Чарльз Буковски

Из блокнота в винных пятнах

© Немцов М., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Благодарности

За прошедшие восемь лет мне помогал делать эту книгу много кто. Спасибо Эду Филдзу из Университета Калифорнии в Санта-Барбаре, Отдел особых собраний, Библиотека Дейвидсона, за разрешение включить в нее неопубликованную рукопись «Предисловия к “7 о стиле” Уильяма Уонтлинга», а также фрагменты рукописи «Сцены Л.-А.»; Роджеру Майерзу из Библиотеки Университета Аризоны, Отдел особых собраний; сотрудникам Межбиблиотечного обмена Университета Восточного Мичигана; и Джули Эррада, распорядителю Собрания Лабейди, Отдел особых собраний, Университет Мичигана, Энн-Арбор. Джейми Борэн невообразимо мне помог, когда я начинал этот проект еще в 2000 году. Благодарю Абеля Дебритто, Испания, выдающегося исследователя творчества Буковски, который обратил мое внимание на несколько великолепных и доселе неведомых рассказов и очерков. Михаэль Монтфорт любезно уделял мне время во Фрайбурге, Германия. Как всегда, огромное спасибо Марии Бейе. Элейн Каценбергер из издательства «Городские огни» управляла этим проектом с немалой уверенностью. Особая благодарность – моему очень умному, очень образованному и очень профессиональному редактору в «Городских огнях» Гэрретту Кейплзу, который превратил напряженный процесс создания этой книги в очень приятное переживание. Глубочайшая благодарность – Людвигу Витгенштейну, державшему меня в чистоте и на высоте. Наконец, особое спасибо Джону Мартину за поддержку и Линде Ли Буковски, которая не жалела никакого времени и терпеливо подталкивала меня найти для трудов Хэнка правильный дом.

Дейвид Стивен Калонн

Предисловие

Только сейчас, через четырнадцать лет после того, как Чарльз Буковски (1920–1994) напечатал свои последние слова, стало возможно полностью осознать все его многогранное творчество. Хотя Буковски в первую очередь известен как поэт, он сочинял в широком диапазоне и прозу: рассказы, автобиографические очерки, предисловия к работам других поэтов, книжные рецензии, литературные критические статьи, знаменитую серию «Заметок старого козла», а также целую череду манифестов своих развивавшихся поэтики и эстетики. Кроме того, он превосходно писал письма (они теперь отчасти собраны в пятитомнике) и опубликовал шесть романов: «Почтамт» (1971), «Мастак» (1975), «Женщины» (1978), «Хлеб с ветчиной» (1982), «Голливуд» (1989) и «Макулатура» (1994). Буковски был плодовит, поэтому исследователям пока не удается его нагнать, а полной или адекватной библиографии его работ пока не существует. Эта книга призвана показать богатство и разнообразие его до сих пор не известных трудов – в нее включены разрозненные, а также ранее не публиковавшиеся рассказы и очерки.

Ранние рассказы Буковски – «Последствия многословного отказа» (1944) и «20 танков из Касселдауна» (1946) – представляют собой работы в стилях, противоположных друг другу, но друг друга дополняющих, что будет характеризовать все его работы в дальнейшем. «Последствия» – изобретательный портрет идеалистичного молодого художника как изгоя и паяца, а в «20 танках» Буковский сумрачен и задумчив в манере его наставников Ницше и Достоевского, его духовное одиночество достигает в нем своих дальних пределов, где он карябает свои страдальческие записки из подполья. Однако оригинальность его будет состоять в том, что ему в итоге удастся совместить экзистенциальную жесткость с комической живостью в неподражаемом «буковском» сплаве. Как и его персонаж, нигилист и философ, сам Буковски был чувствительным страдальцем, ранимым гением в капкане комнатушки, но, кроме того, обладал сумрачным чувством юмора и был чарующим карикатуристом в манере другого его литературного героя – Джеймза Тёрбера.

Литературный дебют Буковски состоялся, когда ему исполнилось 24 года, – он опубликовал «Последствия» в престижном журнале «Стори», который редактировали Уит Бёрнетт и Марта Фоули, а через два года последовали «20 танков» в авангардном издании Карессы Крозби «Портфолио», где он выступил рядом с Жаном Жене, Федерико Гарсией Лоркой, Генри Миллером и Жаном Полем Сартром. Однако, вопреки сложившемуся мифу, Буковски в тот период не только писал прозу, но и сочинял стихи. К примеру, в летнем номере журнала «Мэтрикс» за 1946 год появляется его первое опубликованное стихотворение «Привет», а также рассказ «Причина причины». А в осенне-зимнем выпуске того же издания печатаются как его стихотворение «Голос в нью-йоркской подземке», так и рассказ «Cacoethes Scribendi». Таким образом, с самого начала Буковски взял себе за практику чередовать стихи, рассказы и очерки, тем самым создав себе двойную личность – поэта и прозаика. Эта его «двойственность» просматривается в работе, написанной в 1959 году, но опубликованной лишь в 1961-м: «Из блокнота в винных пятнах», где Буковски пишет в гибридном жанре за рамками категорий прозы, поэзии или поэзии в прозе.

Многие его последующие произведения появятся в огромном количестве «маленьких журналов». Так же, как знаменитые месторождения модернизма – «Бласт», «Критерион», «Литтл Ревью», «Дайал», «транзишн» – были важны для распространения шедевров Эзры Паунда, Т. С. Элиота и Джеймза Джойса, так литературные журналы и альтернативная пресса – «Трейс», «Оле», «Арлекин», «Кихот», «Уормвуд Ревью», «Спектроскоп», «Симболика», «Клактовидседстин» – предоставляли рупоры для непривычных произведений Буковски. И в традиции же великих модернистов Буковски стал воинствующим сочинителем манифестов. В своем очерке о поэзии под аккомпанемент джаза, написанном для журнала «Трейс» (который редактировался Джеймзом Бойером Мэем и издавался в Лондоне), он начал разрабатывать эстетические теории, которые впоследствии постоянно оттачивал и расширял. Стиль и подход Буковски по сути своей были экспериментальны: как он однажды провозгласил, «недостаточно читателей понимает, ценит, переваривает передовое письмо».

В одном из сильнейших своих манифестов, «В защиту определенного вида поэзии, определенного вида жизни, определенного вида полнокровного существа, которое однажды умрет», он начинает развивать поэтику сердца, поэтику нежности и открытости: «оно ловит сердце мое в ладони». Буковски предпочел эту вариацию строки из стихотворения Робинсона Джефферза «Эллинистика» в качестве названия одного из своих первых поэтических сборников, и фраза эта в точности описывает его собственные романтические и духовные томления в нашем «разломанном мире». Все детство Буковски сносил отцовские жестокие побои и эмоциональные унижения. Тем самым «полнокровное существо» здесь несет в себе несколько оттенков смысла: «кровь» Д. Х. Лоренса, она же – инстинкт/интуиция, первобытное чувство, что мудрей интеллекта, но в то же время – и та буквальная кровь, что проливалась при мучительных телесных наказаниях, и, наконец, та, что вырвалась из его тела в 1955 году, когда в свои 35 лет он попал в благотворительную палату Окружной больницы Лос-Анджелеса и чуть не умер от обильного желудочного кровотечения, вызванного алкоголизмом. Поэтому он объяснимо не понимал, отчего официальная, безопасная литература истэблишмента на протяжении веков так часто помалкивала о тех, кому больнее всего: о жертвах, бедняках, безумцах, безработных, бродягах из трущоб, алкоголиках, неудачниках, совращенных детях, рабочем классе. Его поэтический мир, как и у Сэмюэла Бекетта, – мир обездоленных, «гордых отощавших умирающих», а себя он определяет как «поэтического изгоя»; не может быть надежности в жизни in extremis, на кромках безумия и смерти. Самый яростный гнев свой Буковски адресует элитарным «университетским мальчикам», предавшим поэзию безопасной, аккуратной, умненькой профессорской игрой в слова, лишенной вдохновения, тем, кто попытался приручить священную варварскую Музу – разрушительные, первобытные, древние, свирепые, зачаточные силы творческого подсознания. Искусство Буковски посвящено выявлению его собственных кровавых стигм, драматизации себя (зачастую с юмором) как жертвы языком простым, действенным, грубым, молотком сколоченным и свободным от притворства и манерности. Как он пишет в неопубликованном предисловии к «7 о стиле» Уильяма Уонтлинга: «Стиль означает – никакого щита. Стиль означает – никакого фасада. Стиль означает предельную естественность. Стиль означает – человек сам по себе среди миллиардных толп».

В нескольких подобных манифестах с их возмутительными и лирическими названиями вроде «Бессвязный очерк о поэтике и чертовой жизни, написанный за распитием шестерика (высоких)» или «О математике дыханья и пути» Буковски рассматривает отношения писательства и поиска подлинного существа. На бега он отправляется изучать Жизнь, чтоб вернуться потом домой к «печатке» и превратить ее в Искусство. Как Хенри Дейвид Торо, он желает загнать жизнь в угол и выяснить, что в ней есть: никакого эстетизма башни из слоновой кости в этом нет. Буковски считает создание искусства прямо связанным с собственной внутренней эволюцией, и художнику требуется дисциплина столь же серьезная, как для того, чтобы стать дзэнским монахом. Он сочетает точную «математику» верного восприятия с Дыханием и Путем даосской практики: писатель – на дороге и должен наблюдать все, что попадается ему на пути, пролегающем в действительном каждодневном мире. На бегах, в баре, слушая Сибелиуса у себя в крохотной комнатке по маленькому радиоприемнику, на битых пустых улицах он отыщет тот путь, к которому стремится. Буковски, как он нам рассказывает в «Исповедях старого козла», был бит еще до битников, и не случайно ощущал он огромное сродство с поэзией Аллена Гинзбёрга, безошибочно воспринимая связь между «Воем» и ранними работами одаренного юного поэта, позднее собранными в книгу «Пустое зеркало».

Подпольные публикации – маленькие журналы, газеты, брошюры, ротапринтные издания, – в которые Буковски посылал свои рассказы и очерки, в 1960-х начали множиться, и вот тогда-то творческий дух его рванул сразу во множество сторон. Не стоит забывать, что Буковски изучал журналистику в Городском колледже Лос-Анджелеса и первоначально рассчитывал устроиться в газету. Вероятно, желание это вдохновлялось Хемингуэем, но в своей автобиографической заметке, завершающей сборник «Рисковые стишки для проигравшихся» (1962), он сообщает: «Ближе всего к репортерской работе я подошел, став мальчиком на побегушках в наборном цехе “Новоорлеанского вопроса”. Пил на задах пиво по никелю, и ночи проходили быстро». Но этому суждено было измениться, когда в 1967-м настало Лето Любви, ибо теперь перед нами – любопытное совпадение: 47-летний Буковски вступает в полноценный средний возраст и возобновляет надолго отложенную журналистскую карьеру, а у хиппейской/молодежной/сексуальной революции начинается апогей. Буковски принялся сочинять свою серию «Заметок старого козла»: первый выпуск, касающийся правильного протокола действий органов правопорядка при столкновении с вождением транспортных средств в состоянии алкогольного опьянения, появился в номере «Оупен Сити» от 12–18 мая 1967 г. Два года спустя, в ноябре 1969-го, при финансовом содействии своего издателя Джона Мартина из «Блэк Спэрроу Пресс» Буковски наконец выходит из многолетнего рабства на почтамте и начинает новую жизнь уже как профессиональный писатель.

«Заметки старого козла» будут печататься попеременно в «Лос-Анджелес Фри Пресс», «Беркли Трайб», «Нола Экспресс», «Нью-Йорк Ревью оф Секс энд Политикс», «Нейшнл Андерграунд Ревью», а позднее, уже в 80-х, – в «Хай Таймс». В серии освещался широкий диапазон тем – студенческий бунт, война во Вьетнаме, битва полов, расизм и злоключения Хенри («Хэнка») Чинаски (первое воплощение литературного альтер-эго Буковски мы встречаем в раннем рассказе «Причина причины», 1946, где он именуется «Челаски»). Колонки в том виде, в каком появлялись в «Л.-А. Фри Пресс», набирались художественно, ибо их украшали собственные юмористические карикатуры Буковски, размещавшиеся в соответствующих местах текста. После того как избранное из этой серии в 1969 году опубликовало книгой издательство «Эссекс Хаус», слава Буковски начала расти, и тремя центрами его литературной деятельности стали Лос-Анджелес, Сан-Франциско/Беркли и Новый Орлеан. Буковски наладил связь с Сан-Франциско в начале 60-х, когда прислал свой антивоенный очерк «Мир, детка, продавать непросто» в журнал Джона Брайана «Ренессанс». И он стал печататься в новоорлеанском «Аутсайдере», который редактировали Джон Эдгар Уэбб и его жена Джипси Лу, чье издательство «Луджон Пресс» также выпустило две его первые значительные поэтические книги: «Оно ловит сердце мое в ладони: новые и избранные стихотворения 1955–1963» (1963) и «Распятие в омертвелой руке» (1965). Издававшийся в Новом Орлеане «Нола Экспресс» также сыграл значительную роль в расширении известности Буковски за пределы Лос-Анджелеса.

Теперь Буковски принялся оттачивать свой образ/личину буйного, лукавого, похотливого стоика, который бесстыже бухает, дерется, неустанно сношается и пишет стихи и рассказы, слушая Моцарта, Баха, Стравинского, Малера и Бетховена. Он разрабатывает новый жанр – между художественной прозой и автобиографией: смесь актуальных отсылок, литературных и культурных аллюзий и изобретательного развития личных переживаний. Все годы писания писем и преданности избранному ремеслу начали окупаться: проза Буковски теперь в замечательной степени являла самоуверенность и авторскую власть – она четка, бойка, смешна, ловка, крепка, в постоянном движении. Он черпает из простой лексики Хемингуэя, его диалоги стремительны, но Буковски выходит за рамки этой модели своей невообразимой энергией, юмором и даром карикатуры и преувеличения. Его мастерское владение ритмом, слаженностью и комической неожиданностью очевидны в «Ночи, когда никто не поверил, что я Аллен Гинзбёрг», где его одержимое, задышливое, сумасбродное повествование перемещается от одной невероятной сцены к следующей. Рассказ этот также иллюстрирует способы, которыми Буковски сочетает фантазию с автобиографией. Явление Херолда Норзе в финале и неистовое телефонное обсуждение «Пенгуиновской» антологии «Современные поэты 13» (в которой Буковски на самом деле только что опубликовался вместе с Норзе и Филипом Ламантиа) позволяет автору как бы мимоходом и смешно изобразить важный поворотный пункт в собственной поэтической карьере. После похабной сексуальной игры, балаганного насилия в духе «кистоунских легавых» и литературных шуточек для посвященных история завершается в безупречно подобранном настроении смиренного спокойствия, меж тем как – возможно, из пучин детских воспоминаний – на поверхность всплывают сюрреалистические образы («Батальон Эйбрэхэма Линколна и одиннадцать дохлых головастиков под бельевой веревкой в 1932 году»), пока он нежно разговаривает по телефону со своей юной дочерью.

В нарушении табу у Буковски есть некая свирепая (а также ироническая/юмористическая) намеренность. Он неистов и сексуально одержим в той же степени, в какой два его американских наставника – Уильям Сароян и Джон Фанте – не таковы, хотя агрессивную позу его следует понимать как крепкий панцирь, который он на себя надевает, чтобы защититься от вторжения. Однако в «непристойности» его нет ничего такого, чего бы не наблюдалось в классической традиции задолго до него: в «Сатириконе» Петрония, «Золотом осле» Апулея, в мучительных, злых, лихорадочных стихах о любви/ненависти к Лесбии у Катулла или в «Декамероне» Боккаччо, с которого Буковски смоделировал свой роман «Женщины».

Вместе с тем Буковски – действительно литературный бунтарь типа Селина и Арто. Буковски обожал «Путешествие на край ночи» Селина и в нескольких стихотворениях и интервью отдает дань уважения французскому мизантропу, а Антонена Арто расценивает как художника, ненавидевшего лицемерие общества, которое не понимало и отвергало его. К тому же Буковски был трансгрессивен в традиции третьего французского писателя, которого не знал, – Жоржа Батая. Тот выдвигал теории насчет связи табу, непристойности, насилия, безумия и священного, отмечая, что «слова на различных языках, обозначающие священное, означают одновременно “чистое” и “грязное”. Значение священного может расцениваться как утраченное до той степени, что теряется осознание тайных ужасов, лежащих в основе религий». Тем самым альтер-эго Буковски – «грязный» старик, передающий на английском языке во всех своих работах двойную валентность сексуальности. Рассказ «Серебряный Христосик Санта-Фе» служит примером нескольких нитей Батая: игру вокруг психиатрии и безумия, «примитивных» индейцев, покушающихся на ванную «цивилизованного» англо, «запретной» сексуальной встречи, когда главный герой видит устрашающее серебряное распятие, la nostalgie pour la boue. Однако в Буковски практически всегда присутствует элемент сумрачного – или черного – юмора, который и влияет на его абсурдное экзистенциальное зрение.

Вообще говоря, неспособность американских критиков как следует раскусить Буковски проистекает из их незнания его по сути европейской восприимчивости к культуре. Это объясняет и его успех в Германии и Франции, где как интеллектуалы, так и «простые читатели» быстро разобрались в его оригинальности и месте в европейской философской традиции. Можно скорее представить себе Чарльза Буковски в парижском бистро вместе с Батаем либо его обмен сардоническими жесткими афоризмами с великим румынским писателем Э. М. Чораном, нежели вообразить его себе в обществе его американских современников Сола Беллоу или Джона Апдайка. «Мохнатая чернота, непрактичные раздумья и подавленные желанья восточного европейца» – свойства, с юмором упоминавшиеся им в «Последствиях многословного отказа», – отменно описывают значимые стороны его собственного характера.

«Непристойность» в сочинениях Буковски в конечном счете поместила его в самую сердцевину американских споров о цензуре, которые едва ли можно считать новостью: «Улисс» Джеймза Джойса, «Любовник леди Чэттерли» Д. Х. Лоренса, «Тропик Рака» Генри Миллера, «Лолита» Владимира Набокова, «Нагой обед» Уильяма Берроуза и «Вой» Аллена Гинзбёрга – все эти книги вызывали официальное возмущение, и в шестидесятых битвы эти отнюдь не завершились. Буковски написал два очерка в поддержку д. а. леви, кливлендского поэта, обвиненного в «непристойности», а полицейский налет на книжный магазин Джима Лоуэлла «Асфодель» в том же городе вдохновил Буковски еще на один очерк в сборнике «Дань Джиму Лоуэллу», где под одной обложкой собралось целое созвездие видных американских авторов, в том числе Роберт Лоуэлл, Лоренс Ферлингетти, Гай Давенпорт и Чарльз Олсон. Собственные «провокационные» сочинения Буковски из подпольных изданий, а также его поддержка свободы слова в итоге навели на него ФБР – это расследование и стало одним из факторов, приведших к его увольнению с почтамта.

Если бы ФБР почло за труд прочесть его содержательный очерк «Подпалить ли нам жопу Дяде Сэму», они бы обнаружили, что Буковски далек от веры в то, что Эра Водолея уже настала. После сожжения «Банка Америки» студентами в Айла-Висте, Санта-Барбара, и процесса над Чикагской Семеркой Буковски объявляет, что «романтическими лозунгами дело не обойдется». Со знанием дела обозрев творчество левых писателей тридцатых годов – Джона Дос Пассоса, Артура Кёстлера, Джона Стайнбека – и их изменчивые политические убеждения, Буковски сообщает революционным студентам: «Вам нужно очень сосредоточиться не на том, как уничтожить правительство, а на том, как создать правительство получше. Не дайте себя вновь захомутать и облапошить». И он советовал хиппи, готовившимся к Революции, принять на вооружение лозунг, которым были бы довольны и Ганди, и Торо: «Все, что у вас есть, должно помещаться в один чемодан; тогда ум ваш обретет свободу». Буковски сочувствовал идеалам калифорнийской контркультуры, но по сути был аполитичен и анархичен; подобно многим художникам, он был скорее мечтателем, нежели человеком действия. Поэты, как замечал Шелли, может, конечно, и «непризнанные законодатели мира», но стоит им макнуть пальчики в кипяток политики (левой или правой), они часто обжигаются, как Буковски отмечает в своем очерке об Эзре Паунде «Оглядываясь на исполина».

В конце пятидесятых южнокалифорнийская контркультура была задокументирована Лоренсом Липтоном в «Святых варварах» (1959), и Буковски в своем очерке «Сцена Л.-А.» похоже описывает некоторых богемных персонажей, его современников, с которыми знакомился в городе. Действие лучших произведений Буковски происходит в нескольких округáх, снова и снова: Восточный Голливуд, Макартур-Парк, Линколн-Хайтс, Банкер-Хилл, Винис-Бич, Почтамт в Пристройке Терминала, Мелроуз-авеню, Альварадо-стрит, Карлтон-уэй, бульвар Голливуд, Западная авеню, авеню Делонгпр. Ипподромы в Санта-Аните, Голливудском парке и Лос-Аламитос, боксерские поединки в зале «Олимпик», смог, бесконечные скоростные трассы, нескончаемые автомобили, бескрайне безмолвный Тихий океан, апельсиновые рощи и пальмы – вот знакомые вехи его прекрасно кошмарной поэтической вселенной. Более того, его восхищение Джоном Фанте корнями уходит к тому факту, что в книгах вроде «Спроси у праха» Фанте делал Город Ангелов достойным внимания как место, где можно создавать великую литературу. Буковски видел себя последователем Фанте в попытках того утвердить за Лос-Анджелесом значение равное или большее, нежели у других литературных центров Америки; позднее он отдаст дань Фанте в своем рассказе «Встречаюсь с мастером».

