Зеленый рыцарь

Легенды Зачарованного Леса (сборник)

Эллен Датлоу, Терри Виндлинг

The Green Man

Tales From The Mythic Forest

Печатается с разрешения литературных агентств Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

Copyright © Ellen Datlow and Terri Windling, 2004

© А. Белоголова, Д. Вернер, Т. Игнатова, Е. Колябина, А. Кондратьева, А. Коптева, Н. Красавина, Е. Лозовик, А. Морозова, Я. Север, Е. Сурская, М. Татищева, Е. Фельдман, Н. Червякова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Эта книга посвящается Чарльзу Вессу и Карен Шаффер, которые каждый день творят волшебство и делятся им с безграничной щедростью.

Эллен Датлоу и Терри Виндлинг

Предисловие

Углубляясь в леса в мифах, сказках или современных книгах в жанре фэнтези, мы вступаем в пространство магии, опасностей и личных трансформаций. Леса не раз становились декорациями к самым захватывающим произведениям мировой литературы: начиная с загадочных чащ средневековых рыцарских романов и населенных феями полян Шекспира и Йейтса – и заканчивая говорящими деревьями из «Властелина колец» Дж. Р. Р. Толкина и архетипическим «Лесом Мифаго» Роберта Холдстока.

Приступая к работе над сборником, мы попросили авторов отправиться в Зачарованный лес и вернуться оттуда с историями об этих диких землях и существах, их населяющих. На следующих страницах вы встретите ведьм, волков, дриад, людей-оленей, парочку фей и бесчисленное множество духов природы (включая даже дружелюбного зеленого великана).

В шотландской балладе «Томас-рифмач» Королева фей показывает Томасу три дороги, три жизненных пути:

Вот этот путь, что вверх идет,

Тернист и тесен, прям и крут.

К добру и правде он ведет,

По нем немногие идут.

Другая – торная – тропа

Полна соблазнов и услад.

По ней всегда идет толпа,

Но этот путь – дорога в ад.

Бежит, петляя, меж болот

Дорожка третья, как змея,

Она в Эльфландию ведет,

Где скоро будем ты да я[1].

Как и Томас, мы выбираем таинственную, извилистую тропинку, которая ведет в волшебные земли через леса, пустыни, горы, города и трущобы. Над нашими головами шепчутся кроны дубов и ясеней, а из теней наблюдают за каждым шагом зеленые существа. Мы надеемся, что это путешествие доставит вам удовольствие – только не забывайте смотреть под ноги.

Терри Виндлинг

Вступительное слово

О Зеленом человеке и других лесных хозяевах

Когда мы вглядываемся в тени Зачарованного леса, в ответ на нас смотрит удивительное лицо: человек в маске из зелени, изрыгающий дубовые листья. Зеленый человек – дохристианский символ, который, тем не менее, можно встретить как в языческих храмах и курганах, так и в средневековых церквях и кафедральных соборах. В викторианскую эпоху этот архитектурный мотив использовался от Ирландии на западе до России на востоке.

Хотя Зеленый человек обычно считается древним кельтским символом, его происхождение и первоначальный смысл окутаны туманом загадок. Даже имя этого мифологического персонажа возникло только в 1939 году, когда фольклористка леди Реглан провела параллель между лиственными лицами в английских церквях и Зеленым человеком (или Джеком-в-зеленом) из народных преданий. Имя закрепилось и получило широкое распространение, однако правомерность такой параллели до сих вызывает споры, и ни одна точка зрения не может перевесить другую. Самые ранние образцы «лиственной головы» (как она называлась до статьи леди Реглан) восходят к римским временам, но настоящую популярность этот языческий образ обрел только благодаря христианской церкви. Доподлинно неизвестно, что он обозначал в ранних религиях – и почему так охотно был воспринят христианской архитектурой, – но большинство фольклористов сходятся во мнении, что он символизировал возрождение и обновление и потому вписался в христианскую иконографию воскрешения из мертвых. (Примерно так же в нее вошло Древо жизни – по сути, универсальный символ жизни, смерти и возрождения.)

Фигура Джека-в-зеленом традиционно ассоциируется с молодой весенней порослью и празднованием Майского дня. В английском городе Гастингсе и сейчас каждую весну устраиваются карнавальные шествия в его честь. Роль Джека исполняет мужчина в двухметровом костюме из листьев, в маске и цветочной короне. Он следует через весь город в сопровождении свиты с зелеными волосами и кожей, а также юной девушки, с ног до головы облаченной в черное. Танцоры, словно вышедшие из легенд о Робине Гуде, развлекают толпу, а Джек-в-зеленом, который по натуре своей является трикстером, дурачится и ловит симпатичных девушек. Наконец они достигают лесистого холма возле местного замка – и танцоры, обнажив деревянные мечи, изображают символическое убийство Зеленого человека. Затем над ним торжественно читают стихотворение-заговор, и веселье продолжается, причем каждый участник процессии старается заполучить на удачу листочек из его костюма. (Согласно фольклористу Джеймсу Фрэзеру, «убийство древесного духа всегда ассоциируется с его будущим возрождением в более молодом и энергичном облике».)

В Баварии по деревням бродил его дальний родственник – древесный дух Pfingstl. Его наряд был сделан из листьев ольхи и орешника, а макушку венчала высокая шляпа, украшенная цветами. Его сопровождали двое мальчиков с деревянными мечами. По весне эта маленькая процессия обходила дома и стучалась в случайные двери, выпрашивая подарки – но вместо них частенько получая ведро воды на голову. Как и в Англии, шествие заканчивалось тем, что мальчики обнажали мечи и совершали ритуальное убийство Зеленого человека.

Во французской Пикардии существовала другая традиция: один из членов Compagnons du Loup Vert[2], наряженный в зеленую волчью шкуру и листья, пробирался в деревенскую церковь со свечой и цветочными венками. Он дожидался, пока не пропоют «Славу», затем направлялся к алтарю и стоял там всю мессу. В конце ее прихожане набрасывались на зеленого волка, срывали с него «шкуру» и забирали себе по листку на удачу.

В некоторых традициях слышны отголоски более древних, дохристианских обрядов. В ранних языческих религиях деревья считались священными, а чащи служили домом для богов, богинь и самых разных духов природы. Наиболее устойчивые анимистические взгляды (включая почитание деревьев и природы как таковой) были характерны для жителей европейского Севера и Британских островов – то есть двух областей, где христианские священники Темных веков (например, святой Бонифаций из Девоншира) особенно упорно сражалась со старыми верованиями, срубая священные деревья и выжигая целые рощи. На дальнем Севере, в диких заснеженных лесах Скандинавии, люди верили, что центром Вселенной является гигантский ясень Иггдрасиль. Три его огромных корня связывали Асгард (мир богов), Йотунхейм (мир ледяных великанов) и Нифльхейм (загробный мир) со срединным человеческим миром.

Кельтские племена Британии и Ирландии наделяли деревья магическими свойствами – а их верхние ветви высоко ценились друидами, воинами и целителями. Каждая буква огамического алфавита обозначала какое-либо растение и несла в себе магические ассоциации. Кельтская символика деревьев необычайно поэтична и нашла широкое отражение в мифах. В своей выдающейся книге «Белая богиня» английский поэт Роберт Грейвс подробно анализирует последовательность и значения всех букв «древесного алфавита». Также он высказывает предположение, что знаменитая валлийская «Битва деревьев» (группа поэтических произведений, собранных в древнем манускрипте «Книга Талиесина») подразумевает стихотворное состязание друидов-сказителей, а не буквальное сражение растений.

Священные деревья и рощи также играют центральную роль в греко-римской мифологии. Дуб издавна почитался как дерево Зевса, и жрецы слышали волю своего бога в шелесте его ветвей. Адонис, бог сменяющихся времен года и новых урожаев, был рожден из ствола миррового дерева. Нимфа Дафна, пытаясь избежать домогательств Аполлона, обратилась в лавр, который стал символом поэтического вдохновения и священным растением в различных женских культах.

Многие ученые полагают, что предшественником Зеленого человека был бог Дионис – он тоже часто изображался в маске, увенчанный листьями плюща и винограда. Это притягательное, но опасное божество считалось покровителем дикой природы, вина, безумия и религиозного экстаза. Помимо этого, в своей ипостаси Океана Дионис являлся богом подземного мира и ассоциировался со смертью и возрождением, – не в последнюю очередь потому, что был, по некоторым легендам, рожден трижды. В первый раз – как сын Зевса и Персефоны (еще во младенчестве растерзанный титанами), затем – как сын Семелы Фивской (из-за ревности Геры, погибшей до рождения ребенка) и, наконец, как сын Зевса, которого тот извлек из чрева Семелы и доносил в собственном бедре.

Различные ученые указывали на параллели между Дионисом и кельтским богом-оленем Кернунносом, супругом лунной богини и хозяином британских и галльских лесов. Он также ассоциировался с подземным миром и круговоротом смертей и рождений. В древности резные головы, символизировавшие этого бога, украшали двери, источники и деревянные сундуки; порой в них делались отверстия для оленьих рогов или лиственных букетов.

Еще одно лесное создание – богиня Артемида, окруженная свитой бессмертных дриад и незамужних девушек. Хотя в позднейшей греческой и римской традиции она изображалась вечной девой, в древности ее представляли Матерью всех существ – не столько девственной, сколько независимой от мужчин. Артемида славилась как великая охотница, а ее дикая, темная сторона внушала страх. Многие рощи считались ее святилищами, и смельчак, преступивший их границы, мог не надеяться уйти безнаказанным. В известной легенде об Актеоне прекрасный юноша, охотившийся в лесу вместе с друзьями, забрел в рощу Артемиды и случайно подсмотрел ее купание. Разгневанная богиня превратила Актеона в оленя, сохранив ему человеческий разум, и несчастного растерзали собственные собаки.

Несмотря на позднейший образ вечной девы, Артемида также считалась богиней деторождения. Беременные женщины обращались к ней под именем Эилейтьи, моля даровать им избавление от болей. В этой своей ипостаси Артемида близка Зеленой женщине – феминному аналогу Зеленого человека. Сохранились ее каменные изображения в виде первобытной женщины, рождающей зеленые побеги. Образ Зеленой женщины распространен куда меньше, чем Зеленого человека, поскольку ее сложнее было включить в христианскую иконографию или викторианское декоративное искусство. Тем не менее, довольно много ее изображений можно найти в ирландских церквях, построенных до XVI века, – там она была известна под именем Шила-на-гиг. Некоторые фигурки сохранились до наших дней, другие были сожжены или разбиты во время обновления церкви в XIX веке. Существовало поверье, что если облизнуть палец и коснуться их, они принесут удачу – как и индийские статуэтки «йони».

Согласно легенде, город Рим также обязан своим появлением лесам. Рея Сильвия (дословно «Рея Лесная») была дочерью царя Альбы-Лонги Нумитора. Ее дядя вероломно захватил трон, а Рею, чтобы избежать появления законных наследников, насильно сделал весталкой. Однако через некоторое время она родила от бога войны Марса сыновей-близнецов – Рема и Ромула. Ложный царь приказал утопить младенцев, но, как это часто бывает в сказках, их просто бросили в лесу. Детей вскормила волчица, а позднее нашел и воспитал пастух. Повзрослев, Ромул помог своему деду отвоевать трон, после чего вернулся в лес, очистил холм и основал там новый город, названный в его честь.

По римским обычаям, лес никому не принадлежал и на его территории не действовали человеческие законы. Это были владения Сильвана – бога священных границ и дикой природы. По мере того, как рос и ширился Рим, власть Сильвана слабела – не только в той области, но и везде, где простиралась Римская империя. Как пишет Роберт Поуг Харрисон в работе «Forests: the Shadow of Civilization»[3], в те времена «леса были буквально повсюду: в Италии, Галлии, Испании, Британии, старом бассейне Средиземного моря. Отделенные друг от друга непроходимыми чащами, родственные и городские общины столетиями сохраняли свои границы и своеобразие. Леса препятствовали завоеваниям, объединению, усреднению. Заключенные в плотное зеленое кольцо, поселения придерживались того строя, который существовал в этих местах испокон веков. Сразу за околицей жили духи и божества, фавны и нимфы, характерные именно для этой общины – и никакой другой. Стремясь объединить свою империю, римляне нашли способ проредить или пересечь прежде неприступный зеленый массив: строя мосты, прокладывая дороги, учреждая новые общественные институты и в целом создавая то, что мы теперь назвали бы сетью телекоммуникаций».

Повсеместная вырубка лесов для застройки и сельскохозяйственного использования даже в древности имела последствия для экологии. По мере того, как леса исчезали один за другим, почва утрачивала свое плодородие. Уже в IV веке до н. э. Платон с горечью писал в «Критие» о голых холмах, которые окружили Афины после того, как городские рощи пустили под топор ради строительства кораблей.

Согласно греко-римской традиции, дриада умирала, когда срубали ее дерево. Такое поверье существовало и в отношении других зеленых духов, населявших леса Европы. В некоторых легендах-предостережениях «маленький народец» жестоко мстил людям, потревожившим их жилища; в других историях фея, лишившаяся дома, начинала тихо чахнуть, пока не угасала совсем. Разумеется, когда она погибала, красота и волшебная душа земли умирали вместе с ней.

Лесные духи принимали множество обличий – от изящных греческих дриад до уродливых финских и норвежских троллей. Шведские swor skogsfru (лесные жены) выглядели как прекрасные, соблазнительные девушки… но лишь спереди. Вместо спины у них было трухлявое дерево. Итальянские silvane (лесные женщины) обручались с silvani (лесными мужчинами), чтобы произвести на свет чудесных, покрытых листьями детей. В Англии многие земляные брауни и хобгоблины устраивали свои дома в корнях дуба, а у каждого вида деревьев была собственная фея, которая следила за их здоровьем и ростом. В сказках Восточной Европы встречаются люди из коры, соблазнявшие красивых девушек. Некоторые из них были опасны, а другие оказывались галантными и обходительными любовниками.

Древесные духи легендарного Броселианда (ныне известного как Пемпон) также могли быть и дружелюбными, и зловещими. В одной истории заблудившийся путник набрел на замок посреди леса. Хозяйка дома – прекрасная молодая женщина – не только напоила и накормила его, но и предложила согреть ночью в своих объятиях. От последнего предложения гость вежливо отказался – и, возможно, только благодаря этому остался в мире людей. Проснувшись потру, он обнаружил себя в развалинах, давно заросших мхом.

Также Броселианд известен как лес, где заточен в стволе дуба волшебник Мерлин, обманутый или соблазненный чародейкой Нимуэ. Мерлин – персонаж артуровского цикла легенд, особенно тесно связанный с лесами и их магией. Согласно преданию, после ужасающей битвы при Арфдеридде Мерлин потерял разум и долгие годы скитался в лесу – где выучил язык животных и отточил свой дар предсказаний. Похожую историю рассказывают о Суини, ирландском герое, которому из-за проклятия пришлось спасаться с поля боя в облике птицы. Как и Мерлин (а также другие шаманские фигуры, ищущие откровения в первозданной природе), он прошел через долгое безумие – и, завершив испытание, обрел власть над лесными существами.

В эпических романах герои уходят в лес, чтобы испытать свою силу, мужество и веру – но порой теряют там рассудок. Такая судьба постигла, например, Орландо – страдающего от несчастной любви героя «Неистового Орландо» Лудовико Ариосто. Эта рыцарская поэма считается жемчужиной итальянской литературы эпохи Ренессанса. В знаменитой средневековой поэме «Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь» повествуется о загадочном рыцаре, который прибыл ко двору короля Артура в канун нового года. Его одежды, лицо и даже лошадь были зелены, как листва. В одной руке он сжимал ветвь остролиста, а в другой – топор из зеленой стали. Зеленый человек предложил рыцарям Круглого стола отрубить ему голову – с условием, что если сопернику не удастся его убить, через год тот должен будет приехать в Зеленую часовню и принять ответный удар. Гавейн ответил на этот жестокий вызов, чтобы спасти честь своего короля. Он отрубил Зеленому рыцарю голову, но тот невозмутимо поднял ее и удалился в лес. Год спустя Гавейну пришлось отправиться в Зеленую часовню посреди чащи. Он пережил это испытание, но был осмеян Зеленым человеком, который уличил рыцаря в обмане.

Во французском романе «Валентин и Орсон» императрицу Константинополя, обвиненную в измене, изгнали из дворца, и она родила в лесу двух мальчиков-близнецов. Один из сыновей (вместе с матерью) был спасен аристократом и воспитан при дворе, в то время как другого, по имени Орсон, украла и вырастила медведица. Много лет спустя они случайным образом встретились, сразились и стали побратимами – пока волшебный оракул не открыл их истинное родство. Постепенно дикий близнец вернул себе цивилизованный облик, сохранив при этом первобытную мощь, – однако после смерти брата ушел обратно в лес. Эта история представляет нам еще один важный архетип – «вудвуза», или дикого человека, примитивного, но могущественного создания, чьи отражения можно встретить в мировой литературе от «Эпоса о Гильгамеше» (в образе Энкиду) до «Тарзана, приемыша обезьян».

«Средневековое воображение было пленено образом дикого человека, – отмечает Роберт Поуг Харрисон, – однако в Средние века он считался отнюдь не плодом вымысла. Время от времени в лесах действительно находили «диких» людей – зачастую пораженных безумием. Если охотники встречали такого человека, они старались поймать его живым и вернуть в город, где его приветствовали как небывалое чудо». Другие известные примеры «диких людей» можно найти в романах Кретьена де Труа «Ивэйн», Якоба Вассермана «Каспар Хаузер» (он основан на реальной истории дикого ребенка, забредшего на рыночную площадь в Нюрнберге в 1829 году) и, конечно, «Книге джунглей» Редьярда Киплинга.

Предания о лесных найденышах – подкатегория легенд о диких людях, хотя в таких историях (например, в «Робине Гуде») герой обычно является цивилизованным человеком, который вследствие жизненной несправедливости вынужден бежать от общества. Истории об отшельниках и разнообразных мистиках составляют другую подкатегорию, а христианские жития нередко повествуют о святых, которые уходили в леса, где питались одним медом и желудями. Опять-таки, эти легенды подкреплялись реальным опытом, достаточно распространенным в старину среди маргинальных слоев населения. Ведьмы, знахари, вдовы, чудаки и блаженные нередко селились в лесу за деревней – по собственному желанию или вынужденно. Моя пожилая соседка из Девона, Англия, до сих пор помнит безвредного старичка, который во времена ее юности жил в пещере за городом и считался среди местных провидцем.

В представлении немецких романтиков, леса хранили душу мифа и народной культуры – более чистую и правдивую, чем все созданное руками человека. Эрнст Т. А. Гофман, Людвиг Тик, барон Фридрих де ля Мотт Фуке, Новалис и другие писатели вдохновлялись лесами при создании своих сказочных, немного мрачных произведений, опирающихся на мифологические архетипы. В начале XIX века в Германии увидели свет знаменитые сборники сказок братьев Гримм. Многие сюжеты в них включали путешествие в темный лес, которое становилось катализатором чудес и личных трансформаций героя. Благодаря братьям Гримм Европу охватила страсть к собиранию фольклора, народные предания стали неотъемлемой частью популярного искусства, а ученые обратили свой взгляд на устные предания и баллады.

Вдохновившись работами немецких романтиков, шотландский священник Джордж Макдональд начал писать фольклорные истории – например, «Невесомую принцессу» и «Золотой ключ», которые теперь считаются классикой сказочной литературы. В лесах Макдональда мы встречаем говорящие деревья (одновременно притягательные и зловещие), словно прямиком вышедшие из первобытной чащи архетипов. Они составляют часть литературной традиции, простирающейся от деревьев-предсказателей из волшебных приключений Александра Великого до «Леса самоубийц» дантевского Ада и энтов из «Властелина колец» Дж. Р. Р. Толкина.

Викторианский живописец Эдвард Берн-Джонс и близкое ему «Братство прерафаэлитов» снова и снова возвращались в Архетипический лес в своих полотнах, поэзии и прозе – включая роман Уильяма Морриса «Лес за Гранью мира». На исходе века писатели «кельтских сумерек» – например, ирландский поэт Уильям Батлер Йейтс – также черпали вдохновение в сумрачных, полных магии европейских лесах. Начало XX века подарило миру целую россыпь волшебных сказок – «Луд-туманный» Хоуп Миррлиз, «Дочь короля эльфов» лорда Дансени и многие другие, – авторы которых, по выражению Дансени, стремились исследовать зачарованные леса «за пределами известного нам мира». Их эстафету приняли три оксфордских преподавателя, входивших в литературное сообщество «Инклинги», – Дж. Р. Р. Толкин, К. С. Льюис и Чарльз Уильямс. Они заложили основы сказочного эпоса в том виде, в котором мы его знаем.

Современные авторы фэнтези столкнулись с непростой задачей: сохранить наследие трех этих писателей, не плодя их бесконечные бледные подобия. Наиболее успешные авторы из числа наших современников (Алан Гарнер, Урсула К. Ле Гуин, Джейн Йолен, Филип Пулман и др.) как раз опираются на мифологический материал, питавший фантазию мастеров прошлого, но при этом выделяются собственным сильным голосом, который не может затмить даже широкая тень профессора Толкина.

Нил Гейман – яркий пример современного мифотворца, которого нельзя упрекнуть во вторичности, даже когда он намеренно отдает дань уважения Дансени, Миррлиз и Кристине Россетти – например, в очаровательном сказочном романе «Звездная пыль». Его действие разворачивается в английских лесах, возле Стены, отделяющей наш мир от королевства фей. Хотя эта история с равным успехом могла быть написана в середине XIX века, ее отличают свежесть и оригинальный авторский взгляд. Немалая заслуга в ее успехе принадлежит и художнику Чарльзу Вессу, чьи волшебные иллюстрации украсили первое, графическое издание романа. Леса, созданные воображением этого талантливого дуэта, отнюдь не абстрактны. В остроумной, но изящной прозе Геймана и рисунках Чарльза Весса, продолжающих традиции Артура Рэкхема, легко угадываются характерно английские – и при этом архетипические – леса, наполненные настоящей магией.

Та же атмосфера отличает и японский анимационный фильм «Принцесса Мононоке», английский сценарий которого адаптировал Нил Гейман. Это глубоко фольклорная работа, в которой наглядно показана вся мощь и ужас мифического леса. Пожалуй, самое глубокое погружение в него совершил Роберт Холдсток, чьи романы «Лес Мифаго» и «Merlin’s Wood» я настоятельно рекомендую к прочтению.

Чарльз де Линт работает в пограничном жанре магического реализма, воплощая древние архетипы мифологического леса в декорациях современного города – например, в книгах «Forests of the Heart» и «Зеленая мантия». В романе «The Wild Wood», вдохновленном живописью Брайана Фрауда, де Линт приглашает нас в леса северной Канады, где, как и в старых шаманских преданиях, магия и безумие ходят рука об руку.

Пожалуй, леса Патриции Маккиллип – самые уютные в современной литературе фэнтези; я горячо рекомендую ее романы «Winter Rose», «The Book of Atrix Wolfe» и «Stepping from the Shadows». Также внимания заслуживают: «World without End» и его продолжение «Sea without a Shore» Шона Рассела; «Rumors of Spring» Ричарда Гранта; «Engine Summer» Джона Краули; «Слово для «леса» и «мира» одно» Урсулы К. Ле Гуин; «Cloven Hooves» Робин Хобб (под псевдонимом Мэган Линдхольм); «The Stone Silenus» Джейн Йолен; «Enchantments» Орсона Скотта Карда и «Томас Рифмач» Эллен Кашнер. Действие некоторых рассказов из замечательных сборников «Кровавая комната» Анджелы Картер и «Красны, как кровь» Танит Ли разворачивается в соблазнительно-мрачных лесах, чья магия несет легкий фрейдистский оттенок. Если же вас больше привлекает атмосфера американских лесов, советую обратиться к романам «Wild Life» Молли Глосс, «Nadya» Пэт Мэрфи, «The Flight of Michael McBride» Мидори Снайдер и «Power» Линды Хоган.

Мифический лес издавна вдохновлял и художников. Помимо книг уже упоминавшегося Чарльза Весса, обязательно загляните в графические альбомы двух английских скульпторов – Энди Голдсуорти («Wood») и Питера Рэнделл-Пейджа («Granite Song»), шотландского фотографа Томаса Джошуа Купера («Between Dark and Dark»), английского художника Брайана Фрауда («Good Faeries/Bad Faeries» и «Феи. Энциклопедия» в соавторстве с Аланом Ли), а также знаменитых живописцев «золотого века иллюстрации» – Артура Рэкхема, Кая Нильсена и Эдмунда Дюлака.

Для дальнейшего знакомства с Зеленым человеком, лесным фольклором и природной мифологией рекомендую следующие книги: «Белая богиня» Роберта Грейвса, «Green Man» Уильяма Андерсона и Клайва Хикса, «The Wisdom of Trees: Mysteries, Magic and Medicine» Джейн Клиффорд, «Celtic Sacred Landscape» Найджела Пенника, «A Dictionary of Nature Myths» Тамры Эндрюс, «Forests: The Shadow of Civilization» Роберта Поуга Харрисона, «Meetings with Remarkable Trees» Роберта Пэкенхема, «Discovering the Folklore of Plants» Маргарет Бэйкер, «The Practice of the Wild» Гэри Снайдера, «The Spell of the Sensuous» Дэвида Абрама и «The Power of Myth» Джозефа Кэмпбелла.

Любой лес является мифическим; мы заходим в него каждый раз, когда вступаем под сень деревьев. Здесь живет Зеленый человек, которого называют самыми разными именами по всему свету. В шелесте листвы по-прежнему слышится голос Оракула, а дуб служит домом для фей… или, по крайней мере, сказок про них. В Калифорнии до сих пор можно найти пихты, которым насчитываются тысячи и тысячи лет. О чем эта книга? О деревьях – древних, уходящих корнями глубоко в перегной и все же каждую весну рождающих новые зеленые листья.

Нил Гейман

Уйду в леса

Отброшу плащ, очки, рубашку, книгу —

Всю жизнь свою, как палую листву, —

И в лес уйду, питаться диким медом

И ледяной водой из родника.

У дуба шире десяти объятий,

Где мох усеян каплями росы,

Я наберу орехов, яблок, ягод —

И домом это место назову.

Безумцы, жизнь пройдя до половины,

Себя находят в сумрачном лесу.

Теперь лишь ветер шепчет мое имя,

А кожа служит картой всех путей.

Где разум мой? Да там же, где ботинки.

Босой, больной, блуждаю меж ветвей —

Назад к корням, к шипам, к побегам, к почкам…

Мой шаг дрожит, и лес дрожит со мной.

Сверну с тропы пустых, ненужных слов

На путь лесной, живым молчаньем полный.

Взойдет над миром солнце – и во рту

Распустится бутоном тишина.

* * *

Нил Гейман – коренной британец, сейчас живущий на американском Среднем Западе. Его перу принадлежит знаменитая серия графических новелл «Sandman» («The Sandman. Песочный человек»), а также романы «Neverwhere» («Никогде») и «American Gods» («Американские боги»). Вместе с художником Чарльзом Вессом Гейман работал над графическим романом «Stardust» («Звездная пыль»), а вместе с Терри Пратчеттом – над книгой «Good Omens» («Благие знамения»).

Также Нил Гейман известен как поэт и автор многочисленных рассказов. Некоторые из них публиковались в сборниках сказок для взрослых Эллен Датлоу и Терри Виндлинг и антологиях «The Year’s Best Fantasy and Horror» («Лучшее за год: Мистика. Магический реализм. Фэнтези»). Его короткая проза собрана в книгах «Fragile Things» («Хрупкие вещи»), «Smoke And Mirrors» («Дым и зеркала») и «Trigger Warning» («Осторожно, триггеры»).

Сайт Н. Геймана: www.neilgaiman.com

От автора

В средневековой европейской мифологии встречается «вудвуз» или «вудхаус» – дикий человек, живущий в лесах. Иногда его ассоциируют с легендарным Зеленым человеком. Это стихотворение родилось из размышлений о том, как мог бы выглядеть современный «вудвуз», и традиционных изображений Зеленого человека как мужчины с человеческим лицом, изо рта которого прорастают листья.

Делия Шерман

Центральный парк

В детстве я никак не могла взять в толк, почему деревья, растущие вдоль дорожек, окружены железными оградами. Даже ребенку, никогда не видевшему настоящего леса, было понятно: эти милые и слабые деревца просто не могут сделать ничего плохого. За что же их тогда посадили в клетки? И если они это все-таки заслужили, не опасно ли подходить к ним слишком близко?

Такие мысли приходят в голову только малышам, которые учатся во втором классе. Только они могут всерьез обсуждать с друзьями, зачем запирать на замок деревья, как найти на карте город, если даже примерно не знаешь, где его искать, и почему старшеклассники, заслышав фамилию миссис Топинамбур, начинают истерически смеяться.

Мою лучшую подругу звали (да и сейчас зовут) Галадриэль – но это, конечно, не ее вина. Ее так называет только мама, а для остальных она просто Эльфа. Но я не об этом, а о деревьях. В Нью-Йорке. Я уже упоминала, что живу в Нью-Йорке? Да-да, на Западном берегу, недалеко от Центрального парка.

Я всегда любила Центральный парк. Для ребенка вроде меня, выросшего на Манхэттене, это была единственная возможность погулять на природе. Честно говоря, я и сейчас предпочитаю именно такую природу. Здесь есть все, что можно найти в настоящем лесу: камни, цветы, деревья. Даже белки, голуби и прочая живность водится. Правда, все они – городские, привыкшие жить бок о бок с людьми. Это не делает их ручными, скорее – умудренными опытом. Вот вам пример: белки. Видели вы когда-нибудь сбитую белку на дорожках парка? А на пригородных дорогах? Понимаете теперь, о чем я?

Еще в Центральном парке живет магия. Это не я придумала, это чистая правда. Как только мама начала отпускать меня подальше, я нашла себе отличное место для игр: возле Пруда, в маленькой бухте у подножия огромного утеса. Стоило там спрятаться, как прочий мир словно исчезал: оставалась только вода. Она сияла и переливалась, будто подол украшенного блестками шелкового платья. Позади высилась серая каменная громада, а прямо надо мной склонялась ива, окуная в воду свои золотисто-зеленые косы. Если сидеть тихо-тихо, с берега доносился шум, плеск, смех и обрывки разговоров, но людей разглядеть не получалось. Зато можно было увидеть фею, которая прилетала со мной поиграть.

Мама говорит, что фею я придумала сама: такое часто случается с детьми, у которых нет братьев и сестер и которые слишком много читают. Но поверьте, будь это так, моя воображаемая подружка оказалась бы куда менее проказливой. Фея была крохотной, с продолговатыми стрекозиными крылышками и ни секунды не могла усидеть на месте. Она соглашалась играть со мной в принцесс или Питера Пэна, но через пару минут теряла терпение и начинала дергать за волосы. Еще она дразнила меня: называла огромным, глупым, глухим и слепым человечищем. Иногда, заскучав, фея разговаривала с камнями и ивой: бабочки и те были для нее слишком медлительны.

Я перестала в нее верить – или просто перестала видеть фей, – когда мне исполнилось восемь. Но тогда это меня ни капли не расстроило, потому что мы подружились с Эльфой. Она меня почти не дразнила. Правда, и в фей тоже не верила, зато любила читать. Чем старше мы становились, тем больше была моя благодарность за эту дружбу. Понимаете, мисс Популярность – это не про меня. Я любила литературу и не любила спорт – уже достаточно, чтобы заслужить репутацию гика. Добавьте сюда очки и насущную потребность сбросить несколько килограммов (не спрашивайте, сколько именно – я вам все равно не скажу!). Словом, школьный обед в моем обществе любого сделал бы мишенью для насмешек. Эльфа со мной и не обедала. Зато мы вместе гуляли после занятий, а остальное меня не волновало.

Бухточка, где я играла в детстве, была нашим укромным местом. Там мы обсуждали преподавателей (интересно, учитель французского ненавидит лично меня или всегда такой злой?) и одноклассников (думаешь, Патти Грегг действительно крутая или просто задирает нос?). Летом можно было сбросить туфли и опустить ноги в воду, которая шелестела вокруг ивовых корней.

Все это случилось, когда мы, как обычно, сидели в нашем укрытии и болтали. Стояла осень, мы только что перешли в одиннадцатый класс и в тот момент обсуждали парней. Хотя правильнее будет сказать, что это Эльфа говорила о своем парне, а я просто кивала в нужных местах. Наверное, я отвлеклась, потому что поймала себя на размышлениях о фее, с которой дружила в детстве. Как же ее звали? Колючка? Злючка? Нет, это было какое-то цветочное имя… Вдруг что-то кольнуло меня в затылок – будто кто-то изо всех сил дернул за волосок. Я вскрикнула и провела рукой по больному месту.

– Извини, это комар. Так что сказал твой парень?

Странно, но Эльфа вдруг потеряла интерес к разговору. На лице ее появилось выражение крайней сосредоточенности, какое бывало, когда она прислушивалась к дыханию младшего брата из соседней комнаты.

– Ты слышала? – прошептала она.

– Слышала что?

– Тс-с!

Я прислушалась. Тихо шлепали о берег волны, вдалеке скрипели уключины, откуда-то доносились крики, смех и плеск. Шелестел ветер в листьях ивы.

– Ничего не слышу.

– Да помолчи же! – прошипела Эльфа. – Ты его пропустила. Щелканье. Вон оттуда доносится.

В ее голубых глазах читался страх.

– Ты пытаешься меня напугать, – сообразила я. – Начиталась про женщину, которую ограбили в парке, и теперь решила меня разыграть. Вот спасибо!

Эльфа, кажется, обиделась.

– Неправда! – она была напряжена, как собака, которая увидела голубя. – Сейчас, слушай!

Я навострила уши. Внезапно наступила полная тишина. Смолк даже шепот листьев.

– Ой-ой-ой, – выдохнула Эльфа. – Только не оборачивайся, но, по-моему, там кто-то стоит и на нас смотрит!

Меня будто холодом обдало. Я вроде как и не хотела ей верить, но тело поверило сразу.

– Клянусь, если ты врешь, я тебя прибью! – Я обернулась, чтобы проследить направление ее взгляда. – Где он? Ничего не вижу.

– Я же сказала, не смотри! Он заметит!

– Уже заметил, если он, конечно, не полный идиот. В любом случае здесь никого… Ой!

И тут я увидела. Из-за скалы выглядывал парень в шерстяной шапчонке. Лицо его было каким-то серым, на щеках – щетина. Но главное, он был там… не все время. Я не отводила взгляда, но упорно не могла понять, что вижу: то ли человека, то ли чей-то дождевик, наброшенный ветром на куст. Сердце заколотилось как бешеное. Из нашего укрытия без лодки можно было выбраться только двумя путями.

– Увидела теперь? – прошептала Эльфа. В голосе ее слышался триумф.

– Вроде того.

– И что будем делать?

Когда я позже вспоминала этот момент, то не могла решить, действительно она испугалась или только притворилась, потому что пугаться – здорово. Но тогда я ей поверила. Этот человек перекрывал нам выход на тропинку, так что мы могли сбежать от него только вверх по утесу. Я не спортсменка и боюсь высоты, но странных людей я боюсь еще больше, поэтому мы решили лезть на вершину.

Никогда не забуду, как мы поднимались. Не хочу об этом говорить. Тогда казалось, что подъем меня прикончит. А еще я ужасно злилась на Эльфу, как будто, если бы она не заметила того парня, его бы там и не оказалось. Пот лился градом, очки постоянно съезжали с носа и… Нет. Не будем об этом. Вам надо знать только, что Эльфа добралась до верха первой и легла на живот, чтобы протянуть мне руку.

– Скорее, – выдохнула она. – Он позади тебя. Нет, не оборачивайся!

Ха! Будто бы я нашла в себе силы обернуться!

– Скорее!

Я совершенно выдохлась, когда наконец вскарабкалась на утес и поднялась на ноги, но Эльфа даже не дала мне перевести дух – сразу схватила за руку и, спотыкаясь, потащила к дорожке. Тут я и поняла, что творится что-то странное. Сами посудите: середина ясного воскресного дня, а вокруг ни души. Обычно в это время здесь как на Таймс-сквер, только деревьев побольше! А еще я почему-то не могла бежать – так обычно бывает во сне.

Неожиданно Эльфа споткнулась и выпустила мою руку. На мгновение дорожка будто раздвоилась, и я осталась совершенно одна. Страшно было до чертиков. Обернувшись, я увидела, как наш преследователь переваливается через край утеса: шапка сползла на затылок, лицо вымазано в грязи, во рту недостает половины зубов. Не знаю, почему я тогда не закричала – обычно мне и меньшего достаточно. Но в этот раз я просто повернулась и бросилась бежать. Я надеялась кого-нибудь встретить – ведь в парке по воскресеньям бывает столько людей! Свидетели бы отпугнули этого человека. Но нет.

Поэтому я бегу и бегу, и слышу позади его дыхание, но почему-то не слышу шагов. Где же, черт побери, этот Пруд, пора бы ему появиться, кажется, я бегу уже целую вечность, никогда так не бегала, но на кону моя жизнь… Кажется, он догоняет, так не лучше ли остановиться, сдаться, что угодно, лишь бы это закончилось, – но тут в голове всплывает имя той феи, и я из последних сил кричу:

– Живучка, помоги!

Держу пари, вы уже решили, что это вправду помогло. Я и сама в это верила, но ничего не случилось. И тогда я расплакалась. Задыхаясь и заливаясь слезами, я взбежала по какой-то лесенке и оказалась на маленькой поляне: скамейка, деревья вокруг, невысокая стена с одной стороны и крутой обрыв с другой. Преследователь расхохотался – если так можно было назвать урчание где-то в глубине его глотки, – а я неожиданно для себя развернулась, чтобы встретить врага лицом к лицу.

Если бы у меня оставались силы, я бы удивилась. Потому что у него оказался острый крысиный нос и длинные зубы, которые торчали изо рта. Шапку он где-то потерял, и теперь стали видны его уши: серые и кожистые, будто крылья летучей мыши. А его кожа… Она была не грязной, а просто серой, как асфальт. Это было невозможно, и все же он стоял передо мной – наполовину человек, наполовину крыса. Я тихо охнула. Он сверкнул зубами и раскрыл пасть.

– Глодай! – неожиданно воскликнул кто-то. – Угомонись!

Я подпрыгнула от неожиданности и на секунду отвела глаза от преследователя. А когда снова на него взглянула, та девушка уже стояла рядом. Крысюк сложился в земном поклоне, едва не касаясь носом ее сапожек. Она была одета во все оттенки зеленого. Вельветовая мини-юбка, блестящая футболка, кожаная куртка – оливковый, темно-зеленый, травяной. Волосы у нее тоже были с прозеленью. Заплетенные в тысячу тонких косичек, они гривой спускались ей на спину. Даже смуглая кожа – и та отливала зеленью.

А еще она была очень красива. Не как какая-нибудь актриса или модель. Нет, она была прекрасна. Бритни Спирс рядом с ней показалась бы дурнушкой.

– Что стряслось? – спросила девушка у крысюка, и я удивилась еще больше. Говорила она как обычная девчонка, но вот голос… Я могла различить в нем шум листвы. Знаю, звучит глупо, но так и было.

– Кошки – мышки, мышки – людишки! – ответил он. – Играть! Она меня видела. Теперь она моя!

– Может быть, – задумчиво сказала девушка. – Вот только она знает про Живучку.

Тут я наконец смогла выдавить из себя пару слов. Конечно, стоило бы вмешаться раньше, но я так выдохлась, пока бежала по парку, к тому же была ужасно перепугана… Что со мной хотел сделать Глодай, я не знала – и не стремилась узнать. Если знакомство с Живучкой поможет мне выпутаться, стоит рассказать о нем поподробнее.

– Еще бы, – выдохнула я. – Мы с Живучкой сто лет как друзья!

И тут же пожалела, что вообще открыла рот, потому что девушка посмотрела на меня в упор. Ох, какая же она была страшная! Не из-за волос или рокерской одежды, даже не из-за огромной белки, которую я только сейчас заметила у нее на плече. Просто взгляд у нее был тяжелый, будто я сморозила страшную глупость.

– Пожалуй, лучше мы о вашей дружбе спросим у самой Живучки. Если она скажет, что вы подруги, будешь жить. Нет – отдам тебя Глодаю, пусть поиграет. Договорились?

«Не договорились!» – подумала я, но вслух ничего не сказала. Повисла долгая пауза: все вокруг стихло, и я вдруг услышала доносившийся издалека шум машин. Сердце колотилось где-то в горле. Глодай облизнулся – мерзкое зрелище! – а белка соскользнула с плеча девушки и устроилась у нее на скрещенных руках. Честно говоря, я до сих пор не уверена, что это была белка. Некоторые собаки и те поменьше!

Я уже говорила, что была до чертиков напугана? Никогда раньше ничего подобного не испытывала. Глодай мог сделать со мной что-то ужасное, но я боялась не его. Вернее, не только его. Девушка в зеленом была куда хуже. Понимаете, я тогда только и думала что о феях. Разглядывала артбуки Брайана Фрауда, три раза смотрела в кино «Волшебную историю» и бесконечно жалела, что больше не встречала фею, с которой познакомилась в детстве. Я думала, что знаю о них все. Но передо мной стояло создание, которого не было ни в одной из моих умных книжек. Кожаная куртка, косы и глаза цвета мха. Она была настоящей! И больше всего мне хотелось убежать от нее прочь. Или заплакать. Но ни того, ни другого я себе позволить не могла. Оставалось просто стоять там на подгибающихся ногах и надеяться, что Живучка сейчас появится.

Тут что-то коснулось моих волос. Я подняла было руку, чтобы отмахнуться, но вдруг поняла – это Живучка! Так что я не стала замахиваться, а вместо этого почесала ухо. И сразу услышала тонкий звук: будто кто-то трубил в маленький рожок. Это был смех. Я рассмеялась в ответ.

– Видишь? – сказала я девушке, воробью, который сидел у нее в волосах, точно огромная заколка, и даже белке. – Она меня помнит.

Девушка молча вытянула руку. Потревоженная белка снова вскарабкалась ей на плечо, а Живучка подлетела ближе и присела на раскрытую ладонь. Теперь, когда я могла ее разглядеть, оказалось, что маленькая фея выглядит старше, чем раньше. Хотя чему тут удивляться – я ведь тоже повзрослела.

– Тебе знакома эта смертная? – спросила девушка у Живучки. Теперь она говорила совсем иначе: не как девчонка с соседней улицы, а как взрослая женщина, которая обращается к ребенку.

Живучка кивнула:

– Да. Была. Давно. Сейчас она и знать меня не хочет.

Я рано расслабилась – девушка снова подняла на меня глаза. Пришлось выдавить улыбку. Живучка была права: если бы я рассказала о ней, меня бы подняли на смех. Даже Эльфа – а она вообще-то очень терпелива – и слышать не хочет про фею из моего детства.

– Извини. Я знала, что ты настоящая, просто стеснялась об этом говорить.

Девушка вдруг улыбнулась Живучке: будто солнце выглянуло из туч.

– Толстушка так говорит, чтобы я не скормила ее Глодаю.

Я обмерла. Живучка, которой наскучил этот разговор, уже успела взлететь в воздух и сделать надо мной пару кругов. Затем она спикировала вниз, дернула меня за волосы и приземлилась на плечо.

– Она ничего. И я люблю ее дразнить.

– Нечестно! – рявкнул Глодай.

Но девушка только пожала плечами.

– Правила тебе известны. Живучка за нее поручилась. Теперь убирайся. Надоел уже.

И он действительно убрался. Честное слово, я была так рада! Глодай – это воплощенный кошмар, уж поверьте. Но он ушел, а я от радости никак не могла замолчать, все говорила и говорила и благодарила Живучку за помощь.

– Серьезно, спасибо тебе преогромное! Я тебе так обязана.

– Ага, – кивнула она в ответ. – Я знаю.

– Мне ты тоже обязана, – неожиданно вмешалась девушка.

Не знаю, с чего она это взяла – учитывая, что минуту назад Глодай был готов меня сожрать, а она не возражала. Но если я чему-то и научилась из своих книжек, так это тому, что в Волшебной стране лучше не перечить разным Важным Персонам. А в том, что девушка из их числа, не было никаких сомнений. Поэтому я промолчала.

– Семь месяцев службы, – продолжала она тем временем как ни в чем не бывало. – Этого будет вполне достаточно. Ты умеешь петь? Сейчас мне по вкусу сальса, но джаз или регги тоже пойдет.

Я даже рот открыла от удивления. Она что, спятила? Да родители меня убьют, если я на семь месяцев пропаду из дома.

– Не поешь? – голос ее вдруг стал очень мелодичным, он завораживал, словно журчание воды или шепот деревьев. Глаза сияли, как подсвеченные солнцем листья. На земле не было создания более прекрасного – и как же тяжело было прислушиваться к ее словам: хотелось лишь любоваться этой красотой.

– Не пою.

– Может быть, танцуешь?

Я помотала головой.

– Тогда что ты умеешь?

Это был легкий вопрос.

– Ничего. Я абсолютно бесполезна. Мама тебе может это подтвердить. И не только она.

Прекрасное лицо девушки вдруг стало пустым и невыразительным.

– Я приказала Глодаю убраться. Но у него есть братья и сестры. Ты станешь для них отличной игрушкой.

Знаете, как бывает – если сильно пугаешься, совершенно перестаешь соображать? Со мной именно это и случилось. Не успела я задуматься, что делаю, как вдруг услышала собственный голос:

– Ты сказала, я теперь под защитой. Хоть ты и Королева фей, а слово свое держи!

Я думала, она придет в ярость, но ответом был только смех. Она все смеялась и смеялась, так что я даже начала злиться. Ничего смешного в моих словах не было! Но тут она словно начала уменьшаться и раздаваться в ширину; волосы обвил шарф, а в руке возникла сигарета. Вместо прекрасной девушки передо мной стояла тетушка откуда-нибудь из Бронкса. Даже голос поменялся:

– Королева фей! Елки-иголки, ну ты и сказанула! Послушай, детка. Мы больше не в старой доброй Англии. Мы в Нью-Йорке. В славных Штатах. Здесь королев не бывает.

Признаюсь, в этот момент я совсем запуталась. Кто знает, что она сделает дальше? Превратит меня в голубя? Ну уж нет. Настал мой звездный час. Не зря я столько прочитала про фей и эльфов! Если буду держать себя в руках – смогу выпутаться.

– Ну конечно, – ответила я. – То-то этот крысюк так тебе кланялся! Можешь называть себя как угодно, но ты – Королева фей.

Сигарета и шарф вдруг исчезли: она снова стала девушкой в зеленом.

– Так-так. Толстушка у нас самая умная. Во всем разобралась. Что ж, я считаю, что ты мне кое-чем обязана, а ты не хочешь платить по счету. Пожалуй, я могла бы тебя заставить, но не стану, – она опустилась на скамейку, устраиваясь поудобнее. Белка соскочила со своего насеста и рыжей молнией устремилась к деревьям. – Садись же. Возьми!

Клянусь вам, с этими словами она протянула мне банку диетической колы! Не знаю, откуда она взялась, но пузырьки внутри шипели так заманчиво. Я вдруг поняла, что ужасно хочу пить, и уже потянулась было к…

– Нет, спасибо. Я не хочу.

– Не может быть! – она, кажется, обиделась. Во рту у меня было сухо, как в пустыне Сахара, но я точно знала: если хочешь выбраться из Волшебной страны, ничего не ешь и не пей.

– Спасибо, не стоит, – повторила я.

– Ну что же, сказки ты читала, – сказала она презрительно. – Что теперь? Будешь просить три желания и горшочек с золотом? Валяй. Три желания. Проси что хочешь.

К этому я была готова. Еще в шестом классе я четко сформулировала три желания на случай, если вдруг встречу фею, которая их исполняет. Все правила были соблюдены. Нельзя просить о дополнительных желаниях. Нельзя требовать денег. Безопаснее всего сначала пожелать чего-то на благо общества, тогда остальные два можно потратить на себя. Поэтому я решила, что загадаю порядочность, хорошую память и стопроцентное зрение (я читала про фей, а не про лазерную коррекцию, поэтому ничего о ней не знала). Так что я уже открыла было рот, чтобы попросить обо всем этом (кроме, может быть, зрения. Лучше пожелать нормальную фигуру), когда поняла, что Королева выглядит чересчур довольной для феи, которую обвели вокруг пальца. Будем откровенны: право загадывать желания надо было сначала заслужить. А я ничего не сделала. Разве что отказалась от газировки.

– Спасибо, но я, пожалуй, обойдусь. Можно мне уже домой?

Тут она все-таки разозлилась. В глазах у нее заплясали искры, а косички медленно поднялись в воздух вокруг головы, сделав похожей на Медузу Горгону.

– Мне сегодня категорически везет, – прошипела она. – Ты гораздо умнее, чем кажешься. Хотя, – тут ее косы снова легли на плечи, – победа ничего не стоит, если достается легко, верно?

Я не могла ей ничего ответить, потому что побеждать мне не доводилось. Вот только сегодня я собиралась идти до конца. Пусть она считает меня глупой. Так даже лучше.

– Знаешь что, – предложила я, – давай сыграем во что-нибудь. Ставкой будет моя свобода.

– Ставка принята, – отозвалась она. – Только во что мы будем играть? Загадки подошли бы, но ты наверняка знаешь ответы. К тому же это самая скучная игра в мире. Как насчет «Правда или действие»?

– Ненавижу ее.

Я правда ее ненавижу. Единственный раз, когда мы играли в «Правда или действие», я чувствовала себя так, будто загораю без купальника на переполненном пляже.

– Вот как? – мой ответ ее не смутил. – Это моя любимая игра. Решено! Играем в «Правда или действие». Правила простые: задаем друг другу неудобные вопросы, кто откажется отвечать, тот и проиграл. Договорились?

Мне снова захотелось закричать: «Не договорились!» Откуда мне знать, каким вопросом можно смутить Королеву фей? С другой стороны, ей наверняка мало известно о людях. Да и выбора особого не было. Поэтому я кивнула.

– Хорошо, тогда я начну.

Кто бы сомневался! Конечно, она начнет, она ведь Королева Центрального парка. Вопрос не заставил себя ждать:

– Так сколько ты там весишь?

Понимаете, в чем дело: никто не знает, сколько я вешу. Ни Эльфа, ни даже мама. Это секрет, известный только мне и школьной медсестре. Лучше умереть, чем раскрыть его. Но если выбирать между насмешками Королевы и семью месяцами в Центральном парке… Конечно, я ответила! Да еще и накинула полкило – за хот-дог и пончик, которые съела утром.

– Ничего себе! – присвистнула она. – Настоящая маленькая свинка!

Это меня задело, но не так, чтобы я вышла из себя и потеряла контроль. Вместо этого я начала думать над вопросом, но ничего не приходило в голову. Королева покачивала ногой, на лице ее читалось нетерпение. Надо было сказать хоть что-нибудь.

– Так почему ты живешь в Центральном парке? – выпалила я. – Есть же места и получше.

– Я победила, – ответила она. – Это не неудобный вопрос.

– Еще какой неудобный, – не сдавалась я. – Ты ведь живешь в Центральном парке, а не в Стоунхендже! Отвечай или отпускай меня домой.

– Ну хорошо. Центральный парк – это сердце города. Людей как на Центральном вокзале, только они никуда не спешат. Нет, здесь все стараются остаться подольше. Играют, обнимаются, целуются и делятся секретами, дерутся и плачут. Каждый камень и каждое дерево в Центральном парке пропитаны любовью, ненавистью, печалью и страстью. Мне это по вкусу.

Я уставилась на нее в изумлении. В моих книжках про фей ничего такого не было! Тем временем она продолжала:

– Ты думаешь, я ничего не знаю о людях. Но это не так. Стоит мне захотеть, и я узнаю все. Ответы на контрольную, которая будет на следующей неделе. Самый страшный секрет Патти Грегг. Имя твоей родной матери. Хочешь все это узнать?

Я не ожидала этого вопроса, но он был очень неудобным и вполне отвечал правилам игры. Вот только ответить на него было легче легкого. Конечно, я хотела бы знать обо всем этом, особенно о своей биологической матери. Ее имя меня интересовало больше всего на свете! Поймите правильно: мои родители ничего, они любят меня и все такое, но редко по-настоящему понимают. Я всю жизнь чувствовала себя не на своем месте, как подменыш из волшебного народца в человеческой семье. Что угодно отдала бы, чтобы узнать, кем была моя родная мама, как она выглядела и почему от меня отказалась. Конечно, следовало бы ответить Королеве «да». Но тут меня что-то кольнуло за правым ухом. Я совсем забыла, что на плече у меня сидит Живучка, – не думала, что она сможет оставаться на одном месте так долго. Я потерла больное место и поняла: это вопрос с подвохом. Конечно, я хочу узнать о матери. Но чтобы мне рассказала о ней Королева фей? Нет, увольте. О таком не спрашивают того, кто только и ищет возможности тебя унизить.

– Отвечай же! – поторопила меня девушка. – Или сдавайся. Мне начинает это надоедать.

Я глубоко вздохнула.

– Не так быстро. Мне нужно было подумать. Ответ: и да, и нет. Я хочу узнать, кто моя родная мама, но не хочу, чтобы мне рассказывала о ней ты.

Она кивнула:

– Хорошо, такой ответ считается. Спрашивай.

Подумать над чем-то действительно каверзным она мне не даст, это я поняла сразу. Королеве нужна была победа. Она явно хотела сбить меня с толку, чтобы тот единственный вопрос, на который она не ответит, так и не пришел мне в голову – даже если я читала о нем в своих умных книжках.

– Как тебя зовут?

Это был самый очевидный вопрос, правда? Самый простой. Под стать такой глупышке, какой она меня считала.

– А ты угадай, – быстро ответила девушка.

– Это из другой сказки, – возразила я. – Давай. Отвечай, или проиграешь.

– Ты хоть понимаешь, о чем просишь?

О да, я понимала. Повисла тишина – такая долгая, что, казалось, больше уже никогда не запоют птицы, не зашуршит ветвями деревьев ветер. Девушка в задумчивости прикрыла рот рукой, а потом начала обкусывать ногти. Мы обе знали: каким бы ни был ответ, я уже выиграла. Назовет имя – и я получу над ней власть. Промолчит – проиграет. Окажись я на ее месте, мне было бы легче выбирать. Но она Королева, а королевы не любят проигрывать.

Я наблюдала за ней и боролась с желанием отпустить какую-нибудь язвительную шутку. Поменяйся мы местами, она не преминула бы добить соперницу. И все же я молчала. Да, мне случалось бывать и грубой, и жестокой, причем не всегда после этого меня мучила совесть. Но передо мной сидела Королева фей. Вдруг она разозлится и все-таки превратит меня в голубя? К тому же девушка на скамейке сейчас выглядела такой обычной. Она грызла ногти, вздыхала и была встревожена, как будто ей, а не мне, предстояло семь месяцев провести в услужении. Когда удача была на ее стороне, она выглядела лет на двадцать: красивая, жесткая, пугающая. У нее все было под контролем. Теперь она казалась совсем девчонкой. Как знать, может, для нее на кону что-то большее? Вдруг я и правда не понимаю, о чем прошу?

Над правым ухом раздалось тихое хныканье: Живучка была расстроена. И в этот момент чувство триумфа покинуло меня. Вдруг стало совершенно неважно, кто из нас победит в дурацкой детской игре. Мне хотелось только одного: чтобы все это побыстрее закончилось.

– Послушай, – начала я, и девушка подняла на меня печальный взгляд. Глаза цвета мха были подернуты пеленой слез. Мне пришлось набрать побольше воздуха в грудь, прежде чем продолжить: – Давай прервем игру?

– Мы не можем просто взять и все бросить. Раз начав – закончи. Таковы правила.

– Хорошо. Тогда мы закончим прямо сейчас. Объявляю ничью. Ты больше не обязана отвечать на мой вопрос. Победителя не будет. Проигравшего – тоже. Вернемся к тому, с чего начали.

– С того, что за тобой гнался Глодай? Я тебе помогла, ты должна за это заплатить.

Я обдумала слова девушки. Она сидело тихо, не пытаясь меня торопить.

– Тогда поступим иначе. Этот вопрос для тебя хуже смерти, так? Я освобождаю тебя от необходимости отвечать – в уплату за то, что ты освободила меня от Глодая, чьи игры – хуже смерти. Все честно.

Она убрала руки от лица и закусила губу. Потом посмотрела на небо и деревья вокруг. Подергала себя за косичку… И вдруг улыбнулась, а потом рассмеялась. В этом смехе не было злобы – только чистая детская радость.

– Ух ты! – воскликнула она, и голос ее был теплым и мягким, словно кроличий мех. – Все верно. Прекрасно!

– Круто. Теперь-то я могу уже идти?

– Подожди минутку, – она склонила голову набок и улыбнулась. Я не могла не улыбнуться в ответ – так мне стало хорошо и легко на душе от ее взгляда. Казалось, будто пригрело солнце, а я лежу на пляже и рассказываю сказки Эльфе.

Королева будто прочитала мои мысли.

– Ты умеешь сочинять отличные истории, – сказала она. – И должна их записывать. Теперь насчет желаний. Во-первых, это не по моей части, и ты это знаешь. Во-вторых, у тебя все это уже есть. Ты помнишь самое важное, отлично видишь суть вещей и более чем добропорядочна. Но я все равно хочу тебе что-нибудь подарить.

Она на секунду задумалась, легонько постукивая себя кончиком пальца по носу.

– Придумала. Ты готова?

– Вроде того, – ответила я. – А к чему?

– Это сюрприз. Но тебе понравится. Вот увидишь.

Королева поднялась на ноги. Я тоже встала со скамейки. Живучка слетела с моего плеча и, поблескивая крылышками, устроилась среди коричневато-зеленых кос. А потом Королева наклонилась ко мне и поцеловала в лоб. Ощущение было такое, будто меня коснулся порыв теплого ветра. Затем она приложила палец к моим губам и исчезла.

– Вот ты где! – раздался позади знакомый голос.

Это была Эльфа. Волосы у нее растрепались, куртка порвалась, а лицо раскраснелось от бега. Она едва переводила дух, но все же продолжила:

– Я тебя везде искала. Чуть с ума не сошла от страха! Мне показалось, что ты вдруг растаяла в воздухе.

– Я просто заблудилась. Но все уже хорошо. Присядь, ты ужасно выглядишь!

– Ну спасибо на добром слове, – она опустилась на скамейку. – Что с тобой стряслось?

Если честно, мне очень хотелось рассказать правду. Она ведь моя лучшая подруга и все такое. Мы беседовали обо всем на свете. Но не о Королеве фей же! Я по-прежнему чувствовала ее прикосновение: тепло на лбу и холод на губах. Затем я опустила взгляд на свои руки – грязные и расцарапанные, один ноготь сломан.

– Ты точно в порядке? – встревожилась Эльфа. – Он же тебя не поймал? Ох, лучше бы мы вообще сюда не ходили.

– Все в порядке, он меня не догнал.

– Правда?

– Правда.

Все действительно было в полном порядке.

– Ладно, – сказала она. – Очень хорошо. Я ужасно волновалась. Кажется, мы тут целую вечность бегали!

– Точно. И теперь я страшно хочу пить.

Вот и вся история. Потом мы пошли в кофейню на Коламбус-авеню, взяли кофе и черничный пирог и отлично посидели. Я впервые за годы дружбы рассказала Эльфе о том, что мои родители – не родные и что я хочу найти настоящую мать. А она была очень добра и поддержала меня – после того, как перестала злиться, что я не рассказала этого раньше. Я поблагодарила ее, а она расплакалась. Потом мы пошли домой.

Вы хотите знать, в чем смысл этой истории? Ну, моя жизнь не перевернулась на следующее утро, как бы вам того ни хотелось. Несколько лишних килограммов все еще со мной, как и очки. И меня до сих пор считают фриком. Но Эльфа теперь всегда садится рядом со мной в столовой. К тому же некоторые наши одноклассники тоже увлеклись фэнтези, так что теперь мне есть с кем поболтать.

Я действительно начала записывать свои истории. Эльфа говорит, они классные, но она моя лучшая подруга, ей положено. Может, однажды я наберусь смелости показать их учителю литературы. И да, я поговорила с мамой насчет моей родной матери – как ее найти и все такое, – и мы решили, что лучше подождать, пока я не закончу школу. Отличный план, потому что прямо сейчас я и не стремлюсь с ней встретиться. Мне просто надо знать, что это возможно.

«А подарок Королевы?» – спросите вы. Что ж, ее дар оказался очень странным. Теперь я всюду вижу фей. Вчера наткнулась на светловолосую девчушку в белом трико и синих джинсах. Молния на них была слегка расстегнута, а пояс отогнут, так что она выглядела словно белый цветок в объятиях синих листьев. Вы бы решили, что она – городская сумасшедшая. А я знаю, что это фея. Как и тот старикан в ярко-синей хламиде, расшитой бабочками. И одетый в меха мальчик-азиат с длинными, до пояса, черными волосами. Даже в Верхнем Ист-Сайде есть одна дама, светловолосая, с огромными зелеными глазами – она фея. И ее собачка на блестящем поводке – тоже.

Кстати, помните, я говорила про те деревья вдоль дорожек? Теперь я знаю, почему они под замком. Но вам не скажу, конечно. Это секрет. Если вам и правда интересно, найдите Королеву Центрального парка и предложите ей что-нибудь стоящее. Или сыграйте с ней.

И обязательно передайте Глодаю привет.

* * *

Делия Шерман живет в Бостоне, штат Массачусетс. Она писательница, редактор, автор множества рассказов и романов «Through a Brazen Mirror», «The Porcelain Dove» и «The Freedom Maze». Вместе с Эллен Кашнер она участвовала в создании «The Fall of the Kings» – романа и одноименной повести, а вместе с Терри Виндлинг работала над составлением антологии «The Essential Bordertown». Также она выступает в роли редактора для «Tor Books» и входит в оргкомитет премии «Tiptree Awards».

Делия любит писать в кафе, а не дома; стабильности и размеренности она всегда предпочтет новое путешествие.

От автора

Я выросла на Манхэттене, в двух кварталах от Центрального парка. Его лужайки служили мне игровой площадкой. Заросли – Зачарованным лесом. Большой пруд – бескрайним океаном. Недавно мне довелось беседовать с человеком, усомнившимся, что феи стали бы жить среди шума и небоскребов крупного города. Весь мой опыт доказывал обратное – и тогда я решила написать «Центральный парк», чтобы рассказать об этом. Лично мне не доводилось встречаться с Королевой фей, но я всегда знала, что она и ее двор – и самые опасные, и самые озорные – незримо присутствуют среди нас. Я знаю это и сейчас.

Майкл Кеднам

Дафна

Вы ведь знаете, каким бывает солнце в сухие, жаркие дни, когда под бесконечным потоком его золотистых лучей блестят иссиня-черные виноградники, а быки, пыхтя, тянут за собой телеги, и каждый человек мечтает оказаться в тени.

Аполлон – бог солнца – был именно таким, каким его представляли: сплошное сияние и улыбка. Слишком ослепительный, чтобы смотреть на него прямо, и слишком хорошо понимающий это. Не спорю, он был приятным попутчиком, когда спускался в поля, где скромные женщины пасли гусей и носили воду из колодца, и заговаривал со мной. Его голос звучал так, будто само небо решило одарить меня вниманием.

Я жила простой жизнью. Отец мой был речным богом Пенеем, а мать – деревенской девушкой. Однажды, купаясь в реке жарким летним вечером, она почувствовала, как мой отец окутал все ее тело, захватил, проник в нее. Реки распутны, страстны и глубоки. Мать провела годы в печали и одиночестве, но воспоминание о том, что однажды она была любима, поддерживало ее. Она научила меня делать соломенных кукол и восковых лошадок – пустяковые, милые игрушки для девочек, но никогда не давала забыть, что я дочь речного потока – того далекого отца, который не уделяет внимания своим детям, однако всегда помнит о них.

Гуляя поблизости, бог солнца заигрывал со мной, но я оставалась холодна. Смертные юноши тоже подходили и что-то смущенно бормотали, вспыхивая румянцем, но я лишь качала головой и отвечала им, что свадебные свечи и брачная постель не прельщают меня. Дочь глубоких потоков, я не мечтала ощутить дыхание любовника, и мысль в будущем стать кому-то женой не наполняла меня счастьем.

Однажды я погрузилась в реку. Я позволила водам окружить и узнать меня. Страстное стремление отца к бездонному океану всегда было его величайшей слабостью и одновременно неиссякаемым источником силы. Отец окутал волнами мое тело, не прекращая нести свои воды к соленому океану.

– Услышь меня, – прошептала я.

Но ответа не было.

– Отец, прошу, выслушай меня, – взмолилась я.

Рябь реки засверкала.

– Сохрани мое целомудрие до последних дней жизни, огради меня от мужчин!

И тогда отец заговорил глубоким, бурлящим шепотом. Вы, конечно, слышали его голос, мягко разливающийся среди ветвей ивы или ворчливо бормочущий в тени моста.

– У меня не будет внуков? – сокрушался он. – Никто не будет плескаться у моих берегов?

Я снова стала умолять его благословить мою непорочность. Я сказала, что хочу провести такую же целомудренную жизнь, как богиня-охотница Диана, которая не знала ни одного мужчины. Я дочь речного потока, а потому имею право сама решить свою судьбу.

Этот последний довод убедил его. Речной бог могуществен, у него длинные, необъятные руки, которые набирают силу каждую весну, когда горы застилает темная завеса дождя. Но он не настолько могуч, чтобы не чувствовать власти более великих богов – бога моря, правящего в бездонных пучинах, и самовлюбленного бога солнца, царящего над землей, чей взгляд, кажется, так и говорит: «Посмотри-ка на меня». Поэтому отец лишь вздохнул, с неохотой, но уже смягчившись, благословил мою непорочность и заботливо прожурчал на прощание:

– Позаботься о матери, Дафна. Она все еще живет в моем сердце.

Мой отец – своенравный, непостоянный, бессмертный. И вы еще спрашиваете, почему я не хотела иметь никакого дела с мужчинами.

Вскоре после этого Аполлон, как обычно, спустился прогуляться неподалеку, рассекая пшеничные поля своим твердым, широким шагом. Он запрокидывал голову и смеялся – само воплощение беззаботного веселья.

Но, видимо, обет изменил меня, усилив красоту, потому что в тот день он не прошел мимо. Теперь Аполлон клялся, что ему недостаточно неба – он желал меня.

– Дафна, – говорил он, – пойдем полюбуемся на ягоды, созревшие на кустах.

Я избегала его взгляда.

– Пойдем полюбуемся оливковыми ветвями, что отяжелели от своих даров, – продолжал он. Разумеется, все это означало одно: давай развлечемся с тобой на холме, дорогая, а после я оставлю тебя в одиночестве навеки.

Я сказала, что дала обет целомудрия.

На его лице промелькнуло облачко недовольства, но через мгновение он снова ослепительно улыбнулся.

– Я божество и могу снять с тебя обет, – сказал он.

Я промолчала.

– Неужели ты никогда не мечтала стать матерью для потомков бога солнца, Дафна? – спросил он.

Мне нечего было ответить.

Но лучезарный бог не унимался. Он приходил ко мне много дней подряд. Каждое утро он разгуливал по склонам холмов, а в полдень, встречая меня на пути от колодца, обвивал все тело огромными горячими руками, касаясь плеч, лица – всего, куда только мог дотянуться. Но я не позволяла ему вольничать, как он того желал.

В тот жаркий день я услышала, как он приближается ко мне, оживленный больше обычного. Он шел за мной по извилистой дороге от деревни, пока я собирала тимьян для мяса, которое хотела приготовить мать.

– Не правда ли, эта головка выглядела бы еще прекраснее, будь на ней корона? – напевал он. – А эти бедра были бы еще изящнее, если бы их украшал королевский пояс или покрывали шелка, моя прелестная невеста. А эти губы ожили бы под…

Но с меня было довольно. Я бросила ароматные травы на землю и пошла прочь.

Я торопилась.

Он следовал за мной, не замолкая ни на секунду – от его бесконечной болтовни могли увять травы. Он расписывал, какой он страстный любовник, как леса на холмах трепещут от его ласк, а от дыхания расцветают маки.

И кто ты такая? – спрашивал он.

Кто ты такая? – говорил он, начиная сердиться. Как могу я – дочь речного божка – отвергать любовь восхитительного, солнцеликого повелителя жизни?

И тогда я совершила ужасную ошибку.

Ошибку, которая стоила мне жизни.

Я побежала.

Я бежала, а Аполлон мчался бок о бок со мной – быстрее, чем борзая, преследующая зайца. Он кружил рядом, пересекал путь, дразнился, но все еще не захватывал меня, как будто эта погоня распаляла его вожделение. В своей невинной доверчивости я начала плакать – и это было второй ошибкой. Мои слезы лишь вызвали у него смех.

Я принялась спускаться по склону речной долины, и едва ли нашелся бы смертный, который когда-либо бежал быстрее. Бог солнца гнался за мной след в след, пока я не ощутила на плече его теплое небесное дыхание. Я достигла берега реки – и вскрикнула, когда он схватил меня.

Он был очень силен.

Мой крик вспугнул коноплянок из ветвей ивы и пробудил дремавших полевых мышей. Помоги, отец! Бог солнца усмехнулся мне прямо в ухо:

– Что может сделать водяной божок, чтобы сдержать мою страсть?

Но отец не забыл обо мне.

Мои пальцы начали удлиняться. Ладони задрожали и вытянулись вверх. Кровь остыла, превратившись в древесные соки. Ноги вросли в берег реки, пронзив корнями почву и оплетая холодный камень. Я вскинула широко раскрытые в мольбе руки. Они разветвились, словно пытаясь обнять небо, и заполнили листвой его голубизну. И с этой высоты я – уже зеленое дерево, вросшее корнями в землю, – взирала вниз, устало дыша.

