сигнули в лес за вором вор,

Стрельцы вошли, взломав окошко,

Достали труту и кремня,

Подули на руки немножко

И быстро высекли огня.

Все было пусто. Скрылись гости.

Но щи дымились в чашке — и

Валялись брошенные кости

У опрокинутой скамьи.

Тараканье на бревнах старых

Ускорило неспешный бег…

Укрыт тряпьем лежал на нарах,

В похмелье мучась, человек.

Он застонал и, спину гладя,

Присел на лавку, гол и бос.

К худым плечам свисали пряди

Седых нечесаных волос.

Его увидя в тусклом свете,

— Ты кто? — спросили пристава.

И хриплый голос им ответил:

— Иван, не помнящий родства!

1940

Князь Василько Ростовский

Ужель встречать в воротах

С поклонами беду?..

На Сицкое болото

Батый привел орду.

От крови человечьей

Подтаяла река,

Кипит лихая сеча

У княжья городка.

Врагам на тын по доскам

Взобраться нелегко:

Отважен князь Ростовский,

Кудрявый Василько.

В округе все, кто живы,

Под княжью руку встал.

Громят его дружины

Насильников-татар.

Но русским великанам

Застлала очи мгла,

И выбит князь арканом

Из утлого седла.

Шумят леса густые,

От горя наклонясь…

Перед косым Батыем

Стоит плененный князь.

Под ханом знамя наше

На холм постелено,

Хан из церковной чаши

Пьет сладкое вино.

Прихлебывая брагу,

Он молвил толмачу:

— Я князя за отвагу

Помиловать хочу.

Пусть вытрет ил болотный,

С лица обмоет грязь:

В моей охранной сотне

Отныне служит князь!

Не помня зла былого,

Недавнему врагу

Подайте чашку плова,

Кумыс и курагу…

Но, духом тверд и светел,

Спокойно и легко

Насильникам ответил

Отважный Василько:

— Служить тебе не буду,

С тобой не буду есть.

Одно звучит повсюду

Святое слово: месть!

Под нашими ногами

Струится кровь: она,

Монгольский хан поганый,

Тобой отворена!

Лежат в снегу у храма

Три мертвые жены.

Твоими нукерами

Они осквернены!

В лесу огонь пожара

Бураном размело.

Твои, Батый, татары

Сожгли мое село!

Забудь я Русь хоть мало,

Меня бы прокляла

Жена, что целовала,

И мать, что родила!..

Батый, привычный к лести,

Нахмурился: — Добро!

Возьмите и повесьте

Невежу за ребро!

Бьют кочеты на гумнах

Крылами в полусне,

А князь на крюк чугунный

Подвешен на сосне.

Молчит земля сырая,

Подмога далеко,

И шепчет, умирая,

Бесстрашный Василько:

— Не вымоюсь водою

И тканью не утрусь,

А нынешней бедою

Сплотится наша Русь!

Сплотится Русь и вынет

Единый меч. Тогда,

Подобно дыму, сгинет,

Батый, твоя орда!..

И умер князь кудрявый,

Но с той лихой поры

Поют герою славу

Седые гусляры.

1942

Ермак

Пирует с дружиной отважный Ермак

В юрте у слепого Кучума.

Средь пира на руку склонился казак,

Грызет его черная дума.

И, пенным вином наполняя стакан,

Подручным своим говорит атаман:

— Не мерена вдоль и не пройдена вширь,

Покрыта тайгой непроезжей,

У нас под ногой распростерлась Сибирь

Косматою шкурой медвежьей.

Пушнина в сибирских лесах хороша

И красная рыба в струях Иртыша!

Мы можем землей этой тучной владеть,

Ее разделивши по-братски.

Мне в пору Кучумовы бармы надеть

И сделаться князем остяцким…

Бери их, кто хочет, да только не я:

Иная печаль меня гложет, друзья!

С охотой отдал бы я что ни спроси,

Будь то самопал иль уздечка,

Чтоб только взглянуть, как у нас на Руси

Горит перед образом свечка,

Как бабы кудель выбивают и вьют,

А красные девушки песню поют!

Но всем нам дорога на Русь заперта

Былым воровством бестолковым.

Для татя одни лишь туда ворота —

И те под замочком пеньковым.

Нет спору, суров государев указ!

Дьяки на Руси не помилуют нас…

Богатства, добытые бранным трудом

С заморских земель и окраин,

Тогда лишь приносят корысть, если в дом

Их сносит разумный хозяин.

И я б этот край, коль дозволите вы,

Отдал под высокую руку Москвы.

Послать бы гонца — государю челом

Ударить Кучумовым царством,

Чтоб царь, позабыв о разбое былом,

Казакам сказал: «Благодарствуй!»