Лос-Анджелес был журналистской «темой» Буковски, и репортаж привел его в «Форум» на концерт «Роллинг Стоунз». В «Джаггернауте» он помещает себя в центр подлинного события – и участником его, и наблюдателем: границы факта и вымысла размываются у него точно так же, как у Нормана Мейлера или Хантера С. Томпсона при их вылазках в «новую журналистику». Кроме того, вероятно, стоит отметить, что именно в это время выдающийся теоретик культуры Хейден Уайт публиковал свою «Метаисторию» (1973) – книгу, вынудившую историков окинуть свежим взглядом фиктивную структуру нарративов, что они сочиняли, дабы описать якобы «объективные» события, в то время как писатели вроде Буковски исследовали пересечение предполагаемых «фактов» автобиографии и творческого воссоздания пережитого опыта.

В семидесятых и восьмидесятых в таких журналах, как «Роллинг Стоун» и Энди-Уорхоловское «Интервью», стали появляться интервью Буковски, а фильм «Пьянь» с Мики Рурком в 1987 году принес ему международное признание. В тот период, чтобы пополнить свой доход, он начал сотрудничать с журналами для взрослых, вроде «Флинг», «Роуг», «Пикс», «Адам», «Уи», «Найт», «Пентхаус» и «Хаслер», равно как и с журналами, посвященными наркотикам/рок-н-роллу/контркультуре, вроде «Хай Таймс» или «Крим». Как отмечалось выше, Буковски практиковал довольно методичное чередование в сочинении стихов, очерков и рассказов. Последний период его творчества в этом смысле не был исключением, и с 1980 года до своей кончины в 1994-м он продолжал плодотворно и мастерски работать в каждом жанре.

Среди последних его рассказов «Как оно было» – гностическая притча о повороте вспять и нарушении естественного порядка вещей, в которой Буковски возвращается к апокалиптическим темам, очевидным во многих его ранних стихах и рассказах, а вот в «Просто время провести» он вспоминает филадельфийский бар, воспетый в «Блокноте в винных пятнах». В этом рассказе также возникают персонажи и ситуации, которые Буковски вскоре преобразует в «Пьяни»: бармены Джим и Эдди, а также настроение мистического единства и трансцендентности, которое, увы, долго поддерживать в себе не удается – «И всем нам бывало хорошо, чувствовалось, что на всех распространяется: мы там наконец все прекрасны, и возвышенны, и забавны, и всякий миг светится, яркий и не впустую».

Дзэнская способность Буковски передавать напряженное ощущение полноты действительности при переживании каждого мига проявляется в «Развлеченьях литературной жизни». Первые фразы каждого абзаца – все в настоящем времени, отчего возникает наглядная непосредственность повествования, а читатель оказывается в самой гуще происходящего: «Жаркий летний вечер»; «в другой комнате звонит телефон»; «В общем, Сандра передает мне трубку»; «Звонит мой сбытчик, он живет во дворике спереди». Также мы встречаемся здесь с типичным тропом Буковски: писатель, пишущий о рассказе, который пишет, стирает границы между искусством и жизнью, а по ходу упоминает других писателей – Апдайка, Чивера, Гинзбёрга, Мейлера, Толстого, Селина. Буковски с самого начала был «постмодернистом» и «металитератором»: его писатели пишут о писании и том, как быть писателем, так же часто, как и о чем угодно еще.

Его последний рассказ «Другой» – крепко сработанная история о доппельгангере, предваряющая некоторые темы его последнего романа «Макулатура», детективной истории, где Другой/Смерть/самость становится ближайшим близнецом и недругом. А в «Начальной подготовке», его прощальном очерке о писательстве, Буковски провозглашает: «Я швырнул себя навстречу своему личному божеству – ПРОСТОТЕ. Чем туже и меньше становишься, тем меньше возможность ошибки и лжи. Гениальность может оказаться способностью говорить просто о глубоком. Слова были пулями, слова были лучами солнца, слова щелкали сквозь рок и проклятье». В моем конце – мое начало, и долгое литературное странствие Чарльза Буковски описывает полный круг, когда он в последний раз вызывает к жизни магические огни поэзиса – печатку, бутылку вина и Моцарта по радио.

Последствия многословного отказа[1]

Я погулял снаружи и подумал. Длиннее мне ничего не присылали. Обычно говорилось только: «Извините, не вполне отвечает нашим запросам», – или: «Простите, не совсем нам подходит». Либо, чаще всего, обычный типографский бланк отказа.

А вот этот – самый длинный, длиннее не бывало. На мой рассказ «Мои приключения в полусотне меблированных комнат». Я вошел под фонарь, вытащил записку из кармана и перечел:

Уважаемый г-н Буковски,

и вновь это конгломерация до крайности хорошего и иного материала, до того наполненная идолизируемыми проститутками, сценами рвоты наутро, мизантропией, восхвалением самоубийства и пр., что она не вполне подходит ни для какого журнала с каким бы то ним было тиражом. Вместе с тем это вполне сага определенного типа личности, и с ней, я думаю, вы потрудились честно. Возможно, когда-нибудь мы вас и напечатаем, но я не знаю, когда точно. Это зависит от вас.

Искренне ваш, Уит Бёрнетт

О, я знал эту роспись: длинное «и» закручивалось в кончик «У», и штрих «Б» падал на полстраницы вниз.

Я сунул отказ обратно в карман и пошел дальше по улице. Мне было неплохо.

Тут я писал всего два года. Два коротких года. У Хемингуэя заняло десять лет. А Шервуда Эндерсона вообще напечатали в сорок.

Но, наверно, придется бросить пить и женщин с дурной репутацией. Виски все равно трудно достать, от вина у меня портится желудок. А вот Милли – Милли, это будет трудней, гораздо трудней.

…Но Милли, Милли, нам нельзя забывать об искусстве. О Достоевском, Горьком, потому что России, а теперь и Америке подавай восточноевропейца. Америка устала от Браунов и Смитов. Брауны и Смиты – писатели хорошие, но их слишком много, и все они пишут одинаково. Америка желает мохнатой черноты, непрактичных раздумий и подавленных желаний восточного европейца.

Милли, Милли, фигура у тебя что надо: вся тугим потоком стремится к бедрам, и любить тебя легко так же, как натягивать пару перчаток при нуле. У тебя в комнате всегда тепло и радостно, у тебя пластинки и сэндвичи с сыром, которые мне нравятся. А еще, Милли, твой кот, помнишь? Помнишь, когда он был котенком? Я пытался научить его здороваться за руку и переворачиваться, а ты сказала, что кот – не собака, с ним так не выйдет. Ну а мне удалось, правда, Милли? Теперь кот вырос, стал матерью, у него котята. Но придется отказаться, Милли: от котов и фигур, от 6-й симфонии Чайковского. Америке нужен восточный европеец…

Тут я понял, что стою перед своими меблирашками, и принялся в них заходить. Потом увидел свет у себя в окне. Заглянул: за столом сидели Карсон и Шипки с кем-то незнакомым. Играли в карты, а посередине торчал громадный кувшин вина. Карсон и Шипки были художники и никак не могли решить, писать им, как Сальвадор Дали или же как Рокуэлл Кент, а пока не понимали этого – работали на верфях.

Затем я увидел, что на краешке моей кровати тихо сидит человек. С усами и козлиной бородкой, смутно знакомый. Я, кажется, помнил его лицо. Видел в книжке, в газете, может, в кино. Поди пойми.

Тут я вспомнил.

А вспомнив, не понял, заходить мне или нет. В конце концов, что сказать? Как себя вести? С таким человеком это трудно. Нужно осторожно, чтоб не говорить не те слова, вообще со всем нужно осторожно.

Я решил сперва еще раз обойти квартал. Читал где-то, что это помогает, если нервничаешь. Уходя, я слышал, как ругается Шипки, а потом кто-то уронил стакан. Мне-то с этого что.

Речь я решил заготовить заранее. «Вообще-то я не очень хороший оратор. Очень застенчив и напряжен. Сберегаю все и потом вываливаю слова на бумагу. Я уверен, что разочарую вас, но я всегда был такой».

Я решил, что этого будет довольно и, закончив прогулку вокруг квартала, сразу поднялся к себе.

Видно было, что Карсон и Шипки довольно напились, и я знал – мне они не помогут. Маленький картежник, которого они привели с собой, тоже был не ахти, только вот все деньги – с его края стола.

Человек с бородкой поднялся с кровати.

– Как поживаете, сэр? – спросил он.

– Прекрасно, а вы? – Я пожал ему руку. – Надеюсь, не слишком долго ждать пришлось? – сказал я.

– О, нет.

– Вообще-то, – сказал я, – я не очень хороший оратор…

– Зато когда выпьет, орет так, что башка отваливается. Иногда выходит на площадь и читает лекции, а если его никто не слушает – с птицами разговаривает, – сказал Шипки.

Мужчина с бородкой ухмыльнулся. Изумительная у него была ухмылка. Явно человек понимает.

Те двое продолжали играть в карты, а Шипки развернул стул и наблюдал за нами.

– Я очень застенчив и напряжен, – продолжал я, – и…

– За стенки держишься или по стенке ходишь? – заорал Шипки.

Это было очень гадко, но человек в бородке снова улыбнулся, и мне полегчало.

– Я все сберегаю, а потом вываливаю слова на бумагу, и…

– Наряжен или запряжен? – заорал Шипки.

– …и я уверен, что разочарую вас, но я всегда был такой.

– Слышьте, мистер! – заорал Шипки, взад-вперед покачиваясь на стуле. – Слышьте, вы, с бородкой!

– Да?

– Слышьте, во мне шесть футов росту, волосы вьются, стеклянный глаз и пара красных костей.

Человек засмеялся.

– Значит, не верите, что ли? Не верите, что у меня пара красных игральных костей?

Шипки под мухой всегда почему-то хотел всех вокруг убедить, что у него стеклянный глаз. Показывал себе то на один, то на другой и утверждал, что он – стеклянный. Уверял, что стеклянный глаз ему сделал отец, величайший специалист на свете, только его, к сожалению, задрал в Китае тигр.

Вдруг завопил Карсон:

– Я видел, как ты эту карту взял! Ты куда ее девал? Дай сюда, ну! Крапленая, крапленая! Так и думал! Так вот с чего ты выигрывал! Ага! Ага!

Карсон поднялся и схватил маленького картежника за галстук, потянул вверх. Лицо его посинело от ярости, а маленький картежник начал краснеть, покуда Карсон тянул его за галстук.

– Чё такое, ха! Ха! Чё такое! Что происходит? – вопил Шипки. – Ну-тка, ха? Давай сюда этого придурка!

Карсон весь посинел и говорить почти не мог. С большим усилием он шипел сквозь губы и не отпускал галстук. Маленький картежник забил руками, будто осьминог, вытащенный на воздух.

– Он нас обставил! – шипел Карсон. – Обставил нас! Из рукава одну вытащил, господом-богом клянусь! Обставил нас, говорю тебе!

Шипки зашел маленькому картежнику за спину, схватил его за волосы и подергал ему голову взад-вперед. Карсон держался за галстук.

– Ты нас обставил, а? Обставил? Говори! Говори! – заорал Шипки, дергая его за волосы.

Маленький картежник не отвечал. Просто забил руками и давай потеть.

– Я вас отведу куда-нибудь, где можно взять пива и чего-нибудь поесть, – сказал я человеку с бородкой.

– Валяй! Рассказывай! Колись! Нас не обставишь!

– О, это совершенно ни к чему, – сказал мужчина с бородкой.

– Крыса! Вша! Свинья рыбомордая!

– Я настаиваю, – сказал я.

– У человека со стеклянным глазом красть, значит? Я тебе покажу, рыбомордая свинья!

– С вашей стороны очень любезно, да и я немного проголодался, спасибо, – сказал мужчина с бородкой.

– Говори! Колись, рыбомордая свинья! Если через две минуты не заговоришь, две минуты тебе даю, я тебе сердце вырежу да на дверную ручку пущу!

– Пойдемте же, – сказал я.

– Хорошо, – сказал человек с бородкой.

В это время ночи все едальные заведения были закрыты, а в город ехать далеко. Обратно к себе в комнату я привести его не мог, оставалось рискнуть с Милли. У нее всегда много еды. Во всяком случае, всегда есть сыр.

Я оказался прав. Она сделала нам сэндвичи с сыром к кофе. Кот меня узнал и запрыгнул мне на колени.

Я ссадил кота на пол.

– Смотрите, мистер Бёрнетт, – сказал я. – Поздоровайся! – сказал я коту. – За руку!

Кот сидел столбом.

– Забавно, раньше он всегда это делал, – сказал я. – Здоровайся!

Я вспомнил, как Шипки сказал мистеру Бёрнетту, что я разговариваю с птичками.

– Ну давай же! За руку!

Я стал ощущать себя глупо.

– Да-вай! Поздоровайся за руку!

Я прижался головой к голове кота и вложил в слова все, что мог.

– За руку!

Кот сидел столбом. Я вернулся на стул и снова взял бутерброд с сыром.

– Смешные животные коты, мистер Бёрнетт. Поди их знай. Милли, поставь 6-ю Чайковского мистеру Бёрнетту.

Мы послушали музыку. Милли подошла и села мне на колени. На ней было только неглиже. Сев, она привалилась ко мне. Сэндвич я отложил в сторону.

– Прошу отметить, – сказал я мистеру Бёрнетту, – ту часть, с которой в симфонии начинается марш. Мне кажется, это один из самых красивых фрагментов во всей музыке. А помимо красоты и силы, у него идеальная структура. Видно, как тут работает большой ум.

Кот запрыгнул на колени человека с бородкой. Милли прижалась своей щекой к моей, положила руку мне на грудь.

– Где ты был, малышок? Милли по те скучала, знашь.

Пластинка доиграла, и человек с бородкой снял кота с колен, встал и перевернул ее. Надо было найти в альбоме пластинку № 2. Перевернув ее, до кульминации мы бы добрались довольно рано. Но я ничего не сказал, и мы слушали до конца.

– Как вам? – спросил я.

– Прекрасно! Просто отлично!

Кот у него сидел на полу.

– Поздороваемся! За руку! – сказал он коту.

Кот поздоровался с ним за руку.

– Видите, – сказал он, – я могу здороваться с котом.

– За руку!

Кот перевернулся.

– Нет, за руку! За руку здоровайся!

Кот сидел столбом.

Он нагнулся головой к коту поближе и произнес ему прямо на ухо:

– Здороваемся за руку!

Кот вытянул лапу прямиком ему в козлиную бородку.

– Видите? Я заставил его поздороваться! – Мистер Бёрнетт казался довольным.

Милли крепко прижалась ко мне.

– Поцелуй меня, малышок, – сказала она, – поцелуй меня.

– Нет.

– Батюшки-светы, совсем с дуба рухнул, малышок? Какая муха тя укусила? Ты сегодня что-то сам не свой, сразу видать! Расскажь-ка Милли! Милли за тя в прейсподню пойдет, малышок, даж не сомневайсь. Что такое, а? Ха?

– Теперь заставлю кота перевернуться, – сказал мистер Бёрнетт.

Милли туго обхватила меня руками и вгляделась в мой запрокинутый глаз. По виду ей было грустно, матерински, и она пахла сыром.

– Расскажь Милли, что тя гложет, малышок.

– Перевернись! – сказал мистер Бёрнетт коту.

Кот сидел столбом.

– Послушай, – сказал я Милли, – видишь этого человека?

– Ну, вижу.

– Так вот, это Уит Бёрнетт.

– Эт кто?

– Редактор журнала. Кому я свои рассказы посылал.

– Всмысь, это от него такие манькие записочки приходят?

– Отказы, Милли.

– Так гадкий он. Мне он не нравится.

– Перевернись! – сказал мистер Бёрнетт коту. Кот перевернулся. – Смотрите! – заорал он. – Я заставил кота перевернуться! Вот бы купить этого кота! Он изумителен!

Милли сжала на мне свою хватку и вгляделась мне в глаз. Я был вполне беспомощен. Будто еще живая рыба на льду в лотке у мясника в пятницу утром.

– Слушь, – сказала она, – хошь, я заставлю его напечать твой какой-нибудь рассказ. Да хоть и все!

– Смотрите, как я заставлю кота перевернуться! – сказал мистер Бёрнетт.

– Нет, Милли, нет, ты не понимаешь. Редакторы – это тебе не усталые деловые люди. У редакторов есть принципы!

– Принципы?

– Принципы.

– Перевернись! – сказал мистер Бёрнетт.

Кот сидел столбом.

– Знаю я про все эть ваши принципы! Ты за принципы не перживай! Малышок, я его заставлю напечать все твои рассказы!

– Перевернись! – сказал мистер Бёрнетт коту. Ничего не произошло.

– Нет, Милли, я на такое не согласен.

Она вся вокруг меня оплелась. Трудно дышать, а она довольно тяжелая. Я чувствовал, как у меня немеют ноги. Милли прижалась щекой к моей и терла рукой меня вверх и вниз по груди.

– Малышок, те неча сказать!

Мистер Бёрнетт опустил голову к голове кота и заговорил ему в ухо:

– Перевернись!

Кот сунул лапой ему в бородку.

– Мне кажется, этому коту хочется поесть, – сказал мистер Бёрнетт.

С этими словами он сел обратно на стул. Милли подошла и уселась ему на колени.

– Ты де се эту миленькую бородку надыбал? – спросила она.

– Прошу прощения, – сказал я, – схожу воды выпью.

Я зашел и сел в обеденном уголке, посмотрел на цветочные узоры на столе. Попробовал соскоблить их ногтем.

И без того было трудно делить любовь Милли с торговцем сыром и сварщиком. Милли с ее фигурой до самых бедер. Черт, черт.

Сидел я, сидел, а немного погодя вытащил отказ из кармана и вновь перечел. Там, где записка складывалась, бумага уже бурела от грязи и рвалась. Надо прекратить ее рассматривать и заложить в книжку, как розу в гербарий.

Я задумался о том, что в ней говорится. У меня с этим всегда был непорядок. Даже в колледже меня тянуло к мохнатой черноте. Преподавательница по рассказам повела меня как-то вечером ужинать и на концерт и прочла нотацию о красотах жизни. Я сдал ей свой рассказ, и там я, как главный герой, ночью спускаюсь на пляж, на песок и давай там медитировать на смысл Христа, на смысл смерти, на смысл, полноту и ритм всего сущего. Затем, посреди моих созерцаний, распинывая песок мне прямо в лицо, подходит мутноглазый бродяга. Я с ним разговариваю, покупаю ему бутылку, и мы выпиваем. Нас тошнит. Потом мы отправляемся в дом со скверной репутацией.

После ужина преподавательница по рассказам открыла сумочку и вытащила мой рассказ о пляже. Развернула его на середине, где появляется мутноглазый бродяга, а смысл Христа исчезает.

– Вот досюда, – сказала она, – досюда вот было очень хорошо, даже красиво на самом деле.

Потом зыркнула на меня таким взглядом, какой бывает только у художественно осмысленных, кому как-то перепали деньги и положение.

– Но прошу прощения, очень прошу прощения, – она постукала пальцем по нижней половине моего рассказа, – какого черта вот это тут делает?

Оставаться не с ними я больше не мог. Встал и зашел в переднюю комнату.

Милли вся вокруг него обернулась и вглядывалась в его запрокинутый глаз. Он походил на рыбу во льду.

Должно быть, Милли решила, что я хочу с ним поговорить о процедуре публикации.

– Прошу прощенья, мне нужно причесаться, – сказала она и вышла из комнаты.

– Славная девушка, правда, мистер Бёрнетт? – спросил я.

Он вновь привел себя в форму и поправил галстук.

– Извините, – сказал он, – а почему вы все время зовете меня «мистер Бёрнетт»?

– А вы не он?

– Я Хоффмен. Джозеф Хоффмен. Я из компании «Страхование жизни Кёртиса». Вы меня вызывали открыткой.

– Но я не слал вам открыток.

– Мы от вас ее получили.

– Я ее не отправлял.

– Вы разве не Эндрю Спиквич?

– Кто?

– Спиквич. Эндрю Спиквич, Тейлор-стрит, 3632.

Милли вернулась и обвилась вокруг Джозефа Хоффмена. Мне духу не хватило ей сказать.

Очень тихо я закрыл за собой дверь, спустился по лестнице и вышел на улицу. Ушел чуть дальше по кварталу и тут увидел, как погас свет.

К своей комнате я бежал, как сам черт, надеясь, что в этом громадном кувшине на столе мне останется вино. Но не рассчитывал, что мне повезет, потому что весь я – сага определенного типа людей: мохнатая чернота, непрактичные раздумья и подавленные желания.

20 танков из Касселдауна[2]

Он сидел у себя в камере, постукивая пальцами по бутылке, думал: очень великодушно с их стороны дать мне эту бутылку. Постукивать по стеклу пальцам было приятно, чуть разводя их вот так, и касание выходило прохладным, чистым. Виски он употребил раньше, понял, что от него жизнь сноснее; оно сглаживает края; хорошо омывает мозги, что шевелятся чересчур, – отбраковывает, замедляет, тормозит до видимой отметки.