Однако страсть Аполлона не остыла. Еще долго он рыдал, чувствуя трепет моего человеческого сердца под древесной оболочкой. Потому что боги любят смертных. Они нуждаются в нашей красоте, стойкости, веселье. Они завидуют нашей надежде на лучшее. Им никогда не овладеть тем, чем живут наши сердца. Всю ночь напролет бог света стоял коленопреклоненный предо мной, тоскуя по любви, которую никогда не сможет получить.

И до сего дня, когда леса одеваются в листву или когда расцветает дерево Дафны – волчеягодник, вы можете почувствовать, как солнце бережно согревает ту жизнь, которую оно может почитать, но которой никогда не сможет завладеть. Хотя, кажется, оно и не горюет об этом. Увидев, как ветер шевелит листву или переворачивает страницы книги, некогда бывшие плотью дерева, наклонитесь и прислушайтесь.

Вы услышите мой голос.

* * *

Майкл Кеднам – автор восемнадцати романов, среди которых «In a Dark Wood», «Rundown» и «The Book of the Lion», ставший финалистом Национальной книжной премии в 1999 году. Последний его роман – «Raven of the Waves». Он также является автором двух сборников поэзии и книжки-картинки для детей. Рассказы Кеднама печатались в различных сборниках Эллен Датлоу и Терри Виндлинг – в антологии сказок для взрослых и антологии детских сказок «A Wolf at the Door». Несколько историй также были отобраны для переиздания в сборнике «The Year’s Best Fantasy and Horror» («Лучшее за год: Мистика. Магический реализм. Фэнтези»).

От автора

Я всегда любил истории о превращениях. Я писал об оборотне в книге «Saint Peter’s Wolf» и о вампире в «The Judas Glass». Мне нравится рассказывать о людях, которые превращаются в кого-то другого (в том числе – о том, как подростки становятся взрослыми). Мое любимое классическое произведение – «Метаморфозы», где мы как раз встречаем историю Дафны в прекрасном изложении Овидия. Разумеется, я использовал его для своего рассказа, и это знак моего глубокого уважения к мифу. Я изучал латынь в старшей школе, но не очень успешно. Однако мне настолько понравились «Метаморфозы», что я перевел кое-что из них просто для собственного удовольствия. Момент описания погони перед тем, как Дафна превращается в дерево, – это дань уважения латинскому оригиналу.

Чарльз де Линт

Где-то у меня в голове прячется ящик с красками

Чего ты точно не ожидаешь встретить в лесу – так это ящика с красками. Однако вот же он: лежит себе целехонек в переплетении корней, полуприкрытый листьями папоротника и сухими сосновыми иголками. Позже Лили вспомнила, что такой ящик называется «этюдником», но в ту секунду она просто присела на корточки, изумленная находкой.

Трудно было сказать, сколько он здесь пролежал. Деревянные стенки ничуть не подгнили, но запор покрыла ржавчина, и Лили пришлось немало с ним повозиться. Наконец она откинула крышку и увидела…

Сокровище.

Изнутри в крышку были вложены три деревянные дощечки; на каждой из них красовался рисунок. Несмотря на быстрые, почти небрежные мазки, Лили не составило никакого труда узнать изображенные места. И не только их – сама манера письма показалась ей знакомой.

На первом рисунке был запечатлен водопад. В этом месте ручей словно спотыкался, а затем, нырнув вниз с оврага, снова успокаивался. Некоторые детали добавила память и воображение Лили, но это, без сомнения, был он.

На втором рисунке она увидела давно заброшенную ферму: жестяная крыша провисла, сгнившие стены кое-где обвалились внутрь. Ферма была ничуть не похожа на домик Лилиной тетушки, вечно залитый солнцем и окруженный дикими розами, старыми ульями и яблоневым садом, который они с тетушкой медленно очищали от сорняков. Нет, эта лачужка находилась в сумрачной и сырой лощине, куда солнце заглядывает всего на пару часов в день, даже не успевая высушить росу.

Последний пейзаж мог быть написан где угодно в этом лесу, но Лили решила, что художник вдохновлялся склоном ниже по течению ручья. С дощечки на нее смотрели пожелтевшие березы, буки и сосны. По мере того, как взгляд зрителя двигался вверх, деревья теснились все гуще, пока не начинали напоминать звезды на небе – только сквозь их кроны еще просвечивало солнце.

Рассмотрев рисунки, Лили бережно положила их на землю. Разноцветные разводы на внутренней стороне крышки намекали, что художник задумывал еще одну картину, – но тему ее невозможно было угадать.

Палитру тоже усеивали подсохшие пятна краски, так что она сама напоминала рисунок. Лили вытащила ее и склонилась над нижним отделением. Там лежали тюбики с масляными красками, кисти, мастихин, бутылочка скипидара и тряпка, которую словно обмакнули в радугу.

Лили перевернула палитру и наконец нашла, что искала. Подпись художника. Девушка провела пальцем по буквам, которые складывались в невозможное, немыслимое имя.

Майло Джонсон.

Сокровище.

– Майло Джонсон, – повторила тетушка, пытаясь понять, чем так взбудоражена племянница. В семнадцать лет неожиданные находки приводили Лили в такой же восторг, что и в детстве. – Я должна его знать?

Лили смерила ее взглядом, в котором красноречиво читалось «Ты меня никогда не слушаешь, да?», и направилась к своей книжной полке. У нее было не так много книг, но имеющиеся она перечитывала бесконечно. На той, которую она положила на кухонный стол, красовалась надпись: «Натуралисты Ньюфорда. Повторяя природу». Лили открыла книгу на биографии первого художника и подчеркнула пальцем имя. Тетушка прочитала его, беззвучно шевеля губами, затем перевела взгляд на черно-белый снимок Джонсона, который предварял биографию.

– Я его видела раз или два, – наконец вспомнила она. – Все бродил по лесам со старым ранцем за спиной. Но это было очень давно.

– Надо думать.

Тетушка прочитала еще пару строк.

– Так он известный художник?

– Еще бы. Он перерисовал все здешние холмы, а его картины висят в галереях по всему миру.

– Подумать только. И ты считаешь, это его ящик?

Лили кивнула.

– Что ж, тогда лучше вернуть его хозяину.

– Не получится, – покачала головой Лили. – Он умер. По крайней мере, так говорят. Как-то раз они с Фрэнком Спейном ушли рисовать в холмы, и больше о них никто не слышал.

Лили принялась листать страницы, пока не добралась до небольшого раздела, посвященного Спейну. Джонсон выделялся среди «натуралистов», как луна среди звезд; его живая, энергичная манера узнавалась с первого взгляда абсолютно всеми – даже теми, кто не слышал его имени. Спейн же входил в группу молодых художников, которых Джонсон и его компания взяли под крыло. Он был не так известен, но уже успел показать себя талантливым живописцем – незадолго до того, как они с Джонсоном отправились в свое последнее роковое путешествие.

Обо всем этом Лили прочитала в книге, которую почти выучила наизусть. Она получила ее в подарок от Харлин Уэлч несколько лет назад. С тех пор Лили мечтала стать такой, как «натуралисты» – особенно Джонсон. Необязательно в стиле письма. Нет, ей хотелось научиться тоже привносить в живопись собственный взгляд. Пропустить через себя целый мир своих любимых холмов и лесов – и запечатлеть их так, чтобы другие увидели их ее глазами, поняли ее любовь к ним и захотели бы защитить их, как защищала она.

– Это было двадцать лет назад, – добавила Лили. – Тела до сих пор не нашли.

Двадцать лет. С ума сойти. И все это время ящик пролежал в лесу.

– Никогда не думала, что рисование может быть таким опасным, – заметила тетушка.

– Все может быть опасным, – откликнулась Лили. – Так говорит Бо.

Тетушка кивнула и, перегнувшись через стол, развернула к себе книгу.

– И ты хочешь оставить ящик себе?

– Пожалуй.

– Но у этого Джонсона должны быть наследники. Разве нам не стоит с ними связаться?

Лили покачала головой.

– Джонсон был сиротой, как и я. Так что мы можем только сдать ящик в музей, где его задвинут в какой-нибудь пыльный шкаф.

– Даже рисунки?

– Ну, их, наверное, нет. Но ящик на экспонат точно не тянет…

Лили сгорала от желания испробовать найденные краски и кисточки. У нее никогда не было денег ни на то, ни на другое.

– Что ж, – сказала тетушка. – Полагаю, раз ты его нашла, тебе и решать, что с ним делать.

– Угу.

«Кто нашел, берет себе», гласит старая пословица. Но Лили не могла отделаться от чувства, что ее сокровище – особенно рисунки – принадлежит всем, а не только долговязой рыжей девчонке, которая и наткнулась-то на него случайно, блуждая по лесу.

– Мне нужно об этом подумать, – наконец решила она.

Тетушка кивнула и отправилась ставить чайник.

Следующее утро прошло в обычных хлопотах. Лили покормила цыплят, отложив пару пригоршней зерна для воробьев и других пичуг, которые в нетерпении следили за ней с окрестных деревьев. Затем подоила корову и отлила немного молока в блюдце: стоило ей управиться, как из леса появлялись кошки и начинали мурлыкать и тереться о ее ноги, пока она не ставила блюдце на крыльцо. Когда Лили закончила пропалывать сад, утро уже перевалило за середину.

Девушка собрала ланч и положила его в наплечную сумку – вместе с плотницкими карандашами и стопкой коричневых листов, которые она нарезала из бакалейных пакетов.

– Снова в лес? – поинтересовалась тетушка.

– Я вернусь к обеду.

– А ящик не возьмешь?

Лили заколебалась. Колпачки тюбиков заржавели, но когда она надавила на тонкую металлическую оболочку, та послушно прогнулась. Краски все еще были мягкими; кисточки тоже не пострадали. Но пустить их в дело казалось неправильным. Во всяком случае, пока.

– Не сегодня, – наконец ответила Лили.

Едва переступив порог, она увидела пару псов. Они неслись к ней, взрывая когтями землю. Это были собаки Шафферов. Макс и Кики – один темно-каштановый, другая белая с черными отметинами. Вместе они являли собой настоящий заряд короткошерстного жизнелюбия. Шафферы жили рядом с Уэлчами, чья ферма стояла в самом конце тропинки. Та ответвлялась от проселочной дороги и бежала мимо тетушкиного дома и леса – всего-то час пути, если идти вдоль ручья. Собаки у Шафферов были что надо: не гонялись за коровами, не дурачились сверх меры – и чуть ли не каждый день сопровождали Лили на прогулках.

Псы так и приплясывали вокруг, пока она шла через сад. Возле Яблоневого Человека – так тетушка называла самое старое дерево в саду – Лили остановилась, вытащила припасенное с завтрака печенье и положила его между корней. Эта привычка уже много лет была частью ее ежеутреннего ритуала – наряду с пригоршней зерна для птиц и блюдцем молока для кошек. Тетушка частенько поддразнивала племянницу – дескать, все окрестные мыши и еноты должны на тебя молиться.

– Фу! – одернула она Кики, которая сунула нос к печенью. – Это не для тебя! Потерпи до ланча.

Они вместе вскарабкались на холм и углубились в лес. Лили то и дело замедляла шаг, заметив какой-нибудь любопытный сорняк или соцветие, и тогда собаки принимались носиться возле нее кругами. Они перекусили в паре миль дальше – на валуне, с которого открывался вид на Большой Колодец. На самом деле это был, конечно, не колодец, а котлован в два или три акра шириной и со входом в пещеру на дне.

Горы вокруг тетушкиного дома были буквально изрешечены пещерами всех форм и размеров. Они попадались на каждом шагу – но обычно оканчивались тупиком уже через несколько метров. Правда, поговаривали, что Холмы Кикаха можно пересечь из одного конца в другой не поднимаясь на поверхность – если знаешь дорогу.

Покончив с ланчем, Лили соскользнула с валуна. Рисовать больше не хотелось. Вместо этого она принялась думать про этюдник Джонсона – и про то, как удивительно было найти его в лесу после стольких лет. Отдавшись мыслям, Лили повела собак туда же, где обнаружила вчера ящик. Вдруг там окажется что-нибудь еще? Однако затем по ее спине пробежал холодок: а что, если она найдет и кости художников?

Когда они подошли к месту, собаки совсем разыгрались. Они шутливо кусали ее за рукава, взмывали в воздух, делая вид, будто собираются напасть, колотили хвостами и рычали так яростно, что Лили с трудом сдерживала смех. Наконец Макс боднул ее головой в ногу – как раз в тот момент, когда девушка занесла ее для следующего шага. Лили потеряла равновесие и упала в кучу листвы. Сумка слетела с плеча и откатилась в сторону, рассыпав по земле карандаши и наброски.

Лили поднялась. Уголки губ подрагивали в улыбке, но она постаралась напустить на себя как можно более сердитый вид.

– Двое на одного? Ну давайте, драчуны. Ух, я вам задам!

И она, рванувшись вперед, прижала Кики к земле. Та принялась с восторженным тявканьем извиваться у нее в руках. Макс прыгнул сверху на кучу-малу, и вскоре все трое катались по листве, словно неразумные щенки – которыми псы не были уже очень давно, а Лили так и вовсе никогда. Увлекшись возней, они не сразу услышали крик, – а когда наконец расцепились, увидели перед собой мужчину с палкой в руке.

– А ну брысь от нее! – кричал он, потрясая палкой.

Лили села. Кажется, сейчас в ее волосах и на свитере было больше листьев, чем на облетающих деревьях вокруг. Девушка поспешила ухватить псов за ошейники, но они, как ни странно, даже не попытались залаять или броситься на незнакомца. Обе собаки так и остались сидеть по сторонам от Лили, молча глазея на мужчину.

Несколько долгих секунд Лили занималась тем же. Он был некрупным, но крепко сбитым и носил потертые кожаные ботинки и далеко не новый сюртук из черного сукна, из-под которого выглядывал белый воротничок рубашки. Волосы незнакомца были неровно подстрижены, щеки покрывала щетина. Впрочем, у него оказалось довольно приятное лицо: твердые черты и тонкие морщинки вокруг глаз и губ – такие появляются, если часто смеяться. Лили подумала, что на самом деле он немногим старше нее.

– Все в порядке, – сказала она мужчине. – Мы просто играли.

В нем было что-то смутно знакомое, но она никак не могла понять что.

– Ну конечно, – ответил он, опуская палку. – Какой же я дурак! Ни один зверь в лесу не причинит вреда своей Госпоже, – и он упал на колени. – Прошу простить мою дерзость.

Лили потеряла дар речи. Все это было очень странно – начиная с поведения собак и заканчивая поведением самого мужчины. Пока девушка раздумывала над ответом, в глазах незнакомца что-то переменилось. Еще секунду назад в них читалась потерянность – но и надежда, – а теперь только смирение.

– Ты просто девочка, – сказал он вдруг.

– Вообще-то, мне уже семнадцать, – с обидой ответила Лили. – По меркам здешних краев – почти старая дева.

Незнакомец покачал головой.

– Прошу прощения. У меня и в мыслях не было тебя оскорбить.

Лили немного расслабилась.

– Тогда ладно.

Мужчина потянулся к рассыпанным по земле наброскам и принялся складывать их обратно в сумку, перед этим внимательно просматривая каждый.

– Хорошие, – сказал он. – Даже больше чем хорошие.

На эти несколько секунд – пока он собирал рисунки, разглаживал их, внимательно просматривал и по одному убирал в сумку – выражение его лица снова стало другим. Не таким потерянным. Не таким печальным.

– Спасибо, – ответила Лили.

Она помедлила, раздумывая, не будет ли грубостью задать мучивший ее вопрос сразу после такого комплимента. Девушка подождала, пока последний набросок не перекочует в сумку, а незнакомец не присядет на землю напротив. При этом его взгляд вновь рассеялся в пустоте.

– Что вы делаете здесь, в лесу? – спросила Лили.

Взгляд мужчины не сразу вернулся к собеседнице. Наконец он закрыл сумку и поставил ее на траву между ними.

– Я принял тебя за другую, – ответил он, как будто это все объясняло. – Та же путаница рыжих волос… И эти листья… Но ты слишком молода, и кожа у тебя не такая бронзовая.

– И что с того? – нахмурилась Лили.

– Я принял тебя за Нее.

Лили услышала, какое ударение он сделал на последнем слове, но это ничуть не прояснило для нее произошедшее.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

Девушка принялась вычищать листву из волос. Собаки по-прежнему лежали по бокам от нее, подозрительно спокойные.

– Я принял тебя за Госпожу леса, – сказал мужчина. – Когда мы миновали пещеру между мирами, она вышла из дерева и поприветствовала нас. На ней был плащ из листьев, а в глазах играл лунный свет.

Стоило ему произнести «вышла из дерева», как Лили охватило странное чувство. Она вспомнила сон, который привиделся ей в лихорадке пять лет назад, после укуса змеи. Лили приснилось, будто лесные кошки, пытаясь спасти ей жизнь, превратили ее в котенка. После этого она повстречала Яблоневого Человека, еще одного древесного духа по имени Прародитель Кошек и даже фэйри, которых так долго пыталась найти. Они были похожи на мерцающие силуэты, танцующие над лугом, будто светлячки[4].

Тот сон казался таким реальным.

Лили поморгала, отгоняя воспоминания, и снова сосредоточилась на незнакомце. Видимо, тот устал сидеть на коленях, потому что устроился по-турецки в паре метров от нее.

– Что значит – «поприветствовала нас»?

Теперь уже мужчина казался сбитым с толку.

– Просто вы так выразились, будто были не один.

Он кивнул.

– Мы были на пленэре с Майло, когда…

При звуке этого имени смутное чувство узнавания наконец соединилось в памяти Лили с фотографией из книги.

– Вы – Фрэнк Спейн! – закричала она.

Мужчина снова кивнул.

– Но это невозможно, – задумалась девушка. – Вы выглядите в точности как на фотографии в моей книге.

– В какой книге?

– О Майло Джонсоне и других ньюфордских «натуралистах».

– О нас есть книга?

– Да вы знаменитости, – усмехнулась Лили. – Там сказано, что вы с мистером Джонсоном исчезли двадцать лет назад, когда отправились рисовать в эти самые холмы.

Фрэнк помотал головой. На лице его читалось потрясение.

– Двадцать… лет? – выговорил он медленно. – Как такое может быть? Прошло всего несколько дней…

– Что с вами случилось? – спросила Лили.

– Уже и не знаю… Мы всю зиму провели взаперти в студии, мечтая поработать на природе. Собирались сидеть тут, пока комары не загонят нас обратно в город, – он покачал головой. – Но потом мы нашли ту пещеру и встретили Госпожу леса…

Он выглядел таким потерянным, что Лили ничего не оставалось, кроме как отвести его на ферму.

Тетушка выслушала их молча, со скептически поднятой бровью. Лили знала, о чем она думает. Сперва ящик с красками, теперь художник. Что дальше?

Но тетушка никогда не закрывала дверь перед гостями прежде и не собиралась начинать сейчас. Так что она позволила Лили показать Фрэнку, где у них можно умыться, и без лишних слов поставила к ужину третью тарелку. И только когда они уселись на крыльце, потягивая чай и любуясь вечерним небом, Фрэнк поделился с ними своей историей. Как они с Майло нашли пещеру и брели в темноте, пока не очутились в другом мире. Как встретили там Госпожу в лиственном плаще, с бронзовой кожей, непроницаемо-темными глазами и волосами рыжими, словно лисий мех.

– Значит, под горами все-таки проложен тайный ход, – хмыкнула тетушка. – Я всегда подозревала, что в этих россказнях есть доля правды.

Фрэнк помотал головой.

– Пещера вывела нас не на другую сторону гор, а в другой мир.

Тетушка улыбнулась.

– И сейчас вы скажете, что были в Стране фей.

– Да ты посмотри на него! – вмешалась Лили и, сбегав в дом за книгой, открыла ее на фотографии Фрэнка Спейна. – Он ничуть не постарел!

– Это называется «хорошая наследственность».

– Не настолько хорошая, – возразила Лили.

Тетушка повернулась к Фрэнку.

– Так во что вы предлагаете нам поверить?

– Ни во что, – ответил он. – Я и сам в это не верю.

Лили вздохнула и протянула ему книгу. Показала год издания, а затем ткнула пальцем в абзац, где описывалось, как они с Майло Джонсоном пропали пятнадцать лет назад.

– Книге пять лет, – пояснила она. – Но, думаю, у нас найдутся газеты месячной давности. Я покажу вам даты.

Фрэнк лишь покачал головой. Читая статью о своем исчезновении, он побелел как мел. Наконец он поднял глаза на тетушку.

– Может, мы и в самом деле были в Стране фей, – пробормотал художник.

Тетушка перевела взгляд с племянницы на него.

– Как такое возможно?

– Сам не знаю.

Он принялся листать страницы, пока не добрался до собственной биографии. Лили знала, что он ищет. Его отец погиб при аварии в шахте, когда Фрэнк был маленьким, но на момент его исчезновения мать еще оставалась в живых. Она умерла пятью годами позже.

– У меня тоже нет родителей, – сказала Лили тихо.

Мужчина кивнул. Его глаза блестели.

Лили покосилась на тетушку, но та молча сидела в кресле, глядя на подступающую темноту. На лице ее застыло неопределенное выражение. Лили подумала, что одно дело – любить сказки, и совсем другое – стать героем одной из них.

Лили понимала это, как никто другой. Может, из-за той истории с лихорадкой. С тех пор прошло пять лет, но она все еще просыпалась от снов, в которых была котенком.

– Почему вы вернулись? – спросила она Фрэнка.

– Я не понимал, что возвращаюсь, – ответил он. – Тот мир…

Он отлистнул страницы к началу и показал им репродукции Джонсона.

– Тот мир выглядит вот так. Не нужно ничего додумывать, просто посмотрите на эти картины. Вы все равно не сможете вообразить, какие там краски, какая сочная палитра у земли и неба, как сжимается сердце, когда ты смотришь на эту красоту… Мы там даже не рисовали. Не было нужды, – и он невесело рассмеялся. – Перед тем как туда уйти, Майло выбросил свой этюдник. А где мой, я и вовсе не представляю.

– Я нашла краски мистера Джонсона, – сказала Лили. – Вчера, неподалеку от того места, где мы с вами встретились.

Фрэнк кивнул – хотя Лили могла поклясться, что он ее не слышит.

– Я бродил по лесу, – начал он. – Искал Госпожу. Мы целый день Ее не видели, и я хотел с Ней поговорить. Расспросить об этом месте. Помнится, я пошел в рощу с буками и сикоморами – мы Ее там встречали раз или два. Я зашел под сень деревьев… солнца не было… А потом оказался в здешних холмах, где все выглядит бледным подобием того мира.

Фрэнк перевел взгляд на тетушку и Лили.

– Мне надо вернуться, – сказал он твердо. – Здесь для меня нет места. Мама умерла, а все, кого я знал, слишком изменились, – он захлопнул книгу. – Как и я – если верить этой статье.

– Но вы же не можете просто взять и все бросить, – сказала тетушка. – Наверняка у вас остались другие родственники, которые по вам скучают.

– Никого. Мы с мамой были последними из Спейнов.

Тетушка кивнула. Лили был знаком этот кивок: он внушал успокоительную иллюзию, будто тетушка с вами согласна – в то время как она лишь выжидала, когда к вам вернется здравый смысл, опасаясь, что от споров вы окончательно потеряете голову и наломаете дров.

– Вам нужно отдохнуть, – наконец заявила она. – Можете ночевать в хлеву. Лили покажет вам, где это. А утром все прояснится.

Фрэнк смерил ее недоверчивым взглядом.

– Разве такое может проясниться?

– Уж поверьте, – ответила тетушка. – Утро вечера мудренее.

И он последовал ее совету – как все люди, которым тетушка говорила, что для них будет лучше.

Лили отвела Фрэнка в хлев и помогла устроить постель на соломе. На миг девушка задумалась, поцелует ли он ее – и что она при этом почувствует, – но ей так и не предоставилось возможности это выяснить.

– Спасибо, – только и сказал он, прежде чем улечься на одеяла.

Когда Лили закрывала дверь хлева, Фрэнк уже посапывал.

А наутро он исчез.

Той ночью Лили снова приснился «сказочный» сон. Но на этот раз она не была котенком. Теперь она просто сидела под деревом Яблоневого Человека – а он вышел из ствола, как пять лет назад. И выглядел он так же, как тогда: чудной оборванец, узловатый и перекрученный, будто ветви своей яблони.

– Ты, – только и сказала девушка и отвернулась.

– Не слишком теплый прием для старого друга.

– Ты мне не друг. Друзья не живут в деревьях – и не заставляют чувствовать себя психом, когда один раз показываются, а потом исчезают до конца жизни.

– И все же я помог тебе, когда ты была котенком.

– Во сне, где мне привиделось, будто я была котенком.

Яблоневый Человек подошел ближе и уселся напротив Лили, вытянув долговязые ноги. Лохмотья вместо одежды, волосы, похожие на воронье гнездо, лицо, сморщенное, как высохшее яблоко.

– Тебе было лучше думать, что это сон, – вздохнул он.

– Выходит, мне это не приснилось? – воскликнула Лили, не сумев скрыть дрожь в голосе. – Ты настоящий? И Прародитель Кошек? И те фэйри в полях?

– Мы все где-то – настоящие.

Лили смерила его долгим взглядом, затем кивнула. Выражение счастья, озарившее было ее лицо, сменилось разочарованием.

– Значит, сейчас я тоже сплю?

– Да. Но события вчерашнего дня реальны.

Лили принялась ковырять пальцем землю, упрямо не глядя на Яблоневого Человека.

– Почему мне было лучше думать, что это сон?

– Нашим мирам не положено смешиваться – по крайней мере, теперь. Они уже слишком отдалились. Проводя здесь чересчур много времени, ты рискуешь уподобиться своему другу-художнику – вечно потерянному и лишенному надежды на счастье в собственном мире. Вместо того чтобы жить своей жизнью, он обречен вечно блуждать среди снов и иллюзий.

– Может, для некоторых сны и иллюзии лучше реальности.

– Может, – кивнул Яблоневый Человек, но Лили знала, что он с ней не согласен. – А для тебя?

– Нет, – признала она. – Но я по-прежнему не понимаю, почему мне подарили одну ночь в волшебном мире, а потом убедили, что это сон.

Лили подняла взгляд. Темные глаза духа были теплыми и добрыми, но еще в них читалась тайна – что-то древнее и укрощенное, чего она даже не могла понять. А может, и не должна была понимать.

– То, что ты делаешь, важно, – сказал он после паузы, как будто это все объясняло.

Лили рассмеялась.

– А что я делаю? Не делаю я ничего важного.

– Сейчас – возможно, нет. Но начнешь, если продолжишь свои занятия рисованием.

Лили покачала головой.

– Я не так хорошо рисую.

– Правда?

Девушка открыла было рот – но вдруг припомнила, что сказал Фрэнк Спейн о ее набросках.

Хорошие. Даже больше чем хорошие.

Затем она вспомнила, что в те несколько секунд, когда он просматривал ее рисунки, глубокая тень печали на его лице ненадолго рассеялась.

– Но я рисую только леса, – возразила Лили. – Только то, что вижу, – а не всякие чудеса и фей.

Яблоневый Человек кивнул.

– Иногда людям нужны чудеса и феи, чтобы начать ценить то, что они имеют. Но порой картины реального мира справляются с этой задачей еще лучше.

– Ты поэтому сегодня пришел? – спросила Лили. – Чтобы попросить меня продолжать делать то, что я и так собиралась продолжать делать?

Он покачал головой.

– Тогда зачем?

– Я хочу попросить тебя не искать ту пещеру. И не заходить в нее. Иначе то, что ты найдешь внутри, может завладеть твоими мыслями навеки.

Во сне эти слова казались исполненными смысла. Но когда Лили проснулась и обнаружила, что Фрэнк Спейн исчез, наставления Яблоневого Человека тут же вылетели у нее из головы. Однажды ей уже позволили заглянуть за грань реального мира – и теперь она хотела большего.

– Порядочные люди так не делают, – заметила тетушка, когда Лили вернулась из хлева. – Не клянчат еду и кров, чтобы потом пропасть без единого слова.

– Не думаю, что он нам врал.

Тетушка лишь пожала плечами.

– Но он выглядел точь-в-точь как на фотографии в моей книге!

– Простое совпадение, – ответила тетушка. – Согласись, в его историю трудновато поверить.

– Хорошо, и как ты тогда все объяснишь?

Тетушка секунду подумала, затем покачала головой.

– Не знаю, – сдалась она.

– Думаю, он ушел искать пещеру. Он хочет вернуться в тот мир.

– А ты хочешь пойти искать его.

Лили кивнула.

– Он тебе так понравился? – спросила тетушка.

– Дело не в этом!

– Не могу тебя винить. Он довольно приятный молодой человек.

– Я просто за него беспокоюсь, – сказала Лили. – Он выпал из своего времени, потерял всю семью…

– Хорошо, допустим, ты его найдешь. Что тогда?

Предостережение Яблоневого Человека и очевидно неодобрительный тон тетушки боролись в сознании Лили со страстным желанием отыскать пещеру – и своими глазами увидеть, куда она ведет.

– Я хотя бы с ним попрощаюсь.

Ну вот. Это не совсем ложь. Может, она не рассказала все, что следовало бы, но и не соврала.

Тетушка смерила ее долгим взглядом.

– Просто будь осторожна, – сказала она. – Покорми цыплят, подои корову – а сад прополешь, когда вернешься.

Лили улыбнулась и, чмокнув тетушку в щеку, побежала собирать ланч. Она уже стояла на пороге, когда вдруг метнулась обратно и вытащила из-под кровати ящик Майло Джонсона.

– Все-таки решила попробовать краски? – спросила тетушка.

– Пожалуй, да.

Так она и поступила – хотя результат оказался весьма далек от ее ожиданий.

Утро начиналось отлично. Впрочем, лес всегда излечивает от любых недугов – особенно если они гнездятся в голове или сердце. На этот раз за Лили не увязались собаки Шафферов, но она не расстроилась. Гулять в одиночку ей тоже нравилось.

Она сразу направилась в ту часть леса, где нашла сперва ящик с красками, а потом Фрэнка, – но там никого не было. Художник либо уже отыскал дорогу в Страну фей, либо просто не откликался на ее зов. В конце концов Лили устала аукать и решила поискать пещеру самостоятельно – но в лесу их были десятки, и ни одна не выглядела… нет, не ощущалась той самой.

Перекусив, девушка уселась на траву и открыла ящик с красками. Рисунок, который она набросала на обороте одной из картинок Джонсона, получился неплохо, хотя карандашу и было непривычно скрипеть по дереву. В итоге она увидела что хотела: широко раскинутые ветви бука, крепкий гладкий ствол, густой кустарник внизу и лес на заднем плане. Проблемы начались с красками. Они делали что угодно, только не то, что требовалось Лили. Сперва она чуть не ободрала пальцы, пытаясь открыть тюбики – так туго они были завинчены, – а когда все-таки выдавила несколько цветов на палитру, те мигом показали свой непростой характер.

Краски были чудесные – чистые пигменты, которые будто светились изнутри. Но стоило Лили начать их смешивать, как они превратились в грязь. Вместо ярких, насыщенных тонов девушка раз за разом получала какую-то кашу – причем с каждой попыткой становилось только хуже.

Наконец она вздохнула, отчистила палитру и дощечку, вымыла кисти в бутылочке со скипидаром и насухо вытерла щетину тряпкой. Попутно Лили разглядывала рисунки Джонсона, пытаясь понять, как он добился таких цветов. В конце концов, это был его этюдник. И все краски, которыми он написал эти потрясающие картины, лежали здесь же, в ящике. Тогда что она делает не так?

Может быть, живопись сродни поиску фей – или пещеры, которая ведет в волшебную страну. Просто некоторым это не дано.

И то, и другое было пронизано магией. Живопись, феи… Как еще объяснить, что Джонсону удалось распахнуть окно в настоящий лес, используя всего пару красок и плоскую деревяшку?

Надо больше тренироваться, подумала Лили. Когда она только начала рисовать карандашом, у нее тоже получалось ужасно. Но девушка не была уверена, что даже в будущем сможет испытать такое… вдохновение, которое чувствовалось в картинах Джонсона.

Она еще раз осмотрела внутреннюю сторону крышки. Даже абстрактные узоры, которыми художник, вероятно, просто расписывал кисть, пульсировали жизнью и страстью. Лили наклонилась ближе к цветным разводам – и вдруг вспомнила книгу о «натуралистах».

«Дело не только в том, чтобы писать по следам живой природы, как учили нас импрессионисты, – цитировал автор книги Майло Джонсона. – Не менее важно погрузиться в природу в собственных мыслях. Я множество раз уходил на пленэр с единственным этюдником, спрятанным у меня в голове. Необязательно быть художником, чтобы поделиться с миром частицей своего внутреннего леса. Мои лучшие картины не висят в галереях. Нет, они развешаны у меня между ушами – бесконечная личная выставка, которой я лишь пытаюсь поделиться с окружающими при помощи более зримых средств».

Наверное, поэтому он и выбросил этюдник. Единственные краски, которые могли понадобиться ему в Стране фей, хранились у него в голове. Лили вздохнула. Сможет ли она когда-нибудь такому научиться?

Девушка уже собиралась уходить, когда до нее донесся отголосок мелодии. Похожее впечатление возникает, когда слушаешь лесных воронов – их грубые, гортанные вскрики удивительно напоминают человеческий язык. И хотя это просто карканье, пару мгновений тебе кажется, что еще немного – и ты разберешь отдельные слова.

Лили вскинула голову и огляделась. Нет, это были не вороны. И ни один из привычных ей лесных звуков, хоть он и казался знакомым. А еще – слабым, но настойчивым. Почти музыка ветра или далекий перезвон колокольчиков, но не совсем. Почти соловьиное пение, полное переливчатых трелей, но не совсем. Почти старая скрипичная мелодия, сыгранная на флейте или свирели – ритм лохматится, совершая странные повороты и неожиданные прыжки, как в традиционных напевах индейцев кикаха… Но не совсем.

Лили закрыла ящик, поднялась на ноги и медленно повернулась по кругу. Звук казался громче на западе – за ручьем, в глубине леса. Земля слева резко ныряла в овраг, и Лили пошла вдоль него, пробираясь через пышные заросли рододендронов. Склоны оврага были скрыты под плотным ковром болиголова, багряника, магнолии и кизила.

Почти-музыка вела ее на невидимом аркане – ближе, дальше, ближе, дальше, словно радиосигнал, который никак не получается поймать. Наконец Лили вышла на небольшую поляну, к гранитной стене, посреди которой темнел вход в пещеру.

Лили сразу поняла, что это та самая пещера, которую искал Фрэнк – и которая на двадцать лет похитила его у мира людей. Почти-музыка теперь звучала совершенно отчетливо, но Лили убедила даже не она, а каменный барельеф, высеченный над входом. Он изображал Госпожу леса. Волосы ее были усыпаны листьями, и листья же стекали изо рта на подбородок, словно борода.

Лили подошла ближе, и в памяти у нее сразу воскресли предостережения тетушки и Яблоневого Человека. Девушка протянула руку к барельефу – но стоило ей до него дотронуться, как почти-музыка стихла.

Лили отдернула руку, будто от раскаленной печи, и бросила вокруг нервный взгляд. Теперь, когда мелодия смолкла, она стояла в кольце жутковатой тишины. Лес словно приглушил все звуки. Лили по-прежнему слышала пение птиц и стрекот насекомых, но они доносились откуда-то издалека, словно сквозь стену.

Девушка с тревогой повернулась ко входу в пещеру. В голове у нее ясно звучал голос Яблоневого Человека: «Не ходи».

Я и не пойду. Не до конца.

Раз уж она здесь оказалась, как можно не заглянуть внутрь хоть одним глазком?

Лили нагнулась, потому что вход доставал ей только до плеча, и шагнула на порог. В пещере оказалось темно, как ночью. Сперва она не могла ничего разобрать, но потом глаза привыкли к тусклому свету.

Тогда-то она и заметила рисунки.

Они напоминали ее собственные первые наброски – грубые, угловатые фигуры, которые она чертила на бумаге или стенах сарая палкой с обугленным концом. Но если ее почеркушки были схематичными, потому что лучше она не умела, эти рисунки казались нарочито стилизованными. Ее наброски были лишь обещанием будущих картин – а эти заключали в себе потаенную силу. Краска лежала мощными, продуманными мазками. Ничего лишнего. Сложные образы были очищены до своей первоначальной сущности.

Рогатый человек. Черепаха. Медведь с солнцем на груди, от которого во все стороны расходятся волнистые лучи. Олень в прыжке. Какая-то птица с огромными крыльями. Женщина в лиственном плаще. Деревья всевозможных видов и размеров. Молнии. Жаба. Спираль с женским лицом посередине. Лиса с большим полосатым хвостом. Заяц с опущенными ушами и маленькими оленьими рожками.

Десятки. Сотни. Некоторые рисунки узнавались легко, другие представляли собой не более чем геометрические фигуры, за которыми, тем не менее, угадывалась целая книга историй.

Лили разглядывала стены со все возрастающим изумлением и восхищением. Она еще никогда не видела таких больших пещер – в ней могло бы уместиться три или четыре тетушкиных дома. Рисунки покрывали каждый метр, но некоторые было трудно различить, потому что они терялись в тени. Лили пожалела, что не прихватила свечу или фонарь – от входа падала лишь бледная полоска света. Девушке страшно хотелось зайти подальше, но она никак не решалась переступить запретную черту порога.

Скорее всего, она так бы и ушла, вдоволь налюбовавшись рисунками, – как вдруг увидела скорчившуюся в углу фигуру. Та сжимала дудочку из коры. Лили и сама делала такие из прямых гладких веток каштана.

Но теперь дудочка молчала. Укутанный тенями Фрэнк сидел так тихо, что Лили заметила его только по счастливой случайности.

– Фрэнк? – позвала она.

Он поднял голову.

– Все пропало, – ответил он. – Я не могу его вернуть.

– Другой мир?

Фрэнк кивнул.

– Так это была твоя… музыка?

– Это я играл, – подтвердил он. – Хотя не знаю, можно ли назвать это музыкой.

Лили помедлила, но потом все-таки переступила порог пещеры.

Ничего не случилось. Никаких вспышек света или резких звуков. Никакой двери в другой мир.

Девушка опустила на землю ящик с красками и сама присела рядом с Фрэнком.

– А я и не знала, что ты музыкант.

– Я не музыкант. – Мужчина показал Лили тростниковую дудочку – явно самодельную. – Но любил играть в детстве. В том мире всегда звучит музыка. Я подумал, что смогу ее призвать. Притянуть сюда – или самому оказаться там.

Лили снова обвела взглядом рисунки на стенах.

– А как ты попал туда в первый раз?

– Не знаю. Все сделал Майло. Я просто плелся следом.

– Он… он что-то нарисовал?

Фрэнк взглянул на нее с удивлением.

– Что ты имеешь в виду?

Лили указала на стены.

– Ты только посмотри. Это же замкнутая пещера, верно?

Он кивнул.

– Как думаешь, для чего предназначены эти рисунки?

Фрэнк по-прежнему недоуменно хмурился, поэтому Лили добавила:

– Может быть, они открывают дверь между мирами. Вдруг твоей Госпоже больше нравятся не песни, а рисунки?

Художник поднялся на нетвердые ноги и оглядел пещеру, будто впервые. Лили тоже встала.

– Если бы у меня были краски… – неуверенно начал он.

– Я принесла этюдник Майло Джонсона, – ответила Лили. – Там полно красок.

Фрэнк просиял. Не успела Лили и глазом моргнуть, как он сжал ее руки, поцеловал – прямо в губы, поцелуем горячим и нежным, – и нагнулся за ящиком.

– Я его помню, – сказал Фрэнк, перебирая тюбики с красками. – Мы бродили по лесу, выискивая хорошую натуру для пейзажа – хотя для Майло любая натура была хороша, – а потом он вдруг бросил этюдник под дерево и пошел прочь. Я его звал, но он словно оглох – даже не повернулся, чтобы посмотреть, иду ли я за ним. Наконец мы вышли к этой пещере, и тогда… тогда… – Фрэнк поднял глаза на Лили. – Не знаю точно, что случилось. Мы просто зашли в пещеру, а через секунду уже оказались в другом месте.

– Значит, стены разрисовал не Майло?

– Я такого не помню. Но вряд ли бы он стал это делать. Майло мог создать любую картину силой воображения, вообще не притрагиваясь к кисти и холсту. А потом описать ее мазок за мазком – даже спустя много лет.

– Да, я читала об этом в книге.

– Хм…

Фрэнк покосился на рисунки.

– Это должна быть особенная картина, – пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем к Лили. – Простая – но такая, что в нее вместились все чувства и суть человека.

– Икона, – откликнулась Лили, вспомнив слово из другой своей книги.

Фрэнк кивнул и вытащил из ящика одну краску – жженую умбру, темную и насыщенную.

– А потом? – спросила Лили. На ум ей снова пришли слова Яблоневого Человека. – Допустим, ты выберешь правильный рисунок, и он откроет дверь в другой мир. Что ты будешь делать тогда?

Мужчина взглянул на нее, озадаченный.

– Шагну внутрь, конечно. И окажусь по ту сторону.

– Но зачем? Чем тот мир настолько лучше нашего? Я хочу сказать… Когда ты войдешь в дверь, то перечеркнешь все, чем мог бы стать здесь.

– Каждый выбор в нашей жизни перечеркивает все прочие. Это все равно что переехать в другой город, но более радикально. – Фрэнк помедлил, подбирая слова. – Там не столько лучше, сколько иначе. Там я впервые почувствовал себя на своем месте. А здесь у меня ничего не осталось – кроме мучительного желания снова увидеть Госпожу и ее зачарованные леса.

– Мне знакомо это желание, – сказала Лили, вспомнив о своих бесконечных поисках фэйри в детстве.

– Ты даже не представляешь, – вдохновенно продолжал Фрэнк. – Там все излучает собственный свет…

На несколько долгих секунд в пещере воцарилась тишина. Мужчина молча смотрел на Лили.

– Ты можешь пойти со мной, – сказал он наконец. – И увидеть все своими глазами. Тогда ты поймешь.

Девушка покачала головой.

– Я не могу. Не могу бросить тетушку – вот так, ничего не сказав. Только не после всего, что она для меня сделала. Она мне ведь даже не родная – но теперь ближе, чем родная.

Лили выждала один удар сердца, вспоминая силу его рук, теплоту его поцелуя.

– Но ты мог бы остаться здесь.

Настала очередь Фрэнка качать головой.

– Я не могу.

Лили кивнула. Она понимала. Будь ее воля, она сама не раздумывала бы ни секунды.

Девушка наблюдала, как Фрэнк отвинчивает колпачок тюбика и выдавливает на ладонь длинную полосу темно-коричневого пигмента. Затем он отыскал на стене свободное местечко, обмакнул палец в краску, поднял руку – и неожиданно замер.

– У тебя получится, – подбодрила его Лили.

Да, она не могла с ним уйти. Да, она хотела, чтобы он остался. Но она знала достаточно, чтобы не пытаться его удерживать. Это было все равно что водить дружбу с диким зверем. Его можно поймать, привязать к себе, не пускать на волю – но его сердце никогда не будет тебе принадлежать. Дикое сердце, за которое ты его полюбил, зачахнет и перестанет биться. А разве с друзьями так поступают?

– Получится, – тихо повторил Фрэнк и улыбнулся ей. – Это часть волшебства, да? Нужно изо всех сил верить, что сработает.

Лили понятия не имела, по каким правилам действует магия, но все равно ответила утвердительным кивком.

Фрэнк снова поднял руку и принялся что-то напевать себе под нос. Лили узнала почти-музыку, которую слышала раньше, но теперь смогла разобрать и мелодию. Девушка не знала ее названия, но местная группа время от времени играла ее на танцах в амбаре. Кажется, там было слово «фея».

Палец Фрэнка так и летал над скалой, прокладывая красочные линии. Лили не сразу поняла, что он рисует стилизованный дубовый лист. Наконец он положил последний мазок и отступил на шаг.

Никто из них не знал, чего ожидать – и ожидать ли вообще. Через несколько секунд Фрэнк перестал напевать и вытер руку о штанину, не обращая внимания на размазавшуюся по ткани краску. Плечи мужчины поникли. Он обернулся к Лили, но прежде чем успел произнести хоть слово, девушка воскликнула:

– Смотри!

Она указала на стену. Сердцевина дубового листа налилась теплым зелено-золотым сиянием. Фрэнк и Лили вместе смотрели, как свет растекается по стене, идя легкой зыбью – будто поверхность пруда, в который бросили камушек. Постепенно в нем проступили и другие цвета: синий, красный, глубокий зеленый. Они чуть дрожали, словно рисунок был выполнен на ткани, которую теперь колыхал ветер. А затем стена исчезла, и на ее месте появился проход. Дверь в другой мир.

Там тоже был лес – очень похожий на тот, что шелестел у них за спинами, – но, как и говорил Фрэнк, каждое дерево в нем, каждая ветвь, каждый лист и тончайшая травинка лучились собственным светом. Мир-за-дверью был таким ярким, что почти ослепил их – и далеко не потому, что они все это время сидели в темной пещере.

Все в том мире сияло, пело и сверкало такой нестерпимой красотой, что от нее могло остановиться сердце. Лили почувствовала глухую тоску – будто ей в грудь всадили крюк и теперь тянули туда, в царство музыки и света. Это было не столько желание, сколько нужда.

– Пойдем со мной, – повторил Фрэнк.

Лили еще никогда ничего не желала так отчаянно. Там, за стеной, была не просто Страна фей. Там была Страна фей, в которой она сможет навечно остаться с этим удивительным, талантливым мужчиной. С мужчиной, который впервые в жизни поцеловал ее по-настоящему.

Но она медленно покачала головой.

– Ты когда-нибудь наблюдал с вершины горы, как солнце опускается в перистые облака? Видел бабочек, рассевшихся на поле молочая? Слышал первую птичью трель после долгой зимы?

Фрэнк кивнул.

– В этом мире тоже есть магия, – сказала Лили.

– Но не та, что мне нужна, – ответил Фрэнк. – Не теперь, когда я побывал в зачарованных лесах.

– Я знаю.

Лили сделала шаг вперед и поцеловала его. Он на секунду задержал ее в объятиях, возвращая поцелуй, и они снова отступили друг от друга.

– Иди, – сказала Лили, легко подталкивая его в грудь. – Иди, пока я не передумала.

Она видела, что Фрэнк понял: уйти с ним было бы для нее такой же ошибкой, как для него – остаться. Он кивнул и, повернувшись, шагнул прямо в стену.

Лили следила, как он уходит – и через несколько секунд уже вступает под сень неправдоподобно ярких деревьев. Слышала, как он окликает кого-то – и ему отвечает другой мужской голос. Смотрела, как проход в стене снова превращается в круговорот красок. Перед тем как свет окончательно погас, в граните проступили очертания женского лица – того же лица, что было высечено над входом. Затем все исчезло. Пещера погрузилась во мрак, и Лили осталась одна.

Девушка присела на колени возле этюдника Майло Джонсона, опустила крышку и защелкнула замок. Потом взяла ящик за ручку, выпрямилась и медленно вышла из пещеры.

* * *

– Ты там? – спросила Лили, вглядываясь в крону Яблоневого Человека. – Ты меня слышишь?

Она вытащила из кармана чуть раскрошившееся печенье. Утром девушка слишком злилась на друга, который вчера так запросто явился к ней в сон, а до этого пять лет делал вид, будто его вовсе не существует. Друга, который заставил ее думать, что единственная выпавшая на ее долю ночь волшебства была не более чем игрой воспаленного воображения.

Лили положила печенье между корней.

– Я хотела сказать, что, возможно, ты прав. Я имею в виду, про уход в Страну фей. А не про магию в этом мире.

Девушка уселась на траву, положила рядом ящик с красками и водрузила сверху сумку. Затем подобрала опавший яблоневый листок и принялась методично его ощипывать.

– Знаю-знаю, – сказала она. – В этом мире тоже много будничной магии. Просто я не понимаю, почему нельзя еще дружить с волшебным существом.

Ответа не было. Яблоневый Человек не вышел из ствола. У Лили над ухом не раздался голос из ночного видения. В общем-то, она ни на что особо и не рассчитывала.

– Я хочу попросить у тетушки акр земли под собственный сад, – продолжила она. – Попробую вырастить там тростник и продавать патоку на ярмарке. Или наберу ягод и сделаю пирогов и варенья. Мне ведь понадобятся деньги на краски.

Лили взглянула наверх, в переплетения узловатых ветвей.

– Видишь, я не совсем безнадежна. Может, все-таки дашь мне шанс?

Помедлив, девушка встала и начала отряхивать колени.

– Завтра принесу тебе еще печенья.

С этими словами она подхватила ящик и сумку и направилась к тетушкиному дому.

– Спасибо, – послышался за спиной тихий знакомый голос.

Лили обернулась. Под деревом никого не было, но печенье исчезло.

Девушка улыбнулась.

– Ну, начало положено, – сказала она и принялась спускаться по холму.

* * *

Чарльз де Линт – писатель, фольклорист и исполнитель кельтской музыки, который живет в Оттаве, Канада, вместе с женой Мэри Энн Харрис, тоже музыкантом и художницей.

Его перу принадлежат многочисленные романы в жанре магического реализма. Действие большинства из них происходит в вымышленном городе Ньюфорде. Рассказы из «Ньюфордского цикла» можно прочесть в антологиях «Городские легенды», «The Ivory and the Horn» и «Moonlight and Vines». Последний сборник в 2000 году получил Всемирную премию фэнтези. Среди других работ писателя выделяются «Волчья тень», «Зеленая мантия», «Лезвие сна», трилогия «Зверлинги», а также роман «Кошки Дремучего леса», проиллюстрированный Чарльзом Вессом.

Чтобы узнать больше, загляните на сайт писателя: www.charlesdelint.com.

От автора

Среди моих лучших друзей есть семейная пара – Карен Шаффер и Чарльз Весс. Я знаю Чарльза многие годы – и столько же лет мы пытаемся вместе сделать какой-нибудь большой проект, а не иллюстрированный сборник рассказов тут, книжку комиксов там.

Наконец нам предоставилось целых два таких шанса – спасибо Шерин Новембер из издательства «Viking» (за детскую книжку-картинку) и Биллу Шейферу из «Subterranean Press» (за графический роман). Оба проекта связаны образом Лили, а действие этого рассказа происходит между ними. Предположительно, домик тетушки Лили стоит в холмах за Ньюфордом, но на самом деле это лесистые холмы Вирджинии, где живут Карен и Чарльз. Там есть такой же домик – в часе пешком от дороги, – ручей, сосны и буки. Не сомневаюсь, что Яблоневый Человек там тоже есть.

Название этого рассказа вдохновлено строчкой из песни группы «The Incredible String Band», которую написал Майк Херон.

Танит Ли

Среди листвы такой зеленой

– Замуж я выйду за славного рыцаря,

Статного рыцаря, юного рыцаря,

– напевает Бергетт, распахивая деревянные ставни.

Золотой солнечный свет растекается по кровати и полу, будто пролитый мед. Но даже прекрасное утро не спасает от дурных предчувствий: Гилэйн слышит пение и понимает, что неприятности уже не за горами.

Бергетт – сестра Гилэйн. Сводная. В деревне у их матери дурная слава. Однажды она сошлась с дровосеком – и появилась Бергетт. Два года спустя в ее кровати оказался другой дровосек – и родилась Гилэйн.

Для деревенских они обе как бельмо на глазу. Плод греха. Впрочем, для Бергетт сестра – чудовище куда хуже. Она родилась первой, а потом Гилэйн заняла ее место. И Бергетт мстила, сколько себя помнила, десятками способов: отбирала еду, толкала, щипала и подставляла. С каждым годом издевательства становились все жестче, унизительнее и изощреннее.

– Вставай, – требует Бергетт, поворачиваясь, чтобы пнуть Гилэйн.

Но ее половина тюфяка уже пуста.

Им повезло ночевать тут, наверху. Из-за работы мать спит отдельно. (Вчера ночью у нее остался трактирщик. Около часа назад, на рассвете, было слышно, как он впопыхах собирается.) В отличие от прочих односельчан, сестрам лучше не вставать слишком рано – чтобы не смущать уходящих клиентов.

– И в платье шелковое он меня оденет, – продолжает Бергетт.

Ей шестнадцать. Черные волосы. Бледная кожа. А Гилэйн в свои четырнадцать – нескладное нечто со светло-русыми волосами и легким загаром. Когда только успела? И у той, и у другой зеленые глаза, только у Гилэйн – цвета молодого винограда, а оттенок Бергетт больше напоминает змеиный яд. Обе – девицы на выданье, но кто возьмет их замуж? С такой-то матерью.

Мать зовет их резко и требовательно.

Бергетт безумно смеется, внезапно пихает Гилэйн так, что та едва не падает, и спускается по лестнице на первый этаж.

Прежде чем последовать за ней, Гилэйн смотрит из окна на деревню – лабиринт неряшливых хижин и кривобоких домов с мрачной каменной церковью во главе. Ее взгляд следует вверх по склону, к кромке леса. Того самого леса, страшного и опасного, в честь которого назвали их деревню.

– Пусть она оставит меня в покое, – шепчет она лесу. – Пожалуйста.

– Сходите за яйцами к Вдове, – приказывает мать, как только они доедают комковатую кашу, которую сами же и приготовили.

– Нет, – отвечает Бергетт.

Мать тут же отвешивает ей увесистую оплеуху. Бергетт в истерике заливается слезами. Как и пение, слезы предвещают неприятности – что бы ни сделала мать, сестра отыграется за это на Гилэйн. Сегодня ей точно попадет.

Да и что толку упрямиться? Все равно придется идти. Им обеим.

У матери есть три причины послать их к Вдове.

Первая: тогда они не путаются под ногами, пока она принимает «гостей» или просто бездельничает.

Вторая: им придется идти через лес. Ни один деревенский в здравом уме старается туда не соваться. Кто знает, какие опасности могут подстерегать на глухих тропинках? Волки, дикие кабаны, змеи, болотные огни и духи. Тем более дом Вдовы стоит в самых дебрях, а по пути так легко потеряться… Ну, или их может разорвать какой-нибудь дикий зверь. Мать, впрочем, никогда не призналась бы в том, что хочет от них избавиться.

Третья, последняя по порядку и по значению: скорее всего, сегодня к матери заглянет пекарь, а он любит яйца.

Когда они идут по деревне, кто-то швыряет камень – и попадает в Бергетт. Она в гневе оборачивается, но обидчик уже скрылся. Им может оказаться кто угодно. Все ненавидят деревенскую шлюху и ее детей. Даже мужчины – пока не переступят порог ее дома.

Обе девочки знают, что однажды наступит момент, когда им больше не удастся откладывать Смену – как мать это называет. Иначе говоря, придет время заняться ее ремеслом. Но они предпочитают об этом не задумываться.

Пока они поднимаются по склону и легкая поросль сменяется настоящим лесом, Бергетт снова заводит песню о рыцаре и леди.

Гилэйн хочет побыть в тишине и послушать шепот ветра в листве, шелест травы и лесные шорохи. Но просьба замолчать наверняка обернется чем-нибудь ужасным.

Подлесок раскрашен в два цвета – багрянец цветов и зелень побегов. Сам лес, густой и хвойный, кажется черным. Тени сгущаются между деревьев – сосен, кедров и елей, кустарников болиголова и остролиста, еще с зимы пестрящего кроваво-красными ягодами.

Солнце скрывается за кронами деревьев.

Неба больше не видно.

Бергетт резко прекращает петь.

– Ну а теперь, малявка…

Гилэйн убегает раньше, чем в ее лицо впиваются ногти – Бергетт объяснила бы глубокие царапины встречей с остролистом.

Гилэйн бежит быстро, как лань, подныривает под ветвями и перепрыгивает через торчащие из земли корни. Под ногами тут и там мелькают грибы, вереск и колючая трава. Бергетт справляется с препятствиями куда хуже и быстро остается далеко позади.

Тени сгущаются все сильнее – и яркий день прямо на глазах оборачивается ночью.

Ох, просто замечательно.

Поблизости ни единой тропинки. Ни одной приметы. Совершенно непонятно, как теперь добираться до хижины Вдовы.

«Надо было остаться. Или хотя бы броситься в другую сторону, – судорожно размышляет Гилэйн, пока мчится по лесу. – Зачем я побежала именно сюда?»

Но куда еще было бежать? Ноги сами принесли ее. Множество раз ей доводилось видеть, как злится Бергетт, но в этот раз на лице сестры отражалась такая жажда убийства, такая ненависть плескалась в глазах цвета змеиного яда, что Гилэйн просто бросилась наутек. И теперь она, словно загнанный зверь, мечется в поисках безопасного укрытия…

Но его нет.

Да и откуда бы ему взяться?

Она останавливается, только когда видит Древо – хотя задыхается, а бок то и дело пронзает острая боль. Добравшись до него, Гилэйн падает на колени, вжимает голову и ждет, когда Бергетт наконец настигнет и изобьет ее.

Древо – наполовину дуб. Или, вернее, два дерева, дуб и граб, корни которых переплелись так тесно, что они выросли практически на одном месте – и стали единым Древом.

В дремучей чаще, наполненной тенями, только Древо облачилось в зелень раньше срока. Листья еще не распустились до конца, но уже стали роскошной кроной, ажурной и раскидистой. С ветвей граба, словно сережки, свисают желтые метелочки соцветий.

Древо устремляется ввысь сквозь застилающую небо листву соседей. Сверху, разлетаясь золотистыми брызгами, льется водопад солнечного света.

Гилэйн медленно поднимает голову и рассматривает Древо, как будто в первый раз. Сейчас она действительно замечает кое-что новое – витки кем-то закрепленной виноградной лозы, обещающей к осени дать горсть синих ягод, и подвешенный на шнурке деревянный амулет. Некоторые ветки обвязаны лентами и тесьмой, ничуть не похожими на те, что можно увидеть в деревне.

На выцветшем переднике, который скрыт в переплетении ветвей, лежат медовые соты, зимние яблоки и ломти свежего хлеба.

В лесу полно птиц, но подношения они не трогают. Стоит тишина. Такая же зловещая, как в то мгновение, когда Бергетт прекратила петь.

А потом сестра все-таки ее находит. Она хватает Гилэйн за волосы и оттягивает ее голову назад. Та крепко зажмуривается, чтобы уберечь глаза…

Но Бергетт ее отпускает.

– Что это за жуткое место? – спрашивает она.

– Не знаю, – лжет Гилэйн, мимолетно удивившись, что ее хотя бы на время оставили в покое. Конечно, она знает.

– Как-то тут скверно. Готова поспорить, ты специально меня сюда затащила, – Бергетт пихает сестру, но без особого усердия. Ее мысли заняты другим.

Мгновение спустя она натыкается взглядом на алтарь у Древа, берет пару яблок, предложенных лесному богу, и откусывает сначала от одного, а потом от другого.

– Нет! Не надо! – умоляет Гилэйн.

Бергетт ухмыляется и продолжает их грызть.

Яблоки, да и вообще вкусная еда, перепадают им редко. У их непутевой матери нет своего сада, а «гости» зачастую не удосуживаются принести угощения.

Гилэйн замирает и ждет гнева бога, живущего в Древе.

Почему он медлит?

Была бы она рада, если бы тот наказал Бергетт? О да! Но, несмотря на это, Гилэйн подходит к дереву, низко склоняется, как уже делала раньше, и шепчет:

– Не сердись. Она невежа, вот и все.

– Вообще-то, я все слышу!

Бергетт оттаскивает Гилэйн от Древа и дает ей под дых.

Пока Гилэйн лежит на земле, пытаясь восстановить дыхание, Бергетт швыряет недоеденные яблоки в ствол, так что они разлетаются на множество кусочков.

– Грязные язычники! – вопит Бергетт, хотя ее голос дрожит от страха. – Чего тут бояться? Что за бредни? Да нет здесь никого!

Едва договорив, она разворачивается и убегает в лес.

Гилэйн не пошла бы за ней, даже если бы могла. В конце концов, это Бергетт заблудилась, а не она. Она отлично знает, где находится.

Гилэйн с трудом поднимается и бредет к Древу.

Она стоит, глядя наверх, где сквозь изумрудную листву пробиваются золотые лучи. Затем осторожно касается коры.

– Прости, что так вышло. Не сердись, пожалуйста.

Гилэйн вытаскивает монету, на которую должна была купить яйца, и кладет ее на алтарь.

– Я знаю, что деньги для тебя не имеют значения, но больше у меня ничего нет.

Почему она так делает? Гилэйн и сама не понимает.

В голове сами собой возникают кошмарные образы: Бергетт бросают в темницу за ее проступок. Может, она и заслуживает такой участи, но Гилэйн – из сострадания или из впечатлительности – не в силах вынести эту картину.

Древо шумит и вздыхает, будто ему точно известно, что сделает с Гилэйн мать за «потерянную» монетку и невыполненное поручение. Ну конечно, ему известно.

Божество и его Древо знают все.

Христианский священник, каждый вечер пропускавший пару-тройку (десятков) кружек пива, наставлял деревенских на путь истинный: языческие верования – ложь и блажь, деревья – всего лишь деревья, волки – всего лишь волки, и не бывает ни демонов, ни духов. Зато есть дьявол, завлекающий души в ловушку с помощью суеверий и примет. Он обитает в лесу, заявлял в подпитии священник, в лесу и нечестивых сердцах язычников.

В отличие от него, Гилэйн не верит в дьявола, но ничто не заставит ее усомниться в существовании духов и демонов.

Гилэйн бредет по лесу к хижине Вдовы. У нее нет других идей. Может, Бергетт все-таки найдет дорогу. Или Вдова отдаст хотя бы одно яйцо бесплатно… Она уже делала так пару раз, когда жадная до денег сестра прикарманивала монетку.

Говорят, что Вдова была замужем за крестоносцем, который, вернувшись из похода, по каким-то таинственным причинам решил поселиться именно здесь. Звучит, конечно, неправдоподобно, но что-то в этом есть.

Вдову не перепутаешь ни с кем другим: это сгорбленная старуха с тонкой коричневой кожей, напоминающей пергамент, и длинными узловатыми пальцами. Она, будто женщина с языческого Востока, прячет лицо и волосы под слоями ткани. Иногда сквозь них блестят узкие глаза, однако их цвет рассмотреть не удается.

Лицо всегда надежно скрыто.

Ее ветхая хижина выглядит совсем неопрятно, а еще там живет, наверное, целый десяток кошек. И жаба, огромная и ярко-зеленая, как лист плюща. Как ни странно, они отлично друг с другом ладят. От посягательств кошек страдают только куры, а время от времени – птицы в лесу. Но когда дело касается жабы, они лишь лениво потягиваются, зевают и идут охотиться на кого-нибудь другого.

В этот час Вдова сражается с сорняками в саду, где растут дикая капуста, сельдерей и низкие ореховые деревья. Куры путаются у нее под ногами.

Ни следа Бергетт.

Вдова медленно выпрямляется, и Гилэйн чувствует ее взгляд.

– Доброго утра, – говорит Гилэйн. – У вас не найдется лишних яиц?

– Кто тебя поколотил? – вместо ответа осведомляется старуха.

Как она узнала? Может, птицы рассказали?

– Сестра.

– А что еще она натворила? – не успокаивается Вдова.

– Украла подношения Древу.

И почему она обо всем этом выспрашивает?..

К искреннему изумлению Гилэйн, Вдова хохочет в ответ. А потом объявляет:

– Яиц нет. Последние три дня куры не неслись.

Гилэйн разворачивается, чтобы уйти. У нее нет ни денег, ни яиц, и за это придется расплатиться с лихвой – теперь мать точно ее выпорет.

– Зайдешь? – неожиданно приглашает Вдова.

И так же неожиданно – для самой себя – Гилэйн соглашается. В хижине витает причудливая смесь запахов: лекарственных снадобий, лесных трав, а еще кур и кошек.

Они садятся на стулья под единственным узким окном.

– Значит, ты приносила подношения Древу? – спрашивает Вдова.

Гилэйн не пытается лгать. Отчего-то ей кажется, что от этого не будет никакого толку – Вдова спрашивает так, будто все уже знает и просто хочет удостовериться.

– Да.

– И что просила взамен?

– Ничего особенного. Например, чтобы меня не били.

– Не сработало, да?

– Нет.

– Но ты все равно думаешь, что это не просто дерево?

– Да… Просто, наверное, он слишком занят, чтобы выполнять мои желания. Я знаю… Я точно знаю, что он там.

– Значит, это мужчина? – лукавым голосом интересуется Вдова.

– Да, – отвечает Гилэйн. – И нет, – она заливается краской и отводит взгляд. – Однажды я его видела.

Ее слова только больше веселят Вдову.

– И что же ты видела?

Щеки девочки алеют еще сильнее. Из-за всех этих мыслей голова идет кругом, но она все же послушно припоминает:

– Было раннее утро. Бергетт вывернула на меня плошку горячего супа, и я сбежала к Древу. Едва я приблизилась, как заметила там дикого кабана. Он не подрывал корни, не топтал подношения, ничего такого. Просто стоял. Потом ушел. Тогда я подняла взгляд, а среди листьев, будто притаился за ними, стоял…

– Кто?

– Он.

– И как же он выглядел?

– Как…

Гилэйн запинается, не в силах признаться, что слова до сих пор разбегаются при каждой попытке его описать.

Она могла бы сказать, что он похож на прекрасного принца… Но нет.

Наконец она произносит:

– Он очень красивый. Его глаза меняют цвет от зеленого до черного, а в волосы вплетены листья и виноградные лозы. Ветер качнул ветвями – и он исчез.

– Я расскажу тебе, что ты делаешь неправильно, – говорит старуха. – Ты просишь слишком мало.

– Слишком мало? Но…

– Слушай внимательно. Я не стану повторять. Не проси его уберечь от лишнего синяка или унять боль. Это не сработает. Предположим, один раз он поможет. А на следующий день тебя поколотят снова. Ну куда это годится?

Гилэйн кивает, не отрывая взгляда от кур.

– Так чего ты хочешь от бога из Древа на самом деле? Подумай, девочка. Подумай хорошенько. А потом уж проси.

Гилэйн вскакивает так стремительно, что ее волосы взлетают, словно от порыва ветра.

– Вот бы все поменялось! Я хочу новую жизнь. Совсем другую, по-настоящему удивительную. Подальше от них всех!

– Если ты уверена… – начинает Вдова.

Но девочка абсолютно уверена. Она так и знала, что Вдова – ведьма.

В следующее мгновение луч солнца падает прямо на нее, и взгляд Гилэйн проникает сквозь покровы, будто их никогда и не было. Гилэйн хочет закричать, но из горла не вырывается ни звука. Ноги подкашиваются, она падает, и куры разбегаются, возмущенно кудахча. Им нет никакого дела до божества, которое, как оказалось, было с Гилэйн все это время.

С тех пор как Вдова отошла в мир иной.

Вчера.

На закате.

Бергетт плетется куда глаза глядят, пока не спотыкается о гигантский корень. Падение выбивает из нее весь дух.

С трудом поднявшись, она осознает, что не имеет ни малейшего понятия, где находится. И все из-за Гилэйн.

Слезы текут ручьем, но девушка даже не пытается их остановить. Да, это все Гилэйн подстроила. Они с матерью давно хотели избавиться от Бергетт. Мать всегда ее ненавидела, а вот сестру любила, та ведь куда симпатичнее: тонкая, как молодое деревце, с волосами и кожей, будто позолоченными солнцем. Бергетт и сама себя ненавидит. Ей до безумия хочется разорвать что-нибудь на части. Или кого-нибудь. Гилэйн, например.

Она поднимает взгляд и наконец замечает в прорехе листвы яркое полуденное солнце. Его лучи словно прорезают вечный лесной полумрак.

Бергетт сосредоточенно размышляет. Итак, солнце встает вон там, полчаса назад оно было вот тут, тогда восток находится здесь, а ей отлично известно, в какую сторону идти.

Спустя минуту она уже медленно ковыляет к хижине Вдовы – на ушибленную ногу больно наступать. Мерзко горланят птицы. Вот бы посворачивать им шеи, одну за другой! На ветке над ее головой извивается пятнистая змея. Бергетт шипит проклятья в адрес всего, что видит, и ее глаза приобретают все более ядовитый цвет, а зрение затуманивается. Внезапно она оказывается в самой чаще, которую двойным кольцом окружают мрачные ели.

Бергетт замирает. Стоит полдень, но ее колотит от холода. Дрожат и сами ели – будто нечто невидимое бродит по их вершинам.

Бергетт сбивчиво читает молитву, но, конечно, ничего не меняется. Чтобы молитвы подействовали, нужно искренне раскаяться в своих грехах, а если она сознается хотя бы в одном из них, то ни один бог не захочет ей помогать.

И все из-за Гилэйн. Все, все это! Пусть только попадется на глаза…

Храбрясь, Бергетт запевает песню, всего пару первых строф:

Замуж я выйду за рыцаря славного,

Рыцаря юного, рыцаря статного,

За мною приедет в серебряных латах,

На палец наденет колечко из злата.

Меня к алтарю поведет как невесту,

В любви проживем мы с ним до смерти вместе…

Она больше не хочет петь, но слова сами слетают с языка.

Среди листвы такой зеленой латы

Горят, как ярким пламенем объяты…

В реальности же лес черен, будто самой глухой ночью. Черен, как черные чернила. Небо заволокло тяжелыми тучами, пахнет грозой. Вот-вот должна сверкнуть молния и прогреметь первые раскаты грома. Этого не происходит, но Бергетт все равно в бессилии опускается на землю и начинает рыдать.

