Инна Тронина

ЧЕТВЁРТАЯ ЧЕТВЕРТЬ

Глава 1

Руслан Величко

Домой я приехал вечером, полседьмого. Возил к врачу своего попугая — он простудился. Вернее, попугай не мой, а Гетки Рониной. Зовут его Сергей. Смешной такой — весь пёстрый, но больше красного. Сергеем назвал попку ещё Антон Александрович — Геткин папа.

Сейчас он тяжело ранен. Лежит в госпитале и никого не узнаёт. Ни Маргариту Петровну, ни Гету, ни Андрея Озирского. А ведь работал с ним в Питере и в Египте — по делу «лунатиков». И тогда же пострадал. Его машина взорвалась по дороге с объекта «Ольгино» в город.

Уйму осколков из него вытащили. А тот, что в черепе застрял, побоялись трогать. Генерал сразу же может скончаться, и семья потому разрешения не даёт. Семья — две женщины — не могут решиться. Хотя Андрей — за, потому что хуже не будет.

Маргарита Петровна, генеральша, плачет всё время, «колёса»* глотает горстями. Гета боится, как бы мать на наркотики не подсела. Она бывает то очень возбуждённой, то совсем вялой. Один день мечтает, что папа скоро поправится, пройдёт медкомиссию, и всё будет нормально.

А потом начинает плакать. Оно и понятно. Полгода пошло, а генерал ещё и шевелиться не может. Даже голоса не подаёт — осколок пробил гортань. Она с Озирским не согласна. Говорит, что может быть и хуже. Если Антон Александрович умрёт во время операции, тогда уж точно не останется никакой надежды.

Ну вот, при таких обстоятельствах им некогда ухаживать за попугаем. Хватит Гете одной собаки. У них водолаз, Марта, уже старая и подслеповатая. Но любят Ронины её безумно. Мать работает Гета — тоже. Она — училка в школе, у мелких*. Приползает домой никакая.

Работает первый год, не привыкла ещё. Хоть у них только по четыре урока, так ведь нужно и тетрадки проверить, и к завтрашним занятиям подготовиться. А потом ещё и к отцу в госпиталь съездить. Когда Озирский в Питере, и помочь не может, приходится отца ворочать при помощи медбратьев.

Сначала те по-благородному деньги не брали. Но потом стали намекать, что доброта кое-чего стоит. Я же понимаю, как Сергей их бесит. И так тошно, а он орёт чепуху всякую. После того, как Ронин взорвался в машине, Сергея отдали соседям. Так те его только материться научили.

А потом их квартиру обчистили — взломали дверь. Попугая, конечно, украли вместе с клеткой. Сам он — из Южной Америки. Дорогущий, с салатной грудкой и огромным клювом. Знает пятьдесят слов. Из них — пять матерных.

Сергея вернули Рониным недавно, из Тулы. Он сам московский адрес сказал, когда воров взяли с поличным. Его хотели продать задёшево, чтобы только на водку хватило. Сначала Гета с матерью очень обрадовались, а потом опять заныли. Мол, некогда клетку чистить, а Сергея жалко. Ведь папа его так любил!

Вдобавок, он вон какой умница — сам вернулся домой. Скучал, значит. Короче, я предложил забрать его к себе, в Тёплый Стан. Птичка занятная, симпатичная. Да и времени у меня больше. Мой миттельшнауцер Вилли попугая не сожрёт — ведь не кошка. У Рониных ведь тоже Марта есть, и Сергей привык к лаю. В комнате моей матери стоит аквариум с рыбками, так что только попугая нам и не хватало.

И Озирский меня поддержал:

— Да справится он, справится, Маргарита Петровна! Что ему ваш Сергей, когда на счету Руслана Величко хурал бандитов, и это в десять дет! Если вы не доверите птицу кавалеру ордена Мужества, то кому тогда доверите?

— Ладно, Русланчик, забирай! — сдалась Генриеттина мать.

И проворненько так упаковала мне попугая, завернула клетку в тёплый платок.

Март в этом году был очень холодный — настоящая зима. И Генриетта боялась, что Сергей простудится. Мне тогда-то весело стало, а теперь чуть не плачу. Гляжу на то место, где клетка висела, и дрожу. А вдруг помрёт птичка? Тогда в глаза Рониным смотреть не смогу. Если очнётся всё-таки их папа, ему горе такое, что не сберегли! А если, жуть такая, не выживет, будет ещё хуже. И памяти по нему не останется.

В общем, мне хреново очень. Пришлось даже закурить. Хотя я с такими делами пробую бороться — особенно если мать дома. Но сегодня её нет, она ушла на занятия. Учится делать интерьеры в лоскутной технике — одеяла, подушки, покрывала разные. Говорит, что эта работа очень её успокаивает. Всё плохое забывается, наплывает детство. Самое главное, что сердце не болит. Уже три месяца приступов не было. И я рад. Пусть любые «бабки» платит, лишь бы здорова была. А я заработаю. У Андрея попрошу задание. Надоело отдыхать…

Я открыл дверь на лоджию, чтобы мать, когда вернётся, ничего не учувствовала. Я курю «Мальборо», и сейчас в пачке всего две штуки осталось. Других ребят угостил во дворе, когда возвращался от попугайского врача. И тётка к нам привязалась — из нашего дома. Заорала, чего курим. Ведь пацанам-то и моего меньше. Вальке с десятого этажа восемь лет, а он папиросы смолит. Даже я такие не переношу — потом тошнит. А он — запросто. И друзья его из класса — тоже.

У Вальки мать в тюрьме сидела, и сейчас пропадает где-то. А пацаны из её коробки таскают. Потом у меня денег просят, чтобы подложить новые, а то сильно попадёт. Я даю — ребят жалко. А ругать их не имею права — сам такой.

Тётка разоралась, хотела у Вальки папиросу отнять. Он выплюнул «чинарик»* ей на рукав, прожёг дырку. А потом убежал. Тётка заревела, что у неё всего одно пальто, и то теперь испорчено. И купить не на что. Я посоветовал рукав заштопать синими нитками. Так она меня обозвала чернозадым и сказала, что таких, как я, надо гнать из Москвы. Я сказал ей, что родился в Москве. А вот она — нет, точно знаю. Из Ярославской области приехала.

И ещё врёт, что я научил детей курить. Да они и без меня хороши были. И «травку» мы в табак не подмешивали. Этим занимаются девчонки из компании Ленки Мартыновой. Они тоже на лестнице тусуются. Ленка мне по секрету сказала, что у них лесбийская любовь. Это когда баба с бабой то самое делают.

Вальку недавно чуть десятиклассник не изнасиловал. Говорит, целовал-целовал, крепко так. А Валька и рассоплился. Он маленький ещё, ласки не хватает, матери на него плевать. Так хоть бы кто-нибудь пожалел! А потом парень с Вальки стал брюки снимать. Валька и не понял, зачем.

Но тут соседка прибежала, парня того огрела поварёшкой по башке. И тоже в милицию стала звонить. Но десятиклассник смылся, и больше пока не возникал. Но, может, явится ещё. Это всего неделю назад было.

Девочки дуры, что хвастаются. Валькина мать говорила, что таких на зоне зовут «ковырялками». А Ленка, между прочим, в спецшколе учится — с английским и французским языками. Да и предки у неё с высшим образованием. Так весь двор говорит, хотя я считаю — образование не поможет, если душа просит. Так что же делать? Лечить, наверное…

Сижу вот, думаю о разном. Не стерпел и закурил последнюю сигарету. Теперь в ларёк бежать нужно, к метро «Тёплый Стан». Я ведь не знал, когда оттуда шёл, что сигарет до завтра не хватит. Ребята мне уже после встретились. А остаться без курева тоже не могу — на стенку полезу.

Если бы Андрей Озирский приехал, подарил бы пачку. У него всегда много, и разных. Но он не приедет, потому что хоронит жену. Самое главное, что мать пока ничего не знает. Андрей позвонил, когда она на работе была. Я подошёл, обещал передать.

И не могу, потому что опять придётся «скорую» вызывать. Все лоскутки полетят псу под хвост. Мать с Франсуазой была очень хорошо знакома, с октября девяносто третьего. Франсуаза с Олегом, мои отчимом, из-под обстрела у «Белого Дома» выбирались. А потом уже сошлись компанией — и мои предки, и Андрей с Франсуазой.

Третий год тому пошёл — я сейчас сосчитал. А мне кажется — больше. Столько всего случилось и со мной, и со всеми остальными. Тогда я, вроде, был маленьким ещё. А сейчас чувствую себя лет на пятнадцать, по крайней мере. Хотя мне десять только в декабре исполнилось.

Почему-то кажется, что Озирский шутит. Он вообще стрёмный мужик. Иногда такое расскажет, что поверишь и испугаешься, а на самом деле это просто трёп. Он столько раз стоял на краю могилы, ранен был, даже в сердце — и ничего, отходил. Но никогда не случалось такого, чтобы Андрей ныл.

Я его понимаю. Это не страшно, когда ты раненый, потому что ни фига не соображаешь. Только потом больно — уже в палате. Но тогда вокруг тебя все сюсюкают, не знают, чем накормить. Хоть из окна выпрыгнут, если пожелаешь. Очень я быстро, блин, выздоровел. И с тех пор меня никто на руках не таскает, не трясётся надо мной. А иногда хочется. Вот так сейчас, например, когда я не знаю, что делать.

Я про Франсуазу пока матери говорить не стану, потому что Озирский ничего толком не объяснил. Сказал, что несчастный случай. А какой именно, растолкует, когда приедет. В прошлый раз он рассказывал, как сидел в тюрьме на Литейном. Его тогда заподозрили очень сильно. Будто Андрей организовал покушение на генерала Ронина и специально заложил взрывчатку под бензобак «мерседеса».

А сам в город с ними не поехал — сослался на неотложные дела. Там два ихних человека погибли — шофёр и охранник. Генерал Ронин оказался тяжело, практически смертельно ранен, но тогда остался в живых. Всё это выглядело очень подозрительно. Потом разобрались, и Андрея отпустили. Он ровно три недели отсидел в изоляторе.

Озирский сказал, что Сашка Николаев приложил руку к его аресту. Убедил начальство, что нужно посадить директора агентства. Я удивляюсь, потому что Сашку, то есть Керимыча, хорошо знаю. Он мужик, конечно, упёртый. Но чтобы доносить — такого я не ожидал! Озирский сказал, что у них счёты, но я всё равно не понял. Отношения выясняйте, хоть лопните, но ябед никаких быть не должно. Не по-мужски это.

Жалко Андрея — ведь в изоляторе-то он совсем недавно сидел. Ладно, что не в «Крестах». С ним бы там враз расправились, как с бывшим ментом. Но всё равно быстро такое не забудешь, а тут ещё жена погибла. Я вот до сих пор не могу догадаться, что с Фрэнс случилось.

Могла влипнуть в аварию. Всегда гоняла на машине, как бешеная, и никого не слушала. Может, убили её, ограбили? Озирский дико ругался. Изольда Кимовна, его мачеха, тоже. Ведь Франсуаза носила очень соблазнительные драгоценности. Не боялась ночью в таком виде из ресторанов возвращаться. Говорила, что везучая, и сама защититься сумеет. Её всё хаханьки да хаханьки. Не понимала, что ли? Ведь у нас тут не Франция, женщин не почитают. Каждый норовит изнасиловать и прикончить, чтобы не заложила.

Все мужики злые, как трусливые собаки. Сильного боятся, а слабого в клочки изорвут. А у Андрея с Фрэнс детей двое. Им только что по трёшнику исполнилось, а теперь сиротами остались. Франсуаза — журналистка. Часто ездила в «горячие точки». Только и повторяла, что завещание давно оформила, и с этим проблем не будет.

А зачем Юлеку с Маней завещание? Им мать нужна. Они ведь маленькие ещё, пока вырастут! Правда, они Франсуазу почти и не знали. Всё с бабушкой жили — то в Версале, то на личном острове в Средиземном море. Но всё равно мне страшно, и жалко их.

Я хочу узнать, как всё было, и боюсь. Потому что Фрэнс помню — прямо перед глазами стоит. Недавно, под Новый год, они с Андреем к нам приезжали. Матери подарили систему личной безопасности «Телохранитель». Она оглушительно воет, если на женщину нападает преступник. Мать её в сумочке носит — на всякий случай. Применять тьфу-тьфу, не доводилось.

А мне подарили мобильный телефон «Нокиа». Теперь я везде с ним хожу — даже в туалет. Чтобы не выскакивать без штанов, если позвонят, и нужно будет срочно разговаривать. Правда, пока ещё не звонили, но всё впереди. Я ведь у Озирского на жаловании. Он всё равно работать будет. У него не первая жена умирает. Вроде, даже третья. Только с одной из них он сперва развёлся. А она потом уже из окна выпрыгнула.

Озирскому самому жутко, что жёны его гибнут одна за другой, оставляют детей. У той, что в окно сиганула, ребёнок родился мёртвый. А вот Женьку и Лёльку, от второй жены, я хорошо знаю. Одно время даже жил с ними в одной комнате. Двойняшки, Юлек и Маня, во Франции останутся. Что им здесь делать? Но Андрей — директор агентства, у него куча уголовных дел. А клиентам плевать на личные проблемы сыщиков. Им нужно результаты иметь.

Так что за сигаретами придётся идти с телефоном. Мне почему-то кажется, что сегодня вечером Андрей найдётся. Ну, или кто-нибудь другой. Олег, например, отчим. Он часто звонит и спрашивает, как мы живём, не надо ли чего. Один раз уехал надолго в Америку, а мать попала в больницу с сердцем. Олег боится, что опять будет так же, а я не сообщу.

Я бы тогда-то сообщил, будь он в Москве. А так пришлось зарабатывать деньги по-другому, нарушать закон. И хорошо ещё, что попался я Андрею Озирскому. Тот всё закончил миром. Теперь мать немножечко успокоилась. Только просит, чтобы я больше с плохими людьми не связывался. А те мужики клёвые были, хоть и мафиози. И квартира наша — от них. Но матери ведь ничего не докажешь — только новый приступ получишь. И я с ней не спорю. И Олегу говорю, что не маленький, и всё понимаю.

Я сбегал на кухню, вытряхнул окурки в мусорное ведро. Проветрил комнату, потом закрыл дверь на лоджию. Не думал я, что Сергей простудится. Ведь весна уже, апрель. У нас началась четвёртая четверть. Самая моя любимая, хоть вторая и короче. Ведь за ней идут летние каникулы. Я в пятом классе. Уже до чёртиков надоело ходить в школу. В последнее время вообще жить скучно. Дай, думаю, позанимаюсь с попугаем.

Неделю назад Андрей последний раз был в Москве. На машине забросил Генриетту с матерью в госпиталь, а меня с попугаем привёз прямо в Тёплый Стан. Вбил крюк в стенку, чтобы клетку повесить, устроил Сергея на новом месте. Что-то важное хотел сказать мне насчёт попугаев, но никак не мог припомнить. А потом заурчал пейджер, и шефа срочно вызвали в офис. Он даже кофе не выпил, а ведь я специально воду поставил.

Сергей один раз прострекотал, что Колька пару получил. Потом мне показалось, что в комнате накурено. Озирский рассказывал, как устроена нижняя гортань попугая с голосовыми перепонками, забылся и достал сигареты. Ну, и я тоже взял у него две штуки. Потом испугался, что Сергею вредно дымом дышать, и открыл окно на десять минут. Клетку вынести поленился — всё-таки весна, не очень холодно.

А вчера Сергей нахохлился, свалился с кольца и залез в угол клетки. Я подумал, что птичка за ночь поправится, и накрыл клетку платком. Утром, перед школой, глянул, а он не жрёт ничего, не пьёт. Потом крыльями встряхнул несколько раз. Матери показалось, что Сергей кашляет, но я ничего не слышал. И некогда было, потому что в школу мне пилить к «Войковской», с пересадкой на «Новокузнецкой».

Мать тоже бутерброд на ходу дожёвывала и кофе допивала. Когда я из школы вернулся, её дома не было. Только записка на подзеркальнике: «Русик, я в кружке, вернусь после восьми. С птицей что-то надо делать — она еле дышит. Позвони Петру Васильевичу. Мама». И номер телефона. Где-то у Рижского вокзала живёт её знакомой ветеринар.

Я оторвал от жареной курицы ногу, поел. Потом заглянул в клетку и услышал, что Сергей клювом «кгыхает». Тут же набрал номер Петра Васильевича. Он оказался дома — только что приехал из лечебницы. Собирался уже к другу в гости, но ради меня визит отложил.

Я не совсем понимаю, откуда мать его знает. Вроде бы, он был однокашником отца Олега, Павла Романовича. Деда я знал смутно — видел всего раз или два. Он всё с сердцем скитался по больницам, а потом умер. Я бы, может, и почаще ездил с Олегом к его отцу, но бабку, Анну Григорьевну, видеть не хотелось. Если честно, то бабушкой я её не звал, да и она не хотела. Потому что мы с ней друг другу совсем чужие.

Мать изменила Олегу, и родился я. Они уже были женаты. Настоящая моя бабушка живёт в Чечне. А другая, Ирина Кирилловна, умерла почти восемь лет назад. Мне тогда ещё и трёх не было. Павел Романович во Внешторге работал, кое-какие шмотки доставал Петру Васильевичу, даже мебель импортную. А тот животных лечил, которых семья Величко держала в разное время.

Теперь вот, по старой памяти, он согласился осмотреть Сергея, хоть не был специалистом по птицам. Велел клетку закутать потеплее и везти к нему на такси. Я поймал «чайника», который как раз к Рижскому вокзалу и ехал. Сергею крупно повезло. Врач сказал, что мы быстро прибыли. Птички сгорают от простуды за два-три дня, а тут ещё что-то сделать можно.

Я малость успокоился и поехал домой. От «Рижской» к нам прямая линия. Но задержался опять. В переходе мужик торговал средиземноморскими черепашками. Я засмотрелся, подумал — может, купить? Сводной сестре Октябрине они, наверное, понравились бы. Ей год и десять месяцев. Её из Турции вот-вот должны привезти. Озирский обещал приехать к нам в гости — вместе с Октябриной и её матерью Оксаной Бабенко.

Но я решил подождать, посоветоваться. Черепахам же условия нужны, а какие — не знаю. Да и на одуванчики их сейчас не вынесешь. И потом, у Отки в Стамбуле, конечно, не только черепашки имеются. А когда назад поедут, черепашек через таможню не пропустят. Тоже рёву будет достаточно.

Надо другой подарок купить, неживой — куклу какую-нибудь. Приедут, и я у Оксанки спрошу, что бы её ребёнок хотел получить. Я сестрёнку не обижу — точно.

На кухне наш приёмник «Хитачи» пропищал семь часов. Если мать явится в восемь, я сто раз за сигаретами успею. А потом доложу, как отвозил Сергея. Мать поварскую похлёбку вчера сварила — специально для меня, с бараниной и картошкой. Сама она такую не любит, а я просто обожаю.

Мысли пошли всё больше о еде — пока перекусить. Но один я ни за что за стол не сяду. Может, Олег нас навестит. Когда ему надоедает болтаться по ресторанам и жевать яичницу, он приезжает к нам — якобы проведать. Но я вижу, что он по семье тоскует, хотя ещё одно предложение матери не делает.

Самолюбие Олега гложет жуткое. Боится, что мать ему откажет. А ни на ком больше не женится, хотя мог бы. Он уже доктор экономических наук. И ВУЗ у него не хилый — правительственный — загранкомандировки каждый квартал. Спорю, за такого любая пойдёт.

Олег молодой, ещё нет сороковника. А квартиру имеет трёхкомнатную, машину, кучу импортного шмотья, всякую технику. И счёт в банке — само собой. Мать ему развод дала, чтобы не стеснять, когда мы квартиру в Тёплом Стане купили. Желала бывшему своему только счастья, да вот не выходит никак. Ни у неё, ни у него. Ничего, бывает, по второму разу люди женятся. Разойдутся и поймут, что были дураками.

Мне уже не хочется на улицу. Был два раза, концы сделал большие. Лучше посмотреть «видак», да и для здоровья полезно без курева. Я порылся в кассетах, но ни одного фильма не выбрал. Слезливую размазню для матери покупал — про любовь. Она смотрела и плакала. А в конце каждый раз говорила, что про них с Олегом такое кино можно было бы снять. «Мыльную оперу» с внебрачными ребёнком и охами-ахами.

Особенно она увлекалась по выходным, когда не уезжала во «Внуково» на работу, не шила коврики из лоскутков и не принимала подружек. Я бы её баб ко всем чертям выгнал вон, но ради матери терплю. Ей скучно. Со мной особо не поболтаешь, а закадычная её, Лена Косулина, погибла.

Я Лену помню — знал её с младенчества. Грустная была, тихая, бледная. На меня подолгу смотрела, а потом начинала плакать. Я даже не представляю Елену Игоревну смеющейся. Франсуаза была не такая — весёлая, с очень белыми зубами. Всё время улыбалась и дарила подарки. Одевалась, не как Лена — дорого, ярко. Часто носила драгоценности.

Разные они были, а обе погибли. Лену бандиты застрелили в позапрошлом году, на пороге ночлежки. Лена на свои деньги основала её — для старух и бомжей. Спрятала одного «братка» раненого, а за ним явились — добивать. Лена его не выдала, и сама погибла. Зато парень в живых остался, и за неё отомстил. Раскаялся, «завязал», теперь сидит. Он ведь киллером был, так что «червонец» ему дали — даже с учётом «чистухи»*. Правда, через три года он имеет права просить об УДО.

Похоронили Лену в Кунцево. Олег часто нас с матерью возит на её могилу. Там уже мраморный памятник стоит. Цветов куча — даже незнакомые люди кладут. Жалеют девушку — ведь ей всего двадцать восемь лет было. А вот что с Франсуазой стряслось, Андрей пока не сказал. Нет, не буду матери ничего сообщать. Пусть сам расскажет, когда в Москве будет.

Я совсем скис — даже в носу защипало. Мне так страшно, что людей убивают! Я сам это делал много раз, и ничего не ощущал тогда. А сейчас мне стыдно, пусть хоть это и «братва» была. А женщин нельзя трогать — особенно таких, как Лена и Франсуаза. Они же никому не угрожали — совсем беззащитные. Ни у кого ничего не украли. Наоборот, делились тем, что имели.

И обе были богатые. Могли только развлекаться и о чём не думать. А они жертвовали бедным. И не так, чтобы тысячу в метро подать, а по-настоящему. Скорее бы мать пришла, а то душа тает, не выдерживает. За что мне тогда деньги платить?!

Интересно, будет ли Андрей мстить за Фрэнс? Если её убили, то будет. И тут мои услуги могут потребоваться. Наверное, я — самый юный киллер в мире, только мало кто об этом знает. Ну, а если авария произошла, или что-то в таком роде, виновного не всегда и найдёшь.

Я потёр грудь, потому что там, внутри, заболело. Включил свою «Тошибу», но так и не поставил в неё кассету. Вырубил. И музыкальный центр меня не манит. Пойду на улицу. Там снег, лужи, огоньки. Машины, автобусы ходят, народу много.

Да что я, девчонка, без мамы в квартире боюсь сидеть? Или призраки мучить начинают? Озирский часто спрашивал, не страшно ли мне ложиться спать после стольких грехов. Я отвечал, что не мучаюсь совершенно. А сегодня темнота на психику давит. Переволновался из-за Сергея, будто чужую вещь испортил, взятую под честное слово. Пройдусь, вдруг полегчает?

Я одёрнул перед зеркалом свитер, прихлопнул пузыри на джинсах и побежал в прихожую одеваться. Зажёг свет по всей квартире, нашарил сапоги под вешалкой. Взял джинсовую куртку на меху, хотя носить её, по мнению матери, рановато — ещё морозит. Успею вернуться до её прихода, так что кваса не будет. Взял ключи на брелоке, захлопнул двери в квартиру и в коридор. Вызвал лифт, спустился.

У почтовых ящиков никого нет. Все во дворе, хоть уже и смеркается. Только в стороне Ленинского проспекта малиновая полоса горит на небе. И фонари начинают потихоньку светиться. Пошёл к метро. Я ещё специально в квартире свет оставляю, чтобы вернуться, а не носиться по улицам до ночи.

Со мной такое бывало — встречу ребят и забудусь. Потом Олег придумал, что нужно делать. Говорит: «Ты не допустишь, чтобы люстры горели зря!» Бывало, и телик оставлял, и суп на плите. Помогало, между прочим. И сегодня помогло. Я купил две пачки сигарет и рванул обратно. Иду довольный, нарочно поднимаю брызги из луж. Кругом пахнет весной. Как говорит мать, проталинами. Но всё забивает запах выхлопов. Где-то у нашего дома опять скопилась пробка.

Я дёрнул себя за рукава куртки. Вырос из неё. Надо в «Коньково» съездить, новую купить. На каждый день, подешевле. Да и джинсы тоже. Расту, куда денешься. И я радуюсь. Ведь боялся, что останусь карликом. Сейчас во мне уже метр пятьдесят. Скоро джинсы станут по колено.

С деньгами проблем тоже нет. А вот по магазинам терпеть не могу шляться. Да ещё мать нужно с собой брать. Одного она меня за крупными покупками не пускает. Говорит, не то возьму, а потом не обменяешь.

Высунув язык, я поймал на него снежинки. Вытер лоб кулаком и нащупал сигаретные пачки в кармане. Лифт оказался свободным, и я там покурил.

Стряхнул сапоги с ног на коврик у двери, снял куртку. Сигареты спрятал в свой стол, и только тут вспомнил про домашние задания. Но о противном думать не хотелось. Почему-то показалось, что батареи не греют. Проверил везде — нет, всё в порядке. Тогда чего же меня знобит-то? Почти никогда не хочу спать, а тут так и тянет в постель.

Хорошо, что с Вилькой не гулять, с моим миттельшнауцером. Олег выпросил его пожить. Глен, наша первая собака, околел. А я с ним вместе рос. Теперь на Ленинградке так пусто стало! Боксёра похоронили за городом — на даче Олегова друга Бориса Эммануиловича. Только Боб там теперь не живёт. Он продал дачу, квартиру на Пресне и уехал в Канаду.

Никогда раньше он не собирался эмигрировать. Но после девяносто третьего года не смог в России жить. Тогда у него первая семья погибла. В том числе и моя подружка — Юлька Добина. Он женился на сотруднице Олега, Жанне Максовне. Сначала у них мёртвый мальчик получился. После этого и Жанна захотела уехать. Ей отец вызов прислал. Уже в Канаде у них родилась дочка Дебора, Дебби — в память матери Бориса. Они над ней трясутся, не знаю как. Боятся, как бы чего не случилось. Ведь Жанне Максовне уже сорок лет. В случае чего, другого ребёнка вряд ли родит.

Я у Юльки на могиле часто бываю. Там она похоронена вместе с матерью и бабушкой. Я всех их знал, часто вижу во сне. Последний раз мы все встречались, когда «Белым Дом» был уже окружён милицией, войсками и поливальными машинами. С тех пор песню «Путана» просто ненавижу. Её постоянно крутили с «Жёлтого Геббельса». Так называли агитационный автобус с громкоговорителем. Добины жаловались, что он всю ночь орёт, спать не даёт. Изводят депутатов, чтобы они ушли из Дома, а на простых людей всем наплевать.

Надо обед разогреть — через полчаса мать вернётся. Лишь бы не упала опять на улице, как тогда в Лефортово. Мне оттуда какие-то тётки позвонили. Сказали, что мать в больнице, а собака у них. Я всю ночь передачу собирал, а потом ещё три часа ждал, пока её приняли. Школу прогулял, конечно. Но лучше бы всё в порядке было с матерью, и я пошёл на контрольную.

Тогда её еле-еле спасли. Теперь каждый вечер боюсь — а вдруг опять?… Нет, она не должна ещё прийти — в метро, наверное, едет.

Я взял мобильный телефон и отправился, пардон, в туалет. Устроился поудобнее и попытался подумать совсем про другое. Не о Франсуазе и не о том случае с матерью. А телефон вдруг запиликал, и я чуть с горшка не свалился от неожиданности. А потом ответил — не своим голосом. Уже охрип — простудился, наверное.

— Слушаю!

А сам стал застёгивать «молнию». Будто бы тот, кто звонил, мог меня увидеть. Мало кто этот номер знал — только мать, Олег и Андрей Озирский. Остальные звонили на обычный телефон.

— Русланыч, ты?

Озирский меня еле узнал, а я его — сразу. Почему-то я решил, что голос у него должен быть печальный. Ведь первого апреля жена погибла. За четыре дня не очухаешься. Вон, моя бабушка Ирина Кирилловна, когда дед Василий умер, сошла с ума и оправлялась по углам. Озирский, конечно, не такой, но всё-таки должен горевать.

— Ага, я.

Интересно, шеф в Москве или нет? А. может, вообще в Париже? Хорошо он держится. Никогда бы не догадался, что у него горе, если б не знал.

— Чем занимаешься?

Раз Андрей так повёл беседу, значит, светит работёнка. Хочет убедиться, что я сегодня свободен. Не из-за границы звонит, точно. Или завтра приедет, или уже в Москве.

— Да вот, в уборной сижу.

Мне захотелось Озирского рассмешить. А то голос у него чужой. В смысле — без шутливости и хулиганства.

— Понял. Занятие, не спорю, преинтереснейшее. А ещё что делаешь?

— Думаю вот.

Я и вправду думал, когда шеф позвонит. Но не знал, можно ли про такое говорить по телефону.

— О чём?

— О Черноморском флоте.

— Вот те на! — Озирский стал, как всегда, торопливым и деловитым. — И что на сей счёт лично ты скажешь? Может, нашёл решение проблемы? Ась?

— Я не о решении думаю, а он том, что вдруг не поделят? Облавы опять по Москве пойдут, а я ведь Величко. Олег кругом записан украинцем! Сейчас в Чечне война, так за это страдаю. Сегодня опять соседка чернозадым обозвала. А дальше за второго папашу стану отвечать? Неохота, понимаешь?

— Действительно, проблема. — Андрей немного помолчал. — Ничего, будем их разрешать по мере возникновения. Не переживай. Мать дома?

— Должна скоро прийти. У неё кружок в семь кончается. Пока доберётся…

— Про Франсуазу передал?

Озирский понизил голос. А у меня вдруг глаза защипало, как будто только дошло. Ведь никогда я Фрэнс больше не увижу, и мать не увидит.

— Нет, не передал.

Я ненавижу врать, если только для дела не надо. А перед Озирским я должен всегда оставаться честным.

— Ты лучше сам, а? Я же ничего объяснить не сумею. А мать опять за сердце схватится. Скоро приедешь?

Я очень хотел, чтобы Андрей нас навестил.

— Откуда звонишь-то, понять не могу? Из Питера?

— Со Звенигородки. Что, номер не высвечивается? — удивился Андрей. — Не ждёте вечером гостей?

— Нет, у нас свободно. А номер я не посмотрел. Глаза слезятся.

Даже если бы и ждали кого, Озирскому всегда зелёная улица. Очень хочется узнать про Франсуазу. Кроме того, у него дело ко мне есть. У меня на это нюх. Давно шеф не беспокоил, с прошлого года. Тогда подростковую банду брали на бензоколонке.

Они заживо сожгли парня — своего дружка, между прочим. С моей помощью, убийц нашли и изобличили. Кому четырнадцать уже исполнилось, осудили. А остальным, получается, можно страшным образом людей уничтожать. Если бы я Уголовный кодекс сочинял, то казнил бы преступников тем же способом. То есть козлов с заправки сжёг бы живыми.

Андрей боится, что и меня в отместку бензином обольют, и зажигалкой чиркнут. Но пока ничего, не достают. Да и заправка эта от нас далеко — на Осташковской улице, на другом конце Москвы. А где я живу, они не знают.

— Тогда часиков в девять я буду.

Озирский всегда давал хозяевам время приготовиться. Нахаляву никогда не вваливался, за исключением тех случаев, когда исход дела решали минуты.

— Хочу с Таткой потрепаться. И для тебя есть интересная задачка. Ты как, уроки сделал уже?

— Сделал.

Всё-таки я соврал. И Андрей понял, что я соврал. Мы взаимно мысли читаем. Часто я подумаю, а он говорит. Или наоборот.

— Сделал…

Озирский тяжело вздохнул, но приставать с учёбой не стал. Если я нужен позарез, не заваливать же из-за уроков всю операцию! Я то и дело глотал слюну, чтобы горло так не болело. Да и в голове сильно постукивало. Температура поднимается, знаем. Может, и уроки делать не надо. Лишь бы заболеть не тяжело. Схожу к врачу или вызовем его на дом. Я в школу пока ходить не буду, а стану работать на Андрея. Но вряд ли шеф позволит. На задании нужно быть здоровым. Чувствую, придётся попотеть, и не только от аспирина.

— Как Сергей, жив ещё?

Лучше бы Андрей об этом не спрашивал!

— Он захворал. Я его к знакомому врачу отвёз. Простудилась птичка.

Озирский и матюгнуть за такое может. Я уже давно замечаю, что он к Гетке Рониной неровно дышит. А она, конечно, очень расстроится. Но я надеюсь, что с Сергеем всё кончится нормально.

— Сказали, что вовремя успел, — успокоил я шефа.

— Вот и доверь тебе живую душу…

Озирский сказал это так, будто я ему ни в чём никогда не помог, а делал одни только гадости. Но развивать тему не стал. Скушал обиду — ради дела. Я ведь тоже не люблю, когда меня ругают. Сам понимаю, что виноват. Андрей всегда знает, как себя нужно вести с людьми, и сейчас тоже не промахнулся.

— А Вилли здоровый ещё?

— Вилька у Олега на Ленинградке, три дня уже. Не ругайся, — примирительно попросил я.

Уж очень болело горло, да и правое плечо. В то место мне осколок попал, когда брали хурал, и взорвалась газовая плита.

— Приезжай. Я сейчас курицу разогрею, на троне. Хочешь? Мать пирог спечёт…

— На троне? — Озирский почему-то надолго замолчал. Потом согласился: — Ладно, я водку привезу. Помянем Фрэнс. Через несколько дней её гроб опустят в фамильный склеп де Боньер на острове в Средиземном море. А нам надо дальше жить, Божок.

Озирский назвал меня на кличке — так бывало, когда мы вместе работали. А между заданиями я был у него Русланычем.

— Жить и работать. Я поеду мимо магазинов. Что взять?

— Лимонов. Может, кураги. И помидоров с огурцами, если будут. В универсам недавно ходили. У нас всё есть.

Я подумал, что мне неплохо было бы полизать мёду, чтобы поправиться скорее. Но говорить я ничего не стал.

— Если увижу, привезу.

Озирский мог накупить ещё и не того. И матери-то букет роз цвета слоновой кости он привезёт обязательно. Шеф вообще к женщинам без цветов не ездит. Конечно, и Липке Бабенко, у которой остановился на Звенигородке, привёз и розы, и подарок. Не только её, но и сыну Андрейке. Ему ещё и года нет.

Положение обязывает. Андрей теперь респектабельный предприниматель. А для меня он просто друг, как большой парень. Я всё время забываю, что у него есть внук. Интересно, такси он возьмёт или на казённом «мерсе» прикатит? Раньше Озирский дамам руки никогда не целовал, а теперь это делает всё время. Он выучил правила поведения в свете, да и я кое-что усвоил.

Например, если поднимаешься с дамой по лестнице, нужно идти позади неё. И она, в случае чего, упадёт на меня. А, когда спускаешься, для того же самого она должна идти позади. Но я всё время в лифте поднимаюсь. А там главное — с педерастом каким-нибудь не оказаться вместе. А то клавишу «стоп» между этажами нажмёт — и привет.

— Итак, я буду у вас в девять. Все подробности при встрече.

Андрей отключился. Я вылетел из туалета, как ошпаренный. Без двух восемь, а в животе уже холодок. Если мать сейчас не сунет ключ в скважину, я оборзею. Блин, я сильно пугливый стал. Неужели ей нельзя поболтать с приятельницами после занятий, по магазинам пройти? Мать ведь не знает, что Озирский объявился. А я чайник поставлю, выпью чашечку. Чтобы не охрипнуть окончательно, пока Андрей приедет.

Я думал о чае, а сам слонялся по освещённой квартире просто так. В итоге у меня закружилась голова. Я отдёрнул капроновый тюль, проверил, нужно ли полить кактусы. Решил, что, должно быть, пора. Взял лейку, сходил на кухню за водой.

У нас четырнадцатый этаж. И там, внизу, не различить, подходит к дому мать, или заворачивает Озирский на машине. Мать-то близорукая, нужно её у метро встречать, чтобы в лужу не забрела. Очки не носит — стыдно. Если не упадёт, пальто точно испачкает.

А оно не простое — от престижного кутюрье. Только фамилию не запомнил. На день рождения дал ей «баксы» — как раз получил за поимку банды на заправке. Мать купила чёрно-оранжевую жуть до колена, повесила в шкаф. Долго не решалась надеть, а теперь не снимает. И сапоги у неё на шпильке. Сколько раз говорил, что не те у нас дороги! Всё равно носит. По три раза каждый каблук приколачивала. И добро бы низкорослая была, кривоногая — им без каблуков никак. А у матери такая фигура — закачаешься…

Я открыл кран в ванной, потому что на кухне — полная мойка посуды. Из-за попугая и всякого другого не сумел вымыть. Подставил лейку, прислушался. Почувствовал вдруг, что лифт остановился на нашем этаже. Не знаю, как другие, а я всегда слышу шаги и различаю их.

Вот, сейчас мать идёт от двери лифта в коридор, отпирает замки. Я бегу к ней, как угорелый, оставив лейку в ванне. Беру у матери сумки, а она наклоняется, целует меня в лоб. Наверное, чувствует жар, потому что мгновенно хмурится. А глаза у неё голубые, прозрачные, жалобные.

Я начинаю с порога говорить, чтобы отвлечь мать от своего лба. Между прочим, мне это удаётся.

— Как у тебя дела, Русенька?

Мать чувствует, что я о чём-то молчу. Пытается сообразить, но не может. Мне хочется сказать ей приятное, и я говорю.

— Да ничего, нормально всё. Сейчас Андрей звонил. В девять часов приедет к нам.

Я немножко ошибся. Озирский привёз матери не розы, а хризантемы — девять штук. Сам поставил их в огромную фарфоровую вазу. Потом выложил индейку, запечённую в фольге, килограмм помидоров, столько же огурцов, курагу с орехами, коробку конфет «Ассорти» с жёлтыми розами. На такую картинку, между прочим, можно и обидеться.

Никакие поминки не обойдутся без «пузыря». Андрей поставил «Смирнофф». Мы выпили, не чокаясь. Мать уже рта не открывает, когда шеф наливает мне. А он считает, что, если может засылать меня в банды, то отбирать мою законную дозу — смертный грех.

— Курица на троне не получилась, — сказал я. — Неловко подавать её с одной лапой.

Мать, как всегда, тщательно вытерла ветошью сапожки, почистила пальто и шляпу.

— Второй раз про эту курицу слышу, — признался Андрей. — А попробовать, видно, не судьба.

Шеф сегодня был в чёрной водолазке и таких же брюках. Я почему-то жду, когда на его висках растает снег. Ведь он без шапки пришёл. И не могу поверить, что Андрей такой седой.

— Обязательно в следующий раз сделаю, — пообещала мать.

Она достала из духовки горячий пирог «Гости на пороге», который еле успела сделать до прихода шефа. Он сказал, что взял на Пресне такси.

— Курочку посажу на баночку и угощу, — продолжала мать. — А когда ты впервые о ней услышал?

Странно вообще-то. Франсуазу мы уже помянули. Но что с ней случилось, Андрей так и не сказал. Знаем, что погибла, но убийства не было. Слепой рок, нелепый ужас — так объяснил Андрей. Я вижу, что и ему сил не хватает, а ведь мужик железный. Мать плачет, но как-то про себя. Она одна так умеет. По крайней мере, из тех, кого я знаю.

— В первый раз меня собирался угостить ещё полковник Ронин.

Озирский налил себе водки, выпил и закусил пирогом. Я макнул пирог в рюмку и положил в рот.

— Да, Андрей, я всё хотела спросить… Как Антон Александрович?

Мать, я вижу, понимает, что Андрей про Франсуазу пока не готов рассказать. А у меня горло болит так, что пищать охота. Видно, ангина приклеилась.

— Ему не лучше? Ну, хоть немножечко?

— Понимаешь, Татьяна, иногда мне кажется, что Ронин совершенно нормальный. Просто хочет немного отдохнуть. Ведь он так много работал, несколько лет не был в отпуске. Только перед самой трагедией успел съездить на родину, в Борисовку…

— Где это? — удивилась мать.

— В Белгородской области.

Озирский говорил почти шёпотом. Или я, сонная тетеря, его плохо слышал. Я не знал генерала Ронина, не видел его никогда. И потому очень не переживал. Разве что жалко было Гету и Маргариту Петровну. Они уже с ума сошли из-за ранения отца. Ведь он может навсегда остаться без сознания. А из госпиталя его выпишут — не век же там держать. И придётся ухаживать без всякого смысла. В конце концов, генерал умрёт — например, от воспаления лёгких.

Андрей говорил в свой собственный кулак — как будто затыкал себе рот:

— Практически все его раны залечены ещё зимой. В том числе и перелом основания черепа, и ушибы внутренних органов. На лице шрамы, но ими можно пренебречь. Ведь глаза и зубы целы.

Озирский сейчас и красивый, и страшный одновременно. Он смотрит на нас расширенными глазами. На его лбу — глубокие морщины. Похоже, что кожа и кость треснули. Он обещал дать мне интересное задание, но как будто забыл или передумал. Сейчас он не обращал на меня никакого внимания, смотрел в окно.

— Антону сделали все операции, какие только могли сделать. Как говорят врачи, ухудшений нет, но и улучшений пока не предвидится. Массаж, физиотерапия, лечебная физкультура, медикаменты — всё это Антон имеет. Иногда создаётся впечатление, что он давно очнулся. Я смотрю ему в глаза, вижу осмысленный взгляд. Просто не верится, что какой-то плёвый осколочек напакостил больше, чем весь остальной металл, огонь, взрывная волна. Такой тренированный мужик не может долго быть в отключке. Это нереально. Ронин просто прикалывается, смеётся над нами.

Озирский потрепал меня по чёлке, давая понять, что уговор остаётся в силе. Мы ещё обсудим свои дела. Почему бы и нет? Сейчас начало одиннадцатого. Отправим мать спать, а сами побеседуем. При ней нельзя — трусиха страшная. Стресс её угробить может.

— Ронин очень внимательно смотрит на меня, и я сам начинаю сходить с ума. Кажется, что он вот-вот возьмёт меня за руку, скажет: «Оклемался, порядок!» И от этого ожидания, постоянно и бесполезного, я сам начинаю бредить.

Андрей так сильно хрустнул пальцами, что мне показалось — сломал.

— Антон улыбается, как раньше. Смотрит телевизор, проявляя весь спектр эмоций — от радости до гнева. Но молчит…

Озирский двумя кулаками так ударил по столу, что я испугался. Мать обомлела тоже. Андрей ведь каратист. Удар у него, как у льва — быка убьёт спокойно. Он доски ломает, кирпичи дробит. А мебель у нас хлипкая, хоть и итальянская.

— Молчит! Только слушает. Я каждый день клянусь, что не приду больше. Но прихожу и бессознательно жду, что генерал скажет мне: «Привет!» Татьяна, не тебе объяснять, как это тяжко. Теперь все знают, что я в трагедии Ронина невиновен. Остаётся только ему самому объяснить, почему так вышло — когда в себя придёт. Только бы без параличей обошлось, без прочих негативных последствий! А если он вечно будет лежать, не простив меня, я сам себя изведу. Я ведь не проверил днище «мерса», не уберёг… Но мы должны переговорить, разобраться во всём. Я хочу услышать его голос, живой голос, понимаешь? Он ведь был такой красивый — баритональный бас…

Мать стала гладить Андрея по голове, утешая. Я всё понимаю, но сердце противно кольнуло. Они ведь оба пьяные, теперь свободные. Мало ли что может случиться? Ведь нравятся друг другу, а в таком состоянии всякое бывает. Препятствовать не могу — не моё дело. Придётся деликатно покашлять. Я хотел потихонечку, а сам чихнул так, что мать в ужасе отдёрнула руки. В глазах её стояли слёзы.

— Я ещё заметил, что Ронин очень помолодел — лет на пятнадцать, — продолжал шеф. — Этот феномен ещё не объяснён. Ведь с горя обычно старятся…

Озирский весь вспотел. Мать — тоже, как всегда после водки. Всем нам стало жарко на кухне. Форточку бы открыть, но никак не встать. Ноги у меня стали ватными.

— Антон может вернуться. А вот Фрэнс не вернётся уже никогда. Я не говорил ещё, как именно она погибла?

Озирский в упор смотрел на меня огромными зелёными глазами. Он смахнул пальцами слёзы. Мать уже рыдала в голос, закрыв лицо руками. Меня же горло отвлекало от всего. Хотелось пойти в спальню и прилечь. Но я не мог, не хотел оставлять их одних.

— Нет, Андрюшенька. Мы вот ждём с Русиком.

— Есть у нас в Питере Каменноостровский проспект. Раньше он назывался Кировским. Там начали по весне балконы падать — на головы людям. Никогда такого прежде не было.

Озирский вдруг улыбнулся — слезливо, как пьяный. Он будто бы до сих пор ничего не понимал. Мать пыталась оттереть размазавшуюся помаду. Волосы её мокрыми сосульками повисли над тарелкой. Я вилкой ткнул себя в ладонь посильнее, потому что ничего не соображал.

Андрей полез за сигаретами. Я хотел попросить, но при матери не решился.

— Не сосулька? Неужели балкон, Андрюша?

Мать выдохнула дым, похлопала своими тяжёлыми веками. Какая же она красивая, даже сейчас! И почему мне никак такую девчонку не найти?…

Я увидел, что Андрей весь дрожит. Меня тоже познабливало. Может, мы оба чем-то заболели?

— Мэр* довёл город до полной разрухи. Питер снегом занесён, почти как в блокаду. Лёд в полметра толщиной. Ни разу его не скалывали — даже в центре. И песком не посыпают. Сугробы намело в человеческий рост. Про сосульки уже не говорю. Само собой, что люди от них гибнут. У нас ведь климат влажный, всё время ветер с моря. И такие бороды намерзают! Так теперь балконы стали рушиться. Особенно в центре, в старом фонде.

— А у вас тоже выборы будут в этом году? — спросила мать, всхлипнув.

— Выберут того же самого, куда денутся!

Озирский скрипнул зубами, дёрнул кадыком. Он у Андрея торчит, как камень. Оттого и голос низкий.

— Презентации, вояжи, скачки-рауты, дискуссии, политическая трескотня… И нуль дела, полный нуль! Не Северная столица у нас, а форменный хлев. Дороги, как после бомбёжки. Ухабы, рытвины, и всё это подо льдом. И сплошные заносы, которые никто не расчищает. У меня в агентстве так парень погиб. На захвате уцелел, а когда ехал домой, на автобусную остановку налетел трейлер. Его занесло на проезжей части. Трейлер, вдумайтесь! А что говорить о легковушках? Я ведь Павлика специально отправил на автобусе, чтобы он за руль после бессонной ночи не садился. Предлагал отоспаться в офисе, так ему срочно домой потребовалось. Свободных машин не оказалось. И ехать-то недалеко — на Торжковскую улицу. Он в том доме жил, где почта. И вот — результат. Мало мне двух погибших, мало Ронина. Теперь ещё и Франсуаза! И после каждого случая на меня — косые взгляды, проверочки под благовидными предлогами. Ведь дыма без огня не бывает. Отсидел в СИЗО три недели. А вдруг криминал имеется?

— Неужели на тебя свалили, что жена погибла? — Мать чуть не упала в обморок.

— Не впрямую, конечно. Но чегой-то снова затаили. Мне не мерещится, Татьяна. Агентство давно хотят прикрыть. Вернее, поменять руководство. Курочка-то золотые яички несёт. Может, я и сам уйду — лишь бы сохранить «Брянский лес». Контора прибыльная, нужная. Не могу ею жертвовать ради своих амбиций. Возьму на себя грехи — свои и чужие. Мне не привыкать носить тяжести — грузчиком был. Пусть другим полегчает. — Озирский потянулся, размял торс. — А мэр у нас хоть куда! Плевать, что городом не занимается. Лишь бы демократом был.

— Андрей, не обижайся, — попросил я. — Не смог передать про Франсуазу. Мне так её жалко, что просто не передать. Как там всё произошло? Я вообще думал, что ты в Париже.

— В Париж я не поеду. Мне это запретила бывшая тёща, мать Франсуазы. — Андрей усмехнулся правым углом рта. А левый замер, как пришпиленный, — ладно, ей простительно, имеет право. Селья-Пилар винит меня, хоть и постоянно предупреждал Фрэнс, просил её не рисковать. А она любила щекотать себе и другим нервы. Так её воспитал отец, и мать об этом знала. Но нужно же найти козла отпущения! Обвинять стихию, рок, судьбу как-то несерьёзно. Требуется враг во плоти. Я получил право только сфотографировать Фрэнс в морге и в гробу. Ещё у меня остались её прижизненные снимки, а также Юлека и Маньки. Теперь детей никто и никогда так не назовёт. Отныне они — Жюльен и Мари де Боньер. Селья советовала не судиться с ней — всё равно проиграю.

— По-моему, бабушка сошла с ума! Дети остались без матери, а она ещё их и отца лишает…

Моя мать возмутилась до крайности. И я тоже сжал кулаки. Как можно отбирать детей у человека, которому и так больно?…

— Вполне возможно, что у неё поехала крыша, — легко согласился Озирский. — Селья-Пилар потеряла единственную дочь, да ещё столь страшным образом. Ведь от головы Фрэнс практически ничего не осталось. Снимки страшные, но они для меня одного. И я никому их не покажу, сколько бы лет ни пришло. Даже тебе, Божок. — Андрей похлопал меня по спине. — Верю, что жалеешь Фрэнс. Но это другое. Тебе не понять. И не нужно понимать. А мы с тобой немного погодя поговорим о другом.

Озирский взглянул на стенные часы — без семи одиннадцать. Мать устала — надо её отослать. А потом — к делу.

— Андрюша, и ты отказался от детей? Без боя?

Мать роняла ложки-вилки, локтём чуть не смахнула на пол рюмку. Я её поймал уже в полёте.

— Тебе это так просто сделать?

— Не просто. И суда я не боюсь. — Андрей достал ещё одну сигарету. — Но у меня есть ещё дети. А у Сельи эти внуки — единственные. Муж давно умер. И вообще, испанцы — люди очень эмоциональные. Их любовь деспотична. Фрэнс часто жаловалась, что мать буквально вздохнуть не даёт. И всё — от нежных чувств. Я не могу отказать женщине, если она от многого просит немножко. Возможно, я виноват, что первого апреля не поехал с Фрэнс в обменник. Она захотела продать франки*, и именно на Петроградке. Дороги, как я уже сказал, хуже некуда. Ваши магистрали хоть солью посыпаны. А у нас даже в респектабельных кварталах чёрт ногу сломит. Я боялся автомобильной аварии. Фрэнс водила машины на огромной скорости. Она обжала лихачить, но это раньше. Потом уже остепенилась. Когда в последний раз поцеловала меня у порога, пообещала быть осторожной. Я собирался в офис, а оттуда — в посёлок Пушной. Там мент прикончил отца своего друга. Меня попросили расследовать — сочли самым беспристрастным…

Озирский глотал дым, не вдыхая его. Мать лениво собирала со стола. Мы, как оказалось, почти ничего и не съели.

— Когда я вернулся в офис, весёлый и довольный, секретарша встретила меня вся в слезах. Она — вдова. Знает, что такое свою половину терять. Мне удалось собрать неопровержимые улики, припечатать наглеца. Я даже не сразу понял, почему Светка плачет. Оказывается, в половине десятого утра погибла Франсуаза…

Андрей вытер предательски заблестевшие глаза носовым платком. Мать снова принялась гладить его по щекам, по волосам.

— Франсуаза припарковала машину у тротуара Каменноостровского проспекта, вышла… Нет бы задержаться на две минуты! И кусок лепнины упал бы, не задев… Там ведь ни флажков, ни ограждения не было. И дворник не стоял. Я видел тот балкон — его оставшуюся часть. Красивая фигурная решётка, третий этаж. Господская квартира. Упала совсем небольшая часть лепнины. Но и того хватило, чтобы разбить голову Фрэнс, как яйцо. Свидетели дали показания, что всё произошло совершенно неожиданно. Камень как будто поджидал жертву. Кто знает? Может, это действительно судьба. Обломок развалился на части. Второй кусок упал на крышу иномарки, а наша «тачка» не пострадала. У свидетелей, конечно, шок. Двое даже заикаться начали. Зрелище для непривычных людей страшное. Да и для привычных тоже…

— А почему балкон-то упал? — Я навалился локтями на стол. — Не знаешь?

— Сейчас неизвестно, проводится экспертиза. Высказываются лишь предварительные версии. Предполагают, что в трещины попала вода, замёрзла. Зима выдалась очень суровая, и эти щели расширились. Прочность, естественно, понизилась. А весной лёд стал таять… Но это — не окончательно. Гипотез множество, но ясно одно — фонд трухлявый, балконы не ремонтируются вовремя. Только теперь взялись за ум. Будут срезать те, что уже совсем «на соплях». По всей Петроградке флажки висят. Дворники со свистками прохожих гоняют. Ладно, может, кому-то ещё жизнь спасут. Но денег, мне сказали, на обрушение балконов городе нет. Заметьте, а на всякие развлечения мэра — пожалуйста! На один балкон уходит по двадцать миллионов рублей. Там же не только балкон демонтировать надо, но и трассу троллейбусов отключать. Провода обрезать, делать временную подвеску, включать всё снова. А после ещё приваривать решётку к балконной двери снаружи. У нас ведь народ какой? Им скажут, что балкона больше нет, а мужик спьяну забудет и выйдет покурить… И до гибели Франсуазы жилищные службы надеялись, что всё обойдётся, рассосётся, пройдёт мимо.

— Теперь-то конечно, — фыркнула мать. — Гром грянул — они перекрестились. Тем более что погибла иностранка.

— Между прочим, коммунальщики не во всём виноваты. Если они сами балкон срежут, их штрафами замордуют. Ведь изменится облик охраняемого государством здания. Но государство эти памятники ремонтировать не желает. Пусть несут смерть тем, чей глаз должны радовать. Селья-Пилар ничего этого понять не хочет.

Озирский встал, налил в стакан воды из-под крана и залпом выпил. Я хотел сделать то же самое, но мать погрозила пальцем. Я решил ей нервы не напрягать. Ещё неизвестно, что с сердцем у неё ночью будет.

— Действительно, войти в положение может только наш человек. А не тот, кто живёт в замке на острове. Нашу страну Селья-Пилар не любила и боялась, — продолжал Андрей. — Во время пожара в гостинице «Россия» погибли её кузина с другом. И она ждала новой беды от русских. Фрэнс вырывалась ко мне только после истерик и скандалов. И вот, пожалуйста. Материнское сердце — вещун. Не уберёг… Селья-Пилар поклялась на Библии, что её внуки никогда не увидят этого земного ада. По крайней мере, до тех пор, пока она жива. И я не должен даже вспоминать о своих детях, пока не получу извещение о кончине бывшей тёщи. Между прочим, похожее условие поставила моя мать моему отцу. И тот свято выполнял данный обет. Но ничего, мы успели и познакомиться, и подружиться…

— Значит, она запретила тебе сопровождать тело? — догадался я.

— Не то чтобы запретила, но высказала подобные пожелания. Всё, что мне удалось, — положить в гроб свою фотографию, накрыть его французским флагом. Так поступают с гробами военнослужащих, погибших в бою. Я считаю, что Франсуаза де Боньер достойна такой чести. Она неоднократно бывала под огнём, исполняя свой журналистский долг. Один раз была ранена в ногу. И тем ужаснее, что погибла она из-за разгильдяйства официальных лиц разного уровня, но одинаково ленивых, глупых и подлых. Я потерял не только жену и мать своих детей. Я лишился подруги, соратницы, сотрудницы. Она много помогала мне при расследованиях, спасала жизнь, поддерживала морально. И, самое главное, некому отомстить за неё. Против режима, против государства мы с тобой бессильны, Божок…

— А я думал, что ты хочешь дать мне задания из-за Франсуазы…

Блин, теперь уж я совсем ничего не понимаю. Думал помочь Озирскому рассчитаться за жену. А, получается, ничего такого делать не нужно.

— Тогда из-за кого? Скажешь?

— За тем и пришёл.

Озирский поднялся из-за стола, погладил себя по животу, приобнял меня за плечи.

— Татьяна, уж извини, но мне о деле нужно с Русланычем покуликать*. А потом я поеду на Пресню ночевать.

— А почему у нас не останешься?

Мать повязала фартук. Она шевелилась лениво, то и дело зевала. Надо бы ей помочь, но дело — прежде всего. Горло уже меньше болит. Наверное, водка помогла. Мать, вижу, мучается, но терпит. Я — мужик, не раз доказал это. Без меня быть ей лимитой в Москве, или квартиру Олега разменивать, или углы снимать.

А так у нас — трёхкомнатный флэт* на улице Академика Варги в Тёплом Стане. Дом улучшенной планировки. Больше тысячи баксов за квадрат. И мебелишка импортная, европейский дизайн. И всё это добро я получил, работая на «крутых». У них так — «пацан сказал, пацан сделал». Обещали мне квартиру, и предоставили.

— Андрюшенька, поздно уже, — напомнила мать.

— Ничего, не барышня.

Озирский подтолкнул меня к двери. Мать включила воду, потом — приёмник. «Ах, какой был мужчина — настоящий полковник!» — запела Алла Пугачёва.

— Липка там одна, с Андрейкой. А я как раз в Москве, так что нужно возвращаться. У меня, Татьяна, страх какой-то появился. Мне кажется теперь, что с каждым может случиться трагедия. Ведь когда я уезжал в Пушной, думал только о деле. Через того мента-убийцу мы вышли на «ломщиков» у пунктов обмена валюты. Мужика и убили не по пьянке, а потому, что он «ломщиков» сдать хотел. А потом новая история. Один из задержанных пожаловался, что его били при задержании. И описал меня. А я и пальцем никого не тронул. Правда, удалось выскочить. Вмешалось районное начальство. Эти «ломщики» всех уже задолбали. Короче, день выдался не скучный, даже интересный. И я совсем забыл, что Фрэнс сказала на прощание…

— А что? — шмыгнула носом мать.

— Она сказала: «Андре, мне приснился ужасный сон. Будто у меня выбиты зубы, и весь рот в крови… Как я была счастлива, когда проснулась!» А я не обратил внимания. Только попросил быть аккуратнее с машиной. Вспомнил эти слова только потом. Тёща заявила, что это — вещий сон. И что он означает именно смерть! И я не должен был никуда отпускать жену. Итак, я всё же виноват. С Сельей я во всём согласился. Пошёл на мыслимые и немыслимые уступки. Но взамен попросил тоже исчезнуть с моего горизонта и не трепать всуе моё имя. В России можно нелепо погибнуть, впервые прибыв на экскурсию. Она согласилась. Вот и всё, собственно, что я могу сказать о Франсуазе. Хорошо, что она приехала без детей. При последнем свидании с Юлеком и Манькой я не предполагал, что больше никогда их не увижу. По крайней мере, до совершеннолетия. Селье сейчас пятьдесят четыре. Она может прожить ещё долго. Вполне возможно, что я перекинусь раньше…

— Андрюша, не говори так! — Мать испуганно обернулась от мойки. — Иди, приляг, отдохни — чтобы хмель вышел. Иначе как ты до Пресни потом доедешь? Страшный гололёд. У нас с этим тоже проблемы, особенно в «спальных» районах. Женя и Лёля любили Фрэнс, я знаю. — Мать усердно тёрла губкой тарелку. — Так ведь?

— Любили. — Озирский так и не снял руку с моей шеи. — Очень горюют. Всё, Татьяна, мы пошли. Я много времени не займу. Кстати, у Русланыч жар. Ты знаешь об этом? Где-то тридцать семь и шесть. Могу, конечно, немного ошибиться…

— Вот и я почувствовала, что у него лоб горячий!

Мать выключила воду, хоть посуду и не домыла. Села на табуретку, сняла фартук, закрыла им лицо.

— Русик редко болеет, но если уж это случится, без «неотложки» не обойдётся. Что у тебя болит, сыночек? Горло? Голова? Ты хрипишь, я слышу?…

— Немного прихватило, — признался я. — Ну и что? Мы с тобой не грипповали зимой, а ты боялась. Сейчас, может, тоже пронесёт. Андрей, пойдём?

Чего-чего, а материных слёз я видеть не могу. Озирский меня понял и уже хотел увести с кухни. Но у него это не вышло. Мать тихонько заскулила в полотенце.

— Всё без шапки бегаешь! Андрей, я на Русика влияния не имею. Хоть ты наставь его на путь истинный! Водку пьёт, курит, одевается кое-как. Теперь вот температурит. Если дашь ему задание, то в постели дня не пролежит…

— Ничего, выполнит, когда поправится, — утешил её Озирский. — Тут всё равно с наскока не возьмёшь. Неизвестно, чего больше придётся делать — думать или действовать на оперативных просторах. А лечиться Русланыч будет. Я прикажу — как непосредственный начальник. Ослушаться не посмеет.

— Ни за что не ослушаюсь! — радостно заверил я мать. — Ладно, пока…

— Андрей! — Она подошла к Озирскому, не выпуская полотенца из рук. Робко заглянула ему в лицо. — А ты как… дальше? Ну, то есть… понимаешь…

— Не понимаю.

Андрей начал заводиться, потому что всё-таки понял. Я потянул его за руку, но сдвинуть с места не смог.

— Ты о чём, Татка?

— Опять без жены остался, а дети ещё маленькие. Лёле всего шесть, Жене будет одиннадцать. Изольда Кимовна не сможет быть с ними вечно…

— Франсуаза их изредка брала в Париж, конечно. Но большую часть они проводили именно с неродной бабушкой. Без неё пропали бы. И сейчас она войдёт в моё положение. Хотя это трудно, конечно. Но с Фрэнс Изольда дружила. И теперь потрясена случившимся. Сейчас она в Питере, на Фонтанке.

Андрей никак не мог сообразить, что матери надо. И вдруг испугался. Неужели она хочет Озирскому сделать предложение? Но что тут плохого, если бы я стал сыном своего шефа? Всё равно Олег не был моим родным отцом. Тогда какая разница? И не такой сопляк, как Женька, Андрею нужен. Шеф всегда говорил, что мы с ним были бы идеальной мужской половиной семьи.

— А в чём дело, собственно? Ты чем-то хочешь помочь? Имеешь возможность?

— Если тебе нужно, то я помогу.

Мать на моей памяти никогда такой решительной не была. У неё даже глаза сверкнули сталью. Она так и не сняла брюки-клёш, в которых приехала из кружка. Выглядела девчонкой — чуть постарше Ленки Мартыновой. Только та тощая, а мать имеет роскошные формы. Она у меня, как прекрасная ваза — всё на своём месте.

В тех же брюках мать была неделю назад, когда ходили на Воробьёвы горы — смотреть комету Хиякутаке. Та висела в небе, а толпа гудела. Шептали, что на Москву надвигаются напасти. Но Франсуазы с нами там не было, а погибла именно она.

Андрей, хоть и был тогда в Москве, пойти с нами тоже не смог. Расследовал случай, когда в гараже-ракушке неподалёку от Рублёвки нашли пятерых задушенных людей — двух мужчин и трёх женщин. Не знаю, нашёл ли шеф виновных, а спрашивать стесняюсь. Он может вскинуться до потолка, потому что нервничает.

С нами тогда была Липка Бабенко, подружка Озирского, да и моя тоже. Только у нас с ней платонические отношения, а у шефа — близкие. Ребёнка не с кем было оставить. Липка держала его на кенгурушнике, и оба смотрели в небо.

Раньше я думал, что комета несётся в вышине, как самолёт. А оказалось, что она замерла прямо над нашими головами, распустив светящийся хвост. Андрейка-маленький ничего не понимал и ревел. Толпа волновалась. Все распсиховались, стали друг другу рассказывать страшные истории. В конце концов, у нас замёрзли ноги. Мы бы потерпели, да Андрейка обкакался. Пришлось ехать к нам сюда, мыть его. А уже после мать проводила Липку с ребёнком на Пресню.

— Пока не нужно помогать. — Андрей впервые улыбнулся и поцеловал матери руку.

— А Липа знает про Франсуазу?

— А как же! — Шеф ухмыльнулся совсем уж невесело. — Я рассказал.

— И что она? У вас же общий ребёнок!

Мать аж пятнами пошла. Она всегда принимает близко к сердцу такие истории.

— Липка стойку сделала, поганка, — неохотно ответил шеф.

Я фыркнул, представив, как Липка стоит на четвереньках, как собака, подняв переднюю лапу. Мать сокрушённо покачала головой.

— Самое главное, что она от Фрэнс ничего, кроме добра, не видела, — продолжал Андрей. — И сама пережила три трагедии — за неполные шестнадцать лет. Должна чувствовать чужую боль. Нет, все мысли только о себе.

— И о сыночке, Андрюша. Мне кажется, что в первую очередь — о нём!

Мать говорила горячо, словно хотела непременно переубедить шефа.

Я понял, что он имеет в виду. Липка Бабенко хочет за него замуж. А ведь у неё два жениха. Микола Матвиенко — с Украины. И Лёшка Чугунов — из московского филиала нашего агентства. Липка говорила, что с обоими уже трахалась. Но в ЗАГС идти не хочет — надеется дождаться Андрея. Ведь у них такой миленький сыночек — весь в папочку!

А Андрей часто говорит, что Женькой своим недоволен. Теперь вот и Юлека у него отняли. Почему бы им не пожениться? Липка в лепёшку из-за шефа разобьётся — я знаю. Никто ей больше не нужен. Микола, вроде бы, в Донбассе сейчас. А Лёшку Липка выгнала, раз Озирский приехал.

— Андрюша, я поняла, что ты совершенно исключаешь возможность брака с Олимпиадой? Ведь пропадёт девочка, да ещё и младенца погубит…

— У неё два хлопца на выбор, плюс шикарная квартира. С такими бонусами пропасть трудно, разве только если очень постараться. Я не отказываюсь платить на сына, но жену найду себе сам. И Липка мне здесь — не указ. Всё, хватит этих разговоров, Татьяна, хоть действуешь ты из лучших побуждений…

— Не буду больше, Андрюша.

Мать стала вытирать полотенцем посуду. Стрижка-каре волнуется, когда она головой встряхивает. А мне так хочется зарыться пальцами в эти золотые волосы! А потом поцеловать розовую, в румянах, щёку…

— Как внук твой, Данечка?

— Ничего, растёт. Пошли, Божок, хватит резину тянуть.

Очень мило! Резину тянут они с матерью, а виноват я. От обиды снова нашёл приступ чихания.

— Будь здоров! — Андрей привел передо мной на корточки. — Татка, вызывай завтра врача. Пусть Русланыч отдохнёт. Ему долго и много придётся работать.

— Вызову.

Мать драила губкой тот столик, за которым мы ужинали. И другой — под навесным шкафчиком. Я заметил, как трясутся её тонкие длинные пальцы, унизанные колечками.

— Всё никак не могу успокоиться из-за Франсуазы! Это ужасно! Самые молодые, самые красивые погибают! Солнышко ясное, светящаяся женщина! Мать двоих малышей… Так помогла нам в случае с Борисом Добиным. В те страшные дни* она одна согревала наши сердца, внушала надежду, — бормотала мать. — Я тогда вообще чуть таблеток не наглоталась. Только мысль о Русике остановила… А Франсуаза подвиг совершила. Ей должно быть всё равно, что будет с Москвой, попадёт ли яд в водопровод… Уехать и забыть! Не её страна, не её столица. Нет, она всегда на амбразуру кидалась. Тридцать лет всего! Как мало отпущено жить на земле светлым людям, и как долго здравствуют негодяи! Кто так делает, кто?!

— И моя вторая жена скончалась от диабета на тридцать первом году жизни, — кивнул Озирский. — Она была медсестрой, тоже облегчала людские страдания. Вполне может быть, я не решусь жениться в четвёртый раз. Слишком страшные судьбы у женщин, которые становятся моими спутницами. Жребий таков, что в жёны я могу взять лишь заклятого врага, чтобы погубить его.

Озирский налил воды в стакан, поднёс матери. Я взял её за руку.

. — Всё, мальчики, идите. Задержала я вас. Но такие новости кошмарные каждый день…

— Согласен. Поменьше бы таких новостей, — сказал Озирский.

— Может быть, останешься. Андрюша? — спросила мать. — Я тебе в гостиной постелю. Не доедешь ведь. Да и отсюда тебе в офис ближе.

— Ладно, только Олимпиаде позвоню. Чтобы не ревела всю ночь…

Значит, в койку с Андреем мать не собирается. Впрочем, может отдельно стелить и для отвода глаз. Хотят дождаться, когда я усну.

Андрей взял свою «трубу», набрал номер:

— Липка? Да, я. В Тёплом Стане. Мне не с руки сегодня к тебе ехать, так что здесь заночую. Ты что, очумела?! Глянь на определитель. Какая баба? Это номер Величко. Останусь у них, а потом — на Каширку. Можешь не верить — мне всё равно. Не ори — ребёнка испугаешь. Лучше поцелуй его — за меня. Оксана не звонила? Нет пока? Ничего, найдётся. Её же скоро нужно будет встречать. Никто меня на Пресне не искал? Если объявится Генриетта Ронина, скажешь, что по её делу работаю. Слушай, тебе в дурдом пора! Я не у неё, а у Татьяны Васильевны. Для чего я тебе сервер ставил? Чтобы видно было, откуда звонят. Всё, пока. Приятных снов!

Озирский вытер рукавом пот со лба, будто грузил мешки. Потом тупо уставился на нас.

— Знаете, из-за пижонства или боли я во время соревнований по карате никогда не орал. Хотя удар «абчаги» трудно молча перенести. А тут хоть вой! Все три жены стоят перед глазами — Наталья, Елена, Франсуаза. И ещё — мать, Власта Сорец — одноклассница моя и боевой товарищ. Она в девяносто втором наш отход прикрывала. Знаете, как в заключительной сцене фильма «А зори здесь тихие…» Как раз пять женщин. Вот, шеренгой стоят, и молча смотрят мне в глаза. А я ничего не могу сделать. Понимаю, что ни в чём не виноват, а всё равно стыдно. Ведь все, все жить могли! Матери только в конце этого года исполнилось бы шестьдесят. Остальные намного моложе. Права ты, Татьяна. Всякая мразь долго живёт. Вот сейчас пойдём с Русланычем обсуждать одно дело. Тебе говорить не буду — расстроишься. Но если мы не будем работать, ещё кого-то в землю зароют. А с меня уже тех жертв достаточно. Надо сделать всё для того, чтобы спасти других…

— Спасём! — хрипло сказал я.

В носу у меня защипало — то ли плакать хотелось, то ли насморк мучил. В большой комнате гулко забили часы.

— Андрей, скажи, кого брать-то будем?

Луны в окне уже не было. Наверное, она ушла за громадный корпус напротив.

— Идём, Божок, расскажу, — печально сказал Андрей.

Шеф пропустил меня вперёд, прикрыл дверь на кухню. Мать осталась поливать фиалки. У нас их пятнадцать горшочков, все разноцветные, и даже жёлтая есть. Отвернулась, чтобы мы её слёз не видели. Жалко мать до ужаса, а что делать? Всё давным-давно решено. И выбора, если подумать, нет.

Я работаю или на охранно-розыскное агентство Андрея Озирского, или на мафиозную группу Темира Махмиева. Тот хоть сейчас и воюет в Чечне, а здесь дела его крутятся. Больше нигде халтурить мне не дадут, да я и сам не захочу.

— Не бойся, не помрёшь, Божок. — На всякий случай шеф постучал по дереву. — Но у тебя никакой ангины нет. ОРЗ средней тяжести.

Андрей дотянулся до бока моего шкафа, сел в кресло бен-биг. Оно лежит на полу, как мешок. Садиться на него взрослым людям трудно, если у них пузо и одышка. Но таких я к себе не приглашаю. К Андрею это не относится — ему раз плюнуть.

— Ты откуда знаешь? Ведь и горло не посмотрел.

Я залез в постель, завернулся в одеяло, чтобы не дрожать и не кашлять.

— При ангине не чихают — это первое. Кроме того, там нет насморка. А боль в горле такая, что есть невозможно. И вообще, на еду смотреть противно. Я в детстве неоднократно болел ангинами. И мои многочисленные дети тоже заражались. Так что могу отличить одну болезнь от другой. Вот, держи градусник.

Озирский знает, где что у нас лежит. Он полез в антресоль моего секретера, стряхнул термометр. Я сунул его под мышку. Потом Андрей принёс шарф и лично замотал мне горло. Такой качок, как он, и задушить может. Ему нужно каждое движение соизмерять. Но сейчас получилось у него тепло, нежно.

Рядом со мной, на тумбочке, светит ночник. Окно зашторено. Озирский проверил, плотно ли. Я снял только джинсы, а носки оставил. И другую одежду тоже навертел, чтобы согреться.

Моя комната небольшая, поэтому мы купили компактную мебель. Кровать выставляется из стенки, в которой есть шкаф, полки с антресолями — верхними и нижними, секретер. Ещё — отдельный письменный стол, на котором стоит музыкальный центр. Там я забыл одновременно кассету с «Пионерскими блатными» песнями и компакт-диск «Калинова моста».

— Слушай, Божок…

За спиной шефа — шведская стенка, турник, маленькие тренажёры. До обычных снарядов я пока не дорос. Этот комплект мне Озирский и подарил — четырнадцатого декабря, на десятилетие.

— Как твои друзья себя чувствуют? В смысле, ничего страшного с ними не случалось?

Странный вопрос какой-то. Никогда мои приятели его не интересовали.

— Да с ними много чего случается! — Я поправил градусник под мышкой.

— Я имею в виду серьёзные дела.

Озирский говорил, позёвывая, с закрытыми глазами. Похоже, он очень хотел спать, но пока не мог себе это позволить.

— Ну, Вадик Облеухов на днях погиб. Он в восьмой квартире жил. Его мать, тётя Нина, в чёрном платке плакала на лестнице. Он в здешнюю школу ходил, а я-то езжу на Ленинградку. Но во дворе вместе болтались…

— И что с ним случилось? — Озирский взял у меня градусник, сунул в футляр. — Тридцать семь и девять. Я слегка ошибся. Или с тех пор жар немного усилился. Но всё равно это — не ангина, так что держи хвост пистолетом. Так от чего умер парень?

— С шестнадцатого этажа упал.

— Самоубийство? — предположил Андрей, даже не моргнув. — Сколько ему лет было?

— Двенадцать. А свалился он нечаянно. На спор полез с одной лоджии на другую, а руки разжались.

— Это при тебе было?

— Нет, рассказали. Сразу умер, на месте.

— А других несчастных случаев не было? Вспомни получше.

— Какие тебе нужны? Убийства, что ли? — уточнил я.

— Все, о которых тебе известно. Я потом сам разберусь, — строго сказал Андрей.

Мне так вдруг противно стало — сил нет! Из носа течёт, горло болит, рту гадость какая-то. И плеваться не могу — стыдно. Во лбу боль не острая, а тягучая. Она как будто изнутри голову щекочет.

— К Лёхе Ермилову, который через улицу живёт, вор забрался в квартиру. Мы оба — собачники, гуляем вместе. У него — такса Лира. Так она вцепилась вору в ногу и держала его до тех пор, пока опергруппа не приехала. Квартира на сигнализации стояла. Их один раз уже обчистили.

— А ещё?

Шеф темнит пока. И я не понимаю, что ему нужно. Если я про ребят из школы вспоминать начну, то ночи не хватит — про всех рассказать. В доме тихо-тихо, и на улице тоже. Всех псов уже увели по квартирам. Даже машины перестали ездить. Одни мы торчим, как дураки.

— Женька Распопов с лифтом баловался, вовремя не отскочил. Так его ещё зимой похоронили. В закрытом гробу. — Я потёр переносицу.

— Несчастные случаи меня не интересуют, — наконец-то сообщил шеф. — Нападения на приятелей были? Слышал о чём-нибудь подобном? Вот в таком плане…

— Так бы и говорил!

Значит, надо вспоминать криминальные истории с детьми — если на них нападали, к примеру.

— Гарька Петров, тоже собачник. У него английский бульдог Тори. На Востряковское кладбище отвезли сразу после Нового года.

— Убили? — вскинулся шеф. — Кто? Чем он занимался? — Озирский достал электронный блокнот. — Сколько лет ему было?

— Четырнадцать. Он наркотой торговал в нашей школе, на Ленинградке. А учился здесь, между прочим. У них крутая компания была. С ними даже взрослые связываться боялись. Но, в конце концов, Петрова при разборке нунчаками забили. Ещё — ногами в живот. Не спасли — поздно было.

— Понятно. Что ещё можешь вспомнить?

— А если охранника связали, и всю технику из гимназии вынесли, это насилие? Или у школьного кассира сумку с зарплатой из рук вырвали?

— Я имею в виду сексуальное насилие, — наконец-то разродился шеф. — Не слышал?

— Одну пэтэушницу «на хор» поставили, но она выжила. Тебе с убийством нужно? А если просто так, то неинтересно?

— Божок, у вас охрана в школе есть? Амбалы у порога тусуются?

Андрей развалился в кресле-мешке, раскинув руки и ноги. Электронный блокнот лежал у него на животе.

— Есть, а что толку? Пропуска ввели, все проходят. Потом в тубзике* клей «Момент» нюхают. Один даже гранату принёс, и его не обыскали! Я про наркоту уже говорил. Везде так, а учителя боятся. Потихоньку крестятся, когда заходят в класс. Одну училку отличник за «пару» ножом пырнул…

— Вот и Гета про то же самое говорит!

Шеф вскочил с бен-бига, прошёлся по комнате. Ростом он не очень большой, и седина с затылка не так заметна. Особенно любит так перед женщинами расхаживать, когда водолазка мускулатуру обтягивает. Мне кажется, что он влюбился в Генриетту, потому и работает даром. Конечно, и про отца её помнит. Чувствует вину, долг. Хочет поддержать в беде. Но всё равно главное — любовь.

— В моё время учителю грубо ответишь — и по педсоветам затаскают, — вспомнил Озирский. — А сейчас что делается? Зарплата крохотная, труд адский. Кроме того, шантаж, запугивания, даже, представь себе, побои! А дети уже ничему не удивляются…

— Бьют? — Я чуть не свалился с постели. — Гетку? Она же…

— Нет, с ней пока ничего не было, — Андрей постучал по косяку двери. — Но подругу Генриетты избили. Они вместе в Педагогическом учились. Сначала этой Насте все завидовали. Она попала в лицей преподавать, по знакомству. Не то, что Гета — в обычную развалюху, где дети пьяниц учатся. Антон Ронин принципиально не ходил в генеральской форме по инстанциям, пристраивая чадо на тёплое место. Говорит, пусть сама всего добивается. А Настя преподавала в шестом классе. Приструнила сыночка одного нувориша*. Сначала телохранители парня обматерили её по-всякому. А когда Настя извинений потребовала, нанесли тяжёлые травмы. Вторую подругу Генриетта таким образом теряет. Первую, Надю Прорешную, искалечили во время октябрьских событий. Настю — пять месяцев назад. «Новые русские» так рассуждают: я плачу деньги школе, и учителя должны мне зад лизать. И моему отпрыску — тоже. Если учитель пулю в лоб получит, никто в обморок не упадёт. Вот так страну и шарахает. То ножкой перед педагогом надо шаркать, то и замочить его не грех!

— У Геты неприятности, что ли?

Я уселся в постели по-турецки. Внезапно стало жарко. Хотелось куда-то бежать и что-то делать. С Гетой шеф нас познакомил в зимние каникулы, на Кремлёвской ёлке. Мы не знали, как развлечь Гету, чтобы она хоть раз улыбнулась. А она только и думала про отца, который никого не узнаёт.

— Генриетта, в случае чего, надейся на Божка! — сказал её тогда шеф. — Всё то, что я говорил о нём, правда.

Гета серьёзно на меня взглянула, церемонно кивнула. Но до конца, видно, не поверила. Я пожалел, что не надел свой орден. Но потом решил, что только спровоцировал бы скандал. Никто не верит, что я заслужил эту награду своей кровью. Думают, что купил её на Арбате. Надоело базарить, и я спрятал орден в ящик стола. Но теперь пусть Гета убедится, чего стоит Божок!

— Неприятностей у неё воз. Сначала дети ртуть разлили в классе, чтобы уроков не было. Первоклассники, а туда же! И пойми теперь, чья идея!

Озирский отогнул штору, долго смотрел в темноту. Ночью всегда кажется, что летишь в космическом корабле. По сравнению с Ленинградкой, тут воздух чище, не так шумно. А там от грохота можно было свихнуться.

— Демеркуризация, то есть сбор ртути, влетает в такую копеечку, что проводят её кое-как. Теперь Гета с учениками дышат всякой гадостью. Неприятная получается ситуация. А сегодня, то есть уже вчера, Гета получила ещё один удар. И какой! Погибла её ученица, первоклассница Ксения Колчанова. И не одна, а со старшим братом. Ему было двенадцать лет. Я тебя потому про всякие происшествия спрашивал, чтобы узнать, не было ли чего-то подобного здесь и на Ленинградке. Ты сходу не припомнил ничего похожего. Отсюда я делаю вывод, что эти маньяки не орудуют там, где ты бываешь. Я мог бы через друзей с Петровки запросить статистику происшествий, схожих по главным признакам. И я сделаю это уже сегодня. После чего мы начнём работать. Согласен?

— Конечно, согласен. А где убили Ксюшу? Её уже нашли?

— Нашли. — Озирский взял свою сумку, достал оттуда бумажник. — Гета попросила у родителей погибших детей их фотографии. Мальчика звали Родионом…

Я взял цветные снимки, закусил губу. Страшно смотреть на них. Я ведь знаю, что ребята мёртвые. Ксенька улыбается. Карие глаза так и смотрят на меня. Кажется, что губы дрожат. У нас в школе таких девчонок много, ничего в них особенно. Прямые светлые волосы, стянутые резиночками. На лбу — чёлка. Сразу видно, что девчонка не драчливая, тихая. Может только наябедничать, если её обидят.

А брат совсем другой. Лицо круглое, щёки толстые. Он смотрел в упор, выпятив подбородок. Вот он часто драться должен. Наверное, в секцию ходил. А толку что? Конечно, с маньяком ему не справиться. А в классе учителя от него не в восторге были — на что угодно готов спорить.

Мальчишка снимался летом. Надел майку-тельник, бриджи. Уши у него оттопырены, а у Ксюши прижаты к голове. И губы у них совсем разные. Наверное, Ксения на мать была похожа, а Родион — на отца. Или наоборот, не знаю. Глаза у братишки почти прозрачные, а чёлка — густая и тёмная, вроде моей…

— Как всё было? — просипел я, закашлявшись.

Я отдал снимки Андрею и сунул руки под мышки.

— Они жили в Лефортово, на Авиамоторной улице. Третьего апреля поехали к бабушке, в Новогиреево, на Федеративный проспект. Родион и Ксения её часто навещали. Я уже побывал дома у этой бабушки и узнал, как было дело. Зовут её Елена Владимировна Грантынь. Это — мать матери погибших детей. Раньше работала во ВНИИхиммаше. Уже пять лет на пенсии. Дама разумная, резковатая, образованная. Конечно, сейчас в трансе, но вопросы отвечает толково, всё помнит. Ксюша позвонила бабушке с Авиамоторной и сказала: «Мы приедем, когда у Роди кончатся уроки». Чтобы та никуда не ушла. Елена Владимировна ждала внуков к четырём, максимум — к пяти. Но не дождалась. Хотела перезвонить, уточнить, не поменялись ли планы. Но когда подошла к телефону, раздался звонок. Её дочь Екатерина, мать Родина и Ксении, взволнованно спросила, где дети. Они ведь собирались к бабушке, и дома их нет. Одну Ксюшу ни за что не отпустили бы, а на брата надеялись. Елена Владимировна заведовала лабораторией в институте. Научилась быстро принимать решения. Она тут же уселась обзванивать детские больницы. Когда там Колчановых не оказалось, принялась за морги. Тоже мимо. Бабушка с матерью знали детей. Их побег из дома исключали начисто, равно как и совместные прогулки с беспризорниками. Родион никогда не обманул бы бабушку, не ввязался бы в драку, не устроил какую-либо авантюру. Тем более что рядом была младшая сестрёнка…

Озирский остановился, чтобы передохнуть. Я слушал очень внимательно. Надо знать, с чем потом будешь работать.

— Самое главное, что Ксюша — из класса Геты. А учитель отвечает на вверенных ему детей. Правда, девочка уже из школы ушла, и бабушке звонила из дома. Но всё равно — если будут искать виноватого, всё повесят на учительницу. Этого ей ещё не хватало! Генриетта мне один раз говорила, что хочет покончить с собой. Ей невыносимо жить. Но мать не может оставить, когда отец в коме, и потому старается взять себя в руки. И не деревянная же она… Совсем девчонка — двадцать два года! Надо вытащить её из кризиса, Русланыч. Я очень на тебя надеюсь. Ты был диверсантом и оперативником. Теперь я предлагаю тебе стать следователем. Точнее, помощником следователя, его правой рукой. Сам будешь думать над хитросплетениями уголовного дела, а не только выполнять мои указания. Хочешь попробовать себя в новой роли?

— Конечно, хочу! — Идея мне понравилась. — А у меня получится?

Озирский посмотрел на меня очень внимательно.

— Должно получиться, Божок, ты же профи экстра-класса. Твои подвиги говорят сами за себя. Кроме того, без твоего участия мне просто не обойтись. Ещё бы одного человечка мне в компанию, желательно девицу. Но Липку я не могу отрывать от ребёнка. Гетка не подходит, да и не может она — по многим причинам. Чужую, со стороны привлекать — рискованно. Я должен быть в ней уверен. Но сходу трудно понять, можно ли посвятить того или иного человека в наши дела. Ведь я вырабатываю стратегию операции, а тактику отдаю вам в руки. В самый ответственный момент меня может не оказаться рядом. Решение нужно будет принимать в считанные секунды. Но подбор кадров — не твоя забота, Божок. Ты должен обдумать линию собственного поведения. Пока ты болеешь, я подыщу человечка. Кроме того, выберу направление главного удара. С милицией я буду контачить на неофициальном уровне, чтобы исключить утечку информации. Чёрт знает, кто убил этих детей! А вдруг он имеет доступ к информации, связанной с оперативно-розыскной деятельностью? И будет узнавать о намечаемых мероприятиях практически одновременно с нами? А уж проникновения сомнительных личностей в наш тесный круг я не допущу. Слушаешь меня, Русланыч?

— А то!

Я взбил подушку, улёгся, натянул лоскутное одеяло на нос.

— Госпожа Грантынь разработала такой план. Она знала, какой дорогой ездили к ней внуки. Они спускались в метро. Мать с бабушкой считали, что так безопаснее. Там одна линия. Они садились на «Авиамоторной», на третьей остановке выходили. Никаких оживлённых трасс по пути не было. Правилам поведения в метрополитене Родя и Ксюша были обучены. До третьего апреля этого года всё было в порядке.

Андрей немного помолчал, посмотрел в окно. Наверное, ему хотелось курить. А мне — нет. Значит, действительно заболел.

— Бабушка побежала к станции метро «Новогиреево» с фотографиями внуков. С теми, что я тебе показал. А Екатерина, её дочка, отправилась с аналогичными снимками на «Авиамоторную». Они объяснили дежурным по станциям суть дела. Спросили, не было ли в метро несчастных случаев с детьми. Дежурные ответили, что не было. На «Авиамоторной» дети проскочили незамеченными. А вот в Новогиреево пожилая служащая метрополитена запомнила мальчика в дутой куртке стального цвета и девочку в дублёнке с капюшоном. Ничего подозрительного в их поведении не было. Шли нормально, головы между створами вагонных дверей не совали, из одного вагона в другой не перебегали. Короче, полный порядок в войсках. Дети проследовали к выходу, и дежурная потеряла их из виду. Сказала, что зря без взрослых они были. Ей ещё тогда показалось, что беда случится.

— Она что, провидица? — спросил я и закашлялся.

— Елена Владимировна спросила, всех ли детей дежурная запоминает. Та ответила, что не всех. Но у девочки точно такая же дублёнка, как у её внучки. Таким образом, стало ясно, что дети пропали по дороге от метро к дому бабушки. Это совсем небольшой отрезок. Поспрашивали продавцов около павильона метро, не было ли поблизости подозрительных людей. Кстати, этих детей кое-кто тоже напомнил. А из подозрительных была только стайка цыганят, на которых все продавцы и отвлеклись. Тут вообще без товара можно было остаться.

— А дальше что? — Я сунул руку под голову.

— Что? Дети как в воду канули. Их ждали и в Новогиреево, и в Лефортово. Мать и бабушка тешили себя безумными надеждами. Ведь дорожно-транспортных происшествий в тот вечер тоже не было. В десятом часу вечера Екатерина приехала к матери. Муж её регулирует подводные лодки, сейчас находится в Североморске. Страшно даже подумать, какова будет его реакция. Бабушка с матерью отправились в милицию, чтобы заявить о пропаже детей. Дежурный как раз говорил по телефону. Речь шла о двух детских трупах, найденных в водоёме за улицей Сталеваров. Убийство совершено совсем недавно — тела ещё не успели остыть. Похоже, что орудовал маньяк. Бедные женщины едва не упали в обморок, сразу всё поняв. Дежурный связался со «скорой», выезжавшей на улицу Сталеваров. Там врачи констатировали смерть детей. К месту происшествия как раз отправлялась оперативно-следственная группа, и женщин прихватили с собой — для опознания.

— Это были они? — прошептал я онемевшими губами.

— Да. Девочка была задушена, а мальчик убит ножом в живот. Оба ребёнка изнасилованы, руки у них связаны, лица замотаны мешковиной. Куртка Родиона и дублёнка Ксении спрятаны в пакет и утоплены неподалёку. Как чувствовали себя мать с бабушкой, объяснять не нужно. Возбудили уголовное дело по соответствующей статье, и этим пока ограничились. Преступление попало во все компьютеры, о нём говорили даже на Петровке. Неизвестно, новый маньяк объявился, или старый орудует. Пока ничего существенного не предприняли. Кто-то договорился до того, что детей могли убить дома, а потом разыграть сцену с пропажей. Вообще-то и этот вариант нельзя отметать сходу — всякое бывает. Но чутьё подсказывает мне, что здесь дело обстояло не так. Пусть милиция делает, что хочет, а мы пойдём другим путём. Никому ничего докладывать не станем. Русланыч, ты очень хочешь спать, или послушаешь мои прикидки?

Озирский заботливо меня укрыл, а я уже и спать не мог. Закрываю глаза и вижу их — утопленных, с замотанными лицами.

— Очнись! — сказал Андрей. — Ты плачешь, что ли?

— А разве нельзя?

Я закусил мякоть ладони. Только глянул на фотки, а уже кажется, что знал Колчановых. И хотя многих пацанов из моих знакомых убили, девчонку-первоклассницу никто пока не трогал.

— Жалко!

— И мне жалко, — шумно вздохнул шеф. — Но нам не реветь, а работать надо. Послушай ещё минутку, и я ухожу. Потом будешь переживать — сейчас некогда. Время у тебя будет — с недельку полежишь. Хвалю, что не зачерствел, не стал холодным циником. Но эмоции не должны мешать делу. Итак?…

— Я слушаю.

Да, надо с собой бороться! Или я из-за жара такой нежный сегодня?…

— Самое лучшее, что мы можем сделать, — поймать преступника. Или преступников. Вполне возможно, что их было двое. Больше — вряд ли…

— А почему ты думаешь, что двое? Маньяки обычно в одиночку шляются.

— Я только предполагаю. Вполне возможно, что маньяк был один. Свидетели в таких делах не нужны. За исключением тех случаев, когда один человек находится в полном подчинении у другого. Дети изнасилованы — значит, должен быть мужик. Но я заезжал в отделение, видел фотографии. На горле девочки заметны отпечатки пальцев. По всему видно, что душил Ксюшу человек с маленькими руками. Кроме того, кожа потерпевшей поцарапана. Я имею в виду горло. Как правило, мужики не носят длинные ногти. Хотя, конечно, и такое бывает. Так что будем искать, Божок…

Шеф вскочил с бен-бига, расправил кресло. Оно снова стало похоже на мешок.

— Мы имеем дело с маньяками, а они всегда ненормальные. Могут отрастить длинные ногти, иметь маленькие руки. В противном случае, следует допустить, что преступников было двое — мужчина и женщина.

— Ни фига себе! — Я разом вспотел. — Женщина девчонку задушила?

— А чему ты удивляешься, Русланыч? — Шеф смотрел грустно, и водолазка на нём обвисла. — Значит, первая твоя задача состоит в следующем. Как мне удалось выяснить в ОВД «Новогиреево», тела брата и сестры Колчановых нашли по сообщению экипажа ДПС. К гаишникам подошёл мальчишка. По виду — житель свалки. Маленький, тощий, грязный, вонючий. Он пытался поймать утку на ужин, когда заметил в водоёме два тела. Утку достать не сумел — лёд был слабый. Даже его мощи не выдерживал. А когда увидел трупы, вообще струхнул. Решил поскорее смыться оттуда. По дороге увидел автомобиль…

— Ах, вот как оно было! — Именно об этом я и хотел спросить.

— Упомянутый шкет, скорее всего, наведывается туда часто. Не только на уток с голыми руками охотится, но и бутылки собирает. Может, ещё какие-то дела у него там есть. Так что надо его подловить, Русланыч, и ненавязчиво выспросить, что он видел, что знает. Такой много он не скажет ни ментам, ни мне. Мальчишка с мальчишкой всегда будет более искренним, чем с взрослыми. Хотя бы для того, чтобы похвастаться, шикануть. Он может рассказать даже немножко больше, чем сообщил гаишникам. Имени они у парня не спросили. Остаётся только надеяться, что он вернётся в те края. Ты умеешь с людьми сходиться, располагать их к себе. А потом вытягивать из них всё, что нужно. Если получится, передашь мне весь разговор в точности. Заодно выясни, как звать этого ханурика, где он обитает — если вдруг опять потребуется. Желательно затянуть твой бюллетень подольше. Ведь придётся подолгу караулить мальчишку у водоёма. Но, в то же время, ты должен прийти в норму через неделю максимум. Дольше раскачиваться мы не можем. Надо брать инициативу в свои руки. По крайней мере, необходимо получить приблизительное описание убийц — ведь пацан мог их видеть. Экспертиза установила, что дети погибли примерно в семь часов вечера. Может быть, в начале восьмого. И буквально через десять минут там появился этот паренёк. Я не утверждаю, что он кого-то видел. Конечно же, убийцы или убийца не хотели никому попадаться на глаза. Но вдруг?… Короче, ты меня понимаешь.

— Понимаю.

Я очень хотел спать и радовался, что в школу идти не нужно. Задача мне поставлена. А завтра, на свежую голову, обдумаю всё, как следует.

— Всё будет нормалёк! — пообещал я шефу.

— Взгрел бы тебя за понты, да сам грешу, — признался Озирский. Ладно, спи.

— И ты иди, ложись. Мать давно постелила.

Я вдруг сел в постели, как лунатик. Шеф встревожено посмотрел на меня.

— Они к пяти должны были приехать? А погибли в семь?

— Судя по всему, да.

Озирский треснул кулаком о кулак, чтобы разрядиться. В то же время, он не хотел никого пугать посреди ночи.

— Два часа над детьми издевались, но никто не пришёл им на помощь. И дело ведь не в лесу происходило. То ли, как всегда, не видели и не слышали, то ли не захотели вписываться. Но есть ещё один вариант. Их изнасиловали и убили в другом месте. Например, в квартире. Домов вокруг уйма. И, дождавшись сумерек, скинули тела в пруд. Что-то я сомневаюсь в милицейской версии, что всё проделывали прямо на берегу. Солнце сейчас заходит около восьми, так что всё прекрасно видно. Очень большой шанс попасться.

— А как, ты думаешь, было? — спросил я. Спать уже совсем не хотелось.

— Думаю, что заманили их в чью-то квартиру. Не знаю, что делали сначала, но кончилось всё ужасно. Два часа мерзавцы вполне могли потратить на удовольствия. Чёрт, я всё время говорю «они», хотя преступник мог быть один. Они, они… Чую я, что всё-таки двое их было. Но доказать пока не могу. Можно было бы проверить дома, расположенные на улицах Сталеваров, Молостовых и Саянской. Но, если орудовал не полный идиот, он уничтожил следы сразу же. Не стал дожидаться милицию с кровавой лужей на полу. Теперь такая облава вряд ли даст результаты. Проводить её нужно было немедленно после случившегося. И, если не вышло, от подобного шага следует отказаться. Я и сам не стану наталкивать ментов на подобную мысль, и отговорю, если они захотят это сделать. Только спугнут насильника, но ничего не добьются.

В дверь постучали. На пороге появилась мать — растрёпанная, в шелковистой полосатой пижаме.

— С ума сошли — четверть третьего уже! Русик больной. Андрей, ты мне ребёнка угробишь! Совесть надо иметь. Я постелила тебе, полотенце приготовила для душа, халат. Думала, что ты уже десятый сон видишь…

— Всё, Таточка, всё, ластонька!

Андрей подхватил мать на руки, закружил по комнате. Она тоненько взвизгнула. Но я знал, что шеф мать не уронит, синяков ей не насажает.

— Утром звонишь в поликлинику, вызываешь сыну врача. О финансах не думай. Все расходы беру на себя.

— Андрей, меня со службы попрут за этот больничный!

Мать на Озирского долго злиться не может. И вон, пожалуйста, уже обнимает его за шею.

— Кто попрёт, будет иметь дело со мной.

Озирский зря не говорит, даже если шутит. Да какие могут быть претензии? Заболел я, встать не могу. А кому ухаживать, кроме матери? Андрей наконец-то поставил её на ковёр, опустился перед ней на колени.

— Татка, прости поганца! Но без Русланыча я не могу отстоять свою честь сыскаря. Ты — мать. А тут погибли дети. Русланыч всё знает. Если хочешь, расскажет. Без крайней нужды я никогда бы не стал вас беспокоить. Может, мы сумеем заловить московского Чикатило, пока он совершил не пятьдесят два убийства, а только два…

— Ой, кошмар! — Мать побледнела, как мел. — Русик будет его ловить?…

— Ловить буду я, а Русик только поможет. Ты знаешь, Татьяна, что я в долгу не остаюсь. Сочтёмся, когда закончим. А сейчас слушай, мамаша, приказ. Божок мне нужен здоровым, и как можно скорее. Поэтому завтра привезу отвар шиповника, чай «Петрович», составленный по рецепту генерала Ронина, мёд, мяту, горчицу для ванн. «Внуковские авиалинии» без тебя проживут. Всё внимание — сыну. Придёт время, и Русланом Величко будет гордиться Россия.

Я приосанился и напыжился, а потом очень быстро заснул.

Глава 2

Озирский лучше всего помнил Захара с погонами майора. Тот сидел в серой форме, по ту сторону массивного стола. Но стол был совершенно другой. Пять лет назад и сейчас Андрей беседовал как будто бы с разными людьми, которые никогда друг друга не знали. Они разве что были очень схожи внешне.

У обоих были треугольное, будто слегка удивлённое лицо, морщинистый лоб, синие глаза, копна вьющихся волос, рано поседевшие виски. Сейчас они были аккуратно подбриты любящей женой Леокадией, парикмахером по профессии. Её фотография, как всегда, лежала под стеклом. И рядом — портреты двух мальчишек. Андрей знал, что генеральша — давно уже не та длинноволосая красавица, а дети выросли.