Тогда б нам открылась дорога на Русь…

Я только вот ехать туда не берусь.

Глядел без опаски я смерти в лицо,

А в царские очи не гляну!.. —

Ермак замолчал, а бесстрашный Кольцо

Сказал своему атаману:

— Дай я туда съезжу. Была не была!

Не срубят головушку — будет цела!

Хоть крут государь, да умел воровать, —

Умей не сробеть и в ответе!

Конца не минуешь, а двум не бывать,

Не жить и две жизни на свете!

А коль помирать, то, кого не спроси,

Куда веселей помирать на Руси!..

Над хмурой Москвою не льется трезвой

Со ста сорока колоколен:

Изменой бояр государь удручен

И тяжкою немочью болен.

Главу опустив, он без ласковых слов

В Кремле принимает нежданных послов.

Стоят в Грановитой палате стрельцы,

Бояре сидят на помосте,

И царь вопрошает: — Вы кто, молодцы?

Купцы аль заморские гости?

Почто вы, ребята, ни свет ни заря

Явились тревожить надежу-царя?..

И глядя без страха Ивану в лицо,

С открытой душой, по-простецки:

— Царь! Мы русаки! — отвечает Кольцо, —

И промысел наш — не купецкий.

Молю: хоть опала на нас велика,

Не гневайся, царь! Мы — послы Ермака.

Мы, выйдя на Дон из Московской земли,

Губили безвинные души.

Но ты, государь, нас вязать не вели,

А слово казачье послушай.

Дай сердце излить, коль свидаться

пришлось,

Казнить нас и после успеешь небось!

Чего натворила лихая рука,

Маша кистенем на просторе,

То знает широкая Волга-река,

Хвалынское бурное море.

Недаром горюют о нас до сих пор

В Разбойном приказе петля да топор!

Но знай: мы в Кучумову землю пошли

Загладить бывалые вины.

В Сибири, от белого света вдали,

Мы бились с отвагою львиной.

Там солнце глядит, как сквозь рыбий

пузырь,

Но мы, государь, одолели Сибирь!

Нечасты в той дальней стране города,

Но стылые недра богаты.

Пластами в горах залегает руда,

По руслам рассыпано злато.

Весь край этот, взятый в жестокой

борьбе,

Мы в кованом шлеме подносим тебе!

Немало высоких казацких могил

Стоит вдоль дороженьки нашей,

Но мы тебе бурную речку Тагил

Подносим, как полную чашу.

Прими эту русскую нашу хлеб-соль,

А там хоть на дыбу послать нас изволь!

Иван поднялся и, лицом просветлев,

Что тучею было затмилось,

Промолвил: — Казаки! Отныне свой гнев

Сменяю на ласку и милость.

Глаз вон, коли старое вам помяну!

Вы ратным трудом искупили вину.

Поедешь обратно, лихой есаул, —

Свезешь атаману подарок… —

И царь исподлобья глазами блеснул,

Свой взгляд задержав на боярах: —

Так вот как, бояре, бывает подчас!

Казацкая доблесть — наука для вас.

Казаки от царского гнева, как вы,

У хана защиты не просят,

Казаки в Литву не бегут из Москвы

И сор из избы не выносят.

Скажу не таясь, что пошло бы вам впрок,

Когда б вы запомнили этот урок!

А нынче быть пиру! Хилков порадей,

Чтоб сварены были пельмени.

Во славу простых, немудрящих людей

Сегодня мы чару запеним!

Мы выпьем за тех, кто от трона вдали

Печется о славе Российской земли!

В кремлевской палате накрыты столы

И братины подняты до рту,

Всю долгую ночь Ермаковы послы

Пируют с Иваном Четвертым.

Хмельная беседа идет вкруг стола,

Трезвонят московские колокола.

1944

Солдатка

Ты все спала. Все кислого хотела,

Все плакала. И скоро поняла,

Что и медлительна и полнотела

Вдруг стала оттого, что — тяжела.

Была война. Ты, трудно подбоченясь,

Несла ведро. Шла огород копать.

Твой бородатый ратник-ополченец

Шагал по взгорьям ледяных Карпат.

Как было тяжело и как несладко!

Все на тебя легло: топор, игла,

Корыто, печь… Но ты была солдаткой,

Великорусской женщиной была.

Могучей, умной, терпеливой бабой

С нечастыми сединками в косе…

Родился мальчик. Он был теплый, слабый,

Пискливый, красный, маленький, как все.

Как было хорошо меж сонных губок

Вложить ему коричневый сосок

Набухшей груди, полной, словно кубок;

На темени пригладить волосок,

Прислушаться, как он сосет, перхая,

Уставившись неведомо куда,

И нянчиться с мальчишкой, отдыхая

От женского нелегкого труда…

А жизнь тебе готовила отместку:

Из волостной управы понятой

В осенний день принес в избу повестку.