По полу двигался таракан, щелк-скок, затем – щелк-стоп у него перед ботинком. Постоял там – и он перестал постукивать, наблюдал. От недвижных пальцев на бутылке до самой формы ботинка возле таракана все очертания его были стройны, пластичны, женские, но не женственные; и виднелось в нем достоинство, отчего на ум приходили короли, принцы, всякое безбедное и избалованное, и, если не знать, можно было бы решить, что жизнь его не коснулась. (Он сделал шаг вперед и раздавил таракана.) Лет ему было около тридцати, а лицо, как лик мыслителя, смотрелось и моложе, и в то же время старше. Движенья сдержанные и спокойные, всегда подчинялись разуму, а иногда, в толпе, бывали подложны и грубо подхлестывались, чтоб не привлекать внимания. На суде, когда он был в новостях, камеру атаковали репортеры. Он все время улыбался, пока его допрашивали, однако им было видно, что он ни в малейшей степени не доволен – как будто это ему полагалось! Однако улыбка его не насмешничала. В каком-то смысле она была приятна. В нем не чувствовалось какой-то ненависти; лишь что-то смутное, непоследовательное. Он не беспокоился бриться, и у него отросла мелкозернистая бородка, жиденькая, как волосы под мышками. У него поэтому и впрямь стал этот мученический вид, от бородки этой, от призрачных глаз, и он откидывался спиной на стену, закуривал мягкорукими движеньями, смотрел долу. Затем улыбался репортерам:

– Итак, друзья, чем могу служить?.. Главное – попов не подпускайте… – говорил он…

Он сидел в камере, и пальцы снова принялись барабанить, постукивать по бутылке. Все равно это у него второй раз, уже не так хорошо, потому что он такого ожидал. Он начал улыбаться.

Было время книгу написать. Надо было написать книгу. Шрифтом по страницам, знаете. Первая буква каждой главы очень причудливая. Украшена розочкой или листком на колене девы. Надо было написать книгу. Они все так делают. «Измена… это просто быть на стороне проигравших в революции». Страна маленькая, но еще 20 танков, всего 20 – и я бы оказался в Касселдауне, а здесь бы сидел Кёртрайт – книгу писал. Черт, да хоть 100 голов конницы…

Но вот ты странная мишень для того, чтоб слава державы в учебниках истории стала более броненосной. Видишь, таракана вот убил, и они тоже – то есть не уже, а потом, сегодня, когда солнце зайдет… Вот малютки читают, читают, а вон учительша с длинной деревянной указкой и с грифельной доской, показывает на разноцветную карту. Тетрадки, жирные чернила в партах… заучите, заучите это наизусть. Весь параграф, все теченье слова и мысли, идеи… много часов бесед и пререканий, экзаменовки, традиция жестко вминается в мягкие мозги и остается навсегда неизменной. А теперь они поют, поют и строем выходят из класса, и кидают мячики с отскоком, и верят… и растут, и читают газеты, и верят… во все это, в разницу от 100 лошадей, 100 кусков зверской конины, накормленной и обнавоженной; тупая, тупая масса конины, из которой состоят ноты песни… кони Кёртрайта.

Он снова пососал горлышко бутылки – очень ему одиноко, но не из-за четырех влажных песчанистых стен.

Но все равно… ты попробовал. И если б выиграл, все было б то же самое, только с другого конца… Зачем тебе понадобилось в это лезть? Неужто не знал, что вне считанных немногих заканчивается любой смысл?.. Нет, то не честолюбие – в этом значении… То были просто люди, все текущие жизни, все жизни истекали, их подстегивал страх. Все было ритуалом не-деянья, не-раненья, не-возможности. А в нем лишь пробудился голод, голод по деянью… сделать что угодно, только бы взломать удушающую скорлупу.

Он сидел в камере и держал бутылку перед глазами. Свет был слаб, но он все равно различал отчеканенные в стекле слова: ФЕДЕРАЛЬНОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО ЗАПРЕЩАЕТ ПРОДАЖУ ИЛИ ПОВТОРНОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЭТОЙ БУТЫЛКИ…

Он встал и понял, что смотрит в стены. Стены забавно серые, потеют холодом, толстые – однако прошиты какой-то собственной драмой – и такие старые… Старые. Про женщин тоже забавно… Как они стареют. Грустно, вообще-то, очень грустно. Видел, как молоденькие ходят все тугие и возвышенные… и терпеть не мог их гордыню, ибо нет гордыне места в механическом и мимолетном. Гордыне место лишь у тех, кто создает новые формы, кто побеждает… Он снова улыбнулся и остался стоять и рассматривать стены. Вроде как приятные и осмысленные, и пальцем он коснулся грубой кромки, серой и влажной.

В горле у него пересохло, он подошел к крану и наполнил жестяную кружку. Вода лилась с напором, кружила, вздымалась в кружке пеной. Он закрутил кран, но поздно, вода перелилась через край, плюхнула на ботинок, осталась клякса чистой пористой кожи. Во лбу у него что-то медленно ворочалось, и он подумал: слишком здесь тихо. Воду он выпил, но у нее был сильный привкус жести, и ему вдруг стало тошно, очень тошно. Он снова сел на шконку, вся камера – тени и цемент, а он сознавал, что дышит, и с каждым вдохом к нему поступал привкус жести. Он допил все, что оставалось в бутылке виски, затем очень тихо поставил ее на пол. Постановка бутылки стала одним из немногих независимых движений, что он в себе ощущал. Он откинулся на стену, закрыл глаза, открыл – и понял, что, быть может, и впрямь по-настоящему боится, а пытается выработать какое-то оправдание за смерть плоти.

Как только мысль в нем освоилась, пальцы начали холодеть, и озноб пробрался вверх по обеим рукам, отчего он судорожно передернул плечами, чтоб вытрясти его из спины. Очень тихо, снова подумал он, и вдруг ум его нашел себе выход, основание, и он возненавидел вихрь, пропитанный смыслом водоворот, обширную массу и вычисленья, тяжесть цифр и возможностей; тяжесть и давленье ненаправленного и безосновательного, которое может убить, не блеснув, не вздохнув, не тикнув.

Но вот что, подумал он, никогда не позволяй страсти исказить раму. Страсть, не вылепленная, – признак неполноценности! Прислушайся. Возьми это, вот это все, и для них – создай числительные, символы, жесткие и с трудом завоеванные, хорошо уравновешенные формулы.

Затем он наконец-то засмеялся – не прямо засмеялся, скорей захихикал, по-бабьи, понятый лишь наполовину, полубезумный.

– Охрана!

– Охрана! – заорал он.

Охранник подошел и встал, за прутьями.

– Священника надо? – спросил он.

Охранник был лысый и толстый, и он, глядя на него, думал: лысый и толстый, лицо – помесь жестокости и юмора, и никак не может решиться, а глаза такие маленькие, такие маленькие.

– Не следует обвинять меня в грубости или озлобленности, охранник, но такой человек, как вы, не важно, когда живет – сейчас, или через две тысячи лет, или где-то между. Вы не оставляете отметин, звуков, никаких новых вводных… И все равно здорово быть живым, здорово жить даже вами. Здорово стоять себе и спрашивать, не надо ли мне священника, здорово играть в вашу безопасную игрулечку и наблюдать, как громыхает стычка побольше. В конце концов вы что-то впитываете, даже стоя в стороне… но мне опротивело слушать собственный голос. Скажите вы что-нибудь. О чем думаете, охранник?

– О чем я думаю?

– Да.

– Священника надо?

– Нет. Уходите.

Он сел в камере, тошнит.

Я стараюсь, стараюсь… Стараюсь разглядеть. Но весь этот чертов мир – такая фальшивка, фальшивка… Ох, надо было остаться в больнице, возиться с людьми, по ночам писать маслом. По ночам я б мог творить собственный мир. А мне хотелось взбаламутить весь пруд, растрясти основы. Ох голод – голод.

Он посмотрел в пол, на то место, что раньше было тараканом, и снова улыбнулся.

Трудно без музыки[3]

Лэрри в вестибюле остановила квартирная хозяйка, когда он вошел с улицы.

– У вас в комнате кто-то есть. Увидели ваше объявление про фонограф и пластинки. Я подумала, можно впустить. Поговорила с ними немного, а кроме того…

– Все в порядке. – Он обогнул ее.

Она поймала его за локоть.

– Лэрри.

– Что? – Он обернулся.

– Они монахини.

Он не ответил.

– У вас все хорошо, Лэрри?

– У меня все хорошо.

– Вы уверены, Лэрри? Они Сестры. Неплохо было б, не будь они Сестрами.

Он поднялся по лестнице, после чего зашел в ванную. Закрыл за собой дверь и посмотрел в зеркало. Выпил стакан воды, закурил. Быстро высосал сигаретку тяжкими вдохами. Дым заклубился в ванной, а у покурки затлел красным угольком тонкий жесткий кончик. Он сделал последнюю затяжку, подошел к унитазу и бросил ее. Потом вернулся к зеркалу и опять посмотрел…

Дверь в его комнату была открыта, и он вошел. Одна монахиня сидела на стуле с жесткой спинкой, другая шла к фонографу с пластинкой в руках.

Та, что сидела на стуле, увидела его первой.

– Ой, они прелестны, просто прелесть!

Лэрри подошел к креслу и сел. Он был возле окна. Видно деревья и задний двор. Правду ли Пол говорил? Что они головы бреют?

Монахиня с пластинкой в руках положила ее рядом с фонографом и повернулась к нему лицом.

– Послушайте, – сказал он, – валяйте, поставьте. Ставьте все что захотите.

– О, я уверена, они все прелестны, – сказала та, что на стуле.

– Сестра Силия их все знает, – сказала стоявшая.

Та, что на стуле, улыбнулась. Зубы у нее очень белые.

– У вас такой хороший вкус. Почти весь Бетховен, и Брамс, и Бах, и…

– Да, – сказал Лэрри. – Да, спасибо. – Он повернулся к другой монахине. – Вы не присядете? – спросил он. Но та не шевельнулась.

На лбу у него выступил пот, на ладонях, в ямке на шее. Руки он вытер о колени. С чего бы такое чувство, точно он готов сделать что-то ужасное? Как же черно они одеты; и бело – такой контраст. И лица.

– Моя любимая, – сказал он, – Девятая Бетховена. – Это неправда. Любимых у него не было.

– Мне хотелось бы использовать их на уроках, – сказала сестра Силия, та, что на стуле. – Так трудно… без музыки.

– Да, – сказал Лэрри. – Всем нам. – Голос его прозвучал театрально. Будто бы не место ему в этой комнате. Лето стояло жаркое. Глаза его заволокло, в горле пересохло. На миг лоб ему овеяло тоненькой струйкой сквозняка. Он подумал о больницах, о дезинфекции.

– Жалко их продавать. В смысле – для вас, – сказала сестра Силия. Покупателем, очевидно, была она, подумал он; другая просто за компанию.

С миг Лэрри выждал, затем ответил:

– Мне нужно переезжать. В другой город. Они побьются, знаете.

– Уверена, у меня на занятиях они будут прелестны, для девочек постарше.

– Девочек постарше, – повторил Лэрри. Затем глаза его распахнулись, и он воззрился прямо на сестру Силию, на ее гладкое лицо и бледные монашьи глаза. – Это мудро, – сказал он. – Крайне мудро. – Голос его зазвучал жестко и металлически. На ногах у него скапливался пот, а шерсть брюк колола кожу. Руки подвигались по коленям. Он посмотрел вниз, потом опять на сестру Силию. Другая монахиня, казалось, зависла в воздухе, поодаль.

Затем он начал.

– Современное начальное образование по неведомым – во всяком случае, для меня – причинам считает убедительным знакомить с Бетховеном души восьмилеток. Кто-то однажды спросил: «А композиторы – люди?» Ну, этого я не знаю, но известно мне вот что: звуки, исходившие из фонографа моей учительницы в третьем классе, были для меня нечеловеческими, эти звуки никак не соотносились с реальной жизнью и реальным существованием, с морем или бейсбольным ромбом. А учительница, вся пропитанная неощутимо тяжеловесным и великолепным, в очках без оправы, со своим белым париком и Пятой симфонией, не принадлежала к реальной жизни так же, как и все это… Моцарт, Шопен, Гендель… Остальные выучивали значение маленьких черных точек с хвостиками и без хвостиков, какие ползали вверх и вниз по размеченным мелом на доске лесенкам. А я – от страха и отвращения – на черепаший манер втягивал ум свой в темную скорлупу. И сегодня, когда я вытаскиваю из своих пластинок пояснительные заметки… там по-прежнему темно…

Он рассмеялся. Внезапно почувствовал себя старым и бывалым. Подождал, не заговорят ли монахини, но те молчали.

– Хорошая музыка подползла ко мне исподтишка. Не знаю, как. Но вдруг – вот она, а я – молодой человек в Сан-Франциско, трачу все деньги, какие могу добыть, и скармливаю симфонии голодному нутру деревянной хозяйкиной виктролы, аппарату в рост человека. Мне кажется, то были лучшие дни – когда очень молод, а из окна виден мост Золотые Ворота. Почти каждый день я открывал для себя новую симфонию… Альбомы выбирал довольно случайно, я слишком нервничал, и мне было неудобно понимать их между стеклянными перегородками отчего-то больничных музыкальных магазинов… Есть такие мгновенья, обнаружил я, когда пьеса, после прежних прослушиваний, когда она казалась стерильной и сухой… Я обнаружил, что настает такой миг, когда пьеса наконец развертывается уму полностью…

– Да, очень верно, – сказала сестра Силия.

– Слушаешь наобум, беззаботно. А затем, сквозь ленивый глянец, что сам навел, чуть ли не по этому глянцу, карабкаясь по нему, выкарабкиваясь из него, гибко метя в незащищенный мозг… вступает мелодия, завивается, поет, танцует… Вся полная мощь вариаций, ответные ноты скользят в уме прохладно и совершенно невероятно. В доброте это… как жужжанье бессчетных стальных пчелок, они вихрятся во всеупрочивающейся красоте и постижении… Внезапное движение тела, усилие вслед ей часто ее убивают, и немного погодя понимаешь это. Понимаешь, как не убивать музыку. Но как раз это, наверное, я сейчас и делаю, правда?

Монахини не ответили. Стоявшая шевельнулась.

– Правда? – повторил Лэрри.

– Сколько вы хотите? Сколько оно стоит? – спросила сестра Силия.

Он посмотрел в окно. Теперь ему стало противно. Время для джаза и апельсинов, чтоб трясти ягодицами. Он прождал слишком долго. Увидел, как снаружи какая-то женщина развешивает простыню.

– В объявлении, – тихо, ровно сказал он, – спрошено сорок долларов.

Образовался круг молчания. Женщина закончила со своей простыней. По лестнице меблированных комнат топали.

– Однако, – он взглянул на сестру Силию и улыбнулся, – я прошу тридцать пять.

Они уехали в такси после того, как он снес все вниз и сложил на заднее сиденье между ними. Им очень совестно было брать такси, но сказали, что другого выхода нет. Он согласился. Про тридцать пять долларов им тоже было совестно, но тут ничего не сказали…

Поднимаясь по лестнице обратно, Лэрри вновь встретился с хозяйкой.

– Это хорошо, – сказала она.

– Что?

– Для школы, девочек.

– А, да, – сказал он. – Мне совсем не жалко.

Он поднялся по лестнице и вновь вошел к себе. Сел на край кровати и вытащил бумажник. Провел пальцами по краю купюр. Затем вытащил их и разложил на постели. Ни старые, ни новые; средних лет купюры. Три десятки и пятерка.

Казалось, это очень мало.

«Трейс»: редакторы пишут[4]

…В этом rifacimento мы что, намеренно изготавливаем таблетку, которую публика проглотит? Кто тот поэт, что пустится в пляс перед густой толпой? Джазу не следует держаться за руки с поэзией. Джаз может быть насущным, может побуждать. Он может быть фольклором и впитан – иногда – искусством, но сам не есть полноценное искусство. Джаз – это бит, джаз – поверхность, джаз намекает на сексуальные ритмы и акт: джаз есть конго, джаз – это хорошо, джаз – это плохо; но джаз, невзирая на все его заявления, жидок, ограничен и скуден – он заимствует трюки у классиков, но никогда ничему не учится. Поэзия? Поэзия хороша, плоха и велика – по большей части плоха, – и оттого, что она ляжет в постель с джазом, крепкие дети не родятся.

Ладно, публику вы соберете. Но интеллигентная ли это публика – или банда, собравшаяся «оттянуться»? И кого тянуть будут? Какой анахорет, какой затворник в Башне Слоновой Кости станет петь свою песенку, пока тонут нереиды? Мне бы помстилось, что поэт, согласившийся поставить себя в такое положение, должен быть отчасти актером и экстравертом, а также более-менее изголодаться по непосредственным восхвалениям – аплодисментам тех, кто достаточно близок и способен уделить ему теплоту признания хотя бы того, что он жив, воспримут они или нет те идеи, что у него по-прежнему могут остаться после того, как он выровнял свою работу, чтоб соответствовала их жанру.

Я не принижаю поэтическую аудиторию – я возвышаю поэзию. Когда поэзия становится популярна до того, что ради нее набиваются кабаре и мюзик-холлы, что-то с этой поэзией не так – или с этой публикой. Либо публика смотрит на поэта как на уродца, на клоуна, который дергается под джаз, и его выступление они запомнят, как миг чего-то-диковинного-между-выпивкой, либо этот поэт намеренно снисходит до такой публики, дабы ее заворожить. Мы заслуживаем бородатого стервятника, если сидим рядом с крупье, и два или пять, или десять лет спустя, когда оглянемся на самих себя за то, что заглотили наживку, те, кто нынче наиболее светобоязливо кукарекает, я уверен, тогда окажутся самыми невнятными при выраженье своего вклада в проституирование и оскопленье музы.

Из блокнота в винных пятнах[5]

никаких исправлений кобчика или вилянья задницей, дорогой мой – исправленье в судьбе человеческой… смерть, бог смерть невероятен… Я видел зеленые стены и розарий, и смерть еще до Рождества, запертую дверь, отвернулся… политые лужайки; и вечно солнце, солнце… почему?

Я прошел через ад куда мощней любых личных догадок, его ничем не оценить, и я бы решил, что придут и другие, решил бы, что смех будет дышать вечно, но в книжках сказано – нет, книги говорят о монотонном, об очень монотонном монотонно – нет никого с ножом, поднесенным к проказе воплей; давай-ка не станем бросать жизнь на долю идиотов, чтоб они проливали ее, словно какую-нибудь убогую кашу, или наджиненным девчонкам. Думаю, сегодня я разобью окно и послушаю Э. Пауэра Биггза. А ты чем оправдаешься?

Я выгнал отсюда шлюх и вымыл пол в кухне. Следующая загвоздка – квартплата. Скоро мне 39 – дней через 7, а я по-прежнему живу, как цыган. Но все равно считаю, что поэзия – это важно, если к ней не стремишься, не наполняешь ее звездами и фальшью. Поэзия, краска, песок, шлюхи… еда, огонь, смерть, херня… вращение вентилятора… бутылка.

…ну а ты кого считаешь величайшим писателем всех времен?

Я не считаю величайшего писателя всех времен. Я считаю нескольких модернистов, потом их забываю. Это не кичливость, а защита от вторжения.

веришь ли ты в Бога?

Если Бога изобрели, то нет, а так – только если разрешит. Бог должен изобрести нас без знания Его, если Такой есть, Он, вероятно, так и поступил. Невозможный вопрос.

Зачем ты пишешь?

Для меня это функция. Без нее я заболею и умру. Такая же часть, как печенка или кишки, – и примерно настолько же пленительна.

Писателя делает боль?

Боль ничего не делает, бедность – тоже. Перво-наперво есть художник. Что с ним происходит, зависит от его удачи. Если удача светит (в мирском смысле), он становится скверным художником. Если не светит – хорошим. В отношении к задействованному веществу.

смерть есть победа.

Я мертв

Я мертв

МЕРТВ

спустить курок пред дальними

взорами Китая

и тремя стариками, что курят

в тумане;

почти, почти, говорит обогреватель

а собака сквозит мимо

золотой ветви.

пред мачтой Бога

доверху обмазанной ватой

с оливковым маслом,

волны сигают ввысь как

целлулоидные пленки

что кажут прекрасный лик

Сатаны.

быть может, конечно, учтивые

доводы клавиш

рояля —

быть может, даже бег

лошадей

с человечками верхом на них в бобовых

и зеленых и красных и

синих костюмах

нахлестывают своих рысаков сквозь

кустарник

обзываются через все озеро,

и тут с тяжкогрудой

блондинкой,

призом, я жду лошадь —

победителя,

раздвижки

ног для чемпионов,

но до чего проста и неразумна

она

дожидаясь номера

что докажет мою плодовитость на

одну милю грязи

когда

любой жеребец

поступил бы так же.

В одном человеке недостаточно жизней, чтобы покорить Искусство, не говоря уж о том, что в одном мире не хватит людей его критиковать. все дело в краске: я тут ни при чем – это пейзаж невзрачен. Я умираю, не болев, мру от существованья слишком ледяного, чтобы в таком дерзать. Пялюсь в окно на яркий и ужасный день, что крутит мне нутро. Неужто больше никому не так? Я и взаправду спятил?

ах, быть костюмером и держать куски

одежды,

пристанищем теплонутряным,

бессмертным, как Роден,

и вольным,

потому что

мертвое.

Уважаемый Э.Т.: Касательно вашего письма я чую некое подводное течение, чувство к человечеству, ощущение здравости, науки и политики, стремленье к развитию в Искусствах либо, по крайней мере, надежду на все это. Я действительно (в мгновенья слабости) восхищаюсь интеллектуальными, широкими, человечными взглядами и жалею (в мгновенья слабости), что у меня всего этого нет. Но вообще-то эпоху эту я считаю скучной, непристойной и кастрированной, как забой старого вола на полусырые стейки. Человек протух и пророс в амфигеновой клоаке и вылезать из нее не желает. Очень хорошо, наверное, я был бы недовольным в любую другую эпоху, видимо, сильней, чем сейчас. Однако все простительно, если веришь в Бога, а я верю в Бога Себя: в того, кто находит столько же красок в кирпиче, сколько и в розе, преодолимой, но несгибаемой. Trappo! Smolzando sognado solenne.