Конечно, Лика и теперь хоть куда. Она пытается молодиться, носит сапоги «казачок», из-за чего два раза ломала ногу. Леонид и Сысой выглядят совершенно не так, как на фотках. Младший сын служит во внутренних войсках, и едва не угодил в Чечню. Старший, Лёнька, женат, имеет ребёнка. Трудится в отделе лицензионно-разрешительной работы в Управлении внутренних дел одного из городов-спутников Петербурга, куда переехал жить к жене.

И теперь от Леонида Захаровича Горбовского, отметившегося в январе двадцатипятилетие, напрямую зависит, будет тот или иной житель подведомственной территории владеть охотничьим ружьём или чем-то более серьёзным. В противном случае, перепуганный окружающим беспределом мужичонка, купивший пистолет на барахолке, автоматически станет преступником. А ведь он — не бандит. Ему нельзя.

Захар часто говорил, что в дела Леонида не суётся. Пусть сын живёт своим умом. И правильно делает, иначе старшенького пришлось бы немедленно арестовать. Озирский имел сигналы насчёт торговли лицензиями на приобретение оружия, а также на право его хранения и ношения. По полтысячи баксов там брали за гладкоствольное, по тысяче — за нарезное. Такой порядок экономил гражданам нервы и время.

Один раз Андрею пришлось воспользоваться базой данных агентства, когда Захар Сысоевич попенял ему относительно охранников из Ольгино. Генерала интересовало, почему ребята ходят с пистолетами, не находясь при исполнении служебных обязанностей. Директор агентства прозрачно намекнул на бизнес Леонида, и его отец притих.

Теперь генерал, конечно, вспомнил собственное поражение, сильный испуг. Ему представилась великолепная возможность расквитаться с бывшим другом… Андрей сидел перед Захаром, заросший бородкой, в мешковатой «варёной» куртке и драных джинсах. Пришёл он в кабинет, держа руки за спиной. Ему уже предъявлено обвинение по нескольким статьям, включая сто вторую — убийство и двести тринадцатую — терроризм.

Последнее обвинение, как ни странно, сыграло положительную роль в судьбе арестованного. Это позволило поместить Озирского в изолятор УФСБ, а не в милицейские «Кресты». Но радоваться особо не приходилось. Обе статьи расстрельные. Если генерал Ронин умрёт, за жизнь Озирского никто не даст и гроша. Очень уж много у него врагов — в тюрьме и на воле. Одним лихой оперативник наступил на хвост, работая в РУБОПе, других достал уже в качестве директора частного агентства.

А ведь сколько раз долгими зимними вечерами засиживались они вот так, в полутёмном кабинете. И Андрей мог быть заросший, грязный, трое суток не спавший, даже раненый. Начальник отдела отпаивал его чаем, наливал в кружку водку или спирт. Сочувствовал, жалел, рвался помочь.

Сейчас же бывший подчинённый Горбовского, в недавнем прошлом звезда его подразделения, вечная палочка-выручалочка мог рассчитывать лишь на стакан кипячёной воды из графина — если попросит. Сам генерал ни за что не предложит. Как странно! Ведь даже подстаканник у Сысоича тот же самый, серебряный. И ложечка с витой ручкой. Пепельница ещё тех времён, когда они совещались, спорили, хохотали, ругались, то и дело отщёлкивая в неё окурки.

Всякое случалось — иногда рука даже тянулась к пустой кобуре. Но никогда Озирский не видел такой неприязни, даже гадливости на лице своего начальника. Горбовский, казалось, мысленно проклинал себя за давнюю дружбу с ним. Удивлялся, как раньше не разглядел гнильцу под вполне пристойной личиной.

Майор Горбовский и генерал Горбовский были разными людьми. Будто не погоны на кителе и рубашке поменял человек, а нутро, душу. Тот Захар никогда не поверил бы клевете, выслушал бы Андрея беспристрастно. А, скорее всего, и помог бы — советом, просто добрым словом. Ведь не первый же день они знакомы, в самом деле…

— Но ты же не станешь отрицать, что угрожал убить Ронина?

Захар Сысоевич перевернул листок настольного календаря — забыл сделать это утром. Одиннадцатое октября, среда. С момента взрыва «мерседеса» в Старой Деревне прошла неделя. Ронин до сих пор не жив и не мёртв. Лишь принудительное дыхание и искусственное сердце поддерживают то ли дело затухающую искру. Но в любой момент по мониторам многочисленных приборов могут поползти прямые линии. И тогда лучшие медицинские силы Петербурга не помешают случиться неизбежному, ужасному, нелепому.

После этого с Озирским заговорят по-другому. Но пока считается, что в результате теракта генерал был только ранен. Как — не важно, но ранен, а не убит. Охранника Нодара и водителя Петра уже похоронили. И Озирский старался не вспоминать их, потому что боялся не выдержать. Вся неделя прошла без сна. Андрею не мешали отдыхать, напротив, вызывали в камеру врача. Тот назначал уколы, но эффекта не было — лишь наползало тяжкое кратковременное забытьё.

И Озирский видел «мерседес» около входа в офис агентства. Под его днищем мигала красная лампочка. Андрей тут же вскакивал, рвал на себе волосы, раскачивался из стороны в сторону. Контролёры* всерьёз думали, что он симулирует припадок.

Да зачем симулировать? Бывший майор милиции Озирский готов был пойти под расстрел, даже под четвертование. Его столько раз хотели убить, что выработался иммунитет к страху. Ведь стоило только нагнуться, увидеть взрывное устройство, закреплённое магнитами под бензобаком! А потом вызвать взрывотехников из ФСБ. Они приехали бы с роботом, которого оперативники звали Васей. И тот из водяной пушки разрушил бы адский механизм.

Васей управляет фээсбешник в специальном костюме, защищающем от осколков. Робот катится на колёсах к лимузину. Люди уже эвакуированы из офиса. Кругом стоит оцепление. А перед этим опытная мудрая овчарка среагировала на взрывчатку. Потом собаку увели за забор. Удар пушки — и всё в порядке. Живы ребята, и цел генерал…

Стоило лишь нагнуться… Да, Озирский виновен в случившемся. Но у него отсутствует субъективная сторона преступления. Злого умысла он не имел. За беспечность, за головотяпство директор агентства, само собой, заслуживает наказания. Но это — другая статья. Пусть судят именно за это. Протоколы он подпишет. И на суде себя признает виновным. Но только в том, в чём он действительно грешен. Вешать на себя чужие «подвиги» Озирский не станет.

— Что ж отрицать, если факт налицо?

Андрей отвечал на этот вопрос не один раз, но задавали его чины ниже Горбовского. Показания фиксировали, и Озирский их подписывал. Следователи из ГУВД и УФСБ никаких мнений не высказывали. Они просто допрашивали задержанного. Обвинения Андрею предъявили одиннадцатого октября, до истечения десятидневного срока, хотя по президентскому указу его могли продержать месяц.

Именно то обстоятельство, что Андрей Озирский имел к Антону Ронину претензии весьма серьёзного характера, считал его своим личным врагом, играло главную роль. Более того, откуда-то стало известно, что Озирский собирался поручить убийство Ронина, тогда ещё полковника, нескольким своим сотрудникам.

Это позволило сработать обвинение добротно, гладко, без натяжек и серьёзных огрехов. Разрушить построенную следствием схему могло лишь чудо. Например, появление «настоящего убийцы» — как в случае с доктором Груздевым из культового сериала.

И такой человек нашёлся. Вернее, он был задержан полицией штата Майами в США. Майкл Саймон сообщил его имя — Алексей А. Зубец. Через некоторое время с Озирского были сняты все обвинения. Но тогда никто не знал, что будет через десять дней. Одиннадцатого же числа генерал Горбовский говорил с Андреем, как с зэком. И обращение на «ты», раньше дружеское и тёплое, звучало в его устах пренебрежительно, едко.

Андрей заметил это, но сделал вид, что всё остаётся по-прежнему. Пока суд не назвал гражданина Озирского преступником, он сохраняет свои права.

— Не припомню случая, чтобы ты отступил от задуманного…

Горбовский нервно закурил, уронил зажигалку, чуть не смахнул локтём лампу со стола.

— Не аргумент, Захар Сысоевич. Много народу восклицает: «Я его порежу, парашу!», но это не даёт права брать человека под стражу, даже если тот, другой, погибнет. Я ни в коем случае не утверждаю, что нежно обожал Ронина всё время или не знал о его существовании…

— Да ты бы хоть постыдился!

Горбовский очень волновался, и потому заговорил неверно, на украинский манер, путая предлоги и падежи.

— Час оставался до взрыва, даже меньше. Ты знал, что человек должен погибнуть. А сам смеялся с него! Паясничал, кривлялся, даже не усовестился ни на минуту. Сердца у тебя нет!

Захар раздавил еле начатую сигарету. Озирский вздрогнул, как от удара.

— Когда это я смеялся над ним? Не было такого. Это уже туфта.

— Туфта, говоришь?…

Горбовский подался вперёд, навалился грудью на стол. Не глядя, поднял трубку загудевшего телефона, бросил её обратно на рычаги. Световой круг от лампы на высоком потолке колыхнулся.

— А кто стихи читал, про Онегина? Как он выходил из уборной? У меня свидетели есть. Если потребуют доказать, докажу.

Горбовский отодвинулся вместе с креслом к стене, начал бесцельно перекладывать бумаги на столе. А Андрей неожиданно хмыкнул, представив родную хату Захара в Скадовске, под Херсоном. Южный дворик, увитый виноградом, грецкий орех, камыши за забором, зелёную дощатую будку сортира. Из неё лёгкой походной выходит Евгений Онегин — в «боливаре»* и в перелине…

— Чего лыбишься, ехидна?! — Горбовский говорил укоризненно, со слезами в голосе. — Весело? Что ты с человеком сделал, знаешь? Он, даже если выживет, может овощем остаться навсегда. Родных и близких не узнает, ходить будет под себя. И семья его света белого не увидит. Дочку его, Генриетту, замуж никто не возьмёт, потому что она отца не бросит. Весь век прокукует около паралитика. Ему всего сорок семь лет было! И не пузан какой-нибудь паркетный… Такого спортсмена ещё поискать! Нормы выполнял, как молодой парень. А как с макиварой* работал! Никто так не мог. Для чего человек здоровье берёг, для чего книги читал? Для чего, наконец, дачу строил?…

— Сысоич, я не хотел его гибели. И знаю, кто такой Ронин, не хуже тебя. Мы вместе жили в Ольгино летом. Ты ещё забыл, как замечательно он готовил.

— Вот-вот! И так сплошное дерьмо кругом — ни одного нормального мужика. Так ещё последних уродуют… Я покрывал тебя, выгораживал, поручался за вашу контору, а теперь мне всё это припомнили. Из Москвы только что звонили…

— Сысоич, я не считаю автомат калькулятором для окончательных расчётов. Эмоциональные выпады позволял себе — не скрою. Но не более того. Знаю, что это Николаев наплёл тебе про стихи. Охранники — ребята простые, внимания на такое не обратят. И ты своего любимчика среди прочих не спрячешь.

Озирский хотел курить, но не собирался просить «дымка» у Захара. Ждал, когда тот догадается сам.

— Бери. — Захар догадался.

Он протянул Озирскому пачку сигарет «Данхилл», приберегаемую для особо торжественных случаев. Обычно генерал довольствовался «Кэмелом» или «Винстоном».

— Благодарю.

Андрей наклонился к зажигалке Захара, расслабился и жадно затянулся. Горбовский раскрыл папку, занялся чтением сводок. Время от времени он поигрывал пальцами по клавиатуре компьютера. А Озирский слушал, как шелестит за окнами дождь, как звенят на Литейном трамваи.

Это был обычный вечер — один из десятков, даже сотен подобных. И удивительно, что сейчас Андрею придётся идти в камеру, а не ехать в Ульянку или на Фонтанку. Он будет ужинать из алюминиевой миски, а чай пить из эмалированной кружки. Подадут ужин в «кормушку» — окошечко на двери. Его порцию брезгливо скинул с половника, к чему Андрей так и не мог привыкнуть. А после отбоя — очередная бессонная ночь…

Под окнами «заойкала» сигнализация автомобиля. Захар снял очки, закрыл папку, сложил поверх неё руки.

— Ну? О чём думаешь? Может, Марину вызвать с чайком?

— Не нужно, Захар Сысоевич. Мне в камере чаю дадут. Даже чифирьку — если захочется. Изольда Кимовна классную передачу прислала.

— А-а, ясно. А то думаю — откуда чифирь? Значит, отказываешься? А кофе? У меня «Фолджерс» есть.

— Спасибо, но я сейчас нуждаюсь не в возбуждающих, а в успокаивающих средствах. А думаю вот о чём…

Андрей жадно курил уже вторую сигарету. Сигнализацию внизу выключили, но немедленно заверещала другая. Видимо, ливень заливал глаза прохожим, и они натыкались на автомобили.

— Ронин просил меня показать источник на Серебристом бульваре. Днём туда очередь стоит. Там вода очень чистая, говорят. Сам я не пробовал. Теперь жалею, что просьбу не исполнил.

— Да, я слышал, что там источник этот сам вдруг забил. Бабки, конечно, святым его называют, — подтвердил Захар. — Да, Андрей, как тебе сидится? Скажи, если есть проблемы.

— Да нормально сидится, Захар Сысоевич. — Озирский посмотрел на генерала ожившими глазами. — Компания вполне приличная, не шантрапа.

— На Литейном шантрапа не чалится. За редким исключением, — добавил Горбовский.

Ему очень хотелось кофе. Но, раз Озирский отказался, генерал не стал кофейничать при арестованном.

— Итак, ты утверждаешь, что смерти Ронина не желал. Но его роль в октябрьских событиях девяносто третьего года тебя явно не умиляла. Ты часто называл Антона Александровича палачом, карателем и прочими нехорошими словами.

— Николаев прав — я Ронина так называл, — согласился Озирский. — Но это не означает, что мину к днищу «мерса» примагнитил тоже я. Мы с Антоном обменялись мнениями по поводу октябрьских событий, причём в присутствии Александра Керимовича. Я амнистирован Думой в числе прочих участников восстания. У Генерала — своя правда, у меня — своя. И обе имеют право на существование. Мы начали отношения с чистого листа. И что я там раньше говорил про Ронина, пусть в прошлом и останется. Кто много говорит, тот мало делает. Тебе ли не знать об этом? Клянусь своими детьми, своей жизнью, памятью матери — четвёртого октября я на Ронина не покушался. И — точка!

— Но ты говоришь, что знаешь, кто хотел устранить генерала. — Захар разглядывал остро отточенный карандаш, думая о своём. — Кто это?

— Алексей Зубец. Сын того самого психиатра, который вместе с физиком Олегом Лохвинским разработал биогенератор. Его испытывали на пациентах больниц и поликлиник — без их согласия. Генератор маскировался под аппарат для снятия энцефалограммы. В результате этих варварских экспериментов погибло около десяти человек. Вполне возможно, что жертв было больше — просто мы о них не знаем. Но убийство старшего следователя Квинта, совершённое его отцом, долгое время было на слуху и в Москве, и здесь. Припоминаешь, Сысоич?

— Ещё бы!

Горбовский рисовал на календаре разные геометрические фигуры, то и дело поглядывая на часы. Андрей понял, что генерал кого-то ждёт. И предполагаемый визит связан с делом Ронина-Озирского.

— Евгений Михайлович слишком близко подобрался к разгадке серии убийств, совершённых не кем-то посторонним, а любящими родственниками жертв. Убийцы находились в состоянии транса, близком к гипнотическому. Невольные преступления совершались по ночам, а утром люди ничего не помнили. Мы прозвали их «лунатиками». Под этим названием была разработана операция. В ней должен был участвовать Всеволод Грачёв. Но потом его ранили, и Ронин стал работать со мной. У Александра Николаевича Зубца, вернее, у тех, кто за ним стоял, были грандиозные планы. В частности, в нескольких странах учёные работали над созданием этнического оружия, которое должно поражать людей определённой национальности. Тогда никакая шальная пуля не страшна. Оружие само выберет, кого уничтожить, а кого оставить в живых…

Сейчас Андрею очень хотелось спать, но время отбоя ещё не наступило. А потом придётся опять ворочаться всю ночь.

— Сысоич, ты можешь материалы по этому делу взять в Москве. Они там есть. Я убеждён, что акция в Старой Деревне носила характер кровной мести. Ведь Александр Зубец был убит в Каире лично Рониным. Мы проделали большую работу. Припёрли врача-вредителя к стенке. Для этого пришлось ехать в Египет. Антон встретился с ним в одном из столичных отелей. Зубец-старший был чересчур откровенен. Потом оказалось, что он хотел на прощание ввести Антону смертельную дозу какого-то сердечного препарата. Какого именно — не знаю. Ампулы изъять не удалось. Там были три телохранителя. Они тоже погибли. У Антона не было другого выхода. Олег Лохвинский внезапно появился в номере и всё увидел. Его тоже пришлось ликвидировать. Сысоич, Зубец первым придал беседе характер смертельной схватки. А Ронин не привык проигрывать. Он забрал с собой дискеты с ценнейшей информацией о деятельности подпольных лабораторий и покинул отель…

— А где сын Зубца сейчас? — спросил Горбовский. — За границей, конечно?

— Ещё бы! Скорее всего, он в Штатах. И чем быстрее Алексей попадётся, тем скорее я отсюда выйду. Можно связаться с Саймоном и узнать, как двигается дело. Кстати, Ронин мне говорил, что работу по «лунатикам» с тобой согласовывал…

— Дело курировал Петренко, — быстро ответил Захар. — Я знал о нём только в общих чертах. Просто наложил резолюцию, что не возражаю против твоего участия. А так у меня своих проблем хватает.

Горбовский убедился, что Андрея не поймать на неточностях. Дело «лунатиков» он знает в совершенстве. И будет держаться избранной линии, пока не поймают Алексея Зубца. А до этого блаженного часа постарается выйти на подписку о невыезде или под залог. Андрюшка сейчас богатый. Денег на взнос и на адвоката у него хватит. Хотя, конечно, в первую очередь он будет защищаться самостоятельно.

— Ты уверен, что Зубец-младший хотел убить вас обоих? — поинтересовался генерал. — Это только домыслы, или есть реальные факты?

Захар в очередной раз утихомирил телефон. Озирский вёл себя настолько лениво, безразлично, что у генерала пропал азарт. Захотелось отдохнуть немного, а потом пообщаться с другими людьми. Возможно, те скажут про Андрея куда больше него самого.

— Алексей Александрович нас не предупреждал. Но мне немного знакомы нравы, царящие в их среде, — пояснил Озирский. — Да и тебе, думаю, тоже. Сын знал, что отца убил Ронин. В Египте мы были вместе. Сообща работали по делу — до и после. Я, несомненно, тоже подлежал уничтожению — и как соучастник убийства Александра Зубца, и как много знающий человек. Ронин действовал в целях самозащиты. Но Алексей Зубец это во внимание не принял. У них погибли пять человек — два босса и три охранника. И с нас они хотели взять столько же. Получили сведения, что «мерс» пойдёт с пятью пассажирами, и заминировали его. То, что всё произошло именно четвёртого октября, объясняется просто. Антон в тот день приехал в Питер. И люди Зубца этим обстоятельством воспользовались, чтобы застать нас вместе. Они не могли предугадать, что мне позвонят из немецкого консульства. Появление родственницы Аркадия Калинина спасло его. Никто заранее эту встречу не планировал, кроме Провидения. Люди Зубца поняли, что пассажиров в лимузине становится всё меньше. И тогда они взорвали «мерседес»…

— Гладко, гладко, — согласно покачал головой Горбовский. — Но, признайся, подозрительно. Четвёртое октября. Ты обещал расправиться с Рониным именно в этот день. Кроме того, взрыв прогремел в шесть часов вечера. Именно это время ты планировал для осуществления возмездия. Постой, постой! — Захар увидел, что Андрей хочет возразить. — Сейчас опять по Саньке Николаеву проедешься — что стукач он и подонок. Но это же всё правда! Ты ведь посылал его прикончить Ронина? Вернее, требовал соблазнить его дочку, чтобы отцу аукнулось…

— Странно, почему наш законник сразу в милицию не сообщил, услышав такое предложение, а ждал до взрыва? За недонесение привлечёшь его, Сысоич?

Озирский сам удивился тому, как он говорил — весело, легко, будто не следственном изоляторе сидел, а в ресторане.

— Как же это он так — знал и молчал?

— Знал? — Захар Сысоевич не ожидал такой лёгкой победы и потому даже опешил. — Андрей, что же получается? Ты собирался делать вот это самое, о чём я сказал? Девчонку-то за что? Разве она за отца отвечает? Зачищал Ронин Пресню — не скрою. На то были приказ и указ, и ещё куча всяких документов. Но Генриетта не должна расплачиваться за игры политиков. И поэтому…

— А я пошутил, — нахально округлил глаза Озирский и пощипал бородку. — Решил проверить, доложит ли Сашок в органы. Но он не доложил, пока не грохнуло.

— Он не верил, что ты на такое способен, — вскинулся Горбовский. — И решил зря шум не поднимать. А когда трагедия произошла, примчался ко мне сам не свой. Винился в том, что не обратил моего внимания раньше. Хотел лично спасти Ронина. Специально весь день был возле него…

— Был, не отрицаю. Сысоич, ты можешь мне с Сашком «очняк»* дать?

— К следователю обращайся — это его епархия, — отмахнулся Горбовский.

Они с Андреем глядели друг на друга воспалёнными от бессонницы глазами. В их зрачках вспыхивали электрические искры.

— Зачем тебе «очняк» потребовался? Отношения выяснить или поговорить по делу?

— Поговорить по делу, — с готовностью сказал Андрей и хлопнул ресницами.

Горбовский вылез из-за стола, прошёлся по кабинету, ослепляя арестанта мелькающими лампасами. И вновь вспомнился Ронин — в генеральской форме, в тонированных палевых очках с золочёной оправой. Он стоял на крыльце особняка в Ольгино. Не по-осеннему высокое, синее небо сияло над его головой. Плыли пепельные облака, и вечернее солнце светило сквозь сильно поредевшие кусты и деревья в саду.

Антон, осенний по рождению, был словно соткан из разноцветной листвы, далёких дымов, нежаркого, ласкающего солнца. Вот он возникает в дверном проёме, сверкая пуговицами и шитьём на форме. Над фуражкой Антона прилежно поработал мастер. У неё потрясающий фасон, филигранное исполнение. У Ронина вся одежда — что форменная, что цивильная — скроена ладно, сшита добротно и вместе с тем изящно.

Другого генерала на примерку фуражки не загонишь. Адъютант бегает в мастерскую, и все пожелания заказчика передаёт на словах. А Ронин лично прибыл голову обмерять. Заодно поучился делать фуражки, постарался освоить технологию. Внимательно наблюдал, как фуражечник стряпает заготовки — козырьки, околыши, фетр; а потом шьёт.

Через час после феерического появления в саду, сверкающем бриллиантами капель после недавнего ливня, генерал Ронин превратился в обугленный кусок мяса. Его прекрасная форма погибла в огне. Лучше бы он красиво ушёл из жизни, а то ведь действительно останется овощем…

Андрей тупо смотрел на сияющие ботинки Горбовского, и только с третьего раза услышал его голос.

— Ты оглох, что ли?… По какому вопросу хочешь «очняк» с Николаевым? Я знаю — ты молчать умеешь. Можешь не говорить — твоё право.

— А мне нечего скрывать…

Андрей поднялся, потому что стоял Захар. Тот отметил, что веки арестанта налились гипсовой тяжестью, как всегда бывало в минуты яростной борьбы с собой. Когда надо было обуздать себя, укротить, заставить чувства подчиниться разуму. Горячий нрав Озирского превращал эту борьбу в страшную пытку. Но иначе поступить Андрей не мог — не имел ни права, ни возможности.

— При первом допросе я заявил, что инициатива ехать отдельно от Ронина принадлежала не мне. А ведь именно на этом факте стоится всё обвинение. Якобы я то ли сам заминировал автомобиль, то ли приказал кому-то это сделать. А после, под благовидным предлогом, отказался ехать в этой машине. Я отправил Ронина вместе с водителем и охранником на верную гибель. Чтобы усыпить бдительность генерала и самого Николаева, этой же машиной в город поехал Аркадий Калинин. Уж им-то я ни при каких обстоятельствах пожертвовать не мог! Кстати, благодарю, что хоть его не посадили!

Озирский смотрел на Захара, а на оконное стекло, на размытые дождём огни на улице. Но спасительные слёзы не приходили. Глаза драло, словно туда насыпали песку.

— Так вот, по версии следователя, сцена встречи Аркадия с тётей Тосей, его родственницей, была подстроена специально. Надо было дать Калинину возможность избежать страшной участи, не вызвав подозрений. Как только Аркадий покинул лимузин, пересев на трамвай, раздался взрыв. Этому можно было и поверить, если бы не одно обстоятельство…

Лицо Андрея теперь было похоже на белую страшную маску с бородкой, и эта маска говорила.

— Я заявил следователю, что обязательно поехал бы в «мерсе», а с немцами поговорил бы по мобильному, из салона. Но мне помешал сесть в ту машину именно Александр Керимович Николаев! Он и никто другой был категорически против того, чтобы четвёртого октября, в шесть часов вечера я был рядом с Антоном Рониным. Вероятно, он не верил в наше примирение. Счёл, что я просто хочу ввести генерала в заблуждение. А потом обязательно нанесу удар. Из-за этого и потребовал, причём в ультимативной форме, ехать с ним, в джипе «чероки»…

— Санька потребовал? — Горбовский поднёс два пальца ко лбу. — Погоди-ка… Да-да, следователь вызывал его, спрашивал об этом. Из ФСБ товарищ тоже присутствовал… Но Санька утверждал, что ты сам решил ехать в город не с Рониным, а отдельно. Под тем предлогом, что в «мерседесе» слишком тесно. Да и задержаться тебе ненадолго потребовалось — как раз из-за тех немцев. Я согласен, с клиентами можно было поговорить из машины. Саньке тоже об этом сказал. Он возразил: «Не хотел Озирский вести переговоры при всех. Мало ли, какие деликатные вопросы могут быть подняты. Поэтому решил говорить из офиса, а потом догонять «мерседес» на джипе. Пётр Ясаков как раз собирался заправляться на колонке «Петросервиса» в Старой Деревне…»

— Это он будет отрицать до последнего, — уверенно сказал Озирский. — Иначе рассыплется всё обвинение. А бывший прокурор знает, что это значит.

Андрей завёл руки за спину, к чему приучился в последние дни. Сцепил пальцы, потянулся. Захар открыл жужжащий, новомодный замок сейфа, кинул туда папки, собранные со стола. Потом захлопнул бронированную дверцу, и на его пальце сверкнуло обручальное кольцо.

— Если Сашок признается, то выйдет, что он — сообщник террориста. Приехал рано утром четвёртого октября в Ольгино, весь день не отходил от нас с Рониным ни на шаг. Своё странное поведение мотивировал тем, что спасает Антона от меня. Смешно. Хотя бы потому, что Ронин — профи высшего класса, а Сашок только что стал ходить после странного покушения в июне. Уж как-нибудь Ронин сумел бы защититься и без Сашка! Ты согласен? Мы оба — каратисты, стрелки; владеем холодным оружием. Колоть Ронина отравленной иглой я никогда не стал бы. Сысоич, я знаю, ты любишь Николаева — с тех пор, как он был Минцем…

Андрей вдруг заметил, какое у генерала измятое и дрожащее лицо, ему стало пронзительно жаль бывшего начальника.

— Я ценю твои чувства, но не хочу, чтобы Николаев держал тебя за идиота, выставлял на всеобщее посмешище. И не прошу отпускать меня. Буду сидеть, сколько нужно. Моя доля вины пусть со мной и останется. Но я требую, чтобы были соблюдены все формальности. И ложные показания Николаева были признаны ложными. Я готов подвергнуться проверке на детекторе лжи. Снова и снова заявить под присягой, что насчёт октябрьских событий с Рониным объяснился. Я больше не считал его своим врагом, и смерти ему не желал. И дата покушения была выбрана Алексеем Зубцом совершенно случайно. Бывают же роковые совпадения, и это — одно из них. Меня нужно судить за халатность. Я не проверил автомобиль при выезде с охраняемой территории агентства. Именно потому, что она охраняемая! Да, я ругал Ронина последними словами в присутствии Николаева. Заявлял, что расправлюсь с ним четвёртого октября, в шесть часов вечера. Даже предлагал Сашку помочь мне… Я и не скрываю этого. Но ведь тогда ничего не случилось. А потом случиться и не могло.

Захара словно током тряхнуло. Даже зная нрав Андрея, он не ожидал такой откровенности.

— Я признаюсь в том, что действительно имело место, — продолжал директор агентства. — Но никогда не наговорю на себя, и другим не позволю. Это были только слова, понимаешь? Никакой серьёзной подготовки я не вёл. Напился, вспоминая погибших в те дни, и стал мести пургу. Если бы я действительно готовил покушение на Ронина, об этом никто не знал бы. Справился бы и без Николаева. Для меня выследить полковника и ликвидировать его не составляло никакого труда. Это если бы я хотел. А трепался, чтобы спустить пар, потому что молчать уже не мог. На самом деле, не было нужды просить Сашка соблазнить дочь Ронина. Я и сам был в состоянии это сделать. Она ведь меня тогда не знала. И вообще, Сашок никогда и никому не помог. Он всегда только мешал. Он — пустышка, резонёр и бездельник. Но тебе сумел пустить пыль в глаза. Этой способности у него не отнимешь. Только это — пороки плёвые, невинные по сравнению с другими. Он — подлец, стукач, исподтишник. Короче, худая баба.

— Это — твоё мнение, — вставил Горбовский, вытирая пот со лба.

— Я знаю, Сысоич, что о вкусах не спорят. Но ты спрашиваешь, а я отвечаю.

Андрей говорил тихо, почти шёпотом, но с такой силой и страстью, что Горбовский почувствовал себя прижатым к сейфу невидимым прессом. Он не отвечал на гудки селектора, на звонки телефонов, потому что просто не слышал их. В безвоздушном, тёмном пространстве кабинета были только он и Озирский.

— Допускаю, что Николаев действительно боялся за Ронина. Впрямь поверил в мои нехорошие намерения. Пытался не оставлять нас одних в тот день. Хвалю от всего сердца. Но почему, в таком случае, он отрицает, что я сменил «мерс» на джип, уступая его уговорам? Вот для этого мне и нужен «очняк», Сысоич. Я должен выбить из Николаева правду, если «следак» на это не способен. Будь Сашок заинтересован лишь в установлении истины, он не отпирался бы от очевидных фактов. Выдал бы всё так, как было — лишь бы разобрались быстрее. Я не знаю, что конкретно движет Николаевым, когда он лжёт тебе и следователям. То ли страх, что его признают сообщником, то ли желание засадить меня за решётку. Между прочим, я называл имя свидетеля — автомеханика Александра Александровича Пигузова. Он обслуживал парк наших машин как раз в то время. Находился в ремонтной яме под микроавтобусом «Каравелла». Он мог слышать…

— Допрошен! — перебил Горбовский, поправляя форменный галстук перед тёмным оконным стеклом.

Генерал смотрел на складки штор с преувеличенным вниманием, потому что не мог обернуться и взглянуть в лицо Озирскому. Тот уже давно убедил Захара в своей правоте, как убеждал всегда. Но согласиться с ним означало плюнуть в лицо самому себе и своему ведомству, запятнать милицейский мундир. Получается, взяли невиновного человека, арестовали его официально, предъявили подрасстрельные статьи.

— Допрошен твой Пигузов. Он действительно находился в гараже и слышал, как ты разговаривал с мужчиной, голос которого был ему незнаком. Тот человек очень просил тебя не ехать в Питер на «мерседесе» с генералом. Следователь вывел Пигузова в соседнюю комнату, а потом пригласил Николаева. Дал возможность свидетелю услышать его голос…

— Ну и как? — усмехнулся Озирский.

— Пигузов голос опознал. Но он ведь может и ошибаться! Тем более, мужичонка он пьяненький, ушибленный, нервный. Короче, особого доверия не вызывает.

Захар поймал бешеный взгляд Андрея и поспешил смягчить тон беседы.

— Впрочем, это не повод для того, чтобы сомневаться в его показаниях.

— У Сан Саныча сын летом погиб под Шатоем. Это — в южной Чечне, в горной её части. Поэтому Пигузов и пьяненький, и ушибленный. А до тех пор он был классным механиком. К нему многие «крутые» записывались на приём — чтобы «тачку» довёл до блеска. Недееспособным Пигузова не признали. Значит, следователь может ему верить. Да, Николаев знает о показаниях Сан Саныча? Чем он их объясняет?

— Знает. И объясняет просто. Вы элементарно договорились с механиком. Ты сам назвал его фамилию, объявил единственным свидетелем вашего разговора в гараже агентства…

Захар заметил, что губы Андрея сделались ещё тоньше. Потом они побледнели до голубоватого оттенка. Генерал вспомнил, что этот человек был ранен в сердце. Надо кончать разговор, который продолжался вместо получаса — полтора. Так можно далеко зайти. Ведь Озирский — уже не коллега, не подчинённый, даже не частный сыщик. Он — арестованный, заключённый СИЗО. Вполне возможно, будущий подсудимый. Но пренебрегать мнением Андрея нельзя. И поэтому генерал Горбовский шагнул вперёд, положил руки на плечи бывшего майора.

— Андрей, я безропотно отвечаю на твои вопросы, чтобы тебе же помочь. Твои аргументы «плачут», согласен? Как говорил капитан Жеглов: «Это — не свидетели». Пигузова ты мог заинтересовать — запугать или подкупить. Я не говорю, что ты сделал это. Но механик — слабое звено в цепи твоей защиты. Тот же Глеб Егорович считал, что единственным и неповторимым свидетелем убийства является сам убийца. Он, и только он может помочь снять подозрения с невиновного. В твоём случае, таким человеком является Алексей Зубец.

— Сысоич, а если его не поймают, мне в зону идти?

Озирский смертельно устал. Он хотел сесть, но не мог, потому что стоял генерал.

— Молчишь? — Андрей невесело рассмеялся. — Ты знаешь меня восемь лет. Ответь лично, от себя — веришь в то, что я преступник?

— А ты не соображаешь разве? — дёрнул щекой генерал. — Если говорю об Алексее Зубце, значит, верю. Я нуждаюсь в нерушимых доказательствах, в фактах, которые смогу привести в твоё оправдание. И вот тут мне не всё ясно…

— Я могу помочь? — участливо спросил Озирский.

— Конечно, можешь.

Захар чувствовал, что ещё один подобный разговор он сегодня не вытянет. Но знал — должен вытянуть, чтобы потом спать спокойно.

— Например, ты утверждаешь, что Николаев хочет тебя посадить. На каком основании ты делаешь такой вывод? Может, поделишься со мной, старым пнём? Для чего ему тебя сажать-то? Надеюсь, что ответ уже готов…

— Готов, — спокойно согласился Андрей. — Сверх того, я поведаю, почему Николаев год назад ничего не сообщил в органы, а сейчас сподобился. Вопреки твоему мнению, я не хочу мазать его одной чёрной краской, как измарал меня он. В девяносто четвёртом году ещё не произошло того события, которое настроило Николаева резко против меня.

— И какое это событие?

Захар уже хотел вызвать секретаря с двумя стаканами чаю, но не решился прервать выжигающий душу разговор. Нужно всё закончить, и уже тогда выпить чайку. Но Андрей точно не согласится составить компанию — до тех пор, пока не будет оправдан.

— Двадцать второго июня этого года Николаев приехал в офис. Мы справляли поминки по моей матери. Как водится, повздорили за совместным распитием спиртных напитков. Мы тоже живые люди. Очень крепко повздорили, смею заметить. А когда Сашок возвращался домой, на него было совершено нападение. Это случилось у самого его дома. Итогом стали пять ножевых ранений. Учитывая отнюдь не ласковое прощание, Николаев решил, что убийцу подослал я. И вот тут он меня совершенно возненавидел. Сразу заявляю, что никакого отношения к нападению не имею. Иначе Сашок давно отдыхал бы на Южном кладбище. Я таких халтурщиков никогда не посылаю. Думаю, что это — дело рук не господ мафиозного окраса. Им Николаев не интересен. Кто мог искромсать Сашка ножиком и оставить в живых? Я сперва решил, что какая-то девица отомстила за поруганную честь. Удары наносились женщиной, ничего не смыслящей в подобных делах. Скорее всего, она находилась в крайне возбуждённом состоянии. Николаев говорит, что знает имя преступника, но никогда его не назовёт. Должно быть, мне он тоже знаком. Ведь, по мнению Сашка, я мог его подослать. Пока теряюсь в догадках, кому это потребовалось. Я не знаю, как там всё у них было. Предъявлялись ли Сашку какие-то претензии? Или на него просто напали из-за угла? Вот он и решил отправить меня в места не столь отдалённые, пусть по другому делу. Тебе достаточно?

— Не совсем.

Горбовский расстегнул китель, скинул его, повесил на спинку вертящегося кресла. Только что в кабинете было прохладно, даже зябко. И вдруг опять, как в начале разговора, пот потёк за ворот рубашки.

— Из-за чего вы поругались с Санькой, когда выпивали?

— А он тебе не рассказал? — криво ухмыльнулся Андрей. — Я ведь тогда прятал чеченского террориста. Сашок не мог умолчать об этом.

— А-а, сына Эфендиева! Да, Санька говорил о нём. Это сразу после Будённовска было, а парень участвовал в рейде?…

— Участвовал. Но, говорит, никого не убивал там. Сысоич, пусть его другие службы ловят. А я этим заниматься не стану. Тогда Мохаммад был мне нужен — для поездки в Каир, к Зубцу. Египетскую часть операции он буквально вытянул на себе. Без него мы бы Зубца даже не обнаружили. Долгая история, но вкратце так. Николаев грозил сообщить Ронину, что Мохаммад — чеченский боевик. Я просил не делать этого, иначе сорвётся вся операция. Антон выправлял Мохаммаду документы для выезда за границу. Разумеется, не зная, что тот находится в розыске. Потом я всё рассказал Антону, и он понял меня. Во-первых, дело «лунатиков» было для нас тогда превыше всего. Во-вторых, как сказал Ронин, нельзя подходить к действиям, совершаемым на войне, с мерками мирного времени. Да, налёт на Будённовск — преступление! А налёты на чеченские города и сёла — героическая борьба за целостность страны. Эти боевики требовали не валюту и наркотики, а прекращения войны. И всё. Эти террористы были идейными…

— Я сейчас дискутировать на сей счёт не стану…

Горбовский вспомнил вдруг, что вечером должны позвонить жена и старший сын. Да они, конечно, и звонили, но глава семейства раз двадцать бросал трубку. Теперь он горько пожалел об этом.

— Получается, ты хотел убить Саньку, чтобы он не выдал Мохаммада Эфендиева властям?

— Скорее всего, чтобы он не сообщил Ронину о занятиях нашего будущего гида. Тот согласился нам помочь, и блестяще выполнил это. Николаев и тогда уже бурно переживал за Ронина. Как бы тот не лишился погон за то, что помогал преступнику бежать из страны…

— Похоже не правду. — Горбовский плавно соединил ладони. Кончиками пальцев коснулся лба. — Но я считаю, что ты должен был сообщить о террористе. Ты хороший товарищ, но плохой гражданин.

— И пусть люди дальше гибнут, Сысоич? Впрочем, хоть горшком назови. Только осуждать-то надо не меня, а тех хапуг на блокпостах, что пропускали боевиков к Будённовску. Ходили даже слухи, что они ехали в Москву, да денег на взятки не хватило…

Андрей полыхнул зеленью своих выпуклых глаз, как в их лучшие дни. Горбовский прижал локтём сердце — впервые в жизни жгучая боль пронзила левую руку. Потом она ушла под лопатку, оттуда — в поясницу. Нужно закругляться, и сразу же ехать домой, на Морскую набережную. Стоит отменить запланированную встречу, несмотря на то, что готовился к ней целый день.

— Не все могут вытащить сына-срочника из поезда южного направления, и потому согласятся со мной. Война неправедна, преступна, и нужно её кончать. Прости, но ты меня разозлил, — опустил ресницы Андрей.

Захар тупо смотрел на его жёсткие, очень длинные пальцы, на пробитые гвоздями ладони. На грудь, где под верблюжьим поношенным свитером остался след от ожога, оставленного чугунным утюгом. И там же был шрам от раны в сердце. Зачем Андрей вообще сидит в камере? Он не может быть виновен во взрыве автомобиля с генералом!

Горбовскому представились отвратительные пиявки в стеклянной трёхлитровой банке. Бабка Захара именно так и лечилась от варикоза. В её хате, в Скадовске, всегда стояла наготове ёмкость с водой, где шевелились эти гадкие чёрные твари. И всегда, в самые трудные минуты жизни, Захар вспоминал этих пиявок.

Он должен освободить его своей властью, и никто не посмеет возразить. Андрей намекает на историю с Сысоем. Здесь крыть нечем. И даже никак не обидеться — на Озирского вообще трудно разозлиться. Он ни в чём не виноват — дело ясное. И Санька Николаев заблуждается. Надо будет сказать ему об этом при встрече…

— Андрей, хочешь, я тебя отпущу? — по-детски спросил генерал. Как будто они играли во дворе, а родители позвали их ужинать. — Позвоню «следаку» по внутреннему. Он изменит меру пресечения. Ты ведь не удерёшь — я знаю. Хоть и загранпаспорт у тебя есть, и жена во Франции…

— Она сейчас на Фонтанке, — сообщил Озирский, пожевав нижнюю губу. — Только не надо портить себе карьеру, Сысоич. Скоро меня и так выпустят. Сердце чует, понимаешь? Я сделал всё, что мог. Выложился на полную катушку. Совесть моя чиста. Нужно немного отдохнуть от работы. И камера для меня — санаторий. Не звонит никто, не дёргает — хай лайф! Захар, ты добра мне желаешь, но в Москве тебя за такое не похвалят. Станут опять ставить на вид использование служебного положения в личных целях. Сысоич, езжай домой, — взволнованно продолжал Андрей. — Ты весь застывший какой-то. Отдышись, прими валидол. Обо мне не думай, умоляю. Ты поверил, и мне полегчало. Когда возьмут Зубца, тогда и освободишь — по закону. И в министерстве отчитаешься, как полагается. Кончай работать, не сжигай себя…

— Возьмут? А когда его возьмут-то? — Захар чуть не сплюнул на пол. — Ты как хочешь, а я завтра со следователем разберусь. И пусть инициатива по изменению меры пресечения будет исходить от него. Всё, молчи! — Горбовский окончательно очистил стол, схватил китель, просунул руки в рукава. — Ты как, сам заснёшь? Или врача прислать с уколом?

— Постараюсь сегодня обойтись своими силами, — Андрей смотрел на Захара тепло, открыто, как прежде. — А что касается Зубца, то он сейчас тоже нервничает. И потому может наделать много ошибок. Он очень любил отца, сильно зависел от него. Кроме того, не забывай, что в руках Саймона — ценнейшие сведения по их организации. И Майкл не замедлит ими воспользоваться. Да, он знает, что я сижу?

— Понятия не имею. От меня точно не знает, а от других вполне мог услышать. Андрюшка, не надумал чайку попить?

Захар шевельнул онемевшим левым плечом, на котором даже не чувствовал погона.

— Да нет, спасибо. Я и так задержал тебя.

Андрей набрал в грудь воздуха, будто хотел надышаться впрок.

— Не переживай, Сысоич, сам лечись. Я бы на твоём месте больничный взял и сердечко проверил. Пошаливает ведь? А? Если честно?

— Пошаливает.

Горбовский нажал кнопку под столом и закусил губу, стараясь лишним движением не тревожить сердце. Вспомнил, что ему почти сорок шесть лет. Но до сегодняшнего дня Захар Горбовский плохо представлял себе, где именно находится главный мотор его организма.

Когда генерал открыл глаза, Андрея напротив не было. Он бесшумно ушёл с милиционером. И Захар не мог вспомнить, говорил ли он что-нибудь на прощание. Кажется, Андрей пожелал давнему другу спокойной ночи.

Горбовский словно разучился говорить. Он вызвал секретаря звонком, показал палец. Это означало просьбу принести один стакан чаю. Но насладиться тишиной и покоем генерал не успел. Как только пальцы привычно ухватились на чеканную горячую ручку подстаканника, снова заглянула Марина Цветкова, хотя обычно она связывалась с Захаром по селектору. Гладкие волосы секретаря блестели, будто смазанные маслом.

Всё-таки нужно было Андрея о жене спросить, о детях, о мачехе с отцом. И внук у Андрюшки есть — это же чудо! Но, с другой стороны, подобные разглагольствования выглядели бы издевательскими. Человек в тюрьме сидит, а ему душу травят!

Теперь и перед Ликой придётся извиняться до утра. Сам сагитировал их с Лёнькой съездить в компьютерный супермаркет «ASCOD», в начало Каменноостровского проспекта. Сын свою «девятку» пригнал. Не на служебном же автомобиле ехать по личным делам. Весь день себе поломал, бедняга. А Лика тем временем слушала, как благоверный трубку швыряет.

Теперь придётся в одиночестве себе ноутбук выбирать. Не хватит совести заикнуться о нём при домашних. Жена и сын, безусловно, подумают, что у отца воз проблем на службе. Он не всегда может заранее знать, что произойдёт в течение дня. Но ведь мог бы объяснить ситуацию по телефону, не заставляя домашних волноваться, воображать всякие ужасы.

— Товарищ генерал, Николаев с той девушкой, Оксаной Бабенко, прибыли, — доложила Марина.

— Оформи им пропуска, и быстро сюда.

Захар едва успел влить в себя чай, как загудел селектор. Марина выполнила приказ молниеносно. Генерал назад клавишу.

— Пришли?

Странно, но впервые за всё время знакомства ему не хотелось видеть Николаева. А ведь Горбовский часто называл его своим третьим сыном. Наверное, потому, что он соврал, полностью изменив тем самым смысл показаний. И, следовательно, до неузнаваемости исказил картину случившегося. Непреклонный поборник справедливости и законности, Санька не нашёл ничего лучше, чем сводить счёты с воображаемым противником руками правоохранительных органов. Лучше бы морды друг другу набили, устроили разборку в укромном месте.

Кроме того, Санька себя вообще странно ведёт. Андрея явно «топит», а того убийцу выгораживает. Самосуд какой-то затерял, да не простой, а с выкрутасами. Хочет, чтобы расправа законным возмездием выглядела со стороны. Умён ты, Саня, не отнимешь…

— Да, они ждут в приёмной.

— Пусть заходят.

Горбовский поспешно промокнул носовым платком лицо, уселся поудобнее, боясь снова вызвать боль под лопаткой. У сердечников со стажем на такой случай всегда имеется под рукой аптечка. Но Горбовский ещё днём не предполагал, что в восемь часов вечера ему потребуется валидол.

Секретарша быстро прощёлкала каблучками по паркету приёмной, открыла дверь и посторонилась. Горбовский увидел сначала Сашу Николаева. Тот опирался на толстую палку, сутуля спину под вязаной курткой. Брюки его обвисли на коленях. Высокие, кремовые спортивные ботинки были забрызганы грязью. К носку правого прилип жёлтый берёзовый лист. С обидно поседевших волос Саши текло, словно он добирался сюда пешком и без зонта.

Притемнённые, запотевшие очки закрывали глазной протез и многочисленные шрамы на лице. Горбовскому казалось, что Николаев его не видит. Надо было очки протереть ещё в вестибюле или в приёмной. Наверное, Санька очень волнуется. Он два дня назад выписался из больницы, жил теперь на Васильевском. Наверное, взял такси, потому машину водить не мог.

Оксана Бабенко прилетела из Москвы, куда приехала навестить сестру и племянника. Она уже знала о том, что Озирский арестован, и очень хотела похлопотать за бывшего шефа, а теперь ещё и своего родственника. Оксана никак не могла допустить, что Андрея могут расстрелять, или дать ему двадцать лет лагерей, как предсказывал Николаев.

Проведя в Москве только сутки, Оксана выехала в Петербург. Здесь её ласково встретил Саша Николаев. О его роли в аресте Андрея Оксана ничего не знала, и потому полностью доверилась давнему поклоннику. Именно от него молодая женщина ждала помощи, поддержки и сочувствия. Она никогда не была любовницей Озирского, но маленький племянник связал их накрепко.

Николаев вчера позвонил домой Захару и предложил устроить встречу с очень интересным человеком. Более конкретно он пообещал доложить уже в Управлении. Заинтригованный Горбовский пригласил их к себе прямо с вокзала — благо, было близко.

Генерал догадывался, что это та девушка, которой Андрей тоже предлагал устранить Ронина. И вот теперь они сумеют поговорить лично. От показаний Оксаны Бабенко зависит очень многое. Если самому Николаеву Озирский мог молоть по пьянке всё, что угодно, то обращение к третьему лицу, да ещё даме, не могло быть трёпом. Подтверди Оксана Санькины слова, придётся ему поверить. И тогда вся картина покушения на Антона Ронина кардинально изменится…

Захар прекрасно знал о том, как был ранен Николаев в последний раз, и когда именно. Более того, Александр поделился с генералом своими подозрениями относительно причастности Андрея к этому делу. Когда про то же самое толковал Озирский, Захар сопоставлял их показания. И, кстати, не нашёл ни единого расхождения.

Скорее всего, Николаев необъективен. Он любой ценой жаждет наказать своего врага. Озирский ни о чём не умолчал. Он рассказал и про ссору в офисе перед нападением на Саньку, и про чеченского боевика, которого использовал в своих целях. Да нет, не в своих! Поездка в Египет была необходима для встречи с Зубцом. А без человека, знающего арабский язык и мусульманские обычаи, имевшего в Египте друзей и знакомых, было никак не обойтись.

Андрей, конечно, как всегда, прошёл по лезвию ножа. Он продемонстрировал полнейшее пренебрежение общественным мнением, заявив, что никогда не сдал бы спецслужбам участника бандитского налёта на Будённовск. Он, видите ли, понимает мотивы, которыми руководствовались террористы. У многих из них погибли дети, жёны, родители, другие родственники. И никто никогда не убедит Андрея, что одному народу мстить за своих убитых можно, а другому — нельзя.

Точно так же не стеснялся Озирский своего участия в октябрьских событиях девяносто третьего года на стороне Верховного Совета. Он открыто признавался в ненависти к Ронину. Тема расправы всплывала во время поминок по погибшим не единожды. Но всё это вместе ещё не значило, что к подрыву автомобиля причастен именно Андрей.

Похоже, Озирскому доставляло наслаждение говорить правду, причём любую — даже самую горькую. И поэтому Горбовский не мог ему не верить. Андрей превращал обмен компроматами в настоящую дуэль, и часто выходил победителем. Из-за этого многие конфликты гасились в зародыше. Обезоруживающая откровенность Озирского не знала пределов. Он обязательно сознался бы в чём угодно, в том числе и в подготовке покушения, если бы она имела место.

«От своих грехов, включая детей, не откажусь никогда, — говаривал Андрей, — но не нужно вешать на меня чужие. Не стоит держать меня за придурка. Лучше договориться — к взаимной выгоде…»

— О-о, здравствуйте!

Горбовский искренне улыбнулся. Он угадал в девушке, прибывшей с Николаевым, свою землячку — украинку. Оксана была закутана в тёмную длинную шаль с витиеватым узором, под которой виднелся тёмный хиджаб*. Ни одна прядка волос не выбивалась наружу. Ясные, светлые глаза под бровями, похожими на крылья ласточки, пухлые, сочные губы напомнили Горбовскому детство и юность, его первую любовь Наталку.

Генерал снова был на родной улочке, уходящей в степь. Оксана Бабенко пришла из его детства, из запаха полыни и шума морского прибоя. И потом сердце, трепыхнувшись, ожило и застучало веселее.

— Садитесь.

— Спасибо.

Николаев, опираясь на палку, пожал протянутую руку Горбовского. Потом положил на стол для заседаний два пропуска.

Оксана была в длинном бордовом пальто. Захар не видел ни обуви, ни платья. Рукава доходили почти до кончиков пальцев, открывая многочисленные кольца. «В парандже бы ещё пришла!» — недовольно подумал Горбовский. Он считал, что изменять своему народу нельзя, как и жене.

— У нас мало времени — поздно уже…

Захар выждал, когда Санька усядется за стол, пристроит свою палку. Оксана опустилась на кончик стула и замерла, потупив отнюдь не застенчивые глазки. Роль покорной восточной женщины давалась ей с трудом.

— Оксана, меня зовут Захар Сысоевич Горбовский. Мы долго работали вместе и с Андреем, и с Саней. Поэтому я им как бы свой. Но одновременно я — официальное лицо. И хочу задать тебе вопрос.

— Пожалуйста, задавайте. — Оксана закашлялась. — Я из Турции прилетела, а тут осень. Простыла немного.

— Ничего, — успокоил Горбовский. — Паспорт с собой? Гражданство наше?

— Да, вот он.

Девушка полезла в матерчатую сумку, вышитую бисером, достала паспорт и протянула генералу. Тот полистал документ, внёс в компьютер некоторые данные. Значит, Оксане двадцать лет. Дочери — год и четыре месяца. Штампа о браке с Эфендиевым нет.

Так и думал. Банальная любовница она для Руслана Элдаровича, а не четвёртая жена. Впрочем, у них могла состояться свадьба и в Турции, по тем законам. А здесь не распишешься, раз в паспорте Эфендиева уже есть одна супруга. Отчество ребёнка — Руслановна. Он в свой паспорт вписал девочку? Удочерил, а с Оксаной не регистрировался?

Горбовский соображал, как бы точнее сформулировать вопрос. Ведь от того, насколько он окажется точным и внезапным, зависит исход спланированного ими с Санькой мероприятия.

— Ты в Стамбуле живёшь, продлевая визу? Там же строго с этим.

Захар кинул короткий взгляд на Николаева. Тот рассматривал себя в застеклённых шкафах со специальной литературой. Шкафы, ко всему прочему, служили подставкой для нескольких цветочных горшков. Внезапно и ярко, будто молния, вспыхнул в мозгу план краткой, но судьбоносной беседы с Оксаной Бабенко. Генерал думал о том, как подойти к интересующей его теме естественно, непринуждённо. От Саньки проку явно не будет — ему опять нездоровится.

— Муж с полицией дела улаживает, — спокойно ответила Оксана. — Я занимаюсь только дочкой. Остальное он за меня решает.

— Восток, чего уж там!

Горбовский опять посмотрел на Николаева. И решил, что они с Озирским похожи. Оба — в обвислой джинсе, заросшие, угрюмые. И ни один со своего пути не свернёт. Вон, подбородок-то Санька выставил — в точности как Андрей! Но в зависимости от того, что скажет сейчас Оксана Бабенко, кому-то из них придётся признать своё поражение.

— Ты давно Андрея знаешь? — спросил Горбовский.

— Два года.

Щёки Оксаны слегка порозовели. К гладкой шелковистой коже прилила кровь. Оксана смотрела на погоны Горбовского с интересом, но без особого почтения. Генерал увидел, что глаза девушки подведены ещё и голубыми стрелками. Кажется, Санька говорил, что Эфендиев вытащил её из публичного дома в Стамбуле. Очень похоже — такая нигде не потеряется.

— При таких обстоятельствах вы познакомились? — продолжал Горбовский.

— Я работала горничной в Доме Советов. Андрей приехал туда защищать Конституцию, когда всё началось. Так и познакомились, — невозмутимо продолжала Оксана. — Потом у нас мама погибла, и Андрей помогал семье. Очень много для нас сделал. Деньги давал, нас с сестрой взял на работу в агентство. Мы жили у него в Питере. Пропали бы без Озирского…

Оксана постепенно оживала. Горбовский, не дыша, подводил блесну.

— В сентябре познакомились? А дочка когда родилась? Летом уже?

Захар ждал вспышки гнева, но Оксана лишь пожала плечами.

— Она родилась тридцать первого мая. Но к Андрею это не имеет никакого отношения. Вот моя сестра действительно от него сына родила. Андрей и не отказывается. А у нас с ним ничего такого не было.

Оксана подёргала себя за рукава. Горбовский заметил длинные крепкие ногти, покрытые алым, с блёстками, лаком.

— Захар Сысоевич, можно я спрошу? Андрей правда у вас рядом, в изоляторе, сидит? Его дела очень серьёзные?

— Серьёзные, — кивнул Горбовский. — И в изоляторе он действительно сидит. Извини, если обидел, но мне всё знать нужно. Значит, я тебя с сестрой перепутал. Вы тогда, в октябре, мать потеряли?

— Да. Она была буфетчицей. Попала под обстрел. Я в её память дочку Октябриной назвала.

Оксана, видимо, привыкла объяснять всем и каждому, откуда у девочки такое странное имя — ведь та родилась в мае.

— Захар Сысоевич, вы правду скажите — Андрей виноват или нет? Я на все вопросы отвечу, только разберитесь по справедливости! Он ведь не мог взорвать машину генерала. Точно знаю — не мог!

— Эх, Оксаночка, мне бы твою уверенность! — кисло усмехнулся Горбовский. — «Точно знаю!» В твоём возрасте весь мир чёрно-белый. Ответы однозначные, эмоции бурные, сомнений ни в чём никаких… Значит, про генерала ты слышала?

Захар весь напрягся, но особенно сильно заныли мышцы ног. Он будто собирался прыгать в высоту. Николаев мертвенно побледнел, отчего его смуглое лицо стало восковым.

— А как же! — На лице Оксаны не дрогнул ни один мускул. — Сейчас много машин взрывается. Могли и генерала достать. У нас в Турции много спутниковых каналов. В новостях про это дело передавали. И Мохаммад, сын мужа, рассказывал. Он этого генерала хорошо знает. И Андрея тоже.

— А раньше ты про генерала слышала от Андрея? Его фамилия Ронин.

Горбовский спросил об этом так естественно, что Николаев шевельнулся и скрипнул стулом.

— Может, и слышала. Всех не упомнишь, про кого мы с Андреем говорили. — Оксана повертела на пальце толстое золотое кольцо. Оно было очень похоже на обручальное.

— Неужели Озирский не назвал имя человека, которого хотел убить? Он же тебя посылал на это дело, ног ты отказалась!

Горбовский говорил громко, чётко, и тон его не допускал возражений. Николаев замер в мучительном ожидании. Оксана встрепенулась, как подстреленная птица.

— Ронин Антон Александрович! Тогда он был полковником милиции. По глазам вижу, что тебе хорошо знакомо это имя.

Захар видел перед собой уже другое лицо — замкнутое, сразу же постаревшее. Оксана плотно сжала губы. Казалось, она готова была пойти за Озирского на смерть.

— Раз отказалась, тебе ничего не будет. Но ты должна подробно рассказать обо всём.

— Ах, Ронин!.. Это тот полковник, который командовал ОМОНом на Пресне? Он ещё ловушки в подъездах устраивал, где людей избивали… Да, Озирский говорил о нём. Это он взорвался? Уже генералом стал?

— Да, он месяц назад стал генералом, — почти с ненавистью подтвердил Захар. — И был очень тяжело, почти смертельно ранен четвёртого октября. Как раз в тот день, который наметил Озирский! И в шесть часов вечера, между прочим! Ты ведь помнишь, что месть планировалась на этот день и на этот час? Андрей мотивировал свой приказ тем, что ты в те дни потеряла мать, а потому должна мстить…

— Он никуда меня не посылал, Захар Сысоевич! Вы что-то путаете. — Оксана смотрела Горбовскому прямо в глаза. — Может, кого-то, но не меня. Да, я знаю про Ронина… Кличка его была — Андронов. Озирский ругал его по-всякому. Не знаю, хотел ли убить. Может, чего-то и ляпнул сгоряча. Андрей вообще любит выражаться. Но чтобы я убивала?… Да Ронин этот из спецназа, два метра ростом. Как я его убью? Мы — люди маленькие. Тут принеси, тут подай. Я у Андрея до родов секретаршей работала в офисе. Если бы он хотел убить, то не меня бы послал…

— Да ты не такая беззащитная, какой хочешь казаться, — укоризненно сказал Горбовский.

Николаев, сказавший за это время только одно слово, не отрываясь, глядел на Оксану. Он не верил собственным ушам. Александр ожидал совсем других слов, и теперь чувствовал, как немеют губы. По дороге с вокзала в Управление он предупредил Оксану, что придётся разговаривать с генералом Горбовским. Тот хочет задать ей несколько вопросов насчёт Андрея Озирского.

Оксана знала, что её бывший шеф пятого октября был арестован по подозрению в организации теракта против милицейского генерала Ронина. Оксана ничего не стала уточнять, лишь послушно кивнула и почти всю дорогу молчала. А вот теперь она пошла в отказ. И, похоже, не передумает. Эта девчонка — кремень.

— Оксана, ты ведь с самим Прохором Гаем работала. Человек довольно-таки опытный, во всяком случае. В банды «погружалась», краткий спецкурс проходила. Знаешь, что не обязательно впрямую мериться силами с тем, кого хочешь убить. Другое дело, если Озирский не предлагал совершить убийство Ронина в отместку за участие в тех событиях на стороне Президента. У меня есть информация, что это было.

— Не было этого, Захар Сысоевич. Вас неправильно информировали…

Наконец-то в глазах Оксаны показались слёзы. Из-под пальто, обшитого золотистой тесьмой, показался шнурованный замшевый ботинок.

— Чем хотите, поклянусь, что вас обманули! На Андрея всё время бочки катят. А что, Ронин погиб? Или только ранен?

— Только ранен… Девочка, ты даже сама не понимаешь, что говоришь сейчас!

— Я всё понимаю, Захар Сысоевич, — возразила Оксана. — Чего вы от меня хотите? Плакать по этому палачу я не стану. Но ничего плохого я ему делать не собиралась, и Андрей не приказывал.

— Только через две недели доктора обещают сказать, есть ли надежда на спасение, — хмуро сказал Горбовский. — А пока непонятно. Состояние критическое, и возможно самое худшее. И вот тогда Андрею мало не покажется. Оксана, я знаю о тебе куда больше, чем ты думаешь. Если захочу, твои подвиги станут известны широкой общественности. Я не шантажирую тебя, но хочу дать понять — надо сказать правду. Итак?…

— Андрей мне ничего не поручал, Захар Сысоевич. Как другим, не знаю.

Оксана говорила так убеждённо и страстно, что Николаев на мгновение сам поверил й.

— Жаль, что отменили честные комсомольские и честные партийные слова, — посетовал Горбовский. — А с детектором лжи я возиться не хочу. Ты готова подписать протокол, где будут зафиксированы твои показания? Ведь за ложь в этом случае ты ответишь по всей строгости закона. Тебя и в Турции достанут, не думай…

Мелькнуло в голове, что нужно заставить Оксану поклясться жизнью и здоровьем маленькой Октябрины. Но после этого генерал Горбовский перестал бы себя уважать.

— Я правду говорю, — монотонно ответила Оксана. — И протокол подпишу, и что хотите сделаю.

— Захар Сысоевич!

Саша наконец-то решил высказать своё предложение. Он не мог допустить собственного позора, провала в глазах Горбовского. Ещё немного, и тот поверит беспардонной лжи.

— Да честных ленинских слов сейчас не дают, но Богом клянутся. Оксана Бабенко приняла ислам под именем Саны, и теперь молится Аллаху. У неё, безусловно, есть основания выгораживать на следствии Андрея Озирского. В знак благодарности за заботу об осиротевшей семье. Как своего боевого товарища и командира. Как шефа в агентстве, как отца своего племянника, наконец! Как это называется? Зять, что ли?

Голос Николаева налился металлом и зазвенел. Будто космический вихрь унёс назад десять лет, и прокурор Александр Львович Минц обличал на суде очередного уголовника. Захар, как всегда, заслушался. Но Оксана не шевельнулась. Она смотрела на настенные часы, где громко щёлкали две стрелки.

— Но в одном случае Сана солгать не может — если даст клятву именем Аллаха. Крепость её веры ещё не подвергалась серьёзным испытаниям…

— Санька, да ты что? — опешил Горбовский. — Есть законные методы…

— И этот метод законный, — настаивал Николаев. — Если человек говорит правду, почему ему не поклясться тем Богом, в которого он верит? Христиане клянутся на Библии. Мусульмане, естественно, на Коране. Коран я, к сожалению, из дома не прихватил. Но для верующей мусульманки достаточно сказать «Клянусь Аллахом». И дальше повторить то, что она говорила ранее. Тогда уже можно верить, потому что кара небесная, которая достигнет клятвопреступника, куда более страшна, чем человеческий суд. Итак, Сана, клянёшься?…

Николаев встал, опершись на палку. Он смотрел на Оксану мутными, розоватыми стёклами очков. Генерал повертел головой, будто хотел отогнать наваждение. Он никак не мог заставить себя поверить в Бога, несмотря на новомодные веяния. В таких случаях он всегда давал слово офицера. Но Оксана офицером не являлась, и управы на неё не было.

— Клянусь Аллахом, что Андрей Озирский не посылал меня убивать Ронина, — спокойно сказала Оксана. И пояснила Захару, хотя тот не просил: — Вы же знаете, что во время поминок мужики часто обещают отомстить, а через минуту об этом забывают. Так полагается, и всё. Можно и кулаком себе в грудь постучать, рубаху разорвать, но это просто спектакль, слова. Вот на Кавказе или в Турции, там действительно платят по счетам. А у русского весь пар в свисток уходит.

— Анджей Озирский не русский! — с ненавистью сказал Саша. Он не мог больше смотреть на Оксану, которая ещё час назад нравилась ему. — Поляки никогда не забывали обид. Евреи — тоже.

— Подумаешь! — Оксана фыркнула. — С кем поведёшься, от того и наберёшься. Захар Сысоевич, — обратилась она к генералу, — мне можно уйти? Или вы ещё о чём-то хотите спросить? Я хотела уже сегодня обратно в Москву уехать.

— И не заночуешь? — Горбовский подписал оба пропуска, но Оксане с Сашей их не отдавал. — Устала, наверное, с дороги? В сидячем ведь ехала?

— Ничего, переживу. Сестру давно не видела и племянника. И так сердце изболелось. Ведь Липка одна с мальчиком, молоденькая совсем. Моя дочка в Стамбуле осталась, так я хоть с Андрейкой понянчусь. Он лапочка такая, весь в… — Оксана не договорила. Захар понимающе улыбнулся. — Он мне как братишка младший. У нас двое их дало — Олесь и Орест. В этом марте погибли — попали под машину.

— Напасть какая-то на вашу семью!

Захару стало мучительно стыдно и за себя, и за Николаева. Заманили несчастную девчонку сюда. Наслушалась она коварных, с подвохом, вопросов. Но нельзя было требовать от неё сдать Андрея, даже если он и виновен. Оксана никогда не простила бы себе этого. Могла и умом тронуться, и руки на себя наложить. Ей и так несладко. Каково здешней девчонке жить в доме пятидесятитрёхлетнего чеченца с тёмным прошлым? А Оксанке — двадцать. Видимо, Эфендиев содержит её с дочкой, даёт деньги на сестру с малышом. Чужая страна, дикие обычаи, и приходится всё это терпеть. И никто, кроме Озирского, сиротам тогда не помог. Даже власть, повинная в этом.

— Не знаю, чем мы Боженьку прогневали, — пожала плечами Оксана. — Братьям по семь лет было. Да и родители ещё не старыми ушли…

— Бедная ты моя! Выйди пока в приёмную, посиди там с Мариной, — попросил Захар. — Я потом тебе пропуск передам. Обратный билет есть?

— Есть, — в очередной раз соврала Оксана, чтобы её не задерживали.

Она очень боялась, что генерал потребует предъявить этот билет. Но Захар кивнул, думая совсем о другом.

— Чего мне тут делать, если Андрей в камере? В офис сейчас никого не пускают, Светлана говорит. С Изольдой Кимовной, мачехой Андрея, мы мало знакомы. Да и Франсуазу я стесняюсь — из-за Липки…

— Ведь нет же у тебя билета! — уверенно сказал Горбовский. — Устроишься на ночь в гостинице. А завтра я постараюсь разобраться с Озирским. Хочу изменить ему меру пресечения. Не знаю только, выйдет ли у меня это — статьи тяжкие. В любом случае, ночевать на вокзале ни к чему.

Горбовский вызвал Марину и приказал обеспечить одноместный номер на одни сутки. Если не будет отдельных, можно ненадолго Оксану к кому-то подселить.

— Ты уж прости, если чем обидел, — сказал он молодой женщине. — Посиди в приёмной. Узнаем, какая гостиница примет, и вызовем машину.

— Да ничего, Захар Сысоевич! — Оксана не представляла, как окажется наедине с Николаевым.

Если бы генерал отдал пропуск сейчас, сбежала бы и не стала дожидаться гостиницы. Перебилась бы как-нибудь. Но, поскольку без документа её не выпустят, нужно покориться судьбе.

В приёмной усталая, но доброжелательная женщина в милицейской форме, похожая на цыганку, оторвала взгляд от синего дрожащего дисплея компьютера. Оксана сглотнула комок, вспомнив офис в агентстве — как она там была счастлива.

— Я вам гостиницу оформляю? — осведомилась Марина Цветкова. — Посидите вот здесь. — Она указала на ряд кожаных кресел.

— Видимо, мне. — Оксана покачнулась и упала в кресло. — Можно водички? Я пить очень хочу.

— Конечно, можно. Возьмите сами — вот графин.

Оксана осторожно наполнила хрупкий, с серебряным ободком, стакан. Держа его обеими руками, стала пить, делая маленькие глоточки. Как хорошо, что в приёмной больше никого нет. Марина ведёт себя правильно — не таращится на необычный наряд Оксаны. Признаёт за ней право носить то, что хочется.

Оксана смотрела на запотевшее окно приёмной, по которому бежали струйки. Её собственное лицо было мокрым от пота и слёз. Но на то, чтобы отставить стакан, вытащить платок и промокнуть лицо, уже не было сил.

Горбовский, с пропусками в руках, вышел из-за своего стола, остановился за спиной Николаева. Тот сидел, уровняв голову на руки. И не пошевелился, даже когда генерал выразительно кашлянул.

Потом Захар заговорил:

— Ну что, Саня, посылал Андрей Оксану на дело или нет?

— Раз она поклялась Аллахом, значит, я напутал, — сухо ответил Александр Керимович.

— Эта путаница Андрюшке свободы могла стоить! А. может, и жизни…

Захар скорым шагом вернулся за стол, взял из ящика лист бумаги, схватил капиллярную ручку. И стал писать, даже не обдумывая текста. Потом помахал листом в воздухе — скорее, по привычке. До недавнего времени Горбовский писал чернилами.

— Вот что, Саня! Ты мне тридцать седьмой год тут не устраивай. Будь любезен разбираться с Озирским, как у мужиков принято. Об оговорах забудь, в спину не стреляй. Иначе знать тебя не хочу! Тебя на какое время следователь вызывал?

Захар перечитал собственноручно записанные им показания Оксаны Бабенко, которые она должна была скрепить своими автографами — на каждой странице. А потом уже ехать в ту гостиницу, где найдётся место на ночь.

— Ты говорил про это ещё кому-нибудь? — Захар посмотрел на Сашу из-под очков.

— Нет. Я поделился только с вами, — бесцветным голосом ответил тот. — Следователь вызвал меня на завтра, на три часа дня.

Николаев прошёлся по ковровой дорожке, опираясь на палку. Потом остановился напротив Горбовского.

— Мне поделом, Захар Сысоевич. Я солгал, и получил ответный удар. Пусть Оксана остаётся наедине со своей совестью. Но я хочу облегчить свою.

— Что ещё там?

Горбовский уже хотел нажать кнопку селектора, узнать, как дела у Марины. А потом с лёгким сердцем отпустить всех.

— Я утаил истину, и обман ударил по мне бумерангом. Завтра повинюсь перед следователем. Скажу под протокол об одном очень важном обстоятельстве.

— О том, что Андрей поехал на джипе, а не с Рониным по твоей просьбе? Это — действительно важное обстоятельство, — согласился Горбовский. — Только не перегори до завтра, Саня. Так будет легче изменить Андрею меру пресечения. Ты боялся выглядеть его сообщником? Можно ведь и так всё понять. Якобы хотел избавить Озирского от поездки в обречённой машине. Вы ведь давно дружили, а расплевались только что. Кстати, ссору можно и разыграть.

— Нет, этого я не боялся, — еле заметно дрогнул губами Николаев.

— Тогда почему же врал? — сердито спросил генерал. — Всерьёз считал, что убийцу летом к тебе подослал Андрей?

— Захар Сысоевич, это не имеет значения. Я могу считать всё, что угодно. Имею право на личное мнение. Но насчёт причин, побудивших Озирского не ехать с Рониным, я скажу. Только одного боюсь — эта информация может потянуть за собой другую.

Николаев поскрипел щетиной, и Захар увидел, как высохли, потрескались его всегда красивые губы.

— Сань, попей водички. И сядь, не торчи, — предложил генерал.

— Нет, Захар Сысоевич, я не смею вас больше задерживать. Давайте только договоримся, как именно мне представлять те события. Дело в том, что когда я говорил, будто Андрей сам не хотел ехать с Рониным, никаких объяснений с меня не требовали. О тонкостях их отношений допрашивали Озирского. Если я заявлю, что был против их встречи именно четвёртого октября, меня спросят: «А почему?»

Николаев из последних сил сдерживал кашель, поглаживая себя по груди и по животу. Вероятно, раны его ещё беспокоили. Хорошо, что Санька прямо-таки обожает мучиться — как все Скорпионы.

— Придётся отвечать, что я боялся покушения. Тогда получается, что я знал о каких-то трениях, которые могли привести к преступлению. И меня обвинят в недонесении. Мне надо или молчать, или говорить. Но в последнем случаи мои показания могут сработать против Озирского. Насчёт предполагаемых поручений мне и Оксане, повторяю, знаете только вы.

— А ты много не говори, — посоветовал Горбовский, защёлкивая кодовый замок на своём «дипломате». — Объясни, что у вас с Озирским намечался нелёгкий разговор — не для чужих ушей. Можешь иметь в виду всё, что угодно — сестёр Селедковых, летнее покушение, чёрта в ступе. Короче, бытовые дрязги на почве ревности. Кто убил Георгину, уже ясно. Лилия формально скончалась от сердечного приступа. Так что Озирскому всё это не повредит. Только про сына Эфендиева не говори ничего, а то сам сядешь за недонесение. Конечно, при Ронине, водителе и охраннике вы не могли быть столь откровенными. Поэтому ты и попросил Озирского отвезти тебя в город на джипе. А скрывал этот факт потому, что не хотел трясти грязным бельём в присутствии посторонних.

Николаев, навалившись на палку, несколько секунд безмолвствовал. Над его растрёпанной, в мелких завитках, головой тихонько потрескивали лампы дневного света.

Потом он кивнул:

— Резонно. Я скажу, что тема наших переговоров с Озирским была интимной. И потому мне не хотелось много об этом говорить. Не хватало ещё, чтобы наши семейные сложности стали достоянием следственных органов! Потом я понял, что бы неправ.

— Ну и хорошо, Санька. Пора нам всем по домам.

Горбовский вновь вызвал по селектору Марину Цветкову.

— Как там с гостиницей? Молодец, спасибо. Значит, «Октябрьская»? Это прямо напротив вокзала. Позови Оксану, и полностью оформим документацию. Не убегай сама, я тебя отвезу, раз задержал.

Тяжело дыша, не узнавая сам себя, ослабевший и вялый, Захар открыл шкаф. Там на плечиках висели генеральская шинель, форменный шарф. На верхней полке лежала фуражка. Не к месту вспомнилось, что Ронин в тот день тоже надел форму. Раздосадованный Захар перевёл взгляд на зеркало, укреплённое на дверце шкафа. И увидел совершенно чужое лицо — бледное, страшное.

«Да чепуха, ничего со мной не будет! Просто устал», — подумал Горбовский, и в следующий миг улыбнулся вошедшей Оксане.

Глава 3

Ночью Озирскому приснилось, что он спит на «шконке»* в камере следственного изолятора на Литейном. Это заведение стало ему роднее собственного дома. Там довелось и поработать, и отсидеть. В камере капал кран, из-за которого Андрей раньше подолгу не мог забыться. Иногда казалось, что капли стучат о не защищённые черепом мозги.

А вот в ночь на двенадцатое октября, после разговора с генералом Горбовским, Андрей впервые заснул без укола. Он отключился полностью, и увидел сон. Что именно пригрезилось, не запомнил. Но вот тот самый кран врезался и в сознание, и в подсознание. Да так, что полгода спустя Андрей вновь различил ритмичный дробный стук. Потом он понял, что кран течёт в квартире Бабенко, на Звенигородке, в Москве.

Вроде бы, вечером всё было в порядке. Но за те несколько часов, что они Олимпиадой спали после приятнейших занятий любовью, прокладка окончательно прохудилась. Ладно, поменяем, не проблема. От отца у Липки остался целый ящик инструментов и прочих материалов для работы по дому. А можно и водопроводчика вызвать, если не найдётся собственного времени.

Вот и сейчас надо использовать те блаженные минуты полного покоя, пока не проснулся ребёнок, и не встала его юная мать. Она не даст спокойно поработать, опять затеет разговор о свадьбе, раз уж Андрей опять остался вдовцом. А она никакой мистики не боится, и готова с любимым хоть на плаху.

Плаха в планы Андрея пока не входила, равно как и брак с Олимпиадой Бабенко. Он ещё чувствовал ночами запах тела погибшей жены. Так было и сегодня, хотя никогда в жизни Фрэнс не спала в Липкиной постели.

Недавно Фрэнс проговорилась, что употребляла специальные духи — изобретение своего соотечественника доктора Клода Даскаля. И именно первого апреля, уже после несчастного случая на Петроградке, Андрей нашёл в чемодане жены упаковку. Узнал, что духи называются био-этректив «Гейша». При соприкосновении с кожей Фрэнс духи начинали источать такой запах, что Андрей, в каком бы состоянии ни был, тут же заваливал супругу на кровать, а потом домогался её ещё раз пять за ночь.

Липка пахла совсем не так — чистой молодой кожей, молоком, мылом и шампунем. Но только не той самой смесью роз и мускуса, что будоражила Озирского и в камере, заставляя забыть обо всех прочих проблемах. Никогда он так не хотел переспать с Франсуазой, как в эти злополучные три недели.

Он вспоминал, как жена сидит перед трельяжем в полупрозрачном пеньюаре или в кокетливой пижаме, а то и просто в неглиже. Она тщательно отделывает свои губы, которые потом муж мог целовать, не рискуя испачкаться в помаде. Кареглазая брюнетка, Франсуаза предпочитала карминный цвет. Она наносила сочную помаду на губы, поправляла контур косметическим карандашом, промокала специальной салфеткой.

Одну из таких салфеток Андрей нашёл перед самым отъездом в Москву. Селья-Пилар де Боньер уже увезла тело дочери на маленький остров в Средиземном море. Там были и родовой замок, и фамильный склеп. Рядом с плитой отца Франсуазы теперь появилась новая могила. Тёща поначалу готовила это место для себя.

Наверное, Франсуаза волновалась в своё последнее утро, раз потеряла салфетку, не подняла её с пола. Вспомнила, конечно, сон про выбитые зубы и изуродованный рот. Её помада «Вечный поцелуй» цветом очень напоминала кровь.

Потом жена покрыла губы защитным слоем, отложила кисточку и вскочила с пуфика, не желая думать о грустном. Андрей возился с материалами по делу в своём кабинете и почти не смотрел на Фрэнс. Так было и шесть лет назад, когда предыдущая жена, Елена, убегала в свою больницу — отнести бюллетень после рождения Лёльки. И оттуда Алёнка уже не вернулась живой. Андрей каялся в том, давнем равнодушии, но именно первого апреля забыл лишний раз поцеловать Франсуазу. Отныне День смеха стал для него навсегда чёрной датой.

Озирский бережно сложил салфетку вчетверо, заправил за обложку своего паспорта. И стал вспоминать, как выглядела Фрэнс в то утро. В памяти всплыл терракотовый пиджак из кашемира с маленьким английским воротничком и золотыми пуговицами. К нему Фрэнс подобрала расклёшенные брюки в мелкую клетку. Она бессознательно готовилась к гибели. И оделась так, чтобы её не обезобразила кровь. Всё, что было в тот день на Франсуазе, увезла в узле Селья-Пилар. Таможеннику, досматривающему необычный груз, наверное, стало дурно.

Сквозь щели в шторах Андрей увидел, что на улице светает. И заспешил, не желая терять драгоценные минуты. Почему-то розыскная муза охотнее посещала его утром, а не вечером. Натянув под одеялом трусы, Озирский встал, посмотрел Олимпиаду. Она по-детски причмокивала во сне, засыпав цветастую наволочку прядями роскошных золотых волос.

Никогда не подумаешь, глядя на это милое, разрумянившееся во сне создание, что оно может нежным голосом произнести циничные, жестокие слова:

— Андрей, ты же теперь освободился! Почему мне надо лишать ребёнка отца?

Будто и не прибегала сумрачным октябрьским утром девяносто третьего года Франсуаза на Звенигородку, не обнимала плачущую Липку, не утешала её! Не называла девчонку красиво и загадочно — «Тиллиа кордата». Зря говорят, что познавший горе понимает других лучше, чем счастливец. Олимпиада Бабенко, в тринадцать лет ставшая круглой сиротой, а потом лишившаяся обоих братьев, даже представить себе не могла, каково Андрею выслушивать её реплики…

Озирский с досадой отвернулся, боясь, что Липка проснётся от его внимательного взгляда. Осторожно обошёл беленькую кроватку своего сына под голубым кисейным пологом, коробку с бесчисленными игрушками, и неслышно покинул спальню. Быстро умылся, почистил зубы, надел спортивный костюм.

Половина седьмого. На кафельных стенках кухни розовые пятна — окна смотрят на восток. Так и есть. Вокруг — классический бедлам, посуда не помыта. В кастрюлю из-под Андрейкиной манной каши капает вода. Вот потому-то и приснилась раковина в СИЗО. Да ещё на ужин вчера ели макароны. Конечно, не тюремные, а итальянские, высшего сорта. Кстати, готовил их сам Озирский. Липка зашилась с сынишкой. Тот орал, как резаный, до часу ночи. А потом вдруг заснул без задних ног и не потревожил родителей своим хныканьем до самого утра.

Андрей испугался, что парень заболеет, и Липка будет вообще никакая. Тогда придётся самому заниматься хозяйством, готовиться к встрече Оксаны. Она должна послезавтра прилететь с дочерью из Стамбула. Да ещё, между делом, надо расследовать зверское и совершенно бессмысленное убийство брата и сестры Колчановых, случившееся в Новогиреево неделю назад.

«Кажись, пронесло», — подумал Озирский, доставая из холодильника пакет грейпфрутового сока. Он пил жадно, ворочая кадыком. Когда от литра божественного напитка остались одни воспоминания, решил просмотреть материалы по насильникам и маньякам. Их вчера закинул на Пресню Дмитрий Буссов, друг Андрея и бывший коллега.

Сейчас Буссов занимался не своим делом. Подонки, портящие девочек в лифтах, редко бывают организованными. Но в смекалке и осторожности, а также в патологической наглости им не откажешь. Димка свой гонорар получил сразу, наличными, и попросил не стесняться. У него в аналитическом центре работала подружка, которая всегда была готова подобрать Димульке нужные сведения.

Андрей положил перед собой папки с распечатками, над которыми ещё вчера намеревался просидеть ночь. Но из-за возникшего аврала сделать это не успел. Перед тем, как углубиться в работу, Озирский полил на кухне цветы. Увидел, что между глиняными горшками Липка оставила зубное колечко сына. Андрей перекинул его поближе к мойке — чтобы сразу нашла. А то будет ползать под столами и диванами, ещё до конца не проснувшись. И, конечно, попросит его сбегать в аптеку за новым кольцом.

А ему некогда — нужно искать убийцу Родиона и Ксюши. Его об этом просили Гета Ронина, Елена Грантынь, Екатерина Колчанова. Уже звонил их отец, Игорь, и тоже умолял разыскать преступников. Жалел только, что он теперь совсем не богатый, не то, что прежде. Да, регулировщики подводных лодок в Союзе получали восемьсот рублей при средней зарплате по стране в двести двадцать. Андрей ответил, что денег с него всё равно не возьмёт.

Теперь не вернуть ни детишек, ни Фрэнс. О них можно только вспоминать. Всплыл в памяти ресторан «Афродита» на Невском. Там они отмечали освобождение Андрея из СИЗО УФСБ. Фрэнс соскучилась по свежим устрицам, фаршированной трюфелями гусиной печени и французским улиткам с чесночным маслом.

Кроме того, супруги заказали омлет с чёрной икрой, две бутылки белого вина. И просидели вдвоём за столиком до часу ночи — ока не закрылся ресторан. Несмотря на конец октября, Франсуаза продемонстрировала искушённой публике потрясающее вечернее платье — зелёное, на тонких бретелях. Оно облегало стройный стан, будто вторая кожа.

Неудивительно, что весь вечер мужики пялились не на своих «тёлок», а на жену Озирского. Тот всё ещё чувствовал себя заключённым. А ведь посетил сауну, побрился, надел смокинг с «бабочкой» серебристого цвета. Колоритная пара сразу же была признана лучшей, попала в центр внимания. Это были, с точки зрения посетителей «Афродиты», настоящие иностранцы.

В тот вечер они долго вспоминали совместную жизнь, которая насчитывала только три года. Но они стоили тридцати, а то и пятидесяти обычных лет. Шёпотом, переходя с французского на русский, супруги говорили о том, как впервые встретились на ступенях у входа в питерский телецентр. Это было жарким, трагическим летом девяносто второго.

Франсуаза много раз отводила от него беду. А вот Андрей прозевал, проворонил, прошляпил в тот пасмурный, совсем ещё зимний день. В центре Петербурга лежал глубокий снег, не говоря уже об окраинах. Если бы Андрею позволили, он принял бы на себя удар каменной глыбы с осыпающегося балкона — чудовищный, слепой.

Но чужую судьбу на себя не примеришь. Тяжкая доля внезапно погибнуть во цвете сил и красоты выпала Фрэнс. Андрей же должен был брести по жизни уже без неё. Остаётся утешать себя тем, что жена ничего не успела понять…

Как часто люди бывают невольно жестокими, чёрствыми! Если бы знать, что будет хотя бы завтра… Тогда, вечером одиннадцатого октября прошлого года, Андрей и не подозревал, что ночью генерала Горбовского увезут из квартиры на Морской набережной в госпиталь УВД на проспект Культуры. И лишь чудом спасут после обширного инфаркта.

Тогда не стал бы Озирский давить Сысоичу на психику. Сам ведь был не в лучшей форме, иначе сообразил бы, каково пришлось генералу. Ведь нужно было принять меры к задержанию вероятного инициатора или даже заказчика взрыва на Приморском проспекте. И в то же время не изменить крепкой проверенной дружбе, не допустить произвола.

Никто на месте Захара не мог пренебречь мнением начальства о своей персоне. В министерстве каждый день обсуждали ход расследования обстоятельств взрыва «мерседеса». И в то же время Озирский заметил, как мучительно генералу видеть под конвоем своего лучшего сотрудника…

Тридцатого октября Андрей с Франсуазой поехали в госпиталь. Леокадия Леонидовна Горбовская, в распахнутом белом халате, из-под которого виднелось строгое, почти траурное платье из чёрного трикотажа, кинулась на шею Андрею прямо при его жене.

— Выпустили?! Неужели, выпустили?… — повторяла она, заливаясь слезами. — Андрей, Зарик так переживал, что раньше не смог этого сделать! Даже, видишь, заболел. И всё спрашивает, как там твои дела…

Пышная причёска Лики рассыпалась на отдельные локоны. Андрею показалось, что в волосах генеральши отчётливо проступила седина. Воспалённые её глаза жадно вглядывались в лицо Андрея.

— Недели три назад, перед тем, как у Зарика ночью сердце схватило, он допоздна задержался в Управлении. Даже не позвонил нам с Лёнькой, хотя мы договорились…

Лика тащила Озирского и Франсуазу за руки по длинному коридору. Супруги тоже были в белых халатах. Горбовская не могла успокоиться — она то и дело вытирала набегающие слёзы.

— Мы хотели купить Зарику ноутбук, домой. Лёня обещал помочь выбрать — он в этом понимает. Ждали отца, потом стали ему звонить. Он всё время бросал трубку. Значит, был очень занят. Явился только в одиннадцатом часу. Водитель его проводил до дверей. Я знала, что ты арестован, Андрюша. И чувствовала, что заботы Зарика связаны с тобой. Но всё равно, нельзя же так задерживаться — до ночи! Муж не объяснил ничего, отказался от ужина. Только форму снял, и сразу лёг. Я думала — просто устал. Утром отойдёт и объяснит, что случилось. Бледный был, весь в поту. Но до того на сердце никогда не жаловался, и я ничего не поняла. Кофе предложила — не пьёт. Давление у Зарика всегда пониженное, и потому я привыкла его так взбадривать. Извините меня, Франсуаза! — опомнилась Горбовская.

Но супруга Андрея не сердилась. Наоборот, она заботливо вела безутешную женщину под руку. А навстречу им двигались больные эмведешники в серых халатах, их родственники и врачи с сёстрами. Медики были в бледно-зелёной форме. В окна глядело низкое хмурое небо, которое почему-то не туманилось, а светлело. Озирский видел, что скоро сильно похолодает. Может, даже выпадет снег.

— Что вы, что вы, мадам, я вам так сочувствую! — то и дело восклицала Фрэнс.

— Зарик, несмотря на такое своё состояние, был чем-то обрадован. Он уверял, что освободит тебя, Андрюша. Открылись новые обстоятельства, и Сашенька обещал помочь… Он помог, да?

Леокадия так же, как и её муж, обожала Николаева. Генеральше очень хотелось, чтобы справедливость восторжествовала именно благодаря Сашеньке. Андрей не хотел расстраивать Лику ещё больше, и потому правду не сказал, прикинувшись несведущим.

— Я не знаю, что там случилось. Меня вызвал следователь, а перед этим не трогал десять дней. Я уже беспокоиться стал, между прочим. Но про Захара ничего не знал, клянусь. «Следак» объявил, что пока изменяет мне меру пресечения, а после разберётся. Важно попасть на волю, а дальше уже гораздо проще…

Огромные Ликины глазищи заплыли от слёз. Из её груди вырывалось жалобное, собачье поскуливание. Едва не потеряв любимого, обожающего её мужа-згенерала, Горбовская испытала сильнейшее нервное потрясение. А потом, как узнал Андрей, сама угодила в нервную клинику.

И уж совсем не хотелось делиться с ней впечатлениями от разговора с супругой Александра Инессой Шейхтдиновой. Лика сначала не поверила бы, а потом могла сойти с ума, не выдержав нового удара.

— Следователь добавил, что из-за границы поступили материалы, проливающие свет на дело Ронина, — продолжал Андрей. — Причём свет оказался такой яркий, что озарил все тёмные углы. «Следаки» поняли, как всё было в действительности. Я вернулся в камеру, собрал вещи, попрощался с соседями. Мы очень мило посидели вместе. Ни одного конфликта за три недели. Потом вернулся к следователю, ещё под конвоем. Дал подписку о невыезде. Мне не впервой, как ты знаешь. При подобных статьях просто так меру пресечения не меняют. Фактически тогда я уже понял, что обвинения будут сняты.

— Андрюшенька, но всё-таки Саша посодействовал? — упрямо повторяла Лика, бессознательно чувствуя неладное. — Ведь он всегда имел дело с заграницей…

— Я пока не в курсе, — уклончиво ответил Андрей, всем своим видом показывая, что хочет пройти к Захару. — Завтра опять встречусь со следователем и узнаю. Это всё, что я могу сказать.

— Ты не представляешь, как я счастлива! — Лика потащила Озирского к палате мужа. — Зарику станет значительно лучше, как только вы встретитесь! Сразу же пойдёт на поправку. Мы с ним ночами не спали, Андрюшенька. Не только из-за тебя, но и из-за Ронина. Как он там, не знаешь? Я звонила. Сказали — по-прежнему.

— Я ведь только что вышел, — напомнил Андрей.

Он закусил губу и толкнул дверь в палату. О Ронине Озирский не мог говорить спокойно.

Потом только он узнал от генерала, какой разговор был с Николаевым поздним осенним вечером. Но новых показаний Александр Керимович следователю не дал. Посчитал, что Захара на службе теперь уже долго не будет. Пусть генерал пока полежит в госпитале и попьёт кефиру. А усложнять себе жизнь нечего — и так тошно. Убийство сестёр Селедковых, собственное тяжёлое ранение, разлад с Инессой и многое другое.

Андрей вспоминал, как над стрелкой Васильевского острова опускался ярко-красный, будто воспалённый диск солнца. Инесса, в кожаной куртке, леггинсах и рыжих французских ботинках, стояла перед ним с букетом лиловых хризантем и кусала губы, не зная, как теперь говорить с Андреем.

— Я услышала, что говорил Сашка по телефону. Кому — не знаю, трубку брал он. Оказывается. Алексей Зубец, сын того самого психиатра, попал в Штатах в автомобильную аварию. Перед тем, как сесть за руль, он принял дозу. Полиция арестовала его сначала за это. И неожиданно выяснилось, что мистер числится в банке данных Интерпола.

— Ого! — Озирский растерянно улыбнулся и взял у Инессы цветы. — А дальше?

— Теперь его должны выдать в Россию, так как преступления он совершил здесь. И вообще, наш гражданин. Не знаю, сколько на это уйдёт времени. Андрей, он признался, что хотел прикончить вас обоих. Это было пятнадцатого октября. А два дня назад Саймон прилетел сюда с кассетами, где было записано признание. Итак, настоящий убийца найден. Ты на свободе. Всё закончилось благополучно, не сглазить бы…

Инесса не могла сделать мало-мальски оптимистичного прогноза, не сплюнув тут же через левое плечо.

— Но, самое главное, Сашка в том же разговоре заявил, что к данным Саймона относиться нужно критически. Потому что он — отец Даниила. С помощью неточного перевода и прочих ухищрений он может добиться изменения смысла показания Зубца. И выпускать тебя рано. Нужно тщательнейшим образом всё проверить… Ты простишь меня? — вдруг спросила Инесса.

— За что? — оторопел Озирский.

— За то, что я живу с этим… — Она не договорила. — За то, что не убила его ещё!

— Что ты глупости говоришь? — резко спросил Андрей. — Тебе что, с ребёнком в колонию хочется? Пусть живёт, пока сможет…

— Не разводят нас с ним, к сожалению. Мне ещё два с половиной года мучиться. Могла бы отъехать с Васильевского, так жить негде. На Тихорецком теперь живёт тётина семья. Нас с Райкой там только и не хватало. А чтобы делить его квартиру, нужен официальный развод…

— У тебя сейчас денег много, так что можно снять площадь, — посоветовал Андрей. — Я могу с этим помочь. А пока не реви — на нас уже все смотрят.

Его и самого шатало — от волнения, от слабости. Озирский купался в море звуков. Среди них был плеск Невы, шорох шин по асфальту, гудки буксиров, шелест ветра.

— Откуда ты узнала, что меня выпускают?

— Сева Грачёв позвонил и сказал. Я Райку оставила с тёткой Соней, ничего толком не объяснив. Сама прыгнула в машину — и сюда. Вон, Всеволод едет! — Инессу указала куда-то за спину Андрея. — Отвезёт тебя домой. А я побегу к ребёнку.

Андрей чмокнул Инессу в щёчку, с готовностью подхватил чемодан со своими вещами и шагнул навстречу сияющему Грачёву, и они крепко обнялись. Потом он узнал, что Севка радовался не только освобождению своего друга. Его молодая жена Евгения как раз в тот день сообщила, что будущей весной у них будет ребёнок…

Покончив с воспоминаниями и горой посуды в мойке, Андрей увидел, что солнце уже спряталось за тучу. Но улице шёл снег — несмотря на то, что уже десять дней правил апрель. Правда, стало очень чисто, нарядно. Весенняя грязь скрылась под сверкающим покровом. Соль, песок и ледяное крошево на порогах пропали — правда, ненадолго.

Андрей взял банку кофе «Нестле», поставил чайник. В квартире было тихо. Липка с ребёнком спали. Вот так бы подольше! Им торопиться некуда, а Андрею польза. Пока грелась вода, он нарезал лимон, покурил и подумал. Благо, мог сосредоточиться без помех. Та осенняя история завершилась благополучно для всех — кроме Ронина, разумеется. И Зубца всё-таки выдали в Россию.

Но лучше всего устроился Николаев. Сейчас он — лощёный господин средних лет с ухоженным, прямо-таки отполированным лицом. А те шрамы, которые не удалось ликвидировать, скрыты под каплевидными очками, как и стеклянный глаз.

Сашок заметно поправился, приобрёл важность, ранее ему не свойственную. Он носил пейджер у пояса, швейцарские часы в позолоченном корпусе, модную дорогую шляпу. При любой возможности он демонстрировал довольство и достаток, словно желая показать, что не одна Инесса в семье чего-то достигла.

Татьяне Величко, матери Руслана, Андрей слегка соврал. Он видел Николаева совсем недавно, будучи по делам в мэрии. И нашёл того ослепительным, будто вознаграждённым за страдания. Александр Керимович носил тёмно-синий костюм, обувь марки «Монарх», белый шарф и длинное кашемировое пальто цвета «мокрый асфальт».

Как удалось выяснить немного спустя, Николаев весьма преуспел. Он занялся нотариальной практикой на максимально выгодных условиях. Доходы он имеет как частный нотариус, и его имя уже замелькало в городских справочниках. С клиентурой — полный порядок. Но хлопот, неизбежных для частнопрактикующего нотариуса, он не знает.

Об аренде помещения под его контору думал кто-то другой. О найме персонала, выплатах и страховке у Сашка душенька тоже не болела. Озирский пока не знал, кто именно посодействовал его бывшему другу. Но тот на ногах стоял крепко. Даже в случае юридической ошибки ему не надо было отвечать материально, продавая свою квартиру, машины и прочее имущество.

Андрей лишь догадывался, что Сашок встретил одну из своих университетских пассий. Та, вроде, вышла замуж за будущего крупного чиновника мэрии. И теперь Сашок удовлетворяет её сексуальные потребности, пока пожилой рогоносец вкалывает в Смольном. Всем приятно — пассия обласкана, Сашок при деньгах и должности, «рогатый» чиновник ухожен и добр. Он, вероятно, и замолвил словечко за своего соперника. Очень уж просила молодая жена, тоже юрист по образованию…

Андрей услышал, как взвизгнул чайник, и выключил его. Растворил кофе, сделал глоток и зажмурился от удовольствия. Это как раз то, чего ему сейчас не хватало. Андрей раскрыл папку, доставленную Буссовым. Почему-то хотелось поработать именно здесь, пока квартира не огласилась рёвом Андрейки и топотом Липки.

В агентстве навалятся другие проблемы. И ещё неизвестно, удастся ли заняться делом Колчановых. Если Божок сегодня выйдет на связь и скажет, что добыл какие-то факты по делу, нужно встретиться и с ним. Надо сейчас Божка беречь. Конечно, маньяки наружного наблюдения не ведут — им бы самим под корягу забраться. Но осторожность на первое время не помешает.

Ксения и Родион могли оказаться свидетелями какого-то события, и поэтому погибли. Или услышали то, чего не должны были слышать? Конечно, при данном раскладе их вряд ли изнасиловали бы. Но ради сокрытия концов можно разыграть и нападение маньяка, чтобы пустить розыск по другой дорожке. Надо такой вариант тоже иметь в виду.

Озирский принялся изучать распечатки, время от времени попивая кофе и затягиваясь сигаретой. Почему-то казалось, что именно сегодня он должен если не найти разгадку, то хотя бы на один шажок приблизиться к цели.

Он водил по строчкам ножиком — близорукость давала о себе знать. За линейкой идти было неохота. Можно поднести листки ближе к глазам. Но Андрей не любил, когда другие так делали. Потому и сам избегал тыкаться лицом в текст. Очки бы надеть, но они остались в Питере.