– Прошу тебя, я вовсе не хотела трогать твои яблоки, – скулит она.

Неужели слишком поздно?

Из узкого просвета между еловыми стенами появляется фигура. Такая же мрачная, как деревья. Такая же угрюмая, как предгрозовое небо. Бергетт различает темную одежду, темные волосы и, наконец, темные глаза…

И узнает.

– Так это вы, – хрипло произносит Бергетт, когда старая ведьма наклоняется к ней.

– Кто это я? – спрашивает Вдова.

Бергетт стрелой пронзает жуткое понимание.

Она ошиблась. Это не Вдова.

– Я не хотела… Правда не хотела!

– Но ты их взяла.

– Я была дурой.

– Да, была.

– Пожалуйста… Пожалуйста, скажи, как все исправить?

– И это все, что ты хочешь мне сказать? Подумай еще.

Бергетт срывается на отчаянный крик:

– Тогда помоги мне! Как я могу быть доброй с такой жизнью? Вот если бы все поменялось!.. Я хочу новую жизнь, совсем другую, по-настоящему удивительную! Подальше от них всех!

В испуге она едва понимает, что говорит, – а если бы понимала, то крепко задумалась бы над собственными словами.

– Где носит этих дурных девчонок? – возмущается в пустоту мать, расхаживая по грязной лачуге, которую и домом-то нельзя назвать. Даже мышам он не по нраву, а ведь у них просторное (и совершенно бесплатное!) жилье в стенах.

Стоит сказать, что далеко не каждая шлюха так отвратительна, как эта женщина. Она непрестанно совершенствовала врожденный талант вызывать неприязнь и достигла в этом необычайных высот.

Да и с чего бы ей прекращать злиться? Пекарь не объявился до сих пор, и мать лениво размышляет, не угоститься ли ей, раз так, самой яйцами. Когда их наконец-то принесут.

Вот неблагодарные паразитки! Пора их уже пристроить к делу. Сидят на дармовых харчах, да еще и с собственной постелью на чердаке, а толку никакого.

Она никогда не хотела детей.

Во всем виноват лес – любому известно, какое это ужасное место, где опасности и искушения подстерегают на каждом шагу. Лес и те два красавца-дровосека.

Само собой, оба они были обычными сельскими мужиками, путь даже и из другой деревни – она не интересовалась какой, а те не рассказывали. Но тогда они не казались обычными деревенскими увальнями – напротив, производили впечатление господ образованных и остроумных. Особенно первый, отец Бергетт. Что ж, с легким отвращением думает мать, она практически влюбилась. Дважды. И потому забыла обо всех предосторожностях.

Дважды.

За стенами протяжно воет ветер. В неравной борьбе с ним трещат деревья. Небо совсем черное… Вот-вот начнется дождь, и сквозь дырявую крышу снова начнет сочиться холодная вода.

Как только поганки вернутся домой, мать хорошенько пройдется по их спинам крепким кожаным ремнем.

Предвкушая расправу над Гилэйн и Бергетт за все те беды, что случились в ее жизни, она даже не думает о другом своем желании.

Желании избавиться от обеих дочерей.

Которое, кажется, наконец-то сбывается.

Когда Гилэйн приходит в себя, настоящая ночь уже ступает по лесу – мягко, будто большая кошка. От ужаса девочка вскакивает на ноги.

Как она вообще умудрилась заснуть? После всего, что случилось? Наверное, бог погрузил ее в сон. Убаюкал словом или песней, так, как умеют только существа из древних легенд. Или она просто потеряла сознание от изумления и страха. Воспоминания заканчиваются на том, как она стоит прямо здесь и рассказывает о своем самом сокровенном желании. Что именно она говорит, как назло, вылетело из головы. Зато ей едва ли удастся забыть, какой облик принял бог.

Впрочем, неважно, это ведь был сон. Должен им быть. Наверняка Гилэйн добралась до дома Вдовы и обнаружила, что бедная женщина отошла в мир иной… Правда, не выходит вспомнить ни самого мертвого тела, ни того, как и где оно нашлось.

А бог, должно быть, ей привиделся, когда Гилэйн от потрясения лишилась чувств.

Позор.

Что ж, по крайней мере, это был прекрасный сон – тревожный, но волшебный. Как и многие другие, когда в переплетениях ветвей Древа ей снова и снова чудился бог.

Гилэйн сидит и размышляет обо всем этом, пока не замечает, как к двери приближаются огни.

Тогда она поднимает голову и видит дюжину старух. Их лица скрыты под тканями, как и у погибшей Вдовы, а в руках мерцают чуть голубоватым колдовским светом высокие свечи.

Все это могло бы свести с ума, но почему-то даже не удивляет. Значит, Вдова и в самом деле была ведьмой. Сестры по ремеслу почувствовали ее смерть и пришли сюда, чтобы позаботиться о достойном погребении.

Что они и делают. А Гилэйн им помогает. Несмотря на заверения ведьм, что Вдова теперь снова молода и счастлива, девочка горюет по старухе. Она держит свечи, разыскивает в доме лопату и сгоняет кур на ночь в сарай.

– Теперь здесь буду жить я, – говорит одна из старух, точно такая же, как все остальные. Гилэйн, как ни старается, не может отличить одну от другой.

Трое из них приглашают Гилэйн прогуляться до их собственного дома. Он находится где-то за дальним краем леса, где ей еще ни разу не доводилось бывать.

Кажется, они думают, будто она и сама может оказаться ведьмой.

– Мы расскажем о тебе кое-что, – шепчут они, и их голоса сливаются. Глаз не видно из-под ткани, но Гилэйн чувствует их взгляды.

Она знает, что не сможет просто так вернуться к матери. Яиц она не купила, деньги оставила неведомо где, да еще и сестру потеряла в чаще.

К тому же ей ужасно интересно, о чем говорят эти трое.

Поэтому Гилэйн сдается.

Они идут по лесу всю ночь.

В темноте деревья напоминают ужасных исполинов, но ни одна из старух не кажется испуганной. Звезды озаряют шествие каждый раз, когда ветви деревьев расходятся и сквозь прорехи в листве показывается темное небо. С болот доносится кваканье лягушек. Внезапно тропу им перебегает волк. Старухи приветствуют его, тот будто кивает и мчится дальше.

Гилэйн хочет разгадать хотя бы этот секрет. Как и тот, благодаря которому старухи целый день шли до лачуги Вдовы, а потом просто повернулись и отправились назад, так ни разу и не присев.

На рассвете они добираются до края леса. За ним простирается широкая долина, которую пересекает быстрая река. На берегу стоит поместье с огромным домом и невероятным садом, раскинувшимся на многие мили вокруг.

Когда первые лучи зари окрашивают небо багряным и розовым, Ведьмы задувают свечи. Как ни странно, те не погасли за это время.

Затем они освобождают лица от тканей, снимают испачканные в земле перчатки и темные накидки. К изумлению Гилэйн, под ними скрываются великолепные наряды с искусной вышивкой и украшения из серебра и золота. Что до самих женщин, они поражают больше всего – только одна из них и в самом деле оказывается седой и старой. Вторая годится Гилэйн в матери, а третья всего на пару лет старше ее самой.

– Здесь мы живем, – говорит младшая. – Тебе же тут нравится? Правда? Вот и оставайся с нами.

Похоже, колдовским силам все равно, и они могут достаться любой – и благородной госпоже, и деревенской простушке. Волшебству нет дела до статусов и денег, так что в лесу ритуалы проводят и богатые дамы, и обыкновенные крестьянки из тех, что ради пропитания разводят кур и поросят.

Ведьмы ведут себя так, будто и вправду хотят, чтобы Гилэйн осталась с ними – как дочь, поясняют они, не как служанка или даже гостья.

Они не задают вопросов – кроме того единственного, согласна ли она.

Само собой, девочка колеблется: все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Может, она снова видит сон? Или они просто хотят над ней посмеяться?

Наконец долину заливает солнечный свет, и Гилэйн замечает, как к ним во весь опор скачет всадник. Он – лорд. Его манеры безупречны, а одежды богаты. Старшая из ведьм – его мать, средняя – жена, а младшая, разумеется, дочь. Как и Гилэйн.

Сейчас сходство с лордом очевидно: их волосы, глаза и кожа одного и того же цвета.

Но никого из ведьм это, кажется, ни капли не смущает.

А мужчина счастлив видеть девочку.

В обществе ведьм многое воспринимается иначе.

Так что Гилэйн понимает, что ее желание сбылось, и спускается по склону холма вместе с прекрасными дамами и благородным господином. Он не имеет ничего общего с дровосеком – только притворялся им однажды, когда еще не остепенился, а мать Гилэйн была не столь уродливой и грубой.

Да и что с Гилэйн здесь может случиться плохого? Неужели мачеха будет еще злее и завистливее, чем родная мать, а сводная сестра начнет изводить ее пуще Бергетт?

Да что там говорить! Сами посмотрите, что случилось дальше.

Проходит пять лет. Отец признает Гилэйн законной дочерью. Она становится одной из ведьм, носит великолепные платья и совершенно счастлива.

Однажды, когда девушка гуляет по лесу и вспоминает о божестве, ей встречается тот самый юноша, когда-то давно привидевшийся среди листвы. Судьба делает новый поворот: он человек и, более того, действительно принц. Поскольку и сама Гилэйн благородных кровей, ничто не мешает ей выйти за него замуж. Что она и делает. В конце концов, именно для этого юные леди вроде Гилэйн и предназначены.

Так вот, что касается Бергетт.

Ох уж эта Бергетт.

Бергетт, жестокая и злая. Бергетт с глазами цвета змеиного яда. Бергетт, чуть что пускающая в ход когти и кулаки, при каждом удобном случае принимающаяся за тычки и пинки. Та, что не гнушалась красть ни монеты у сестры, ни подношения с алтаря лесного бога – бога, который существует взаправду… Что в глубине души понимала и она сама. Как обычно бывает, глупость и дурной нрав ходят рука об руку.

Гадкая, испорченная, отвратительная Бергетт.

Теперь ее накажут за все грехи в лучших традициях жанра – в то время как Гилэйн вознаградят за доброту и ясность ума.

Ну хорошо. Мы так увлеклись, вы и я, что слишком быстро оставили Гилэйн с ее счастливой и спокойной жизнью. Полностью заслуженной, конечно же.

Прошу прощения. Видите ли, Бергетт – да-да, та самая ужасная Бергетт – особенная.

На первый взгляд и не скажешь, да? У нее, кажется, самое черствое и темное сердце на свете, и она не способна заметить присутствие лесного бога, даже шагай он за ней по пятам.

Однако…

Когда Бергетт признается в том, чего желает на самом деле – и чего, разумеется, хочет Гилэйн и еще сотни людей, – ее жизнь тут же превращается в кошмар.

С тихим шорохом начинают шевелиться корни деревьев и свисающие с ветвей лианы. Сначала одна, затем другая, они медленно оживают и тянутся к Бергетт, опутывая ее по рукам и ногам прочнее самой крепкой веревки. Сперва она кричит и отбивается, но все без толку. Вскоре она не может ни шелохнуться, ни даже позвать на помощь – рот забивают листья.

Бергетт надежно спеленута лесом, будто попавшаяся в паутину муха.

А бог стоит совсем рядом и наблюдает за ней, неописуемо прекрасный и могущественный. Он ничуть не напоминает ни Бога, о котором говорили в церкви, ни дьявола – никаких столпов сияющего света, непроглядного мрака и пылающих глаз. Их, впрочем, она и не видит.

Зато слышит голос.

– Я приму любого, – говорит он. – Пусть то, что лежит на моем алтаре, достанется тем, кто действительно в этом нуждается. Голодающему ли зверю, птице, мужчине или женщине. Я приму выбор любого, кто захочет оставить меня и обратиться к другому богу, если бог тот благ. Ибо он един, но люди смотрят лишь на профиль и думают, будто видят его целиком. Как, например, ты, Бергетт. Прежде. Теперь, когда ты принадлежишь мне, я научу тебя.

Вот что бог говорит Бергетт, и, в отличие от сестры, она никогда не забудет его слова. Последние слова, которые она слышит в этой жизни.

Потому что лианы и корни, напоминающие змей, приходят в движение и все сильнее оплетают ее ноги и руки, пока не погребают под собой целиком. Бергетт закрывает глаза и думает, что вот-вот умрет.

Поэтому она не видит, как вокруг нее вырастает огромное дерево, запечатывая девушку в себе, как в дорогом дубовом гробу.

Достаточно суровое наказание, не правда ли?

Пока Гилэйн занята превращением в дочь лорда, лето медленно переходит в осень. Среди елей и сосен, окаймленных еще свежей порослью, до сих пор алеют каштаны и зеленеют буки. Поют и снова затихают птицы. Трубит охотничий рог. Мимо проносится олень, стремительный и легконогий, будто лесной дух. С ветвей капает мед.

Бергетт, заключенная в дерево, не мертва.

Она видит сны.

Множество снов.

В них ее мать молода и красива и – вот неожиданность! – танцует вместе с ведьмами. Похоже, она одна из них. Бергетт наблюдает, как мать все сильнее влюбляется в юного лорда, который порой присоединяется к ним в ритуалах. Он изображает дровосека – и у нее не находится причин ему не верить.

Сон отправляет Бергетт все дальше в прошлое, еще на три года назад. Мать кажется совсем молоденькой, ненамного старше самой Бергетт. Тогда она влюбляется впервые – в того, кто превосходит властью даже лорда. В того, кто точно так же выдает себя за дровосека.

Стоит только Бергетт увидеть его – и она понимает, кто ее настоящий отец.

И то, что он рассказывает историю ее жизни с самого начала.

У отца длинные волосы, смоляными завитками ложащиеся на плечи, а глаза – цвета изумрудной лозы и черного винограда. Разумеется, он бог. Господин Древа. Хозяин Леса.

О, он на сотни лет старше, чем выглядит. Древнее самых древних лесов. И все так же немыслимо юн, хотя помнит рассвет человеческого мира.

Чем лучше Бергетт удается понять его, тем сильнее она начинает ему доверять.

А сны текут чередой чарующих историй.

Бергетт успела полюбить их. Ей нравится спать и видеть сны. Она счастлива – впервые за долгое, долгое время.

За пределами ее доспеха из коры листопад срывает с деревьев одеяния, а ветер несет их к зыбучей трясине. Болото с громким чавканьем пожирает эти дары. Наступает зима, и у природы заканчиваются все краски, кроме белой. И красной – совсем немного – для редких россыпей ягод.

Спящая Бергетт наблюдает за жизнью в разных ее проявлениях, в разные времена, в разных мирах и землях. Она многому учится – и красочные грезы заменяют ей воду и пищу.

Снаружи олени трутся рогами о ствол дерева, а у корней прорастают фиолетовые цветы и желтовато-коричневые грибы.

Затем лето возвращается – но не то, которого мы ожидаем, а лето много сезонов спустя. Лето, в которое просыпается Бергетт.

Она открывает глаза.

Ее мягко укутывает лесная ночь, напоенная ароматами сосновой смолы и диких роз.

Бергетт оглядывается и видит – кажется, она вышла прямиком из ствола дерева.

Внезапно ее переполняет ликующая радость, и она пускается в пляс с собственной тенью. На залитой лунным светом траве она по-прежнему одна – или только кажется, что одна.

Появляется лиса. Чуть позже приходит пара влюбленных волков. Сова садится на дерево.

Они не убегают от Бергетт, поэтому та поет им песню, которую слышала от матери в далеком детстве. Старую песню о рыцаре с востока, о даме, о сверкающем среди зеленой листвы доспехе. Наконец она узнала, кто же этот рыцарь. Ее отец, вот кто.

Лишь несколько часов спустя Бергетт понимает, что и сама стала кем-то другим. Теперь она может шагать сквозь деревья, заходить в холмы и возвращаться обратно – она уже попробовала пару раз. Девушка склоняется к неподвижной глади лесного озера: ее длинные волосы приобрели цвет темного винограда, а глаза больше не напоминают о змеином яде.

Она танцует вместе с лесной кошкой. Бежит до ели наперегонки с куницей и играет с ней на тонких ветвях, ничуть не боясь упасть. Лес больше не причинит ей боли.

Если так подумать, все правильно: в ее жизни произошли перемены, чудесные и по-настоящему удивительные, и она уж точно далеко от своей непутевой семейки.

Теперь, когда Бергетт гуляет по лесу, свободная и невидимая, она замечает людей. Кое-кто рубит деревья, но большинство деревенских предпочитают собирать хворост. Многие из них заглядывают в лес за целебными травами, фруктами и ягодами, грибами и даже камышами с болот. Иногда Бергетт устраивает им мелкие проказы. Ничего особенного. Например, привязывает край плаща к кусту, прячет упавшую вещь, а потом подкидывает куда-нибудь еще, сдвигает корзину в сторону и в том же духе. Люди не видят ее, но чувствуют – по крайней мере, некоторые.

Ходят слухи: мол, в лесу чудят бесы. Вот опять нож стащили – нашелся потом в зарослях фиалок.

Порой ее обвиняют в том, чего она не делала, но мог сделать кто-нибудь еще… Ну, кто-нибудь вроде нее.

Бергетт знает, что в лесу есть и другие – ее братья и сестры, сыновья и дочери великого отца. Пока, правда, она замечает их только краем глаза – мерцающие тени и прикосновения ветра. Наверное, они видят ее точно так же. Знакомство потребует времени, но уж времени-то у них в достатке.

Между тем Бергетт замечает, что, несмотря на все ее игры и жуткие истории, деревенские жители не слишком боятся леса. Ей любопытно. Однажды вечером, когда воздух дрожит от жары, она отправляется в родную деревню. Туда, где появилась на свет.

И замирает от изумления.

Все совершенно изменилось.

Начнем с того, что деревня выросла по меньшей мере в четыре раза. Дома стали куда просторнее и аккуратнее. Повсюду разбиты прекрасные сады. По улочкам, как и раньше, слоняются свиньи, но эти свиньи выглядят очень ухоженными.

В ее родном доме, который запомнился Бергетт грязным и неуютным, теперь живет ученый. На него работает экономка, поэтому все сверкает безукоризненной чистотой, за исключением разве что самого ученого. Он тот еще неряха.

Бергетт приближается к церкви – ее никто не видит и даже не ощущает, кроме пары человек в рыночной толчее, которые в недоумении оглядываются, почувствовав шлейф лесной прохлады, – и внезапно останавливается как вкопанная.

Потому что церковь словно и сама стала частью леса.

Старый камень покрылся мхом и приобрел нефритовый оттенок. Теперь из стен выступают искусно вытесанные каменные деревья – окружая церковь плотным кольцом снаружи и теснясь, будто в самой настоящей чаще, внутри. Среди каменной листвы можно заметить изваяния людей и лесных зверей.

Возле алтаря на месте, что всегда пустовало, стоит статуя Христа – он, светлый и прекрасный, встречает прихожан со спокойной улыбкой на устах.

Пьяницу, проповедовавшего между кружками пива, заменил другой священник, строгий и степенный, с кожей, золотистой от солнца.

Бергетт понимает, что и в этой религии есть нечто прекрасное и настоящее. Ее просто испортили дураки. Дураки все портят. Бог един, и находится он сразу всюду – в лесу и в камне, в деревьях, в изваяниях, в людях и зверях. В их сердцах и душах. В других богах. Даже в воздухе.

Взгляд Бергетт блуждает по залу и вдруг останавливается на молодом человеке с молотком и зубилом. Он усердно трудится, склонившись над камнем. Возможно, он один из тех ваятелей, кто превратил старую церковь в великолепный застывший лес, а у алтаря воздвиг изображение истинного бога.

Бергетт вспоминает слова отца.

Кажется, тогда он имел в виду несколько иное, но она считает, что здесь и его место тоже.

Она шепчет что-то на ухо каменотесу, и он ее слышит.

Под руками мастера стена начинает быстро меняться – с каждым ударом молотка, с каждым прикосновением зубила в листве все сильнее проступает лицо. Лицо хозяина леса. И с его губ слетают не звуки, а узорные листья.

Затем Бергетт возвращается в лес, чтобы вечно жить среди своих новых сестер и братьев.

Время перелистывает страницы.

Однажды во время конной прогулки принцесса въезжает в малахитовый лес. На языке аристократии это означает такое буйство цвета, что одним лишь словом «зеленый» уже не описать.

Принцесса и ее фрейлины оставляют лошадей на попечение конюхам и отправляются в глубь леса. Выбрав подходящее место, они начинают играть – перебрасывают друг другу расшитый золотыми нитями мяч.

Бергетт отдыхает в ветвях кедра по соседству, разглядывает округу и вдруг видит: ее сестра, Гилэйн, веселится на поляне в шелковом платье, сверкая золотыми украшениями. Принцесса! Как такое могло случиться?

Она не ощущает зависти. Бергетт уже перестала ненавидеть сестру. Да и с чего бы? Она так счастлива, что в ее душе нет места для обиды или злобы. К тому же девушка давно простила и себя, и всех остальных.

По правде говоря, все, что Бергетт чувствует, – это любопытство. Так что она мягко спрыгивает на землю и подхватывает брошенный принцессой мяч – в то самое мгновение, когда она его кидает.

– Исчез в воздухе! – вопят фрейлины. Им очень жутко – и жутко интересно, конечно же. Всем известно, что в этом лесу творятся странные вещи, потому они и отправились сюда праздновать наступление мая.

А принцесса смотрит прямо на Бергетт и, кажется, действительно ее видит.

– Доброго утра, – учтиво произносит она. – Должно быть, вы дух дерева, Зеленая леди.

Бергетт понимает ее слова. Теперь она понимает любой язык из существующих в этом мире, даже тот, на котором шепчутся листья. Бергетт улыбается, но принцесса продолжает, прежде чем ей удается ответить.

– Я – принцесса Гизелла, – говорит она.

Бергетт вспоминает – время остановилось только для нее.

– Не Гилэйн, – тихо вздыхает она.

– Гилэйн? Что-то знакомое… Точно! Так звали мою пра-пра-пра-прабабушку.

Тем временем фрейлины взволнованно перешептываются.

– С кем она говорит? Наверное, она сошла с ума.

Им прекрасно известно, что если с принцессой что-нибудь случилось, вся вина ляжет на их хрупкие плечи.

Принцесса же продолжает разглядывать Бергетт – вероятно, даже сквозь лета и поколения в ней сохранился дар Гилэйн. Или дело в далеком кровном родстве.

– Могу я загадать желание? – с жадностью спрашивает она.

«А я могу его исполнить?..»

Бергетт удивляется, что ее отца нет рядом. Иногда она ощущает, как тот блуждает по лесу, будто обычный человек, но он уже очень давно не попадался ей на глаза – целые века, на самом деле. Куда чаще Бергетт общается с такими же, как она. Их время бесконечно, и диалоги растягиваются на целые столетия. Ей хочется спросить совета, но лесную тишину нарушает лишь дыхание деревьев.

– И чего же ты хочешь? – неуверенно спрашивает Бергетт.

Гизелла хищно улыбается – так, как никогда не улыбалась Гилэйн.

– Стать царствующей королевой и матерью короля.

Бергетт думает – совсем как прежняя Бергетт: «Что за чушь».

И слышит сама себя, будто со стороны:

– Я не стану исполнять это желание. Почему бы тебе не попросить о чем-нибудь действительно важном?

Пра-пра-пра-правнучка Гилэйн смотрит сквозь нее хмуро и зло, а потом в ярости топает ногой.

– Где ты? А ну вернись сейчас же! Как ты посмела?! Ты что, не знаешь, кто я?

Мяч приземляется на траву.

Бергетт не обращает внимания на крики дурно воспитанной девчонки. Она, заливисто смеясь, мчится по верхушкам деревьев рука об руку с такими же лесными духами, как и она, в чьих волосах растут листья. Весь лес, кажется, хохочет. Да и сама Гилэйн посмеялась бы, если бы была здесь.

Много лет спустя, когда бедная глупая Гизелла все-таки становится королевой огромной страны, а ее сын – наследным принцем, она самодовольно хвастается, что потребовала все это в дар у лесного духа, которого очаровала любезностью и изящными манерами. И придворные, конечно, вежливо кивают, хотя к тому времени она превратилась в такую же неблагодарную и злобную женщину, какой была много веков назад матушка сестер.

* * *

Танит Ли родилась в 1947 году в Англии, в Лондоне. Писать она начала в девять лет.

После окончания школы она перепробовала множество разных профессий – помощница библиотекаря, консультант в магазине, делопроизводительница, даже официантка. В возрасте двадцати пяти Танит Ли год проучилась в художественном колледже.

Наконец, в 1970–1971 годах ей удалось издать три книги для детей. В 1975 году издательство «DAW Books» опубликовало роман «The Birthgrave» («Восставшая из пепла»), а затем двадцать шесть других ее книг. С тех пор Танит Ли официально зарабатывает на жизнь писательством.

На сегодняшний день Танит Ли – автор более шестидесяти книг и девяти сборников короткой прозы. Она написала более двухсот рассказов. BBC запустили в эфир четыре ее радиодрамы, а также приглашали в качестве сценариста для двух эпизодов культового сериала «Семерка Блейка».

Танит Ли дважды получала Всемирную премию фентези за рассказы, а ее роман «Death’s Master» («Владыка смерти») в 1980 году был награжден Премией имени Августа Дерлета.

В 1992 году писательница вышла замуж за Джона Кэина. Сейчас они живут на юге Англии с двумя котами. Адрес ее сайта: www.tanith-lee.com.

От автора

Вдохновение пришло ко мне благодаря древнегреческим мифам о Дионисе. Он был одним из тех богов, кто покровительствовал лесу в его дикой и первозданной красоте. Часто считают, что он всего лишь бог вина и ничего более, но его функции куда шире. Дионис разрывает цепи и разрушает границы – все то, что сковывает человека. Он спасает не только тело, но и дух, погребенный под тяжестью мирских обязанностей и правил. И леса, свободные от всего человеческого, необузданная, неупорядоченная природа, также находятся под его защитой и властью.

Следом за этой идеей появились сестры и все остальное.

Это одна из причин, почему я так люблю писать: творчество – прекрасная возможность попутешествовать по новым местам и встречать новых людей.

Джейн Йолен

Песня Кайлех Бэр

Ты видел, как Кайлех по миру идет

И кличем сзывает оленей?

И реки под ней обращаются в лед,

И ветры скулят у коленей.

О волки и вепри, бегите с холмов,

Бегите с низин и нагорий!

Вас Кайлех сзывает, и песня без слов

Несется гагарой над морем.

Подальше держись от нее, человек —

Дыханье ее обжигает.

Единое слово губ белых, как снег,

Один поцелуй – убивает.

Я видел ее на пороге зимы —

И снова увижу едва ли.

Она танцевала, и стыли холмы,

И дикие козы кричали.

Я видел ее – да простит меня бог! —

Закутанной в снежную тучу.

Сосульки служили ей вместо серег,

И косы змеились над кручей.

Подальше держись от нее, человек —

Дыханье ее обжигает.

Единое слово губ белых, как снег,

Один поцелуй – убивает.

Но Кайлех в преддверии Майского дня

Под падубом посох оставит

И камнем застынет, свой холод храня,

Покуда Бригантия правит.

Найдется ли в пустошах юный смельчак,

Кто серый валун перескочит?

В ветвях остролиста сгущается мрак,

И иней морозы пророчит.

Подальше держись от нее, человек —

Дыханье ее обжигает.

Единое слово губ белых, как снег,

Один поцелуй – убивает.

* * *

Время от времени Джейн Йолен живет в Шотландии – однако это лишь отчасти объясняет прочитанное вами стихотворение. Она является автором более трехсот книг для юных (и не очень юных) читателей и обладателем целой россыпи литературных наград, среди которых выделяются медаль Калдекотта, медаль Святого Христофора, две премии «Небьюла», три Мифопоэтические премии, Всемирная премия фэнтези, премия «Золотой воздушный змей» и награда Американской библиотечной ассоциации. Журнал «Newsweek» назвал Джейн Йолен «американским Гансом Христианом Андерсеном», а газета «New York Times» – «Эзопом двадцатого века». Помимо того, что миссис Йолен – писатель и мастер устного сказительства, она еще мать троих детей и бабушка троих внуков.

Ее сайт располагается по адресу: www.janeyolen.com.

От автора

На самом деле, я написала для этого сборника рассказ, который составители почему-то отклонили (или, по крайней мере, отложили для другой антологии). Когда я сказала Терри Виндлинг, что у меня больше нет рассказов на такую тему, она прислала мне легенду о Кайлех Бэр – богине зимы с шотландских высокогорий, о которой прочла в «Энциклопедии фей» Кэтрин Бриггс. «Возможно, это наведет тебя на какие-нибудь мысли…» – написала она в постскриптуме.

P.S. Как видите, навело.

Патриция Маккиллип

Луна охотника

Они заблудились: по-другому это было не назвать.

Дон с трудом пробиралась между нескончаемыми деревьями, изо всех сил стараясь подобрать слово, которое звучало бы чуть менее безнадежно.

Эван тоже притих. Он больше не пинал придорожные камни, надеясь найти под ними каких-нибудь интересных ползучих тварей, перестал трясти корявые яблоньки, склонившие шишковатые ветви к тропинке, и даже больше не вопил чуть что: «Смотри, что я нашел!» Теперь он молча шел вперед, втянув голову в плечи и засунув руки глубоко в карманы. Дон знала: Эван пытается не подавать виду, что ему хочется взять ее за руку, пытается притвориться, что ему совсем не страшно.

Сбились с дороги. Заблудились. Потерялись. Они оказались в том месте, куда деваются все пропавшие вещи. Знаете, про которые люди говорят: «И куда же, во имя всего святого, я положил эту штуку?» И вот в таком месте она и застряла со своим маленьким братом. Сумеречный свет заливал безлюдный холмистый лес. Уже начался листопад, и сперва Эван то и дело останавливался, чтобы с размаху броситься в кучи опавшей листвы – красные, желтые и рыжие листья с шуршанием разлетались в стороны.

Дон тяжело вздохнула. Конечно, Эван считает, будто сейчас она с легкостью их спасет. А она вообще не хотела брать его с собой! Но ей пришлось тащиться следом, пока он радостно носился вокруг, с плеском прыгал в ручейки и гонялся за белками. Теперь Эван устал, вымазался в грязи и проголодался, а найти дорогу домой должна именно она.

Проблема заключалась еще и в том, что дом, в общем-то, домом не был. Дядюшка Ридли жил в хижине на склоне скалистой горы. Ее окружали известняковые насыпи – желтые, оранжевые, серебристо-серые. Изъеденные колеями дороги здесь начинались ниоткуда и вели в никуда – впрочем, по ним все равно, кажется, никто не ездил. Дон понятия не имела, как узнать дорогу, даже если они и встретят кого-нибудь, у кого можно это спросить. Все тут было совсем не как в городе, где везде развешаны таблички с названиями улиц, стоят телефонные будки и ходят люди, к которым можно обратиться за помощью. Еще там всегда горят огни и даже ночью никогда не бывает по-настоящему темно.

Возникший из ниоткуда куст ежевики вцепился Дон в джинсы, и она раздраженно выпуталась из колючих ветвей. Вдруг сверху что-то упало, легонько стукнув ее по голове – как будто в довершение ко всему дерево решило броситься в Дон камешком.

– Ай! – воскликнула она и яростно потерла ушибленную макушку. Эван посмотрел на землю, затем присел на корточки и поднял что-то круглое.

– Смотри, орех, – Эван бросил на сестру взгляд, полный надежды. – Я ужасно хочу есть!

– И не думай, – велела Дон, мигом отбирая у него находку.

– Почему? Мне никогда не было плохо от орехов.

– Это потому, что тебе никогда не попадались ядовитые.

И Дон забросила орех так далеко в кусты, как только смогла. Неожиданно кусты ожили, зашевелились и зашуршали, по листьям пробежала дрожь. Дон в страхе замерла на месте.

Из густой листвы, громко хлопая в воздухе короткими крылышками, выпорхнула птица – большая, серая, с длинными нескладными ногами. Она неловко опустилась на землю и испуганно засеменила прочь. Это была самая странная птица, которую Дон видела в своей жизни.

– Кто это? – прошептал Эван и потянул сестру за край свитера, пытаясь спрятаться.

– Не знаю, – ответила Дон, но тут вспомнила: точно такую она видела на одной из бутылок в доме дядюшки Ридли. – Это индейка, – с удивлением произнесла она. – Дикая индейка.

– А где ее хвост? – подозрительно спросил Эван. В школе он раскрашивал бумажных индеек, чтобы украсить ими окна на День благодарения.

– Наверное, первые колонисты слопали всех индеек с хвостами, – предположила Дон, вырываясь из его хватки. – Перестань за меня цепляться. Ведешь себя как маленький.

Эван отпустил ее, сунул руки глубоко в карманы и в гордом молчании последовал за сестрой. Дон снова вздохнула – на этот раз беззвучно. Она была старше брата на шесть лет. Дон качала его на коленях и кормила завтраком с ложечки, она учила его читать, а как-то раз даже побила рюкзаком мальчишек, задиравших его возле школы. Но теперь-то она выросла, а он по-прежнему ходил за ней хвостиком, словно не видел, что она для этого уже слишком взрослая. Дон совершенно не нравилось, когда ее братец крутился вокруг, напоминая о том, что когда-то и она была такой же маленькой, шумной, беспомощной и совершенно неинтересной.

Дон рассеянно пнула ствол поваленного дерева – сухая кора с треском отлетела на жухлую листву.

Она просто хотела прогуляться по лесу, чтобы избавиться от дядюшки Ридли и его бесконечных историй. У нее уже сил не было слушать про рыбалку и про то, как ее отец пытался приладить на крючок эти маленькие штучки из перьев, которые похожи на что угодно, только не на мух. Но она же не могла просто сходить и посмотреть, куда ведет старая проселочная дорога, правда? Эвану обязательно нужно было увязаться за ней, весь день без умолку трещать у нее над ухом и в итоге завести их не пойми куда.

– Умираю с голоду, – пробурчал Эван. Он заговорил впервые с тех пор, как они встретили индейку. – Мог бы съесть целого Бэмби.

Эван вспомнил про Бэмби неслучайно. Именно это слово произнесла их мать, узнав, что папа снова собирается на охоту со своим братом – с тем самым, который решил сбежать от цивилизации, отрастить кустистую бороду и жить как настоящий дикий человек. На стенах дома дядюшки Ридли висело оружие, а еще у него была трофейная голова лося, которого он подстрелил «где-то на Севере». Каминную полку украшали разноцветные деревянные утки.

Эвану приходилось делить комнату не только с папой, но еще и с невообразимым количеством багров, наживок для рыбы, катушек, ножей, самодельных луков со стрелами и ящиков с инструментами. Дон же спала на кушетке в гостиной, и голова лося всю ночь следила за ней утомленным взглядом. Как-то раз угли в камине вспыхнули особенно ярко, и глаза чучела озарились глубоким внутренним светом: казалось, зверь вдруг припомнил свою прошлую жизнь, которая у него была, пока ему не посчастливилось столкнуться с дядюшкой Ридли и его ружьем.

Внезапно Дон зацепилась ногой за корень, взмахнула руками и с трудом удержала равновесие. Она остановилась, в отчаянии пытаясь отыскать хоть что-нибудь знакомое. На склоне соседнего холма показался дом: крошечный белый кубик, пристроившийся у самого края поля размером с почтовую марку. Росшие рядом деревья расплывались в туманной дымке, и в густых сумерках Дон не могла даже сказать, какого они цвета. Мир вокруг постепенно серел и исчезал. Нос у Дон замерз, и пальцы тоже озябли: она была одета только в джинсы, слишком узкие, чтобы спрятать руки в карманы, и светло-голубой свитер, расшитый бисером. Мама, конечно, была права насчет этого свитера. «Очень глупо, – твердила она Дон, – носить его в деревне, где тебя и не увидит никто. К тому же осенью в нем прохладно».

– Думаю, мы уже рядом, – заверила Дон брата. Он был достаточно взрослым, чтобы понимать, когда она лжет, но иногда все равно ей верил.

– Темнеет.

– И что с того?

– Когда темнеет, появляются всякие… штуки, правда? В смысле, в лесах. Такие, с зубами, знаешь? И очень голодные.

– Такое только в фильмах случается, – отрезала Дон. – Если ты видел что-то в фильме, значит, оно ненастоящее.

Но Эвану было не пять лет, чтобы на такое купиться.

– А как же слоны? – поинтересовался он. – Слоны-то настоящие.

– А тебе откуда об этом знать?

– И косатки тоже – я в океанариуме видел. И летучие мыши – я…

– Хватит спорить, – сердито оборвала его Дон. – В этом лесу тебя никто не съест, так что…

Ее прервал пронзительный, полный ужаса вопль, донесшийся откуда-то из-за деревьев. Брат с сестрой вцепились друг в друга, дрожа от страха.

– Что это было? – хором спросили они срывающимися голосами.

– Кого-то сожрали! Я говорил, что они появляются с темнотой! Говорил, что…

– Кто появляется?

– Оборотни, вампиры, ведьмы и…

Что-то хрустело опавшей листвой, постепенно приближаясь к ним. Эван осекся и прижался к сестре. Дон обняла его и яростно принялась крутить головой в поисках каких-нибудь ведьм.

– Сова, – произнес кто-то.

Дон ровным счетом никого не видела, поэтому просто развернулась и потащила Эвана за собой. Может, это с ней деревья разговаривают. Или вон тут куст, усыпанный маленькими ягодками.

Дон резко обернулась. Или голос доносится с дерева?..

Но нет. Незнакомец стоял прямо перед ней, скрываясь в тени огромного дуба, на чьих корявых ветках остался единственный дрожащий на ветру листок. Похоже, он использовал густую тень в качестве укрытия. Чуть раньше Дон и Эван столкнулись с оленем, и тот смотрел на них точно так же: с любопытством, но настороженно. И замер он тогда так же неподвижно, готовый удрать в любой момент.

Из-под жидкой челки на Дон смотрели диковатые глаза, мерцающие в темноте, словно огонек свечи. Незнакомец ничего больше не говорил и только молча разглядывал Дон. Та растерянно рассматривала его в ответ, пока не осознала, что он – первый человек, которого они встретили в лесу с самого полудня. Девушка подумала, что если спугнет его, он исчезнет в чаще, прямо как тот олень, а ей этого совсем не хотелось.

– Я считала, – с трудом переводя дыхание, сказала Дон, – что совы ухают.

– Сипуха, – кратко ответил он, словно это все объясняло. У него оказался мягкий, неожиданно глубокий голос, хотя выглядел он немногим старше Дон.

Эван высунулся у нее из-под локтя и окинул незнакомца взглядом. Придя к какому-то решению, мальчик с достоинством выбрался из объятий сестры.

– Мы потерялись, – признался он. – После завтрака решили сходить посмотреть на дорогу, а потом увидели в лесу оленей и хотели подойти поближе, но они убежали, и мы побежали за ними, а потом увидели ручей с такими камешками, чтобы перебраться на другую сторону. Мы перебрались, а там повсюду были такие здоровенные грибы, розовые, серые и желтые, а потом мы увидели черно-белую белку.

Лицо незнакомца как-то странно изменилось. Оно все еще оставалось спокойным, но Дон показалось, что она видит едва заметную тень улыбки. Может, он подумал о чем-то забавном.

– Скунс, – уронил он еще одно скупое слово.

– Я ему так и сказала, – пробормотала Дон.

– А потом мы пошли…

– Меня зовут Дон Чейз, – вмешалась она. Похоже, Эван собирался перечислить все, чем они занимались с полудня. – Это мой брат Эван. Мы приехали в гости к нашему дядюшке Ридли.

Лицо юноши внезапно окаменело, превратившись в неподвижную маску.

– Ридли Чейз.

– Ты его знаешь?

Он кивнул, вышел из-за деревьев и указал куда-то рукой. Если честно, Дон не увидела ничего, кроме бесконечных деревьев и черных теней, затянувших небо. Она крепко стиснула кулаки.

– Пожалуйста. Я не понимаю, где мы и куда идем. Я даже не думала, что бывает так темно, пока не оказалась в этом лесу. Ты можешь отвести нас домой?

Юноша не ответил – только кивнул и направился в ему одному известную сторону. Дон озадаченно смотрела вслед, пока Эван не схватил ее руку своей влажной грязной ладошкой и не потащил вперед.

Когда стало так темно, что даже ярко-рыжие волосы незнакомца затерялись в ночи, наконец-то взошла луна.

Дон в восхищении остановилась. Луна была словно из книжки сказок – огромная, яркая, оранжевая, как тыква, и абсолютно не похожая на ту маленькую белесую луну, что висит над городом в окружении парочки звезд и мигающих огоньков ночных самолетов. Эта луна выглядела так, будто впервые взошла над новым, только что родившимся миром, и Дон чувствовала себя первым человеком на земле, поднявшимся на ноги, чтобы полюбоваться этим чудом.

– Смотри, – ткнул ее в бок Эван, – мы дома.

«В смысле дома? – озадаченно подумала Дон. – Мы вообще в той вселенной?»

Но брат потянул ее вперед, и вскоре Дон действительно увидела светящееся окошко дома. Теперь она даже могла различить знакомые оленьи рога, украшающие вход в хижину дядюшки Ридли.

Дон ошарашенно огляделась по сторонам, но проводника и след простыл.

– Куда… Куда он делся?

Эван уже бежал по дорожке, ведущей к хижине.

– Мы тут! – закричал он.

Дверь тут же распахнулась, и из-за нее показалось ухмыляющееся лицо дядюшки Ридли. В ногах у него путался старенький лабрадор, оглашающий всю округу радостным лаем.

– Вот вы и объявились! – прокричал дядя в ответ. – Я знал, что вы найдете дорогу домой!

– Вообще-то, это не мы ее нашли, – возразила Дон. Луна бросала на землю густые тени, воздух уже подернулся дымкой тумана. – Мы встретили…

– Я умираю с голоду! – воскликнул Эван. Он пытался проскочить мимо лабрадора, а лабрадор, в свою очередь, пытался зализать его до смерти. – Что у нас на ужин?

– Бэмби, – гордо ответил дядюшка Ридли.

Дон тут же вспомнила лесную поляну и белое пятно оленьего хвоста, мелькающее среди деревьев. Она медленно поднялась по ступенькам, все еще оглядываясь по сторонам.

– Нас довели до дома.

– Кто? – спросил дядюшка Ридли, пропуская племянницу вперед.

– Не знаю. Он так и не сказал. Он вообще не очень много говорил. Выглядел, наверное, на пару лет постарше меня. У него еще были ярко-рыжие волосы.

– Похоже на Охотника, – ответил дядюшка Ридли. – Там, в горах, живут Охотники. Большинство из них рыжие. Наверное, это был Райан. Или скорее Оукли – из него слова клещами не вытянешь.

– Я его даже поблагодарить не успела, – Дон замерла на пороге. От восхитительного запаха еды в желудке у нее громко заурчало. – А папа где?

– Поехал на грузовике вас искать. Перепугался страшно. В горах всегда найдется какой-нибудь идиот, который палит по всему, что шевелится. Наверное, твой папа сам уже где-то потерялся. А я говорил ему, что в этом лесу вам нечего бояться! Тут даже медведи пугливые.

– Медведи?

– Но все равно вам не стоит уходить далеко от хижины, пока не кончится охотничий сезон. Давай, заходи, пока летучие мыши не налетели, поешь.

– Пахнет замечательно.

– Что может быть лучше свежей дичины? Подстрелил этого рогача на прошлой неделе у самой Скудной Лощины.

– Рогача?

– Оленя, – объяснил дядюшка Ридли.

Когда Дон проснулась следующим утром, дома никого не было. Она смутно припоминала, что все ушли на охоту – даже собаку с собой взяли. На рассвете Дон то и дело будил громкий шепот, бурление кофе в турке, хлопанье дверей и скворчание бекона на сковородке.

– Тихо, – шикал на Эвана отец, когда тот в очередной раз повышал голос от возбуждения и становился похож на взбесившуюся дрель.

– Мне правда дадут пострелять?

– Тихо!

Потом они наконец убрались, и Дон снова смогла уснуть. В хижину проникал рассеянный свет. За окном осыпались листья – словно шел бесконечный разноцветный дождь. Дон наблюдала за ним лежа на диване, пока в голове у нее проносились разрозненные обрывки мыслей.

Вчера выяснилось, что она вполне способна съесть оленя – особенно если называть его дичиной. Еще она надеялась, что Эван никого не убьет. Ее брат в жизни не держал ружья. Дядюшка Ридли приглашал и Дон поехать с ними, но она отказалась. Ей не очень хотелось убедиться в том, что прекрасное животное с влажными глазами, тревожно глядящее ей вслед, и дымящееся жаркое в тарелке – по сути, одно и то же.

Глаза из ее воспоминания вдруг превратились в почти человеческие.

Дон потянулась, размышляя, чем бы сегодня заняться. Она совсем не разглядела незнакомца в темноте, но увидела достаточно, чтобы в ней проснулось любопытство. Это спокойное, неподвижное лицо…

Дон резко села и принялась приводить в порядок растрепанные волосы. Если она не уйдет далеко от хижины, никто не примет ее за оленя, но может быть, ей удастся увидеть того парня еще раз.

Поначалу Дон устроилась на бугристой лужайке и честно пыталась читать. Затем ей это надоело, и она переместилась к ручью около дома. Остаток дня Дон провела, отмахиваясь от мошек и наблюдая, как водный поток уносит прочь сухие листья.

Теплые солнечные лучи постепенно заставили ее веки отяжелеть, и она почти уснула в продавленном ивовом кресле, как вдруг услышала позади скрип досок. Дон открыла глаза.

Незнакомец не сказал ни слова – только отрывисто кивнул. Радужка у него была такой темной, что даже на свету сливалась со зрачками.

Его черты снова неуловимо изменились – знаете, какое бывает выражение лица у людей за секунду до того, как они улыбнутся? Но он не улыбнулся.

Дон выпрямилась на стуле, часто моргая. Затем поправила волосы и улыбнулась первой.

Под кожей цвета сухой осенней листвы перекатывались мускулы, а солнце окрашивало огненные волосы золотом.

– Райан? – предположила Дон, вспомнив слова дяди. – Или ты Оукли?

– Оукли, – подтвердил он глубоким хрипловатым голосом. – Оукли из рода Охотников.

– Все ушли, – начала объяснять Дон на случай, если гостю станет интересно. Но, похоже, он и так об этом знал – во всяком случае, он даже не взглянул на дверь, когда присаживался на край крыльца. Двигался он тихо и осторожно, как дикий зверь.

– Дон, – мягко начал Оукли. Она снова растерянно моргнула. Никто раньше не произносил ее имя… так. Она словно бы услышала его впервые. – Я пришел спросить…

С каждым произнесенным словом изумление Дон все росло.

– Не хочешь ли ты со мной погулять.

Ноги девушки все еще ныли от вчерашней бесконечной ходьбы, но она ответила, не задумываясь:

– Конечно.

Хотя Оукли завел Дон не так далеко в лес, она уже через пять минут перестала понимать, где находится. Но в этот раз ей было все равно: она с замирающим сердцем шагала за Оукли, который показывал ей скворцов и поползней, бузину, тысячелистник, чабрец и руту. Оукли объяснил, как называется напавший на нее орешник, а Дон рассказала ему о неуклюжей индейке, которую они с Эваном встретили в лесу.

– Хвосты у них только для брачных ухаживаний, – пояснил он. – Как у павлинов.

– Вы давно тут живете? – спросила Дон. – В смысле, твоя семья. Ты здесь родился?

– Охотники жили в этих горах всегда, – кивнул Оукли.

– А они когда-нибудь отсюда уезжали? Или все… как ты? – Дон бросило в жар, когда он окинул ее непонимающим взглядом. – Понимаешь, я не могу представить, как бы ты жил в городе, – она коротко рассмеялась. – Покупал пиццу в «Гримальди» и все такое.

– Я ел пиццу, – снисходительно отозвался Оукли. – Охотники живут по всему миру, – он отвернулся от Дон, но она по-прежнему не могла думать ни о чем, кроме его темных глаз. Оукли сделал несколько бесшумных шагов, прежде чем продолжить: – Каждый год, осенью, мы проводим большое собрание. Воссоединение семьи. Все уже на месте. Собрание нынешнего года случится сегодня ночью, когда взойдет полная луна.

– Я думала, полнолуние было вчера.

– Похоже на то, да? Но с одной стороны немного не хватало до полного круга. Тебе стоит смотреть внимательнее.

– Луна была прекрасная, – выдохнула Дон. – Это все, что я видела.

Она снова почувствовала на себе его взгляд.

– Да.

– Кажется, в этих холмах ни души. Вчера мы много часов подряд не видели ни человека, ни машины, пока не натолкнулись на тебя.

– Нет, они здесь, – повторил Оукли. – Большинство из нас живут в лесах. Это приучает быть тихим. Шум пугает животных и деревья, а мы не выносим их страданий.

– Шум пугает деревья?

– Именно.

Дон вгляделась в его лицо, но если он и улыбнулся, она это упустила.

– Можно услышать, как они перешептываются, когда пугаются. В охотничий сезон в них тоже иногда стреляют, как в птиц или животных.

– Палят по всему, что шевелится, – вспомнила Дон слова дяди.

Все это звучало как сказка: древние деревья, боящиеся ружей, неспособные двинуться с места, чтобы убежать, в испуге трепещущие листьями и тревожно перешептывающиеся. Оукли вел ее по какому-то другому лесу, не тому, где она гуляла вчера, – это она поняла быстро. Сейчас она видела лес его глазами – таинственное, непредсказуемое место, где деревья могут разговаривать, а олени живут в мире с Охотниками. Дон улыбнулась: она в это не верила, но отчаянно хотела бы верить, как в детстве. Оукли смерил ее пристальным взглядом.

– Что смешного?

– Ничего, – счастливо ответила Дон. – Мне нравится твой лес. А что вы, Охотники, делаете на этом вашем семейном сборище? Жарите барбекю?

Она пожалела о своих словах сразу же, как только их произнесла: учитывая любовь Оукли к животным, это предположение было крайне неуместным.

– Что-то вроде того, – спокойно ответил он. – После охоты.

Дон скептически на него посмотрела, и он пожал плечами.

– Мы Охотники, мы охотимся.

– Ночью?

– Под полной луной. Это семейная традиция.

– Я думала, вы не выносите, когда животные страдают.

– На самом деле, мы не охотимся на животных. Охота – это просто символ.

– О-о.

– Потом мы устраиваем пир. Большую вечеринку. Разводим костер, едим, пьем и танцуем, пока луна не зайдет.

Дон попыталась вообразить символическую охоту.

– То есть это что-то вроде игры, – предположила она. – Вы играете в охоту.

– Да, – ответил Оукли. Он ненадолго замолчал, и Дон догадалась, о чем он думает. – Иногда мы приглашаем людей, которых знаем. Или друзей. Мы думали пригласить твоего дядю, он ведь так любит охотиться. Приходи тоже, если хочешь. Не охотиться, просто посмотреть. Ты можешь остаться на вечеринку, и мы вместе посмотрим, как заходит луна. Хочешь?

Дон не смогла ответить: счастье переполняло ее теплым золотым облаком. Они брели по поросшему травой склону – Оукли сказал, это болиголов. Подземный источник украсил булыжники и поваленные стволы деревьев изумрудно-зеленым мхом, совершенно бархатным на ощупь.

Вдали послышался мягкий звук падающей воды. Они замедлили шаг, и Оукли показал ей маленькие шляпки грибов, растущих прямо во мху, – они выстроились в ряды, словно крохотные солдатики в ярких алых беретах.

– Ты не ответила на мой вопрос, – напомнил Оукли, и Дон повернулась к нему, надеясь, что он прочитает ответ по ее глазам.

– Да, – тихо сказала она. – Я с удовольствием приду.

И тут мир вокруг нее взорвался.

Дон закричала, не понимая, что случилось. Сухой треск вспышкой пронзил воздух, а в следующий момент она увидела перед собой оленя. Он стоял так близко, что казался громадным. Его голову венчали ветвистые рога, в свете закатного солнца отливающие ярким золотом, а глаза были такими темными, что радужка совершенно сливалась со зрачком. Дон чувствовала исходящий от него запах мускуса.

Она закричала снова.

Потом она увидела трех людей, стоявших за деревьями, – белые как мел, они ошеломленно смотрели прямо на нее.

Дон услышала, как затрещали под копытами оленя ветви и сухая листва. Затем лес погрузился в молчание – будто тут никого и не было.

Отец выкрикнул ее имя и бросился к ней, оскальзываясь на мху. Дядюшка Ридли вырвал из рук Эвана винтовку.

Дон словно окаменела. Она никак не могла понять, как они все тут очутились – и куда делся Оукли вместе со своим волшебным лесом. Потом она вспомнила золотые рога, венчающие оленью голову, промелькнувший мимо пятнистый бок, громадные копыта, мягко сияющие в солнечном свете, – и ее начало трясти.

Эван добежал до нее первым и обхватил руками за талию. Затем подоспел отец.

– Ты в порядке? – бесконечно повторял он, вцепившись ей в плечи. Лицо у него было белым, как простыня. – Милая, ты в порядке?

– Прости меня, – рыдал Эван. – Прости, пожалуйста!

– Мы тебя не видели, – подключился дядюшка Ридли. – Когда этот рогач отпрыгнул в сторону и мы заметили тебя… Я думал, у меня сердце остановится!

– О чем ты? – прошептала Дон. Она была совершенно сбита с толку. – Что ты говоришь?

– Как ты подошла так близко? Как он вообще тебя подпустил? Ты что, не подумала, как это опасно в охотничий сезон?

– Это был Оук… – начала она дрожащим голосом. По щекам катились слезы. Но как это мог быть Оукли?

В ее голове, словно осенние листья, замелькали образы. Вот Оукли стоит под деревом, вот олень смотрит на нее из чащи деревьев, вот Охотники собираются под полной луной – молчаливые, торжественные… Охотники, которые любят животных и не выносят, когда им причиняют боль, Охотники, которые понимают язык деревьев. Она вдруг представила среди них дядюшку Ридли – сидящего в кругу, улыбающегося, с ружьем за плечом. Среди других таких же охотников, так бы он думал.

Пока они не начнут охоту.

– Это был Охотник, – наконец сказала Дон. Ее трясло, как молодое деревце на сильном ветру.

Но ее никто не слушал. Все говорили одновременно, а Эван еще и глухо рыдал ей в свитер, и все это продолжалось до тех пор, пока девушка не повысила голос.

– Я в порядке, – Дон все еще чувствовала вокруг себя тот, другой лес, но больше ему не принадлежала. – Со мной все хорошо. Просто скажите, – добавила она с внезапным страхом, – кто из вас стрелял в оленя?

– Молодой рогач стоял так тихо, – принялся объяснять дядюшка Ридли. – Похоже, он даже не слышал, как мы подошли. Прекрасный выстрел можно было сделать, но я-то свой лимит на сезон уже исчерпал. Так что мы позволили выстрелить Эвану. Конечно, он бы промазал, так что твой отец готовился стрелять следующим. В общем, Эван выстрелил, промазал, олень прыгнул в сторону – и тут мы увидели тебя.

Отец закрыл лицо руками.

– Я чуть тебя не застрелил, – сказал он, горестно качая головой. – Твоя мать с меня шкуру спустит.

– Значит, больше никто… Вы больше не будете охотиться? Не в этот сезон. Правильно, дядюшка Ридли?

– Не в этот сезон, – подтвердил он. – И пока мне не перестанет казаться, что я вижу тебя в прицеле ружья.

– Тогда все в порядке, – сказала Дон и осторожно сняла с пояса руки брата. – Думаю, вы в безопасности. Эван, хватит реветь! Ты в меня не попал. Ты даже не попал в… Ты вообще никуда не попал.

Он поднял к ней заплаканное лицо.

«Ты нас спас», – подумала Дон и сжала его руку так крепко, словно это был единственный якорь, удерживающий ее в привычном мире.

Кто знает, в каком вечном царстве золота и огня, ужаса и завораживающей красоты она бы очутилась, если бы согласилась присоединиться к собранию под полной луной?

«Однажды, – мысленно пообещала она незримому Охотнику, – однажды я вернусь и выясню это».

Все еще сжимая ладошку Эвана, Дон повела их прочь из леса.

* * *

Патриция Маккиллип родилась в Салеме, штат Орегона. Ее отец служил в ВВС, поэтому она росла как в родном городе, так и за границей – в Германии и Англии.

Патриция окончила университет штата Калифорния в Сан-Хосе, где получила магистерскую степень на кафедре английской литературы. К этому времени она уже выпустила три молодежных романа и начала карьеру писательницы. Один из этих романов, «The Forgotten Beasts of Eld», принес ей Всемирную премию фэнтези.

Маккиллип пишет научную фантастику и фэнтези для подростков и взрослых; также ей принадлежат несколько современных романов. Наиболее она известна трилогией «Riddle-Master» («Мастер загадок»), которая было номинирована на премию «Хьюго», и молодежным романом «The Changeling Sea». Среди ее более поздних работ – «The Tower at Stony Wood», «Song for the Basilisk», «The Book of Atrix Wolfe» и «Something Rich and Strange» (проиллюстрирована Брайаном Фраудом), которая получила Мифопоэтическую премию в 1994 году, а также «Omhria in Shadow» и «In the Forests of Serre».

Сейчас Патриция Маккиллип живет в городе Север Бенд, штат Орегон.

От автора

Когда я жила в Кэтскилле, меня со всех сторон окружали леса – так что я была очень рада, когда мне выпал шанс написать о местах, по которым я бродила, и о животных, с которыми встречалась. Когда ты живешь в таком месте, то не можешь не обратить внимание на начало охотничьего сезона. Люди приезжают в камуфляже и оранжевых жилетах, а уезжают с мертвым оленем, привязанным к капоту машины. И все рассказывают истории про пули, которые почти-почти попали в чей-нибудь дом или проходящего мимо туриста.

Я размышляла о том, что бы с ними сделал древний лесной страж Хем. Идея, как охотники сами становятся добычей, выросла в эту историю. А рыжий Охотник появился благодаря местному юноше, которого я встретила в лесу: он шел с ружьем и своей собакой и остановился, чтобы рассказать, как однажды его окружили койоты. Уже наступили сумерки, он был совсем один, и они крались за ним, словно узнали – и хотели присмотреть. Так они долгое время шли вместе, пока койоты беззвучно не растворились в лесу.

Мидори Снайдер

Чарли, идем с нами!

Субботним утром Чарли валялся на кровати в своей комнате. Сверху он услышал, как почтальон просунул конверты через дверную щель и стопка глухо шлепнулась на деревянный пол. Затем – как мама прошаркала до порога и выдохнула, наклоняясь за письмами. Чарли представил, как она сейчас стоит посреди прихожей с карандашом за ухом и кроссвордами под мышкой и перебирает конверты. На ней – дешевые очки, из-за которых глаза кажутся огромными и словно постоянно слезятся.

Чарли знал, что одно из писем – для него. Он догадался об этом по глухому звуку, с которым стопка упала на пол. Там точно был тяжелый конверт из университета с письмом о зачислении. Мама вот-вот выкрикнет его имя. Затаив дыхание, парень продолжал наблюдать, как на потолке, колеблемые весенним ветром, танцуют тени дубовых ветвей.

– Чарли! Чарли, спускайся! Тебе письмо, – позвала мать снизу.

– Какое письмо? – помедлив, крикнул он в ответ, пытаясь еще немного продлить это мгновение одиночества. Совсем скоро будущее в толстом конверте заявит о своем приходе. Чарли лежал неподвижно, скрестив вытянутые ноги в кедах и закинув руки за голову.

– Чарли, ты проснулся? – послышался голос отца. – У мамы для тебя кое-что есть.

– Подожди минутку, – ответил парень. Ветер все сильней раскачивал деревья за окном. Тени ветвей нервно дергались на белом потолке, темно-серые листья трепетали. Наконец Чарли неохотно поднялся и покинул комнату.

Уже спускаясь по лестнице, он заметил полные ожидания лица родителей. Мама держала коричневый конверт так, будто это была только что пойманная рыба. На груди у нее висели очки для чтения, за ухом виднелся карандаш. Она улыбалась, ее щеки пылали. Отец неподвижно стоял позади, засунув руки в карманы, и нервно перебирал мелочь.

– Давай же, открывай, – сказала мама, протягивая сыну конверт.

Чарли медленно распечатал его и попытался изобразить такое же счастье, каким светились лица родителей.

– Круто, – тихо сказал он, перебирая документы из университета. – Здорово, меня приняли.

Чарли почти не глядя согнул глянцевые проспекты и письмо, в котором его поздравляли с успешным поступлением, и засунул их обратно в конверт. Затем он отдал его матери, не зная, что еще сказать.

– Мы так тобой гордимся, сынок, – пришел ему на помощь отец.

– Спасибо.

– Не хочешь взглянуть еще раз? – спросила мать. – Наверно, надо бы заполнить документы.

– Потом, – уклончиво ответил Чарли. – Я должен был встретиться с Ниной еще двадцать минут назад. Она обидится, если я сильно опоздаю. Кроме того, – добавил он, увидев тень разочарования в глазах матери, – мне не терпится сообщить ей эту радостную новость.

– Да, это отличная новость, – повторил отец.

– Конечно, – кивнул Чарли. Он чмокнул мать, от которой пахло кофе, и направился к выходу. – Ну, я пошел.

Парень рывком распахнул дверь и вылетел на улицу, – но даже свежий воздух не помог ему побороть бушующую в груди панику. Они в любой момент могут спросить, что с ним не так. А потом разозлиться или обидеться, – ведь он не сможет объяснить им сковывающее чувство, которое испытывал, думая об отъезде в колледж этой осенью.

Чарли шел по улице и смотрел на растущие за домом дубы. Странно, что часть дикого леса оставили в городе. Впрочем, потому его родители и купили этот дом, требовавший серьезного – и даже очень серьезного – ремонта. Крыша протекала, водопровод был забит листвой, травой и воробьиными гнездами. Если кто-нибудь пытался принять ванну, трубы начинали грохотать, шипеть и выхаркивать ржавую воду. Пол в прихожей покрывал изношенный серо-оранжевый линолеум, который был настолько неровным, что шарики катились по нему без посторонней помощи – так Чарли играл в детстве.

Но вид из окна заставлял забыть все проблемы с самим домом. Почти отовсюду виднелись старые величавые дубы, кроны которых зеленым навесом укрывали внутренний двор. Осенью среди темных стволов то тут, то там вспыхивали ярким огнем клены. Кое-где можно было встретить и березы, которые летом облачались в нежную светло-зеленую листву, а потом, с приходом холодных осенних ветров, желтели. Один искривленный дуб частенько служил для Чарли убежищем. Его ствол был покрыт наростами, а кора усыпана голубовато-серыми лишайниками и пушистым мхом. У основания росли грибы причудливой формы. Одна выжженная солнцем ветвь отделилась от ствола и согнулась почти до земли. По ней мальчик мог забраться на самую вершину и там на время спрятаться от всего мира.

Чарли продолжал идти, стараясь не смотреть на дуб, одиноко стоящий в стороне. Но все напрасно. Ему никогда не удавалось просто пройти мимо – в памяти оживали разрывающие душу воспоминания.

В отличие от других деревьев, этот дуб был молодым и стройным. Его легкие ветви с нежно-зеленой листвой и пучками новых желудей устремлялись прямо в небо. Младшая сестра Чарли родилась уже после переезда. В детстве Селия говорила, что это ее личный дуб. Она обнимала его, пела ему песни или просто сидела в его скромной тени, играя с куклами и плюшевым кроликом. Хотя Чарли был на три года старше, она позволяла ему тоже присоединиться к игре. Тогда Селия с недетской серьезностью разливала чай в скорлупки от желудей или забивала брату в нос и уши липкие кленовые семена.

Едва ей исполнилось четыре, она начала ходить во сне. Ночью все домашние слышали, как сестра бродит по коридорам, и вставали, чтобы уложить ее обратно. Селия ходила на кухню, в прихожую, в кабинет и везде дергала ручки дверей или пыталась открыть окна. Доктора говорили, что это пройдет. Вечером родители запирали все двери, проверяли каждое окно – а потом до утра с тревогой прислушивались, как девочка блуждает по дому.

Поздней осенью ее ночные прогулки прекратились так же внезапно, как и начались. Теперь она снова спокойно спала в обнимку с плюшевым кроликом, сунув в рот большой палец. Но Чарли все равно по привычке просыпался, чтобы взглянуть на Селию. Его сестра была низенькой, курносой, с бледно-розовыми губами и пухлыми щеками. Она постоянно умудрялась где-нибудь запачкать лицо. При беге ее золотисто-каштановые локоны подпрыгивали, точно пружинки. Смеялась Селия от души, и Чарли нравилось, что именно ему чаще всего удавалось развеселить сестренку. Он любил ее, хоть она и бывала порой надоедливой. Ночью он проверял, закрыто ли окно, укутывал ее одеялом и возвращался к себе.

Как же такое могло произойти? Чарли задавал себе этот вопрос, наверное, миллион раз. Прошло десять лет, но он так и не нашел ответа. Тогда приближалось Рождество. Зимние дни были короткими и мрачными, снег валил не переставая. Ночь накануне пятого дня рождения Селии выдалась ясной и морозной. Чарли, как всегда, зашел в комнату сестры. Ему запомнился лунный свет, который серебром укрывал деревья за окном. Селия мирно спала в обнимку с кроликом, и мальчик вернулся к себе.

На следующее утро Чарли проснулся, дрожа от холода под теплым одеялом. Ледяной ветер скользил по его лицу и путал волосы. Что-то было не так. «Селия», – подумал он и ринулся к ней в комнату.

Но сестры там не оказалось – смятая постель пустовала. Чарли сбежал по лестнице в прихожую, следуя за потоком холодного воздуха. Едва увидев распахнутую дверь, он принялся звать родителей. За порог уже надуло снега. Как же Селия смогла открыть замок? Ключи по-прежнему висели высоко. Недолго думая, Чарли залез в ботинки на босу ногу, накинул куртку прямо поверх пижамы и выскочил на улицу.

– Селия! – разорвал утреннюю тишину крик матери.

Чарли продолжал бежать. От холода дыхание превращалось в пар, под ногами хрустел снег. Вдруг он остановился: вот она, лежит, свернувшись калачиком, под своим дубом, в зеленой сорочке странно похожая на опавший лист. Чарли в оцепенении приблизился к неподвижному телу. Он прикоснулся к лицу сестры, но не почувствовал тепла. Губы девочки посинели. Снежинки больше не таяли на ее ресницах.

– Селия!

Ответом ему была тишина.

Это случилось давно, но даже сейчас, в теплую весеннюю пору, Чарли бросило в дрожь, и он ускорил шаг. Мать еще долго оплакивала Селию, а с лица отца не скоро сошел отпечаток скорби. Да и сам мальчик с трудом переживал бесконечное одиночество, которое овладело им после смерти сестры.

– Ты опоздал! – крикнула ему девушка с другой стороны улицы.

Чарли поднял глаза и неловко улыбнулся, пытаясь извиниться. Всякий раз при виде Нины у него екало сердце, а на лице невольно расплывалась широкая улыбка. Парень перешел дорогу.

Нина занималась в команде по плаванию и почти обогнала Чарли в росте. У нее были не по-девичьи широкие плечи, длинные ноги и узкая талия. Из-за хлорки в бассейне ее белокурые волосы приобрели чуть заметный зеленоватый оттенок. Сейчас Нина ждала его, решительно сжав руки в кулаки. Голубая футболка плотно обтягивала грудь, джинсы с заниженной талией оголяли полоску живота. Сердце Чарли пропустило удар, но он постарался взять себя в руки. Нина с раздражением тряхнула головой, откидывая назад длинные волосы.

– Не обижайся, – пробормотал парень, обнимая ее за талию, затем притянул к себе и легко поцеловал. Красная помада оказалась со вкусом корицы. От Нины одновременно пахло сладким кремом и едким хлором.

– Вечно ты опаздываешь, Чарли, – с обидой сказала она и, вдруг рассмеявшись, потрепала его по каштановым волосам.

– Я не виноват, – ответил он и снова ее поцеловал.

– Да ты никогда не виноват.

– Ну правда, – соврал он, глядя прямо в голубые глаза. Их цвет напоминал воду в местном бассейне, где Нина плавала каждое утро. Однажды после тренировки, заметив ее сморщившуюся от воды кожу, он назвал ее «городской русалкой». – Предки хотели поговорить. Меня приняли в Университет Брауна.

– Ничего себе! Поздравляю. Это круто!

– Да, наверное…

– Наверное? – девушка нахмурилась. – Да ты в своем уме? Ты же туда поедешь?

Чарли сел на лестницу перед домом, откинувшись на локти и вытянув ноги.

– Да что такое? Ты что, не рад? – спросила Нина, присаживаясь позади.

– Даже не знаю, – пожал плечами Чарли. – Наверно, я думал, что меня туда не примут и тогда я останусь здесь, с тобой, буду жить дома. Родителям это понравилось бы.

– Да уж, понравилось бы, – сухо сказала девушка. – Ты же у нас типа такой идеальный сын. Но сам-то ты чего хочешь, Чарли? Неужели остаться здесь? По-любому, нет, – Нина явно разошлась. – Я вот очень надеюсь на спортивную стипендию в Университете Флориды, чтобы поскорее смыться от предков.

– И от меня?

Нина неловко улыбнулась. Затем наклонилась, укрыв парня ширмой волос, и поцеловала сначала нежно, потом более страстно. Ее язык скользнул между его зубами, а теплая рука пробралась под майку. Он попробовал ответить ей тем же, но Нина, хихикая, отпрянула.

– Не здесь же, дурак, – и девушка указала взглядом наверх. – Мама смотрит из окна. Теперь ты понимаешь, почему мне кровь из носу нужно отсюда уехать? Хочется для разнообразия пожить одной, понять, кто я такая. Я их, конечно, люблю, но терпеть не могу, когда за мной следят. У тебя что, разве не так?