Я все равно хотел бы сказать, что твой друг, который где-то подгоняет очки (он мои подогнал, помнишь?), такой противленец и до сих пор так мне противен своей изощренной уверенностью в собственной лысой привлекательности, в мертвизне своей розовой отшкуренной шкуры, что я не могу смотреть ему в глаза или в лицо, или на какую-либо иную часть этой тощей, но мертвой поверхностной самопобеды. Я не делал ставок (в кои-то веки), я весело ел оливку и думал о труппе Ballet Russe de Monte Carlo, когда зашли эти ребята в соломенных шляпах и принялись размахивать кастетами и дубинками, и ничего не оставалось, только увертываться, и я приземлился в гиацинтовый куст и прикинулся цветочком, танцующим во сне, но этот парень меня выудил фонариком размерами с прожектор «Пантажиса», и я двинул правой, а он двинул дробью, повязанной кожаным стропом, и я, придя в себя, оказался в камере не крупней гардероба карлика, тут ни Рембо не почитаешь, ни цилиндр не примеришь. Ах, Мехико!

и штука в том чтоб не валиться 50, или 60, или 70, или 80, или 90 лет да глаза открыты а мухи липнут к бумаге и великие полотна крадут и верные жены сбегают с неверными любовниками, чтобы всем умереть поутру, разъятыми, и холодными, и нецелованными.

Был день на углу Хэггерти и 8-й, когда Бог скопытился с небес, как поломанный воздушный змей, падал, падал, бечева власти порвана… обмотала Ему горло, а копье с поршневым приводом расщепилось в сердце Его.

Я подбежал к пустырю, куда рухнул Он, загарпуненному киту подобный, златые капли пота на челе Его, и Он мне подмигнул, подмигнул мне Он великолепным глазом Своим и рек: «Старик, все это трата времени. Правда же?»

я знаю одно, что я верю в звук музыки и бег лошади. все прочее дрязги.

быть может, величайшее достижение Человека – его способность умереть и его способность на это наплевать. конечно, поэзии и краске этого не сдержать, да и бегу ума с высокими барьерами по черепам реализма. скажем так, в конечном счете, что далеко не только правда имеет значение – зачастую дело в том, чтобы отставить правду в сторону.

Ты меня надул сволочь сказал он сунув руку под матрас за монтировкой, и счас получишь. послушай, Лу, сказал я, я же просто стихи пишу, и бухаю, и слушаю музыку, и ебусь, у меня нет другого выбора… Не верю я тем, кто книжки читает, сказал он. Все вы педики, даже по мячу в бейсболе не стукнете. Ты меня совсем не так понял, Лу: мне не интересно было стучать по бейсболу, а если б меня это заинтересовало, и я б думал, что в этом есть какой-то смысл, я б закинул его дальше балтиморского сиротки, да и жопу бы тебе небось надрал, прикинь я, что оно того стоит. Он расхохотался своей глупой рожей и так и не понял, насколько недалек был от смерти…

нам нужен всего-то единственный герой отстаивать разгромленных, Кихот мельничный, здесь и сейчас, а когда решим, что мы его отыскали, лишь много позже увидим, как он преломляет хлеб с неприятелем, и улыбается, и отдает честь, как будто считает нас проклятыми дурнями, раз в него поверили, а мы такие и есть.

снова напился в конурке, пригрезились Шелли и юность, бородатый, безработный ублюдок с полным бумажником выигрышных билетиков, не обналичиваемых, как кости Шекспира. мы все терпеть не можем стихи о жалости или вопли стенающей бедноты – добрый человек способен вскарабкаться на любой флаг и отдать честь процветанью (как нас уверяют), но сколько добрых людей можно запереть в банке? И сколько добрых поэтов можно застать за «Ай-Би-Эм» или храпящими под простынями пятидесятидолларовой шлюхи? больше добрых людей померло за поэзию, чем того стоили все ваши бесчестные поля битв; поэтому коль я паду пьяным в комнатушке за четыре доллара – вы облажали свою историю, пусть же я буду канителиться в своей.

проплыли медленно, все лица, что как лица рыбаков в скользящей мимо лодке, да и рыбачек, с крючками и наживками, с шипастыми сетями золотыми, с насмешками, и криком, и наветом. да, их самих, как рыбу к бечеве, подвесили, и пуговицы глаз пускают злые световые копья из-под покрова душащего страха.

Когда мне было 24 или 5, я служил на побегушках с сэндвичами, и мыл жалюзи, и отвечал на вопросы о классиках в баре в Филли сразу к востоку от Восточной тюряги. Большинство дней были беспамятны, но не бессмысленны: я нащупывал классику самости, чуть не нашел ее однажды, когда провалил поручение и рухнул в переулке огромной раненой птицей, белым брюхом к солнцу, и подошли ко мне дети, и потыкали в меня, и я услышал женский голос: «А ну оставьте этого человека в покое!» – и расхохотался тихонько про себя, раз в такой прекрасный Весенний денек кастрированно немощен, молодой человек, отпечатанный по обе стороны Атлантики, и чей-то прекрасный сэндвич в грязи.

мимо стола с лицом, мимо гробов, наполненных любовью, мимо воробья, одурелого от грез.

мертвых они перемещают ночами на мягких колесиках, пока живые спят. жизнь становится все меньше и меньше, покуда мгновенья опадают на мгновенья сухой листвой.

Причуда возвышает обреченность до знания.

Однажды в Париже я видел хавронью, огромную, как любая ваша мамаша и побег моей непристойной жалкой души, и я предложил ей закурить и цветок вина, и мы посидели средь молодых и плодоносных, и она понимала, что я вполне безумен, а я сказал мать я тебя люблю, люблю ту юность, что была тобой; я ее по-прежнему вижу, смерть нас не ограбит, ибо я прозреваю под воды. И мы выпили, и она, дурища поверила, а только это и требовалось, и отвела меня к себе в шкафчик, а не комнату, и сквозь вонь ее лет я занялся с нею такой любовью, что прикончила ту крохотную любовь, которая во мне еще осталась, и когда из Нью-Йорка написала Барбара, я воззрился на чернила, и разорвал его рьяность, и повернулся, и повернулся к моей хавронье, и сказал, дитя, всего-навсего дитя.

если б только мог я смыть смысл, как болячку, и хорошо б это животное в мудрости моей пожрало и изрыгнуло мой нежный мозг.

«Перед поэтами стоит громадная задача вернуть себе веру публики». Уоррен Дж. Френч, «ЭПОС», зима 1959 г.

Если бы мне досталась вера публики, я бы скорее всего присмотрелся к себе и поинтересовался, в чем и как я облажался. Не могу рассматривать поэзию как публичный проводник – и даже как существующий приватный проводник для немногих. Она меньше – когда у меня берет стихотворение журнал, печатающий так называемую качественную поэзию, я спрашиваю себя, где я облажался. Поэзия должна постоянно выходить из себя, прочь из теней и отражений. Столько дрянной поэзии пишется потому, что пишут ее как поэзию, а не как концепт. А публика поэзии не понимает потому, что там нечего понимать, а почему поэты так сочиняют – потому, что считают, будто понимают что-то. Нечего тут понимать или «возвращать». Нужно просто писать. Кому-то. Иногда. И не слишком часто.

хорошая скрипка стиснута муками, пианисты пьяны в затхлых барах; огни, огни, коты в переулках; дрыхнут попы, рядовые драят бомбовозы.

и вот, я извиняюсь перед смертью, что прожил так до гробовых ногтей, с книгами черепов и байками стервятников; мне надо б вписываться маслом, как тучка в край снаружности, но я помедлил глянуть на последнюю коленку из нейлона, на праздный лязг котов, на богохульство пищи и вина. Наполеон и Цицерон – читал о них и сеял всякое, что расцветает. Ах пусть, их много ль медлило у самого излома… оглядываясь, подавая знаки на побег, либо почтенья, или же измены? Я пялюсь в пропасть, в божьелики, в пылкие личины галлюцинации и вопрошаю… что ж я вообще тревожусь из-за севшего аккумулятора или за будущее Испании? нужно ль мне двери нынче на ночь закрывать?

наше Искусство есть наша мука, обращенная к рассудку. Мы награда извращенного ума, грязные комочки глины, что сидят и ждут на каком-то кретинском столе в какой-то имбецильной тьме. наш мир вращается на изнасилованном колесе, что держится на тонких спицах поэзии…

Я потерял 5 шариковых ручек за 2 месяца и только что сломал 3 своих ногтя на ногах об изножье кровати. Если считаете, будто Христа распяли, давайте-ка еще разок; телефон не звонил 7 недель, и я лежу тут с 4-дневной щетиной, подымаю темные очки вверх-вниз, вверх-вниз, пытаясь прикинуть, полдень сейчас или полночь, а мне все шлют почтой циркуляры, где рекламируют надгробья, надгробья раззадоренные по бумаге, как мотылек по абажуру, пока я деловито слушаю какую-то оперу на итальянском, где тоже рекламируют надгробья.

…поглотиться китом было б лучше, чем искромсаться и покусаться барракудой. дело не в смерти, а в манере умирания. быть может, поэтому мы их заваливаем грудами цветов, чтоб жало притупилось, чтобы концовка развилась и исказилась в начало, нечто подконтрольное, с чем можно считаться. такова цивилизация, и она, конечно, лажает.

Я сижу тут пьяный, не понимая, как и где буду жить завтра. Трущоба – не место человеку, желающему уединенья для своих мыслей. говорят, я ничего так себе поэт, и кистью машу пристойно, и от далеких дам мне приходят надушенные письма, но я готов к воронам против солнца моего рассудка, слушая Рахманинова по радио, которое завтра должен заложить, говорю вам, мы все спятили и не приспособлены, и университетские бюрократы, что учат стихоплетству из пыльных тихих окон студгородков, ни шиша не знают ни об этих стенах, ни о квартирных хозяйках Южного Голливуда, ни о драных рожах трущоб, где слова вроде Рембо или Рильке значат меньше никеля, где вся любовь к человеку и к жизни меньше валиков бумаги, что трепещут нашими покровами, меньше крыс, что знают нас и делят с нами переулки, наши мелкие неслыханные пораженья.

Я не навязываю руке писать ложь ради создания еще одного стиха.

смерть колотится мне в ум, как дикая летучая мышь, запертая у меня в черепе.

словно желтый комод в старых меблирашках в Новом Орлеане или Атланте, или в Саванне, или на Храмовой улице в Лос-Анджелесе, стоя с сигаретой и играя с безумьем и смертью. Можешь рассказать мне о реках и дожде, а я тебе отвечу о мертвых худых телах на дури и в муках, что грезят о жизни получше, нежели даденной без женщины, работы или страны, падших по всем барам, цветущим гомосексуалистами, играющими на ненастроенных пианино, и тупорылыми кассирами-хозяевами, насвистывающими себе мертвых монет.

Полиция интересуется, что это вы делаете здесь у воды? а я выплевываю сгнивший зуб и придерживаю кровотечение из бока. полиция интересуется, почему вы не спите дома в такое время ночи? а рыба нападает на рыбу, и кости Цезаря до того тихи, полиция интересуется, где вы живете? нет, зачем вы живете? но где? и отводят меня к себе в тюрьму, штуку из дерева и стали. как вас зовут? спрашивают они. задают всякие простые вопросы, и я полагаю, именно поэтому они такие толстые, и бесстрашные, и чистенькие.

Мой юный друг очень юн и задает юные вопросы. Сомневаюсь, что у него и половой акт-то бывал. Но это не важно. Какая-нибудь шлюха его отыщет. Спасенья нет.

Вы верите в цену жизни? спрашивает он. Я не очень понимаю твой вопрос. Я не верю в цену ничего. Я мечтатель. Я верю в обладание без боли. Я не реалист. Мне не хватает хребта, я ненавижу скуку и стремленье. Я б лучше послушал увертюру к «Самсону» Генделя.

Вы верите в Бога?

Все возможно…

смочь бы мне только снести себе башку из.45-го, не думая, до того зелена трава.

прохладен ветер в стариковском моем

сердце.

кости моей любви лежат средь моих дам, средь моих дам, и моя вялость теперь так драгоценна.

мертвые так стары а

живые так практичны.

зверские рифмы штурмуют мне сердце, собираются там, топают вялыми ножками средь чумы и обломков.

твоя любовь – Куба с бородой, десятигрошовая пресса, смердящая ромом; твоя любовь – бейсбольный мяч в галстуке-бабочке, играющий на мандолинах под Брамса; твоя любовь – 14 кошек, пинающихся мне в мозг; твоя любовь – кункен и лицемерные уроды, торгующие брошюрами на Восточной Первой; твоя любовь сшита на заказ в одинокой тюрьме; твоя любовь – потопленье судов, торпеда сомненья; твоя любовь – вино и живопись, и живопись Пикассо; твоя любовь – спящий медведь в погребе «Мулен-Ружа»; твоя любовь – разломанная башня, куда ударила молния Эйфеля; твоя любовь гуляет по холмам, и карабкается в горы, и запускает русских на луну.

почему ж

ты

уходишь?

смерть, наконец-то, скукота – все равно что ставень задвинуть. мы все сразу не умираем, вообще говоря, а мало-помалу, по чуть-чуть. молодым умирать труднее и жить им труднее, и не понимают они ничего. но они щедрей прочих, и верней, и лучше приспособлены вести осторожных мудрых. кто выживает осмотрительностью? даже не паук. покажите мне тех, кто остался, и я вам не покажу ничего. молодым еще предстоит сдаться факту. а факт – всего-навсего копоть веков. молодой бутон крепче всего. я стар, поэтому вам меня не порицать предвзятостью.

мы все выпивали, и замели нас на улицах. камера набита забулдыгами, все они не поют и не слышали изумительную симфонию № 9 Бетховена. Тут как в монастыре, только Бог очень далеко. мимо проходит охрана, видит – я стою. «Ложись спать, – говорят они. – Ложись спать». Они мне жену мою напоминают.

почему они вечно хотят сна? почему я должен закрывать глаза от этой зверской вселенной? мне снится песня… как эти люди храпят, а луна красит их лица смертью… наутро они проснутся и почешутся, и обматерят чаек, что вихрем налетают выклевать их тускнеющие глаза.

ты просто дурака валяешь, дружочек, сказал он, и я врезал ему в глаз платиновой трубой, выбил глаз и швырнул его пролетавшему стервятнику. Я знаю, для тебя это не предел, сказал он, и я вспорол ему живот, как шахматную доску. ты лучше всех, сказал он, когда садишься за пишущую машинку, горы сдвигаются. нахер эту ерунду, сказал я. хочу победителя в 6-м. сочини мне сонет, рассмеялся он, сочини мне красивый сонет! я снова раскроил его, и он рухнул ниц, а затем поднял свою уродскую голову, с которой капало, в самый последний раз: я в 12 лет начал грумом, уводящим лошадей после скачек, рассмеялся он, зная, что я в ловушке, и я тебе так скажу: лошадок тебе ни за что не побить.

я выключил свет и оставил его в луже его же крови. снаружи зажигались фонари, а туман таял, и меня тошнило от всего, особенно от поэзии.

особенно от поэзии. поэзия. У меня башка трещит, аки кокос, который катится по камням. их чертова артиллерия херачила до жмура и с пор Христа Пасхального, а грязь набивается мне в уши. зубы у меня болят, печенка почернела (никакой тут расовой дискриминации), у меня запор (тоже никакой расовой дискриминации – мне нужно быть очень осторожным, поскольку у нас демократия, а я белый), но Христа ж ради, вы считаете, жить стоит? правда? дело не в этом – зубы болят, а печенка побелела. ничего нет, кроме шрапнели и путаницы, и никто не знает, за что он, к черту, сражается. Однако все продолжают. все дальше. и дальше.

хочешь окончанья?

сам и пиши. я?

Не буду я распечатывать еще одну путылку. не путылку, а бутылку. сам распечатывай, а я выпью. и попробуй писать столько же, сколько писал я, и при этом не падать со стула. Меж тем пошел к черту, пока не поймешь отчаянности живого искусства без наклеенных усов. Я знаю, знаю, дело не в этом, все дело определенно не в этом: башка у меня трещит, аки кокос, катящий по камням, а все блондинки старухи, и под ногами у меня хрустит листва.

Бессвязный очерк о поэтике и чертовой жизни, написанный за распитием шестерика (высоких)[6]

В те дни, когда я считал себя гением и голодал, и никто меня не печатал, я, бывало, тратил гораздо больше времени в библиотеках, чем сейчас. Лучше всего было занять пустой стол там, где в окно падало солнце, чтобы оно грело мне загривок, и затылок, и руки, и тогда мне становилось не так плохо от того, что все книги в их красных, оранжевых, зеленых и синих обложках скучные, стоят себе, как в насмешку. Лучше всего было, чтобы солнце падало на загривок, и тогда можно грезить, и дремать, и стараться не думать о квартплате, еде, Америке и ответственности. Гений я или нет, меня заботило далеко не так, как тот факт, что мне просто не хотелось быть частью чего угодно. Меня изумляла животная прыть и энергичность собратьев-людей: может вот человек менять весь день покрышки, или водить фургон с мороженым, или баллотироваться в Конгресс, или кишки кому-то выпускать в операционной или при убийстве – все это уму было непостижимо. Я и начинать-то не хотел. И до сих пор не хочу. Когда б ни получалось надуть эту систему жизни, мне это казалось хорошим достижением. Я пил вино, и ночевал в парках, и голодал. Самоубийство было моим главным оружием. Мысль о нем давала мне хоть какой-то покой: мысль, что клетка не совсем вообще-то закрыта, на самом деле придавала мне еще немного сил посидеть в ней. Религия казалась надувательством, фокусом зеркал, и я чувствовал, что если и должна быть Вера, то вера эта должна начаться во мне самом без уже готовых легких вспомогательных средств, уже готовых богов… Во все остальное, похоже, включались женщины: они назначали себе цену и взимали плату, но от чувствительности моего глаза и какой-никакой души, что во мне была, казалось, что все они выдвигают требования выше их стоимости. А наблюдая за своим отцом, этим оскотинившимся чудовищем, который сделал меня выблядком на сей прискорбной земле, я осознал, что человек всю жизнь может вкалывать и все равно остаться нищим: жалованье отбиралось покупкой нужных ему вещей, мелочи всякой, вроде автомобилей и кроватей, радиоприемников и еды, и одежды, которые, как женщины, запрашивали цену, намного превышавшую их стоимость, и держали его в нищете, и даже гроб его был последним насилием пристойности: все это дорогое, лакированное красивое дерево для слепых червей преисподней.

Опять же, можно было стать богачом и это б ничего не значило. Смейтесь, если желаете. Я заберу все деньги, которые вы мне пришлете, а на самом деле буду знать, что у меня, по сути, нет ничего. Если богатеи – наша высшая раса, мне б лучше свалить отсюда побыстрей. Видал я, как черепа дохлых хряков вгрызаются в мертвые яблоки, и они были не так уродливы; а если сравнивать, и вовсе не уродливы. В той библиотеке за столом, голодая, на солнышке, я все это чувствовал: говенную войну, тупость, смерть, жужжанье мух…

Тогда я был пропащим и юным; теперь я пропащий и старый. Сидел я в той библиотеке, со знанием, накопленным поколениями, что ни черта для меня не стоило, и ни единого живого голоса на свете, который бы что-нибудь говорил. Сидел среди всех тех книжек – и думал: людей они убивают так, что надо бы пользоваться отверткой и клещами, а в глаза наливать кислоты; им сразу нужно ломать ноги; сажать их в клетки к тиграм. Так, как они убивают людей, ни одному или 2 из миллиона не остаться в живых, и кто это делает, и зачем?

А если я уйду из библиотеки, мне придется бродить по улицам и миновать двери с замками, окна, что на ночь запирают на засов. Женщины, задиравшие на меня головы, потому что одет я был в рванину, но те, что спать станут с любой жирной свиньей, если она владеет выводком скаковых лошадей и ломбардами. Я бы ходил по улицам мертвецов, что двигались и говорили, у них имена, гордость и собственность, но на самом деле они мертвы. Любой парад лиц был бы кошмарным сном – злобных и костно-иссохших и стульчаковых рож… Поглядишь на такой парад, и голова закружится, не от голода, а от знания, что жил я и вечно буду жить в этой жизни, в мире мертвых.

Наконец библиотека – моя комната на день, наконец-то стены!! Не зеленая сталь или деревянная плаха скамьи. Я взялся еще немного озираться. Читать я начал рано, в 14, приходилось прятать настольную лампу под одеялом, чтоб свет не выбивался, потому что отец требовал полного отбоя в 8 вечера, чтоб ему набраться сил для следующего дня и быть современной нечистью тупорыловки без смысла.

Ну, начал я в Зале Философии и Религии, а к тому времени, как добрался до Зала Текущих Событий с его подшивками «Нью-Йорк Таймс», я по-прежнему оставался скверной ставкой на жизнь, и бритвы, газовые трубы, мосты и крысиный яд Томаса Чэттертона по-прежнему боролись за главенство. Вновь прежняя проблема: мертвые дела мертвецов с мертвой точкой зрения, траченные, траченные впустую страницы! Старая разводка, бородатая шутка знания, которого на самом деле не существует, разодетого в красивенькие и напомаженные понятия. Вообще-то они почти все время говорили о том, что не имело никакого отношения ко МНЕ; а будь эго проклято, что может быть мощнее (чуть не сказал – немощнее) меня? На самом деле я болтался вверх-вниз на качельках смерти, а они беседовали о кексиках в витрине! Или хуже, листая страницы вычурной херотени, вот-вот наконец ЧТО-НИБУДЬ НАЩУПАЮТ! – и после этого ОТВАЛЯТ! В то время я думал, они сдерживаются; теперь-то я лучше понимаю: им просто нечего сказать. И даже тогда я к ним относился с подозрением. Сознавал, что у них – понятия стеклянных тюрем: эти вычурные, длинные и выгнутые слова были увертками, костылями, слабостями. И поэтому я считал это, бывало, «набивкой из вранья»: болтать о никчемном в никчемных понятиях.