Итак, изнасилований воз. Маньяков поменьше, но тоже хватает. Так и потонуть в сведениях можно, ничего не выловив. Божок заявляет, что в Тёплом Стане нет озабоченных педофилов. А, между тем, неподалёку — в Битцевском парке — извращенец надругался над десятилетним мальчишкой, гулявшим с собакой. Пудель хозяина не защитил, да и сам со страху разучился лаять. Но это — не тот ублюдок, не новогиреевский. Во-первых, в Битце пострадавший выжил. Его и не пытались убивать, только запугивали словесно. Точно так же можно было поступить и с Колчановыми.

Не тот почерк — графологом быть не нужно. Надо искать вторую точку среди других случаев, в главном схожих с этим. А после через эти две точки провести черту. В южном Орехове-Борисове, на Ясеневой улице, сразу двух десятилеток обесчестил кудрявый толстый дядя. Как водится, всё произошло в лифте.

Ко всем прочим радостям, мерзавец заставил девчонок сделать ему минет. Те запомнили внешность преступника, его татуировку, одежду. Но этот, дерьмо собачье, тоже не прикончил девчонок, хотя десять раз мог. Получается, опять мимо. Девки сами виноваты — не надо было с подозрительным типом заходить в лифт. Но хохотушки, как видно, переоценили свои возможности.

В обоих случаях детишки, скажем так, не очень береглись. А Родион Колчанов, по словам матери и бабушки, был крайне осторожен, особенно когда отвечал за сестрёнку. И ни за какие пряники не пошёл бы он в лифт или в лес с незнакомым дядькой искать приключений на свою голову.

Вот, ещё один инцидент. Март месяц, Новокосино. Лыжный сезон не закрыт. Опять мальчишка заехал дальше, чем нужно, оторвавшись от приятелей. И маньяк — тут как тут. Ударил ребёнка два раза, испугал ножом, по-всякому обругал, «опустил». Но жизни всё же не лишил, хоть и состоял на учёте в психдиспансере. Его уже много лет задерживали, направляли на принудительное лечение, но так и не вылечили. В Новогиреево орудовал не этот. Новокосинский «охотник» тоже никого не прикончил.

Знакомые Елены Владимировны Грантынь, две женщины с её этажа, вечером третьего апреля много времени провели на лестнице и во дворе. Одна из них перевозила мебель на квартиру сына и ждала машину. Но дети Колчановых в поле её зрения не попадали. А ведь они должны были пройти по асфальтовой дорожке к парадному, где эта гражданка как раз и находилась.

Теперь Озирский знал, что дети не могли встретиться с преступниками в лифте или на лестнице. То есть из павильона метро они вышли, но до двора бабушки не добрались. А нужно было пройти совсем немного — до пересечения Федеративного и Свободного проспектов.

Андрей прошёл тот отрезок пути, тщетно пытаясь вообразить, как там всё произошло. Ведь в четыре-пять часов вечера сейчас светло, народу кругом много. Насильно двоих детей не уведёшь, тем более что Родион занимался борьбой и плаванием. По крайней мере, шум мог поднять не слабый. Сам мальчишка с незнакомцами тоже никуда не пойдёт. И нет там таких кустов, куда можно было затащить детей и спрятать.

Некуда там деться, некуда! Андрей, стиснув зубы, вновь воображал тротуар Свободного проспекта. Всё, как обычно. «Коробки» новостроек, ларьки, оттаявшие газоны, кустики, автобусные остановки. Родион с чужими никуда не пошёл бы… Не пошёл… Так, может быть, он пошёл со своими? Со знакомыми? Это надо проверить. Кто из тех, с кем дети общались, жил в Новогирееве? Или мог там бывать?

Ясно одно — Колчановы пошли со своими убийцами добровольно. Отсюда вывод — Родион не ожидал от них нападения. Он верил своим приятелям или знакомым, и потому не подумал о безопасности младшей сестрёнки. Первый пункт ясен. Новогиреевских знакомых семьи Колчановых обязательно проверят.

А Андрей пока почитает сводки. Может, удастся сформулировать пункт второй. Сколько их будет всего, сыщик не знал. Да, кстати, добавка к первому пункту. Конечно, бабушка оскорбится, но спросить нужно. Нет ли среди их родственников и знакомых лиц, склонных к педофилии и насилию?

Конечно, надо ей всё объяснить. Сказать, что Родион и Ксения встретили явно знакомого человека, который воспользовался их доверием. Если, конечно, мать и бабушка не преувеличили разборчивость и ответственности Роди Колчанова, такой вывод кажется наиболее правильным. В противном случае, расхваливая покойного внука и сына, они сами мешают следствию.

Андрей допил третью чашку кофе. Несколько минут бездумно наблюдал за тем, как взвивается метель за окном. Очнулся, когда наручные часы просигналили восемь раз. Чуть попозже нужно позвонить Божку, узнать, как успехи. Тот, проболев всего три дня, удрал в засаду к тому самому водоёму. Но, как видно, пока никого в свои сети не поймал, иначе немедленно связался бы с шефом.

То ли менты напутали, когда именно бродяжка оставил надежду поймать утку, то ли ещё какая-то накладка вышла. Впрочем, минуло не так много времени. Конечно, Божка прикрывали ребята из агентства, чтобы он сам не стал жертвой маньяка. Психологию этой публики Андрей знал. Если им везло в каком-то одном месте, они продолжали шататься там, подкарауливая следующую жертву.

Конечно, Божка можно использовать в качестве приманки, но не сейчас, а после подготовки. Когда дело более-менее прояснится. Пока же — полный туман. Одни притянутые за уши догадки. А бродяжка может ничего Божку и не сказать. Или сам никого не заметил, или забыл, или не желает делиться информацией с первым встречным мальчишкой.

Знать бы Андрею, кто такой этот бродяжка — нормальный ребёнок или дебильный. Он просто живёт на свалке или работает на определённую группировку? Москвич, или приблудившийся в столицу с неблагополучных окраин. Имеет родителей, или сирота? Есть у него близкие друзья, или парень один, как перст? Следует также установить возраст ребёнка. Это нужно для того, чтобы понять, стоит ли безоговорочно доверять его словам.

Пока не прорисуется личность мальчика, нашедшего тела Колчановых, Озирский будет читать сводки. Ведь там может отыскаться случай, напоминающий тот, основной. Нужен почерк маньяка, его «визитная карточка», чтобы потом сличать всё с ним, как на экспертизе. Вот ещё один субчик. Нападал на женщин в лифтах, причём размахнулся на всю Москву. Нет округа, где он не оставил бы следа. Но и это — мимо. Нужно искать в первую очередь убийц, а потом уже — развратников.

Андрей просмотрел перечень преступлений, совершённых за этот год в столице и в ближнем Подмосковье. Конечно, преступник вряд ли будет мотаться по всей области. Надо искать те случаи, когда насилие сопровождалось уничтожением потерпевших. И отнюдь не обязательно это должны быть дети. Вполне вероятно, что маньяк нападал и на женщин.

В Одинцово завёлся Потрошитель, наводящий ужас на местных жительниц. Но в данной серии погибали не все жертвы, а лишь лица старшего возраста. Молодёжи, обычно, удавалось убежать или отбиться. У тех, кому не повезло, обнаружили по несколько ударов ножом в живот и перерезанное горло. Своеобразное «клеймо мастера», без которого Потрошитель не обходится. К тому же, на детей он не нападал ни разу. Скорее, его привлекали пенсионерки. И способ убийств не совпадает. Один удар кухонным ножом в живот Родиона Колчанова, кровоподтёки на шее Ксюши… Нет, это другой почерк.

И вот таких выродков собираются занимать компьютерными играми, вести с ними душеспасительные беседы, доказывая, что обижать детишек нехорошо! Ещё немного, и Чикатило в гробу перевернётся, жалея, что не дожил до столь благословенных времён. Сейчас его не расстреляли бы, а стали при помощи компьютерной психотерапии создавать ему состояние душевного комфорта.

Вот, начнут рисовать на мониторе картинки, ласкающие взор маньяка. Специальными сигналами и репликами успокаивать его нервную систему. Порнографические компьютерные игры станут лечить уязвлённое самолюбие сексуально неудовлетворённых мужчин. Эротоманы научался не кидаться на первых встречных девчонок, и в обществе прибавится спокойствия, уверенности в завтрашнем дне. Озирский усмехнулся и подумал, что пули всё-таки дешевле.

Он потёр веки подушечками пальцев, поморгал, стараясь сосредоточиться. Но потом оставил бесплодные попытки — перечень был слишком длинным. Времени же оставалось с гулькин нос. Сыщик наугад откинул листки, и ткнул ножиком в строчку, надеясь на вмешательство судьбы.

Наталия Викторовна Логиневская, 1966 года рождения, найдена задушенной на берегу речки Серебрянки в ПКиО «Измайлово». Случайные прохожие обнаружили труп утром второго января. Он был обнажён и завёрнут в полиэтиленовую плёнку. Милицию предпочла разделить ответственность с ФСБ, боясь, что там находится взрывное устройство. Кинолог со специально обученной собакой обследовал свёрток, но взрывчатку не обнаружил.

Наталия Логиневская была мертва к этому времени около суток. Изнасилована в обычной и в извращённой форме, после чего скончалась от асфиксии. То есть её задушили, как и Ксению Колчанову. Экспертиза показала множественные повреждения и ссадины, кровоподтёки на теле убитой, разрывы внутренних органов, сигаретные ожоги на коже — всё прижизненного происхождения.

Далее Озирский обратил внимание на адрес погибшей. Бескудниково, улица имени 800-летия Москвы. Далеко уехала Наташа Или её увезли? Вероятно, она встречала со своими приятелями Новый год. Произошла пьяная ссора, и… Нет, что-то цепляет внимание, не даёт перевести взгляд на другую строчку.

Измайловский парк находился далеко от Бескудникова. Ну, и что из этого? Может быть, Логиневская работала в тех краях? Или там жил кто-то из её родственников, знакомых, друзей? Могла и по делам туда поехать — в магазин, к примеру. Это — не довод в пользу серии, хоть Колчановы нашли свой конец не в Лефортово, а на окраине Москвы.

А вот Измайлово и Новогиреево не так уж далеки друг от друга. Надо выписать фамилию на отдельный листок, и произвести проверку. Впрочем, преступление могло быть единичным. По горячим следам обход домов не сделали. Сразу после Нового года не до того. Теперь улики уничтожены, остаётся только ждать Божка. Тот выполняет самую важную на сегодняшний день миссию — ищет свидетеля убийства Колчановых. Вернее, того мальчишку, который нашёл их тела.

Бродяжка вполне мог заметить ещё кого-то или что-то. Если у Озирского будет хотя бы приблизительное описание людей, мелькающих в ту пору около водоёма, можно обложить район наглухо. Тщательно проверять каждого местного жителя, хотя бы отдалённо подходящего под описание…

— Души невинно убиенных, шепните мне в ухо, где нужно искать! — взмолился Озирский, глядя на мокрый снег за окном.

Он смотрел перед собой и не видел ничего. Лишь бессознательно пытался расписать имеющуюся информацию по клеточкам кремово-бордовых занавесок, пышными волнами спадающих почти до пола. Но информации не было.

Остаётся положиться на интуицию, на сверхъестественные способности, наличие которых у Озирского признавали абсолютно все. Андрей несколько секунд смотрел в упор на цветок «декабрист», цветущий нежно-малиновыми граммофонами, причём многослойными. «Декабрист» на этот раз нарядился ещё и в апреле, что бывало очень редко. Потом Озирский крепко зажмурился, закрыл глаза ещё и ладонями. Перед ним возник парк — скорее всего, измайловский. Стволы деревьев, кусты, сугробы, птичьи следы, отпечатки собачьих лап на снегу. Лыжня, занесённый снегом берег речки.

Морозное утро. Робко проникающие в чащу солнечные лучи. Теперь бы только не упустить видение! Взбодрить себя кофе и сигаретами, до предела напрячь нервную систему. Если это действительно Измайловский парк, то следствие на верном пути. Тогда получится, что кончик ножа упёрся в фамилию Логиневской не случайно. Рукой Андрея водили силы, непостижимые для человеческого разума. Или плачущая Наташа незримо стояла рядом, умоляя отомстить, покарать…

Она была задушена, как и Ксюша, то есть руками. Андрей вздрогнул и облился горячим потом. Ведь труп был обнажён и завёрнут в плёнку. Тела детей тоже были без одежды, в мешковине. И многочисленные прижизненные повреждения были будто бы переписаны из одного протокола в другой.

Андрей достиг нужной кондиции. Он увидел девушку с пышными пепельными волосами и великолепной фигурой, лежащую на утоптанном снегу. Вот её фотографируют. На горле видны небольшие синяки. И всё тело избито, изрезано — как у ребятишек. Значит…

— Андрюшенька, доброе утро! — Липка обняла его сзади и поцеловала в висок. — Давно работаешь?

Круглое свеженькое личико, возникшее вместо занесённого снегом парка, вызвало у Андрея приступ такой ярости, что он побоялся сорваться.

— Хоть бы со стола убрал, а то запачкаешь бумаги. Посуду помыл? Молодец какой! Я думала, что мне придётся…

Липка, эффектно взмахнув пшеничными кудрями, принялась переставлять в мойку кофейные чашки. Между делом, она смотрела на Андрея. Видит ли он сиреневый переливающийся пеньюар — свой собственный подарок? Или совсем свихнулся от этих убийств? Да если принимать близко к сердцу каждое преступление, случившееся в Москве, можно или скончаться, или сесть в психушку.

— Андрей, ты разве не слышал, что я встала? Сынуле памперс сменила, постирала немного. Даже душ приняла.

Липка уселась напротив Озирского, жестом Анжелики сцепив пальцы под подбородком.

— Ты, я вижу, уже много кофе выпил. Завтракать будешь?

— Нет.

Андрей, как заворожённый, смотрел в одну точку. Он пытался додумать, догадаться, понять. Что-то сейчас нужно делать, но что? Узнать всё про Наталию Логиневскую? олучив адрес, он пойдёт… Нет, лучше направить кого-нибудь в семью погибшей. Желательно, молодую женщину. Она может представиться подругой Натальи, и сумеет узнать больше следователя. Ведь с официальными лицами откровенничают не так охотно, как со знакомыми.

И только если Логиневская была убита определённо не тем человеком, что брат и сестра Колчановы, Андрей вычеркнет её фамилию из особо важного списка. Вот бы вместо Олимпиады напротив сидела её старшая сестра Оксана! С ней можно было говорить о деле, даже посоветоваться, вместе подумать над задачей. Ведь Оксана спокойно могла бы изобразить подругу Логиневской. Конечно, ей пришлось бы подгримироваться, чтобы набавить себе года…

Липка на такую роль не годилась даже при условии того, чтобы с её лицом поработают. Она не имела таланта перевоплощения, и даже после родов не повзрослела. На её детской мордашке застыло безмятежное спокойствие. Если бы не сильная, длинноногая фигура, не налитая грудь и не сияющие материнством глаза, ей можно было дать даже меньше пятнадцати. А с девчонкой взрослая женщина дружить не станет.

И думать нечего о том, чтобы отправить к Логиневской Липку. Она не сумеет поддержать разговор, выведать нужные сведения. Кроме того, не выкрутится в случае возникновения каких-то сложностей. И не в возрасте здесь дело. Вон, Божку всего десять, а его Андрей отправляет на задания спокойно. Знает, что мальчишка в состоянии сыграть порученную ему роль, выявить фальшь в поведении других людей. Он вовремя скроется и отыщет притаившегося противника. Вытянет из вверенного ему объекта всё, что нужно, и не сболтнёт лишку сам.

Количество прожитых лет не имеет значения. Главное — особый дар свыше. Олимпиада Бабенко создана просто Женщиной. Она должна варить обед, стирать пелёнки, рубашки мужа. Убирать в квартире, шить, вязать. А в свободные минуты болтать по телефону с подружками.

У таких дамочек аппарат всегда стоит на кухне. Там же обязательно есть маленький телевизор для просмотра всех подряд сериалов. Да, ещё Липке полагаются шесть соток под Москвой, со всеми причитающимися заботами. Школу она бросила ещё в девяносто третьем. Не имеет даже неполного среднего образования. И не нуждается в этом нисколько.

За подобных женщин всегда всё решает муж. Даже если они ухитрятся окончить институт или университет, защитить диссертацию. Так зачем насиловать естество? От Липкиной учёбы никакого толку. Пусть освободит место другим…

— Почему завтракать не будешь? — опечалилась Липка.

Андрей сгрёб бумаги со стола, порывисто поднялся и пошёл к двери. Он надеялся подумать о Логиневской, пока будет одеваться. И потом — в машине, по дороге в офис.

— Потому что я сыт.

Озирский очень пожалел, что Оксана прилетит лишь послезавтра. И зачем только её родители устроили демографический взрыв? Самый старший ребёнок оказался удачным — и всё. Нет, не нужно так думать. Два мальчика погибли под колёсами автомобиля, а Липка…

Что ж, простые люди тоже имеют право на существование. Не всем же быть Оксанами Бабенко и Русланами Величко. Олимпиада из тех, кто хочет просто жить. И ни на что, кроме семейных и любовных дел, не обращать внимания. И пусть себе живёт, только не мешает работать — как вот сейчас.

— Ты уже уходишь? — Липка почти плакала.

— Да, мне некогда.

— Тебе всё время некогда!

Липка надула губки. Она была очень хорошенькой, чистенькой, славненькой. Но в данный момент Андрею требовалось совсем другое.

— А я хотела с тобой поговорить. У меня есть дела.

— Какие дела?

Озирский никак не мог прийти в себя после того, как входил в транс.

— Говори, только короче. Я постараюсь помочь.

— Вчера Микола звонил. Сказал, что приедет завтра. Он уже в России. К приятелю завернул в Новозыбков. В Брянскую область, на три дня.

— Я тебя понял. Съезжаю! — обрадовался Андрей. — Здесь четыре комнаты. Так что и Оксана с Откой поместятся, и Микола.

Озирскому очень хотелось, чтобы заревел сынок, и Липка бросилась к нему. За это время удалось бы выскочить на лестницу. Но малыш подавал голос лишь в самый неподходящий момент. Сейчас нечего было и ждать, что он выручит отца. И с этим парнем не повезло, посетовал про себя Андрей. Ничего, он сам, под предлогом приезда Миколы, свалит со Звенигородского шоссе. На Оксану при этом не сошлёшься — они ведь друзья. А ночевать здесь вместе с Липкиным женихом как-то неловко.

— Ничего ты не понял!

Липка перекосила своё кукольное личико. Губы её затряслись — мелко и жалобно.

— Я сказала Миколе, чтобы он не приезжал.

— То есть?… — Озирский весь вспыхнул — он догадался. — Ты ему отказываешь?

— Естественно! — вздёрнула плечо Олимпиада. — На кой бес он мне теперь нужен?

— Ты что, принцессой стала? — прорычал Андрей.

— За графа замуж хочу!

Липка обошла квадратный стол, обняла Озирского сзади, прижалась лицом к его спине.

— За какого графа?…

— Да за тебя же, за тебя! Ты был мужем графини — значит, и сам граф. Неужели это так трудно понять?

Озирский боролся с желанием оттолкнуть девчонку, но боялся не рассчитать силы. Опять двадцать пять! Почему не женишься? И это при том, что у Липки есть два любовника, которые хоть сейчас согласны пойти с ней в ЗАГС. Один из них сможет въехать в роскошную квартиру на Пресне! Безусловно, расчёт присутствует. Но кто в наше время бескорыстен?

Липка не одна, а с ребёнком, — это тоже нужно учитывать. Стоит предложить жениху хоть какую-то компенсацию за воспитание чужого отпрыска. Озирский полагал, что шансы предпочтительнее у Алексея Чугунова — охранника из Московского отделения их агентства. Это был симпатичный, добродушный малый. Смышлёный, по-житейски разумный, верный. Липке он стал бы поддержкой и опорой.

Чугунов уже имеет собственный домик и участок на Ярославском направлении. Купил дачу недавно, когда подкопил денег в агентстве. Лучшей доли Олимпиада и желать не должна. Лёха, может, и не стал бы настаивать на прописке в её квартиру. Но слишком уж стеснённые условия у него дома. У родителей ещё трое детей. Лёха — старший, умеет делать даже женскую работу, не говоря уже о мужской.

Липке бы до потолка прыгать! И Оксана согласна — как Липкин опекун и ответственный съёмщик. Она пропишет зятя ради счастья своей сестры. Но Липка всё тянет, ссылаясь на собственное несовершеннолетие. Кроме того, Лёха русский. И, с точки зрения Липки, чужой. А Миколу их семья знает давно. И он обязательно научит Липку родному языку.

Озирский не стал приводить контрдоводы, вспоминать, что Микола Матвиенко из Донбасса. А там украинскую мову знают чуть лучше, чем в Москве. Он не ругал Олимпиаду из-за внезапно проснувшегося в её душе национализма. Сам не мог избавиться от стойкого дискомфорта, если долго не слышал польскую речь.

Пусть ведёт сюда Миколу, наплевать. И Оксана не против. Матвиенко был её первым воздыхателем. Только бы Липка оставила в покое Озирского, дала ему возможность самому решить свою судьбу. Не позволит встречаться с сыном — переживём. Двоих детей отобрали, распрощаемся и с третьим. Может, и дочку Катерину больше не доведётся увидеть. С ней получится четверо…

Катькина мать Арина Скресанова, история знакомства с которой насчитывала почти семь лет, повела себя подобно Липке Бабенко. Она нетерпеливо и радостно встрепенулась, узнав о гибели Франсуазы де Боньер. Арина считала себя первой в этой очереди. Их общей дочурке в мае будет четыре годика. И если француженка сумела нагло её потеснить, пользуясь своими возможностями и графским титулом, то больше Арина не пропустит никого.

Хватит, настрадалась от безответной любви. Пора бы, наконец, оценить её верность и преданность. Арина рисковала жизнью, выведывала секреты у своего мужа-бандита, оказывала Андрею кое-какие услуги по мелочи. В частности, лечила детей Андрея, так как окончила Педиатрический институт. Кроме того, она наблюдала Оксану во время беременности, принимала у неё роды. Обслуживала как врач и семью Бабенко.

Да мало ли событий, больших и маленьких, связывали Арину и Андрея? Так почему же сейчас им наконец-то не стать мужем и женой? Да, покойная Франсуаза работала с Андреем по делу микробиологов, мечтавших заразить россиян болячкой почище «испанки». Но и Арина не стояла в стороне. Именно она перевела с латыни записи в тетрадях, добытых в квартире одного из учёных, и тем самым внесла ясность в цель исследований.

Свой врачебный долг Арина Скресанова исполнила с честью. Теперь ей обязаны жизнью десятки миллионов людей. И она — самая подходящая супруга для Андрея Озирского. А Андрей тупо смотрел на Арину, и не мог вымолвить ни слова. Она же медик, должна проявлять гуманизм. По крайней мере, не наседать с подобными предложениями на человека, только что проводившего в аэропорту «груз-200» — гроб молодой жены, от которой остались дети.

Чёрт с тобой, радуйся, сердцу не прикажешь. Но про себя, культурненько, чтобы я этого не видел. Андрей приехал к Арине, на улицу Типанова, с бутылкой лимонной водки. Тем вечером он хотел увидеть румяную блондинку в цветущем, под тридцать лет, возрасте. Её копией была их дочка Катерина. Андрей помнил, как они вместе производили на свет это дитя. А перед этим укрывались в Курорте, в чужом доме, спасаясь от преследований сразу двух бандитских группировок. В любой момент могли погибнуть, но уцелели. Более того, вместо двух их стало трое.

Поведи себя Арина тогда по-другому, утешь Андрея, три дня назад ставшего вдовцом, и она могла бы добиться своего. Но не сумела выждать время, вытерпеть неизвестность. Решила прояснить всё и сразу, потому что горькая правда была для неё лучше неопределённости. Разметав соломенные волосы по плечам, сузив прозрачные голубые глаза, Арина вскочила из-за стола, за которым они ужинали.

— Я знаю, что эта девчонка, Олимпиада, от тебя сына родила ещё в августе!

— Родила. От меня. Ну и что? — Андрей налил себе ещё рюмку водки и выпил.

— А то, растлитель малолетних… Ты уж чётко скажи, на ком из нас женишься!

Арина нервно ходила по комнате, ломая пальцы и еле сдерживая слёзы.

— Мы с тобой знакомы почти семь лет, у нас ребёнок. Но это — дочка, а тебе нужны наследники. Женьку своего ты не любишь — сразу видно. И потому хочешь иметь мальчика, тем более что тёща отняла Юлека. Пусть Олимпиаде шестнадцатый год, и встретились вы недавно. Но у неё неоспоримое преимущество — младенец мужского пола. Я не знаю, как ты решишь. Просто не хочу тянуть кота за хвост. Лучше определиться скорее.

Арина искоса взглянула на стенку «Дебют», заставленную висячими цветами. В соседней комнате спала Катька, и Арина решила хотя бы ради дочери сделать последний рывок.

— В конце концов, я должна устроить личную жизнь. Ведь это ты лишил меня Зураба Сакварелидзе. Мой муж погиб только по твоей милости. И теперь ты не желаешь определяться. Водишь меня, как козла за морковкой. Решай скорее, Андрей — Арина достала платочек и вытерла глаза.

— Так выходи замуж, если кто-то есть на примете!

Озирский увидел, что бутылка пуста, и тоже встал. Окинул взглядом богато накрытый стол. А потом увидел, что Арина, смертельно побледнев, упала на диван.

— Пойми, Франсуазы нет всего три дня, — тихо сказал Озирский. — Три! Как я могу прямо на месте решать столь деликатный вопрос. Не прошло ни девять дней, ни сорок! Аринка, подожди немного. Дай мне в себя прийти, а потом…

— Что-то ты больно деликатный стал!

Арина говорила глухо, отвернувшись от Озирского. Широкие, прямые её плечи сжимались под чёрной блузкой с металлическими пряжками. Она оделась так, узнав о постигшем Андрея несчастье, чем поначалу растрогала его до слёз.

— Малолетку соблазнять можно, ребёнка ей делать — ради Бога! Семью разрушать в оперативных интересах — всегда готов. А когда нужно наконец-то сделать шаг навстречу любящим тебя людям, тут — стоп! Я ведь понимаю, что и на Липке ты не хочешь жениться. Правда, она — москвичка, может тебя туда перетащить. Одна моя приятельница в ЗАГСе работает, так насмотрелась. Семнадцатилетние девчонки за древних стариков выходят. Юноши прыщавые женятся на старухах. И всё ради того, чтобы сменить прописку. Здесь, конечно, здравый смысл побоку…

— Аринка, я слишком хорошо помню, что ты для меня сделала…

Озирский хотел подойти к подруге, сесть рядом с ней, обнять и поцеловать. Но встретился с ненавидящим взглядом. Пожав плечами, он устроился в противоположном углу дивана — у торшера.

— И потому ни одного грубого слова ты от меня не услышишь. Странно, я не знал, что ты так любила Зураба Сакварелидзе. Иначе ни за что не попросил бы работать на меня и против него. Ты всегда могла отказаться. Я же не запугивал тебя, не обещал жениться. Ребёнка ты сама хотела — умоляла не предохраняться. Помнишь? УВ тебя память отличная, я знаю.

— Я не люблю, когда меня оставляют с носом! — заплакала Арина, прикрыв лицо мокрым платочком. — Я не агрессивна, не особенно тщеславна. Но не могу пережить, когда меня отталкивают. Как у Высоцкого: «Мы в очереди первыми стояли, а те, кто сзади нас, уже едят!» Вот так всю жизнь выходит у меня. Ты дразнишь, ты издеваешься надо мной, откровенно предпочитаешь более респектабельных. Брак с Франсуазой открыл для тебя огромные возможности, я понимаю. Но понимаю умом, а сердце страдает. Оно плачет, бьётся так, что вот-вот выскочит. Я не сплю ночами, бесконечно реву и думаю — а что дальше? Есть ли свет в конце туннеля? Могу я надеяться на что-то или нет?

— В смысле помощи на Катьку, безусловно, можешь. Но что касается женитьбы, я не готов сейчас ответить. — Озирский достал сигареты.

— Не кури тут, ребёнок рядом! — Арина вскочила, одёрнула длинную юбку. — Знаешь, родной так не пойдёт. Нужно выбирать. Или ты становишься Катьке нормальным отцом, или никогда больше её не увидишь. Вообще никогда! И жируй в своей Москве, пока не лопнешь…

Арина еле дотащилась до стула, рухнула на него. Затряслась, запрокинув голову. У неё отказали ноги. Андрей сразу не осознал смысла её угрозы. Он очень устал.

— Ты сейчас напомнишь, что я когда-то согласилась с цитатой, предложенной тобой: «Любовь без брака гораздо менее унизительна для женщины, чем брак без любви». А для мужиков, получается, наоборот. Для тебя унизительно любить дочку и её мать, быть добрым и нежным…

Арина поджала под стул ноги в бархатных домашних тапочках, откинула волосы со лбы.

— Ты права — на Липке я тоже не женюсь, — неожиданно сказал Андрей. — Это тебя успокоит?

Ему очень хотелось курить. Ещё больше — спать. Но у Арины оставаться было нельзя. За ночь она вырвет у него заветные слова, через которые Андрей потом переступить не сможет. Конечно, можно утешить себя тезисом о лжи во спасение. Да, сейчас Арина успокоится, повеселеет. А что потом? Андрей будет лихорадочно искать выход из пятого угла, куда сам себя загонит.

Конечно, поступить по-джентельменски он был не прочь, но нынешним вечером жизнь не кончалась. Арина же вела себя так, будто пыталась использовать самый важный и последний свой шанс.

Неподалёку отсюда, у Московского проспекта, жила вторая жена его деда — древняя немощная старушонка Муза Ипполитовна Озирская. Андрей вполне мог попроситься на ночь к ней, ибо был в стельку пьян, и боялся не осилить путь до Фонтанки.

— Прописку в Москве я получил бы по-другому, будь у меня такое желание. Я могу квартиру там купить. Что касается Липки, то она имеет двух женихов. За кого-то из них в итоге выйдет замуж. Ей, так же, как и тебе, я даю деньги на ребёнка. И ей я никогда не обещал жениться. Тебе, кстати, тоже. Я не обманывал вас обеих ни в чём. И те домыслы, что вы строили, пусть останутся на вашей совести. Я не люблю, Арина, когда на меня давят. В таких случаях я делаю всё назло. А что касается запрета встречаться с Катькой…

Озирский провёл ладонями по лицу, встал с дивана и подошёл к окну. Там, за трёхстворчатым окном, был холодный апрельский вечер. Но всё-таки чувствовалась, что пришла весна. Перед его мысленным взором как будто пронеслось несколько лет.

— Не знаю, сама ты это придумала, или позаимствовала у Сельи-Пилар де Боньер. Но раз подобный вопрос поставлен, я обязан на него ответить. Я не знаю, одобрит ли твой поступок Катерина, когда вырастет. Но она ещё мала, и за неё решаешь ты. Если я тебе так противен, что видеть меня невозможно, я исчезаю. Но деньги на дочку всё равно буду присылать. По почте ли, с нарочным — как получится. Я ухожу не для того, чтобы снять с себя ответственность за Катьку. Делаю это, только лишь повинуясь твоей воле. И в то же время не желаю тебя обманывать, обещая скорую свадьбу. Как только ты перебесишься, придёшь к выводу, что худой мир лучше доброй ссоры, или Катька заскучает — звони. Я приду тотчас же, и ни разу не припомню этот разговор. Может быть, тогда я успокоюсь. Мне не будут мерещиться мозги жены — в крови, на расколотом льду…

Андрей поморщился и махнул рукой, давай понять, что беседа на сегодня окончена. А, может, и навсегда. Это зависит уже не от него, а он Арины.

— У меня есть ещё Женька с Лёлькой. У тебя — только Катерина. Кроме того, на мне Клавдия с внуком висят. То же самое я сказал и тёще, когда она потребовала отказаться от Жюля и Мари. По счастью, я завёл много детей. Имею возможность быть великодушным. На, возьми, чуть не забыл за разговорами…

Андрей достал из внутреннего кармана куртки длинный конверт, положил на журнальный столик. Но Арина даже не взглянула в ту сторону.

— На спящую-то Катьку дашь взглянуть в последний раз?

— Нет! Нет! — Из-за спазмов, стиснувших горло, у Арины пропал голос. Она еле сипела и давилась. — Убирайся вон! Навсегда! Никогда я тебе не позволю приблизиться к дочери. И всё сделаю для того, чтобы Катька поскорее забыла своего подлеца-папашу. Она забудет — я тебе обещаю. Это легко устроить. Ты ведь не жил с нами. Совсем не жил. Спросит раз, спросит два, и плюнет. В её возрасте слишком много желания познавать новое, а не зацикливаться на старом, на прошлом. Четырёхлетняя девочка — не старуха, для которой дороже воспоминаний ничего нет. Так что уезжай спокойно…

Арина попробовала ехидно улыбнуться, но у неё получилась жалобная гримаса. У Андрея защипало в носу. А правильно ли он поступает? Одно дело, если Арина действительно возненавидела отца своей дочери, и теперь колотится от одного вида его физиономии. А если нет? Вдруг она порет чушь от отчаяния? Или решила Озирского испытать, проверить, как он поведёт себя в этой ситуации?

Но что делать, если не врать? Не давать обещаний, которые потом придётся, скрепя сердце, выполнять? Или забыть, что ещё хуже. Андрей привык ручаться за то, в чём был уверен. Здесь же он действительно может выглядеть подлецом.

— Иди.

Арина с трудом протиснулась мимо Андрея. В её «хрущёвке» была слишком тесная прихожая. Надо было предложить им с Катькой новую квартиру. Но раньше как-то не приходилось к слову. А сейчас подруга воспримет царский подарок как выкуп за собственную свободу. И, конечно, откажется от него. Но насчёт квартиры можно будет побеседовать потом, на холодную голову. Когда Арина будет рассуждать здраво, без эмоций. А сейчас она щёлкнула замком, и дверь на лестничную площадку открылась. Пихнув её ногой, Арина прислонилась спиной к косяку.

— И вот ещё что, — продолжала она, выпрямляя спину и напрягая лицо, шею, плечи. Под кожей проступили жилы. — Эти деньги я возьму, но больше не присылай. Уж если тебя нет, то пусть и не будет. Я не хочу получать переводы из пустоты. Противно очень, когда кто-то будто откупается от тебя. Как косточку собаке бросают, чтобы отстала. Не пропадём мы без твоих благодеяний. И ты совесть успокоить не сможешь…

— Деньги я буду присылать!

Озирский застегнул куртку на «молнию» и кнопки, примирительно улыбнулся и вышел на площадку. Потом обернулся через плечо.

— Они не для тебя, а для Катерины. Ей надо полноценно питаться и развиваться. И вот какой я дам тебе совет. Выпей успокоительное на ночь, и делай так каждый вечер. А когда очнёшься, звони — хоть домой, хоть в агентство. Утро вечера мудренее. Ты, может, уже завтра поймёшь, что со мной вам всегда будет лучше, чем без меня, как бы я ни устроил свою личную жизнь. Кроме того, вспомни, что три мои супруги погибли молодыми. А ты счастливо избежишь жуткой участи. Это раз. И второе. Неужели тебе не противно было бы стать женой типа, который на третий день после смерти законной половины делает предложение любовнице? Поставь себя на место Фрэнс. Пожалей её. Вообрази, каково ей наблюдать с того света за нашими препирательствами? Ведь тот, кто быстро забывает одну жену, так же забудет и другую. Не правда ли?

И, не дожидаясь, пока Арина соберётся с мыслями для достойного ответа, он попрощался.

— Пока! Я сейчас на Фонтанку. А оттуда — в Москву, на неделю. Позвонить тебе?

— Пошёл вон! — срывающимся голосом крикнула Арина. Она захлопнула дверь, но потом отворила её и высунулась в щель. — Не пока, а прощай! И не звони никогда! Забудь, что бывал здесь!

И дверь снова грохнула так, что с потолка посыпалась извёстка. Андрей пожал плечами и стал спускаться вниз.

Около джипа он перекурил, задумчиво разглядывая звёзды и полную зеленоватую луну, которая появилась из-за крыши Арининого дома. Она запуталась в голых ветках тополей. И Озирскому показалось, что диск останется таким навсегда — как фонарь над парковкой неподалёку. Он станет освещать такой знакомый и в то же время чужой двор на улице Типанова.

Андрей глубоко вдыхал запах нерастаявшего снега, мокрой земли, весеннего ветра. У него защемило в груди. Захотелось выть на эту луну. Фрэнс, Франсуаза, да как же это случилось?! Неужели ты ничего не предчувствовала, не услышала? Ты же от пуль сколько раз уворачивалась — и в Москве, и в Африке. И мина МОН-50, мощнейший механизм, не смогла прервать твою жизнь в Нагорном Карабахе! А какой-то дрянной кусок питерского балкона оказался сильнее…

Через пять минут Андрей на джипе «Чероки» выехал из тихого сумрачного дворика. Проехал по проспекту Космонавтов, мимо кинотеатра «Планета» свернул на улицу Типанова. Ещё раз оглянулся в сторону спящего пустыря, стукнул себя по лбу, чтобы не вырубиться. Потом поехал к Московскому проспекту, мечтая лишь о том, чтобы Муза Ипполитовна оказалась дома, а не заночевала у приятельницы и не угодила в больницу. О том, чтобы попасть сегодня домой, не могло быть и речи.

И вот опять, спустя неделю, Липка Бабенко полосует его своими огненными глазищами. И шепчет, но так, чтобы Озирский слышал каждое её слово.

— Ты на Арине жениться хочешь?…

— Нет, я пока вообще не собираюсь жениться.

Андрею казалось, что сейчас должен зазвонить телефон. Если уж ребёнок разоспался, то пусть хоть звонок прервёт это тягостное объяснение.

— Андрей, мне ни Микола, ни Лёха не нужны. Они ко мне клеятся, а я развлекаюсь. Хочу их довести до того, чтобы подрались из-за меня. И поглядеть, у кого из них лоб крепче. Знаешь, как мне приятно тебя любить, а их дразнить? Лёха уже грозил Миколе шею свернуть, если тот хотя бы разок ко мне суется. А Микола пообещал Чугунова пристрелить. Даже специально на толкучке пистолет купил. — Липка стрельнула глазами и прыснула в кулак. — Клёво будет, если они действительно, как на дуэли, начнут убивать друг друга!

— Скорее, один из них убьёт тебя. Так чаще бывает, — хмуро отозвался Андрей.

Он желал им всем провалиться сквозь землю, включая Липку. Чтобы больше вся эта публика не попадалась ему на глаза.

— Эта дразнилка тебе, Олимпиада, боком выйдет. Сына пожалей хотя бы…

— Ой, как страшно! — расхохоталась Липка. — Да они же телята оба. Микола медсестре, когда меня из роддома выписывали, огромную розу в упаковке принёс и шоколадку. А мне — мешок косметики. Себе во всём отказывал, а нам подарки купил. И Лёха таскает Андрейке игрушки, стульчик, ходунки «Чикко». А мне все время букеты роз дарит, каждый раз приходит с бутылкой шампанского. Я же Андрейку почти не кормлю уже. Пока ты был в Египте, они меня в роддоме наперебой к окну звали. Чугунов достал целый рюкзак детского питания. И сейчас привёз Андрейке комбинезон на пуху. Мать его варежки, шапочку и шарф за одну ночь связала. Внучком его зовёт — у неё же нет других. А ты говоришь — убьёт!

Липка смотрела на Андрея, как на неразумное дитя.

— Рад буду ошибиться, — коротко ответил Андрей.

Он плечом толкнул дверь в гостиную, где стояли его тренажёры, письменный стол, а в шкафу висели костюмы. В это время захныкал ребёнок, и Липка побежала к нему. В ушах её сверкнули серёжки с бриллиантами. Их подарил Андрей — в благодарность за сына.

Озирский быстро переоделся в деловой костюм с чёрной ленточкой на лацкане. Положение директора крупной фирмы обязывало забыть о кожаных куртках и джинсах. Липка должна принять или Лёху, или Миколу, причём как можно скорее. И обязательно вежливо объяснить отвергнутому кандидату в мужья причину своего решения.

Когда приедет Оксана, нужно попытаться совместными усилиями убедить эту дурочку не упускать жар-птицу. Другого такого случая уже не представится. Дразнить хлопцев опасно. Андрей знал это по опыту работы в органах. В случае измены мужа женщина винит соперницу. Если гуляет жена, то ей и влетит, да ещё как следует. Что бы ни случилось, отвечать приходится представительнице прекрасной половины человечества.

И Олимпиада должна перестать играть с огнём. Хоть бы ещё держала обоих на расстоянии! А то спит с ними попеременно. Первым добился расположения Микола. Лёшка растопил Липкино сердце под Новый год. А теперь и тот, и другой считают себя вправе распоряжаться её судьбой.

Завязывая перед зеркалом фасонистый узел галстука, Андрей думал, что Липка понтуется*. Прячет неуверенность под наглой маской опытной шлюхи. Вместо того чтобы принять дар судьбы и угомониться, сползает в бездну.

Андрей выбрал двухсторонние запонки в платине, осмотрел гранаты на свет. Потом стал собирать свой кейс. Сейчас он поедет не в офис агентства, а к Буссову. Попросит узнать, что со второго января по десятое апреля удалось выяснить не только об обстоятельствах гибели Наталии Логиневской, но и насчёт её самой.

Кем она была по профессии? Какой имела характер? Чем интересовалась? Как предпочитала проводить свободное время? И всё такое прочее. Только бы Димку никуда не услали по службе, а то придётся весь сегодняшний день потерять. А потом засосёт текучка, и всё меньше останется возможностей выйти на след маньяка. Почему-то не уходила из головы Логиневская. Андрей был уже почти уверен, что эти две трагедии так или иначе связаны между собой.

Послушав, как Олимпиада в соседней комнате сюсюкает с ребёнком, Андрей поморщился. Нетрудовые доходы быстро развращают неокрепшую подростковую психику. Зря и он, и Матвиенко, и Чугунов осыпают Липку с Андрейкой подарками, деньгами. У девчонки снесло крышу. Она уже не знает, чем заняться. Одевает младенца с ног до головы в фирменные тряпки, кормит его смесями из дорогих супермаркетов.

Себе купила нутриевую шубу, подолом которой и в апреле метёт мостовые. К ней выпросила песцовую шапку с длинным хвостом, болтающимся за спиной. Если разобраться, то ясно, почему Олимпиада не хочет выбрать кого-то одного. Ведь, в таком случае, двое других, включая Андрея, перестанут поливать её золотым дождём. И Микола, и Лёха откажутся от подачек Озирского, получив право что-то решать.

А пока Липка живёт на широкую ногу. Бегает по гадальным салонам, швыряет деньги за наговоры. Начитали ей на монету для богатства, на кулон с янтарём — для удачи. Но больше всего Олимпиаду Бабенко интересовала возможность вернуть любимого. Дабы видеть Озирского своим мужем, Липка не жалела денег Миколы и Алексея. И, чтобы ребята не возникали, платила им натурой.

А потом, ласково потираясь о плечо то одного, то другого кавалера, мурлыкала, как всё дорого. И получала следующую порцию помощи. Она позволяла себе «доить» не только Лёху, но и дистрофика Миколу, которому после этого нечего было послать в Донбасс семье. Липка же умело тянула время, не лишая Матвиенко надежды на прописку в Москве. И он раскошеливался, боясь, что рыбка сорвётся с крючка.

Андрей даже представить себе не мог, на сколько его личных вещей разные ворожеи начитали свои заклинания, какое количества приворотного зелья он выпил вместе с чаем и кофе, съел в супе и со вторым блюдом. Но, в любом случае, колдовство не действовало.

Озирский не изъявлял желание идти с Липкой в ЗАГС, а гадалки объясняли это тем, что мужчина одержим дьяволом. Но если девушка хорошо заплатит, можно постараться дьявола изгнать. И Липка платила, списывая расходы на Андрюшкины лекарства. Всё равно Озирский чеки не проверял — не был таким мелочным. Сказала бы хоть одна гадалка этой балде, чтобы шла замуж за хорошего парня, а не трепала ему нервы. И бросила бесплодные попытки навязать себя тому, кто её не желает…

Андрей как раз забирал кодовый замок кейса, когда зазвонили все три телефона. Он не успел подойти — Липка подскочила первой. Всё-таки Андрей жил здесь на правах гостя, и остерегался сразу хватать трубку. Это мог быть Микола Матвиенко, который очень сильно опечалится, услышав голос своего счастливого соперника.

Липке могли звонить её родственники и подружки. Со времени школьных лет их поубавилось, но всё-таки кое-кто иногда находился. Вот если Липка его позовёт, тогда другое дело. Андрей достал сигареты, открыл форточку и присел на диван. Он слышал Липкин голос — сначала недоверчивый, потом — злой.

— Слушаю! Кто? И кого вам надо? Нет его. Вот так и нет. Я не знаю, чего он сказал. И не звоните больше сюда. Он здесь не живёт. Вот и знайте, если не знали. Откуда я его вам возьму? На здоровье. До свидания!

Как только Олимпиада швырнула трубку, Андрей выглянул в коридор. Он мог по параллельному аппарату прослушать разговор, но считал это неприличным. Липка стояла с восьмимесячным Андрейкой на руках, то и дело подкидывая его и покачивая. На шаги отца мальчик оглянулся, вытаращив лазуритовые глазки с потрясающе длинными чёрными ресницами. Тёплые льняные волосы над крутым лбом завились колечками. Озирский сделал отпрыску «козу», подмигнул, цокнул языком. Андрей засмеялся, показав четыре беленьких зубика.

Озирский подумал, что, наверное, он в детстве был таким же. Мать говорила, что у него раньше были голубые глаза и светлые локоны. Нежно-голубой махровый комбинезон очень шёл ребёнку и оттенял его румянец.

— Кто звонил?

Озирский спросил это между прочим, пытаясь вытащить свой палец из пухлого кулачка сынули.

— Ронина тебя искала.

Олимпиада смотрела прямо в глаза другу, и лицо её было каменным.

— Ронина? Меня? — Андрей не понимал, что происходит. — Я думал, тебя кто-то достаёт без дела… Почему ты трубку бросила?

— Потому что здесь я хозяйка. А она мне надоела. Как только ты за дверь, начинает трезвонить. А ребёнок боится, плачет потом полдня.

Липка не отводила взгляда, хотя лицо Андрея побелело от бешенства.

— Она хочет тебя в постель затащить, но я вас сводить не намерена. И пусть не врёт, что у вас там всякие уголовные дела. Я эти выверты знаю. Если хочешь, иди к ней и живи. У меня ещё два бой-френда есть. И никогда я тебя не позову к телефону, если она опять пристанет, хоть лопни…

— Вот что… Унесли парня, быстро! — Андрей выдохнул через нос и впился ногтями в ладони.

— Зачем? — усмехнулась Олимпиада. — Бить, что ли, будешь? Ишь, набок тебя повело…

— Тогда я сам.

Озирский хотел взять сына на руки, но Липка его не отдала.

— Да, пожалуйста, унесу.

Она ушла в спальню и вернулась одна. Андрюшка гулил в кроватке. Он уже отчётливо произносил слоги — «ма», «ба», «да».

— И что дальше?

Липка даже представить себе не могла, что Андрей её ударит. Он сделал знак, приглашая подружку в гостиную, и та неохотно повиновалась.

— Слушай, мне некогда. У меня ребёнок не кормлен.

Андрей уставился в зеркало, перед которым всего несколько минут назад в благодушном настроении завязывал галстук. На кухне надрывался транзистор, который заводил Андрея до самого высокого градуса.

Отказала мне два раза,

«Не хочу!» — сказала ты.

Вот такая вот зараза

Девушка моей мечты…

Озирский не ударил Липку. Размахнувшись, он опустил кулак на стол. Полированное дерево треснуло. И тут же со стены слетело зеркало. Оказалось, что подвешено оно было на соплях. В этот удар Озирский вложил всю свою ярость, и эффект получился потрясающим.

Зеркало разлетелось вдребезги. Липка сдавленно охнула и бросилась подбирать осколки. Ребёнок заплакал за стенкой, встревоженный грохотом и звоном. Телефоны опять ожили.

Теперь лежу в могиле

У каменной плиты.

На ней большими буквами

Написано, что ты,

Написано, что ты…

орал приёмник.

В сердце Озирского кольнуло. Но он, едва не сплюнув, обогнул ползающую по паркету Липку. Вышел из гостиной, хотя мог бы поговорить по серверу. Между прочим, он отметил, что звонят из Тёплого Стана.

— Слушаю!

Андрей сверился с часами и решил, что уже опаздывает к Буссову. Но ничего, время всегда можно выбрать. Гета, конечно, звонила из школы, на переменке. После четвёртого урока, сдав класс родителям, она побежит в госпиталь к отцу. Мамы и папы, после истории с Колчановыми, не разрешали детям ходить домой одним.

А потом, вечером, Гета станет проверять тетради — рассеянная и усталая. Она тяжело переживает гибель своей ученицы, не говоря уже о болезни отца. Если Ронины согласятся, можно будет встретиться с Божком в палате генерала, куда Озирского тоже пускали. Маргарита Петровна утрясёт этот вопрос до трёх часов дня, и тогда пропустят Руслана.

— Андрей, это я! — Божок охрип ещё в ту, первую ночь. А после ещё добавил у водоёма в Новогиреево.

— Слышу. — Озирский постарался забыть про историю с зеркалом. — Как дела? Новости есть?

Вопрос, конечно, лишний — иначе Божок не позвонил бы.

— Всё при встрече. — Мальчишка оказался куда сдержаннее шефа. Он закашлялся и шмыгнул носом. — Где увидимся?

— Знаешь адрес госпиталя, где лежит генерал Ронин?

Озирский привык к феноменальной осведомлённости Божка. Казалось, тот облазил все московские улицы и дворы, не пропустив ни одного. И на сей раз в трубке послышалось утвердительное мычание.

— Так вот, подгребай к проходной в три часа дня. Если я задержусь, к тебе выйдет Генриетта. Мы постараемся добиться, чтобы тебя провести в палату. К вам я сегодня никак не успеваю.

— К Ронину?! — Божок не поверил своим ушам. — Вот интересно! А пустят?

— Если не пустят, поищем другое место. Хоть в садике, да поговорим. Ты, конечно, веди себя прилично. Не на экскурсию туда едешь, а по делу. Старайся держаться так, будто ничего особенно не видишь. Кстати, как там Сергей? Оклемался?

— Нормально. Уже не хохлится, ест и пьёт. Я специально слушал — не кашляет. А то и с Геткой не встретишься — со стыдухи, — честно признался Божок. — И Вильку Олег нам вернул — в командировку уезжает. В Канаду его посылают. Посмотрит, как там Борис Эммануилович устроился.

— Привет Борису и Жанне от меня! И дочку их пусть поцелует… — улыбнулся Андрей.

В это время Божок раскашлялся — как будто залаял.

— Русланыч, ты сам-то в порядке? — испугался Озирский. — Температура повышена?

— Нет.

Божок явно врал, но Андрей прощал ему это. Ведь парень не отлынивал от работы, а, напротив, рвался в бой.

— Ладно, пока отдыхай. Бери такси, не болтайся по улицам. И в три часа я тебя ждут.

Андрей мучительно вспоминал, где лежит его чемодан. Придётся возвращаться сюда вечером, что после безобразной сцены нежелательно. Но лучше всё объяснить Оксанке, когда та приедет. Пусть она найдёт чемодан и передаст Андрею. А Липке пора определяться с мужем. Он больше не будет своим присутствием провоцировать её на глупые поступки. И поэтому Озирский исчезнет из её жизни — навсегда.

Итак, он теряет четвёртого ребёнка. Слава Богу, все дети живы. И лучше им будет такого отца никогда не знать. От него людям — одно горе. Впрочем, приезд Оксаны может внести свои коррективы.

— Да, отдыхай! — Божок обиделся. — Мне к врачу сегодня. Может, и до трёх не успею. Уже выхожу.

— Постарайся успеть.

Андрей ещё раз подумал, что вещи складывать некогда. Нужно перехватить Буссова, пока тот не смылся из своего кабинета на весь день. Получить сведения о Логиневской нужно обязательно. Кроме того, необходимо изучить и остальную сводку.

— Ладно, пока! — развязно сказал Божок.

— Пока. — Озирский положил трубку и вернулся к печальной действительности.

Олимпиада стояла в дверях кухни, с ребёнком на руках. Она смотрела перед собой, в одну точку. Но, казалось, ничего не видела из-за пелены слёз. Посередине кухни стояло ведро, где сверкали осколки зеркала. Андрей проглотил комок, понимая, что натворил.

Он хотел подойти к девчонке, обнять её, попросить прощения перед тем, как уйти. Но та, шарахнувшись в сторону, плюнула Андрею в лицо. Он прошёл в ванную, умылся, вытерся полотенцем. Потом достал из встроенного шкафа кашемировое пальто, уложил на груди белоснежный шарф таким образом, чтобы был виден узел галстука. Взял кейс и снял цепочку, открыл замки на дверях.

Кипарисовый аромат парфюма Андрея — таинственный, стойкий, шикарный — казался видимым. Он, словно райское облако, летел вниз по лестнице. Даже мусоропровод переставал вонять, и машины газили не так сильно. Озирский знал, что навсегда покидает дом, ставший его надёжным убежищем в октябре девяносто третьего.

Теперь и сюда придётся забыть дорогу — как на улицу Типанова в Питере и на средиземноморский остров. Но на детей Андрей будет платить обязательно. Слабые страдать не должны. Как уверенный в себе человек, он был великодушен.

Подойдя к казённой «вольво», на которой он во время командировок гонял по Москве, Андрей открыл дверцу. Он достал щётку, скребок и принялся числить машину от липкого апрельского снега. То место, куда угодил Липкин плевок, жгло, и даже ветер не мог охладить кожу.

Нет, не надо больше сюда приезжать — слишком больно. Вон там круглый павильон метро, где Франсуаза ждала его днём шестого октября, после расстрела парламента. И бросилась навстречу, повисла на шее, осыпала поцелуями.

А потом они бежали к Садовому кольцу. Фрэнс, смеясь и плача, рассказывала, как пережила эти страшные дни. Тогда Андрей впервые услышал о Татьяне и Олеге Величко, об их сыне Руслане. А сам поражался чисто репортёрской оперативности Фрэнс, которая уже знала о нависшей над столицей угрозе теракта — самого масштабного в её истории.

Какой доверчивой, юной, восторженной казалась тогда Липка Бабенко! Она льнула к Франсуазе, как к родной матери, рыдала у неё на груди. А теперь спокойно сказала Андрею: «Ведь ты освободился…» Казалось, что вместе с косой ниже пояса девчонка отрезала часть своей души.

Может быть, Таня Величко согласится пустить Озирского в одну из комнат. Тогда и с Божком будет легче общаться. Наплевать, что центр далеко — машина есть. Зато к офису гораздо ближе, чем со Звенигородки, не говоря уже о тёткиной квартире.

Впрочем, можно ничего не объяснить. Таня с Русланом всё равно не откажут. Жаль только, что Оксана может неправильно всё понять и оскорбиться из-за сестры. Тогда она, если она, не вникнув в суть дела, порвёт с Андреем. Как говорится: «Пришла беда — отворяй ворота!» Неужели придётся потерять и Оксану? Правда, жжение в сердце немного ослабло. Наверное, можно уже ехать.

Когда Озирский выворачивал со двора Липкиного дома на улицу Красная Пресня, выглянуло горячее весеннее солнце. Снег тут же вспыхнул золотом, раскис в лужах. Пришлось закрыть глаза, чтобы не ослепнуть. Хорошо, что в «бардачке» нашлись тонированные очки.

Управляя одной рукой, Озирский надел их, опустил козырёк над лобовым стеклом. Потом подумал и открыл люк на потолке. В салон ворвался звонкий гомон утренней улицы. И Андрей решил, что от жизни ещё можно ждать добра. Он смотрел на симпатичного крысёнка, болтающегося прямо перед глазами, и пытался забыть утренний инцидент.

Работа спасёт, вылечит, как бывало всегда. И мерзавцу, который отнял у Роди и Ксюши Колчановых эту весну, Андрей обязательно воздаст по заслугам. Подумав, что у светофора просто так стоять скучно, Озирский взял лежащий рядом мобильный телефон и набрал номер Дмитрия Буссова.

Глава 4

Руслан Величко

Ну, и улёт же получился! Я только успел от врача прийти и поставить чайник, как зазвонил радиотелефон. Я сразу проверил, кому там неймётся. У меня очень дерёт горло, и совершенно не хочется разговаривать. Я всыпал в рот горсть шариков «Эм энд эм», чтобы немного поправить голос.

Оказалось, что звонит Серёжка Нилов. Наверное, хочет уроки сказать. Я ведь болею. До этого подходила мать, записывала. Я её попросил, потому что пришлось долго торчать в Новогиреево. Но всё-таки парень тот нашёлся. Имени его я так и не узнал. Он представляется «погонялом»*. Узнав, что я — Божок, он рассказал мне всё. И не пришлось выдавать легенду, придуманную на всякий случай.

— Алё! — Я запихал в рот ещё одну порцию цветных горошков. — Серый, ты?

Попугай Сергей в клетке ожил, заболтался в кольце. Решил, наверное, что я к нему обращаюсь. Мать его привезла вчера от доктора. А я всё никак не могу выбрать время, чтобы обучить птичку новым словам.

Примчался Вилька, таща в зубах поводок. Мы в это время всегда гулять ходим. Я бы взял его, да на метро надо ехать. И в госпиталь с собакой не пустят. Так что надо успеть вывести его пораньше. Я грохнулся в кресло, затащил Вильку к себе на колени. Он скулит, смешно так трясёт бородкой и усами, лапами месит воздух.

Сейчас бы от Серого отвязаться, а то бедняге Вильке неизвестно когда придётся пописать. Мать вернётся поздно. Всё-таки она уехала на службу. Боится начальства, хоть сможет на мои деньги прожить несколько лет, не работая. Но матери без тёток, с которыми общается, скучно. Надо посплетничать, наряды им показать, кофе вместе попить. Ладно, пусть…

— Я! Я! Слушай, а у нас Елизавета Андреевна умерла… Прямо во время урока, в классе! Мы все видели…

— Чего-о? — Я едва не подавился горошинами. — Историчка?…

— Ну! У нас же первый урок был. Мы сидим в классе. Нам открыла Ирка Фомина. Ей Елизавета ключ дала. Сказала, что подойдёт позже. А потом вдруг входит, почти вбегает. Мы встаём, а она улыбается. Мы даже ничего не заметили…

Я выпал в осадок. Наша историчка Елизавета Андреевна была очень весёлой и доброй. Но на меня почему-то в последнее время взъелась. В третьей четверти мне тройку поставила. Я успел прямо перед каникулами «пару» схватить. Не выучил историю, потому что накануне выполнял задание агентства.

Меня попросили помочь поймать хулигана, который нападал на водителей троллейбусов. Одного ножом ударил и убежал. Потом его опять на линии видели. Это было в Кузьминках. Мне пришлось покататься по разным маршрутам с рацией под курткой. Наверное, тогда я и простудился. А. может, и не тогда, всё равно.

Когда этот тип залез в троллейбус, было уже одиннадцать вечера. У него с водителем счёты были. Бандит грозился его убить. Ну, и стал ломиться в кабину. А я тем временем по рации вызвал группу. Троллейбус остановили, и дядьку повязали. Мне гонорар обещали, но пока не выплатили. Просили до первого апреля подождать. А потом — до пятнадцатого.

Понятно, что до дома добрался я ночью. Уроки никакие не сделал. А Елизавета меня вызвала. Я честно сказал, что у меня были дела, я после уроков пересдам. А она улыбается и не верит.

— У тебя, Руслан, никаких дел, кроме учёбы, быть не должно! — заявила она перед всем классом. — Вот вырастешь, тогда и дела появятся…

Потом поставила двойку в журнал и сказала, что исправить её можно после уроков. Я всё выучил, а она заболела. И я остался при своих. Елизавета часто бюллетенила. Похудела сильно — все заметили. Когда пришла к нам преподавать, очень толстая была. А потом у неё даже кожа складками обвисла.

— Серый, ты говори нормально!

Я, конечно, на мёртвых насмотрелся. Но историчку в таком виде представить не мог.

— Она журнал на стол бросила, голову назад закинула. А я вижу, что глаза у неё закатились! — рассказывал Серый. — И вдруг она как грохнется на пол! Даже портреты на стенках закачались. А перед этим вдруг запела: «Ах, как кружится голова, как голова кружИтся!» Мы все бросились к ней. Ника Марущенко в медкабинет побежала. А Елизавета щекой подёргала немного, и затихла.

— И что дальше? — Я даже про «пару» забыл. Простил ей всё. Надо же, ведь и не старая ещё была! Пятьдесят лет всего.

— Мы и не поняли сразу… думали, что обморок. Ермолаева схватила с подоконника лейку, на Елизавету вылила. Потом медичка прибежала, прямо в пальто. Она и до кабинета дойти не успела — из коридора позвали. Когда «скорая» приехала, нас всех выгнали в коридор. Завуч с директором примчались! Потом Алла Семёновна к нам вышла и сказала, что Елизавета Андреевна скончалась. Она сердечница была. А позавчера племянницу у неё убили…

— Блин горелый! — У меня над бровью так лоб заболел, что искры из глаз посыпались. — А что с племянницей было? Её вправду убили?

— Не знаю. Так учителя говорили. Они же всего никогда не расскажут. Алла Семёновна пока будет у нас историю вести. Сегодня, в натуре, никакого урока не было. Вся школа на ушах стояла. Я видел, как Лизавету несли на носилках. Она была завёрнута в чёрную плёнку. Девчонки в туалет удрали, а мы смотрели. И в окно видели, как «скорая» со двора уезжала…

На кухне засвистел чайник. Я побежал его выключать. Налил кипятку в кружку, подошёл к телефону. Очень хотел пить, и горло болело.

— Ты сам-то скоро поправишься? — спросил Нилов, когда я опять взял трубку. — Мы пораньше с русского ушли. Нас отпустили, вот я и звоню. Второй раз уже, потому что тебя не было. Ты спал, да?

— Спал! У врача был. Не знаю, когда выпишут. У меня всё ещё температура, и горло всё красное. Слышишь, какой голос хриплый?

Я осип до неприличия, а ведь ещё в госпиталь ехать. Собака скулит у дверей, её выгулять надо. А я из-за Лизаветы сижу, как треснутый.

— Понятно. Уроки сказать тебе?

Пока записывал задания, думал про Лизавету. Переживала из-за племянницы так сильно, что сердце не выдержало. Мы знаем, что жила она с мужем и старенькой мамой. Детей у неё не было. Зато обожала племянницу Тамарочку. Один раз я дежурным был, класс подметал. Тамарочка к Лизавете заходила.

Я запомнил, что — брюнетка, с красивыми карими глазами. Прямо восточная газель! Вся в кожаном «прикиде», на шпильках. Макияж днём был вечерний. Знал бы, что погибнет, получше рассмотрел бы. А так неприлично стоять и пялиться на девушку. Говорили они про мошенников, в том числе и про АО «МММ». Я так понял, что у Лизаветы там деньги пропали, и у Тамарочки — тоже.

— Тебе лечиться сейчас надо? — спросил Нилов, когда я записал уроки.

— Ага. В постель гонят.

Никто меня никуда не гнал. Но я хотел, чтобы Серый от меня отстал.

— Спасибо за уроки. Лизавету жалко…

— Жалко, — согласился Серый. — Матери у неё восемьдесят лет. Племянница и ей внучкой была. Ладно, Руслан, выздоравливай. Привет передай родителям.

Это его мама научила. Моя-то мать умиляется от Серёжкиных приветов, а Олегу они до фонаря. Но я не возражаю — пусть посылает. Другие-то предки Нилова за это просто обожают.

— Ладно, передам. Всё, пока! Микстуру надо пить.

Я положил трубку и поморщился. У меня действительно всё заболело. Кроме головы, ещё руки и ноги. Вилька бегал около меня с поводком, поэтому пришлось пристегнуть. На улице весна. Солнце уже ушло из нашей квартиры, и сейчас стоит над крышей дома. Небо голубое, снег почти весь растаял, превратился в грязь. Я потрогал лоб — мокрый. Значит, температура упала.

Записку писать не нужно. Я позвонил матери на работу и сказал, что поеду к Андрею. С Вилькой погуляю, попугая накормлю. Эх, жаль, что не лечь в постель — как хочется! А нельзя. Ведь детей убили. Вот, и племянницу Лизаветы — тоже. У кого бы спросить, за что её? А вдруг тоже маньяк?

Пошёл, и без соплей, Божок! Тебя люди ждут. Я надеваю куртку с капюшоном, открываю дверь. Радостный Вилька несётся за мной. У нас на всю прогулку — пятнадцать минут. Только бы знакомые собачники не пристали!

Чтобы Вилька не нюхал всё подряд на лестнице, я схватил его под мышку и вызвал лифт. Сегодня миттель показался мне очень тяжёлым. Пришлось поставить его на пол кабины. Когда вышли к почтовым ящикам, я увидел Ленку Мартынову. Как всегда, она была в мини-юбке, в лосинах и на высоких каблуках. В зубах — «косячок»*, это уж как водится.

Но сегодня Ленка ещё и выкрасилась в седой цвет — в тринадцать-то лет! Она стояла ко мне спиной и писала мелом на стене. Я хотел вправить ей мозги — чтобы не гадила в новом дома. Но времени совершенно не было. Когда мы с Вилькой возвращались, Ленки уже не было. Я прочитал, что она писала. «Черти, Сатана, заберите мою душу!» Внизу — три шестёрки и перевёрнутый крест. И ещё — пятиконечная звезда в круге.

Всё, приехали! Можно её маманю поздравить. Это Ленка её назло нарисовала и написала. Будь у меня такая мать, я бы повесился. Обидно только, что её тоже зовут Татьяной. Тётке сорок четыре года, а в ней, наверное, сто пятьдесят килограммов. Олег говорил, что она больная, и потому плохо выглядит.

Кирюхе, их младшему, семь лет. И он всё время говорит о космосе. Именно только о космосе, и больше ни о чём. Мне кажется, что Мартыновы уже родились «с приветом». Внутри такой мамы сидеть тяжело. Я бы не сдюжил, наверное. Ленкина мать всё время шепчет молитвы. Подолгу крестится, прежде чем выйти на улицу. Часто ходит в церковь. А Ленка пообещала стать сатанисткой. Наверное, всё-таки стала.

И вот я еду в метро. Перегон между станциями «Калужская» и «Новые Черёмушки». В вагоне тепло, светло, и меня укачивает. Я очень боюсь проспать пересадку на «Третьяковской». До неё пока далеко, и можно подремать. Народу набилось много. Но я сижу, и мне хорошо. Очень уж я устал сегодня, а сейчас отдыхаю.

Интересно, отправит меня Озирский ещё куда-нибудь, или заставит лечиться? Он не торопил с выходом к пруду. Я сам туда поехал. Не мог валяться в постели, имея важное задание! Вчера вечером встретил мальчишку, который нашёл тела Колчановых.

Он опять пришёл за уткой, и снова не поймал. Правда, особенно не огорчился. Ему легче кошелёк из кармана стырить, чем живую утку убивать. С пустыми руками он к своим приятелям никогда не возвращался. Тогда и сказал свою кликуху — Щипач-Воровский. Ему двенадцать лет. Раньше жил в Солнцеве, а потом перебрался на свалку под Подольском.

История его простая, как валенок. Отец убил мать молотком, и сел. Щипача с братом забрали в детдом. Где сейчас брат, он не знает. Брат маленький, бродячей жизни не выдержит. Но Щипач удрал от побоев и издевательств воспитателей. Про свалку под Подольском он уже знал.

Поначалу он торговал прессой в электричках дальнего следования. Продавал «Мегаполис-Экспресс», «Деньги», «Ваши шесть соток». Потом перешёл на детективы. Сейчас у него на свалке есть тайник с книгами — не может не читать. А потом его напарника выбросили на ходу из тамбура. Конечно, парень разбился насмерть.

Щипач окончательно осел в Подольске, где его пригрели взрослые бродяги. Конечно, не даром. Нужно было каждый день воровать. Чаще всего Щипач «работает» в метро. Но однажды украл у бабки под Подольском пять банок варенья. С тех пор и лакомился. Хотел меня угостить, но я не взял — противно.

Щипач — грязный, вонючий. Давно на свалке живёт. И жрать что-то из его рук — лучше жабу в рот. У меня тогда была температура, так что на любую еду противно смотреть. А уж на такую — тем более! Щипач второй раз не попросил с ним поужинать — и так всё время голодный.

Он никому другому не рассказал бы про свалку и про то, что видел здесь третьего апреля. Он-то числа не помнил — на свалке календаря нет. Воровский знает только, что сейчас весна…

У меня опять ползёт температура. Кажется, начался бред. Или просто снится мне, как выкидывают мальчишку из поезда за то, что не заплатил дань. Я кричу и просыпаюсь. Нет, это мне только снится, что кричу. Люди спокойно едут, и никто на меня не смотрит.

Ещё мне мерещится свалка — целое море мусора. Там можно найти всё, что угодно. Щипач носит джинсы «Леви Страус». Ещё один его приятель ушёл в центр свалки и не вернулся — утонул в мусоре. Если провалишься, то как в болото — никто не найдёт. Один профессор туда ходит копаться в отходах. И мне мерещится этот профессор — в очках, с бородкой.

Щипач говорил, что они живут там компанией, под чутким руководством Качка. Его ни в коем случае нельзя обделить добычей — задушит. Есть у него и баба — королева свалки. Там попадаются и простые работяги, и философы разные. Очень много психов.

Я не стану всё это рассказывать Озирскому. Да ему и не интересно. Только, может, одно, — Щипач убежал из Подольска в Москву. Устроился в подвале, в Перово. Там живут ещё пятеро ребят. Пока собак на них не спустили, в ментовку не замели. Они не только уток ели, но и голубей. Щипач их на свалке приучился ловить — мышеловкой или петлёй.

Хотел мне показать, как это делается, но было уже темно. Голуби спать легли, и утки куда-то попрятались. Мне потом снился огромный белый голубь с красным глазом, который хотел клюнуть меня в лоб. Я вздрагивал, открывал глаза и бормотал, что никогда сам голубей не ел. И вообще, я хочу только пить…

— Осторожно, двери закрываются! Следующая станция — «Третьяковская»! — объявили по трансляции.

Там мне надо выйти, не уехать к Рижскому вокзалу. Щипача Качок убьёт. Тот не принёс ему выпить и опохмелиться. Не знаю, куда Щипач пойдёт, но в детдом точно не вернётся. Может. Андрею рассказать, и тот что-нибудь придумает?

Воровский видел двух человек, которые тогда вылезали из-за кустов. Хорошо разглядел их. Андрей добра не забывает. Интересно, какая сейчас у меня температура? Нужно было градусник взять, и прямо тут смерить.

Щипач говорил, при нём на свалке один раз родился ребёнок, причём у старухи. Потом оказалось, что старухе тридцать лет. Ребёнок быстро умер, и его похоронили в мусоре. Через день туда же закрыли бомжа. Щипач клянётся, что не замечает вони. А рожи там у всех такие же грязные, как у него. Бывают и ещё грязнее. Он хоть снегом умывается — молодец. А у остальных на свалке кожа серо-зелёная. А если немного потереть, то жёлтая. И шершавая, как наждак.

Будь Щипач-Воровский совсем такой, как они, не попал бы на транспорт. Он — «крот». Работает только в метро. Для этого переодевается в куртку и джинсы поприличнее. Наземный транспорт не трогает — «маршрутники» порежут. У воров вообще всё поделено. Ему устроили протекцию именно «кроты»*. И ведь ни разу не попался! Только когда в аэропорту «Домодедово» жил, прокололся по глупости.

Очень есть хотелось, и Щипач стянул с лотка пирожок с капустой. Еле удрал. Свои же мальчишки помогли. Торговку облепили со всех сторон. Начали вокруг неё прыгать, за руки хватать. А Щипач тем временем утёк.

Но всё равно пришлось уходить на свалку. А в «Домодосе» лучше всего было, подавали щедро. Туда же с юга рейсы прибывают. Щипач там чуть квалификацию не потерял. Зачем по карманам тырить, когда и так дают?

На «Третьяковской» я выбрался из вагона, постоял немножко у колонны. Очень кружилась голова, сильно тошнило. Если бы со Щипачом поел, погрешил бы на отравление. У них на свалке парень жил — восемь лет ему было. Нашёл в мусоре банку с белым порошком. Решил, что это сахар. А оказалась какая-то химия, и дурачок умер.

Щипач говорит, что он кричал очень, катался по земле. Они все чуть не оглохли. Кто-то предложил «скорую» вызвать. А куда, на свалку? Так и скончался паренёк. Его тоже в мусор закопали. Щипач даже палку на том месте поставил, но всё равно могилу потерял.

Между прочим, не фокус, что так получилось. Они там любые продукты едят, которые найдут в мусорных кучах. Чаще всего это бывают старые консервы, плесневелый хлеб. Бывают и сыр с колбасой. Можно себе представить, как всё это воняет, а они едят. Щипач-то, если ему повезёт, покупает свежие «гамбургеры» и «колу». Оттягивается в Москве, а в Подольске постится. Чтобы помойное есть, надо никогда не брать в рот нормальную пищу.

Я со Щипачом согласен. Лучше «кротом» быть, чем мусорные кучи разгребать целыми днями. «Свалкеры» ищут всё, что можно продать, если чуток почистить, — даже книги. Бывает, находят всякую мелочь — вёдра, лопаты, кастрюли. А покупатели платят водкой. На свалке «жидкий доллар» в большом ходу. Как, наверное, и везде. Те мужики, которые в квартирах нормальных живут, только про выпивку и говорят. Знаю, многих видел. Только пойло у всех разное. У кого — «Абсолют», у кого — антифриз.

Щипач взял с меня слово, что я никому не скажу. Один раз он нашёл в мусоре золотую печатку. Продал её через знакомую тётку в Солнцево, по её паспорту. Соседка эта, подруга покойной матери, пожалела сиротку. И Щипач жил в её квартире, пока деньги от печатки не кончились. А потом опять попал на свалку. Сказал, что сидел в приёмнике-распределителе, где у него всё отобрали. И с Качком опять не поделился. Правда, под конец Щипачу у тётки надоело. Захотелось снова под Подольск…

— Все наши «свалкеры» в солдатском ходят, — сказал Щипач на прощание.

Я шёл к метро, и он немного меня проводил. Дальше Щипач не пошёл. И мне не нужно было, чтобы нас вместе видели.

— Ношеное обмундирование туда свозят — хэбэ, шинели, кирзачи. Только погон нет. А так — будто бы целая рота по кучам всякой гадости лазает. Всё время палками шевелят у себя под ногами — не попадётся ли чего ценного. Не-е, я лучше «лопатники»* потаскаю. Меня родители один раз в театр водили — в кукольный. Мне лет шесть было. И я запомнил, какой это получился праздник. И если со свалки в город уедешь, в центре потусуешься. Потом неделю душа поёт. Я бы мог микросхемами заняться. Их многие выбрасывают, да батарейки тоже. Противогаз бы надел. А что, у нас там их много. Тоже армейские…

Я доехал до своей станции. Там купил апельсин. Швейцарский ножик, подарок Андрея, у меня всегда был с собой. Съел апельсин, и мне стало лучше. По крайней мере, понял, что до госпиталя дойду. Конечно, туда лучше с «Семёновской» подъехать. Но Озирский запретил мне на той станции появляться, и сам не хочу. С торговцами у меня счёты. Обещали замочить, если появлюсь.

Они прямо у метро на оружие сделки заключали. Я их вычислил, доложил Андрею. Теперь оставшиеся хотят рассчитаться, так что не стоит рисковать. Лучше от «Авиамоторной» подойти. Глаза режет, на все эти «комки» больно смотреть. А тут ещё солнце жарит — прямо в лицо. Надо было очки тёмные взять, но из-за Вильки забыл. Да тут ещё Серый сказал про Лизавету…

Поболеть бы ещё пару недель, чтобы в школе ничего похоронного не видеть. Пусть всё кончится до моей выписки. А что Алла у нас будет историю вести — и пусть. Она хоть с виду и строгая, а договориться с ней проще, чем с Лизаветой. Она поругается и простит. А Лизавета губки бантиком сделает, но двойку поставит, чтобы в другой раз на снисхождение не рассчитывал.

В трамвае я сразу нашёл место, сел. Повезло, что ждать не пришлось. И бежать за ним я тоже не могу — ноги разъезжаются. Смотрел в окно и думал, что Щипач всё-таки опытнее меня, потому что старше. Ему в июне будет тринадцать, а мне в декабре — только одиннадцать. Я не знаю, слыхал ли шеф такие слова, какие знает Воровский. Ну, про щипачей Андрей упоминал часто. Я думал, что любой карманник и есть щипач. Работать по ним не приходилось, поэтому мы с шефом серьёзно вопрос не обсуждали.

А оказалось, что ципачи — это только те воры, которым для совершения кражи нужна толчея. Бывает, что щипачи «пиской»* режут сумки. Ещё их называют «технарями». Так вот, мой Щипач всё это может делать. Но способов украсть на самом деле гораздо больше.

Щипача учил старый «козлятник» — опытный вор. Он советовал доводить до совершенства один или два способа кражи, а на мелочи не размениваться. А то и старые навыки потеряешь, и новые не приобретёшь. Потом того «козлятника» нашли застреленным в его доме, в Реутове. Рядом валялась энкаведешная модель пистолета «ТТ» — серебристо-синего цвета. Она очень дорого стоит на чёрном рынке.

Неизвестно, сам «козлятник» застрелился, или его убили. Но списали всё на суицид. Нервишки у него шалили. Щипач к нему на кладбище часто ходит. Встречается там с другими ворами — учениками «козлятника». Например, есть там «хирурги», которые вынимают вещи пинцетами, «рыболовы» цепляют кошельки на крючки и тянут. «Трясуны» могут стукнуть пару раз по груди, по плечам. И выбьют хоть ручку, хоть бумажник, хоть дорогую булавку из галстука.

Щипач-Воровский хочет быть «трясуном», но никак не может. То ли таланта нет, то ли доучиться нужно. Зато «сумочник» из него получился отменный! Щипач только нащупает замочек сумки, и сразу знает, как её открывать. Кроме, конечно, индивидуальных моделей, или с кодом.

Но Воровский уверяет, что, если его не достанет Качок, и не шлёпнут конкуренты, он станет классным «сумочником». «Верхушечником» или, по-другому, «дубилой» Воровский почти не был. Быстро прекратил таскать продукты из авосек.

У него подружка есть, Манюня. Она очень быстро бегает, и потому стала «пропальщицей». То есть уносит украденное в сторону, противоположную той, куда удирает Щипач. Есть ещё «стырщики». Они отвлекают людей, карманы которых в это время чистят другие.

Я вышел на Солдатской улице, у Госпитального Вала. Тут же ко мне привязалась торговка. У неё в клетчатом бауле на колёсиках много разных коробок с игрушками. Они приехала из Подмосковья, и торгует, где придётся.

— Постой, мальчик! Хочешь игрушки посмотреть?

Тётка была толстая, краснощёкая, в оренбургском платке.

— Машинку купи, которая по радио управляется! Надо тебе? Одна у меня всего, импортная. Хочешь, покажу?

— Спасибо, мне не нужно. У меня такая есть.

Я должен бежать, потому что Озирский, наверное, ждёт у проходной. Сейчас без пяти три. Можно и опоздать немного — всякое бывает, Андрей поймёт. Но надо беречь его время.

— Тогда танк, заводной! И ключик приложен. Сам-то ты большой уже. Может, братишка маленький есть?

Я вспомнил, что Андрей рассказывать матери про Ронина. Кормят его кашкой под мультики, как младенца, чтобы рот раскрывал. Игрушками пищат, развлекают, а человеку уже под пятьдесят. Я до сих пор не верю, чтобы взрослый мужик смотрел, как по столу зайчик прыгает. Но зачем Озирскому-то врать? Неудобно идти без подарка. Ведь в первый раз человека увижу.

Надо купить боевую игрушку. Всё-таки генералу интереснее будет. К примеру, тот же танк. Это — не кукла Барби, а серьёзная вещь. И рычать танк будет взаправду. Озирский всё думает, восстанавливается у генерала слух или нет. Если танк на тумбочке у кровати завести, сразу станет ясно, слышит ли Ронин что-нибудь.

Военному, конечно, это всё знакомо. А вдруг он увидит танк, и что-то вспомнит? А то лежит всё время, смотрит в потолок. Только рот набок кривит, будто сгоняет муху со щеки. Гетка говорит, что это от нервов.

— Сколько стоит?

Я всё равно куплю танк. Интересно, как он ползает по столу, по одеялу. Я подставляю ладонь, и танк преодолевает препятствие. Интересно, как прореагирует Ронин?

Тётка сказала. Цена нормальная, в магазине дороже.

— Покажите, как заводится.

— Сейчас покажу, лапушка! — заторопилась торговка.

Мы отошли от остановки. Тётка расстелила на парапете газету, достала танк из коробки, повернула маленьким ключиком. Модель Т-72 заурчала и, поводя пушкой, поползла по газете. Ладно, куплю, «челнокам»* тоже кушать хочется. А я не обеднею. На худой конец, если Ронину танк не нужен, заберу его себе.

— Ну что. Решил? Берёшь? — с надеждой спросила тётка.

— Беру.

Я сунул коробку с танком себе под мышку и вообразил, как Андрей сейчас вытаращит глаза. Кругом разлились лужи. Брызги из них — во все стороны. «Тачки» носятся, как угорелые, и многим дамам облили пальто. То ли водилы от весны опьянели, то ли ещё от чего.

Но Озирский ещё не приехал. У ворот переминалась с ноги на ноги Гета Ронина. Она не знала, с какой стороны я приду, и потому всё время вертела головой. Потом смотрела на часы, хмурилась. Сейчас она с распущенными волосами. А когда идёт в школу, делает узел на затылке. Надевает синий костюм с металлическими пуговками-горошинками.

Зря вообще-то Гета так делает. Этот наряд её очень старит. Но их директор запрещает учителям вольности. А сейчас Гета выглядит, как большая девчонка. Она ведь недавно институт кончила, и может сойти за школьницу. Лицо у неё гладкое, чистое. А у нас в одиннадцатом классе девки уже все искурились, перетрахались. Многие даже аборты делали.

Генриетта же совсем свежая, и взгляд наивный. Рост у неё высокий — сто семьдесят шесть. Сразу видно, что спортсменка. Андрей говорил, что она то ли культуризмом раньше занималась, то ли какой-то борьбой. Знаю ещё, что Гетка классно танцует «макарену». Но, сколько я ни просил показать, чтобы научиться, не хочет.

Она поклялась не танцевать и не играть на гитаре, пока отец не придёт в себя. Да что там танцы! Гетка и не улыбается почти. Вот только сейчас забылась. Увидела меня и быстро пошла навстречу. Ноги у неё очень длинные. Отмахивают по лужам, как ножницы. Волосы у Гетки каштановые, глаза почти чёрные. И длинная чёлка на лбу. Косметики вообще никакой нет. Гетка принципиально не красится. Никогда не делает то, что модно. Андрей называет это чудачеством.

— Ой, Руська! Я думала, что ты не приедешь. Мама насчёт тебя договорилась с охраной. Пошли в палату пока. Андрей звонил по мобильному. Сказал, что задерживается. А ты что, до сих пор в войнушку играешь? Или это подарок? — Она показала на коробку с танком.

Гете очень идёт эта куртка — на кулиске, с песцом. Я всё время хочу ей об этом сказать и забываю. Купили куртку недавно, заплатили много. Это ведь фирма «Берг Хаус». Цвет — сиреневый, очень хорошо смотрится на фигуре. Гетка — видная и стройная. Мать её, Маргарита Петровна, болтается где-то у плеча. Андрей говорит, что дочь статью пошла в генерала, а лицом — в мать. Сейчас я её отца увижу…

— Слушай, ты не обижайся только! Андрей говорил, что твой папа на всякие заводные штуки любит смотреть. Или это неправда?

— Правда. Он же должен вновь научиться концентрировать внимание.

Гета опять погрустнела, и я мысленно выругал себя по-всякому. Мог бы и не напоминать. Она и так переживает, что с отцом это случилось. Привыкла с детства к совсем другому Ронину. Он и готовить потрясающе умел, и по дому всё делал, когда не бывал занят. Рубашки гладил лучше Маргариты Петровны.

Да, семья тяжело сейчас. Их отец был настоящей каменной стеной. Шеф знает, что говорит. Часто про мужика и не поймёшь, в сознании он или нет. Всё валяется на диване у телика кверху пузом. А Ронин был совсем не таким…

— Вот я и принёс танк. Пусть поездит там, у него.

Я топтался в луже, не зная, что надо ещё сказать. Жалко, что Озирский задерживается. Вместе мы быстро разобрались бы с показаниями Щипача, и я поехал домой. Может, мне и в госпиталь идти нельзя. Вдруг я заразный? А там раненые, многие из Чечни…

— Тогда давай мне коробку, — велела Гета. — Я покажу ребятам из охраны, если попросят. Спасибо тебе, Божок!

Гета сжала мою руку и, наконец, улыбнулась. Зубы у неё красивые — белые, крепкие. Не то, что у других девчонок — сплошь гнилые. Я опять подумал, что Генриетта на парня похожа. Тогда УЗИ не было, но все в один голос предсказывали Ронину сына. Он и накупил всяких голубых вещичек. Но дочь получилась лучше всякого парня.

— Мальчикам мерещится, что папу постараются и здесь достать. Ведь покушение не достигло цели… Я, конечно, в это не верю. И того самого Зубца арестовали. Но его распоряжение могут выполнить оставшиеся на свободе сообщники. Бывает так, что приезжают и добивают. Но это — в обычных больницах. А здесь и на проходной не пропустят, и в здании посты, и непосредственно у палаты. Да и цели своей Зубец достиг. Может, для папы это и хуже, чем гибель. Ведь смерти он никогда не боялся. А безумие считал жуткой карой за проступки, которые человек совершает в своей жизни.

Гета легонько подтолкнула меня в спину, и мы отошли к проходной.

Да, я согласен — госпиталь охраняется на все сто. Сначала Гета долго объясняла на вахте, кто я такой. Показывала танк, который осматривали со всех сторон. Даже чуть не вызвали взрывотехника из ФСБ с собакой. Мне стало смешно. Сам знаю, сколькими способами можно убить человека, и никакая охрана не спасёт. Но видимость они создают, и деньги за это получают.

Какой бы нормальный киллер попёрся с танком через проходную, если бы действительно хотел добить Ронина? Тут лучше всего подкупить медиков. У них-то самый свободный доступ в больницу. И убрали бы его — без шума и пыли. И не откажешься, потому что у всех есть семьи. Кто ради чужого дядьки станет ими рисковать? Тем более что в таком состоянии, как у генерала, всякое возможно. Вряд ли это кого-нибудь удивило бы…

Наконец, нас пропустили. Отдали танк в изрядно помятой коробке. Мы с Гетой пошли по дорожке через парк. Оба молчали. А что говорить? Генриетта в школе устаёт. Я уж знаю, каково сейчас учителям приходится — даже в младших классах. А у неё, Андрей говорит, с коллегами отношения не складываются. Непонятная она, чужая. Разные интеллекты у Геты и прочих педагогов.

Я не совсем понял, и Андрей объяснил:

— Она умная, а те — дуры!

Шеф хочет Гету из школы вытащить и взять к себе в агентство. Там бы она получала много, а не жалкие крохи. Озирский Рониным хотел деньги дать, но они не взяли. Вот если Гета будет в фирме работать и зарплату приносить — тогда другое дело. Из неё и оперативник получится что надо — с такой-то физической подготовкой!

А если Маргарита Петровна не разрешит, можно подобрать должность, не связанную с риском. В этом смысле у шефа руки развязаны. Он что хочет, то и делает. Но Гетка пока никак не решится уйти из школы. Говорит, специально стала учительницей — третьей в семье после тёти Лиды и двоюродной сестры Галины Борисовны. С кондачка такие сложные дела не решаются. Нужно всё хорошенько обдумать. Вот кончится учебный год, и станет ясно, как поступать дальше.

Пока мы шли к палате Ронина, я вспомнил ещё одно своё задание. После массовой драки в Южном порту один из бандитов затаился в больнице. Он там лежал под чужой фамилией, но Андрей имел его фотографию. Мы пришли в больницу с одной из сотрудниц агентства. Она изображала мою мать. А я как будто потерялся в коридорах. Ходил, везде заглядывал, хныкал. Ну, как положено.

В конце концов, увидел я этого бандита на койке, и сразу его опознал. А ведь в справочном отвечали, что к ним никто из Южного порта, да ещё раненый в живот, не поступал. Потом Коробова арестовали и отвезли в больницу при СИЗО «Матросская Тишина». А ведь в больнице тоже охрана стояла, и служба безопасности у них своя была. Один из секьюрити точно был военным отставником. А толку-то? Взял «на лапу», как остальные.

К Ронину, конечно, не подобраться. Но попасть на территорию — ерунда. Между прутьями решётки свободно можно пролезть. Но в это время мы пришли на крыльцо, и Гета открыла дверь.

Тут ей опять пришлось выяснять отношения с парнем в камуфляже. Ему не поступало насчёт меня распоряжение от начальства. Я отошёл, сел на диванчик у кадки с пальмой. Подумал, что дождусь Андрея здесь. Всё-таки под крышей, и в тепле. Я вообще-то холода не боюсь. Зимой меня в шапку не всунешь, а вот сейчас опять знобит.

Гетка стояла уже с тремя военными, упрашивала пропустить меня, а те сомневались. Кругом бегали тётки, нагруженные сумками с всякими гостинцами. Сестричка в голубом халатике на бегу весело мне подмигнула. Правильно военврачи сомневаются, между прочим. Я мал, да удал.

Для Ронина, конечно, никакой опасности не представляю. Пропустить меня можно — ради Геты. Неужели она не знает, кого к отцу ведёт? Умная ведь девчонка, должна меня много раз проверить. Просто не хотят брать на себя ответственность. Трусливые они все какие-то.

М с Гетой познакомились, как я уже говорил, на Кремлёвской ёлке. А на Святки поехали к гадалке, в Дедовск. Звали бабку Анфиса Климовна Курганова. Озирский сказал, что она — не шарлатанка, а потомственная ворожея. Например, умеет гадать по курице. Конечно, и мать, и Гетка тут же загорелись идеей съездить к колдовке.

Бабка велела матери с Генриеттой пойти в курятник. Разложила на полу три кольца — медное, серебряное и золотое. Я присел рядом на корточки. Шеф наблюдал за гаданием с огромным интересом.

Бабка Курганиха, как звали её в деревне, рядом с кольцами положила уголёк, поставила блюдечко с водой. В другое блюдце насыпала раскрошенный хлеб. Гета и моя мать должны были узнать, выйдут ли они замуж. И, если да, каким окажется жених — справным или непутёвым. Для того чтобы гадание получилось правильным, кур надо стаскивать с насеста сонных, в темноте, не выбирая — кому какая попадётся.

— Разведёнка ты, что ль? — спросила Курганиха у матери. — Или девкой родила?

— Я в разводе, — тихо ответила мать, не вдаваясь в подробности.

— Колечко дай! — велела Курганиха.

Мать сняла с пальца кольцо — с бриллиантовой крошкой и красивой резьбой.

— А сын-то у тебя не от мужа! — проворчала гадалка. — Ладно, поглядим, что дальше будет. И ты кольцо дай — повернулась она к Генриетте.

Бабка протянула ладонь — корявую, всю в чёрточках. Гета сняла серебряную «недельку». Мы с матерью решили, что Озирский бабке всё сказал, и с укором взглянули на него. Но Андрей лишь пожал плечами и развёл руки в стороны. Вообще-то, он вряд ли сделает такую подлость.

— Слово офицера, я на эти темы с хозяйкой не говорил! И вообще, впервые её вижу.

— Вы к кому пришли-то? — огрызнулась Курганиха. — Я вас всех насквозь вижу! Девочка у вас хорошая — чистая. Не дай Бог, плохого человека встретит…

Мать с Гетой полезли за курицами. Послышалось истошное кудахтанье, полетели перья. Кажется, кого-то из них кура клюнула. Наконец, с этим разобрались. У Курганихи на руках сидела чёрная курица, у матери — пеструшка, у Геты — белая.

— Поглядим, кто из вас первой замуж выйдет! — низким, не своим голосом сказала колдовка. Она опустила на пол свою курицу. Та подбежала к колечкам и тут же клюнула Гетину «недельку».

Мать ахнула и захлопала в ладоши. Андрей тяжело вздохнул за моей спиной. Гета стала красной, как свёкла.

— Ой, Генриетточка, поздравляю! — заулыбалась мать, будто уже пришла на свадьбу. — Анфиса Климовна, значит, мне надеяться не на что? Или гадание действительно только на этот год?

— До других Святок, а там видно будет. Значит, девчонка выскочит раньше тебя, — подтвердила Курганиха. — Скоро уже. Есть на примете парень? Аль нет?

— Теперь нет, — грустно сказала Гета. — Все разбежались после того, как папу ранили. Я же была генеральская дочь.

Теперь Гета была уже не красная, а белая — от злости. Брови были прочерчены над её глазами, как углём.

— Татьяна Васильевна, она ваше кольцо тоже клюнула! Так что не расстраивайтесь…

— Значит, и ты счастье своё найдёшь, — сказала матери Курганиха.

Мне это совсем не понравилось. Я сидел на половике по-турецки и думал, за кого же мать выйдет. Вдруг козёл какой-нибудь попадётся? Но она без совета со мной никого в дом не пустит — обещала. Я люблю мать, конечно, но и свою жизнь губить не собираюсь. Найду способ избавиться от нового отчима. Я чуть не заревел — так стало жалко Олега — прямо сил нет. Мы с ним дружили, несмотря на все сложности. А мать — женщина мягкая, слабая, каждому на слово верит. Но я-то не таковский…

Бабка вернулась, сняла с головы платок, положила на плечи. Он здоровенный, как одеяло. Голова у неё совсем седая.

— Вы сейчас своих куриц пускайте на пол, — говорила она матери и Гете. — И следите за ними. Клюнет курочка хлеб — жених будет с достатком. Если клюнет воду, то пьяница. Выберет уголёк — идти за бедняка. Золотое колечко отметит — быть мужу богатому. Серебряное — середняк. Медное — лодырь и бабник…

Гета вся дрожала. На ней лица не было. А я подумал, что курица или хлеб должна клевать, или воду. Зачем ей колечки? Но лихо пролетел, потому что курица Геты пихнула клювом золотое кольцо. Оно покатилось по полу. Курица догнала его, и ещё раз клюнула.

Мать кинулась Гете на шею:

— Ты смотри, как здорово! Самый лучший вариант получается. Скоро за богатого выйдешь! Интересно, а мне что курочка нагадает?

— Да нужна я богатому! — Гета махнула рукой. — Если бы раньше… Случайно это всё, невероятно.

— Плюнь мне в глаза, если вру! — обиделась бабка. — Только через год. А если помру, плюнешь на могилу. Не все такие люди поганые, чтобы за отцовские погоны цепляться. Раз он сам богатый, к чему ему генерал?…

Я внимательно следил за тем, куда побежит курица матери. Мне ведь не всё равно, пьяница будет отчим или хотя бы середняк. Мать только куру выпустила, и она сразу же стала клевать хлеб. Ни на что больше и не посмотрела своими янтарными глазами.

— Будет у тебя, Татьяна, муж с достатком! — провозгласила Курганиха. — И успокойся на этом. Езжайте с Богом! Устала я, — призналась бабка.

— Пошли! — скомандовал Андрей. Вид у него был очень кислый.

Наверное, он Гетку приревновал к богачу. Но ведь Андрей женат на Франсуазе де Боньер. Она и знатная, и богатая. Какого рожна ему ещё надо?

Всю дорогу, пока ехали в джипе до Москвы, наши женщины шептались и хихикали. А мы с Андреем были в печали. Шеф явно Гету любит, но выйдет она за другого. А мне отчим и с достатком не нужен. Сам не бедный. Ох, зачем только Олег ушёл? Заранее того мужика ненавижу, и мать ему не отдам…

— Русик! — Гета, вместе с охранниками, подошла ко мне. — Заснул уже? Ребята просят танк ключиком завести. Можешь?

— Могу.

Я вынул игрушку, стал с ней возиться. Охранники за мной внимательно смотрели. Нет, всё-таки профи они. Нутром чуют, кто я такой, но доказать ничего не могут. Почему-то им кажется, что я игрушку могу взорвать. Танк проехал по диванчику, на котором я сидел, и остановился. В конце концов, меня решили пропустить.

— Там, у палаты, ещё один пост, — сказала мне Гета. — Но, раз прорвались на этаж, не отступим, верно? Сейчас я принесу халаты. Подожди здесь.

Когда вернулся к дивану, на него уже уселась бабуля. Из-под халата у неё торчало трико. Одежду она поддерживала обеими руками. Наверное, какая-то старая большевичка, или героиня войны. Генриетта рассказывала, что в этом госпитале и такие лечатся. Бабуля шуршала газетой, в которой оказался кусок хлеба с солью.

Она жевала, чавкала, косясь на меня — не отниму ли хлеб. Она была похожа на Ольгу Фёдоровну Власову, нашу соседку на Ленинградке. Та была вылитая Баба-Яга. Ей уже девяносто лет исполнилось. Всё время торчала на лестнице или во дворе, как будто у неё дома никаких дел не было. Если кто дверь в квартиру откроет, обязательно туда заглядывала. И на всех ребят родителям жаловалась, что они её не уважают. Олег бабку прямо ненавидел — даже на порог не пускал. Мать тоже только отмахивалась. В этом смысле мне очень повезло. Других из-за неё ругали и даже били.

— Спина болит, — сказала мне старуха, когда съела весь хлеб. — В баньку бы сейчас. Знаешь, как хорошо в баньке? Поясницу пропарить надо бы, а где ж тут? Выпишут, сказали, только двадцатого. Сразу в баню поеду.

А потом она про меня забыла. Начала пальцем подбирать с дивана крошки. Я взял под мышку коробку с танком и пошёл искать Гету. Но она примчалась сама — уже в белом халата и бахилах. Мне принесла то же самое.

— Русик, быстренько раздевайся. Бахилы натягивай поверх сапожек. Скоро, наверное, Андрей приедет. Пойдём.

У меня в животе ёкнуло. Я ещё ни разу не видел Ронина. А Озирский рассказывал такие ужасы, что прямо мороз по коже. Если честно, то я не могу представить, чтобы человек был без сознания и в то же время сидел на кровати, ел с ложки, смотрел телевизор. Я-то думал, что в таком случае люди неподвижно лежат, и всё. И глаза у них закрыты. А вокруг — приборы и капельницы. Я в Педиатрическом институте, в Питере, так лежал, но в коме не был.

Генриетта взяла меня за руку, повела по ковровой дорожке. Мы вошли в комнатку с одним окошком. Там, на диване, сидели два омоновца в камуфляже и в чёрных беретах. Поверх формы — халаты. Вооружённые, но достаточно мирные. По крайней мере, долго нас не мурыжили. Кстати, танк у меня забрали и унесли в палату.

Я зашёл очень робко. В кабинете директора школы так не дрожал. Палата — как обычная комната. Над кроватью — бра. Пол под паласом. Большое окно с жёлтыми шторами. Вещей немного, но все нужные. «Видеодвойка», музыкальный центр, куча разных кассет. Ещё — шкафчик для белья, книги, газеты.

Маргарита Петровна радостно мне улыбнулась и спросила у Геты:

— Всё-таки прошли? Я думала, что не получится. Хоть начальник и обещал, но потом передумал. Ты только ушла, а тут сестричка заглянула…

— Я умоляла, как могла, — ответила Гета и поправила букет тюльпанов в вазе на тумбочке.