– Да, наверно, – Чарли снова пожал плечами и отвел взгляд.

Нина не виновата, что совсем его не понимает. У нее было четверо живых братьев: один старший и трое младших, и все они отвечали за счастье мамы и папы. А ему пришлось одному делать все, чтобы родители не вспоминали о потерянном ребенке, – это был его долг. Внезапно им овладело прежнее чувство беспокойства: сердце забилось чаще, горло снова сжало – пора было уходить.

– Слушай, я хотел сказать, что не смогу сегодня погулять. Мама просила помочь, – соврал он.

– Но ты же обещал, что пойдешь со мной на тренировку… А потом мы встретимся с Эллиот и Кэти в кино.

– Извини, не смогу. Есть кое-какие дела.

Нина резко встала и стряхнула с джинсов кленовые семена.

– Да, конечно, – холодно сказала она. – Было бы здорово, если бы ты сказал об этом пораньше или хотя бы пришел вовремя. Знаешь, у меня ведь тоже есть планы.

– Мне правда жаль. Можно позвонить тебе попозже? Вдруг я успею к вам в кино.

Нина с упреком посмотрела на него и раздраженно откинула волосы.

– Да, вдруг успеешь.

Девушка отправилась домой, а Чарли остался в одиночестве сидеть на лестнице. Может, не стоит обращать внимания на панику? Может, догнать Нину, извиниться, пойти с друзьями в кафе, порадоваться хорошей новости, отпраздновать, как все обычные люди? Но ведь он-то не обычный, подумал Чарли, поднимаясь. Он так и не смог решить, была эта новость хорошей или нет. Он понимал, чего от него ждут, но каждый раз при мысли об отъезде будто оказывался на краю бездонной пропасти. Чарли не знал, как ее преодолеть, – а может, и не хотел преодолевать.

Наконец он поплелся домой, засунув руки в карманы. Стояла теплая погода, из леса тянуло запахом влажной земли. Весенняя зелень ласкала взгляд. Ветви деревьев шелестели на ветру, так что казалось, будто они читают стихи, а листва, словно восторженная публика, аплодирует каждой строфе.

Парень свернул с тропинки и начал пробираться в глубь леса через кусты кизила, дикой жимолости и ежевики – пока не оказался в окружении темных колонн деревьев, кроны которых почти загородили ясное небо. Легкие наполнились лесной свежестью. Чарли провел рукой по листве, словно пытаясь собрать крупицы солнца, которые тонким кружевом лежали на листьях. Здесь он чувствовал себя как рыба в воде. Шумный город остался где-то далеко. Вокруг стояла оглушительная тишина.

Но Чарли была знакома и другая тишина. После смерти Селии дом наполнило удушающее молчание, лишь иногда прерываемое всхлипываниями матери. Лицо отца окаменело; с тех пор его губы были плотно сжаты, а руки безостановочно теребили мелочь в карманах. Казалось, будто потеря сестры и скорбь родителей висят на Чарли тяжелыми кандалами, которые он обречен повсюду таскать с собой. Это он виноват. Он должен был услышать, как она встала и вышла из комнаты. Но этого не случилось, – а раз так, он обязан заполнить пустоту в сердцах родителей.

Это сделало его сильнее, думал Чарли, ступая по пестрому травяному ковру, на котором изредка попадались солнечные пятна. Теперь ответственность уже не так его тяготила – она стала неотъемлемой частью его самого. За эти годы парень досконально изучил родителей и теперь как никто понимал их желания и потребности. Он хорошо знал беспокойную мать, чья любовь была глубокой и нежной, знал напускную грубость отца, которая бесследно исчезала, стоило сыну его приобнять. Родители пережили смерть сестры только благодаря стараниям Чарли, – а его самого спасло тайное убежище, где он мог позабыть о своем горе.

Парень раз за разом приходил к старому дубу, в который однажды ударила молния, и забирался по живой лестнице в свое укрытие. Летом еле ощутимый аромат напоминал ему запах сестры, а молодая зелень – цвет ее глаз. Устроившись на ветвях, он с теплотой вспоминал, как сестра брала его за руки и Чарли ее кружил. Только здесь, в лесу, ему удавалось побороть одиночество, которое разъедало его где-то в глубине.

Будущее надвигалось, а Чарли не мог понять, как же родители без него справятся. Кто будет поддерживать в доме мир и спокойствие? Кто позаботится о них так, как он?

Чарли добрался до своего дуба и залез на покрытую изумрудным мхом ветвь, которая сперва прогнулась под его весом, а потом упруго выпрямилась, слегка подбросив парня вверх. Он схватился за ветки над головой. На середине пути Чарли решил передохнуть в развилке рядом со стволом. Он вспотел, лицо его горело. Парень откинулся назад и прикрыл глаза.

Если бы он мог остаться здесь навсегда, в этой умиротворенной тишине, где нет обязательств! Больше не заботиться о жизни родителей, не горевать о сестре… Ветер качнул дерево, и Чарли, улыбнувшись, открыл глаза.

Наконец он добрался до самых верхних тонких ветвей, которые сплетались с соседним деревом, образуя живую арку. Парень крепко ухватился за них и повис между небом и землей. На несколько секунд он перестал чувствовать вес собственного тела и отдался на волю ветру. Когда руки начали тяжелеть, он нашел опору и неохотно стал спускаться обратно.

– Эй, Чарли! – вдруг раздался задорный голос где-то над головой. – Пойдем с нами!

Затем из листвы послышался смех, полетели кусочки коры и сухие прутики.

– Кто это? – удивился парень. – Кто там?

– Пойдем, Чарли! Ты один из нас!

Чарли снова принялся взбираться по стволу, пристально вглядываясь наверх. Между ветвей пронеслась яркая рыжая вспышка – будто крыло экзотической птицы, – и среди зелени на мгновение показалось детское лицо с улыбкой до ушей.

Чарли ускорился, сгорая от нетерпения.

– Ну, вот ты и здесь, – позвал другой голос. – Чарли, идем с нами!

Чарли поднимался все выше и выше, а ветви становились все тоньше и нежнее. Теперь он взбирался по зеленой лестнице, которая, казалось, уходила в самое небо. Листья, будто ладони, подталкивали его, помогая карабкаться к зеленому своду. Чем выше залезал парень, тем больше слышалось голосов – детских, женских, мужских, – и все они приветствовали и торопили его. Чарли не останавливался, хотя руки и ноги уже начали дрожать от напряжения.

Вдруг он обнаружил, что выше лезть некуда. Ветви образовали живой настил, который раскачивался в такт ветру. Чарли вскарабкался на него, перекатился на спину и замер в изумлении. Над ним, загораживая синее небо, свисали ветви цветущего кизила, рябины, серебристых осин и задумчивых тисов. Получается, над лесом был еще один лес! Чарли с изумлением понял, что оказался в каком-то новом мире. Здесь солнце уже клонилось к закату, а на горизонте, будто нечаянно оброненная капелька молока, белела луна.

Сверху на него смотрели дети. Их смуглые лица казались вырезанными из отполированного дерева, а на щеках красовались нарисованные завитушки. Стройные тела почти ничего не прикрывало – разве что браслеты из семян на запястьях да травяные колечки. У одной из девочек за плечами виднелись красные крылья. Рядом с ней стоял темноглазый мальчик с пышной шевелюрой и острым подбородком; на шее у него висело ожерелье из перьев совы. Он смотрел на Чарли сверху вниз.

– Чарли теперь с нами! – прощебетала девочка с красными крыльями.

Чарли сел и провел рукой по волосам, вытряхивая запутавшиеся в них веточки, мох и кору.

– Где я? – спросил парень.

Дети похлопали себя по животам, поклонились и рассмеялись.

– В Зеленом лесу, – ответил мягкий голос за спиной у Чарли.

Обернувшись, он увидел старую женщину с оливковой кожей. Рядом с ней замерла в ожидании улыбающаяся девочка. Парень попытался встать, расставив руки, чтобы не потерять равновесие в этом волнующемся море.

– Кто вы? – спросил он.

Старуха улыбнулась. На ней красовалась корона из дубовых листьев, перенизанных золотистыми желудями. Длинные черные косы с проблесками седины спускались до пят. Половину ее тела – шею, ключицы, плоскую грудь – покрывали шрамы, а бедра были обтянуты тонкой зеленой материей, доходившей до лодыжек.

– У меня много имен, Чарли, – сказала она, склоняясь к парню, – и некоторые из них тебе даже не произнести. Но ты можешь звать меня Зеленой женщиной, я откликнусь.

– Откуда вы меня знаете? – испуганно спросил Чарли.

– Ты не раз поднимался ко мне, ища укрытия. Я слышала, как ты плакал. Мне многое известно о твоей жизни. Подойди, не бойся. Здесь тебе рады – это ведь и твой дом. Моя дочь поможет тебе освоиться.

Девочка вышла вперед и, взяв Чарли за руку, помогла ему встать. Ее рукопожатие было крепким, а ладони – холодными и влажными. Она широко улыбнулась. Круглое лицо обрамляли густые золотисто-каштановые локоны, из которых выглядывали кленовые семена. На ней была корона из виноградной лозы.

Чарли уставился на нее: где-то глубоко в памяти зажегся слабый огонек. Он знал ее – лицо, манеру держаться, добрые зеленые глаза и решительность, с которой она схватила его за руку и потащила за собой.

– Пойдем, Чарли. Я покажу тебе наш мир. Ты уже видел его предгорья, где обычно отдыхают люди и птицы, а теперь сможешь побывать на большой дороге. Зеленый лес, Чарли, вырос из первого корня Древа жизни. Здесь все соединяется. Как и мы с тобой.

– Постой, – сказал он, высвобождая руку.

Парень сел на ветвь и снял кеды – ему захотелось походить по зелени босиком. Она оказалась прохладной. С каждой минутой в нем крепло странное чувство – будто он приблизился к разгадке какой-то тайны. Вдруг Чарли понял, что совсем не боится стоять здесь, с этой странной девочкой, под лучами неземного солнца. Почувствовав, что уверенно держится на подвижном зеленом полу, Чарли расслабился.

– Как тебя зовут? – спросил он свою проводницу.

– Как и у Зеленой женщины, у меня много имен. Зови меня Дани.

– Дани, – повторил он. – Ты знаешь, почему я здесь?

– Потому что сам этого захотел, – ответила девочка, пожимая плечами. – Захотел спрятаться от мира и горя, которое тяготит тебя, словно кандалы.

– То есть теперь я свободен?

– На время. Оставаться или нет – решать тебе. – Дани снова взяла его за руку, и Чарли последовал за ней. С каждым шагом он становился все легче. Его поступь была уже невесомой – теперь он почти летел над зеленой тропой.

* * *

Прошел день, за ним другой. Вскоре Чарли потерял счет времени. Он гулял с Дани то по вершинам деревьев, почти касаясь синего неба, то среди зеленых крон. Они вместе катались по мокрым от дождя ясеневым стволам, делали опахала из кленовых веток и пили росу, собранную с листьев дуба. Порой Зеленый лес оживал и начинал разговаривать на разные лады. Тогда их окружало птичье пение, крики зверей, шорох насекомых и таинственный хруст древесной коры, похожий на древние заклинания.

Парень и девочка спали под открытым небом на ветвях, обросших мягким мхом. Ориентиром для них служили звезды. Дани болтала, пела, дразнила Чарли, а порой просто тащила его за собой бегать по дерну. Проголодавшись, они спускались на нижние ветви, свисавшие над холодным родником. Чарли следовал примеру Дани и, не боясь свалиться, повисал на ветке над источником, чтобы полакомиться водным крессом, – а потом они таскали у грозных медведей целые горсти спелой черники. Наевшись вдоволь, Чарли и Дани ловко взбирались по стволу и возвращались на зеленую дорогу.

Здесь на душе было легко. Чарли не вспоминал о своей семье, и с каждым шагом цепи, тянувшие его к земле, становилось все легче. Раньше он смотрел только вниз, а теперь – вверх и вперед. Сейчас он поднимал голову к чистому небу и различал каждого орла, парившего высоко над горизонтом, на время одалживал крылья дрозда и стремительно облетал лес, – а затем, облачившись в черную броню жука, залезал во все щели гниющих бревен. В другие дни он в собственном обличье скользил по вершинам деревьев рядом с Дани, беспечно рея над невзгодами земного мира.

Однажды девочка, как всегда, летела впереди него – и вдруг замерла, онемев от ужаса. Чарли мгновенно ее догнал:

– Что случилось?

– Ты только посмотри, – по щекам Дани катились крупные слезы.

Чарли увидел, как за Зеленым лесом чернеют горы угля. В грязи оврага покоились ржавые грузовики и останки легковых автомобилей, сломанные велосипеды, похожие на скелеты, и туалетные бачки. То тут, то там виднелись кучи разорванных пакетов, в которых дети копались в поисках жестяных банок. Вороны тоже ворошили мусор, пытаясь найти что-нибудь съедобное, и то и дело самодовольно каркали. Женщина в черном потрепанном свитере с трудом тащилась по оврагу, перекинув через плечо мешок с консервными банками. За ней семенил грязный малыш с ведром ворованного угля.

– Где мы?

– Это граница Зеленого леса. С каждым годом свалка подступает все ближе. Пойдем, Чарли, мне больно на это смотреть.

Но парень не мог оторвать глаз от ребенка, который изо всех сил старался поспеть за матерью. Та остановилась, дожидаясь его. Женщина была настолько худой, что походила на остов брошенного автомобиля. Ребенок поставил ведро и принялся рыдать, закрыв лицо руками. Мать перекинула мешок на другое плечо и молча продолжила смотреть на ревущее дитя. Чарли уже хотел развернуться и пойти дальше, но не смог отвести взгляда от женщины-скелета. В его сердце теплилась призрачная надежда. И действительно, вскоре мать отложила мешок и с нежностью обняла ребенка. Малыш постепенно успокоился.

Дани потянула Чарли за собой, обратно на зеленую дорогу, однако парень не сдвинулся с места. Впервые за много дней он вспомнил, кто он такой на самом деле. За прошедшее время Чарли почти стал частью леса: его руки позеленели, волосы спутались. Он начал походить на настоящего дикаря. Но эта женщина и ребенок воскресили в его памяти прежнюю, земную сущность. Простое объятие – проявление любви – спасало и утешало даже в таком мрачном месте. Именно это требовалось Чарли десять лет назад, – а он скрывал слезы, потому что стеснялся просить об утешении.

Прежние оковы, всю жизнь тянувшие Чарли к земле, вдруг вернулись, и он начал стремительно падать сквозь кроны деревьев, ломая ветки на своем пути. Ловкая, словно белка, Дани понеслась спасать парня, тонущего в зеленой пучине.

– Чарли! – кричала девочка, напрасно пытаясь схватить его за руку.

Он смотрел, как просвет в зеленой дороге смыкается, закрывая небесную синеву. Молниеносное падение не прекращалось ни на секунду – ветки были слишком хрупкими, чтобы удержать парня, и только царапали его. Дани металась среди листвы, отчаянно пытаясь поймать друга.

Вдруг, откуда ни возьмись, снизу вынырнули толстые широкие ветви. Чарли упал на одну из них, больно ударившись спиной. Голова раскалывалась, и парня чуть не стошнило. Он попробовал подняться, хватаясь за шероховатую кору, а затем с помощью Дани перебрался поближе к стволу.

Чарли съежился в объятиях девочки, задыхаясь от страха. После внезапного падения все его тело было усеяно порезами и синяками. Он чувствовал, как отчаянно бьется сердце Дани.

– Что случилось? – спросил потрясенный парень.

– Ты вспомнил.

– Мне пора домой?

– Да.

Царапины на щеках Чарли защипало от слез. При мысли о возвращении сердце будто рвалось на части. Всего несколько минут назад он был абсолютно свободен, а теперь боялся земного притяжения, ответственности, многих лет молчаливого горя. Как он сможет объяснить все это родителям?

– Я не смогу, – простонал он, схватившись за голову.

– Пойдем, Чарли. Зеленая женщина поможет тебе, – ответила девочка, поддерживая его.

Они осторожно спустились.

Земной мир уже погружался в сумерки, когда уставший парень наконец добрался до знакомой ветки. Взглянув вниз, он увидел, что пока его не было, в дуб попала молния и почти отколола ветвь.

– Подожди здесь, – сказала Дани. – Я скоро вернусь.

Чарли обхватил колени руками и закрыл глаза. Все тело болело, кожу жгло, но он был настолько измучен, что почти сразу уснул.

Проснулся он гораздо позже, глубокой ночью. Кто-то вдалеке окликал его по имени. Чарли промолчал, но прислушался. Постепенно он понял, что голос принадлежал его матери: ее зов был настойчивым и грустным, как крик чайки.

– Чарли, ты там? Я же знаю, что там. Она сказала, что мы найдем тебя здесь, что пришло время поговорить… Можешь не отвечать, сынок, просто выслушай.

Парень приподнялся и сквозь темную паутину ветвей разглядел родителей. Мать сидела на нижней ветви; отец стоял рядом, положив руку ей на плечо.

– Еще до твоего рождения, – начала она, – мы с твоим отцом часто гуляли в этом лесу. Мы всегда знали, что он особенный. Когда дом выставили на продажу, мы сразу же его купили, хоть он и разваливался на глазах. Главное – он был близко к лесу. Наверное, ты и сам сейчас понимаешь, насколько это место особенное.

Мать замолчала, видимо ожидая его ответа, но Чарли не проронил ни слова.

– Весной, когда тебе исполнилось три года, – продолжила она, – разразилась ужасная буря. Повсюду сверкали молнии. Они попадали в деревья – и в это тоже. Из окон дома мы видели дым, но потом начался ливень и затушил огонь. Вечером того же дня, когда на улице мирно шумел дождь, к нам постучалась раненая женщина. – Чарли услышал, как мать замолкла на минуту от волнения. – Выглядела она странно и была страшно обожжена. Половину тела покрывали волдыри.

Чарли привстал и прислушался. Он вспомнил шрамы Зеленой женщины.

– Мы с твоим отцом пустили ее на кухню, не зная, как помочь: она отказалась звать врача или ехать в больницу, сказав, что вылечит себя сама, но ей от нас кое-что нужно. Она наблюдала за нами – ведь мы жили на границе с ее миром, – и поняла, что нам можно доверять. Удар молнии почти ее убил, поэтому ей нужно было оправиться. Женщина сказала, что у нее есть семя, которому надо помочь прорасти. Как я могла ей отказать?

Чарли спустился ниже, внимательно прислушиваясь к рассказу матери; та сидела, сложив руки на коленях. В призрачном свете луны он отчетливо увидел ее сгорбленные плечи.

– Я согласилась, даже не понимая, о чем она просит. Она достала большой зеленый желудь, расколола и положила ядрышко мне на ладонь, – голос матери дрогнул. – Он искрился, будто осколок зеленой звезды. Она сказала, что я должна проглотить его, и я без колебаний сделала это. Затем женщина взяла меня за руку, посмотрела в глаза и сказала: «Когда придет время, я вернусь, чтобы забрать свое по праву. В благодарность за вашу щедрость вы будете знать о Зеленом лесе и породнитесь с ним». Через девять месяцев родилась твоя сестра Селия.

Чарли сжал ветку так крепко, что она едва не треснула.

– Конечно, это я виновата. Когда пришло время, я не смогла ее отпустить. Я уже успела полюбить Селию, как родную дочь. Но зов Зеленого леса был слишком сильным, и она начала бродить по ночам, пытаясь вернуться в свой настоящий дом. Я должна была сказать тебе раньше, Чарли, – с сожалением прошептала мать, – но не знала, как это сделать. По крайней мере, до сегодняшнего дня. Прости меня, сынок.

– Чарли, мне тоже нужно кое-что тебе рассказать, – вступил отец. Он стоял, задрав голову и положив руки в карманы. – Когда после Нового года родилась твоя сестра, к нам пришел человек, если его можно так назвать, – отец сухо рассмеялся. – У него были оленьи рога, увитые виноградной лозой. Он пришел, чтобы проведать малышку. Селия была здоровой девочкой, с громким голосом и хорошим аппетитом. Ты же помнишь?

Чарли кивнул в темноте. Конечно, он хорошо помнил сестру.

– Тот мужчина был очень доволен и попросил меня об услуге. Он дал мне побег и велел посадить его, как потеплеет, а потом проследить, чтобы девочка проводила побольше времени рядом с этим деревом. Так я и поступил. Это был тот самый дуб в углу двора, где постоянно играла Селия. Дуб был ее деревом – может, даже больше чем деревом. Это ее жизнь. Он растет – и она вместе с ним. Понимаешь?

Чарли молчаливо кивнул, снова услышав шепот лесных существ, которые спешили в Зеленый лес.

– Мы должны были отпустить ее, когда она будет готова. Но когда время пришло, твоя мама не нашла для этого сил. Мне тоже было нелегко. Мы оттягивали этот момент как могли – однако твоя сестра каждую ночь пыталась вернуться в свой настоящий дом. Знаю, мы были не правы, но мы любили ее и боялись за тебя. Боялись, что тебе будет одиноко, когда она уйдет.

– Мне и было одиноко, – еле слышно прошептал Чарли.

– Однажды ночью я встал, чтобы проверить Селию, и снова увидел того мужчину с рогами. Он стоял во дворе под снегопадом. Просто стоял и не сводил с меня глаз. Если бы у меня тебя отняли, я бы тоже так смотрел на вора. Я подошел к твоей матери и сказал, что мы больше не имеем права ее удерживать. Она долго плакала, но в конце концов согласилась. В ту ночь я не стал запирать дверь. Теперь Селия могла вернуться домой. Я знаю, что ты винил в случившемся себя, но я пытался объяснить, что твоей вины здесь нет. И никогда не было. – Отец замолчал, продолжая всматриваться в темную листву. Лунный свет позволял разглядеть тревогу на его лице. – Ну что, сынок? Ты готов вернуться домой?

– Еще нет, – в полный голос ответил Чарли и начал взбираться по извилистой коре. Потом он перебрался на дерево повыше. Поднимаясь, он думал о всех тех годах, когда нес на плечах бремя смерти Селии. Чарли был в ярости – и совершенно сбит с толку. Десять лет парень заботился о родителях и делал все для их блага. Теперь же он был поражен тем, что все эти годы ошибался, думая, будто служит им единственной опорой в жизни. Оказывается, он их даже не знал.

Чарли остановился перевести дух, закрыл глаза и вспомнил, как его маленькая сестра сидела под тонким дубом и улыбалась ему, расчесывая свои золотистые волосы.

– Дани, – пораженно произнес он. Оказывается, его сестра все это время была здесь, в Зеленом лесу. – Дани! Селия! Где ты?

– Рядом, – ответила она. – Я всегда была рядом, Чарли, – здесь, в тени дубов.

Она выглянула из-за ветвей. В лунном свете ее руки казались совсем белыми.

– Я думал, ты умерла, – сказал Чарли. – Я же видел тело, гроб…

– Это все – скорлупа желудя. Я просто вернулась в спящее сердце моего дерева. Мой истинный отец оставил эту внешнюю оболочку для вас с родителями, чтобы вы знали, что я ушла в Зеленый лес. Он боялся, что без этого вы будете слишком горевать о моем уходе. Больше нам нечем было утешить тебя, Чарли.

Парень прижался к стволу. Кора царапала ему шею.

– Почему же мне раньше никто об этом не сказал?

– Я пыталась, и Зеленая женщина тоже – каждый раз, когда ты забирался на дуб. Но ты и слушать нас не хотел. Ты заковал себя в кандалы, и никто не мог их разжать. Но месяц назад все изменилось, и ты решил к нам присоединиться.

– Месяц? Я пробыл в Зеленом лесу целый месяц? – удивился Чарли.

– Да, сейчас уже начало лета.

– Родители, наверное, места себе не находили, – взволнованно сказал парень. – Как я мог так поступить?

– Они знали, что ты здесь. Да, они волновались, но не боялись, – ответила Селия. Она уже спустилась по ветвям к Чарли.

– Как же они жили там без меня? – озадаченно спросил парень.

– Пойдем, я покажу тебе.

Селия взяла Чарли за руку и повела его еще выше, мягко ступая по ветвям. Затем она раздвинула зеленую завесу, и парень, наклонившись, увидел собственную гостиную. Папа сидел в большом кресле, мама – у него на коленях. Отец обнимал ее. Они ласково смотрели друг на друга. Чарли увидел, как папа расчесывает седеющие волосы матери, заводит их за ухо и нежно ее целует. Когда он увидел их наедине, держащихся за руки, он впервые понял, что у родителей есть своя жизнь. Он всегда думал, что именно он поддерживает семью, – а теперь понял, что было место, где его для них даже не существовало.

– Видишь, Чарли? – спросила Селия.

– Да, – ответил парень и глубоко вздохнул. Он нужен им не так сильно, как боялся. Они есть друг у друга. Чарли не задела и не разозлила эта сцена – напротив, он почувствовал облегчение. Парень свободно расправил плечи. Бремя ответственности свалилось с него раз и навсегда.

– Чарли, ты всегда будешь моим братом, – сказала Селия, беря его за руку, – но теперь пришло время вернуться. Плод уже созрел. Пора ему отделиться от дерева.

– Я понял, – и парень улыбнулся ей в темноте. – Ты всегда любила покомандовать.

Девочка рассмеялась. Чарли вслушивался в ее громкий искренний смех, пытаясь запомнить его навсегда.

– Я уйду с утра. Мне хочется провести еще одну ночь здесь, в Зеленом лесу.

– Хорошо, Чарли. И помни, что Зеленый лес – это и твой дом тоже.

Чарли закрыл глаза и вдохнул аромат деревьев, запах влажной от росы земли и грибов. Положив голову на ветку, он услышал, как бьется само сердце Зеленого леса. Ветер раскачивал ветви, убаюкивая парня.

Утром он проснулся под пение дрозда, который крыльями всколыхнул листву. Солнце золотым огнем просачивалось сквозь его сомкнутые веки.

– Чарли, просыпайся! – послышался откуда-то девичий голос.

Парень наконец открыл глаза и посмотрел вниз – туда, где мелькала копна светлых волос.

– Чарли, это я, Нина! Я знаю, что ты там. Твоей маме пришлось мне все рассказать. Меня реально выбесило, что она не давала мне с тобой поговорить. В школе всем сказали, что у тебя свинка. Я приносила тебе домашние задания, некоторые даже делала за тебя. Но теперь пора возвращаться!

– Ты получила спортивную стипендию во Флориде? – спросил Чарли, медленно спускаясь на нижнюю ветку.

– Да. Меня приняли.

Теперь парень смог разглядеть ее под сенью зеленой листвы. Нина стояла подбоченившись, глядя на него снизу вверх – вылитая русалка, которая оказалась в родных водах.

– Я буду по тебе скучать, – сказал Чарли, склонившись с ветки.

Нина улыбнулась и откинула волосы назад. Тени листьев падали на ее белую футболку, подчеркивая грудь, и играли на почти полностью обнаженных ногах.

– А ты неплохо выглядишь для человека, который целый месяц ел только листья, – сказала она, поправляя шорты. – Теперь у тебя вид такого дикаря. Очень сексуально.

– Вообще-то, я сказал, что буду по тебе скучать, – повторил парень.

– Я тоже буду скучать, Чарли. Но послушай, сейчас последнее лето, которое мы можем провести вместе. Потом мы изменимся, встретим новых людей, повзрослеем. А сейчас самое время веселиться, делать что хотим… Давай насладимся этой порой. Будем гулять, лежать на траве под солнцем, обниматься. Ты будешь у меня первым, Чарли. Ты навсегда останешься моим лучшим воспоминанием – неважно, кого мы встретим в колледже. И потом ты уже никогда не сможешь спокойно ходить в бассейн, не вспомнив обо мне. Просто сейчас такое время, мостик между прошлым и будущим… Слезай уже давай.

Щеки Нины покраснели, взгляд был серьезным и полным надежды.

Чарли слез с дерева, на секунду задержавшись на отколотой молнией ветви. Нина ждала его, улыбаясь. Ее кожа блестела в зеленом свете. Парень бросил взгляд наверх, на переплетающиеся ветви, и увидел, как оттуда, кружась в танце, летят кленовые семена.

Он рассмеялся, поняв, что это шалость сестры. Наконец Чарли ловко спрыгнул и оказался на твердой земле. Его немного пошатывало, как моряка, вернувшегося из дальнего плавания, – но в следующую секунду он оказался в объятиях Нины, почувствовал тепло ее груди, вдохнул запах хлорки и мускусный аромат летнего пота. Она откинула голову и погладила его по затылку. Чарли с благодарностью поцеловал ее в губы со вкусом корицы.

Затем он взял Нину за руку, и они вышли из Зеленого леса под дождем из золотистых семян клена, кружившихся в лучах солнца.

* * *

Мидори Снайдер опубликовала целый ряд фэнтези-романов, среди которых выделяются «The Innamorati», в 2001 году удостоенный Мифопоэтической премии, «The Flight of Michael McBride», сочетающий ирландский фольклор с западноамериканскими легендами, и фэнтези-трилогия о вымышленном мире Оране, в которую входят книги «New Moon», «Sadar’s Keep» и «Beldan’s Fire». В издательстве «Viking» готовится к печати ее новый роман «Hannah’s Garden» о молодом скрипаче и его плутоватых родственниках.

Снайдер живет с мужем и дочерью в городе Милуоки, штат Висконсин. В свободное от писательства и преподавания время она играет вторую мандолину в старейшем мандолинном оркестре США, который находится в ее городе.

От автора

Я черпала вдохновение для этой истории в чудесном ирландском эпосе, сказке под названием «Суини в лесу». Суини был солдатом, который в битве лишил жизни безоружного священника и от этого сошел с ума. Обезумев, он бросил оружие и в ужасе убежал в лес, где и поселился. Иногда он спускался на землю, чтобы поговорить с другими отшельниками, отведать водного кресса и напиться из ручья – а еще чтобы поделиться историями. Он полностью отказался от всех благ цивилизации и со временем стал частью леса – полуптицей-получеловеком.

По сравнению с судьбой Чарли жизнь Суини гораздо более трагична, но мне понравилась идея, что в Зеленом лесу можно хотя бы на время избавиться от всех земных забот и изменить что-то в себе. Я хотела, чтобы Чарли испытал ту же легкость, что и Суини, освободился от своих печалей и смог принять будущее, от которого отказывался.

Кэтрин Вас

Мир, нарисованный птицами

Однажды утром в фонтане танцевал мужчина. Его переполняло счастье. Он узнал, что скоро станет отцом. Даже когда появились солдаты и потребовали, чтобы он остановился, он продолжал танцевать и брызгать на них водой.

Ночью он пропал из Рио-Секо, и никто его больше не видел.

Его жена понимала, что если закричит, то тоже присоединится к Пропавшим. Она проглотила свой крик, и он вонзился в ребенка, которого она носила. При рождении ее сын кричал, как никто до него.

Его назвали Хьюго, Хьюго Коста. Когда мать впервые обняла его, то почувствовала, как струится под кожей сына глубокая печаль. Волосы Хьюго привели ее в замешательство. Они были алыми, словно на его голове полыхало пламя. Женщина нарисовала портрет мужа, свернулась возле него калачиком и умерла от горя.

Музыкант взял маленького Хьюго на воспитание и научил играть на скрипке. Всякий, слыша, как играет мальчик, вздыхал:

– Его музыка прекрасна, но печальна до слез.

Когда Хьюго исполнилось восемнадцать, он пришел к особняку Генерала и начал играть «Оду к радости», которую было запрещено исполнять. Музыкант, заменивший ему родителей, хотел остановить Хьюго, но отступил, восхищенный его храбростью.

Хьюго играл в память о людях, которые раскрашивали дома в пурпурный и желтый, а на следующую ночь пропадали.

Хьюго играл в память о людях, которые в стихах выражали протест против Генерала, а потом тоже становились Пропавшими.

Хьюго играл в память о Садовнике, который посмел вырастить цветы и тем нарушил закон (цветы были спрятаны за высокой оградой его дома, но вскоре стали такими пышными, что солдаты заметили вызывающе-алые бутоны). Ходили слухи, что он успел сбежать до того, как его увели в лагерь для задержанных на той стороне леса. На самом деле лагерем называлась тюрьма для тех, кто не угодил Генералу.

Лючия дель Мар вышла на балкон. Она никогда не слышала музыки столь восхитительной и столь опасной. В городе были запрещены яркие краски, но волосы скрипача сравнились бы по цвету с алой розой, а закатное солнце расписало его кожу чистым золотом. Лючия заплакала. Она вспомнила день, когда осталась одна: ее родителей наказали за поцелуй на публике, а саму Лючию, благодаря таланту к плетению кружев, забрали в дом Генерала. (Много лет назад было решено, что кружева слишком прекрасны, и это занятие запретили – однако Жена Генерала питала к ним слабость.)

Из зеленых глаз Лючии покатились слезы. Их изумрудный поток низвергался с балкона и тек в сторону Хьюго, разливаясь у его ног. И из его синих глаз побежали лазурные слезы, смешиваясь с изумрудной рекой. Таким было их первое прикосновение друг к другу. И они улыбнулись, потому что прежде скучный пейзаж был теперь раскрашен зеленым и голубым.

Хьюго не мог оторвать глаз от Лючии. Он знал, что его изгонят или убьют, но не дадут возможности любить. Но еще он знал другое: когда муравьи будут танцевать на его скелете, они станут маленькими черными нотами на ксилофоне костей, и музыка будет звучать даже после смерти, провозглашая – радость! Радость! Радость!

До Лючии дошли слухи, что Генерал решил простить Хьюго, если тот станет его личным музыкантом и разучит военные марши (чудовищно неверное использование скрипки).

Его заперли в особняке Генерала. Когда же Музыкант выступил против заточения воспитанника, его прогнали прочь.

Музыка Хьюго резонировала с чем-то внутри Лючии. Ее нервы были натянуты, словно скрипичные струны, и тихо, мелко дрожали. Блеск ее длинных черных волос напоминал сияние, которое сохраняет жемчужина, даже вынутая из моря. У Лючии были большие ступни и привычка фальшиво насвистывать, но за эти мелочи ее и хотелось любить. Перед богиней можно преклонить колени на мгновение, но только любовь к настоящему человеку вечна.

– Я влюблена, – произнесла она вслух. И ветер донес эти слова до пленника – любовь витала в воздухе.

Когда она проснулась утром, ее первым словом было: «Хьюго». И звуки его имени стали провозглашением ее любви.

Лючии было страшно слушать, как Хьюго играет для Генерала.

Хьюго был отважен, и она будет отважна. Лючия начала выплетать кружевное полотно, огромное, словно парус. Она рассказывала в его узоре истории – правдивые, а потому опасные. Ее мать, считавшаяся талантливой кружевницей во времена, когда красота еще не была запрещена, однажды сказала: «Знаешь, Лючия, тонкость нашей работы делает нас прочнее».

Чтобы было легче плести кружево, нити наматывали на коклюшки. Лючия достала ту, которую оставила ей мама. Коклюшка напоминала деревянную палочку с прорезанной внутри полостью. Оттуда, словно из окошка, выглядывала вторая палочка, раскрашенная под маленькую девочку. Такие коклюшки назывались «мать и дитя». Мама Лючии говорила ей: «Помни, мы так же всегда будем вместе».

Лючия не сдержала зеленых слез, и они брызнули на кружевное полотно, где целовались двое возлюбленных. Затем она запечатлела в воздушном плетении историю несчастного Садовника, которому пришлось скрыться в лесу, и отца Хьюго, танцующего в фонтане. Лючия с головой ушла в работу; она плела кружева словно паук – быстро, легко и проворно. И ее любовь постепенно проникала в нити.

Рио-Секо будто вспыхнул. Каждый, кто касался кружева, чувствовал жар ее сердца и словно заражался ее лихорадкой. Девушка в кружевном воротничке, сделанном Лючией дель Мар, вдруг начала танцевать прямо у всех на глазах! Она едва избежала ареста. Закашлявшийся на улице Музыкант прикрыл рот кружевным носовым платком – и через минуту грянул песню. Малыш, зажавший в кулачке кружевных ангелов, попросил маму: «Давай посадим подсолнухи?», а женщина побледнела и шикнула на него.

Хорошо известно, что стоит девушке влюбиться, как все вокруг тут же рвутся сказать ей, что она не права – совершенно, категорически не права, ведь она ничего не знает о любви. Они лезут изо всех щелей! И они вот-вот лопнут от нетерпения!

Повар Генерала сказал Лючии:

– Любовь означает, что кто-то другой делает для тебя что-то хорошее. Разве он приносит тебе суп?

– Он посылает мне музыку, – ответила Лючия.

Мелодии Хьюго были наполнены печалью о людях, томящихся в лагере, и захватывали любого, кто слышал их. Он воссоздавал картины человеческих страданий. Лючия сидела без единого вздоха – так получалось разобрать тихие грустные звуки. Ей захотелось отнять их у тишины и вплести в кружево. Когда она закончила полотно с картиной кричащих пленников, то спустилась вниз, набросила его на спину лошади и хлопнула ее по крупу. Лошадь галопом ускакала в сторону площади.

Вскоре в комнату ворвалась Жена Генерала и закричала:

– Ты зашла слишком далеко!

Лючии удалось сдержать дрожь. Она спокойно глядела в лицо с резкими чертами – они всегда отличают лжецов. Невозможно не обрести такую кожу, острый нос и поджатые губы, если постоянно лжешь. Каждый глоток виски, выпитого втайне от всех, добавлял слой мертвящей краски в глубину глаз этой женщины. Каждый украденный у Полковника поцелуй прочерчивал новые морщины на ее коже. Вместо того чтобы уговорить Генерала не отправлять людей на ту сторону леса, она продолжала жить в его красивом доме. Вместо того чтобы признаться в любви к Полковнику, она жаждала узнать, что может дать ей каждый из них.

– Я буду скучать, когда тебя уведут в лагерь, – сказала она, не в силах взглянуть Лючии в глаза. – Мне жаль, но… Что это ты делаешь?

Лючия плела ромашку, вкладывая в нее всю свою безумную любовь к Хьюго. Глядя на цветок, Жена Генерала почувствовала, как расцветает ее любовь к Полковнику, к Лючии, – любовь, которую она устала прятать.

– Они придут за тобой в десять, – проговорила она отрывисто. – Солдаты запирают Хьюго в девять. Когда они уйдут, я открою его дверь.

– Я не забуду вашей доброты, – сказала Лючия и попыталась заглянуть Жене Генерала в глаза, но там по-прежнему плескался холодный виски.

Под покровом ночи она прокралась к домику Хьюго, взяв с собой только оставленные матерью коклюшки и запас ниток. Ее ладони вспотели, когда она потянулась к дверной ручке. Но дверь открылась, и Лючия увидела Хьюго, который при виде ее со стуком выронил намыленную тарелку. Его алые волосы пламенели, словно высокий жаркий костер, а глаза казались осколками небесного купола.

Он уложил скрипку в футляр и взял Лючию за руку. И луна приглушила свой мягкий свет, чтобы они смогли беспрепятственно выбраться из Рио-Секо.

Беглецы начали пробираться через еловый лес, заросший так густо, что никакой посторонний звук не мог пробиться сквозь пушистые разлапистые ветви. В прохладном воздухе наслаивались одна на другую две тишины. Ветки тесно сплетались, образуя темно-зеленый полог, – а под ним мерцали светлячки, похожие на маленькие фонарики. Невидимые глазу звери выводили свои серенады.

Лючия положила голову на грудь Хьюго и застыла, слушая музыку сердцебиения.

– Думай обо мне каждое утро в половине седьмого, – прошептал он. – Это время, когда соединяются две стрелки.

– Думай обо мне каждое утро в половине седьмого, – повторила она.

– Да, когда соединяются ночь и день.

Они упали в объятия друг друга – а утром, в половине седьмого, задумались о том, как чудесно соединяется все в мире. Светлячки медленно гасли, становясь все тусклее и прозрачнее, пока их свечение не растворилось в розовом сиянии утра.

При свете дня Лючия отыскала ручей и радостно воскликнула:

– Хьюго, смотри!

Листья деревьев были покрыты рыбьей чешуей и блестели, словно зеркала.

Пчелы были расшиты пушистым зеленым мхом и, когда сбивались в стайки, напоминали жужжащие воздушные островки.

– Я об этом слышал, – выдохнул Хьюго.

Стервятники докладывали Генералу, что Садовник пытается сотворить новый мир. Он скрещивал разные виды и проращивал под землей виноградные лозы. Когда он поймет, как сделать дирижабль, то привяжет его к лозам, и созданная им маленькая страна улетит прочь.

– Я сплету для его дирижабля кружевной шар. Давай найдем этого Созидателя нового, этого Садовника, – прошептала Лючия.

Она шла быстро, Хьюго – медленно. Ее голова была полна сотней забот; он не волновался ни о чем. Она фальшиво насвистывала; он поправлял неверные ноты, пока Лючия не сказала:

– Хватит!

Каждый из них постепенно узнавал привычки другого.

Почему привычка сначала кажется милой, а потом начинает раздражать? Что, если проводить каждое мгновение с любимым человеком, как первое? (Впрочем, оно и так первое, поскольку ничего в жизни не повторяется.)

Хьюго и Лючия сели и рассмеялись. Их сердца громко бились, напоминая, как они любят друг друга. А ведь именно сердце снова и снова повторяет одну и ту же работу, безустанно, безостановочно перекачивая кровь. Разве это не поразительно?

В этом лесу и грибы были особенными. Когда Хьюго потянул один, его ножка удлинилась, и из земли показалось что-то серое. Внезапно оно вынырнуло и превратилось – в слона!

– Благодарю, – чопорно сказал слон, присев на камень и отряхиваясь от грязи. – Созидатель сделал нас грибами. Мы поливаем огонь в центре Земли. Там довольно жарко.

Лючия потянула другой гриб – и он тоже оказался слоном. Из его хобота хлестала вода.

– Фью! – шумно выдохнул он. – Там просто ад.

Хьюго заиграл «Слоненка на прогулке», и животные принялись танцевать, вытаптывая траву и орхидеи. Слоны трубили и поливали все вокруг водой из хоботов. Лючия взялась за лапы лиса и закружилась с ним в танце.

– Какая у вас чудесная рыжая шубка! – сказала она.

– О, вы еще не видели птиц господина Созидателя! – ответил лис.

– Держитесь крепче! – протрубил слон и поднял их к себе на спину. Затем он схватил лозу, раскачался и перепрыгнул с нее на следующую.

Наконец они достигли узкой лесистой долины и остановились, часто моргая. В глазах рябило от непрерывного движения ярких птиц, которых они видели лишь в запрещенных книгах: попугаев, туканов, райских птиц, колибри. Созидатель придумал способ сделать птиц живыми кисточками! Куда бы они ни летели, их перья оставляли в небе широкие мазки малинового, кобальтового, малахитового, сиреневого и оранжевого цветов, которые несколько мгновений плыли в воздухе, а затем медленно истаивали. Тут же прилетали другие птицы и прокладывали новые следы – лимонные, шафрановые, лазурные… Затем и они растворялись в воздухе, словно разноцветный дым. Хьюго с восхищением указал на деревья, которые ловили цветные росчерки, пока те не успели исчезнуть: они свисали с ветвей, будто пестрые флажки.

В реке плескались рыбы с головами цвета лаванды и пятнистыми хвостами. Лючия ахнула от изумления, когда они, выпрыгивая из воды, потеряли несколько прозрачных чешуек, и белки, волки и олени приложили их к глазам, чтобы тоже нырнуть. Созидатель научил рыб выть по-волчьи, и лосось, выскочивший из реки повыть на луну, утащил с собой на дно розовый след от какаду. Деревья выводили тихие серенады, покачивая ветвями. Даже помидоры Созидатель прикрепил к тонким трубочкам – на случай, если какому-нибудь растению потребуется срочное переливание красного цвета.

Еще он привил утреннюю росу к портретам Пропавших людей, чтобы те не переставая лили слезы.

– Если мы так легко отыскали убежище Созидателя, почему его до сих пор не нашел Генерал? – спросила Лючия.

– Эй! – вдруг послышалось между деревьями.

Несколько побегов на земле переплелись, принимая форму человеческой руки. Хьюго потянул за нее и вытащил на свет нечто высокое и худое, сделанное из прутьев. Вокруг существа заклубился зеленый туман, вылепляя ноги, руки и черты лица. Сквозь него, на глазах превращаясь в одежду, проросли листья. На плечах соткался паутинный плащ. Пауки в отчаянии цеплялись за него, потому что человек, созданный из тумана, принялся махать руками и кричать:

– Разве вы не видите? Разве вы не слышите? Подождите-ка! У вас еще нет лесных глаз и ушей?

Он указал наверх и на их глазах растянул пространство между облаками, сделав его гигантской барабанной перепонкой. Вот почему Созидатель знал каждый замысел в доме Генерала, слышал каждый шепот в Рио-Секо.

– Рыбы и птицы прислушиваются к моим небесным ушам, поэтому мы тут же узнаем, если он соберется сюда прийти. Правда, зря мы доверились стервятникам.

– Теперь я тоже слышу! – сказал Хьюго. – Но чьи это стоны?

– Людей, запертых в лагере, – тихо ответил Созидатель.

Хьюго сел на землю. Слезы людей в лагере превращались в подземную реку, которая текла через лес обратно в Рио-Секо. Хьюго вспомнил отца, которого никогда не видел. Где он похоронен? Еще Хьюго скучал по Музыканту, который был к нему так добр. Удалось ли ему спастись?

Лючия погладила Хьюго по алым волосам, и его пылающие мысли пронзили ее кожу. Такова, в конечном счете, любовь: она способна проникнуть в чувства человека, не заставляя выворачивать душу, не причиняя боли. Лючия скорбела обо всех пропавших: сыновьях, дочерях, мужьях, женах и друзьях. Как она могла быть такой эгоистичной, собираясь просто улететь в новый мир вместе с Хьюго?

Созидатель был в отчаянии: ему до сих пор не удалось спасти узников. Он скрещивал виноградную лозу с терновником, надеясь справиться с железной проволокой, – но нежная растительность беспомощна против острого металла. Ворота лагеря закрывались на огромный висячий замок. Как-то раз Созидатель послал дикобразов вскрыть его своими длинными иглами, но стража застрелила их всех до единого. Подземные слоны вызвались пробраться под лагерь и разнести его в клочья – но фундаменты домов уходили слишком глубоко в землю.

– Погоди, – сказал Хьюго. – Ты сказал, ворота заперты на замок?

– Так и есть, – ответил Созидатель. – И преогромный.

– А для большого замка, конечно, нужен большой ключ.

– Разумеется.

– Точно! – воскликнула Лючия.

Сейчас она не просто читала мысли Хьюго: она улавливала его идеи еще до того, как они оформлялись в слова.

– Генерал носит на шее большой золотой ключ, – сказал Хьюго, сжимая ладонь Лючии.

Над их головами носились птицы, расписывая небо диковинными красками. Несмотря на страх, Лючию переполнял восторг. Розовый с зеленым! Хаотичные полосы оранжевого с рябящим фиалковым! Разве кто-либо когда-либо видел подобные краски? Лючия решила бороться за этот яркий мир до конца.

– Когда армия найдет нас, – твердо сказала она, – мы сорвем ключ с шеи Генерала.

– Хорошо, – кивнул Созидатель. – В этот раз мы не станем прятаться.

Он решил послать лозу, чтобы украсть ключ, когда Генерал будет в пределах досягаемости.

– Опасная затея, – сказал Хьюго.

– Смертельно опасная, – подтвердил Созидатель, и зеленый туман, ставший его кожей, побледнел.

Пауки соткали навес, чтобы укрыть их. Лючия вытащила коклюшки с нитями и начала плести шар для дирижабля. У них не было лишнего времени, так что Хьюго и Созидатель помогали ей. Звезды мерцали, словно тоже за них тревожась. Олени следили за Рио-Секо с помощью изобретенных Созидателем перьескопов – длинных ветвей с глазками павлиньих перьев на концах. Малиновки и красные кардиналы раскрашивали воздух ярко-алым, словно скандируя: «Шагни в огонь! Схвати ключ!»

Когда наступила ночь, Лючия попросила Созидателя рассказать, что случилось, когда солдаты обнаружили его цветы.

– Они вырвали все растения в саду, – ответил он, – но каждое из них осталось жить и цвести в моих мыслях. Пока я заботился о воображаемом саде, мое тело постепенно изменялось. Воспоминания о тех, кого не пощадил Генерал, иссушили меня, и я стал строен, словно тополь. Слезы, которые я скрывал, окружили меня густым туманом. Всякий раз, когда я видел невзрачных серых людей и их невзрачные серые дома, мне хотелось разразиться зеленой бурей, которая покрыла бы каждый кусочек этого серого пространства живой зеленью. Затем мне удалось создать райских птиц, и я улетел оттуда. Лес принял меня. Он открылся мне, и теперь я понимаю его так же, как себя. Он исполнил мою мечту, позволив раствориться в его зелени. Деревья стали моим убежищем, и теперь я – наполовину человек, наполовину растение. Когда ко мне вернулись все птицы, я подарил им краски, которые хранил в своей памяти. И смог раскрасить небо.

Лючия потянулась к нему, и ее рука, пройдя сквозь туманную плоть, коснулась сухого древесного остова.

Через несколько часов, на рассвете, к навесу примчалась лисица и, задыхаясь, доложила:

– Они здесь.

Лючия почувствовала противную дрожь в ногах.

Созидатель взглянул в перьескоп и увидел стервятников, которые парили над армией. Она занимала все обозримое пространство; во главе ее скакал Генерал. На его шее поблескивало что-то золотое.

– Вот он! – воскликнул Созидатель и начал вить лассо из виноградной лозы.

Отблеск мечей неприятеля ударил в зеркала из рыбьей чешуи. Отраженный свет хлынул на деревья, заливая глубокие лазы в стволах, и из них тут же высыпала орава гремлинов. Они походили на лягушек, сделанных из рыхлой гнилой древесины. Рассыпая по пути жучков, гремлины побежали к Хьюго и Лючии – но те потянули грибы и запустили слонами в мерзких существ. Половина гремлинов была раздавлена, другие спаслись, но разъярились еще больше.

Созидатель с помощью лозы перенес себя, Хьюго и Лючию на высокую ель. Гремлины собрались под деревом, галдя.

– Хватай! – крикнул Созидатель, бросая лассо. Но не успело оно долететь до Генерала, как упало на землю разрубленным надвое.

– Давай я попробую, – сказал Хьюго, выбирая подходящую лозу. Лючия кивнула и тоже взялась свивать лассо. Тем же занялся и Созидатель. Лучше попытаться всем вместе.

Генерал подъехал ближе. Лючия глядела в перьескоп на лысую макушку с редкими кустиками волос и размышляла. Люди, похожие на Генерала, притворяются богами или чудовищами, и мы считаем себя беспомощными против них… Но кто это там сзади, за стеной охраны? Жена Генерала и Полковник.

Дыхание Лючии участилось. Однажды Жена Генерала ей уже помогла.

Лючия и Хьюго приготовились бросать лассо по знаку Созидателя. Когда Генерал приблизился настолько, что золотой ключ на его шее перестал казаться просто солнечным бликом, Созидатель крикнул:

– Давай!

В сторону генерала полетели сразу три лассо. Стервятники перехватили лозу Лючии и чуть не стащили ее с дерева. Слоны ринулись в отчаянную атаку на всадников. Многие из них пали в первые минуты боя. Лошади испуганно ржали и вставали на дыбы, отказываясь скакать мимо огромных, словно горы, агонизирующих туш. Из густого подлеска выскочили лисы, но они быстро погибали под копытами коней. Птицы, стараясь отвлечь солдат, принялись летать с такой скоростью, что их следы слились в плотный туман, яркий, как пожар: оранжево-желто-алый. Увы, на них тут же напали стервятники.

Лючии было невыносимо глядеть, как они разрывают райских птиц в клочья, и девушка закричала:

– Нет!

Хьюго отломил длинную ветку и принялся сталкивать ловко карабкавшихся вверх гремлинов. Созидатель схватил еще одну лозу, в отчаянии повторяя:

– Я достану его. Нельзя сдаваться!

Откуда ни возьмись появились летающие опоссумы и начали подбираться к вершине дерева, истошно вереща и размахивая крысиными хвостами. Они набросились на Хьюго и облепили его с головы до ног, впиваясь в кожу острыми коготками. Лючия кинулась на помощь Хьюго, и ее тоже искусали.

Генерал придержал коня, наслаждаясь жестоким зрелищем.

Созидатель тоже ринулся спасать Хьюго, а потому не заметил, как к подножию ели подкрались солдаты. Они закинули ему на шею веревку и стащили на землю, а когда зеленая трава мягко приняла туманное тело в свои объятья, начали сдирать с него лиственную тунику.

Лючия, отбиваясь от опоссумов, принялась кидать в солдат шишками, чтобы они оставили Созидателя в покое, – но они только рассмеялись.

Созидателя разрубили на куски, как если бы солдаты готовили дрова для растопки; потом они отшвырнули искалеченную ногу в одну сторону, разломанную руку – в другую, а травянистые волосы развеяли по ветру. Когда Созидатель был окончательно уничтожен, опоссумы куда-то поволокли Хьюго. Он успел лишь крикнуть:

– Спасайся, Лючия!

Она схватилась за лозу и, как только солдаты полезли на дерево, спрыгнула. Так, перелетая с одной лозы на другую, Лючия добралась до левого фланга армии и остановилась прямо перед Женой Генерала.

– Мадам, прошу вас!

В их сторону сразу направился Полковник. Генерал же только бросил беглый взгляд поверх полчищ своих солдат: ему интереснее было смотреть, как конь топчет останки Созидателя.

– Освободите узников! Верните мне Хьюго, позвольте нам возродить лес, – задыхаясь, проговорила Лючия. – Прошу. Вы ведь уже спасли нас однажды!

– О чем она говорит? – поинтересовался Полковник. Он был красив, словно лев – великолепный, но опасный.

– Спасла? Что-то не припоминаю, – ответила Жена Генерала, и на ее лице появилась еще одна морщина.

Полковник схватил Лючию за волосы.

– Мадам, – взмолилась она, – он величайший скрипач на свете. Спасите его! Я готова обменять свою жизнь на жизнь Хьюго.

Хотя Полковник крепко держал ее за волосы, Лючия все же извернулась и взглянула на Жену Генерала.

– Мне обещано вознаграждение за его голову, – сказал Полковник. – А скрипач – кому он нужен?

Бывают такие минуты, когда от одного решения зависит вся последующая жизнь. Жена Генерала могла выбрать Хьюго или благосклонность Полковника. Пришло время выбирать для Лючии. Она могла сказать Полковнику: «Я знаю о вашем романе с Женой Генерала. Что он с вами сделает, если я объявлю об этом во всеуслышание?»

Она могла закричать во весь голос, но не стала. Она была не способна предать – даже того, кто это заслужил.

Жена Генерала лишь тонко улыбнулась. Лючия отпрянула, глядя, как стремительно разбегается сетка морщин по лицу женщины, для которой она сплела так много кружев, – и поняла, что та сделала свой выбор. И когда Жена Генерала бесповоротно закрыла глаза на все, кроме любовника, изо рта ее посыпались жабы, а раскатисто смеющийся Полковник изверг несколько крыс.

Помощь пришла с неожиданной стороны. Лючия рассказывала в кружеве истории. Пауки тоже плели кружева и рассказывали свои истории. Не успел никто ахнуть, как они выбрались из потаенных нор и с головы до ног замотали Лючию в прочный кокон. Тарантулы пробежали по ее телу под изумленными взглядами Полковника и Жены Генерала и сделали вид, будто впрыскивают смертельный яд. Лючия лежала тихо, как мышка.

– Что ж, – сказал Полковник, – вот ей и пришел конец.

– Это ужасно, – дрожащим голосом ответила его любовница.

Вот в чем проблема людей, в которых есть и хорошее, и плохое. Они думают, что подобных слов достаточно, чтобы извинить их поведение.

– Не волнуйся, ты скоро об этом позабудешь, – отмахнулся Полковник.

Лючия не смела даже вздохнуть. Пауки волокли кокон с поля боя. Ей казалось, что она уже целые века находится в этой гнетущей тишине, что прошли миллионы лет, – прежде чем она прорвала липкую паутинную завесу и вдохнула свежий воздух. Гремлины все еще скакали вокруг упавших ветвей. Куда-то хромали лисицы. Деревья побелели, словно из зеленых листьев испарился весь цвет. Над головой серело невыносимо пустое небо. Лючия выпуталась из останков кокона и подошла к поседевшей ели, где Созидатель встретил свой конец. Она попыталась соединить веточки, из которых состоял его остов, но ничего не получалось. Тогда Лючия принялась собирать зеленые травянистые волосы Созидателя, но их снова рассеял ветер.

– Будь сильной, – приказала она себе. – Созидатель хотел бы, чтобы ты освободила узников. Ведь Хьюго тоже там.

Она легла на землю и прижалась к ней ухом, словно та могла нашептать ей что-то о возлюбленном. И вдруг! Несколько нот: далеких, сбивчивых, но таких настоящих! – просочились сквозь землю.

Хьюго, вынужденный развлекать солдат в лагере, играл на скрипке. А Лючия, слушая ее, бесконечно повторяла одни и те же слова: мое тело будет играть его музыку, пусть она течет в моих венах, потому что только так я смогу жить.

Лючия последовала за мелодией Хьюго, то и дело прикладывая ухо к земле. Иногда у его музыки появлялся странный, постукивающий аккомпанемент. Лючия не знала, откуда он взялся. Все, что ей было нужно, – это идти вперед сквозь безжизненный лес.

Грустный лис принес ей мед и белесые ягоды.

– Здравствуй, друг, – сказала Лючия. – Что случилось с твоей шубкой?

– Пропала, – ответил лис.

– А ты не знаешь, где Хьюго?

– Пропал, – ответил лис. – Почему бы тебе не рассказать о том, что было, но исчезло?

Девушка достала коклюшки и начала воссоздавать в кружеве картину битвы. Когда ее запасы нитей кончились, пауки одолжили Лючии свои, и она завершила полотно.

Теперь, если даже она попадет в плен, люди все равно узнают правду. Полковник ошибался: ничто не будет забыто.

Каждую ночь Лючия складывала полотно и засыпала, обнимая его. И пауки охраняли ее сон.

Мысли о Хьюго спасали ее от безумия. Просыпаясь, Лючия думала о нем – каждое утро, в половине седьмого. Иначе у ее одиночества не было бы ни начала, ни конца. Сколько времени прошло? Три дня? Две недели? Где же край у этого леса?

С каждым днем постукивание становилось все громче, а мелодия скрипки смолкала. Однажды звук стал тихим, словно шепот.

– Хьюго! – закричала Лючия изо всех сил. – Только не сдавайся! Я уже в пути!

Но назавтра она разобрала лишь несколько разрозненных нот.

В конце концов пришел час, когда она, приложив ухо к сухой земле, различила лишь затихающую трель, последняя нота которой почти сливалась с тишиной. Лючия, быстро сплетя кружевную сеть, поймала эту ноту и прижала к груди.

Ее слезы оросили бесплодную лесную землю. Лючия шла вперед, горько рыдая, и за ней ширилась зеленая река. Мертвые семена лопались, давая живые ростки. Вода проникла в трещины, увлажняя почву и питая древесные корни. Лис окунулся в реку, и его шерстка засияла. Но Лючия ничего не замечала: она шла, роняя слезы и мечтая об одном – как можно дольше сохранить в себе последнюю ноту Хьюго.

Вдруг она снова услышала постукивание. Что это за торчащие палки? Бамбук? Тростник? Раньше они были скованы отвердевшей землей, а теперь поднимаются из влажной почвы.

Лючия остановилась и недоверчиво прошептала:

– Хьюго?

Между деревьями текла голубая река.

– Хьюго!

Лазурная вода текла к ней, чтобы встретиться с потоком ее слез. Две реки слились в один сине-зеленый поток. Лючия радостно окунулась в него; кружевное полотно с изображением битвы в безопасности лежало у нее за пазухой.

Две серые птицы тоже нырнули в реку, а затем взмыли в небо, расцвечивая его голубым и зеленым.

Волна увлекла Лючию на другой конец леса, где находилась тюрьма. Река бурлила вокруг ее стен, клокотала вокруг замка и колючей проволоки, перехлестывая через высокий забор.

Лючия качалась на воде, а топь бушевала и, казалось, сходила с ума. Из болотистой земли поднимались не тростники, не бамбук, а скелеты. Постукивание исходило от них.

Их кости, закопанные вдоль речных берегов, складывались в причудливый узор, а на нем вырастали лозы, вьющиеся, словно морские змеи. Живыми иглами они прошили землю и начали подкапывать фундамент тюрьмы.

Когда земля зашлась во всесокрушающем крике, Лючия подумала, что ее барабанные перепонки сейчас лопнут. Затем девушка поняла – это Созидатель.

Он тоже был среди яростных мертвецов. Слезы Лючии оросили его изломанные кости, черенки Созидателя проросли под злополучной елью, и он слился с живой плотью. Все это время он двигался к лагерю, пытаясь под него проникнуть.

Он обхватил исполинскими руками фундамент, и твердь содрогнулась. Лозы пришли ему на помощь, земля встала на дыбы, и на ней проступило гигантское лицо кричащего человека. Он завладел целым миром. Открытый рот Созидателя стал океаном, борода и волосы – лесами, глаза – вулканами. Он смахнул тюрьму со своего лица, словно надоедливую мушку. Слоны вышвырнули охранников в открытый космос. Всех своих мучителей Созидатель могучим выдохом сдул в сторону ярких звезд.

Узники, бледные и исхудавшие, выпали из разрушенной тюрьмы в мягкую зелень, которая окаймляла усы Созидателя. Вместе с остальными заключенными был и Хьюго. Увидев его, цепляющегося за папоротники, Лючия торопливо выбралась на берег и бросилась бежать. Земля под ее ногами слегка вибрировала, потому что стала кожей Созидателя.

На щеках Хьюго засохли дорожки голубых слез. Лючия крепко обняла его, и они замерли, слишком усталые, чтобы что-то говорить.

Жена Генерала бросилась к Полковнику, но он крикнул:

– Убирайся!

Она выскочила на улицу и тут же забилась, как муха в паутине, в выпущенной деревьями смоле. Полковника постигла та же участь, и он отправился к звездам внутри огромного куска янтаря.

Генерала вместе с золотым ключом растерзали стервятники. Созидатель зашвырнул его тело в сторону Сатурна, и оно прибилось к одному из его колец. Все оружие, которое Генерал использовал против Созидателя, также отправилось в космос.

Пока мир налаживал сам себя, Лючия не могла насмотреться на Хьюго. Его глаза казались ей ярче неба, глубже океана.

– Лючия, – просто сказал Хьюго, потому что ее имя значило для него: «Я люблю тебя».

Она улыбнулась и, взглянув на новый облик мира, спросила:

– Ты вернешься, Созидатель? Мы будем заканчивать дирижабль?

– Нет, – задрожала от его голоса земля. – Спасибо тебе. Благодаря твоим слезам я пустил корни во всем мире. Это совсем неплохо – быть здесь, рядом с мертвецами. Они живы, пока мы их помним.

От пролитых Лючией слез земля стала мягкой, словно губка, и теперь мертвецам было легко выбираться. Они вернулись в Рио-Секо и рассказали о том, что с ними случилось: одного казнили за написание пьесы, другой умер в тюрьме, куда попал, потому что посмел сунуть нос в дела Генерала.

Музыкант обнял Хьюго и радостно сказал:

– Я верил, что твоя музыка нас спасет.

Выйдя утром из дома, Хьюго вздрогнул: к нему скользнул призрак его матери – рука об руку с призраком отца. Лючию тоже поджидали призраки родителей, и она воскликнула:

– Мама, папа, как же я рада вас видеть!

Синие птицы сидели на ветках вокруг их дома, щелкали красными клювами и поблескивали желтыми глазами. А еще голубыми, алыми и зелеными – любого цвета, который только можно сделать из этих трех красок.

– Аквамариновый! – заказывали слоны. – Фиолетовый! Розовый!

Коричневый. Черный. Охряной. Кремовый.

Созидатель был очень занят. Он пустил корни в бесплодных пустынях и творил там леса и поля, поскольку Рио-Секо уже утопал в садах.

– Если не возражаешь, я буду думать о тебе каждый час, а не только в половине седьмого, – сказала Лючия.

– Может быть, каждую минуту? – улыбнулся Хьюго.

– Тогда уж каждую секунду? – предложила Лючия.

В садах Рио-Секо, среди роз, гладиолусов и лилий, она еще много лет слушала истории Пропавших. Затем она рассказывала каждую историю в кружевном узоре и подбрасывала вверх, чтобы птицы ее раскрасили. А Хьюго своей музыкой творил воздушные тоннели, по которым летали разноцветные птицы, и они пестрыми лентами украшали небо.

Настали времена историй и воспоминаний. Кому теперь захотелось бы покинуть эту щедрую страну? Созидатель не скупясь дарил людям богатство и красоту природы. И в мире, нарисованном птицами, и мертвые, и живые были теперь счастливы.

* * *

Кэтрин Вас – автор романа «Saudade», выбранного компанией «Barnes & Noble» для программы поддержки будущих писателей, а также романа «Mariana», переведенного на шесть языков и включенного Библиотекой Конгресса в «Список тридцати международных книг» 1998 года. Ее сборник «Fado & Other Stories» получил в 1997 году Литературную премию имени Дрю Хайнц.

Проза Кэтрин Вас печаталась в многочисленных литературных альманахах. Также она периодически пишет для газеты «The Boston Globe». «The Kingdom of Melting Glances» – первый ее рассказ для детей – был опубликован в антологии Эллен Датлоу и Терри Виндлинг «A Wolf at the Door». Произведения писательницы часто связаны с ее португальско-американскими корнями.

От автора

Семья моего отца происходит с Терсейры на Азорских островах. Однажды он рассказал мне знаменитую легенду с самого большого из них, Сан-Мигеля.

Когда-то давно один голубоглазый пастух влюбился в прекрасную принцессу, но, разумеется, не мог на ней жениться – хотя принцесса тоже любила пастуха. Тогда она пришла к нему и заплакала так горько, что из ее зеленых глаз натекло целое озеро изумрудных слез. Пастух тоже плакал так горестно, что у его ног растеклось озеро с голубой водой. Принцесса бросилась в голубое озеро, а он – в зеленое, и они исчезли навсегда.

Эти два озера находится на Сан-Мигеле рядом друг с другом. Их часто накрывает морской туман, и от этого легенда кажется особенно живой и загадочной.

Созидатель – дань уважения садоводам Азорских островов, которые умеют составлять из цветов волшебные узоры.

Как видите, я создала совершенно новую историю из старых деталей.

Нина Кирики Хоффман

Назад к корням

Мама проводила много времени с умирающими. Она работала медсестрой в хосписе.

Сколько себя помню, она всегда этим занималась. Раньше ее работа меня пугала – наверное, потому, что пугала отца. Может, потому он и ушел. Когда каждый день видишь, как умирают люди, то и на живых начинаешь смотреть иначе. А кому понравится, когда на него смотрят так, будто представляют его смерть?

Два года назад, когда мне было двенадцать, мама стала брать меня с собой, если в школе не было занятий и если пациенты не возражали. Тогда-то я и научилась не бояться ее работы.

К маминому приходу люди уже понимали, что чуда не произойдет.

Мама лишь помогала им прожить последние дни спокойнее, завершить неоконченные дела, следила, чтобы действовали лекарства, или просто сидела рядом и держала за руку.

Я пыталась пересказать эти встречи при помощи нот, сыграть их на пианино. Иногда у меня получалось ухватить нужное настроение, но многое ускользало. Я записала свои наброски и показала учителю музыки. Он сказал, что в них что-то есть, но они не окончены.

Мама прекрасно справлялась со своей работой. Но в прошлом году она стала возвращаться совсем измученной. У нее на руках умерло слишком много людей.

Тогда у нее появился приятель.

Они познакомились в Интернете. Каждый вечер мама приходила домой, без сил падала на диван, брала в руки ноутбук и в ту же секунду переносилась в другое пространство, где существовали только она и Вернон Дениз. Я же оставалась в полной тишине, не считая мерного постукивания клавиш. Я могла бренчать на пианино или смотреть криминальную хронику по телевизору – мамы в комнате словно не было.

Она с головой уходила в компьютер, улыбалась, смеялась, а иногда глубоко вздыхала. С тех пор как два года назад ушел отец, она редко улыбалась – пока не начала переписываться с этим парнем.

Даже когда она возвращалась в реальный мир, ее глаза оставались задумчиво-мечтательными. Теперь любая ее фраза начиналась с «Вернон говорит» или «Вернон думает», что непременно должно было бы действовать на нервы, – да вот только мне действительно нравилось, как этот Вернон говорил и думал.

Еще он присылал подарки: у нас появился миниатюрный куст роз, эфирные масла кедра и полыни и настольный фонтанчик, немного похожий на те, что продают в товарах для дома, – только этот явно сделали вручную. Гладкие камни – красная и зеленая яшма, черный обсидиан, коричневый и белый кремний, розовый кварц – были сложены горкой, а в центре красовался глиняный сосуд с золотыми крапинками, на котором проступало чье-то лицо, покрытое листьями.

Мама никогда особенно не ладила с растениями – у нас дома выживали только кактусы, – но Вернон рассказал ей, как правильно ухаживать за розами, и куст разросся на глазах. Сперва он был красным, но потом начал менять цвет, вспыхнув оранжевым, желтым, розовым и белым.