Однако меня туда тянуло: что там за ответы, что там за сила (хоть, похоже, и хиленькая) видна в творческом искусстве письма – романе, рассказе, поэзии. И наверное, скорее любовью, нежели резонностью (а какой резон может быть лучше?) я тогда еще, давно решил, что ПОЭЗИЯ – путь кратчайший, сладчайший, самый зашибенский. Зачем писать роман, когда можешь сказать что-то в десяти строках? Зачем писать десять романов, если можешь сочинить 10 000? ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ, конечно, в десять строк не уложишь, и хоть я не согласен с концовкой, что была навязана давящей формулой ханжества в нашем обществе, это все равно было прекрасное деянье, и я благословляю немногих романистов, но они, совершенно точно, не извиняют тех с 1/10-й соображалки, что идут по их стопам. 3/4 П. и Н. – среди того немногого, что не дает молодому голодающему безумцу подохнуть в тупости наших публичных библиотек. Шервуд Эндерсон был хорош, пока не понял, что их можно обводить вокруг пальца позой: что-то сперва показывало на Фолкнера (одного из величайших вшивейших фуфлыжников нынешней эпохи, принятых с шиком), затем позднее на Хемингуэя и его позу, которую он впоследствии и сам унаследовал. А вот поэзия – здоровый крепкий конь на отрезке: от него не отмахнешься, вывесят его номер. Залезай.

И вот я валялся там на парковых скамейках и ходил в библиотеку, библиотекари принюхивались к моей одежде, а я натыкался на критические статьи в «Кеньон» и «Сеуани Ревью», и по некой смутной причине все это выглядит неплохо, если пару дней не ел. Наверное, все от бесстрастности, и мне нравился запах нечитанных страниц и этот подмешанный мягко-трудный язык, как будто они на самом деле знали, что происходит, и могли разговаривать об этом, являя некий фасад кротости и учености. Такой музыкальный и действенный язык! И такие приятные способы всаживать нож! Я читал эти назойливейшие и ученейшие журналы, они дарили мне крохотные мгновенья наслаждения – 3 минуты или 5 минут, а потом я всё, СНОВА НАДУЛИ: на самом деле журналы не сообщают ничего реального, не говорят ничего об улицах снаружи, о парковых скамьях, лицах, почти что бесполезности жить. Они болтают о мертвецах, которые стали достаточно безопасны и степенны, чтоб о них разговаривать.

Я писал рассказы и переписывал их печатными буквами, потому что пишущей машинки у меня не было, а часто – и адреса, и воображаю, как не один толстый теплый редактор от души смеялся над ними, а потом их выбрасывал, кроме Уита Бёрнетта из старого журнала «Стори», которого, похоже, они как-то заинтересовали и развлекли, как бы мимоходом, и я их тоже выбрасывал, когда они возвращались, – а один рассказ он наконец принял. Однако я уже некоторое время думал о поэзии. Она засела где-то у меня в затылке под черепом. Наверное, задумался я о ней, когда ездил на запад в Сакраменто с рельсоукладочными бригадами. Наверное, думал о ней, когда сидел в одной камере с первейшим врагом общества Кортни Тейлором; наверное, думал о ней, пока применял заемную портативную машинку к голове филиппинца, когда делал ноги из разгромленной и пьяной комнаты в Л.-А. Но черт бы драл, вы же знаете Америку. Где-то по дороге, где-то от школьного двора и дальше они тебя достанут. Скажут, по сути, что поэт – рохля. И не всегда они при этом неправы. Однажды в безумии моем мне случилось записаться на курс Творческого Письма в Городской Колледж Л.-А. Они там все такие рохли были, детонька! Жеманные, хорошенькие, зайки с тонкой кишкой. Пишут о миленьких паучках и цветочках, о звездочках и семейных пикниках. Женщины там были крупнее и сильней мужчин, но писали так же плохо. Одинокие сердца, им нравилось сбиваться в кучу; любили они эту свою болтовню тугим кружком; им нравились их злости и заветренные, мертвые, банальные мнения. Преподаватель сидел на коврике ручной вязки в центре класса, глаза остекленели от глупости и безжизненности, а они собирались вокруг, улыбаясь снизу вверх своему божеству, женщины в пышных юбках метались, мужчины с тугими мужскими попочками подпрыгивали от радости. Они читали друг другу и хихикали, и жеманничали, и пили чай с печеньками.

Смейтесь! – я сидел один у стены, пустоглазый, бухой, и пытался слушать, и тут понял, что даже когда они спорят друг с другом, это все равно какое-то перемирие ограниченных умов.

– Буковски, – спросил у меня как-то преподаватель, – почему вы никогда не высказываетесь? Что вы думаете?

– Все это чушь, – сказал я, – все, что было сказано в этом классе, – чушь.

И то было лучшее стихотворение всего семестра. Три недели спустя, когда мне как-то повезло с игральными костями в писсуаре местного бара, я спал на песочке Майами-Бич и на полставки вкалывал складским рабочим в «Ди Приме».

Это как старый прикол о погоде: все разговаривают о поэзии, но никто с ней ничего не может поделать. Ну, вообще и тем паче в других Искусствах мы слишком вытанцовываем и сношаемся с традициями. Не понимаю, отчего написанное слово нельзя делать, как краску или звук. У нас уж точно нет оправданий, чтобы валандаться в колее, и пусть другие Искусства-де отбирают у нас мяч. Но традиция действенна, и обезьяны прилежно пробираются к своему ура! ура! Традиция сурова, голубчик, – если у тебя бодун, выпей зельцера. Хочешь написать стишок – перечитай Китса и Шелли, а хочешь выглядеть современным – перечитай Одена, Спендера, Элиота, Джефферза, Паунда и У. К. Уильямза, а также Э. Э. К. От всей этой игры смердит. В краях этих и пяти человек не наберется, кто сумеет четыре настоящие строки уложить. Играют в нее по-прежнему рохли, звездочеты, лесбиянки и преподы английского.

Зовите меня упертым, если желаете, некультурным, пьяным, чем хотите. Меня вылепил мир, а я леплю, что могу. Я таскал на плече кровоточащую ½ вола, который был жив всего минуту назад, и завешивал его на тупой крюк, свисавший с крыши с рельсами, за хрящи; заходил в женский хезник с половой тряпкой, пока вы спали; обчищал сам и обчищали меня; подыгрывал тотализатору; огребал дубинкой в сортире за то, что игру сращивал гангстерской марухе; был женат на женщине с миллионом долларов и бросил ее; ползал пьяный по переулкам с одного побережья до другого; качал бензин, работал на фабрике собачьих галет, торговал новогодними елками, стал даже нарядчиком; я водил грузовики, охранял ворота, искал сапоги в техасском борделе; год прожил на яхте, а по ходу учился заводить вспомогательный двигатель и занимался любовью с женщиной богатого безумца с одной рукой, который считал себя гением, потому что играл на органе, а мне приходилось писать слова к его чертовым операм, а я почти все время был пьян, и все получалось, пока он не умер, но к чему все остальное излагать? Говорим-то мы о поэзии.

Скучная тема.

Поэзия должна стать, должна сама выправиться. Уитмен все перепутал: я бы сказал, для того, чтоб у нас возникла отличная публика, сперва у нас должна быть отличная поэзия. Раньше я этого никогда не говорил, но теперь вот нажрался, кропая это, до того, что, быть может, скажу: Гинзбёрг – самая пробуждающая сила в американской поэзии после Уолта. Как жаль, черт возьми, что он гомик. Как жаль, черт возьми, что гомик – Жене. Не в смысле жаль, что человек становится гомиком, в этом ничего позорного нет, а жаль, что нам приходится рассиживать и ждать, когда гомики нас писать научат. Уитмен, насколько я понимаю, бывало, гонялся за морячками. Этот мужественный мужчина с красивой белой-белой бородой созерцанья, с этим прекрасным лицом! – и гонялся за морячками!

Можно ли винить пацанов на школьном дворе, которые говорят, что поэты – рохли? Неужто не видите, как Уитмен щиплет тупого матроса за ногу и ухмыляется? Неужто не представляете себе всего остального?

Остальные вы, один или 2 вас, должны состояться. Я прикидываю, что сам пишу довольно неплохо, только недостаточно хорошо. Но я старею, слишком пью, слишком болтаю, и пора уже прорваться какому-нибудь угрюмому упрямцу —

заставить наконец

тех крутолицых школяров

опустить кулаки и биты и

камни их

и послушать настоящего

крепкого

…Э. Э. Каммингза в бронзе.

впереди, перед борделем и

средней школой…

старого Эзру, кто возвращается домой

в 100 лет

татуированный китайской иероглификой и

его избирают губернатором Нью-Хэмпшира.

И вот я слышу старуху в соседней комнате, она укачивает моего ребенка в колыбельке: скрииип! скрииип! скрииип!

Хорошо это, однако жалко, что они так поступают с мужчинами, и жалко, что они сделали со мной, сколь осторожен и неосторожен я б ни был. Я бы сказал, что поэт должен быть осторожен со своим занятием и своим хером, и со своим эго, если ему надо пережить не одну минуточку. Но перво-наперво откажитесь от всех своих подписок на «Кеньон Ревью» и приходите сюда, в «Оле», где вам придется разбирать написанное, прищурившись, и хохотать из-за того, что мы пишем с ошибками или ставим не те знаки препинания. Вам все равно станет лучше. Наберете 15 фунтов и начнете спать со своей сестрой или женой своего лучшего друга. Почти на все тут есть шанс.

Даже закончить эту статью.

Вот видите?

В защиту определенного вида поэзии, определенного вида жизни, определенного вида полнокровного существа, которое однажды умрет[7]

Н

екоторым из нас играть уж точно нелегко, поскольку нам ведома издевка большинства похорон, большинства жизней и большинства путей. Нас окружают мертвые, что при власти, ибо для того, чтобы добиться этой власти, им необходимо умереть. Мертвых найти легко – они вокруг повсюду; трудно отыскать живых. Обратите внимание на первого, кто пройдет мимо вас по тротуару: глаза его выцвели, походка грубая, неуклюжая, уродливая, даже волосы на голове, похоже, растут как-то болезненно. Признаков смерти гораздо больше: один – ощущение радиации, от мертвых действительно исходят лучи, вонь мертвой души, отчего можно и обед свой извергнуть, если находиться рядом слишком долго.

Отыскать Жизнь и сохранить ее до смерти

вот

в нашем трусливом жестоком и бумажнолицем обществе

какая загвоздка, сказал кошак,

отскакивая назад кверху

жопой.

Искусству нас учили неплохие учителя. Были и скверные. Но в истории наций все вожди веков у нас за спиной – наши политические лидеры – были плохими учителями и теперь завели нас почти что в тупик. Наши руководители Государства непременно бывали порочными, узколобыми и глупыми людьми… потому что для руководства мертвой массой им нужно произносить мертвые слова и проповедовать мертвые пути (а один из таких путей – война), лишь тогда мертвые умы их услышат. История, раз она выстроена наподобие улья, оставила нам только кровь, пытки и отходы – даже теперь, после чуть ли не 2000 лет полухристианской культуры, на улицах полно пьяных, нищих и голодных, убийц, полиции и одиноких калек, а новорожденных впихивают в самую середку оставшегося говна – Общества.

Не знаю, можно ли вообще спасти мир; для этого потребуется невообразимый и почти невозможный поворот. Но если не можем спасти мир, по крайней мере давайте знать, что это, где мы.

Можно отыскать много, много спасителей мира. Спасителей мира почти столько же, сколько мертвых. И к сожалению, почти все спасители мира уже умерли. Забыв где-то по пути спасти самих себя.

Что примерно тут и подводит нас к этому грязному слову ПОЭЗИЯ. Ладно:

Писатели поэзии, будучи членами выживающего общества, неизбежно вращают руль этого общества в точности до той степени, до которой сами в него втянулись, внутри него. В действительности, если выживают они неплохо, в смысле $$$$, внутри этого общества они вынуждены неизбежно поддерживать его своим стихоплетством, либо, если не согласны с историей или обществом, – достаточно порочны или же умны для того, чтоб любезно этого не упоминать. Чаще всего поэтому их поэзии остается болтать с великой тонкостью о чем-нибудь бесполезном. Грязная, тупая, мелкая игра. Большинство нашей скверной и приемлемой поэзии сочиняется преподами английского из университетов на содержании государства, богачей, промышленности. Это осторожные учителя, их подобрали, чтоб они воспитывали осторожных людей, и верхняя игра не прекращалась, меж тем как в нижней игре, у нижнего эшелона людей и наций, все оно летает над головой. Игра ведется при полном сотрудничестве тупиц верхней культуры… разве что мелкие, злобные и ссыкливые раздоры из-за власти между ними.

Если у человека в голове есть хоть какое-то разумение или же хоть какое-то чувство в сердце, он ни за что не пойдет в университет, даже будь ему это по карману. Ему нечему там учиться, кроме того, что случилось в истории того-сего, а он уже знает, что было в истории того-сего, – он же не вчера на свет появился. Давайте, стало быть, скажем, что человек рождается с неким манером данного разумения и кое-что из него удерживает по мере своего роста в дюймах, футах, годах. Университет не годится, потому что он есть продолжение естественной истории смерти. Однако общество утверждает, будто человек без университетского образования – поскольку отказывается длить игру – должен выступать нижним, конечным игроком: мальчишкой-газетчиком, помощником официанта, судомоем, мойщиком машин, уборщиком, чем угодно.

Стало быть, обдумываешь все это и изрыгаешь. У тебя два варианта выбора: быть преподавателем английского или судомоем, и ты выбираешь мыть посуду. Может, не для того, чтоб мир спасти, но – меньше ему вредить. Однако, скажем, у тебя есть наклонность, ты оставляешь за собой право сочинять поэзию – не так, как этому учат, но по мере того, как в тебя входит и выходит из тебя сила либо ее недостаток, пока ты проживаешь этот свой маленький выбор. Если повезет, может, даже предпочтешь голодать, ибо мытье посуды содержит свою же смерть.

Вчера мне в почтовый ящик упал литературный хоть куда журнал, с некоторой репутацией. И в нем был долгий разбор одного учителя английского, лектора и поэта, которого все, похоже, боятся, а он, очевидно, пишет очень плохо и без души. Пишет ни о чем с большим упорством и стишки свои сопровождает теориями «органической материи» и большим количеством мертвых и напыщенных понятий, кои, как и все искусство его, кажется, почти способны что-то сообщить, если их тереть подольше. Но даже сверчки, похоже, что-то сообщают, если подольше тереть, и об этом тоже можно изрекать много всякой херотени. Я отдал этот литературный хоть куда журналец кому-то, проходившему тут мимо (бумага слишком жесткая жопу подтирать), не то у меня были бы более точные цитаты. Простите. Но в этом длинном поливе любви-страха насчет того учителя английского, поэта и ученого упоминалось, что милый и очень настоящий человек сей сказал в одной своей лекции, что-то вроде:

«Теперь, быть может, мои беды —

и ваши

беды тоже».

Это оценивалось как очень глубокое и тонкое заявление, проникнутое мудростью, но, разумеется, было оно всего лишь краденым утверждением, его издавна произносят на перекрестках, а в данном случае это еще и чертово грошовое надувательство. Его беды – не мои беды. Он сделал свой выбор против бед – и умереть. Я выбрал беды и жить.

Однако ситуация обыкновенна и нескончаема. Всю статью поэту этому приписывают грандиозные откровения, хотя сочиняет он вялые, плоские и безжизненные утверждения… утверждения зёва и нечистоты. А у него есть последователи, и вся орава пишет так же – мимо кассы: ЖИЗНЬ – и громоздит еще мертвой истории поверх уже мертвой истории, еще паршивых трюков поверх еще паршивых трюков, еще вшивой лжи поверх еще вшивой лжи… еще зевков и дохлопсиной грязи на бедную и уже размолотую в пюре душу.

И затем приходят обычные олухи внешнего круга, желающие попасть внутрь, а внутренний круг тем временем обводит всех вокруг пальца, пока вам не остается олуховая мертвая поэзия, которая всегда говорит ни о чем, ничем, НИЧТО…

я с мили////

палочки для еды/ 7 —

и

оно там было

я был там      я     с

гуатаммурррра месса № 9/.

1/4///…/.

Такому стихотворению можно придать невообразимую глубь – в том, что оно сообщает почти все, что будет угодно, ибо кто докажет, что оно этого не сообщает? Послушай своего сверчка. Я не против изысканий в Искусствах, я против того, что меня держат за лоха люди, которым недостает способности создавать. Нас интересуют лишь чистая херня и вопль Искусства.

Дни, проведенные в тюрьмах, дурдомах и ночлежках, больше дают нам понять, откуда берется солнце, нежели любое возможное знание Шекспира, Китса, Шелли… Нас нанимали, увольняли, мы бросали сами, в нас стреляли, нас лупили; нас обчищали, пока мы валялись пьяные; на нас плевали, потому что мы не играли роль в их истории, и нам хватило выжидать в комнатушке с пишущей машинкой или даже без нее, лишь бумага нашей кожи, еще бы, и то, что под ней, и потому, конечно же, когда мы сели писать – отлупленные и усталые, но все еще живые, – мы не писали в точности как, по мнению кое-кого, должна писаться ПОЭЗИЯ, либо как, по мнению кое-кого, следует сочинять что угодно. Мы, разумеется, не укладывались в приятную и притупляющую форму их смерти. Мертвые больше всего на свете терпеть не могут видеть что-то живое. Поэтому нас отчего-то печатали лишь в очень немногих местах, где осмеливались нас печатать. А затем понеслись крики мертвых:

МЕРЗОСТЬ! ВОНЬ! ЭТО НЕ ПОЭЗИЯ! Мы предаем вас в руки почтовых властей.

Для многих поэзия должна говорить только что-то безопасное или ничего вообще, потому что поэзия для них – безопасный мир и безопасный путь. Изысканность их поэзии в том, что она говорит обо всем, что не считается. Поэзия у них в мире – как счет в банке. Поэзия – это журнал «Поэзия Чикаго», который мертв, к черту, уже так долго, что нападать на него едва ли стоит: это как бить 80-летнюю бабусю в церкви, пока она молится.

Но, наверное, мелкие, коварные, сопливые, смертлявые людишки будут тут всегда. И пока мы говорим, пусть живут, пусть их, пусть как хотят, только нам дышать не мешайте… они будут наваливаться на нас, братие, их кривенькие, карликовые университетские мозги завонялись от истории, их крохотные мозги домохозяек вошкаются с растеньями, древностями и нереальными стишками XVII века, а их невротичные мужья деликатно грабят каких-нибудь несчастных сукиных сынов во могучие имена Прогресса и Профита, они, все, будь они прокляты, проклинают наши труды, для них ненастоящие, грязные, спятившие, безжалостные, невидящие…

Боже мой, боже мой, если б я только мог вырвать сегодня вечером себе это, блядь, сердце – пусть видят! Но даже тогда они воспримут его всего-навсего как абрикос, высохший лимон, старое дынное семечко.

Самое обыденное и настоящее для них непостижимо. Скажем, вообще возможно, что уборщик, чистящий дамский сральник, может быть равен Президенту Соединенных Штатов Америки, или превосходить его по неразрушительному своему достоинству, или же что он может быть человеком лучше главы любой якобы державы, когда-либо тянувшей всю свою жуткую и позорную историю смерти. Такого они нипочем не увидят, поскольку глаза их научены распознавать, видеть и восхвалять лишь смерть.

Мы, кто пишет поэзию Жизни, многие из нас очень устают и грустят, и болеют, и едва ль не биты (но не вполне). Однако мы все равно знаем: нам не нужно, чтоб Бог был Божеством, нам, чтобы Спастись, не нужны садовые стишки, нам не нужна Война, чтоб стать Свободными, нам не нужны для восхищения всякие Крили, нам не нужны Гинзбёрги, которые деградируют до буйствующих паяцев, а на самом деле, быть может, нам нужны слезки по всем симпатичным девчонкам, что состарились, по пролитому пиву, по дракам на газоне перед домом не из-за чего, а лишь от пьянства нашей печальной любви. Я истинно защищаю нашу поэзию, нас, живых из Поколения Ядерного Запаса, я истинно защищаю нашу поэзию и наше право ее произносить, наше право ее писать. Без тяжб. Без журнала, на который полиция налетает, потому что он «непристойный». Без потери сраной работы. Поймите, пожалуйста, я не защищаю как нетленку то, что пишу сам; не прошу признания за ним никакой особой ценности – однако все это достаточно драгоценно: обуваясь, я вижу лишь две ноги. Но позвольте мне сказать вот что: несколько таких, как я, сделали выбор, есть у них талант или нет, нас тошнит от нескончаемой игры в смерть, мы стараемся донести – сокрушенными руками, носами, мозгами, костями и жизнями – то крохотное касанье здравомыслия и хуястого солнца: ЖИТЬ? Ага, жизнью, что касается всех нас, вас, живых мертвецов, и нас, живых живущих.

Мир поэзии втягивает в себя и кошмарных мудаков. В основном – кошмарных. Зачастую Искусства – укромные места для тех, кто предпочел бы прятаться где-то еще. Торчат полы их рубашек и грязные трусики. Но Искусство – в большей мере, чем история и судьбы наций, – не спешит. Хотя обычно полицейские налеты указывают, что где-то происходит некое пристойное творение. А самое прекрасное – в том, что по большинству своему у очень хороших творцов либо мало, либо вообще нет никакой политики. Посему налеты выпадают на долю городской, а не национальной полиции, которой, черт бы драл, и без того некогда. Основная закавыка в том, что в наших сегодняшних судах быть невиновным недостаточно. Чтобы противостоять финтам несправедливости и состоянию ума наших судей и присяжных, требуются деньги. Черт, да можете сказать юристу, что вы думаете, но он должен перевыровнять и отредактировать ваше мышление, чтоб оно подходило под процедуры мертвых законов, написанных мертвецами для защиты мертвецов. Никто на самом деле ничего не понимает – они тонут в долгих парообразных и ненастоящих годах.