Над изголовьем генерала висел образок. Это был преподобный Антоний Леохновский. Иконка была с Рониным во время покушения. Гета с матерью всё время спорили, уберегла она отца или нет. Можно повернуть и так, и этак. Он был смертельно ранен, но выжил. Правда, в себя прийти не может…

— Дольше всего нас у входа продержали. Всё танк проверяли — нет ли чего внутри. Перестраховщики.

Гета подальше убрала упаковки с одноразовыми шприцами, гигиенические салфетки, баночку с кремом. Я старался на Ронина не смотреть, потому что действительно боялся.

— Русик, вот мой папа.

Взяв меня за руку, как малыша, Гета направилась к постели. Я споткнулся о пакет с немецким одноразовым бельём. Маргарита Петровна бросилась его собирать.

— Русик, я сама всё сделаю! Ты не обращай внимания. Какой танк замечательный! И ключик есть… Заводится, да? Ты специально для Тосика купил?

— Для какого Тосика? — Я сразу не понял, что так называют Ронина.

— Для Антона. — Маргарита Петровна всё рассматривала танк. — Может, покажешь, как он двигается?

— Конечно, покажу, — бодро ответил я.

— Папа, здравствуй! — сказала Гета, наклонившись над постелью.

Я разглядывал генерала очень внимательно, но ничего жуткого не обнаружил. Такого про него наговорили — и обгорел весь, и шею сломал, и внутри всё ушиб. Но никаких шрамов, по крайней мере, на лице, у него нет. У меня и то больше. Озирский верно заметил — выглядит Ронин лет на тридцать пять. Глаза у него большие, голубые. Совсем не похожие на Гетины. И волосы другие — мягкие, редкие, как будто обесцвеченные.

Одет Ронин в спортивный костюм «Найке». Под курткой у него водолазка. Он смотрит на меня, прищурившись, будто раньше знал, да забыл, кто я такой.

Гета потрясла отцовскую руку, потом сказала:

— Папа, это Руслан Величко, друг Андрея Озирского. Ты ведь помнишь Андрея?

Я почему-то ожидал, что Ронин кивнёт. Он моргнул, и Гета взвизгнула. Маргарита Петровна прямо-таки захлебнулась от восторга.

— Видишь, Русик, наш папочка Андрея помнит! Дай Антону руку, поздоровайся с ним. Вы же знакомитесь.

И начала запихивать мои пальцы в ронинскую ладонь. Он немного пожал их и отпустил.

— Вот так пока, — вздохнула Гета. — А говорить папа не может.

Она тряпкой вытерла тумбочку у кровати, стол и подоконник.

— Мам, Андрей не звонил? Что у него там случилось? Надо же знать, сколько времени ждать его.

Потом Гета уселась в кресло напротив меня, взяла танк и ключик.

— Нет, Андрей не звонил. А вот с тётей Ниной я разговаривала.

Маргарита Петровна убрала в тумбочку тарелку и ложку.

— Она не может в воскресенье сюда приехать, просила извинить. Может быть, через неделю…

— Небось, когда папа пиры закатывал, у неё время находилось, — процедила Гета сквозь зубы.

И я увидел, что она свою тётку страсть как не любит.

— Геточка, не надо так говорить. Это же родная тётя!

Мать говорила это в первую очередь для меня — чтобы не брал плохой пример.

— Будь она чужая тётя, я бы претензий не предъявляла, — проворчала Гета, поглаживая отца по руке.

А я смотрел на Ронина и не понимал, почему он сидит в подушках совершенно неподвижно. Глядит в одну точку, то есть на окно. И выражение лица у него не меняется. Но больного совсем не похож. На нём ни бинтов нет, ни даже зелёнки. Кожа розовая, глаза прозрачные. А ведь у больных всё не так.

Я под одеялом рассмотрел его ноги. Действительно, очень длинные. И разворот плеч — что надо. Да, действительно, Озирский прав. Похоже, что генерал притворяется. Играет в то, что ничего не понимает. Только как ему не надоест смотреть в окно уже полчаса?…

— Дядя Толя с женой, конечно, гриппом заболели? — ехидно спросила Гета.

— Да, но не они, а их дети…

Маргарита Петровна развела руками. Личико у неё маленькое, смуглое. Под вьющейся чёлкой — узкие глаза. У Геты черты лица, как у матери, если их увеличить по клеткам. А фигура — да, в батю.

— Придётся нам вдвоём тут куковать, если Андрюша не навестит.

— Это уж как водится! — Гета взяла с тумбочки танк. — Мам, давай заведём, посмотрим. Может, папе понравится? Мы ещё такое не пробовали ему показывать. Руслан хорошо придумал…

Гета вскочила, обежала постель, на ходу заводя танк. Я тоже решил проверить, как всё получится, и сел на корточки. Маргарита Петровна устроилась в кресле.

— Тосик, ты посмотри, какой подарок тебе Русланчик принёс!

Гета усадила отца так, чтобы он видел танк на полу. Потом встала на колени, рядом со мной. Танк заурчал и принялся водить туда-сюда пушкой. У меня побаливала голова, и сильно колотилось сердце. Но было так интересно, что я мысленно на всё плюнул. А потом взглянул Ронину в лицо и замер. Он с интересом смотрел на танк…

Лицо генерала оставалось таким же напряжённым, немного беспомощным. Но из глаз вдруг потекли слёзы. И я понял — он не притворяется. Действительно, не может вспомнить, что это такое ползёт по паласу. А потом стало похоже на то, что Ронин сейчас придёт в себя. Он раскрывал глаза шире и шире. Потом немного приоткрыл рот. И вдруг пошевелился.

Мне казалось, что он изо всех сил тянется к танку, который ехал прямо к кровати. Я вцепился зубами в мякоть ладони, чтобы не заорать. Глаза Ронина делались всё больше. Лицо его колыхалось передо мной, как в тумане. А зрачки были похожи на две дырки размером с пистолетное дуло. Верхние веки ушли через лоб под волосы, а нижние продавили щёки.

Я, наверное, всё-таки заорал, потому что увидели одни глаза — уже без лица. Маргариту Петровну с Гетой я потерял. Внезапно с потолка посыпались блестящие звёздочки, похожие на снег в сильный мороз. В ушах противно загудел зуммер. Окно превратилось в блин и улетело наверх. А я, хохоча, упал на палас. Чьи-то огромные ноги бежали на одном месте, около моего лица. Но почему-то никак не могли убежать.

А потом я понял, что лежу в машине, которая куда-то едет. Я испугался, что меня увезли на «скорой», а мать ничего не знает. Во рту было горько и сухо. Майка промокла, свитер — тоже. Было очень жарко, и хотелось всё с себя скинуть.

Кошмар, так фраернуться при Гетке Рониной! Я больше никогда с ней не встречусь — от стыда. Ладно, генерал ничего не понял. Ну, Маргарита Петровна простит. Куда везут-то меня, надо глянуть!..

Я приподнялся на сидении машины и понял, что это никакая не «скорая». Мы с Андреем Озирским едем в джипе. У лобового стекла болтается знакомый крысёнок. С нами больше никого нет. Главное, что уже темно, и в окошках мелькают огни.

— Андрей, куда едем? — сонно спросил я.

— Домой, куда ж ещё!

Озирский от дороги не отвлекался. Наверное, он устал. Не хватало, чтобы врезался куда-нибудь.

— Ты помолчи пока, раз температура сорок. Хоть бы предупредил, что не можешь в госпиталь ехать. Там люди и так слабые, а ты заражать их явился!

— Сорок? — Я очень удивился. Если бы сейчас попить, было бы совсем клёво. — Я в обморок упал, да? И долго так лежал?

— Часиков пять лежал. Я тебя еле от больницы отмазал.

Джип затормозил — наверное, у светофора.

— Доктор, который Ронина лечит, лично тебя в чувство приводил. Мировая величина, между прочим. Даже у него сразу не получилось. Я пообещал лично отвезти тебя в детскую больницу…

— Не надо, Андрей, пожалуйста! Я буду лечиться, и с постели не встану. Все лекарства выпью. Только не отдавай меня… А Гета с матерью очень испугались!

Я сел, и Андрей в зеркало это увидел.

— Ложись на место, и не рыпайся! Силы потеряешь. Пусть Татьяна что угодно говорит, но я ей шею намылю. По закону на десятилетнего ребёнка положен больничный. А она проявляет какой-то идиотский энтузиазм. Жертвует сыном ради рабочего места. Никто её не уволит, ерунда всё это. И пора вам в новой квартире прописывается, чтобы так далеко в поликлинику не ездить. Генриетта чуть с ума не сошла, когда ты свалился. Я даже не знал, что ей говорить.

— Ничтяк! Зато Антон Александрович очень внимательно на танк смотрел. Даже привстал — как будто старался вспомнить… Надо почаще танк пускать по полу. Жаль, что я всё испортил. Но потом-то меня не будет…

— Знаю я всё, — успокоил Андрей. — Действительно, Антон с интересом смотрел на танк. Но не шевелился и не вставал. Это ты сочиняешь.

— Нет, не сочиняю. Я точно видел, как из его головы вылезла другая голова. Голубая, как молния. А потом — шея и плечи. И вот этот, голубой, тоже наклонился…

Джип вильнул, и Андрей прорычал:

— Ложись ты, босота! Иначе отвезу в больницу Ясно, что у тебя глюки* начались. Так что молчи, приходи в себя. Теперь долго лежать придётся.

— Я молчу. Андрей. Только скажи, где мы едем…

Меня качало. Перед глазами лопались светящиеся пузыри. Казалось, будто всё это снится.

— По Профсоюзной. Скоро дома будем.

Андрей говорил, будто с набитым ртом. Или я опять теряю сознание, и ничего не понимаю?

— А когда я тебе про того парня доложу?

Меня пробрала зевота. Так бы и ехал, и ехал, и ехал — с чувством исполненного долга. Не надо никуда бежать, шевелиться. Шеф меня сам привезёт.

— Хочешь, сейчас расскажу?

— Перебьюсь до утра. Я ведь теперь жить у вас буду.

Озирский сказал это очень спокойно. Я покрутил головой. Значит, всё-таки решил у нас поселиться. Я его давно звал, да ничего не получалось. А тут сам захотел.

— К Липке приезжает Микола, да ещё Оксана с Октябриной. Боюсь, не поместимся. Русланыч, ты возражать не станешь?

Шеф всего не хочет говорить, да я и не пристаю. Ещё бы я возражал! Но толком порадоваться не получилось. Джип вдруг резко затормозил у бордюра.

— Погоди, Божок! — пробормотал Андрей. — Сейчас поглядим, что там такое…

Шеф распахнул дверцу, выпрыгнул из внедорожника. Я встал на колени, но ничего не увидел — только горящие окна домов. Вроде, рядом была автобусная остановка. Сейчас такие в Москве появились — с прозрачными стенками и с рекламой. На этой остановке была изображена стиральная машина «Бош».

Будь я здоровым, выскочил бы тоже. А так меня чуть не вырвало. Пришлось заползать обратно. В салоне пахло дорогим парфюмом и табаком. Немного — бензином. А с улицы тянуло холодом, сыростью. Где Андрей, интересно, джип взял? Ведь обычно на «вольво» ездит. Наверное, одолжил кто-то из друзей.

Мы стоим у поворота на улицу Тёплый Стан. Значит, скоро приедем. Как противно, когда руки не слушаются! Я не могу даже на них опереться. Взял и упал лицом в велюр, которым обтянуто сидение.

— Божок, я перед тобой очень виноват. Но мы немного задержимся, — хрипло сказал Андрей.

— А почему?

Мне очень хотелось домой, в кроватку. Да и мать с ума сходит. Я ведь даже не спросил, сказал её шеф про мой обморок или нет.

— Я увидел, что с остановки удирает парень — в сторону Тёплого Стана, — пояснил Андрей. — Но поначалу не обратил на него внимание. Мало ли что… Только потом заметил, что на остановке сидит женщина. И не шевелится…

— Пьяная, что ли?

Мне не хотелось открывать глаза. Делать шефу, что ли, нечего — тормозить из-за каждого алкаша? Тем более что он везёт человека с температурой сорок. Но, если начну права качать, могу попасть в больницу.

— Может, она раненая?

— А убитую не хочешь?

Озирский смотрел на меня блестящими глазами. Его волосы золотились от света фонаря. В моей голове плескались жаркие волны. Голос шефа доносился как будто издалека, и я не сразу понял. Убитая? Сидит на остановке? Кто её прикончил? Тот парень, что удирал?

— Женщину ударили ножом в живот — только что, — подтвердил шеф. — Судя по всему, тот самый парень, который бежал. Мы его спугнули. Похожим образом убили Родиона Колчанова.

— Помню.

Я и язык перестал чувствовать. Пусть шеф делает, что хочет, лишь бы меня не трогал. Я то и дело отключаюсь, и почти ничего не слышу. Только одно: «Подожди, Божок, потерпи…» Я думал только о том, что хочу пить. А шеф куда-то звонил по мобильному, долго говорил.

Интересно, когда я приду в себя, если вырублюсь окончательно? Значит, да женщина убита — как Родион Колчанов. Выходит, тот парень и есть маньяк? Тогда его догонять нужно, а не сидеть…

— На вид лет сорок, может, чуть больше — говорил Андрей в «трубу». — Высокая худощавая брюнетка. Рукоятка ножа на вид деревянная, я её не трогал. Нож похож на обыкновенный, столовый, с деревянной ручкой. Только что, буквально когда мы подъезжали… Минут десять назад. Судя по всему, ударил тот, кто бежал. Больше рядом никого не было. Надо экспертизу провести Почерк очень похож. Нет, криков я не слышал. На помощь никто не звал. Парень бежал быстро. Здоровый жеребец, и местность знает хорошо. То ли живёт здесь, то ли часто бывает. Приезжайте, посмотрите. Потом я с вами свяжусь. Вместе будем разбираться. Нет, сейчас не могу. У меня в машине больной ребёнок. Температура у него высоченная. Я и так задержался. Всё, договорились, так и поступим. Ладушки. Увижу ваши фары. Сразу уеду… Божок, как ты там?

Андрей повернулся назад, глянул через плечо. А у меня вдруг заболели глаза, и я зажмурился. Шеф забеспокоился — почему я молчу?

— Ещё несколько минут потерпим, Божок? Ребята из ОВД приедут, и мы с чистой совестью отчалим. А пока негоже бросать тело в одиночестве. Мы же с тобой — профессионалы. И потом, если я сейчас впишусь в это дело, мне охотнее покажут материалы…

Озирский, вытягивая шею, ждал, когда появится машина. Но её пока не было.

— Ты говорил, что в Тёплом Стане нет маньяков. А вот как оно получилось. Божок, пять минуточек. А?…

Шеф чуть не плакал.

Да хоть пятьсот, — пробормотал я и полетел в яму.

— Никуда я больше Русика не пущу!

Мать не умеет ругаться, кричит слабеньким голоском. Андрей сидит у моей постели. Он в ковбойке и в джинсах, совсем не похож на бизнесмена, на директора агентства.

— Совсем с ума сошли! Русик хоть маленький, ничего не понимает. Но ты-то, Андрей!.. Что, кроме вас, никто этих маньяков не поймает? Вся милиция даром хлеб ест. Только вы должны вкалывать вдвоём? Если мой сын обязан работать за эту квартиру, так отбери её! Олег поймёт, пустит обратно. Сам говорил, что скучает один на Ленинградке…

— Татьяна, эту квартиру Руслан получил от авторитета Темира Махмиева, а не от меня.

Озирский сам делает мне уколы. Он очень хорошо знает это дело. Да, говорит, роды может принять. Сейчас он положил на мой лоб мокрую тряпку с уксусом. В кулаках я зажал такие же, только поменьше. Люблю вот так поваляться, ничего не делая. Все вокруг ходят на цыпочках, кормят с ложки.

Вилька лежит тут же, на коврике. Никуда не отходит — только на прогулку. Его тоже выводит Андрей, который теперь живёт у нас. И мать всё-таки взяла больничный лист.

— Татка, я твоего сына не неволю. Он сам хочет работать.

Мать заплакала, села на стул рядом с дверью. Ко мне недавно приезжала «неотложка». Опять хотели отправить в больницу, но Озирский не разрешил. Вызвался сам ухаживать. Врачиха приняла Андрея за моего отца. Назавтра прислала из поликлиники медсестру. Она мне сделала уколы в первый раз, а потом уже продолжал сам шеф.

Мы уже поговорили про Щипача-Воровского. Андрей про такого никогда не слышал. Конечно, московскую «малину» он знает хуже, чем питерскую. Ежу ясно, что от своей работы я не откажусь. Интересная она и денежная. На одну зарплату в Москве не прожить. А мать на алименты не подаёт, хоть Олег и согласен платить. Даже если я сейчас пообещаю всё бросить, то выполнить не смогу. И получится, что я — трепло.

— Андрей, ты мне ребёнка совсем развратил, — продолжала ныть мама. — У него карманные деньги несчитанные. Представляешь, чем это может кончиться? Русик — мой сын, а не твой. Я отвечаю за то, каким он вырастет. Теперь, когда мы с Олегом в разводе, отвечаю я одна. Почему ты своего Женю не привлечёшь к розыскной работе? Ведь все мальчишки любят романтику…

— Татьяна, не говори глупостей, — отрезал шеф. — Моего Женьку привлечь к розыску?! Я не его жалею, поверь. Просто он сразу же всё запорет. Да и просто побоится пойти на такое. Пусть лучше пляшет в своей Вагановке. Может, Лёлька сгодилась бы для этого, но мала пока. Потом поглядим. Одну свою дочку, Клавдию, я уже засылал в банды. Так что твой упрёк не по адресу. Возьми-ка лучше тряпки, смочи их водой и уксусом…

Мать ушла на кухню. Конечно, там она разревелась. Мне прямо стыдно за неё перед шефом. Тот тоже призадумался. Пока матери нет, наклонился ко мне, тревожно так посмотрел.

— Божок, тебе ещё не надоело криминалом заниматься? Видишь, Таня против, и Олег тоже. Может, доложишь мне про Щипача, и кончим на этом? Потом Оксана приедет. К родственникам Логиневской её попытаюсь отправить. Да в семью Минковой тоже…

— Ничего я не брошу. Наверное, работать в розыск пойду. Попить мне дай, пожалуйста…

Андрей принёс стакан чаю с лимоном. Усадил меня в подушках, стал поить. Только я всё равно не напился. Забрался под одеяло — так было холодно. Мать принесла тряпки, положила на лоб, дала в руки.

Врачиха сказала, что у меня грипп. Может быть и воспаление лёгких. Вот этого мы все очень боимся. Я долго проваляюсь, отстану в учёбе. Да и дело будет стоять. Час назад позвонила Гетка Ронина, передала привет от своей матери. Спросила, не нужно ли нам чего привезти. Андрей ответил, что ничего не нужно. У Геты и так забот полон рот. Ей и за отцом ухаживать, и класс свой вести. А вечером ещё тетради проверять.

Насчёт Ксюши Колчановой Андрей её уже допросил. И учителей Родиона — тоже. Они про эту поездку в Новогиреево ничего не знали. Никаких маньяков или просто подозрительных мужчин около школы не заметили. А то обязательно приняли бы меры. В школе есть охрана, и чужих внутрь не пускают.

Но я-то знаю, что эти амбалы у дверей только малышню шмонают. Проверяют у них наличие дневников и сменной обуви. А потом запирают дверь на ключ и идут играть на компьютерах, или колу пьют, с биг-маками и бананами. Во всяком случае, никого не охраняют.

Около нашей школы на Ленинградке месяц стоял мужик с расстёгнутой ширинкой. Охране на него было чихать. Говорили, что территория уже не подведомственная. Дядя Герыч, то есть наркоторговец, до сих пор товар пацанам сбывает. У нас раньше можно было выйти на переменке покурить, просто побегать. Теперь нельзя. В этом случае вышибалы стоят насмерть.

Но никто даже не почешется, если ученик прямо при охране раскумаривается*. Можно даже на крышу полезть «ангелов ловить». Не для того нанимались. Пусть про наркоманов думает милиция. То же самое и в «тубзиках». Кто клей «Момент» нюхает, кто водку пьёт. Но, раз ученики приписаны к данной школе, вопросов к ним нет.

Так что маньяк мог выследить Колчановых около школы, а потом напасть на них в Новогиреево. Понятно, что Генриетта тут не при делах. Не из класса же Ксюшу украли. Но Озирский говорит, что среди родителей её учеников собирают подписи с требованием заменить преподавателя. Мол, Ронина слишком молода, неопытна, психически неуравновешенна. Это Гетка-то — спокойнейшее существо!

Другие учителя и линейками дерутся, и головой бьют о парту, и за уши таскают. Мне самому указной по спине дали в третьем классе. За это я сунул училке лезвия в сапоги. Она так ноги разрезала, что «скорая» приезжала. Ей раны зашивали в больнице. Она догадывалась, кто это сделал, но доказать не смогла. Потом у нас какая-то старушка преподавала, а Елена Валерьевна две недели дома лежала.

— Ещё принести чайку? — спросил шеф.

Рядом с ним, на столике, лежал мобильный телефон. Озирскому то и дело звонили, собирали сведения про ту тётку, которую убили на остановке. Её фамилия Минкова. Про Логиневскую шеф уже всё знал. Вернее, то, что знали в милиции. Озирский хочет, чтобы ими занялась Оксанка Бабенко, когда приедет. Там молодая женщина нужна.

— Держи стакан. Не прольёшь?

Андрей заварил ягодный чай, с клубникой. Я выпил сразу всё, снова лёг. Часто потею, потому и во рту сохнет. Я с удовольствием выпил бы ещё целый чайник. Вода внутри не держится — сразу выходит наружу. Наверное, опять жар будет всю ночь. Придётся Андрею вставать, делать уколы.

— Божок, ты как, можешь сейчас про Щипача рассказать?

Мать, вроде, затеяла стирку. Чем-то гремит в ванной. Наверное, обиделась на нас. А злиться она не умеет. Шеф набросил платок на клетку с попугаем. Тот выучил две новые фразы: «Руслан, давай по стопочке!» и «Пошли, покурим!» всякие ласковые словечки про себя Сергей говорил и раньше. Про матюги я уже упоминал. Теперь учу его «фене» — для прикола.

А вот матери он всегда кричит: «Дай, я тебя поцелую!» Но разу не предложил этого ни мне, ни Андрею. Мать, конечно, боится ему лицо подставлять. У Сергея такой клюв, что мало не покажется, если долбанёт. Но всё равно смешно. Себя попугай зовёт «чудик» и «дорогуша». Кстати, у попугаев только мальчики разговаривают, а девочки — нет.

— Давай, Божок, выкладывай! — приказал Андрей.

— Есть! — отозвался я и чихнул.

Я замечаю, что в последние дни с Озирским что-то творится. И мать тоже спрашивала, какие проблемы. Но он только отмахивается. Видно, что тошно ему. Неужели Липку Бабенко к Миколе ревнует? Да шеф только моргни, Липка к нему кинется. Влюблена, как кошка. Конечно. Андрей не мог развестись с Франсуазой, но теперь ничто не мешает им пожениться. Липка и Чугунова отставит, и Матвиенко.

Только шеф явно не торопится делать ей предложение. Тогда почему же страдает? Спрашивать бессмысленно — всё равно не скажет. Ещё и цыкнет — чтобы не лез не в свои дела. Что ж, остаётся только докладывать про Щипача-Воровского. Пусть шефу хоть одна радость будет. Ведь я нашёл ценнейшего свидетеля.

— Итак, ты встретил того парня у водоёма девятого апреля?

— Да, вечером, когда уже стемнело. Около девяти примерно. Я время засечь не успел. Он опять за уткой пришёл, как тогда. Живёт то на свалке, в Подольске, то в подвале — в Перово.

Наверное, мать с горя решила покрасить волосы. Купила шампунь «Клэрол» огненного тона. Но ей лучше всего быть блондинкой. А мать всё равно своё гнёт: «Хочу сменить имидж!» Жаль, что Олега нет. При нём мать себе такого не позволяла. Ладно, Ленка Мартынова башку себе уродует, но она… Думает, если рыжей станет, настроение улучшится? Всё это муть.

Наверное, помнит про святочное гадание. Вон, уже красится. Значит, кого-то нашла, а признаться боится. Ну, ничего. Поправлюсь и разберусь…

— Каким образом вышел у вас разговор? — продолжал Андрей. — Ты к нему подошёл, или он к тебе? Как долго вы беседовали? Давай всё, по порядку, ничего не упускай. А потом я тебе вопросы задам — как обычно.

— Подошёл я к нему, попросил закурить. Якобы зажигалка у меня села. Он стоял на бережку, руки в карманы. Смотрел на уток, плевал в воду…

Конечно, вопросик банальный, но ничего другого я не придумал. С него начинаются все «гоп-стопы»*. Я ведь уже болел, и голова особенно не соображала. Шеф всегда говорил, что у меня интуиция хорошая. То есть, я чувствую, как нужно поступать в разных ситуациях. Тогда мне показалось, что ничего особенного выдумывать не надо. По-простому получится лучше всего.

— Опиши этого пацана. Понимаю, что тебе плохо, но работа есть работа. Даже в темноте ты, разумеется, его разглядел.

— Он восемьдесят третьего года, пятого июня. Ростом много выше меня. Худой, грязный. Свалка, ты же понимаешь. Но одет в джинсы — правда, рваные. Куртка у него, кепка с лейблами. Всё со свалки. У них там много чего найти можно. Щипач говорил, что даже пиво находят, в банках, и продают потом на дорогах. Закуску разную тоже. Щипач говорил, что и деньги не раз находил. Но чаще всякое шмотьё. Один раз с приятелем «видак» нашли. Хотели починить, но не вышло…

— Божок, смотри внимательно. — Андрей достал из кармана куртки несколько фоток, показал мне. — Щипача здесь нет?

— Нет, — сразу ответил я.

— А других не знаешь?

— Нет, никого.

— Точно? — Шеф тасовал фотки пацанов, как карты.

— Точно. Щипача я запомнил в мелочах. Он рыжий, вернее, ржавый такой. И глаза жёлтые. Узнать его могу железно.

— По сравнению со мной определи рост, — попросил Озирский.

— Чуть повыше плеча тебе будет.

Зачем Озирскому его рост, не пойму. Хоть бы поспать дал. Всё равно не поймает. А если и поймает, но узнает не больше моего.

— Значит, сто пятьдесят семь примерно. — Андрей уселся обратно в кресло, отобрал одну фотку.

Там был изображён толстый мальчишка с короткой чёлкой цвета соломы. Глаза его совсем заплыли жиром. Было даже невозможно определить их цвет.

— Ему десять лет. А во дворе его по имени-отчеству звали. И в школе авторитете был. Совершил пятнадцать квартирных краж. В основном, в одиночку. Открывал практически любой замок. В своём роде гений. Наручники на него надели, так он от них освободился. Когда с дела возвращался, все дети торчали во дворе. Каждому парень давал по шоколадке. Мужикам не забывал «пузырь» выставить. Мальчишкам покупал дорогие сигареты. Часто на шее у него цепочки видели. На пальцах — дамские перстни. В день по миллиону, бывало, тратил. Семью кормил. У матери, кроме него, ещё трое было. Я и подумал — это не Щипач-Воровский? Ты же говоришь — ас.

— Нет, это не он. А как фамилия толстого?

— Зенгин. Когда он взял первую квартиру, ему было семь лет. Как и ты, мог пролезть в любую форточку. Но, при его комплекции, это практически невозможно. Сначала действовал в группе. Большие парни его использовали. Говорит, боялся. А потом привык. Квартиру мечтал купить просторную. Удивлялся, почему все граждане хранят деньги в одном месте — под бельём. Будто ничего другого не придумать! В свои-то годы Зенгин был уже завидным кавалером. У себя в Отрадном на дискотеки ходил с самыми лучшими «тёлками». И они гордились такой компанией. Одна из девочек посадила Льва Викторовича на иглу. В последнее время его часто видели «обдышенным». Недавно он умер.

— Нет, Щипач живой пока. Он в Солнцеве жил до побега. На Боровском шоссе.

— И этот субчик из Солнцево. — Шеф показал ещё одну фотографию. С неё смотрел бритый наголо парень — бешеный, как бык. — Мондзелевский Егор Стефанович. Его старший брат, по моим сведениям, имеет отношение к одноимённой ОПГ*. Тоже классно ворует. Шампанское ящиками ставит друзьям и подружкам. Но этот вряд ли станет жить на свалке…

— Да нет, он совсем на Щипача не похож. Тот улыбчивый такой, юморной. На контакт идёт сразу, если хочет. Правда, он не курит, сколько ни пытался приучиться. На свалке ведь без этого нельзя. Но курить ему тоже противно. Поэтому носит противогаз или респиратор. Сказал, что спичек и зажигалки у него нет, а только фонарик. Тоже на свалке нашёл, и батарейки к нему. Но мы поговорили недолго. Потом он ушёл. Я подождал немного, и тоже свалил от пруда. Там алкаши какие-то появились — то ли от гаражей, то ли от ларьков. И снег пошёл, холодно стало…

— Он не курит? Усмехнулся Андрей. — Интересный мальчик. У меня в коллекции пять фотографий нескольких «свалкеров». Но твой Щипач, как видно, и тут между струйками проскочил. Не оскудела земля наша талантами. Вообще-то свалка — потрясающее место, Русланыч. Это — огромный организм, живущий по своим законам. Государство в государстве. Причём, порядка там куда больше, чем у нас здесь. Чтобы на свалке выжить, надо иметь недюжинные таланты. Такие, например, как у твоего Щипача. Я бы очень хотел его отыскать. Не для того, чтобы читать нравоучения. Я просто спасать его надо. Боюсь, погибнет парень, как многие и до него, и после. Поэтому и спрашиваю о нём так подробно…

— Андрей, он откуда-то про меня слышал. Я ему не врал ничего. Сказал, что кличка моя — Божок. Щипач выразил мне почтение. Хоть, говорит, ты легавым литеришь, а всё равно мой тебе респект! Кстати, он хотел милиции помочь. Мало ли, вдруг потом пригодится? Если заметут, скажет, что знаком с Божком. Помог ему найти преступников. Пусть его вызовут — он подтвердит. Я говорю тебе, Андрей, что он мне классно помог. Рассказал про парня и про бабу, которые в тот вечер вылезли из кустов у пруда и сели в машину. Это — «девятка» красного цвета. Щипач полез в те кусты, где спуск к воде. И увидел — в пруду что-то лежит. Сначала Родиона заметил, потом — Ксению. Сразу понял, что они мёртвые. Плавали вниз лицами, да ещё в мешках на головах. Щипач побежал к гаишникам…

— Это я знаю, — перебил Андрей. — Вообще-то, люди на свалке законопослушные. Если труп найдут, или какой-то фрагмент тела, сразу сообщают в органы, исправно дают показания. Не хотят, чтобы их обвинили.

— Мы со Щипачом и договорились на прощание. Если что, я его вытащу. Он ведь ничего не стал скрывать, помог мне. Может, из-за него мы убийц найдём…

— На свалке каждый человек может себя реализовать, — продолжал Озирский. — Кто-то проявит качества способного управленца. Кто-то проявится как одинокий, жестокий волк. Но больше, конечно, обычных холуёв. Свалка выявляет нутро каждого человека. Если туда попадёт пацан-сирота, как твой Щипач. или ребёнок пьяниц, или малообразованный бомж — это можно простить. Но когда на свалке подвизаются учителя и офицеры, мне становится тошно. Зачем государство на них деньги тратило? Для чего учило? И жаль ту страну, которой уже нет. Делать интеллигенцию из дерьма — неблагодарное занятие. Некогда блистательный путь Советского Союза закончился. Но лагерный социализм продолжает существовать. В том числе и на свалке. С бригадирами, начальством, блатным доступом к свежему мусору. Тамошние жители ещё не разучились правильно понимать свой долг. Лишнее доказательство тому — твой разговор со Щипачом. Он ведь согласился помочь. Я уже не говорю, в тот страшный день парень сразу кинулся к посту ГАИ…

Андрей то смотрел на себя в зеркало и хмурился, то отгибал штору. Ждёт, что ли, кого? Тогда должен был нас предупредить. Всё-таки, у него большие проблемы — ежу понятно. Но какие?

— «Свалкеры» многих без вести пропавших найти помогли. Некоторых — по частям. Эти люди жрут вонючих чаек, но делают много добрых дел, — сказал шеф. — Их ценить надо, Русланыч. Щипачу я хочу заплатить, и не только деньгами. «Свалкеры» запросто разроют всю помойку — площадью в двадцать пять гектаров и высотой в двадцать восемь метров. Я часто прибегаю к их услугам. А с высоты свалки Питер виден — прекрасная панорама! На какое-то время даже о вони забываешь… Ладно, Божок, давай дальше про Щипача. Закурить он тебе не дал. Потом что?

— Я сказал, что у меня тут собака пропала третьего апреля. Спросил, часто ли он у пруда гуляет.

— Молодец! И что Щипач? Поверил?

— Не знаю. Сказал, что миттеля не видел, хоть в тот день был у пруда. Слово за слово, и он сказал про Колчановых. Конечно, не знал, как их фамилия. Утку тогда не добыл, зато два тела нашёл — мальчишки и девчонки. Он только гаишникам про них сказал и смылся. Боится, что «очняками» замордуют. Качку, пахану со свалки, не понравится, что он легавым помогает. Я ему говорю: «Ты вор?» Отвечает: «Вор». Я ему: «Не бздишь, что заложу?» А он заржал: «А ты фраер, что ли? Я тебя на «Пушке»* много раз видел. Фиг поверю, что ты собачку тут ищешь!» Я ему: «А что я тут, по-твоему, делаю?» «Пасёшь кого-нибудь. Божок просто так нигде не появляется…»

— Смотри-ка., какая слава! — рассмеялся шеф. — Он сразу поверил, что ты — Божок?

— Попросил шрамы показать. Там, где мне рот разорвали бандиты. Потом поверил. Говорит: «Ты в легавку вхож?» Говорю: «Могу на них выйти, если очень надо будет». Щипач мне: «Ты и на чеченцев работал?» «Без комментариев», — отвечаю. «Значит, работал», — говорит Щипач. «А тебе зачем?* — спрашиваю. «Да так, интересно. Они, наверное, все воюют…» Кстати, люди Реваза в полном составе туда отправились, даже русские…

— Это понятно. Ты про Щипача говори. Значит, он ищет выход на милицию?

Озирский стал грызть ногти. Значит, сильно волнуется. А меня опять пробрал кашель. Наверное, очередной укол придётся делать.

— Он и не скрывал, что находится в пиковом положении. На свалке есть пахан. Качок. Я о нём уже говорил. Щипач с ним поцапался, и вернуться туда не может. Хотел бы «завязать». Но кодла, с которой он сейчас болтается, не даёт уйти. Надо что-то придумать, чтобы из игры выйти и чистеньким остаться. Пусть его поймают, только потом не судят…

— А кто его будет судить в двенадцать лет? — удивился Озирский. — Значит, Щипач «завязать» хочет? Или просто ваньку валяет?

— Я не знаю. Он сперва серьёзно говорил, а потом испугался и убежал. Он и про Реваза спрашивал потому, что хотел пойти к нему под крыло. Тогда никакой Качок не страшен. Но до Реваза сейчас не добраться. Тогда Щипач спросил, скостят ли ему грехи, если он раскается?

— Ты ничего не обещал? — насторожился шеф.

— Конечно, нет, Что я могу? Сказал, передам, куда надо. Я ему домашний телефон дал. Вдруг захочет встретиться? А что такого? Просто мальчишка мне позвонит…

— Это ты верно решил, Божок, — одобрил шеф. — Надо быть на связи, если возникнет опасность, Щипач сумеет нас найти. Я сделаю, что смогу — говорил уже.

Мать заглянула в комнату. На голове у неё был тюрбан. Значит, действительно выкрасилась. Наверное, хочет шефа на ужин пригласить. Я-то ничего не ем уже два дня.

— Андрей, ты как, проголодался? Тебе ведь ещё с собакой гулять, — напомнила она. — Русик, не хочешь творога с йогуртом?

— Всё помню, Тата, — заверил шеф. — И скоро пойду с Вилькой во двор. Нам только нужно важное дело закончить.

— Сколько можно?! — взмолилась мать. — Андрей, ты нас обоих со свету сживёшь. Я нам с тобой сделала сырники со сметаной, яичницу и кофе с молоком. На ночь чёрный пить нельзя — заснуть не сможем.

— Вот и отлично, Тата. Я Русланычу температуру измерю, укол сделаю. Ты ни о чём не беспокойся. Мы остановились на самом интересном месте…

— Да уж вижу! — с горечью сказала мать.

— Татка, не сердись. Мы с тобой ещё шикарно поужинаем. Божок мне расскажет о показаниях свидетеля, и я успокоюсь. Веришь?

— Не верю. Ты никогда не успокоишься, и Русик тоже. Ну вас обоих!

Мать хлопнула дверью сильнее, чем всегда. Но она долго дуться не умеет. За ужином будет шёлковая.

— Сдаётся мне, что твой Щипач — субъект предприимчивый, умный и хитрый. Понял, что если у водоёма произошло убийство, там обязательно появится человек, связанный с милицией. Он будет собирать информацию, искать улики. И вот тут можно выгодно толкнуть свой товар. В благодарность за помощь мы закроем глаза на прошлые подвиги Щипача. Кроме того, спасём его от Качка и прочих. Что ж, сделка состоится. Щипач обижен не будет. То, что был послан ты, а не взрослый сотрудник, лишь облегчило его задачу.

— Да, пацану со мной легче говорить, — согласился я. — Так вот, тогда он пришёл за уткой, потому что жрать было совсем нечего. День выдался неудачный. Возвращаться в подвал без добычи нельзя. Поэтому Щипач так долго бродил у пруда. Думал, как выкрутиться из положения. На улице ночевать ещё холодно. В подвал пойти, так там побить или выгнать могут. На свалке — Качок.

— И что он надумал? — усмехнулся шеф.

— Решил вскрыть машину, которая стояла у кустов. Инструмент у него всегда при себе. Любую сигнализацию Щипач может вырубить. А тут «Тачка» стояла прямо у воды, и ключ зажигания — в замке. Нормальные люди на машине туда не поедут, и ключ в замке не бросят. Наверное, парочка обдолбанная «пилится» неподалёку. В машине-то не было никого. Ситуация очень фартовая. Щипач решил рискнуть. Всё равно его не догонят…

— Это понятно, — кивнул шеф. — Значит, красная «девятка». Щипач сказал, что она была чистая. Хотя другие машины сильно забрызгались из луж. В этом пруду их часто моют. Там ведь гаражи неподалёку.

— Номер не запомнил?

— Нет. Он ведь собирался замок открывать. Самому бы смыться незамеченным. Особенно если «тачку» всё-таки поставили на сигнал. Раз ключ зажигания в замке, значит, хозяева собираются скоро вернуться. А вдруг хозяин просто пописать в кусты залез? Всякое может случиться. Если попадёшься, добра не жди. Могут прибить на месте. В планы Щипача это не входило.

— И долго он ждал? — спросил Андрей.

— Минут десять. Часов-то у него нет. Машину не тронул, потому что услышал голоса. Ему и раньше казалось, что внизу, у воды, разговаривают. Возятся там, ходят, водой хлюпают. Но рассмотреть никого не смог, потому что было уже темно. Только подумал, что действительно в машине приехали парень и девица. Они не трахаются, а что-то моют или стирают. Стоят, короче, наклонившись к воде…

— Значит, мужчина и женщина, оставив машину на берегу, спустились к воде? Отлично! Щипач видел, что они, наклонившись, что-то делали. На занятья любовью их действия определённо не тянули. Они забрались в воду?

— Да, примерно по колено. Оба были в резиновых сапогах. Щипачу показалось, будто они что-то прячут. Тем более что он увидел тюки. Когда Щипач первый раз глянул, они ещё на берегу лежали. А потом их уже не было. Щипач видел, что парочка эта спешила, ругалась. Парень два раза курил…

— Парень? Значит. Он был молодой?

— Да, вроде бы. А вот тётке лет сорок. Может, это мать с сыном. Они похожи были. Щипач решил посмотреть, что они утопили. Подождал, пока машина уедет. Осторожненько спустился по тропинке. И… Так испугался сначала, что ноги пристали к грязи. Ни шагу сделать, ни слова сказать. Ведь, получается, что парочка — не воры, а мокрушники. Оба в веснушках, лица плоские, как блины. Даже в темноте заметно. У него губы толстые, а у неё — непонятно. Видно, что помада размазалась. Страшно же, когда дети в пруду плавают. Девчонка совсем маленькая, вся изрезанная ножом. Ну, и мальчишка тоже. Щипач упал на четвереньки, кверху полез. Говорит, что мечтал хоть какого-то мента встретить. Когда увидел гаишную машину, чуть не лопнул от радости. Потом пожалел, что в милицию не поехал. Там, наверное, его накормили бы. А так пришлось голодному ночевать. Ладно, что у тёплой батареи.

— Значит, он не сказал, что видел убийц? — наморщил лоб Озирский.

— Нет, побоялся. Когда мы встретились, уже созрел. Спросил, не нашли ли этих двоих. Я сказал, что нет. Это, говорю, может быть маньяк. А Щипач: «Да двое их было! Они мертвяков привезли на машине, стащили вниз». Пожалел потом, что номер не запомнил. Но уже поздно было. И куда потом поехали, со страху не заметил.

— Слушай, Божок, это же фантастика! — восхитился Андрей. — Рыжие, веснушчатые, с толстыми губами… Вряд ли это грим. Они ведь не ожидали, что в темноте, в глухом месте, их увидят. А кто сел за руль машины, Щипач не говорил? Мужчина или женщина?

— Парень. Он по виду был такой шарахнутый, что сразу машину завести не смог. Руки у него дрожали. Женщина в очках была. Всё время стёкла протирала платочком. Потом уже почти ничего не говорила. Они громко дышали, как будто устали или запыхались. Но Щипач тогда ещё не знал, что они — убийцы. Когда детей увидел в пруду, удивился. Если бы взрослого мужика топили, тогда понятно. По пьянке кокнули, а признаться боятся. На свалке такие случаи всё время бывают. Но детей-то за что? Особенно девчонку? Она же кроха совсем, насолить никому не могла. Щипач ещё подумал, что эти дети, как он, что-то увидели или услышали. И, если он начнёт давать показания, всякое может быть. А мне разрешил рассказать. Хочет, чтобы этих двоих нашли. Только просил не вызывать его никуда и не искать. Если нужно будет, сам позвонит.

Вилька проснулся на заячьей шкурке, встряхнулся. Знает, что в двенадцать ночи надо идти на прогулку. Мы здесь все «совы». Миттель начал скулить, и Андрей выпустил его в прихожую.

— Желательно, конечно, чтобы Щипач их опознал, — сказал шеф. — Если боится, пусть посмотрит из машины. Но я постараюсь обойтись без его участия. Не хочу рисковать ещё одним человеком. Значит, детей убили не на берегу пруда. Трупы откуда-то привезли. Щипач подбежал к гаишникам в двадцать часов тридцать пять минут. Отнимаем примерно полчаса. Получается, тела привезли туда примерно в восемь вечера. Это были мужчина примерно двадцати лет и сорокалетняя женщина. Они имели между собой значительное сходство. Предположительно, родственники. У них есть «Лада» девятой модели, красного цвета. Госномер неизвестен. Означенные граждане вытащили тела детей из машины, снесли вниз и утопили неподалёку от тропинки. Поскольку кузов машины был чистый, а погода в тот день стояла сырая, можно предположить, что ехали они недолго. Дети были убиты поблизости от водоёма. Вероятно, в квартире. Русланыч, если ты помнишь, я жалел, что не обшарили дома по горячим следам. Там должны были остаться следы крови…

— Андрей, а если они машину у пруда помыли? — предположил я.

— Русланыч, ты мог бы спокойно мыть машину, когда рядом находятся два тела? Лично я такого самообладания не имею. К тому же, эти двое вели себя очень нервно. Им хотелось поскорее оттуда свалить. Больше всего меня потрясло, что там была женщина, да ещё не молодая. Ладно, всякое бывает. Мы должны опираться на факты, а не на эмоции и предположения. В наши времена ко всему привыкаешь. В том, что женщина убивает девочку или хотя бы прячет её труп, ничего особенного уже нет. Матери своих детей кончают почём зря, бросают их в пустых квартирах на голодную смерть. Что делают с новорождёнными, я и говорить не буду.

— Да уж, не к ночи об этом вспоминать, — вздохнул я.

— Да, ведь на коже Ксюши были следы длинных ногтей! Помнишь? Я тогда предположил, что среди убийц была дама. Но потом решил, что маньяк отрастил длинные ногти. Это модно у «голубых». Нет, не хочется верить! Но придётся. Да, ещё мы предполагали, что Родион знал тех людей, с которыми пошёл в квартиру. Склонности к случайным знакомствам он не имел, был осторожен. Нужно узнать, с кем из них Колчанов был знаком — с парнем или с его родственницей. Хорошо, что парочка имеет приметную внешность. Например, веснушчатых всегда найти легче. К тому же, соседи знают, у кого есть красная «девятка». Непонятно только, в каком именно дворе их искать. Этим займутся мои ребята с Каширки. Завтра же позвоню родителям и бабушке Колчановых. Спрошу, есть ли у них знакомые с подобной внешностью, имеющие красную «Ладу». Хорошо, что убийцы не подозревают о существовании Щипача. Конечно, про розыск они знают, но опасности ждут с другого направления. Значит, были в резиновых сапогах. Одежда меня не интересует — её легко можно сменить.

— Щипач говорит, они в куртках были, в вязаных чёрных шапочках. Ничего особенного, таких много. Похоже, что просто с дачи вернулись.

Интересно, ведь Минкову тоже парень убил! А Логиневскую? Озирский будет всё это проверять, но уже без меня. Я буду лечиться, а то мать с ума сойдёт.

Шеф хотел ещё о чём-то меня спросить, но тут дверь открылась нараспашку. Появилась мать, а за ней с лаем влетел Вилька и запрыгал вокруг Озирского. Он просил поскорее пойти гулять. Мне от всего этого сделалось худо, и мать достала шприц.

— Андрей, у тебя укол лучше получится. Сделай, а? Я боюсь…

— Сделаю, Татьяна, сделаю.

Пока шеф мыл руки, я уже задремал. Всё, хватит, дудочки! Наконец-то я рассказал про Щипача. И про то, что он увидел в Новогиреево. Задание выполнил, описание возможных убийц добыл. Теперь пусть работают другие, а я буду спокойно болеть.

— Не будешь больше мучить Русика? — жалобно спросила мать, когда Андрей сделал мне укол и закутал в одеяло. — Ты же обещал. Ну, пожалуйста!

— Раз обещал, значит, не буду. Пусть спит. Я вернусь через полчаса.

Озирский в прихожей надевал ботинки. Во дворе ещё лежало много снега, но он вышел без шапки — только в кожанке. Сейчас он очень торопился — наверное, хотел побыть один.

— Андрюша, осторожнее, — предупредила мать. — У нас здесь молодёжь такая…

Она имела в виду Ленку Мартынову и её приятелей-сатанистов, про которых рассказывали всякие ужасы. Их группа называется «Чёрный Дракон» или как-то похоже. Алтарь у сектантов украшен статуэтками богов зла. Мать Ленки всё сильнее молится из-за этого, а отец с бабкой вообще рехнулись. Прошёл слух, что они приносят в жертву то ли детей, то ли животных.

Но Ленка мне говорила, что ничего они не приносят, и не собираются. Вот есть такая секта «Хабратц Хэрсе Хэор Бохер» — так они действительно приносят жертвы, только суицидальные. То есть человек сам себя убивает на алтаре, а перед тем пишет записку, что никого не винит. Эта секта относится к ветви восточного сатанизма. Они поклоняются божкам, одного из которых зовут Лилит. Это — женское воплощение Зла.

— Молодёжь? — усмехнулся Андрей. — Ничего. Тата, ты меня знаешь. Я их не обижу. Спи, Русланыч. Больше вопросов у меня нет.

Когда шеф ушёл, я вдруг проснулся и захотел есть. Мать принесла мне клубничный йогурт и творог. Я включил пультом телик, чтобы посмотреть «Дорожный патруль». Бывало, что и мать смотрела эту передачу вместе со мной и Андреем. Но вообще-то она такие ужасы не любит. Говорит, что потом всегда не заснуть.

На экране как раз кончался шоу-балет. Выступали рэйверы. Какие-то тощие девчонки тряслись на сцене, как под током. Потом вышли мулаты с красивыми фигурами, но на них посмотреть не дали — пустили рекламу. Мать пришла со стаканом молочного коктейля — для себя; забралась в кресло с ногами.

— На кухне выключила телик? — подозрительно спросил я.

— М-м, — промычала она, потому что как раз глотала. — Перегрелся.

— Испортишь — новый не куплю, — предупредил я на всякий случай.

Но тут реклама кончилась, и пошла заставка «Дорожного патруля». Клёвая передача, и ничего в неё страшного нет. Просто жизнь, без лакировки. Я спокойно могу её смотреть и ужинать, и Андрей тоже. А вот мать вся трясётся.

Конечно, у нас здесь, во дворе, я ещё не то видел. Один раз вечером гулял с Вилькой, и встретил Ольгу Сазонову. Это знакомая девчонка, мы видеокассетами меняемся. Так вот, она была зимой в одних трусах и в драном ватнике. А вид у неё был такой, что в страшном сне не приснится. Волосы раньше были пышные, до пояса. А тут голова оказалась обрита наголо, только спалённые клочья торчали. Тоже самое сделали с ресницами, и с бровями. И всё лицо — в крови, порезано бритвой.

Я по «мобиле» вызвал «скорую». И правильно, потому что Сазонова чуть не умерла. Хорошо, что меня встретила. Она потом упала в сугроб, и обязательно бы замёрзла. Её в больнице две недели откачивали, в себя приводили. К Ольке от её подруги парень хотел уйти. Сам напросился, она и не хотела. Так он в отместку наврал, что Олька к нему приставала.

Подруга, конечно, ему поверила. Подговорила двух своих родственников, которые «ширялись», за «дозу» изнасиловать Ольку и изуродовать. Те и расстарались. Спички о тело тушили и окурки. В «бутылочку» играли. Хорошо, что бутылка попалась из-под пепси-колы, а то бы Ольке не жить. Кроме того, её ещё и ограбили. Взяли мутоновую шубу, сапоги, серёжки, браслетку.

Я потом к Ольке в больницу пришёл. Сказал, что всех посадили. И мои друзья проследят, чтобы никто от ответственности не ушёл. А Олька, дура, сказала, что простила всех. Никого из-за неё сажать не надо. И тут я решил, что зря вызвал врачей. За оскорбление надо спрашивать, и обиды смывать кровью. А если ты этого не хочешь, значит, правильно тебя били.

Мне почему-то стало то ли страшно, то ли тревожно. Захотелось, чтобы скорее пришёл Андрей. А вдруг с ним во дворе что-то случилось? Бывает, что и каратистам попадает. Вдруг возьмут да и выстрелят? Он ведь мимо не пройдёт, если кого-то будут обижать. Обязательно впишется.

Заунывная, тихая мелодия сменилась воем сирены. По экрану побежали зелёные цифры. Потом вспыхнул огненный треугольник. И тут мы с матерью увидели, как две легковушки «Патруля» выворачивают со двора на улицу.

— База, по вашему первому сообщению выезжаем в Центральный административный округ, — сказал голос за кадром.

Иномарки, расписанные рекламой и номерами телефонов экстренных служб, ехали, включив оранжевые мигалки. Я узнал Пресню. Их база находилась неподалёку. Один раз я видел эти машины. Тогда на Ленинградке кто-то попал под автобус. Потом я поймал сюжет в вечернем выпуске.

— На Звенигородском шоссе произошло убийство, — это говорила уже женщина.

Я так и подпрыгнул. Всё-таки улица знакомая, и раньше в сводки не попадала. Мать тоже охнула, скрипнула креслом, чуть не выронила бокал из-под коктейля.

— Ой, тот самый дом! Русик, ты видишь, магазин внизу?… Там же Бабенко живут… Это у них?

— Точно, у них.

Меня уже сильно трясло, но было не до градусника. Не зря Озирский сегодня весь день психовал. Значит, догадывался о чём-то, по крайней мере. Только кого убили-то?

— Сегодня в восемь утра в ОВД «Пресненское» поступило сообщение о том, что в своей квартире найдена убитой Бабенко Олимпиада, восьмидесятого года рождения. Девушка нигде не работала и не училась. Родители её умерли. Смерть наступила, по заключению экспертов, примерно двенадцать часов назад. На теле погибшей насчитали пять ножевых ранений. Два из них — в область сердца, три — в живот. Оружие убийства — кухонный нож — был обнаружен рядом с телом. По заявлению соседки погибшей, сын Олимпиады Андрей, девяносто пятого года рождения, бесследно исчез. Известно, что девушку время от времени навещали три сожителя. Одного из них соседка вчера заметила во дворе дома. Молодой человек направлялся к подъезду. Вероятно, шёл в гости к Олимпиаде. Потом пожилой мужчина, чья квартира граничит с квартирой Бабенко, слышал громкие голоса, звон посуды и плач ребёнка. Через некоторое время наступила тишина. Утром, выйдя к мусоропроводу, другая соседка заметила, что дверь в квартиру Бабенко приоткрыта. Зайдя в прихожую, женщина увидела хозяйку квартиры, лежащую на полу в луже крови. И поняла, что та мертва. Испугавшись за ребёнка, соседка обошла все комнаты. Его нигде не было. Относительно молодого человека известно только то, что зовут его Николаем, и что он — приезжий с Украины. Возбуждено уголовное дело, ведётся следствие…

Руки у меня тряслись так, что я нечаянно выключил телевизор. Да и зачем его смотреть, если пошли другие сюжеты? Николай, Микола… Я почему так и думал, что сорвётся не накачанный Лёшка Чугунов, а доходяга Матвиенко. Он действительно любил Липку, ревновал её до ужаса. А та только забавлялась, дразнила его. Любил… И убил. Тьфу, даже не верится! И Андрейка пропал! Это уже совсем невероятно. Пацану года нет, это не свидетель. Зачем его похищать? Но, раз не убили его в квартире, значит, может быть жив. Жалко, что много времени прошло. Микола тысячу раз успеет уехать из Москвы. А с Украины его попробуй, достань. И зачем младенца забрал? С ним труднее будет скрыться…

— Господи, Липочка!.. Девочка моя… Этого не может быть! — лепетала мать. — Русик, это ведь не их квартира! Правда, что произошла ошибка? Та, убитая, нисколько на Липу не похожа…

— Будешь не похожа после пяти ударов ножом! — жёстко сказал я. — Это — её халат, точно. Похоже, они с Миколой подрались. У Липки и под глазом фингал. Когда снимают на видео, даже на фото, всё получается не так. Часто даже место не узнать. Мам, ну не надо! Подождём, когда Андрей вернётся. Хочешь, я сбегаю за ним?

Мать сидела, как деревянная. Я боялся, что она сойдёт с ума. Пришлось слезть с постели, обнять её, поцеловать. Она даже не посмотрела, что я по полу бегаю босиком.

— Русик, у тебя жар, — тихо сказала мать. — Ложись в постель. Андрей и так придёт. Липочка, да что же случилось? Помню, как впервые увидела — ещё с длинной косой. Синеглазка, красавица… Ведь вся семья выбита, почти вся! Только Оксана с дочкой остались, не сглазить бы! Жаль, что старшая сестрёнка задержалась немного с приездом. Она бы не допустила! Как Андрей ей всё это скажет?

Мать давилась слезами. И я вдруг понял, что по-настоящему реву. Такого не было с раннего детства.

— Русик, мне страшно подумать, что с Оксаной будет. Она почти всё в жизни потеряла. Одно хорошо — удачно вышла замуж. Но и это её положение мне кажется хлипким, несерьёзным каким-то. Четвёртая жена — разве так можно?

— В Турции можно. — Я вытер лицо рукавом. — Мам, чего плакать-то теперь? Мне уже давно казалось, что Липка плохо кончит. Я ей даже говорил… Она с ними спала, со всеми. И с Миколой, и Лёшкой. И с Андреем, конечно. Даже соседи знали, что у неё три сожителя. Ей очень нравилось, когда ревнуют…

— Не надо так о ней, Русик, — просила мать. — Не надо. Теперь уже ничем не поможешь, и упрёками — тоже.

У матери свалился с головы тюрбан. Волосы она действительно покрасила, и даже неплохо получилось. Но всё-таки лучше ей быть блондинкой.

— Самое главное, что ребёнок пропал, сын Андрея! Вдруг самое страшное уже случилось?

Мать грызла кулак, а я кусал губы.

— А. может, нет? Хотел бы — убил в квартире.

Надо самому успокоиться, и мать успокоить. Она не сможет всё подробно рассказать Андрею. Придётся мне…

— Шеф придумает, что делать. Не таких находил. У него крутые случаи были в жизни!

— Знаю, — кивнула мать. — Но уже боюсь верить в хорошее.

Она держалась за сердце. Губы сделались цвета сливы. Я понял, что надо вызывать «неотложку». Это ещё с Ленинградки повелось. Но меня колотил озноб. Палец не попадал на кнопки телефона. Мать, схватившись за косяки, качалась в дверном проёме.

— Я так боюсь, что Андрей сломается именно сейчас! Какой кошмар — потерял жену, а потом подругу… Тех детей отобрали, этого сыночка похитили. Русик, помнишь. Андрей говорил, что его женщины все плохо кончают?…

Я подошёл к матери, взял её за руку. Она опять зарыдала.

— Ведь это всё — правда! Ты видишь? Ещё одна жертва какого-то неведомого проклятия! А Андрей ещё не знает! И сынулька пропал — куклёныш, грудничок… Где он, что с ним?…

Я вспомнил, как Липку показывали пор телевизору — в нескольких проекциях. Почему-то особенно обратил внимание на задранный, окровавленный халат. Даже трусы были видны. Руки со сведёнными пальцами — так бывает при последней судороге. Глаза не синие, а белые. Мутные, с расширенными зрачками. Они давно высохли, подёрнулись плёнкой.

Когда знал человека живым, трудно представить, что его нет. И не будет никогда. Всё такое знакомое. Например, густые волосы на плитках кухонного пола. Резные двери в комнатах — их делал ещё Липкин отец. Не умер бы он от сердца, наверное, все дети жили…

Но куда же маленький Андрейка делся, интересно? Он такой пупсик! Синеглазый, на Липку похож. Но и от Андрея много что есть. Особенно кожа — нежная, шелковистая. Липка уверяла, что сынок её напоминает пирожное «Рафаэлла» — из кокосовых хлопьев с миндалём.

Октябрина-то Оксанкина чёрная, как я. А Андрейка — совсем другой. Улыбчивый, не плаксивый. Знал меня хорошо, шёл на руки, давал свои игрушки. А теперь осталась от него пустая кроватка, и больше ничего. Я вспомнил, что особенного беспорядка в квартире не было. Только валялась на кухне перевёрнутая табуретка. Наверное, Липку убили там, а в коридор уволокли потом…

— Мам, ну не плачь, — попросил я. а сам всхлипнул. — Чего теперь?

— Как же не плакать-то, Русик? Мальчик без мамы остался, даже если живой. Андрей — единственный родной человек у него…

— А Оксана с Откой? — удивился я. — Это же тётя и двоюродная сестра. Они парня не бросят. Раз его тело не нашли, может всё обойдётся. Я Миколу знаю, он не сумасшедший, Так, ненадолго мог отключиться. Никогда не мочил, точно. Это первый раз — из ревности. А Андрейка тут причём? Схватил просто, побежал… Отловят, наверное, по-быстрому. Или сам бросит где-нибудь, на вокзале. Шеф поиск быстро организует.

— Ой, Русенька! — Мать ревела в голос. — Что же это делается-то? Людей убивают, как мух, из-за всякой ерунды! Подумаешь — приревновал! Так и Олег мог меня зарезать, когда ты родился. Но тогда это никому и в голову не приходило. Полнейшая деградация. Озверение… Погибла страна. И мы все погибли! Я только за тебя боюсь… — Мать обняла меня, прижала к себе. — Как детей рожать? Как растить? А люди терпят, прощают. И, кажется, будут безмолвствовать бесконечно. Просто ждать лучших времён…

Мать гладила меня по голове, целовала в лоб. Я не сопротивлялся — пусть хоть так успокоится.

— Войну, говорят, пережили, и здесь выдюжим. И молчат, молчат… А кругом убивают! Ой, сыночек…

— Дураки они! — Я гладил волосы матери. Они были рыжие, мягкие от кондиционера. — Не пережили войну, а немцев победили. Если бы терпели, а не воевали, так и сидели бы тут они хозяевами, правда? Надо же бороться!

— Конечно, Русик, надо! А никто не борется. Прячутся, шкуры, пока самих не припечёт. И тогда только мелких начальников ругают, а не царя-батюшку. — У матери на губах выступила пена. — Да где же Андрей?!

Она стонала от бессилия и страха. Я всё понимал. И тоже ждал шефа. Если мать упадёт, мне одному её на кровать не уложить.

— Надо же на улицу выходить, криком кричать, делать что-то, а они по углам расползлись, как тараканы. И никто не спасёт нас, никто…

— Мам, ложись, а то совсем заболеешь. Я же ещё не поправился.

— Что у них там случилось, с Липой? — простонала мать, присаживаясь на свою постель.

— Они поругались с Андреем. Потому он и к нам переехал, — объяснил я. — Сейчас за стакан водки убивают, за кусок курицы. А ещё случай был у нас в школе…

— Русенька, не надо! — взмолилась мать, держась за сердце. — Слышать уже не могу. Где Андрей? Не пришёл ещё?

Она что, бредит? Знает же, что не пришёл. Не хватало ещё, чтобы мать в больницу отправили. Я, когда здоровый, могу один жить, а сейчас — никак. Андрею не до меня будет, и Олега в Москве нет. Надо ей капли дать или таблетку. Блин, Андрей-то где? Пора уже возвращаться.

— Нет, он не приходил. Подожди немного. Кажется, лифт шумит!

Я выбежал в прихожую, мотаясь во все стороны. Еле удалось зацепиться за угол. Нет, лифт пришёл не к нам. Меня вырвало — зря только йогурт извёл и творог. Было жалко всех — и Липку, и мать, и себя самого. Маленького Андрейку, конечно, тоже. Да и шефу не позавидуешь. Вдруг действительно сорвётся? Как Микола всё-таки смог это сделать? Сам ведь такой тощий, тихий, напуганный…

Надо матери нитроглицерин принести, и сахар не забыть. Вот, опять лифт остановился на нашем этаже. У входной двери залаял Вилька. Шеф вернулся, и ничего с ним не случилось. Сейчас он всё узнает. А потом винить себя будет, раз с Липкой поругался. Так всегда получается. Забывается всё плохое. Кажется, что умерший был самым лучшим на свете. И в его смерти виноват именно ты.

Когда я узнал, что в Мурманске скончалась прабабушка, долго шмыгал носом. Вспоминал, сколько раз нагрубил ей, как обманывал, разыгрывал по телефону. А ведь этого требовали интересы дела. Я даже хотел сам умереть, так было тоскливо. Прабабушку Машу сначала похоронили в Мурманске, а потом сообщили матери. Ветераны-однополчане подсуетились. Знали, что Татьяне будет очень трудно этим заниматься.

В замке повернулся ключ. Вилька, грязный и мокрый, ворвался в прихожую. Озирский вошёл следом — с «трубой» в руке. И я сразу понял, что шеф всё знает. Мать еле выползла из своей комнаты, держась за стенку.

— Собаку я вам доставил. — Андрей пятернёй откинул влажные волосы назад. — Сейчас еду не Пресню. Русланыч, марш в постель! Я теперь не смогу сиделкой у тебя работать.

— Андрей, ты всё знаешь? — Мать чуть не упала в обморок.

А я обрадовался, что ничего рассказывать не надо. Вот ведь какая оперативность у шефа!

— Мы «Дорожный патруль» смотрели… — начал я.

— И Гета Ронина смотрела. — Лицо Озирского было, как маска, но только в морщинах. — Позвонила мне на «трубу». Я как чувствовал, что будут новости — захватил её с собой.

Он достал расчёску, поправил пробор перед зеркалом. Переодеваться не стал — зачем? Не голый, и ладно.

— Потому я и задержался во дворе. Гета подробно рассказывала о том, что увидела по телику. Я не знал, смотрите вы этот сюжет или нет. Если бы пропустили, не стал сообщать. Но, раз так получилось, мы все в курсе.

— Так ты только сейчас узнал всё, от Гетки? Когда уходил гулять, ещё не знал? Ты же переживал, я видел.

Мне показалось, что шеф говорит неправду. То есть, не совсем правду.

— Тогда только догадывался, что с Олимпиадой случилось несчастье. Подозревал, что там неладно. Хотел помешать…

— Андрюша, а почему это должно было случиться? — испугалась мать. — И неужели ничего нельзя было сделать?

— Потому что подозрения основывались на мистике. В таких случаях трудно предпринять какие-либо меры.

Озирский взглянул на часы, схватил Вильку под мышку и потащил в ванную — мыть лапы. Мы с матерью этого сделать сейчас не могли. Через минуту он вернулся, пустил миттеля в комнату.

— Недавно на Звенигородском разбилось зеркало. Теперь ясно?

— Ясно. — Мать вся скорчилась от ужаса. — Большое?

— Большое, в гостиной, — вздохнул Андрей. — Но что произойдёт конкретно, и с кем именно, я не знал. Ведь Оксанка задержалась в Турции. Какие-то там у неё неприятности. Потом они с Откой должны были лететь на самолёте. Я не был уверен, что опасность грозит именно Липке. И вообще, несчастный случай невозможно предотвратить. Знать бы, что опасность исходит от Миколы, на порог его не пустил бы! И сам никуда бы не уехал. А ведь могло случиться так, что именно моё присутствие послужило бы причиной трагедии. Я думал, что именно так будет, и хотел свести опасность к минимуму.

— Конечно, кабы знать, где упасть!.. — вздохнула мать.

— Матвиенко ведь мог подкараулить Липку на улице и расправиться с ней там. Я не мог вечно быть рядом. Решил оставить их одних, чтобы не подавать повода для ревности. Нет человека — не проблемы, и я исчез. Как оказалось, зря…

Я подошёл к шефу сзади, сзади, взял его за локоть.

— Да Липка сама даст хоть сто поводов. Мне говорила, что обожает ребят дразнить. Хотела узнать, кто её больше любит. Ну, Микола и не выдержал… Слушай, Андрей! — Меня внезапно осенило. — Может, это не он Липку зарезал? На него больше всего похоже. Но так бывает, что преступник — совсем другой человек…

— Говори проще, Божок, — поморщился шеф.

— Ты ведь сейчас за маньяком гоняешься, верно? А он, может, тоже тебе пакостит. Вдруг он знает про Липку и вашего сына? Я не хочу, чтобы Миколу засадили за чужой грех. Выбивать признания у нас умеют. А маньяк будет гулять на свободе и посмеиваться. Ведь её убили таким же ножом, как Родиона Колчанова. И как ту женщину с остановки…

Я замолчал. Озирский сначала хотел послать меня подальше, но потом смягчился.

— Всё может быть. Русланыч. Рассмотрим и такую версию. Зачем Матвиенко Андрейку забирать? С ним только попадёшься скорее. Больше похоже на шантаж. Тогда они должны выйти со мной на связь.

— Русик, иди, ложись в постель! — напомнила мать. — А Андрею надо ехать.

— Между прочим, это мысль, — заметил шеф, поигрывая «трубой». — Тогда похититель будет выдвигать свои условия. Без этого никак. Конечно, лучше, если так можно выразиться, чтобы это был Микола. Он вряд ли будет брать ещё один грех на душу. А если маньяк, тогда всё возможно. У Матвиенко, скорее всего, был кратковременный эксцесс. Он схватил младенца и убежал. Потом опомнится, и вернёт. Подбросит куда-нибудь. Ему границу пересекать, а с младенцем никто не пустит. Жаль, что много времени прошло. Но ориентировку на Миколу всё равно нужно разослать. Перекрыть границу — однозначно. Если он, конечно, ещё не утёк через третью страну. Такое тоже может быть. Прессу и телевидение подключу обязательно. Молодой человек с ребёнком на руках обязательно привлечёт внимание каких-нибудь тёток. У Матвиенко своей «тачки» нет. Значит, он поедет на общественном транспорте, или возьмёт частника, поймает такси. Пообещаем награду за нужные сведения. Вокзалы, в первую очередь, Киевский. Аэропорты… Эх, утром бы мне всё узнать! А теперь безразлично, час мы потеряем, или неделю. Когда работаешь «по горячим следам», в цене скорость и сила. Если же время упущено, на первый план выходят прогноз и анализ. Каждый день, который преступнику удаётся отвоевать у преследователей, расхолаживает его, убеждает в безнаказанности и неуязвимости. А беспечность в таких делах дорого стоит. Это касается и полицейских, и воров. Пусть маньяки расслабятся, снова начнут проявлять активность. Тогда я тоже поиграю в кошки-мышки. Но Русланыча больше не трону, Тата, не бойся. Я вижу, тебе плохо. Врача вызвать?

— Давай, до утра дождёмся. — Мать вся дрожала. Ей всегда холодно во время сердечных приступов. — Тогда уже…

— Тогда поздно может быть, — жёстко ответил шеф. — Пусть «неотложка» приедет.

Он быстро набрал номер. Когда услышал, что бригада будет, выключил связь и повернулся ко мне.

— Русланыч, я их встречу внизу. Надо ведь дверь открыть. А потом я сиделку пришлю, для вас обоих. Согласны?

— Да зачем? — испугалась мать. — Мне приступ снимут, и я всё смогу делать. Мы же не инвалиды, в конце концов. Справимся…

— Как знаешь. Если передумаешь, звони на «трубу». Я всё время буду в разъездах. В случае чего, связывайся через Гету Ронину. Русланыч номер знает. Молодец девчонка! — Шеф улыбнулся одними глазами. — Чужую беду так близко к сердцу приняла! Ведь Липа столько раз хамила ей по телефону…

— А почему? Ревновала? — сразу поняла мать. — Вы из-за этого поссорились?

— Ага. Теперь уже скрывать нечего. Я погорячился, ударил кулаком по столу, а зеркало со стены сорвалось. Какой дурак его только вешал? Потому я и ждал несчастья. Конечно, сам во многом виноват. Жалел Липку как сироту, как невинную жертву политических разборок. Чтобы ей легче было жить, помогал материально. Исполнял любой каприз — лишь бы доставить удовольствие. Может, и не было в том нужды. Но произошло развращение и пресыщение. Я имею в виду не секс с малолеткой, а совсем другое. Олимпиада стала требовать от окружающих всяческих жертв во имя своей персоны. Эксплуатировать чужую жалость, желание помочь сироте, утешить её…

Андрей хрустел пальцами, скрипел кожанкой, стучал подошвой по полу. Ботинки его были перепачканы в грязи. Скорее всего, в темноте оступился, попал в лужу. Расстроился после Геткиного звонка, и ослабил внимание. Наверное, и носки промочил, а переодеваться некогда.

— Теперь я думаю, что не спасал девчонку, а губил её. Потакал всяким капризам, и других заставлял делать то же самое. Олимпиада вообразила, что мир крутился вокруг неё одной. Я. Чугунов, Матвиенко должны бесконечно терпеть её выходки. И, в итоге, убить друг друга, чтобы доказать свою любовь…

Андрей взялся за дверную ручку, кивнул нам с матерью.

— Ладненько, я побежал. Доктора дождусь во дворе. Не знаю, почему Микола сорвался именно вчера, если это сделал он. Чистая сто четвёртая статья. «Состояние сильного душевного волнения, вызванное ревностью, спровоцированное оскорбительными репликами потерпевшего…» Но я сына я должен вернуть — во что бы то ни стало. И воспитать в своей семье. Оксана не может тащить в дом мужа ещё и своего племянника. Ведь Эфендиеву он — никто. — Андрей щёлкнул замками кейса. — Божок, если найдётся Щипач, дай мне знать. Спроси, слышал ли он что-нибудь обо мне. Если слышал, скажи: «Озирис хочет тебя видеть. И помочь — без вмешательства милиции». Ну, ты справишься…

— Справлюсь. Щипач — кент понятливый, — залихватски ответил я.

— Ты считаешь, что Липочка сама во всём виновата? — изумилась мать. Она тряхнула головой, отбрасывая со лба рыжие волосы. Шеф, похоже, и не заметил, что она выкрасилась.

— Да, я так считаю. Конечно, ей всего пятнадцать… было, — с трудом сказал Андрей. — Она не могла судить здраво. Но можно было понять, что счастье само идёт в руки! Микола так любил её — буквально пылинки сдувал! И Лёха был бы хорошим мужем. Но она хотела добиться меня. Ребёнка я ей подарил — по огромной просьбе. Но чтобы себя самого — это уж слишком. Не знаю теперь, где буду ночевать. Вам утром позвоню — узнать, как ночь прошла. Но сегодня ведь прилетает Оксана…

— Её-то как жалко! — всхлипнула мать. — Сестру убили, племянник пропал. И братья ещё перед этим… Она — сильный человек, конечно. Но это уже слишком! Остаться одной, с ребёнком, в чужой стране… Была большая семья, и нет её!

— Оксана, конечно, будет в горе, — согласился Андрей. — Но я объясню ей всё, постараюсь вытянуть из депрессии. Думаю, она поймёт меня. И мы будем вместе работать.

— Да ты сразу не запрягай девушку! — испугалась мать. — Дай ей сестрёнку похоронить. Вникни в её положение…

— Вместе похороним, — заверил Озирский. — Но Оксана из тех, кого лечит работа. И не одна она. У неё прекрасный муж, лучше не бывает. Лучше у такого человека быть четвертой женой, чем у какого-нибудь обалдуя — единственной. И Отка у неё есть. А Андрейку обязательно найду. Вам обоим клянусь — отыщу! Всё, я побежал. Сейчас «неотложка» приедет.

Озирский уже успел вызвать лифт. Кабина как раз пришла на наш, четырнадцатый, этаж. Шеф послал нам воздушный поцелуй, и двери закрылись. На створках были написаны разные нецензурные ругательства. И много чего ещё по-английски. Был там и мой автограф. Тоже неприличный. Я обещал разбить яйца тем, кто будет уродовать двери. Мать из-за этой фразы больше всего переживала. Только не знала, что это я написал.

— Русик, уйди со сквозняка немедленно! — Мать крепко обняла меня. — А то совсем свалишься. Этого мне ещё не хватало! Немедленно в постель!

— Ты сама в постель ложись. «Неотложка» к тебе едет, а не ко мне, — резонно заметил я. — Увидят, что ты бегаешь по квартире, и запишут ложный вызов.

Мать закрыла лицо руками, села на пуфик, застонала. А я быстренько достал баллончик с автолаком, чтобы уничтожить вообще все надписи. Противно смотреть на всё это. Снял колпачок, взял баллончик поудобнее. Но в это время лифт остановился на нашем этаже. И я чуть не окатил синей краской врача с фельдшером. Оказалось, что они к нам уже приезжали месяц назад.

— Что, опять? — коротко спросил рыжий врач. Я знал, что его фамилия — Литвинов. — Сердце?

— Да, опять, — виновато ответил я. — Сейчас в «Дорожном патруле» передали — знакомую девчонку зарезали. Мать и расстроилась.

— Вот это да! — присвистнул фельдшер — молоденький парнишка. — Мы на станции тоже смотрели, пока вызовов не было. Это первый сюжет, что ли?

— Да, — с готовностью кивнул я.

Фельдшер уже тащил в комнату аппарат — снимать у матери электрокардиограмму. Врач что-то говорил ей, успокаивал, надевал на руку манжетку тонометра — чтобы измерить давление…

Глава 5

Миколе казалось, что ладони, меховые манжеты, кожу куртки уже никогда не отмыть от крови. Он постоянно пересаживал ребёнка с одного колена на другое, стараясь прикрыть пятна. Мысли были бредовые, потому что кровь Олимпиады Бабенко не брызнула на куртку убийцы. И на джинсы его не попало ни капли. А руки он долго, тщательно отмывал — ещё на Звенигородке.

В детском саду Коля Матвиенко слышал сказку «Синяя Борода». Кажется, её написал Шарль Перро. Так вот, там муж убивал своих жён. Их кровь потом проступала на ключе. И это страшное пятнышко было никак не уничтожить. Микола то и дело доставал носовой платок, плевал на него и начинал вытирать заросшие щёки.

Ему казалось, что пассажиры тверской электрички с ужасом, недоумением, отвращение смотрят на него. Парень с грудным младенцем на руках — уже странное зрелище. К тому же, ребёнок ни разу не пискнул, не шевельнулся во время пути. Андрейка спал сидя, потому что Микола напоил его пивом. А сам думал, как отмыться от липких алых пятен, которых на самом деле не было.

Сколько времени минуло после того, как он убил Олимпиаду? Наверное, часа три. И она лежит там — в задранном халате, рассыпав по полу роскошные локоны. Совсем юная, свежая, как роза. Только губы у неё побледнели, когда он убегал…

Ребёнка унёс, чтобы тот не орал ночью, не привлекал внимание соседей. Хотел потом оставить его на вокзале, но побоялся, что кто-нибудь заметит, позовёт милиционера. Купил Андрейке кефир, плеснул туда пивка, насильно влил малышу в рот. Очень может быть, что Миколу уже ищут, передали кругом его приметы. Так не хватало, чтобы хлопец разорался в вагоне метро или уже в поезде!

Электрички постоянно патрулируются. Если Липку уже нашли, вокзалы перекроют. Соседи ведь его хорошо знают. Но пока всё спокойно. Несколько раз проходили омоновцы, даже с собакой, но на Миколу внимания не обратили. Видимо, раз в квартире тихо, соседи не беспокоятся. Миколе уже удалось добраться до Ленинградского вокзала, купить билет, сесть в поезд. Он не знал, куда и зачем едет. Просто хотелось поскорее унести ноги из столицы.

На вокзале плясал цыганский мальчишка, визгливо играла гармонь. От мальчишки пахло помойкой, кошками, куревом и водкой. Микола смотрел на его стоптанные чоботы, слушал простуженный голос. Андрюша наблюдал за бабкой-попрошайкой, которая стояла на коленях, пятой точкой кверху и мелко крестилась.

Также ребёнка интересовали огни фар, фонари, красноватые точки сигарет. Две цыганки подошли к Миколе и спросили что-то про ребёнка. Кажется, уговаривали его продать. Матвиенко испугался и кинулся наутёк, пока цыганки не остались далеко за спиной.

Выходит, сразу видно, что ребёнок совсем чужой ему, раз можно заводить такие разговоры. Не хватало ещё, чтобы Андрейка стал нищим, и его таскали по вагонам! По случаю Пасхи сегодня подавали особенно щедро — и в метро, и в электричке. Часто попрошайки были с детьми. На Миколу смотрели их тусклые, почти мёртвые глаза.

У каждого ребёнка было личико Андрейки. А у каждой женщины — Липкино лицо. Неподвижное, страдальчески искажённое, с кровавыми пузырями на губах… Микола мотал головой, скрипел зубами, но никак не мог подумать о чём-то другом. Он убил впервые в жизни, к тому же — коханочку, любушку…

Перед побегом из квартиры Микола переодел ребёнка в свежий памперс, и тот не ревел в метро. Они вошли под землю на «Арбатской». Мальчонка на вид был ухоженный, пухленький, сытый, глазастый. Во рту торчала соска с квадратом вместо колечка. Импортный комбинезон очень шёл этому славному амурчику. Это ещё додуматься надо — на него просить! Там дети должны быть грязные, во вшах, в чесотке и коросте. Чем страшнее выглядит дитя, тем скорее ему подадут.

Подойти бы к дежурной по станции и отдать ребёнка! Так ведь может тревогу поднять. А тут всегда мент неподалёку. Задержат, установят личность. А дальше ясно, что будет. Хоть и воскресенье, а в камеру окунут.

Знает ли Озирский, отец Андрейки, что Липки больше нет? Наверное, ещё не успел пронюхать. Он живёт в Тёплом Стане, и с Липкой перед этим поругался. Это она крикнула в ссоре, после первого удара ножом. Девчонка старалась защититься руками, отползала в угол кухни. Плакала, просила пощадить хотя бы Андрейку, который останется без матери…

Но Микола добил Липку ещё четырьмя неловкими, мучительными ударами. Он уже не мог остановиться, одуматься, сдержать себя. Скоро приедет Оксана, Липкина сестра и его первая любовь. Не спутайся она с чеченцами, может, всё вышло бы иначе. Но о чём теперь жалеть? Нужно выползать самому. А перед этим где-то оставить ребёнка, чтобы никто не заметил.

Нож он бросил рядом с телом, как киллер бросает пистолет. Но Микола лишил жизни Олимпиаду не за деньги, не расчётливо и хладнокровно. Он действовал в ослепляющем бешенстве, в гневе, и плакал при этом. Ведь Липка убивала его ежедневно, ежечасно. Постоянно напоминала о ничтожестве теперь уже закордонного гастарбайтера, который только и может, что быть вагоновожатым.

Олимпиада раньше обещала выйти за него замуж, прописать в Москве, то заявляла, что передумала, и никогда такой глупости не сделает. Лучше Чугунова предпочесть — он всё-таки москвич. Это если Озирский не бросит свою графиню. Но Микола, во всех случаях, ей не пара. А он-то ведь не прописаться хотел! Чихал на Москву, на роскошную столичную жизнь — всё равно его в приличное место не пустят работать. Микола уверял в этом Липку. Говорил, что дело только в ней, и другой жены ему не надо. А она заливисто смеялась в ответ, не веря и отмахиваясь Андрейкиными ползунками.

Вот уже ребёнок заснул, наглотавшись пива. Не такого будущего хотела Олимпиада для своего сына. Любила его без памяти. Не по-человечески, а по-звериному. Готова была на всё ради своего детеныша. Могла по трупам пойти, вогнать человека в петлю, сделать любые гадости. Ей всё время казалось, что Микола плохо относится к ребёнку. Неохотно встаёт к нему ночью, через силу стирает пелёнки, с отвращением варит кашки.

Матвиенко готов был на всё, лишь бы понравиться Липке. Если природа не одарила его выдающейся внешностью и красноречием, смелостью и талантами, то уж верным сердцем он богат. И сумеет доказать Олимпиаде, что лучше него она всё равно никого не найдёт.

Уставая, как цуцик, в кабине трамвая, он бегал в свободное время за продуктами. Варил обеды, мыл пол в огромной квартире на Пресне, драил сантехнику, просасывал ковры. Липка всё это воспринимала, как должное. Ну, конечно, спала с ним — куда денешься? Правда, бывало, пообещав Миколе любовную ночь, круто меняла решение. Выгоняла его в общагу, потому что звонил Чугунов. Тот всегда приезжал с букетом и с бутылкой, привозил игрушки Андрейке.

Бывало, что два парня встречались на Звенигородке. Теперь Миколе казалось, что Липка специально это устраивала. Ей хотелось посмотреть, как любовники будут выяснять отношения. Но Чугунов не применял свою богатырскую силу против тщедушного Миколы. Даже не оскорблял его, а просто приглашал за стол — третьим. А для Миколы это было хуже побоев, хуже смерти самой. Но даже тогда он не допустил бы и мысли о том, чтобы убить Олимпиаду. Всё произошло внезапно.

Матвиенко смотрел в тёмное стекло вагона электрички. Видел своё лицо с острым подбородком и пробивающимися усами. Шея тощая, жилистая. Чёлка свесилась на глаза, скулы выпирают, как у чахоточного. Мог бы и больше денег себе оставлять, питаться нормально. А ведь не помнил, когда досыта ел. Всё отсылал в Донбасс. Для того и на заработки в Москву поехал.

Думал, что потом станет солиднее, и Липка его полюбит, даже зауважает. Чугунова она не вышвыривает на улицу, когда захочет. Даже в голову ей это не приходит. А вот Микола выглядит школьником, и с ним церемониться нечего. И так никуда не денется — простит, приползёт.

В кошмарном сне не приснилось бы Липке, что Микола едет куда-то в ночном вагоне, с её Андрейкой на руках. Кроме того, тут ещё человек пять, и все протокольного вида. А её солнышко, сыночек, опоенный пивом, в грязных руках убийцы, в полной его власти. Захочет — кинет на рельсы, а то и цыганкам продаст. Может оставить умирать в лесу, или просто убьёт где-нибудь за станционными постройками. Кто ночью-то увидит?

Колёса грохочут на стыках, и сонный ребёнок вздрагивает. Дёргается и Микола, вспоминая, как сутки назад присутствовал на литургии. Он крестился, молился, просил Бога помочь ему, вразумить Олимпиаду, благословить их союз. Он, раб Божий Николай, уверен, что никто другой ему не нужен. И вот так вышло! Надо было и дальше терпеть, раз любишь. А он искушения не выдержал, взял на душу смертный грех…

Матвиенко вспоминал, щурясь от тусклого света ламп под потолком вагона, как вышел на Курской-радиальной, перешёл на Кольцевую. Сначала хотел с Курского вокзала уехать. Но потом решил добраться до «Комсомольской». Кроме того, около эскалатора Микола заметил милиционера и свернул в переход.

Там тоже были эти злосчастные дети. Они сидели на полу, на руках у пьяных взрослых попрошаек. Большей частью, это были оборванные старухи и тётки неопределённого возраста. Попадались и калеки, обросшие многодневной щетиной. Матвиенко не читал, что написано на их картонках и дощечках, а упрямо шёл вперёд. Он не подавал нищим, обходил шапки и коробки.

Андрейка уже начинал хныкать. Погони пока не было, но ребёнка нужно было успокоить. Эх, зря не избавился от него раньше! Пока бы там разобрались, чей карапуз, можно далеко уйти. Тогда и пришла мысль напоить парня пивом. Микола так и поступил, оказавшись на Ярославском вокзале.

Хотел оставить Андрея в зале ожидания и улизнуть, но рядом постоянно тусовались тамошние беспризорники. Они могли сделать что-то плохое с подкидышем, а милиционера не позвать. Поэтому Микола, немного отдохнув и подкрепившись купленным в киоске гамбургером, подхватил Андрейку поудобнее и отправился на Ленинградский вокзал. Оттуда через пятнадцать минут они и уехали. Микола взял билет до Твери, но выйти решил раньше, на глухой стации. Да и мало ли что случится в пути…

У Андрейки из ноздрей побежали прозрачные сопли. Он простудился очень быстро, а ведь пробыл на улице не дольше обычного. Апрель, весна. Холодная, конечно, но всё же… Липка с сыном гуляла по три раза в день. Казалось бы, должен привыкнуть. Но нет, чувствует неладное, куксится. Миколе показалось, что ребёнку снится страшный сон. Интересно, видят ли сны такие маленькие дети? Конечно, хлопчик, раз напился пива, три раза описался, и два раза обкакался.

Микола ладонью пригладил влажные от растаявшего снега волосы, воровато огляделся по сторонам. Но ни в одном, ни в другом тамбуре пока не заметил ничего подозрительного. Неподалёку ехали две девчонки, которые запросто могли стать жертвами любого маньяка, если бы тот вдруг забрёл в электричку.

Микола, когда водил трамвай, насмотрелся на разных «асоциальных» граждан. Они никогда не платили за проезд, и даже на кольце их было не выгнать. Типы эти жили в подвалах и на стройках, в люках и на чердаках. С наступлением морозов они замерзали десятками, даже сотнями. Те, кто выживал, постепенно теряли человеческий облик.

Один раз Микола нашёл в первом вагоне своего трамвая окоченевшее тело «гавроша». Его никто не искал — ни милиция, ни школа, ни собственная семья. Возраст определили примерно, осмотрев труп. Микола вспомнил, какой ужас заполонил тогда всё его существо. И представить себе не мог, что через четыре месяца прикончит ту, которая была для него дороже всех на свете…

Тогда же, ветреной и морозной декабрьской ночью, Николай Николаевич Матвиенко поклялся себе, что уговорит Олимпиаду выйти за него замуж, усыновит её ребёнка, да ещё, подзаработав деньжат, примет на воспитание пару беспризорников, чтобы хоть с ними не случилось ничего подобного. А если дела пойдут в гору, устроит семейный детский дом.

Кроме того, у них с Олимпиадой будут свои дети. Все они станут жить в большом доме, в Подмосковье. Дом будет двухэтажный — с огородом и садом, где расцветут цветы, вырастут овощи и фрукты. Микола обязательно разведёт всякую живность, птицу. И всё в его семье будет надёжно, уютно, весело.

Он ни за что не станет делить детей на своих и чужих. Это несправедливо, подло. Ведь беспризорники не виноваты в том, что потеряли родителей. Просто предки или умерли, или пропили квартиру, а ребятишек вышвырнули на панель.

Матвиенко засыпал с мыслью о своём хлебосольном тёплом доме — с крепкими стенами и расписными наличниками. Просыпался он с теми же самыми мыслями. И днём, когда вёл по маршруту чехословацкий, почти игрушечный трамвайчик, улыбался. Видел перед собой калитку, тропинку, гараж с автомобилем.

В свободное время, шатаясь около станций метро, в поисках всяких вещей для Липкиной квартиры, Микола видел около ларьков чумазых маленьких страдальцев. Те, пыхтя и истекая потом, носили вёдрами воду цветочницам, таскали пластмассовые контейнеры для молочниц.

Кроме того, Микола знал и о других их заработках. Дети работали на криминальные структуры Москвы. Они занимались проституцией, «челночили» у оружейников и наркоторговцев. А потом возвращались к себе на стройки, под кусты и заборы, в подвалы. И отнюдь не все радовались такой жизни — даже летом. Знали, что неминуемо настанет осень, потом — зима.

Микола, глядя в непроглядный мрак за окном вагона, воображал мусорные баки неподалёку от той общаги, где жил сам. Вспоминал и расселённый дом, стоящий на капремонте, рядом с помойкой. И тех же бродяжек, которых, казалось, с каждым днём становилось всё больше и больше. Иногда их кормили из передвижных кухонь от западных благотворительных обществ. Но, как правило, даже трёхлетки добывали себе пропитание сами.

Матвиенко долго, пока ехал от Москвы, думал, почему именно сегодня он не может избавиться от мыслей о бездомной малышне. А сейчас вдруг сообразил. Он сам стал таким. Тащится непонятно куда, с ребёнком на руках, будто бродяга. И в любой момент его могут арестовать, хотя бы просто задержать. И потребовать справку о регистрации, которую Микола просрочил.

А когда разберутся окончательно, влепят по полной. Дадут лет десять. И неизвестно, как Микола со своими лёгкими отсидит этот срок. Он ведь и без того состоит на учёте в тубдиспансере, но только на Украине, в Макеевке. Тогда мать останется совсем одинокой. Её муж, отец Миколы, погиб в шахте десять лет назад. Второй супруг, рабочий коксохимического завода, по пьянке попал под поезд. Сын от него, сводный братишка Миколы, умер в роддоме, потому что медсестра перепутала капельницы.

Мать отпустила единственного сына в Москву только для того, чтобы спасти его от чахотки, от ранней смерти. Знала, что Микола пошёл не в отца — пусть узкоплечего и гибкого, но выносливого, сильного мужика. Шахтёрская роба висела бы на нём, как пиджак на огородном пугале.

Мать в медицине понимает. Она — фельдшерица в шахтёрском медпункте. И сыну желает только добра. Ради блага Миколы согласилась пересилить себя, признать Липку невесткой, хоть та имела ребёнка-байстрюка. Даже готовилась назвать Андрейку своим внуком. И сейчас ждёт, когда сын позвонит ей из Москвы. Ведь Микола ехал туда только с одной целью — окончательно договориться с Липкой, подать заявление в ЗАГС. У матери в доме есть телефон — чтобы вызывать её, в случае чего, на службу. А у соседей нет, и все им завидуют.

О чём она узнает, родимая? О том, что сынок стал убийцей? Если ему не удастся попасть на Украину, придётся отбывать срок в России. Мать сразу же поймёт, что зону сын не выдержит. Значит, не будет никакой свадьбы. Наоборот, впереди маячит одинокая кошмарная старость. У матери нет денег на адвокатов, даже в Москву она приехать не сможет. Ну, может, только один раз, задолжав всем соседям. А дальше что?

На таких бедолаг, как Микола, сейчас вешают всех собак. Судьба их такая — отдуваться за грехи богатеньких и неприкосновенных. Матвиенко уж вкатят от души. Сначала его «окунут» в СИЗО, в переполненную камеру. Там он будет спать «в очередь», завшивеет. Его кожа покроется коростой, возобновится кровохарканье. Может, Микола и до суда не доживёт. А, если выкарабкается, пойдёт по этапу со всеми его «прелестями» — побоями, голодом, издевательствами паханов* и вертухаев*.

Нет, никак нельзя угодить в лапы российских ментов! Может, с Украины его и не выдадут. По крайней мере, затянут время, а там видно будет. В Москву возвращаться нельзя — там Миколу уже ищут. Может, из Питера попробовать вылететь в Киев? Но для этого нужно куда-то деть Андрейку. Зачем не оставил его на вокзале? Как прилип младенец к рукам. И до того похож на Липку, что жуть берёт!

От Озирского в младенце почти ничего нет. Андрея Микола пару раз видел. Раз сын на мать похож, значит, счастливым будет. Может, забыть его в вагоне, а самому выйти? Или перебраться в другую электричку? В Твери Микола купит билет до Питера, и уже оттуда попытается улететь. Никто ведь не станет искать его на берегах Невы. Подумают, что сразу отправился на Украину. Конечно, нагрянут к дружку в Брянскую область. Но туда мог бы поехать только круглый идиот.

Матвиенко никогда не бывал в Питере. Но знал, что до аэропорта он доберётся. Не получится улететь сразу — поживёт несколько дней в зале ожидания. Если надо, купит себе другую одежду. Деньги есть — прихватил из квартиры на Звенигородке. Ведь это его деньги! Копил на свадьбу, собирался пожить в Москве подольше. От родной матери крохи отрывал. Девятого мая у него день рождения. Микола хотел, чтобы к тому времени их заявление уже лежало в ЗАГСе. Липкина сестра Оксана, как её опекун, дала бы согласие на эту свадьбу.

А мать очень хотела увидеть будущую невестку. В Донбассе дома Бабенко и Матвиенко стояли по соседству. И Липка буквально выросла на глазах будущей свекрови. Но потом они перестали встречаться — оказались в разных государствах. Мать помнила Липку девчонкой с косичками, которая бегала по двору в панамке и в трусиках. А вот женщиной, матерью восьмимесячного сына, никак не могла её представить.

Вообще-то матери больше нравилась Оксана, с которой Микола не расставался всё лето. Правда, мать уже тогда поняла — жёсткий нрав у девчонки. Она сама, как парубок*, бедовая. Вряд ли хорошая семья у них с сыном получится. Мать настрадалась за свою жизнь, и хотела уважения, чтобы её слово было решающим на семейных советах. А Оксанка уж никак не тянула на роль покорной невестки.

Может быть, потому Микола и решил сделать предложение Олимпиаде. Та казалась весёлой, послушной, доверчивой. Октябрина Михайловна Бабенко, царствие ей небесное, любила младшую дочь сильнее, чем старшую. Говорила, что у Липки нрав лёгкий. А Оксанка всё время огрызается на любое замечание. Того и гляди, совсем отобьётся от рук.

Так и получилось. Сначала Оксана родила дочку без мужа. А потом и Липка с неё пример взяла. Микола долго убеждал мать, что отталкивать дивчину не нужно. Надо спасать её, иначе совсем пропадёт. Не ошибся — пропала. Погибла от его собственной руки. И теперь Микола вспоминал, как легко, оказывается, входит нож в человеческое тело. Действительно, будто в масло.

На всякий случай, чтобы не выжила, он попытался перерезать Липке горло, но в комнате заплакал ребёнок. Пришлось бежать к нему, укачивать, чтобы раньше времени не всполошились соседи. А потом уже его обуял страх. И Микола, кое-как засунув младенца в конверт с капюшоном, убежал из квартиры. Дверь он не запер. Пусть найдут тело и похоронят по-христиански…

Эх, не знал, что так получится! Поздоровался с Липкиной соседкой на Пресне, не таясь, когда шёл к подъезду по двору. Теперь все подтвердят, что видели Миколу вечером, перед убийством. Но ведь нужно доказать, что именно он убил. У Липки ещё два сожителя было. И на них больше похоже, что могут схватиться за нож.

Чугунов — амбал из охраны агентства Озирского. Андрей Георгиевич — тоже будь здоров. Больше похож на бандита, чем на мента. Да, Микола шёл к Липке открыто, с гвоздиками в руках. Их было девять штук. Когда выходил из лифта, зацепился за створку, да и сумка мешала. Один цветок сломался, и осталось восемь. Микола испугался дурной приметы, и быстро убрал ещё один цветок. Олимпиада равнодушно поставила букет в вазу. Там гвоздики и остались. Наверное, скоро завянут.

Изо рта у Андрейки выпала соска, скатилась на пол. Совать обратно её назад было нельзя — слишком грязная. Ребёнок немедленно проснулся, зашевелился, начал курлыкать. Микола понял, что теперь его не успокоить. Ещё раз оглянулся на дверь тамбура, и сердце полетело вниз, как в пропасть. Лоб мгновенно взмок. В вагоне вошли три мента в «ночном» камуфляже, и все направились к Матвиенко.

Это был обычный патруль. Такие группы проверяли все пригородные электрички, особенно ночью. Нормальные люди боялись ездить в это время из-за хулиганов. Вряд ли патруль ищет именно Миколу. Но всё равно лучше смыться, пока не поздно. Если сейчас будет станция, и дверь откроется, можно выйти и затеряться в темноте. Лишь до тех пор не зацапали.

Конечно, Микола не валяется пьяный и не дебоширит. Но всё-таки у него есть шанс попасть под подозрение. Почему парень везёт так поздно ребёнка из Москвы в Тверь? Рядом с ним нет женщины. Да ещё выглядит подозрительно — замызганный, с блестящими глазами. Могут и за наркомана принять.

Не похоже, что ребёнок — его сын или младший брат. Слишком по-разному они выглядят, и одежда на Миколе ветхая. А Андрейка — как с витрины магазина. А если развернуть ребёнка, да понюхать, всё станет ясно. Ему давно не меняли памперс, да ещё напоили пивом…

Сейчас нельзя бежать — патруль догонит и справится с чахоточным задохликом шутя. Тогда уж точно сам себя выдашь. Лучше сидеть спокойно. Лишь бы документы не спросили. А то увидят, что украинец, и привяжутся. Те пользуются в Москве правами чуть большими, чем чеченцы и прочие кавказцы. Тогда — хана, без вопросов.

Менты покажут свою русскую удаль, ещё ничего не зная об убийстве Липки. Просто со скуки бока намнут, или чего похуже. Посадят в КПЗ, продержат до понедельника. И тогда выяснится, что Матвиенко не только болтается в Москве без регистрации, не только похитил грудного ребёнка, но ещё и убил его мать.

Мама, мамка моя родная! В таком случае мы с тобой никогда уже не встретимся. И даже свидания не получится. У тебя нет возможности обивать пороги в столице России. А меня в Донбасс тоже никто не повезёт.

Микола видел лицо матери — старушечье, усталое, несмотря на сорок два прожитых года. В последнее время она много говорила о смирении, о терпении, об умении прощать, сносить обиды. Раз всё равно ничего не поделаешь, лучше научиться жить на коленях. Всё не в сырой земле.

Сын спорил, не соглашался. Уверял, что стыдно взрослому мужику терпеть и прощать, позволять плевать себе в глаза. А теперь жалел, что не прислушался к словам матери. Мог бы просто хлопнуть дверью, уйти от Липки, и никогда больше не возвращаться. Обругать её тоже надо было, и как можно обиднее. Но пусть бы оставалась живой, с сыном. А Микола устроился бы в жизни, чтобы доказать Липке, какая она была дура…

Он вернулся бы в Макеевку, попробовал начать новую жизнь. Пошёл учиться или работать. И жену подыскать можно было. Свободные девчата в округе имелись, и все хотели замуж. Мог бы устроить дом своей мечты не в Подмосковье, а на родине, среди подсолнухов и мальв.