Однажды я вернулась из школы и застыла на пороге. Я взглянула на розовый куст, вдохнула тонкий аромат эфирных масел, прислушалась, как журчит в гостиной фонтан, – и только тогда осознала, насколько преобразился наш дом: теперь он выглядел, пах и звучал совершенно по-другому. Какой-то неизвестный мне парень полностью изменил нашу жизнь. Это пугало.

С другой стороны, новый вид, запах и звук были мне по душе.

Иногда Вернон звонил. Я тоже говорила с ним пару раз. Он всегда внимательно слушал и интересовался моим мнением. Мне нравилось с ним беседовать, но доверять ему я не спешила. Вернон работал психологом и уж точно знал, как расположить к себе людей – иначе чему его учили в университете?

Впрочем, я в любом случае была рада, что у мамы появился кто-то, с кем она может делиться мыслями.

Они болтали по телефону часами, но потом снова стали переписываться – думаю, по двум причинам. Во-первых, чтобы подлатать дыры в нашем семейном бюджете – к концу месяца за телефон приходили космические суммы, – а во-вторых, потому, что так мама могла сохранять их разговоры и затем перечитывать снова и снова.

С начала их переписки прошло полгода, как вдруг мама объявила, что на весенних каникулах мы летим в Калифорнию знакомиться с Верноном и его детьми.

– Фиона, мы с Верноном хотим пожениться.

Ну вот, приехали.

– Если, конечно, никто из вас не будет против, – тут же добавила мама. – Эта поездка – прекрасная возможность узнать друг друга получше.

У Вернона было двое детей: четырнадцатилетний сын Тэм, мой ровесник, и восьмилетняя дочь Холли.

– Вы хоть фотографиями обменялись? – спросила я.

У нас не было цифрового фотоаппарата, но у некоторых ребят в классе был. Я уже предлагала маме, чтобы мой друг Скотт ее сфотографировал. Тогда она смогла бы отправить фотографию Вернону и избежать ненужных сюрпризов. Но мама рассмеялась и идею отвергла. Действительно, что за глупости.

– Да что ты вообще о нем знаешь? – не выдержала я.

– Неважно, как он выглядит. Я знаю, что люблю его. За эти полгода мы с ним проговорили больше, чем с твоим отцом за все двенадцать лет брака.

Прочитав на моем лице выражение глубокого недоумения, мама улыбнулась:

– Ладно. Ты считаешь, что твоя мать сошла с ума. Не буду ни спорить, ни соглашаться. Давай просто поедем и все выясним. Если окажется, что ты на дух не переносишь Денизов, мы с Верноном подождем – продолжим общаться виртуально, пока ты не уедешь учиться в колледж. Это всего четыре года.

– Почему ты так в нем уверена?

Мама лишь хитро улыбнулась.

Я посмотрела прогноз погоды, раздумывая, что брать с собой в Калифорнию. В Айдахо еще лежал снег, а это значило, что девяносто миль до аэропорта Спокейн на наших изношенных шинах превратятся в медленный ад. Хотя черт возьми! Весенние каникулы в Калифорнии! Моя подружка Эми считала, что мне страшно повезло.

Я уложила в чемодан летние футболки и, немного посомневавшись, сунула впридачу жуткий купальник, который мне подарили прошлым летом, но надеть его я так и не решилась.

Я думала об отце.

Он со своей второй женой и моей маленькой сводной сестрой жил в десяти минутах от нас. А что, если мама выйдет за этого Вернона и мы переедем в Калифорнию? Видеться дважды в месяц станет непросто. Может, встречи и вовсе прекратятся.

Не знаю, хотел ли отец вообще со мной видеться. В те выходные, что я у них гостила, он обычно брал работу на дом, и мне приходилось общаться с его новой женой, Джинни. Она была всего на десять лет старше и никак не могла определиться, как себя со мной вести. Я ее постоянно подкалывала, а то и откровенно хамила. В ответ она заливалась слезами.

И это взрослый человек.

Впрочем, как только у Джинни появился ребенок, она тоже перестала обращать на меня внимание. Все наши разговоры сводились к тому, как правильно держать малютку Катрину и не хочу ли я посидеть с ней вечером. Деньги лишними не бывают, и я часто соглашалась. К тому же моя сестренка была действительно славной.

Ладно, Калифорния так Калифорния. Там должно быть не хуже, чем в Айдахо. Для начала – зимой нет снега. Еще, судя по нашей поездке в Диснейленд незадолго до развода родителей, магазины в Калифорнии лучше наших. Денизы, правда, жили не в городе, а где-то в горах между Санта-Круз и Сан-Хосе. И все же…

По-настоящему переживать я начала в самолете. Мы летели в Калифорнию на встречу с какими-то незнакомцами. Я взглянула на маму: невысокая и пухленькая, вся в веснушках. Непослушная копна кучерявых черных волос, красное платье явно туговато в талии… Что ж, зато у мамы потрясающие темно-карие глаза.

Я ужасно за нее боялась. Она по уши влюбилась в этого парня, и он тоже говорил, что влюблен в нее, – но при этом они ни разу не виделись. Разве не похоже на завязку какого-нибудь триллера, где в финале таинственный незнакомец кромсает всех на куски?

Но немодельная внешность мамы – это полбеды. Еще была я. Я уже переросла маму и была худющей во всех возможных и невозможных местах. Своим единственным достоинством я считала густые черные волосы – волнистые, но не кудрявые, и такие длинные, что в них можно было завернуться, спрятавшись от всего мира. Но мама хотела, чтобы лицо оставалось открытым, и в самолете мне пришлось заплести косу.

Тем утром я никак не могла выбрать, что надеть. Я успела переодеться три раза, как вдруг мама влетела в комнату и сказала, что нам пора выезжать. Поэтому я остановилась на черных джинсах, черной футболке с длинным рукавом и туристических ботинках – в общем, ходячая швабра. Чудный способ произвести первое впечатление.

И конечно, именно в этот день у меня вылез прыщ.

Мы приземлились в аэропорту Сан-Хосе, где снега не было и в помине. Нас встречала до ужаса красивая семья с табличкой «Мег & Фиона». На секунду я даже усомнилась, настоящие ли они. Мужчина держал два букета из ирисов, фрезий и пахнущих ментолом веточек. Позже я узнала, что это эвкалипт – он растет в Калифорнии повсюду. Все члены семьи Дениз словно сошли с телеэкранов и обложек глянцевых журналов. Вернон оказался мускулистым, чисто выбритым мужчиной с темно-русыми кудрями – совершенно не похожим на папу, который стремительно терял шевелюру и отращивал живот. У обоих его детей были сказочные ярко-зеленые глаза и светлые волосы, только у Тэма они вились крупными локонами, а у Холли струились золотистым каскадом. И у всех белоснежные зубы – типичная семейка из рекламы зубной пасты.

В общем, жуть, да и только.

У меня бешено заколотилось сердце. Я была уверена, что Вернон взглянет на маму и тут же притворится, будто ждал кого-то другого.

Но я ошиблась. Он сразу нас узнал и улыбнулся – и чем ближе мы подходили, тем шире становилась его улыбка. Нет, тут явно что-то не так.

Я перевела взгляд на детей.

Они тоже улыбались. Мы им кто – клоуны на гастролях, которые сейчас начнут раздавать сахарную вату?

Однако мама как ни в чем не бывало обняла Вернона, а Вернон обнял ее. Потом он протянул мне цветы, взял за руку и, пристально глядя в глаза, сказал, как счастлив со мной познакомиться. И я почему-то ему поверила.

При этом меня не покидала мысль, что мы очутились в каком-то странном сне или фильме ужасов – я не знала точно. Без паники, только без паники! Может, нам еще удастся выбраться живыми.

Мы получили багаж и вышли на улицу, окунувшись в городской смог и лучи знаменитого калифорнийского солнца. Моя черная кофта с длинными рукавами была здесь явно не к месту.

Забравшись в белый минивэн, мы отправились в дом Денизов – смотреть на наше возможное будущее.

По дороге мне становилось только страшнее. Сперва мы проезжали мимо магазинов и оживленных кафе, но затем выехали на скоростную автостраду и помчались вперед, пока заправки и торговые центры не сменились сосновым лесом. Потом мы свернули на узкую дорогу, которая продолжала сужаться с каждым метром.

Поймите меня правильно: я из Айдахо. Что такое жить на краю света – мне рассказывать не надо. Но что, если и здесь до всех благ цивилизации не добраться пешком? Права-то я получу только через два года.

Мы съехали на грунтовку, которая вела еще выше в горы и еще дальше от цивилизованного мира.

Потом грунтовка резко кончилась, и перед нами возник дом. Из красного леса выступали ровные панели из медового дерева; в сверкающих стеклах играло солнце. Выглянув в окно, я увидела во дворе хаотичное нагромождение камней и кустов.

Еще у них был свой водопад. Точнее, ручей. Или пруд? В общем, все вместе. Справа у дома возвышалась каменная глыба, по которой сбегала вода, то сочась тонкими струйками, то падая мощными каскадами. У подножия скалы темнел пруд с кувшинками, а из него вытекал ручей. Весело журча по гладким полированным камешкам, он серебристой лентой огибал весь дом. К главному входу был перекинут арочный мост. А я-то еще удивлялась настольному фонтанчику…

Если им так хотелось воду во дворе, почему нельзя было, как все нормальные калифорнийцы, обойтись бассейном?

У меня возникло чувство, будто мы попали в параллельный мир.

Вернон с Тэмом забрали наши сумки. Я взглянула на маму – похоже, она была в восторге. Ясно. Отсюда помощи ждать не стоит.

Мы зашли в дом, и я подумала, что город этим ребятам, пожалуй, и ни к чему. Внутри скрывалось огромное пространство: здесь можно было жить годами, не испытывая ни в чем ни малейшей нужды.

Внутренняя отделка тоже оказалась деревянной. Через гигантские окна и стеклянную крышу струились лучи солнца, заливая помещение теплым светом. На каждом шагу зеленели цветы – сразу видно, кто в доме хозяин.

Холл имел несколько уровней и напоминал джунгли. Гостей с порога встречал запах сырой земли и экзотических растений; повсюду шелестели листья, где-то журчала вода. От холла в две разные стороны вели застекленные коридоры. Напротив, по ту его сторону, начиналась большая гостиная. Кремовый ковер, каменные столешницы, много простора и света… И, конечно, растений – они захватили и гостиную тоже.

– Обувь сюда, – сказал Вернон, сбрасывая мокасины. Дети уже успели разуться, убрать ботинки в нечто шкафоподобное и достать оттуда тапочки.

У меня кровь прилила к щекам. И что – так каждый раз? Проще и не обуваться… Я расшнуровала ботинки и небрежно швырнула их в угол. Холли протянула мне пушистые розовые тапочки. Мило. Интересно, чьи еще ароматные ноги успели в них побывать? Впрочем, тапки выглядели новыми, и после некоторых колебаний я засунула в них ноги. Мама аккуратно поставила туфли в одну из ниш и выразительно на меня посмотрела. Я вздохнула, безуспешно попыталась запихнуть свои ботинки в соседнюю нишу и, убедившись, что они не влезают туда ни в каком положении, взгромоздила их сверху.

Вернон решил показать нам дом.

Целое крыло было отведено его работе. Сначала приемная, где пациенты ожидали своей очереди, полистывая глянцевые журналы. Потом кабинет, где они изливали душу. И даже туалет – только для посетителей, у домашних был другой. На стенах висело множество картин – они невольно притягивали взгляд, перенося в далекие неизведанные миры. У «психического крыла» был свой вход с улицы. Вернон указал на дверь, которая отделяла рабочую часть от остального дома.

– Если дверь закрыта – значит, я работаю и входить нельзя. Только в случае пожара, наводнения, землетрясения и прочих вселенских катастроф, – предупредил он, улыбаясь.

Мы переместились в крыло со спальнями, и Тэм занес в одну из них мой чемодан – эта, по всей видимости, предназначалась мне. Да, похоже, мама успела выложить про меня всю подноготную. Комната была отделана в синих и светло-коричневых тонах с вкраплениями золота. На комодах стояли индийские статуэтки: шести- и восьмирукие боги, замершие в причудливом танце. На туалетном столике восседал позолоченный Будда.

Синий – мой любимый цвет. И я изучаю религии Востока.

– Нравится? – спросила Холли.

– Да-а… – выдавила я, всеми силами стараясь возненавидеть эту комнату. Все происходило слишком быстро.

– Моя комната напротив, – Холли указала на резную деревянную дверь. – А Тэма – за углом. Ванная вот здесь.

Мы дружно отправились инспектировать ванную. Она была потрясающая: просторная, с мягкими коврами, душем и ванной – на выбор. Для меня уже завели личную вешалку, на которой аккуратно висел комплект синих полотенец – для лица, тела и рук. Ну не буржуйство ли? У Тэма полотенца оказались серые, у Холли – красные.

Следующим пунктом программы была хозяйская спальня. Сюда Вернон поставил мамин чемодан. А гостевых спален в этом доме разве нет?

Я всеми силами старалась не смотреть на кровать. Она была необъятной. Мы бы спокойно уместились на ней впятером, не опасаясь получить локтем в нос. У меня опять запылали уши. К счастью, экскурсия продолжилась.

Мы обследовали библиотеку, рабочий кабинет с компьютером, откуда Вернон, наверное, и переписывался с мамой, еще пару гостевых комнат и вторую ванную. У этого дома вообще есть конец? А карту мне выдадут? В Айдахо такие хоромы никому и не снились.

Мы вернулись в гостиную. Ну и где все развлечения? Плейстейшен? Телевизор? Слышали эти люди про кабельное телевидение? Премиум-каналы? Вообще хоть про какие-нибудь каналы?

– А это твое новое пианино, Фиона, – прервал мои раздумья Вернон.

Оно стояло за углом в отдельной нише: сверкающий, лакированный «Стори и Кларк» бледно-чайного цвета.

Мама предупреждала, что если они с Верноном решат жить вместе, мое старое пианино с нами не поедет. Оно было страшное и весило килограмм четыреста. К тому же этого квадратного монстра постоянно приходилось настраивать. Оно досталось нам вместе с домом, куда родители въехали еще до моего рождения, и вынести его оттуда не удалось никому. Похоже, стены строили прямо вокруг него. Играть на нем тоже было некому, пока родителям не пришло в голову отдать свою шестилетнюю малютку на уроки сольфеджио.

Сперва я ненавидела и сольфеджио, и пианино. Но через пару лет наших непростых отношений что-то изменилось. Пианино стало разговаривать со мной. Оно придавало мне сил и словно подмигивало клавишами: мы такого можем натворить вместе! Тогда я начала подбирать ноты к песням, которые слышала по радио. Музыка захватывала меня, резонируя где-то внутри. Стоило мне услышать мелодию, и она становилась моей.

Из всех вещей и людей, которые мне пришлось бы оставить в Айдахо, больше всего я переживала за пианино.

И то, что Вернон купил мне другое – еще совсем меня не зная, – значило очень много.

С другой стороны, психологическая практика, по-видимому, приносила ему немалые деньги: раз он купил этот сказочный дом едва ли не на самом дорогом участке земли в мире. Так что одним пианино больше, одним меньше…

Даже если это был подкуп, то весьма галантный.

Я села за пианино и вопросительно взглянула на Вернона. Он кивнул. Я подняла крышку и посмотрела на клавиши. Пианино было не новое. Клавиши пожелтели, но не выглядели облупленными и измочаленными, как в музыкальной школе. Я осторожно опустила руки с интервалом в две октавы. Гладкая слоновая кость и теплое эбеновое дерево. Я сыграла второе упражнение Ганона для фортепиано – не бог весть какой шедевр, но пока его играешь, приходится пройтись чуть ли не по всем клавишам: так слышна почти каждая нота.

Чистый глубокий звук лился легко и свободно, проникая внутрь меня и вибрируя в каждой жилке. Я закончила упражнение, и пальцы сами решили, что играть дальше. Они выбрали вальс Шопена. Я себе уже не принадлежала – мной овладела мелодия.

Через некоторое время я очнулась и подняла глаза. Тут до меня дошла пара вещей. Во-первых, меня вполне можно купить. А во-вторых, я готова переехать сюда хоть завтра – лишь бы пианино стояло на месте, потому что, пока я на нем играла, все остальное переставало существовать. Что бы тут ни случилось – меня спасет музыка.

Вот только готовы ли к такому мои будущие домочадцы? Не все любят Вагнера по утрам.

Я огляделась. На пухлом диване рядом с гигантским филодендроном сидели Тэм и Холли и таращились на меня, разинув рты.

Мама с Верноном сидели на кушетке, держась за руки.

Я вдруг подумала, что отец не просил меня ничего сыграть с тех пор, как уехал к Джинни. Он даже на концерты перестал приходить. У меня концерт – у него командировка. Джинни, правда, бывала.

– Простите, увлеклась, – пробормотала я.

Вернон помотал головой:

– За что извиняться? Ты чудесно играла. Пианино твое – играй что угодно и когда угодно.

Ко мне подскочил Тэм.

– А меня научишь? Папа купил его пару дней назад, и я пробовал понажимать клавиши… Но вышла полная ерунда. У тебя получается в сто раз лучше! Покажешь?

– И мне! – радостно воскликнула Холли.

– На это нужно время, – уклончиво ответила я. – Будет ли оно у нас?

Я захлопнула крышку и встала. Кажется, я влюбилась в пианино окончательно и бесповоротно – и это меня пугало.

– Где тут у вас кухня?

Мы проследовали по еще одному коридору.

Кухня тоже была огромной – архитектор дома явно страдал гигантоманией. В углу стояло исполинское стальное чудовище, исполнявшее роль холодильника, а по стенам были развешаны сияющие медные кастрюли. Широченный разделочный стол, плита с шестью конфорками и две печи – микроволновка и обычная. Многообещающе. Я сразу направилась к самому стратегически важному объекту – холодильнику.

– Фиона! – шикнула мама.

Я захлопнула дверцу, успев убедиться, что ни пива, ни газировки там нет – не было даже молока.

– Все в порядке, – мягко сказал Вернон. – Чувствуйте себя как дома. Тэм, покажи Фионе, чем у нас можно перекусить.

Вот тут-то меня и постиг настоящий ужас жизни с Денизами. Их понятие «перекуса» явно отличалось от всего цивилизованного мира. Морковь? Сельдерей? Яблоки? Апельсины? Обезжиренный попкорн из микроволновки?..

Как предусмотрительно с моей стороны было припрятать пару сникерсов и пачку арахисовых конфет.

– Кстати о «перекусить», – сказал Вернон. – Располагайтесь, и поедем в магазин. Купите все, что вам понравится. Я понимаю, что наши пристрастия в еде могут не совпадать.

Еще одно препятствие нашему совместному будущему исчезло. Этот парень нравился мне все больше.

Холли проводила меня до моей комнаты. Я распаковала чемодан, переоделась в синюю футболку и решила разнюхать, что тут к чему. В ящиках стола и комода было пусто – пока там не поселились мои вещи. В шкафу болтались только вешалки. В окнах зеленел лес. Под деревьями стояла ванночка, в которой плескались птицы. Ни лужайки, ни пруда из моих окон видно не было. Да, этот дом определенно не имел границ.

Я вышла из комнаты и постучалась к Холли. Она тут же открыла. Ее спальня была красно-коричневой. На стенах висели яркие картины, нарисованные на коре, а на полках восседали каменные статуэтки из далеких стран. Ее окна тоже выходили на лес.

Так-так. Никаких следов Барби и в помине. Я почувствовала себя неловко. Мои куклы переехали на чердак всего пару лет назад, и я по-прежнему по ним тосковала. А у Холли даже медвежонка не было.

– И как вы тут развлекаетесь? – спросила я свою потенциальную сестру, усаживаясь к ней на кровать.

– Гуляем. Тут есть тропинки и куча классных мест – можно доехать на машине. Еще читаем. На пляж ездим. В Монтерее есть огромный аквариум – можем сходить, если хочешь. Летом папа водит семьи в походы по лесу, ну и мы с ним тоже. Еще я рисую.

Она вытащила из ящика стола серебристую коробку – типа портфеля, только больше:

– Ты любишь рисовать?

– Честно говоря, рисую я отстойно.

Холли широко распахнула глаза цвета травы.

– Что ты, Фиона! Все могут рисовать. У тебя, наверное, просто был плохой учитель.

Ну вот, приехали. Только снисхождения от восьмилетки мне и не хватало. Сменим тему.

– А что случилось с твоей мамой?

Холли прикусила губу и сосредоточенно защелкала застежками на коробке. Затем она бросила на меня быстрый взгляд.

– Она умерла два года назад.

Я выждала пару секунд.

– А от чего она умерла?

Холли глубоко вздохнула:

– От рака.

– Мне очень жаль.

По маминой работе я знала, что люди умирают по-разному: одни уходили легко и быстро, других ждал долгий мучительный конец. Какую смерть встретила мама Холли, я не знала, а спрашивать было неудобно.

Девочка крепко сжала серебряные застежки.

– Папа ничего не сделал, – прошептала она.

– Иногда никто не может ничего сделать, – ответила я, жалея, что в комнате нет мамы. Она всегда знала, что сказать в таких ситуациях.

Холли уставилась куда-то сквозь меня.

– Она хотела уйти, – прошептала она. – Я слышала, как они с папой разговаривали, когда думали, что рядом никого нет. Папа сказал, что может дать ей зеленую силу. Но она ответила, что хочет покоя и что он должен ее отпустить, – Холли подняла на меня мокрые от слез глаза. – Как она могла нас бросить?

– Все умирают. Тут ничего не поделаешь.

Я вспомнила об одной из маминых пациенток, Пегги. Я видела ее дважды, и она была одним из самых чудесных и добрых людей, которых я встречала. Всегда спокойная и ничуть не испуганная.

Почему?

Когда я пришла к ней во второй раз, она взяла меня за руку. Ее пальцы напоминали тонкие палочки из гибкого пластика. В глазах искрился свет, а на губах играла умиротворенная улыбка.

В тот день, когда мама сказала, что Пегги умерла, мне показалось, что я встретила ее на улице. Правда, у нее была копна черных волос, а не тот короткий ежик, с которым я ее обычно видела. Она обернулась и помахала мне – а потом сквозь нее начал просвечивать дом, и она растаяла. Не знаю, почему я решила, что это она. Может, потому, что о ней думала. Мама сказала, что ушла она спокойно.

Холли покачала головой.

– Папа мог. Она ему не разрешила.

– Холли… – начала я, протягивая руку.

Холли резко встряхнула кудрями, улыбнулась своей ослепительной улыбкой и открыла защелки на коробке. Я опустила руку на покрывало.

Внутри ящика оказалось несколько отделений, забитых тюбиками с краской. Холли вытащила из-под крышки стопку картонок, оклеенных холстом, и протянула мне одну.

На ней было изображено дерево или, может, человек – нечто зеленое, живое, покрытое листьями и ветками; нечто причудливое и могущественное. Еще у него были глаза, которые смотрели на меня в упор. Я не могла отвести взгляд.

– Нравится? – спросила Холли, пока я играла с картиной в гляделки.

Я неопределенно качнула головой.

Холли вздохнула и положила картину на кровать.

– Это самая лучшая.

– Что? – я часто заморгала, стараясь очнуться.

– Тебе не нравится.

– Не нравится?! Она потрясающая! Ты сама рисовала? Просто класс!

– Правда? – улыбнулась Холли. – Если хочешь, бери!

– Холли… – запнулась я.

Я понятия не имела, чем все это обернется. Нельзя брать у нее подарков.

Ее улыбка увяла.

– Конечно, хочу, – быстро сказала я. – Я просто подумала – картина уж больно хороша, чтобы дарить кому-то постороннему.

– Но ты не посторонний. Ты будешь нашей сестрой!

Я прикусила губу.

– Откуда ты знаешь? А что, если наши родители не поладят? Или мы сами? Что, если мы возненавидим друг друга?

– Но я же тебя не ненавижу. А ты меня?

– Нет. Что ты, конечно нет! Я тебя даже не знаю.

– Разве ты не чувствуешь сразу, что человек тебе не нравится?

– Нет…

У меня на то, чтобы возненавидеть людей, уходило время. Сначала они должны были сделать что-нибудь омерзительное, гадкое и подлое. И обычно – уже после того, как я начинала к ним привязываться и считать друзьями.

Холли взяла меня за руку. Ее ладонь была прохладной и немного липкой. Вот так хватать людей ни с того, ни с сего – что за манеры? Я хотела отдернуть руку, но помедлила. Может, нас в детстве воспитывали по-разному.

Она принялась чертить пальчиком какие-то знаки у меня на ладони. Кожу тут же начало покалывать, а во рту появился вкус медовой дыни, что было по меньшей мере странно. Холли взглянула на меня.

– Все будет хорошо, – сказала она с невероятной для восьмилетки уверенностью.

Тэм постучался в открытую дверь.

– Эй! Вы тут не проголодались?

Я облизнула губы. Во рту по-прежнему чувствовался вкус дыни. Живот громко заурчал, решив высказаться вместо меня.

Тэм рассмеялся.

– Спускайтесь на кухню! Папа готовит обед.

Этот парень еще и готовил? Очередной культурный шок. Иногда я думала, что отец так быстро женился после развода с мамой только потому, что не мог сварить себе сосиску и в одиночку просто умер бы с голоду.

Впрочем, нет, забудьте. Все было наоборот. Он бросил маму, потому что воспылал любовью к Джинни. Иногда я его почти ненавидела.

Холли пулей метнулась в мою комнату, чтобы отнести картину. Затем мы вместе направились на кухню.

Снизу доносился мамин смех и голос Вернона. Что-то шипело и шкворчало, источая неописуемые ароматы.

Я остановилась в гостиной. Все опять неслось слишком быстро. На меня, сдавив горло, накатила тоска по дому. Все, что было мне знакомо, осталось так далеко – в каком-то смысле даже мама.

– О чем задумалась, Фиа? – вдруг спросил Тэм.

Фиа? Друзья в школе называли меня Фиа, но мама – никогда. И откуда, спрашивается, этот Тэм узнал мое прозвище?

– А у тебя какое полное имя?

– Тамариск.

Тамариск?! Ладно, неважно. Пока он настроен отвечать на вопросы, почему бы не попробовать что-нибудь позаковыристей?

– Почему твоему отцу нравится моя мама?

– У тебя чудесная мама. Как она может кому-то не понравиться?

– Я не о том.

Я сделала пару глубоких вдохов. Стоило ли задавать вопросы, которые я боялась задать себе самой? Но я знала, что сойду с ума, если не спрошу.

– Нравиться – это одно, но никто больше не предлагал ей выйти замуж. Только взгляни на ваш дом! О чем еще мечтать? Вы живете в Калифорнии. Миллионы женщин бросят все, стоит твоему отцу посмотреть в их сторону. Почему он выбрал именно маму? Как он вообще ее нашел?

Тэм пожал плечами.

– В Интернете неважно, где ты живешь, – только на каком языке печатаешь. Люди находят друг друга. Если тебе вправду интересно, лучше спроси отца.

Холли взяла меня за руку. Ее ладонь по-прежнему была холодной и липкой, и я снова почувствовала покалывание.

– Пойдем, Фиа!

Она потащила меня на кухню, и все мои вопросы тут же испарились. Я чувствовала, что готова последовать за Холли куда угодно.

– Не знаю, понравится ли тебе, Фиона, – сказал Вернон, когда мы появились в дверном проеме. Он что-то помешивал в большой черной сковородке, а мама стояла за ним с тарелками в руках.

– Это овощное рагу. Если не понравится – у нас есть арахисовое масло, варенье и хлеб. Что скажешь?

– Пахнет здорово.

Похоже, там был соевой соус: по запаху блюдо напоминало китайскую кухню, которую я обожала. Холли потащила меня к столу и усадила на стул. Я чувствовала себя странно – что-то внутри свербело и никак не давало успокоиться. Часть меня была абсолютно счастлива, а другая отчаянно пыталась очнуться.

Холли похлопала меня по плечу, и меня опять накрыла волна счастья.

– Хочешь яблочного сока?

– Да, конечно, – ответила я.

Она достала из холодильника кувшин и принесла из буфета стаканы.

Тэм сел рядом со мной и взял за руку. Да что у них за манеры? Я чуть было не задала этот вопрос вслух, но слова застряли в горле. Тэм пристально разглядывал мою ладонь, точь-в-точь как Холли, а потом тоже начал что-то писать указательным пальцем. На этот раз руку закололо так сильно, словно в меня тыкали иголками. Во рту появился привкус мандаринов, и мое Холли-дынное настроение улетучилось.

– Ты что делаешь? – прошипела я.

– Знакомлюсь.

Бессмыслица какая-то.

– А почему мне больно?

Он уставился на меня.

– Правда? Извини. Я не хотел.

Он поднес мою руку к губам и поцеловал ладонь. Чувство оказалось не менее странным, но куда более приятным.

Мысли смешались окончательно. Ни один мальчик раньше не целовал какую бы то ни было часть меня. Я вообще не слышала, чтобы мальчик целовал кому-то руку – даже Эми, которая говорила, что целовалась с Заком Долби по-французски.

Тэм что, ко мне клеился?

С одной стороны, это была наша первая встреча. А с другой, мы тут все вроде как собирались породниться?

Я бросила взгляд на маму. Она видела? Что она подумает?

В изумлении подняв брови, мама определенно смотрела в нашу сторону.

Я отдернула руку. На этот раз смутился Тэм. На его лице одно за другим сменились четыре разных выражения, ни одно из которых мне было не понять.

Холли принесла сок, Вернон подал рагу, мама расставила тарелки, а Тэм разложил салфетки и палочки, предварительно спросив нас с мамой, не предпочитаем ли мы вилки.

Мы ели и разговаривали. Рагу получилось бесподобное: зеленый и красный перец, лук, соевый соус, что-то неизвестное под названием «темпе», водяной орех и грибы.

Я доела быстрее всех и принялась смотреть, как едят другие. Здесь мне было хорошо.

* * *

После обеда мы поехали в магазин. Он находился в двадцати милях от дома и внутри напоминал художественную галерею. Каждый прилавок выглядел как настоящее произведение искусства: пирамидка из перцев, россыпь апельсинов, букет из хрустящего листового салата, пучки и связки свежей зелени. В хлебном отделе продавались деревенские караваи – белые, черные, серые, посыпанные подсолнечными семечками и кукурузной мукой. Полки ломились от продуктов с этикетками «натуральное» и «био». Ни марсами, ни сникерсами тут и не пахло.

Тэм схватил банку лакричных леденцов и скормил мне один. То есть буквально засунул его в рот. От такой наглости я обалдела окончательно. Я и лакрицу-то не любила – а он даже не спросил!

Но в следующую секунду пряный вкус начал овладевать мной, растекаясь дурманящим ароматом. Все оставшееся время я провела словно в тумане, посасывая мягкую черную конфету. Вкус лакрицы был каким-то новым – более терпким, сильным и одновременно простым.

Только когда мы вернулись домой, я поняла, что ничего не купила. Мама и Вернон спрашивали, то ли они выбирают, а я, как заведенный болванчик, лишь повторяла: «Да-да, конечно».

Последняя крупинка лакрицы растаяла у меня на языке, когда мы разгружали машину и заносили покупки в дом. И тут я разозлилась.

– Что ты со мной сделал? – обернулась я к Тэму.

Мы вдвоем снимали ботинки в прихожей. Мама, Вернон и Холли уже успели разуться и пройти на кухню.

Он достал из кармана коробку с леденцами и вытряхнул один на ладонь. Я в ту же секунду ударила его по руке, и леденец упал на пол.

– Нет уж!

Я нагнулась и подобрала черный шарик.

– Что это за хрень? И как они это в магазине продают? Это что, наркотик?

Он положил леденец в рот.

– Это просто конфеты.

– Больше не давай их мне!

– Тебе не понравилось?

– Да они меня вырубили! Это все ты виноват! Какого черта?

Тэм взял сумки с продуктами и молча пошел на кухню.

Я направилась прямиком к пианино и прогремела что-то минорное из Скарлатти. Чего хотели эти зловеще-прекрасные дети? Что их отец сделал с мамой?

Какого черта мы вообще здесь забыли?

Закончив разламывать пианино, я подняла глаза. Вернон сидел рядом.

– Давай прогуляемся, – предложил он.

Мы бок о бок сели на пороге и начали завязывать ботинки. Я понятия не имела, где мама или Тэм с Холли. Мне было все равно.

Мы перешли через ручей и обогнули дом. Отсюда в лес уводила тропинка. Под ногами расстилался ковер из коричневато-рыжей хвои, а вокруг толпились безмолвные вековые деревья, покрытые темной морщинистой корой. Ровные стволы тянулись все выше и выше, пока не растворялись в пушистой кроне темно-зеленых иголок. В лесу было прохладно и тенисто; ноги мягко и почти беззвучно ступали по упругой земле.

Долгое время мы шли молча. Вокруг царила тишина – лишь изредка вдали слышался крик какой-то птицы. Мы перешагнули тоненький ручеек, который едва сочился среди травы и мха.

Вернон остановился у поваленного дерева. Сквозь прореху в зеленом куполе – там, где раньше была его крона, – светило солнце. Вернон подошел к дереву, погладил ствол, словно расправляя складки на замявшемся покрывале, и повернулся ко мне.

– Хочешь передохнуть?

Я прикусила губу и села. Кора была шершавой, но сидеть на огромном стволе было удобно. Воздух пах сосновой хвоей.

Вернон сел рядом.

Некоторое время мы просто слушали. Птиц, шелест ветра, колышущего ветви у нас над головой, стук дятла вдалеке…

– Почему мы? – спросила я наконец.

Я обернулась.

Вернона не было.

На его месте из ствола дерева выросла огромная, шириной с человека, ветка. Сверху из нее торчали побеги – все с разными листьями: дубовые, кленовые, одни – как капли, другие – словно перья, иглы и стрелы.

Я вскочила и бросилась бежать. Только спрятавшись за толстым деревом, я перевела дух. Руки тряслись. Прижавшись к шероховатой коре, я выждала пару минут и опасливо выглянула. На бревне сидел Вернон – словно никуда и не уходил. Таинственная ветка исчезла.

Я снова спряталась за деревом, отчаянно стараясь привести мысли в порядок. Единственное, что я знала наверняка, – я была одна в лесу с Чем-то Еще. И понятия не имела, чего оно хочет.

Я огляделась. Откуда же мы пришли? Усеянные иголками тропинки разбегались в разные стороны, петляя среди папоротника, щавеля и кустов рододендрона. Если я здесь останусь, найдет ли меня мама? Найдет ли вообще кто-нибудь?

Через какое-то время я вышла из укрытия и осторожно подошла к упавшему дереву.

– Чего ты хочешь? – рявкнула я, глядя Вернону в лицо.

– Я не хотел тебя пугать. Фиона, я никогда… слышишь, никогда тебя не обижу.

– Ничего не понимаю.

Он протянул руку.

Всякий раз, когда до меня дотрагивались его дети, внутри что-то словно менялось. Стоило им прикоснуться, и во рту появлялся странный вкус. В моей прежней жизни такие фокусы никому были не под силу.

Я облизнула губы и протянула ему обе руки.

Никакого покалывания. Никаких странных вкусов. Его ладони были теплыми – только и всего.

– Что ты собираешься сделать с мамой? Убить?

– Нет. Я люблю твою маму.

Мы молча смотрели друг на друга. В тени деревьев его глаза казались медово-карими, и в них мерцали зеленые искры.

– Я хочу показать тебе свою работу, – сказал он. – Ты не против?

– В каком смысле? Я думала, ты разговариваешь с людьми.

– Это лишь часть моей работы.

Он плавно соскользнул с поваленного ствола, подвел меня к ближайшему дереву и прижал мою ладонь к коре.

– Что ты чувствуешь?

На ощупь кора была шершавой и мшистой. По ней ползали муравьи, в трещинах блестела паутина. Лес пах нагретой на солнце хвоей.

Вернон положил свою руку поверх моей.

– Чувствуешь? – прошептал он.

И тут…

Это было как музыка. Я перенеслась в иной мир. Я чувствовала, как внутри дерева бурлит жизненная сила, как растекается сок, бежит вода, как свет искрится на листьях, а корни погружаются в землю; я одновременно ощущала запах перегноя, тепло солнца и прохладу теней, дуновение ветра и застывшую тишину – а еще долгие, долгие годы, которые кольцами ложились один за другим, запечатлевая в каждом витке дожди, засуху, свежесть туманов, дни и ночи, зиму и лето, а подо всем этим – Землю, а надо всем – Небо и вечное Солнце.

Вернон убрал руку, и из старого крепкого дерева я превратилась обратно в маленькое ранимое человеческое существо.

Я прижалась щекой к теплой коре. Я все еще чувствовала, как струится внутри жизнь.

Через пару минут я выпрямилась и посмотрела на лес. Деревья казались другими – разными, живыми, невероятно древними и дружелюбными. Все приобрело какой-то новый смысл. Отовсюду лились звуки музыки – стоило лишь затаить дыхание.

– Но как?.. – начала я.

– Люди просто разучились чувствовать.

Я села на землю и сквозь сосновые иглы погрузила руки в мягкую почву. Я почти могла ощутить ее вкус подушечками пальцев.

Вернон сел рядом и тоже коснулся земли. Его пальцы стали твердыми, коричневыми и сучковатыми.

Я подняла руку и боязливо дотронулась до них.

Кора.

Вернон улыбнулся.

– Люди разучились чувствовать, – повторил он. – Особенно в Кремниевой долине. Они целыми днями сидят в своих офисах, где даже нет окон, и таращатся в мониторы. Некоторые сами пытаются восстановить эту связь, а некоторым нужно помочь. Это и есть моя работа. Вернуть их к корням.

Я вздохнула.

– И при чем тут моя мама?

– Иногда я встречаю людей и чувствую, что они особенные. Мег – особенная.

Вернон зачерпнул пригоршню земли, огляделся по сторонам и подобрал маленькую сосновую шишку. Затем вытряхнул из нее семечко и погрузил в почву. В ту же секунду над ладонью показался крошечный зеленый росток. Вернон осторожно опустил растение и пересадил его в землю у наших ног.

– Я могу пробудить в них жизнь, – прошептал он. – Мег – моя вторая половина. Она может их отпустить.

Он улыбнулся. Карие глаза смотрели куда-то вдаль.

– Я упускал из виду эту часть цикла, пока не встретил ее. Вместе мы… – он снова улыбнулся и тряхнул головой. – Вместе.

Я уставилась на крошечное растение, стараясь собрать мысли. Мама проводила много времени с умирающими, а Вернон занимался тем, что пробуждал жизнь. Я осторожно дотронулась до макушки зеленого побега. Он был таким мягким, что я едва его чувствовала.

Все это никак не складывалось в единую картину. Вернон был каким-то человеком-растением. И при этом…

– Но маму ты нашел в Интернете.

Он рассмеялся.

– О да. Я помогаю людям, застрявшим внутри машин. Я и сам в них застрял – но потом встретил жизнь, – он покачал головой, улыбаясь. – Жизнь всегда находит новые пути. У нее полно сюрпризов.

Вернон откинулся назад, и кора на его руках снова превратилась в кожу.

– Мы с Мег можем подождать, пока ты будешь готова. Ты хочешь вернуться домой?

– Домой… – эхом откликнулась я.

Дома в моей комнате было одно крошечное окно, которое выходило на парковку супермаркета.

Там был отец, Джинни с Катриной, мое старое квадратное пианино, школьные друзья. Все, что я знала, осталось там.

Я снова дотронулась до дерева и почувствовала, как струятся под корой соки.

В Айдахо вдоль улиц тоже росли деревья, но вокруг города простирались гороховые и чечевичные поля, а не дикий лес. Если я вернусь домой, смогу ли я касаться деревьев на улице и чувствовать, что происходит у них внутри?

А если останусь – как знать, чему еще я научусь у Вернона? Какую музыку я услышу? Хотя…

– Тэм и Холли делали со мной что-то странное.

– Что? – лицо Вернона посерьезнело.

Я не знала, как это описать. Жалоба звучала глупо, но мне ничего не оставалось, как произнести ее вслух.

– Они чертили что-то у меня на руке, и во рту появлялся странный вкус. Потом Тэм дал мне конфету, и я словно отупела.

Вернон нахмурился.

– Они не должны так делать. Я поговорю с ними, и ты не стесняйся. Они просто не хотят, чтобы ты уезжала.

Я вспомнила, как Холли прикоснулась ко мне, привела на кухню и усадила за стол, словно куклу. Если она и дальше продолжит меня трогать – я что, буду делать все, что ей захочется? И забуду, что хочется мне?

Я обхватила колени и начала раскачиваться взад-вперед.

– Я… не знаю. Дома никто не может вытворять со мной такие штуки. То, что делали Тэм и Холли, мне не нравится, и я хочу, чтобы они перестали. А если нет – я хочу домой. Но тогда вы с мамой…

– Мы можем подождать. Фиа, я долго ждал и подожду еще.

Он поднялся и протянул мне руку, помогая встать.

– Это не проблема. Ты должна чувствовать себя в безопасности. Никто не имеет права трогать тебя без твоего согласия. Они это знают. Я им напомню. Ты не обязана ничего решать, пока не будешь уверена.

Мы зашагали обратно. Вокруг шелестели и бормотали деревья. Я взяла Вернона за руку, и он улыбнулся.

Весь лес был наполнен музыкой. Теперь я твердо знала, в какой стороне дом. А еще я знала кое-что о самом лесе: например, какие деревья были здоровыми, а какие болели. Я чувствовала, где какие растения – даже в тех местах, в которых пока не была.

Когда мы подходили к дому, я услышала целый хор голосов – это переговаривались домашние растения. Я застыла как вкопанная.

Вернон тоже остановился.

– Я их слышу.

Он кивнул.

– В лесу ты вспомнила, как слышать природу. Ты хочешь снова это забыть?

Я подошла к окну и внимательно вгляделась в темно-зеленое растение, которое стояло на подоконнике. Оно умиротворенно пело песню о богатой, напоенной влагой почве и солнечном довольстве. А пальма, которая росла за ним, тихонько скулила от жажды.

Весь дом вдруг ожил и наполнился зеленой болтовней.

Мы обогнули дом и вошли через парадную дверь. Я одним движением сбросила ботинки, подбежала к пианино и принялась играть музыку деревьев – пока мои пальцы ее не запомнили. А потом…

Правой рукой я сыграла, как Вернон пробуждает в семени жизнь, а левой – как мама сидит рядом с Пегги и слушает ее рассказы о внучке. Две партии были так не похожи. Поначалу они ершились, сталкивались, наскакивали друг на друга, но потом что-то случилось – и они сложились воедино, как части пазла.

Я сыграла лес. Я сыграла гороховые и чечевичные поля. Я играла партии мамы и Вернона, мелодии тайн и загадок – пока не привыкла к тому, как они звучат все вместе.

Я сыграла раздумья мамы о работе, которая погружает ее в холод и смерть. Я сыграла, как Вернон дает маме зеленую силу, чтобы она могла работать дальше, и как мама дает Вернону тени, чтобы они сопровождали его свет.

Я сыграла свою собственную мелодию, затем мелодию Холли – осиротелую, трогательную и сестринско-нежную, потом мелодию Тэма – загадочную, вопросительную – ведь я так мало о нем знала. Здесь мелодия разладилась, и я вернулась к партиям Вернона и мамы, к напевам леса и воды, песням деревьев и солнечных лучей, темной ночи и безмолвной прохлады.

Мелодия звучала верно. Над остальным я могла поработать позже.

Я остановилась и обернулась. В комнате собрались все: мама, Холли, Тэм и Вернон. Холли сжимала кулачки и взволнованно дышала.

– Как же здорово, – прошептала она.

– Это… – заговорил Тэм. – Фиа, ты словно сыграла мои сны!

Мама смотрела на меня с изумленной улыбкой.

Вернон стоял прямо за моей спиной. Его глаза сияли. Внезапно он нагнулся и обнял меня, а я обняла его.

* * *

Нина Кирики Хоффман написала и опубликовала более двухсот рассказов, а также выпустила несколько книг, среди которых романы «Past the Size of Dreaming» («За гранью снов»), «The Thread That Binds the Bones», «The Silent Strength of Stones», «A Red Heart of Memories» и «A Fistful of Sky». Некоторые из ее рассказов вошли в антологии Брюса Ковилла.

Произведения Хоффман становились финалистами таких премий, как «Небьюла» и «Индевор», а также Всемирной премии фэнтези. Роман «The Thread That Binds the Bones» удостоился премии Брэма Стокера как лучший литературный дебют, а рассказ «A Step into Darkness» выиграл конкурс «Писатели будущего».

Сейчас Нина Кирики Хоффман живет в городе Юджин, штат Орегон, в окружении кошек, друзей и своей коллекции жутких игрушек.

От автора

Должна сказать, леса всегда притягивали меня, но и пугали тоже – особенно в темноте. Мой скудный походный опыт вечно оборачивался бессонными ночами. Еще мне частенько снились сны о лесном духе: его мотивы недоступны человеческому пониманию, но по природе своей он тяготеет к свету.

Когда я работала над рассказом «Назад к корням», мы с мамой смотрели четырехсерийную телепередачу «On Our Own Terms: Bill Moyers on Dying» («На наших условиях: Билл Мойерс о смерти») о людях, которые встречают смерть с отвагой и любопытством и принимают ее с открытыми глазами, – а также о врачах, медсестрах и социальных работниках, которые помогают неизлечимо больным пациентам достойно прожить последние дни. Эти истории во многом вдохновили меня.

Сколько загадок таится под листьями, спрятано внутри коры или зарыто в земле! И эти загадки вовсе не обязательно должны быть страшными.

Кэрол Эмшвиллер

Не запомнила

Если вам когда-нибудь стукнет в голову постоять в обнимку с деревом, то лучшего места, чем наши холмы, не найти. Все деревья и так наши, и лично я в жизни не полезла бы с ними обниматься – ну, а вы обнимайтесь, сколько хотите. Вот эти, низкорослые, видавшие виды, прямо как я, подходят для этого лучше всего. Они уже давно привыкли к невзгодам, так что неплохо было бы приголубить их напоследок.

Мы полупрозрачные, светло-серые, и увидеть нас нелегко. Когда вы уже валитесь с ног от усталости, мы только просыпаемся. Вы пускаете собак по нашему следу, но нам ничего не стоит их запутать. Если нас все-таки удается поймать – что бывает редко, – мы прикидываемся вами. Когда становится прохладно, мы надеваем беличьи шапки и шкуры животных. Издалека можно решить, будто мы дикие волосатые люди, о которых вы так много рассказываете, но это не так: те существа совсем другие. Хотя чем дольше вы заблуждаетесь, тем лучше для нас.

Здесь, на холмах, нас целые толпы, гораздо больше, чем вас – ведь вы обычно приходите по одному или небольшими группами. Это нас вы ищете. Хотите доказательств? Вы их получите, но только если нам будет угодно.

Мы следуем за вами по пятам, устраиваем засады в кустарниках, пользуемся вашими биноклями. Вы часто их теряете, а мы находим, когда убираем за вами. Время от времени мы подбираем фотокамеры, но нам они ни к чему – в этой глуши пленку не проявишь. Хотя иногда мы над вами подшучиваем: фотографируем друг друга и возвращаем камеру на место. Затем кто-нибудь из вас ее находит, проявляет и недоумевает, что это за странные люди, корчащие веселые рожицы. Нам смешно, когда мы слышим хруст ваших шагов по сухой листве или когда вы поскальзываетесь на мокром мху. Мы смеемся, когда вы думаете, что видели нас. Это были не мы.

В последнее время люди заполонили леса и притащили с собой консервные банки, пластиковые бутылки, солнечные очки… Теперь едва ли найдется место, где можно посидеть в одиночестве и поразмышлять. От вас уже бесполезно прятаться. Вы всюду, и даже самые высокие горы не спасают. Но не дай вам бог столкнуться с нами на узкой тропинке.

Думаете, у нас нет оружия? А вот и есть! Но, в отличие, от вашего – бесшумное. Вы не подозреваете, что вам нанесут удар, пока не получите его, и никогда не угадаете, откуда он последует. Мы используем арбалеты столь тихие, что можем промахнуться хоть миллион раз. Вы даже не догадаетесь, что под обстрелом, пока в вас не попадут. Что до ваших ружей, то первое, чему мы учим своих детей, – это слова «не стреляйте».

Я мать. Не в том смысле, что у меня есть дети, а в том, что я самая мудрая и опытная. Хоть я старая и хромая, меня слушается все племя, и на все нужно мое одобрение. Они зовут меня Мааааа. Не помню, когда ко мне привязалась эта кличка, но с тех пор меня никак иначе не называют. Чуть кто поранится – ищут меня. Все знают, что я разбираюсь во всем на свете.

Однажды мы поймали человека. Я сидела и читала ваши книги о нас. Большинство умников настаивали, что мы существуем; несколько писак не давали однозначного ответа, а некоторые заявляли, что нас и вовсе не бывает. В кого ни плюнь, каждый второй нас видел, а каждый третий еще и фото показывает! Только все они обманщики, а фотографии – подделка. Были и те, кто писал, что эти люди – сумасшедшие. Говорили, что мы – вроде НЛО. (Может, и так. Только они все равно ошибаются.) Люди рассказывали, что мы живем далеко в горах. Там так холодно, что мы спим в обнимку с гремучими змеями, согревая их. (Как можно верить в этот бред?) Писали даже, будто мы ростом за два метра и волосатые. (Снова мимо.)

Так вот, когда они привели одного из вас, я сидела здесь, в моем любимом тенистом местечке, и читала. Это был пожилой мужчина. Должно быть, мой ровесник. Я недоумевала, зачем они привели к нам взрослого человека в это время года. Наши вертихвостки забегали так, словно настал брачный период. И все из-за бедного старика. Это банда поймала его. (Хулиганы готовы на все, лишь бы выделиться или позлить старейшин.)

Мне понравился тот мужчина – седой, как мы, симпатичный и худой. Молодые парни не в моем вкусе: у них слишком детские лица. Они никогда мне не нравились, даже когда у меня самой было детское личико. У молодых и должны быть такие мордашки, но подобная мягкость в мужчине пугает – особенно когда приходится доверить ему свою жизнь. (В основном наши мужчины защищают нас от ваших. И готовы пожертвовать собой, если это необходимо.)

По лицу этого человека было понятно, что он не знает, люди мы или нет. Наверное, мы выглядели странно. (Ваши физиономии нас не удивляют – слишком часто вас видим.) У мужчины с собой был обычный набор: фотокамера, рюкзак, бинокль и большой исписанный блокнот с вложенными в него картами. Должно быть, он не просто так пришел на холмы. В рюкзаке у него нашлась еда, включая три банки консервированных абрикосов. Я тут же забрала себе одну. (Я Мааааа, и у меня есть на это право.)

– Зачем вы его сюда привели? – спросила я у банды. – Разве вы не знаете, что теперь ему конец? Ступайте к отцам.

– Он знал.

– Не знал, а теперь знает, – настаивала я.

– Он и раньше знал.

Вдруг я заметила, что он ранен. Его рука была странно изогнута, и он придерживал ее.

– Это не мы. Он уже был таким, – начали оправдываться ребята.

(Не доверяю я им, хотя обычно они говорят правду. У них трудный возраст.)

– Ведите его сюда и держите, – приказала я.

Я взяла его запястье и резким движением вправила вывихнутое плечо. Затем зафиксировала его поддерживающей повязкой. Если бы он не был симпатичным, я бы не стала этого делать. Хотя… В любом случае стала бы. (Прошлой весной я даже выходила раненого стервятника.)

Я угостила его бульоном, не сказав, что в нем. (Пусть это останется тайной. Все равно на вкус – словно улитки в масле.)

– Меня зовут Мааааа, – представилась я.

Он тоже представился, но я пропустила его слова мимо ушей. (К чему мне его имя?)

Я много раз заходила в ваши жилища, даже когда вы были там. Иногда, проходя мимо, я едва сдерживалась от хохота – ведь вы даже не подозревали, что я прячусь в вашей тени. Я делала бутерброды с арахисовым маслом, пила молоко…

Однажды я попала в большой загородный дом. Внутри стены были обиты деревом. Там пахло кедром и сосной, а снаружи лежала большая охапка дров. (Вы никогда не замечаете, как мы воруем дрова.) Обычно в ваших домах висят канделябры, сделанные из деревянных колес и лошадиных подков. Но в этом доме все было иначе: хоть и маленькая, но хрустальная люстра, позолоченные чашки в кабинете, серебряные подсвечники на обеденном столе. (Мне очень хотелось взять один себе.) В каждый можно было поставить по три свечи, а основание украшали серебряные листья. Этот подсвечник два дня не выходил у меня из головы, так что я вернулась в дом и забрала один. (В конце концов, их там было четыре, а я Мааааа.)

Я могла бы сварить ему суп из того, что привычно людям. Отправляясь в поход, вы не думаете о том, что сумки слишком тяжелые, что вы скоро устанете, а аппетит в горах обычно пропадает. Поэтому вы прячете припасы, надеясь забрать их на обратном пути. Мы наблюдаем за вами и думаем: «Ха-ха, вы будете долго удивляться, как же могли так быстро забыть, где тайник!» Вы даже рисуете карты в справочниках, куда заносите пометки о птицах и цветах, – но все равно потом не можете найти свои припасы.

(Почему, чтобы облегчить ношу, вы первым делом выкладываете еду, а не эти ваши книги и блокноты? Нам чаще попадаются фотокамеры и очки, чем записные книжки.)

Мужчина, должно быть, думал о том, куда подевались те волосатые. Для вас мы все на одно лицо.

– Я могу отвести тебя, куда тебе нужно, – предложила я, а про себя подумала, что сначала ему не помешало бы отдохнуть. Так что я устроилась в тени, на камне, который красиво оттенял мою серо-зеленую кожу. – Или можешь побыть здесь, осмотреться немного.

Гость освоился слишком быстро. Вскоре он уже повсюду ходил, что-то вынюхивал, изучал, но ничего толком не видел – топтался прямо по овощам. Конечно, наши сады совсем не такие, как у вас. Они выглядят как обычная лесная растительность, а наши заборы – груды палок или заросли кустов. Мужчина уже несколько раз по ним прошелся, а наша домашняя змея как раз притаилась за одним из заборов. Надо было все-таки запомнить его имя. Не думала, что понадобится его звать.

– Стой, лучше я тебе все покажу, – нашлась я, а про себя решила, что уж лучше я за ним присмотрю, хоть банда и считает его своей добычей.

В этом году молодежь даже в холод не носит шапки, дожевывает за вами жвачку, докуривает ваши сигареты. Они все хотят попробовать. Я люблю этих диких неуклюжих переростков, но старик мне тоже понравился – глаза у него были серые, словно вода в тени. Что меня сразу в нем зацепило, так это худое мускулистое тело, волосы на руках и тонкие, почти белые усы. Мне понравилось, как он смеется, примеряя наши шляпы. Зачем он сюда пришел? На это должна быть причина. Может, ему надоело быть одним из вас?

Прилетели вертолеты и начали кружить над лесом. Они издавали столько шума, что раздражали даже нашу суматошную банду. Этому мужчине они тоже не нравились. Он мог бы выбежать к ним и попросить о помощи. Я бы его не остановила. Но наш гость решил не выдавать себя. Наверное, он хотел понаблюдать за такими, как мы, в естественной среде обитания.

Закутавшись в паутину, мы слились с известняком, на котором сидели. (Паутина делает нас невидимыми, и мы можем исчезать и появляться прямо у вас на глазах.) Банда время от времени выбегала из укрытия и веселилась у всех на виду.

– А ну цыц! – крикнула я. – Смотреть можно, а высовываться – ни-ни.

– Некоторые лишайники и коренья вполне съедобные. Конечно, если тебя не смущает, что на них земля и песок. Еще можешь полакомиться муравьями. А чтобы защититься от солнца, достаточно намазаться глиной или какой другой грязью, – поучала я гостя, как когда-то наш молодняк. Он тем временем все записывал. (Меня умиляет то, как вас вечно тянет все записывать.)

В молодости меня угораздило показаться на горной тропе – я просто стояла там, а один из вас лез вверх по склону. Наверное, геолог – у него был геологический молоток. Мне он понравился, хотя его лицо скрывала скалолазная каска. Так и быть, признаюсь, мне понравились его мускулистые и загорелые ноги, покрытые кучерявыми волосами.

Я стояла на самом солнце, можно сказать, купалась в золотых лучах. Мне хотелось предстать перед ним кем-то вроде лесной нимфы, чтобы он навсегда запомнил нашу встречу. Но вдруг он оглянулся и уставился прямо на меня – да так, что я испугалась и убежала. Разумеется, получилось не очень грациозно. Выходит, это я навсегда запомнила нашу встречу. (Наш гость вполне мог быть тем самым геологом.)

Как-то раз в незнакомой палатке я прикинулась суккубом. Ночь была темной, но свет полной луны позволял различать очертания предметов. Не знаю, кем был тот мужчина. (Может, как раз наш гость.) Мне удалось разглядеть кучерявые волосы на ногах. Я была почти тенью, но в свете луны от меня исходило легкое сияние. Мужчина был напуган и сопротивлялся. Наверное, потому, что у меня из волос торчали перья и дикая земляника – так, на всякий случай. Я шептала какую-то милую чепуху и ублажала его. Затем, сменив несколько поз, я оказалась снизу, как и подобает суккубу. Когда он разошелся, я потеряла счет времени. Все-таки он был скалолазом и сложен как бог. (Впрочем, как и все те, кто приходит сюда.) Я чувствовала его любовь. Жаль, ни тогда на скале, ни в темноте палатки я не видела его лица. (Мисти или Дэнди, кто-то из них должен быть его сыном.)

Мы отправились туда, где живут наши сородичи. Я то появлялась, то исчезала, скользила по траве и парила в воздухе. Мой старик когда-то говорил, что я похожа на бабочку или колибри. Интересно, а этот старикашка тоже так думает? (Мы привыкли считать вас очень невнимательными существами.)

Он сфотографировал меня и сказал:

– Я всегда в вас верил. Когда я выглядывал из окон или запирал двери, то видел мелькающие силуэты, а в углах замечал необычные тени – нечто, выступающее из сумрака. А еще у меня все время пропадали гороховые консервы.

(Может быть, это я их подворовывала.)

Я появлялась, исчезала, скользила, парила… Я хотела быть таинственной (вы же считаете нас тайной за семью печатями), но так сильно увлеклась переживаниями, как я выгляжу, что споткнулась и грохнулась. (Обычно это вы неуклюжие!) Я оцарапалась с головы до ног, ушибла колено и порвала свои лохмотья. Он помог мне подняться. Его рука коснулась моей ушибленной ноги. Все правильно, мы должны помогать друг другу. (В конце концов, это мой лес.)

Вот так, не без приключений – включая мое падение, – мы поднимались с холма на холм, ночевали в низинах, зарываясь в сухую листву, и под конец съели все, и без того скудные, припасы. В итоге мы прибыли в секретное место.

Я вручила человеку соломенную шляпу и надела на него пару виноградных лоз. Листья облепили мужчину, так что он стал похож на мой подсвечник. (А может, это был его подсвечник.) Он достал фотоаппарат. Я соорудила и ему, и себе нечто вроде биноклей, мы спрятались и приготовились наблюдать за моим племенем.

Мы смотрели на хижины из камней и деревьев, сады с небольшими флажками – они обозначали грядки, – зверинцы и пруды с золотыми рыбками. То тут, то там виднелись фарфоровые кролики, и над всем этим возвышался железный олень.

– Смотри, железный олень, – воскликнула я. – А вон и наши мохнатики. Они такие милые! Как ярко блестят их накидки!

Разумеется, их там не было. Еще немного, и он бы понял, что я все выдумала.

– Их детки такие славные! – я продолжала нести чепуху.

– Где они? Где? – он достал из кармана человеческий бинокль.

– Ты так ничего не увидишь, но я их тебе опишу: у них зеленые глаза…

А про себя подумала: «Зачем я все это сочиняю? Я и так – романтическая выдумка, надежда на чудо, волшебная история, которую он каждый день описывал в своем блокноте. Я – живое доказательство того, что мы все-таки существуем».

Вдруг мне показалось, что он собирается выйти из укрытия и спуститься к хижинам. Мне не хватило бы сил его остановить.

– Напиши, что мы приносим лесу пользу, – попросила я. – Если бы не мы, другие существа заняли бы наше место.

Но он все равно принялся спускаться.

Разумеется, банда шла за нами по пятам. В этом краю уже не осталось мест, где они не бывали, и путешественников, за которыми они не последовали. Молодняк изучил здесь все: окраины деревень, дворы, огороды и даже горные вершины. Ребята снова были без шапок, но это еще не беда! В том году они взяли моду оголять пупки и начали вырезать маленькие дырочки на своих кофтах. (И где только понабрались? Если такому, конечно, можно где-то научиться. Молодежь пробует все подряд.) Стоит признать, что это была еще не худшая их выдумка.

Мы пытаемся оградить ребят от опасностей, но они не слушаются. Они сейчас в таком нежном возрасте, что их очень легко обидеть. А сами они никогда не извиняются. Когда-то и я была такой.

От нашей банды больше всего пользы, когда ваши детеныши теряются в лесу. Сначала наши берут их за руку и ведут на поляну, полную цветов, затем угощают детей ягодами, а после отводят ребятишек туда, где вы сможете их найти, и сидят с ними, пока вы не придете. Ну, а если вы так и не приходите, они забирают их к нам.

– Где же они? – спросил гость.

– Это вы – самые таинственные существа на земле, но даже этого не осознаете. – Я снова пустилась в философские рассуждения. – Возможно, вы приносите деревьям больше всех пользы – обнимаете их, целуете, оберегаете и защищаете. Разве не этим мы так похожи?

Моя речь не помогла. Мужчина выполз из нашего укрытия и теперь стоял у всех на виду: в руках – бинокль, на шее болтается фотоаппарат.

– Почему бы тебе не понаблюдать пару минут из укрытия? Пока появился только один из нас, справа, перед розовым кустом.

(Естественно, там никого не было.)

Наконец я решила, что пора и честь знать. У меня с собой был арбалет и десяток стрел. Я сказала человеку, что бояться нечего, но в лесу никогда не знаешь, что тебя ждет. (По-моему, арбалет никогда не повредит. Мы всегда стараемся попасть в голень.)

Банда приближалась; их было около дюжины. Уже по их походке я могла определить, кто где. Вот Дэнди – самый старший и самый худой. Он, по своему обыкновению, перепрыгивал через живые изгороди, залезал на фруктовые деревья, мимоходом копался в полевых цветах… Но я уже натянула тетиву. Стрела со свистом рассекла воздух и попала как раз в большую мышцу голени. Эти стрелы миниатюрные, но очень острые. Мужчина даже не успел понять, что случилось, как оказался на земле. Пока что ему было не так уж больно – будто он просто споткнулся и упал.

Не думаю, что он успел хоть раз сфотографировать мохнатиков. (Никто из людей все равно бы не поверил.) Интересно, он догадался, что это я его подстрелила? Я забросила арбалет в кусты и притворилась, что не знаю о ране. Крови не было. (Ее никогда не бывает.) Он осмотрел ногу и уже собирался вытащить стрелу, но я его остановила:

– Не надо! Подожди, я приготовлю бинты.

«Теперь он не сможет уйти, – подумала я. – По крайней мере, далеко».

Молодежь наконец заметила неладное и поспешила к нам. Дэнди подоспел первым. (Он у них заводила. Думаю, оголить пупки – это его идея. Любят же они такие выкрутасы! К моему негодованию, они вырезали дырки даже в меховых балахонах.)

– Его подстрелили, – объявила я.

– Это не мы, – хором принялись оправдываться они.

Можно было легко сваливать вину на них. Ребята будто сами этого хотели, а мне оставалось только помалкивать.

– Сделайте из тех веток носилки, – обратилась я к молодняку. – Вы четверо понесете его, а вы двое поможете мне. Когда доберетесь до обрыва… вы знаете, что делать.

И они сделали это – щеголяя голыми пупками, перешептываясь и посмеиваясь. Они даже ничего не поняли. (Молодым ни до чего нет дела.)

В каждом из вас живет надежда. Даже если бы вы наверняка знали, что нас не существует, вы бы продолжали надеяться. Мы хотим жить, соответствуя вашим ожиданиям и мечтам, представлять ценность для вашего рода. Кто бы еще подглядывал за вами и совал всюду свой нос, то появляясь, то исчезая? Кто бы ютился в углах ваших домов? Кто, если не мы?

Вы останавливаетесь, прислушиваетесь, и каждый шорох приобретает для вас особое значение. Вы озираетесь по сторонам и резко оборачиваетесь, чтобы посмотреть, кто притаился у вас за спиной. Люди хотят верить в нас, и я тоже хочу, чтобы в меня верили. Мааааа всегда этого хотела.

Этот человек покинул нас, а с ним – его бинокль, фотоаппарат, блокноты и путевые заметки. Не осталось даже баночки консервированных абрикосов. Жаль, я так и не узнала, где его дом. Жаль, я не запомнила его имени, когда он представился. Я хотела бы оставить человека себе, но это было невозможно. Зато я не нарушила наши правила. Наверное, мне не стоит знать, что с ним случилось. По крайней мере, в подробностях.

* * *

Детство Кэрол Эмшвиллер прошло в Мичигане и во Франции. В 1991 году она была удостоена Всемирной премии фэнтези за сборник «The Start of the End of It All», а также двух грантов от штата Нью-Йорк и гранта Государственного фонда искусств. Ее рассказы публиковались во многих литературных и научно-фантастических журналах. За рассказ «Yukon» Эмшвиллер была номинирована на премию Пушкарта. Этот рассказ писательницы вошел в сборник премии Пушкарта «Love Stories». Также ее библиография включает романы «Carmen Dog», «Ledoyt» и «The Mount».

Эмшвиллер преподает литературное мастерство в Университете Нью-Йорка.

Ее сайт находится по адресу: www.sfwa.org/members/emshwiller/

От автора

Мне бы хотелось посвятить этот рассказ Молли Глосс. Именно после прочтения ее романа «Wild Life» я написала «Не запомнила», но моя история получилась совершенно другой. Все, что пишет Молли Глосс, меня вдохновляет. Мне кажется, мы обе испытываем особую любовь к дикой природе и к сильным, претерпевающим всевозможные лишения людям. Мне очень понравился ее рассказ «Jump-Off Creek». Я открыла его для себя, когда заканчивала писать роман «Ledoyt». Мне довелось прочесть этот рассказ трижды, все время оставляя на потом последние двадцать страниц – так мне не хотелось, чтобы эта история закончилась. Есть всего одна книга, которую я не дочитала до конца, – автобиография Карла Юнга. Только если Юнга я так и не закончила, книгу Молли Глосс я прочла с большим удовольствием.

Грегори Магвайр

Фи, фо, фу, фру

и все такое

В одном Королевстве жил со своей матерью парень по имени Джек. Джек Меньшой. Самое обычное имя для самого маленького в семье – по росту ли, по возрасту. Да вот только Джек так и вырос с этим именем – вернее, не смог вырасти, оправдывая свое прозвище. Когда его старший брат, первый Джек, начал восхождение по социальной лестнице (если ее можно так назвать), Джек Меньшой вместо прополки огорода дрессировал божьих коровок. Он пытался заставить их маршировать в шеренгу, вышагивать иноходью и танцевать польку. Увы, божьи коровки быстро забывали поучения Джека и предпочитали летать по своим делам вольным стилем. Кто знает, может, у них была тайная миссия – такая секретная, что они и сами не знали ее конечную цель.

Едва ли во всем Королевстве нашелся бы человек, сильнее обделенный судьбой, чем мать Джеков. По крайней мере, на ее взгляд. Ее переполняли честолюбивые желания, но родилась она в бедной семье и вот уже шестьдесят лет была вынуждена одеваться в обноски, за что и получила прозвище Грязная Тильда. Мечтая о лучшей жизни, женщина научилась говорить по-образованному. Она могла поддержать разговор о Шато Пьяне-Свиньон 47-го года, даже порассуждать, какой сезон был удачным для урожая винограда, собранного с плантации выше по реке. Тильда выбивалась из сил, чтобы выбиться в люди, но жила в нищете, и ей приходилось довольствоваться теми отбросами, что могла добыть ее семья. Например, после вымачивания в соленой воде картофельные очистки с полугнилыми ягодами становились почти съедобными.

Джека Меньшого считали дурачком. Он, похоже, не замечал переживаний матери, не интересовался ее обидами и едва ли размышлял о несовершенствах монархической системы правления. И уж тем более не углядел бы в ворчании Грязной Тильды никакого заговора против Короля. Однако когда Джек Большой – так старший брат стал называть себя, чтобы откреститься от младшего, – когда Джек Большой исчез, забравшись по гигантскому стеблю, власти заподозрили, что это только прикрытие. Тут наверняка таилось нечто более серьезное – может быть, даже измена короне! Поэтому еще до рассвета солдаты явились в дом Грязной Тильды и Джека Меньшого.

– Имя.

– Чье имя? – спросила Грязная Тильда.

– Твое, ведьма. Мы впишем его в отчет.

– Донатильда из Болотных Лужков.

– Грязная Тильда, – буркнул писарь, делая пометку в бумагах.

– Если знаете, зачем спрашивать? В любом случае мое имя – Донатильда.

– А твоего сына?

– Спросите его сами.

Вздохнув, писарь обратился к парню:

– Имя?

– Эту божью коровку зовут Берилл, а эту – Покли, – ответил Джек Меньшой. – А это Клайв Стейплз.

– Убери от меня эту гадость. Я спрашиваю твое имя!

– А-а! Я Джек. Джек Меньшой.

– Меньше грязный? Ха-ха.

– Меньше – не больше. Я не привереда, не жалуюсь.

– Чем меньше болтаешь, тем умнее кажешься, – вмешалась мать. – Меньшой – это домашнее прозвище. Чего вы к нему прицепились?

– Другие родственники есть?