Я часто думаю об Искусствах, если сравнительно трезв, и мне кажется, время по большей части сожжет их, даже если не рванут эти ЗАПАСЫ. Гляжу вперед и вижу, что Ван Гога уничтожат, как замечательного остолопа, чью последнюю неудачу провозгласят нехваткой невинности, души и чутья – именно того, за что превозносят его сейчас. Но так работает Время. Матисс же, напротив, останется в веках, потому что он нас не утомляет. Останется Достоевский, хотя над кусками его трудов будут смеяться – писал, дескать, псих и непоседа. О'Хара, наш современный романист, уйдет очень быстро, а следом за ним – и Норман Мейлер. Кафка, хоть он и вполне настоящий, не выдержит, когда отыщут новые измерения. Д. Х. Лоренс останется, хотя почему – я сейчас не могу вам сказать. У меня в мозгу такого нет; только в ощущениях. Выдержат некоторые ранние рассказы Сарояна. Конрад Эйкен останется очень надолго, а затем увянет под приливом. Дилан Томас – нет и Боб Дилан – нет определенно. Не знаю, я правда не знаю, ах господи, все это кажется впустую, разве нет? Камю – конечно. Арто – конечно. Затем мне надо вернуться к Уолту Уитмену, этому педику, который томился и, вероятно, и впрямь отсасывал у матросов, и вот вам вся культура, чего?

Но если думаете, что Время и болонь тут грубы, послушайте это письмо Дж. Беннетта от 2 декабря 1965 года, редактора «Бродяги», Мюнхен, что в Дойчланде: «…они тут не печатают все твои старые стихи – такие стихи, как у тебя, они жгут. Это комплимент. Они в Дюссельдорфе только что поднесли спичку к груде книг Гюнтера Грасса, Хайнриха Бёлля и Набокова – какая-то богобоязненная христианская организация. В Берлине они на самом деле раскачались – подожгли дом старика Гюнтера Грасса. Грасс только улыбается и пишет себе дальше…»

Они вечно преследуют нас (см. Лорку), либо же мы сами себя преследуем с собственными ножами. Мы – бабочки скверным летом. И потому, блядь, статья эта все равно остается защитой поэзии, противопоставляемой иным так называемым поэзиям и жизням. Многим из нас ничего не удастся, но везеньем и о боже мой любовью, многим все равно как-то что-то удастся, что не значит ездить на «кадиллаке», но значит не ездить на нем, да и многое другое. Я написал эту статью потому, что немногие из нас, поэтических изгоев, сформулировали какое-то основание или довод, на котором стоять. Бестолковщина и учителя английского непрерывно выступают с довольно несуществующего или разобранного помоста жизни. Однако их чепуха, как нескончаемый дождь, затапливает почти всех. Надеюсь, эти несколько слов с табурета на углу стойки бара хоть до кого-то дошли: что наши по всему якобы безуспешные жизни, пути и стишки – все это избранные пути. Мы, в большинстве своем, не убийцы и не фуфло. Но настанет день, когда мы запишем слово так прекрасно, о, так идеально и по-настоящему, что все вы, мартышки, повыходите из своих садов и начнете быть так, чтоб я глядел

на

то, что составляет

лицо и тело и любовь вашу

и

я не дрыгнусь в своей проклятой

съемной койке

не один час

судорог и боли и ужаса

я умираю и молюсь за вас и

за себя

если б я мог пожелать всем вам

кривая мертвая сволочь

крохотного дюйма моей жизни что остался

я б вогнал его в вас

и

уснул навеки.

Антология Арто[8]

«Антология Антонена Арто», ред. Джек Хёршмен. Изд – во «Городские огни», Сан – Франциско, 255 стр., $3

Милостью и гением своими «Городские огни» издают наших бессмертных, пока они еще дышат. Это сильно лучше, чем взрывать китайские хлопушки или подначивать их кинуть нам парочку-другую. Из почти четырех дюжин книг, что они опубликовали, есть почти наверняка и, вероятно, прочная классика: «Горючка» (Корсо), «Донные псы» (Далберг), «Человечьи песни» (Кей Джонсон – каджа), «Избранные стихи» (Лаури), «Очерки мясной науки» (Макклюр), «Стихи юмора и протеста» (Пэтчен), «Поэма из тюрьмы» (Сэндерз) и «Корея в аду: импровизации» (У. К. Уильямз). «Вой» Гинзбёрга, хоть и уже история (а вышел он как раз в нужное время, чтоб расслабить нам удавки), все равно содержит в себе печальную и прямую жизненную энергию, но его возможная художественная прочность под сомненьем примерно таким же, как и оперетта «Парни и куколки» – которая тоже помогла спасти мне жизнь. Несколько времени и типографской краски было также истрачено на трех «Б» – Боулза, Бакли и Бёрнза, – но часто настают такие времена, когда печатать нечего, и машина там простаивает просто так. Погнали – чего б нет?

Однако последняя книга – Арто под редакцией Джека Хёршмена – просто проклятый звонарь какой-то, и что будет после нее – конец всему? или извинения? Гадайте сами, или я буду, или кто угодно. Когда мы последний раз встречались с Джеком Хёршменом, у нас с ним все не очень получилось. Все из-за меня. Нет, из-за НЕГО: он не был пьян, как я. Тем не менее гад этот изумительно все собрал, и, если не считать одного-двух переводчиков, Арто набрасывается на нас – одним глотком, без запивки. Только так его и можно принимать.

Художественная публика всегда непристойна. Она скорее будет восхищаться кем-то за его образ жизни, нежели за то, что человек производит. В особенности они предпочитают безумцев, душегубов, наркоманов, самоубийц, голодающих… однако та Художественная публика, что потом будет преклоняться перед таким человеком, есть ТА ЖЕ публика, что довела его до безумия пьянства, безумия рассудка, безумия дури, поскольку он терпеть не мог видеть их рожи или их образ жизни. Арто теперь может дойти до них несколько легче… он мертв с 4 марта 1948 года.

Я не исследователь литературы. Знаю я всего лишь то, что, к черту, чувствую. Книга делится на две части – «До Родеза» и «Родез и после». Мы не делим человека на психушки. Или по расколам с сюрреализмом. Мы следуем за душой человека, как по прогнившей бечеве. И начинаем с любого места…

За «Адольфу Гитлеру», стр. 105, идет оправдание (извинение) за то, что Арто написал такое. Это старая игра Арто: доказывать, что он НЕ был антисемитом. Старая салонная игра и как-то уже надоела. Арто писал – и писал он то, что ему было угодно. Писал черную кровь и стрелу. То, что на борт иногда при этом забирался еврей или диктатор или же ему резали яйца, Арто не касалось. Скучные тезисы могут гроздьями навешивать тупые ученые, которые восхваляют или обвиняют человека за все или ни за что. Арто не волновала игра исторического давления или даже причудливых эякуляций его собственного душевного «я». Арто говорил то, что обязан был сказать, а не то, что ему следовало говорить. Это, разумеется, и отличает безумца от моторизованного полицейского.

«Вся писанина – свинячье дерьмо», стр. 38, определяет для меня то, что я сам всегда думал: что (вместе со всем миром) художники, писатели так же несносны, больше нагрузка на и-без-того-якорь, еще боль на и-без-того-боль, новая тяжесть говна на уже такое количество говна, что почти невозможно проснуться живым, поссать, что угодно, одеться и выйти на улицы. Имбецильность и ужас, алчность и себячество предстают в наших так называемых лучших умах… эти царствующие помои, эта принятая слава, этот глазной зуб, что вгрызается в верхнюю доску наших душ, что уже в оковах… очевидно же, или было б очевидно, вот только все очи закрыты, что проклятье так же ординарно, как завести особые наручные часы из «Экономной аптеки» и надеяться, что все хлипкие и змеистые щупальца кишок не вывалятся, не сдадутся. Почти все без исключения наши писатели – любые писатели – суть слабейшие твари нашего существования, выдающие себя за мучеников, провидцев, режиссеров, богов. Слабость их так велика, что их отрепетированная ложь становится литературой.

Арто, разумеется, будучи безумцем, все это и так знал:

«Все те, у кого в духе выгодные позиции…»

«…все те, кто хозяева языка…»

«…все те, для кого в словах есть смысл…»

«…все те, кто в духе времен и поименовали эти теченья мысли…»

Арто имеет в виду тех, кто быстро заглатывает ЛЮБУЮ наживку, чтоб сильней возвысить свои цели через слабость и смерть. Их мыслеклетки быстренько ложатся в постель с чем угодно поблизости, а не чем угодно настоящим. Не могу винить среднего смертного за то, что ему не удается, поскольку нервны они и падают духом; но я могу винить их за неудачу и попытки размазать свою прелестную слизь по мне.

«те, кто суетлив…»

«те, кто размахивает любыми идеологиями, чье место в иерархии времен…»

«те, о ком так хорошо говорят женщины, кто говорит о современных теченьях мысли…»

«вы бородатые ослы, вы сообразные свиньи, вы изготовители фальшивых словес, кондитеры портретов, памфлетисты, собиратели трав с цокольных этажей за кружевными занавесками, энтомологи, чума языка моего».

В «Ван Гоге: человеке, самоубившемся обществом» Арто рассказывает нам: «И впрямь нет такого психиатра, который бы не был отъявленным эротоманом».

Когда мозгоправ Арто возразил на это обвинение, тот ответил:

«Мне нужно одно, д-р Л____, – ткнуть в вас пальцем как в доказательство».

«Вы носите стигмат на своей роже, грязный ублюдок». Затем Арто пустился в подробные объяснения. Бедный д-р Л___ достал и положил этому конец.

Прицел Арто на Ван Гога – один псих говорит о другом – хула на общество И жизнь, ту, которую, по ощущению Арто, Ван Гог выпускал в своих картинах, поистине: содрогающаяся, отчасти кошмарная мрачная штука, роящаяся летучими мышами и черной кровью, и грубым хрипом, размолотая и смердящая энергия, обжигающие и кишащие пейзажи, свечи, стулья…

«Я думаю, он умер в 37, потому что, увы, достиг конца гнетущей и отвратительной истории человека, удушаемого гарротой злого духа», – говорит Арто.

На д-ра Гаше, у которого Ван Гог лечился, возлагается бо́льшая часть ответственности за самоубийство художника. Арто есть что сказать о добрых Докторах и Медицине – как любому разумному человеку, который хоть сколько-то времени провел в больницах и заведениях. Становится все ясней и ясней, что первый порыв Медицины – заработать денег. А второй? Мучить пациента, убить его, если это вообще возможно. Если пациент умирает, остается новая незанятая койка и побольше прибыли – для похоронной профессии (и временами – для духовенства).

Арто говорит: «Я сам провел девять лет в лечебнице для умалишенных, и у меня никогда не было позывов к самоубийству, но я знаю, что от всех бесед, что я вел с психиатром на утреннем обходе, меня тянуло повеситься, поскольку я соображал, что глотку ему перерезать не могу».

Арто выражается крепко, потому что принадлежит к числу тех немногих Художников, кого не заботило морочить голову ни себе, ни кому другому. Его ясность, его жесткие хрупкие фразы, его отвращение ко Лжи – только результат того, что Жизнь человека выжимает в куски, массивным ужасом осознания, что его собратья-человеки, его собратья-Художники в каком-то смысле – всего лишь «свинячье дерьмо».

Когда появляется истинно великий человек, вокруг нет тех, кто понял бы даже его простейшее утверждение: массы – кошмар Жизни, Художники и интеллектуалы – кошмар похуже масс (ибо здесь, в последнем шансе понять, он видит, что так называемые лучшие умы и духи не понимают ничего – понимают МЕНЬШЕ, вообще-то, чем массы). Любовь невозможна. Женщины по природе своей тянутся ко Лжи. До того, что рано или поздно брачуются с Ложью навсегда. Таким манером Природа поддерживает плаванье своих кошмарных сливок, чтоб не зарастали кисты, дабы недоумки цеплялись друг за друга, дабы друг за друга цеплялись будущие недоумки, дабы… Чем сильней человек, тем более одинок будет он – это математика. И проведут они жизнь свою в психушке или на авиазаводах, не изменит их боли… или их величия.

Эта толстая книга, 255 страниц, чертовски стоит запрашиваемых за нее 3 доллара. К тому же прилагается много фотоснимков Арто и некоторые его рисунки. В рисунках есть очарование – да, любовь, – и сок живого шевеленья. Я бы предлагал купить. Уж точно, когда вас заест тоска, когда по старинке идти станет трудно, чтение некоторых строк в ней соберет вам кровь воедино для новой попытки. Арто был одним из прекраснейших на свете безумцев. Вот попытайтесь найти что-либо сравнимое на улицах или даже в одной комнате с вами, или в соседней. Не найдете. «Городские огни» и Джек Хёршмен это сделали. Честь повсюду. Нужно лишь коснуться ее.

Старый пьянчуга, которому больше не везло[9]

А. Э. Хочнер, «Папа Хемингуэй». «Бэнтэм Бук», 335 стр. с 16–ю страницами фотографий, $1,25

Если их еще нет, то скоро будет больше книжек о про выше ниже внутри и снаружи Хемингуэя, чем было – есть – о Д. Х. Лоренсе. Некие люди возбуждают скандальное любопытство толпы, большинству этой толпы едва ли есть дело до того, что́ этот человек создавал, им интересно только, что он делал, как он это делал, волосы на груди, ухо, отрезанное ради шлюхи, самоубийство на корме, чтоб винтом размололо, гомосексуалист ли; не важно, к черту, что они создавали, толпе лишь бы поглядеть на волосню у них на жопе, на их секс-постель, в их аптечки, в их грязное белье. Стервятническая это и бессмысленная толпа, но толпа эта будет такое ПОКУПАТЬ, как я сам купил такую, это «бэнтэмовское» издание. И в первую очередь, конечно, смотришь на фотографии. И да, разумеется, старик не очень хорошо выглядел. Так ли бывает, если пишешь такие книжки? Мог бы оказаться и ростовщиком. Есть что пощупать мальчонкам, любящим скандалы. Особенно тем, кто не способен нихера приличного написать, им подавай буфер, опору, отговорку. Поглядите на них – спускаются по ступеням римского колизея в Ниме, 1949 год. Хемингуэй похож на раввина с артритом, а Мэри – на ослепшую хористку. Но есть снимки и похуже, раздолье стервятникам. Приступим же к самому рассказу, к биографии…

Хочнер познакомился с Хемингуэем на Кубе, в 1948-м, в Гаване, если точнее, где был по заданию «Космополитэна» – заставить, вернее, попытаться убедить Э. Х. написать статью о «Будущем литературы»: статья так никогда и не написалась, но Хочнеру удалось поваландаться вблизи, то и дело, до самоубийства Хема, и тут у нас обрывки, связанные воедино по мере того, как Хоч таскался за своим Папой по Испании, Парижу, Кубе, Ки-Уэсту, Кетчаму и тэ дэ. Есть разговоры, описания и тэ пэ. Хочнер – не великий писатель, конечно, но, чтобы провести вас без лишней грубости или усложненности, ему стиля хватает. Хочнер адаптировал какие-то работы Хема для телевидения и кино. Иными словами, Хоч наживался на Эрни, да и Эрни внакладе не оставался. Хочнер часто выступал посредником при торге за права. У Хема была способность выбирать себе нужных друзей; научился он этому рано и допоздна не разучивался. С другой стороны, он себе подбирал и лизоблюдов, подхалимов, которые его высасывали, едва ли отдавая что-то взамен характером или почитанием. Весь мир заражен раком этих подлипал – они присасываются и едут на победителе, на чемпионе, и Хемингуэй тут не был исключением: они пиявками сосали из него и ехали на нем, как на лодке. Иногда он кого-нибудь стряхивал, но такому всегда находилась замена. Имя Хема, его образ были раздуты вне всяких пропорций к его таланту. Однажды в Кунео его узнала толпа на улице, и его б раздавили, если б не вмешался армейский эскадрон. Такое дикое обожествление – болезнь, вызванная тем фактом, что у толпы нет костного мозга, нет души, ничего нет, а они ищут чего-то, чтоб на нем повиснуть над провалом. Хем для них был то, что надо. Мужик мужиком. Хорош и с кулаками, и с ружьем, и с выпивкой, и с бабой, и с войной, а на стороне также пописывал, что он там писал, и ходил на корриды, и ловил очень крупную рыбу. Когда же он пошел по пути самоубийства, для них все было кончено. На некоторое время. Всегда найдется кто-то другой. Еще один мужик мужиком. Или еще один Ван Гог. Или другой Арто. Или новый Селин. А то и Жене. Один стакан требует другого – пускай же не кончается оттяг!

В этой порции жизни Хемингуэя Хочнер встретился с человеком, который больше не мог писать так, как это делал ранний Хемингуэй. (По моему мнению.) «За рекой в тени деревьев» и «Празднику, который всегда с тобой» недостает разреженности Хемингуэева стиля. И вместе со стилем содержание тоже казалось безрезультатным, вялым, обтерханным. Обе книги трудно было читать, поскольку мы ожидали большего. В «Старике и море», которая обдурила нобелевскую публику и многих других моих знакомых, Хемингуэй, заприметив свои неудачи (по моему мнению), попытался вернуться к своей трансатлантически-телеграфной манере прежнего письма. Стиль-то он себе вернул, то есть структуру, а вот содержание опять подкачало. Для большинства тех, кто читает написанное, это казалось вполне возвращением, но для тех, кто пишет написанное, а не только читает его, – все признаки были на месте: Хему конец. Кореша с Эйвой Гарднер, Гэри Купером; им восхищаются в Америке, его любят в Испании, в Париже, на Кубе; сидя с ночами вина за столом, где полно склеенных им, он говорил говорил говорил, совсем как старый пьянчуга будет говорить о прошлом, и не везло ему больше – с парой авиакатастроф и смертью его кореша Купера. Ну и засада! Он знал Лапу Шора, Леонарда Лайонза, Джимми Кэннона, всех победителей! Говорил о том, что чемпион сходит с пьедестала, когда готов. Говорил о Теде Уильямзе, ДиМадже. У него был список. Остальное – быстрый спуск. Сначала думал, что слепнет. Свары из-за денег. Ну и не без грязного белья, само собой. Рассудок ему отказывал, он воображал всякое. Украдкой пробирался в заведения под чужим именем; вернее, его туда чуть не забирали. Электрошоки. Мир знает эту историю. Охотничье ружье. Кетчам, 1961, в возрасте 61 года. Не так уж и давно. Похоже, Хемингуэй умер гораздо раньше. Может, так и есть.

Трагедия тут – сама американская ситуация, когда человек обязан быть победителем. Все остальное неприемлемо. И когда победитель спускается с пьедестала, у него не остается ничего. Победителю ничего не достается. Хочнер заканчивает свою книгу: «Эрнест все верно понял: человек создан не для пораженья. Человека можно уничтожить, но не разгромить».

Нет, Эрнест все перепутал: человек создан для пораженья. Человека можно и уничтожить, и разгромить. Если Человек удовольствуется лишь верхней ступенькой, а не спуском с нее, Человека можно разгромить и уничтожить, разгромить и уничтожить, уничтожить и разгромить. Только когда Человек научится сохранять то, что может, он будет не весь разгромлен и не весь уничтожен. Наш урок с Хемингуэем в том, что человек жил хорошо, но скверно, видя в победе единственный свой путь. Он жил войной и боевыми действиями, и когда позабыл, как драться, – все бросил. Но он оставил нам кое-какие ранние свои работы, что, быть может, нетленны? Но что-то тут во взмахе плаща. Какой-то недочет. А, да какая, к черту, разница? Давайте выпьем за него!

Заметки старого козла[10]

«Открытый город», 12–18 мая 1967 г.

Ну, видите, что происходит, если пара легавых останавливает меня, когда я выхожу за сигарами? Я хочу поменять всю социальную карательную структуру. Не поймите меня неверно – я не утверждаю, будто пьяный водитель превосходный гражданин. Пьяный водитель меня однажды сбил. И компаниям автострахования они тоже не нравятся. Но я говорю, что слишком много таких почти-случаев, когда человек может добраться домой, и мушиной жопки не повредив, а его прерывают и швыряют в тюрьму, потому что, раз тюрьмы есть, их надо использовать. И раз офицеры ездят по улицам, они чуть ли не ОБЯЗАНЫ КОГО-ТО АРЕСТОВАТЬ.

Я всегда себя виноватым чувствую, когда ко мне подходит офицер, потому что его НАУЧИЛИ ощущать, что Я виновен. Поэтому тут стоят вина и отцовский комплекс: бляха, каска, пистолет, рация вякает, красные мигалки, откормленное неподвижное лицо. Вообще-то – сцена кошмара. А мы ж не так уж и ПЛОХИ. Должен найтись способ лучше, чем голос, который не понимает, которому плевать на понимание того, что ему говорят.

Мой совет читателям «Открытого города» – посидите немножко дома. Ведите себя пристойно, запирайте дверь, пускай они сами ездят взад-вперед по пустым бульварам и мигают своими красными огнями луне. Там все равно ничего нет. А мы понаслаждаемся выпивкой, а также перечитаем Толстого или послушаем 41-ю симфонию Моцарта. Аминь.

Остановили на улице где-то неделю назад. Прижали к обочине 2 патрульных на мотоциклах и сказали, что у меня тормозные огни не работают. Поскольку я пропустил несколько пив, меня попросили пройти разные тесты на равновесие. Меня не винтили, не вынуждали к чистосердечным признаниями, вот только – откуда я еду и куда направляюсь?

Поскольку у меня за спиной один привод за нетрезвое вождение уже есть, ситуация была довольно нервная. Я не уверен, как нам можно выжить и с полицией, и без нее. Это вопрос для умов покрепче моего. У французов раньше была поговорка. «Кто будет сторожить саму стражу?» Для меня она скорее: «На кого работает стража?» Либо я думаю о фразе одного комика – когда-то слышал: «ЖУЛИКИ? ГДЕ ЖУЛИКИ? У МЕНЯ ВСЕ НЕПРИЯТНОСТИ ОТ ПОЛИЦИИ!»