А Липка пусть бы сохла по своему Озирскому, который никогда на ней не женится. После графини-то зачем ему простая девчонка? Чугунову, конечно, просто жилплощадь нужна. У него в квартире все друг у друга на головах сидят. Он потом просто отсудит себе комнату, и сделает ручкой.

Чугунов Липку не любит, просто вешает ей лапшу на уши. Потому и не ревнует, даже когда застаёт Миколу у неё в постели. Равнодушному легко утираться. А тут взбрыкнёшь — и лишишься приятных перспектив переехать в Липкины хоромы. Лучше прослыть выдержанным и спокойным, как каменный забор.

«Бьёт, значит, любит!» Микола раньше никак не мог понять смысл этой пословицы. Считал подобные выражению дикостью. И только теперь понял — да, верно! Чугунов, в крайнем случае, мог подыскать другую невесту. Для нет разницы, на ком жениться — лишь бы была с квартирой. Из-за Липки он не стал бы осложнять себе жизнь. А вот Микола схватился за нож, как отпетый бандит и ревнивец.

Конечно, не из-за московской прописки он так поступил. И несправедливо его в этом подозревали. Обошёлся бы, в конце концов — не смертельно. У него руки из плеч растут. Любую мужскую работу способен делать. И по хозяйству спокойно управится, и плотничать может. Кроме вагоновожатого, в состоянии работать автомехаником, шофёром. И повеселиться не прочь — хоть на гитаре, хоть на гармошке, хоть на бандуре сыграет. Короче, есть, что предложить будущей жене. Может, и москвичка попроще нашлась бы…

Микола ведь не пил, не курил. Пел хорошо — в самодеятельности выступал. По характеру спокойный был, даже ласковый. Почему же раньше всё не бросил? Видел ведь, что Липка над ним издевается. А вот потому, что любил! Без Москвы спокойно мог прожить, а без Липки — нет. И потому мучился, представляя, как она отдаётся другому.

А потом пять раз ударил её ножом. Пусть знает, как болит его сердце! Он наплевал тогда на арест, на долгий срок. Даже про мать забыл. Так он любил Олимпиаду и так ненавидел! Спасая её или губя, Микола забывал обо всём…

Он снова увидел перед собой мать. Её гладко причёсанные, с проседью, волосы были уложены сзади в косу. И платье на ней чёрное, сатиновое, в белый горошек. Щёки ввалились, локти стали острыми. Но фигура ещё сохраняла ту самую знаменитую донбасскую стать, из-за которой встречные хлопцы когда-то выворачивали шеи. Галя тогда шла на свидание с Миколой-старшим, проплывая мимо остальных белым лебедем.

Собирались они прожить вместе до глубокой старости, но не сбылось. Мужа вынесли из забоя под брезентом. В шахте жарким летом восемьдесят восьмого года взорвался метан. Искали под землёй отрезанных пожаром горняков, и тут случился второй удар. А вот сейчас Галина Петровна сидит у телефона и вздрагивает от каждого шороха. Её сердце болит от тяжёлых предчувствий, хотя новости, по идее, должны быть радостными.

Липке шестнадцать исполнится в конце июля. Тогда лучше и подавать заявление. А пока можно и так пожить, лишь свадьба была оговорена. Липка уверяла, что с Озирским покончено. Глупо думать, что он бросит графиню, Париж, родовой замок. Конечно, Липка не для него, а для Миколы. Он уже давно доказал свою любовь и верность. Будь ей восемнадцать, вообще не возникло бы вопросов.

А так привяжутся тётки в ЗАГСе, поэтому лучше до лета подождать. Или до следующей зимы. Не всё ли равно? Люди годами живут не расписанные. И Микола ждал бы, как раньше, но произошло непоправимое. Липка сказала ему, что Озирский овдовел, что он теперь свободен…

— Коль, может погодим пока брачеваться? — с медовой улыбкой сказала Олимпиада. — Тут такое произошло!

— Что произошло? — Он задохнулся от ужаса, от гнева, от неожиданности, наконец. — Ты опять начинаешь ломаться? Мы же договорились!

— Договорились, — согласилась Липка. — А теперь графини больше нет. На неё кусок штукатурки в Питере упал. Так что Андрею разводиться не нужно. Он же — отец моего ребёнка! — Липка отодвинула чайник, банку с заваркой. Смущённо опустила ресницы. — Может, он согласится жениться на мне?

— А если не согласится, пойдёшь за меня? — хриплым, чужим голосом спросил Микола.

Да, Липа его никогда не любила. Тогда зачем же играла с ним, как кошка с мышью? Могла бы просто прогнать, чтобы не навязывался больше. Она не ругалась, не орала, не бросала на пол тарелки и сковородки. Тоже была равнодушна — как Чугунов. Один шаг не только от любви до ненависти. Микола ходил этой дорогой туда-сюда, пока не устал. Он то вскипал яростью, то всё прощал Олимпиаде. Но на этот раз пружина лопнула.

Олимпиада, к сожалению, этого не поняла. Думала, что безответный поклонник вновь всё стерпит. И именно это окончательно разозлила Миколу. Именно там, в уютной кухоньке с начищенной посудой, где в воздухе ещё витал аромат сигарет Озирского, Микола потерял рассудок. Он больше не может ждать и не хочет. Всё, хватит, хватит, хватит!..

— На тебе, убоже, то, что нам негоже? — тихо спросил он, а скулы сводило от ярости. — Думаешь, я тебя возьму после этого? Проглочу, да?

— А куда денешься? Возьмёшь! — ослепительно улыбнулась Липка.

Она снова принялась колдовать над чаем. Волосы рассыпались по фланелевому пёстрому халату, под которым шевелилась крепкая изящная спинка. Миколу затошнило. Он чувствовал, что перестаёт владеть собой. И, если сдержится, сердце его лопнет.

— Значит, точно знаешь, что возьму? Объедки Озирского?

— Я сразу была его объедками, — спокойно сказала Олимпиада. — Ты ведь знал, что я ношу его ребёнка. В роддом бегал, встречал меня, возился с Андрейкой. Он не мог быть твоим сыном. Мы ещё не трахались тогда, когда он был зачат. Не понимаю, чего ты сейчас пылишь. Я и не скрывала никогда, что люблю только Андрея. А тебе твёрдо ничего не обещала…

Липа выставила на стол тёплые яйца карминного цвета, кулич с цукатами, пасху. Открыла краник электросамовара.

— Ты с сахаром будешь пить или с вареньем? У меня есть клубника и крыжовник. Давай, похристосуемся!

— Я с тобой христосоваться не стану, — еле выдавил Микола. Глаза его почти вылезли из орбит. — Я… замочу тебя… Слышишь? Тут такое дело, а ты про варенье…

Рука Миколы лихорадочно шарила по столу. В глазах померк яркий свет. От лампочки под потолком поплыли чёрно-радужные круги. Под черепом заколотилась кровь, челюсти сжались намертво. Только короткие, свистящие слова ещё вырывались из перекошенного рта Миколы.

— Лыпка, т-ты… — Он начал заикаться. — Т-ты с-скажи, ч-что з-за меня п-пойдёшь… А то з-зарежу! Зарежу, сучка! — повторил он громче.

В это время пальцы нащупали деревянную ручку ножа, крепко стиснули её. Микола почувствовал солёный вкус крови во рту — он прокусил язык. На губах выступила розовая пена. Сколько раз он точил этот ножик, мыл он, чистил, вытирал рушником…

— Подумаешь, испугалась! — Липка махнула волосами. Часы в гостиной пробили семь раз. — Хватит выступать. Садись, ешь. Мне Андрейку кормить нужно. А потом бельё стирать. Скоро сестра приезжает, а у меня развал…

Она поставила чайник на стол, обернулась к Миколе и замерла с раскрытым ртом. В следующую секунду Матвиенко прыгнул вперёд. Первый его удар пришёлся в живот Олимпиады. В рубец от кесарева сечения, который он так любил целовать…

Покончив с девушкой, он вытащил труп из кухни в коридор. На всё у него ушло минут двадцать. Зачем так сделал, не знал сам. Видимо, хотел, чтобы соседи поскорее нашли убитую. Потом Микола побежал к манежу, где стоял ревущий Андрейка, схватил его на руки, прижал к себе. Андрейка знал Миколу, и потому успокоился, даже обрадовался, что его одевают. Значит, понесут гулять.

Кажется, впереди была станция, потому что электричка затормозила. У Миколы только проверили билет, а на ребёнка не обратили внимания. Матвиенко спокойно встал, неторопливо направился к другому тамбуру. Мозги его были как будто заморожены, голова — пуста, как пивная бочка.

Догонят — так догонят. Но нужно всё же попробовать улизнуть, избавиться от обузы. Ведь есть же здесь жильё, около станции. Не безлюдная пустыня вокруг. Матвиенко было всё равно, как называется платформа. Тем паче, плевать, где она находится — в Московской области или уже в Тверской.

Зубы сжались так, что заныли челюсти, глазницы, даже затылок. По счастью, патрульные отвлеклись на двух девчонок и на пьяного мужика, который спал на скамейке. И Микола решил, что нужно выходить здесь.

Лязгнув, вагон остановился около платформы. Двери со скрипом разошлись в разные стороны. В насквозь выстуженной ночной темноте дрожали редкие огоньки. Приехавший не сразу различил, что ступает в лужу. Он молился только о том, чтобы не было погони. Но вот поезд тронулся, унося парней в камуфляже и контролёра. А Микола так и стоял, не шевелясь, боясь спугнуть удачу. Конечно, впереди ещё много трудностей. Всё может рухнуть, сорваться в последний момент. Но Андрейки с ним уже не будет, и это очень хорошо.

Надоевшую ношу можно оставить на станции. Но сейчас здесь темно и тихо, никого нет. А если придут какие-то бандюки, будет ещё хуже. Приличные люди в это время уже спят, а сегодня они справляют Пасху. Кроме того, в такой глухомани и развлечься-то негде.

Нужно сойти вниз и выбрать место, оставить малютку. Только где? На улице он насмерть простудится, а Микола этого не хотел. В то же время, ни одна душа не должна его самого здесь увидеть, а то сразу же насторожатся. Спустят собаку — с деревенских станется…

Матвиенко дождался, когда его глаза привыкнут к темноте после освещённого вагона. Он различит ступеньки, ведущие вниз, в весеннюю жидкую грязь. Там растеклась огромная лужа — до самого туалета. С платформы была видна буква «Ж». Там, наверное, всё равно никого нет, но лучше зайти в мужской, справить нужду, переодеть мальчонку. Зачем невинную душу терзать? Хватит того, что случилось сегодня… Или уже вчера?

Микола сделал всё, что наметил. Потом оторвал от бесплатной газеты, вручённой ему на вокзале, чистую полоску бумаги. Нашарил в кармане куртки огрызок карандаша, который всегда носил на всякий случай. И дрожащей рукой, совсем не своим почерком, накарябал: «Андрей Бабенко, родился 1.8.95». Потом он запихал полоску бумаги в конверт ребёнка. Ничего, пока из такой Тмутаракани дойдут вести, он будет уже далеко. Но адрес писать всё равно не стал.

Шагнув в огромную лужу, Микола тотчас же промочил ноги. Он чертыхнулся, перепрыгнул на кромку, раскисшую и вязкую. На ботинки налипли тяжёлые комья земли. То и дело подкидывая Андрейку на локте, с трудом вытаскивая то одну, то другую ногу из чавкающей жижи. Микола вышел на дорожку и обернулся.

В окошке двухэтажного дома горел тусклый свет. Кто-то из станционных служащих здесь был. Может, даже и не один. Но Матвиенко побоялся перейти через рельсы, постучать, оставить ребёнка у порога. В сторону Москвы прошла электричка. Земля завибрировала под ногами. Над головой зазвенели провода. Когда Микола открыл глаза, он увидел белые фонари, а над ними — безлунное чёрное небо. Среди светлых тучек он заметил яркую звёздочку и подумал, что это — Липкина душа.

Микола вспоминал, как впервые увидел младшую сестрёнку своей подруги. Тогда ей было около годика. А Миколе и Ксане — по шесть. Коляска стояла в саду, прикрытая от мух кружевной накидкой. Вокруг сушились пелёнки и ползунки. Верёвки перекрещивали двор, и тётя Рина всё время стирала бельишко в синем пластмассовом тазике. Она то и дело разгибалась, вытирала пот со лба.

Лето выдалось жаркое — меньше тридцати градусов и не бывало. Оксана ковшиком наполняла ванночку, и вода очень быстро нагревалась. Туда сажали Липку, и Микола с Оксаной поливали её из лейки — как цветок. Все трое смеялись. Липка называла шесть остреньких зубиков, пускала пузыри. Точь-в-точь так же, как Андрейка сейчас! И вообще, они невероятно похожи. Даже улыбаются и ревут одинаково.

Жаль, что соска грязная, и парню рот не заткнуть. Хоть памперс и свежий, Андрей всё равно ревёт. Надо бы его угомонить, чтобы раньше времени не заметили. Микола решил спеть младенцу песенку.

И шумить, и гуде —

Дрибный дощик иде.

А кто ж мене, молодую,

До дому довиде?

Микола пел шёпотом, прижимая лицо ребёнка к своему плечу. Но вредный Андрейка разбушевался не на шутку. Озяб, что ли, в уборной, во время переодевания? Или живот от пива у него заболел? Мало ли, что может случиться с таким клопом?…

Матвиенко попятился за кусты, потому что скрипнуло крыльцо. Из дверей домика, где помещались билетные кассы, вышел мужик в ватнике и оранжевом жилете путейца. Он остановился, прислушался, потом закурил. Микола заткнул ребёнку рот, и пожилой дядька больше ничего не услышал. Он решил, что детский плач померещился. А на самом деле то ли ветер воет, то ли собака скулит. Откуда здесь взяться ребёнку, в такой глуши, да ещё ночью Детей сюда привозили из города, только на лето.

Микола на цыпочках прокрался за рельсы, припустил по скользкой горбатой тропинке, мимо берёзок. Дождь со снегом сёк его лицо, капли высыхали на горячих губах. В волос, что давно превратились в сосульки, текло за шиворот. Но Микола ни на что не обращал внимания, потому что Андрейка ревел с визгом, надсадно, захлёбываясь.

Его было уже ничем не успокоить. Слова украинской песенки, много раз слышанной от матери, Матвиенко бормотал скорее для себя самого. Надо было унять бешеный стук сердца, умаслить истрёпанные душевными муками и страхом нервы. Он понятия не имел, есть ли впереди жильё, или там только лес. Сумка, висящая сбоку на длинном ремне, больно била по левому бедру.

Обизвався козак

На солодком меду:

«Гуляй-гуляй, дивчинонько,

Я до дому отведу…»

Да есть ли тут хоть какой-то домишко с крылечком, куда можно положить опостылевшую ношу? Микола чуть не зарыдал от бессилия и безысходности, потому что оказался один, с ребёнком, в кромешной тьме. Лишь посвистывал ветер в вершинах деревьев, и лаяли вдали собаки. Может, днём всё это виделось бы по-иному. Но сейчас Микола чувствовал, что ноги больше не слушаются его, никуда не идут. Он сел на корточки, закрыл Андрейку собой от дождя.

Потом расстегнул сумку, нашарил тёплую бутылку. Водку никогда не любил, а вот кагор пил часто. Ещё бабушка в Макеевке поила — от простуды. И когда рвало мальчишку, несло, тоже доставала из буфета бутылку с багрово-фиолетовой жидкостью.

Сейчас Микола зубами вытащил пробку, сделал несколько глотков. Сразу стало легче, и зубы перестали клацать. Парень перепрыгнул через канаву, подвернул ногу, послал весь свет по матушке. Потом, прихрамывая, зашагал дальше. Что с этим поганцем орущим делать? Может, тут его и бросить? Мать его не пожалел, так и о сыне нечего сердцем болеть…

«Не веди ж ты мене,

Не прошу я тебе,

Бо лихого мужа маю,

Буде быты мене!»

Как же это страшно — бить, убивать! А люди ходят на «мокрое дело» много раз и особо не комплексуют. Может, Микола Матвиенко не был рождён душегубом, и потому помешался? Кровь на бездыханном теле… Неужели теперь всю жизнь это будет мерещиться? Бабуля, что бы ты сказала, узнав такое про своего Миколку? Когда пил кагор, мне показалось, что ты рядом.

Что бы ты сделала сейчас? Отвернулась от внука? Пожалела его? Я никогда больше никого не ударю. Даже муху не обижу, только бы не взяли сейчас! Я должен увидеть маму, сам во всём ей признаться. Объяснить, как это дело вышло. А уж потом решим, как поступить.

Утром мне надо оказаться в Твери. И оттуда продолжить путь к тебе, моя родная, любимая мама! Ты говорила, что надо прощать заблудших. Прости меня и пойми. Если хочешь, я уйду в монастырь…

Микола остановился около колодца, едва не ударился о сруб. Он задыхался, шёл с открытым ртом. Ага, вот и домик, но окна в нём тёмные. Нет, одно слабо светится. Значит, люди здесь есть. Сейчас собака выскочит. На ночь она, конечно, спущена с цепи. Придётся лезть на дерево, чтобы не покусала.

Он подошёл поближе к забору, увидел конуру. Пса там не было. Наверное, удрал бегать по лесу. Сейчас надо быстро положить ребёнка на крыльцо, стукнуть в окно и бежать без оглядки. Может, придёт хоть ещё одна электричка?

Андрейка вдруг притих — как будто что-то понял. Микола, опираясь рукой на сруб колодца, вглядывался в темноту. На изогнутых ресницах ребёнка висели две блестящие слезинки. Пухлые губки жалобно кривились.

— Заорёшь — скину в колодец, — прошипел Микола ему на ушко. — Нам нужно тихо во двор зайти…

Андрейка выгнулся назад и стал икать. Видимо, его сильно тошнило.

— Фиг с тобой, горе моё!

Микола, уже не думая о собаке, которая могла примчаться домой из леса, прямо по лужам ринулся к калитке. Открыл её на удивление легко, нащупав щеколду просунутой между дощечками рукой, влетел в дворик. Темнела дырка в высокой, крепкой конуре. Но Миколу пока никто не заметил, и он заторопился.

Наклонившись к крыльцу — склизкому, тёмному и холодному — Микола положил Андрейку к порогу. Потом спрыгнул вниз, запнулся о бочку. Грохнул валяющимся тут же цинковым тазом. Дотянулся до окна в покосившемся наличнике и три раза стукнул согнутым пальцем в стекло того окошка, где горел свет.

Он услышал испуганный возглас в домике и понял, что там находится старуха. Одна или нет, трудно сказать. Матвиенко стремглав побежал назад, к калитке. Вряд ли бабка сейчас одета. Может быть, уже легла. Пока станет искать сапоги и ватник, повязывать платок, можно отойти на безопасное расстояние. И убедиться, что Андрейку подобрали. Значит, с ним всё в порядке.

На занавеске в крапинку зашевелилась тень. При неверном свете лампочки Микола увидел крупное морщинистое лицо, редкие седые брови, отвисшую губу и фонарик между двумя цветочными горшками. Бабка, кажется, что-то сказала, но Микола не расслышал. Он уже опять был у колодца, готовый в любой момент бежать назад, к станции.

Пёс загавкал совсем рядом. И вскоре, чавкая лапами по залитым водой грядкам, ворвался в огород. А потом завилял хвостом, обнюхивая чужого ребёнка. Огромная дворняга, помесь с овчаркой, заскулила, потом издала звуки, напоминающие свист. Когда дверь открылась, и на пороге появилась хозяйка, псина залаяла опять, крутясь у неё под ногами. Миколе от колодца была хорошо видна старуха — высокая, дородная, крепкая, в полушалке и старой нейлоновой куртке.

— Кто здесь? — громко спросила она.

Старуха посветила фонарём сначала в сторону калитки. Увидела, что та приоткрыта. Хотела уже спуститься с крыльца, но тут завизжала собака.

— Ты чо, Тузик? Ох, да кто тут?… Господи, да нешто дитё? Тузик, отойти-ка, я сейчас подниму его…

Бабка наклонилась к Андрейке и облегчённо вздохнула.

— Ох, слава Богу, живёхонький! Да не реви ты, рёвушка! Кто ж ты, парень али девка? И кто бросил тебя, такого славненького? Что ж это за ироды? Ночью младенца таскают, да кидают на чужой порог!..

Старуха умело прижала к груди Андрейку, покачала его. Сама она долго вглядывалась во тьму, потом махнула рукой.

— Да чего же теперь? Раз сбегли, так и не воротятся. Тузик, пойдём-ка, глянем. Может, записка какая есть? Подкидышам-то положено имя писать. Вот не ждали мы с тобой, Тузик, не гадали…

Старуха успокоила Андрейку моментально. И Микола удивился, что ребёнок безошибочно почувствовал женские руки.

— Бросили все нас с тобой, а тут дитятко Бог послал. Ну, пошли, пошли, погреемся! Голодный ты, наверное, и мокрый весь. Одет-то справно, дорогие тряпочки на тебе, красивые. Вот люди! И деньги имеют, а ребёнка подкинули. Какая же стервоза бросила тебя? — Старуха толкнула дверь задом, шагнула в сени. — Молочка сейчас согрею, помою маленько. Только бы не заболел — весь промок под дождём. И холод такой!..

В домике засветилось ещё одно оконце. Хозяйка ретиво взялась за дело. Она принялась обихаживать найдёныша, появление которого явно доставило больше удовольствия, чем беспокойства. Микола довольно хмыкнул, сообразив, что угодил в самое яблочко. Возможно. Андрейку объявят в розыск. А бабка хоть радио, да слушает. Или кто-нибудь из её соседей, знакомых…

Теперь ребёнка будет легко найти, особенно с запиской. Его возвратят в семью. А в какую семью-то? Ведь теперь у Андрейки нет матери. А Микола и забыл. Его тётка Оксана вот-вот приедет. Но она, на правах четвёртой жены чеченского «авторитета», живёт в Стамбуле. Вряд ли её муж обрадуется появлению Андрейки.

Тогда пусть Озирский об отпрыске позаботится, примет в семью. У него есть сын и дочка от покойной жены, пусть теперь ещё один хлопец будет. Он ведь Липку первым трахнул, хотя мог бы этого и не делать. Ведь не нужна была ему Липка. Мог бы другой «тёлкой» её заменить в постели. Тогда бы Липке не с кем было сравнивать Миколу, в том числе и как мужчину. Конечно, такому сопернику и проиграть не стыдно! И нужно было отбросить нож подальше, прочитать молитву. Не сообразил…

Тузик высунул морду из калитки, разок гавкнул в сторону колодца и скамеечки, но с места не сошёл. Не кинулся вдогонку, не прыгнул сзади на незваного гостя. Набрав в грудь побольше воздуха. Микола делал шаг за шагом по тропинке, и каждый ударом сердца обливался холодным потом.

Передохнул он только около трёх берёзок, под которыми двадцать минут назад пил кагор. Он опять присел на корточки, осушил бутылку до дна. Потом сунул тару в боковой карман сумки, застегнул его, тщательно вытер губы кулаком и пошёл к станции, ломая кусты. Он уже не вспоминал о прошлом, не пытался предугадать будущее. Думал лишь о том, чтобы не опоздать на последнюю электричку, упомянутую в расписании…

Глава 6

Оксана Бабенко

Я еле протолкалась к ларьку с водкой. Распихала локтями алкашей, тусующихся на пятачке у станции метро «Выхино». Потной рукой нашарила слипшиеся в ком купюры. У меня не было сил разложить их по отделениям портмоне. Мои чёрные колготки «Омса» поехали стрелкой. Голова и шея болели так, что я не могла нагнуться и как следует всё осмотреть.

Да и кому какое дело до моих колготок? Они почти скрыты под чёрной юбкой. Сама я в глубоком трауре, даже в шляпке с вуалью. Пока добиралась до «комка», опрокинула у торговки ящик, наступила на ногу её покупательнице, пробормотала какие-то извинения. Что ж, в моём положении только водку и пить, и никто меня осуждать не может.

Лишившись мужа и дочери, я явилась в Москву. И уже в аэропорту узнала, что и там меня никто не ждёт. Младшая сестрёнка, последняя родная моя душа, погибла. Племянник исчез неизвестно куда. К моменту моего приезда и сейчас, спустя неделю, ничего не известно об обстоятельствах смерти Липки. Сведений об Андрейке тоже не поступало. Есть версия, что убийца — её любовник, и мой друг детства — Коля Матвиенко. В последнее время он, поддавшись новомодным веяниям, стал называть себя Миколой.

Андрей Озирский развил бешеную энергию, подключил московскую агентуру в полном составе. Подал объявления в газеты, на телевидение. По нашему адресу, оказывается, выезжала бригада «Дорожного патруля». Фотографию Кольки много раз демонстрировали по нескольким каналам, но добились в итоге немногого.

Одна старуха вспомнила, что видела пасхальным вечером на «Курской» подозрительного парня с грудным ребёнком на руках. Но тогда она обратила внимание лишь на то, что у молодого человека чахотка, а он возится с младенцем. Куда парень шёл, бабка тоже не приметила. Она ведь не знала, что это так важно.

Не знаю, каким образом про розыск узнали попрошайки. Телевизоров у них нет, но устная почта работает замечательно. В филиал агентства то и дело приходили бомжи и прочие бродяжки, пытаясь заработать. Все они говорили, что видели Миколу с ребёнком. Правда, куда тот пропал потом, кто сообщить не мог. Он словно испарился, в последний раз мелькнув на Ленинградском вокзале.

Журналисты же с удовольствием смаковали пикантную тему ревности, послужившей причиной жуткого преступления. Упомянули они и про то, что Липке не было и шестнадцати, а она уже имела восьмимесячного ребёнка. И. кроме Матвиенко, её навещали ещё двое бой-френдов на иномарках. Вроде как поделом ей, шлюхе. Того и следовало ожидать…

Я взяла баночку смородиновой водки на ноль тридцать три, откупорила и сделала глоток. Поминала не только Олимпиаду, но и родителей, и братьев. Весеннее жаркое солнце сводило меня с ума. От запаха гниющих бананов и паршивого табачного дыма горло сжимали спазмы. Я зажмуривалась, чтобы не видеть тех, кто проходил мио, пролезал, протискивался боком.

Я пила водку, как обезумевшая алкоголичка, которая долго мучилась похмельем — не отрываясь, захлёбываясь, постанывая от удовольствия. Наверное, странно было на меня смотреть со стороны. Ведь не пьянь подвальная, вся в золоте, костюм из лучшего бархата. Теперь плевать на грабителей, да и вообще на всё. Я ведь в гости к своим родным пошла, и должна быть нарядной. А они все — на кладбище…

Кто знает, может, и я вскоре к ним переселюсь. Терять мне теперь нечего. Ведь Падчах развёлся со мной, выгнал из дома. Драгоценности, конечно, отдал. И не какие-то «самоварные», которые скупают наши «челноки» в Турции, а настоящие произведения ювелирного искусства прошлого века. Целую шкатулку фамильных сокровищ, что подарил мне, не взял назад. А вот Отку отнял у меня.

Больше я свою дочь не увижу. Она будет воспитываться в мусульманских традициях. И никогда не узнает, что мать её была клятвопреступницей и лгала, клянясь именем Аллаха. А после даже не поняла, какой грех совершила, не покаялась сразу. И. видимо, снова поступила бы также…

— Сколько волка ни корми, он всё в лес глядит, говорят у вас, — сказал мне Падчах на прощание. — Я же не вынуждал тебя принимать ислам. Ты сама захотела. Нашу женщину я бы не пощадил за подобный проступок, — ровным голосом продолжал он. — Но, памятуя о твоём славянском происхождении, делаю скидку. Поэтому и ограничиваюсь разводом. Мне тоже впредь наука будет. Отныне я знаю, что правоверным стать нельзя. Им можно только родиться. Иди на все четыре стороны, Оксана. Но дочка твоя останется у меня. И я от всей души не советую пытаться её вернуть. Всё равно проиграешь.

Руслан говорил это сухо, равнодушно. Но я видела, как его зрачки то расширяются, то становятся совсем маленькими, пропадая в сумраке глаз.

— Возможно, это для тебя окажется хуже смерти. Ну, а теперь прощай. Со своей стороны, я приложу все силы для того, чтобы мы никогда больше не увиделись…

Я стояла, привалившись спиной к ларьку. Рядом топтались вонючие мужики. Одни пытались сдать найденные в помойке бутылки, другие просили денег на опохмелку, третьи откровенно интересовались моей сумочкой. Я ни на что не обращала внимания. Просто смотрела на ананас, выставленный на фруктовой витрине.

Плод был очень красивый, большой, с оранжевым ярлычком, привязанным к роскошному зелёному хвосту. Я смотрела не потому, что хотела его купить — в Турции наелась и не такими фруктами. Просто созерцание дивного творения матушки-природы облегчало мои страдания, настраивало на более оптимистичный лад.

Ещё не всё потеряно, думала я, поправляя рыжие локоны перед запылённой витриной. И надо жить. Отоньке повезло — она вырвана из гибнущей семьи. И нужно радоваться, наступив на горло собственной песне, поборов эгоистичное желание видеть дочку рядом с собой. Она не должна разделить участь всех Бабенко!

Кроме того, Октябрина приравнена в правах к детям Падчаха. Он заявил об этом при разводе. Но так будет лишь при том условии, что я исчезну навсегда. Ота и сын Падчаха Алхаст будут считаться близнецами, детьми его старшей жены Альбики. Ведь между ними разница всего три дня. И матерью моя доченька будет называть эту важную, фанатичную даму.

Ради счастья Отоньки я согласилась на это кошмарное, издевательское предложение. Подписала бумаги на турецком языке, даже не попросив их перевести на русский. Но и в том случае я всё равно не смогла бы их прочесть. Слёзы лились из глаз, сознание меркло. И чем тут поможешь. Чем?…

Ребёнка всё равно не отдадут, раз Падчах так решил. Но могут поместить к бедным родственникам, а то и к прислуге. И жить моя доченька станет соответственно. А я никак не могу этого допустить. Обыкновенная «наташа»*, проститутка, каких в Стамбуле навалом, москвичка украинского происхождения, принятая из жалости в дом, никакой радости девочке не доставит. Наоборот, Ота станет стыдиться, переживать. А потом придёт страх, что об её тайне узнает любимый человек.

А так она будет считаться законной дочерью Падчаха от второй жены. И брат Алхаст впоследствии будет о ней заботиться, как о родной сестре. Да, она действительно сестра Алхасту, только троюродная, да ещё внебрачная. Кроме того, нечистой крови…

Я буду рыдать в ночи, стонать, как вот сейчас. Если станет совсем невмоготу, напьюсь. Кольнусь даже — наркоты в Москве много. А потом умру, и меня отвезут на Николо-Архангельское кладбище, где теперь покоится вся моя семья. Я сегодня видела фотографии среди цветов и венков. Но перед тем как уйти из этой жизни, я должна обеспечить богатую, спокойную жизнь моему ребёнку.

Я не могу больше ни в чём себя упрекнуть. Больше жизни любя Октябрину, я понимаю, что в Турции ей будет гораздо лучше. Я согласна ради этого расстаться с ребёнком навсегда. Так было уже, когда я «погружалась» в банду, оставив дома четырёхмесячную дочь. Иначе задание было не выполнить, и бандитов не взять.

Теперь же мне будет гораздо легче справиться со своими чувствами. Ведь не каким-то посторонним людям я оказываю услугу, а самому родному, бесценному существу. Дочка ни в коем случае не должна отвечать за мои грехи, страдать вместе со мной…

— Слышь, «солома»* не нужна? — шёпотом спросил у меня парень в грязной джинсовой куртке. — Товар кончается, дёшево отдам…

Патлы у него сальные, глаза безумные, изо рта воняет. В таком виде непозволительно торговать даже наркотиками. Я отрицательно помотала головой, отвернулась и еле сдержала рвоту.

— Тогда эфедрин могу устроить. — Парень решил, что «солому» не употребляю, и предложил более благородный вариант. — А метадон? Слушай, у меня триметил-фентанил есть…

Парень навалился на меня, пытаясь толкнуть за ларёк.

Но я нагнулась, нырнула ему под руку и прошипела:

— Ничего не надо, сваливай! Ошибочка вышла…

— Надо тебе, надо! — гаденько улыбнулся сбытчик, жирно сплюнул на асфальт и затерялся в толпе.

А я проглотила слёзы и подумала, что кокаин сейчас не помешал бы. Но нельзя поддаваться минутной слабости, особенно находясь при исполнении. Ведь так оно и есть — не сейчас нужно ехать на улицу имени 800-летия Москвы. Там живёт бабушка Наталии Логиневской, которую сразу после Нового года нашли убитой в Измайловском парке.

По делу маньяков я работаю с сегодняшнего дня. Первая неделя после приезда у меня была занята уже привычными скорбными хлопотами. Тупо глядя на «форд» «скорой помощи», приехавший со стороны Рязанского проспекта, я вспоминала свежую Липкину могилу. На ней, в лентах и бутонах роз, стоял большой цветной портрет. Под ним — дощечка с датами жизни. Потом её заменит красивая каменная плита.

Теперь мне всё равно, маньяков ловить или ещё кого. Дальше кладбища не попаду. Андрей — молодец, понимает моё состояние. Он сразу объяснил суть дела, которым сейчас занимается. И предложил присоединиться к группе агентства, работающей по маньякам. Сказал, что их, предположительно, двое. Может быть, и больше. По крайней мере, уж точно не один.

Я никогда не согласилась бы на такое, останься Ота со мной. Но, раз теперь за дочку отвечает Падчах, я буду работать на агентство Озирского, как делала это раньше. Больше-то мне всё равно заняться нечем. На Звенигородке, в жуткой пустой квартире, меня никто не ждёт. И поэтому я согласна ночевать хоть на чердаке, хоть в подвале. Лишь бы не видеть тот дом, где ещё три года назад жила шумная дружная семья, хоть и потерявшая кормильца…

Когда нам было тяжело, не хватало денег, опускались руки, мама всегда говорила: «Семейное счастье даром не даётся. Но, раз детишек много, ты никогда одна не останешься. Всегда будет, кому помочь. Вырастут Липка с хлопцами, у всех будут семьи, дети. Сколько родных людей! Будете собираться за столом по праздникам. Да и в беде не так тяжело покажется…»

Мама утешала себя в первую очередь. Её ведь часто называли сумасшедшей, потому что родила четверых. Говорила, что один или два прута переломить куда легче, чем шесть или двенадцать. Вместе и на холоде теплее, и в голоде сытнее. Но не сбылось, не получилось большой семьи с оравой внуков для мамы. Никогда не вырастут братья, не женятся. И мы с Липкой не смогли уберечь своих малышей.

Я навеки рассталась с Отонькой, потому что не могла поступить по-другому. А Липкиного сына украли из квартиры в ночь убийства. По горячим следам его не сумели найти, несмотря на все старания Озирского. Это означает только одно — надежда тает с каждым часом, с каждой минутой. А потом исчезнет совсем…

Когда я летела из Стамбула в Москву, всю дорогу ревела, кусала носовой платок. Грызла пальцы, ногтями царапала ладони. Утешала себя только тем, что смогу помочь сестре с племянником, если уж собственная личная жизнь разбита вдребезги.

Но Озирский, встретивший меня в аэропорту, сразу же сообщил страшную весть. Липка зарезана прямо в нашей квартире, пасхальным вечером. Вероятно, это сделал Коля Матвиенко, который ревновал её уже давно. А маленький Андрейка пропал, и найти его пока не удалось.

Лишь после этого он спросил меня, где же Октябрина. Я ведь собиралась приехать с ребёнком. Я попросила шефа подождать, дать мне прийти в себя после страшного известия. И только через неделю, свыкнувшись с мыслью о том, что никогда не увижу Липку, я рассказала свою горестную историю.

Странно, но я не испытываю ненависти к Кольке Матвиенко. Даже удивляюсь этому, но ничего не могу с собой поделать. Колька не мог сделать это в здравом уме. Он был и в детстве куда мягче меня. Я лезла в драки, и Колька разнимал нас с соседскими мальчишками. А потом мазал зелёнкой мои ссадины и уверял, что ничего не расскажет тёте Рине — чтобы не заругала.

Как же ему тяжело пришлось, бедному, если он решился на преступление! Жалостливый, застенчивый, добрый хлопчик… Он не убийца, нет! Колька — лишь орудие, как наш кухонный нож. Сам по себе он не может быть виноватым.

Я подставила солнцу мокрое от слёз лицо. Попыталась представить себе Кольку. Его пёстрые, как птичьи яйца, глаза, пегую чёлку, оттопыренные уши. Прошлым летом мы встретились, и я удивилась, что Колька совсем не изменился. Он остался тем же тощим, вертлявым мальчишкой, с которым мы хоронили кузнечиков в спичечных коробках. И Колька переживал взаправду, даже плакал.

Я уже не говорю о том, что было после кончины их цепного пса Байкала. Тут Колька чуть не бросился в яму за дворнягой. Ещё один день, вернее, вечер всплыл в памяти. Мы с Колькой ехали по шоссе на велосипедах. У меня был «Школьник» без рамы, у него — мальчиковый «Орлёнок». Кругом была степь, вдали высились терриконы. Прямо перед нами заходило красное солнце. И небо было безоблачное, как наше детство.

Липку мы нянчили вместе. По очереди катали её коляску, учили сестрёнку ходить. Справляли её первый день рождения, и несколько дворов гуляло до утра. Колька Липку очень любил. И я до своего приезда в Москву радовалась, что именно он станет моим зятем. Не вышло у нас пожениться, но всё равно станем одной семьёй. И вдруг слышу от Андрея, что главный подозреваемый — заядлый голубятник, юннат, кроткий и трогательный Колька…

Когда в последний раз гостила в Донбассе, ещё в девяностом, Колька показывал своё птичье хозяйство на чердаке. Он махал шестом с привязанным к его концу флажком. От него я и узнала, что в Москве на подоконниках гадят скалистые голуби, а есть ещё много разных пород.

Микола особенно любил турманов: чёрно-пегих, красно-пегих, серых московских. Он за бешеные деньги тогда купил белого русского бородуна. Эту старинную породу вывели ещё в восемнадцатом веке для графа Орлова. На Галину Петровну, Миколкину мать, это не произвело никакого впечатления. Она не выдрала сына лишь потому, что ему уже было пятнадцать лет. Правда, неделю с ним не разговаривала.

Микола наказания не заметил, он помешался на бородуне. Кроме него, никого не видел. Часами мог рассказывать про «божьих птах», как часто называл голубей. Без него я никогда не узнала бы, что есть Бакинские бойные голуби и бухарские барабанщики. Воркование последних, объяснил Колька, напоминает барабанный бой.

Где же теперь все его подопечные — курчавые, чубатые, с мохнатыми ножками? Ненормальная я баба! Человек родную сестру убил, племянника похитил, а я о голубочках его печалюсь…

Но ведь и я не безгрешна. Та Оксанка, что лазала на голубятню по приставной лестнице, не подозревала, что убьёт пятерых. Что пойдёт по заданию руководства на позор и на смерть. И душа её зачерствеет, как хлеб — когда-то горячий и мягкий.

Колька никогда не был особенно ревнивым. Может быть, он скрывал истинные чувства. Гасил пожар страстей? Пытался, глядя на голубей, очиститься душой? Не знаю. Каждого голубя Колька выхаживал, если тот заболевал. Когда любимого «спортивного» сожрал сокол, Колька буквально по земле катался. Я боялась, что он свихнётся.

Все мы за последнее время осатанели, стали жестокими, возбудимыми, нетерпимыми, не умеющими прощать. И жизнь человеческая для нас — тьфу, дешёвка. Если затронуты личные интересы, амбиции, или ущемлено самолюбие — бей!

Колька сделал мне предложение на крыше голубятни. Сказал, что я разделяю его интересы, и потому смеяться не стану. При Липке он про голубей не вспоминал. Наверное, разорился на кормах. Там же много чего нужно покупать — зерно, просо, семечки, горох, кукурузу, ещё что-то. Конечно, на мать он птиц не оставил, когда уехал работать в Москву. Наверное, распродал их по дешёвке или подарил кому-то.

И стоит теперь его голубятня пустая. А вернётся ли Колька в Донбасс? Жив ли он сейчас? Может, потому я так спокойно о нём вспоминаю, что мы с ним оба должны отбывать срок. И не мне его судить. Не мне — это точно.

— Послушай, может, надумала брать товар?

Уже знакомый парень дёрнул меня за рукав. И я испуганно заморгала.

— Тут недалеко, парочку остановок к МКАД проехать. Я с собой всё-то не ношу, только «солому»…

— Сказала уже, кажется!..

Я выдернула руку и вошла к метро, потому что опаздывала. Мало того, что я самовольно поехала на кладбище, потеряла там два часа, так ещё и напилась, как свинья! Не хватало, чтобы меня с этим типом увидели. Ещё подумают, что — его клиентка! Если не повезёт, но и арестовать могут. Оно мне надо?

Лишь бы в метро не заметили, что я с бодуна. Мне отсюда с Бескудниково пилить и пилить. Ладно, Андрею всё можно объяснить, он поймёт. Как тут не напиться? Да и бабушка Логиневской скорее поверит, что я — подружка Наташи. Никто другой пьяным к ней не придёт…

Я чуть не налетела на книжный лоток, потом — на стенд с газетами. И поняла, что дошла до кондиции. Свою роль, впрочем, я помнила прекрасно. Лишь бы только эта бабушка оказалась дома.

Рассекая толпу, я направилась к входу в метро. Между прочим, вспомнила, что в сумке у меня лежит школьная тетрадка — Липкин дневник. Бедной девчонке не с кем было поделиться наболевшим. Ребёнок грудной, мужикам всё время некогда. А сестра застряла в Турции, плюнула на неё. И семью не сохранила, дура, и Липку не сберегла…

Странно, но я не удивлялась тому обстоятельству, что снова еду в московском метро. Год, даже больше, прожила в Турции — в Стамбуле и на морском побережье. Если требовалось куда-то ехать, звала шофёра с «мерседесом». Та жизнь словно приснилась, и я не ощущала сердечной боли при мысли о роскошном доме, не сожалела об утраченных возможностях. Я так и не приучилась командовать слугами, услаждать себя восточной негой.

Турция словно привиделась и растаяла с первыми лучами весеннего солнца. Если бы не нелепый разрыв с мужем и не разлука с дочерью, я была бы совершенно спокойна. Первое потрясение после гибели Липки прошло. Теперь я ощущала только светлую, тихую печаль. Брела по платформе навстречу выходящему из депо метропоезду, будто на заклание — обречённо, покорно, не пытаясь возмущаться или противиться.

Нам с Андреем есть, о чём поговорить на досуге. Он ведь тоже потерял жену и детей. Глядя на рекламу часового магазина «Рубин ЮСМА», висевшую в вагоне, я вспоминала, сколько этот человек сделал для нас. И покойная Франсуаза — тоже. За что тёща так обозлилась на Озирского? Запретила видеться с детьми, посещать могилу жены на острове… Наверное, всегда была недовольна, что он из России. А тут ещё такое произошло с единственной дочерью! Но причём здесь Андрей? Этот камень мог упасть и на него самого, и на кого угодно…

Шеф посоветовал мне спасаться работой. Сказал, что только она одна сможет если не полностью залечить душевные раны, то хоть немного приглушить боль. Теперь я одна, и Андрей один. В третий раз он лишился жены. И клянётся, что никогда больше ни с кем не распишется. Может, нам с ним сойтись? Пока об этом нет и речи. Но кто знает, что будет потом? Ведь нужна же ему женщина — молодой мужик, темпераментный.

— Мне больше и делать нечего, кроме как маньяков ловить. Хуже не будет, — согласилась я. — Ставь задачу.

— Вот и мне ничего другого не остаётся, — подтвердил Озирский. — Спасибо тебе, Ксюха! — Он пожал мою руку и сел обратно в кресло. — А теперь слушай…

Я собиралась в метро читать Липкин дневник, но сидела неподвижно, смотрела на рекламу часов. Думала, куда мог подеваться Колька Матвиенко. Ничуть не удивилась бы, узнав о его самоубийстве. Вряд ли он сможет спокойно жить, когда придёт в себя и поймёт, что натворил.

Но на убийство Андрейки Колька ни за что не решится. Значит, оставит ребёнка в людном месте, чтобы его вернули домой. Зачем унёс Андрейку из дома? Наверное, не понимал, что делает. Или боялся, что соседи услышат плач, захотят узнать, что творится в квартире? Лучше всего на этот вопрос ответил бы сам Николай. Так найди его теперь! Возможно, и в живых-то нет горе-убийцы…

Озирский просматривает все сводки о младенцах, найденных в Москве после четырнадцатого апреля. Несколько раз даже выезжал в больницы, в отделы милиции, когда обнаруживался мальчик примерно восьми-девяти месяцев. Озирский не ленился и лично осматривал каждого. Даже мотался в Тулу, в Рязань, Владимир, Калугу и Смоленск. Сегодня утром он уехал в Ярославль. Напоследок оставил Тверь, хоть там давно уже не находили подброшенных детей такого возраста. В основном были мёртвые, новорождённые.

Вчера Андрей вернулся из Питера, где посещал приют «Маленькая мама». Туда тоже подкинули младенца мужского пола. Там проживают такие же мамаши, как Липка. Надо было её туда поместить. За этими девчонками глаз да глаз нужен, раз сподобились так рано родить…

В московский офис агентства Озирского то и дело приходили нищие, которые якобы видели Миколу с Андрейкой. Их грязные, шумные отпрыски бегали по кабинетам. Шеф, только что приехавший на джипе из Смоленска, одновременно брился, пил кофе и выслушивал доклады. Швейцарские паласы после их ухода приходилось пылесосить с шампунем.

Одна из попрошаек сказала, что запомнила бедно одетого парня с ребёнком на руках. Младенец был в богатом конверте, на подстёжке. Парень плакал, никого не стесняясь, вытирал глаза кулаком. Было это вечером, уже после восьми. Точно она не помнит, потому что часов не было. По фотографии уверенно опознала Миколу Матвиенко, а также Андрейку. Было это на Курской-радиальной.

Выслушав тётку, Озирский сунул ей пятьдесят тысяч одной бумажкой и выпроводил вон. Судя по тому, что Миколу потом видели у Трёх вокзалов, с Курской он не уехал. Ветеран Чернобыля, который давным-давно искал справедливости в Москве и жил на вокзалах, видел Миколу с Андрейкой на Ярославском. Там парень якобы жевал гамбургер, записал его колой, а ребёнка поил кефиром. Ничего подозрительно в поведении Миколы никто не заметил. Ребёнок, вроде, хныкал, но с кем не бывает? Все эти показания ветеран Чернобыля перемешал проклятием в адрес чиновников из приёмной Президента.

— У меня есть сведения, что похожий парень покупал на Ленинградском вокзале билет до Твери, — сообщил мне Андрей. — Это было в девять часов вечера. Хитёр бобёр, не ожидал от него такого. Думал, что на Киевский двинет, или на Курский. Так что, скорее всего, нужно проверять все станции по этой ветке…

Я уже пересела на линию, ведущую к конечной станции «Алтуфьево». Поезд сейчас только что отошёл от «Петровско-Разумовской». Водка сделала своё дело, и я почти спала, развалившись на сидении. Толстый дядька рядом со мной пытался уменьшить свои объёмы, не желая препираться с пьяной девицей.

Ярославское направление проверили, и никого не нашли. Теперь осталось прошерстить Санкт-Петербургское. При подъезде к станции «Владыкино» я окончательно разомлела, и мне приснились волны Чёрного моря. Они были мутные, как зелёные щи, с гребешками и стебельками тины. Я сидела на берегу, на камне, и плакала.

В тот день Падчах позвал двух мужчин. Я раньше видела их в гостях у мужа. Они приезжали по пятницам. Видимо, это были какие-то его родственники. В их присутствии Падчах трижды произнёс одно слово — «таляк»*. Таким образом, произошёл наш развод. И я сразу же пошла собирать вещи.

Багаж у меня получился внушительный. В аэропорт его везли на двух машинах. Чемоданы до сих пор лежат на таможне. Драгоценности все тоже там. На мне только те, что были в момент отъезда. Руслан объявил мне, что, по Корану, лишь взрослые дети безоговорочно остаются с отцом. Маленьких может взять жена. Но разве я хочу, чтобы Ота потеряла право на весьма неплохие деньги?

— Наследство делится следующим образом, — объяснил бывший муж. — Сыну — долю, подобную доле двух дочерей…

Хоть Алхаст получит вдвое больше, чем две маленькие дочери Падчаха от других жён и моя Октябрина, сумма всё равно будет внушительная. Власть мужа не распространяется на имущество жены. Я вернулась из Турции зажиточной, по московским меркам, дамой. У меня есть даже автомобиль «ауди», но он пока не растаможен.

Но я вынуждена была признаться себе, что и автомобиль, и золото мне ни к чему. Лишь бы Октябрина дремала сейчас у меня на руках, прильнув головкой к плечу! Она — непоседа, лазает везде, хватает любую вещь, пробует на вкус. А уж потом пытается найти её какое-то иное применение.

Платья и украшения не любит. Обожает шорты, джинсы, майки, водолазки. Волосы у Оты чёрные, блестящие, стрижка короткая — почти как у мальчишки. И полный рот зубов. Она любит скалиться. Пугает так — словно хочет укусить. Но самое лучшее в ней — карие глаза с очень длинными ресницами. Уже сейчас дочка умеет смотреть по-разному — и загадочно, и сердито…

Тогда, вечером, мы долго говорили с Озирским в офисе на Каширке. Он спрашивал, почему всё так произошло с Падчахом. Выслушав мою горькую исповедь, шеф заявил, что я зря такой ценой выгораживала его перед генералом Горбовским после покушения на генерала Ронина. Но, если уж так случилось, нельзя было говорить об этом Падчаху.

Тогда, прошлой осенью, Андрей был арестован по обвинению в покушении на милицейского генерала Антона Ронина. Саша Николаев, мой давний друг, от которого я не ожидала подвоха, пригласил меня на Литейный. Генерал Захар Горбовский якобы хотел кое-что уточнить. Я согласилась встретиться с ним, думая, что помогу этим Андрею. Готова была мчаться не то что в Питер, а хоть на край света. И доказывать, что Андрей — не террорист, не киллер, и сам тогда уцелел лишь чудом.

Николаев встретил меня на вокзале. Помню, что шёл проливной дождь. В лужах плавали жёлтые листья. Я помнила, что Озирский говорил мне раньше о Ронине. Да, хотел расправиться с ним, свести счёты за октябрь девяносто третьего. И просил меня помочь ему в этом деликатном деле.

Я отказалась, уехала во Владивосток для «погружения» в банду Никиты Ковьяра. И мне казалось, что всё уже в прошлом. Машина Ронина действительно взорвалась, но мы с Андреем отношения к этому не имели. И уж никогда бы я не подумала, что Николаев попросит меня дать показания против Озирского, нашего общего шефа.

— Мы с Сашей приехали в Главк одиннадцатого октября, — говорила я Андрею. — Я сама его торопила. Думала, что мои показания помогут тебе. А оказалось, что Николаев хотел тебя утопить…

Мы с шефом пили кофе в офисе, на Каширке. Там было пусто — только у дверей дежурил полусонный охранник.

— Я не хотела рассказывать тебе ту историю. И это было легко — мы ведь подолгу не виделись, — пояснила я. — Ты очень расстроился? Ведь разобрались же и освободили. Правда, всё это время я считала, что в таком исходе есть и моя заслуга. Пусть маленькая, но есть.

— Мне Сысоич в лицах передал тот допрос, — сообщил шеф, затягиваясь сигаретой. — Так что я давно всё знал. Конечно, генерал мог о чём-то и умолчать. Только не понимаю, почему ты об этом вспомнила? Я ведь спрашивал о причине развода с Падчахом. Это между собой как-то связано?

— Напрямую, — ответила я. шеф даже вздрогнул.

— Каким образом? — Он сделал свои огромные глаза её больше.

— Захар Сысоевич сомневался в твоих дурных намерениях относительно Ронина. Я это заметила. Он к тебе прекрасно относился. Переживал, всё время тёр сердце. И глаза у него такие несчастные были. Как будто он мысленно просил сказать что-то хорошее о тебе…

— Горбовского той же ночью увезли в госпиталь с обширным инфарктом. И с трудом спасли, — подтвердил Андрей. — Теперь-то всё нормально. Полгода прошло, особых осложнений нет. Сысоич вышел на работу, так что тут всё о’кей. Так почему же допрос послужил причиной вашего развода? Какое отношение к этому делу имел Падчах?

— Никакого. Николаев потребовал, чтобы я поклялась Аллахом…

— В чём? — удивлённо перебил шеф. — Ах, да, ты же приняла ислам.

— В том, что ты не посылал меня убивать Ронина или как-то по-другому ему вредить, — пояснила я. — Это было очень важно, и для Горбовского тоже. Николаев уверял генерала, что ты ему поручал то же самое. Сам понимаешь, что это тогда означало. Для тебя, в первую очередь. Я должна была это всё подтвердить…

— И ты отказалась? — дрогнувшим голосом спросил Андрей.

— Да. Я отказалась под протокол, подписала каждую страницу. Но Николаеву этого показалось мало. Он попросил генерала взять с меня клятву на Священном Писании. В моём случае, на Коране. Но, раз Корана не было, Саша сказал, чтобы я поклялась Аллахом…

— В том, что я не посылал тебя с заданием к Ронину?

— Вот именно.

— И ты поклялась?

— Да. Горбовский очень обрадовался. Николаев стоял, как оплёванный. Я дала ложные показания, совершила преступление. Конечно, это плохо. Но неужели я могла допустить, чтобы тебя надолго посадили? А вдруг расстреляли бы?…

— Ну, это вряд ли, — усомнился шеф. — Правда, умри Ронин, я бы сам пулю в висок пустил. Там ведь ещё двое моих людей погибли, отличные ребята. А за помощь спасибо, Ксюша. Я всегда знал, что могу на тебя положиться.

Андрей выпустил из носа кольца дыма, похлопал меня по плечу. Я поёжилась, как от холода.

— Захар мне об этом не говорил. Но теперь я знаю, как было дело. Сашок сам предстал лжесвидетелем. Он без боя не сдаётся. Я эту черту у него приметил ещё в подпольной секции карате. И, значит, пошёл ва-банк…

— Да, он потребовал, чтобы я поклялась Аллахом. Сказал генералу: «Оксана приняла ислам. Ни один мусульманин не сможет солгать, призвав в свидетели Аллаха». У Захара Сысоича глаза на лоб полезли. Я поняла — если не поклянусь, он ни в чём мне не поверит. По крайней мере, горчинка останется. А, значит, и тебе будет хуже.

— Значит, ты поклялась, — подытожил Озирский. — Это ведь действительно серьёзно, если ты мусульманка. У нас «ей-богу» говорят и врут, а там так нельзя.

— Теперь я хорошо это знаю. Надо, вероятно, объявить об отречении от веры, раз я так согрешила. Впрочем, Падчах может мне это устроить. Но он говорил при расставании только о брачном контракте — что мне отходит, а что у него в доме остаётся. Оказывается, я подмахнула условия, при которых должна отдать Падчаху дочку, если мы расстанемся. Она ведь его родственница. Год назад мне развод казался невозможным. Мы так любили друг друга! Казалось, ничто нас не разлучит…

Кондиционер делал воздух в офисе пресным, без единого запаха. Но всё равно мои глаза щипало — от слёз. И опять вспомнились пенные волны Чёрного моря. Я тогда еле удержалась, чтобы не утопиться.

— Брачный контракт и составляется во избежание недоразумений при разводе, — задумчиво пояснил Андрей. — В таких случаях процессы проходят быстро, легко. Людям ведь и без того тошно. Если условие контракта в отношении Октябрины было соблюдено, мы можем надеяться только на добрую волю Падчаха. Иначе ребёнка не вернуть. Когда страсти улягутся, я попытаюсь найти Эфендиева. Подключу нашего общего друга. Падчах прислушивается к его мнению. Они между собой побратимы. Ты знаешь, что я неоднократно оказывал помощь Мохаммаду. И его отец не может об этом забыть…

— Одно хорошо, что Мохаммад тогда воевал, — призналась я. — А то шлёпнул бы меня и «ах» не сказал. Он — фундаменталист, фанатик, я знаю. И был категорически против брака Руслана со мной. Но с отцом, конечно, не спорил. Говорил только, что сало — любимая еда украинцев. И я до конца жизни буду нечиста…

— Да, с Мохаммадом ты бы так легко не рассталась, — согласился Андрей. — Отступничество от ислама в шариате записано как одно из самых страшных преступлений. А Мохаммад Эфендиев живёт именно по этим правилам. Хорошо, что Руслан Элдарович — всё-таки советский человек, поэтому и отнёсся к тебе достаточно лояльно. Я знаю, какое мощное сопротивление пришлось преодолеть Падчаху, чтобы взять тебя в свой дом. И теперь ему, наверное, очень обидно. Легче было скрыть размолвку, но он предпочёл поступить по-другому. И до сих пор, наверное, ему припоминают эту ошибку. Помнишь, как сказано в Коране? «… Женитесь на всех, кто приятны вам, женщинах — и двух, и трёх, и четырёх», — улыбнулся Андрей. — Слыхала? Я слышал эту фразу именно от Падчаха. Он объяснял, почему берёт тебя в жёны. Ты была приятна ему, и это как минимум. Кроме того, Октябрина оказалась их родственницей. Руслан не мог оставить вас без помощи. Просто привести в дом женщину нельзя — надо оформлять брак. Ваш союз с Падчахом не был временным?

— Нет, хотя и такой вариант мы тоже обсуждали. Всё было, как полагается. Навсегда, без планируемого развода. И мы не были стариками, чтобы заключать временный брак на остаток дней…

Я много раз слышала от мужа такие выражения, употребляемые в шариате. Сразу вспомнила, как мы хорошо жили в Турции, и у меня сел голос.

— Ты считаешь, что Падчах любил меня? И моя ложь — не просто повод для развода?

— По крайней мере, он очень тепло, нежно к тебе относился. И держал бы тебя в своём доме сколь угодно долго. Дочку нелюбимой жены Падчах никогда не приравнял бы в правах к своим детям. Да, кстати, интимный вопрос, — усмехнулся шеф. — Ты не беременна?

— Нет, к сожалению. У нас почему-то не получалось. Но ты знаешь, что со мной перед этим было. Отку в ванне рожала. А потом — публичный дом, бандиты в Братеево. Наверное, они и виноваты. Врачи предупреждали, что я могу остаться бесплодной.

— Скорее всего…

Озирский скрипнул зубами. Должно быть, пожалел, что те мерзавцы так легко отделались.

— Извини, Ксюха, если обидел. Ты и так из-за меня пострадала.

— Ты только себя не казни! — всполошилась я. — Самой надо было думать. И не врать…

— Что сделано, то сделано, — вздохнул Озирский. — Фарш назад не прокрутишь. Разумеется, я у тебя в долгу. Когда увижу Падчаха, расскажу всё — и про сестру твою, и про племянника. И про то, что ты никак не могла дать показания против меня. А у тебя, кроме Отки, теперь никого нет.

— Андрейка найдётся, я чувствую! — Эти слова как будто кто-то сказал за меня.

— Пока он считается пропавшим без вести, — сказал шеф. — А что касается Падчаха… Он действительно свято чтит свою веру. И не напоказ, а в действительности. Тебя же просто к такому не приучили. Вы — разные люди в этом плане. И Падчах всё-таки должен понять твои чувства. Хотя, конечно, я ничего обещать не могу. Ты только знай, что это — не придирки, не поиск предлога для того, чтобы развестись. А ты поступила так по неведению, без злого умысла. Считала, что предать друга страшно. Лучше дать ложную клятву именем Аллаха. А как, собственно, Падчах про это узнал? Неужели опять Сашок донёс?

— Нет, всё было по-другому, — успокоила я шефа.

— Ты сама призналась? — удивился он.

— Да. За неделю до того, как мы должны были летать в Москву, захворала Отонька. Боль в животе, температура, понос. Под конец — с кровью. Она так кричала, что я чуть не сошла с ума. Всё-таки Турция, может всякая болезнь прицепиться. Я не знала, что делать, как её лечить. Лишь бы жива осталась, а о другом я и не мечтала… Сейчас мне собственное поведение кажется диким. А тогда Альбика, старшая жена, приказала мне молиться Аллаху о милости и выздоровлении ребёнка. Я так и сделала, но лучше Отоньке не становилось. У неё уже начались судороги, пошла неукротимая рвота. Когда приехал доктор, она потеряла сознание. Я г8отова была умереть сама, лишь бы спасти ребёнка. Врачи предположили наличие бактериальной дизентерии, а в таком случае возможен любой исход. На виллу приехала целая медицинская бригада. Стали делать уколы, антибиотики. Ещё что-то вводили. Я была, как в страшном сне. Мы с Альбикой стояли рядом на коленях и кланялись, кланялись, не переставая. Потом старшая жена сказала, что я, наверное, чем-то прогневала Аллаха, раз Он глух к моим мольбам…

— Ничего себе! — Никаких других слов шеф не нашёл.

— И я вспомнила. Впервые после того, как побывала тогда у Горбовского. Альбика ушла, а я этого и не заметила. Только прислушивалась, плачет доченька, или уже нет. Андрей, ты себе не представляешь, что я тогда пережила, какие обещания давала!.. Какие сулила жертвы! Потом приехал из Стамбула Руслан. Вызвал меня с женской половины и спросил, каким образом я согрешила. Альбика ему всё рассказала. И добавил, что только мое чистосердечное признание, раскаяние могут спасти малышку.

— И ты призналась?

— А что мне было делать? Какая мать выдержала бы всё это? Я попросила не судить меня строго, и всё рассказала. Добавила и то, что речь шла о твоей свободе и жизни. Хорошо, что мы были одни. Кроме Падчаха, ужасного признания никто не слышал. Руслан сразу же объявил мне о предстоящем разводе. И о том, что Оту оставит у себя в доме. Положенную по брачному контракту долю я получу в любом случае, но отныне между нами всё кончено. Самое главное, как только я призналась Падчаху в своём проступке, и он объявил решение, в саду появилась Альбика. Она крикнула, что девочке лучше. Она перестала плакать и заснула.

— Невероятно! — воскликнул Озирский. — Отка поправилась?

— Она ещё слабенькая, конечно, но опасности для жизни уже нет. Температура упала через несколько часов после того, как я призналась. И больше не поднялась. Всё так и было, Андрей, я не преувеличиваю. Если бы я начала изворачиваться, могла бы доченьку потерять. У неё уже глазки закатывались. Доктор, который вообще ничего не знал, сказал, что это — чудо! Он ожидал другого исхода. Ну, ты понимаешь…

— Может быть, лечение сыграло свою роль? — предположил Озирский.

— Не знаю. Только без признания, без раскаяния было не обойтись. Когда я улетала, прощалась с Отонькой, она уже улыбалась. И я знала — дочка будет жить. Конечно, она быстро уставала, всё время хотела спать. Но это же понятно… И я подумала — пусть она называет матерью Альбику, если я того не достойна. Теперь ей нужно будет долго наблюдаться у доктора.

— Значит, тебе карантин надо выдерживать, — неожиданно сказал Озирский. — Ладно, что Андрейка пропал, а то заразила бы мне его за милую душу! А что касается Отки… Южная страна, экзотически микроорганизмы. Наверное, накормили её чем-то неподходящим. Или вода недостаточно очищена. Впрочем, когда умирает дочь, матери не до подобных размышлений…

Андрей снял пиджак, жилетку, отколол от галстука булавку с зелёным янтарём. Из манжет вытащил такие же запонки, отстегнул часы «Ролекс».

— Иди спать, Оксана. Постели себе сама. Где бельё лежит, ты знаешь. И диванчик там удобный. Мы с тобой обо всём договорились. Попробую увидеться с Падчахом, хотя ничего не гарантирую. Да, ещё! Если будешь на Звенигородке искать Андрейкины «прыгунки», то я их снял и положил в чулан. Сынуля весь в меня — обожает тренажёры. Ладно, иди, спи. Если станет тошно, прими снотворное. У нас завтра тяжёлый день. Потом, помимо маньяков, будем заниматься сбежавшим Матвиенко. Конечно, упустили целые сутки. И он, наверное, успел уйти. До украинской границы не так уж далеко. В России он, конечно, не задержался. А с «незалэжной» его достать — проблема из проблем. Не верю я в то, что с младенцем он расправился. Бросил где-нибудь. Только почему нет никаких известий?…

Я сидела за кофейным столиком, уставленным чашками. Озирский собрал их на поднос, поставил в мойку.

— Да не Божья кара болезнь Октябрины, — сказал он, подставляя чашки под кран. — Не думай об этом. Обыкновенная зараза, от которой никто не застрахован. Не может быть Аллах столь мелочен. Спи.

— Спокойной ночи.

Я почувствовала некоторое облегчение. Но плакать мне хотелось и тогда, и после.

Девятнадцатого апреля день был действительно тяжёлый — пасмурный, свинцово-жаркий, не весенний. Будто бы вне времён года. Другого такого я не припомню. В полдень на Николо-Архангельском кладбище похоронили Липку. Без отпевания, хоть на теле и был обнаружен крест. Озирский вновь приглашал меня заночевать в агентстве, но я отказалась.

На Звенигородке были поминки. В конце я попросила оставить меня одну, пообещав Андрею не делать глупостей. Закрывшись в кладовке, я нашла «прыгунки» — подарок Озирского сыну. И долго ревела, прижав к груди детский тренажёр. Вспоминала, как веселился Андрейка, подскакивая, словно кузнечик, в дверном приёме. И хохотал он до упаду. Племянник крепко спал после таких тренировок, охотно ел. И Липка не знала с малышом никаких забот.

Где ты теперь, птенчик мой? Только отзовись, найдись, и тётя Ксана никому тебя не отдаст. Она вырастит тебя, и Отку тоже. Падчах не может быть таким жестоким. Он благородный, умный человек. И я его бесконечно люблю.

Всю ночь на двадцатое апреля я не спала. А утром стала прибираться в квартире, от которой уже успела отвыкнуть, и за Липкиной тахтой нашла школьную тетрадку. Раскрыла её и узнала, что сестрёнка, оказывается, вела дневник.

— Осторожно, двери закрываются! — ворвался в моё сознание женский голос из динамика. — Следующая станция — «Алтуфьевская»!

Я еле успела выскочить из вагона на станции «Бибирево». Подождала, пока поезд уйдёт на конечную. Потом достала зеркальце и расчёску, поправила волосы. Наверное, зря прихорашивалась. Ведь придётся ещё давиться в транспорте, или идти под жарким солнцем, навстречу ветру. Нет, автобус я ждать не стану, лучше прогуляюсь. Весна, погожий денёк. Да и хмель из мозгов полезно выветрить.

Глазея по сторонам, я тащилась мимо киосков с бельём и колготками. Думала о том, что долго не придётся делать такие покупки. Изделия, привезённые мною из Турции, могут украсить любую выставку-продажу. Сразу после нашей с Падчахом свадьбы я гоняла «мерс» по Стамбулу, останавливая его около дорогих магазинов. «Челноки» туда и носа не совали.

Не забывала я и Липку. При каждом удобном случае снабжала её бельём для сна, после сна, дообеденным и послеобеденным. Подробно объясняла, что и когда нужно надевать, чтобы не попасть впросак.

Сестрёнку положили в гроб в белых чулочках на ажурной резинке, в подвенечном платье, присланном мною из Стамбула совсем для другой церемонии. На ноги надели атласные туфельки. Лицо закрыли белой фатой. Андрей боялся, что такое роскошное захоронение запросто могут разрыть. Ведь на покойнице много жемчуга. И не искусственного, а натурального, розового.

Я только махнула рукой. Теперь уже всё равно. Сестрёнке ничего не нужно, да и мне тоже. В этот печальный, но всё же торжественный день, кокетка Олимпиада должна быть одета дорого и со вкусом. Она так любила наряжаться…

В коленках у меня разлилась противная слабость, и потому я всё-таки решила сесть в автобус. Окраинный полдень плавал в дымке, сквозь которую мягко, вкрадчиво светило солнце. На меня многие смотрели с удивлением. Траурная одежда, вуаль, и тут же много золота.

Через некоторое время отворачивались — принимали его за фальшивое. Это же совсем свихнуться надо, чтобы в настоящем шататься по Москве даже днём. Ограбят у всех на виду, и пикнуть не посмеешь. К тому же, отчётливое амбре перегара не внушало почтения ко мне. Откуда у «синюхи» столько золота?…

Ты всё ещё веришь в любовь,

Фильмами добрыми бредишь,

И всё ещё веришь в любовь,

Веришь…

Я впервые слышала эти песню. Её только что завели в киоске звукозаписи. Пока жила в Турции, пропустила появление многих интересных новинок. А. может, раньше эту песню просто не замечала — слишком много было дел.

Теперь я предоставлена самой себе. Когда не занята по службе, могу весь день валяться перед «видеодвойкой», слушать магнитолу. Надо по киоскам пройтись, купить кассет для досуга. Интересно, я ведь совсем не привычная к праздной жизни. Как себя помню, помогала матери. И до сих пор не задавалась вопросом — верю ли я в любовь?…

Из дома уходишь тайком,

Так же, без спросу, взрослеешь.

И всё ещё веришь в любовь,

Веришь…

Автобус подошёл, но в него набилось столько народу, что я не стала рисковать нарядным костюмом. Но, прежде чем пойти пешком, решила перекурить. До замужества я предпочитала сигареты с ментолом, и сейчас купила такие же.

Пока жила в Турции, даже не думала зажечь сигарету. Там дикие строгости на сей счёт. И мужики придумали своеобразный стриптиз. В Турции увидеть курящую даму практически невозможно, а всё запретное притягивает. В стамбульском ночном клубе «Олимпия» пожилые господа завлекаются тем, что созерцают курящих русских девиц.

Я — калач тёртый, многое повидала. Но такое извращение и для меня оказалось в новинку. Сигарета в женском ротике воспринимается стамбульцами примерно как у нас — секс в общественном месте. Я узнала про такие развлечения от мужа и однажды напросилась с ним в «Олимпию».

Вот уж картина маслом! С девяти вечера до пяти утра девчонки смолят, как проклятые, а турки балдеют, попивая коньяк и шампанское. Получается настоящий «газен-ваген»*. Разрешаются разминка и танцы. Можно даже снять клиента. Но всё-таки главное там — курить.

После посещения «Олимпии» меня около года не тянуло к сигарете. Тогда я поняла, что запреты, как ни странно, делают жизнь интереснее, содержательнее. Жители мусульманского города с древними традициями получают удовольствие на пустом, с нашей точки зрения, месте.

Младшая моя сестрёнка,

Что же ничего не скажешь мне?

Младшая моя сестрёнка,

Жаль тебя мне…

Сестрёнка моя.

Сестрёнка моя младшая,

Сестрёнка моя…

Я курила и плакала. Потом бросила хабарик* в урну и быстро пошла, почти побежала к Алтуфьевскому шоссе. Песня преследовала меня. Я в смятении зажала уши ладонями, и потому сразу не услышала, как сзади сигналит машина. «Фольксваген-пассат» цвета индиго медленно ехал рядом с тротуаром. Наверное, я показалась сумасшедшей сидящему за рулём Лёшке Чугунову.

Да нет, ему-то как раз не показалась. Он сам в чёрном джинсовом костюме. Видимо, к нему Колька Матвиенко и приревновал Липку. Или к Андрею? Теперь уже не узнаешь. Но мы с Чугуновым друг друга поняли. Разом сняли солнцезащитные очки в серебристой оправе. «Она ничего не скажет уже… Никогда… Никому… Жаль тебя, Липка!..»

Чугунов протянул руку, открыл дверцу и высунулся, опираясь на переднее пассажирское сидение. С первого же взгляда мы молчаливо условились не вспоминать про Липку, хоть перестать думать о ней не могли. Несостоявшийся родственник сделал вид, что мы — просто коллеги.

— Подбросить тебя к дому? — Чугунов сделал рукой приглашающий жест.

— Пожалуй.

Я обрадовалась, потому что даже не представляла, сколько времени придётся идти. Усевшись рядом с Чугуновым, я достала из сумочки платок, тщательно вытерла слёзы, расслабилась.

— Тебя шеф послал? — спросила я немного погодя.

— Да. Я тебя тут часа два караулю. Думал, что ты «тачку» другую взяла или как-то проскользнула мимо. Хотел уже связаться с конторой, спросить, как быть дальше. Вдруг вижу — идёшь…

Чугунов вёл машину, наклонив лобастую голову. Кожа на его затылке белела сквозь стерню волос.

— Шеф знает, что ты сейчас не в лучшей форме. Внимание у тебя ослаблено, а дело важное. Я подожду тебя во дворе.

— Если шеф приказал, то жди.

Я была довольна, что не придётся опять спускаться в метро и ехать в Тёплый Стан, где раньше проживала вторая жертва неизвестного отморозка — Ирина Анатольевна Минкова. Её убили ножом на автобусной остановке. Туда почти сразу же подъехали на джипе Озирский с Божком, вызвали милицию. Андрей даже видел, как этот парень удирал, но задержать его не сумел.

Мы проехали железнодорожную платформу «Бескудниково». Отсюда до нужного дома было очень близко. Интересно, почему Андрей сразу не отправил меня на машине, с Чугуновым?

— У меня другое задание было. — Лёшка будто бы прочитал мои мысли. — «Наружкой» занимался около Крестьянской Заставы. Больше людей нет свободных, а я прибыл в офис раньше времени. Шеф рассудил, что для данной операции нужны два человека.

Чугунов, выворачивая руль то вправо, то влево, метался по солнечным дворам, между высоченными коробками домов. Как я поняла, он почти не знал район Бескудниково. Но с ним всё-таки было лучше, чем одной. Понятно, что Озирский меня потерял утром, и теперь давал понять, больше меня самой себе не предоставит. Дело — прежде всего, а эмоции — потом.

Я зачислена в оперативный штат московского филиала агентства, и вольничать мне положено. Лёшка тоже в сыскных делах — новичок. После гибели Липки он ушёл из охраны. Теперь мы попали в одну группу. Я вижу, что парень места себе не находит, чувствует вину передо мной. А в чём, собственно?

Наверное, думает, что невольно дразнил Миколу, и тот сорвался. Надо было порвать с Липкой гораздо раньше. Объяснить ей, что опасно играть с огнём мужской ревности. А теперь что? Снявши голову, по волосам не плачут.

— Я считаю, что лучше работать парой, — сказал Чугунов. — Шеф рассудил верно.

Лёшка остановил «тачку» около громадного дома, окна которого горели от солнечных лучей. Воздух пах весной, нагретым песком, почему-то конфетами. На площадке, неподалёку от гаражей и автомобильной эстакады, визжали дети, качаясь на скрипучих качелях.

— Я не знаю, как всё выйдет. Долго придётся там пробыть, или старушка раскроется сразу. Ты отдохни пока, — сказала я Чугунову.

— Ты изображаешь подругу её внучки? Шеф не успел полностью поставить меня в курс дела, — сообщил Чугунов. — Ему как из Управления позвонили, с Петровки…

— По легенде, я Лена Борцова, которая училась с Наташей в школе. Потом она уехала в Париж, стала там манекенщицей. Такая дама действительно существует. Правда, ей тридцать лет, а мне двадцать. Но бабушка почти совсем слепая. По голосу она Лену не знает, но слышать про такую подружку вполне могла.

— Бабушка Логиневской идёт тебя, или ты завалишься нахаляву? — поинтересовался Алексей.

— Мы договорились о встрече. Нина Георгиевна Шейкина согласилась меня принять. Из дома она не выходит. Инвалид первой группы по зрению.

— Ужас! — вздохнул Чугунов, почёсывая макушку. — Вы на который час договорились?

— Около часу дня. Бабушке спешить некуда, так что конкретное время она не назначила. Другое дело, что сейчас она одна. Но в любой момент может приехать её дочь — тётка Наталии. Она привозит продукты. Боюсь, что тётушка знает Лену Борцову. Так что встречаться нам ни в коем случае нельзя.

— Понял. Тогда беги. — Чугунов откинулся на спинку водительского сидения. — Ни пуха, ни пера!

Странно, что он спал с Липкой. Да и Колька как-то не смотрелся в её постели. Озирский — это да, он любой подойдёт. Но, если уж с Лёшкой у сестры вышло, только за него замуж и идти. Надёжен, как каменный забор, и лицом не урод. Ничего, он быстро найдёт другую.

Видимо, он тоже непроизвольно сравнивает меня с Липкой. Или привычка у Лёхи такая — каждого человека внимательно рассматривать? Понятное дело — охранник.

— К чёрту! — ответила я, выбиваясь из «фольксвагена».

Близость лугов и полей здесь чувствовалась особенно. В лицо душ сильный сладкий ветер. Я достала зеркальце и машинально проверила, в порядке ли мой макияж. Только ведь Нина Георгиевна его всё равно не увидит.

Кусты ещё не распустились окончательно, и Лёшке пришлось загнать машину за гаражи. Я же подошла к стеклянной двери, нашла кнопку с номером нужной квартиры на щитке домофона, уверенно позвонила. Помня о недуге старушки, я повторила попытку связаться с ней четыре раза.

Наконец, раздался голос:

— Да-да, говорите, пожалуйста!

Я уже знала, что Шейкина — дама интеллигентная, воспитанная. Значит, меня не прогонит. Это с одной стороны. А с другой, наоборот, именно в связи с этим возникали трудности. Озирский, конечно, старался всё предусмотреть. Чтобы наверняка сойти за модель, я две последние ночи зубрила специальные термины — кастинг, показ, букер.

Последним словом обозначают человека, который опекает модель, заботится о ней. Букер ведёт переговоры с клиентами, посылает домой приглашение на показы. Если девушка плохо знает город, букер консультирует её. Объясняет, как лучше добраться до места очередной деловой встречи.

Плохо, что я не знаю французского, хотя, по легенде, прибыла из Парижа, а не из Стамбула. Вот про тот городище я бы порассказала всяких историй! Но от меня в данном случае ничего не зависело. Андрей признал своё упущение и пообещал показать мне Париж немного погодя. А пока наспех придумал несколько историй, в которых упоминались названия тамошних улиц и ресторанов. На непродолжительный разговор с Шейкиной мне должно было хватить. Шеф выяснил, что сама Шейкина французского языка тоже не знает.

А, может, она и не будет приставать. Не до Парижа, когда погибла родная внучка — пусть несколько месяцев назад. Когда Шейкина отозвалась, я сильно вздрогнула, и опять вспотела. Надо держать себя в руках, конечно. И не забывать, что я теперь — оперативник.

— Нина Георгиевна, добрый день! — сказала я немного в нос.

Так, с моей точки зрения, должны говорить всё, приехавшие из Франции.

— Мы с вами договорились встретиться сегодня. Я — Елена Борцова…

— Конечно, милая, конечно! — Старушка, кажется, всхлипнула.

Мы, похоже, в одинаковом настроении с ней, и потому столкуемся. Ненавижу непрошибаемых оптимистов, которым наплевать не только на чужое горе, но и на своё собственное.

— Я сейчас открою дверь. Проходите в лифт и поднимайтесь. Найдёте квартиру? От лифта — сразу направо.

— Конечно, найду.

Я потянула дверь за ручку, вошла в подъезд. Вызвала лифт. Пока ждала кабину, старалась войти в образ Лены Борцовой. Но думала почему-то о муже. Почему Руслан был так суров со мной? Неужели мы действительно никогда больше не встретимся? Как он мог забыть всё то, что нас связывало? Разом отринуть меня, вырвать из своего сердца?

У него на родине опять война. Бьют из вертолётов, и пушек. Всё время хоронят людей. Горят дома, исчезают с лица земли города и деревни. Конечно, это влияет на настроение, и не способствует великодушию. Но ведь я всегда осуждала эту войну…

В прошлом августе, когда мы лазали с мужем по меловым утёсам, казалось, что в Чечню пришел мир. Это было в день моего двадцатилетия. Тогда, наверное, муж поступил бы иначе. Но всё вернулось на круги своя, и он, наверное, снова поедет воевать. Теперь ему безразлично, что я тоскую, что думаю о нём почти постоянно, и прошу прощения…

Лифт остановился, двери разошлись передо мной. Я вытерла слёзы и вошла в кабину. Мне хотелось выть по-волчьи, стучать кулаками по стенам. Страшная тоска пронзила сердце. Почудилось, что именно сейчас, а не тогда, несколько дней назад, мы расстались с мужем навсегда. И даже Озирский теперь не сможет вернуть ребёнка. Я должна смириться с неизбежным.

Сжав зубы так, что заныл лоб, и потемнело в глазах, я направилась к нужной квартире. Ступала осторожно, словно по льду. С ужасом думала о том, как сейчас встречусь с Шейкиной. Она поджидала меня на пороге квартиры — высокая, худая, с седыми прямыми волосами под черепаховым гребнем.

Глаза у неё были большие, серые, но с каким-то странным, стеклянным блеском. Не знаю, нарядилась Шейкина к моему приходу, и всегда была такой чопорной и аккуратной. Я засмотрелась на её платье из чёрного, с радужным отливом, бархата. Особенно понравился мне воротник из настоящих брюссельских кружев. Тонкие, сухие ноги хозяйки были обуты в лакированные «лодочки».

Из кухни пахло какой-то сдобой. Потом я съела целых четыре куска «шарлотки» и выпила две чашки чёрного кофе. Нина Георгиевна, при встрече и на прощание, извинялась, что не смогла принять Наташину подружку, как подобает. Но я и тому удивилось, что слабовидящий человек сумел испечь такой классный пирог, да ещё сварить кофе. Кстати. Шейкина разрешала дочери лишь привозить себе продукты. Убирала, стирала и готовила она сама.

— Когда была жива Наташа, мы постоянно с ней воевали. Внучка порывалась ухаживать за мной. Не давала прикоснуться ни к пылесосу, ни к кастрюле. Она ведь специально переехала из центра сюда, чтобы быть рядом со мной…

Хозяйка протянула ко мне руки, ощупала голову, плечи. Я удивилась, потому что её болезнь больше ни в чём не проявлялась. Ходила Шейкина без трости. Вот только двери не закрывала — кроме ванной. И очень просила меня ничего не трогать без её ведома, и садиться только туда, куда он скажет.

Движение у Шейкиной были отточенные, почти автоматические. Она искала для меня тапочки в кладовке, не зажигая там света, но ничего не роняла, не теряла. Я всё-таки не выдержала, бросилась ей помогать.

— Не надо, Леночка, я сама скорее найду! Вот, пожалуйста, переобувайтесь. Это Наташины туфельки, с помпонами. Она не носила их давно. Купила другие в каком-то бутике. А эти забросила. Совсем неплохие, правда?

Шейкина показала, куда мне поставить свои бархатные ботинки. Потом указала на открытую дверь комнаты. Ножка у Наташи оказалась на два размера меньше моей, и пришлось немного примять задники тапочек.

— Проходите, садитесь на диванчик у двери. Нечаянно не закройтесь, иначе я ударюсь лбом, — предупредила хозяйка. — Сейчас привезу сервировочный столик, и мы покофейничаем…

Я устроилась там, где было велено, и стала изучать комнату. Я знала, что хозяйка потеряла зрение, ударившись затылком о лёд на катке — ещё в юности. Тогда ей было пятнадцать лет. Надо было бы помочь ей на кухне, но я не знала, как бабулька прореагирует на это. Она, кажется, страшно переживает из-за своей инвалидности, и не хочет, чтобы ей об этом напоминали. Нужно делать вид, что она ничем от прочих людей не отличается.

Прямо перед диванчиком я увидела портрет Наташи Логиневской в чёрной рамке. Это было дерево, обтянутое шёлком. Большеглазая милая блондинка в жакете из искусственного леопарда смотрела на меня с огромной фотографии насмешливо, по-доброму. Мол, ничтяк, не выдам, хоть и врёшь ты всё моей старушке.

— Наташенька, я это делаю для того, чтобы найти убийцу. И потому — извини, приходится лгать. Моего интереса здесь нет, только твой. Пусть мерзавцы своё получат…

Озирский уже сказал мне, что в перечне преступлений, совершённых маньяками в городе и области, не нашлось больше ни одного эпизода, который бы так напоминал расправу с братом и сестрой Колчановыми. Похоже, что Логиневская погибла от руки тех же самых преступников.

Взгляд Наташи смущал меня всё то время, что пришлось находиться в квартире. Почему-то мне казалось, что обман будет раскрыт. Пока хозяйка не вернулась, я во всех деталях изучила комнату. Квадратов восемнадцать, с лоджией. Окна выходят на юго-восток. Много цветов, в основном — висячие. Как же старушка их поливает? Там же нужно лезть почти на потолок. Наверное, помогает дочь.

А отделывала комнату, как видно, Наташа. В интерьере чувствует недюжинный вкус. Кофейные портьеры, гардины цвета чайной розы, оранжевые, в «трещинах», обои. Карнизы — немецкие, в стиле «модерн». Двери и люстра — испанские. Стол-книжка, шесть стульев, югославская стенка «Спектр». Палас — в тон обоям, но потемнее.

Мягкий уголок, где я сижу, тоже со столиком. А спальных мест нет. Наверное, бабушка ночует в маленькой комнате. Много хрусталя и старинной посуды. А телевизора нет. Впрочем, зачем он Шейкиной? А вот музыкальный центр имеется, причём весьма неплохой. И при нём — обширная фонотека.

Андрей говорил, что раньше их слабовидящим и слепым раздавали бесплатно, а теперь всё за деньги. Такие кассеты им заменяют книги. Их можно брать в библиотеках Общества. Называются кассеты «говорящими книгами». Дикторы специально зачитывают и классику, и периодику. Ага, вот и карты вижу — полиэтиленовые, с брайлевскими рисунками в углах.

К Шейкиной, конечно, и в гости ходят товарищи по несчастью. Они всегда держатся друг за друга. Кстати, книги, которые на полках за стеклом стоят, тоже с выпуклым шрифтом. Другие Нине Георгиевне не нужны. Разве только если от внучки остались…

— Вот и я! — сказала хозяйка, безошибочно подвозя ко мне сервировочный столик. — Помогите мне, Леночка, переставить посуду. Вот, заставила вас ждать, да ещё эксплуатирую. Я слышала о вас от Наташи, но тогда мы жили врозь. Вы из Марьиной Рощи, правда ведь? А я там редко бывала, сами понимаете…

— Да, мои родители и сейчас там живут. Я пять лет назад уехала в Париж, когда вышла замуж. Наташа часто вспоминала о вас, Нина Георгиевна. Очень беспокоилась…

Кофе оказался некрепким, но вкусным, «шарлотка» буквально таяла во рту. Я подумала, что была бы счастлива иметь такую бабушку.

— Вот потому я и решила зайти к вам, проведать…

— Жаль, что я не могу видеть ваше лицо, Леночка, — взволнованно сказала Шейкина.

Я покраснела, как рак. Ужасно — я же не Лена Борцова! Морочу голову больному человеку, оскорбляю память внучки. Но не своей корысти ради я так поступаю, а хочу наказать преступников, убийц. Это называется — интересы дела.

— Вы ведь потерялись года полтора-два назад? — продолжала Шейкина. — Наташа говорила, что письма к ней возвращаются, а по телефону отвечают чужие люди. Возможно, потом положение поправилось. Я не в курсе. Да и внучке стало не до того… Вы простите, Леночка, что я такое говорю, — спохватилась Нина Георгиевна. — Но у Наташи распалась семья. Муж, Станислав, уехал за границу. Не знаю, какая муха его укусила, — развела руками Шейкина. — Тогда Наташа стала постоянно жить здесь. Она могла и не поставить вас в известность, скрыть. Очень переживала из-за этого. Но вы же сумели найти друг друга перед тем, как Наташенька погибла?

Нина Георгиевна, к счастью, не могла видеть моей смущённой физиономии. Значит, у Наталии был муж, о котором Андрей ничего не знал. А я-то должна была знать. Ну, ничего, вылезем. Надо отвечать просто, понятно, убедительно.

— Я думала, что мы встретимся сейчас. Мне тоже нечем похвастаться на личном фронте. Побед нет, одни поражения. С мужем расстались через год после того, как приехала в Париж.

Глоток кофе вернул мне уверенность, и я продолжала озвучивать заготовку шефа. Шейкина внимательно слушала, поглаживая меня по руке. Мысль о том, что в любой момент сюда могут приехать родственники хозяйки и вывести самозванку на чистую воду, заставляла торопиться. Ведь у Лены Борцовой вполне могло быть мало времени, и ничего в этом подозрительного нет.

— Я не хотела, чтобы меня жалели. Понимаете? — Шейкина кивнула. — И потому я даже Наташу в известность не ставила. Думала, что Клод вернётся. Одумается, послушает родственников. Они — католики. И были против развода. Нет, всё пошло прахом. Передо мной встала необходимость зарабатывать деньги. А что я могла, не зная языка? Спасло только то, что бабушка мужа пристроила меня в манекенщицы. Пожилые люди, как правило, отрицательно относятся к конкурсам красоты. А мадам Элеонор буквально жила ими…

— Знаю, знаю, слышала! — сказала Шейкина.

— Во время подготовки к одному из конкурсов на меня обратил внимание представитель известного агентства, пригласил на работу. Конечно, не обошлось без протекции матери моего свёкра. Я ведь молодо выгляжу, и потому с внешним видом проблем не возникло. Мне было двадцать три, а давали восемнадцать, или даже меньше. Мои данные подошли под формулу топ-модели. Я ведь ещё в России пыталась пробиться на подиум. Там и познакомилась с фотографом Клодом Валери. Он говорил мне, что сразу влюбился. Как оказалось, врал. Обвинил меня в связи с другим фотографом, и бросил. Мне пришлось сменить несколько квартир, поэтому Наташа и не могла меня найти. Не могла же я признаться, что живу в одной комнате с филиппинской и китаянкой! Пусть я останусь для московских друзей успешной, красивой, предприимчивой! Даже Наташа не должна была знать правду. Сейчас-то я преуспеваю. Снимаю однокомнатную квартиру в Париже. Но вспомнить страшно, чего мне это стоило! Я так хотела пригласить Наташу в гости! Теперь мне это не стыдно. Я добилась того, о чём другие могут только мечтать…

Сейчас бы не кофе глотнуть, а воды со льдом! Пот ручьями тёк по моему лицу. От макияжа, наверное, остались одни воспоминания. Костюм промок насквозь. Надо будет по дороге в Тёплый Стан купить в ларьке прохладительного, иначе я просто не выдержу. Шейкина заслушалась — видимо, я говорила правдиво, убедительно. «Шарлотка» притягивала мои взоры, но не хотелось терять темп.

— Показать Наташе общую спальню, тесную кухню, куда набиваются бабы, будто в московской коммуналке! Это я не могла сделать и под дулом пистолета. Признаюсь, что скрывалась, подолгу не писала. Отделывалась общими фразами. Если бы знать, что случиться с Наташкой, наплевала бы на всё. Хоть бы увиделись напоследок… а я всё работала, как каторжная. Учила два языка — английский и французский. Поначалу совсем не ориентировалась в Париже. Фотографы, дизайнеры, визажисты… Господи, я по ночам кричу, вспоминая, на что пришлось соглашаться! Когда с тебя рисуют силуэты для журнала, нужно подолгу стоять неподвижно, как статуя. И каждый день едва не протягивать ноги…

Мне уже казалось, что я действительно работала в Париже, и на самом деле терпела все эти муки. Шейкина взяла мою руку, зачем-то поднесла к губам, стала дышать на пальцы. И только тут я почувствовала, что они холодны, как лёд. А ведь на дворе было жарко почти по-летнему.

— Год спустя со мной стали работать известные модельеры. Я научилась прекрасно передавать настроение, чувствовать одежду. Много ездила с показами по разным странам. И опять Наташа напрасно меня искала… Как же всё это случилось, Нина Георгиевна?… вы ведь должны знать!

Я подняла глаза на портрет Логиневской. По стеклу скакали солнечные зайчики. И вдруг, вместо её лица, увидела лицо Липки. Горло у меня перехватило, я застонала. А потом разрыдалась, ничего уже не стесняясь. Очень хотелось снять тяжесть с души, хоть немного приглушить жгучее горе.

Я действительно потеряла много времени за границей. И Липке была нужна куда больше, чем Падчаху. Он ведь расстался со мной так легко! И потом, конечно, ни о чём не пожалел. А вот сестру я потеряла. Теперь нет их обоих… Нет их обоих! Мне опять почудилось, что с Русланом произошло несчастье. Но я старалась забыть о бывшем муже, чтобы не проговориться ненароком.

— Вот так бегаешь за деньгами, за славой. Что-то кому-то хочешь доказать. Отомстить врагам, добиться успеха… Какие глупости! А где-то далеко тебя ждёт близкий человек, которому так мало осталось жить!

Я говорила громко, то и дело, давясь слезами. И заметила, что Шейкина тоже плачет — только тихо, как бы про себя. Но её слёзы лились прямо за кружевной воротник, блестели в многочисленных морщинах. И я видела их.

— Приползаешь с показов, и засыпаешь сразу, чуть ли не стоя. Время остаётся только на чашку чаю и душ. Но если бы знать! Кастинги, просмотры, съёмки для каталогов. Обеды, ужины, когда лишнего кусочка в рот взять нельзя — сразу поправишься. И вот выбираешь время, летишь в Россию, как на крыльях, такая счастливая. Думаешь, вот, сейчас мы встретимся с подругой! И узнаёшь, что этого никогда не будет…

Я вспомнила зал аэропорта, усталую толпу, встречающую пассажиров стамбульского рейса. Озирский ждал меня с букетом белых роз в руках. Липке в гроб он положил шестнадцать штук точно таких же цветов, только россыпью. Я заплакала в голос. Мы с Ниной Шейкиной сидели, обнявшись. Так не сыграешь, какой бы талантливой актрисой ты ни была. Надо самой пережить ту минуту, когда узнаёшь страшную весть от красивого мужчины в чёрном, с белыми розами в руках…

В комнате стало очень душно. Кроме того, в моём организме перемешалась водка с кофе. Захотелось раздеться догола. Не было сил терпеть этот изнуряющий жар. Хозяйка все равно ничего не видит. Но я только всхлипывала. И, наконец, Шейкина заговорила.

— Леночка, родная! Зачем вы так убиваетесь? Вы же совершенно не виноваты… Откуда было знать? Вы де не гадалка, чтобы предсказывать столь неожиданные повороты в судьбе…

Нина Георгиевна достала кружевной маленький платочек, вытерла пожухлые щёки.

— Вы жили так, как хотели. Пусть и в Париже… А что, будучи в Москве, вы могли как-то помешать убийцам?

Шейкина придвинулась ко мне ближе. Мне хотелось крепко обнять её за плечи. Я чувствовала — именно сейчас она скажет что-то очень важное, сокровенное. Ведь именно ради этого я и пришла к ней в гости. Кажется, мне удалось пробиться к душе Нины Георгиевны. Ценой непритворной истерики я доказала ей, что горюю по-настоящему, не напоказ.

— С Божьим промыслом не поспоришь. Можно только потом не спать ночами. Я тоже не смогла отвести беду, хоть и была рядом… Кроме того, я солгала следователю, — неожиданно призналась Шейкина. — Ко мне приезжали и из района, и с самой Петровки. Вернее, я умолчала об одном обстоятельстве. И только потом поняла, что нельзя идти на поводу у чужих людей, которые ещё неизвестно какую роль сыграли в Наташиной судьбе.

Шейкина тяжело, часто дышала, в упор смотрела на меня. Широкие её зрачки уже не пугали. Я только думала о том, что сейчас ни в коем случае не должен зазвонить телефон. Ужасно, если явится кто-то в гости к хозяйке. Конечно, ничего страшного я не совершаю. Тюрьма мне не грозит. Но план Озирского будет сорван, и вот этого я допустить не могу.

— Я долго вспоминала, думала, анализировала, обобщала, — продолжала Нина Георгиевна. Голос её был твёрдый, словно она уже приняла решение. — И пришла к выводу, что неспроста эта женщина так просила меня не упоминать её имени в присутствии следователя. Будь она невиновна, вела бы себя иначе. Ну, поговорили бы, разобрались… Почему её голосе звучал панический страх? Страх именно за себя, а не из-за случившегося с Наташей…

Шейкина молчала всего минуту, а я за это время едва не лопнула от нетерпения. Рыба заглотнула наживку, но в любой момент могла сорваться с крючка. Значит, бабушка погибшей сказала в милиции не всё, что знала. Озирский тысячу раз прав. Несмотря на то, что потеряла любимую внучку, Шейкина пожалела ещё кого-то, скрыла от следствия важные факты.

И пусть она казнится сейчас, всё равно не идёт к следователю, не звонит ему, не просит принять и выслушать. Да неужели меня кто-нибудь смог бы уломать в такой ситуации?! Как можно пожалеть женщину, причастную к смерти внучки? Она действительно причастна, иначе не просила бы не упоминать её имя. Ну и бабушка! Где же твоя любовь? Чего рыдать без толку, ночами не спать? Расскажи всё, без утайки, и станет легче. Наталию не вернёшь, так хоть убийцы своё получат.

— Вы так горюете по внученьке моей, Леночка, так страдаете… Я уж покаюсь. Не могу больше носить в себе этот грех. И ваше право — сообщать кому-то или нет. Я дала той женщине слово, и не могу его нарушить. Что не скажу следователю лично… А передать через вас можно. Это не совсем то, верно ведь?

Нина Георгиевна заискивающе улыбнулась. Она почувствовала, что моё отношение испортилось, и сильно. Развела тут турусы на колёсах! Клятвы какие-то, честные слова… Внучка лежит в земле уже три месяца из-за этой бабы! Я даже примерно догадываюсь, из-за какой.

Руська Величко сумел разговорить единственного свидетеля, который был в тот вечер у пруда. И видел, как парень с женщиной топили тела замученных детей. Вот о той особе, наверное, и идёт речь. И о её родственнике — скорее всего, сыне.

— Я знаю, что вы презираете меня, Леночка. Чувствую.

— Важно, как вы сами относитесь к своему поступку, — резко ответила я.

— В тот момент, когда Надежда Вадимовна просила меня о единственном одолжении, я плохо понимала, что происходит вокруг. Как все слабовидящие, я тонко чувствую интонации голоса, потому что не имею возможности читать по глазам, по мимике. Но это — в нормальном состоянии. Но тогда голос Надежды Вадимовны доносился до меня, как сквозь вату. Мне хотелось поскорее закончить этот разговор…

Нина Георгиевна совсем поникла головой. Пришлось погладить её по руке, успокоить.

— Тогда её доводы показались мне убедительными. Но уже три месяца меня не покидает мысль — почему она так просила не бросать тень на свою семью? Мол, разволнуются больные родители. У матери почки никудышние, она в последней стадии. А отец совсем слепой после инсульта…

— Надежда Вадимовна — это кто? Я от Наташи про неё не слышала.

Мне пришлось до крови прокусить губу от ужаса — а вдруг не скажет? Заупрямится? Раздумает каяться? Старушки капризные, от них всего жди.

— Вы и не могли про неё слышать. — Шейкина наощупь переставляла посуду на сервировочный столик. — Наташа познакомилась с ней в брачном агентстве, когда хотела попытать счастья. В который уже раз… Она часто просматривала газеты, звонила свахам. Тем, кто обещал устроить знакомство с иностранцами. Вы же знаете, что Наташа знала английский, испанский, даже венгерский. Она была прекрасным переводчиком. Часто упоминала вас, Леночка. Не знала, что ваша личная жизнь не сложилась. Говорила, что рада за вас. Что вам удалось выбраться из этой ямы, в которой она оказалась после развода с мужем. А Надя Белова никогда не была замужем. В молодости она пережила трагическую любовь, но вспоминать о ней не любила. Сейчас живёт с родителями-инвалидами в Новогиреево. По-моему, на улице Сталеваров…

Я чуть не упала в обморок. Мой шеф — гений! Он ведь сразу предположил, что убийцы Колчановых должны иметь квартиру неподалёку от того водоёма, где потом пытались утопить трупы. Девочка Ксюша была задушена женскими руками. Точно так же, как и Наташа Логиневская. Почерк один. Озирский проверил это, поговорил с экспертами, и убедился окончательно.