– Все уже на том свете, – помрачнев, ответила Тильда.

– Желаете что-нибудь добавить? – продолжил писарь.

Тильда поджала губы и отвернулась, поэтому он устало обратился к Джеку:

– А вы? Я должен задать эти вопросы, таков порядок.

Джек заглянул в карман куртки и тоже спросил:

– А вы? – затем прислушался к тишине и ответил за божьих коровок: – Они потеряли дар речи.

Писарь захлопнул свою книгу и вышел, а разговор продолжил Капитан стражи:

– Вы знаете, в чем вас обвиняют?

– В любовном привороте? – язвительно предположила Грязная Тильда.

Капитан был на службе не первый год и к озлобленным шуткам арестантов относился спокойно.

– Мы подозреваем, что вы замышляете измену короне. Растения, которые вы посадили у себя на коровьем пастбище, подстрекают к волнениям и разжигают республиканские настроения.

– Коровье пастбище? Ха! Сколько воды утекло с тех пор, как там пасли последнюю корову! – всплеснула руками Грязная Тильда. – Мой дорогой Джек Меньшой продал ее за один боб. Мы варили его четыре дня, и что же? Он оставался твердым, как камень или ваше сердце. А то растение? Мы пытались прокормиться огородом, где же тут преступление? В конце концов, мы должны жить, чтобы платить налоги короне, а иначе на какие деньги вы бы угощались в таверне Толстой Бетти?

Капитан, от которого явственно пахло копчеными устрицами, поморщился:

– Всего одно растение? Не смешите меня.

– А вы его видели? Со стороны, конечно, кажется, что там целые заросли, но на самом деле это один стебель. Не понимаю, как одно растение могло привлечь внимание королевского суда?

– Ваши соседи решили, что вас выбрали для осуществления государственной программы помощи в ведении сельского хозяйства. Жажда справедливости заставила их обратиться к судье.

– Программа помощи? Да мы бы рады! Каждое утро таскаем с сыном по десятку ведер от колодца, чтобы огород не пересох. Может, у вас есть лишние бойцы в запасе? Если бы они пришли нам, скромным подданным его величества, на помощь, мы могли бы хоть немного перевести дух. Разве не прекрасная идея?

– Что за дерзость! Посидите в темнице, пока мы не решим, что делать с этим растением. Как вы там его называете?

– Вот так славный капитан стражи! – рассмеялась Грязная Тильда. – Не узнает бобовый стебель, даже если упрется в него носом!

Джек Меньшой с тревогой взглянул на Капитана:

– Дружище, ты слишком оторвался от реальной жизни, если забыл, как что зовется в огороде.

Стражники сопроводили Джека Меньшого и его мать в тюрьму. В камере оказалась всего одна постель, на которую Тильда сразу улеглась и заснула, а Джек устроился на полу у стены. Божьи коровки выбрались из его кармана, поднялись в воздух и вылетели через окошко камеры в ночь.

* * *

Давным-давно, когда Капитан стражи был еще маленьким мальчиком, ему довелось убегать от гуся. С тех пор он животным не доверял и только обрадовался, узнав, что у арестованной семьи не оказалось ни птицы, ни скота. Так что, хотя еще не рассвело, Капитан решился пойти и изучить необычное растение лично.

Путь его лежал сперва по мощенной камнем деревенской дороге, потом по просто утоптанной тропе и, наконец, – через заросший бурьяном пустырь. Шагая, Капитан размышлял о своем задании. Обвинение в «сельскохозяйственной угрозе» звучало, конечно, нелепо, но в последнее время в суд обращались и по менее серьезным поводам. Возможно, рассуждал Капитан, Король хотел отвлечь внимание подданных от своей вопиющей некомпетентности. Легко понять, почему именно Грязную Тильду и ее сыновей выбрали в качестве мишеней для народного гнева.

Капитан провел собственное расследование, внимательно слушая разговоры в таверне Толстой Бетти. Ничего хорошего о семействе Тильды не говорили. Они уже несколько лет не платили налоги – что ж, по вине таких людей казна и пустеет. Когда же на их бесплодном поле вдруг вырос невиданный урожай и слухи о нем дошли до советников Короля, Капитан получил приказ арестовать подозрительную семью и устроить показательный процесс.

Местные жители недолюбливали Грязную Тильду и не стали бы поднимать шум из-за ее ареста. В этом Капитан был уверен. Ее сын казался невиновным, но каким-то мутным – словно стоячая вода. Похоже, он со своими божьими коровками жил в далекой воображаемой стране и вряд ли имел друзей среди местных, не отягченных фантазией деревенщин. Значит, народных волнений можно не ожидать. А утром мировой судья предъявит официальное обвинение.

«Но все-таки, – подумалось Капитану, – кто-нибудь будет против. Всегда находятся те, кто замечает исчезновение соседей».

Выйдя за пределы Болотных Лужков, Капитан увидел тянущийся к облакам силуэт гигантского бобового стебля и заметил, как изменилось все вокруг. Воздух здесь был тяжелым и каким-то липким, а запах огромных цветов – отвратительным. Капитан замедлил шаг, обходя уже опавшие соцветия. Судя по ним, бобовые стручки должны быть размером с небольшую лодку.

Наконец Капитан приблизился к основанию стебля. В обхвате тот не уступал центральной башне дворца. Капитан протянул руку. Он ожидал, что на ощупь стебель будет шероховатым, как кора дерева, с трещинами и бороздками… Но поверхность оказалась неожиданно гладкой, блестящей и чуточку теплой. Изумленному Капитану почудилась, что она похожа на человеческую кожу, и он в испуге отдернул руку.

Бобовый стебель продолжал расти: побеги, листья, усики – все вытягивалось буквально на глазах. Это движение завораживало, но и таило в себе угрозу. Несомненно, корни гиганта расползлись на многие мили.

Присылать солдат для полива нет смысла. Если Грязная Тильда и ее глупый сын верят, что растение стало таким благодаря их усилиям, они еще более наивны, чем кажутся на первый взгляд.

Что же за бобы могут так расти?

Джек Большой вернулся домой под утро и принес с собой волшебный горшочек. Только подними крышку – и получишь с пылу с жару готовый обед. Каждый раз там кипело, шкворчало и булькало что-то новое.

Дома никого не оказалось. Джек открыл горшочек и переложил из него в тарелку горячую овсянку с молоком и яблоками, а когда опустил крышку и поднял ее вновь – обнаружил внутри кварту свежего кофе со сливками и сахаром. В третий раз Джек достал свиные сосиски с чесноком и фенхелем, в четвертый – порцию омлета с горчицей и листьями эстрагона. Потом он учуял идущий из-под крышки сладкий аромат, что-то вроде гречневых блинчиков. Наконец парень отставил горшочек в сторону и задумался, где искать мать и брата.

Прогулки на рассвете не входили в число их вредных привычек – куда же они могли подеваться?

Единственная корова продана, пасти некого. Самого Джека не волновало, что он забрался на поиски добычи чересчур далеко от дома: в их-то деревне где заработать? У соседей его семья никогда не была на хорошем счету. Да и мать, что бы сыновья ни делали, все равно наказывала старшего и ругала младшего.

Несколько дюжин божьих коровок выстроились на пороге в слово «ПОМОГИ», но Джек Большой не умел читать. Он передавил половину насекомых, пока шатался по дому туда-сюда.

В конце концов он облегчился у старого сарая, подтянул штаны, и его захватила новая идея. Парень отправился к бобовому стеблю и вновь полез по нему вверх.

* * *

Судья обвинил крестьянку и ее сына в мятеже с целью свержения трона. К полудню городские глашатаи уже учили текст, чтобы без запинки выкрикивать сенсацию: «Грязная Тильда и Джек Дурак! Измена Королю и короне!» Хорошо поданная сочная новость должна привлечь слушателей на улицах и в тавернах – тогда они подкинут за нее деньжат, особенно если успеют достаточно выпить.

Джек Меньшой огорчился, что только две божьи коровки – Ягодка и Вильгельм – навестили его. Пытаясь развеселить друга, они станцевали несколько забавных па из кадрили. Но Тильда с раздражением отмахнулась от этой ерунды: ее больше заботили выкрики на улице, которые доносились через тюремное окошко.

– Измена Королю! Да они в своем уме? Я и не видела никогда благородного господина, как я могла ему изменить? – Тильда злилась все сильнее, но старалась быть осторожной в выражениях, подозревая, что их могут подслушивать. – Все это ужасная ошибка! Если бы приближенные Короля были такими же мудрыми, как его величество, они бы поняли, что я лишь преданная слуга короны…

Королевский дворец стоял неподалеку от тюрьмы. Для собаки путь от тюремных решеток до дворцовых состоял из определенного набора запахов: человеческие нечистоты из канав, влажная брусчатка, конский навоз, капли старого кислого эля и еще более старой рвоты, вонь стоячей воды из деревянной колоды – неважно, заполненной или пустой, – снова влажная брусчатка с каким-нибудь любопытным мусором… Затем начиналась улочка, засыпанная щебенкой. Она вела к широкой дорожке вдоль железного забора, на котором все окрестные псы обменивались посланиями. Дальше собачий нос улавливал аромат гортензии и запах серого мрамора – и наконец утыкался в кованые ворота дворцового сада, по идеальным газонам которого вальяжно вышагивали белые павлины. Кусты и деревья за оградой были причудливо подстрижены: на газонах замерли сатиры, дриады, русалки, фениксы и танцующие медведи.

Собаку или крестьян железные решетки остановили бы, но стайка божьих коровок едва ли обратила на них внимание, пробираясь к мраморным подоконникам музыкальной комнаты Короля.

В музыкальной комнате был желтый паркет и золотистые шелковые портьеры, а у пуфиков и диванов – обивка из сливового плюша. Король бродил туда-сюда и что-то напевал. Когда он говорил, его гнусавый голос трудно было запомнить – однако почти невозможно забыть, если он начинал петь. Увы.

Король не особо интересовался проблемами своего королевства, но организовывал для подданных ежегодные концерты, чтобы продемонстрировать народу то, что его учителя музыки, осознавая собственную беспомощность, называли прогрессом в учебе.

– Трам, там-там, парам-пам-пам, – напевал Король, дирижируя указательным пальцем. – Слова придут позже, когда сложится мелодия. Трам, там-там, парам-пам-пам. Трам, скачу я по горам, парам-пам-пам несу грозу моим врагам!

– Мой дорогой мальчик, – прервала его Королева-мать, отрываясь от рукоделия. – Какое-то надоедливое насекомое залетело в окно и теперь ужасно шумит.

– Матушка, вы бессердечны и жестоки. Я всегда вам это говорил, – замечание матери явно обидело Короля.

– Для хорошей шутки всегда есть время, но сейчас я говорю не о тебе, – ответила Королева-мать, которая действительно была жестокосердна и наслаждалась этим. – В комнату залетел какой-то жук, щелкает крыльями и жутко стрекочет.

– Где? – полюбопытствовал Король, который не боялся насекомых.

– Ну, он упал на мое шитье, потом взлетел и понесся куда-то в твою сторону. По-моему, несчастное создание пыталось разбить голову о стену, лишь бы не слышать твое пение.

– А что за жук?

– Какой-нибудь из тех, которые кусают или жалят, вызывают чесотку или зудят над ухом. А может, из тех, которые откладывают свои личинки в волосах. Фи! В общем, из тех, чье жужжание легко спутать с твоим завыванием.

– Очень мило, матушка, – Король забрался с ногами на диван и обхватил себя руками. – Вы сорвали мою репетицию.

– Так ты репетировал? А я-то вообразила, что ты производишь операцию на гортани по новой бесконтактной технологии аденоидного гипноза.

Божья коровка приземлилась на кружевную салфетку, укрывавшую спинку дивана, и отправилась по ней к плечу Короля. Тот краем глаза заметил что-то похожее на каплю крови и, раздраженный разговором с матерью, резко взмахнул рукой, раздавив бедное насекомое в лепешку. Затем, брезгливо передернувшись, Король выбросил испорченную салфетку в окно.

– Что вы думаете о гигантском овоще, который вырос в Болотных Лужках? – решил сменить тему его величество. – Если вы встанете у окна и посмотрите вон туда, то сможете разглядеть стебель до самого неба. Представляете, его верхушка скрывается в облаках! Волнующе, не правда ли?

– Я никогда не волнуюсь, – отрезала Королева-мать. – Это было бы неподобающе.

Благодаря сытному завтраку Джек Большой чувствовал себя лучше обычного. Очень кстати – ведь для выполнения плана парню требовались все его силы и умения. Спускаясь по бобовому стеблю в этот раз, он цеплялся только одной рукой, а второй придерживал очень сердитую гусыню. Вырываясь, птица яростно клевалась, щипалась и шипела. Наконец уставший Джек бросил ее на землю, почти надеясь, что она себе что-нибудь сломает и он сдаст ее на птицефабрику по производству золотых яиц, где не задают лишних вопросов. Но гусыня вскочила здоровехонька и, будто вообразив себя хищником, кинулась на Джека. Парню пришлось отступить.

Дома он перекусил добытой из горшочка мясной похлебкой. В это время гусыня с шипением проклинала его и носилась по тропинке, ведущей к пастбищу.

В конце концов птица нашла у сарая копну старой соломы и устроилась на ней. Она продолжала ворчать, но к вечеру снесла золотое яйцо. Потом гусыня почистила перышки, проглотила несколько божьих коровок, пролетавших мимо, и отправилась на прогулку. А Джек подкрался к гнезду и забрал яйцо.

Парень прикинул в уме вес добычи… Джек не разбирался в драгоценностях, но даже он мог оценить, что попало ему в руки. Он поднял яйцо и вгляделся в свое отражение на блестящей поверхности. Если приблизить его ко лбу, можно увидеть выразительные надбровные дуги, намекающие на острый ум их владельца. А если откинуть голову и посмотреть чуть прищурившись, подбородок и форма носа наводят на мысли о благородном происхождении. Закатное солнце отразилось от поверхности яйца и сверкнуло в глазах Джека. Это были глаза человека, у которого появилась идея.

Вылазки за пределы Королевства, несомненно, расширили кругозор парня. Внезапно он придумал, для чего можно использовать золотые яйца. Ими можно оплатить все долги!

Джек поймал гусыню, сорвал с бобового стебля тонкий побег и сделал из него ошейник для птицы, а другой конец побега привязал к волшебному горшочку. Затем он сунул золотое яйцо в карман своих драных штанов и направился в город. Что теперь скажет его ворчливая мать, когда узнает, что непутевый сынок сам решил все семейные проблемы?

Возле дома Сборщика налогов было тихо. Джек вошел в открытые двери и попал в роскошный кабинет.

В этот час казначей уже умывался, готовясь отойти ко сну, так что в кабинет он вышел в наспех накинутом мундире. Когда он увидел золотое яйцо, все заготовленные слова улетучились у него из головы. А Джек в наступившей тишине наконец расслышал крики глашатаев про арест матери и брата.

Одного яйца хватило на оплату всех долгов. Второго – на залог за арестованных родственников. И вот семья воссоединилась! Дома они поставили в центр стола волшебный горшочек и закатили пир. До утра они наслаждались превосходным шампанским и пастой с пармезаном и озерными устрицами – а Джек рассказывал матери и брату про свои приключения в Заоблачном краю.

Сказка долго сказывается, а дело быстро сделалось: прошло совсем немного времени, и Грязная Тильда превратилась в донну Тильду. Гусыня исправно несла золотые яйца, улучшая благосостояние новых хозяев, и вот уже на семейном совете встал вопрос о переезде в какой-нибудь более подходящий дом. Донна Тильда мечтала о роскошном особняке на одной из городских площадей, где она могла бы выгуливать свои новые платья.

Джек Большой, искоса поглядывая на гигантский стебель, предлагал переехать к Гномьим горам или на Острова Сельди. Парень хотел оказаться где-нибудь подальше от родного огорода к тому времени, когда созреет урожай и стручки начнут открываться, бомбардируя землю огромными бобами. Однако Джек Меньшой говорил, что будет скучать по своим друзьям, божьим коровкам – особенно Карлу, Фридриху и Зигмунду, с которыми он вел долгие философские дискуссии.

Тем временем донна Тильда наняла для работы по дому местную девицу по имени Роннабелла и стала звать ее Дрянная Ронда.

* * *

Как и ожидалось, Король занял первое место в Ежегодном вокальном конкурсе имени Трех поросят.

– Божественно! – восхищались одни слушатели.

– Очаровательно! – не уступали им другие.

– Коровы на скотобойне и то душевнее мычат, – не оценила королевский талант донна Тильда.

– Тсс! – зашипели сидевшие рядом.

– Не понимаю я этого снисходительного отношения к рифмованной белиберде, – невозмутимо ответила донна Тильда. – Кто-нибудь из вас отводил корову на скотобойню? Они, знаете ли, издают довольно характерный шум. И я вовсе не собиралась грубить – лишь привела обоснованное сравнение.

Увы, она говорила недостаточно тихо, и ее драгоценное мнение достигло Королевской ложи. Его величество покраснел и промолчал. Королева-мать безуспешно пыталась сдержать смех.

– Поразительно, что могут сделать деньги – например, вытащить человека из грязи, – сказала она, отсмеявшись. – А деньги из казны исчезают так быстро… Может быть, ты взыскал с донны Тильды не все долги?

Джек Большой оказался большим не везде, думала Дрянная Ронда, лежа на сене и ласково глядя на спящего рядом парня. Любопытно, насколько одарен его брат? И как они споют дуэтом?

Гусыня тяжело вскарабкалась на сеновал и снесла яйцо на колени Ронды. Если бы девушка не лежала тут в чем мать родила, то спрятала бы яйцо в карман или корсет. Но сейчас ей оставалось только припрятать его в солому, чтобы забрать позже, без свидетелей. Затем она снова устроилась рядом с похрапывающим Джеком Большим. Ронда лежала на спине, и три божьи коровки ползали по ее груди.

Джек Меньшой с ревностью смотрел на происходящее сквозь щель в досках. Это же его друзья! Что они творят? Продолжая наблюдение, он заметил, как божьи коровки начали восхождение по обнаженной груди девушки к затвердевшему соску… Джек отвел взгляд.

Когда Дрянная Ронда и донна Тильда обсуждали между собой достоинства Джеков (как женщина с женщиной), то обе понимающе смеялись.

А потом донна Тильда уволила Дрянную Ронду за то, что она забыла свое место.

– Тьфу на вас! – воскликнула Ронда. – Фу, фу, фу!

Джек Меньшой следил, как она собирала вещи и делала сумку из упавшего бобового листа, который трижды обернула бобовым же побегом. Смотрел, как она уходила.

– До свидания, – окликнул ее Джек Меньшой. Ронда не обернулась. Божьи коровки затанцевали джигу, попытавшись отвлечь его, но парень только отмахнулся. – Отстаньте, я не в духе.

Моисей, Вирсавия и Артур Ч. Кларк принялись танцевать сиртаки. Хотя, возможно, это была пляска святого Витта.

– Меня зовут Роннабелла из Болотных Лужков. И я знаю кое-что, что будет вам интересно, – сказала Ронда Королеве-матери.

– Бэдвард! – позвала та сына. – Прекрати вопить и подойди.

– Если ты планируешь женить меня на этой замарашке, я выражаю официальный протест, – ответил Король, не отрывая взгляда от нотных записей.

– Груб и безнадежен, – со вздохом прокомментировала Королева-мать.

– Он король, – пожала плечами Ронда и достала из-под юбки золотое яйцо. – Там, где я его взяла, есть еще!

– Какой оригинальный талант. Бэдвард, иди сюда немедленно!

– Талант, да не мой, – ответила Ронда и тут же мысленно дала себе подзатыльник. Сказав правду, она упустила шанс породниться с королевской семьей. – Но я знаю, где их можно достать.

– Неужели?

– Я готова поделиться этой информацией за определенную цену.

– И какое вознаграждение ты хочешь получить? – спросила Королева-мать. – Может быть, свою свободу? Или могу предложить на выбор: тюрьма, гильотина, ассортимент медленнодействующих ядов, некоторые из которых заставляют чувствовать боль даже в уже оторванных конечностях… У тебя есть время подумать, я не тороплю.

– Что ж, – вздохнула Ронда. – Похоже на справедливую сделку. Понимаете, все дело в гусыне…

Джек Большой скучал по острым ощущениям, а чахоточные, заикающиеся девицы, которых нанимала теперь донна Тильда, его не интересовали. Тогда парень решил отправиться в новое путешествие по бобовому стеблю. В этот раз он добыл арфу, которая пела сама по себе – но так громко, что от ее завывания уши в трубочку сворачивались.

Когда парень спустился на землю, у основания стебля его уже ждали солдаты.

– Вы арестованы!

– По какому обвинению? – возмутился Джек.

– За неуплату налогов, – ответил Капитан стражи.

– Дрянная Ронда разболтала про нашу гусыню! – крикнула донна Тильда. – Ее конфисковали в пользу казны.

– Ронда? – вздохнул Джек. – Видишь, не стоило тебе ее прогонять.

– Она воровка и шлюха! Она нас продала! Пусть только попадется – я ей глаза выцарапаю! С этого дня она мой враг! Я дала ей работу и кров, а она предала меня! Это… это не комильфо!

– Ка-а-миль-фо-о, – пропела арфа, как показалось слушателям, слегка ехидно. – Фо, фо, фо-о!

– Предоставь это мне, – сказал Джек матери. – Как только Король увидит эту певчую птичку, он нас сразу отпустит, а может, еще и золота отсыплет. Кстати, где наш дурачок?

– Собрал своих божьих коровок и пошел в церковь за благословением. Он думает, что они готовятся совершить массовое самоубийство или что-то вроде того.

– Забирайтесь в повозку, – прервал их Капитан стражи извиняющимся тоном.

Арфа продолжала петь.

Раздраженный насмешками матери Король охотно принял золотую арфу в обмен на свободу донны Тильды и ее сына.

– Нам больше нечего вам предложить, – сказала бывшая крестьянка. – Из князей обратно к грязи!

Но про себя она подумала, что дома припрятан волшебный горшочек, который всегда обеспечит их роскошной и сытной едой. Может, они смогут начать все сначала и, например, открыть таверну?

Не успели Тильда и Джек выйти за кованые ворота, как услышали игру арфы. Она исполняла бунтарские песни и крамольные гимны.

– Неужто «Марсельеза»? – удивилась донна Тильда. – Подумать только, какой у этой арфы проникновенный голос и чистое исполнение. Ну, с богом, подальше отсюда.

Однако до дома они так и не добрались: на полпути их догнали солдаты, схватили и отправили обратно в тюрьму. На этот раз их обвинили в том, что они обучили подарок Королю революционным песням.

– Не стоит волноваться, – сказал Джек Большой. – Ему еще придется нюхнуть пороху. Великан наверняка услышит свою арфу и живо спустится по стеблю. Король даже не успеет понять, кто его прихлопнул.

Время от времени арфа замолкала, отдыхая. В эти промежутки тишины Джек Большой и донна Тильда слышали, как палач точит топор, чтобы отрубить им головы.

– Как думаешь, Джек Меньшой спасет нас? – спросила донна Тильда и, сняв с плеча божью коровку, аккуратно раздавила ее двумя пальцами.

– После четырех часов нам будет уже все равно, – мрачно ответил Джек Большой.

В тот день младший брат был весь в делах.

– Друзья, – обратился он к божьим коровкам. – Знаю, вы страдаете от чувства неполноценности массы. Появление этого бобового стебля переносит нашу проблему в масштабы вселенной. Ужасная беда коснулась каждого! И пусть найденное решение одобрят не все и многие пострадают в борьбе за общее дело – мы не сдадимся! Мы выступим единым фронтом против врага, мы будем работать вместе – и добьемся серьезных перемен! Сплотим ряды теснее, друзья! Вперед, Эвдора! Не отставай, Джейн. И ты тоже, Вайнона. По команде, на счет «три»! Оцепить стебель! Обнажить жвалы!

Когда Джек досчитал до трех, пробили городские часы. До казни его брата и матери оставался всего час.

– Грызите стебель так, словно от этого зависят ваши жизни! – скомандовал он, и семьдесят четыре божьи коровки принялись за дело. Звук был примерно такой: фру, фру, фру.

Без пяти минут четыре палач подкинул шерстинку чихуахуа и на лету рассек ее на две идеальные половинки, симметрия которых была достойна шедевров классицизма.

– Готов, – сказал палач.

– Готов, – отозвался Капитан стражи и бросил быстрый взгляд на осужденных. – Сожалею, но это моя работа, ничего личного.

– Боже, храни демократию! – затянула арфа.

Чем упорней пытались заглушить ее пение, тем громче оно становилось. Ее заперли в самой высокой башне, и теперь она, словно муэдзин, взывала оттуда к невольным слушателям. Джека Большого вывели из сырой камеры на залитую солнцем улицу, и он хмуро подумал, что теперь арфа оказалась ближе к великану – и что, может быть, он хотя бы так ее услышит. Но великан телом-то велик, а вот разумом мелковат – прямо как Джек Меньшой. Может статься, пройдет целый месяц, пока он сообразит, что это за шум. И еще месяц, пока додумается спуститься по бобовому стеблю, чтобы вернуть похищенную арфу, гусыню и волшебный горшочек.

– Последнее желание? – спросил Капитан стражи.

– Я бы хотела апеллировать к Королю Бэдварду и пересмотреть вынесенный приговор, – высказалась донна Тильда. – И бокал охлажденного Дом Василиск с тоником.

– Поцеловать Дрянную Ронду, – выбрал Джек Большой. – И пусть все смотрят. Уж я им покажу, как взбираться на стебель!

– Запросы отклонены, – сказал Капитан стражи. – Полезайте на эшафот, пожалуйста.

Джек Большой и его мать подчинились приказу. Небо темнело на глазах.

Король наблюдал за происходящим из-за занавесок в комнате – и сперва решил, что над головами приговоренных сгустились тучи. Но на самом деле это были не тучи, а зеленые листья! Они гигантским пологом расстелились по небу и теперь свисали, словно виноградные лозы с невидимых шпалер. Когда огромные листья дрожали, производимый ими шум напоминал грохот лавины.

– Фи, фо, фу, фру! – донесся глас свыше.

– Впервые переживаю религиозное откровение, – прокомментировала донна Тильда. – Подумать только! Хотя этого можно было ожидать на пороге смерти и все такое.

– Фи, фо, фу, фру, – сказал Бог.

– Мне знаком этот голос, – задумчиво произнес Джек Большой. – Где я мог его слышать?

– Фи, фо, фу, фру, – сказал Бог.

– Из этого получился бы неплохой мотивчик, – оценил Король Бэдвард.

– Фи, фо, фу, фру, – сказал Бог.

– Если это Бог, то он поразительно лаконичен, – заметила Королева-мать.

– Фи, фо, фу, фру, – сказал Бог.

– Мне нравится Бог с проникновенным голосом, – вздохнула Дрянная Ронда, поглаживая себя.

– Фи, фо, фу, фру, – сказал Бог.

– А мне нравятся девушки, которые знают, что им нравится, – признался Капитан стражи, впервые разглядев Дрянную Ронду, и улыбнулся ей.

– Фи, фо, фу, фру, – сказал Бог.

– Бегите, спешите отсюда прочь! Это ваша последняя ночь! – взвизгнула Арфа. – Я слышу поступь великана вновь! Чую, здесь скоро прольется кровь!

– Фи, фо, фу, фру, – сказал Бог, и его последние слова заглушили бой городских часов.

В тот же миг божьи коровки закончили свое дело.

Джек Меньшой стоял в стороне, с безопасного расстояния наблюдая, как стебель надломился и начал заваливаться набок. Затем парень посмотрел вверх и увидел, что весь мир стал зеленым.

С оглушительным треском и грохотом бобовый стебель обрушился на королевский дворец.

– Я сделал все, что мог, Мельба, – сказал Джек божьей коровке, сидевшей у него на носу.

Великан, конечно, после падения умер. Свидетелям Стебля Последнего Дня потребовалось больше года, чтобы убрать останки великана и сгнившего растения. Поток туристов в Королевство сократился вдвое. Тела Короля и его матери сожгли на костре из бобовых стручков. Арфу отправили на дно океана. Теперь при низком приливе можно было расслышать доносящиеся из воды лихие матросские песенки и похабные частушки.

По указу Премьер-палача гусыня, несущая золотые яйца, была подана под соусом из каперсов на свадьбе донны Ронды и Капитана стражи. Мяса было мало, да и оказалось оно сухим и жилистым.

Что до братьев Джеков, то они со своей матерью вернулись домой. Волшебный горшочек отказался работать на коммерческой основе, так что малый бизнес не пошел. Но донна Тильда и ее сыновья не остались голодными, а однажды им даже удалось насладиться заливным из гусятины с каперсами.

Несколько золотых яиц оказались в руках ловкачей, которые вынесли их из королевской сокровищницы в тот день, когда рухнула монархия и образовалась Народная республика. Разумеется, никто не хотел признаваться в разграблении дворца, так что золотыми яйцами в качестве семейных реликвий гордились, но не хвастались.

Много лет спустя, уже пребывая на смертном одре, донна Тильда ненадолго очнулась от забытья и позвала сыновей неожиданно ясным голосом:

– Фи, фо, фу, фру! Мне было видение на границе жизни и смерти. Я узрела будущее! Очень скоро скорлупа на золотых яйцах треснет. И тогда…

Но не успела она договорить, как упала обратно на подушку из грубой мешковины и отдала богу душу. И теперь ее сыновьям придется ждать своей участи так же, как и всем нам…

* * *

Грегори Магвайр – автор нескольких романов для взрослых, из которых наиболее известны «Wicked: The Life and Times of the Wicked Witch of the West» («Ведьма. Жизнь и времена Западной колдуньи из страны Оз»), «Confessions of an Ugly Stepsister» и «Lost». Также он написал более десятка романов для детей, в том числе популярный цикл «Hamlet Chronicles».

Сейчас Магвайр живет в штате Массачусетс, преподает писательское мастерство и читает лекции по детской литературе по всей стране.

От автора

Мне кажется, пересказ старых сюжетов на новый лад – это большой соблазн. У всякой истории (даже у чьей-нибудь биографии) есть неизвестная сторона. Думаю, писатели всегда будут находить неожиданные детали и точки зрения, которые по-новому осветят знакомые тексты.

В истории про Джека и бобовый стебель мне с детства было интересно, как наш мир выглядит с высоты птичьего полета. С новой точки зрения – с таким обзором – насколько больше мы могли бы увидеть и понять, чем сейчас, когда ползаем по земле, словно божьи коровки!

В качестве всезнающего рассказчика логично было бы выбрать великана – с заоблачных высот он может увидеть абсолютно все. Увы, в оригинальной сказке этот персонаж не отличался особым любопытством, так что сомнительно, что его взгляд на события заинтересовал бы читателя. Когда я начал писать «Фи, фо, фу, фру и все такое», то планировал рассказать эту историю от его имени. Но на самом деле мало занимательного в рассказе от лица того, кто заранее все знает. И если великан с позиции всевидящего бога не может разобраться в деталях происходящего, потому что он слишком скучный и не интересуется мелочами, – возможно, писателю нужно спуститься поближе к земле и идти след в след за своими героями, чтобы вместе с ними минута за минутой, шаг за шагом выяснить, как все произошло?

Так же, как и в моих романах «Ведьма. Жизнь и времена Западной колдуньи из страны Оз» и «Confessions of an Ugly Stepsister», я добавлял в историю про Джека и бобовый стебель собственные детали, стараясь не противоречить оригинальной последовательности событий и характерам героев. Рассказывая истории, я предпочитаю приукрашивать их, а не менять изначальную канву.

Эмма Булл

Древо пустыни

Меня зовут Табета Сикорски. Знаю, правильно пишется «Табита», но правописание никогда не было сильной стороной моей мамы. Насчет сильных сторон отца ничего точно сказать не могу, но надеюсь, что это ручной труд, поскольку сейчас папа живет в Финиксе и ремонтирует крыши.

Это, конечно, куда круче, чем жить посреди пустыни, в самом отстойном городе в мире, и работать маникюршей. Как моя мама. Что, соответственно, делает меня дочерью маникюрши, которая живет посреди пустыни, и т. д. и т. п. Боюсь, шкала крутости к нам вообще не применима.

Мне шестнадцать. Школьное руководство думает (если они вообще обо мне думают), что семнадцать: мама подделала мое свидетельство о рождении, чтобы отправить в бесплатный детский сад в четыре года. Я только в третьем классе поняла, что мой настоящий возраст не является государственной тайной и нас с мамой не посадят в тюрьму за махинации с документами. И все же мне становится не по себе всякий раз, когда кто-нибудь спрашивает: «Милая, а сколько тебе лет?»

Не думайте, что мама меня не любит. Она многим говорила «Я тебя люблю», и мне по сравнению с ними еще очень повезло. Мама просто рассеянная. Готова поспорить, когда я была кабачком в пеленках, то занимала все ее мысли. Но потом новизна впечатлений притупилась, и теперь она интересуется мной лишь время от времени. Я стараюсь этим не злоупотреблять.

Город, где мы живем, обязан своим существованием военной базе. Их обычно размещают в какой-нибудь дыре, потому что нормальные города не потерпят такого соседства. В нашем случае база выросла посреди пустыни, а город присосался к ней, как ленточный червь. И почему никто не додумался назвать его Червиллем?

Если будете у нас проездом, он наверняка вас приятно удивит: вау, у них есть целых два круглосуточных магазина! Но если задержитесь, то в конце концов поймете, что процветают здесь только заведения определенного толка: парикмахерские (вывесок «СТРИЖКИ ДЛЯ МОРПЕХОВ» в городе больше, чем знаков «стоп»), бары (пейте на месте или берите с собой), фастфуд (на доставке пиццы можно сделать состояние), стрип-клубы и автомастерские. Автомастерские нужны затем, что, выпив и вдоволь насмотревшись на полуголых девиц, доблестные вояки возвращаются на базу. Не всегда удачно.

Это не просто экономика, это целая экосистема.

Конечно, не все парни с базы такие. Многие офицеры женаты, и дети у них есть. Даже морпехи рано или поздно вырастают. И все-таки я не могу избавиться от чувства, что мы живем на оккупированной территории. Хотя я читала, что на острове Гуам люди даже просили устроить у них военную базу. Жаль, что размещать ее там экономически невыгодно. Но вот они мы – Гуам без океана.

В нормальных городах хватает прачечных, супермаркетов, магазинов одежды и всего такого. Но не у нас. На военной базе есть свои стиральные машинки и столовая. Форму выдают готовую. А для всего остального – видео, сигарет и прочего – есть гарнизонный магазин. Нужды горожан обслуживает заштатный «Волмарт», до которого ехать двадцать миль по пустыне.

Думаю, все уже поняли, что наша семья к базе никакого отношения не имеет. Я родилась в городе и дико боюсь там же умереть. Я боюсь этого даже больше, чем автокатастрофы, землетрясения и СПИДа. Червилль – не тот город, где вы захотите провести всю свою жизнь. Так почему же многие именно это и делают?

Вот в чем истинная причина ненависти города к базе. Люди на базе могут перевестись, уйти в отставку.

Уехать.

Отсюда вопрос: неужели мне нужно записаться в морпехи, чтобы наконец выбраться из пустыни?

Я рассказываю это потому, что мисс Граммерси задала нам на выходные написать автобиографию. Правда, потом ей пришлось объяснять задним партам, что это такое. Ладно, не всем – я знаю, что это, и Марианна Красснер тоже знает, потому что читает автобиографии актеров. Но остальные завсегдатаи галерки, услышав задание, явно подумали о машинах.

А я подумала, что трудно представить более дурацкую тему для сочинения. Мы в старшей школе. Что мы можем написать в автобиографии? Но потом я даже увлеклась.

Чтобы пробудить наш творческий энтузиазм (она в самом деле так сказала), миссис Г. выдала нам список вопросов, на которые мы могли бы опереться:

1. Как тебя зовут?

2. Сколько тебе лет?

3. Кто твои родители? Чем они занимаются?

4. У тебя есть братья или сестры?

5. Где ты родился/лась? Расскажи о своем родном городе.

6. Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

7. Какая музыка тебе нравится?

8. Кто больше всего повлиял на твою жизнь?

9. Какие мировые проблемы кажутся тебе особенно важными?

Вот что я написала:

«Меня зовут Табета Сикорски. Мне семнадцать лет. Мою маму зовут Шерил, она маникюрша. Папу зовут Артур, он работает строителем в Финиксе. Мои родители разведены. Братьев и сестер у меня нет. Я родилась здесь. Город маленький, но мне нравится. После школы я хочу работать продавцом, хорошо бы в магазине музыкальных дисков. Мой любимый певец – Эминем. Больше всего на меня повлияла мисс Китинг, моя учительница в третьем классе, потому что она была умная и симпатичная, несмотря на возраст. Главная мировая проблема – загрязнение».

Как по мне, получился шедевр. Особенно если учесть, с чем пришлось работать.

Эминема я выбрала после беспристрастного анализа футболок на уроке географии. Две с Дженнифер Лопес, две с «U2», две с «Bone Thugs-N-Harmony», три с «Led Zeppelin» (всего три!), четыре с Эминемом. Про мисс Китинг я написала, решив, что это будет забавно. Что касается проблем этого мира, то есть, простите, «мировых проблем» – то как тут выбрать? Глобальное потепление, нищета, войны, пытки, ядерные отходы, наше гребаное правительство, гребаное правительство других стран. Я сидела возле мусорного ведра, а до конца строки оставалось сантиметров пять, поэтому я остановилась на загрязнении. Мисс Г. снижает оценку, если мы заезжаем ручкой за линию поля, словно мы фигуристы, а она – олимпийский судья.

Что ж, беру свои слова назад: в шестнадцать/семнадцать лет вполне можно написать автобиографию. Я вдруг поняла, что прекрасно знаю, что случится в классе мисс Г. в понедельник. Я отдам сочинение Луису Пересу, и он обязательно сунет туда нос и обсмеет его перед всем классом, прежде чем передать дальше. (Сначала я собиралась написать, что хочу стать экзотической танцовщицей, но потом вспомнила про Луиса, и мой «творческий энтузиазм» окончательно угас.) Маргарита Амендола откинет волосы за спину, как в рекламе шампуня, и вручит двадцать сочинений учительнице, не забыв добавить, что задание показалось ей «очень полезным и интересным». Мисс Г. сообщит первым рядам, что они молодцы и попадут в рай (или в колледж, смотря что случится раньше), а задним – что мы даже не старались.

И если я знаю, что случится в понедельник, то почему бы мне не знать, что произойдет через месяц, через десять лет – и так далее, до самой моей смерти? Я уже сейчас могу написать историю своей жизни. Но на некоторые вещи не хочу тратить время даже я.

Понедельник прошел, как я и предполагала – за исключением похмелья после вечеринки Джанель. Я знала, что оно у меня будет, просто забыла о нем упомянуть.

Цивильная вечеринка, о которой мачеху Джанель поставили в известность, была в субботу. А в воскресенье мы пошли к Малышу Майку, чтобы нормально отпраздновать ее день рождения.

Когда я была ребенком и мечтала о собственном месте для вечеринок, то хотела сделать все как у Майка. Сейчас мне даже писать об этом стыдно. Черно-белые плакаты, прости господи. Перекрученные рождественские гирлянды – «для атмосферы» (какой? Атмосферы праздника в трейлерном парке?). Обитый искусственной кожей черный диван, который при каждом твоем движении издает неприличные звуки. Дешевый красный ковер, воняющий собачьей мочой, – запах чувствуется, если сесть прямо на пол (я рискнула всего раз). И, конечно, травка. «Африканская любовь». Думаю, он покупает ее на стоянке грузовиков.

Но Майк – нормальный парень. Он всегда пускает нас потусоваться у себя в гараже, если дать ему денег на пиво. А вот курево придется добывать самому. Майк не горит желанием возвращаться в тюрьму, откуда его выпустили досрочно. Я все не решаюсь сказать ему, что, угощая несовершеннолетних выпивкой, он уже нарушает закон.

Я правда надеялась повеселиться в воскресенье. В колонках у Майка шумели TLC[5], я допивала третью бутылку пива, Джанель сидела рядом и подпевала, а Барб и Нина танцевали, делая вид, что не замечают взглядов парней.

А потом вдруг – бум! Все вокруг будто потускнело. Не знаю почему. Нина по-прежнему трясла задницей, явно воображая себя Лизой Лопес из TLC, но теперь выглядела откровенно жалко. Грудь Барб в пуш-апе прыгала вверх-вниз, и парни следили за ней, как молодые самцы за самкой в брачный период. Каждый надеялся стать первым, когда она будет готова (то есть допьет пиво).

Я вдруг абсолютно четко увидела будущее всех в комнате: подростковая беременность, тюрьма, сезонная работа на заводе по упаковке фруктов. Всех – включая себя.

Я повернулась к Джанель и заметила, что она больше не поет. На секунду мне показалось, что подруге пришли в голову те же мысли, и я слегка приободрилась. Но потом узнала выражение ее лица и поспешила вывести наружу, пока она не заблевала все вокруг.

Дом Малыша Майка стоит на краю города, а за ним начинаются бесконечные мили песка и камней с редкими мескитовыми деревьями. За гаражом растет юкка, довольно невзрачная (впрочем, это можно сказать о любой юкке); вскинутые перекрученные ветви напоминают ёршики для чистки труб.

Я придерживала волосы Джанель, пока она «изливала душу». Она не могла просто стошниться и жить дальше как ни в чем не бывало. Нет, всякий раз устраивала настоящее шоу со спецэффектами. Когда оснащенный датчиком движения фонарь на двери погас, Джанель только вошла во вкус.

При этом она издавала такие звуки, будто настал ее смертный час. Я попыталась отвлечься и огляделась по сторонам, но в пустыне ночью смотреть особо не на что. Можно было вообразить, что юкка – сумасшедший двухголовый убийца, который подкрадывается к дому, полному пьяных подростков. Убийца с торчащими во все стороны волосами. Идиотская прическа. И убийца – идиот, раз решил пойти на дело с таким хаером. Ты хоть подумал, как будешь выглядеть в газетах?

Мы с Джанель стали лучшими подругами в пятом классе. По сути дела, мы стали близняшками. Я утащила у мамы кухонный нож, мы порезали пальцы и прижали их, скрепив кровью наш союз. Мы носили одинаковую одежду, слушали одни группы, влюблялись в одних и тех же звезд, во всем соглашались друг с другом. Чем, наверное, изрядно бесили окружающих.

Барб и Нину мы взяли в команду в следующем году, и наступил настоящий рай для девочек. Мы оставались с ночевкой у нас дома, и мама делала всем маникюр за кухонным столом. Ели торты у Нины (ее папа работает в пекарне при супермаркете «Костко»). Катались на лошадях у дяди Барб. По субботам наряжались в шмотки, которые мачеха Джанель собиралась отдать на благотворительность, и представляли, что мы снимаем клип.

На празднике в честь Нининого пятнадцатилетия Джанель, Барб и Нина впервые не поняли мою шутку. Мы, конечно, дружили по-прежнему, но это был тревожный звонок.

Я протянула Джанель пару салфеток, а затем отдала ей свое пиво, чтобы она прополоскала рот (забирать бутылку я не стала).

– Спасибо, Бет, – выдохнула она. – Ты моя лучшая подруга. Я так тебя люблю.

Не знаю почему, но тема с блевотиной и волосами нереально сближает людей. Правда, через час это проходит – или даже раньше, если ты все испортишь.

– Ты когда-нибудь думала, что взрослеть совсем не круто? – спросила я.

От наших движений свет снова включился, и теперь мы видели друг друга. Бледное лицо Джанель было покрыто пятнами, помада размазалась.

– Что? – переспросила она.

– Когда мы были детьми, жизнь казалась приключением. А теперь она больше напоминает экскурсию на свалку. Понимаешь?

Джанель нахмурилась.

– Если не нравится вечеринка, тебя здесь никто не держит.

– Да я не про вечеринку! Неужели у тебя никогда не возникало чувства, что есть что-то очень важное, чего мы не понимаем?

К семнадцати годам мне следовало научиться вовремя закрывать рот.

– Ради бога, Бет, этой чуши про Иисуса мне от мачехи хватает. – Джанель глотнула пива из бутылки. – Я пошла к ребятам.

И я пошла вместе с ней. Краски вернулись. Я взяла еще пива, и вскоре мы снова весело смеялись. Ура.

Вот в чем, наверное, кроется проблема: в счастье. В детстве я думала, что с годами стану только счастливее – и в моей жизни будет появляться все больше поводов для радости. Моя теория основывалась на наблюдении за несколькими взрослыми.

Беда в том, что я умела отличать настоящее счастье от притворного. Теперь-то я понимаю, что иногда люди впадают в бешеный восторг просто потому, что знают – могло быть и хуже. «Рад познакомиться» значит «Как хорошо, что ты не коп», а «Мне нравится эта машина» переводится как «Ну хоть не «датсун» 78-го года с лысой резиной и дохлым движком».

Порой на мою долю выпадают мгновения искренней радости. И подделывая чувства, я всякий раз боюсь, что отпугну счастье настоящее.

После вечеринки я поехала домой на велосипеде. Рэнди Нестероф предложил меня подбросить, но от его машины за несколько метров разило дешевым ликером. А я, может быть, и глупая, но все-таки избирательно.

Не знаю, зачем я это пишу. Если бы мне вздумалось вести дневник, я бы подошла к делу иначе. И я точно пишу это не для того, чтобы кому-то показать. В отличие от шедеврального сочинения, которое я сдала в понедельник. (И сегодня получила назад. Три с минусом. Мисс Г. старательно вписала красной пастой все пропущенные запятые. Много пропущенных запятых).

Может, я пишу это по той же причине, по которой Маргаритина шайка перед началом занятий собирается у зеркала в женском туалете (и совершенно случайно перекашивает раковины, наваливаясь на них всем телом). «Фу, это прыщ?!», «Как вам стрижка?», «Я купила новый блеск для губ, не слишком ярко?». Я подношу написанное к глазам, словно проверяя себя. Выискивая признаки нормальности – или приемлемой ненормальности.

Марго и Компания крайне серьезно воспринимают всю эту чушь про «избранных и гордых»[6]: их родители офицеры, так что к детям рядовых морпехов они относятся с покровительственным снисхождением, а к жителям города – как испанские миссионеры к туземцам. Приносите пользу, не ропщите, и мы оставим вас в живых. С гордостью сообщаю, что от меня Маргарите до сих пор никакой пользы не было.

Снобами называют людей, которые говорят: «Я не ненавижу (вставить нужное). Ведь среди моих друзей есть (вставить нужное)». Я совершенно точно не сноб. И друзей среди детей базы у меня нет.

Моя семья ничего хорошего от базы не видела – кроме разве что Стива. Мама встречалась (читай: спала) с ним девять месяцев, когда мне было двенадцать/тринадцать. Он не обращался со мной как со взрослой, но относился как к живому человеку, а не к ребенку, которого нужно обаять, чтобы добиться маминого расположения. Узнав, что я мечтаю о горном велосипеде, он подарил мне его на день рождения.

А потом Стива перевели. Только спустя год я узнала, что после получения приказа о переводе он позвал маму замуж. Стив хотел взять нас с собой.

Но мы, понятное дело, никуда не поехали. Вместо этого мама с ним поругалась. Не спрашивайте почему.

Сейчас он в Саудовской Аравии. Еще одна пустыня.

Иногда я думаю, что мне действительно стоит вести себя с Маргаритой как индейцам с миссионерами. Вежливо кивать – и пакостить, едва она отвернется. Но у меня не получается держать рот на замке. Сегодня Маргарита, Кристин Голд и Эмбер Джанеки зависли возле ее шкафчика, который, к несчастью, находится рядом с моим. Когда я полезла за учебником по географии, Маргарита не преминула спросить:

– Чувствуете? Чем-то воняет!

Кристен и Эмбер захихикали, а я повернулась к ним и сказала:

– Естественно. Ты же открыла свой шкафчик.

До Маргариты дошло не сразу – я успела достать учебник. (Быстро подбирать код замка – необходимый навык выживания в старшей школе.) Улыбнувшись, я захлопнула дверцу и прошествовала в класс. Меня переполняла гордость, и я даже подняла руку, когда мистер Кьюпер спросил, где находится Монголия. Опасная штука – адреналин.

Конечно, после урока я обнаружила содержимое своего шкафчика на полу. Заметка на будущее: проверять дверцу после того, как захлопнешь.

Насколько я знаю, существуют два свода Жизненных Правил. Нарушив первый, ты получаешь проблемы с полицией или отправляешься в кабинет директора. Не покидать территорию школы во время занятий, не закрашивать дорожные знаки, не пить, не бросать петарды в туалет.

Но есть правила, нарушать которые действительно не стоит – если, конечно, не хочешь испортить себе жизнь. И главное правило: знай свое место. До тех пор, пока ты не высовываешься, все в порядке. Маргарита отвечает на вопросы учителя и получает пятерки. Я сижу тихо. Обычно я легко с этим мирюсь, но порой забываюсь и потом собираю вещи по всему коридору, вылавливаю кроссовки в унитазе, убеждаю Джанель, что мне понравилась вечеринка, – и пролетаю с Монголией (оказывается, я не знаю, где она). Все в порядке. Старшая школа учит нас жизни, и по этому предмету у меня твердая четверка.

Динь-динь! Жизнь меняется. Как можно не любить телефоны? К худу ли, к добру – динь-динь! – ты подносишь трубку к уху и моментально забываешь, о чем думал еще секунду назад. Даже если звонит всего лишь очередной рекламный агент.

Но ведь это может быть и не он! Вдруг это НАСА с предупреждением, что космический шаттл заходит на экстренную посадку где-то в районе твоей ванной и тебе нужно срочно эвакуировать соседей?

Уверена, власти не одобряют проведение рейвов[7] в национальных парках. Но трудно уследить за порядком на сотнях тысяч акров песка и каньонов. И кто вообще признал парк Джошуа-Три государственным достоянием наравне со, скажем, мемориалом Линкольна? Кто решает, что считать национальным памятником, а что нет?

В любом случае теперь я знаю, чем буду заниматься в субботу.

Трубку взяла мама, так что мне пришлось объяснять, кто звонил. Придумать объяснение для звонка от незнакомца, который называет тебя по имени и вешает трубку через пятнадцать секунд, непросто. Я сказала, что это из городской библиотеки, по поводу книги из списка ожидания. Слава богу, мама понятия не имеет, во сколько закрывается библиотека.

В том, что касается меня, мама доверяет школьному руководству. Думаю, это потому, что школьное руководство для нее – самый надежный источник информации. Мы нечасто видимся дома. И версия с книгой звучит довольно рискованно: мама не знает, много ли я читаю, но если вспомнить оценки, я вряд ли часто появляюсь в библиотеке.

– Что за книга? – спросила она.

Я как раз набирала номер Боба Эскивеля, но положила трубку и постаралась выглядеть не слишком озадаченной, пока соображала, что ответить.

Должно быть, мы с мамой действительно редко пересекались в последнее время, потому что меня удивил ее усталый вид. Между бровей залегли две глубокие морщины, а уголки губ опустились вниз, словно у нее выдался не просто тяжелый день, а тяжелый год. Когда папа еще жил с нами, у мамы были густые светлые волосы, как у девушки из группы поддержки. О таких говорят «цвета спелой пшеницы». Теперь же, тусклые и безжизненные, они больше напоминали сухую траву в ожидании осенних пожаров.

– Просто книга по учебе, – сказала я, и на ум мне пришел мистер Кьюпер. – Про Китай.

– Разве вас не должны обеспечивать нужными книгами в школе? Хотя бы теми, которые задают на уроках!

– Мам, за нее не придется платить. Это же библиотека.

– За все приходится платить. На эти книги идут наши налоги.

Что тут скажешь? Лучше книги, чем бомбардировщики? Наверное, вид у меня был слегка глуповатый, потому что мама раздраженно мотнула головой и пошла на кухню.

Впрочем, она повеселела, обнаружив в холодильнике лазанью. Странное дело: готовка – единственное, в чем я оправдываю ожидания окружающих.

А я повеселела, потому что Боб оказался дома и обрадовался, узнав о субботе.

Не знаю, как обстоит с этим дело в больших городах, но у нас нормальную вечеринку без спутниковой системы навигации не найти. Серьезно. Боб Эскивель – единственный из моих знакомых, кому нравится рейвить. Еще он является счастливым обладателем GPS, велосипеда-внедорожника и профиля как у Киану Ривза. Боб выпустился в прошлом году, и с тех пор в коридорах старшей школы воцарились тоска и уныние. Ладно, ладно, тоска и уныние царили там и прежде, но некоторые из нас действительно слышали пение птиц и видели, как распускаются цветы на потолке, когда встречались взглядом с Бобом по дороге в класс. Джанель, Нина и Барб к числу «некоторых» не принадлежали – они считали, что у него слишком длинные волосы.

Подруги не разделяют мое увлечение рейвом. На первую вечеринку Джанель пошла со мной. Через пятнадцать минут я скакала, задыхаясь от счастья, как ребенок, обнаруживший секретный форт с сокровищами. Джанель морщилась от музыки, ворчала, что вокруг одни фрики, и старалась ничего не трогать из страха заразиться СПИДом или туберкулезом. Джанель верит всему, что пишут в Интернете.

Меня вряд ли можно назвать отвязной тусовщицей, поэтому мало кто поверит, что я потащусь в пустыню слушать, как ди-джей зажигает для толпы чудиков под экстази и в светящихся ошейниках.

А я потащилась.

Есть лишь один способ жить нормальной жизнью – притвориться, что она тебя устраивает. Если другие животные почуют твою боль, то вмиг разорвут на куски. Не стоит привлекать внимание хищников.

Но во мраке пустыни, где груда колонок размером с наш дом выталкивает басы и люди вокруг погружаются в транс и обезличиваются, все видится иначе. Там я могу визжать на пределе легких, и кто-нибудь подхватит мой крик, словно – для разнообразия – я не единственная в мире, кому хочется вопить. Я могу топать, будто вдавливая в грязь все, что мне ненавистно. Прыгать и махать руками как сумасшедшая – вдруг ди-джей заметит мою макушку, и тогда можно будет вообразить, что он миксует только для меня.

Но главное, когда я двигаюсь в толпе, натыкаясь на незнакомцев, делясь с ними по́том, я одна. Да, одна. А значит, в безопасности. Я свободна.

Мне следовало раньше рассказать про национальный парк Джошуа-Три. Выше я написала, что наше общество делится на два сословия: людей базы и горожан. Но на самом деле их три. Третье сословие – люди парка. Они другие.

Прежде всего, это рейнджеры, которые живут здесь – и в то же время не живут, не знаю, как выразиться точнее. Еще есть посетители, туристы, походники, скалолазы, которые проезжают через город по 62-му шоссе на блестящих внедорожниках и взятых напрокат машинах. На их экипировке красуются ярлычки «Эдди Бауэр» и «Норсфейс». Они останавливаются позавтракать в «Везучей ящерице» и «Ля Буль» (единственные места в городе, не считая нашего дома, где подают нормальный кофе), заправляются лучшим бензином, но этим их контакт с другими сословиями и ограничивается.

Будь на дворе Средневековье, горожане стали бы крестьянами, а морпехи – феодалами. Тогда национальный парк был бы церковью, за стенами которой жизнь течет по своим законам, а по галереям монастырей гуляют задумчивые монахи, время от времени встречая паломников в красивых каретах.

Морпехи переводятся на другие базы, туристы приезжают и уезжают. Крестьяне остаются, прикованные к земле. Единственное спасение – редкие рейвы в парке, но, как и выпивка, они помогают лишь на время.

Впрочем, на очень хорошее время.

Как нужно ненавидеть свою дочь, чтобы перевести ее в новую школу посреди предпоследнего класса? Я, конечно, понимаю, что морпехи вряд ли интересуются мнением детей, но разве нельзя было оставить девчонку с какой-нибудь тетей?

Естественно, мисс Г. вызвала ее к доске и попросила рассказать о себе, словно мы в начальной школе. Я даже не запомнила имя бедняжки: была слишком занята тем, что жалела ее – и злилась на себя за эту жалость.

Она была похожа на Дэвида Боуи, разодетого, как Одри Хепберн. Черное платье-футляр, браслеты на запястьях, сдвинутые наверх большие солнечные очки, короткие, торчащие во все стороны светлые волосы. Чулки в сетку (шлюха!) и высокие «конверсы» (чудила!). Она смотрела на нас круглыми карими глазами, будто лань, не подозревающая, что это за блестящая штука у охотника в руках.

И, разумеется, едва прозвенел звонок, к новенькой, которая запихивала учебники в самую большую в мире сумку, подскочил Рэнди Нестероф.

– Блин, у тебя что, вообще нет сисек? – спросил он, и его дружки с готовностью загоготали.

Новенькая посмотрела на него и моргнула, отчего ее глаза стали еще больше (не знаю, как описать).

– У тебя тоже нет, – сказала она.

– Ну так я же парень.

Брови Новенькой поползли вверх.

– В самом деле?

Она закинула свою монструозную сумку на плечо и вышла из класса. Друзья Рэнди теперь ржали уже над ним, а сам он покраснел от досады.

Да, с ланью я погорячилась.

За обедом случилось еще кое-что интересное.

Эмбер и Маргарита поставили в самом конце очереди в столовой (чтобы никто не смог уклониться) ящик для голосования за короля и королеву Выпускного бала.

– Уже проголосовала, Бет? – участливо поинтересовалась Эмбер, когда я подошла к ним с подносом. Спрашивала она таким тоном, будто удачно пошутила. Вот только мне смеяться не хотелось.

– Проголосуй за себя, – посоветовала Маргарита. – Тогда получишь хоть один голос.

Кто-то позади меня спросил:

– Как там тебя зовут? Маргарита?

Я обернулась. Новенькая.

Маргарита открыла было рот, но Новенькая не дала ей заговорить:

– Нет, должно быть, я ослышалась. Ты ведь девочка, а не пицца.

На секунду я почувствовала искреннее восхищение. А потом она повернулась ко мне:

– А ты не похожа на Бет.

Одно дело – сознательно выставлять себя напоказ. И совсем другое – вытаскивать другого в свет прожекторов. Нечестно так делать.

– Это домашнее сокращение от «Элизабет, королева английская», – ответила я и рванула к столику, за которым сидели Джанель и Барб.

Они, конечно, спросили меня про Новенькую – ее невозможно было не заметить, – но я только сказала, что мы с ней в одном классе по английскому.

И все же выкинуть ее из головы не получалось. Новенькая дала отпор представителям обоих сословий – Рэнди-горожанину и Маргарите – офицерской дочке. Она понятия не имела об устройстве местного общества, и ее мало беспокоило, что она нарушила самое важное из негласных правил.

Другими словами, она в первый же день подписала себе смертный приговор.

Не знаю, как рассказать об этом. Даже не уверена, что это произошло на самом деле. Но если нет, как тогда все объяснить?

Я очень осторожно отношусь к тому, что пью на рейве. Если пиво из бутылки, то слежу, чтобы открывали ее при мне, и не выпускаю бутылку из вида. Если бочковое, то наблюдаю за стаканом, пока он не окажется у меня в руках. И потом тоже не свожу с него глаз. Никаких крепких напитков – бутылка слишком долго остается открытой. Я уже упоминала о своей избирательной глупости? Что ж, никогда не знаешь, когда кто-нибудь решит поделиться с тобой просветлением.

Я специально об этом пишу, чтобы никто ничего такого не подумал. Правда, я и сама так думаю – даже зная, что это неправда. Может, я просто слишком много выпила и пропустила момент, когда попрощалась со здравым смыслом – съела предложенный кекс или отпила из чьей-то бутылки. Но я бы так не сделала. Я очень осторожна.

Отлично, теперь я плачу. Слезы щиплют глаза, и мне становится так жалко себя, что я плачу еще сильнее. Глупая, глупая, глупая. Но у меня действительно такое ощущение, будто меня похитили инопланетяне, словно в моей жизни был эпизод, когда я лежала с голой задницей под хирургической лампой и все вокруг пялились на меня, вот только я этого не помню. Вместо этого я помню то, чего совершенно точно не могло произойти.

Нужно будет успокоиться до того, как мама снова зайдет в комнату.

Она отпросилась с работы, чтобы за мной ухаживать. Такого не случалось с тех пор, как я училась в третьем классе. Мама очень серьезно отнеслась к советам медсестры из приемного отделения и теперь внимательно следит, чтобы стакан с «Гаторейдом»[8] все время был полон. Заставляет меня пить, не слушая никаких возражений, а потом снова наливает до краев. По идее, я должна писать как лошадь, но нет! Можете представить степень моего обезвоживания.

Мама зашла в комнату, когда я сидела над листом бумаги. Я сказала, что делаю домашнюю работу, – и мама вышла из себя впервые с тех пор, как все это случилось. «Какая домашняя работа, если у тебя мозги спеклись?!» – вспылила она. Я хорошо запомнила ее слова, потому что мне понравился образ: череп-скороварка, скворчащие мозги – и пар, валящий из ушей.

Мои несчастные мозги несказанно обрадовались бы, полежи я спокойно в кровати. Но если я не выплесну мысли на бумагу, то буду без конца прокручивать их в голове. А так я хоть все разложу по полочкам. Когда мама в очередной раз заглянет ко мне с бутылкой «Гаторейда», она точно отправит меня в постель. Поэтому стоит поторопиться.

Она была так напугана, когда примчалась в больницу.

Вечеринка обещала стать грандиозной. Пока мы туда ехали, я обнимала Боба за талию и – сейчас мне самой противно об этом писать, но из песни слова не выкинешь – думала: «Сегодня он увидит, как я танцую, и западет на меня. И мы будем танцевать вместе, как Красавица и Чудовище, вдвоем, в пустыне, а на рассвете он меня поцелует». Аж мурашки по спине.

Наконец мы добрались до места и обнаружили проход между скал, освещенный воткнутыми в трещины гавайскими факелами. Впереди я чувствовала открытое пространство – как будто звуковой локатор моего тела не регистрировал никаких препятствий. Небо напоминало расшитое блестками черное платье, словно все звезды Вселенной собрались над нами, вытеснив луну куда-то на задворки.

Площадка для танцев была заключена в кольцо трехметровых факелов. За пределами круга царила непроглядная темень: я даже не могла сказать, что там – скалы или пустыня. Стойка ди-джея располагалась в дальнем конце площадки, на которой беспокойно топталось и шумело человек сто, не меньше. Впрочем, из-за неверного света вместо людей я видела в основном причудливо движущиеся части тел.

Едва мы подошли к кругу, как прогремел органный аккорд. На мгновение воцарилась тишина, словно вся тусовка ждала нашего появления.

Боб отправился за пивом; я пошла было за ним, но в переливы органа вплелась пульсация басов, совпавшая с ритмом моего сердца. Я побежала к факелам. Орган сменился песней Принца, которую ди-джей сначала заставил звучать по-новому, а потом оставил в покое.

Я отдалась музыке. Через минуту я уже вспотела, как свинья, а ди-джей принялся миксовать Принца и «Рамоунз»[9]. Кто-то рядом засмеялся, словно он удачно пошутил.

После этого ди-джей запустил Моби, и я танцевала до тех пор, пока ноги не начали подкашиваться. Тогда я нашла бочки с пивом и нацедила большой пластиковый стакан. Кислое, разбавленное, после танцев пиво казалось холодным лимонадом, и я осушила стакан до последней капли.

Мне приятно вспоминать, как начиналась та ночь. Я была бы рада написать только о танцах, пиве и потрясающих вещах, что видела в круге. А я видела там кое-что действительно потрясающее: женщину, которая наклеила стразы на руки, лицо и грудь, превратив свое тело в живое созвездие; парня, который вымазал ладони в содержимом светящихся палочек и рисовал в воздухе огненные узоры… Еще я заметила группу людей, которые нацепили маски из листьев и перьев. Когда свет факелов отражался в их глазах, в голову невольно лезли мысли о затаившихся в кустах койотах. Присмотревшись к их одежде, я поняла, что они приехали из Лос-Анджелеса.

Я танцевала и пила, пока мне не стало все равно, как я выгляжу. Это было неважно. Смысл в том, чтобы находиться здесь, чувствовать себя частью всеобщего движения. Мне казалось, без меня круг прервется и ток перестанет течь. Если я остановлюсь, мир погрузится во тьму. Даже ди-джей не сможет миксовать. Я была невидимкой, шестеренкой – но очень важной шестеренкой.

Но я же в конце концов остановилась?

Да, я пошла за пивом – и столкнулась с Бобом. Он стоял в расстегнутой рубашке прямо под факелом, словно сошел с обложки бульварного романа.

– Бет! – окликнул он меня. – Какая ты горячая!

– Ты тоже, – выдохнула я.

– Ага, – ухмыльнулся он и принялся обмахиваться рубашкой.

«Горячая» – в смысле «разгоряченная». Я проиграла в голове наш диалог. Кажется, Боб не понял, что мы говорим о разных вещах.

– Знаешь, а ты мне нравишься, – добавил он.

Я в этот момент пила пиво. Рука дернулась, и оно пролилось мне на подбородок и на майку.

– Ты мне тоже, – ответила я, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

– Клевая майка. Надевай ее почаще.

Обычная майка. Лучше бы ему нравилась я, а не моя одежда.

– Только без лифчика, – не унимался Боб. – Если будешь носить обтягивающую одежду, парни станут обращать на тебя больше внимания.

Все ясно, он успел закинуться экстази. Конечно, я ему нравлюсь. Ему сейчас все нравятся. Но, может, я – чуть больше, чем остальные?..

– Привет тебе, Элизабет, королева английская, – сказал кто-то справа от меня.

Новенькая.

– Не-а, – промычал Боб. – Ее зовут Таб.

Новенькая покачала головой. В полумраке площадки она еще больше напоминала темноглазую лань. Полоса сверкающих камушков на ее щеке переливалась, будто дорожка от слез. Подсвеченные факелами волосы делали голову похожей на маленькую луну. Она была одета в черную футболку с блестящей змейкой.

– Не может быть, чтобы тебя звали Таб. Как тебя зовут на самом деле? – спросила она, не глядя на Боба.

– Табета.

– Отлично! Королева Таб сбежала из дворца на вечеринку в пустыне!

– Так, я смотрю, кто-то переборщил с экстази. – Я повернулась, чтобы уйти, и снова поднесла к губам стакан с пивом. Мысленно я кричала Бобу: «Иди за мной!» Но вместо него пошла Новенькая, а Боб едва поплелся следом.

– Никаких экстази, я эту дрянь не употребляю. Слишком стыдно потом, – сказала Новенькая. – Из-за них я говорю людям, которых терпеть не могу, что они милые и чудесные.

Мои мысли, один в один. Только ей об этом знать необязательно.

– А тебя, черт возьми, как зовут? – спросила я.

– Элис. Женское воплощение Висельника из Таро. Упала в кроличью нору жизни в опасном стремлении к самопознанию.

Я открыла рот и уже хотела сказать ей, чтобы проваливала, – как вдруг поняла, что Новенькая озвучила мысли, которые я бы никогда не решилась произнести вслух.

– Тебя правда зовут Элис?

– Ага. А тебя правда Табета?

– Да.

– Что ж, теперь мы знаем истинные имена друг друга. И тебе известно, что это значит.

Так и есть. Боже, никто в городе понятия об этом не имеет, но я знаю. Сколько лет я читала странные книги – и все ради этого момента.

И тогда Боб сказал:

– Что-то я вас совсем не понимаю. Никто не хочет сделать мне минет?

Не знаю, о чем я собиралась заговорить до или после того, как Боб все испортил, но мне вдруг стало страшно. Нет, меня охватил дикий ужас, как будто я едва увернулась от мчавшейся на полной скорости машины. Не помню, что я ответила; одним глотком допив пиво, я направилась в центр круга – туда, где было темнее всего.

Но и это не помогло. Если мне что-то подсыпали в стакан, то к тому времени оно, должно быть, как раз начало действовать. Ощущение безопасности развеялось, словно дым. Все вокруг таращились на меня и ждали, когда я сделаю что-то не так. Но что я должна была сделать? Как бы ни грохотала музыка, каждый мой шаг отдавался еще громче. Стоило мне двинуться, и я кого-то задевала. Я перестала быть частью слаженного механизма. Самое темное место перестало быть надежным укрытием. В голове билась только одна мысль: бежать.

Я протолкалась через танцующую толпу, выскочила из кольца факелов и побрела прочь, спотыкаясь о камни и пучки сухой травы. Через пару минут мои глаза привыкли к свету звезд – насколько это было возможно.

Все пошло не так, как я рассчитывала. Боб не поцелует меня в лучах рассветного солнца. Для него я была доступной девчонкой в залитой пивом майке, которая могла отсосать ему, потому что другие парни на нее даже не смотрят. И Новенькая Элис все видела.

Мои скорбные размышления прервала нора в земле, куда я угодила ногой и подвернула лодыжку. Вселенная словно намекала мне: «Девочка, очнись». Я села и разревелась, как дура.

Пора было возвращаться на рейв. И снова быть тем, кем всегда: слишком толстокожей, чтобы обижаться, слишком тупой, чтобы мечтать. Незаметной счастливой шестеренкой – словно черепаха, прячущая голову в панцирь. Кто, я? Что вы, я всего лишь камень.

Но площадку с факелами я найти не смогла.

Организаторы специально устроили все так, чтобы со стороны рейв трудно было заметить. В противном случае рейнджеры испортили бы нам все веселье. Но теперь я даже музыки не слышала – будто ушла куда дальше, чем думала.

Мне снова стало страшно. А страх для потерявшихся в пустыне – не самый лучший советчик. Нужно было остаться на месте и дождаться утра. Возможно, через пару часов я бы разглядела парковую дорогу. Но вместо этого я поковыляла в темноту.