Последняя обойма тестов – номер с фонариком. Тебе в глаза светят. Наверное – проверить зрачки, не улетел ли ты по дури. Но странная штука вот в чем: сверкнув мне в глаза фонариком, офицер подошел и посветил фонариком в глаза своему коллеге. И мне показалось, что офицер, которому засветили, очень испугался. Предположим, этот парень выкурил 3 или 4 косяка перед тем, как влезть на свой мотоцикл? Ну и оборот, а? Так и вижу:

– Ладно, приятель, ты на веществах! Придется тебя оприходовать!

– Но, Марти, мы ж дружбаны с тобой! Не одну ночь вместе дули! Отвяжись! Я лишь парочку!

– Все так говорят!

– Ну не будь же говном, Марти!

– Липнет, детка. Я в первую очередь офицер полиции, а уж потом твой друг…

Но такого не случилось. Офицер опустил фонарик и сказал мне:

– Хорошо, можете ехать. Вы прошли проверку. Но лучше езжайте прямо домой.

Я так и сделал. Сперва остановившись возле винной лавки на углу.

Ладно, спросите вы. И что? В чем тут смысл? Каково будет ангельское решение противостояния полиции с пьяными водителями? Знаете, эта полиция – немного другая под душем, или когда играет в мяч с детишками, или постригает газон. Их мучат запор, бессонница, развод, страх, любовь, зубная боль и тэ дэ, как и всех нас.

Разница между человеком, от которого вред, и человеком, от которого вреда нету, очень мала.

Я бы решил, что одна теория Профилактики Преступности будет такой: предотвращать преступление до того, как его совершили. Иными словами, человека можно наказать за пьяное вождение не потому, что он уже нанес ущерб другому человеку и/или чьей-то собственности, а потому, что он мог бы это сделать. И я б также предположил, что грань между пьяным и не пьяным может оказаться очень тонкой и зачастую пролегает ближе к трезвому, чем это оправданно справедливо. И даже если человек способен доказать, вопреки их стандартам, что он не опьянен, ему все равно причинят вред, ибо он вынужден платить залог, покрывать расходы адвоката, а нервы у него в хлам; к тому же нельзя не учитывать уныние, треволненья, изумление, потерю времени.

Иными словами, согласно теории, что пьяный водитель имел бы возможность нанести ущерб и/или причинить боль, его самого, согласно этой теории о том, что он мог бы совершить, сажают в тюрьму и налагают на него огромный штраф. Теперь распространите эту теорию на другие сферы жизнедеятельности, и тогда увидите, что всякого живого человека надо посадить в тюрьму, поскольку любой мог бы оказаться способен совершить какое-нибудь преступление против общества, мелкое или же крупное.

Теперь давайте возьмем пьяного водителя, который не причинил боль/нанес ущерб, – однако сам он страдает от боли и ущерба, спасибо закону, во имя справедливости. Иными словами, ЗАКОН ПРИЧИНЯЕТ БОЛЬ, ДАБЫ БОЛИ НЕ БЫЛО. Помимо штрафа и тюрьмы, часто также случается утрата водительских прав либо потеря занятости, а также за этим часто следуют трудности в поисках новой работы из-за «судимости».

Если нам нужен мир получше (а кто настолько изощрен, чтобы такого не хотеть?), искоренение необязательной боли – хорошее начало. Хотите посмеяться? Знаете, что, по-моему, офицерам полиции нужно делать с пьяными? Надо отвозить их домой, а не в тюрьму. Укрывать пьяных засранцев одеялками, приносить им выпить, если нужно, советовать, чтобы весь остаток ночи никуда не выходили. Нелепо? Отчего? Что, к дьяволу, нелепого в капельке понимания? Я плачу налоги, чтобы мне служили, а не оскорбляли меня действием.

При необходимости, если пьяный буен и неистов, найдите способ запереть его в доме, чтоб он имел возможность ходить в туалет или звонить своей тетке в Нью-Хейвен. Это гораздо лучше тюрьмы. И суд не нужен. Можно распустить судей, чтоб заравнивали выбоины на дорогах или что-то. Я вижу тот день, если Бомба того пожелает, когда тюрем вообще не станет. Я вижу день, когда почти все до единого из одного лишь здравого смысла откажутся от преднамеренного вреда/увечий/убийств своих сограждан. Конечно, какая-нибудь свинья в поленнице обязательно найдется. Но свиней станет все меньше и меньше, когда место наказания займет понимание.

Очерк без названия в «Дани Джиму Лоуэллу»[11]

Хорошее Искусство, Творение, говоря вообще, в отношении истэблишмента и полицейского государства опережает свое время на от 2 десятилетий до 2 веков. Хорошее Искусство не только не понимается – его еще и боятся, поскольку для того, чтобы сделать будущее лучше, нужно постановить, что настоящее плохо, очень плохо, а это едва ли комплимент для тех, кто у власти, – оно, по крайней мере, угрожает их рабочим местам, их душам, их детям, их женам, их новым машинам и розовым кустам. «Непристойность» – вот каким словом они пользуются, чтоб извинять собственную гниль, дабы совершать налеты на труды и форпосты людей творческих. Книжный магазин Джима Лоуэлла подвергся налету примерно в то же время, что и магазин Стива Ричмонда здесь, на Западном побережье, стало быть, рак пошел по всей стране, и, как мне кто-то сказал: «Это просто “Вой” снова-здорово». Что показывает: мы ж ни к чему очень быстро не пришли. Загвоздка с этими налетами в том, что сами судьи лишь немногим лучше настроены на актуальность и значенье чистого творения, нежели полиция. «Маленькие журналы» малы по тиражам не потому, что писатели пишут плохо, – они малы потому, что недостаточно читателей понимает, ценит, переваривает передовое письмо. Творческого художника всегда третировали официоз и сама публика – над Ван Гогом потешались дети, швырялись ему в окно камнями. Ему повезло – у него было окно. Ему повезло в том, что у него было одно ухо. Хемингуэю повезло иметь ружье. Мне сейчас везет, что у меня есть эта пишущая машинка, эта комната, чтоб можно было вот это печатать, рассказывать вам. Я не прошу для художника милосердия, не прошу общественных фондов, я даже понимания не прошу – я прошу лишь одного: чтобы нас оставили в покое в радости, ужасе и таинстве нашей работы, и, если они станут продавать наши труды за миллионы долларов после того, как мы умрем, когда нас уже вынесут из загаженных тараканами, крысами, призраками, бутылками комнат, это будет их дело. Но я прошу, чтобы они оставили нас в покое – вам мы оставим ваших утонченных дам, ваши зáмки, новые машины, телевизоры, войну, стейки, ботинки за $45, 5-тысячедолларовые похороны, кактусовые сады в милю шириной, оригиналы Ван Гога – только оставьте нас в покое с вашей «непристойностью» и совершайте свои налеты на газетные киоски с их снимками сисек и жоп, страница за страницей, страница за страницей, голое скучное глупое мясо, туполицее мясо, на которое дрочат школьники, для заляпанных грязью психов, которые насилуют по ним юных детишек, налетайте со своими рейдами на них, налетайте на миллионнодолларовую индустрию, ЕСЛИ ВАМ ТАК УЖ НАДО НА ЧТО-ТО, К ЧЕРТУ, НАЛЕТАТЬ, а нас оставьте в покое ОСТАВЬТЕ НАС В ПОКОЕ. Через сто лет тем книгам, что вы сейчас конфискуете, будут учить в ваших университетах, если вожди ваши глупы не настолько, чтоб дать нам всем подорваться к чертовой матери. Я думаю, когда вы налетаете, налетаете вы на собственный страх, на собственную совесть (сколь мало бы ее там ни было), и налетаете вы – в ярости – на потерянность собственных душ. Я не прошу вас чересчур многое понимать. Пожалуйста, не вынуждайте меня заставлять вас понимать. Мне есть чем заняться.

Заметки старого козла[12]

«Обзор национального подполья», 15 мая 1968 г.

– АЙЙЙЙ!

В те дни мне были виденья. Являлись они в основном когда я просыхал, не пил, ждал денег или хоть чего-нибудь, и виденья эти были очень настоящие – в техниколоре и с музыкой: в основном мелькали по потолку, а я лежал на кровати в полудреме. Я проработал на слишком многих фабриках, повидал слишком много тюрем, вылакал слишком много бутылок дешевого вина, чтоб еще и относиться сколько-нибудь хладнокровно и разумно к своим виденьям…

– ОХ, ПОДИТЕ ПРОЧЬ, СВОЛОЧИ! УМОЛЯЮ ВАС! ПОШЛИ ОТСЮДА К ЧЕРТУ! ВЫ МЕНЯ ТОЧНО УПОРЕТЕ! О БОЖЕ МОЙ, ОХ ГОСПОДИ, ПОЩАДЫ!

То было Сан-Франциско. Затем я услышал стук в дверь. Старуха, заправлявшая всем этим местом, Мама Фаццио.

– Мистер Буковски? – сказала она через дверь.

– АААААККККК!

– Что?

– Уллл. Умммф…

– С вами все в порядке?

– Ох, конечно.

– Можно войти?

Я встал и открыл дверь. Пот уже холодил мне за ушами.

– Слушайте…

– Чего?

– Вам нужно чем-то охлаждать вино и пиво, у вас нет холодильника. Даже кастрюля воды со льдом тут поможет. Я принесу вам кастрюлю воды со льдом.

– Спасибо.

– И я помню, когда вы тут жили два года назад, у вас был фонограф. Вы все время симфоническую музыку играли. Вам не хватает вашей музыки?

– Ну.

Потом она ушла. Я боялся лечь на кровать, а то опять нагрянут виденья. Они всегда являлись за миг перед сном. Или за миг до того, как уснул бы. Кошмарные штуки: пауки, пожирающие жирных младенцев в паутинах, младенцев с млечно-голубой кожей и глазами цвета морской сини. Затем – лица, 3 фута в поперечнике, с гнойными дырами, окантованными красными, белыми и синими кругами. Такое вот. Я сидел на жестком деревянном стуле и всматривался в мост через Сан-Францисскую бухту. Потом услышал какой-то рокот с лестницы. Ко мне ползет какая-то гигантская тварь? Я открыл дверь. Там была Мама Фаццио, 80 лет, она толкала и елозила древней стоячей зеленой деревянной виктролой заводного типа, и штука эта, должно быть, вдвое превышала ее вес, неуклюже вверх по этой узкой лестнице, а я стоял и говорил:

– Господи боже, стойте, не двигайтесь!

– Я справлюсь!

– Вы же убьетесь!

Я сбежал вниз и схватился за эту штуку, но старуха упорно желала мне помогать. Мы внесли штуку мне в комнату. Смотрелась хорошо.

– Ну вот. Теперь у вас будет музыка.

– Да. Большое вам спасибо. Как только пластинки раздобуду.

– Вы завтракали?

– Не голодный.

– Спускайтесь завтракать в любой день.

– Спасибо.

– А если у вас нечем платить за комнату, так и не платите.

– Я постараюсь, чтоб было.

– И простите меня, но моя дочка помогала мне убираться у вас в комнате и нашла какие-то бумаги, на них что-то было написано. Ее просто очаровало ваше сочинение. Они с мужем хотят вас пригласить к себе на ужин.

– Нет.

– Я им сказала, что вы чудной. Сказала, что не придете.

– Спасибо.

После того как она ушла, я несколько раз обогнул квартал, а когда вернулся, у меня в комнате стояла огромная кастрюля льда, и в ней плавали 6 или 7 кварт пива плюс 2 бутылки хорошего итальянского вина. Мама зашла 3 или 4 часа спустя и выпила пива.

– Пойдете на ужин к моей дочери?

– Вы купили мою душу, Мама. Скажите, в какой вечер.

Она обдурила меня. Назвала вечер.

Весь остаток той ночи я пил все это, и завел старую виктролу, и смотрел, как с разной скоростью вращается пустой диск, покрытый войлоком, и прикладывал голову к деревянным щелочкам в животе машины, и слушал гуденье. От всей машины этой хорошо пахло, святым и печальным; эта штука меня завораживала, как кладбища и портреты покойников, и ночь текла хорошо. Совсем поздно ночью в животе машины я обнаружил одинокую пластинку и поставил ее:

У Него весь мир

в руках

У него ты и я, брат

У Него младенцы

в руках

у Него все

в руках…

Это меня так напугало, что на следующий день, с похмельем и прочим, я вышел и устроился складским рабочим в универсальный магазин. Выходить надо было назавтра. Какая-то старушенция из косметики (казалось, она в скверном возрасте для женщины – от 46 до 53) все время верещала, что ей барахло ее подать надо НЕМЕДЛЕННО. Думаю, в голосе ее звучало настойчивое пронзительное безумие. Я сказал ей:

– Не выскакивай из трусов, детка, я скоро приду и сниму тебе напряжение…

Управляющий уволил меня через 5 минут. Я слышал, как она орет по телефону:

– Ну, ко всем чертям, НАГЛЕЙШИЙ СКЛАДСКОЙ РАБОЧИЙ, я в жизни таких и не слыхала!!! Он кем себя, к черту, возомнил?

– Так, миссис Джейсон, пожалуйста, успокойтесь…

За ужином тоже путаница. Дочка выглядела в натуре хорошо, а муж оказался здоровенным итальянцем. Оба коммунисты. У него была где-то отличная шикарная ночная работа, а она просто валялась дома, читала книги и оглаживала себе прелестные ноги. Мне налили итальянского вина. Но никакого смысла ни в чем я не видел. Чувствовал себя идиотом. Коммунисты для меня так же бессмысленны, как демократия. И меня часто посещала мысль, какая посетила в тот вечер за столом: я идиот. Неужто этого никто не видит? Что это за вино? Что за разговоры? Мне не интересно. Оно со мной никак не связано. Неужели они не видят сквозь мою кожу, не чувствуют, что я – ничто?

– Нам понравилось, как вы пишете. Вы мне напоминаете Вольтера, – сказала она.

– Вольтер – это кто? – спросил я.

– О господи, – сказал муж.

Они в основном ели и разговаривали, а я в основном пил итальянское вино. Мне взбрело на ум, что я им отвратителен, но поскольку этого я и ожидал, меня эта мысль не обеспокоила. Ну, то есть не слишком. Ему нужно было на работу, а я задержался.

– Могу изнасиловать вашу жену, – сказал ему я. Он смеялся всю дорогу вниз по лестнице.

Она сидела перед камином, показывая мне ноги выше колен. Я сидел в кресле, смотрел. Жопки мне не доставалось уже два года.

– Есть тут один очень чувствительный мальчик, – сказала она, – ходит с моей подругой. Оба они сидят и беседуют о коммунизме часами, и он к ней даже не прикасается. Очень странно. Ее это смущает и…

– Подымите платье повыше.

– Что?

– Я сказал, подымите повыше платье. Хочу больше ваших ног увидать. Прикиньтесь, что я Вольтер.

Она показала мне чуточку больше. Я удивился. Но больше, чем мог вытерпеть. Я подошел и снова оправил ей платье на бедрах. Затем стянул ее на пол и навалился сверху, как тварь больная. Сорвал с нее трусики. Перед тем огнем было жарко, очень жарко. Потом, когда все кончилось, я снова стал идиотом:

– Извините. Я лишился рассудка. Хотите вызвать полицию? Как вы можете быть такой молодой, если мать у вас такая старая?

– Она бабушка. Просто зовет меня «дочкой». Я схожу в ванную. Сейчас вернусь.

– Еще бы.

Я подтерся трусами, а когда она опять вышла, мы еще немного потрещали, а потом я открыл дверь уходить и вошел в чулан с пальто и всякими вещами. Мы оба рассмеялись.

– Чертбыдрал, – сказал я, – совсем ополоумел.

– Вовсе нет.

Я спустился по лестнице, снова по улицам Сан-Франциско и обратно к себе в комнату. И там в кастрюле было опять пиво, опять вино – плавали в воде со льдом. Я выпил все, сидя на деревянном стуле у окна, весь свет в комнате потушен, глядя наружу, пил.

Мне повезло. Жопка за сотню долларов и бухла на десятку. Оно могло и дальше так продолжаться. Мне могло везти все больше и больше. Еще отличного итальянского вина, еще отличной итальянской жопки; бесплатный завтрак, бесплатное жилье, теченье и сиянье чертовой души преодолевает всё. Каждый человек – имя и путь, но какие же они по большей части кошмарное барахло. Я-то буду совсем иным. Я пил дальше и не вполне помнил, как лег в постель.

Наутро все было неплохо. Нашел полупустую и теплую квартовую бутылку пива. Выпил. Затем лег на кровать, начал потеть. Я пролежал так довольно долго, мне стало сонно.

На сей раз абажур превратился в очень злобную и крупную рожу, а потом снова в абажур. Так оно и продолжалось, как кино на повторе, а я потел потел потел, думая, что всякий раз эта харя будет мне совсем невыносимая штука, чем бы невыносимая штука ни была. А потом явилось ОПЯТЬ!

– ААААААААКККККК! АКККККК! ГОСПОДИ! БОЖЕ МАНДОЖУЙ! СПАСИ МЕНЯ О ГОСПОДИ ИИСУСЕ!

Стук в дверь.

– Мистер Буковски?

– Уммф?

– С вами все в порядке?

– Нупъ?

– Я спрашиваю, у вас все в порядке?

– А, прекрасно, просто отлично!

– Можно войти?

Вошла Мама Фаццио.

– Вы все свое уже выпили.

– Да, вчера ночью было жарко.

– Пластинки себе достали?

– Только «У Него младенчики в руках».

– Моя дочь хочет, чтоб вы опять пришли на ужин.

– Не могу. Занят кое-чем. Надо разобраться.

– В каком смысле?

– Сакраменто, к 26-му этого месяца.

– У вас какие-то неприятности?

– О нет, Мама, никаких неприятностей, вообще.

– Вы мне нравитесь. Когда вернетесь, приходите к нам снова пожить.

– Еще бы, Мама.

Я послушал, как старуха спускается по лестнице. Затем бросился на матрас. Как воет ветер в устье мозга; как грустно жить с руками и ногами, с глазами и мозгами, с хером и яйцами, с пупком и всем остальным, и ждать ждать ждать, пока все это не сдохнет, так глупо, но делать больше нечего, делать вообще-то больше нечего. Жизнь Тома Микса с недочетом запора. Я чуть не уснул.

– ААААААХХХХККККК! УИИИИИИ! МАТЕРЬ МАРИЯ!

– Мистер Буковски?

– Глаглаа$$$

– Что случилось?

– Чё?

– У вас все в порядке?

– О, прекрасно, просто здорово!

Наконец из Сан-Франциско пришлось сваливать. Они сводили меня с ума. Бесплатным вином своим, бесплатным всем. Теперь я в Лос-Анджелесе, где ничего не дают за так, и мне чуточку получше.

ЭЙ! А это еще ЧТО???…

Ночь, когда никто не поверил, что я Аллен Гинзбёрг

Я поехал аж в Винис повидаться с этим парнем, а его дома не было, а я немного выпил и сперва постучался не в ту дверь:

– Хэла ищу. Ого, ну у него теперь и сучка! Неплохая ты, детка, совсем неплохая!

Я пёр. Она выставила руку.

– Эй, хватит!

– Что хватит? Я Хэла хочу увидеть.

– Что с вами такое? Тут нет никакого Хэла.

– Норзе. Хэл Норзе.

– Он этажом выше. Вы не на том этаже.

– Ну а предположим, я зайду, и мы с тобой разомнемся, раз уж я тут? Что скажешь, детка?

– Эй, да вы спятили? Подите вон!

Суки. Всегда считают, будто киска у них – это что-то с чем-то. Я побежал вверх по лестнице под дождем. И нажал на кнопку Норзе. И его не было дома.

Я всегда хотел писать песни. А теперь мне было нечего делать, и я начал сочинять песенку (о себе):

О, тебя не стоит спасать,

ди да да

о, тебя не стоит спасать

да да да да…

Ох черт. Это из «Кармен», а я «Кармен» терпеть не могу.

Я забыл, где поставил машину, и просто двинул пешком. Двигал и двигал под дождем. Дотопал до бара. Зашел. Для дождливого вечера там было вполне людно. Нашел я только одно место. Там сидела молодая женщина. Ничего особенного, но я решил попытаться.

– Эй, детка, я писатель, великий писатель!

Она повернулась ко мне всем лицом. Я видел, как под мясом у нее сгущается ненависть.

– ЭЙ, ДРУЖОК! – завопила она так, чтобы слышал весь бар. – БУДЬ ТАК ДОБР, ПРОШУ ТЕББЬЯЯЯЯ, ОТВАЛИ ОТ МЕНЯ!

Бармен стоял, дожидаясь моего заказа.

– Двойной скотч с водой.

Сзади к ней подошел сального вида парняга в костюме и галстуке.

– О, Хелен, дорогая моя!

– О, Робби! Робби! Столько лет уже, столько ЗИМ!

Робби вытащил из петлицы розу и вручил ей. Затем поцеловал ее в щечку.

– О, Робби!!

Где это я, нахуй? В актерском гнезде? Все они вели себя так, будто сидят перед камерой. Это как у «Барни» сидеть.

– Это что за тип? – спросил он у нее. Имея в виду меня.

– Я Аллен Гинзбёрг, – сказал я, – а она не хочет со мной разговаривать.

Она снова обратила ко мне это свое лицо. Шпаклевка пыталась вылепиться в молнию небесную.

– ВЫ ЧЕРТОВ БОЛВАН! ДУМАЕТЕ, Я НЕ ЗНАЮ, КАК ВЫГЛЯДИТ АЛЛЕН ГИНЗБЁРГ?

– Послушайте, вы чего так орете? Мне от вас очень неловко. Так нечестно.