Прижизненные следы издевательств — кровоподтёки, сигаретные ожоги, изнасилование, наконец — всё говорило о серии. Теперь я знаю одно имя — Надежда Вадимовна Белова. И то, что она проживает на улице Сталеваров, в Новогиреево. Замужем не была, пережила трагическую любовь. Сын, получается, внебрачный. Так бывает в жизни.

— Нина Георгиевна, а у этой Надежды нет детей? — как можно более безразлично спросила я.

— Нет. Она обожает двоих племянников — Антона и Мишу. Это — дети старшего брата. Получилось так, что он давно оставил семью. Живёт с другой женщиной. Мать мальчиков рано умерла от рака. Дети воспитывались Надей и её родителями. Отец парнями не интересовался. Только однажды подарил им компьютер. И всё, долг выполнил. Надин папа сделал карьеру в оборонке. Был начальником отдела в одном из секретных институтов. Сейчас, конечно, он уже на пенсии. После инсульта потерял зрение…

Шейкина явно чувствовала своему товарищу по несчастью.

— Наташа говорила, что Белов здорово нагрел руки на приватизации своего института. Даже дом за городом начал строить. Но перенервничал сильно, и свалился. Он же не вор, приличный человек. Просто не хотел отстать от других. Теперь передвигается только с посторонней помощью. Мне-то легче. Я давно привыкла так жить…

Нина Георгиевна сидела, повернув лицо к окну. Но не видела ни голубого неба, ни птиц, ни единственного облачка, похожего на клок ваты. Солнце уже не светило в комнату, но я всё равно задыхалась. Надо попросить разрешения открыть форточку. Но такие худенькие старушки, как правило, боятся сквозняков.

— Надин отец тянул всю семью. Когда он вышел из строя, им стало туго. Если такое случается в возрасте за шестьдесят, уже не приспособиться. Впрочем, гипертоники, дошедшие до этой стадии, долго не живут. У Веры Васильевны, Надиной матери, тяжелейший нефрит. Она встаёт только в туалет, а так всё время лежит. И тоже почти ничего не видит. Давление бывает такое, что манометр зашкаливает. Она ужасно выглядит. Исхудала, и кожа повисла складками на лице, на всём теле. А ведь раньше полная женщина была, цветущая. Наташа говорила — кошмарное зрелище. Я-то с ними не знакома. Знаю всё по рассказам внучки. Поэтому и пожалела Надежду. Вы поймите меня, Леночка. Жестоко добавлять им лишние неприятности. Тем более что Надя уж никак не могла быть причастной к убийству. Приличнейший человек, учительница биологии. А что немного нервная — так кто сейчас спокойный? Может не к месту засмеяться, без причины накричать — и только. Наде в этом году будет сорок. Она решила наконец-то обзавестись семьёй. Племянники выросли. Родители, чего греха таить, одной ногой в могиле. Куда же ей деваться? Не знаю, как у неё сейчас дела, но на Новый год Надя была в тяжелейшей депрессии…

Шейкина явно соскучилась по гостям, по болтовне за чашечкой кофе. И сейчас воспользовалась шансом посплетничать, выплеснуть наболевшее. Я слушала жадно, включив ещё и диктофон. А сама ёрзала, то и дело прислушиваясь. Мне казалось, что сюда кто-то обязательно заглянет. Скрестила два пальца «на удачу», как делала в детстве.

— Не нашла она жениха? — усмехнулась я, взяв ещё кусочек «шарлотки».

— Надюше не везло, — покачала головой Шейкина. — Она, мягко говоря, не красавица. Веснушки не сходят даже зимой. Они все такие — в Веру Васильевну…

Я опять подскочила — ого! И веснушки у неё есть… Чтобы стало немного полегче, я сняла свой пиджак и скинула домашние тапочки.

— Надули Надежду Вадимовну, что ли?

— Надули не её, а Наташу, — призналась Шейкина. — Внучка поехала в «Айастан» с армянином, поужинала за его счёт. Осталась на ночь, потому что боялась его потерять. Надела все украшения, норковую шубу. С собой имела сумму в валюте. Очнулась утром в больнице. Тогда Наташу еле откачали. Жених что-то капнул в шампанское. Я умоляла прекратить эти поиски, но Наташа упрямилась. «Если Ленка сделала сама себя, то я сделаю! А без состоятельного мужа нечего и пытаться построить карьеру. Ничего, бабуль, наживём!» Так она мне ответила и принялась за старое. Я не могла запретить взрослой женщине делать то, что она хотела. Леночка, вы не спешите? А то я вас заговорила…

— Нет, что вы! Мне очень интересно узнать… То есть я испытываю в этом душевную потребность. Продолжайте, пожалуйста…

— Жаль, очень жаль, что мы не встретились раньше! У нас вышел бы прекрасный контакт. Может быть, мы вместе и повлияли бы на Наташу. Ведь я чувствовала, что эта затея плохо кончится. Но надеялась на благоразумие Надюши Беловой. Она ведь на десять лет старше внучки, лучше разбирается в людях. Семнадцать лет на педагогической работе, превосходный специалист. Ни единого нарекания за всё время… После истории с армянином Наташа перебрала шестьдесят претендентов. Надя — тоже около того. Как сложно сейчас найти мужа! — удивилась Нина Георгиевна. — У нас таких проблем не было. Знакомились в театрах, на танцах, на катке, в библиотеке. В Парке Горького, наконец. И очень быстро играли студенческие свадьбы. Мне Юра сделал предложение на третий день, представляете? А ведь я уже была инвалидом…

Шейкина катала столик туда-сюда, сомневаясь, стоит ли так откровенничать с незнакомой женщиной. Я очень боялась, что первый порыв пройдёт, и больше ничего не удастся из неё вытащить.

— И всё-таки я родила мужу двух прекрасных детей! Витю, Наташиного отца, и дочку Мариночку. Сейчас жду её в гости. Там тоже две внучки — Эльвира и Регина. Маришка любит вычурные имена. Но с Наташей у нас была особая близость. Мы дружили, несмотря на разницу в возрасте. Сколько анкет они с Надей заполнили — ужас! Характер, темперамент, степень общительности, даже любимые блюда! Не вылезали от психологов, копались в картотеках. И всё не по ним! Голос понравится — внешность не та. А если всё в порядке, другая беда. Одного мужчину Наташа отвергла, потому что он пришёл на свидание в сандалиях, без носков. Хоть и за тридцать градусов на улице было, внучка не спустила.

— Сандалии и полагается носить без носков, — заметила я. — Другое дело, что для свидания следовало выбрать другую обувь.

— Разве? — удивилась Шейкина. — А я и не знала. Понятно, вы в Париже все правила выучили. Так вот, у Нади такие же проблемы. Девочки были очень придирчивы. Мужчина должен быть не старый, красивый, москвич или иностранец. Да ещё и состоятельный, но без криминала. Где такого найдёшь? А Наташа надеялась. И ведь нашла же — только не через брачное бюро! Столько денег выкинула на всех этих психоаналитиков, сексопатологов, астрологов, имиджмейкеров, фотографов! Хотя, может, приобретённые навыки и помогли внучке встретить свою судьбу. Не погибни Наташа, свадьба непременно состоялась бы…

Нина Георгиевна закрыла лицо руками.

— Значит, она собиралась замуж? — забывшись, я хлопнула в ладоши.

— Наташа устроилась секретарём-переводчиком в российско-американскую фирму. Там получала восемьсот долларов в месяц, — похвасталась бабушка. — И работа очень перспективная. Наташа, как вы знаете, была коммуникабельной, активной, способной. Она умела нравиться людям. Казалось, вышла на широкую дорогу, по которой очень далеко пойдёт. Стала настоящим лицом фирмы. Помогли внешность, воспитание, знания. Я не свои слова говорю, а Тэда… Его шефа звали Теодор. Он как раз развёлся с женой и сделал предложение Наташе. Она буквально покорила этого человека. Внучка будто летала по воздуху. Улыбка не сходила с её лица. Я не видела это, но чувствовала. У Тэда — бизнес в автомобильной промышленности. Его дела в России пошли удачно. В конце прошлого года пара уже не расставалась. Вместе они побывали в Испании, в Иерусалиме. Конечно, съездили и в Техас, откуда Тэд родом. Его фамилия самая обычная — Смит. В свадебное путешествие они собирались на остров Маврикий. Прямо накануне гибели они вернулись из Зальцбурга, из Австрии, где тоже жили родственники её жениха. Там отметили католическое Рождество, а сюда внучка приехала на Новый год. Это была блестящая пара! Жаль, что у меня не осталось фотографий… А то бы я вам показала.

— Хотелось бы увидеть, — тихо сказала я. — Вот ведь беда какая… На пике счастья так страшно погибнуть!..

— Мы с Тэдом разговаривали уже после того, как всё случилось, — сообщила Шейкина. — Наташа говорила, что ростом он два метра. А внучка была невысокая. Наверное, они вместе смотрелись забавно. Но какое это имеет значение? Тэд не курил и не пил, прекрасно танцевал. Много читал в свободное время. Обожал путешествовать. Наташе с ним не было скучно, как с другими. Кроме того, Тэд много чего мог сделать своими руками. Он не был «компьютерным червем». Имея блестящее образование, два лучших университета за спиной, он совершенно не зазнавался. Был прост и доступен. Предлагал мне свою помощь, но я отказалась…

Шейкина замолчала, чтобы передохнуть. Мой диктофон автоматически остановил запись. И возобновил её сразу же, как только Нина Георгиевна заговорила вновь.

— А вот Надюше не удалось встретить своего принца. После того, как внучка нашла Тэда, Надя тоже перестала ходить по брачным бюро. Решила, что суженый и к ней явится сам. Искусственно такие дела не делаются. К тому же, её родители совсем расхворались. Да и со старшим племянником случились неприятности. Он, как сейчас говорят, «откосил» от армии. Долгое время скрывался, а военком его искал. Чем кончилось дело, не знаю…

Шейкина разглаживала бархатный подол на острых коленях. Я сжала зубы и думала: скорее! Но в открытую торопить хозяйку было нельзя.

— А утром тридцать первого декабря Наташа сказала, что они с Беловыми встречают Новый год у них. Тэд, конечно, огорчён. Но с ним мы ещё много праздников справим. А Надежде плохо, надо её поддержать. Наташа надела белое вечернее платье, хотя этот год полагается встречать в красном. Сверху накинула песцовую шубку. Тэд поехал на корпоративную вечеринку один. Наташа вызвала такси и… Больше мы не виделись. — Нину Георгиевну всю трясло.

— Она пропала? — шёпотом спросила я. — Расскажите, как это произошло.

— Тэд очень волновался. Дважды звонил, спрашивал, не передумала ли Наташа. Может, с ним поедет? Как чувствовал… Мы с внучкой подняли бокалы в десять часов вечера, и она укатила в Новогиреево. Есть ведь примета — заранее не поздравлять с днём рождения. Наверное, Нового года это тоже касается. Помню, как я сидела под ёлкой — счастливая, умиротворённая. Думала о Наташином будущем муже. Он — настоящий бизнесмен, а не жулик какой-нибудь. Не участник массовки, выдающий себя за знаменитого актёра. А ведь такое часто бывает — девочки рассказывали. Бывало, что и торговцы наркотиками попадались, и разная прочая нечисть…

Нина Георгиевна забрала ртом воздух. Я понимала, как трудно ей говорить, и всё-таки мысленно подгоняла. Не хватало ещё, чтобы всё сорвалось, когда развязка так близка!

— Говорят и пишут, что родные люди чувствуют, когда с кем-то страшное происходит. Но я была спокойна весь вечер. Потом приехала Марина с младшей внучкой Региной. Мы очень весело провели время. Я была уверена, что Наташа там, в Новогиреево. Марина жалела, что ей приходится праздновать в обществе двух инвалидов. Я возражала: «Нельзя замыкаться в своём счастье!» Леночка, вы знаете, что после волшебной ночи крепко спится. Мы встали в первом часу дня. Наташа не обещала звонить, и мы не беспокоились. Думали, что там, у Беловых, тоже спят. А, может, в Тёплый Стан поехали, в Битцевский парк пошли — там недалеко. Но в Измайловском, где нашли её… — Шейкина не договорила.

— Они из Новогиреево в Тёплый Стан ездили? — удивилась я. — Это же далеко. А Измайлово гораздо ближе.

— На Профсоюзной улице прописан Миша. Отец ему там квартиру оставил, а сам к новой жене ушёл, — сквозь слёзы пояснила Шейкина. — Парень жениться собирался. Конечно, и брат Антон часто у него гостил…

Так! Интересно. В Тёплом Стане, на Профсоюзной, нашли тело Ирины Минковой. Она была убита ножом — тем же ударом, что и Родион Колчанов. Эксперты в один голос подтвердили — действовал один и тот же человек. Значит, у Надежды Беловой двое племянников. И все они друг на друга похожи. Сама Надежда живёт на улице Сталеваров, где и были убиты Колчановы.

Измайловский парк, где нашли Логиневскую, тоже неподалёку. А в Тёплом Стане, где проживает один из членов этой семейки, обнаружен труп Минковой. Я должна немедленно сообщить об этом шефу. Но Шейкина явно не хотела прощаться со мной. И я не торопилась уходить, так как не дослушала горестную историю.

Эх, Наташка, Наташка! Для чего ты кончала иняз МГУ, потела, старалась, высунув язык, искала женихов? Лежишь теперь на Митинском кладбище, и ничего тебе уже не нужно. Но не с первым же встречным кобелём ты села за праздничный стол, а я подругой, от которой не ожидала ничего плохого! Озирский говорил, что Родя Колчанов тоже поверил своим убийцам, иначе никогда не пошёл бы с ними.

— Так вот, Леночка, ближе к обеду мы забеспокоились. Марина позвонила Надежде. Та очень удивилась и сказала, что Новый год Наташа с ними не встречала. Она позвонила в Новогиреево часов в одиннадцать и сказала, что передумала. Якобы решила справлять праздник с женихом, в ресторане «Рэдиссон-Славянской». Мы ахнули, ничего не понимая, и тут же связались с Тэдом. Он был потрясён. Люди из его компании подтвердили алиби. Получилось, что Наташа пропала. И, где её искать, непонятно. Все приятельницы, что жили в Москве, терялись в догадках. Тэд буквально зашёлся от ревности. Ведь скрывать можно было только другого мужчину. Нам с Мариной было так стыдно! Мы чуть сквозь землю не провалились. Ругали Наташку последними словами. Она же так прекрасного жениха потерять может, ненормальная! Получается, подруге сказала, что едет к жениху. Тэду сообщила, что празднует у Надежды. А сама направилась в какое-то третье место? Внучка грешила легкомыслием, любила флирт. Могла таким образом проверять чувства мистера Смита…

Совсем как Липка! Уж если тридцатилетние дамы этим занимаются, что говорить о девчонке-подростке? И родились они чуть не в один день. Логиневская — двадцать шестого июля, а Липка — двадцать восьмого.

— Мы с Мариной решили Наташку взять в оборот, — продолжала Шейкина, покручивая обручальное кольцо на безымянном пальце левой руки. — Тэд себе цену знает. Господи, вспомнить страшно те минуты… Он подарил мне на Новый год набор столового серебра с перегородчатой эмалью. А Наташе — прекрасный сервиз. Зять сказал, что всё это стоит около пятидесяти миллионов рублей! Уму непостижимо! Одно помолвочное кольцо потрясает воображение! Любовь делает людей безумными. Хорошо, что кольцо Наташа не надела в гости. Взяла другие колечки, серьги очень симпатичные, браслет ёлочкой. Я думала, что её могут ограбить из-за побрякушек.

— Когда её нашли? — Я решила поторопить хозяйку.

— Второго числа, — ответила та, подтвердив сведения Андрея. — Мы в милицию ещё первого явились. А там — один дежурный сидит. Остальные Новый год отмечают. Сказали ему, как было. Тут примчалась Надюша, подключилась к поискам. Ночь на второе января прошла без сна. Мы, всей семьёй, плюс Надюша, глушили здесь кофе. А утром раздался звонок, который до сих пор отдаётся у меня в ушах…

Нина Георгиевна с трудом сдержала слёзы, передела дух. Я молча кусала губы, то и дело поглядывая на дверь. Когда приедет Марина? И спросить нельзя, потому что хозяйка насторожится. Ведь настоящая Лена Борцова не должна избегать встречи с Наташиной тёткой.

— Говорили из Измайлово… Не помню, Восточного или Южного. Из отделения милиции. Сообщили, что рано утром какой-то собачник обнаружил в лесопарке труп молодой женщины с признаками насильственной смерти. По описанию погибшая похожа на Наталию Логиневскую. Нужно приехать для опознания. От меня всё равно никакого толку не было. Отправились Виктор с Мариной. Потом туда прибыл и Тэд.

Нина Георгиевна тёрла и тёрла платком покрасневшие веки. Лицо её было при этом мертвенно-бледным.

— Они сразу опознали Наташу. Что произошло дальше, просто выпало из моей памяти. Только крутилось в голове, что нашли её на берегу речушки Серебрянки. Тело было завёрнуто в полиэтилен, перевязано верёвочкой. Всё очень аккуратно. Внучка была раздета донага. Пропали не только драгоценности и верхняя одежда, но и нижнее бельё. Оно было коллекционное, французское, и дорого стоило. И ладно бы обчистили, так ещё и изнасиловали по-всякому! При жизни били, кололи ножом, жгли сигаретами. А после задушили…

— Странно, что Наташка поехала в «Рэдиссон-Славянскую», а тело обнаружили в Измайловском парке, — заметила я. — Так далеко тащить его, когда любой гаишник может тормознуть! Они в новогоднюю ночь особенно придираются — я знаю.

— Я ничего не могу сказать на это, — прорыдала Шейкина. — Эксперты установили, что Наташа была задушена около двух часов ночи. В гостинице она не появлялась вообще. Да и невозможно было там это сделать. Именно потому, что её нашли в тех краях, где проживают Беловы, Надюша очень разнервничалась. Сначала она звонила нам с Мариной. Просила повлиять на Тэда. Потом её родители подключились, хоть мы и не знакомы. Просили пожалеть их, не впутывать в криминальную историю. Это — недоразумение. Всё получилось случайно. Наташино тело спрятали в парке какие-то негодяи, а начнут копать под них. Дескать, мы-то им верим. Знаем, что семья порядочная. Двое стариков при смерти, и учительница, которая мухи не обидит. Надя — щепетильный, совестливый человек. И мальчики — не подонки. Максималисты, конечно, но это — не криминал. Просто по молодости петушатся, а могут пострадать. Дурная слава — на всю жизнь. Милиция ведь деликатничать не станет. У Антона неприятности с армией. Поэтому, пожалуйста, ничего не говорите о нас…

— И вы пообещали молчать? — сухо спросила я.

— Да, не выдержала, дала слово. Наташу не вернёшь, а люди могут невинно пострадать. Так же поступили и Марина с Виктором. Тэд вскоре уехал из России. В то время Беловы действительно казались нам не причастными…

— А почему вы изменили своё мнение? — осведомилась я.

— Не хочу об этом говорить, Леночка. И вы молчите, хорошо? Мне стало легче. Я благодарна вам за то, что выслушали меня, потратили своё время. Лучше будет поехать на кладбище, пойти в церковь, поставить свечку за упокой Наташиной души. Ни в коем случае не хочу, чтобы из-за моей старческой подозрительности пострадали невинные люди. Я лишена возможности видеть человеческие лица. Но не верю, что образованный человек, женщина-преподаватель, из хорошей семьи, пойдёт на преступление. Это исключено, уверяю вас, Леночка!

Я надела пиджак, встала. Мне больше не о чем было говорить с этой женщиной. Она тоже внезапно утратила интерес ко мне. Проводила меня до дверей. Подождала, пока я надену ботинки.

— При том уровне преступности, что существует в Москве, Наташа могла пасть жертвой любого бандита, или группы подростков. Надя тоже так считает. Да, вы уже были на Митинском кладбище? Если нет, можем поехать вместе. Виктор нас отвезёт. Вы ведь знаете Наташиного отца? У него есть «волга», ещё с советских времён…

— Я знаю Виктора Юрьевича, конечно. Вы когда собираетесь? На выходных?

— Да, в воскресенье, двадцать восьмого числа. — Шейкина взяла меня обе руки. — Очень приятно было познакомиться, пообщаться! Звоните, если надумаете присоединиться к нам. По крайней мере, в первый раз. Иначе не найдёте место, уверяю вас. Так трудно объяснить, где именно лежит Наташа! Даже план не поможет. В пятницу или в субботу мы окончательно договоримся. Леночка, вы надолго прилетели из Парижа? От кого вы узнали о гибели внучки?

— От Марины Юрьевны. Я сначала позвонила сюда, но трубку никто не взял. Наверное, вы спали или выходили гулять.

Всё правильно. Я действительно звонила сюда, хотела договориться о встрече. Но никто мне не ответил. Марине Юрьевне, которая знакома с настоящей Еленой Борцовой, я никак не могла звонить. Поэтому сейчас я врала, прекрасно понимания, что с Ниной Георгиевной Шейкиной никогда больше не встречусь. Если она понадобиться Озирскому или следователю, они будут действовать сами.

— Наташина тётя меня прямо убила на месте! Я даже не сразу поняла, что конкретно случилось. Хотела узнать от неё подробности. Но Марина Юрьевна сказала, что говорить об этом не может, и направила меня к вам. Сказала, что в последнее время вы жили вместе. А сейчас я пойду, с вашего позволения. На четыре часа у меня назначена деловая встреча. Опаздывать туда не полагается. Всё было очень вкусно. Нина Георгиевна. Вы потрясающе верите кофе!

Я молола ещё что-то, а сама думала только о том, как поскорее смыться. Шейкина отвечала, теребя свои кружева. На её морщинистой шее сверкал золотой крестик. Запах ванили теперь казался мне противным, навязчивым. А хозяйка — надоедливой и болтливой.

— Итак, до воскресенья? — с надеждой спросила Нина Георгиевна. — Обещаете?

— Я постараюсь. Не знаю, получится ли.

Спускаясь в лифте, я вспоминала, какое приятное впечатление на меня поначалу произвела Шейкина. И никогда я не подумала бы, как сильно изменится отношение к ней после этого разговора. К тому же, оказалось, что я волновалась не зря. Спустившись к почтовым ящикам, я увидела у подъезда белую «волгу».

Около неё стоял мужчина лет пятидесяти, с благообразной сединой, в тонированных очках. Он как раз запирал дверцу. Компанию ему составляли две дамы. Одна — высокая, худая, как жердь. Другая годилась мужчине в супруги и была с ним примерно одного возраста. Тщательно накрашенная, с укладкой на рано поседевших волосах, в тёмном костюме, с серебряными браслетами на загорелых руках, она выглядела очень недурно. Наверное, из солярия не вылезает. Иначе откуда такой загар в апрельской Москве? Или на средиземноморских курортах с зимы болтается…

Вот это да! Вовремя я выскочила. Сейчас бабушка узнает, что к ней под именем Лены Борцовой явилась самозванка. Описать мою внешность Шейкина не сможет, а голос она на диктофон не записывала.

Интересно, кто это с ними? Эльвира или Регина? Мужчина — это Виктор. А женщина? Марина? Или его жена? Но меня больше интересовала девица-жердь. Она была белобрысая, с бесцветными глазами. Волосы завиты с трубочки. Грудь плоская. Бёдрами покачивает при ходьбе, как манекенщица… Да неужели?… Мы же с ней совершенно не похожи! Как меня пронесло, ума не приложу!

Вот потеха будет, когда они поднимутся в квартиру! Я была почти уверена, что это — настоящая Лена Борцова. Вот, какие у неё превосходные лилии в букете, и так красиво упакованы! С ленточками, с бантиками… Мы разминулись на марше, ведущем к лифту.

Да, ходить, как топ-модель, я не умею. И никогда бы перед зрячим человеком не сошла за Елену Борцову. Костюм у неё красивый — из тёмно-серой шерсти с шёлком. И замшевые туфли хоть куда. Теперь надо рвать когти, пока они там, в квартире, не опомнились…

— Леночка, сюда, пожалуйста, — пригласила полненькая женщина. — Пятнадцатый этаж нажмите.

Я пулей вылетела на улицу. Было жарко, пахло свежими листочками, чирикали воробьи. И мне показалось, что я — снова школьница. Бегу домой после уроков, расстегнув куртку. Весна на пике — середина четвёртой четверти. Ещё немного — и начнутся летние каникулы.

Я даю себе слово, что буду учиться отлично, перестану драться с мальчишками. Телячий восторг прямо-таки переполняет мою душу. Обязательно приму участие в сборе макулатуры и в субботнике, помогу отстающим. Но всё это — с нового учебного года. А пока поживу вольно, чтобы потом не жалеть.

Вообще-то я сбежала с последнего урока. Шатаюсь по Зоопарку, ем мороженое. А потом скатанной в шарик обёрткой пытаюсь попасть в лоб краснозадой противной обезьяне, за что на меня ругается служитель в сером халате и грозится вызвать милицию…

— Ну, что? — Лёшка быстро открыл дверцу, и я юркнула в салон.

— Нормально. — Я показала ему диктофон. — Надо немедленно связаться с шефом. Гони, по дороге всё расскажу.

— Куда гнать-то?

— В Тёплый Стан. Дорога длинная, на всё времени хватит. Только давай скорее.

— Есть! — Чугунов включил зажигание.

Интересно, знал ли Андрей насчёт приезда настоящей Елены Борцовой из Парижа? Или просто действовал по наитию? Наверное, компания как раз входит в квартиру Нины Шейкиной. Ей представляют Лену Борцову. Дорого бы я отдала, чтобы увидеть ему сцену…

Я поймала Озирского по телефону почти сразу. Голос шефа показался мне расстроенным. Он всегда терпеть не мог, когда лезут в душу, и потому я ничего не стала спрашивать. Сообщила, что узнала много нового и важного. Потом запросила инструкцию насчёт дальнейшего. Ехать в офис для доклада или продолжать путь в Тёплый Стан?

— Доложи сейчас, из машины. — Озирский, вроде, разозлился ещё сильнее. — Тоже мне, шпионы… Вы где сейчас? Из Бескудниково выехали?

— Лёша, где мы? — переадресовала я вопрос Чугунову.

— Неподалёку от станции «Окружная», — сразу же ответил он.

— Рассказывай, — велел шеф.

По его тону я поняла — что-то произошло. Но где и с кем? Имеет ли это отношение к нашему делу? Возможно, его неприятности чисто служебные. Но лучше бы не было никаких.

— Поезжайте пока на Профсоюзную. Нечего время терять.

Когда я закончила доклад о посещении Шейкиной, Чугунов вёз меня через площадь Хо Ши Мина. Я тут же решила купить лимонаду и немного отдохнуть в одном из здешних дворов. Чугунов, похоже, думал о том же самом.

— Вы там расслабьтесь пока, — сказал шеф. — Неизвестно, с какого часу опять работать придётся. Но всё время оставайтесь на связи. В кафушки не ходите, обедайте в машине. Мне лишние свидетели ни к чему.

— Андрей, а что случилось? — не утерпела я.

— Потом расскажу. Наших дел это не касается, — оборвал Озирский и выключил связь.

Интересно, а чего это касается? Наверное, семейные проблемы шефу не дают покоя. Я одна, у меня никого нет. Всё, что могло случиться, случилось. Если бы нашёлся Андрейка, Озирский не сердился бы. Или он оказался мёртвый?… Того ещё не хватало! Не может Колька такое сделать, и всё тут! Ладно, пока не будем париться. Насчёт Отки Озирский так быстро ничего узнать не может.

С Падчахом ещё попробуй, свяжись, особенно если он сейчас в Чечне. Может, несчастье именно с ним? Что-то у меня весь день сердце щемит. Но, опять-таки, так весть до шефа не дойдёт.

— Ксан, я сбегаю за припасами, — сказал Чугунов. — А ты посиди пока.

Заботливый коллега запер меня в машине, а сам ушёл наискосок, через двор. Несколько минут я сидела, закрыв глаза, и наслаждалась запахом молодой травы, распускающихся деревьев. Потом вдруг вспомнила о Липкином дневнике в сумке. Надо бы почитать, пока есть время. Но придёт Лёшка, заметит тетрадку. Впрочем, он мог дневник и не видеть. Такие вещи обычно никому не показывают. Нужно просто спрятать обложку, вывернув тетрадку соответствующим образом. Я — самый близкий человек для Липки, и имею право войти в её внутренний мир. Хотя бы даже и после смерти…

Я достала тетрадь, открыла первую страницу. Вот он, неровный, неумелый почерк сестрёнки! Не любила Липка учиться, и к шестнадцати годам не набила руку. Если не знать, сколько ей лет, можно принять за ученицу четвёртого-пятого класса. И отметить про себя, что учится она на троечки…

Вести единственный на все времена дневник Липка стала с середины марта. Наверное, вспомнила мой собственный. Я такими делами занималась в школе. Когда выполняла «погружение» в банду, делала это про себя. Сестра же поначалу стала записывать в тетрадь, как растёт и развивается Андрейка, но потом забросила это дело. Надоело, тяжело каждый раз брать перо в руку.

Я видела альбом «Наш ребёнок», заполненный разнообразным и фотками племянника. Но ни слова о росте, весе и прочих данных младенца Липка так туда и не вписала.

«25 марта 1996 года. Сегодня целый день плакала. Было очень тошно. Как только гляну на Андрейку, не хочется жить. Я бы умерла, если бы не сынок. Что делать, если люблю женатого? Когда рожала Андрейку, думала, ОН уйдёт от Фрэнс. Потому что для неё ОН просто русский дикарь, а для меня — любимый человек. Он гордый, я знаю.

Говорил, что с Фрэнс у них жизнь не клеится. А расходиться не хочет. Я не знаю, что делать. Когда звонит сестра из Турции, не плачу. Говорю, что всё хорошо. Стыдно про такие вещи рассказывать по телефону. Да и дорого это получится. Мне кажется, я очень больна, нужно идти к врачу. Когда была с Андрейкой в поликлинике, сказали: к невропатологу. Пусть таблетки выпишет. Я уже мало кормлю. Может, станет чуть-чуть полегче…»

— Ксан, держи! — Чугунов протянул мне пакет с пирожками, бутылку «Спрайта». — Вкусно, между прочим. С картошкой и солёными грибами. Я уже попробовал.

— Спасибо, Алёшенька!

Сморгнув слезу, я посмотрела на Чугунова. Он очень удивился, но говорить ничего не стал. Взял из «бардачка» сигареты и ушёл на скамейку. Молодец, понял, что мне сейчас нужно побыть одной. Пирожки действительно оказались вкусными. Я жевала их, запивая «Спрайтом». Свидание и беседа с Шейкиной оказались делом нелёгким. Бывает так — сдашь экзамен, и выкидываешь всё из головы, как ненужный хлам.

Вечерело, становилось прохладнее, особенно в этом дворе. Здесь, в тенёчке, не тревожили ни дети, ни собаки. Только две бабки шушукались на скамейке, поглядывая то на Лёшку, то на его машину.

«19 марта. Мне выписали какие-то жёлтые таблетки. Я от них ночью чуть не повесилась. Потом долго ревела около Андрейкиной кроватки. Сказали, что успокоюсь, а стало ещё хуже. Андрейку ночью покормила, а у него заболел живот. Я больше не могу жить одна. Пригласила к себе ночевать тётю Прасковью. Мне надоели кобели. Им только давай, а слова не скажи.

Мне хочется поплакать на груди у матери. А её уже нет два года и пять месяцев. Сестра уехала и не приезжает. Я хочу выглядеть весёлой, говорю про свадьбу. А сама пошла бы под венец только с Андреем Озирским. Ведь у меня от него ребёнок. Если распишусь с Миколой или Лёшкой, всё равно придётся разводиться. Мне кажется, что они плохо живут. Андрей очень зло говорит о Фрэнс. Они друг друга не понимают.

Тётя Прасковья пила со мной чай, нянчила Андрейку. Принесла церковные книги. Но мне некогда их читать. Потом поставила две иконки — на тумбочку в головах кровати. Вечером мы стали вместе молиться. Я заплакала, и мне стало легче. На сердце теперь так не давит тоска. Тётя Прасковья рассердилась на меня, накричала, потому что Андрейка ещё не крещёный. И после сказала: завтра же идём, без отговорок…»

Я съела пирожки, вытерла пальцы гигиенической салфеткой. Пустую тару из-под «Спрайта» сунула в карман на чехле водительского сидения. Записей было мало. Наверное, Липка испугалась, что я приеду и найду дневник.

«20 марта. Тётя Прасковья живёт в коммуналке на Самотёке, она свечки продаёт в церкви на Ваганьковском кладбище. Ей далеко ездить. Она неделю поживёт у меня. Андрейку окрестили сегодня. Я очень просила тётю Прасковью остаться. Потому что мне скучно и одиноко.

Я рассказала ей о своей жизни. Она плакала вместе со мной. Гладила по голове, жалела. Потом легла ко мне в постель. Мне показалось, что мама снова рядом. Пусть Оксана говорит, что хочет. Но у меня началась совсем другая жизнь. Я так боюсь, что всё это кончится. Чтобы тётя Прасковья не уходила, я дала ей денег. Она попросила сто тысяч.

Таблетки она мне пить не разрешает. Заваривает чай с травами. И ни к каким врачам меня не пускает, говорит, что всё это от дьявола. Я очень её жду. Потому иду с Андрейкой в церковь, к Прасковье за стойку. Мы вместе продаём свечи. Мне уже не так больно думать о НЁМ.

22 марта. Я зашила Андрейкин крестик в подушечку, а свой ношу. Это — мамин подарок. Тут Оксана ничего сделать не сможет. Сегодня я шла с прогулки и улыбалась, потому что в наших окнах горел свет. Мне было не страшно идти домой, нести туда ребёнка.

Тётя Прасковья сегодня сварила свежие щи. Я ела и плакала. Щи были солёные от слёз. Завтра приезжает из Торжка племянник тёти Прасковьи — Паша. Я решила пустить его пожить на недельку. На Самотёке соседи ругаются, не разрешают Павлуше там жить. Тётя давно его не видела. Пригласила, раз я согласна принять гостя. Я рада любому человеку. Так устала от тоски и скуки!

23 марта. Павлуша приехал, когда мы с Андрейкой были дома. Тётя ездила на вокзал его встречать. Павлуша привёз наливки собственного приготовления, копчёное сало, половину барана, ведро сметаны, ещё что-то. Я пить отказалась, только пригубила. А Павлуша с тётей выпили по три стакана, стали петь песни. Я зажарила курицу. Несколько тушек Павлуша тоже привёз. Ещё лук, чеснок и грибы сушёные. В квартире запахло деревней, кирзовыми сапогами.

Потом тётя Прасковья ушла в церковь. Павлуша лёг спать в комнате Оксаны. Я покормила Андрейку, уложила его тоже. Думала про Озирского, но больно не было. Мы смотрели фотографии вместе с Прасковьей. Андрей очень ей не нравится. Сказала, что старый, и мне не пара. И лицо у него злое, хоть и красивое. Хлюст, прощелыга — и только. А вот Микола — парнишка хороший, холостой, молоденький. Он Прасковье ещё больше понравился, когда я сказала, что хочет венчаться. Венчаться непременно надобно, а то жить будете во грехе, сказала тётя. Я и так грешница — в подоле принесла.

Я заметила, что она бывает очень добрая, ласковая. Это если ей не возражать. А как только я бываю не согласна, сразу грозится перебраться на Самотёку. Пусть поживёт до тех пор, когда приедет Микола. Тогда мне будет весело. Я почти совсем решила выйти за него замуж.

Стирала пелёнки в машине, думала. Чего мне надо от Озирского? Ждать его звонка раз в год, по обещанию? Всегда для меня был праздник, когда ОН приезжал. Но ведь всё время так жить нельзя. Я хочу, чтобы Андрей дневник прочитал. А то у меня не хватит смелости признаться. Он бы выгнал Прасковью с Павлушей. И Оксанка выгнала бы. Но мне с ними хорошо.

Не надо надеяться, что ОН женится. Я буду плакать от ревности, пока Он трахается с женой. Я и сейчас плачу, когда про это думаю. Я — просто любовница женатого мужчины, а хочу быть законной супругой. Единственной, а не как Оксанка у своего чеченца. Мне противно про такое даже думать.

Я не хочу быть свободной. Мне нужна любовь, семья. Микола — самый лучший на свете. Он будет меня любить и жалеть. Когда приедет в апреле, дам согласие. Только будет мутота в ЗАГСЕ — мне нет и шестнадцати. Мы непременно обвенчаемся. На ещё Микола обещал обязательно усыновить Андрейку. Потом у нас будет дочка. Но после кесарева нужно ждать три года. Мама Миколы хочет, чтобы я приехала в Макеевку. Она меня видела только ребёнком.

24 марта. Я повезла Андрейку гулять в парк «Красная Пресня». Кругом много снега, очень холодно. Андрейка немножко кашляет и сопливится.

Озирский мне больше не нужен. Надоело сидеть у телефона и ждать его милостей. Пусть гужуется со своей графиней, сколько хочет. Не нужна мне его жалость, ничего не нужно. Мы просто будем друзьями. И жить своими семьями, будто ничего и не было.

Горькое одиночество достало меня. Хочу по вечерам кормить ужином Миколу на этой вот кухне. Я уверена в женихе. Он меня ни на кого не променяет. Скорее бы приехал!

Чем Франсуаза лучше меня? Ведь ей тридцать лет. Потому что француженка, это престижно. Да ещё графиня. Но ОН её не любит. Даже ночью, когда занимается сексом. ОН никого никогда не любил. Но ведь не бросает же, живёт…

ОН не обещал на мне жениться, никогда. Но я всё равно надеялась. Особенно когда родила сына. Фрэнс знает, что Он со мной спит, но сцены не устраивает. У них во Франции это нормально. Ждёт, когда всё пройдёт. Называет это «лёгкий флирт».

Я не знаю, с кем ЕМУ лучше. Говорит, что хорошо с обеими, но я не верю. Жаль, что Фрэнс была знакома с НИМ до меня. А то я бы не допустила. Она за соперницу меня не считает. Серьёзно не относится.

Я веду себя плохо. То ползаю на коленях, то ору на Озирского. ЕМУ я надоела, конечно. И ОН мне надоел. Помучаюсь ещё месяц и забуду его навсегда.

Зачем только спуталась с НИМ? Жила бы себе и жила. Но тогда Андрейки не было бы, солнышка моего! Нет, всё правильно, что я не пошла на аборт. А ведь мне врачи предлагали.

На черта мне сдался Озирский? Он гуляет от жены. От меня бы тоже гулял. А Микола не будет изменять, точно. Не нужен мне ловелас. Пусть муж только мой будет. Мы решили с Миколой прожить 75 лет. Это называется «бриллиантовая свадьба». Мне тогда будет девяносто, а ему девяносто пять. Человек вполне может столько прожить.

Если бы пошла на аборт, могла стать бесплодной. А так у нас уже будет сыночек. Я считаю деньки до Миколкиного приезда. Он привезёт Андрейке три пары ботиночек и поводок со шлейкой, чтобы учиться ходить. Ребёнок такой подвижный, озорной. Всё время носом летает. Мне некогда с ним заниматься. А у Прасковьи болит поясница.

В прошлый раз Микола привёз ночной горшок в виде собачки, я ржала до упаду, так понравился. Теперь сынок на другой горшок и не садится.

Зима кончается. На будущий год Андрейка будет ходить, говорить. Я уже купила ему шубку из овчины, валенки, санки. Начну вязать новые носки. Из старых он вырос.

25 марта. Я готовила на кухне, Андрейка спал. Пришёл Павлуша, весь какой-то мятый. Наверное, с похмелья. Сказал, что тётю обокрали, пока она на Самотёке не жила. Наверное, соседи, сволочи. Я ужасно расстроилась, что это из-за меня. Так стало тошно! Села на табуретку, руки свесила. А Павлуша сказал, что тётя копила на поездку к Святым местам, в Иерусалим. А теперь ей не видать Гроба Господня. Она больна смертельно, рак у неё. Только этой мечтой и жила, а теперь зачахнет.

И у Павлуши ни копейки нет, выручить тётю не может. Одни они на свете. Я вижу, он хочет, чтобы я помогла. Спросила, сколько ей нужно денег, чтобы съездить. У нас ведь есть и золото, и деньги. Только материно кольцо Оксана на пальце в Турцию увезла.

Мы продали золото, добавили деньги. Микола мне привезёт, он добрый. У сестры в Стамбуле украшений хватит. Её чеченец очень богатый. А тут человеку нужны деньги. У него радость последнюю отняли, надежду на исцеление. Проживём как-нибудь, перебьёмся. Оксанка бы отказала, но у меня другой характер.

У меня было 2 миллиона рублей. Я оставила до Миколки 200 тысяч. Остальное отдала Павлуше. Он долго меня крестил рукой по воздуху. Потом Прасковья позвонила, ревела от радости. Сказала, что Господь воздаст мне за сострадание и помощь. Сестра голову оторвёт, когда приедет и узнает. Да ещё может прочитать этот дневник. Я ничего скрывать от неё не хочу, но и признаться боюсь. Вот хоть так, на бумаге написать.

Пусть Прасковья увидит в Израиле все храмы. Ей всё равно жить осталось мало, а я успею. Кстати, цацки мне дарил Озирский, так что они мои. Дарёное не дарят, но что было делать? Прасковья, правда, больная. Худая вся, жёлтая, а под глазами черно. Не ест ничего, её всё время тошнит. Очень жалко женщину.

27 марта. Никак не могу найти Прасковью и Павлушу. По телефону отвечают, что квартира вообще отдельная, и таких там нет. Вещички Прасковья забрала вчера, оставила только иконки. Книги унесла, потому что я к ним не притронулась. Сегодня, с Андрейкой на кенгурушнике, побежала в церковь на Ваганьково. От запаха ладана и тихого пения расплакалась.

За стойкой, где свечки придают, стояла другая старуха, в чёрном. Я к ней подошла, спросила. Она ответила, что Паша больше тут не служит. И, где искать, она не знает. Вроде, на Самотёке.

Я чуть себя не разорвала! Дура, надо было спросить фамилию и отчество. И полный адрес узнать. Так она бы и про это наврала. Воровка, мошенница! А я ей своё золото отдала, деньги. И маминых несколько колец, серёжки. Не денег жалко, а обидно. Значит, верить людям совершенно нельзя!

Сестра со мной навсегда разговаривать перестанет, Озирский тоже. Хорошо, что обручальное мамино кольцо, что было на ней в день гибели, у Оксаны. А то бы вообще никакой памяти не осталось.

Я думала, что в церкви фамилию Прасковьи знают. Спросила у служителей. Сказали, что Иванова, Прасковья Прокловна. Ей 59 лет. Вдова, детей нет. Озирский нашёл бы её. Но я никогда не решусь признаться. И сама не могу искать. Не знаю, как это делать.

Оксана приедет только через три недели. А когда Андрей, не знаю. Сестра и побить меня может, за ней не заржавеет. А пока я тут буду одна, Прасковья с Павлушей удерут далеко. И ищи ветра в поле! Может, и паспорт у неё фальшивый. Тогда и Озирскому будет не найти. Наверное, золото барыгам загнала, а не в магазин. И пропали мамины драгоценности с концами! Особенно серёжки с рубинами жалко. Их маме папа подарил. И часики золотые, на браслете, тоже очень жалею. Ещё — серебряный браслет, с гранатами. Оксана даже после маминой гибели эти подарки сохранила, а я своими руками воровке их отдала!

Весь день ревела, потом занялась делами. Искупала Андрейку, уложила его. Легла сама, укрылась с головой, а не заснуть. Может, я не права? Добрые люди столько для меня сделали! Прасковья Прокловна готовила, прибиралась, Андрейку нянчила. Павлуша ничего не делал, только водку пил. Но те продукты, что он привёз, я тоже ела. Всё-таки не скучно было с ними. Как раньше, полный дом народу. Я так с детства привыкла.

Мне уже стыдно звонить по этому телефону. Квартира на Оружейном переулке действительно существует. А вдруг Прасковье попросила меня не подзывать? Был бы Андрей в Москве, разобрался. Устроил бы скандал хороший, чтобы неповадно было! Надо всё-таки ЕМУ позвонить, признаться. Пусть как угодно обзовёт, но поможет.

Можно и Диме Буссову рассказать. Он в милиции работает. Но мы не очень хорошо знакомы. Прохор Прохорович Гай куда-то уехал. Но его жена, Александра Сергеевна, дома. Я её стесняюсь больше всех. Стыдно признаться в своей дурости. Если бы меня ограбили, квартиру обокрали, тогда можно. А тут сама отдала, даже не под гипнозом!

28 марта. Набралась храбрости и позвонила в Питер Озирскому. Он уехал в область по делам своей фирмы. Вернётся завтра. Я опять набрала номер Гая. Спросила Александру Сергеевну, может ли она узнать, кто живёт в квартире на Оружейном переулке. Сказала, что Озирский просил. Ему из Питера не дозвониться.

Она спросила. Андрею или мне позвонить, когда узнает. А я сказала, что мне, а потом передам. Через час Александра Сергеевна узнала, что по этому адресу проживает семья Кравцовых из трёх человек. Квартира отдельная. Трёхкомнатная. Отец — Кравцов Дмитрий Ильич, 1954 года рождения. Работает в стоматологической клинике на улице Вавилова, протезист. Мать — Кравцова Лидия Борисовна, урождённая Резчицкая. Она 1957 года, врач-гинеколог в центре «МЕДИНКУР». Их дочка, Кравцова Елена Дмитриевна, 1978 года рождения, учится в «Суриковке».

Так что всё правда, квартира отдельная. Александра Сергеевна спросила, зачем всё это надо. Я сказала, что Андрей ищет женщину по имени Иванова Прасковья Прокловна, которой 59 лет. Она работала в церкви на Ваганьковском кладбище, продавала свечи. Наверное, это мошенница, выманивает деньги.

Александра раньше в КГБ работала. Ей пара пустых всё узнать. Оказывается. Иванову Кравцовы нанимали в домработницы прошлой осенью. А она их обокрала и скрылась. Тоже унесла золото и деньги. А импортную технику дотащила только до дверей, и там оставила. Не было Павлуши, чтобы помочь. У них много барахла, так что всё было и не унести. Но поживилась Прасковья хорошо. Обе шубы, матери и дочери, в ихние же чемоданы сложила.

Я слушала и кусала губы до крови. Так было обидно! Ладно, моя шуба из нутрии в шкафу висит. А Кравцовы все деньги в эти вещи вложили. Хорошо, что и в банке был счёт. Кое-что сохранилось.

По адресу, который в паспорте, милиция Прасковью не нашла. И с тех пор Иванова в бегах. Я спросила, знали ли Кравцовы племянника Павлушу. Видели два раза, но потом попросили больше его в квартиру не водить. Он был вдрызг пьяный. Значит, вот откуда взялся номер на Самотёке! Прасковья только не знала, что я могу все узнать через друзей Андрея.

30 марта. Больше всего на свете я хочу умереть! Надо проглотить все таблетки, что у меня остались. Я-то думала, что Прасковья Прокловна меня жалеет! Такая добрая была, тихая. Оказалось, что просто надуть хотела дуру малолетнюю. Узнала, что одна живу с ребёнком, никого у меня нет. Вот и подцепила на крючок.

Александра Сергеевна может позвонить Озирскому. Тот скажет, что никакого задания мне не давал. Примчится сюда и спросит, в чём дело. Придётся колоться. Я не выдержу, ни за что на свете. Лучше покончить с собой сейчас.

Андрейку отдам Нике. Это девчонка из агентства. Озирский сказал, чтобы ей звонила, если нужно оставить ребёнка. Завтра отвезу Андрейку. Ника в Грохольском переулке живёт. А потом наглотаюсь таблеток, и баста. У меня много в аптечке. Съём, сколько смогу. Пусть меня на том свете в ад отправят. Всё равно не в силах жить после этого ужаса. А Прасковья, наверное, в рай попадёт. Она говорила, что любой грех, кроме самоубийства, замолить можно.

Она выманила деньги у матери-одиночки, да ещё малолетней. Про то, что отец Андрейки «крутой», я ничего не говорила. Конечно, по вещам можно было догадаться, что тут не бедствуют. Но всё равно — западло это.

Ника потом будет мне звонить, а я не отвечу. Надеюсь, что меня не спасут. Я усну навсегда. Тогда Озирский возьмёт Андрейку. Не бросит ведь, в детдом не сдаст. Оксане, конечно, позвонит. Та приедет обязательно. Это же её родной племянник! Я не имею права воспитывать сына, раз сама такая дура.

Мне жалко расставаться с ребёнком. Особенно сегодня, когда он на прогулке был такой славненький! В пуховом конверте и в голубой шапочке, под цвет глаз Щёчки круглые, розовые, как у куклы. Сам пухленький, здоровенький. Но я же не одного его оставляю. У сына есть отец и тётя. Они оба богатые. И двоюродная сестрёнка, Октябрина, тоже есть. Когда вырастут, будут дружить.

Хорошо, что я написала этот дневник. А то бы Озирский с Оксаной ничего не поняли. Положу его под подушку. Пусть скорее найдут. А отдельную записку оставлять не буду. Зачем? Похоронят всё равно с нашими, на Николо-Архангельском. Мне было бы страшно одной лежать, а там все родные. Оксана, наверное, будет плакать, хоть немножко. Я её сестра всё-таки.

31 марта. Позвонила Нике. Она оказалась в турн, в Словакии и Словении. Приедет только 3 апреля. Буду ждать. У других ребёнка не оставишь. Наверное, Александра Сергеевна Озирскому не звонила. Он нашёлся бы тут же. Получается, что она мне поверила.

А мне уже не так хочется умереть. Пронесёт, может быть. Дневник я подальше спрячу. Скажу, что обокрали квартиру, хоть двери и металлические. Тут главное не признаться, что пустила воровку сама. Да ещё всё ей отдала! Мало ли что бывает. Обчистили же соседей снизу. Могли и меня тоже.

3 апреля. Как здорово, что я не умерла! Андрей теперь вдовец. Франсуаза погибла в Питере от несчастного случая. У Андрейки будет папа! Настоящий, законный. Обязательно будет. Я этого добьюсь. Пока не узнает про золото и деньги, сама ничего не стану говорить. Может, выскочу. Я просто места себе не нахожу от радости и волнения. Фрэнс была очень красивая и весёлая. Много добра для нас сделала. Но я не могу плакать, хоть и стараюсь. Из-за неё у меня не было мужа, а у Андрейки отца.

Она никогда бы мне ЕГО не отдала. Андрею было бы обидно графиню на меня менять. А так всё по-честному. Озирский звонил и сказал, что скоро приедет. Тогда я и узнала про Фрэнс. Я так ЕГО жду, так жду! Все таблетки спустила в унитаз. А то Андрей спросит, откуда у меня столько снотворного.

Плохо только, что Микола приезжает через две недели. Я так его раньше ждала, а теперь он будет только мешать. Андрей же с ним вместе здесь жить не станет. Уедет на другую квартиру. А я никого видеть не хочу, только ЕГО! Надо попросить Миколу, чтобы не приезжал.

4 апреля. Звонила Гета Ронина, спрашивала про Андрея. Как я её ненавижу! Она хочет отнять моё счастье. Но я за ребёнка буду драться, как львица! Ему нужен отец! И всё! А у Гетки нет детей от Андрея. И вообще никого нет. Она в девках засиделась. Говорит, что Озирский нужен ей по делу. Знаю я эти дела! У меня такой важный разговор с Озирским, а она лезет! Девчонку у неё в классе убили, и брата девчонкиного. Гетка хочет, чтобы Озирский занялся этим делом. Но это неправда. Она тоже хочет ЕГО на себе женить. Только через мой труп…»

Больше записей не было, да и тетрадка кончилась. Липка дописывала на зелёной обложке — вкривь и вкось. Я закрыла тетрадку, свернула её в трубочку и сунула в сумку. Чугунов сидел за рулём, не обращая на меня никакого внимания. Озирский раз и навсегда отучил своих сотрудников задавать ненужные вопросы. И я за это ему благодарна. Ах, Липка, Липка…

Сестрёнка правильно сделала, что написала этот дневник, иначе мы никогда бы ни о чём не догадались. И Андрей, и я сомневались, что к преступлению причастен Микола Матвиенко ещё и потому, что не нашли ни драгоценностей, ни денег, когда осматривали квартиру на Звенигородке.

Я предполагала, что Колька мог ударить ножом неверную возлюбленную, даже унести из квартиры ребёнка. Но украсть!.. Никогда в жизни. Микола не такой. Я клялась в этом Озирскому всеми клятвами. Он ответил, что мою клятву Аллахом хорошо помнит, но всё же мне верит. Никакой заинтересованности в сокрытии истины у меня быть не может.

И вот теперь всё ясно. Я обязательно покажу эти записи Озирскому, когда мы закончим дело маньяков. Сейчас не буду отвлекать шефа. И мы вместе подумаем, как нужно поступить. Я буду просить, в память сестрёнки, найти мошенницу. Пусть она ответит за это преступление, и за все предыдущие тоже. Ведь Прасковья Прокловна едва не довела Липку до самоубийства. Если бы было, с кем оставить Андрея, сестрёнка обязательно выпила бы таблетки.

Значит, причиной-то была не Гета Ронина, а Прасковья Иванова. Не думаю, конечно, что Микола убил сестру по её просьбе. Он и за миллион долларов не пошёл бы на такое. Но сама Липка могла нарваться на скандал. Я же сестру знаю. Она доведёт, кого угодно, если упрётся рогом. Уж какой папа был противник телесных наказаний, так и то стегал её ремешком. Липка то ласковая была, то очень вредная. В одно ухо у неё влетит, в другое вылетит. А сделает обязательно по-своему.

Сама только что написала — ждала Миколу. А потому узнала про Франсуазу и тут же всё перерешила. Разве уважающий себя человек вытерпит такие закидоны? Может, она хотела с Миколой порвать, чтобы Озирский не надеялся на их свадьбу? Фрэнс уже не было, и Андрей мог поддаться на уговоры — из-за сынишки.

Но Микола — тоже упёртый тип. Вбил себе в голову заарканить Липку, закусил удила. За здорово живёшь он тоже не отступится. Нашла коса на камень. Олимпиада принялась Николая оскорблять. А тот мог хлопнуть дверью и уйти. Но, видно, уже крыша поехала. Кинулся на неё с ножом и ударил один раз. А куда потом деваться? Пришлось добивать. Дальше схватил ребёнка и выбежал на улицу…

— Ксана, шеф звонит! — шепнул мне Чугунов.

Я очнулась и увидела, что он в правой руке держит «трубу». Интересно, сколько времени мы тут сидим? Тени от растущих во дворе деревьев легли на песочницы, дорожки, кусты. Бабки так и торчали на скамейке, обсуждая нашу машину. Наверное, думают, что мы с Лёшкой занимаемся любовью, а подойти боятся. Забирая у Лёшки телефон, я покосилась на часы. Прошло пятьдесят минут.

— Алло, ты? — Озирский, по-моему, жевал. А. может, курил сигару. Речь его получалась торопливой и невнятной, к чему я не привыкла.

— Я проверил. Действительно, семья Беловых проживает в Новогиреево. Адрес у меня имеется. Что касается Профсоюзной, то и здесь всё верно. Между прочим, Михаил Белов, которому сейчас двадцать лет, жил в одном доме с покойной Ириной Минковой.

— Правда?! — удивилась я.

Чугунов внимательно слушал наш разговор, и я подмигнула ему.

— Ситуация становится всё более ясной, — продолжал Андрей. — Более того, он проживает на одной лестничной площадке с Минковыми… У Ирины есть дочь, Виолетта. Они могут быть знакомы с Беловым. Конечно, к брату приезжает и Антон. У них собираются молодёжные компании. Виолетта Минкова, студентка психологического факультета МГУ, возможно, вхожа в этот коллектив. Итак, мне нужно узнать следующее, — отчеканил шеф. — Знаком ли Михаил Белов с Виолеттой Минковой? Насколько близким является это знакомство — приятели, друзья, любовники. Я знаю, что со своей погибшей матерью Виолетта была в весьма прохладных отношениях. Хотя Ирина Анатольевна, чиновница масштаба Юго-Западного округа, избаловала девчонку до крайности. Но духовно близки они не были.

— Странно, что Минкова-старшая с кем-то болтала ночью на автобусной остановке, — вполголоса сказал Чугунов, которого недавно поставили в курс дела.

— Странно, — согласилась я, прикрыв трубку ладонью. — Но посмотрим…

— Мне требуется знать, была знакома Ирина Минкова с молодыми Беловыми. Не было ли между ними конфликтов, хотя бы мелких размолвок? Скорее всего, по поводу Виолетты. Очень хотелось бы прояснить, где эти парни находились вечером десятого апреля. Иными словами, у них должно быть алиби. В противном случае, мальчики попадают под подозрение. Тот парень, которого я успел заметить, был лет двадцати от роду. Скорее всего, местный житель. После обнаружения тела Минковой район прочесали, объявив операцию «Перехват». Но не нашли никаких следов. Как раз незадолго до приезда опергруппы пошёл густой снег. Собака не смогла взять след, сколько кинолог с ней ни мучился. Но я тогда был, и сейчас почти уверен — парню просто повезло. На момент поисков он уже находился дома. Ему же было близко. Короче, действуйте по обстановке. Круг вопросов я очертил.

— Да, я понимаю. Можно ехать? — Мне не терпелось приняться за дело.

— Обдумай все хорошенько, — предупредил шеф. — Адрес Минковых ты знаешь. Белов проживает рядом — в квартире двести пятьдесят шесть. Можешь пока просто понаблюдать, как там и что, но особенно не засвечивайся. Вполне вероятно, что тебе потом придётся стать подругой Виолетты. Как — мы придумаем. Ты в трауре?

— Да, — удивлённо ответила я.

Мы с шефом сегодня не виделись, но он догадался.

— Тогда опусти вуаль на лицо, от греха подальше. Было бы очень желательно добыть фото братьев Беловых, или хотя бы одного. Подумай, как это сделать. Ориентируйся на описание свидетеля. Вы на площади Хо Ши Мина?

— Да, неподалёку.

— Тогда езжайте тихим ходом. Минут через десять я выйду на связь и уточню задачу.

И шеф вышел из эфира. Я немного побаивалась. Ведь он говорил открытым текстом. Но поступки начальства не обсуждались. Наверное, шеф считал, что у маньяков нет сканера, и разговор они не прослушают. Такая аппаратура стоит дорого, имеется только у мафиозных группировок. А эти господа, скорее всего, были преступниками-одиночками. Конечно, отец Надежды был не совсем чист на руку, но это всё-таки — не ОПГ.

— Тихо едем в Тёплый Стан, — сказала я Чугунову. — Шеф должен успеть связаться с нами ещё до того, как мы будем на месте.

Я положила сумку рядом с собой на сидение, стараясь не вспоминать о Липкином дневнике. Всё после. Сейчас главное — Беловы и Минковы. Ничего себе! Неужели та самая женщина у пруда и есть Надежда Белова, а парень — один из её племянников? Если так, то мы уже у цели. Конечно, пока ещё ничего не докажешь. Придётся эту семейку очень вдумчиво выпасать. Но всё-таки здорово!

Сегодняшний день я провела в разъездах не напрасно. И шеф не пожалеет, что привлёк меня к работе по делу. Мне не придётся краснеть перед Божком, который нашёл главного свидетеля, получил словесный портрет преступников. Благодаря мне эти типы обрели имена. Хотя, конечно, Беловы могут никакого отношения к убийству детей и не иметь. Но ведь как похоже!

Логиневская и Минкова были знакомы с разными членами этой семьи. Таким образом, на них вполне могли обратить внимание, выбрать в качестве жертв. Конечно, мыслить будет Озирский, а мы с Чугуновым только добудем для него материал. Но шеф никогда не возражал, если сотрудники подходили к делу творчески. Сейчас он даст последние указания, и мы начнём действовать.

«Фольксваген» медленно выехал их тенистого двора. Чугунов меланхолично жевал резинку. Профсоюзная улица жила, бурлила, клаксонила и грохотала. У перекрёстка с улицей Миклухо-Маклая шеф вышел на связь.

— Хорошо меня слышишь? — торопливо спросил он.

— Отлично.

— Постарайтесь сфотографировать Беловых. Они сейчас всей компанией едут в дом на Профсоюзной. Минкова — с ними. Её портрет мне тоже нужен.

Чугунов вырулил на улицу Островитянова и, не спеша, приближался к Тёплому Стану. Нас обгоняли все, кому не лень, — даже «Запорожцы». Но Лёшка ни на какие провокации не реагировал, и скорость не увеличивал. Высокое, синее, с еле заметной прозеленью небо кое-где пестрело перистыми облаками. И я заметила, что легче увидеть птиц в вышине, чем окна последних этажей невероятно высоких и очень длинных домов. Здесь их называли Великой китайской стеной.

— Вот ведь доченька! — вздохнула я. — Две недели назад мать убили, а она в компаниях гудит.

— О её моральном облике мы поговорим позже, — заметил шеф. — Бабушка Виолетты гордо сказала, что внучка пользуется огромным успехом у мужчин. Сейчас который час? Без четверти шесть? Примерно в половине седьмого они должны причалить. Едут с какого-то митинга — за переизбрание нынешнего Президента на второй срок. Вы будете сидеть и ждать их в машине, не особо попадаясь на глаза. Когда подъедут, фоткайте их как можно больше. Мне нужен номерной знак их авто.

— Понятно, — сказала я. — А дальше?

— Дальше свяжешься со мной. Расскажешь, что видела. Особенно если в компании будут братья Беловы. Когда войдут в подъезд, следуйте за ними. Вам легко изобразить влюблённую парочку. Они вызывают меньше подозрений.

— Ясно. — Мне не очень-то хотелось обниматься с другом покойной сестры, но ради дела я шла и не на то. — Войти с ними. А потом?

— Посмотреть, куда пойдут — к Мише или к Виолетте. Надо уличить Беловых и Минковых в том, что они дружат семьями. С помощью фотоснимков это сделать легче всего. Сами держитесь тихо и скромно. Кроме самих себя, вы никем не интересуетесь. Как только поймёте, что вам там больше делать нечего, езжайте в офис. Вопросы есть?

— А в дальнейшие планы знакомство всё-таки входит? — не утерпела я.

— Возможно. Но об этом позже. Лёшке всё понятно? — зевнул шеф.

— Скажи, что всё. — Чугунов слушал нас по громкой связи.

— Тогда выполняйте, — завершил Озирский нашу беседу.

Наш автомобиль въехал в обычный двор с детишками, старушками, котами и собаками. Около входа в первый подъезд была растянута верёвка. Там сушилось бельё.

— Как всегда, ждём за кустами. Подальше от населения, — шепнул мне Чугунов, как будто нас кто-то мог слышать.

Я заметила, как расширились его зрачки. И поняла, что сама очень волнуюсь. Странно, ведь я уже не раз побывала на волосок от смерти, а всё же сердце прыгает в горло. Сомневаюсь, что Виолетта Минкова с компанией о чём-то подозревают. В любом случае, мы профессиональнее их. Сможем незаметно сделать кое-какие снимки.

Не мешало бы походить вокруг машины, размять затёкшие ноги. Но раньше времени это невозможно, и потому надо потерпеть. У меня с собой есть маленький «шпионский» полароид. Да и Лёшка, в случае чего, подстрахует. Шеф предпочитает, чтобы объекты снимали с двух точек. Тогда можно получить гораздо больше данных.

Чугунов внимательно наблюдал за въездом во двор, но интересующей нас «тачки» пока не было. Снова захотелось пить, и Лёшка дал мне банку кока-колы. Я кивком поблагодарила его. Потом подумала, что Лёшке повезло. У него хоть семья есть в квартире. А у меня… Даже страшно подумать, как я вернусь на Звенигородку.

Едва я успела расправиться с колой, Лёшка схватил мой аппарат. Я тоже прильнула к стеклу. Во двор въехала серебристая «вольво», которая тут же оказалась у нас на плёнке. Значит, на красной «девятке» братья Беловы с Виолеттой не катаются. Иномарка остановилась около второго подъезда, и Лёшка чётко запечатлел её номера.

Наверное, раньше иномарка принадлежала убитой Ирине Минковой. Она была пусть и небольшой, но начальницей. И средство передвижения имела соответствующее. Рулил парень-брюнет с чёрной повязкой на голове. На повязке просматривались латинские буквы и какая-то эмблема. Сейчас мы его скоренько сфоткаем, а дальше, на досуге, изучим. По крайней мере, он не похож на типа, замеченного Щипачом-Воровским. Но личность выяснить всё равно надо. На парне столько цепей, что их звон слышен нам с Лёшкой.

У него тонкие усики, небольшая бородка, в правом ухе — длинная серьга. Чёрная футболка, клетчатые брюки, белые носки. Туфли под змеиную кожу совершенно не шли к этому костюму. Мне показалось, что я этого парня знаю. Откуда? Вроде, видела его по телевизору. Он бесновался на Васильевском спуске, вытягивая вверх два раздвинутых пальца, показывая букву «V». Это означало победу Ельцина. Неужели опять выберут? Мама, мамочка, что бы ты сказала на это?… И все те, кто тогда погибли…

Они — молодые. А мы с Чугуновым — дед да бабка? А Озирский — и вовсе существо ископаемое. Так почему же нам так противно то, что любо им? Скорее всего, у нас просто разные ценности, и возраст тут роли не играет. Иногда я завидую этим убогим, потому что их целей легче достичь.

За спиной водителя болтался яркий рюкзачок. На его руке я заметила часы с блестящим радужным циферблатом. Лёшка ещё раз тихо щёлком аппаратом.

Потом мы увидели высокую гибкую брюнетку с аппетитной попой и соблазнительно вздыбленными гудками. Виолетту Минкову Лёшка тут же запечатлел для истории. Вообще-то, у Озирского её карточка уже была. Но эта — совсем другое дело.

Виолетта была в чёрных клёшах — широких, как у матроса. Разноцветные заколки с полудрагоценными камнями мерцали среди её локонов. Босоножки на платформе совершенно не были нужны при таком высоком росте — около ста восьмидесяти. Кроме того, на Виолетте были топик и кожаная куртка до пояса. Глубочайший вырез смело оголял грудь. В правой руке Виолетта держала меховую косметичку. На запястьях с мелодичным звоном болтались серебряные браслеты.

Делая снимки Минковой, я скрипела зубами от ярости. Как ненавистна была мне эта сучка, разомлевшая от близости нескольких самцов! Она ездила на унаследованном от матери автомобиле и откровенно плевала на семейную трагедию. Может быть, то, что я сейчас делаю, испортит её безоблачную жизнь! Уж второму-то кавалеру — точно! Больно он смахивает на парня, описанного Щипачом-Воровским. Длинный, тощий, сутулый, с обильными веснушками на физиономии.

Губы у него именно такие, как сказал Щипач — будто поставленные торчком. Глаза парня заплыли, рыжие волосы прилипли ко лбу, ноги заплетались. Из всей компании он был самым пьяным. Поэтому пошатнулся, схватился за Минкову, нарочно сжав её грудки в своих ладонях. Чугунов опять сделал снимок, я тоже. Мы улыбнулись друг другу. Теперь их отношения вопросов не вызовут. Интересно, как они там, в квартире, разберутся? В очередь к Минковой станут? Или ещё девочек позовут?

— Тонька, отлезь! — прошипела Минкова. — Все смотрят…

Брюнет в повязке дёрнул Виолетту за руку к себе, перекинул через плечо и понёс к парадному. Виолетта визжала, хохотала и болтала ногами. Парень в повязке хоть и покачивался, но шагал горделиво, будто нёс ценный трофей. Отвратительный запах спиртного заполнил и нашу машину. Лёшка хмурился. Я готова была взвыть от омерзения и тоски. Но нужно было работать, и мы работали. Тонька. Значит. Антон Белов.

Он был тоже в широких брюках, но только полосатых и длинных, с пузырями на коленях. Туфли Белов надел цвета сухой глины. Из-под старомодной фуфайки на «молнии» выглядывала ковбойка, до половины заправленная за ремень. Сунув руки в карманы, Тонька двигался за первыми двумя. Позади него бежала белая маленькая собачка.

— Пошли, быстро! — скомандовал Чугунов, и мы оказались на улице.

Пахло тут, как в деревне, хотя вокруг виднелись одни гаражи. Битцевский парк распускался — тот самый, где катались на лыжах Наташа Логиневская и Надя Белова. Тонька очень долго доставал ключи от входной двери из кармана брюк. Он тяжело дышал и матерился. Для того чтобы вставить ключ в скважину, Тоньке пришлось опуститься на колени. Брюнет, которого они называли Шахом, так и держал Виолетту на плече, шепча ей всякие пошлости.

При слове «шах» я опять вспомнила Руслана, и всё пережитое мгновенно встало перед глазами. Прощание с больным ребёнком, молчаливый путь до аэропорта в роскошном лимузине, равнодушно-вежливая улыбка любимого до сих пор мужчины…

Наконец, Тонька справился с замком, и мы ввалились на лестницу одновременно. На нас милая компания не обратила ровным счётом никакого внимания. Они позволяли фотографировать себя во всех ракурсах. Хорошо, что их напоили на предвыборном мероприятии, иначе бы у нас с Лёшкой так гладко всё не прошло.

Но в лифт мы с Минковой и её кавалерами не полезли. Побежали вверх по лестнице, боясь не успеть. Лифт спустился на первый этаж не сразу, потом натужно полз кверху. На четвёртом этаже в кабину втиснулась бабка с маленьким внуком. Потом все долго вылезали на своём этаже, и на это ушло много времени. Получилось так, что к нужной квартире мы подошли первыми.

— Поднимемся на марш выше, — сказал Чугунов. — Специально прятаться не будем, но и светиться ни к чему.

— Обожмёмся, если что, — согласилась я.

Чугунов вздрогнул, затравленно посмотрел на меня. Но ничего не сказал. Надо — значит, надо.

Лифт наконец-то дотащился до восьмого этажа. И я поняла, что Лёшка правильно выбрал диспозицию. Компашка вывалилась на площадку, галдя и матерясь. Мы застыли, стараясь не дышать. Конечно, без прокола не обошлось. Дверей нужной квартиры мы не увидели. Для этого следовало войти в общий холл, который тоже запирался на ключ.

На всякий случай, мы сняли компанию у матово-стеклянной двери холла. Решили, что всё объясним шефу, если тот будет недоволен. По крайней мере, главное мы уже сделали. Факт близких отношений между Беловым и Минковой налицо. А уж при этих условиях Виолетта не могла не знать его брательника.

Так, Антон нажимает на кнопку звонка, чтобы попасть в холл. Кто им откроет? Наверное, бабка Виолетты. Как о безопасности своей пекутся — за стеклянными стенами ещё и решётку поставили! Но Ирину Анатольевну это всё равно не спасло.

Замок щёлкнул, и из холла высунулась женщина неопределённого возраста. Несмотря на простенькую причёску и глуповатый вид, я дала бы её лет сорок. Даже очки не добавляли её интеллигентности. Такой же возраст назвал и Щипач. Видать, вольная жизнь учит не хуже инструкторов из ФСБ. Впрочем, это могла быть и не Надежда Белова. Но почему-то мне казалось, что перед нами именно она.

— Надь, ты когда приехала-то? — еле ворочая языком, спросил Тонька.

Я знала, что Лёшка уже запечатлел Надежду, и сделала то же самое. Судя по всему, нас до сих пор не замечали.

— Ты же сказала — родительское собрание…

— Уже кончилось, — тонким нервным голосом ответила Надежда.

Я успела заметить её сиреневый, с пестринами, джемпер, узкую серую юбку. А что там было на ногах, не рассмотрела. Шумно переговариваясь о пустяках, они скрылись в холле.

Мы с Чугуновым действительно от души обнялись. Сделали даже больше, чем намечали. Озирскому не придётся добывать фото Надежды Вадимовны. Любой независимый эксперт определит, что снимки — не монтаж. И от себя, любимых, все четверо не откажутся ни при каких обстоятельствах.

Конечно, Беловы и Минкова заявят, что познакомились уже после убийства. Чтобы доказать обратное, Озирский решил подослать к ним агента с добротной легендой. И агентом этим буду я. Может быть, получится добыть кое-какую новую информация, которая их всех изобличит. Какие-нибудь общие фотки, видеозаписи я для шефа достану. А там везде стоят даты.

Это «погружение» — не чета дальневосточному. Тогда я, новичок в таких делах, попала в лапы самых настоящих гангстеров. Но ведь выжила же! А эти несчастные рэйверы мне тем более по плечу. Сыграю агитаторшу, вроде них самих, или кого-то другого. Это уже как шеф решит.

— В офис? — спросил Чугунов, когда мы с облегчением покинули провонявший перегаром подъезд.

Я молча кивнула. Едва Лёшка открыл дверцу, упала на заднее сидение. Он выбрал путь по МКАДу, и я не возражала. Так будет быстрее, а это — главное. Заодно, хоть вокруг и много машин, можно подышать воздухом с полей и лесов.

Немного отойдя от стресса, я принялась вспоминать показания Щипача-Воровского, сравнивать их со своими собственными наблюдениями. Мне нравилось хотя бы в душе быть следователем. К тому же, шеф никогда не плевал на наше мнение. Часто советовался с сотрудниками агентства, просил подбросить свежие идейки. И я старалась перед встречей с ним немного прибраться в собственной голове, чтобы не занимать там место разным хламом. Так говорил Шерлок Холмс.

Щипач принял убийц за парочку. И только потом решил, что тётка не первой свежести. Вполне возможно. Надежда худая, бёдра узкие, спина сутулая. Лицо хоть и гладкое, но поблёкшее. И дурацкая чёлочка не делает его моложе.

Но в темноте можно было обознаться. Черты лица у Беловой мелкие, невыразительные. А тогда она была в вязаной шапке, куртке и резиновых сапогах. Да ещё, конечно, она психовала, вся вспотела. Странно, вот уж кто не похож на маньячку, так это Надежда Вадимовна! Ещё молодёжь — куда ни шло, но учительница… Надо, чтобы Андрей узнал, в какой школе Белова преподаёт. Ведь за детей страшно!

— Курить будем? — спросил Чугунов. Ему надоело жевать никотиновую резинку.

— Да, пожалуй. — Я достала свои любимые, с ментолом. — А где мы сейчас?

— В Бирюлёво. — Лёшка выдохнул дым. — Скоро приедем.

— Уф, хорошо! — Мне действительно полегчало от ментола. — Я подыхаю от жары. А ты?

— Я уже почти подох, — честно признался Чугунов, и мы рассмеялись.

Потом внезапно опомнились, огляделись. И удивились, что с нами нет Липки…

Я поскучнела и, чтобы отвлечься от грустных воспоминаний, стала восстанавливать в памяти лекции полковника ФСБ Прохора Гая. Он много рассказывал о связи цветов и характера человека, любящего эти цвета. По оттенкам, присутствующим в одежде, можно очень точно установить, кто перед тобой.

Не в смысле, бедный или богатый, а в совершенно другом ключе. Он ничего общего не имеет ни со вкусом, ни с кокетством, ни с внушаемостью. Есть ведь люди, которые напяливают на себя всё, что в глянцевых журналах назвали модным.

Гай может в два счёта препарировать внутренний мир любого, кто появится перед ним. Без подготовки, внезапно, чтобы нельзя было смазать картину. Конечно, не мне тягаться с Гаем. Но, всё же, оставив в стороне молодёжь, я постаралась уловить сигналы личности Надежды Вадимовны Беловой.

Боюсь ошибиться, но, кажется, Прохор Прохорович продиктовал мне когда-то такое определение: «Сигнал личности — совокупность избранной человеком манеры поведения и внешних средств, при помощи которых он добивается от людей желательной для себя оценки». Так что нужно узнать, кем хочет выглядеть Надежда. Задачка не очень-то сложная. Но и не такая простая, как кажется поначалу.

Всё-таки Щипач видел именно их! Рыжеватые, в веснушках. Плосколицые, худые. Парень высокий, и Надежда не маленькая. Но из-за хрупкого сложения она выглядит девочкой, особенно в темноте. Маленькие ноги и руки довершают впечатление.

Гай как-то говорил о «фасадных характеристиках». Белова хочет, чтобы её считали… кем? Если она действительно маньячка, то, разумеется, хочет выглядеть прямой противоположностью. Тихой, скромной, даже робкой. Безусловно, законопослушной, без заносов и амбиций. Она слишком серенькая, слишком культурная, слишком покорная. Такая женщина ни за что не стала бы искать мужа через брачные агентства, да ещё претендовать на иностранцев. Значит, на самом деле Беляева с характером, с запросами. Но почему-то не хочет, чтобы об этом знали другие.

Интересно, как прореагировал бы Озирский на мои размышления? Ухмыльнулся или велел продолжать? Его какая муха укусит. Из-за этого шеф приобрёл перстень «Кубик Рубика» с сапфирами и рубинами. Сегодня, наверное, он повернёт вверх синие камни. Настроение у него неважное. Этот перстень в последнее время носила Франсуаза. Но после трагической гибели жены шеф снял с её пальца перстень и надел — в память…

Насколько я помню, активные натура предпочитают красно-жёлтые тона. Но Белова их начисто игнорирует. Можно списать на то, что такая гамма ей не идёт. Но Надежде Вадимовне, по-моему, не идёт ничего. Ведь сиреневый и серый цвета лишь подчёркивают её худобу и бледность, придают болезненный вид.

Интересно, в каких туалетах Белова являлась пленять респектабельных мужчин? Неужели она в состоянии надеть вечернее платье? Может, на забитую скромницу повлияла Наташа Логиневская, навязала свой вкус, страсть к богатым поклонникам?

Но, когда я разговаривала с Шейкиной, по неуловимым флюидам почувствовала, что заводилой в этой паре была именно Надежда. Иначе Нина Георгиевна говорила бы о ней не так уважительно. Это мы по психологии тоже проходили. И второе, главное. Логиневская никогда не отказалась бы провести новогоднюю ночь с Тэдом Смитом, если бы её попросила прийти подчинённая подруга.

Наталия рискнула потерять выгодного жениха, но наплевать на приглашение Надежды не смогла. Поехала к ней из жалости? Возможно. Но Шейкина с жалостью о Надежде не говорила. В её тоне смешивались неприязнь и опаска, но сочувствия там не было.

Конечно, бабушка Наташи может подозревать Надежду в причастности к зимней трагедии. Но откуда тогда еле заметная нотка почтения? Надюша на десять лет старше Наташи? Ну и что? Для Шейкиной они обе молодые.

Ах, да, вот оно! Вспомнила! «Отвержение красного цвета говорит о перераздражении, пресыщении, порой может быть признаком нервного истощения». Прохор Прохорович, как вы были правы! Вы развили во мне феноменальную память ещё перед первым «погружением», и не зря это сделали. Не знаю, что подумает обо всём этом Озирский, но я, кроме фотографий, привезу и свои наблюдения. Белова пресыщена, слишком раздражена, нервно истощена. В этом нет криминала, но натуру разгадать нужно.

Я не знаю, какой у Надежды гардероб, но оба раза на ней не было ничего синего. Значит, до спокойствия ей далеко, как и до веселья. «Если синий цвет отвергается, это означает крайнюю потребность в покое. Но человек не может его приобрести из-за того, что сам выбрал такой образ жизни. Человек, которому не нравится синий цвет, нередко переживает скуку и отчуждение».

Не любит Белова и ничего зелёного. Её куртка, сказал Щипач, была цвета асфальта. Получается, она не желает демонстрировать свою важность и значимость, не стремится к престижу. «Тот, что отрицает зелёный цвет, ощущает себя стеснённым, вынужденным поступать тем или иным образом. Ему кажется, что на его пути возникают непреодолимые препятствия».

Демонический нрав Беловой так не свойственен, а то бы она ходила в чёрном. Сильной печали она не чувствует. Подсознательно лишает себя право носить белое. Лучше всего для неё — серое, или цвет с сероватым оттенком. Наверное, она боится выделиться, попасться кому-то на глаза. И это в её манере — самое главное…

Нервная, издёрганная комплексантка, которая хочет покоя, но не может его найти. Так сказал бы Озирский. Но особо мрачных мыслей у Беловой тоже нет. Она считает себя в чём-то виноватой, боится выделиться. Хотя насчёт белого — натяжка. Эти вещи очень маркие — не настираешься. Вот если бы удалось наблюдать за ней дольше! Ладно, шеф обещал мне погружение в это общество.

Вот, кажется, приехали! Ноги гудят, как провода под током…

Мы свернули с Кольцевой дороги на Каширку. Потом — на улицу генерала Белова. Интересное совпадение фамилий. В этом что-то есть. Опять дворик, только уже знакомый. В дверях скучает охранник. У него оригинальная фамилия — Около-Кулак. Как раз для вышибалы. Раньше я думала, что это кличка. Зовут охранника Валентин. Он тоже каратист, ученик Озирского.

— Что, Валёк, нас встречаешь? — спросила я.

Чугунов ещё недавно стоял в том же подъезде, посменно с Около-Кулаком. Вывески агентства на стене не было. Обычно, охранник встречал клиента, с которым был уговор. Случайные люди не должны были забредать в контору.

— Да, шеф просил покараулить.

Валёк поздоровался за руку с Чугуновым — сегодня они не виделись. От камуфляжа охранника у меня зарябило в глазах, даже затошнило. В сердце трепыхнулась безумная надежда — а вдруг я беременна? Да нет, не может быть. Иначе не стала бы ни курить, ни пить водку. При современных возможностях медицины три месяца не ждут. Падчах распорядился освидетельствовать меня сразу же, как только принял решение о разводе. В случае беременности осталась бы до родов в его доме. А так…

— И давно скучаешь? — Чугунов взял меня под руку, повёл к двери.

— Минут пятнадцать. Идите к шефу, он с нетерпением ждёт нас на кухне. Лёха, подготовь снимки, какие есть. И тут же — к нему. Оксана пусть не задерживается. У шефа для неё важные новости.

Я бросилась по лестнице, забыв об усталости и недомогании. Нажала звонок у бронированной двери. Мне открыл другой охранник — рыжий кудрявый Виталик Азовцев. Офис занимал большую квартиру на втором этаже. Солнце светило в кухню с запада. Лучи пробивались сквозь жалюзи, и полосы перечерчивали стены, потолок, пол. Все двери сверкали защитными панелями золотистого, белого и бронзового цветов.

Я взялась за нагретую солнцем кованую ручку кухонной двери и услышала, что Андрей говорит по телефону. Перед ним на столе лежал японский диктофон «Олимпус». Шеф махнул рукой, приглашая меня садиться. Сам он внимательно слушал кого-то, вытягивая губы в трубочку. Ворот его рубашки был распахнут, на другом столе валялся использованный шприц. Значит, шефу опять было плохо с сердцем. Он сам делал себе уколы.

Я налила себе апельсинового сока в бокал, бросила туда несколько кубиков льда. Потом уселась напротив Андрея, ожидая, когда он закончит разговор. Есть не хотелось. Достаточно было «шарлотки» у Шейкиной и пирожков на площади Хо Ши Мина.

— И кто его ударил, неизвестно? — спрашивал Андрей, попивая вишнёвый сок. — И подозреваемых, конечно, нет? Очень много народу вокруг вертелось? Да как же я найду убийцу, если прошло уже две недели? Нет, не могу. И для меня есть пределы. Вот именно, что надо было раньше. Нет, не отказываюсь. Я возьму дело, но ничего не гарантирую. Согласен, что деньги могут пропасть. Если такой вариант не устраивает, тогда — всего доброго!

Я допила сок, стащила пиджак, скинула обувь. Тапочки в офисе были, но найти их в шкафу и надеть я была не в состоянии.

— Понятно, что с ветераном теневого туризма могли свести счёты, — продолжал Андрей. — В Питере я буду послезавтра. У меня личные дела в беспорядке. Да, жена… Благодаря за соболезнования. Что ж делать, с судьбой не спорят. Так что слушай…

Я бы на месте шефа послала бы их всех к чёрту. На него опять хотят навесить очередной «глухарь». Он и так делает невозможное, вычисляет убийц и воров. А потом оказывается, что их отпустили. Но агентству нужны деньги, поэтому Андрей не может бросаться клиентами. А что потом убийцу выпустят, это уже, по сути, не наше дело.

— Понятно, что имя потерпевшего я в компьютер не занёс. Бывший преподаватель института машиностроения обихаживал по полной программе иностранцев, приезжавших в Питер. Преимущественно, шведов и финнов. Селил их в частных квартирах за рубли, а гонорар получал в баксах. Имел большую клиентуру. Потом появились соперники. Стычки с конкурентами продолжались до сих пор. Туристические маршруты были нестандартные. В основном — по кабакам. За день до гибели в ресторане «Морской» встречался с… Ну и что? Это ещё ничего не значит. Мне всё равно, кого бы подозреваешь. Нечего мне мозги канифолить. Ладно, у меня здесь дела горящие. Так что послезавтра поговорим, Костя, про твоего матрёшечника. Да я же в Питере всю жизнь прожил! Знаю этот бизнес. Он при ещё коммунистах процветал. Знаю, что застрелили его в машине, у рынка Оккервиль. Пулевое ранение в голову. Есть, записал. Всё, закругляйся. Можешь в «Пулково» меня встретить, в двенадцать дня. Пока!

Шеф положил трубку на стол, допил сок и устало сказал:

— Ксюш, извини. Свалился знакомый из Питера. Мужика убили. Он без уплаты налогов, разрешений и прочих формальностей обслуживал иностранцев. Сколотил неплохой капиталец, но поцапался с «крутыми». Десять дней назад похоронили. Будешь? — Андрей достал пачку «Мальборо».

— Спасибо, не хочу. Какие у тебя важные новости?

— А у тебя? Всё в ажуре, конечно? — Андрей подбросил на ладони зажигалку.

— Удалось засечь не только молодёжную компанию, но и на Надежду Белову. Она открыла им общую дверь в холл, на этаже…

— Это точно она? Есть доказательства? — обрадовался шеф.

— Антон назвал её Надей. Очень удивился, что она в Мишкиной квартире. Спросил, почему не на родительском собрании…

— А она? — Озирский блеснул просветлевшими глазами.

— Она сказала, что собрание уже кончилось. Потом вся компания — Беловы, Виолетта Минкова и какой-то брюнет по кличке Шах — прошли в холл. Мы с Лёшкой по плёнке нащёлкали. Почти каждое их движение фиксировали. И «тачку» сняли, с номерами. По беседе с Шейкиной могу написать рапорт…

— Потом напишешь. Молодец! — Озирский хлопнул меня по плечу так, что в ушах зазвенело. — Обязательно поощрю. Теперь слушай новости. Я навёл справки насчёт красной «девятки». Жаль, что Щипач тогда не запомнил номера, но переживём. Машина числится за Беловым Вадимом Петровичем, отцом Надежды и дедом мальчиков. Третьего апреля и он, и жена находились в больнице. Отец — по поводу последствий инсульта, мать — с почками. Вполне вероятно, что доченька от души повеселилась, призвав на помощь племянников. Или хотя бы одного из них. Кого именно, пока неизвестно…

В это время вошёл Чугунов с ноутбуком и фотоаппаратом, поставил всё это перед шефом.

— Ага, вот они! Шикарно, ребята, вы — гении! Каждый шаг компании отслежен до секунды. А это кто, в дверях? Надежда? Я преклоняюсь перед вами. Честно говоря, не ожидал!

Озирский, действительно, радовался от души. Мы с Чугуновым наслаждались заслуженной похвалой.

— Насчёт племянников удалось узнать следующее. Антону двадцать два года. Он неплохо пристроен. Работает менеджером по сопровождению грузов. Часто бывает за границей. В настоящее время, у него двухнедельный отпуск. Младшего, Михаила, чья квартира в Тёплом Стане удалось устроить руководителем отдела продаж офисной мебели. И зачем им потребовалось нарушать закон? Но факт остаётся фактом…

— Значит, это действительно они? — Чугунов не хотел в такое верить. — Для двадцати лет карьера очень даже неплохая! И брат не обижен. Странно…

— Такие юнцы не умеют ценить то, что имеют. Им хочется остренького, — сквозь зубы пояснил шеф. — Думаю, что это они. Но окончательный вывод сделаю, когда Оксана выполнит свою миссию. Пока могу сообщить ещё один преинтереснейший факт. Надежда Белова преподаёт биологию именно в той самой школе, что работает Генриетта Ронина…

— Что?! — Мы с Чугуновым вскочили, как ужаленные. — Значит, она могла быть знакома с Родионом? — Мне стало совсем худо.

— Не могла быть, а точно была. Мать погибших детей подтвердила, что Белова была классным руководителем Родиона. Их отношениям можно было только позавидовать. Мальчик прекрасно учился, активно занимался спортом, был буквально правой рукой воспитателя. Надежда Вадимовна неоднократно видела и Ксюшу — не переменке, на улице, когда бывала у Колчановых дома. Само собой разумеется, что мальчик третьего апреля пошёл на квартиру к Надежде Вадимовне, и повёл сестру. Ему ведь и в страшном сне не могло присниться, что произойдёт после. Так что знай, Оксана, ты сегодня совершила подвиг, узнав имя подруги Логиневской! Без него я не мог двигаться дальше. Не знал, о ком именно нужно спрашивать…

— Андрей, её действительно сейчас нельзя арестовать? — прошептала я непослушными губами. — Когда всё уже ясно?…

— Да что ты! — Шеф даже поперхнулся. — Конечно, нельзя. И даже особо ушлый адвокат ей не потребуется. Что мы скажем? Ну, знакомы её родственники с в Виолеттой Минковой. И что из этого следует? У девушки мать погибла? Я видел, как с остановки убегает парень? А документы у него проверял? Откуда известно, что это кто-то из братьев Беловых? И дальше — где состав преступления, где доказательства? Если не хотим сесть в лужу, должны подождать немного, не гнать лошадей. Логиневская? Да, договорились встречать Новый год. Но потом Наташа якобы позвонила подруге и отказалась от планов. Сказала, что жених очень сердится. Придётся ехать с ним. Допустим, докажем, что в «Рэдиссон-Славянской» Наталии не было. А Белова ответил: «Значит, она мне соврала». И поверят ей. Мало ли, куда понесло Логиневскую в новогоднюю ночь, и кто её потом задушил? На Белову работает её репутация. Порядочный, честный, совершенно безобидный человек, педагог со стажем. Во всяких диспансерах ни она, ни члены семьи на учёте не состоят — я проверял. Ни в одном документе не зафиксирована их склонность к извращениям. Они выкрутятся, и больше на дело не пойдут. Будут знать, что находятся под подозрением. И тогда их век не припечатаешь…

Мы немного посидели, помолчали. Потом шеф продолжил:

— Насчёт Колчановых тоже ничего не докажешь. Никто не видел, как они встретились с Надеждой Вадимовной, как пошли с ней в квартиру. Шипача тоже пока не удаётся найти. Но даже Божок это и сделает, никто не поверит вконец испорченному воришке. Он сам может отказаться от своих слов. Сказать, например, что пошутил. Вряд ли он захочет ехать в милицию и в прокуратуру, так как сам грешен. Ладно, предположим, поехал, дал показания. Он — несовершеннолетний, опекунов и родителей нет. И как это всё будет выглядеть?

Андрей попытался незаметно потереть сердце. Видимо, я изменилась в лице, потому шеф опять положил руку на стол.

— Он пошёл ловить утку. Увидел, как два человека пытаются утопить какие-то тюки. У них была красная «девятка», но номера он не помнит. Те это люди или нет, трудно сказать. Одеты они были стандартно. Голосов их Щипач толком не слышал. Да ещё всё это происходило в темноте! Адвокаты сразу прицепятся. Я уже молчу про силу общественного мнения, обывательских предрассудков. Поверят уважаемой учительнице, а не бродяжке со свалки. Так что, как говорил товарищ Ленин, чей день рождения отмечается сегодня: «Мы пойдём другим путём!»

— Каким, шеф? — Чугунов тоже приуныл.

Получается, мы сегодня впустую пахали. И снимки ни на фиг не нужны. Тогда зачем было их делать?

— Оксана под именем Марии Командировой, преуспевающей модели, подружится с Виолеттой Минковой. Та не замедлит представить престижную приятельницу Беловым. В их компанию Оксана войдёт без труда. Там ведь заправляет Виолетта. Так называемая Мария Командирова прозрачно намекнёт Виолетте на возможную протекцию в мире модельного бизнеса. Минкова страстно мечтает попасть в те круги, но даже мать не могла ей помочь в этом. А вот Маша, то есть Оксана, устроит блат в лучшем виде. Подробности легендирования оговорим завтра. Будешь соблазнять Виолетту быстрой раскруткой, приятнейшими перспективами. При её-то топ-модельных данных!.. Портфолио, то есть набор фотографий, у Минковой есть. Она спит и видит себя на страницах модных журналов, на подиуме. Подрабатывать в ночных клубах, разводить клиента на двадцать баксов и на выпивку, даже без секс-услуг, Виолетта не хочет. Так что на твои перспективы она поведётся. Кроме того, нужно развивать в этих ребятах комплекс должников. Ты будешь приглашать их в дорогие кабаки, платить за всех. Вы познакомитесь в ресторане «Золотой дракон». Пои их в стельку, но сама не пьяней. И внимательно слушай, что они будут болтать. Если удастся. Запишешь на диктофон самое интересное. Разыгрывай из себя светскую львицу. После жизни на Востоке, в холе и неге, у тебя это хорошо получится. Я попробую добыть некоторые средства, чтобы у ребят лучше развязывались языки. Но это — между нами…

Чугунов к этому времени уже вышел, повинуясь жесту шефа. Мы остались вдвоём.

— Я знаю, что Виолетта Минкова бегала к Зайцеву и к Юдашкину, но получила отказ. Подвизаться номером шестнадцатым наша принцесса не желает. Ей подавай всё и сразу. Рано или поздно, в их разговорах мелькнёт то, что нам нужно. Понимаешь? У них ведь совесть не спокойна. И потому хочется выговориться…

Я уверенно кивнула. А сама подумала, что и такого противника недооценивать нельзя. Конечно, шеф привык иметь дело с совсем другим контингентом, и ему кажется, что всё пройдёт очень легко.

— Главное, Оксана, собрать как можно больше улик — больших и маленьких, сильных и слабых. А я уж их рассортирую, разберусь, что к чему. Изображай из себя стерву, для которой главное — баксы. А на прочее, в том числе и на делишки Беловых, тебе наплевать. Я хочу знать, причастны ли к преступлениям Виолетта Минкова и этот самый брюнет Шах. Его личность я установлю завтра же. Шмотками и прочей мишурой я тебя обеспечу. Будешь блистать каждый день в новом наряде. Причёсывать тебя будет фирма «Долорес». Эта компания будет у твоих ног в день знакомства, к вечеру. А там ты уже начнёшь свою игру. Все служащие агентств, куда ты приведёшь Виолетту, будут моими людьми. Но об этом никто и никогда не догадается. Постараемся сделать так, чтобы Минкова окончательно растаяла. И, может быть, даже помогла нам. Роль достаточно примитивная. Разучивать её долго не придётся…

Озирский хотел сказать ещё что-то, но в это время зазвонил телефон. У меня накопилась куча вопросов, и я сильно разозлилась. Сейчас привяжется очередной клиент и задержит на час. А я так хочу поскорее лечь, отдохнуть! Повезло, конечно, что задание придётся выполнять в Москве. Не нужно лететь или ехать ещё куда-то. Но, с другой стороны, терять мне теперь нечего. Сказала, что готова на всё, значит, готова. Не знаю, успею ли я завтра проехать по магазинам, поискать колготки, формирующие «бразильскую попку». Очень хочется такие купить — ведь мои порвались ещё утром.

— Гета? — спросил Озирский, и некоторое время слушал молча. — Ты сейчас где? Дома уже? И то хлеб… Подписку дала? Гетка, ты только не волнуйся… Понимаю, что не можешь с собой справиться. Два дня на нарах, в твоих-то обстоятельствах — не шутка. Адвокат у тебя есть? Нет? Да ты что! Разве не знаешь классической детективной формы — ни слова без защитника?…

Я ничего не понимала. Что же случилось с Гетой Рониной? Неужели она два дня провела в камере? Интересно, где?

— Ладно, я сейчас к тебе приеду. Разберёмся вместе. И насчёт адвоката подумаю. Эх, жаль, что Хенталов выведен из игры! Он бы в два счёта их всех успокоил…

Озирский сжал кулак и так ударил по столу, что вся кухня задрожала, и зазвенели стёкла. Я вспомнила историю с зеркалом в нашей гостиной, и мне стало не по себе. Тут к «погружению» надо готовиться, время не терпит. А шеф, конечно, Гету в беде не бросит. Странный он человек. То хотел отца её убить, Сашку Николаева подослать, чтобы соблазнил девчонку и бросил. А теперь, вижу, у него от волнения глаза на лоб лезут.

— Но Хенталов может дать совет, а это уже дорогого стоит. Мне уж он точно не откажет. Может, направит к толковому коллеге. Не реви, Генриетта, ты же девчонка с характером! Понимаю, привыкла чувствовать мощную поддержку, в горе бежать к папе. Но что же поделаешь? Такая наша работа. Никто не знает, что будет завтра.

Шеф то и дело вытирал пот со лба. Я сидела, уронив голову на кулаки, и почти спала. Слова доносились до меня как будто издалека, и в то же время громко, отчётливо.

— Мать как? Сердечные пьёт? Скажи, что я скоро приеду, и во всём разберусь. Мне ничего от вас не нужно, ерунду ты говоришь. Вот придёт твой отец в себя, что ему скажу? Поэтому буду работать на совесть. Значит, как говорится, ничего руками не трогать. Потом расскажешь всё в подробностях.

Похоже, Липка была права, когда ревновала Андрея к Генриетте. Втюрился он не на шутку. Или вспоминает, что замышлял против Ронина злое дело, и потом не проверил машину…

— Не нужно высоких слов, Маргарита Петровна!

Ага, значит, и мама Геткина вмешалась. А вот у Липки матери не было. Даже с воровкой и мошенницей от тоски моя сестрёнка снюхалась…

— Рад буду помочь вам. Мои дела вас не должны касаться. Как-нибудь выкрою время. Да, это беспредел — сорок шесть часов в камере! Ещё нужно выяснить, кто это всё устроил. В понедельник днём разобрались — и то хорошо. Подписка о невыезде — не страшно. Просто неудобно, когда нужно ехать в другой город. Но Гета, вроде, никуда не собиралась. Поэтому будет жить, как жила…

Да, шеф, ты даёшь! Три недели назад потерял жену, а уже снова начинаешь брачные игры. И у Липки не было никаких шансов. Тут, конечно, и профессиональный долг присутствует, и вина перед отцом Генриетты. Но любовь — на первом месте, меня не обманешь. Не знаю, что там с ней случилось, но Озирский принял всё слишком близко к сердцу.

— Станет являться к следователю, как положено по закону. И адвокат у неё будет. Вы не разбираетесь в этих вопросах, так я разбираюсь! И никакого позора не вижу. Свою честь так и полагается защищать — до последнего. Чтобы никому больше неповадно было. Я только такого мнения. А что говорят в педагогическом коллективе, мне до фонаря. И не будет Гета там работать! Я предложу ей несколько вариантов, на выбор, но в дрянной развалюхе её не оставлю. Мне перед Антоном неудобно будет. Да, решать Гете, но у неё другого выхода нет. Хорошо, что хоть Ронин не знает. И не узнает, если дочка этого не захочет. Гетка! — Значит, шеф опять услышал голос любимой. — Вот такие пироги. Всё усекла? Нет, про Колчановых пока говорить не буду. Это в интересах следствия. Подвижки есть, безусловно. Но грузить тебя сейчас ни к чему. Мои ребята трудятся в поте лица.

Андрей увидел, что этот разговор мне неприятен, и пожал руку.