Дурная весть была в повестке той!

В ней говорилось, что в снегах горбатых

Зарыт в могилу братскую, лежит,

Германцами убитый на Карпатах,

Твой работящий пожилой мужик.

А время было трудное!.. Бывало,

Стирала ты при свете ночника

И что могла для сына отрывала

От своего убогого пайка.

Всем волновалась: ртом полуоткрытым,

Горячим лбом, испариной во сне.

А он хворал краснухой, дифтеритом

С другими малышами наравне.

Порою из рогатки бил окошки.

И люди говорили: — Ох, бедов! —

Порою с ходу прыгал на подножки

Мимо идущих скорых поездов…

Мальчишка вырос шустрый, словно чижик,

Он в школу не ходил, а несся вскачь.

Ах, эта радость первых детских книжек

И горечь первых школьных неудач!

А жизнь вперед катилась час за часом.

И вот однажды раннею весной

Ломающимся юношеским басом

Заговорил парнишка озорной.

И все былое горе малой тучкой

Представилось тебе, когда сынок

Принес, богатый первою получкой,

Тебе в подарок кубовый платок.

Ты стала дряхлая, совсем седая…

Тогда ухватами в твоей избе

Загрохала невестка молодая.

Вот и нашлась помощница тебе!

А в уши все нашептывает кто-то,

Что краток день счастливой тишины:

Есть материнства женская работа,

И есть мужской тяжелый труд войны.

Недаром сердце ныло, беспокоясь:

Она пришла, военная страда.

Сынка призвали. Дымный красный поезд

Увез его неведомо куда.

В тот день в прощальной суете вокзала,

Простоволоса и как мел бела,

Твоя сноха заплакала, сказала,

Что от него под сердцем понесла.

А ты, очки связав суровой ниткой,

Гадала: мертвый он или живой?

И подолгу сидела над открыткой

С неясным штампом почты полевой.

Но сын умолк. Он в воду канул будто!

Что говорить! Беда приходит вдруг.

Какой фашист перечеркнул в минуту

Все двадцать лет твоих надежд и мук?

Твой мертвый сын лежит в могиле

братской,

Весной ковыль начнет над ним расти.

И внятный голос с хрипотцой солдатской

Меня ночами просит: — Отомсти!

За то, что в землю ржавою лопатой

Зарыта юность жаркая моя;

За старика, что умер на Карпатах

От той же самой пули, что и я;

За мать, что двадцать лет, себе на горе,

Промаялась бесплодной маятой;

За будущего мальчика, что вскоре

На белый свет родится сиротой!

Ей будет нелегко его баюкать:

Она — одна. Нет мужа. Сына нет…

Разбойники! Они убьют и внука —

Не через год, так через двадцать лет!..

И все орудья фронта, каждый воин,

Все бессемеры тыла, как один,

Солдату отвечают: — Будь спокоен!

Мы отомстим! Он будет жить, твой сын!

Он будет жить! В его могучем теле

Безоблачно продлится жизнь твоя.

Ты пал, чтоб матери не сиротели

И в землю не ложились сыновья!

1943–1944

Примечания

1

Старинное название Красной площади.

2

Алена-старица — полулегендарное лицо русской истории. Старуха нищая, она, по преданию, командовала двумя полками Степана Разина, разбила в нескольких боях царские войска и была казнена в Москве.

3

По свидетельству современников, стены Кремля строились на известке, в состав которой входили яйца и творог, что придавало ей особую крепость.

4

Путина — поездка, путешествие.

Content

Дмитрий Кедрин
Стихотворения и поэмы

Лев Озеров. Дмитрий Кедрин

Стихотворения

Кукла

Поединок

Кровинка

Двойник

Сердце

Крым

Песня про пана

Кофейня

Подмосковная осень

Беседа

Бессмертие

Глухарь

Остановка у Арбата

Зимнее

Зяблик

Пластинка

Осенняя песня

Уголек

Следы войны

Архимед

Красота

Завет

Дети

«Скинуло кафтан зеленый лето…»

В лесной глуши

Победа

Клады

«Весь край этот, милый навеки…»

Дума о России

Колокол

Мороз на стеклах

Воспоминание о Крыме

Аленушка

«Такой ты мне привиделась когда-то…»

Узел сопротивления

Мать

«Ты говоришь, что наш огонь погас…»

Задача

Давнее

Как мужик обиделся

Приглашение на дачу

Поэмы

Приданое

Песня про Алену-старицу

Зодчие

Варвар

Пирамида

Конь

Князь Василько Ростовский

Ермак

Солдатка

Примечания