Я помню, как взошло солнце. Я стояла посреди заросшей юккой равнины, словно забрела в забытый всеми фруктовый сад. Здешние юкки – настоящие гиганты – ничуть не напоминали сгорбленного уродца за гаражом Малыша Майка. Каждая щеголяла короной извивистых ветвей, но ни одна не отбрасывала тень. Ветер шипел среди зеленых лиственных лезвий, но был не в силах их поколебать.

Вдалеке виднелось нагромождение скал, но я даже прикинуть не могла, сколько до них идти. Ни дорог, ни тропинок. Никаких следов человека. Я шла и шла вперед. Я не знала, что еще делать. Ящерки соскальзывали с камней, вспугнутые моей тенью. Над головой, издевательски каркая, пролетали вороны. Рыжий пустынный кролик проскакал мимо, даже не оглянувшись. Койот почесал за ухом и неспешно скрылся за валуном. Становилось все жарче. Помнится, я заметила, что больше не потею.

А потом случилось то, чего случиться не могло. Не знаю точно, когда это произошло, но солнце еще стояло высоко в небе.

Сначала я подумала, что это дерево. Потом увидела ступни – сухие, темные, перекрученные, как корни можжевельника. Ноги напоминали стволы юкки; внизу, там, где отвалились сухие листья, поблескивала гладкая кора. Выше они наслаивались друг на друга, словно коричневые кинжалы. На плечах тоже топорщились пучки листьев, но зеленых. Голову венчала растрепанная омела, чьи темно-красные пряди напоминали тонкие косточки. Лицо существа было слеплено из листьев, поэтому мне пришлось выискивать в нем человеческие черты, как выискивают знакомые образы в облаках. Загнутый листок посередине – должно быть, нос; кончики листьев вот здесь очерчивают рот, а там, где залегла зеленая тень, – глаза.

У себя в голове я вопила что есть мочи и уже неслась прочь, размахивая руками; на деле же я не шевелилась. Наверное, я потеряла сознание или была опасно близка к этому. Мне будто снился дурной сон: когда ты бы и рад проснуться, но ничего не можешь сделать.

Существо склонилось надо мной, словно хотело заглянуть в лицо. Должно быть, я сидела или лежала, потому что ему пришлось согнуться чуть ли не вдвое. Потом оно подняло камень и разрезало себе ладонь.

Звучит мерзко, но в тот миг я наблюдала за ним с большим интересом.

Из глубокого пореза на коре стала сочиться вода – или сок. Существо сложило ладони чашей и, когда она наполнилась, сунуло ее мне под нос.

Теперь я понимаю, как звери чуют воду. Вода пахнет жизнью. Все в мире умирает, но вода живет вечно.

Я начала пить. К тому времени я дошла до того, что уже не чувствовала жажды, и теперь никак не могла остановиться. (И куда только делась Мисс Я-Крайне-Осторожно-Отношусь-К-Тому-Что-Пью? Впрочем, мне это все равно привиделось, так что не страшно.)

Вот и все. Следующее, что я помню, – я просыпаюсь на краю парка, где обычно развлекаются фрики на вездеходах. О том, что случилось после встречи с Существом, не осталось даже обрывочных воспоминаний.

Какой-то тип на грозной тарахтелке заметил меня на песчаной дюне и вызвал службу спасения. Я «отделалась» сильными солнечными ожогами (до волдырей) и серьезным обезвоживанием. Краем уха я слышала, как врач говорит медсестре, что не похоже, будто я бродила по пустыне больше суток. И уж точно я вру о том, что все это время передвигалась своим ходом, – поскольку нашли меня в двадцати милях от рейва.

Как вам угодно. Я вру. Мне и самой спокойнее так думать.

Мне было одиннадцать или двенадцать, когда умерла наша собака. Плак-плак? Ну, вообще-то, да. Он был отличным псом, мы выросли вместе. Но главное не это, а то, что смерть собаки неожиданно сблизила нас с мамой. Когда мы не плакали, то много говорили о важных вещах. Не знаю, почему горе помогло нам вылезти из раковин.

Трагическое событие привело к тому, что мы стали близки, как никогда.

Я хочу сказать, что порой по-настоящему неприятный опыт проходится ломом по вашей жизни и сотрясает ее до основания. После чего можно сидеть и ждать, пока все вернется на свои места, – или попытаться что-то изменить.

Джанель, Нина и Барб забежали ко мне после школы. Они вели себя так, будто у меня рак: говорили почти шепотом и не заканчивали предложения. Понятное дело, мои блуждания по пустыне стали самым интересным, что случалось с нашей компанией, и они хотели урвать кусочек славы. Я же чувствовала себя музейным экспонатом.

Потом Барб и Нина ушли присматривать за младшими братьями Нины, и я рассказала Джанель про Боба.

– Ну и как? – спросила она. – Сделала?

– Что сделала?

– Минет. Нет? – голос Джанель едва не сорвался на визг. – Бет, я думала, он тебе нравится!

Я не знала, что ей ответить. Ничего толкового в голову не приходило.

– Бога ради! – Джанель смотрела на меня чуть ли не с отвращением. – Ты что, ждала, что он скажет: «Я люблю тебя. И всегда любил»?

– Конечно, нет!

Конечно, да! А что не так? И если все так, почему я это отрицаю?

– Алё, Бет! Парням важно знать, что они что-то с этого поимеют. Простая биология. Ты влюбляешься до минета, они – после.

– А нельзя одновременно?

Джанель подняла на меня абсолютно пустые глаза.

Это было хуже, чем разговаривать на разных языках. С языками есть хоть какая-то надежда на понимание.

Я сказала ей, что устала. На самом деле меня затошнило. А Джанель вдруг вспомнила, что нужно говорить трагическим шепотом, будто я умираю. Или повредилась рассудком.

– Ты береги себя, хорошо?

И она ушла.

А на меня снизошло озарение. Я поняла, что больше не хочу быть похожа на Джанель. Не хочу и не могу. У меня для этого чего-то не хватает в организме. Наверное, я с самого начала подсознательно надеялась, что она станет похожа на меня. Но с чего бы ей воспринимать меня как образец для подражания?

Я не спасусь от своей жизни, если стану как Джанель. А она не спасется, если станет мной. Люди, пережившие крушение «Титаника», цеплялись за обломки – но при этом бултыхались в ледяной воде посреди океана.

Да, на меня снизошло озарение. Но не сказать, чтобы я была вне себя от счастья.

После ужина (пицца из морозилки, поскольку шеф-повар временно на больничном) ко мне в комнату заглянула мама.

– Там девочка. Говорит, что вы в одном классе по английскому. У нее твое домашнее задание. – Мама хмурилась, словно не знала, как к этому относиться. – Элис какая-то-там?

Вот блин. Новенькая, свидетельница моего позора, хочет узнать, сделала ли я сепукку, как поступил бы на моем месте любой разумный человек. Ладно, в конце концов мне все равно придется выйти из дома и столкнуться с жестоким миром. Крепись, Бет.

– Да, я ее знаю. Давай трубку.

– Она не по телефону, – ответила мама. – Она пришла сюда.

У меня была всего пара секунд, чтобы привести мысли в порядок. Я успела только расправить одеяло и натянуть невозмутимое выражение лица. Затем я быстрым взглядом окинула свою комнату и попыталась представить, что подумает человек, увидевший ее в первый раз: мебель с облупившимися пластиковыми уголками, купленная в пятом классе, когда я внезапно ощутила себя девочкой-девочкой (через десять минут это прошло, но было уже поздно). Темно-синие жалюзи и короткие пышные занавески («Волмарт»!), которые не мешало бы хорошенько отряхнуть от пыли. Повсюду раскидана одежда, а на тумбочке у кровати громоздится куча мусора.

Затем вошла Элис: в черных брюках-капри, красной рубашке с коротким рукавом и вышитым на кармане именем «Стэн». На плече у нее болталась та самая огромная сумка. Невозмутимость Элис давала сто очков вперед моим попыткам скрыть волнение.

– Привет, – сказала она.

Мама восприняла это как сигнал и оставила нас вдвоем. Элис тут же закрыла дверь и плюхнулась на пол рядом с моей кроватью.

– Господи, Таб, ты выглядишь отвратительно! Прости меня. Я хотела пойти за тобой, но потеряла в толпе. Тогда я вернулась к тому придурку и попросила помочь отыскать тебя, но он так обдолбался, что даже голову свою не смог бы найти. Как ты себя чувствуешь?

«Как будто по мне прошелся ураган Элис», – подумала я, но вслух сказала:

– Нормально, учитывая…

– Учитывая, что ты могла бы до сих пор лежать в пустыне, поблескивая на солнце, как коровий череп?

– И вороны выклевывали бы мне глаза, – добавила я, только чтобы посмотреть, как она отреагирует.

– А кенгуровые крысы растаскивали волосы для своих гнезд, – радостно подхватила Элис.

Я изо всех сил старалась не улыбнуться.

– Поисковый отряд никогда бы меня не нашел, хотя я валялась бы прямо у них под ногами.

– Навсегда став частью пустыни! – закончила Элис. – Звучит как строчка из песни.

– Или название серии «За гранью возможного»[10]. Ты принесла мне домашку по английскому?

Элис презрительно фыркнула.

– Это была отговорка для родителей! Я наказана. По-другому я бы из дома не выбралась, только если через окно. – Она посмотрела на стену над моей головой. – Где это?

Когда я лихорадочно осматривала комнату перед ее приходом, то совсем забыла про фотографию над кроватью. Я купила ее на церковном благотворительном базаре. Ничего особенного там не было: тропинка взбирается на холм, огибает пару дубов и больших камней, а затем пропадает из виду.

Но стоило моему взгляду зацепиться за этот снимок, расстаться с ним я уже не смогла. Я отчаянно желала попасть внутрь и узнать, куда ведет тропинка. Я до сих пор иногда смотрю на эту фотографию и представляю, как прохожу между валунов, под сенью деревьев – и оказываюсь по ту сторону холма.

– Понятия не имею, – ответила я и, к своему огромному изумлению, продолжила: – Никто не знает, куда ведет тропинка. Это фотография о возможностях. О желаниях.

Эти мысли давно крутились у меня в голове, но я ни с кем не собиралась ими делиться. Интересно, вцепится ли Элис в мое обнаженное горло…

Она поглядела на меня очень серьезно:

– И чего ты хочешь, когда на нее смотришь?

Я почувствовала, что не смогу соврать. В конце концов, я сама это начала. А фотография с тропинкой была одной из немногих вещей, которые я бы стала спасать в случае пожара. Я пожала плечами (ожоги сразу напомнили о себе).

– Не знаю. Просто… хочу.

На лице Элис появилась широкая улыбка:

– Да! Совсем как у меня с «Малибу»!

– Что?

– Группа «Хоул»[11]! Кортни Лав! С альбома «Celebrity Skin». Неужели не слышала?

Элис схватила свою монструозную сумку и извлекла из ее недр CD-плеер, украшенный цветами и листьями. Сначала я подумала, что это просто наклейки, но, заметив царапины на краске, поняла, что она сама их нарисовала. Потрясающе.

Элис протянула мне наушники.

– У меня от «Малибу» те же самые чувства. Как будто передо мной лежит дорога и мне обязательно нужно узнать, куда она ведет, – или я сойду с ума.

Убедившись, что я воткнула наушники, она нажала «play».

Я услышала полный неясных желаний перезвон гитар, а потом голос девушки. Она обращалась ко мне – то есть только ко мне – и хотела знать, как я дошла до жизни такой – и как умудряюсь держаться, несмотря ни на что. А потом она сказала: «Эй, давай встретимся на полпути, chica, и кто знает, вдруг вместе мы сможем тебя спасти?»

Я покрылась мурашками, несмотря на ожоги.

Начался припев, и Элис принялась подпевать, словно точно знала, когда заканчивается первый куплет. А потом выдернула наушники у меня из ушей.

– Эй! – возмутилась я.

– Я тоже хочу послушать. Нам нужен проигрыватель.

Я ткнула пальцем в свой стол. Элис подскочила к нему, нашла закопанный под джинсами проигрыватель и вставила диск. Когда песня включилась, Элис прибавила звук.

– Еще, – попросила я, стоило ей закончиться.

Где-то на четвертый раз мы уже во весь голос пели вместе с Кортни. О месте, где океан унесет с собой все дерьмо. О месте, где можно жить, а не выживать.

– А ты была там когда-нибудь?

– В Малибу? Скажешь тоже! – рассмеялась я.

– Но до него всего три часа езды! Ну, точнее, до Лос-Анджелеса. Когда папа сказал, что мы переезжаем в Калифорнию, я даже обрадовалась. Но потом оказалось, что никто тут не бывал в Лос-Анджелесе. – Элис подергала себя за торчащие во все стороны волосы. – Всего в трех часах отсюда – крутые группы, клубы, фреш-бары! Там творится история, искусство, там океан, а мы сидим тут – и все пропускаем. А там серферы, пеликаны и кинозвезды!

– И все в одном месте? – спросила я, стараясь не улыбаться.

– Да! Мы с тобой должны туда поехать.

С Элис было совсем не так, как с Джанель, когда я судорожно пыталась вставить свои выпирающие детали в пустые ячейки пазла. Сейчас меня не покидало чувство, что Элис пришла и вспомнила для меня сон, который я видела каждую ночь – и забывала наутро.

Теперь я знала, куда ведет тропинка с моей фотографии. По ту сторону холма – Малибу.

Должно быть, мама услышала наше истошное пение, потому как заглянула в комнату и сказала, что мне нужно отдохнуть.

– Завтра снова занесу тебе домашку, – подмигнула Элис.

– Не забудь диск, – напомнила я. По правде говоря, мне совсем не хотелось, чтобы она его забирала.

– Оставь пока у себя, – сказала Элис.

Проводив ее, мама снова зашла ко мне, и я спросила:

– Ты когда-нибудь видела океан?

Несколько секунд мама молчала.

– Нет.

– Мы с Элис поедем к океану.

– Да? – поинтересовалась мама. – И когда же?

– Пока не знаю. Но поедем обязательно.

Мама странно на меня посмотрела: словно я удивила ее – и ей было меня жаль. Или себя. Но она сказала только:

– Пей свой «Гаторейд».

Я прослушала альбом «Хоул» раз десять.

Сегодня я рассказала Элис о том, что случилось в пустыне. Кроме нее, никто не знает. Это как с фотографией над кроватью: я могла либо молчать, либо выложить всю историю целиком.

Я боялась, что все изменится, когда я вернусь в школу. Представляла, как Элис примкнет к шайке Маргариты и станет смотреть сквозь меня. В конце концов, я знаю все о правилах выживания.

Впрочем, на свой счет у меня тоже были сомнения. Вдруг я снова начну тусоваться с Джанель и нашей компанией? Ведь я действительно все знаю о выживании. Как отказаться от теплого, уютного, давно освоенного укрытия?

Но мы с Элис поддерживали связь, как секретные агенты. Прикрывали друг друга, выглядывая снайперов в толпе. Я начала поднимать руку в классе. Хмыкнула и просто прошла мимо, когда Эмбер обозвала меня «шелушащейся мордой». Теперь я не одинокая юкка за гаражом Малыша Майка. Теперь я лес, я дерево-юкка в парке Джошуа-Три.

Собственно, из-за парка я все и рассказала Элис.

– Пойдем туда в субботу, – предложила она после шестого урока.

– Зачем? – спросила я, чувствуя, как желудок завязывается в узел.

– Джошуа-Три – необычное место, я много про него читала. Такой экосистемы больше нигде нет. А я видела его только в темноте.

– Я сэкономлю твое время: там одна пустыня.

– Таб! – Элис прищурилась. – Ты ничего не хочешь мне сказать?

Даже когда я вела себя как пациентка психбольницы, она не лезла мне в душу. И поэтому я выложила ей все: рассказала про Существо в пустыне, про то, как очнулась на другой стороне парка и доктор сказал, что я вру.

Элис молчала, и мне стало не по себе.

– Наверное, я просто на солнце перегрелась, – добавила я, сама чувствуя в голосе фальшь.

Элис покачала головой.

– Не думаю.

Теперь я уже конкретно перепугалась.

– Почему? У меня случился солнечный удар, я наглоталась ЛСД или сошла с ума! Что значит «не думаю»?

– Помнишь свои губы?

Я собиралась накричать на нее, но Элис выглядела абсолютно серьезной.

– Губы пересыхают сильнее остального лица, потому что на них нет сальных желез, – продолжала она. – Когда я к тебе пришла, ты выглядела так, будто тебя хорошенько поджарили на гриле. Но губы были в порядке.

Кажется, у меня все волоски на теле встали дыбом.

– Когда я пила у него с ладони…

– Ты погрузила губы в воду.

В субботу мы собираемся провести в парке целый день. Поедем на велосипедах, возьмем с собой еду и много воды. У Элис есть справочник птиц, животных и растений, и она хочет проверить, скольких из них мы сможем найти.

Странно, но я не боюсь снова встретиться с тем Существом. Мне кажется, такие события не происходят с человеком дважды. Как молния не бьет в одно место. Думайте что хотите, но вкус настоящей магии можно ощутить только раз.

Теперь, когда я не пытаюсь быть той, кем должна, я иначе смотрю на мир. Неужели все вокруг носят маскировочные костюмы, на которых сломалась застежка? И все эти «будь кем должен» – одна большая ложь? Если так, что насчет пустыни? Я знаю, какой она должна быть: безжизненной, безводной, колючей, ядовитой – и жаждущей расправиться с тобой.

А я должна быть неудачницей.

Может, у нас с пустыней есть что-то общее?

Надо обязательно обсудить это с Элис.

* * *

Первый роман Эммы Булл «War of the Oaks» стал культовым для любителей городского фэнтези. Ее третий роман – «Bone Dance» – вышел в финал Всемирной премии фэнтези, премий «Небьюла» и «Хьюго», а также завоевал второе место на премии Филипа К. Дика. В соавторстве со Стивеном Берстом Эмма Булл написала историческое фэнтези «Freedom and Necessity» и «Territory», действие которого разворачивается в Аризоне в 1881 году. Вместе с мужем Уиллом Шеттерли они написали сценарий к научно-популярному мультфильму. Группа «Flash Girls», в которой играет Эмма, выпустила три альбома.

От автора

Когда Терри и Эллен предложили мне написать рассказ о Зеленом человеке, я сразу подумала, что дело будет происходить в пустыне. Все любят тропические леса, а вот пустыню часто обходят вниманием, хотя она и заслуживает всяческого уважения. Определившись с местом действия, я мысленно отложила рассказ в папку «Готова» – и напрочь о нем забыла.

Месяца через два я сидела в любимом кафе, и незнакомец похвалил мою майку. Это была футболка от «Green Man Press» – издательства, которым руководит замечательный художник и иллюстратор Чарльз Весс. На спине у меня красовалось лицо Зеленого человека. Мы разговорились о мифах и легендах, в которых он фигурирует. Новый знакомый рассказал мне о чудесной книге «Green Man» авторства Уильяма Андерсона и Клайва Хикса, которую прочитал совсем недавно. Через пару дней мы снова встретились в кафе: он принес мне книгу и диск XCT «Apple Venus One» – с композицией «Greenman».

Вернувшись домой, я обнаружила в ящике е-мейл от Терри и Эллен: они напоминали об антологии. «Ладно, ладно, Вселенная, намек понят!» – подумала я, и довольно скоро Таб принялась диктовать мне свою автобиографию.

Мне на самом деле казалось, что я не сочиняю, а просто записываю эту историю. Некоторые герои представлялись мне так ясно, что я чувствовала себя виноватой, как будто я их откуда-то срисовала. История Таб увлекла меня до такой степени, что в рамках рассказа мне стало тесно. Так что, возможно, перед вами – начало романа.

Зеленый человек – символ возрождения в природе. В орнаментах европейских церквей он выступает также символом возрождения души. Благодаря истории Таб я осознала, что Зеленый человек – это еще и в некотором роде самовозрождение. Подобно лесам и лугам, люди иногда переживают пожары и засухи, забывают о том, кто они есть, что на самом деле любят, что для них по-настоящему важно. Зеленый человек говорит о том, что даже на сухой земле может прорасти трава, а потому никогда не поздно понять, кто ты, зачем пришел в этот мир – и сделать что-нибудь с этим знанием.

Кэролин Данн

Али Анугне О Кхаш

(Мальчик, который был)

В лесу охотились двое юношей. Один – из клана Оленей, который сплетает песни из света и посылает их к звездам. Второй – из клана Ястребов, вестников, которые хранят молчание и говорят лишь тогда, когда миру необходимо что-то услышать.

Они уже давно охотились, напевая заклинания – песни, которым их обучили, чтобы усыпить бдительность оленя и завлечь доверчивую лань. Юноши видели рога: они прятались в тени и на солнце, меж маслянистых листьев и сладко пахнущих цветов магнолии, меж сияющих от светлячков тропинок, – и, наконец, укрылись в хвойных деревьях, в воде, в сырой коре. Когда же юноши услышали песнь лани, они могли поклясться, что это голос женщины.

Темнота благосклонна; она не говорит слов, которые приходится повторять на свету. Истории, рассказанные в темноте, не так опасны, как те, что поведаны при свете дня. Духи не всегда хорошо видят в темноте, а на солнце они всемогущи. В доме Мальчика-который-был рассказывают историю о женщине, которая ушла к воде, а вернувшись домой, никогда уже не была прежней. Я никогда не стану прежней. Мои слова кровоточат ложью, и я всегда буду едина с водой, буду сестрой темноты, буду называть каменистый ручей домом – глубоко в тайниках моей памяти, в воспоминаниях, которые мне никогда не стереть.

Сперва его прикосновение было прохладным и влажным. Я помню его до того, как он ушел туда, к воде, до того, как пропал из Волчьей деревни. Когда ему казалось, что я не смотрю, он, бывало, бросал на меня взгляд из тайника, укрытого за колодцами глаз. Словно облако тьмы среди ясного дня, он окутывал меня взглядом – и по моим улыбкам догадывался о своей победе.

Али Анугне О Кхаш, тот, кто потом станет Мальчиком-который-был. Говорят, он был самым высоким из высоких, самым смелым и самым красивым, и я тоже так считала. Мои сестры и кузины произносили его имя только шепотом, а когда он проходил мимо, опускали глаза, отворачивались и делали вид, что не видят его. Но не я. Говорят, я обязана своей смелостью матери: у нее были мощные обереги, и она пела надо мной защитные заклинания. Однажды ей приснилось, что меня заберут Длинноволосые, но она уберегла меня от их когтей. Поэтому я стала смелой. Поэтому я стала смотреть людям в глаза. Поэтому я стала смеяться от слов старейшины, чьи взгляды пронзали меня, подобно стрелам. Поэтому я стала бесстрашной и смогла взглянуть в глаза самому высокому, самому красивому, самому сильному воину клана Оленей – я, девушка с короткой ногой и кривой стопой.

И он выбрал меня, Айи Танакби, не самую красивую девушку из не самого богатого клана, – хотя мои волосы сияли, а темные глаза были обведены серебром, словно на них легла тень луны; он выбрал меня, несмотря на мою кривую стопу, мою медлительность и короткую ногу. Спрятавшись в пятнистой тени деревьев, я смотрела, как юноши садятся в круг и курят трубки; как под надзором отцов они снимают кору с дуба, обнажая гладкую сырую древесину; как мастерят палки, которые принесут им удачу, учатся призывать оленей, играют на любовь, деньги и женщин. И я, Айи Танакби, стану его погибелью.

Двое едва возмужавших юношей повернулись друг к другу и громче запели охотничьи песни. Что за странное существо им явилось – лань, но с рогами? Они отстали от сородичей и знали, что пропадут, если немедленно не совершат ритуал, призывающий лань. Один из них нагнулся к темной земле и намазал ей лицо, не прекращая напевать песню-оберег.

– Брат-олень, – пел он, – сестра-лань, кровь моей крови, вам нечего бояться. Пусть стрелы мои будут сильными, пусть они найдут ваши сердца. Не бойтесь.

Второй уверенными движениями разжег костер.

Неважно, что станет с его человеческим именем. Рассказы о том, каким он был, о ночи, когда я мечтала о тепле его прикосновений, не передадут, что он для меня значил, – а я больше не увижу этого его лика. Его прежнее имя для меня умерло, а вместо теплых объятий мне досталось лишь прикосновение холодной, сырой коры и упругой кожи, прикосновение льда, в который он обратился. Я больше не произношу его имени: теперь его полагается называть иначе.

– Али Анугне О Кхаш, – шепчут они, прикрывая рот рукой. – Мальчик-который-был.

В день моего рождения отец неумолчно пел в темноту песни – так пугало его молчание моей матери. Больше никто из ее детей не появлялся на свет без страха перед будущей жизнью. Больше никто из ее детей не приходил в этот мир с песней на устах. Больше никто из ее детей не был хромым, не рождался с короткой ногой и кривой стопой. Она мечтала обо мне и силой мечты вызвала к жизни – создала меня своими словами, песнями и звуками свирели отца; но она никогда не видела меня такой, какая я есть, со сломанной ногой и вывернутым бедром. Больше никто из ее детей не выходил из ее тела с широко распахнутыми глазами, будто обведенными луной, бросая вызов одним своим взглядом. Лишь те, кто родился с открытыми глазами, могут выманить Маленький народец в наш мир – ведь они смельчаки, которых Маленький народец желал бы оставить себе.

Моя мать не хотела искушать Хутук Аваза своими криками, ведь тогда они решили бы, что я – одна из них, и забрали бы меня туда, где вода, земля и воздух встречаются в норах под землей, где вода бьет ключом, напевая свою песню, а воздух с шипением ищет путь наверх. Едва у нее начались схватки, она изгнала из дома все связанное с водой, отослала прочь мужчин и сестер и зажала рот, чтобы никто не слышал ее криков; затем, волна за волной, она вытолкнула меня из своей утробы на берег. Я тоже не издала ни звука. Но когда она подняла меня дрожащими руками, то сразу увидела мои глаза. Моя мать не позволит Хутук Аваза забрать меня, не даст им меня увидеть, и пение отца не подпустит их к дому.

Разгорелся костер – словно молитва, которая возносится к темнеющему небу. Прохладный ветер поднялся с реки и вскоре проник под одежды охотников. Костер согрел их, но желудки их по-прежнему были пусты. Пока тот, кто пел песнь-заклинание, продолжал молиться, второй поднял взгляд и увидел на песке у воды три яйца. Он разбил их в костер, приготовил и решил поделиться со своим спутником.

– Откуда они? – спросил тот, кто пел песню.

– Они лежали здесь, на берегу, – ответил тот, кто готовил.

– Но кто их отложил? – спросил тот, кто пел.

Его спутник ответил:

– Они лежали здесь и ждали, пока мы их съедим.

– Я не стану есть то, что мне неизвестно, – сказал тот, кто пел.

Но второй охотник был голоден и принялся поедать яйца. Едва откусив, он почувствовал, как яйца проскользнули через горло прямо в пустой желудок. Они были легкими, как воздух, со вкусом дыма, костра, воды и самой жизни. Они насытили его, и он захотел еще.

Говорят, те, кто рождается с кривой ногой, никого не боятся: такой была и я. «Не наступай на лужи», – говорила мне мать. Но я лишь смеялась. Я желтая птичка, хоши лугна, я высоко летаю, и меня любят те, кто внизу. Никто не может причинить мне вреда. Даже желтая птичка с хромой ногой может летать. Она может охотиться вместе с мужчинами, привести их к оленю – и улететь. Ей тяжело оторваться от земли, она полна воды, но все же она летает над скрытым миром, над землями водных существ, Хутук Аваза, Маленького народца. Они приходят и крадут детей, забирают сердца и делают их холодными, плюют в лица матерям, посыпают пеплом от горячих углей волосы отцов. Но я на шаг – хоть и хромой – их опережаю. Ноги у меня длиннее, а длина шага не имеет значения, когда желтая птичка взлетает на своих крыльях.

Тот, кто пел, подбросил в костер хвороста.

– Олень точно появится сегодня, – сказал он. – Я останусь выслеживать его. Отправляйся спать.

И его спутник уснул, но всю ночь ему снились вода и дерево. Ему снилось, что он не может пошевелить руками. Когда он проснулся в лихорадке, его друг смотрел на него.

– Мои руки… – прошептал он и не смог пошевелить рукой.

Однажды я увидела в лесу одного из них. Из Маленького народца. Я следила за мужчинами, которые обсуждали игру кабуча на опушке у дуба, а потом повернулась и наступила на бревно. Слишком поздно я увидела под ним отблеск неба. Я застыла на месте, недвижимая, словно камень. Хутук Аваза не увидят меня, если я замру. Если наступить на тень, они просыпаются, ищут того, кто их пробудил, крадут твою душу, нашептывают ужасные мысли тебе на ухо, заставляют плевать в лицо матери, втирать пепел в волосы отца. Но если они тебя не увидят, то будут искать и никогда не найдут.

Сначала я увидела ее рога, ее буйные волосы, луну в ее зрачках, деревья у нее под ногами. Из лужицы за пеньком поднялись рога, и я увидела ее глаза – они смотрели сквозь меня, но не замечали. Под ногтями у нее чернела грязь, она везла ими по земле, и от этого звука я задрожала – но сжала зубы, чтобы не поддаться холоду. Ее копыта отбивали ритм по лесной земле; словно лань, она метнулась мимо пня в сторону реки. Я смотрела на танец ее рогов в колеблющемся свете. Я знала, что она будет искать меня, пока не найдет, пока я не почувствую на своей шее ее сырое дыхание, пока она не утащит меня в свой мир, вниз, к холодному влажному небу подземелий. Хутук Аваза. Я словно обратилась в камень. Я не хочу ей принадлежать. Я молилась, чтобы мужчины не увидели меня рядом с ней и не поняли, что это я ее выпустила.

Первым меня нашел он – мальчик, который станет Мальчиком-который-был. Я слышала, как голоса моих братьев отражаются от деревьев, мха, красно-коричневой земли. Они пели охотничью песню, а мой голос покинул меня, погнавшись за оленем. Юноша протянул ко мне руку, коснулся моих волос, коснулся моего сердца.

– Айи Танакби, – прошептал он. Никогда прежде мое имя не казалось мне таким большим, пока он не произнес его голосом звезд. Звук его голоса был подобен шелесту воды, падающей на камни. Мое сердце застыло в горле, и я отворилась от звука его голоса и растворилась в нем. Его кожа не коснулась моей, но из-за его слов мир вокруг нас замер, и я стала принадлежать ему. Айи Танакби. Первая волна убаюкала меня в его объятиях. Вторая – открыла меня его прикосновениям.

– Женщина-лань, – сказала я твердо, хотя мой лунный взгляд и был прикован к его влажным глазам. – Она появилась отсюда.

Только его голос имел значение. Только его бесплотные прикосновения, звук сердцебиения и слова любви были правдой.

– Айи Танакби.

Его губы нашли мои, скользнув по прохладной воде и сырому дубу.

Нашоба, его брат, пришел следом. Юка Кейю, мой брат, был третьим. Тот, кто станет Мальчиком-который-был, отвернулся от меня к реке.

– Она видела лань, – сказал он, – вон там.

И он убежал в лес, мой брат – за ним. Нашоба задержался, взглядом приказав мне отправляться домой. Он не знал, не мог знать, что это я ее освободила. Я никогда ему не скажу. Не скажу никому, кроме того, кто знает мое сердце.

Тот, кто пел, подошел ближе.

– Не стоило тебе есть эти яйца, – сказал он, беспокоясь за друга. – А теперь пришла беда. Поспи еще. Когда ты проснешься, болезнь пройдет.

И тот уснул, но сны его стали еще страшнее. Ему снилось, что ноги его онемели и он не может пошевелиться. Затем юноша проснулся, и его лихорадочные крики напугали спутника.

– Это все яйца, – сказал друг. – Поспи еще, и все пройдет.

И он снова уснул, и снился ему подземный мир, мир холода и тьмы, с огромными подземными туннелями, которые ведут из нашего мира в мир духов. Он испугался, потому что видел оба мира и понял, что с ним происходит нечто неотвратимое, чей ход уже начался.

Он проснулся и не смог пошевелиться. Его руки и ноги прочно срослись вместе. Друг в ужасе взглянул на него.

– Ступай в деревню и найди мою семью, – умолял тот, кто съел яйца. – Они мне помогут.

Тот, кто пел, бросился через лес в деревню, собрал семью друга и свою тоже и побежал обратно на берег реки. Но все, что он нашел, – змеиную кожу и след, ведущий к воде.

Он проявил ко мне доброту, когда никто другой не стал бы. Он проявил ко мне нежность, и его прикосновение было холодным, а глаза – темными, как водоворот. Они сказали, что мне больше нельзя называть его имя, но я закричала его своим самым высоким голосом, раз низкого у меня не осталось.

Говорят, что Айи Танакби – хромоножка, кривоногая девушка из клана Птиц – сошла с ума и горевала по Али Анугне О Кхаш, как будто тот еще жив. Говорят, что она неустанно блуждала по берегам Жемчужной реки; что она так и умрет в поисках Али Анугне О Кхаш. У нее отросли длинные ногти, и ил застревал под ними, пока она копалась в нем в поисках пропавшего возлюбленного – того, кто ушел в реку самым высоким из высоких юношей и навсегда превратился в чудовище, в подводную пантеру.

Мать настояла на том, чтобы немедленно выдать меня замуж. Они боялись, что я произнесу его имя и он вернется за мной, – но если я выйду за другого, по нашим законам он больше не будет иметь на меня прав. Женихом выбрали воина из клана Волков, сына старейшины. Я была опустошена. Я была растеряна. Мне даже нельзя было произносить его имени. Губы мои округлялись, и имя готовилось слететь с языка – но мать зажимала мне рот рукой, сестры прижимали меня к земле, а братья садились на меня так, чтобы не дать шевельнуться, не дать вернуть его из мира духов.

Луна вокруг моих глаз разрасталась, пока я не согласилась на их требования. Я выйду замуж за того юношу из клана Волков. Я буду молчать и больше не произнесу имени своего возлюбленного. Я позволила матери подстричь мне ногти, позволила сестрам расчесать мои волосы, позволила отцу забрать лошадей. Луна вокруг моих глаз стала полной, и как только они отвернулись, я сбежала.

Я вырвала свои волосы и бросилась к реке. Все это случилось из-за меня: оттого что я, глупая и безрассудная девчонка, не заметила тогда лужи за бревном, наступила на нее и разбудила лань, которая выползла из водоворота и вихрем ворвалась в наш мир. И мой брат, и мой любимый погнались за ней, но только мой брат вернулся. Али Анугне О Кхаш стал Мальчиком-который-был по моей вине.

Его голос тихо колышется над водными травами. Повсюду я его слышу, чувствую биение его сердца, чувствую его дыхание на своей коже. Я стою у реки, бросаю в воду табак, толченую мяту, магнолии, шалфей и можжевельник. Я не слушаю предостережений матери и сестер. Я брожу, распевая песни, песни не на нашем языке, а на языке наших врагов. Я смелая. Я смеюсь, прыгаю над водой, будто дразня их – пусть заберут меня! Но они не станут. Ведь я слишком глупа, чтобы меня забрали Хутук Аваза.

Ночью в лесу я танцую, не разводя костра. Даже Анпанше Фалайя, Длинноволосые, те, кто причиняют вред, боятся меня. Даже лань, которая стала женщиной, не приблизится ко мне – ведь скорбь сковывает Хутук Аваза, привязывает их к миру, в котором они бы так хотели жить, но не могут, иначе умрут. Я выпустила ее, женщину-лань, и духи знают, что если они заберут меня, я разрушу их всех.

И тогда я слышу его голос.

– Айи Танакби, – шепчет дыхание ветра с реки, – Айи Танакби.

Я стою над водой, широко раскинув руки.

Река танцует, касаясь моих ступней, колышется у моих босых ног. Только теперь я стою, расправив плечи, моя короткая нога и кривая стопа движутся сами по себе. Я стала выше и красивее, пока вода танцевала вокруг моей боли.

– Айи Танакби.

Его руки бродят по моим щиколоткам, я чувствую ледяные прикосновения. Мои ноги распрямились и вросли в ил, пока вода поднималась по икрам туда, где соединяются колени.

– Айи Танакби.

Его кожа прохладная, твердая и гладкая. Он скользит по моим ногам вверх к округлостям бедер. Я не кричу. Напротив – смотрю на беззвездное ночное небо под мерцающей водой в водовороте и больше не вижу себя, но тону в его поцелуях, его прикосновениях, его языке, который проскальзывает между моих губ, пока он тянет меня на дно.

* * *

Кэролин Данн – жена, мать, дочь, журналист, учитель, поэт, писатель и катехизатор. Родилась в Южной Калифорнии. Ее работы публиковались в антологиях «The Color of Resistance», «Reinventing the Enemy’s Language», «Through the Eye of the Deer» и в книге «Sing with the Heart of a Bear: Fusions of Native and American Poetry» Кеннета Линкольна. Ее стихи выходили в сборнике «Outfoxing Coyote». Также Кэролин Данн – один из редакторов-составителей антологий индейской прозы «Through the Eye of the Deer» (в соавторстве с Кэрол Комфорт) и «Hozho: Walking in Beauty» (в соавторстве с Паолой Ганн Аллен).

Сейчас Данн работает над диссертацией в Университете Сэйбрук в Сан-Франциско и играет в женской индейской группе «Mankillers», выпустившей диски «All Woman Northern Drum» и «Coming to Getcha!», а также в рок-группе «Red Hawk».

От автора

Вот уже более десяти лет дух женщины-лани упрашивает меня рассказать ее историю. Она из Маленького народца, как его называют юго-восточные индейские племена: чокто, чероки, крики, семинолы и чикасо. Маленький народец – это наши эльфы и феи. Они не добрые и не злые, но иногда нарушают правила.

Истории женщины-лани – о силе и знании и о том, как правильно их использовать. Это дух, у которого мы учимся поддерживать гармонию и равновесие между людьми, особенно в браке и других близких отношениях. Женщина-лань учит нас, что слишком много хорошего тоже может навредить – и что нам необходимо соблюдать во всем равновесие, чтобы сохранить здоровье.

В основе рассказа «Али Анугне О Кхаш (Мальчик, который был)» лежит древнее сказание индейцев чокто, которое мне в свое время рассказала покойная свекровь, Хуанита Андерсон. Это история о превращениях в разных смыслах, о любви-одержимости и женской силе, которые однажды объединились и впустили мощь женщины-лани в наш мир.

Не-индейцы говорят, что эти истории – выдумка. Действительно ли Али Анугне О Кхаш живет под мутными водами Миссисипи? Правда ли Айи Танакби так сильно по нему тосковала, что река поглотила ее и она навсегда осталась с любимым? Может быть, и нет. Но позвольте сказать вот что: есть люди, которые воочию видели подводную пантеру и его супругу. Многие из них – из моей семьи. Они продолжают рассказывать истории, чтобы мы никогда не забывали, что на самом деле правда, а что выдумка.

А может, это просто духи хотят, чтобы мы так думали.

Кейт Коджа

Отбросы

Первое, на что падает взгляд при входе в мой двор, – заросший деревянный забор. На доски его насажены винные и пластиковые бутылки, банки-склянки из-под джема и горчицы. Не думай, будто я их не вымыл. Отдраил так тщательно, что зеленое и коричневое стекло засверкало на солнце. Ну, засверкает, когда оно выглянет. Иногда дождь идет всю ночь напролет. Мокнут пластик со стеклом, струи текут по тротуару, заполняют трещины в асфальте и увлекают за собой окурки, пластиковые крышки из-под кофе на вынос, тускло поблескивающие монеты – все перемешивается с грязью. Наконец дождь прекращается и снова выглядывает солнце.

Я не подбираю найденные монеты – деньги мне не нужны. Что мне действительно необходимо, так это материал, из которого можно смастерить что-нибудь прекрасное – например, мой великолепный висячий лес полиэтиленовых пакетов. Представляешь, у меня их целая сотня, из разных магазинов. Точно знаю, специально сосчитал. Даже список составил: «Кей-март», «Костко», «Шиллерс», «Сейв-Мор», «Спидис», «Квиккис», «Редди-Райт-Нау»… Сто магазинов! Кому бы пришло в голову столько обойти, скупить так много вещей? Вряд ли бы нашелся желающий.

Эти пакеты очень приятно шелестят. Ветер подхватывает их и треплет, точно листья, среди ветвей – раскидистых перекладин напольных вешалок, стоящих внутри стремянки без ступеней. Пакеты то распрямляются, то опадают, будто крона деревьев, а при сильном порыве опутывают угол дома, словно строительные леса.

Знаешь, ведь раньше здесь стоял настоящий дом. Не из лучших, конечно. Я еще помню, как жил здесь – или это кто-то другой, не уверен, – но тут кипела жизнь. В доме имелись спальни, целых две, ванная комната с туалетом и гостиная, где стояли диван и телевизор. Еще кухня. Я не скоро ее забуду: везде зловоние и засаленность, у металлического заварочного чайника отбиты края, отбеливатель разъел эмаль раковины… Эта раковина теперь погребена в моем лесу. Я набросал в нее камни, осколки бетона и грязь – все, что попалось под лопату, что я смог поднять, пока не обессилел. Я засыпал ее доверху, а потом накрыл измятым брезентом – синим, словно море, чьи волны, должно быть, глухо шелестят, облизывая ступни. Безопасный звук.

Не сказать, что тут спокойно, но суть не в этом. Здесь хорошо, понимаешь? Хорошее место, где можно просто… жить, прогуливаться и ни о чем не думать или наблюдать за вертушками. Знаешь, как они выглядят? Я вырезаю их ножницами для жести из пластиковых коробок из-под молока или тускло блестящих алюминиевых банок. Настоящий металл, как железо, например, для этого не годится. Он слишком тяжелый. Вертушка должна кружиться так быстро, чтобы глазам стало больно. Будто сама скорость бежит по ее лепесткам.

Я закрепил вертушки высоко на коньке, где всегда гуляет ветер. Забраться на крышу было нелегко – и еще труднее спуститься вниз, ведь лестницу некому держать. Боже мой, в какой-то момент я просто повис, ухватившись за карнизный срез. Висел и висел там до тех пор, пока не пришла инспекторша снимать показания счетчиков. Она была так мила… Но я знал, что вертушкам полагается находиться именно там. Всем важно быть на своем месте, согласен? Вертушкам – на крыше, раковине – глубоко в земле, а мне – в палисаднике.

В нем мне нравится все: бутылки на заборе, Зеркальный пруд, зоопарк, где я держу оленя, уток и фламинго. У меня даже есть несколько пластиковых собак. Но мое любимое место – это лес пакетов. Иногда я называю его Жилой лес, потому что точно в нем поселюсь, когда придумаю, как там ночевать. А пока ночую в доме.

Мой лес прекрасен. Особенно при порывах ветра: новые пакеты поначалу жесткие и слегка похрустывают, раздуваясь, точно паруса, а старые уже истрепанные и мягкие – реют на ветру, словно рваные флаги. Люди думают, будто полиэтиленовые пакеты долговечны, но знаешь, это не так. Они, как и пластиковые бутылки, со временем становятся ломкими, а вертушки истирают сами себя. Я уже говорил об этом дамам из ДНН: это всего лишь устарость. Правда, хорошее слово? Я сам его придумал. Ус-та-рость. Оно значит «утомиться от жизни и изжить себя».

Поначалу я решил, что те дамы великанши. Их тени накрыли меня с головой, пока я высаживал в грунт палочки от мороженого (попробуй – они дадут всходы). Затем я задумался: а вдруг они принцессы или типа того? У одной дамы были красивые черные косички, а вторая носила блестящие золотые очки – и то, и другое, как мне кажется, подходит принцессам. И потом, кто еще, кроме волшебных принцесс, мог появиться из ниоткуда, ни с того ни с сего, прямо перед домом? Перед моим домом, куда вообще редко кто заходит?

Но когда дамы заговорили (если честно, со мной общалась только Черные Косички, Золотые Очки просто наблюдала), я быстро понял, откуда они пожаловали: из ДНН, Департамента народного надзора. Уже долгое время они наблюдали за мной, домом, бутылочным забором, лесом пакетов, – наблюдали, как все растет. Боже мой, она, наверное, задала мне тысячу вопросов: кто я и как давно здесь нахожусь и живет ли в доме со мной кто еще. А я ответил: если вы так долго за мной наблюдаете, почему до сих пор не в курсе? Но она лишь продолжила спрашивать, а потом достала из кармана, точно фокусник из цилиндра, какие-то списки и сказала:

– Были жалобы.

Она произнесла это таким тоном, словно это была моя вина, но как такое возможно? Я никогда не жаловался. В этом я брал пример с раковины.

– На вас много телефонных жалоб. Последняя была… сейчас посмотрим… от инспектора по съему показаний счетчиков.

Я ничего не ответил.

– Дело не только в том, что это неопрятно, – пояснила Черные Косички. – Очень важно соблюдение санитарных норм. Как для соседей, так и для вас самого. Согласно этому докладу, – из кармана появился еще один листок, – сюда уже дважды приходили инспекторы. Вы не помните?

– Нет, – ответил я. Позади меня успокаивающе шуршали пакеты. Я невольно улыбнулся и повторил: – Нет.

Золотые Очки вынула какую-то бумажку и отдала мне. Я тут же ее вернул. Черные Косички снова начала:

– Мы не хотим – что-то там – вас. – Значения некоторых слов я не знал. – Мы лишь хотим помочь.

– Если хотите помочь, – ответил я, – начинайте сажать.

Я правда имел в виду именно это. Я не воображала и сам не люблю, когда кто-то зазнается. Но дамы из ДНН разозлились, зуб даю. К палочкам от мороженого они не притронулись, зато попытались всучить мне несколько брошюр, а когда я их не взял, Золотые Очки прикрепила на дом большую огненно-красную наклейку. Она алела на стене, словно свежий шрам.

– Мы вернемся, – сказала Черные Косички.

Было что-то в том, как она это произнесла, не угрожающе, а будто обещая – такое твердое обещание, которое собираешься сдержать, и я тут же вспомнил о раковине, но это воспоминание как раз и было для меня угрожающим, и я заорал, я не собирался, просто не сдержался, выкрикивал ругательства и бранился всю дорогу до самой машины ДНН, слишком новой для этой улицы, до новой синей машины, которая стремглав сорвалась с места и заложила крутой вираж, как будто это была карусель, на которой запрокидываешь голову и смеешься. Но дамы не смеялись, да и я тоже. Возможно, я плакал, не помню. Лицо у меня оказалось запачкано, пришлось идти в дом, чтобы чем-нибудь его вытереть, и как только я оказался внутри, разрыдался навзрыд, плача так, как плачут, только когда никто не слышит, я прижался головой к стене, где раньше был телефон, много телефонных жалоб, да кто вообще мог пожаловаться, у меня же больше нет соседей…

Может, они соврали. Им разрешено лгать, это такие люди, понимаешь? ДНН, полицейские, социальные работники, свидетели в суде могут обманывать сколько влезет.

На пылающе-красной наклейке было написано «Отдел здравоохранения» и что-то еще, я не смог разобрать. Признаю, звук мне понравился: похоже на выделанный кусок дерева, который отполировали до медового блеска. Но то был другой вид отделки, обработка для человеков, когда с тобой делают что-то такое, что вряд ли понравится. Надо было это обдумать.

Я неплохо соображаю и умею мастерить штуки из разных материалов, но философствования даются мне тяжело. Поэтому первым делом я занес внутрь свой зоопарк. На них на всех требовалось разрешение, а у меня его не было, так что лучше их убрать. В спальне началось столпотворение, но меня это не пугало. Может быть, один из них даст мне совет, какой-то знак, который подскажет, что делать дальше. Особые надежды я возлагал на собак и оленя – но уже завечерело, а они мне так ничего и не сказали.

Поэтому я сделал то же, что всегда, когда мне бывало плохо, – отправился в Жилой лес послушать шуршание пакетов. Они шептались в темноте сотней голосов, секретничая на непонятном языке. Я ощутил, что меня увлекает вслед за ними невидимым, словно ночной воздух, течением, которое на самом деле такое же живое, как лес или я. И я тоже почувствовал себя неясно и таинственно, а еще я был счастлив так, как только может быть стоящий в темноте человек. Но я все еще не знал, что делать с бутылками, ДНН и Отделом здравоохранения.

Наверное, я ничего и не мог поделать.

Поэтому я вернулся домой, почистил зубы пальцем и залез в спальный мешок рядом с оленем и собаками. Я тут же заснул и снова увидел этот сон.

Я стою на чем-то мягком, как матрас, как зыбучий песок, который, стоит мне пошевелиться, смещается и ускользает из-под ног. Откуда-то сверху появляется мусор; несметное число мешков огромными снарядами несется ко мне. Гнилые апельсины грязные носки мокрые газеты куски пенопласта треснувшие пластиковые стаканчики все непрерывно падает ужасно воняет но меня больше пугает количество мусора он все прибывает я понимаю если не смогу выбраться отбросы погребут меня живьем накроют с головой я перестану дышать пакеты уже достают мне до пояса земля под ногами такая мягкая я не могу сделать и шага не могу убежать хлам падает все быстрее он становится больше покореженные садовые стулья проколотые автопокрышки сломанные старые компьютеры холодильники без дверей ржавые остовы автомобилей все в разы больше меня все ускоряется меня точно засыплет я открываю рот и хочу закричать но…

Но я…

Проснулся от собственного вопля. Я сел и сразу же почувствовал, как холодно и мокро вокруг, – я обмочился в спальный мешок. И вот тогда мне стало по-настоящему страшно, потому что это плохо, так делают только дети, дрянные грязные дети. О боже, я знаю, что будет дальше…

Дрянным грязным детям место в РАКОВИНЕ.

Я вылетел из дома и во весь дух побежал к сердцу своего леса, туда, где хочу остаться навсегда, навеки в безопасности под сенью пакетов, чей тихий трепет стал похож на шепот миллиона матерей, заботливых крестных, волшебных фей, которые на миллион голосов твердили одно и то же:

– Идем с нами.

Здесь, под успокаивающим пологом деревьев, все именно так, как я оставил, здесь все мое, здесь безопасно, мусор больше не мусор, потому что я его вычистил, починил, наладил, сделал из него заборы, пруды, деревья, красивые, прекрасные деревья…

– Идем с нами.

Крестные, я, фламинго, утки и собаки, все мы спрятались в деревьях, где пили воду из Зеркального пруда, слушали шелест листьев и смотрели, как вертушки вовлекает в своей танец легкий ветерок, который бесконечно дул и выбалтывал одни секреты, а другие собирал и хранил.

– Идем с нами, – шептал лес.

Так я и сделал.

Работники ДНН появились точно в срок. Черные Косички на новой машине и двое мужчин в комбинезонах за рулем грузовика. У них были грабли, метлы, тяжелые перчатки и большие пластиковые пакеты. Черные Косички наблюдала из машины, потягивая кофе из бумажного стаканчика. У мужчин кофе не было, их ждала работа.

Палочки от мороженого они не тронули. Животные в доме тоже были в безопасности, но вот все остальное… Я стоял рядом и смотрел, как они одну за другой снимают с забора бутылки, потом вертушки, выкорчевывают мои деревья и сбрасывают пакеты в огромный мешок. «Сто пакетов», – пробормотал я себе под нос, но рабочие услышали, и один на минуту остановился.

– Вам не стоит жить в этом мусоре, – сказал он медленно и вежливо, будто мы были знакомы и он за меня волновался. На его лице проступил пот, руки в перчатках были вытянуты по бокам. – Это вредно для здоровья, понимаете? Мы здесь немного освободим. Вы сможете начать все заново.

Я уже начинал заново, но вслух этого не сказал: он пытался быть любезным, был любезен, поэтому я ответил «спасибо» и уступил ему дорогу. Когда они закончили, Черные Косички вышла из машины с листком бумаги. Она даже не потрудилась заговорить со мной, просто сложила листок и просунула под дверь… А потом они ушли. Черные Косички уехала на своей машине, рабочие – в грузовике со всеми моими пожитками: их свалили в кучу, словно хлам, просто мусор. Я почти слышал, как бутылки звенели мне, стукаясь друг о друга: «По-ка, по-ка…»

Я зарыдал – ничего не мог с собой поделать. Грузовик завернул за угол, двор был разрушен, а все, что я с таким трудом создал, исчезло. Но даже когда я плакал, руки уже занимались делом, ощупывали и дергали прочный пластик толстых, чистых, прекрасных мешков для мусора, забытых рабочими. Кузов грузовика был забит ими до отказа. Такие пакеты подойдут для удлиненных листьев – например, пальмовых. У меня еще никогда не было пальм. Я не знал, что подумает об этом олень, но фламинго они определенно понравятся.

* * *

Кейт Коджа – автор романов «Skin», «Kink», «Buddha Boy» и «The Cipher», который получил премию Брэма Стокера. Недавно увидел свет дебютный молодежный роман писательницы «Straydog».

Некоторые из многочисленных рассказов Коджа были напечатаны в сборниках сказок для взрослых Эллен Датлоу и Терри Виндлинг, антологиях «The Year’s Best Fantasy and Horror» («Лучшее за год: Мистика. Магический реализм. Фэнтези») и сборнике «Extremites».

Кейт Коджа живет со своим мужем, художником Риком Лидером, и сыном Аароном в пригороде Детройта.

От автора

Время от времени таинственный, надежный и дружелюбный лес становится единственным местом, где мы можем быть искренни сами с собой. И иногда то, что мы выбрасываем, бывает нам нужнее всего.

Майкл Шейн Белл

Пагоды Сибура

В один из летних дней Морису стало так плохо, что он чуть не умер, и мать отнесла его на берег реки Ньеве. Этот день навсегда изменил его жизнь. В июне 1885 года ему было десять. Стоял теплый полдень; со стороны залива дул легкий ветерок, и они могли дышать соленым морским воздухом. Мать надеялась, что этот воздух его исцелит.

– Когда папа вернется? – спросил Морис.

– На днях. Он писал, что скоро будет.

– Он опять привезет доктора пустить мне кровь?

– Тс-с! – ответила мама, убирая волосы с его лба. – Пока ты в Сибуре, никто тебя не тронет. Я не позволю.

Морис прижался к ее плечу и ненадолго задремал на солнцепеке. Когда он проснулся, ему захотелось прогуляться вдоль реки. Хотя у него был жар и он неважно себя чувствовал, что-то тянуло его вверх по течению – ему было любопытно, что находится там, за пределами видимого. Мать смотрела, как он неверной походкой шагает вдоль берега.

– Далеко не ходи! – крикнула она. Ее обрадовало, что он в силах идти сам, но она все еще за него тревожилась.

Морис подобрал стебель камыша и теперь брел вверх по реке, стегая траву вокруг. Затем она уступила место цветущим кустам, и вокруг незаметно вырос лес. По камням журчала прозрачная и холодная речка – вероятно, спускавшаяся с Пиренеев.

Немного пройдя по лесу, Морис оказался в широкой лощине, посреди которой стояли развалины заброшенных гончарных цехов. Пять веков назад обеденные тарелки и супницы, изготовленные здесь, покупали и мавританские, и христианские короли. Потом эта часть страны перешла к Франции, и гончарные изделия оказались в особняках Парижа, Лиона и Марселя. Но во времена Революции почти все богачи, владевшие цехами, попали на гильотину. Те немногие, что спаслись, так и не вернулись.

Теперь здесь все было разрушено: крыша провалилась, а вместо окон в каменных стенах зияли дыры, сквозь которые просвечивало солнце. Морис встал на цыпочки и заглянул внутрь. Там, где когда-то бегали по натертому паркету рабочие, сейчас росла густая трава.

Морис обошел постройку и замер от удивления. Внизу у речки блестели на солнце три высокие насыпи, будто покрытые драгоценными камнями. Морис никогда такого не видел. Издалека казалось, что среди ромашек, шиповника и кружевного папоротника сверкают настоящие алмазы и солнечный свет играет на их гранях. Он словно попал в сокровищницу из волшебной сказки.

– Мам! – Морису захотелось, чтобы она это увидела. – Мама!

Но она была слишком далеко. Тогда он решил, что лучше не шуметь: не стоит привлекать внимание тех, кто гуляет по лесу – если на этих насыпях действительно драгоценные камни. Для начала он набьет ими карманы, а потом приведет сюда маму. Раз он нашел сокровища, они смогут купить особняк на морском побережье, он поправится, и папа приедет и останется с ними жить. И они снова будут счастливы.

Морис стал тихонько спускаться к насыпям. Под ногами хрустело – он шел по разбитому стеклу и фарфору. Подойдя ближе, он увидел, что насыпи – всего лишь кучи битой керамики, а то, что сверкало на солнце, – просто осколки посуды. И никаких сокровищ.

Осторожно, чтобы не пораниться, Морис набрал полную пригоршню черепков и отнес их к реке. Там он держал их в воде, пока вся грязь, налипшая за столетия, не смылась. Стряхнув капли, он разложил блестящие черепки на берегу. По некоторым тянулась позолоченная кайма; на одном полностью сохранилась черная королевская лилия. Еще три осколка были из такого тонкого голубого фарфора, что когда Морис посмотрел сквозь них на свет, то увидел смутные очертания деревьев.

Морису стало жарко, и он, тяжело дыша, сел на землю. Когда ветер шевелил ветки деревьев, солнечный свет вспыхивал на черепках, разложенных на речной отмели. Морису здесь понравилось. Пусть тут не оказалось сокровищ, но было приятно помечтать о богатстве. Помечтать о том, чтобы снова стать здоровым. В таком месте вообще хорошо мечталось.

Он довольно долго просидел в тишине. Птицы, упорхнувшие при его приближении, вновь защебетали, вокруг запорхали бабочки… А потом Морис увидел, как из-под земли появляются небольшие фарфоровые горки – одна, другая, третья; еще и еще, пока он не сбился со счета. Они медленно вырастали среди цветов и зарослей травы.

Морис сидел неподвижно. Он не понимал, что заставляет осколки собираться в горки. Он дрожал, но и не думал убегать, с опаской наблюдая за происходящим. Иногда друг к другу ползли всего лишь три черепка, иногда – целая горстка. Они были чистые и яркие, со сглаженными краями. Одна горка из шести белоснежных осколков натолкнулась на голубые черепки, которые отмыл Морис, и отпрянула, словно удивившись чему-то.

И тут Морис услышал пение. Это была странная мелодия, мягкая, еле уловимая. Ее почти заглушал самый тихий птичий щебет, поэтому мальчику пришлось напрячь слух. Фарфоровые осколки звенели при движении, и в этом звоне слышался высокий чистый голосок. Морису показалось, что мелодия похожа на китайскую.

Другие фарфоровые горки заторопились: розовые, белые, пестрые. Их собралось так много, что теперь Морис отчетливо слышал пение. В какой-то миг, окруженный этой мелодией, он перестал бояться. Он подумал, что существа, которые умеют так петь, не обидят его. Казалось, в песнях они обсуждают достоинства каждого черепка, отмытого Морисом. Наконец он не выдержал, дотянулся до белого осколка с лилией и бережно положил его рядом с терракотовой горкой, решив, что тот ей отлично подойдет.

Пение тут же смолкло, и горки исчезли под землей. Теперь никто не смог бы заметить в этом месте что-нибудь странное. Морис убрал руку и затих. Ему хотелось, чтобы они появились снова.

Однако прошло немало времени, прежде чем это произошло. Уже давно пели птицы, и бабочки кружились у Мориса над головой. Затем он увидел, как терракотовая горка постепенно выстроилась в ступенчатую пирамиду, у которой самые большие осколки лежали в основании, а самый маленький венчал вершину. Посередине, словно щит, был выставлен осколок с лилией.

«Похоже на елку», – подумал Морис.

Но чем дольше он ее разглядывал, тем сильнее она напоминала ему китайский храм. Тогда он понял, что это были за существа.

– Пагоды, – прошептал он. – Пагоды!

Мама рассказывала о них. Сказочные существа из самоцветов, фарфора и хрусталя, живущие в лесах Франции, – вот кто они такие. Будешь с ними вежлив – они тебе помогут, может быть, даже вылечат. Раньше Морис считал эти истории просто сказками.

Он посмотрел на речку, потом перевел взгляд на сверкающие горки и черепки, которые лежали рядом.

– Пожалуйста, вылечите меня, – прошептал он. – Я так хочу выздороветь… Пожалуйста!

Он не знал, что делать дальше. Может, нужно к ним прикоснуться? Может, когда он это сделает, в него проникнет волшебная сила и он выздоровеет? Морис тихонько дотронулся до терракотовой горки.

Она тут же исчезла под землей. Он поднял каждый черепок, повертел и положил обратно. В них не было ни малейшего намека на то, что могло скрываться внутри пагоды, за оболочкой из осколков.

– Прошу вас, помогите, – снова зашептал он. – Мамины доктора ничего не могут, папины только пускают мне кровь, а я больше не хочу.

Но вокруг было тихо. Вдруг Морис услышал, как его зовет мать, и аккуратно поднялся. Чтобы нечаянно не наступить на пагоды, он снял ботинки и пошел обратно, пристально следя за тем, куда ставит ногу. Он старался идти по траве, а не по битому фарфору, в надежде, что никого не раздавит.

Мать догнала его, когда он сидел на ступенях гончарни и уже завязывал шнурки.

– Тебя долго не было, – сказала она и огляделась вокруг. – А здесь мило. Но не стоило спускаться к реке босиком, Морис, ты мог порезаться.

– Я осторожно, мам.

Она улыбнулась, взяла его за руку, и они не торопясь пошли домой.

В этот раз ей не пришлось его нести.

Вечером Мориса опять лихорадило. С трудом держась на ногах, он достал из-под кровати коробку, в которой хранил самое ценное. Вот письма от отца, бережно перевязанные красной лентой. Он отложил их в сторону. Вот тринадцать франков – все, что удалось скопить, – завернутые в записку для родителей с просьбой поделить между собой. Их он тоже отложил. Вот бархатный мешочек с семью оловянными солдатиками – их прислала из Швейцарии бабушка.

А вот и калейдоскоп – самое дорогое, что у него было. Блестящая латунная трубка с зеркалами: с одного конца – глазок, в который смотрят, с другого – открывающийся отсек. Туда Морис складывал разноцветные стеклышки, бусины, обрывки цветной бумаги и нитки – все, что делает узоры в калейдоскопе такими затейливыми. Самые обыкновенные предметы внутри него преображались. Морис мог менять узоры, как хотел. Порой, гуляя вдоль обочины, они с матерью подолгу выискивали разноцветные осколки, которые могли бы поместиться в калейдоскоп.

Он открутил отсек и высыпал оттуда три ярко-голубых стеклышка и хрустальную бусину. Затем вынул из мешочка оловянных солдатиков и сложил туда осколки с бусиной.

«Отнесу их пагодам, – подумал Морис. – Может, тогда они помогут».

Все следующее утро у него шла из носа кровь. Мать уложила его в постель. Морис заткнул нос старыми лоскутами, но каждый раз, стоило ему их вынуть, кровь начинала сочиться снова.

– Папа приедет сегодня? – спросил он у матери.

– Да, родной, либо сегодня, либо завтра утром. Уже недолго осталось.

Морис думал об отце. Он очень хотел его увидеть. Когда тот был рядом, Морису становилось легче. Но ни ему, ни матери не нравился доктор, который приезжал с отцом. «Правильные» доктора, как называла их мама, советовали покой и выписывали обезболивающие лекарства. Врач, которого нашел отец, считал, что Мориса исцелит кровопускание. Однажды так уже делали: отцу пришлось держать Мориса, пока доктор резал ему руку, и кровь стекала в таз. Морису стало плохо, у него закружилась голова, и он так плакал, что привел в замешательство всех родных. Поэтому мать увезла его из Парижа к бабушке в Сибур.

– Пойдем сегодня снова к реке? – попросил Морис.

Мама с улыбкой посмотрела в окно, отложила шитье и задумалась. Много ли осталось дней, когда ему захочется куда-нибудь пойти? В конце концов, с кровотечением из носа можно справиться.

Они взяли с собой обед и неспешно двинулись к реке. Морис не мог дождаться минуты, когда получится улизнуть. Он наскоро проглотил пару тостов, рассовал по карманам запасные платки и отправился в лес. Мать с радостью отпустила его, но не удержалась и крикнула вслед:

– Будь осторожен!

На Морисе был теплый свитер – день выдался прохладным. Дойдя до гончарных цехов, он снял ботинки и стал спускаться к реке, стараясь не наступить на фарфоровые осколки. Морис уже начал различать черепки, которые покрывали пагоды: они были блестящие и гладкие, а не пыльные и грязные. Мальчик внимательно осмотрелся и сел на то же место, что и в прошлый раз. Он прислушался, но знакомой мелодии не было слышно.

– Пагоды? – прошептал Морис. – Вы где?

Но черепки не шелохнулись. Оглядевшись, он увидел знакомые осколки: те самые терракотовые, один с геральдической лилией, светло-розовые и белые.

– Не бойтесь, – тихо произнес Морис. – Я принес вам подарки.

Он достал из кармана мешочек и высыпал содержимое. Одно голубое стеклышко он положил рядом с белыми осколками. Ему показалось, что они еле уловимо вздрогнули от прикосновения. Подождав немного, мальчик опустил хрустальную бусину на терракотовые черепки.

Пагода медленно поднялась, и бусина начала перекатываться по осколкам – с одного на другой, – пока не оказалась на самом верху.

Тогда и другие пагоды зашевелились. Они вырастали из-под земли и с опаской подползали к Морису. Он снова услышал их пение – и вдруг понял, о чем они спрашивают.

– Меня зовут Морис, – ответил он. – Морис Равель.

Они запели, и ему почудилось, что они тоже называют свои имена. Он никогда таких не слышал. Казалось, терракотовая пагода поет два слога: цинь-тинь, цинь-тинь.

– Да вы все китайцы! – засмеялся Морис.

Тут он раскашлялся и никак не мог остановиться. Почти все пагоды в испуге исчезли под землей, но не Цинь Тинь. Он подполз поближе.

– Ты можешь мне помочь? – спросил Морис. – Можешь вылечить? Только скажи, что нужно сделать, я все сделаю!

Пагоды притихли. Мелодия остановилась.

– Знаю, мои подарки не такие уж ценные, но это все, что у меня есть.

Но пагоды ничего не ответили. Вскоре Морис увидел, как они деловито засновали по насыпям, что-то ища в глубине. Он подумал, что их поиски похожи на раскопки. Неподалеку другие пагоды возводили стену высотой в пару ладоней, с торчащими из нее острыми кусками фарфора. Интересно, кого они так боятся? В любом случае они занимались своим делом, не обращая на него внимания.

Затем Морис услышал, как его зовет мать, и босиком побрел к гончарне. Мама ждала его там.

– Кровь еще идет? – спросила она.

Морис вынул платки – крови не было, и он выбросил их.

В тот день кровь из носа у него больше не шла.

Перед сном бабушка заварила Морису травяной чай, привезенный из Испании. Его освятил священник из Сан-Себастьяна, и бабушка даже заплатила, чтобы он приложил пачку к кресту святой Терезы Авильской. Она была уверена, что чай вылечит Мориса, и он выпил целую чашку, чтобы ее не расстраивать. На вкус чай был совсем не плох.

Перед сном мама всегда расчесывала бабушке волосы. Морис любил в это время смотреть на бабушку, положив голову ей на колени. Она закрывала глаза и сидела очень прямо, только качала головой вслед движению расчески. Иногда Морис засыпал, и тогда маме приходилось его будить. Но в этот раз он не уснул – дождался, пока она закончит и отведет его в постель.

– Расскажи про пагоды, – попросил Морис, когда она укрывала его одеялом.

– О, это волшебные существа! – мама присела на краешек кровати. – Они живут в лесу, в потайных городках из хрусталя и фарфора. Сейчас их почти никто не видит. Но когда я была маленькой, твоя бабушка рассказывала, что один злой человек как-то раз нашел такой город. Он захотел украсть у пагод драгоценности, но они набросились на него и порезали своими хрустальными мечами. Он сбежал, а шрамы остались у него до конца жизни. Эти шрамы выдавали в нем вора, и все в Сибуре остерегались его.

– А пагоды могут лечить людей? – спросил Морис. – Ты говорила, что могут.

Мама взяла его за руку.

– Иногда во сне можно услышать, как пагоды поют исцеляющие заклинания. Надеюсь, однажды они и тебе споют. Жаль только, волшебные пагоды не водятся в нашем саду: я бы усадила их на подоконник, чтобы они пели тебе всю ночь.

Когда мать ушла, Морис потрогал нос. Крови не было, хотя с зимы она шла почти каждый день. Еще он подумал, что уже может гулять сам, несмотря на лихорадку.

Пагоды ему помогают. Точно. Если он здесь еще останется, они его вылечат.

Морис спал крепко, но мелодия ему не снилась. Он проснулся оттого, что родители вполголоса спорили на кухне. Приехал отец. Морис хотел вскочить и броситься ему на шею, но сдержался. Он лежал и прислушивался к разговору родителей, хотя ничего толком было не разобрать. Тогда он встал и подкрался к двери. Он расслышал отцовские слова «доктор» и «кровопускание», а потом: «Я тоже хочу, чтобы он поправился! Он же мой сын».

– Я не позволю снова пускать ему кровь! – говорила мать.

– У него все еще появляются синяки? Его по-прежнему лихорадит?

– Да, но…

– Доктор Перро знает, что делать! Лихорадка, опухоли, носовые кровотечения, кровоподтеки у детей – все это он лечит старинными способами. Я больше доверяю ему, чем травам и священникам.

– Морису здесь лучше. Не знаю, помогают ли ему молитвы, но он уже достаточно окреп, чтобы гулять каждый день. Он спит по ночам. Разве в Париже под шум машин он спокойно засыпал?

– Ты измотана, Мари, – произнес отец. – Ты не можешь быть с ним каждую секунду. Никто точно не знает, что ему поможет.

– Зато я точно знаю, что ему не навредит.