— Не знаю, как скоро. Но к концу учебного года постараюсь предъявить тебе виновников. Первым делом — тебе. А потом уже — в камеру их. Значит, договорились. Через пятнадцать минут выезжаю. Пока!

Озирский отложил «трубу», понял пальцами веки. Лицо его чуть отекло, стало толще, солиднее.

— Ну и финт ушами!.. Ксюха, иди под душ, потом — спать. Мне нужно срочно ехать к Рониным.

— А что случилось? — осторожно спросила я.

— Пролог банальный, а эпилог потрясающий. Погоди, я переоденусь. — И Андрей стремительно вышел из кухни.

Надо бы спросить у него, как движутся розыски Андрейки-младшего. Но, конечно, он и сам сказал бы. Значит, пока глухо, как в танке. Неужели я ошиблась в Кольке, и он убил ребёнка?…

Шеф вошёл, уже в другом, отглаженном костюме. Старый уже помялся. Сама знаю, как сегодня было жарко, пыльно, душно.

— В субботу в школе у Генриетты была генеральная уборка. Что-то вроде ленинского субботника. Все учителя работали вместе с классами. Даже Геткины малыши колупались потихоньку. Уже в самом конце уборки Гетке потребовалось отнести на чердак вёдра и швабры. Там, как обычно, хранился инвентарь…

Шеф, не теряя времени, водил по щекам электробритвой, орошался прекрасным французским парфюмом.

— Гета нагрузила всё на себя. Не малышню же посылать. Зашла на чердак, а там — четыре парня из одиннадцатого класса. Все уже приняли на грудь, жаждут развлечений. Может, и раскумарились — не исключено. Когда Гета стала прислонять швабры к стене, один из них подошёл и схватил её за ягодицу. Генриетта влепила ему пощёчину и пошла к выходу. Когда она оказалась на площадке, у перил, все четверо подонков разом набросились на неё. Хотели утащить обратно на чердак, трахнуть в очередь, избить. Девушку в такой ситуации ничего другого не ждёт. Да ты и сама знаешь…

— Изнасиловали?! — перепугалась я и прикусила язык.

— Если б изнасиловали, не сидеть Гетке в тюрьме. Я бы только таких девушек и брал в жёны! — восхищённо сказал шеф. — Там проход узкий. И мальчикам пришлось построиться гуськом, чтобы спуститься. Примерно представляешь?

Я кивнула, хотя ничего не представляла.

— Гетка поняла, что можно надеяться только на себя. Кругом — никого, а времени — несколько секунд. Публика всегда появляется, когда не надо. Вожак попытался намотать её волосы себе на кулак, и Гета зацепила ступнёй его колено, освободила волосы. Потом швырнула парня вперёд, на перила. Ронин с самого детства натаскивал дочку по самообороне. Они часто были вместе на тренировках. Потом Гетка занялась тяжёлой атлетикой — по особой методике. Короче, она не рассчитала силу. Вожак сшиб перила или перелетал через них, так как не держал равновесия. Он упал вниз, на ступеньки предыдущего марша. А остальные, увидев это, бросились наутёк. Никто даже не попытался повторить попытку что-то сделать с Гетой. Она говорит, насильники заорали, как маленькие, побежали жаловаться учителям.

— Этот тип погиб? — уточнила я.

— Да, на месте. Перелом основания черепа. Гета спустилась к нему и поняла, что дело швах. Она пришла в медкабинет и всё рассказала. Кстати, приятели туда и не забежали. Потом уже явились учителя, и Белова среди них. Она верещала громче всех, вызывала милицию. Школьной медсестре стало худо. Зрачки на свет не реагирует, дыхания нет, кровь из носа и из ушей. «Скорая» приехала быстро. Оставалось лишь констатировать смерть.

— И Генриетту арестовали? — У меня побежали мурашки по спине.

— Задержали на трое суток, чтобы предъявить обвинение и избрать меру пресечения.

Озирский махнул рукой, и его сапфиры сверкнули в лучах вечернего солнца.

— Шьют превышение пределов необходимой обороны. Всё это время Гета провела в КПЗ, в ОВД «Лефортово». Маргарита Петровна чуть не сошла с ума…

— В Лефортовской тюрьме? — опешила я.

— Говорю же, в ОВД! Еле-еле разрешили позвонить домой. Но мать уже знала — из школы прибежали первоклашки. А уже потом пожаловали педагоги во главе с завучем. Бесстрастно сообщили, что Генриетте Антоновне грозит большой срок, примерно пять лет. Я-то сразу решил, что тут — необходимая оборона в чистом виде, без превышения. Ведь нападавших было четверо, а Гета одна. Но у матери — чуть не инфаркт. Ты же представляешь! Муж в госпитале, без сознания. А дочь может загреметь в «Бутырку» неизвестно на какой срок. А потом — в зону. Ладно, в понедельник приехал начальник ОВД. Просмотрел отчётность и увидел фамилию «Ронина». Он вызвал Гету, угостил чаем, напоил валерьянкой. Спросил, что конкретно там случилось. Потом с неё взяли подписку о невыезде и отпустили. Несколько часов Гета смотрела на фотографию отца и плакала. Слушала его любимую музыку с плейера. А потом позвонила мне. Если бы не высокое должностное положение отца, не сочувствие милиционеров, которые всё знают про генерала, вложили бы девке по полной программе. Тот чин, который производил задержание, счёл, что опасности для жизни Геты не было. И она совершила, как минимум, неосторожное убийство. А, может, и умышленное. Кстати, больше всего меня потрясла реакция коллег-женщин…

— Они даже не посочувствовали матери? — удивилась я. — Из приличия, хотя бы… Просто так пришли и сказали про срок?

— Заявили, что Генриетта была избалованной дочкой высокопоставленного отца. Была — как будто её уже нет! Ронин научил дочь опасным приёмам, не внушив уважения к человеческой жизни. Убедил, что ставку нужно делать только на силу.

— А надо было с ними целоваться?! — взвилась я.

— В числе прочих и такое мнение было, — неожиданно согласился шеф. — Сейчас Гетка мне сказала, что коллега из второго класса прямо заявила: «А тебе что, жалко было? Четырьмя больше, четырьмя меньше, а греха бы на душу не взяла!» Гетка только и смогла ответить: «Это для кого как».

— У неё действительно ещё никого не было? — осторожно спросила я. — Ей ведь уже двадцать три, кажется? Вообще никого?

— Откуда я знаю? — разозлился Озирский. Не надо было мне лезть в интимное, но вот сорвалось с языка. — Может, у тебя на сей счёт другое мнение, но речь идёт о Гете. Есть такие люди, которые в любом случае будут виноваты перед обществом. У других в классе разливали ртуть, брызгали нервнопаралитическим газом из баллончиков. Например, есть такой «шок перцовый». Звонили в милицию с сообщением о минировании школы, делали другие гадости. Классные руководители наказания не несли, общественному порицанию не подвергались. Но как только Гета заявила, что выступает против принудительного преподавания в школе Закона Божьего, тут же получила обвинение в нежелании воспитывать в детях нравственность. А что было бы, переспи Гетка с этими парнями! В те времена, когда мы работали по «лунатикам», я узнал кое-что новое о взаимоотношениях людей. Мы все излучаем биоволны разных размеров, которые могут совпадать или не совпадать с биоволнами других людей. Так вот, биоволны умного мозга вызывают бешеную ярость в душах посредственностей. Они нападают на того, кто на них не похож. Белой вороне не место в стае. Гетку надо спасать от её коллег. Кроме меня, заступиться за неё некому. Если навалятся скопом, погубят девчонку. Зависть из-за папы-генерала, радость после его тяжёлого ранения, масса прочих низменных чувств… Я сделаю Генриетте предложение.

Я сильно вздрогнула. Озирский кисло улыбнулся.

— Предложение перейти в мою фирму, на любую должность. Гетка справится.

— А-а, понятно, — успокоилась я. — Твоё право — сделать ей любое предложение.

— Подумаю над этим, — откровенно признался шеф. — Да, с первого апреля я имею на это полное право. Но, наверное, не осмелюсь. Генриетта очень строгая мадемуазель.

— Ты уже говорил с ней? — удивилась я.

— Нет, конечно. Сам прикинул. Большая разница в возрасте, три раза был женат, куча детей, дурная слава. Все три жены уже на кладбище. Да и знакомы мы недостаточно. Кроме того, и с отцом её не всегда дружили — ты знаешь. И хотя Антон не виделся с семьёй после моего признания, жена с дочерью могут что-то почувствовать, не до конца довериться мне. Вот такие дела, Оксана.

— Так доверились же! — Я схватилась за свою сумку. — Поехали вместе! Гета там с ума сходит. Я-то очень хорошо понимаю её состояние…

— Ты поедешь? После целого дня напряжённой работы? — обомлел Андрей.

— Да. По дороге обсудим моё «погружение». Всё равно я спать не буду. Боюсь, что Липка приснится. А в твоём присутствии мне спокойно и не страшно.

Я взяла шефа за руку. Она была влажная, холодная и шершавая, как наждак.

— Сам поведёшь или вызовешь шофёра? Сердце-то жмёт?

— Жмёт. — Андрей был тронут моей заботой. — Но машину поведу сам. Лишний человек нам ни к чему. Даже если он проверенный.

— Значит, мне можно ехать? — обрадовалась я. — Андрей, пожалуйста! Я не стану тебя утомлять. И проситься домой тоже не буду. Может, моя помощь потребуется. Женщинам легче говорить о таких вещах…

— А почему бы и нет? — Озирский поднял брови. — Одна голова хорошо, а две — лучше. И насчёт инструктажа в пути ты хорошо придумала. Поехали!

Андрей вышел из кухни так быстро, что я едва успела подхватить пиджак. Усталости как не бывало. Я почувствовала странное, даже болезненное желание прокатиться по Москве. Оказывается, я очень соскучилась в Турции по родному городу. Мне предстояло не только очередное «погружение». Я начинала новую жизнь, в которой не будет ни дочери, ни Руслана Эфендиева. «Прощай, любимый мой, далёкою звездой ты вечно будешь мне светить. Но знаю я, что не дано судьбой одной дорогою пройти…»

— Мы скоро поймаем их. Обязательно возьмём, вот увидишь! — шепнула я на ухо шефу, когда мы выходили во двор.

Было ещё тепло, солнечно. В воздухе струились весенние ароматы. Около нашего гаража выгуливали двух собак — пуделя и спаниеля. Я крепче сжала руку Андрея, и он улыбнулся мне. Понял, что я не корю его за сестру. Наше настроение было печальным, как вечерняя заря. Я думала, что шеф что-нибудь скажет мне сейчас. Но он ничего не ответил.

Глава 7

— Ешь, Генриетта!

Озирский поставил перед рослой темноволосой девушкой полиэтиленовый пакет, доверху наполненной жареной корюшкой.

— Наше питерское блюдо. Пробовала когда-нибудь? Нет? Вот и познакомься. Рыбка эта обитает в Финском заливе, а на нерест заходит в Неву. В этом году, говорят, до конца июня нерест продлится. Правда, пахнет свежим огурцом? Понюхай!

— Да, вкусно. — Генриетта уже проглотила первую рыбёшку. — Ваш город просто наполнен чудесами! Жаль, что мне туда сейчас нельзя поехать. А ты когда домой возвращаешься?

— Когда маньяков поймаем.

Озирский присел за круглый, чуть покосившийся стол, и тоже принялся за корюшку.

— Легко идёт, как семечки. Не знаю, сколько времени мы здесь будем ждать Белову. Может, и не хватит корюшки. Детишкам я тоже отсыпал — в другой пакет.

— Правильно сделал, — одобрила Генриетта с набитым ртом.

Ей даже нравилось находиться в такой засаде — на окраине Москвы, майским вечером, когда воздух напоен ароматами пробуждающейся природы. В саду, где стоял деревянный зимний домик, под сухим ветром шелестели кусты рябины и смородины. Вчера хозяева перекопали грядки, собираясь сажать картошку. Но сегодня их попросили не выходить из дома — на всякий случай. Нужно было исключить возможные эксцессы при задержании Надежды Беловой.

Супруги Лупановы, терзаясь из-за вынужденного безделья, томились в жарких комнатах. Уходил весенний погожий день — из тех, что кормят весь год. Из окон комнаты не просматривалась дорога, по которой должна была приехать Надежда Вадимовна. Вряд ли Светлана Васильевна и Вячеслав Иванович Лупановы стали бы подавать ей знаки из огорода. Или кричать, что учительница, приехавшая их особенным детям, бежала назад, от калитки. Но всё-таки Андрей решил подстраховаться.

Совсем скрыть от Лупановых цель визита не удалось. Пришлось сказать, что племянникам Беловой грозит опасность. И потому нужно срочно, в укромном месте, увидеться с Надеждой и подумать, как быть дальше. Лучше всего это было сделать в Строгино, где семья и проживала. Вячеслав работал в Серебряном Бору садовником, а Света сидела с детьми.

Элла и Белла не ходили в школу, а гуляли только в темноте. Надежда Белова проходила с ними курс третьего класса. Она переквалифицировалась на это время из биолога в преподавателя общего профиля. Приезжала она в Строгино вечером, освободившись от занятий в лефортовской школе. Но, бывало, нагоняла пропущенные дни и в выходные, вызывая умиление и горячую благодарность Лупановых.

И потому Андрей не желал, чтобы супруги сейчас работали в огороде. Они могли, на всякий случай, что-то сказать учительнице. Ведь Надежда была им знакома, а Озирский с компанией — нет. Два «качка» и длинноногая, хорошо физически развитая девица особого доверия им не внушали.

Чугунов и Озирский взяли по пистолету, хотя применять оружие не собирались. Гета захватила газовый «Байкал» — подарок отца на двадцатилетие. Вся троица была в джинсах, футболках, кожаных куртках.

Что касается Эллы и Беллы, то они с детства были приучены прятаться от посторонних, никогда не приставали к гостям. Очень уж не хотели, чтобы их рассматривали, обсуждали, дразнили. Впервые увидев сестёр, даже привычный ко всему Андрей окаменел. Это были сиамские близнецы. Им приходилось носить одну на двоих просторную куртку с капюшоном. Издали сёстры походили на толстого ребёнка с двумя головами.

Когда Светлана, стесняясь и краснея, сняла куртку, перед гостями возникло жуткое существо. До пояса это были два разных человека, а ниже — один. Как горестно признался Вячеслав, таких не могут разделить даже за границей. Особенно — в девятилетнем возрасте. Да и за новорождённых вряд ли взялись бы — слишком тяжёлый случай.

— Может случиться так, что сегодня всё будет кончено?

Генриетта воодушевлённо жевала корюшку. То же самое делали и Озирский с Чугуновым.

— Если повезёт, — коротко ответил шеф.

— Сил уже нет, — призналась Генриетта, вспомнив разом все свои печали. Но корюшку всё же сунула в рот. — Почти два месяца прошло с тех пор, как погибли Колчановы. Мать их встречает меня одним и тем же вопросом: «Не нашли ещё?» а я не знаю, что делать, как себя вести. Понимаю, что два месяца — не срок. Я не в упрёк говорю, ни в коем случае! — Гета заметила, что лица мужчин поскучнели. — Всё понимаю, но эта неизвестность! И ужас перед тем, что упустим убийц навсегда…

— Быстро поедешь — тихо понесут, говорят у нас.

Озирский вытер пальцы салфеткой, откинулся на спинку треснувшего стула. Вся мебель в доме Лупановых была дедовская — пыльная, рассохшаяся. Стол, шесть стульев, сервант, буфет, платяной шкаф, комод представляли собой настоящие раритеты. Тут же стояла широкая кровать, на которой спали никогда не расстающиеся сёстры. На оттоманке в углу кормила выводок котят пушистая белая кошка. Там же валялись клубки разноцветной шерсти, спицы, недовязанный носок.

Озирский не беспокоился и не проверял, дома ли Лупановы. За ними ненавязчиво следили Руслан Величко и Щипач-Воровский. Последний был приглашён для опознания Беловой. Мальчишки развлекали Эллу с Беллой около топящейся печи.

Для девочек этот день, судя по всему, оказался самым содержательным и счастливым в жизни. Они слушали с одинаковым интересом про жизнь на свалке и приключения Щипача, про опасную и увлекательную работу Божка, про плюсы и минусы мобильной связи, обсуждаемые мальчишками.

Бедняжки, для которых проблемой было даже завязывание шнурков и обычная ходьба, таяли от внимания совершенно нормальных, симпатичных мальчиков — пусть даже один из них был рваный и грязный, как чучело. Две пары голубых глазёнок смотрели на Божка и Щипача с немым восторгом. У сестёр были светлые, как лён, коротко стриженые волосы. Когда голова Эллы кашляла или чихала, рука Беллы быстро закрывала ей рот.

— Работа ювелирная, — добавил Чугунов. — Чуть напорешь — и все усилия псу под хвост. Попробуем сегодня, а там уж как выйдет.

— Оксана передала, что Белова сегодня точно явится? — не могла успокоиться Гета. — А вдруг передумает?

— Точно будет, если по пути с ней ничего не случится, — успокоил Озирский. — До сих пор, хозяева говорят, Надежда Вадимовна без предупреждения не отменяла уроков. А она учит девочек уже третий год.

— Хочу ей в глаза взглянуть!

Генриетта, переломив хребет очередной корюшке, подумала — последняя. Но потом решила — нет, предпоследняя. Очень уж вкусно.

— Не могу понять, как можно такое сделать! Убивать детей, будучи женщиной, педагогом…

— И глянешь, и узнаешь. Она будет здесь через полчаса. — Озирский подмигнул девушке. — Помнишь об уговоре?

— О каком? — Гета широко открыла чёрные, как мокрая смородина, глаза. — Ты имеешь в виду работу по Колчановым или историю с моим арестом? Что касается последнего, то утром я встречалась с адвокатом. Потом побывала в прокуратуре. Картина вырисовывается следующая. Налицо непредумышленное убийство при смягчающих обстоятельствах. Суд состоится через три-четыре месяца. Максимум — через полгода. Всё это время придётся провести под подпиской. Адвокат полагает, что можно надеяться на условный приговор, или с отсрочкой исполнения. Следователь тоже настроен миролюбиво. Я понимаю, что помогли защитник и знаменитая фамилия. Посадить дочку Ронина, даже когда тот лежит без сознания, не каждый решится. А так бы и безупречное прошлое не помогло. Я получила инструкции, как именно следует давать показания, на что обращать внимание следователя. Обязательно нужно вести тонкую психологическую игру. Этому тоже научил меня адвокат. Он ведь бывший студент Энвера Хасановича? Его протеже?

— Миша Фельдзамен учился у профессора Хенталова, был его аспирантом, — подтвердил Озирский, надевая на руку кастет. — Он молод, толков и порядочен. Пойдёт далеко, если ничего не случится. Понравился он тебе?

— Класс!

Гета сверкнула крупными белыми зубами. Глаза её ещё больше сузились. Сейчас было особенно хорошо видно, что в жилах девушки течёт азиатская кровь.

— Я понимаю, что Михаил Сергеевич получил гонорар. Но есть то, что дороже денег. Ты можешь дать мне номер телефона Хенталова? Я хочу поблагодарить его за ценные советы и рекомендации…

Генриетта пальцем рисовала на скатерти вензеля. Чугунов собрал в пакет объедки от корюшки и вышел на крыльцо. Со двора доносились детские голоса.

— Он ведь очень болен, и принял во мне такое участие!..

— Есть у меня номер мобильного телефона. Но сейчас ты до него не доберёшься. Хильда Ярота, его жена, сказала, что десятого мая мужу сделали сложнейшую операцию на спинном мозге. Она стоит громадных денег. Есть вероятность, что Энвер Хасанович будет ходить. Конечно, при помощи разных приспособлений, но всё-таки… И многие функции его организма восстановятся. А пока Хенталов долго будет лежать, не шелохнувшись. Надеюсь, Гета, он узнает о вашей с Фельдзаменом победе, но позже…

— Десятого мая? — Генриетта прижала ладонь к губам. — Дай-то Бог!.. Так ведь уже двенадцать дней прошло!

В это время вошли Руслан Величко и Алексей Чугунов. Мальчик тут же уселся за стол, заболтал ногами. Его лоб был перевязан марлей.

— Что, Божок, подружился с девочками? — Шеф заботливо снял с куртки ребёнка фрагмент рыбьего скелета.

— Да это жуть какая-то! Мы со Щипачом много чего повидали, а такого — никогда. Держимся, конечно, а всё равно страшно. Зачем их только мучают? Надо было сразу укол сделать…

Божок поперхнулся, поймав укоризненный взгляд Геты. Как педагог, она не могла спокойно реагировать на людоедские высказывания Божка. Тот снисходительно прищурил свои шоколадные глаза. Хотел, по привычке, взлохматить чёлку, но смог. Волосы были коротко острижены, спрятаны под повязку, которую не разрешали снимать.

Три дня назад Руслан Величко едва не погиб. Он был сброшен на рельсы метро под прибывающий поезд. Это сделали два подростка, которые в суматохе скрылись, но потом были задержаны. Случилось всё на станции «Улица 1905 года», когда Божок возвращался с очередного задания. Он как раз встречался с Оксаной Бабенко, которая передала новые сведения. Дело касалось вот этой самой засады в Строгино.

Матери Божок ничего не сказал. Сообщил, что подрался с парнем во дворе. А из-за чего — не её забота. Озирский с таким решением согласился. Татьяна Величко могла и не пережить страшной правды. Ведь поезд наехал на Божка, и все, включая служащих, уже оплакивали мальчика. Но выручила прекрасная физическая подготовка, и Божок спрятался в жёлобе, под днищем вагона…

— Они, если поругаются, так и идти не могут, — продолжал Руслан обсуждать Эллу с Беллой. Он совсем по-детски раскачивался на спинке кровати. — Ноги в разные стороны движутся, и руки тоже. Поэтому они всегда должны дружить. Но надоест же всё время ходить сцепленным с кем-то. Это они, пока маленькие, смешно. А когда вырастут, с ума сойдут. Всю жизнь дома не просидишь. А им забавно. Говорят, что у них два сердца и два желудка. А еду любят разную. Элька молоко с пенками пьёт, а Белку от него тошнит. Эта колбасу копчёную обожает. И всё так. Спать — вместе, в туалет — тоже. Мыться сами не могут. Да ещё, умора, в разные институты собрались. Одна — в медицинский, а другая хочет быть актрисой. Им бы в цирк…

Русик и сам понимал, что ведёт себя не лучшим образом, но сдержаться не мог.

— Вообще-то они девчонки хорошие, но знают мало. Вернее, вообще ничего не знают.

— По сравнению с тобой никто ничего не знает, — хмыкнул Озирский. — Как там хозяева? Чем заняты?

— Сидят в комнате. Светлана на машинке шьёт, а хозяин тачку ремонтирует. Прямо в дом её притащил.

— Говорят между собой? — продолжал Андрей.

— Так, по мелочи. Ничего интересного. Сейчас за ними Щипач смотрит, так что не выскочат. И трудно будет. Окошко маленькое, а они оба толстые…

— Больше нет новостей? — перебил Озирский. — Вспомни-ка.

— Вячеслав сказал, что в семь вечера ему удобрения привезут. Вот он тачку и делает. Самосвал нужно встретить, калитку открыть, помочь проехать на участок. Так что придётся его выпускать.

— В семь часов уже будет можно, — прикинул Озирский. — К тому времени мы с Беловой общий язык найдём. Деваться ей всё равно некуда. И пусть хозяева встречают самосвал с навозом, сколько влезет. Значит, так, Божок, возвращайся на пост под окнами. Если что, сигнализируй. Задача ясна?

— Ещё бы!

Божку надоело в доме, и он рвался на вольный воздух.

— Выполняй.

Когда мальчик пропал, Андрей и Алексей сделали несколько упражнений, чтобы разогнать кровь. Генриетта сидела, будто приклеенная к стулу.

— Ты думаешь, Белова согласится нам помочь? И всё расскажет?

Гета откровенно не верила в то, что запутанная, страшная проблема разрешится простой беседой в деревянном доме, в расцветающем саду, среди загородной спокойной тишины. И, самое главное, не могла себе представить, что преступница запросто сдаст своих племянников-сообщников.

— Согласится и поможет! — без тени сомнения заверил Андрей, снова усаживаясь за стол.

Чугунов не сомневался — раз шеф надеется на сегодняшнюю заготовку, значит, волноваться нечего. В психологических поединках Озирис ломал и не таких, как Белова.

— Всё-таки ты ведёшь себя, как ребёнок! — В Гете на миг проснулась учительница. — Хвастунишка, и озорник впридачу. А ведь уже дедушка. Ну, вот зачем, скажи, пожалуйста, ты сегодня влез в окно класса? Детишки онемели со страху. У них дома только и разговоров, что о маньяках, после истории с Ксюшей и её братом. А тут, во время контрольной по математике, за открытым окном возникает качок в тёмных очках. И спрашивает Генриетту Антоновну…

— Генриетта Антоновна могла бы им объяснить, что настоящие маньяки никогда не бывают качками в тёмных очках. Да и в окна они не лазают, — назидательно сказал Андрей.

— Вот ты и объяснил бы, а не делал страшные рожи! — взволнованно заспорила Гета. Её смуглые щёки пошли пятнами. — Ты ведь что сказал Славе Фёдорову, который у окна сидел? Мальчик спросил: «Вы — маньяк?» Ты ответил: «Ага, маньяк!» А ведь им по семь лет. Они всё понимают буквально. Ребёнок может начать заикаться. Только этого мне не хватало!

— Фёдоров — тот толстячок в очках? — вспомнил Андрей. — Вундеркинд, что ли? Первый ученик? Сразу видно. Всё знает, даже про питерские происшествия. Помнишь, с Кузьминым и Иртышовым*? Он меня спрашивает: «Вы у меня кишечник вырвете?» Я чуть с карниза не свалился…

— А ты не нашёл ничего лучше, как ответить грубостью! — фыркнула Гета.

— Я иначе не могу, — признался Озирский. — Теперь, конечно, жалею. Но ведь ты знаешь, что мальчишки выставляются только перед теми девчонками, которых любят. Вот и я выставлялся перед тобой…

— Да ну тебя!

Генриетта смущённо отвернулась и стала разглядывать коврик с лебедями над кроватью.

— А что ты ему ответил? — заинтересовался Чугунов. — Матюгнулся, что ли?

— Я сказал: «Нужен мне твой кишечник, с говном!» — чистосердечно признался Андрей. — А вундеркинд, как видно, не знал, что в кишечнике находится кал…

— Перестань, противно же! — со слезами на глазах крикнула Гета. — Представляешь, что мне теперь будет? Святослав Фёдоров, которого назвали в честь офтальмолога*, ни одной четвёрки за весь год не получил. Семья его очень образованная, культурная. Оберегает ребёнка от вредного влияния. То дедушка, то бабушка встречают его после уроков. И он честно рассказывает, что происходило в классе. Я представляю, какой скандал ожидает меня завтра в школе! Ведь его бабушка за меня заступалась, когда та история произошла. Теперь пожалеет, конечно.

Гета стояла у окна, смотрела на герани и бегонии. Она чуть не плакала, кусала губы до крови.

— Знаешь, что мать Верстакова, которого я… м-м… убила… Короче, она в «Склиф» с инфарктом угодила. Сын был у неё светом в окне. Тоже, между прочим, отличник. Шёл на золотую медаль. Хотел от армии откосить как особо одарённый. Но был наглый и трусливый одновременно. С парнями не связывался никогда. А девочек и женщин терроризировал. Один раз такое уже было, но никто не вспомнил. В том числе и та, за которую я вступилась…

Теперь Генриетта была похожа на кошку, приготовившуюся к прыжку.

— Кто не вспомнил? — Озирскому враз расхотелось ёрничать.

— Таня Попова. Она преподавала литературу у Верстакова в классе. И сейчас преподаёт. Мы очень сблизились. Я считала её такой же белой вороной, как была сама. Я только год работаю в этой школе. Ещё практику проходила, после четвёртого курса. Вспомнила, что Верстаков с компанией уже тогда наводили ужас на преподавателей своими выходками. Открыто курили «травку», хватали девчонок за разные места. Обирали младших, вовлекали их в кражи, учили их «балдеть», посылали за водкой. Но, если возникали претензии, родители Верстакова тут же принимали меры. Кому-то дарили подарки, кого-то запугивали. Кричали, что отличника третируют. И верили им, а не обиженным. Вся школа об этом знала, а доказательств, как всегда, не было.

— И что случилось с твоей подругой? — спросил Андрей.

— Таня — натура тонкая, возвышенная. Вся в своём предмете. Таких нынче поискать. Мы с ней совершенно разные. — Гета рассматривала своё серебряное колечко с фианитом*. Такие же серёжки переливались у неё в ушах. — Таня — маленькая, стройная блондинка. Между прочим, мамаша Верстакова по всей школе разнесла клевету, что мы — лесбийская пара. А Таня — верная жена, прекрасная мать. Она отлично шьёт, всегда со вкусом одета. Я до макияжа не охотница, а Таня за каждой волосинкой ухаживает. И вот однажды я захожу к Тане в класс и вижу: мамаша Верстакова возит её лицом по столу. Рядом стоят отец, сестра и сам Серёженька. Довольный такой! Танька и от одного человека вырваться не может, а тут их четверо!

— Татьяна их в школу вызвала? — тихо спросил Озирский.

— Да. Просто хотела поговорить, чтобы на сына повлияли. Не ожидала, что так получится. Даже алкаши до такого не доходили. Те скорее своих отпрысков выдерут. А эти — на иномарке, при должностях. Таня думала, что родители просто не в курсе насчёт его проделок, а если сказать… Сказала. Сначала сестра Верстакова толкнула её в грудь. Таня упала и разбила цветочный горшок. Вода с землёй обрызгала ей блузку. Далее мамаша принялась её лицом вытирать страницу классного журнала, что Верстакову была поставлена тройка за сочинение. Он там кучу ошибок насажал, тему не раскрыл. Всё списал с предисловия к книге. За это и «пару» можно было влепить. А родители требовали поставить пятёрку. Вот прямо так — переправь, и всё!

Гета всё ещё смотрела в окно, на дорогу, но Белова пока не появлялась. Андрей хотел сказать, что Надежда может увидеть коллегу с улицы, но тут же забыл об этом.

— Я удивилась, что Верстаков напал на меня в день субботника с такой злобой. Оказалось, хотел отомстить за тот случай. Теперь-то моего папы нечего бояться. А тогда лебезили… Я ведь раскидала его мамашу и сестру. Они обе ударились головами о парты. Папе, кинувшемуся на выручку, поставила подножку. Он с грохотом растянулся у доски.

Гета не видела, как глаза Андрея всё ярче загораются восторгом и азартом. Чугунов одобрительно притопывал ногой.

— Тут прибежала завуч, стала на меня орать. Я рассказала, как было. Таня и слова вымолвить не могла, только всхлипывала. По её внешнему виду можно было судить о происшедшем. Тогда мой папа пришёл в школу — в форме. Подъехал на служебной машине. Надавил на них, конечно, и вынудил снять претензии. Я ведь пресекла хулиганские действия. Зато влетело Поповой. С ней целый год никто в учительской не разговаривал. Таня даже пробовала отравиться. Но потом о сыне вспомнила, передумала. Мужа тоже пожалела. А когда Верстаков шею сломал, Таня дико испугалась. Убежала в туалет, заперлась в кабинку и долго не могла выйти. И после ни разу ко мне не подошла, не вступилась, слова не сказала. Когда все на меня набросились, она молчала. Только сегодня сказала, что побоялась нового бойкота. И не смогла, даже во имя нашей дружбы, справиться с собой. И муж её хорош… Предложил не лезть на рожон, не плевать против ветра. А ведь он первый должен был бить Верстакова. Он, а не я!

— И как теперь коллеги на всё это смотрят? Когда тебя отпустили? — Андрей незаметно посмотрел на часы. Белова явно опаздывала. Неужели догадалась? Или узнала о засаде?

— Плохо смотрят. Надеялись, что меня больше в школу не пустят. Я сказала директрисе, что мои действия, скорее всего, признают правомерными. Та прямо оскалилась: «За то же самое другая бы по этапу пошла! А генеральским детям всё можно. Дразнить коллег дорогими туалетами, когда они месяцами не получают зарплату! Можно безнаказанно убивать учеников за просто так. Вот до чего дело дошло! Родственники Героев России отныне неподсудны!»

— А какие туалеты-то были? — удивился Андрей. — Ты же скромница у нас.

— Да на сейле* костюм-джерси купила, синего цвета, немецкий. В «Олби Дипломате», — нехотя объяснила Гета. — Специально для работы. Надо было брать, пока он уценённый.

— Ничего не понимаю! — Чугунов покрутил пальцем у виска. — Конечно, было бы желание, а повод всегда найдётся. Генриетта, знаешь, что подруга твоя — дерьмо?

— Не каждому дано побороть робость и малодушие. — Гета засунула в рот ещё одну корюшку. — Я тоже избегаю называться на конфликты, сдерживаюсь изо всех сил. И что? Завтра семейство Фёдоровых с жалобой явится. Ко всем другим моим проблемам…

— Я, конечно, поступил плохо, — признался Андрей. — Но до конца учебного года уже мало времени остаётся. А осенью ты в школу уже не вернёшься. Подумала над моим предложением?

— Насчёт агентства? — поняла Гета. — Я пока не готова ответить.

— Думай скорее. Я должен составлять штатное расписание, — поторопил Озирский. — Что-то опаздывает наша Надежда…

— Может, догадались? — забеспокоился Лёша. — Или Оксану раскололи?

— Оксану не расколешь, — заверил Озирский. — Она теперь вообще неуязвима. Совсем одна осталась, и смерти не боится.

— Подождём ещё, — предложила Гета.

— Андрей, а почему ты в окно школы полез? — поинтересовался Чугунов. — В дверь войти не мог?

— А там охранники у дверей стоят, никого не пускают, — усмехнулся Озирский. — Не драться же с ними. А мне нужно было срочно, не по телефону, сообщить Гете о сегодняшнем мероприятии. Не знал только, что у них контрольная. Откуда мне? Ну, и поднялся по водостоку. А этот отличник уже всё решил, глазел в окно. И увидел меня. Дальнейший диалог тебе известен…

— Генриетта, а что ты детям сказала? Как объяснила? — рассмеялся Алексей.

— Сказала так: «Вот, ребята, никогда не ведите себя так, как этот дяденька. Ему уже сорок лет…»

— Мне ещё и тридцати девяти нет, — обиделся Андрей.

— Прости. Ну, под сорок, какая разница? — поправилась Генриетта. — Он, говорю, уже дедушка, а правилам приличия так и не научился. Андрей, дети же не знают, кто ты такой. Они просто начнут тебе подражать. Например, пытаться лазать по водосточным трубам. Им только дай увидеть нечто необычное — и начнётся! Поэтому я сразу решила сказать, что никакой романтики и «крутости» здесь нет. Прости, если чем-то тебя обидела.

— Бог простит, — буркнул Озирский.

— Интересно, а что за болезнь у хозяйских детей? — тихо спросила девушка.

— Вячеслав Лупанов за год до их рождения в Чернобыльской зоне работал, — пояснил Андрей. — Они тогда со Светланой только поженились. Решили на машину заработать. Кстати, и Света туда ездила. Они верили официальным заявлениям, что там безопасно.

— Я до сих пор думала, что человек с двумя головами — это фантастика, — призналась Гета. — Но ужас стал явью…

— Из через кесарево извлекли, — шёпотом сказал Озирский. — Предложили отказаться, Светлана не согласилась. Теперь вот пытается бодриться…

Гета щёлкнула колёсиком транзистора. В комнате зазвучал голос известной эстрадной певицы.

Как жаль, что я уже не та,

Уже спокойно сплю ночами.

Осталась за спиной черта,

За ней мы раньше так скучали…

Но канула любовь в лета…

— Оксана всё время эту песню гоняет, — сказал Озирский, ни к кому не обращаясь. — Изводит себя в конец, и не может перестать.

— О муже вспоминает? — догадалась Гета. — Она разве не знает, что он погиб? Ты не говорил разве?

— Не говорил. Боюсь выбить её из колеи. Когда операция закончится, сообщу. Надеюсь, что ребёнка теперь Оксане вернут.

— Она ждёт вестей в ночном клубе, — сказал Чугунов и назвал адрес. — Там ты и сообщишь?

— Смотря по обстоятельствам. Может, и там, — Андрей то и дело смотрел на часы.

Но ночами часто предо мной твой образ

Мне напоминает о тебе, любимый,

Мой родной, как часто слышу я твой голос,

Он зовёт меня в тот день неповторимый.

Я бегу к тебе, я так стараюсь,

Падаю во сне и просыпаюсь…

— Не могу слушать Таню Буланову без слёз, — Генриетта промокнула глаза платочком. — Теперь Оксане только и остаётся, что видеть мужа во сне. Он умер десятого мая? Здесь, в Москве?

— Да, в Москве, — кивнул Андрей. — А под бомбёжку попал в Чечне. Как раз в тот день, когда Оксана узнала имя Надежды Беловой и ещё много интересного. Говорила, что всё время вспоминала про Руслана Элдаровича. Чувствовала, что с ним случилось несчастье. И, действительно, он неожиданно уехал из Турции. В Чечне попал под бомбёжку в одном из горных сёл. Кто-то донёс о нём федеральному командованию. Много народу погибло, включая мирных жителей. И Падчах был ранен. Ему ампутировали обе ноги. Одну — до колена, вторую — под пах. А левой руки у него и раньше не было. Я об этом узнал от его сына Мохаммада. Он рассказал это после того, как сообщил о кончине своего отца. Тело Падчаха, несмотря на боевые действия, было доставлено в Чечню и захоронено на родовом кладбище. Мохаммад отдал должное врачам, которые пытались спасти его отца. Но Падчах не хотел жить калекой…

— Интересно, — вдруг задумалась Гета. — Десятого мая умер Эфендиев. И тогда же его брату сделали операцию. Правильно?

— Правильно, — пожал плечами Озирский. — Падчах — кузен адвоката Хенталова. Они нашли друг друга совсем недавно. И внешне — одно лицо. Я их свёл, между прочим. Но пообщаться братьям не удалось. Энвер тогда был очень плох. Даже важные события в жизни братьев произошли в один день и год. В пятницу, что очень важно для мусульман. Только одно событие радостное, а другое — печальное.

— Андрей, а папе нельзя сделать такую операцию? — с надеждой спросила Генриетта. — Я уже не могу без наших с ним бесед, без его советов, без психологической поддержки. Только бы мозг заработал, и больше ничего не надо…

— Откуда я знаю? Не моя епархия. С врачами говорить нужно.

Озирский смотрел на дорогу за забором. По ней ходили разные люди, но Беловой там не было.

— Неужели Надежда сегодня не приедет? Бывает, конечно, всякое. И Оксану могли ввести в заблуждение.

— А операция Хенталова не была связана с пересадкой органов или тканей? — неожиданно спросила Генриетта.

— Ничего не знаю про пересадку, — машинально ответил Озирский. — От кого пересаживать-то? Нет, надо хозяев спросить, всегда ли Надежда предупреждала о неявке. Сотового телефона у них нет, сообщить о нас они не могли. Да и ребята всё время следят…

— Нет, Андрей, в этом что-то есть! — вдруг вскинулся Чугунов. — Ты говоришь, что братья очень похожи. Может, в Москве, в один день, они оказались недаром? Почему-то операцию адвокату делали ночью, когда скончался Падчах. Я знаю, так бывает. У меня друг есть, Сашка Митюрников. Мы вместе в школе учились. Его отцу пересадка сердца требовалась, а доноров не находили. Папа уже совсем отдавал концы. Но тут на мотоцикле «Ямаха» разбился брат Митюрникова, Ростислав. Как только он скончался в больнице, извлекли сердце, и дали отцу наркоз. Прошло пять лет. Папа живёт, ни на что не жалуется. Может, от одного брата другому пересадили какие-то ткани? Ведь они буквально двойники на вид! А, шеф?

Озирский несколько секунд непонимающе смотрел на Чугунова. Потом вдруг ахнул, сжал кулаки на столе, закусил губу. Когда через минуту поднял глаза, Чугунов с Гетой его не узнали. Просветлённый и в то же время постаревший, Андрей будто за это кратное время прожил много лет.

— Может! Очень может быть… Как я не догадался? Просто потому, наверное, что не способен на такой подвиг. Мохаммад был в гневе. Ведь ему говорили, что жизни отца ничего не угрожает. А он неожиданно скончался. Значит, и не угрожало ничего! Падчах мог бы жить, но сознательно отказался от этого во имя здоровья брата. Не знаю, как Падчаху удалось это сделать. Ведь человека нельзя умертвить, даже по его просьбе. Наверное, хорошо заплатили. Прошу вас — молчите об этом. Ничего ведь не доказано…

— Конечно! — одновременно ответили Чугунов с Гетой.

В этот момент послышалось дребезжание стекла. Озирский увидел физиономию Божка, который делал условные знаки. Значит, Надежда прибыла, и надо её встретить. Лупановы должны были выйти к ней под контролем Божка и Щипача. И, как ни в чём не бывало, проводить на веранду. Присутствие чужих детей на участке Лупановых вряд ли могло встревожить учительницу. Ведь к Элле и Белле часто забегали гости из соседних домиков.

— Так, внимание! — Андрей тут же стал собранным, хладнокровным. — Все надеваем маски. Гета и Лёха просто создают фон, стоя по углам. Основное я беру на себя. Не думаю, что мне понадобится помощь. Вопросы есть? Быстро!

Андрей увидел, что вопросов нет, и мгновенно натянул «рубоповку». Остальные двое сделали то же самое и застыли в двух углах комнаты. Транзистор Гета уже давно выключила. Озирский удачно превратил обычную комнату загородного домика в настоящую мышеловку. Вся обстановка должна была создавать у Беловой ощущение безнадёжности, смертельной тоски. Вырваться отсюда можно было, только признавшись во всём.

Заходящее за лес солнце заливало стену комнаты и дверной проём. Белова вошла и остановилась. В шафрановом зловещем свете виднелись три мощные фигуры. Вместо лиц Надежда увидела чёрные маски с прорезями. И поняла, что попалась.

Как и было условлено, за спиной Беловой закрылась дверь, щёлкнула задвижка. Учительница нервно толкнулась плечом, потом вскрикнула и закрыла лицо руками. Никто из трёх человек не доставал оружие, но Надежде казалось, что на неё направлены стволы, и через мгновение грянет залп. Переход от обыденности, от привычного уклада, знакомых лиц хозяев к парализующему ужасу сыграл свою роль. Ведь в этом домике Белова так часто бывала! Пила чай, даже оставалась ночевать…

— Садитесь, Надежда Вадимовна! — сказал Озирский вежливо, ровным голосом.

Но интонации его были таковы, что Белова лишилась дара речи. Серьёзные бандиты, знающие себе цену, никогда не орали и не куражились попусту. Но в дальнейшем запас вежливости может иссякнуть. И вот тогда за жизнь Надежды не дадут и гроша. Она успела понять, что в составе группы захвата есть тренированная девушка, чем-то неуловимо знакомая. Это испугало учительницу больше всего остального.

— Добрый вечер! Очень рады вас видеть, — продолжал Озирский, когда Белова без сил опустилась на один из стульев. — Надеюсь, что мы с вами поймём друг друга. И вы не осложните своё, и без того незавидное положение.

— Кто вы? — испуганно пробормотала Надежда, испугавшись собственного голоса.

Интуитивно она чувствовала, что ребята в масках не из милиции. Слишком уж нестандартно они себя ведут. Но тогда — ещё хуже.

Белова не обращала внимания на то, что в окне торчат две детские рожицы. Солнце отлично освещало её плоское лицо, вспыхивало на линзах очков, отражалось от вспотевшего лба. Сегодня Надежда оделась почти так же, как и третьего апреля, только вместо резиновых сапог на ней были кроссовки.

Спортивную сумку с книгами и тетрадями Белова уронила на пол и забыла о ней. Щипач несколько раз кивнул Божку, что-то подтверждая. Потом рожицы пропали. Убрав худыми пальцами влажную чёлку вбок, Белова закашлялась.

— Откуда вы здесь взялись?! — истерически крикнула она. — Что вам от меня нужно? Конечно, вы можете сделать со мной, что хотите…

— Конечно, можем, — согласился Андрей, присаживаясь с ней рядом. — Но не хотим. Родителей ваших жалко.

— Вам известно о моих родителях?

Белова не знала, что делать. Она сидела, согнувшись, и боялась даже взглянуть на две молчаливые фигуры с прикрытыми лицами.

— Не хотите чаю или кофе? — насмешливо спросил Андрей.

— Вы что, издеваетесь? — вспылила Белова. — Ничего я не хочу! Зачем вы заперли дверь?

Андрей увидел через окно подтверждающий жест Щипача и приободрился.

— Нам нужно избавить вас и ваших племянников от ещё больших неприятностей…

Озирский сделал знак Гете и Лёше. Они придвинули к себе стулья и уселись на них верхом — по обеим сторонам от учительницы.

— Итак, вы — Белова Надежда Вадимовна, пятьдесят шестого года рождения, москвичка, образование высшее педагогическое, преподаёте биологию в школе номер…

Надежда заметно дёрнулась. Хотела что-то сказать, но промолчала.

— Проживаете на улице Сталеваров, на территории муниципального округа «Новогиреево». Федеративный проспект, где проживает бабушка Родиона и Ксении Колчановых, находится поблизости. Он расположен перпендикулярно вашей улице. Да вы и сами знаете…

Для допроса Беловой не требовался даже самый примитивный детектор лжи. При упоминании имён убитых детей она покрылась мертвенной бледностью. Губы её пересохли. Казалось, Белова сейчас упадёт в обморок.

— Я — лицо неофициальное, — продолжал Озирский чуточку рассеянно, будто ему было невероятно скучно беседовать с Беловой, но положение обязывало. — И поэтому я в средствах не стеснён. Могу вас и отпустить, и ликвидировать. Для меня нет никаких преград в виде законов и инструкций. Вам лучше покаяться, всё рассказать. Выскочить всё равно уже не удастся. Я действую в интересах семьи Колчановых, а им терять нечего. И любой суд оправдает родителей детишек, убитых вами и вашим племянником Антоном вечером третьего апреля этого года…

Надежда пошатнулась, схватилась за спинку стула и чудом не рухнула прямо в ящик со столярными инструментами Вячеслава Лупанова. Зрачки её за стёклами очков страшно, нечеловечески расширились. Лицо стало безобразным, зеленоватым, как будто слепленным и полурастаявшего пластилина. Потом она высунула язык и немного прикусила кончик.

— Нет, нет! Мы не хотели! Нас вынуждали… Никогда бы мы сами такого не сделали!..

— Так расскажите всё, как было, — спокойно сказал Озирский. — У вас есть два племянника, сыновья брата Валерия. Антон, семьдесят четвёртого года рождения. И Михаил — семьдесят пятого. Вы очень дружны с ними, не так ли? Тому есть множество свидетелей. Их мать. Южакова Екатерина Александровна, умерла от рака шейки матки в восемьдесят первом году. Вы заметили мальчикам, пор сути, обоих родителей, потому что ваш брат оставил семью. Я правду говорю?

— Правду…

Белова так и не решилась взглянуть в прорези масок, чтобы не увидеть глаз этих людей.

— Я говорю, что мы не хотели убивать детей… Чем угодно поклянусь. Хоть своей жизнью, хоть здоровьем родителей. Если хотите, перекрещусь. Мы не виноваты…

— Вы знали Родиона Колчанова? — сухо спросил Озирский.

— Я была у него классным руководителем, — липкими от страха губами произнесла Надежда. — Знала, конечно.

— А его сестрёнку Ксению? Родителей? Бабушку?

— Да, я знала всех. Бабушка жила отдельно от них.

Генриетта не выдержала и стянула с лица маску. Ей было тяжело дышать, сильно колотилось сердце. Свет заходящего солнца мерк в глазах. Но Белова пока этого не заметила.

— У нас есть свидетель, — продолжал Озирский. — Он заметил вас с племянником как раз в тот вечер, когда вы пытались избавиться от тел. Сегодня он опознал вас. Да, вы его тогда, к счастью, не увидели. Он помог составить ваши фотороботы. Кроме того, он говорил о вашей машине — красной «ладе» девятой модели. Она записана на вашего батюшку. Я могу сейчас позвать свидетеля сюда. Хотите?

— Нет, не хочу, — помотала головой Белова. — Я не выдержу.

— Если вашу квартиру осмотрят эксперты, они обнаружат следы крови Колчановых. Вы не могли уничтожить все улики, промыть каждую щёлочку, каждую трещинку. И родители узнают, чем вы занимались, когда они лежали в больнице…

Тут Белова узнала Генриетту и подняла руки к лицу, будто защищаясь. Девушка, комкая в руке маску, наклонилась к своей коллеге.

— За что вы их? Отвечайте сейчас же! Девочка была из моего класса, мальчик — из вашего…

Белова вскочила со стула, кинулась к двери. Чугунов в одно мгновение преградил ей дорогу. Тогда Надежда рухнула на колени — рядом с ящиком, с резиновыми сапогами хозяйки, с мешком картошки. Лёша лишь в последний момент успел подхватить женщину на руки.

— Обморок, — коротко сказал Озирский. — На кровать её, быстро. Голову — вниз. Нашатырь держи…

Отдав пузырёк Чугунову, Озирский закурил, выдыхая дым в окошко. Но тут в дверь забарабанили, и на веранде раздались голоса. Громче всех кричала Светлана.

— Что там у вас? Откройте немедленно! Что случилось? Андрей!..

— Ничего, Света, просто Надежде Вадимовне стало плохо. Ваша помощь не требуется. Простите, что мы ограничивали вашу свободу. Теперь располагайте собой, как хотите. Благодарю за помощь. Как там она? — спросил Андрей у Лёши.

— Будет жить, — пошутил Чугунов, брызгая водой в лицо Беловой.

— Пустите меня, покажите! — требовала Светлана, не переставая барабанить в дверь. — Может быть, «скорую» вызвать? Она же больная совсем, у неё почки…

— Да захотите, смотрите!

Андрей увидел, что Надежда открыла глаза. Генриетта стояла у двери, держа в руках упавшие очки коллеги. При этом девушка мысленно ругала себя за неуместный выпад, который только осложнил ситуацию.

Когда вошла хозяйка — пухлая круглолицая блондинка в спортивном костюме «Пума», — Надежда уже пришла в себя и пыталась проморгаться. Без очков она почти ничего не видела — только шевелящиеся тени. Гета молча протянула ей очки и ушла за платяной шкаф. Маску она сунула в карман кожанки и тут же начисто забыла про это. Лёша молча улыбался.

— Видите? — осведомился Андрей. — Жива, здорова, и не кашляет.

— Надежда Вадимовна, вас не били? — Светлана еле шевелила губами.

— Да вы что! — испугалась Белова. — Конечно, нет. Это я сама сплоховала…

— Чтобы избить Надежду Вадимовну, нам не надо было ехать в Строгино, — отчеканил Озирский. — Да ещё делать вас свидетелями. — Он потихоньку выдавливал Светлану из комнаты. — Мы имели для этого сто тридцать три возможности. Наша цель совсем другая — договориться. И только потому мы устроили тайную встречу. Надеюсь, теперь вы спокойны?

Светлана кивнула, вытирая слёзы. Она мало что понимала в происходящем, но боялась этих вежливых беспощадных людей.

— Так что занимайтесь своими делами. Ни «скорую», ни милицию прошу не вызывать. Если будет нужно, сделаю это сам. Ни один волос с головы Надежды Вадимовны не упадёт — слово офицера.

Когда Лупанова покинула комнату, Озирский помог Беловой слезть с помятой кровати, опять усадил её за стол. На нём лежал диктофон с поставленной кассетой. Надежда отметила, что раньше диктофона здесь не было. Андрей перехватил взгляд учительницы.

— Вам знакомо имя — Леонид Шахновский?

— Да, Лёня — друг моих племянников. Он — музыкант. Кажется, поёт рок…

— А где он живёт, знаете? — продолжал Андрей.

— Знаю. На проспекте Вернадского, недалеко от Тёплого Стана…

Белова уже поняла, что здесь не так уж страшно, и немного приободрилась.

— Значит, вы уже не спросите, кто такой Шах? А Виолетту Арнольдовну Минкову вы знаете? Она ведь — соседка вашего племянника Михаила…

— И Вету знаю, — подтвердила Белова. — Они с Тонькой, вроде, даже жениться хотели. Правда, потом Вета передумала. И её покойная мать была против.

— Минкова — студентка психологического факультета МГУ, начинающая модель, — добавил Озирский. — А кто такая Мария Командирова? Тоже приятельница ваших мальчиков?

— Она вошла в компанию совсем недавно, — поджала губы Надежда. — Мельком видела её в Тёплом Стане. Маша — подружка Виолетты. Та дорожит таким выгодным знакомством. Эта девушка уже успела сделать карьеру топ-модели за границей. Вета мечтает о том же, всячески Маше угождает. Конечно. Мария — настоящая звезда! Эффектная, яркая, видная… Я ни разу не говорила с ней. Просто оробела, увидев это чудо природы. Волосы тёмно-рыжие. Глаза необыкновенного, болотного цвета. Настоящая булгаковская Гелла! Ходит вся в чёрном. Но получается скорее не мрачно, а элегантно…

— Вы не знаете, где Виолетта с ней познакомилась? — вмешался в возбуждённый монолог Андрей. — Адрес Командировой можете дать?

— Кажется, у неё огромная квартира на Красной Пресне. Четыре комнаты, и она там одна. Можно себе вообразить, какими суммами ворочает Мария!

Белова, похожа, забыла, как неприятно для неё начинался этот разговор. Теперь она отвечала охотно.

— Она работала в Париже и в США, а также в Турции. Много фотографий показывала Виолетте. Познакомились они в одном из московских модельных агентств. Вместе пошли в армянский духан «Шаво». Вот, собственно, и всё. Но третьего апреля мы ещё не знали Машу.

— Голоса их сможете различить? — Андрей взял в руки диктофон.

— Думаю, что смогу.

— Бесподобно! — Озирский нажал на клавишу воспроизведения. — Слушайте внимательно. Разговор ведётся тихо и крайне нервно. — Он положил диктофон на стол.

Сейчас же зазвучали два голоса, один из которых принадлежал Оксане Бабенко, или Марии Командировой. Вторым собеседником был Леонид Сергеевич Шахновский.

«— Тебе какие модели понравились больше? «Скромные» или «Бикини»?

— Машка, да ты во всех купальниках — прелесть! Я тащусь, в натуре…

— Нет, Шах, ты скажи, какой лучше. С лямками «спагетти» или с широкими? Да не лапай, слышишь? Убери руки в карманы! Ну! Если я тебя повела в дорогой кабак за свой счёт, это не значит, что следующим номером будет койка. Я сказала, ушейся! Муж узнает, тебе все мозги вышибет. Или будешь пить свою мадеру, или сваливай. Думала, человека пригласила, а он вонючим кобелём оказался.

— Маш, у тебя что, муж есть? Ты не говорила раньше.

— Не говорила, так надо за сиськи хватать? Есть муж. Он запретил мне ездить с «папиком» на показы. Только этот раз, и всё. Вот и ищу себе замену. «Папика» жалко — он меня в люди вытащил. Теперь вот без ведущей модели остаётся. Шах, ты пей, иначе сюда пришёл?

— Маш, я тебе вещь сказать хочу. Только потом, ладно?

— Скажи, мне всё равно. Я свою работу люблю, но и мужа тоже. Он к азербайджанской нефти имеет отношение. Свалилось на него богатство, так теперь хочет править везде. И в фирме, и дома. Говорит, чтобы я кончала сидеть на диетах, с мужиками таскаться. Должна сына ему родить. А я не хочу. С ребёнком всегда успеется, а фигура ещё неизвестно какая станет. Мне всего двадцать. Раньше времени хоронить себя не желаю. Сиди и жди, пока приедет благоверный и спросить отчёта за деньги, выданные на шмотки! Я ведь привыкла быть хозяйкой себе. Мне словом нужно с кем-то переброситься, с подружкой поболтать, пококетничать для тонуса. И ладно если бы муженёк сам вовремя домой являлся! А то приползает на бровях в два часа ночи, а то и под утро. И ещё не каждый день ночует. Ну, неприятности у него, а я должна страдать! Сделка не состоялась, ментовка на хвосте висит, налоговый инспектор душу тянет. А отдуваться — мне? Шах, это ужасно! Вот ты сидишь, мордой в тарелку. И тебе всё нормально — хоть стреляй. А я? У меня же все деловые переговоры идут с выпивкой. Каменным надо быть, чтобы не зависнуть. И я сижу, будто кукла в коробке. Ни радости, ни печали. Муж мне ещё пригодится, но пока не хочу под его дудку плясать. А он вопрос ребром поставил. Или я кончаю задницей вертеть, или между нами всё кончено. Еле уговорила его в последний раз меня отпустить. А потом — кастрюли, пелёнки, редкий выход в свет с ним под ручку.

— Ты так «танец живота» исполняешь, Машка, что я сразу кончил, — откровенно признался Шахновский. — Перед мужем наловчилась?

— А тебе какое дело? Я в твою постель не лезу, и ты в мою не лезь. Лучше скажи, какие ещё модели тебе понравились.

— Та, что с юбкой.

— А-а, это под Эстер Уильямс? Да, клёвый купальник, мой самый любимый. А голливудский заметил? В самом конце?

— Шик! Всё мигает, мерцает, как платье-коктейль. Маш, ты правда хочешь Минкову к своему «папику» привести? Она же сегодня тоже выходила, с платочком на заднице. Ну, вся в серебряном, помнишь? И в жилетке ещё…

— Это называется «парео» и «шазюбль», скобарь! Да, Виолетта может меня заменить. Она — как раз тот тип, что нравится «папику». И спать с ним будет, обещала.

— Мало ли что она обещала! Ветка же психичка, шиза. Понятно? Не завидую твоему «папику». Врёт она, потому что совсем не такая.

— Она же подружка твоя, Шах! А ты про неё такое пылишь! Никакая она не психичка, нормальная «тёлка». Я знаю, что ты хочешь мне свою сестру подсунуть. У тебя доказательства-то есть?

— Ещё сколько! И Беляши знают про неё много. Только у Ветки справка в психушке — покойная мамаша купила. Ей ничего не будет. А Беляши и их тётка на нары загремят. Раньше, позже — какая разница? Поймают же их когда-нибудь. Всех загребут, прикинь.

— А за что их сажать-то? Только ори так, всё слышно.

— Ты бы, Маш, сперва узнала, кто такая Минкова, потом бы «папику» её сватала. Ведь и сама пострадать можешь. Ей-то что, у неё документ…

— Она на учёте, что ли? А за что? Я не знала, правда. Она ведь мне говорить не станет. А где это можно выяснить? Так, вроде, в норме…

— В норме… У неё это давно ещё, с детства. Ей интересно смотреть, как люди умирают. При Ветке один раз машины столкнулись — лоб в лоб. На панели тётка кончалась от тупой травмы живота. Ветке десять лет было, а сейчас двадцать два. Так она уже двенадцать лет на этом помешана. У неё бредовый синдром, сама говорила. Чтобы не было проблем, получила справку…

— Да ты что, Шах? Серьёзно? А не похоже, между прочим.

— Шизы все такие. Не подумаешь, пока не столкнёшься. И ничего с ней не сделать. То, вроде, в себя приходит. А то позарез нужно увидеть умирающего человека. И она орёт, что проглотит бритву, если не увидит…

— Как это бритву проглотит? Она на понт вас берёт…

— В хлебном мякише можно. Потом бритва расправится. И всё в желудке изрежет. Её в психушку посадили за эту бритву, но потом выпустили — мама нажала. Виолетта целыми днями по Москве шляется — аварию увидеть хочет. Иногда получается, но чаще нет. Вот она и начинает беситься. Маш, чего ты так смотришь? Думаешь, вру? Да это проверить можно. На Минкову есть документы в психушке. Я добра тебе желаю. Не хочу, чтобы ты в полную задницу с этой шизой не вляпалась. Она всех родственников своих ненавидит — отца, бабку. Но больше всего — мать. Очень хотела её убить. Обрыдла со своей заботой.

— Так мать же погибла недавно! Ветка, что ли, её убила?

— Нет, Тонька-Беляш по её просьбе. Мать-то всё на братьев валила. Будто они Веточку с истинного пути сбивают. Мать про тех детей точно ничего не знала. Слухи только какие-то доходили… Ирина Анатольевна Тоньку-Беляша на свидание позвала, на остановку. Хотела сказать, чтобы они отстали от Веточки, а то она меры примет. У неё на Беляшей много компромата есть. А Тонька как про компру услышал, так ножом Минкову и пырнул. А потом смылся — к Мишке домой. Я не вру ничего, Маш, не падай в обморок. Ведь потом с тебя три шкуры сдерут, если Ветка кого-то хлопнет из интереса. Она давно Беляшей просила мамаху почикать, но те боялись. А тут уже нечего делать было. Ирина — баба с яйцами. Доложила бы про Беляшей. Куда надо…

— А что про них докладывать? Вроде, нормальные ребята, не бандиты…

— Ну и что, что не бандиты? Всё равно убийцы. Если с тёткой возьмут, то окунут надолго. А в камере опустят, и у параши навек положат. Они же детей трахали.

— Да ты что! Каких детей? Серьёзно, трахали?

— А разве несерьёзно можно трахать, в натуре? Маш, ты только молчи, как немая. Получается, что я сдал Беляшей. А от них всего жди.

— Слово даю, что буду молчать. Но хочу знать про Минкову. Мне же сказали, что она умная девчонка, и предки в норме. Это — кроме внешних данных. Мать в префектуре работала. А она — психичка? На учёте?

— Особо опасная! Не то что там ходит, шепчет. Я боюсь, Маш, что замочат они тебя, как Наташку Логиневскую. Тоже была тёлка гладкая, за фирмача замуж собиралась. Это — подружка Надежды, тётки Беляшей. Так что беги ты от Минковой, пока у неё обострение не случилось. Не встречайся с ней больше.

— А почему убили подругу Надежды? Ничего не понимаю…

— Ты тупая, что ли, Машка? Потому что Ветка так захотела. Она много про них. И после этой мокрухи Беляшам деваться некуда. А Минкова на воле останется. Антон с Мишкой в полной её власти. Что она скажет, то и делают. А Надежда за племянников расшибётся вдребезги, лишь бы их спасти. А как спасти, если Ветка компру имеет? Только угождать ей во всём. Вот Беловы и угождают, как могут. Теперь врубилась?

— Врубилась… Погоди, а что за дети-то? Они и детей мочат?

— Ещё как! И детей, и больших. Всяких. Может, я про всех не знаю. Но точно были брат с сестрой, школьники. И ещё Наташка Логиневская. И мать Ветки, но это — по нужде. Она бы везде пошла, и Беляшей посадила, чтобы дочурку вытащить. Мне на «перо» и того хватит, что я тебе сейчас сказал.

— Говорю, молчать буду! Моё слово железное, у кого хочешь спроси. А почём ты знаешь, что они убили? Или сам там был, Шах? И во всём признаёшься?

— Не был, ты чего! Чтоб я облысел, не был. Мне Ветка говорила. А заявишь, сказала, всё равно ничего не докажешь. Но если в ментовку капнешь, тебя на «перья» поставят. Хоть Беляши, хоть опытных наймут. У неё есть знакомые «быки». А она что скажет, то сделает. Маш, не могу я больше… Не могу с ними, понимаешь? А Ветка сказала: «Везде разыщем, если уйдёшь»…

— Может, она врёт? Пугает? Или нет?

— Да не врёт она ничего. И Беляши все трясутся, и тётка их в истерике всё время. Она приводила своих знакомых детишек. Скоро ещё одного притащит, как тех, Колчановых…

— Братишку с сестрёнкой? Их разве тётка Беляшей привела?

— Ну, так! Предки тёткины в больницах лежали. Ветка узнала и велела, чтобы ей нашли, с кем «поиграться». А если не найдут, она про Логиневскую всё расскажет. Что убили её на Сталеварах. И тогда по плохой статье все трое пойдут. Ведь у Минковой фотки есть, как Беляши били Наташку. Надежда её ножом колола, потому что иначе племянников заметут. А потом Минкова сказала тётке: «Задуши её!» И точно так же — девчонку маленькую, Ксюшку. Сама она даже не притрагивалась, только глядела. И снимала на плёнку, чтобы дома торчать. Подбирала соответствующую музычку. На снимках Минковой не было — только Беловы. Они увязали всё крепче, понимаешь? Фотки в таком месте были, про которое Беляши не знали. Со страху срались, а Ветке не возражали…

— А какая у Ирины компра была? Она знала про мокруху?

— Нет, у неё другая была, про Беляшей. Они же от армии закосили, и их спокойно посадить могли. Ирина с бумаг в военкомате копии сняла и сказала Надежде: «Пусть твои щенки от Веты отвалятся! А то посажу, и надолго». Тонька ведь «эфедриновую гипертонию» себе сделал. Его в стационаре раскололи в два счёта. Но дед купил ему справку, а посредницей оказалась подружка Минковой, прикинь. Тонька так и не служил. А сам здоровый, как слон. Тут ещё и врача привлекут, который справку давал. А с Мишкой вообще был атас! Притащил справку из госпиталя инвалидов войны. Сказал, что там с язвой лежал. Ему же восемнадцать лет было! Какой из него ветеран? Тоже уладили, и опять через ту подругу. Нацарапали настоящую справку — из профильной больницы. Вот про это Ирина и говорила. Надежда никакая ходила. А после Наташки Логиневской…

— Её когда убили-то? Ещё до детей? А за что? Просто так?

— Ветка сказала, что этот год они на Сталеварах встречали. Сидели спокойно так, всё в порядке было. Наташка собрала посуду на поднос, чтобы отнести на кухню. Вдруг Ветка взяла и подставила ей подножку. Та упала с высоких каблуков, всю посуду разбила. Вета заорала, что Наташка это сделала спьяну. Та ещё улыбалась, думала, что нечаянно получилось. А Ветка вдруг взяла бутылку от шампанского и треснула Наташку по голове. Беляши окосели, не знали, что делать. А Минкова шипит: «Вяжите её! А не будете, скажу, что вы её ударили. Мне поверят». Им бы Ветку связать, «психовозку» вызвать, а они побоялись. Про армию всё всплывёт, так мало не покажется. И никогда не поверят, что Виолетта Наташку била. На них и подумают. У мамы-то всё схвачено, за всё заплачено. Они Наташку связали. Ветка достала «мыльницу» и командует: «Раздевайте её!» Раздели. Наташка в себя пришла, так кляп в рот вставили, чтобы соседи не услышали. Хотя там и так петарды вовсю хлопали. Ветка в медицинский институт хотела пойти, чтобы там смотреть, как люди умирают. А Ирина не разрешала. Там догадались бы обо всём, и получился скандал. И с такой справкой в мед не берут. За это самое Ветка мать и возненавидела. Долго по «видаку» крутизну разную смотрела. Так там ведь кино, а ей взаправду надо. Но медицинские книжки Ветка много читала. Стала Беляшам указывать, как рад Наташкой изгаляться. Трахнуть велела во все места. Тоже, за фирмача собралась! Виолетту. видите ли, такой мистер не взял замуж, а эту — пожалуйста… Опять все снимала на «мыльницу». Надежду заставляла сунуть Наташке зажжённую сигарету во влагалище. А братья забивали ей в задницу бутылку. А потом «розочкой» груди резали. Скалкой для теста били по животу. У Наташки аж кишки наружу вылезли. Потом Ветка натешилась, приказала Надежде задушить подружку. И убрать за ней кал, мочу, кровь. Тётка выпила полбутылки водки, взялась за дело. Ведь иначе мальчикам совсем плохо будет. «Теперь любая экспертиза покажет, что ты — убийца! — сказала ей Виолетта. — Чтобы остаться на свободе, во всём слушайся меня». Я бы на их месте Ветку угомонил, честно, ничего не стал бы делать. Что такое военкомат по сравнению с этим?… А они увязли окончательно. Тело завернули в плёнку, завязали верёвками. На машине отвезли в Измайловский парк, бросили там. Потом полночи в квартире прибирались. Никто на них, конечно, не подумал. Вот такие, Мария, дела…

— Да ты чего, Шах? Виолетта тебе всё это рассказала?…

— Ага. Она любит это дело. Всё равно, говорит, ничего не докажешь. Ветка переносицу бреет…

— Зачем?

— Чтобы сросшиеся брови не видно было. Это — признак жестокости. И рот… Губы у неё всегда плотно сжаты. Я читал, что это тоже на характер указывает. Она хвасталась, что может из Беляшей верёвки вить. Под Новый год старики Беловы в больнице были, и весной тоже. Когда детей убивали… Виолетта приказала Надежде привести из школы ребёнка. А иначе про Логиневскую всё выплывет. Надежда попросила мальчишку из своего класса зайти к ней домой. Тот, казалось, к бабке ехал, сестрёнку с собой вёз. Думал, ненадолго, книгу какую-то взять. И повёл девчонку в квартиру. А там уже Минкова с Беляшами… Про детей даже говорить не буду, что было…

— Шах, а ты что молчал! Только пил и осуждал втихомолку? Или на тебя тоже есть компромат?

— Боюсь, Машка. Мне жить пока не надоело. Когда детей убили, Ветка Мишку дома оставила. А Надежду с Тонькой отправила трупы топить. Не вернётесь, говорит, Мише плохо будет. И опять: «Я неподсудна. А вы-то хороши будете перед общественным мнением!» Они в машину погрузили тела, отвезли к пруду. Вроде, утопили. Но там мелко было. Кровь опять замыли. Не заметили их в темноте, кажется. Хотя кто его знает? Потом Ветка вернулась домой, а мать увидела кровь на джинсах. Ветка сказала, что упала, разбила коленку. Быстренько замотала это место бинтом, будто бы правда. Но Ирина не поверила, подняла хай. Спросила, где дочка шлялась. Та сказала — у Беляшей. Ну, старикам-то всё равно уже. А Надежде был разнос по всей форме. И приказ: Оставьте мою дочь в покое! Она явилась от вас сама не своя!» Через неделю Тонька с Веткой решили заманить Ирину на свидание, ночью. Мать Ветки стала угрожать Тоньке и его родственникам, за что и получила «перо»…»

Плёнка закончилась. Озирский нажал на клавишу. Надежда тупо смотрела на диктофон, уже со всем смирившись. Гета еле сдерживала рыдания, спрятав лицо в шерстяную маску.

— Это голос Шахновского? Или нет? — спросил Озирский.

— Да, это Лёня, — мёртвыми губами ответила Белова.

— Он правду говорит? Ещё раз повторяю — квартира ваша будет обследована досконально. Всю кровь вы никак не могли смыть. Если признаетесь сейчас, облегчите свою участь. Я обещаю вам это.

— Всё верно, — немного погодя ответила Надежда Вадимовна.

— Благодарю вас за сознательность, — облегчённо вздохнул Озирский. — Теперь ещё одно дельце… Вы что-то спросить хотели?

— Мария Командирова — от вас? Она агент, да? — прошептала Белова.

— Это не имеет значения. В данном случае, Шахновский сам решил исповедаться. Маша не настаивала на этом, не провоцировала. Совесть парня, наверное, замучила. А записать разговор можно было и без помощи Марии Командировой. Надежда Вадимовна, вы же сами знаете, что Шахновский говорит правду. Или часть правды, по крайней мере. Возможно, Леонид не в курсе всех ваших подвигов. Подумайте, Надежда Вадимовна, и чистосердечно признайтесь. Вам будет оформлена явка с повинной. Это уменьшит срок. Даю вам пять минут на раздумья. У нас очень мало времени.

Андрей демонстративно взглянул на часы и замер. Гета с Лёшей сидели, не шелохнувшись. Дети, устроившись на поленнице, травили анекдоты. У калитки рычал грузовик, который привёз удобрения. Лупанов разговаривал с шофёром. Тут же стояли, опершись на забор. Светлана с соседкой.

— Вот и всё! — отчётливо произнесла Надежда, не выбрав временного лимита. — Вот и всё… Может, оно и к лучшему. Как ваше имя?

— Зовите меня Андреем, — устало сказал Озирский.

— А отчество?

— Не имеет значения. Я — лицо неофициальное, как уже говорил, но влиятельное. Очень прошу вас помочь нам. Конечно, не обещаю райских кущей и освобождения от наказания. Жаль, что вы сами не догадались явится с повинной. Но это ещё можно устроить. Принимаете мои условия?

Озирский только сейчас снял маску. И Надежда увидела, как красив напугавший её незнакомец.

— Согласна, — неожиданно твёрдо сказала она. — Но меня всё равно посадят?

— А вы как думали? Но помощь следствию, чистосердечное раскаяние обязательно зачтутся. Сроки у нас не плюсуют, как вы знаете. Один поглощается другим. Вы не обязательно отсидите положенное время. Существуют такие понятия, как условно-досрочное освобождение, амнистия, помилование. Я твёрдо обещаю вам поддержку и протекцию. Но вы должны будете во всем повиноваться мне. Итак, Логиневская, Колчановы, Минкова… Это всё?

— Мне известны только эти случаи. Не знаю, занималась ли Виолетта такими делами самостоятельно. Когда она напала на Наташу, я не смогла сопротивляться. Это было совершенно бессмысленно. Её всё равно отпустили бы, а под раздачу попали бы мы. Мать Виолетты защищала её с пеной у рта, а сама тоже стала жертвой. Она внушала дочери чувство вседозволенности…

— Но Минкову убил ваш племянник, — напомнил Озирский. — Или нет?

— Да. Только всё и так шло к трагическому финалу. Виолетта твёрдо решила покончить с матерью. А Ирина Анатольевна ещё начала шантажировать Тоньку. Он не сдержался… Переживал потом, но было поздно. Его ведь с собаками искали.

— Ирину Минкову и Родиона Колчанова убил Антон? — спросил Озирский.

— Да, так получилось.

В очках Надежды оказались оконце, цветы, занавески. Чугунов, уже без маски, внимательно рассматривал зубья своей расчёски.

— Где вы встретились третьего апреля с Родионом? — продолжал Андрей.

— На автобусной остановке, в Новогиреево. Шахновский всё рассказал точно. Виолетта и племянники ждали вас в квартире. Я то и дело порывалась обратиться в милицию. Но знала, что буду выглядеть дурой. Минкова выкрутиться, а я не сумею ничего доказать. Нас с мальчиками посадят за Наташу. Ведь остались кошмарные снимки… О, Господи!

Надежда боялась смотреть на Генриетту. Она впилась взглядом в Озирского, словно умоляя его о защите.

— Я представила себе гнев Ирины Анатольевны. Она ведь могла подать на меня в суд на клевету… Не привести Родиона? Но, во-первых, Виолетта от своей идеи не отступится. Её невозможно убедить. Во-вторых, Логиневская Наташа, зверское убийство под ёлкой… Деваться мне было некуда. Я назначила Родиону встречу у метро «Новогиреево». Попросила его взять книжку и два компакт-диска для персонального компьютера. Мы часто обменивались — и с другими ребятами тоже. Я не знала, что Родя придёт с сестрёнкой, но делать было нечего. Я повела их к себе. Девочка не хотела делать крюк, капризничала. Как чувствовала… Ой, не могу больше, не буду! Прошу вас, хотя бы не сейчас… Дайте мне собраться с духом. Самое страшное, что мы с племянниками будем сидеть, а Виолетта отделается элитной психушкой. А потом опять начнёт издеваться над людьми. Ведь в убийстве её матери обвинят Тоньку! И все будут так думать. Виолетта совсем ошалеет от безнаказанности. Это несправедливо, преступно, наконец. Вот и сегодня…

— Что сегодня?! — бросился на неё Андрей, как коршун на добычу.

Чугунов уронил стул. Генриетта дрожала, как в лихорадке.

— Девочка ко мне должна прийти. Тоже из моего класса.

— Кто?! — закричала Гета, хватая Белову за горло. — Тварь проклятая, кого ещё заманила? Может, уже всё кончено? Опять из нашей школы? Ради своих племянников остальных детей поубивать готова?… Помнишь, как меня стыдила после субботника?…

Гета уже забыла, что всегда была с Беловой на «вы».

— Кого вы назначили новой жертвой? Отвечай. А то задушу тебя, суку кровавую!..

— Генриетта Антоновна, будьте спокойнее, — посоветовал Озирский.

Лицо его дёргалось. Ноги, против воли, хотели бежать на веранду, на крыльцо, во двор, где был припаркован джип.

— Сегодня вы опять пригласили ребёнка? Для Минковой?

— Да, она заставила. Это Лариса Черняк из шестого класса. Должна прийти уже…

Белова не успела договорить. Озирский бросился к двери, увлекая её за собой. Генриетта и Алексей устремились следом. Зазвенело опрокинутое ведро, упала швабра. Дверь отлетела под мощным пинком Андрея.

— Божок! — крикнул он, и мальчик вырос как из-под земли. — Где Щипач? Быстро его сюда. И все — в машину!

Руслан Величко со всех ног бросился исполнять приказ. Андрей оглядывался, высматривая хозяев.

— Вы свободны. Светлана. Потом встретимся, обговорим гонорар. Слава, открывай ворота! Ага, Щипач, Божок, полезайте в джип. Пока, девочки! — крикнул Андрей Элле и Белле.

— Где Лариса Черняк сейчас? — спросил он, подсаживая Надежду во внедорожник.

— В Новогиреево. Она должна отвечать мне биологию, — пролепетала учительница.

— Так что же вы молчали-то?! Чтобы ещё один труп на себя повесить? Садитесь. Ваше счастье, если девочка ещё жива…

— Моя сумка в доме осталась! — вспомнила Белова.

— Вячеслав, принеси сумку из комнаты! — крикнул Озирский хозяину. — Минкова там, у вас? Чугунов, за руль. Дорогу знаешь, надеюсь. Чёрт, через весь город пилить. Можем не успеть.

Лупанов принёс сумку, отдал Надежде. Лицо его было виноватым. Он отводил глаза, чувствуя себя предателем.

— Может, в милицию сейчас позвонить? — предложила Гета. — С мобильного?

— Не надо, это всю песню испортит. У меня свой план.

Джип уже вывернул с участка Лупановых. Хозяева остались обсуждать события. Соседи со всех сторон спешили к их домику. Машины агентства не имели спецсигналов, на общих основаниях торчали в пробках. И лишь нахальство Озирского, его каскадёрская выучка помогала прорываться. Потом, правда, приходилось разбираться с ГАИ.

— Ваши родители опять в больнице? — спросил Андрей. — Или дома?

— Дома, — ответила Белова. — Но они лежат, не встают. Оба так плохо себя чувствуют, что им ни до чего нет дела.

— Ясно. Если заткнуть ребёнку рот, можно мучить его довольно долго, — согласился Озирский. — Толково придумано. Божок!

— Я! — отозвался Руслан Величко, подавшись к шефу.

Джип как раз остановился у заправки.

— Выйдем на минутку, — сказал Андрей, останавливая джип. — Дело очень важное.

— А мы не опоздаем? — забеспокоилась Гета Ронина.

— Нет. — И Озирский отошёл от машины вместе с Божком.

— Слушаю, шеф! — Руслан сверкнул глазами, выказывая полную готовность выполнить волю руководителя.

Андрей похлопал его по плечу, потом заглянул в салон.

— Надежда Вадимовна, дверь у вас в квартире железная? И какой этаж?

— Дверь железная, этаж второй, — ответила Белова.

Генриетта сидела с каменным лицом, глядя прямо перед собой.

— Лоджия есть?

— Да.

— А деревья, высокие кусты неподалёку?

— Тоже есть. Жильцы в разное время посадили.

— Очень хорошо. — Озирский заметно успокоился. — Но прежде Надежда Вадимовна позвонит домой. Мне надо, чтобы ваши племянники тянули время, не давали Минковой начать всё без вас. Обязательно спросите, жива ли девочка.

— Она должна быть жива, — быстро ответила Надежда. — Но племянникам я скажу всё, что вам нужно.

— Почему вы так уверены? — поинтересовался Андрей. — Была какая-то договорённость с Минковой?

— У Виолетты странные вкусы. Но она им никогда не изменяет. Как все психически больные, она очень упорна и скрупулёзна.

— Так почему вы считаете, что Лариса Черняк жива? — настаивал Озирский.

— Потому что… — Белова пошла пятнами. — Весь смак в том, чтобы я… душила…

— Чтобы вы душили?! Хм… — Озирский опять взглянул на Божка.

— Это её особенно возбуждало, — объяснила Белова. — Учительница убивает своих учеников, подруг, маленьких девочек… На это так приятно смотреть!

— Чёрт! — взорвался Чугунов. — Андрей, чего мы чешемся?!

— А что мы можем изменить? — пожал плечами Озирский. — Без Надежды они не начнут. А до Сталеваров ещё очень долго ехать. У нас всё-таки не вертолёт. Лишь бы Виолетте моча в голову не ударила раньше времени…

Он дышал сквозь зубы. Верхняя губа, обмётанная щетиной, поднялась, как у злой собаки.

— Убивать-то, может, и не станут. А истязать — вполне… И старики помочь не смогут.

— Что я должна сказать племянникам? — спросила Белова.

— Вы всю дорогу должны будете держать их на проводе. Болтайте, что вам угодно, только не подавайте никаких сигналов. Вам же потом будет хуже. Обязательно скажите, что хотите видеть Виолетту, по важному делу. Она сама в издевательствах участия не принимает?

— Нет, только смотрит и фотографирует, — ответила Белова. — Вы что, не верите?

— Верю, — спокойно ответил Андрей. — Поэтому она будет ждать, пока Антон и Михаил закончат разговор с вами. Посоветуйте отложить дело до тех пор, пока старики заснут. Делайте голос чуть тревожным, но не настолько, чтобы испугать Минкову. Она нам нужна. Кстати, Виолетта занималась спортивной гимнастикой?

Это Андрей знал от Оксаны.

— Да, раньше занималась. Но из-за болезни пришлось спорт бросить. Кстати, Вета отлично танцует. Я каждый раз просто поражаюсь! Это имеет какое-то значение? — удивилась Белова.

— Да, вот увидите. Только смотрите, не переиграйте. Иначе Виолетта может удрать. Я ваших семейных дел не знаю, поэтому придумайте что-нибудь подходящее прямо сейчас. Но только не пытайтесь меня надуть — ещё раз предупреждаю.

— Нет-нет! — испугалась Белова. — Я сделаю всё, как надо.

— Тогда говорите ваш номер. — Андрей достал «трубу». — Мы с Русланом ненадолго выйдем. С вами останутся Лёша и Гета. И ты, Щипач, вылезь тоже, дело есть. Я тебе хорошо заплачу. Идёт?

— Давайте, — обрадовался мальчишка, которому надоело бездельничать и слушать чужие разговоры. — Ноги уже затекли.

— Сейчас разомнёшься. Я наберу номер, и выйду. Надежда Вадимовна, помните — от вас лично сейчас много что зависит…

— Я всё прекрасно понимаю, — твёрдо ответила Белова.

Божок заждался на газоне около заправки. Едва вышли шеф со Щипачом, он сделал стойку в ожидании команды «фас!»

— Погуляй пока, — приказал Озирский Щипачу. — Нужен будешь, позову.

Мальчишка привык повиноваться паханам, и потому сейчас вопросов не задавал. Андрей же взял за плечо Руслана. Он в последний раз подумал, правильно ли поступает. Но другого выхода всё равно не было.

— Божок, работёнка аккурат по твоей специальности. Я решил убрать Минкову, чтобы больше не было хлопот. Она в любом случае уходит от ответа, хотя должна идти «паровозом». «Вышку» заслужила неоднократно. И Беловы без неё будут куда откровеннее. У них жизнь, считай, сломана, а Минкова выскользнет. Это несправедливо, не по понятиям. Больные старики останутся в одиночестве. А с Виолетты — как с гуся вода…

Щипач гулял на почтительном расстоянии и ничего не слышал.

— Не знаю, как всё сложится на Сталеварах, но Минкову нельзя отпускать живой. Оксане она сказала: «Я всегда сумею сбежать через лоджию, если нагрянут легавые», Минкова не знает, что под окнами при захвате всегда оставляют людей. Что ж, нам так даже лучше. Если сейчас она вылезет через лоджию на дерево и попробует убежать, ты получишь прекрасную возможность выполнить мой приказ.

Божок всё понял и хищно сверкнул глазами. Андрей никогда ещё не видел его таким.

— Я и без Надежды знал, что дверь в квартире металлическая, этаж второй, а под окном растёт рябина. Просто проверял её искренность. Теперь Лёшка следит за ней, чтобы не сказала лишнего. Телефон у них без определителя — под видом мастера я подослал своего человека. Сейчас Надя заговорит зубы племянникам. В её интересах с нами не ссориться. А ты держи таблетку, — Андрей дал Божку капсулу в белой бумажке. — Зажигалка есть?

— А как же! Без неё не хожу, — даже обиделся Божок.

— После того, как употребишь таблетку, бумажку сожжёшь. Не должно оставаться никаких улик. Минкова больше не должна никого убить. Милосердные европейские законы не для неё. Достаточно и этих смертей. Вы со Щипачом пока неподсудны. Но он — вор. Они и близко не подходят к «мокрому». Так что основную часть возьмёшь на себя, а Щипач только поможет. Он бегает быстро, не так ли?

— Носится, как курьерский поезд. Ноги у него очень длинные, заметил? — с завистью спросил Божок.

Божок до сих пор переживал из-за своих коротковатых ног. Но с наследственностью ничего не мог поделать. У него была фигура отца.

— Щипач догонит Виолетту, если та надумает спасаться бегством. Ему я дам шприц с релаксантом. Это — вещество, расслабляющее мышцы. Якобы для того, чтобы Минкова не сопротивлялась, не могла удрать. Когда она будет обездвижена, ты отправишь Щипача в квартиру — сообщить об окончании операции. А сам тем временем сунешь в рот Минковой эту таблетку. Она даже укусить тебя не сможет — гарантирую. Потом сожжёшь бумажку, спрятав огонь в ладонях — ты умеешь. Таблетка растворится бесследно, и в организме её будет не обнаружить. Минкова умрёт от остановки сердца через минуту. Релаксацию примут за симптом её болезни и не обратят особого внимания. Таким образом, мы избавим общество от опаснейшей маньячки. А сами останемся в стороне. Её уже не вылечить, поверь мне. Щипачу тоже будет выгодно держать язык за зубами — насчёт релаксанта. Про «мокрое» он ничего не узнает.

— Клянусь — не узнает! — Божок был в восторге от такого задания.

— Тогда зови его, — приказал Озирский.

Андрей наблюдал за тем, как Божок вприпрыжку несётся за Щипачом. Никогда не подумаешь, что этот мальчишка с перевязанной головой только что получил приказ совершить убийство. И задание он непременно выполнит — чем бы ни пришлось пожертвовать для этого.

Конечно, Божок не знает, что шеф специально ездил в Финляндию, к Филиппу Готтхильфу — своему другу-химику. А тот, в свою очередь, синтезировал этот препарат по персональному заказу Озирского. Таких таблеток не было на всём белом свете, и потому экспертам будет очень трудно что-либо понять. Даже при тщательном исследовании организма Минковой они вряд ли что-то заподозрят. Тем более, невероятно сложно будет доказать факт убийства…

— Вот, привёл! — Руслан пихнул Щипача кулаком в спину. — Слушай приказ.

— Я тебе плачу тысячу баксов, — начал с главного Андрей. — В том числе и за молчание. В твоих интересах не привлекать к этому внимание. Надеюсь, что ты истратишь деньги с умом. Не пропьёшь и не просадишь на «шмаль».

— Век воли не видать! — Щипач провёл ребром ладони по горлу, не веря своим ушам.

— Тогда вот какое дело, — продолжал Озирский. — В вашу с Божком задачу входит перехватить под лоджией Виолетту Минкову. Это — высокая барышня-брюнетка, очень ловкая и быстрая. В чём будет одета, не знаю. Но вряд ли много людей таким образом будут покидать квартиры…

— Надо будет её догнать? — догадался Щипач. — И задержать?

— Вот именно. Ты — парень понятливый. Догнать её сможешь, а вот задержать без вспомогательных средств — вряд ли, с психами даже дюжие дядьки-санитары еле справляются, а о вас с Божком и говорить нечего. Поэтому вручаю тебе вот этот шприц, — Андрей достал прозрачный футляр. — Смотри только, сам не кольнись случайно. Не умрёшь, конечно, но испугаешься сильно. И нам сорвёшь операцию.

— Ладненько!

Щипач взял футляр и осмотрел одноразовый шприц. Потом сунул всё в карман грязной кожаной куртки, раздобытой на свалке. Он уже представлял, как отдаст долг Качку на подольских горах мусора, рассчитается с «братками» в подвалах и вернётся к себе в Солнцево. Странно, но двухкомнатная квартира ещё ждала своего хозяина. Если органы опеки будут наезжать, пытаться отправить Щипача обратно в детдом, Андрей обещал защитить.

— Мне её кольнуть нужно?

— Да, и как следует. Действуй быстро, чтобы Минкова не вышибла шприц. Или, чего доброго, самому тебе укол не сделала. С неё станется. Но, если кольнёшь, через несколько секунд она вырубится начисто. Тогда Божок останется её караулить, а ты вернёшься в квартиру, где будем мы. И доложишь, как всё прошло. Задача ясна?

— Более чем, — ответил Щипач.

— Тогда поехали.

Когда Андрей открыл дверцу джипа, Надежда говорила с племянником Тоней.

— Ты деду пельмени купил? «Русских» не было? Да их там всегда навалом! Ну и что? Пусть Вета подождёт. Больные люди не должны сидеть голодными. И Кузина, конечно, тоже без рыбы? Тонька, немедленно всё бросай и беги в магазин! Вы пока Ларису не напрягайте, а то старики увидят. Как тебе не стыдно? Дедушка слепой, но не глухой. И бабушка кое-что различает. Кошка орать будет от голода, и они забеспокоятся. Лучше вообще до вечера подождать. Накормить всех и спать положить, когда я приеду. Виолетта же никуда не торопилась. С чего это вдруг? Давай, я с ней поговорю. Ты ей скажи, чтобы она меня не шантажировала. Есть такие ситуации, когда страх уходит. И я могу сорваться, да, могу! И вы влипнете, поэтому не давайте Виолетте никуда уходить. Как угодно, но задержите. Передай, что я всё сделаю, если прекратится запугивание. Иначе мне терять будет нечего. Да, ей ничего не будет. Но без мамы её в психушку посадят. А там вполне могут залечить. В тюрьме и то лучше покажется. Да что ты говоришь? Если она на стариков руку поднимет, я сама её прикончу. А ночью всё пройдёт нормально. Мы и так слишком много ей позволяли. Да. Тонька, ещё! Бабушка слабительное просила, забеги в аптеку. Не обойдётся! Ей нужно опорожнять кишечник каждый день. Врач так сказал. И не взводи меня, я и так на пределе. Про твоего шефа расскажу, когда приеду. Он хочет тебя в Германию с товаром послать, а ты из-за ерунды попадёшься. Вот и я о том же, Тонечка…

— Дурацкие у нас законы, — прошептала Генриетта. — По-моему, если можешь убить человека, то и ответственность должен нести. В некоторых странах так и поступают. Двенадцатилетних отдают под суд, как взрослых. А у нас скоро на форточках начнут учителей в школах вешать… душевнобольных, если они опасны, надо от общества изолировать. А не выпускать через месяц на все четыре стороны! Андрей, ты согласен? А Лёша? Или я не права?

— Права, — кивнул Озирский. — И я всё сделаю для того, чтобы Минкову изолировать.

— Тонечка, — продолжала щебетать Белова, как ни в чём не бывало. Джип уже стрелой летел по Москве. — Ты деда во двор выводил? Ну вот, здравствуйте! А ему свежий воздух нужен… Почему только на лоджию? Я ради вас стольким пожертвовала! А вы не можете родных людей уважить… Знаешь что, дорогой, угрожать мне нечего. Женщин у нас не расстреливают. А вот вам с Мишей много о чём подумать надо. Да никто телефон не слушает, перестань! Ежедневно в подъездах стрельба, и никто ухом не ведёт. Но то — высшие сферы. А мы, маленькие люди, всегда окажемся козлами отпущения. Вот-вот, подумай над этим! Ты мне скажи лучше, чем девочка занимается? Телевизор смотрит? Вот и не трогайте её пока. Я сказала — не трогайте! Подождём, пока наши старики и соседи спать лягут. А родители вас никогда не найдут…

— Лара Черняк тихая, послушная, — сказала шёпотом Генриетта. — Очень любит цветы и животных. У нас в школе живой уголок есть, так она не вылезает оттуда. Неужели у них получится?… Андрей, мы обязательно успеем?

Генриетта смотрела вперёд, на встречный поток машин. Когда зажигался красный сигнал светофора, она мучительно стонала.

— Успеем. — Озирский, тем не менее, хрустел пальцами от напряжения. — Если только Вета не сорвётся раньше времени…

— А если сорвётся? — жалобно спросила Генриетта.

— Всё равно убить не успеют. Остальное заживёт. Уж поверь моему опыту, — пытался успокоить девушку Андрей.

— То ты, а то девочка-шестиклассница, — возражала она.

— А вдруг трахнут? — беспокоился Божок. — Эти Беляши всё могут.

— Один из них разговаривает в тётей, — тихо пояснил Озирский. — И братец без него не начнёт. По счастью, другого места для развлечений у Минковой в Москве нет. В тёплом Стане — отец и бабка. На дачу ехать далеко. Да и как затащить живую Ларису в машину? Кто-то обязательно увидит. И родители станут искать, дороги перекроют. А тут — лафа. Кляп в рот, а потом тело — в пруд. Никто не заподозрит…

— Значит, всё понял, Тонечка? — медовым голоском спросила Надежда. — Тогда будь другом, Мишутку позови… Нет, я ему лично хочу сказать. Не упрямься, дружок, у меня мало времени. Ещё мне Виолетта нужна…

— Молодец, Надюша! — шёпотом сказал Андрей. Бледные щёки Беловой порозовели.

В потолочный люк и в окна врывался сильный встречный ветер. От бешеной гонки захватывало дух. Щипач откровенно наслаждался происходящим. Кататься в таких джипах ему ещё не доводилось.

— По Пресне едем, — вполголоса сказал Божок. — Вон там дом Оксанки…

— Тихо! Всем молчать до самого Новогиреево, — распорядился Озирский. — Парни могут услышать.

— Скоро приеду, Мишутка, в магазин только заверну. Не садитесь без меня обедать, — попросила Надежда, облизывая губы. — Стариков покормлю. Нет, тебе это кажется. Устала просто. Ты же понимаешь — мне не всё равно, что вы затеваете. Понимаю, что Виолетта хочет! Куда же я денусь? Вы у неё в заложниках. Надо было думать раньше. Только без меня ничего не начинайте. Смотрит девочка телевизор, и пусть смотрит. Не пугайте её.

Дальше пошли сплетни про знакомых, в которые Андрей не вникал. Он понимал — время выиграно, дело в шляпе. Лишь бы Божок не попался с таблеткой, да Щипач не сплоховал со шприцем. Конечно, ребята они смышлёные, но ошибки случаются у всех. Лариса Черняк пока жива и невредима. Минкова оттягивалась не обязательно ночью. Колчановы, например, погибли вечером. Но тогда не нужно было ждать Надю, опасаться стариков. И темнота наступала гораздо раньше. Спрятать трупы не составляло труда. Поздней весной, почти летом, надо быть более осмотрительными.

Чтобы не вызвать подозрений. Озирский сделал знак Беловой закончить разговор.

— Езжай по Садовому, до поворота на Ульяновскую, — сказал он Чугунову уже в полный голос. — Нечего петлять по центру. В пробках там застрянем…

— Понял. А потом по Шоссе Энтузиастов. Идёт?

— Идёт. — Андрей обеспокоенно взглянул на Гету. — Тебя мать когда ждёт домой? Если волнуется, позвони, скажи, что всё в порядке.

— Я сказала, что еду за город. Так что мама особенно не переживает. Андрей, у тебя не будет неприятностей? Может, лучше всё-таки в милицию обратиться?

— Какие ещё неприятности? — улыбнулся Андрей. Близость Геты делала его лицо ещё прекраснее, Даже Надежда Белова откровенно любовалась им.

— А вдруг мы не имеем права вот так, самовольно, врываться в чужую квартиру?

— Даже если и будут неприятности… Первый раз, что ли? Для меня главное сейчас — выполнить намеченный план. И посторонние, пусть даже милиция, мне там ни к чему. Когда дело сделаю, позову их пожать лавры. Но я согласен в любом спектакле играть только главные роли.

Озирский подмигнул Божку и Щипачу. Ребята его прекрасно поняли. Они сделали пальцами знак «Виктория» и замолчали, только награждали друг друга тычками в бока.

— Не волнуйся, Гетка! — Андрей взял её руку. Поднёс к губам. Против ожидания, девушка руки не отдёрнула. — Всё будет хорошо. Я делаю это и для тебя тоже. И я доведу намеченное до конца. Помнишь, что ты мне обещала, если убийцы Колчановых будут найдены?

— Обещала выполнить любую твою просьбу. Если, конечно, это будет мне по силам, — ответила Генриетта. Тонкие пальцы её заметно дрожали.

— Это тебе по силам, — уверенно сказал Андрей.

— Тогда клянусь своей жизнью, здоровьем папы и мамы, что расплачусь с тобой за эту работу, — торжественно сказала Гета. — Мне самой было неудобно эксплуатировать тебя даром. Говори!

— Ещё рано. — Озирский крепче сжал запястья девушки. — Когда всё будет кончено, я предъявлю счёт. Но помни о своей страшной клятве. Мы уже подъезжаем…

Андрей забыл об остальных пассажирах джипа. Он видел только дочку Ронина и говорил с ней без слов — мимикой, жестами, взглядом, мыслями. Сейчас директор агентства о деле не думал. Они поняли друг друга правильно, и Генриетта уже знала, о чём попросит её благодетель. Она вспомнила деревенскую избу с русской печкой, в заснеженном Подмосковье. Гадалку Анфису Климовну Курганову с курицей на руках. И то, как её хохлатка клюнула золотое кольцо.

«До следующих Святок замуж выйдешь за богатого!» — сказала Курганиха. А Гета не поверила ей тогда, ни единому слову не поверила. И лишь сейчас, во время безоглядной гонки по столице, с запада на восток, от тьмы к свету, поняла, как была неправа.

Но зимой невозможно было представить, что Озирский овдовеет, да ещё выберет Гету Ронину из всех претенденток на его руку и сердце. Да, она — дочь генерала. Но отец тяжело ранен, и потому для карьеры Андрея абсолютно бесперспективен. Кроме того, Ронин, наверное, никогда не сможет ни ходить, ни даже говорить.

Она — некрасивая, похожая на юношу. Печальная девушка. Да ещё сломленная свалившимися на неё страданиями. Кроме того, находится под следствием. Её не повезёшь на светский раут, не пригласишь на бесшабашную тусовку. Её формами не похвалишься перед другими мужчинами. Она — не француженка, не графиня. Союз с Генриеттой Рониной ничего не даёт Озирскому, но налагает на него новые тяжёлые обязательства. Они связаны с лечением генерала, с необходимостью всё время видеть перед собой мужчину в коме и двух заплаканных женщин. А уж сколько гадких слов будет сказано за спиной Озирского, трудно себе представить…

Он женится в четвёртый раз. И, вероятно, в последний. Впервые это происходит не под давлением обстоятельств. Он сделает предложение девушке, к которой прикоснулся впервые только сегодня. Прикоснулся несмело, как невинный мальчик. И испытал невероятное, доселе незнакомое ему волнение. С Генриеттой они знакомы меньше года, но без неё для Андрея нет жизни. В тридцать девять лет такими словами не бросаются…

Генриетта откинулась спинку дивана, обтянутого «тигровым» чехлом. Озирский вновь изучал через лобовое стекло забитую транспортом дорогу. Вскоре Чугунов завертел баранку, уводя джип с Земляного Вала. Надежда Белова сидела, притихнув, в другом углу заднего дивана. А между ней и Генриеттой, плотно прижавшись друг к другу, устроились Руслан Величко и Щипач-Воровский, который до сих пор так и не пожелал назвать своё настоящее имя…

Глава 8

Руслан Величко

Я только и думал о том, чтобы не потерять таблетку. Она очень маленькая, и может запросто закатиться в складочку или в щёлочку. Я никогда эту Минкову не видел, но раз Андрей приказал её ликвидировать, значит, так нужно. Не знаю, о чём думал Щипач, а вот Белова нервничала, теребила рукава и старалась устроиться поудобнее. Но мы были напиханы впритык, и у неё ничего не получалось.