– Другие доктора советуют только покой. Они сдались! А доктор Перро, по крайней мере, предлагает что-то действенное. Мари, разве не стоит попробовать? Разве мы до конца своих дней не будем жалеть, что не попытались?

Морис не выдержал и открыл дверь. Родители сидели за большим деревянным столом перед камином. Бабушка еще была в спальне.

– Морис! – воскликнул отец, бросаясь к нему.

Морис не хотел, чтобы отец его касался, но тот опустился на колени и крепко его обнял.

– Посмотри, как ты загорел! Когда мы вернемся в Париж, соседи подумают, что я усыновил крестьянского мальчишку.

– Не хочу в Париж. Не увози меня туда!

– Не хочешь в Париж? Что за глупости! Мы живем в самом лучшем городе на земле!

– Мне нравится здесь. Тут лес. Он волшебный!

– Лес везде волшебный.

В кухню вошла бабушка, и мама принялась накрывать на стол. На завтрак были сыр, свежий хлеб, молоко и клубника.

– Не забирай меня в Париж, – снова попросил Морис, прежде чем они приступили к еде.

Родители переглянулись.

Какое-то время все ели молча. Затем отец прокашлялся.

– Ну что, Морис, когда на прогулку? Можно сегодня пойти с тобой? Я тоже хочу побывать в волшебном лесу.

Морису ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Они вышли из дома в полдень. Морис нервничал; он боялся, что отец может нечаянно наступить на пагоды. Не стоит показывать ему фарфоровые насыпи. Они дойдут до старой гончарни или вообще только до первых деревьев, а там он притворится, что ему плохо, и им придется вернуться.

Отец взял Мориса за руку и подхватил корзинку с едой. Бабушка возилась в саду. Когда они проходили мимо, она выпрямилась и воскликнула:

– Чудесное лето в этом году! На овощах почти нет слизней, на салате тоже, а на клубнике я нашла всего одного на прошлой неделе. Еще бы птиц отвадить!

– Сделаю огородное пугало, когда вернемся, – пообещал отец. – Должно помочь.

Бабушка улыбнулась и продолжила прополку.

Вскоре они дошли до реки. Отец предложил остановиться и перекусить, хотя Морису не хотелось есть.

– Тебе нужно набраться сил, – сказал отец. – Съешь кроличью грудку, она полезная.

– Ладно.

Морис съел кусок – мясо было хорошо просоленным и в самом деле вкусным.

– Ты в этом лесу гуляешь? – спросил отец, указывая на деревья.

Морис кивнул. Поев, они не спеша направились к разрушенной гончарне. К этому времени у Мориса разболелись ноги – ему даже не пришлось притворяться.

– Присядем ненадолго? – попросил он, и они уселись на ступени.

Отец принялся растирать ему ноги, а потом обнял за плечи и притянул к себе.

– Я… – начал он, но тут же умолк и отвернулся, прижимая сына к груди.

Морис оглянулся на насыпи. Они все так же сверкали, но отец не обратил на них внимания. Морис поискал глазами пагоды – их не было. «Ничего удивительного, – подумал он. – Наверняка попрятались, когда нас увидели».

Тут он заметил, как на ближайшей горке что-то шевелится. Что-то темное. Морис выпрямился и увидел, как отец отшвырнул ногой слизня. Какое-то время тот неподвижно лежал в грязи, а потом пополз к насыпи.

– Там что, слизни? – спросил Морис.

– Похоже на то. Странно, никогда не видел, чтобы их было столько в одном месте.

Отец поднялся и сделал шаг в ту сторону. Морис машинально схватил его за руку.

– Папа, стой!

– Это всего лишь слизни.

– Здесь нужно ходить осторожно. Можно кого-нибудь раздавить.

– Раздавить слизней? Бабушка нам за это только спасибо скажет!

– Ты не понимаешь! Давай я пойду первым и покажу, куда ступать.

Отец присел рядом.

– Так вот оно, твое волшебство? – улыбнулся он. – И на кого мы здесь можем наступить?

Морис понимал, что отец считает это игрой, выдумкой, но ему было все равно. Он должен пойти к насыпям и узнать, что там творится.

– Сними ботинки и иди по моим следам, – велел он.

Они разулись и в одних носках пошли к насыпям. Морис подумал, что ноги у отца гораздо больше, чем у него, и снова разволновался, но пагоды им так и не встретились. Они проходили мимо разных осколков, но ни один не был отмыт и отполирован.

Когда они подошли к ближайшей насыпи, им открылось ужасное зрелище: ее полностью покрывали извивающиеся, налезающие друг на друга слизни, которые копошились темной массой.

– Панцирные слизни, – произнес отец. – Они едят дождевых червей и других слизней. Теперь понятно, почему у бабушки в саду их не осталось. Когда эти хищники куда-то ползут, они подчистую съедают всех остальных на своем пути.

Морис в отчаянии искал пагоды. Куда же они попрятались?

– Первый раз вижу такое скопление, – задумчиво сказал отец. – Может, у них брачный период?

Мориса охватила паника. Конечно, стыдно думать только о себе, но если слизни навредят пагодам или заставят их исчезнуть, он не сможет их найти и никогда не поправится.

– Кажется, они пытаются доползти вон до тех насыпей, но что-то им мешает, – продолжал отец.

Путь слизням преградили выстроенные пагодами стены. Они извилисто протянулись перед горками, словно миниатюрные крепостные бастионы. Теперь Морис понял, чего боялись пагоды и зачем строили эти стены. Но что нужно там слизням? И где сами пагоды?

Вдруг он увидел, как со стены в самую гущу врагов скатились терракотовые осколки. Три слизня, извиваясь, накрыли их.

– Нет! – закричал Морис и бросился к Цинь Тинь.

– Морис, стой! Ноги поранишь!

Но Морис, ничего не слыша, несся по траве, цветам и даже слизням, с яростью давя их. Наконец он схватил слизней, накрывших Цинь Тинь, бросил их в реку и опустился на колени перед пагодой.

– Что это? – тихо спросил подошедший отец.

– Это пагода, – Морис едва мог говорить. Только не плакать, уговаривал он себя. Не перед папой!

Отец опустился на колени рядом.

– Какая еще пагода?

Морис протянул дрожащую ладонь и показал отцу терракотовые осколки, а потом поднял с земли осколок с лилией.

– Я дал пагоде этот осколок. И еще бусину. Но она потерялась.

– Смотри-ка, это не она?

Отец поднял бусину и протянул Морису.

– Я видел, как пагоды строили стены, – сказал Морис, кивнув на них. – Но не знал зачем.

– Твоя пагода – смелое создание. Она не стала прятаться.

Морис узнал несколько пагод, которые лежали за стеной: одну розовую, одну белую с тем голубым стеклышком, что он ей подарил, и несколько разноцветных.

– Надо уйти, пап. Они не покажутся, если мы будем смотреть.

Отец встал, собрал целую пригоршню слизней и бросил в реку. Морис положил осколки Цинь Тинь рядом с другими пагодами, надеясь, что те смогут ему помочь. Мальчик вытер глаза, но, сколько бы он на них ни смотрел, ни одна не шевельнулась. Неужели пагоды позволят врагам взять верх?

– Слизни пробили брешь в твоей стене, – заметил отец. – Давай уберем их с той насыпи.

– Это не моя стена, – ответил Морис.

– Я хотел сказать, стена пагод.

Морис решительно шагнул к слизням. Они кишели повсюду, но самое ужасное было то, что они пожирали черепки! Морис понимал, что, возможно, наступает и на пагоды, но неизвестно, что было для них хуже – вес его тела или хищные твари. Горсть за горстью он хватал слизней и бросал их в реку. Ноги и руки у него разболелись, из носа опять пошла кровь, и он в бессилии опустился на землю.

– Пойдем домой, Морис, – сказал отец. – Ты сделал все, что мог.

Они добрались до ступеней разрушенной гончарни и стянули осклизлые носки.

– Давай их выбросим, – предложил отец. – Даже стирать противно.

Они вытерли ноги о траву и обулись. Когда Морис завязывал шнурки, он чуть не закапал кровью ботинки, и ему пришлось задрать голову. Тем временем слизни упорно продолжали ползти к насыпям, и их становилось все больше.

– Пагоды помогали мне, пап, – печально произнес Морис. – Они лечили меня.

Отец задумался.

– Конечно, сынок, – наконец ответил он. – Мы тоже хотим тебе помочь. Бабушка молится, мама следит за твоим питанием и сном. Я тоже стараюсь… И пагоды, конечно же, сделали что смогли.

Морис ухватил отца за руку, и они медленно зашагали домой. Когда они добрались до дороги, отцу пришлось взять его на руки.

* * *

Но Морис чувствовал, что сделал недостаточно. Лежа в лихорадке, он слышал, как в соседней комнате тихо переговариваются родители. Отец уговаривал маму через неделю уехать в Париж. Морис не сомневался: там его ожидает доктор Перро и кровопускание. Он знал, что случится с ним вдали от пагод.

Но и они без него пропадут. Неважно, вылечат они его или нет: он не позволит слизням их уничтожить. Он бы позвал на помощь родителей, но, разумеется, никто не поверит его рассказам о Цинь Тинь. Все решат, что это выдумки.

Морис лежал одетым; он сам накрылся одеялом еще до того, как мама пришла пожелать ему спокойной ночи, так что она ни о чем не догадалась. Мальчик дождался, пока родители и бабушка улягутся, и выбрался из-под одеяла. Затем он подобрал ботинки, открыл дверь и заглянул в гостиную. Стояла тишина. Морис босиком пробрался на кухню и тихонько придвинул стул к буфету. Забравшись на него, он открыл дверцу верхнего шкафчика и вытащил оттуда мешочек с солью. «Слизни не выносят соль, – подумал он. – Попробую их отогнать. А бабушке потом отдам деньги».

Он неслышно прикрыл входную дверь и пошел по тропе. Ярко светила луна, дорога была видна как на ладони. У реки Морис немного отдохнул и вскоре добрался до гончарни.

В лесу было темно, в вершинах деревьев тревожно шумел ветер. Ночью там все казалось зловещим. «Это слизни виноваты!» – подумал Морис и ускорил шаг. Дойдя до насыпей, он увидел, что слизни уже наполовину покрыли вторую из них, и стал лихорадочно искать пагоды. Но их нигде не было. Морис поискал осколки Цинь Тинь – они исчезли с того места, где он их оставил. Те пагоды, что были рядом с Цинь Тинь, тоже куда-то пропали.

– Не бойтесь! – крикнул Морис. – Я пришел помочь!

Он начал рассыпать соль. Едва ее крупинки попадали на слизней, они мгновенно сворачивались в клубки. Затем мальчик швырнул целую ее пригоршню на кучу слизней, громоздившихся возле дыры в насыпи, где, как полагал Морис, у пагод была сокровищница. Слизни начали корчиться от боли. Они то съеживались под своими панцирями, то, извиваясь, выворачивались из них. «Наверное, им очень больно», – подумал Морис, но отступать было поздно. Он должен спасти пагоды.

– Где же вы? – звал их Морис. – У меня мало соли, покажите, куда ее сыпать?

Внезапно у края второй насыпи он увидел знакомую белую пагоду. Она подняла голубое стеклышко, будто приветствуя его, но Морис понял, что она на что-то указывает. Он перевел туда взгляд и увидел огромное полчище слизней, переползающих через стену.

Слизни кишели там не просто так – они поедали пагоды!

– Иду! – крикнул Морис.

Он напал на слизней сзади: обсыпал солью тех, что лезли через стену, а потом тех, что шевелились между насыпями, но их все равно было слишком много. Морис горстями собирал слизней, бросал в реку – и снова рассыпал соль.

Вдруг показались пагоды – розовые, белые, разноцветные, они выстроились перед третьей насыпью. У них действительно были хрустальные мечи, тонкими иглами сверкающие в лунном свете.

Морис увидел, как пагоды разили ими слизней – дожидались, пока те нависнут прямо над ними, и ударяли мечом в разинутую пасть, а потом быстро отскакивали. Слизни пытались их кусать, но падали замертво.

«А мечи-то и впрямь настоящие!» – восхищенно подумал Морис.

Увы, он нигде не видел Цинь Тинь.

– Цинь Тинь, где ты? Цинь Ти-и-инь! – тщетно звал Морис.

– Слизни убили его? – спрашивал он у других пагод, но те не отвечали.

Морис все продолжал рассыпать соль и выбрасывать слизней в реку. Соль приходилось беречь, так что он старался выкинуть как можно больше тех слизней, на которые она еще не попала. Тем временем пагоды расправлялись с хищниками, уже корчившимися в агонии. Морис выбился из сил и присел на краешек третьей насыпи, где не было ни слизней, ни пагод. Из носа непрерывно шла кровь, и он поменял платки, стараясь плотнее заткнуть нос – хотя знал, что кровь все равно просочится и закапает одежду.

Ему хотелось спать, волной накатывали усталость и жар. Слизни не убывали.

И тут он увидел Цинь Тинь. Тот стоял, едва живой, у третьей насыпи. Морис поднялся посмотреть, что там, и увидел других израненных пагод; некоторые из них лежали на земле. Рядом тихонько напевали три невредимые пагоды – они лечили своих товарищей.

– Поправляйся, Цинь Тинь! Уж я-то знаю, каково болеть.

Цинь Тинь чуть выпрямился и взглянул на Мориса. Казалось, он что-то проговорил, но мальчик не расслышал. Он дотянулся до него и осторожно погладил, а потом снова ринулся в бой.

Когда мешочек из-под соли опустел, Морис стал наполнять его слизнями и вытряхивать их в реку, раз за разом. Ему уже казалось, что прошло несколько часов. Темнота сгустилась, как бывает обычно перед рассветом, ветер стих. Морис отогнал слизней, и пагоды стали восстанавливать разрушенную стену; часть их перешла охранять вторую насыпь, а некоторые даже добрались до первой.

Морис едва мог пошевелиться: боль в руках и ногах стала такой невыносимой, что он сначала опустился на колени, а потом повалился на землю. Нужно хотя бы ненадолго остановить капающую из носа кровь…

Морис взглянул на пагоды. Они продолжали сражаться, но теперь перевес был на их стороне. Вмешательство Мориса и бабушкина соль решили исход сражения.

Пора было возвращаться, иначе дома его хватятся.

– До свидания, пагоды, до свидания, Цинь Тинь… Постараюсь прийти еще раз до отъезда в Париж, – пробормотал Морис, но пагоды его уже не замечали.

Уставший и замерзший, он решил еще немного полежать, чтобы боль чуть-чуть стихла, и не заметил, как задремал.

Проснулся Морис от какого-то толчка. Вокруг стояли и пели пагоды. Их было намного больше, чем он видел раньше. А Цинь Тинь покачивался прямо возле его головы.

Битва уже завершилась. Морис неподвижно слушал мелодию, наполненную умиротворением. Голове было необычайно легко, жар схлынул, и кровь из носа больше не шла.

Мягкий утренний свет позолотил листву деревьев и насыпи. С залива дул легкий бриз. Стояла удивительная тишина, в которой отчетливо звучали голоса пагод.

Они пели для него.

Морис закрыл глаза. Боль в ногах прошла, и он почувствовал, что здоров.

– Спасибо, – прошептал он.

И ему показалось, что Цинь Тинь тоже пропел в ответ «спасибо».

* * *

Проснувшись во второй раз, Морис услышал, как его зовут родители. Солнце стояло уже высоко. Пагоды вернулись на все три насыпи, даже на первую. Везде валялись мертвые слизни. Морис вернулся к гончарне и прилег в ожидании родителей.

– Морис! – донесся с опушки голос матери.

– Я здесь! – крикнул он в ответ.

Мальчик увидел, как она бежит по тропе, – и спустя мгновение оказался в ее объятиях. Отец и бабушка спешили следом.

– Мама, мне лучше, – радостно стал рассказывать Морис. – Прошлой ночью пагоды пели для меня. Мы сражались против слизней, а потом я заснул и слышал их пение. Они мне так помогли!

Мама лишь качала головой.

– Ах, Морис, Морис…

Но Морис оказался прав. Правда, он был еще очень слаб и ему пришлось долго восстанавливать силы, но кровь из носа уже не шла. У него пропали синяки на ногах, жар прекратился. Бабушка верила, что помогли молитвы, мама – правильный уход, а может, и чудо. Отцу же было все равно, чья это заслуга: главное, его сын здоров.

Наступил последний день перед возвращением в Париж, и семья устроила пикник на берегу. Морису разрешили прогуляться до гончарни.

Он сразу побежал к насыпям. Пагоды ждали его.

Ни одна не исчезла при его появлении. Оглянувшись в поисках Цинь Тинь, мальчик увидел, что тот стоит на восстановленной стене. Морис опустился перед ним на колени, достал бархатный мешочек и высыпал осколки фарфоровой тарелки, которую накануне случайно разбила бабушка.

– Это тебе подарок, – сказал он Цинь Тинь.

Пагоды окружили их. Морис поставил перед ними большой куль с солью.

– Вы знаете, что с этим делать. Следующим летом привезу вам еще.

Пагоды запели. Морис слушал внимательно, стараясь запомнить мелодию, но это было непросто – музыка еще была для него чем-то неведомым. Но Цинь Тинь, казалось, настойчиво требовал внимания, и Морис склонился к нему. Он слушал, слушал – и вдруг все понял. Цинь Тинь говорил, что со временем их музыка станет для Мориса понятной, он переложит ее на ноты и подарит остальным людям. Пагоды знали, что он станет композитором и создаст прекрасные мелодии для этого мира, который так нуждается в красоте.

– Надеюсь, так и будет! – засмеялся Морис.

Пагоды попрощались с мальчиком, и он отправился обратно. Обойдя гончарню, он встретил отца, стоящего в тени деревьев. На лице его было написано недоумение. Морис ничего не сказал – лишь улыбнулся, взял его за руку, и они вернулись к остальным.

В течение последующих лет, когда Морис гостил у бабушки, он всегда приносил пагодам соль и битый фарфор. Болезнь больше не возвращалась, и со временем он вырос в крепкого молодого человека. А вскоре весь мир узнал имя Мориса Равеля – благодаря прекрасной музыке, которую он сочинял. Он запомнил мелодию пагод и вставил некоторые ее фрагменты в сюиту «Матушка Гусыня», пьесы для фортепиано и балет. Морис надеялся, что эта музыка тоже может исцелять. Она восхищает слушателей и по сей день.

Однажды он получил письмо от бабушки. Она писала, что большая корпорация купила заброшенную гончарню и хочет построить там обувную фабрику. Морис тут же примчался в Сибур. Носильщики, грузившие в поезд его багаж, удивлялись, зачем ему столько пустых дорожных сундуков. Но когда Морис вернулся в Париж, они были вовсе не пустыми. В небольшом городке Рамбуйе, недалеко от Парижа, он приобрел окруженный лесом дом и постепенно выкупил обширные земли вокруг. Соседей удивляли странные вечеринки, которые семейство Равель устраивало среди деревьев: там мерцали огоньки и звучала китайская музыка.

Морис часто делал пожертвования для детей, больных лейкемией. Когда у его друзей заболевали дети, он приглашал их погостить в поместье. Спустя пару недель они выздоравливали.

Семейство Равель и сегодня владеет поместьем, где непроходимые чащи, заросшие колючим кустарником, чередуются с цветущими лужайками. Люди на этих землях больше ничего не строят.

Теперь там хозяйничают другие существа.

* * *

Короткие рассказы М. Шейна Белла публиковались в американских журналах «Isaac Asimov’s Science Fiction Magazine» и «Fantasy and Science Fiction», в британском журнале «Interzone», старейшем журнале фантастических рассказов «Amazing Stories», а также ряде других известных изданий («Tomorrow», «Science Fiction Age», «Gothic.Net», «Realms of Fantasy»). Произведения Белла входили в многочисленные антологии, включая «The Year’s Best Science Fiction», «Starlight 2», «Future Earths: Under African Skies», «The Best of Writers of the Future». Его короткая проза собрана в сборнике «How We Play the Game in Salt Lake and Other Stories».

Также Белл написал роман «Nicoji» и выступил редактором антологии «Washed by a Wave of Wind: Science Fiction from the Corridor». В 1993 году он получил премию Ассоциации писем мормонов как лучший редактор.

М. Шейн Белл живет в Солт-Лейк-Сити. Его сайт находится по адресу: www.mshaynebell.com

От автора

Эта история началась, когда по радио звучала мелодия, которую я никогда раньше не слышал, – сюита Мориса Равеля «Матушка Гусыня». Сюита называлась «Ледронетта: безобразная императрица пагод» и звучала как китайская, но ведущий объяснил, что ничего общего с Китаем она не имеет, ведь пагоды – это существа из хрусталя, фарфора и драгоценных камней, населяющие леса Франции.

Услышав ее, я понял, что у меня появилась история.

Найти материал про пагоды оказалось так же трудно, как и что-нибудь о юных годах Равеля. Впервые про пагоды написала француженка Мари-Катрин д’Олрой в XVII веке, но переводов ее произведений практически нет. Еще меньше о пагодах известно за пределами Франции – собственно, они даже не упоминаются в мировой энциклопедии мифических существ.

Большинство биографов Равеля обходят молчанием его отрочество и начинают сразу с учебы в Парижской консерватории. Некоторые упоминают, что он был слабым и болезненным ребенком. Его отец происходил из Швейцарии, а мать – из баскской деревни на границе с Испанией. То, что родители любили и всячески поддерживали сына, бесспорно.

Вот так, опираясь на эти скудные сведения, я и выстроил сюжет рассказа. Я постарался перенести на бумагу ту любовь, которую знал Равель в детстве. Постарался, чтобы в рассказе зазвучала музыка. И, наконец, я позволил пагодам, этим милым существам, выйти на свет из своих древних лесов.

Эта история из детства музыканта, конечно, вымышленная, однако семья Равель до сих пор владеет поместьем Мориса в Рамбуйе близ Парижа.

Билл Льюис

Зеленый человек

Он скалит зубы из листвы,

из сеток почерневших веток,

которые скулят, скрипят

и стонут, словно половицы

в дому, где больше не живут

и где ночуют только птицы

да тишина хранит уют.

Хохочут лиственные лица,

еще заточены в бревне,

в повозке тряской лесоруба,

и дуб круглит сухие губы,

и сквозь гранит каменотес

их очертанья прозревает.

Из леса все произрастает:

фрукт, овощ, камень, кость и плоть.

Мой позвоночник – Иггдрасиль;

смеются из-под листьев-век

глаза – сучки в коре дубовой;

рождается и гибнет снова

зимой Зеленый человек —

и лишь один навечно знает,

как лес переживает век.

* * *

Билл Льюис – поэт, мастер перформанса и сторителлинга (устного сказительства). Он родился в семье рабочих в графстве Кент, Англия. На настоящий момент его библиография включает сборники «Rage without Anger», «The Wine of Connecting», «The Intellect of the Heart», «Shattered English», «Leaving the Autoroute» и «Beauty Is the Beast».

Льюис – один из основателей поэтической группы «Medway Poets» и международного художественного движения «Stuckists». Его перформансы и вечера сторителлинга с успехом проходили в Европе, Северной и Южной Америке. Стихотворения Льюиса публиковались в различных журналах и антологиях «The Year’s Best Fantasy and Horror» («Лучшее за год: Мистика. Магический реализм. Фэнтези»). Также он преподает в центрах дополнительного образования, школах и тюрьмах, видя свою миссию в распространении поэзии и художественного искусства во всех слоях общества.

Сейчас Билл Льюис проживает в городе Чатем в графстве Кент.

От автора

Многие мои стихи вдохновлены мифологическими мотивами – и, конечно, я не мог пройти мимо образа Зеленого человека. Конкретно это стихотворение появилось благодаря резным фигурам и лицам, которые украшают некоторые здания елизаветинской эпохи в Кентербери. Я нередко задумывался, какие из них сделаны из переработанных материалов, некогда принадлежавших более старым домам. Например, средневековая церковь в деревне, где я родился и вырос, сохранила фрагменты деревянной отделки и украшений, которые восходят еще к римским временам. Как любил повторять мой отец: «Христианское настоящее стоит на плечах языческого прошлого».

Джеффри Форд

Зеленое слово

В день казни Морена Кургана в решетчатое окно его темницы залетел ворон. Морен скрючился на гнилой соломе, служившей ему постелью, весь в ранах и кровоподтеках, которые получил по приказу короля. Кургана избивали дубинами и пытали каленым железом, принуждая силой молиться чуждому богу, но после каждого удара он лишь сплевывал кровь. Жизнь ему сохраняли только для того, чтобы в назначенный час оборвать ее не в пыточных застенках, а на плахе.

Морен еле заметно улыбнулся разбитыми губами, узнав посланника лесной ведьмы.

Птица просунула голову меж оконными прутьями и выронила маленький шарик, с глухим стуком упавший на каменный пол.

– Съешь его, – прокаркал ворон. Потом он взмахнул крыльями и улетел.

Курган протянул руку ему вслед, будто молил забрать с собой, – и на мгновение ощутил, словно и впрямь устремился прочь из темницы, взмыл к небесам и теперь во весь дух несется к прохладной зелени леса.

По лестнице разнеслось эхо тяжелых солдатских шагов и лязг ключей в связке надзирателя.

Руки и ноги Кургана были сломаны и нещадно болели. Он с трудом поднялся на четвереньки и медленно пополз по выщербленным камням к подарку ведьмы. Морен поднял его с пола и в тот же миг услышал, как рассмеялись солдаты и повернулся в замке ключ.

В ладони Кургана лежало округлое зеленоватое семечко, каких он раньше не видел.

Дверь с надсадным скрипом открылась.

Как и рот Морена.

Солдаты хлынули в камеру.

Семечко натужно протиснулось в горло Кургана.

Морену привиделся свежий летний день в ивняке, где он впервые поцеловал жену. Она прогуливалась под шелест листьев, и когда солдат окликнул его по имени, Морен услышал ее голос.

Кургана подхватили под локти и вздернули на ноги.

Внезапно он обнаружил, что боль чудесным образом исчезла. В лязге ключей ему послышался смех дочери, и Морен тоже засмеялся.

Его поволокли к выходу.

Властное лето снаружи уже перевалило за середину. Солнечный жар окутал Морена, словно живительная вода. Он вспомнил, как стоял под водопадами в священном сердце леса.

Казалось, для человека, обреченного на смерть, Курган улыбался слишком безмятежно.

Кто-то из солдат в сердцах ударил его в спину плоской стороной меча.

Удар показался Морену дружеским шлепком от соратника, лучника Локуша.

Курган забыл, что Локуш – как и почти все его люди – погиб не более недели назад на том же самом поле, куда теперь волокли его самого.

К месту казни собрался весь королевский двор, от рыцарей до слуг.

Для Кургана каждый обернулся зеленеющим деревом, а их голоса – шелестом ветра в полуденной чаще.

Он возвращался в лес.

Дубы, тополя и тисы освобождали дорогу, чтобы поприветствовать его.

Заключенного доставили к подножию трона и поставили на колени.

– Почему он улыбается? – нахмурился король Пий Благочестивый, с упреком глядя на солдат. – Зачитайте список обвинений, и покончим с этим.

Паж выступил вперед и развернул длинный свиток.

Пока присутствующие заслушивали монотонный перечень преступлений – подстрекательство к мятежу, убийство, предательство, – сам Курган внимал ведьме, певшей прекрасное заклинание.

В середине списка королева наклонилась к Пию и прошептала:

– Ваше величество, он зеленеет.

Кожа заключенного и впрямь потемнела до цвета темного нефрита.

– Добейте его раньше, чем он умрет, – приказал король, прервав пажа.

Солдаты опустили голову Морена на плаху.

Из свиты вышел высокий рыцарь в блестящей красной броне.

Он подошел к осужденному и обнажил меч.

Лезвие зависло над шеей Кургана.

Морен рассмеялся, поняв, что ведьма превратила его в стручок, под завязку набитый семенами.

До предела.

Он вот-вот лопнет.

– Сейчас же, – пророкотал король.

Сталь молниеносно опустилась на шею Кургана.

Голова с тошнотворным хрустом отделилась от тела и покатилась по вытоптанной траве.

Наконец она остановилась, обращенная к королю.

На губах Морена застыла все та же безмятежная улыбка.

В последний миг жизни Курган увидел себя парящим высоко в небе.

Ветер подхватил его и понес домой, в зеленый мир.

Почти все, кто видел казнь Морена Кургана, решили, что она послужит для лесного народа уроком и восстания прекратятся.

Но кое-кто считал иначе.

Укрытая листвой, она сидела на вершине дерева у самой границы леса. До замка оставалось двести метров.

Ведьма зорко отметила место, где кровь Кургана впиталась в землю.

Король Пий Благочестивый запахнулся в пурпурный шелковый халат и присел у окна спальни, вглядываясь в стену деревьев, полускрытых ночной темнотой. Не прошло и часа, как он очнулся от тяжелого кошмара. Королю привиделся казненный Курган: зеленая плоть на зеленой траве, навеки застывшая улыбка. Пий кликнул слугу, чтобы тот зажег свечу. Беспокойно теребя пальцами седую бороду, он задавался вопросом, почему не находит себе места – когда угроза лесных восстаний миновала королевство.

Долгие годы Пий мирился с досадливым существованием этих невежд, их притязаниями на землю и отказом принять истинную веру. Безбожные язычники поклонялись деревьям и кустарникам, иллюзорным божкам солнечного света и дождя, несуществующим духам земли, в которых верят разве что деревенские дурачки. Они обнаглели настолько, что стали мешать выжигу леса под пастбища и посевы и жаловаться на охотничьи отряды и рыбаков, которые якобы безмерно убивают животных, а озера и ручьи опустошили подчистую.

Не так давно король получил от епископа указ установить власть церкви над этими дикими местами, обратить языческие племена в истинную веру и навести порядок среди бесовского беспредела. Стоит лишь открыть лежащее на коленях Священное Писание, и на каждой странице он найдет оправдание своих действий. Всевышний свидетель, в своем походе против Кургана он был морально прав, поскольку подозревал нечестивца в союзе с дьяволом.

Пий закрыл книгу и положил ее на подставку рядом с креслом. «Теперь можно расслабиться», – пробормотал он. В середине зимы, когда голод и болезни скосят большинство мятежников, он пошлет солдат в лесную чащу, чтобы те разыскали выживших и предали их земле, которую безбожники так горячо любили.

Взгляд Пия остановился на танцующем пламени свечи. Люди нуждаются в веселье, которое сотрет воспоминания о восстании. Нужно устроить нечто удивительное, что-то, что принесет ему славу среди соседей. Он был уверен, что прекрасно властвует страной, но немногие правители иных королевств слышали о чудесах его земли. Король знал, что сумеет поразить их мощью замка, построенного по его приказу, и порядком, царящим на его землях.

Налетевший со стороны леса ветер распахнул окно.

Пий потянулся закрыть ставни.

Свеча зашипела и погасла.

Но тут королю явился другой свет, свет идеи.

Турнир.

Весной он проведет турнир и пригласит в замок рыцарей из южных королевств. Пий был уверен, что никто не сможет сравниться с его Красным рыцарем. Он начнет подготовку немедленно: утром состоятся отборочные испытания. В приглашении он напишет, что победу одержит лишь тот, с кем пребывает Всевышний. Король вообразил этот чудесный день и рассмеялся.

Когда он наконец уснул, ему привиделся кошмар, в котором через открытое окно в спальню ворвалась стая темных птиц.

Скрытая от осеннего полнолуния длинным черным плащом и ночной темнотой, лесная ведьма на корточках сидела у кромки деревьев, которые подступали к самому полю. Она цепко оглядела пустырь перед замком и поцокала языком. Ворон сорвался с ее плеча и принялся кружить в вышине, высматривая солдат. Вернувшись, он прокаркал, что посты охранников находятся далеко за пределами крепостных стен. Женщина просвистела по-соловьиному; в ту же секунду большой черный пес вынырнул из леса и беззвучно потрусил к ней по опавшим листьям.

Ведьма накинула капюшон, прикрывший длинные белые волосы. Хотя ей было больше лет, чем насчитывало годовых колец самое высокое дерево, двигалась она с безупречной грацией, будто была тенью и парила над землей. На плече ведьмы восседал ворон, готовый вцепиться в лицо недругу; позади неотлучно следовал пес. Память женщины, хранившая неисчислимые заклинания, языки лесных существ и рецепты магических отваров, сейчас подсказала ей точное место, где три месяца назад пропитала землю кровь Морена Кургана.

Когда ведьма поняла, что подошла совсем близко, она остановилась и начала искать в темноте новую поросль. В конце концов она нашла приземистый побег с алыми ягодами и желтыми цветами. Женщина опустилась на колени, как когда-то в день казни Кургана, и принялась руками разгребать землю вокруг толстого корня. Та смерзлась и затвердела, но ведьме нужно было вырыть росток – если она хотела использовать растение в ритуале.

Женщина взрыхлила почву и медленно обошла побег по кругу, шепча молитву великому зеленому естеству, что пронизывает каждую песчинку, – а потом мелодично запела, вспоминая бедного Кургана. Ее слезам не было конца: ведьма знала, что скоро и сама присоединится к нему.

Затем она достала из кармана длинную веревку, свитую из тонких лиан. Один конец она надежно обвязала вокруг корней ростка и свистом подозвала к себе пса. Тот уселся у ног ведьмы, и она узлом завязала свободный конец вокруг его шеи, после чего погладила зверя и поцеловала в макушку. «Сиди здесь, Храбрый», – прошептала женщина. Вынув из поясного мешочка четыре маленьких шарика из шерсти диких овец, она аккуратно засунула их в уши себе и собаке и отступила на несколько шагов.

Облака на миг заслонили луну; пока ведьма ждала ее появления, с ее плеча слетел ворон. В конце концов луна засияла снова, и ведьма жестом позвала к себе пса. Храбрый поднялся и прошел несколько шагов, а потом остановился, натянув веревку, точно струну. Женщина упала на колени и раскинула руки. Пес рванулся к ней что есть сил.

Корень вылетел из земли.

Его вопль прорезал ночную тишину – пронзительный, разрывающий сердце.

Несмотря на шарики шерсти, страшный визг на миг оглушил Храброго. Пес встал как вкопанный. Его взгляд остекленел. Он выдохнул длинное облако пара и сел на мерзлую траву.

Ведьма стремительно вскочила и выхватила поясной нож.

Затем она скользящим движением подняла росток и дернула за веревку, предупреждая Храброго, что нужно уходить.

Женщина перерезала веревку, и они во весь дух понеслись в сторону леса.

Как только вдалеке показались деревья, ведьме на плечо с хлопаньем опустился ворон; он громко закаркал, сообщая, что к ним скачут солдаты.

Капюшон упал с головы женщины, и длинные волосы затрепетали на ветру, словно белое пламя в темной ночи.

До границы леса оставалась всего сотня метров, когда ведьма расслышала стук копыт.

– Да это же старая карга! – прокричал старшина на коне и натянул лук, целясь ей в спину. Но как только он собрался выпустить стрелу, что-то заслонило ему обзор.

Ворон с карканьем нацелился солдату в глаз.

Стрела сбилась и промазала, вонзившись в землю в том месте, где всего миг назад была нога ведьмы.

Храбрый вырвался вперед и скрылся в лесу.

Ворон поднялся на недосягаемую для стрел высоту.

Ведьме оставалось до леса еще пятьдесят метров, когда ее начали нагонять всадники.

Старшина выхватил меч и пришпорил коня.

Удар.

Еще удар.

Клинок взрезал воздух у головы ведьмы, но лишь отсек прядь волос.

Как только старшина подумал, что наконец настиг ее, они добрались до границы леса.

Он замахнулся, чтобы поразить женщину в спину, – но ведьма подпрыгнула, прежде чем он успел нанести удар.

Высота прыжка была невероятной.

Женщина свободной рукой ухватилась за нижнюю ветвь ближайшего дерева и с ловкостью ребенка подтянулась наверх.

Когда остальные солдаты присоединились к своему командиру, им оставалось только слушать, как ведьма опрометью несется прочь, перескакивая под темным пологом с ветви на ветвь, точно белка.

Пес ждал ее в подземелье. Вход в него находился в земляном тоннеле, который скрывала завеса ивняка.

Надежно укрывшись в убежище, ведьма достала спрятанный под плащом корень мандрагоры и принялась рассматривать его причудливую форму: у него были отростки, похожие на руки и ноги ребенка. В верхней части, где она срезала зеленые листы, обнаружился луковичный комок, похожий на маленькую головку. Древесный человечек был прекрасен.

Ведьма владела древним искусством мистической резьбы. В свете факела она уселась на кучу оленьих шкур, которые покрывали низкую каменную скамью, и перехватила нож за середину лезвия, чтобы он резал острее и тоньше.

Сначала женщина выдолбила глаза: глубокие дырки в верхней части головки. Их разделял нарост, который она изящно подправила, и он стал носом. Потом она прорисовала локти, колени, запястья и лодыжки. Кончиком ножа обозначила пять пальчиков на конце наростов, чтобы они походили на руки. Последним она нарисовала рот: взялась за рукоять, приставила лезвие пониже только что прорезанного носа и повернула его, получив глубокий правильный круг.

Наконец ведьма убрала нож и положила корень на сгиб локтя, точно младенца. Затем она начала раскачиваться из стороны в сторону и петь тихую песню на языке старом, как сам лес. Большим пальцем свободной руки женщина упруго массировала грудную клетку куклы.

Она пела таинственную колыбельную почти час, пока не почувствовала под пальцем слабый трепет корня. Как обычно на этом шаге, поначалу дыхание жизни существовало лишь в ее воображении. Но постепенно эта жизнь обрела плоть.

Корень начал дергаться.

Ведьма уложила его на колени и снова взялась за нож, чтобы сделать аккуратный разрез на пальце. С первым же писком она поднесла его к губам ожившей куклы. В открытый рот упали три капли крови.

Казалось, та подействовала живительным образом: кукла стала извиваться и что-то неразборчиво бормотать.

Ведьма взяла младенца и переложила в крохотную, уже приготовленную для него колыбель. Потом женщина кивнула ворону, который отдыхал на оленьем черепе в другом конце пещеры. Он закаркал, взмахнул крыльями и вылетел из подземелья.

К утру немногие выжившие из лесных людей выстроятся перед колыбелью, и каждый пожертвует три капли крови, чтобы наполнить жизнью удивительного ребенка.

Король Пий Благочестивый терпеть не мог зиму.

Ночью вьюга штурмовала стены замка и захлебывалась воем, точно изголодавшийся по королевской плоти зверь. Холод вгрызался Пию в суставы, и каждый шаг причинял нестерпимую боль. Когда бы король ни выглянул из окна, в тусклом свете дня он видел только нескончаемые сугробы цвета бескровного трупа, глубоко под которыми было погребено его королевство.

В течение этих бесплодных месяцев Пий размышлял о наследнике, который бы продолжил его род. Король позволил всем случайно узнать, что дело в королеве, – впрочем, он не откажется от нее из чувства чести. Горничные, однако, были уверены, что бесплодна отнюдь не она. Вьюжной ночью, когда ветер ревел так громко, что король не мог их подслушать, служанки разболтали об этом пажам, те – солдатам, а тем и поговорить-то было не с кем, кроме сослуживцев да лошадей.

От клыков мороза Пий спасался в крытом зимнем саду, где проводил большую часть дня. Здесь всегда царило лето. Искусные садовники обхитрили природу, заставив цвести высаженные рядами тюльпаны, гиацинты и розы, пока другие растения пребывали в спячке. Хрустальная крыша пропускала те крохи солнечных лучей, что прорывались сквозь тяжелые зимние тучи, и задерживала тепло, создавая иллюзию лета. Под полом находились печи, которые подогревали внушительный чертог. Днем в оранжерею выпускали нарочно выращенных бабочек, чтобы добавить в искусственное окружение дыхание естественности. В помещениях, примыкающих к саду, специально обученные слуги имитировали голоса птиц. Их трели доносились из длинных труб, вмонтированных в стены.

Когда королю доложили, что за воротами появились первые признаки весны, он сидел на троне в центре сада и давал аудиенцию.

На передвижном столе перед Пием была установлена небольшая механическая модель космического миропорядка, которую наконец завершил придворный философ. Бородатый мудрец в высокой остроконечной шляпе и расшитом звездами халате рассказывал Пию об устройстве Вселенной, которую создал Всевышний. На дне коробки с рукоятью располагались шестеренки, а на них крепились длинные спицы со стеклянными шариками, соединенными между собой проволокой, – эти шарики и представляли планеты. Когда мудрец крутил рукоять, Солнечная система приходила в движение: небесные тела вращались вокруг осей и в то же время обращались по орбитам.

– Как ваше величество успели заметить, – рассказывал философ, указывая на крупный синий шар, – Земля находится в центре Вселенной. Она является самым ценным из творений Господа нашего Вседержителя и домом для его совершенных созданий – людей. Все же остальное – Солнце, Луна, планеты и звезды – вращается вокруг нас, чтобы отдать дань уважения нашему существованию, как мы воздаем ее Всевышнему.

– Прекрасно, – ответил Пий, пристально вглядываясь в работу механизма. Увиденное подтверждало его размышления о своем высоком положении в миропорядке.

– Не желаете ли попробовать? – предложил философ.

– Пожалуй.

Король поднялся с трона и потянулся к рукояти.

Мир и небеса покорно пришли в движение по его воле.

Чувство власти наполнило Пия, словно наконец-то ушла из суставов зимняя боль – и вместе с ней, на мгновение, мысль о наследнике.

Энергия заполнила его тело от макушки до пят.

Пий стал крутить рукоять все быстрее.

Его улыбка становилась тем шире, чем стремительнее проносилась перед глазами миниатюрная Вселенная.

– Ваше величество, смиренно прошу меня извинить… – начал философ, но в этот миг в механизме что-то хрустнуло и разладилось.

Стеклянные шарики слетели со спиц, ударились друг о друга и, опрокинув коробку, со звоном раскатились по каменному полу сада.

Пий в недоумении взглянул на зажатую в кулаке рукоять, которая на его глазах оторвалась от коробки.

– Что это? – взревел он. – Ты осквернил мои чувства этим нескладным орудием зла!

Гнев застил королю глаза, он замахнулся на ученого рукоятью и сбил остроконечную шляпу.

Еще чуть-чуть, и шляпа была бы меньшей из трудностей философа, если бы гнев короля не прервали.

Только Пий Благочестивый собрался отдать приказ о казни, как в сад вошел начальник караула. Он направился к королю, неся в руках тканевый куль.

– Прошу прощения, ваше величество, – начал он, – я получил срочное известие.

– Для твоего же блага лучше, чтобы оно было хорошим, – проворчал король, пытаясь отдышаться.

– Только что вернулся отряд, который я отправлял в лес на прошлой неделе. Солдаты захватили в плен оставшихся лесных людей. Мы разместили их за частоколом и выставили охрану. Всего шестьдесят пленников – в основном женщины, дети и старики.

Король подошел к трону.

– Твои бойцы хорошо потрудились, – заметил он. – Что с ведьмой?

– Мы напали на ее след уже в лесу. Увидели сквозь ветки, что она стоит на поляне, будто ожидая нас. Когда я заметил, что ведьма смотрит в сторону нашего укрытия, то приказал лучшему лучнику пустить отравленную стрелу. Она улыбнулась за миг до смерти, пошатнулась и упала лицом в землю.

– Вы забрали тело? Я хочу предать его огню.

– Ваше величество, тела не было.

– Объяснись, – сурово велел Пий, начиная терять терпение.

– Мы вышли из укрытия, как только лучник поразил цель. Но ведьма превратилась в семена одуванчика. Клянусь вам, прямо на моих глазах они закружились маленькими вихрями и развеялись по ветру.

Пий задумчиво кивнул.

– Так и быть… Что ты принес?

Солдат развернул куль и протянул королю книгу:

– Мы нашли ее в пещере ведьмы, – ответил он.

Король протер глаза тыльной стороной руки.

– Как такое возможно? – воскликнул он. – Это же копия Священного Писания, которое я храню в опочивальне. Тут какое-то колдовство!

– Ваше величество, возможно, ведьма украла книгу.

Пий постарался припомнить, когда в последний раз читал ее. Должно быть, ночью после казни Кургана.

– Книга лежала возле открытого окна. Боже мой, те ужасные птицы мне не привиделись, – король в опаске бросил взгляд через плечо. – Мешок золота лучнику, убившему ведьму.

Капитан караула кивнул.

– Ваше величество, как поступить с заключенными?

– Казните тех, кто откажется принять нашего Бога. Остальные пусть учат псалмы. Я хочу, чтобы они исполнили их на турнире этой весной. Пусть гости увидят, как следует обращать язычников в истинную веру.

– Слушаюсь, ваше величество, – ответил капитан. Он передал книгу королю и покинул сад.

К этому времени философ уже отполз на карачках и ретировался через дверь. Пий остался в зимнем саду один.

– Тихо! – гаркнул он на птиц. Их пение теперь звучало для него шепотом заговорщиков.

Изнемогая после впечатлений дня, король откинулся на спинку трона. Пролистав Священное Писание, он остановился на любимом отрывке, в котором шла речь о воздаянии. Король силился прочесть хоть строчку, но известие о смерти ведьмы подействовало так успокаивающе, что его потянуло в сон. Он закрыл глаза и заснул с открытой книгой на коленях, пока у его ног гибли бабочки-однодневки и ютились на полу осколки Вселенной.

Турнир проходил на большом поле между замком и лесом. С приходом весны оно оделось в зеленый бархат молодых трав. Дни были теплыми, а небо – ясным. Прекрасная пора нежиться в солнечных лучах и мечтать, глядя в бездонную синеву. Впрочем, к этому мало располагали сутолока, громкие крики толпы и агонизирующие стоны павших от меча Красного рыцаря.

Король Пий Благочестивый восседал на троне, который установили на помосте под парчовым навесом. По бокам от короля за турниром наблюдали высокопоставленные гости из южных королевств. Пий не мог припомнить более радостного события. Все шло как по маслу: гости, определенно, были поражены красотами его замка и властью над подданными. Весь день он отдавал приказы повелительным тоном, от которого даже камень дрогнул бы и ответил: «Разумеется, ваше величество».

Королю было отрадно смотреть на Красного рыцаря, который одного за другим сметал чужеземных соперников. Его меч крошил плечи, раскалывал голени и разрубал конечности противников, несмотря на их металлические доспехи. Когда бедолага в ослепительно-белых доспехах, гордость Белтаны, пал замертво, король с сочувственной улыбкой пообещал послу прислать семье покойного стадо коз. Эта смерть была первой за четыре дня турнира, и испортить торжество она не могла.

Наконец настал завершающий день состязаний.

Последний противник был повержен и корчился на земле в муках.

Пий выпрямился на троне и горячо зааплодировал.

Проигравшего оттащили с поля боя.

– Есть ли среди присутствующих рыцарь, готовый бросить вызов победителю? – спросил король.

Он не ждал ответа. Пий знал, что Красный рыцарь одержал победу над всеми иноземными бойцами.

Затем он подозвал к себе одного из советников – настала пора псалмов.

Лесные люди, скованные за кандалы общей цепью, зашаркали к помосту. Они принялись неимоверно фальшивить с первых же нот псалма, который вбивали им в головы в течение последних недель.

Однако не успел хор спеть и первый такт, как его прервал зычный голос.

Из толпы на турнирное поле вышел новый претендент.

Высокий и тощий мужчина был облачен в черный плащ с капюшоном и доспехов не носил. В руках незнакомец держал лишь деревянный посох. Красный рыцарь заметил удивление на лице короля и повернулся, чтобы оценить противника. Толпа, придворные и хор встретили его равнодушно.

– Ты смеешься надо мной? – побагровел Пий.

– Нисколько, ваше величество. Я вызываю на бой Красного рыцаря, – ответил незнакомец сухим резким голосом, точно заскрипел старый дуб.

Новоявленный боец в планы короля не входил.

– Что ж, хорошо, – взволнованно ответил Пий и бросил рыцарю: – Разруби его пополам.

Красный рыцарь вышел на поле. Незнакомец расстегнул и сбросил на землю плащ.

Толпа взорвалась криками ужаса: перед взором господ и крестьян предстал древесный человек.

Мужчина двигался гибко и податливо, как дерево на ветру, а тело его было покрыто серой корой и сучками, словно бревно. Руки были сплетены из ветвей, а пальцами служили заостренные корни, истончавшиеся на концах в тонкие волоски. То тут, то там из древесного человека пробивались побеги, зеленевшие весенними листьями. Больше всего листвы было на удлиненной голове, а подбородок покрывала тонкая щетина травы. Из груди древесного человека на выступающей веточке рос большой синий плод.

Лицо его было бесстрастно, как резная маска.

Красный рыцарь бросился вперед и безжалостно рубанул по сжимавшей посох руке.

Незнакомец беззубо улыбнулся, и у его глаз разбежались веселые морщины.

Красный рыцарь отступил, думая насладиться агонией противника, но древесный человек не выказал и тени беспокойства. Он показал всем обрубок руки: из него уже выросла новая конечность.

Красный рыцарь был настолько ошеломлен, что не заметил, как древесный человек приблизился к нему и вытянул в сторону врага только что выращенную руку.

Рыцарь опомнился слишком поздно.

На глазах толпы из древесных пальцев вытянулись пять острых корней – и молниеносно, словно змеи, устремились в глазные щели на рыцарском шлеме.

Из-под брони раздался жуткий крик, из сочленений доспеха на траву засочилась кровь.

Меч упал на истоптанную весеннюю землю.

Древесный человек опустил руку, и пропитавшиеся кровью корни втянулись обратно.

Красный рыцарь с грохотом повалился на землю.

Пий Благочестивый немедленно призвал на подмогу лучников.

В нового победителя выстрелили сразу трое. Каждая стрела воткнулась в деревянное тело, но следующей атаки не последовало: древесный человек небрежно смел стрелы рукой и двинулся к помосту.

Толпа, солдаты и высокопоставленные гости кинулись врассыпную.

Король остался на помосте один.

Пий окаменел, пораженно глядя на приближающегося врага.

Страх сковал его сердце, на лице застыла гримаса ужаса.

Он зажмурился и замер.

Пий ждал, что корень вонзится ему в грудь и прошьет сердце насквозь.

Казалось, время остановило свое движение.

Но затем король осознал, что ничего этого на самом деле не произошло.

Наконец он больше не мог выносить неопределенность – и открыл глаза.

Перед ним на коленях стоял древесный незнакомец.

– Мой господин, – ломким голосом начал он, – я считаю, как победитель, я достоин пира.

– Верно, – ответил Пий, дрожа от облегчения, что избежал смерти. – Ты выдающийся воин. Как твое имя?

– Вертумн, – ответил древесный человек.

В зимнем саду поспешно установили стол. На пиру присутствовали только Пий и Вертумн. Когда пригласили послов, у каждого вдруг нашлись неотложные дела на родине. Сразу после турнира все чужеземцы спешно покинули королевство.

Король отобедал жареным гусем. Вертумн попросил только свежей воды и большое ведро с почвой, в которое опустил уставшие ноги.

По углам сада стояли солдаты, готовые обнажить мечи, если миролюбивое настроение незнакомца изменится. Пию было страшно и интересно одновременно: что оживило древесного человека и откуда появились эти таинственные способности.

– Итак, мой друг, полагаю, ты родился в лесу? – спросил король. Он пытался смотреть гостю в глаза: они моргали и расширялись, но, по сути, были просто дырками, вырезанными в коре.

– Меня подняла из земли ведьма, – сказал он.

– Ведьма, – пробормотал Пий. Рука с зажатой гусиной ногой замерла у рта.

– Да. Она создала меня с помощью заклинания, но потом бросила. Я не знаю, куда она ушла. Мне было одиноко, я скучал по людям. Издалека я наблюдал за замком и хотел встретиться с вами.

– Мы польщены, что ты так и поступил.

– Ведьма рассказала мне, что вы действуете согласно заветам книги. Она показала ее мне и научила читать, чтобы я знал, как лучше вести войну против вас.

– Ты желаешь мне зла?

– Нет. Когда я прочитал книгу, она завладела моими мыслями. Я ушел из леса и присоединился к турниру, чтобы выиграть место в замке.

– Ты его получил, – подтвердил Пий. – Я сделаю тебя первым рыцарем.

В сад принесли книгу, и Вертумн зачитал отрывок, который оказался любимым наставлением короля.

– Это же истина, правда? – спросил Вертумн.

Пий кивнул, не переставая жевать.

– Воистину, – ответил он искренне – впервые за беседу.

– Вы набожны?

– Очень.

Они долго молчали. Вертумн пил воду из огромного кубка.

– Если не возражаешь, я спрошу, – начал король, указывая ему на грудь. – Что это за большой голубой плод?

– Сердце, – просто ответил Вертумн. – В нем заключено Слово.

– Что за слово?

– Вы помните отрывок из книги, где Всевышний творил мир?

– Конечно.

– Как он это делал? – спросил Вертумн.

– Как? – эхом откликнулся король.

– Он давал всему имена. Сказал: «Да будет свет», и стало светло. Так он дал имя каждому творению. Этот плод содержит Зеленое Слово. Оно дает мне жизнь.

– Во всем есть Слово?

– Да, – кивнул Вертумн. Его указательный палец удлинился и пронзил горошину на королевском блюде. Втянув палец, он поднес ее ко рту и продолжил: – В каждом животном, человеке ли, скале живет Слово Всевышнего. Именно оно сделало нас теми, кто мы есть.

Король отодвинул блюдо, внезапно потеряв аппетит.

– Но если этот плод содержит Зеленое Слово, почему он синий?

– Синяя только его кожура. Она окутывает мякоть так же, как синее небо – землю.

– Можно мне коснуться?

– Конечно, – разрешил Вертумн, – но, пожалуйста, будьте осторожны.

– Даю слово.

Пий встал с трона и медленно протянул над столом дрожащую руку. Его пальцы обхватили и легко сжали синий фрукт.

На лице Вертумна проступила боль.

– Хватит.

– Еще нет, – ответил король и рывком сдернул со стебля плод.

Лицо Вертумна тут же угасло, голова поникла, а руки-ветви безжизненно упали по бокам.

Пий откинулся на спинку трона, не в силах поверить, что победа над странным существом далась ему так легко. Король перекатывал в пальцах плод и размышлял о Слове Божием, заключенном под тонкой синей кожурой. Если бы все, чего он жаждет, можно было получить так же просто, как выдернуть этот диковинный фрукт! В мыслях Пия он поменялся местами с синим шаром Земли из механизма философа.

Неожиданно из груды безжизненных ветвей, бывших Вертумном, раздался протяжный стон. Пий чуть было не выпустил из рук драгоценный плод, когда увидел, как из груди Вертумна стремительно растет и раздувается на глазах второй такой же. Пий задохнулся от изумления, а умерший Вертумн улыбнулся и поднял руки.

– Моя очередь.

Его длинные темные пальцы потянулись к королю.

– Стража! – закричал Пий, но солдаты опередили приказ.

Взмах, другой – и деревянные руки упали на пол.

Не теряя ни минуты, Пий обежал стол и сорвал второй плод.

Вертумн безжизненным кулем упал на трон.

– Разрубить его на куски и сжечь!

В каждой руке короля осталось по волшебному фрукту. Пий вынес их из зимнего сада.

Хруст веток еще долго отдавался эхом ему вслед.

Король размышлял о том, что лишился Красного рыцаря, но взамен получил нечто гораздо более ценное.

Когда Пий Благочестивый приказал привести к нему кого-нибудь из лесных людей, он не ожидал, что выбранная солдатами девушка окажется дочерью Морена Кургана. Она была высокой и изящной, на вид не старше пятнадцати лет, с зеленоватым отблеском в длинных светлых волосах.

Мятежников по-прежнему держали за частоколом на воде и хлебе. Если пленник отвергал новую веру, еда становилась поощрением на пути к праведности. Лесных людей кормили, только если они молились, но пищи не хватало, даже чтобы приглушить чувство голода. Эта девушка, как и оставшиеся за частоколом, была чрезвычайно худа.

Король принял пленницу в кабинете. Их разделял низкий столик, на котором стояла тарелка с плодами, вырванными из груди Вертумна.

– Ты голодна, радость моя?

Девушка прекрасно помнила судьбу отца и нередко видела казни в щели между бревнами частокола. Испугавшись за свою жизнь, она нервно кивнула.

– Досадно слышать, – отметил Пий. – Чтобы загладить свою вину, я приготовил особое угощение. – Он указал на тарелку. – Попробуй один.

Оглянувшись по сторонам, девушка увидела, что двое солдат следят за каждым ее шагом.

– Все в порядке, – проворковал Пий так сладко, как только мог.

Девушка осторожно взяла фрукт, а другой рукой откинула с лица волосы.

Король в нетерпении подался вперед.

Она откусила кусочек.

Пий не знал, чего ожидать, и готовился к худшему.

Но тут девушка улыбнулась и с жадностью проглотила остатки – так быстро, что король едва успел заметить: внутри плод оказался зеленым и сочным, словно мякоть апельсина.

В ладонях девушки осталась лишь косточка.

– Каков он на вкус?

– Это лучшее, что я когда-либо ела, – прошептала пленница.

– Хорошо ли ты себя чувствуешь?

– Я снова полна сил, – улыбнулась она.

– Хорошо.

Пий подозвал одного из солдат, чтобы тот отвел девушку обратно за частокол.

– Ступай.

– Спасибо, – неуклюже поклонилась девушка.

Когда они покинули комнату, король подозвал к себе второго стража:

– Если к вечеру она будет жива, дай мне знать.

На вкус плод показался Пию прохладным и влажным комком сахара без малейшего намека на горечь. Пию чудилось, что он вот-вот постигнет его в своих ощущениях – но как только ему показалось, что он все понял, плод закончился. В руке у короля осталась лишь черная косточка, похожая на крошечное яйцо. Поскольку плод не возымел заметного действия, Пий решил, что, возможно, скрытое Слово находится именно в косточке, и проглотил ее тоже.

Пий ждал.

Он сидел у окна опочивальни, глядел на прохладную весеннюю ночь и слушал печальный крик невидимой птицы, едва различимый из-за храпа жены. Он задавался вопросом, повлияет ли на него съеденный плод. На худой конец, он умрет, но если лесная девчушка час назад еще была жива, он тоже выживет. В любом случае риск стоил тех знаний и всесилия, которые Пий мог приобрести. Зная тайный язык Всемогущего, даже одно-единственное Зеленое Слово, он получит бессмертие и безграничную власть.

Каждый приступ боли в желудке, почесывание на коже или скрип костей король принимал за изменения. Он силился поймать в сознании слоги этого священного Слова. Об утопающем говорят, что вся жизнь прошла перед его глазами. То же случилось и с Пием. Он вспомнил детство, родителей, молодую жену, компанию друзей не старше, чем та девчонка, что попробовала фрукт. В дреме каждый звал его к себе, но он остался черств к их мольбам, поскольку жаждал только высшей тайны.

Проходили часы, а откровения все не было. Пий не чувствовал ничего, кроме усталости и разочарования. В конце концов он улегся в постель рядом с женой и крепко заснул.

Во сне его поиски увенчались успехом. Пию приснилось, что он гуляет в лесу под величавыми соснами. Там, где солнечный свет просачивался на мшистую подстилку, он наконец осознал, что же значит это Зеленое Слово.

Пий подошел к колодцу света и стал в освещенный круг. Мысли короля кружились в водовороте, неуловимые, точно призраки, точно вкус синего плода. Он понял, что Слово было единым слогом, состоящим из двух частей, одна из которых обозначает жизнь, а вторая – смерть, и эти части бесконечно смешивались, отражались и перетекали одна в другую.

Знание далось Пию тяжело: его вес будто лишил короля дара речи. Он попытался произнести Зеленое Слово вслух, но смог выговорить только собственное имя.

Проснувшись, Пий понял, что кто-то зовет его.

– Ваше величество… – начал стоявший у кровати капитал караула.

Пий сел в постели.

– Что стряслось?

– Лесные люди сбежали.

– Что? – вскричал король. – Не сносить тебе головы!

– Ваше величество, мы нашли солдат, охранявших частокол. Они крепко связаны лозой и буквально вкопаны в землю. Это кажется невероятным, но за ночь внутри частокола выросло дерево. Его ветви перевешиваются через стену до самой земли. Должно быть, заключенные под покровом ночи выбрались по ним на свободу. Кто-то из конного караула бросился за ними, но на него напала исполинская черная собака. Лошадь понесла и сбросила всадника.

Пий откинул одеяло и встал с кровати. Он хотел приказать, чтобы мятежников выследили и казнили, но вдруг его разум помутился. Он вспомнил сон о Зеленом Слове и, как в том сне, не смог выдавить ни звука.

Вместо слов из горла короля выползла лоза – и продолжила расти со скоростью выпущенной стрелы.

Пий в ужасе схватился за грудь.

Гибкие стебли обвились вокруг него и оплели солдат.

Затем из горла короля появилась вторая, третья и четвертая лоза, пока его рот не переполнился ядовитыми нитями.

Проснувшаяся королева взглянула на мужа и с воплем выбежала из опочивальни.

К рассвету замок зарос непроходимыми дебрями.

Те, кто пытался сражаться с натиском растений, увязли в зеленой паутине.

Комнаты и залы, кухня, темница, обеденный чертог, зимний сад и даже убежище философа – все потонуло в виноградной зелени.

Королева и немногие выжившие отправились в южные края, по домам или в прежние владения.

Пий Благочестивый врос в землю там же, где стоял. Узнать короля в низвергающемся каскаде листьев и побегов было невозможно. На лице и кистях вырос мох, руки вытянулись и задеревенели. В травяной бороде проросли одуванчики, а в глазницах распустились кувшинки.

Когда солнце скрылось за сенью леса, часть Зеленого Слова, означавшая жизнь, покинула Пия.

Осталась только смерть.

Замок погрузился в бездвижность и безмолвие. Лишь изредка его нарушали птичьи трели да тут и там порхали выпущенные из зимнего сада бабочки.

Лесные люди были уверены, что место ведьмы должна занять дочь Морена Кургана Амария, которая спасла свой народ благодаря внезапно открывшимся способностям к зеленой магии. Сомнениям не осталось места, когда они увидели ее бредущей по лесу с вороном на плече и в сопровождении Храброго. Вместе с матерью девушка поселилась в пещере под ивняком. Там она принялась изучать рукописи, оставшиеся от предшественницы.

В конце весны Амария высадила в землю зернышко синего плода, что когда-то дал ей Пий Благочестивый. Из него выросло дерево, очертаниями похожее на Вертумна. Оно не могло двигаться или говорить, но один его вид служил ей утешением, напоминая спокойствием отца.

С магической силой у Амарии появились и новые обязанности. Лесные люди обращались к ней за помощью в восстановлении деревни. Каждый вечер она приходила к древесному человеку рассказать о своих надеждах и страхах – и в его молчании находила совет и поддержку.

Осенью Амария опечалилась, увидев, что кора треснула и начала отходить от ствола.

Холодным вечером девушка брела по оранжевым листьям, чтобы поблагодарить деревянного друга до того, как его поглотит зима.

Амария стояла перед фигурой, глядя на первый снег. Затем она протянула руку и коснулась грубой коры на лице – как вдруг поняла, что нашла ответ на вопрос, мучивший ее все лето.

Долгое время она не могла взять в толк, почему плод стал для нее спасением и величайшим даром – и в то же время убил короля Пия. Но теперь Амария знала, что, хотя король и получил Зеленое Слово, понять его он не смог.

«Любовь, – подумала она, – такая легкая для одних и невозможная для других».

Все последующие годы Амария высаживала семена этого простого Слова в сердцах тех, кто ее знал. Когда же, наконец, пришло и ее время уйти из мира, даже со смертью ее жизнь не закончилась.

* * *

Джеффри Форд – автор романов «Memoranda» («Меморанда»), «The Beyond» («Запределье») и «The Physiognomy» («Физиогномика»), который в 1998 году стал обладателем Всемирной премии фэнтези за лучший роман и был признан «Значимой книгой» 1997 года по версии «New York Times». Рассказы Форда печатались в журналах «Event Horizon», «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «Space & Time», «The Northwest Review» и журнале Джона Гарднера «MSS», а рассказ «At Reparata» был выбран для тринадцатой антологии «The Year’s Best Fantasy & Horror» («Лучшее за год: Мистика. Магический реализм. Фэнтези»).

Последние двенадцать лет Джеффри Форд преподает основы научных исследований, литературного мастерства и колониальной литературы в колледже Брукдейла в графстве Монмут штата Нью-Джерси. Он живет с женой и двумя сыновьями в городе Медфорд Лейкс, штат Нью-Джерси.

От автора

Летом, когда вечерами поднимается сильный ветер, я выхожу прогуляться с собакой и останавливаюсь в двух милях от школы. Там я сижу в тени сосен, подступающих к футбольному полю, и гляжу вдаль на исполинские вязы у кромки леса. Их широкие листья трепещут на ветру, и если присмотреться, в меняющихся узорах зелени я начинаю видеть образы: бегущих кроликов, Африку, бородатого старика, кивнувшего в знак согласия, ведьму на метле или раскурившего пузатую трубку Минотавра. Так я общаюсь с Духом леса.

Часто я с удивлением замечаю, насколько похоже мы воспринимаем мир. Иногда в этих образах Дух леса показывает мне истории, которые я превращаю в рассказы, а иногда напоминает о забытых обещаниях, которые я хотел сдержать.

Возможно, этим летом я снова увижу в листве Духа леса.

О составителях

Эллен Датлоу – редактор журнала «SCI FICTION», литературного раздела SCIFI.COM и веб-сайта «Sci Fi Channel». Также она много лет работала редактором в журнале «OMNI», где напечатала целую плеяду знаменитых писателей – от Уильяма Гибсона, Брюса Стерлинга, Люциуса Шепарда и Пэт Кэдиган до Джойс Кэрол Оутс, Джонатана Кэрролла и Патриции Хайсмит.

Вместе с Терри Виндлинг Эллен Датлоу участвовала в создании множества антологий, включая ежегодную «The Year’s Best Fantasy and Horror» («Лучшее за год: Мистика. Магический реализм. Фэнтези»), «С точки зрения тролля», «A Wolf at the Door» и шесть сборников сказок для взрослых, начиная со «Snow White, Blood Red».

Среди ее сольных проектов – антологии «Лучшие страхи года», «Сказки о воображаемых чудесах», «Секс с чужаками» и «Финт хвостом». Эллен Датлоу девять раз удостаивалась Всемирной премии фэнтези и трижды – премии Брэма Стокера.

Сейчас она живет на Манхэттене.

Терри Виндлинг – редактор, писатель, художник и страстный любитель мифов и мифологической живописи. В ее портфеле – Мифопоэтическая премия и девять Всемирных премий фэнтези.

Она выступила составителем множества антологий – как сольно, так и в соавторстве с Эллен Датлоу. Среди ее самостоятельных работ выделяется сборник «The Armless Maiden», посвященный теме насилия над детьми, и межавторский цикл «Borderland».

До того, как сосредоточиться на составлении собственных антологий, Терри Виндлинг курировала фантастическую серию в издательстве «Ace Books» и шестнадцать лет консультировала издательство «Tor Books» по поводу книг в жанре фэнтези.

Ее перу принадлежат романы «The Wood Wife», «A Midsummer Night’s Faery Tale», «The Winter Child» и другие. Также она пишет статьи о фольклоре для журнала «Realms of Fantasy». Живописные работы Терри Виндлинг, посвященные темам мифов и феминизма, широко представлены в музеях Америки и Англии.

Терри периодически живет то в английской деревне, то в пустыне Аризоны. Чтобы узнать больше, посетите ее веб-сайт www.terriwindling.com и ее Студию Мифотворчества имени Эндикотта: www.endicott-studio.com.

Примечания

1

Перевод С. Маршака.

2

«Братство зеленого волка» (фр.).

3

Здесь и далее оригинальные названия приведены у произведений, не имеющих официального перевода на русский язык.

4

Предысторию этого рассказа вы можете найти в романе Чарльза де Линта «Кошки Дремучего леса».

5

Американская женская хип-хоп и ритм-н-блюзовая группа, образованная в 1991 году.

6

«The few, the proud» – девиз морских пехотинцев.

7

Рейв – массовая дискотека с выступлением диджеев и исполнителей электронной музыки.

8

Напиток для спортсменов, для поддержания водно-солевого баланса и предупреждения обезвоживания.

9

Американская панк-рок-группа, одни из самых первых исполнителей панк-рока.

10

Американский телесериал-антология. Сюжеты серий связаны с инопланетным разумом, монстрами и пришельцами из иного времени или измерения.

11

Американская альтернативная рок-группа, основанная в 1989 году Кортни Лав и Эриком Эрландсоном.

Content

Зеленый рыцарь
Легенды Зачарованного Леса (сборник)
Эллен Датлоу, Терри Виндлинг

Эллен Датлоу и Терри Виндлинг Предисловие

Терри Виндлинг Вступительное слово О Зеленом человеке и других лесных хозяевах

Нил Гейман Уйду в леса

Делия Шерман Центральный парк

Майкл Кеднам Дафна

Чарльз де Линт Где-то у меня в голове прячется ящик с красками

Танит Ли Среди листвы такой зеленой

Джейн Йолен Песня Кайлех Бэр

Патриция Маккиллип Луна охотника

Мидори Снайдер Чарли, идем с нами!

Кэтрин Вас Мир, нарисованный птицами

Нина Кирики Хоффман Назад к корням

Кэрол Эмшвиллер Не запомнила

Грегори Магвайр Фи, фо, фу, фру и все такое

Эмма Булл Древо пустыни

Кэролин Данн Али Анугне О Кхаш (Мальчик, который был)

Кейт Коджа Отбросы

Майкл Шейн Белл Пагоды Сибура

Билл Льюис Зеленый человек

Джеффри Форд Зеленое слово

О составителях

Примечания