Когда ехали по Шоссе Энтузиастов мимо Измайловского парка, Озирский спросил:

— Надя, извините за вторжение в частную жизнь, но из песни слова не выкинешь… Вы ведь к свахам и в службу знакомств обращались вместе с Натальей Логиневской, так?

Белова аж подпрыгнула, потом что-то промямлила. Но, как я понял, не отрицала.

— Вы серьёзно мечтали выйти замуж только за иностранца?

Как нарочно, везде зажигался красный свет, и шеф начал заметно нервничать.

— В агенства обращалась исключительно по поручению Виолетты. Нужна я иностранцам!

Действительно, иностранцам она, вобла старая, не нужна. Хорошо, что всё понимает, подумал я.

— Моя роль заключалась в том, чтобы каждого мужчину представить Виолетте. Самой ей некогда было такими делами заниматься, особенно на начальной стадии. Она всегда была немного ленива…

— Ха, ленива! — Озирский даже подавился, потому что в это время пил минеральную воду. — Вы, Надюша, получается, сводней были?

— Называйте, как угодно.

Беловой, похоже, было на всё наплевать. Она даже особенно не удивилась, что Андрею известно про брачные агентства. Озирский внушил ей, что знает всё, и врать бесполезно.

— Виолетта действительно хотела уехать за границу. И велела мне подыскать подходящее «средство передвижения». Не обязательно иностранца, можно и нашего. Лишь бы он занимал высокое положение и имел жильё в Европе или Америке. Виолетта понимала, что рано или поздно ей придётся бежать…

— Для психически больной она слишком предусмотрительна и меркантильна. — Андрей говорил спокойно. Но, даже если бы я не имел таблетки в кармане, понял — Минковой скоро будет очень плохо. — Да, Надюша, а Логиневская для себя искала спутника жизни или тоже для третьего лица?

— Что вы, Наташа всерьёз мечтала выйти замуж! Так ведь этим едва и не кончилось… — Тут Белова зарымзала в платочек, а шеф откровенно поморщился. — После новогодних и рождественских праздников она собиралась обвенчаться с американским бизнесменом…

— С Тэдом Смитом? — уточнил шеф.

Белова посинела, потому что Озирский буквально придушил её полученными сведениями. И если Надежде Вадимовне до сих пор хотелось валять дурака, то сейчас она должна была пересмотреть планы.

— Да, его звали Теодор Франклин Смит. Он торговал автомобилями.

— Это мне тоже известно. Но Наталия Викторовна познакомилась с ним не через брачное объявление. Она работала в фирме Смита секретарём-переводчиком. — Тут мы остановились на очередном перекрёстке, и Андрей сунул бутылку из-под воды между передними сидениями. — Надюша, а Ирина Минкова как относилась к предполагаемому брату дочери с иностранцем?

— Мать Виолетты нашла ей мужчину, которому исполнилось сорок восемь лет. Но та не захотела ехать с таким дряхлым даже в Штаты, а потому попросила меня подобрать «бычка» посвежее. Впрочем, все, кого я нашла в агентствах, также были отвергнуты.

Мы притормозили у очередного перекрёстка. Запахло тухлятиной, и я зажал нос. А Щипач даже не заметил ничего — на свалке хуже воняло. Шеф молча указал на ларёк с мясом. Я вытянул шею и сразу увидел гору протухших «ножек Буша» на витрине. В Москве очереди почти перевелись, но здесь толкались тётки с кошёлками. Они все были такие тощие, что напоминали сухари из пачки. Бегали туда-сюда, разглядывали всю эту гадость. Придирчиво выбирали и обсуждали, какой кусок лучше. И при этом так орали, что мы в джипе все оглохли.

— Снуют, как мухи по… м-м… дерьму, — прокомментировал Озирский и потёр дёргающуюся щёку. — Выбирают, где тут погнилее и повкуснее. Смотрите, им ведь реально интересно…

— Андрей, умоляю, не говори так! Ты хочешь казаться хуже, чем есть на самом деле. — Гетка всё же училка, и это в ней самое противное. — Не тебе объяснять, как люди сейчас бедствуют. Довольствуются тем, на что хватает средств. А ты — гуманист, и не отрицай этого. Ведь бесплатно работал ради торжества справедливости. Тебя глубоко тронула трагедия семьи Колчановых…

— Я ради тебя преступников искал. Но не бесплатно — цену я ещё назову сегодня.

— Ради меня?

— Да, чтобы ты сама не мучилась, и чтобы коллеги тебя не притесняли…

Тут мы повернули на улицу Сталеваров, излазанную мной вдоль и поперёк. Пока пас Щипача, под каждым кустом побывал.

— Вообще-то, людишки — плебс, прах. Пусть хоть все перережут и передушат друг друга. Но ты не должна страдать.

Андрей замолчал. А подумал, что правильно он Гетке ничего про моё задание не сказал. Вот визгу было бы! А так, надеюсь, провернём всё без сучка и задоринки. Когда завернули на парковку, я снял бинт с головы — чтобы не белел. Кровь не пойдёт — три дня назад всё случилось. В крайнем случае, йодом можно помазать.

— Вот наш дом, — сказала Белова.

Лёшка джип остановил, и мы стали вылезать. Андрей сделал нам с водилой знак, чтобы задержались.

— Шеф, как я понял, Минкову — в расход? Ты всё продумал?

Нас никто не мог услышать. Мы остались втроём, и в салоне стояли глушилки. Но Лёха всё равно едва шевелил губами.

— Андрей задумчиво раздавил хабарик в пепельнице и покусал нижнюю губу.

— Она, на самом деле, вменяема, вот в чём дело. А справку из психдиспансера добыла мамаша, после отвратительной истории. Когда Виолетте было тринадцать лет, она нарочно толкнула под грузовик свою подругу-одноклассницу. Девочки просто гуляли весенним вечером, ели мороженое. Подруга погибла, что и требовалось Минковой. Как уже известно, она обожала наблюдать за умирающими. У этого происшествия оказалось масса свидетелей. И матери ничего не оставалось делать, кроме как объявить дочку душевнобольной. Ведь, в противном случае, Виолетте грозила отправка в специнтернат. Независимые психиатры много раз высказывали сомнения относительно наличия у Минковой злокачественной шизофрении. Тем не менее, наша красавица до сих пор скрывается за бронёй ложного диагноза. Вместо того чтобы пресечь опасные склонности в самом начале, мама нашла им оправдание. А потом напоролась на то, за что боролась. Адвокат, понятное дело, сошлётся на заболевание, и суд признает Минкову невменяемой. Её просто поместят в уютную клинику. Во всяком случае, не в те страшные психушки, куда отправляли диссидентов в своё время. А отдуваться станут Беляши…

— Это понятно, — кивнул Чугунов.

— У меня, Лёха, выхода другого нет. Сам себе не прощу, если такая тварь вскоре выйдет на свободу и примется за старое. А когда она исчезнет со сцены навсегда, на неё многое можно будет повесить. Фотки со сценами издевательств у неё действительно есть — Оксана проверила. Минкова сама хвасталась, ничуть не стесняясь. Кроме того, удалось записать на диктофон откровения Виолетты. Так прекрасно считаться сумасшедшей, не будучи ею на самом деле! Но умереть от остановки сердца может и нормальный человек. Особенно если поймёт, что пришла расплата. А сейчас пойдём, Божок, времени нет. Мы с Надеждой поднимаемся в квартиру. Лёха следит за тем, чтобы никто не ушёл через лифт и подъезд. Генриетта блокирует чердак. Надюш, где окна вашей квартиры?

— Вон там, три окна. А лоджия на ту сторону выходит.

— Я вижу, кто-то из-за шторы выглядывает, — прищурился шеф.

— Это Мишка, — забеспокоилась Надежда. — Он увидел, что я не одна. И с незнакомыми людьми явилась. Сейчас скажет Виолетте, и она убежит!

— От меня? Убежит?! — И Озирский расхохотался. — Гета, справишься одна на чердаке?

— Куда денешься? Постараюсь.

— Тогда вперёд! А пацаны заходят за угол и делают всё, что положено.

Шеф треснул нас со Щипачом по спинам, и мы помчались под лоджию.

Не знаю, зачем Беловым потребовалось третьего апреля брать «тачку». Прудик, где нашли тела Колчановых, оказался у них буквально под окнами. Но, с другой стороны, сложно пронести два тела, пусть и небольших. В апреле вечером уже светло, и люди гуляют с собаками, дети бегают. Грязно здесь, даже сейчас. Настоящая помойка — банки, склянки, рваные портянки. А рядом — кусты, ямы с водой, какие-то трубы валяются, кирпичи.

Сюда Минкова, скорее всего, и побежит. Тут легко спрятаться. А если в квартире засядет? Тогда шефу придётся самому пихать ей таблетку в рот. Потому он и не позвал милицию. Можно уединиться с Минковой под любым предлогом — вроде как по душам поговорить. А потом списать её кончину на слабое сердечко.

Нас со Щипачом собачники спокойно могут заметить, но вряд ли что поймут. Напарник мой, вижу, тоже не дрейфит. А чего бояться-то? Он вообще не в теме. А таблетка растворится без следа, Андрей обещал. Только бы сработать чисто, и уйти без проблем — мне за это «бабки» дают.

Получилось всё так просто, я даже заскучал. Привык к опасным приключениям и ждал другого. А эта дура сама мне в руки пошла. У Беловых второй этаж — он в панельных домах низкий. Да ещё рябина растёт прямо у лоджии. Минкова спустилась по стволу, побежала к пруду. Она показалась мне совсем девчонкой — перепуганной и растерянной. Но, действительно, очень длинная. И гибкая, как змея.

Сразу видно, жалела, что не смылась, пока Надежда разговаривала с Беляшами. А теперь уже было поздно. Никогда не подумал бы, что это — опасная преступница. Косички на грудь, глаза круглые, даже наивные. Сама одета в льняные брюки, в чёрное боди, а обута в мокасины. У нас в школе девчонки и то солидней.

Наверное, Андрей специально допустил, чтобы его увидели из окна кухни. Братья запаниковали, сказали Виолетте. Она и дала стрекача. Поймают на улице, так попробуй чего докажи. Девчонка-то, Лариса Черняк, дома осталась. Подумаешь, на квартире у училки «видак» смотрит! Не арестовывать же Беляшей на этом основании, а уж Минкову — тем более. Ударить Лариску по голове Виолетта собиралась ближе к ночи, когда Надежда вернётся, и старики заснут. А мы в Строгино корюшку лопали…

Щипач уставился на Минкову своими пуговичными глазами. Она-то боялась, что под окнами менты стоят. А тут мальчишки какие-то — нечего париться. Виолетта убавила шаг, выдохнула, но с тропинки не свернула. Прёт прямо на меня. Я Щипачу моргаю — действуй! А он же не ликвидатор — растерялся. Вижу, заслабил в последний момент. Но всё-таки догнал Минкову в два прыжка и кольнул иголкой в спину.

А я совершенно спокойный был. Только вот, зараза, вдруг стало жаль Минкову. Она на черноволосую куклу похожа — маленький рот, длинные ресницы, глаза выпуклые. Не может такая быть маньячкой. Надежда всё врёт, выгораживает своих племянников. Я ей ни фига не верю. Но, раз шеф приказал уничтожить красотку, я сделаю это.

Собачники гуляли метрах в пятидесяти, у соседнего дома, и на нас не смотрели. Я стоял буквально рядом с Минковой. И видел, как она завела руку за спину, чтобы почесаться. Решила, наверное, что насекомое какое-то куснуло. И тут же согнулась пополам, захрипела и упала на траву и на камешки. Понятно, испугалась — внезапно весь организм отказал. Ни рукой, ни ногой не дрыгнуть. Я загородил её собой от собачников и огляделся. Щипач тоже проверил, нет ли где опасности. Вроде, пока было тихо.

— Я побуду здесь. А ты беги в первый подъезд, в квартиру номер пять. Доложи, что мы её взяли…

Я нечаянно взглянул на Минкову и увидел её громадные, бархатные глаза, губы в блеске, маленький нос. Она и звука не могла издать, но всё видела и слышала. Мы, оказывается, не просто так носились по пустырю, а брали её. Обыкновенные ребята, никогда не подумаешь…

Минкова лежала с запрокинутой головой и плакала. Ноги она согнула, а руки раскинула, вцепившись в жёлтые одуванчики. Одна из тёток, которая гуляла с трёхцветным колли, уже направилась в нашу сторону.

Запахло жареным, и я прошипел, встав на коленки:

— Щипач, ну, беги!

Когда Воровский припустил к дому, я как можно ниже склонился к Минковой. Достал из кармана таблетку, развернул бумажку. И с первой попытки пропихнул таблетку между зубами Виолетты. Никогда не забуду, как она с благодарностью взглянула на меня. Думала, наверное, что это лекарство. Я, конечно, пытался вспомнить, чем она занималась.

Холера такая, маньячка, сукина дочь! Заставляла убивать людей, чтобы насладиться их мучениями. Фоткала лужи крови и бутылки в заднице. Но, когда убивал, до крови прокусил губу, чтобы не ослушаться приказа. Андрею виднее, что делать. Он просто так никого не кончает. Другого выхода нет — Минкова неподсудна и вдвойне опасна.

Красный луч заката сверкнул у моих глаз, и Минкова умерла. Когда я разогнулся, дама с колли была уже рядом. Кроме того, подскочила девчонка с пуделем на поводке.

Хозяйка колли увидела Минкову и побледнела:

— Мальчик, что с ней? Девушка-то, вроде, знакомая. Я встречала её много раз во дворе. А как звать, не знаю… Ей плохо? Она ведь неожиданно упала. Ты рядом стоял и всё видел!

Я долго возил пальцем по исцарапанному лбу, потом поднял невинные глазки:

— Да не знаю я! Она упала и молчит. Я тормошу-тормошу… Наверное, сознание потеряла.

Собаки рядом уселись около Минковой и завыли. Их хозяйки чуть не рехнулись от ужаса. Дураку ясно, что уже не помочь ничем. Только вот растворилась ли таблетка? А вдруг врачи приедут и обнаружат остатки?

— Она не дышит! — Хозяйка колли попыталась найти пульс, потом поднесла зеркало к губам Виолетты. Девчонка, хозяйка пуделя, засунула в рот кулак, чтобы не заорать со страху. — Неужели всё? Вон, и зрачок широкий…

— А тёплая ведь пока. — Девчонка присела на корточки, потрогала руку Минковой.

— Вряд ли что-то сделать можно. Пока врачи приедут, пока… — Тётка спрятала чистое зеркальце в сумку. — Эх, слабенькая молодёжь пошла! Сердце, наверное, больное было. А ведь быстро бежала. Я ещё обратила внимание. Спортсменка, думаю…

— У неё уколотые вены! — Девчонка присмотрелась повнимательнее. — Нет, точно наркоманка!

— Вот и здрасьте. — Тётка, маленькая и худенькая, вдруг очнулась. — Чего же мы стоим-то?! Надо «скорую» вызвать сейчас же. Мальчик, она просто бежала и вдруг упала?

— Не знаю. Я в другую сторону смотрел. По-моему, она бежала вот от этого дома к пруду, и вдруг споткнулась. Мы думали, что встанет, а она всё лежит. Друг побежал позвонить. Сейчас спрошу, когда приедут. А вы побудьте тут, ладно?

Мне требовалось срочно увидеть шефа и получить от него инструкции. Дул тёплый ветер, высокое небо голубело даже вечером. Свистели стрижи, а за моей спиной шелестели кусты, плескался пруд. Я стоял над телом Минковой, как победитель. Мне её «заказали», и я не подвёл. Теперь нужно уничтожить улики.

Я ещё подумал, что Колчановы погибли по вине Минковой в этом доме, и с тех пор не прошло даже двух месяцев. Ни в чём не повинных брата с сестрой буквально растерзали. А перед тем, на потеху этой куколке, по-всякому измывались над ними. Резали ножами, тушили кожу сигареты, трахали — детей-то! Да ещё рты им заткнули, кляпы приклеили пластырем…

Я вообразил, как Роде и Ксюше было больно, страшно. А потом их увезли на «ладе» через этот пустырь и утопили около вязкого берега. Удирая вприпрыжку от собачниц и тела, я пожалел, что Минкова так быстро отмучилась. Жертвы-то её гораздо дольше страдали. И ведь уже новую наметили, эту самую Ларису Черняк. Спокойно дожидались удобного момента, чтобы начать её убивать. Только не знали, что тётя уже задержана, и говорит с ними из машины Озирского. Совести хватало про кошку, про пельмени трепаться. Значит, привыкли уже так жить.

И только когда Мишка увидел тётку в обществе двух незнакомых качков в кожаных куртках, ребята поняли, что попались. И Минкова поступила, как намеревалась. Выбралась на дерево через лоджию, а потом решила скрыться у пруда.

Завернув за угол, я достал зажигалку. Спалил бумажку от таблетки, развеял пепел по ветру. Набрал в лёгкие побольше воздуха и взлетел на второй этаж, позвонил. Дверь мне открыл сам Озирский. Он ничего не говорил, только в упор смотрел на меня. Я опустил веки, давая понять, что всё в порядке.

— Кто будет «скорую» вызывать? — шёпотом спросил шеф.

— Давай. Я наберу. Тётки меня во дворе приметили. Пусть и голос мой запишется.

Что стояло у Беловых в прихожей, я плохо запомнил. Только помню, что кошка Кузина умывалась, сидя около горы разнообразной обуви. Она была серая, в коричневых разводах и с белой грудкой. Сама пушистая, упитанная, ко всему безразличная. Когда набирал «03», краем глаза заметил Лёшку в большой комнате. Там же, в креслах, сидели Надежда Вадимовна и один из Беляшей.

Парень понуро ждал, когда решится его участь. Руки он держал перед собой, словно они были уже скованы. С диспетчерами я умел общаться — часто вызывал медиков к матери. Эх, сидит моя родная в Тёплом Стане и не знает, что Русик ненаглядный ещё раз…

— Алё, «скорая»?! — затарахтел я, как только там взяли трубку. — Человеку плохо… Не знаю, кто такая. Шла по улице и упала. Наверное, сердце. Первый раз её вижу. Я людей на улице с ней оставил, а сам побежал в квартиру, звонить. Да, я вам скажу адрес. Это на пустыре, за домом. На улице Сталеваров…

Когда мне сказали, что машина будет, Озирский щёлкнул пальцами.

— Пусть приедут и заберут тело. Конечно, соседи могут вспомнить, что Минкова ходила к Беловым. Но это никакого значения не имеет. А пока пойдём, работы ещё много…

В большой комнате перед теликом, собралось много народу. Там была и та самая девчонка, Лариса Черняк. Я с порога оглядел обстановку. Ничего, симпатично. Но тесновато, потому что много напихано вещей. Чёрный кожаный гарнитур — два кресла и диван. Столик под журналы из тонированного стекла. Тут же «стенка», ещё один стол. На нём — ваза с искусственными розами. В углу корзинка с постелькой для кошки.

Интересно, Колчановых тут убивали? А Логиневскую? Наверное, потому и ковёр на полу большой, чёрно-красный. На таком кровавое пятно только эксперт и обнаружит. Надо же, такое в квартире творилось, а везде лежат салфеточки-ришелье — как у нормальных людей. Люстра похожа на мятую шляпу из матового, с золочёными прожилками, стекла. Лишний тут старый шкаф, а остальная мебелишка вполне современная, куплена недавно. Да ещё и «девятку» потянули — неплохо живут.

Большой аквариум с рыбками, много цветов. На стенах картины — одна мазня. Я свои рисунки детсадовские нашёл — точно такие же. И где в авангарде прелесть? У подоконника оставили гантели. Другого места, что ли, не нашлось? Или собирались одной из них бить по голове Лариску Черняк? Двери ничего себе, под красное дерево; почти без стекол, но с задвижками. Хорошо придумано — никто неожиданно не войдёт, не помешает…

Надежда сидела ближе всех к выходу в коридорчик. Жадно смотрела на Озирского, будто думала, что тот её спасёт. Когда я «скорую» вызывал, дверь в комнату прикрыли. У них ещё на кухне телефон — к нему я и пристроился. Догадываются ли Беловы, что Виолетта тю-тю? По-моему, пока нет.

Беляши сидят на диване, рядом, плечо к плечу. Оба в просторных чёрных футболках и в слаксах, с «конскими хвостами» на затылках. Я бы таких в менеджеры ни за что не принял — они наработают. На пальцах у Беляшей перстни, на шеях — цепи. Как Лариске-то не страшно было тут находиться? Дура она, что ли?

Генриетта, скрестив руки на груди, стояла около шторы и смотрела в окно. На парковке скучал наш джип. Действительно, со второго этажа нас было видно во всех подробностях. Но почему Беляши своих противников за таких ослов держали? Как можно было дотюмкать, что под лоджией никого не оставят?

— Иди-ка сюда, — позвал Озирский девчонку.

Та была в вельветовом сарафане и в белой блузке. Волосы надо лбом забрала заколками. Симпатичная, ничего не скажешь. Только слишком высокая и немного сутулая. Лариска косилась то на меня, то на Щипача, и силилась улыбнуться взрослым. Зашибленная она какая-то. Родители изверги, что ли? А, может, всё-таки испугалась чего-то? Да нет, просто такой характер.

— Тебя как звать? — Андрей посадил девчонку рядом с собой на диван.

— Лариса Черняк. — Она испугалась окончательно.

— Ты что здесь делала? Ведь не живёшь в этой квартире, правда?

— Я к Надежде Вадимовне пришла заниматься. Она меня пригласила.

— Ты неуспевающая, что ли? — Озирский потрепал Лариску по волосам. — Строение лягушки не выучила? Когда приехала-то сюда? Ведь долго ждать пришлось? Говори, не бойся.

Андрей в упор взглянул на Надежду, и та опустила глаза.

— Нет, я хордовых должна была отвечать, — смущённо призналась Лариса. Интересно, волосы у неё почти чёрные, а глаза какие-то рыжие, с золотинкой. И ресницы такие же. — Надежда Вадимовна немного задержалась, и меня попросили подождать. Чаем угостили…

— А родители знают, где ты сейчас? — строго спросил шеф. — Звонила им? Предупреждала, что задержишься? Когда ты собиралась вернуться?

— Папа обещал приехать в десять часов, забрать меня.

Я представил, как папу послали бы отсюда подальше. Сказали бы, что Лариса уехала одна, а потом пропала. И дело в шляпе.

— Значит, папа. Ясненько. — Озирский хрустнул пальцами. Он всегда так делает, когда хочет кому-то дать в морду, а нельзя. — Давай-ка, Лариса, сейчас ты позвонишь папе и попросишь приехать. А до тех пор посидишь на кухне с… — Шеф взял Щипача за рукав. — Да как тебя звать, наконец?!

— Славик.

Щипач, конечно, врал, но и так сойдёт. Не кликуху же девчонке называть. Андрей тоже хотел поскорее избавиться от Лариски, и потому согласился считать Щипача Славиком. Я устроился на стуле и стал болтать ногами. Своё дело сделал, можно повалять дурака.

— Так вот, вы со Славиком посидите на кухне. У папы есть машина?

— Нет, мы на метро. Тут всего три остановки.

— На какой улице живёшь?

Озирский даже поёжился. Наверное, вообразил, чем всё это могло кончиться. Лариска упёрто смотрела на Белову, а та отводила глаза. Училка уже чувствовала себя арестованной и смирилась с этим.

— Живу на Авиамоторной. В доме, где молочный магазин. Ой, Надежда Вадимовна, я же вам не ответила! Вы меня завтра спросите? В классе?

Ларка жутко расстроилась. Учила, наверное, несколько параграфов — аж кишки вылезли.

— У меня же двойка в конце года! Обязательно нужно исправить. Я всю ночь не спала сегодня. Что же делать? — И Лариска всхлипнула.

— Не надо было двойки получать, — сказала от окна Генриетта.

— Меня два раза подряд вызвали. Первая-то четвёрка была. Я решила, что в следующий раз не спросят, и не выучила. Вот и получила двойку. Это единственная тройка получается за год. Ой, а завтра же последний урок, перед контрольной!

— Не знаю, девочка, не знаю.

Беловой было не до Ларискиной тройки за год. Антон с Мишкой толком ничего не соображали, просто тупо ждали милицию. Чугунов мотался по комнате из угла в угол до тех пор, пока Андрею это не надоело.

— Глянь, что на той стороне, — приказал он, и Лёха ушёл. — Лариса, сейчас мы немножечко заняты, поэтому свои проблемы ты решишь завтра в школе.

Я чуть не ляпнул: «Дура, тебя же от страшной смерти спасли, а ты о тройках думаешь!» Но вовремя вспомнил, что Черняк ничего не должна знать.

— Получается, мне нужно идти и звонить? Но я же не сдала… — Голос Лариски сорвался. Из глаз закапали слёзы. — Что я дома-то скажу?…

— Давай так договоримся. — Озирский присел перед девчонкой на корточки. — Я завтра к вам подъеду. И ты скажешь, ругали тебя или нет. Если да, я честно объяснюсь с папой и мамой. А пока делай то, что я сказал.

Лариска покорно поплелась к телефону. За ней направился и Щипач.

— Странный какой-то класс, — скорчила рожу Гета. — Такая примерная девочка там учится, а почти все мальчишки в анонимной анкете написали, что хотят стать бандитами. В классах «В», как правило, много «трудных». Но как Лариса-то к ним попала?

— Самое главное, что она отсюда живой уйдёт, — напомнил Андрей. — Сейчас я отлучусь на минутку. Божок, можешь составить мне компанию. А вы, Надежда Вадимовна, до конца объяснитесь с племянниками. Скажите, что у них другого выхода нет — только завтра явиться с повинной. Исключительно в этом случае можно будет надеяться на некоторое снисхождение. С вами в это время Генриетта Антоновна посидит, послушает. Улик достаточно, и попрошу не «лепить горбатого»*. Когда я вернусь, позовём ваших родителей для серьёзного разговора…

Озирский увидел, как вскинулась Надежда, зашевелились Беляши. И развёл руками.

— Ничего не поделаешь — им всё равно придётся узнать. Так пусть информация исходит от меня. Лично я зла вам всем не желаю, понимаю ваше положение. И потому иду на нарушение закона. Это ведь две большие разницы — поймали вас, или вы явились с повинной семи. Во втором случае выходит, что вы осознали тяжесть содеянного. Решили покаяться, отсидеть и «завязать»*. Кроме того, я скрываю ваши намерения расправиться с Ларисой Черняк — исключительно из жалости к больным старикам. А ведь это — ещё одна статья. Остаются Логиневская, брат и сестра Колчановы, Ирина Минкова. Я знаю, что вы опасаетесь мести Виолетты. — Озирский переводил взгляд с одного парня на другого. — Даю гарантию, что никакого вреда она вам причинить не сможет. Вы объясните следователю, что имели пух на рыле, и Минкова об этом знала. Шантажировала вас и заставляла безоговорочно подчиняться…

Андрей так и сверлил взглядом губастые рожи Беляшей. А я переминался у двери и ждал, когда вернётся Чугунов и доложит обстановку на пустыре. Тоня и Миша были уже такие мокрые, что футболки плотно прилипли к спинам. А физиономии блестели, как зеркало. В конце концов, пот закапал им на руки, на часы и браслеты.

— Только, ребята, не вздумайте ничего скрывать, — продолжал мой шеф. — А то из неудачников, вынужденных потакать прихотям маньячки, вы сами превратитесь в извращенцев, получавших удовольствия от зверств…

Я заметил, что Беляши всё время молчали, только потели. Не знаю, открывали ли они рты, когда я на пустыре возился с Минковой. Надежда заботливо поглядывала на племянников. По-моему, она даже забыла, что и самой придётся чалиться.

— А теперь пойдём, — повернулся ко мне Андрей.

И мы отправились в ванную, где нас поджидал Чугунов. Он тут же пустил воду на полную мощность.

— Как дела? — Озирский присел на бортик ванны.

— Я видел, как приехала «скорая». Они вызвали милицию, как положено. Тело отправили в морг. Какое-то время беседовали с собачницами. Кажется, особого интереса происшествие не вызвало.

— Если бы не только тебе казалось, но и на самом деле так было! — помечтал шеф. — Собачницы не показывали на этот дом? Или, того хуже, на окна?

— Я ничего такого не заметил. Милиции некогда было долго тут возиться. Написали протокол, забрали тело. Признаков насильственной смерти нет, так чего огород городить? И на уроках школьники умирают…

Чугунов попил воды прямо из-под крана. Я хотел поступить так же, но потом раздумал. Лучше схожу на кухню, налью из чайника. Я не трус, да мучиться поносом неохота.

— Пусть отец с бабкой поищут свою Виолетту, — тихо, сквозь зубы, сказал Озирский. — Побывают в шкуре Шейкиных и Колчановых. Ни одна сволочь ничего не докажет. Тем более, Вета кололась. Верно, Божок?

— Да, у неё на венах были «дороги»*. Очень заметно, когда солнце светит.

— Вот видишь! — Озирский вымыл лицо, встал с бортика. — Мне дали железные гарантии, что на экспертизе ничего не обнаружат. Кроме того, ты, Лёха, ни в чём участия не приминал. А за тех, кто в курсе, ручаюсь. Люди надёжные.

— Но вдруг всё-таки возникнут вопросы? Это же очень опасная авантюра. Я, конечно, буду молчать. Но кое-какие сомнения всё равно останутся.

— Я — бывший каскадёр, а там без здорового авантюризма невозможно. Когда-то умел бояться, но потом разучился. Иначе при каждом трюке можно схлопотать разрыв сердца. Я — двинутый, понимаешь? Фанатик. И если, что маловероятно, нас накроют, возьму всё на себя. Ты ни при каких условиях не пострадаешь.

— Да разве во мне дело? Я за всех переживаю.

— А ты не переживай. Забудь, пока петух жареный не клюнул. Со стариками, конечно, трудно будет объясняться. Но что делать?

Шеф рассеянно изучал тюбики и баночки на стеклянной полке. Из расписного стакана торчали пять зубных щёток — все с модными гибкими шейками.

— Не хватало, чтобы к ним, без подготовки, с обыском завалились! И всё объяснили в неэтичной форме. Я же попробую свести стресс к минимуму. Не знаю только, как получится.

— У тебя выйдет, — предположил Лёха. — Ты умеешь с людьми разговаривать.

— Так вот, завтра утром мы с тобой сопровождаем Надежду с племянниками на Петровку. Там об этих убийствах знают. Жмём на то, что подозреваемые сами хотели сознаться. Надежда парней убедила, что только так можно избежать расстрела*. Димка Буссов мне привозил распечатки по маньякам, так что он в курсе дела. Беловых отдаём лично ему. Дмитрий везде их сопровождает, оформляет, курирует. Наши имена не упоминает. Нам сомнительная слава ни к чему. Беловы скажут, что сами явились в милицию. Иначе всплывёт история с засадой в Строгино. Окажется, что признались они не добровольно. А это не в интересах Беловых. — Шеф по привычке взъерошил мне волосы. — Так что скажут всё по сценарию.

— А они знают про Минкову? Ну, что с ней случилось?

— Нет. И ты не говори ничего. Пусть боятся и ненавидят её. Думают, что сбежала, а их бросила. Немного погодя следователь им сообщит о кончине подруги. Девушка просто переволновалась, когда вылезала с лоджии. Страшно ведь отвечать за свои подвиги. Да ещё наркота роковую роль сыграла. Вообще-то она могла бы оставаться в квартире Беловых. Ведь Ларису пока никто и пальцем не тронул. Но, увидев в нашей компании Надежду, Минкова всё поняла и бросилась наутёк. В психушку-то, даже в комфортабельную, ей тоже не шибко хотелось. А после всех славных дел скоро оттуда не выйти…

Андрей тщательно причесывался перед зеркалом. Пробор провёл, будто по линейке. Чугунов завистливо причмокнул — у него вихры опять стояли торчком.

— Бежала-бежала, да и потеряла сознание. А мальчишки, что были рядом, ничего, конечно, не поняли. Потом один из них вызвал «скорую». Вполне заурядная история. На всякий случай, Божок, вы со Щипачом уйдёте в темноте. Не стоит наше знакомство афишировать перед соседями Беловых.

— Ясно, шеф, — коротко ответил я.

— Если Беляшей спросят, была ли у них Виолетта вечером двадцать второго мая, они ответят: «Была, а потом ушла». Как попала на пустырь, они не знают. Про то, что гостья вылезала через лоджию, предпочтут умолчать. А у неё уже не спросишь. Может, кольнуться собиралась в кустах. Разговор-то вышел неприятный. После него братья окончательно решили сдаваться. А Виолетта, понятное дело, была против. Вот и подвело сердечко. Беляшам не шибко-то хочется менять дорогие костюмы на арестантские бушлаты, да и тётка их не создана для тюрьмы. Но за всё надо платить, а уж за убийства — тем более. А сейчас пойдём, переговорим со стариками. Боюсь, что придётся оказывать им медпомощь своими силами. Посторонние нам здесь ни к чему.

Андрей завернул воду окончательно, и мы вышли на кухню. Щипач сидел на полу по-турецки. Он раскинул перед Лариской затрёпанную колоду карт и учил вытряхивать нужную из рукава. Тут я подумал, что так называемый Славик — не просто щипач, но и шулер*.

— Позвонила отцу? — спросил шеф у Лариски.

— Да, он приедет. Рассердился очень, что я не пересдала.

— Ладно, я с ним здесь поговорю. Подойди-ка сюда. — Он поманил пальцем Щипача. Тот вскочил с пола. — Врёшь, небось, что Славиком зовут?

— Вру, — легко согласился Щипач. тараща свои «пуговицы». — А как же без этого?

— И чего ты всё время врёшь? — не выдержал Чугунов. — Нравится очень?

— Очень! — Щипач ничуть не смутился. — Я больше всего на свете люблю врать. Ну, ещё воровать. Я вот «мокрое» — увольте. Я бы и не дрался никогда. С человеком всегда договориться можно, кроме самых отмороженных. А таких я всегда накалываю. Они верят — глупые очень. Но никогда никого не бью. Скоро баксы* выдашь? — понизил голос Щипач. — Сейчас можешь?

— Подожди немного. Не лопнешь. На прощание рассчитаюсь. Только получишь гонорар в рублях, по курсу валютной биржи. Документов для обменника у тебя нет, а менялы в подворотнях врут ещё получше твоего. Так будет удобно и безопасно. А дальше всё от тебя зависит. Божок, идём «хвосты» подчищать…

А часа через два я уже сидел в джипе. Озирский с Генриеттой стояли около моей дверцы. Во всех четырёх окошках квартиры Беловых горел свет. Хозяевам было, о чём поговорить ночью. Скорее всего, старики никогда больше не увидят дочь и внуков. Завтра утром известят отца Беляшей, Валерия. Пусть наконец-то исполнит свой родительский и сыновний долг. Надежда свой понимала неправильно. Во всём потрафляла оболтусам и потонула вместе с ними.

Озирский, уже в который раз, взглянул на окна Беловых. Во дворе было уже совсем темно. Машины по улице Сталеваров проезжали лишь изредка.

— Гета, ты отцу Ларисы всё объяснила? Он ведь собирался девчонку лупцевать по дороге дорогой. Школьная оценка и жизнь — несовместимые понятия. Но некоторые долбанутые родители их уравнивают. Его дочь едва не растащили по кусочкам. А он несёт околесицу про престиж, про поступление в институт. Какой институт, когда ребёнку двенадцать лет? Тут ведь уже склепом пахло, и сильно.

— Я ему всё объяснила, Андрей. Мужчина, вроде, успокоился. Раз я учительница, он поверил. Ты правильно сделал, что поручил это дело мне. Когда речь идёт об учёбе, верят только педагогам. Так же как медики за человека тебя не считают, если ты не врач. Нельзя даже усомниться в правильности их предписаний!

— Мозги нигде не пересаживают — ни в медицинском, ни в педагогическом…

Андрей говорил задумчиво, явно думая о другом. Щипач давно смылся, получив часть гонорара. Конечно, всё сразу шеф ему не выдал. Я же должен был поехать с Озирским в ночной клуб, к Оксанке. Думал, что сразу же и рванём; кубарем скатился с лестницы. Но влюблённая парочка, видно, не наворковалась. Я устроился на заднем сидении и задремал. Меня разбудили тихие голоса.

— Гета, я расскажу Оксане, чем всё кончилось. Потом отвезу Русланыча домой и вернусь. Чугунов останется в квартире до утра. А ты располагай собой по собственному усмотрению.

— Я буду с Лёшей, — решила Генриетта. — Больше никого из фирмы брать не нужно — и так много народу. Когда я кипятила чай для стариков, слышала, что ты говорил с парнями о Виолетте Минковой. Когда мы приехали, она была в этой квартире?

Я приоткрыл один глаз. Интересно, что ответит шеф.

— Была. Смылась через лоджию, как я и предполагал. Никуда не денется — мы её тоже возьмём.

Во, артист, ё-моё! Будто и не отдавал мне приказ о ликвидации.

— Значит, ты согласна подежурить?

— А чему ты удивился? — Гете, похоже, наша работа нравилась больше, чем школьная. — Кстати, Андрей, ты ведь главного не сказал.

— А что главное-то? — Шеф уже хотел сесть за руль. — Валерию Вадимовичу позвонит Надя. Мы с ней договорились. Но это будет утром, и я к тому времени вернусь. Насчёт Минковой не парься. Заловим, как миленькую.

— Я не про то. — Генриетта взяла Озирского за полу кожаной куртки. — Ты обещал по окончании операции назвать сумму гонорара. С твоей точки зрения, он мне по силам. Придётся одной расплачиваться. Совесть не позволяет с Колчановых деньги брать. Завтра я позвоню матери Роди и Ксюши. Скажу, что убийц задержали.

— Только это скажи, и больше никаких подробностей. Сошлись на тайну следствия — предупредил шеф. — Что же касается оплаты, не дёргайся. У Колчановых такой возможности просто нет. Только ты сможешь это сделать.

Андрей замялся, словно хотел назвать запредельную цифирь. Я приподнялся на локте — так стало интересно.

— Так давай, не тяни!

— Иди за меня замуж, — просто предложил Озирский.

Я зажал руками рот, чтобы не чихнуть.

— Что ты сказал? — не поняла Генриетта. Наверное, решила, что ослышалась.

— Ты поклялась здоровьем родителей и своей жизнью, что выполнишь любую мою просьбу, если убийц возьмут, и это будет в твоей власти. Надеюсь, что Маргарита Петровна не станет возражать против нашего брака. Да и Антон одобрит твой выбор, когда очнётся.

Я даже забыл закрыть рот. Никогда не думал, что так можно делать предложение. Шеф как будто команду отдал — коротко и ясно. Когда-то он говорил, что не силён по части сватовства. Все три жены сами тащили его в ЗАГС.

— Генриетта, если ты против, говори сразу. А я постараюсь обосновать свою точку зрения.

Андрей говорил сквозь зубы, потому что рядом бубнили два пьяных мужика. Они изредка рычали, как медведи, и ломали кусты черёмухи. Из окон соседей Беловых доносилась игривая музычка. Мне даже захотелось под неё сплясать. Около спуска в подвал завывали коты — уже не мартовские, а майские.

— Андрей, я знала, что об этом зайдёт речь, — тихо сказала Гетка. На слух я не жалуюсь, но её слова разобрал с трудом. Похоже, у девушки от волнения перехватило горло. — Чувствовала, предполагала, что именно такую плату ты потребуешь за работу по делу Колчановых. И готовилась тебе ответить.

После этого Гетка опустила голову и замолчала, позвякивая ключами на брелоке и сжимая пальцы.

— Готовилась, так отвечай! — Озирский начал заводиться.

Они начисто забыли про меня, а я затаил дыхание. Вот стрёмно получилось, что в такой момент я нахожусь рядом с шефом и его пассией! Только если Гетка откажет, Андрею будет стыдно. И я стану свидетелем позора.

— Да или нет, а всё остальное — от лукавого. У тебя есть какое-то мнение на сей счёт?

— А том-то и дело, что определённого мнения нет. — Тут Гетка закашлялась. — Я, например, не знаю, люблю ли тебя. А ведь без любви не бывает брака, по-моему.

— По-твоему… — усмехнулся Андрей. — А, по-моему, бывает. Но уже хорошо, что ты думала об этом и не отвергла меня с порога. Получается, не всё потеряно. Выходи замуж не по любви, а по расчёту, как делают умные люди. Взвесь все обстоятельства. Тогда ты поймёшь, что тебе будет со мной лучше, чем без меня. Я не стану принуждать тебя вместе жить и спать в одной постели. Распишемся, и я подожду, пока ты созреешь. Прекрасно тебя понимаю и силой не беру.

— Ты из жалости хочешь жениться? Да? — Гетка чуть не плакала.

— Нет. Слово офицера. Жалеть тебя нечего, ты без меня справишься. Я просто симпатизирую тебе, Генриетта, и готов принять самые жёсткие условия. Скажем так, я очень хочу помочь тебе и твоей матери. Из жалости я бы дал деньги или помог с расследованием, но в ЗАГС не пригласил. Я люблю определённость, и потому мы должны обсудить моё предложение — без всяких ужимок и обид. Фраза давно заезжена, но я её всё-таки произнесу. Ты первая, на ком я действительно хочу жениться. Не обязан, а именно хочу. Может, это потому, что ты не хочешь. Во мне от рождения силён дух противоречия. Три раза я просто давал уговорить себя. А теперь вот жду единственного твоего слова. — И шеф чиркнул зажигалкой. Мне так захотелось курить, что я сглотнул слюну.

— Но почему?! — Гета была близка к истерике. — Почему сейчас?…

— А какая тебе разница, когда?

Андрей, понятное дело, привык всегда получать согласие на любые свои предложение, и теперь психовал, рыл копытами землю.

— Ну, для чего я нужна тебе? Скажи правду! Я не верю, что любишь. Ты слишком избалован женским вниманием. Был мужем графини. А я кто?

— Ты — личность, индивидуальность. Ты готова сражаться за свою честь. И я уважаю тебя. — В голосе Озирского я услышал мольбу. Мне стало его жалко — до ужаса. — Понимаю, почему ты мне не веришь. В прошлом — три брака, куча детей, в том числе и на стороне. Возможно, ты хочешь выйти за парня, который ничего не добился. У него ни счёта в банке, ни мозгов в голове. Смею уверить, что сосунок тебя не потянет. Ты создана для опытного мужчины, настрадавшегося, пожившего. Я не ищу в твоём лице мать для своих детей. Просто хочу иметь от тебя хотя бы одного ребёнка. Кроме того, это будет первый внук твоего отца — чем плохо? Он бы порадовался, я уверен. Может, ещё и порадуется…

Озирский смотрел на Гетку, она — на него. А я — на них обоих. Шеф был весь белый от волнения, а Гетка, наоборот, покраснела. Я хорошо вижу в темноте, и потому всё приметил.

— Генриетта, твоя мать говорила, что всё женихи от тебя разбежались после трагедии с отцом. Прости за жестокость этих слов, но ты каждой секундой своего молчания полосуешь моё сердце. Сердце человека, готового сорваться по первому твоему зову, и при этом не ищущего никакой выгоды для себя. У меня есть всё, чего душа пожелает. Я не нуждаюсь в тесте-генерале, даже если бы он был здоров. Я сам способен на многое, и о протекциях не думаю. У нас с Антоном не было никаких договорённостей насчёт тебя в случае его гибели или тяжёлого ранения. Ты, наверное, считаешь, что я просто выполняю обещание…

— Я так не считаю, — пролепетала Гетка сквозь слёзы.

— Тогда что тебя удерживает от согласия? Хочешь — куплю тебе квартиру в Москве. Нет — с матерью останешься. Впрочем, я не хочу вырывать у тебя согласие силком. Но знай, что рано или поздно тебе придётся принять решение…

Шеф опять хотел сесть за руль. Оксана могла не дождаться нас, уехать из клуба. Тогда придётся ехать на Звенигородское шоссе. А ведь Андрею, я знаю, совсем туда не хочется. Да и вообще, хватит нам тут торчать — после истории с Минковой. Чем скорее мы свалим, тем лучше.

— Генриетта, вернись пока в квартиру. Опасно ночью по улице бродить, даже с твоей выучкой. Если хочешь знать, я окончательно решил сделать тебе предложение после истории с Верстаковым…

— Я поняла. Но этого всё-таки мало для счастья.

— Да что ты в счастье-то понимаешь?! У каждого оно своё. Не думай только, что я действительно требую с тебя такую плату. Работал по делу безвозмездно — с самого начала. Если ты мне откажешь, мы останемся добрыми друзьями. И не считай себя обязанной. Сделаем вид, что сегодняшнего разговора не было, и только. И Русланыч о нём забудет. Правда ведь? Ты ничего не слышал.

Озирский приложил палец к губам. Я сделал то же самое.

— Вот и славно. А случай с Верстаковым показал, что ты дорого стоишь, Генриетта. Вполне возможно, что я тебя и не заслуживаю. Тебе решать. Я не тороплю. Когда надумаешь, тогда и ответишь. Если чем-то тебя обидел, извини. День тяжёлый выдался.

Андрей уже устроился в «ниссане», но Генриетта придержала дверцу. Озирский пожал плечами. Я тоже удивился. Шеф сказал всё, что хотел, и добавить ему было нечего. А Гетка, наверное, обиделась, когда он проехался насчёт сбежавших женихов. Не надо было, наверное, об этом вспоминать, но и Озирского понять можно. Он терпеть не может, когда мямлят, не знают, что делать и как поступить. Шеф был каскадёром, оперативником. Сейчас — директор сыскного агентства. Привык, чтобы вопросы решались быстро. Раз он признаётся в любви, ему надо верить. Озирский слов на ветер не бросает.

— А я считаю, что любви на свете нет! — вдруг выпалила Гетка.

— Эва! — Шеф откровенно удивился. — Что ж так?

— Вот именно потому, что целых шесть претендентов на мою руку под разными предлогами перестали общаться со мной после папиного ранения. А ведь все, без исключения, говорили о любви. Конечно, я не ясельная, и понимала их интерес. Но о таком циничном, к тому же массовом предательстве даже не думала. И это — будущие защитники Родины! Мой жизненный опыт сплошь негативный, Андрей. И я никак не могу поверить, что сейчас, находясь под следствием, имея на руках вот такого отца и совершенно беспомощную мать, могу быть кому-то нужна. Меня ведь никто, за исключением мамы, не поддержал после истории с Верстаковым. Та самая подруга, у которой я сегодня якобы ночую, всячески выкручивается и избегает встреч со мной. По общему мнению, в гибели Верстакова виновата исключительно я. А прекрасный мальчик Серёжа просто хотел обнять девушку! Но она, психопатка, швырнула его на перила. Не учла, что отличник был пьян в стельку, а потому ему трудно держать равновесие. «Он же был нетрезвый!» — говорили мне коллеги-учителя. Не дружки его, даже не родители, а именно сотрудники. Это было, в их глазах, оправданием для Верстакова и отягчающим обстоятельством для меня. Если ты вдруг передумаешь, это меня убьёт окончательно. Я… Я не могу больше так жить!..

— Слушай, если вокруг тебя скопилось много всякой мрази, это не значит, что я такой же.

— Я ничего подобного в виду не имела. Но, всё-таки, ты хочешь заключить со мной фиктивный брак?

— Ни в коем случае! Просто обещаю не домогаться тебя сразу, а подождать, пока ты ко мне привыкнешь. Разве я уже не член вашей семьи? На мой взгляд, я сделал для твоего отца куда больше, чем все его братья и сёстры. В госпитале видел только одну Лидию Александровну, да и то три раза за полгода. Остальные шестеро не появились в его палате ни разу. Я бы знал от охранников. Это не упрёк, Генриетта, а просто констатация факта.

— Я всё понимаю, Андрей. Ты нереально много сделал для нас. Ухаживал за папой, как никто. Доплачивал ребятам за охраны, чтобы они всерьёз нам помогали, а не просто скучали на диванчиках. Ты — самый близкий мне человек, после родителей. И говоришь всё верно. Ведь папа обожал шумные застолья. В нашу квартиру набивалось столько народу, что мы с мамой потом до трёх часов ночи мыли посуду. А перед тем готовили, как сумасшедшие. И ни один из гостей не пришёл в госпиталь! Хоть бы отметились разочек… Я вспоминаю сейчас каждое лицо. Они ели, пили, хохотали. Папа бесподобно пел, играл на гитаре. А теперь у нас тишина. А уж после Верстакова и подавно. Весь двор в курсе, что я сижу под подпиской о невыезде. Адвокат, конечно, обещает условный приговор или амнистию. Но судимость-то останется в любом случае…

— Мне на твою судимость плевать с высокой ёлки. Я и сам в четырнадцать лет огрёб условный срок за кражи из ларьков. Было это в Дзержинском нарсуде Ленинграда. И генерал у меня в семье был, только не милицейский, а из КГБ. И под подпиской побывать пришлось — после октябрьских событий в Москве. Да, и ещё по поводу судимости. Я — всего лишь сотрудник частной службы безопасности. Сотрудник настырный, знающий и очень неудобный. К тому же, состоятельный. Подкупить меня нельзя. Запугать — тоже. Можно только убить или посадить. Мне можно припаять кучу статей — было бы желание. А желание есть, и у многих. Журналюги представляют частных сыщиков как узаконенных бандитов, и обыватели им радостно верят. А когда менты в сложных случаях, типа убийства Колчановых, бросаются ко мне за помощью, об этом никто не пишет. Да, я не целочка македонская. Знаком со многими «брателлами». А как иначе — без «крыши», без агентуры? Но отдел по лицензионно-разрешительной работе ГУВД непреклонен. Если ты замечен в контактах с бандитами, и будут на сей счёт доказательства, прощайся с лицензией. Но это потом, когда я поймаю преступников. А до этого: «Андрей, нам неудобно на «стрелку» ехать! Выручи, ведь только ты и можешь…» Я сперва таю от их лести, а после горько сожалею. Без «братвы» никак не обойтись. Только она может гарантировать безопасность и полноценную помощь. Общество криминализировано насквозь, а отвечает всегда крайний. Таким крайним могу оказаться и я. Ты поймёшь меня, Гета, как никто другой. С тех пор, как погибла Франсуаза, я постоянно получаю предложения на ком-то жениться. Но, попади я в тюрьму, эти дамы сразу вильнут хвостом. А ты не вильнёшь, надеюсь. Я уверен в тебе, Гетка. Голову могу дать на отсечение. Поскольку хожу по тонкой плашке, которая в любую минуту может переломиться, я должен быть спокоен за тыл. Это очень важно, когда попадаешь в переплёт. Да, я ведь ещё раз сидел — после взрыва в Старой Деревне…

Я, конечно, теперь долго не засну. А вдруг они действительно поженятся? Вот здорово будет! И получится, что я первым про это узнал. Правда, сейчас я притворился спящим — будто мне на всё чихать.

— Да, конечно, я и об этом помню, — опять всхлипнула Гетка. — И всё-таки странно. Для меня брак с тобой очень выгоден. А я для тебя — только обуза. Но ты уговариваешь меня, а не наоборот. Как это понимать? Ты ведь очень азартный человек. И если я по какой-то причине не даю согласие, тебе непременно хочется его получить. А что потом?

— Что потом, мне надо думать. И я подумал, будь спокойна. Ты станешь наследницей, в случае чего. Но и детей моих не обидишь.

— Я вообще ничьих детей никогда не обижу. Но ведь со мной тебе нельзя будет появиться в свете…

— Это почему ещё? — оторопел мой шеф.

— Я не изящная, некрасивая. И слишком крупная для женщины…

— Я накушался яркой мишуры, налюбовался худышками, и теперь хочу естественности. Заруби на своём вздёрнутом носу — когда человека любишь, его ростом и весом не интересуешься.

— Кроме того, Андрей, я — очень скучный человек.

Вот это да — сама себе устраивает антирекламу! А ведь другие себя только расхваливают.

— Не скучный, а грустный. А что тебе, плясать после всего? И вообще, у нас в стране оптимистами могут быть только психи и иностранцы. Покойная Фрэнс призывала в любых обстоятельствах держать улыбку. Но это не спасло её от нелепой и страшной гибели. Часто мы просто не понимали друг друга, хотя это была прекрасная, героическая и в то же время загадочная женщина. Но она же могла потребовать в Москве или в Питере стандартов острова Гран-Канария, присутствовать на всех подряд презентациях, притащить в квартиру вообще незнакомых людей и устроить вечеринку. Среди зимы Франсуазу тянуло в Африку, а летом — на Северный полюс. Не из вредности — просто была так воспитана. Но ты со мной одной крови, и вряд ли такое потребуешь. Ты — наш человек. Надо думать о будущем, не предавая прошлое. Ведь так? А теперь иди к Лёшке — он там с ума, наверное, сходит. А нам с Русланычем уже давно надо ехать. Я обещал Оксане. Ты как, спишь?

Шеф потрогал меня за плечо. Я что-то промычал и отвернулся.

— Притворяется, — догадалась Гетка. — Андрей, мне казалось, что, по крайней мере, с Франсуазой ты был счастлив. А если со мной вдруг что-нибудь произойдёт? Все ведь под Богом ходим. Не скажешь потом пятой претендентке, что я чем-то тебе не угодила?

— Кто знает? Мы с тобой сейчас не можем говорить об этом и что-то обещать друг другу. Может статься, что и ты будешь говорить обо мне дурно. Но, если всё время думать о смерти, лучше тогда и не жить. Был ли я счастлив с Фрэнс? Когда как. Видимо, и она неровно ко мне относилась. Мы, постсоветские люди, вряд ли способны до конца понять европейцев, тем более аристократов. А они к нам относятся, как к экзотике. Пытаются приобщить к культуре, перевоспитать, обратить в свою веру. Не всегда у них это получается, кстати. Даже в моём возрасте уже поздно меняться.

— Я, сначала полковничья, а потом генеральская дочка, могла позволить себе получать гроши в школе и демонстрировать своё бескорыстие. С таким папой, говорили мне, можно вообще не работать. Когда пошла в педагогический, знакомые пальцами у висков крутили. А теперь смотрят с жалостью — мол, достукалась? Только и остается, что на пенсию генеральскую надеяться. Папа в любом случае в строй вернуться не может. Мы с мамой это прекрасно понимаем. Но я ещё могу как-то устроить свою жизнь, сделать карьеру. Уже почти совсем решила поступать в аспирантуру, а тут твоё предложение. И снова мне нужно ломать свои планы, снова подстраиваться под обстоятельства…

— Гетка, я же не в рабство тебя забираю. Распоряжайся собой, как хочешь. Ты жалуешься, что ни с кем не находишь общего языка. Люди тебя отвергают, а между собой отлично ладят. А я привык действовать наперекор толпе. Кстати, педагогическое образование позволит воспитывать детей в семье. Потренируешься на Женьке с Лёлькой — они совсем от рук отбились. А знаешь ты, что моя мать преподавала в школе русский язык и литературу, имея папу-генерала?…

— Да, у нас с тобой много общего, не спорю. Но я всё-таки удовольствовалась бы местом в твоём агентстве. По крайней мере, на первое время…

Я даже сел на сидении, протирая глаза кулаками. А потом выглянул из джипа и увидел, что окна Беловых горят, как прежде. Только вот Гетка обхватила Андрея за плечи и разревелась на весь двор.

— Да, я согласна, согласна, согласна! Забери меня из этой проклятой школы! Ты спасёшь человека от психушки, или даже от смерти… Это не школа, в помойка какая-то. Ремонта не было пять лет — деньги найти не могут. С потолка течёт, в соседнем классе он вообще обрушился. Ладно, что дети успели уйти в раздевалку. Стены тюремного цвета. Страшно шестилеток видеть на их фоне. В углу другого класса птицы гнездо свили. А я не смогла находиться среди этого бедлама, наняла маляров за свои деньги. Сама работала вместе с ними, как проклятая, ворочала стулья и парты. А потом мне ещё и влетело за самоуправство. За расчасовку война идёт, как в Чечне. Каждый себе побольше зацапать хочет. А преподают потом так, что дети со смеху под партами валяются. И ещё учителя о каком-то авторитете пекутся, когда сами одуревшие ходят, слова забывают…

— Гетка, я про это знаю, можешь не рассказывать. Я правильно понял, что ты согласилась?

— Правильно. Значит, всерьёз хочешь на шкрабе* жениться после графини? Пока мы с тобой были просто друзьями, я держалась. А теперь предупреждаю, что мёдом тебе жизнь со мной не покажется. Я далеко не тот идеал, который ты создал для себя. Когда улягутся страсти, пройдёт горячка, ты, наверное, сильно пожалеешь, но будет поздно. Впрочем, в агентство я готова перейти хоть сейчас.

Конечно, сразу сказать «да» Гетке не позволяла гордость. Может, она Андрея и не любит. Но может же выйти за него ради того, чтобы наладить жизнь. Заключат брачный договор, будут исполнять обязанности. Умные ведь люди, не им целоваться по углам.

— Ладно, подыщем тебе интересную работёнку в московском филиале. Такую, чтобы не скучно было, да и деньга капала. Ну что, пока? Нам ехать нужно.

Шеф глянул на свой перстень, который светился в темноте, как уголёк. Наверху рубины — значит, настроение хорошее. Я окончательно проснулся и сел рядом с Андреем.

— Ты меня завтра на тридцать пятый километр Ленинградского шоссе не подбросишь? — вдруг спросила Генриетта своим обычным голосом.

— Зачем? — Озирский как раз пристёгивался ремнём. Лично я уже пристегнулся.

— Мама просила чайник купить — жёлтый, в чёрный горошек. Наш-то вчера распаялся. Устали обе и заснули. А там дешёвые чайники. Ими рабочим зарплату выдают, а те на шоссе выносят…

Я сперва не сообразил, почему Андрей расцвёл из-за этого чайника. А потом смекнул, что Гетка таким образом выразила окончательное согласие. Раз про домашние дела разговор пошёл, значит, Андрей как бы в их семье.

— Там ещё тазы и кастрюли выставляют, — деловито сообщил я. — Моя мать тоже любит шопингом заниматься. И не лень её такие концы делать…

— А про рынок на Ярославке она знает? — Гета ничуть не рассердилась, что я встрял в их разговор.

— На тридцать седьмом километре? Нас с матерью туда её сотрудник отвёз. Полотенец накупили кучу и набор посуды из шести предметов.

Гетка засмеялась, сверкнув в темноте белыми зубами. Почему-то я её всё время смешу, даже когда говорю серьёзные вещи. Андрей тем временем повернул ключ зажигания и включил фары.

— Всё, Генриетта, к утру я подъеду. Сами ничего не предпринимайте. Ждите у Беловых. Думаю, они тебя устроят на диванчике, и Лёшку тоже.

— До встречи, — с той же улыбкой сказала Гетка и направилась к подъезду. У двери обернулась, помахала там и исчезла на лестнице.

— Она выйдет за тебя, — уверенно сказал я. Мы уже мчались в сторону центра по Шоссе Энтузиастов.

— Ты что, экстрасенс? — Шеф то и дело моргал воспалёнными глазами.

— Да не я, а бабка Курганиха! Помнишь, мы на Святки по курице гадали?

— Ну, помню. И что?

— Так курица-то первым Геткино колечко клюнула. Получилось, что у неё первой свадьба в этом году. Гетка ещё удивилась. Потом бабка ей другую курицу, чёрную, дала в руки. И та выбрала золотое колечко. Значит, жених будет богатый. Только вот я боюсь, что моя мать кого-то приведёт. Ведь тоже бабка ей состоятельного мужа нагадала. А чёрт его знает, кто попадётся. Вот сейчас приеду, а у неё мужик в постели. Что делать-то?

— Русланыч, ты перетрудился, — хрипло ответил мне шеф и намертво замолчал.

Я тоже не изъявлял особого желания трепаться. В глотке пересохло, и дико хотелось спать. Я даже толком не мог вспомнить, что мы вечером натворили. Беловы вылетели у меня из головы, как и все ранее пойманные преступники. Если из-за каждого переживать, можно спятить, а в мои планы это не входит. Вот приеду домой, помоюсь, лоб перевяжу, да и баиньки.

Я задремал и проснулся, только когда Озирский уже тащил меня на руках, вверх по лестнице. Это был ночной клуб — со статуями в нишах, мраморными ступеньками и непременными амбалами. Только они были не в камуфляже, а в белых рубашках с узкими галстуками. Два парня оказались похожи, как близнецы — даже бритые затылки двоились в моих несчастных глазах.

Немного погодя интерес к злачному месту вышиб из меня остатки сна. Я стукнул Андрея кулаком по спине, и тот спустил меня на площадку, под хрустальное бра. Дальше мы шли с ним за руку. Судя по тому, что шефа пустили в роскошный особняк замызганного, небритого, да ещё со мной, его здесь знали и уважали. Мы не собирались долго задерживаться. Перекинемся двумя словами с Оксанкой и поедем домой. Я не представляю, где этот бордель находится. Вроде, на Садовом кольце, неподалёку от Пресни.

Один из охранников, прижав к щеке радиотелефон, ввёл нас в холл. Там журчал фонтан, стояли плюшевые диванчики. За белым роялем сидел старичок-тапёр и наяривал весёлую музычку. Я поднял голову и увидел нас с Андреем в зеркальном потолке. В ракушечном гроте, перед баром, сидела шикарная дива. Род её занятий не вызывал никакого сомнения. Она потягивала кампари, сверкая коленками. Я нагляделся на шлюх за время работу с Андреем — меня не проведёшь. Вон, и бокал держит точно так же, как другие «бабочки».

Она рыжая, сильно накрашенная, в очень коротком вечернем платье. Каблучки у туфель такие тонкие, что гнутся, даже когда девушка сидит. А если встанет, вообще могут сломаться. Я думал, что мы пройдём мимо, но Андрей почему-то направился в грот. Там стоял диванчик ещё на двух человек. Мне показалось, что путану* эту я где-то видел. Наверное, на «Пушке». Там их много, и все хорошенькие.

— Знакомься — Мария Командирова! — сказал мне Озирский. Я чуть не поперхнулся. Значит, это и есть Оксанка Бабенко, только в гриме. Вот я её и не узнал.

Мария Командирова взглянула на меня, как на чужого, и указала на место рядом с собой. Говорила она хриплым, прокуренным голосом, лишь чуть-чуть напоминавшим Оксанкин.

— Андрей, заказать тебе бокал вина? «Божоле-бланш» или «Пино-бланш»? Ты ведь белое предпочитаешь, кажется?

Блин, Ксюша даёт! Артистка, в натуре. Никогда бы её не расшифровал. Хоть бы винца принесли, взбодриться малость, а то совсем помираю. В холле полутемно — горят только бра в виде раковин. Свет мутноватый получается — наверное, от табачного дыма. У стойки много курящих.

Тапёр закончил одну пьесы и начал другую. Озирский опустил веки — мол, можно говорить. Оксанка отпила ещё кампари. Шеф только сейчас ответил на её вопрос.

— Да нет, Маш, я за рулём, да и устал сегодня. До дома потерпим…

Я через открытую дверь видел эстраду. Там плясала, щёлкая кастаньетами, блондинка с распущенными волосами. Мужики орали и свистели от восторга, потому что танцовщица была почти голая. Только на бёдрах у неё болтался узкий кожаный поясок с кисточками. Лифчик, правда, был — из крашеных птичьих перьев.

Мне стало противно, и я отвернулся. Опять принялся разглядывать Оксанку, то есть Марию Командирову. Не запиши она на диктофон Лёню Шахновского, не уломали бы мы сегодня Беловых…

— Всё в порядке? — тихо спросила Оксанка, глядя в бокал.

— Они сознались и согласились явиться с повинной.

Андрей хотел сообщить Оксанке, что погиб Падчах — её бывший муж и мой двоюродный дядя. Но сейчас молчал, не зная, как приступить к такому разговору.

— Всё кончено, Мари. Ты умница. — Шеф откровенно любовался своей агентшей. — Завтра поговорим.

— Но ты что-то скрываешь от меня, — прошептала Оксанка, разглядывая струи фонтана. — Их подруга сейчас в Москве?

— Нет, в Могилёв уехала, — сказал Андрей очень спокойно. Оксанка всё поняла, покосилась на меня. В её зрачках прыгали искорки. — Твой приятель в том же составе покатит, но уже без паровоза.

Андрей имел в виду, что, раз главного обвиняемого нет, но «паровозика»* на суде не предвидится. Но Лёне Шахновскому всё равно придётся чалиться за недонесение. Даже если он завтра во всём сознается, полностью выскочить не сумеет.

— А старики одни остаются? — Оксана наклонилась к зажигалке Андрея и прикурила. Сам шеф уже давно пускал колечки в сторону зала. У меня от усталости в ушах шумели волны, и шуршал под ветром песок.

— К ним старший сын завтра приедет, позаботится.

— А-а… — Оксанка чувствовал, что Озирский сказал ещё не всё, и крепилась из последних сил. Потом отодвинула пустой бокал. — Целый день на «горючке», допилась до чёртиков. На Каширку сейчас поеду, там хоть люди есть. А у меня в квартире ужас тихий…

Пачка сигарет «Пэлл-Мэлл» упала на мозаичный пол. Озирский быстро поднял её и отдал Оксанке.

— А я тебе сюрприз приготовил. Это будет главной наградой. Девочка Ота встретит своё двухлетие с мамой, в Москве. Только не падай в обморок и не задавай вопросов. Завтра всё узнаешь в подробностях.

Предупреждение оказалось не лишним, потому что «железная леди» покачнулась, словно её толкнули. Потом припала щекой к плечу Озирского, пряча дрожащие руки.

— Он… послушал тебя? Как удалось-то? Хоть коротко скажи, умоляю!..

— Я обещал тебе вернуть дочь, и сделал это.

Шефу, конечно, хотелось смыться из борделя в темпе вальса, пока нас здесь не застукали. Но бросать Оксанку в таком состоянии он тоже не мог.

— К сожалению, беседовать пришлось уже не с Падчахом. Оту согласился отдать Мохаммад. У него и своих детей шестеро, да ещё отцовских трое. После радостной вести легче воспринять горькую. Падчаха больше нет. Он погиб, вернее, умер от ран. Его мне вряд ли удалось бы уговорить. А Мохаммаду не до твоей дочери.

— Когда это случилось?… — Она быстро-быстро заморгала. Слёзы брызнули мне на руку тёплыми каплями, упали на лайкровые Оксанины коленки.

— Он был тяжело ранен двадцать второго апреля. Скончался в Москве, десятого мая.

— Ты всё это время знал? И молчал? Почему?

— Не хотел выбивать тебя из колеи. Теперь знай. — Озирский тяжело вздохнул. — Понимаю, как тебе больно, но помни о будущей встрече с Октябриной. До тридцать первого мая, её дня рождения, вы воссоединитесь. Надеюсь, в вашей квартире станет веселее. А сейчас мы поедем. Тебе я вызову такси. — Андрей положил ладони на плечи Оксанки, заглянул ей в глаза. — Падчах был и моим другом тоже. Спас мне жизнь. И я скорблю о нём. Вечная память…

— Он в Чечне был ранен? На войне? В бою? — не помня себя, лепетала Оксанка.

— Тише! — Шеф крепко сжал её руку. — Разумеется, там. Падчах всегда знал, как и за что погибнет. Он жил и умер героем. А ты возьми себя в руки, насколько это возможно. Больше нам здесь оставаться нельзя. Пойдём, — сказал мне Андрей и поднялся. Потом оторвал от себя руки Оксанки. — Пусти, мне некогда. Всё потом.

— Он так и не простил меня, — шептала Оксанка, уже не видя нас. Её большие глаза превратились в две синие от краски чёрточки. — Я чувствую, что не простил. И мы не встретимся даже за гробом. А Андрейка… О нём ничего не слышно? А о Миколе?

— Нет пока. И не вини себя ни в чём. Прошу тебя, Командирова.

В это время тапёр перестал играть, и Андрей подтолкнул меня к выходу на лестницу. Сигарету он так и держал между пальцами. Обратно мы скатились кубарем. Нас сопровождал один из амбалов. Когда по лестнице поднимались бандитского вида гости со своими подружками, он прикрывал нас широкой спиной. Стриптиз, видно, продолжался, потому что мужики ревели, как на футбольном матче. За те несколько минут, что мы говорили с Оксанкой, они озверели окончательно.

Другой охранник открыл кованые двери, потянув створку за кольцо, и мы оказались на улице. Луны не было. Я видел только фонари и фары. В голове у меня все смешалось. Случившееся на пустыре я будто бы видел в кино. Блин, матери-то мы так и не позвонили! По крайней мере, лично я. Если Андрей вовремя не вспомнил, она опять свалится с сердцем.

— Андрей, мы где сейчас?

— На Арбате. Ещё долго ехать, успеешь вздремнуть. Полезай назад. На вот куртку — накройся и спи. Подушка там лежит. Ты своё дело сделал. Будешь отдыхать, как и Оксана, в своё удовольствие. Хотя с Откой какой ей отдых?…

Я удобно устроился под курткой, пахнущей горьковатым одеколоном и дорогим табаком.

— Андрей, вы быстро столковались с Мохаммадом?

— Он только «спасибо» мне сказал. Изначально был против женитьбы отца на Оксане и удочерения Октябрины. Но у чеченцев не принято с родителями спорить, и парень терпел. После гибели Падчаха он остался старшим в этой семье. Говорит, сам хотел позвонить, сказать, чтобы девчонку забрали, да я опередил. А теперь спи, Русланыч, до самого дома. Мне о многом нужно подумать — без помех.

Я был отмуштрован самим же Андреем, и потому послушно закрыл глаза. Джип летел стрелой, и вокруг мелькали огни. А потом я вспомнил, что всё кончено, и мы опять победили. Скоро наступят каникулы, и я оторвусь по полной программе. Но перед тем придётся попыхтеть над учебниками, чтобы матери потрафить. Я немного понаблюдал за тем, как ресницы от света рекламы становятся радужными, и провалился в яму.

Мне приснился Липкин сын, Андрюшка Бабенко. Он сидел на лоскутном одеяле, в какой-то избушке. Высокая и толстая старуха в клетчатой шали кормила его с деревянной ложки пшённой кашей. Из сна я ещё запомнил, что солнце светило в окошко, и что в избе было много цветов. Я почему-то решил, что мальчишка жив и здоров, и нужно утешить Озирского с Оксанкой.

Я проснулся и понял, что мы уже приехали, и джип стоит. Андрей озабоченно смотрел на меня.

— Слушай, Русланыч, ты сам до квартиры доберёшься? А то мне на заправку нужно, и ещё в одно место. Последние метры, надеюсь, осилишь.

— Осилю, куда денешься?

Я снова вспомнил гадание, Гетку с Озирским, их возможную свадьбу. А мать-то! Скоро наша с ней лафа кончится, и она найдёт друга. Молодой женщине трудно без мужа, хоть и пашу я, как Карло. Но для полного счастья ей любовь нужна. И не моя, а та, грешная.

— Андрей, послушай немного! Я сейчас сон такой видел…

— Некогда, Русланыч! — Андрей проверил ремень безопасности. — Все сны обсудим за праздничным столом. Обязательно обмоем законченное дело. А пока все хвостики с Беловыми подчистить нужно, причём срочно — до утра. Татьяне не забудь передать привет. Ну, пока!

Джип рванул с места так, что я отскочил к двери. Нашарил общий ключ, чтобы попасть в дом. Про Отку и Оксанку я матери скажу, чтобы её порадовать. А вот насчёт Гетки с Андреем помолчу. Пусть шеф сам расскажет про свою свадьбу, когда захочет.

Хорошо, что ночью в лифте не катается Кирюшка Мартынов, Ленкин брат. Дитя совсем рехнулось. Делает себе то невесомость, то перегрузки. Из-за него целыми днями лифта не дождёшься. В доме двадцать два этажа — попробуй, дойди пешком! Но чокнутого умника никак из лифта не выгнать. Он хочет стать космонавтом и вовсю тренируется, а люди должны страдать.

Вот сейчас я освободился, и с Ленкой Мартыновой поговорю. Пусть не только травку курит с дружками, но и за братом присмотрит. Ведь его в этом лифте изнасиловать могут и даже убить. Одну группу тут уже взяли. Но, к сожалению, Москва большая. И мрази с ней куда больше, чем хотелось бы. Эх, гудит головушка, как провода под напряжением! Вовремя всё кончилось, честное слово.

Я вошёл в подъезд и сразу увидел Ленку. Ага, легка на помине! Сидит косматая и грязная, как бомжиха, с перевёрнутым крестом на шее. И рядом с ней, у почтовых ящиков, три каких-то странных парня. Кроме ртов, я у них ничего вообще не заметил — ни глаз, ни носов. Тройня уродов, что ли? Волосы висят, как гнилая солома. «У них голова существует для того, чтобы ею есть!» — говорит про таких Олег. А, между прочим, все они из гимназии, по два языка учат. И Ленка Мартынова тоже оттуда. Там на дипломатов готовят.

Я хотел про Кирюшку сказать, чтобы в лифт его не пускали. Но компания далеко отъехала, и никакого толку всё равно не будет. Снова на лестнице воняет палёной травкой, и рядом с Ленкой валяется шприц.

Я думал, что хоть на нашей площадке никого не будет. Как же, разбежался! Все четыре лесбиянки в наличии — Наташка Колтуновская, Вика Сизова, Диана Ясельчук и Настя Трубач. Они всё время меня выслеживают. Наверное, мать сказала, что я вернусь вечером — вот и сидят. Да никакие они не лесбиянки — по уши в меня втрескались. А ведь я во дворе всем сказал про невесту. Не могу ей изменить, иначе позор на весь род.

А девчонки ржут, дуры. Не верят в то, что я просватан уже, потому что чеченец наполовину. «Тебя отец украинец, и всё ты врёшь, чтобы выпендриваться! — это Настя сказала вчера. А я ей: «Ты что, больная? Кто так будет выпендриваться? Чтобы в ментовку загребли на тридцать суток? И не пишите мне больше записочки, не приставайте — я помолвлен с Фатимой. У нас свои обычаи, и я соблюдаю…»

Я никогда ещё не видел Фатиму Махмиеву. Но ничего, успеется. Вот вернётся мой второй босс, Темир Махмиев, с войны и познакомит нас. Если, конечно, не погибнет, как Падчах…

— Здравствуйте, девочки! — вежливо сказал я, обходя Сизову.

Они дружно отвернулись. Делают вид, что просто так тут торчат. В квартирах ведь «травку» не покуришь. Но я-то знаю, что когда уйду, девчонки начнут обсуждать меня во всех подробностях. Чувствуют настоящего мужчину. Вот иду с задания, и недавно убил человека. Если признаться, лесбиянки ни за что не поверят. Но кто в таком признаваться станет? У меня пока крыша не съехала.

Я достал брелок, выбрал три ключа от бронированной двери. Поочерёдно открыл замки, протиснулся в щёлку. Эта дверь противно воет, когда её сильно пихнёшь. Вильку я приучил, чтобы не лаял, когда прихожу. Вот и сейчас он, тряся бородой и усами, выскочил из большой комнаты в прихожую, лизнул меня в лицо и снова побежал спать. А я, не раздеваясь, прислушался.

Всегда лучше сначала сориентироваться в обстановке. И сегодня я не изменил своим привычкам. Из кухни пробивался свет, и слышались голоса. Ого, мать-то не одна! А я надеялся, что хоть сегодня предсказание не сбудется. Но сердце чуяло, весь день ныло. И не подружкой сидит на кухне, а с мужиком. Да, действительно, их там только двое…

Вот оно, подвалило! Что с хахелем-то делать? Ничего, я ему такую жизнь устрою, что дорогу сюда забудет. Я кого попало в свой дом не пущу, что и объясню мужику доходчиво. Мать хочет меня с ним познакомить, специально ждёт. Заплачет, конечно, за сердце схватится, когда разборки пойдут. А мне куда деваться? Не для него я эту квартиру добывал, кровью харкая…

Надо бы зайти в ванную и ополоснуться. Но я нарочно грязным ему покажусь. Пусть видит, какой мерзопакостный сыночек у него будет. Может, передумает жениться на матери. Это послужит первым предупреждением. А если мужик дубом окажется, растолкуем более доходчиво. Эх, была не была!..

Я открыл дверь на кухню и… радостно заорал, потому что мать поила чаем Олега! Его я даже не отчимом своим считал, а другом. Они оба подскочили на табуретках, потому что не слышали, как я вошёл. Но я всё-таки заметил, что мать с Олегом держались за руки. Чай уже остыть успел, пока они любезничали. Да и мое появление, между прочим, проморгали. Спасибо Вильке — не выдал. С ним, конечно, погуляли, чтобы не скулил всё время.

Олег похудел, загорел, и усы посветлели. Мне понравился его новый костюм в голубую полоску, галстук в зигзаг. Да у нас ним вообще никогда конфликтов не было. Даже с матерью я и то больше пререкался. Так переживал, что он к нам никогда не вернётся. А вместо него начнёт ломиться сюда чужой мужик, которого я на фиг видеть не хочу.

Олег, конечно, растаял. Схватил меня под мышки, поднял повыше. Мать пискнула со страху, потом рассмеялась. Она сразу поняла, что мы оба очень рады встрече.

— Олежа, Русик в своём репертуаре! Да где ты шатался, горе моё? Давай-ка, мордаху вымоем. Андрей звонил несколько раз, чтобы я не волновалась, а всё равно тревожно. Хорошо, что Олежа приехал, отвлёк меня. Говорит, только вещи на Войкову забросил — и к нам…

— Да, Татьяна, всё по-прежнему. И Руслан является посреди ночи, раненый. Пса мы выводили — не волнуйся.

Олег наконец-то поставил меня на пол. Но я не отпускал его руки — а вдруг уйдёт? Но я не отпущу его. Я заставлю их с матерью вместе жить, трупом лягу. Раз не хочет быть одна, пусть сходится обратно с Олегом. Я бы ещё Озирского у себя принял, но он уже Гетке сделал предложение. Пусть мне только десять лет и пять месяцев, но я уже многих вынудил считаться с собой и с моим хозяином Темиром Махмиевым. А после и Озирский узнал, на что я способен. Имею право высказать своё мнение, и мать об этом знает.

Сервиз-то, вижу, она выставила кузнецовский — самый лучший. Только не на кухне нужно гостей принимать по высшему разряду, а в большой комнате. Там и розы в вазе лучше смотрятся. Олег притащил их пятнадцать штук. Розы даже не красные, а алые. Самые зашибенные — с моей точки зрения.

— Руська, я тебе подарки привёз — от себя и от Боба. — Олег подмигнул матери. Та уже рванула за кейсом, но я схватил её за руку. — Это, в основном, лазерные диски к твоему компьютеру, видеокассеты и прочая мелочь. Но, главное, швейцарские часы — ведь я летел через Берн. Здесь таких нет. Татьяне, во всяком случае, понравились.

Я увидел, что мать часики уже надела. Вино у них стоит — «Фонтини», итальянское. Матери-то из-за сердца пить нельзя, а как откажешься? А на подоконнике бутылка ликёра, непочатая. Наверное, для приправки фруктового салата. Хорошо, что у нас в холодильнике всегда есть запас продуктов — на случай приезда гостей. Мы-то собирались Андрея принимать, потому что Олега не ждали. Мать боялась, что бывший муж никогда даже не заглянет к нам. Найдёт себе иностранку и останется у неё. Оказалось, что не нашёл. Наверное, и не искал. Олег своего, если хочет, всегда добьётся.

— Как там дядя Боря поживает? — Я уселся верхом на свободную табуретку, придирчиво оглядел стол. Но грязными руками ничего трогать не стал.

— Борис с Жанной передают тебе пламенный привет. Я покажу фотографии — мы снимались в Торонто. Их дочке Деборе уже пять месяцев. Кстати, одета она по-взрослому, только вещички все маленького размера. Не то, что у нас — пеленки-распашонки. Там грудные детишки щеголяют в джинсовых комбинезонах, в маечках, в кепочках. Даже в кроссовки микроскопические их обувают. Само собой, кругом памперсы, электронные игрушки. Бегают, между прочим, как живые…

— Как я рада за них, не сглазить бы! — с чувством выдохнула мать. — Наконец-то Боря наш пристроен. И, похоже, насовсем. У них свой дом?

— Нет, пока живут у Макса Вишневского, отца Жанны. Но, думаю, у Боба с этим проблем не будет — его везде с руками оторвут. Такой химик всем нужен. Говорит, даже из Пентагона предложение получил, не говоря о всяких прочих. Но Боб старается не вестись на заманчивые варианты. Как всегда, подходит ответственно.

— А Макс, тесть-то его, ведь неплохо устроился, — вспомнила мать.

— Да, жаловаться грех. Математикам тоже есть, из чего выбирать. Всё время уговаривает зятя сжечь за собой мосты и забыть о прошлом. Только вот Боб мне признался, что мучается ностальгией. Мы ночами напролёт сидели, вспоминали. И никак ему с Россией, с Москвой не порвать, представляешь? Часто снится Востряковское кладбище, с родными могилами. А проснётся и вспомнит, как оно далеко… У Жанны-то все чувства притупились. Осталась одна сумасшедшая материнская любовь. Дебора на Юльку, свою старшую сестру, похожа — один в один. И одновременно — на покойную бабушку, в память которой названа. Короче, полюбовался я на эту семейную идиллию, и затосковал. Дураки мы с тобой, Татьяна, были, когда расставались…

Он держал нас с матерью за руки, будто мы водили хоровод. И меня вдруг пробило на сильные чувства.

— Ночуй у нас. Хочешь — отдельно ложись, а хочешь — с матерью. Теперь места много.

Олег расхохотался. А мать покраснела и отвернулась. Небось, не знала, как им лечь, а тут я сам предложил.

— Развелись мы, Руслан, и оба поняли, что лучше друг друга всё равно никого не найдём…

Олег чуть не лопнул от удовольствия. Думал, наверное, что я буду против.

— Чтобы объединиться, нужно размежеваться, как говорили классики марксизма. Мы проверили свои чувства. И оказалось, что двенадцать лет назад поступили правильно. И это — несмотря на все неприятности, через которые довелось пройти. Ты, Руслан, в курсе дела, и скрывать нам от тебя нечего. Татьяна жила с твоим отцом. Я — с другой женщиной, тоже из «Плешки»*. Лидия Дегонская недавно вышла замуж. Надеется в этом союзе завести ребёнка. Я ей, к сожалению, не смог помочь осуществить мечту…

— Олежа, а надо ли Русику об этом знать? — Мать испуганно захлопала глазами.

— Тань, он уже и не то знает! — махнул рукой Олег. — Давай, не будем ханжами. Так вот, Руслан, я сегодня сделал предложение твоей матери — второй раз в жизни. И она его приняла. По-моему, союз станет только крепче, если никто насильно не держит. Мы принимаем решение осознанно, уже зная, что было в нашей семье. И постараемся этого не повторять. Татьяна призналась, что очень тосковала без меня. А я — без неё…

— Да что вас всех прохватило женихаться-то? — не выдержал я. — Весеннее обострение, что ли? — Тут я опомнился и прикусил язык. — Ладно, благословляю! Живите в любви и согласии сотню лет, пока не умрёте в один день. Олег, без шуток, если бы ты не приехал, я бы сам позвонил.

— А кто ещё сделал предложение? И кому? — тут же прицепилась мать.

— Мужик один, ты его не знаешь. — Мне пришлось соврать, чтобы выкрутиться.

— Ты всё с Андреем работаешь? — Олег будто прочитал мои мысли. Я утвердительно промычал.

— Кого ловили-то? В засаде, что ли, сидел? Вон, грязный весь. И фейс* поцарапан. Взяли преступников-то?

— Взяли. Мать, помнишь, брата в сестрой убили и затопили в пруду? Ну, в Новогирееве! Так вот, виновники завтра сдадутся милиции и за детишек ответят.

— Это каких детей убили? — Олег сразу стал серьёзным.

— Тайна следствия, извини. Не имею права распространяться. Но мать-то всё знает. В начале четверти, когда ты уехал, Андрей попросил меня помочь в расследовании. Она тебе расскажет, пока я моюсь. Дело-то громкое было. По телику передавали сюжеты, газеты писали. Наверное, опять напишут, когда преступники сдадутся.

— Да, Русик, иди-ка прими ванну. А Олежа — после тебя. Ему тоже освежиться надо. Перелёт длинный, нервотрёпка на таможне. К тому же, он выпил. А ты не голодный, сынок? Я тебе, после ванны, салатика «Оливье» положу.

Тут я вспомнил, что после корюшки в Строгино ничего не брал в рот. Впрочем, и сейчас особенно не тянуло. Когда мать ушла в ванную и пустила воду, я выпил подряд две кружки настойки чайного гриба. Олег всё это время внимательно на меня смотрел. Потом протянул руку и поднял мою голову за подбородок.

— Колись, откуда царапины? Не совсем свежие, но и не давнишние. Даю слово, что Татьяне не скажу. Пока она не вернулась, признавайся.

— Это я попал под поезд метро. Ребята с бензоколонки на Осташковской меня приговорили…

Олег разинул рот, и его усы обвисли. А в глазу даже лопнула жилка. Мирный человек, доктор экономических наук. Не ему про такие кошмарики слушать. Но ведь сам набился — пускай терпит.

— Дальше, — шёпотом потребовал Олег.

— Мальчишка им конкуренцию составил — тоже драил машины, совал шланги в бензобаки. Ведь в одном доме жили, друзьями считались. Но нет, не захотели с ним выручку делить. Ребята уже воровали, особенно их лидер. А парень про это узнал, пообещал разоблачить. Они на него напали, облили бензином и подожгли…

— Насмерть? — Олег даже закашлялся.

— Не спасли, к сожалению. И ничего этим уродам не грозило, потому что не было четырнадцати лет. Разве что специнтернат для главаря. А как первоначальный капитал сколачивать, так они большие, далеко глядят.

— Неужели вот так, сразу, взяли и сожгли? И ты с ними сцепился…

— Врать не буду, его предупреждали. Первый раз — на словах. Потом сильно побили. Ну, а на третий раз бензином из бутылок обрызгали и бросили спичку. Так, представь себе, она в полёте погасла! А в зажигалке, смеяться будешь, газ кончился. Так нет, специально сбегали и купили в киоске новую.

— Да над чем же тут смеяться-то? — У Олега даже американский загар куда-то пропал. Он сидел бледный, как стена, и неподвижно смотрел на меня. — После таких аутодафе* жить не хочется на свете.

— Они, суки, разбежались тогда, а потом всё отрицали. Якобы пацан по дурости себя запалил. Андрей меня к ним внедрил, и я записал разговоры. Это ещё осенью было, в прошлом году. Пахана их закрыли в интернат, а младшие, оказалось, на Пресне пасутся. В метро их увидел, но особо не испугался. Понятно, что там жечь не станут. Андрей передал, что меня приговорили — чтобы осторожнее был. Ведь на «ять» против них сработали. А законы наши милосердные всех посадить не дали. Но полгода уже прошло, и я расслабился.

— Они тебя с платформы столкнули? — У Олега дрожали и руки, и губы, и усы. Я даже не знал, что он так за меня переживает.

— Ага. Подходит поезд, в сторону «Баррикадной», и тут меня в спину толкают, со всей силы. А состав-то уже рядом. На перроне люди заорали, как резаные, потому что машинисту уже ничего не сделать. Те, кто толкнул, сразу смылись, затерялись в толпе. Думали, что мне кранты. А я знал, как себя вести в таких случаях. Сама Александра Антропова инструктировала. Однажды ночью мы спустились в метро — по предварительной договорённости. И я тренировался падать в выемку между рельсами…

— Вот и оставь вас одних! — Олег вскочил с табуретки, распахнул створку окна. В кухне тут же запахло дождиком и свежей травой. А когда мы ехали, была ещё сухо. — Что дальше-то произошло?

— Тут главное — на контактный рельс не наступить, а ведь очень хочется. Наступишь — сгоришь в головешку. Мне с платформы начали руки тянуть. Но хвататься за них нельзя, Александра Сергеевна говорила. Это отнимает драгоценные секунды. Ладно, я в лёгкой кожаной куртке был. Грохнулся в выемку, и поезд надо мной прошёл. Не зацепил, ничего…

— Да неужели?! — Олегу показалось, что я малость приврал. — И ты только лоб поцарапал? Никаких других травм нет? И психозов тоже?

— Говорю — одежду не зацепило. Я на несколько секунд сознание потерял, когда был под поездом. А то рехнулся бы, наверное. Увидел момент своего рождения. Это мне потом Андрей объяснил. Я ору на руках у тётки в очках; она ещё в маске и в резиновых перчатках. Меня над головой поднимает и всем показывает. Но голосов никаких не слышно — всё будто в вату уходит. Только рот открываю и ногами дрыгаю, сам весь в крови. А дальше — вдруг вопли на платформе. Оказывается, электричество уже отключили. Дежурная бежит, мент из пикета. Потом врачи прикатили и под землю спустились. А я встал и побежал к часам. Меня на платформу тащили человек десять, а остальные вокруг толпились…

— Действительно, тебя принимала пожилая женщина в очках — профессор Серебрякова. Показывала всем, подняв над головой, потому что ты родился живым вопреки всем прогнозам. Принял косое положение, пошёл плечом. В таких случаях, чтобы мать спасти, ребёнка… м-м…

— Понятно, убивают, — подсказал я.

— Да, выпускают мозги. Так вот, Серебрякова произвела некоторые манипуляции, вернула тебя в нужное положение и извлекла щипцами. Всё было очень торжественно и волнительно. Мы тогда ещё не знали, какого уникального ребёнка Серебрякова сохранила для общества. Пусть земля ей будет пухом…

— Она умерла? — опечалился я.

— Да, в девяносто втором. Сама детишек спасала, а её угробили на операции по поводу рака лёгких. Курила она много, нервничала. Не учли состояние сердца, когда давали наркоз. Понятно — разруха, всем всё до лампочки. Так вот, она призналась мне: «Когда ваш мальчик закричал, я чуть умом не тронулась от счастья. Мысленно уже примирилась с потерей ребёнка. Но глаза боялись, а руки делали». Вот так, Руслан. — Олег наконец-то зажёг сигарету, затянулся. — Матери про метро ничего не говорил? Молодец, что скрыл. Она бы не вынесла.

— Сказал, что драка во дворе была. — Я услышал шаги матери у самой двери на кухню. — Давай про другое, Олег, пожалуйста. Придумай что-нибудь!

— Так сколько у тебя четвёрок в году? — строго спросил Олег. Мы как будто ни о чём другом и не говорили. — Две или три? Не снизилась успеваемость, пока бандитов ловил?

Это он здорово ввернул. Я вполне натурально пожал плечами.

— Не знаю, будут ещё две контрольные. Но четвёртую четверть кончаю с тремя четвёрками. Русский, литература и география. Мам, как там ванночка?

— Всё готово, Русик. Я твою любимую пенку растворила.

— А по географии-то почему? — Олег поднял светлые брови. — Не выучил, что ли?

— Отношения испортил с училкой. Не поздоровался с ней первым на улице, и всё.

— И она отомстила? Бывает. Ладно, иди, купайся.

Олег всегда правильно меня понимал, не хватался за сердце и не капал корвалол. Сейчас он отправился в комнату и увидел клетку под платком.

— Откуда у вас такой редкий и дорогой попугай? Деньги девать некуда?

Мать хлопотала вокруг нас, перекинув полотенце через локоть, как официант в ресторане. Услышав про попугая, она всплеснула руками.

— Ой, я Сергею забыла воду в ванночку налить! Олежа, это не наша птичка, а Геты Рониной. Русик с ней дружит. Её папа взорвался в машине, помнишь?

— Это когда Андрея арестовали? Да, конечно, помню. А попугай говорит?

— Сергей-то? Ещё как! — Я сорвал платок, и ошалевший попугай закачался в кольце, встряхиваясь и хлопая крыльями.

Мать тут же прибежала с чашкой, наполнила поилку. Потом отошла к дверям, виновато глядя на нас. Я ткнулся носом в прутья клетки.

— Серёж, это Олег приехал! Он будет здесь жить. Познакомьтесь. Скажи ему: «Добрый вечер!»

— Да уже скоро утро наступит, — усмехнулся Олег. — Беги, Руслан, ванна остынет.

Хорошо, что Олег ни от какого мата в обморок не упадёт. Я ведь даже не знал, что так люблю своего отчима! Перебесились они с матерью, и ладушки. Теперь можно и успеваемость подтянуть.

— Руська, дай «дымку»*! — проверещал Сергей и раскачался сильнее.

— Какого тебе «дымку»? Воспаление лёгких недавно было! Лучше бы поздоровался, невежа.

Олег даже захлопал в ладоши. Он всегда понимал юмор.

— Водочки! — продолжал капризничать попугай. Он сунул клюв в поилку, потом напыжился и посмотрел на нас круглым глазом. — Дай картошечки! Картошечки кр-рошечку!

— Он смешной, когда пьяный. — Я быстро размял картофелину с хлебом. — Но всё же я тебя к Гетке отвезу. Надоел ты мне, болтун. С тобой экзамены не сдашь.

— Русик, я бельё собрала. А ведь ты ещё покушать должен. Вон, лицо совсем ссохлось…

— Иду! — Но я всё-таки понаблюдал за тем, как Сергей кушает. — Мам, когда он кончит, накрой его и отнеси ко мне в комнату. Вчера, между прочим, платок упал на пол. Так Сергей до утра каркал и ругался.

— Ладно, Русенька, я прослежу за этим. А ты, когда искупаешься, выпей сразу же чайку с мёдом. Соседка угостила — ей с горной пасеки привезли.

— Вот это дело!

Я чмокнул мать в щёку, что бывало очень редко. Потом сдёрнул с себя «варёную»* куртку, пристроил на вешалку. Стряхнул с ног и отправил в тумбочку кроссовки. В одних носках прокрался в гостевую комнату и увидел, что диван не застелен. Значит, мать с Олегом лягут вместе. Так и есть — в её спальне всё готово. Чистое бельё, две лишние подушки. Олег любит высокие изголовья. Я по-доброму усмехнулся и тихо прикрыл дверь.

Они ждут, когда я усну. Тоже, нашли младенца! Сами друг на друга наглядеться не могут. Не маленькие уже. Ему тридцать восемь в июне стукнет, а матери идёт тридцать первый год. Пора жить, как нормальные люди. И я с сегодняшнего дня — просто школьник, которому нужно кончать учебный год. В агентстве Озирского завершил четвёртую четверть с отличием.

Щёлкнув задвижкой, я сорвал с себя одежду. Сбил её в ком и бросил под крышку плетёного короба для белья. Горло дерёт, блин — не долечился ещё после весенней простуды. Попью чаю с мёдом — вдруг поможет? Ведь скоро нам с матерью ехать в Венгрию, на озеро Балатон. Может, и Оксанку с Октябриной прихватим — надо потом уточнить.

Я крякнул, набрал в лёгкие побольше воздуха и сиганул в ванну. Пена, сверкая и лопаясь, громоздилась над зеленоватой водой. Я крепко зажмурился, нырнул. И только тут вспомнил, что забыл передать матери привет от Озирского.

1997 год, С.-Петербург

Новая редакция — 2014–2016 г.г., пос. Смолячково, С.-Пб.

Необходимые пояснения к тексту

КОЛЁСА — таблетки

«МЕЛКИЕ» — маленькие, младшие дети (жарг.)

«ЧИНАРИК» — окурок

«ЧИСТУХА» — чистосердечное признание

МЭР — Мэр Санкт-Петербурга А.А.Собчак (1937–2000), пост занимал с 1991 по 1996 г.г.

ФРАНКИ — денежная единица Франции до введения евро в 2002 году

ПОКУЛИКАТЬ — поговорить (жарг.)

ФЛЭТ — квартира (жарг.)

КОЛДУН ВУДУ — жрец ВУДУИЗМА, негритянской религии, согласно которой умерший человек может ожить, превратившись в ЗОМБИ, и стать рабом колдуна

В ТЕ СТРАШНЫЕ ДНИ — имеются в виду октябрьские события 1993 года

ЧАЛИЛСЯ — сидел в тюрьме, лагере (жарг.)

«ТУБЗИК» — туалет (школьный жаргон)

НУВОРИШ — богач-выскочка, недавно разбогатевший за счёт торговых операций

ЧИКАТИЛО — А.Р.Чикатило (1936–1994), маньяк-убийца, на счету которого 54 жертвы. Был расстрелян по приговору суда

КОНТРОЛЁРЫ — тюремные надзиратели

«БОЛИВАР» — шляпа определённого фасона

МАКИВАРА — спортивный снаряд

«ОЧНЯК» — очная ставка (жарг.)

ХИДЖАБ — женский головной платок у мусульманок, полностью скрывающий волосы

ШКОНКА — койка в тюрьме, лагере (жарг.)

ПОНТОВАТЬСЯ — задираться, хвастаться (жарг.)

ПОГОНЯЛО — кличка (жарг.)

«КОСЯЧОК» — папироса, набитая наркотиком растительного происхождения

КРОТЫ, МАРШРУТНИКИ — воры, «работающие» соответственно в метро и в наземном транспорте (жарг.)

ЛОПАТНИК — кошелёк (жарг.)

ПИСКА, РАСПИСКА — бритва, лезвие, заточенная монета, нож небольших размеров

«ЧЕЛНОКИ» — лица, занимающие коммерческим туризмом (жарг.)

ГЛЮКИ — галлюцинации (жарг.)

РАСКУМАРИВАТЬСЯ — курить наркотики (жарг.)

ГОП-СТОП — ограбление (жарг.)

ОПГ — организованная преступная группировка

«ПУШКА» — Пушкинская площадь в Москве (жарг.)

ПАХАНЫ — главари банд, воры из «авторитетных» (жарг.)

ВЕРТУХАИ — лагерная охрана (жарг.)

ПАРУБОК — парень, юноша (укр.)

«НАТАША» — русская проститутка в Турции (местный жаргон)

«СОЛОМА» — наркотик растительного происхождения. Как правило, маковая соломка

ТАЛЯК — развод (арабск.)

ГАЗЕН-ВАГЕН — газовая камера (нем.)

ХАБАРИК — окурок (жарг.)

С КУЗЬМИНЫМ И ИРТЫШОВЫМ — по сообщениям прессы, маньяк Иртышов в Санкт-Петербурге искалечил в лифте мальчика Костю Кузьмина, вырвав у него кишечник

СВЯТОСЛАВ ФЁДОРОВ — известный врач-офтальмолог, политик (1927–2000). Погиб в вертолётной катастрофе, в Москве

ФИАНИТ — искусственный алмаз

СЕЙЛ — распродажа (англ.)

ЛЕПИТЬ ГОРБАТОГО — врать (жарг.)

ЗАВЯЗАТЬ — покончить с преступной деятельностью (жарг.)

«ДОРОГИ» — идущие параллельно следы от уколов

… ИЗБЕЖАТЬ РАССТРЕЛА — в мае 1996 года мораторий на смертную казнь ещё не был объявлен. Последний преступник был казнён в августе того же года

ШУЛЕР — мошенник в карточной игре, а также вообще мошенник

БАКСЫ — доллары

ШКРАБ — школьный работник (жарг.)

ПУТАНА — проститутка, главным образом валютная

«ПАРОВОЗ» — главный обвиняемый на процессе

«ПЛЕШКА» — Российская экономическая академия им. Г.В.Плеханова

ФЕЙС — лицо

АУТОДАФЕ — публичное сожжение

«ДАЙ ДЫМКУ!» — Дай закурить!

«ВАРЁНАЯ» куртка — куртка из вываренной добела джинсовой ткани

Content

Инна Тронина
ЧЕТВЁРТАЯ ЧЕТВЕРТЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Необходимые пояснения к тексту