– ВЫ МЕНЯ ДОСТАЛИ! ВОТ ЧЕГО! ВЫ МЕНЯ УЖЕ ДОСТАЛИ!

– Слушайте, – я подался к ней поближе, – а чего б вам себе пистон не вставить?

– Робби! Ты слышал, что он мне сказал?

– Нет, дорогая моя, что он тебе сказал?

– ОН ВЕЛЕЛ МНЕ САМОЙ СЕБЕ ПИСТОН ВСТАВИТЬ! СВОЛОЧЬ!

Я допил свой стакан скотча.

– Послушайте, мистер, – сказал Робби, – я не знаю, кто вы такой, но мне кажется, вы напрашиваетесь на разбитую губу!

Разбитая губа? Боже, да это ж Джеймз Кегни. 1935?

Поэтому я засветил ему Кегни в ответ:

– Ладно, детка, захочешь станцевать – я буду ждать снаружи!

Я прикидывал, что выйду и пойду себе, пока не отыщу машину, но услышал, как он выходит следом.

И весь этот чертов бар поднимался и выходил за ним.

– ПРИКОНЧИ ЭТОГО СУКИНА СЫНА, РОББИ!

– ДАЙ ЕМУ ХОРОШЕНЬКО, РОББИ!

– МОЧИ ЕГО, РОББИ! А ЕСЛИ ТЫ НЕ ЗАМОЧИШЬ, ТО МЫ САМИ!

Ох, Господи, пощади мою бедную Душу, подумал я. 50 лет. В обмороки падаю. Даже нагнуться не могу шнурок завязать, в глазах темнеет, весь мир вокруг вертится. Мне пиздец. Ну почему Норзе не было дома? Почему я в такое вот ввязываюсь? В любом баре, в любом месте, в любое время…

Робби толкнул меня, и я покачнулся, руки по-прежнему висят. Потом он меня ударил. Прямо в нос. Приятно быть обдолбанным. Вообще не больно. Затем он трахнул меня по моей гнусной бороденке. Я не почувствовал. Я улыбнулся.

Затем ему двинул я. Очень замедленно. Паршивый удар. Без силы. Просто двинул для виду. Вообще не сильно. Жирным вонючим 230-фунтовым ударом.

Робби завопил так, будто у него зуб дернули без наркоза.

После чего изогнулся, сложился эдак назад, затем рухнул вперед, на оба колена. И бросился ниц, будто подныривал под волну. И плоско растянулся. На этом мокром и грязном цементе. На миг я почувствовал себя молодым Джеком Демпси. Только я знал, что все это неправда. Робби был полоумный. Что-то с ним не так…. Иисусе, ох могущий, да он трус больше меня! Мир в итоге – великолепное место!

Встав, он выглядел до странности изогнутым и конченным. Одна штанина разорвана, и я заметил мазок крови на колени сквозь прореху.

– Еще хочешь, мамашка? – спросил я, как полагается крутому парню.

– Твоя срань смердит! – прошипел он.

Я решил, что ответил он неплохо. Засветил еще раз. Он, казалось, только этого и ждал. Я не понял. У меня с барменшами случались драки пожестче.

Он снова рухнул.

– Он пытается убить Робби!

Затем:

– ОН ПЫТАЕТСЯ УБИТЬ РОББИ!

Затем:

– ХВАТАЙ ЕГО! ДЕРЖИ ЕГО! МОЧИ ЕГО! – завопила сука, знавшая, как выглядит Аллен Гинзбёрг.

Все равно никто не шевельнулся. Мы смотрели, как Робби перекатился лицом вниз, будто мертвый. Дождь дождил ему на спину на этой сраной стоянке машин. Я протиснулся мимо 2 или 3 человек, пробежал по стоянке и ринулся вдоль по тротуару. Бар стоял на самом берегу.

5 или 6 их кинулись за мной.

Я обогнул уголок с садовыми скамейками, мои ноги уже вязли в песке, а они за мною гнались, тявкая, как гончие на лису, и догоняли, и мне оставался лишь один выход – я побежал к воде (Гинзбёрг. С Гинзбёргом они бы так не поступили.) Я бежал к волнам, к сладкому притворному поцелую Смерти, выбрался на мокрый песок, оглянулся – вот они:

4 или 5 мужиков и 2 или 3 безумные бабы, включая ее:

– ДЕРЖИ ЕГО! МОЧИ ЕГО НАХЕР! ОН ПЫТАЛСЯ ПРИКОНЧИТЬ РОББИ!

Я стал отступать в море, вода уже затекала мне в ботинки, плескалась о мои штанины.

– Я УРОЮ ПЕРВОГО ЖЕ ХУЕСОСА, КТО СУНЕТСЯ! – заорал я.

Они продолжали надвигаться. 7 или 8 человек. Мужчины, женщины, вперемешку. Я отступил еще. Волна толкнула меня в спину, сшибла.

– ССЫКЛО! – завопил кто-то.

– ПО ОДНОМУ! – орал я в ответ. – Я с вами разберусь ПО ОДНОМУ ЗА РАЗ! БОЛЬШЕ НИЧЕГО НЕ ПРОШУ! ЧТОБ ВСЕ ПО-ЧЕСТНОМУ!

– ЛАДНО! ВЫХОДИ! ЛУИ С ТОБОЙ РАЗБЕРЕТСЯ!

(Луи? Не то чтобы прям ужас.)

Я вышел на берег замерзший, штаны мокрые и тяжелые, ноги, чулки и ботинки зябкие, в них полно песка, и срани, и смерти.

Подошел к ним поближе.

– Кто из вас Луи? – спросил я.

– Я Луи, – ответил здоровенный жирный парняга, делая шаг вперед, – он курил сигару и выглядел довольно глупым. И коротышка – футов 5 ростом, но весом фунтов 179. По виду, с ним будет несложно.

– Я тебя убью, пиздоебина! – сказал я.

И двинулся на него. Я в него всю инициативу вложил. Хемингуэй бы мною гордился. Заехал со всей дури ему прямо в середку пуза.

Он отшвырнул сигару, а затем он…

ЩЕЛКНУЛ меня.

Я пролетел по воздуху. Приземлился жестко. Сначала на жопу. Потом опрокинулся на спину.

Встав, я кинулся на него снова.

ЩЕЛК!

Всякий раз, когда я вставал и кидался на него, меня щелчком сбивало обратно.

Посадки случались на жопу, на голову, на спину. Он даже закурил новую сигару, дожидаясь. Меня это разозлило. Но чем больше я злился, тем жестче нападал – и всякий раз жирному Луи казалось все легче швырять меня в море.

В последний раз я в натуре изобразил тихуанского быка.

А последний щелчок вышел великолепнейшим. Голова моя, похоже, наткнулась на какой-то камень, что прятался в песке. И тогда – океан, звезды и муки смешали все как-то очень мило.

Затем я поднялся, чтобы кинуться на Луи снова. Только в последний миг свернул, нацелился к востоку и побежал вдоль уреза воды…

– СМАРИ, КАК ТИКАЕТ!

– ЙЕЙ! ССЫКЛО ЦЫПЛЯЧЬЕ!

– ЗА НИМ!

И они кинулись в погоню опять. Мужчины, женщины, Жирный Луи, даже бармен в грязном белом фартуке.

Кто за баром остался присматривать? Вот что было у меня первой мыслью.

Какая разница? Было второй.

Если удираешь от 7 или 8 человек, незадача в том, что среди них, как правило, попадается 3 или 4, кто бегает быстрее тебя.

– ДЕРЖИ ЕГО!

– МОЧИ ЕГО!

Винис, Калифорния. Кто все эти люди? Где же хиппи? Где же Дети Цветов? Где ЛЮБОВЬ? Что все это за чертовня?

Потом хлынул дождь, внезапно и сильно. Ледяной и злобный ливень, без всякой заботы о Человечестве.

– Господи, во ЛЬЕТ-ТО!

– ПУСКАЙ ВАЛИТ! НУ ЕГО К ЧЕРТУ!

Человеческая раса обезумела – лучше они мокнуть не будут, чем бить меня. Боятся капель воды, однако заныривают в ванны, где ее полно.

Мне дождь вполне нравился, особенно когда я смотрел, как они поворачивают и бегут обратно к бару. Я пробежал по мягкому песку к настилу тротуара. Но дождь лил сильно даже для меня – почти сплошная стена воды. Одежда моя всасывала ее, как половая тряпка. Я чувствовал, как трусы у меня болтаются и провисают, все промокли вокруг елды, соскальзывают с жопы.

Я пробежал по боковой улочке, нашел старый дом, встал на крыльце под козырьком.

К двери подошел мужик. За ним виднелась женщина. Внутри был телевизор. Работал обогреватель. Теплый желтый свет.

– ЭЙ, ДЯДЯ! ТЫ ЧЕГО У МЕНЯ НА КРЫЛЬЦЕ ДЕЛАЕШЬ?

– Мир, брат, – ответил я. – Тут дождь. Я немного обсохну. Без злого умысла.

– У вас нет никаких прав на нашем крыльце, – высказалась у него из-за плеча женщина.

– Ладно, как только стихнет, я уйду.

– Мы хотим, чтоб вы ушли сейчас же, – сказал мужчина.

– Послушайте, я никому ничего плохого не делаю…

– Пошел вон с нашего крыльца! – сказал мужчина.

– Да, пошел вон с нашего крыльца! – сказала женщина.

– Идите к черту, – тихо ответил я.

– Неприятностей ищешь, э?

– Ну, ищу неприятностей.

Я подождал, когда он выйдет. Но он снова зашел и снял телефонную трубку. Он вызывал полицию. ПОЩАДЫ!

Я соскочил с крыльца и прыгнул под холодный нечеловеческий дождь. Добежал до конца квартала, свернул на восток и пошел дальше под дождем. Как только тебя загонят – уж не выпустят. Мне было пакостней, чем блохе в собачьей промежности.

Так вот какова она, Винис? Новая Деревня Л.-А., но где ж тут писатели, художники, хиппи, бродяги? Когда льет, им всем есть куда пойти. Какая-то разводка. Один я под дождем.

Затем я по пути увидел машину, похожую на мою. Быть того не может. Я подошел ближе. Так и есть… синеватая «комета» 62-го года, цвета куриного помета. Моя! Ну, еще четыре выплаты. Но МОЯ! У меня хоть что-то есть…

А остались ли у меня ключи после всех этих потасовок? Как-то другой ночью я тоже искал машину при тех же обстоятельствах. Восточный Л.-А., драка с тремя мексиканскими пацанами. Бумажник я сохранил, а ключи потерял.

Я сунул – вот они. Мокрые, все в песке чудесные ключи.

Я открыл дверцу и влез в машину. Даже мотор завелся, хоть и сомневался. Я сидел, грея двигатель, а мимо проехал патруль. Я посмотрел, как он сворачивает за угол к мужику с весьма собственным крыльцом. Переключил передачу и поехал сам.

Войдя в дом, снял с себя все, вытерся полотенцем, влез в японское кимоно, что мне подарил Джон Томас, затем открыл пиво.

Зазвонил телефон. Я снял трубку.

– Блядовник Буковски.

– Хэнк?

– Ну.

– Это Хэл, где тебя черти носят? Никак не могу дозвониться.

– На скачки ездил.

– И как?

– Круто пришлось, очень круто.

– Как отстрелялся?

– Примерно вровень.

– Новости от Стангоса. Он выслал «Пингвин 13». Ты свой экземпляр получил?

– Ну.

– Похоже, манда на обложке. Срез камня, но выглядит, как манда.

– Манда с месячником. Хоть бы настоящую, что ли, напечатали.

– В Штатах выходит 29 июня. Но в Анг уже вышел – тыры-пыры… Никос говорит, это лучший сборник в серии… тыры-пыры… истэблишмент ля университетские группы тыры-пыры уже по наши тыры-пыры жопы… Бейлес написал хорошую рецензию тыры-пыры-растопыры «Лондонский журнал» отказался тыры-пыры потом трали-вали в газету в Южной Африке тыр-пыр и они отказались тыр-пыр загвоздка в тыр-пыр они по наши жопы тыр-пыр.

– Ну.

Он еще сколько-то поговорил, потом бросил. Я допил пиво и открыл следующее, и тут снова полило КРУТО… людские сбереженья стекали в каньоны, в трещины в земле, незастрахованные, страховые компании были в курсе, архитекторы и строители все знали… через 15 минут я выйду за 2 шестериками (высоких), но сперва нужно переодеться из японского кимоно. 2 шестерика, 3 сигары и «Л.-А. Таймс».

Зазвонил телефон.

– Ну где же ты был, Хэнк? Я пыталась тебе дозвониться. С тобой твоя малышка хочет поговорить.

Малышке было четыре, и женщина дала ей трубку, и я смеялся и пил пиво, а она со мной очень серьезно разговаривала. И хорошо так, осмысленно. Изнутри. Все было очень серьезно и отчего-то очень смешно, пока я слушал ее и дождь, и несмолкавшие сирены снаружи. Смутно я думал обо всяком странном вроде Батальона Авраама Линкольна и одиннадцати дохлых головастиках под бельевой веревкой в 1932 году. Потом она попрощалась. На это ушло много времени.

Когда все закончилось, я выпутался из кимоно и приготовился грести лопатой на улице.

Подпалить ли нам жопу Дяде Сэму?[13]

Подпалить ли нам жопу Дяде Сэму?

Или он подпалит нам? В августе мне стукнет 50, поэтому верить мне не стоит. Это на 20 лет больше 30, и я не очень понимаю, кому станут верить мальчики до 30, когда им перевалит за 30? Но, может, вам стоит мне самую малость доверять – я безработный, у меня даже есть щетина на бороденке, каждый вечер я пью до раннего утра, кропаю свои стишки и неприличные рассказики, все еще пытаюсь отыскать мишень, может, мажу, встаю в полдень за алкой-зельцером, нахожу на полу акварели среди пустых пивных бутылок и «Беговых формуляров» за прошлую неделю. «Берклийское племя» бесплатно присылает мне каждую неделю свой экземпляр, поэтому им должно быть известно, что я тут. Кроме того, я бухаю с кем угодно и слушаю. Дверь моя открыта и Левым, и Правым, черным и белым, желтым и красным, и разнообразным мужчинам, женщинам, коблам и гомикам. Я не учу; я учусь. Я был против войны, когда было модным быть за войну. Я считал, что мы б могли не ввязываться во Вторую мировую, и ход истории был бы примерно таким же, какой сейчас. Это будь здоров заявление, и, разумеется, его можно оспорить. Я по-прежнему против войны. Все равно, против Левого или Правого эти войны, для меня это по-прежнему война. У американских интеллектуалов «хорошая» война – та, что против Правых; «плохая» – против Левых. Слишком уж просто. Наука в том, чтоб не поддаться на уловки. Если намерены жертвовать человеческие жизни за Правое Дело, делайте его. Замените его новой конституцией или заставьте работать старую. Скажите: «Мы умерли. А вот чего теперь мы хотим». В тот же миг, когда из войны исчезает неприятель, создается пустота неравновесия и образуется новый враг. Уничтожите Левых – сами станете Левым; уничтожите Правых – поправеете сами. Все это ртуть, качели, и перекосом равновесия ловило в западню и обманывало даже великих людей. Политика, войны, правые дела – тысячи лет мы оказывались с мешком говна. Пора уж научиться думать.

Еще в 30-х, когда дело шло ко Второй мировой, в этой стране чувствовалась большая революционная склонность. Франко готов был взять Испанию – писателей цепляла «благородная цель» – Хемингуэя, Кёстлера, который потом переметнулся, – на самом деле, «Слепящая тьма» была одним из первых таких переметов. Там еще были Лиллиан Хеллмен, Ирвин Шоу, возлюбленный интеллектуалов и баловень «Нью-Йоркера» – смотрите его рассказ «Моряк из Бремена»… и конечно, присутствовали Стейнбек и Дос-Пассос – которые переметнулись потом. Даже Уильям Сароян, утверждавший, что никогда не пойдет на войну, попался, отправился и написал об этом очень плохой роман – «Приключения Уэзли Джексона». Были десятки, сотни других. Как писатель ты яйца выеденного не стоил, если не был за войну. Я был писателем и не стоил выеденного яйца. И перед войной, конечно, случилась депрессия. Люди, как молодые, так и старые, собирались, бывало, в темных гаражах и говорили о революции. Сформировали Бригаду Авраама Линкольна, чтобы отправилась в Испанию остановить «накатывающую волну фашизма. Остановить немедленно!» Ну, Бригада была скверно вооружена, и они орали толпам: «Вступайте в Партию! Вступайте в Бригаду! Мы должны остановить их немедленно! На кону наша жизнь!» В Сан-Франциско было то же самое. Танцы Компартии, собиралось много народу. Ни один человек не может стоять в стороне, утверждали они. Любой, кто не включился хоть на каком-нибудь уровне, – не разумное и чувствующее существо. Для некоторых то были волнующие времена. Но куда они делись? Что стало с Левыми после того, как разгромили Гитлера? Что стало с Ирвином Шоу, Хемингуэем, Дос-Пассосом, Стейнбеком, Сарояном, всей бандой? Ну, у Стейнбека вышел глупый роман «Луна зашла», у Хемингуэя – глупый роман «За рекой в тени деревьев», и я понятия не имею, написано ли все это было после, или во время, или непосредственно до войны – все это было частью процесса. Дос-Пассос задрал лапки. Остальные поняли, что больше писать не могут. Камю, оправдывавший войну в «Письме к немецкому другу», этот самый Камю забегал повсюду, произнося речи в Академиях, пока автокатастрофа не спасла его от подобной жизни.

Я все это к тому, что уже разок слышал похожие вопли на улицах, и все это было впустую. Плодились предательства и переметы. У людей в животах была еда. Люди на войне наживались. Россия-союзник стала Россией-врагом. Джо Сталин теперь, когда мир спасен, играл со своим народом в Гитлера. Еще раз – как обычно – интеллектуалов обвели вокруг пальца. Актуальность преодолела историю. Историей стали человеческая алчность, человеческая мелкость. Так называемые хорошие люди резали хороших людей. Измена. Документы. Ябеды. Ирвин Шоу это видел и об этом написал – его лучшая книга, хоть я уже и не помню названия. Вовремя возник Джо Маккарти. Грязные носки Адольфа. Большую десятку у нас выгнали из киноиндустрии. Правые вернулись на место. Но как? Их разве не уничтожили всех во Второй мировой? Подозревали всякого. «Вы когда-либо принадлежали к Коммунистической партии? А большинство нас разве нет?» Но такого никто никогда не говорил. У них были приказы свыше, и они, как послушные мальчики, им повиновались. А теперь дети тех евреев, кого мы спасли от печей, они подались Вправо. Надвигаются своими панцерами, блицкригами и быстрыми воздушными налетами на ЛЕВЫХ. Все перепуталось.

И вот интеллектуалы снова кричат: «Революция». Сгорает банк, бомбят «Ай-би-эм», подрывают телефонную компанию, прочее… Легавых долбают, жгут их машины; убивают легавых, убивают легавые – всегда так было. Потом у нас еще большая 7 в Чикаго и невероятно маразматичное престарелое мудло, а не судья. (Кстати, я не имел в виду, что легавые «обдолбаны», я в том смысле, что им плюхи прилетают.) Если б Кунстлер в недавней своей речи не предупредил детвору, чтоб не лезла на рожон, все могло бы случиться. Но Кунстлер знал, что будет бойня, и Революция бы на этом так и завершилась. Он спас их для другого случая. Типа, скажете вы, к чему это я КЛОНЮ? Ну, я – фотограф жизни, не активист. Но прежде чем вы решитесь на Революцию, убедитесь, что у вас есть неплохие шансы ее выиграть – под этим я имею в виду насильственный переворот. Прежде чем его удастся осуществить, вам надо устроить хоть какую-то революцию в рядах Национальной гвардии и сил полиции. А этого ни до какой степени просто не произойдет. Затем такое же надо будет проделать на избирательных участках. А все ваши шансы там отобрали оба Кеннеди. Нынче у нас слишком много народу боится за свои работы, слишком многие покупают машины, телевизоры, дома, образования в кредит. Кредит, собственность и 8-часовой рабочий день – отличные друзья Истэблишмента. Если вам надо что-то покупать, платите наличкой и покупайте только ценное – никаких безделушек, никаких пустяков. Все, что у вас есть, должно помещаться в один чемодан; только тогда ум ваш обретет свободу. И прежде чем встать лицом к лицу с войсками на улице, РЕШИТЕ и ПОЙМИТЕ, чем вы станете их заменять и зачем. Романтическими лозунгами дело не обойдется. Разработайте конкретную программу, четко ее выразите, чтобы если и ВПРЯМЬ победите, у вас была годная и пристойная форма правления. Ибо не забывайте: во всяком движении есть оппортунисты, карьеристы, волки в революционной шкуре. Есть такие, кто захочет свергнуть Правое Дело. Я – за лучший мир для моего ребенка, для себя, для вас, но будьте осторожны. Смена власти – не средство. Власть народу – не лекарство. Власть вообще – не панацея. Вам нужно очень сосредоточиться не на том, как уничтожить правительство, а на том, как создать правительство получше. Не дайте себя вновь захомутать и облапошить. И если вы победите, опасайтесь очень Авторитарного правления с такими правилами, что свяжут вас почище, чем было когда-либо раньше. Я не то чтобы патриот, но, несмотря на всю эту чертову прорву несправедливости, вы по-прежнему имеете возможность выражать свое мнение, протестовать и действовать в достаточно широких областях. Скажите мне, смогу я написать антиправительственную статью ПОСЛЕ того, как вы придете к власти? Смогу ли стоять в парках и на улицах и сообщать вам, о чем думаю? Я бы очень на это надеялся. Но будьте осторожны, ибо даже во имя Справедливости такое можно потерять. Я призываю к программе, чтобы у меня была возможность выбирать между вами и ними, между Революцией и ныне существующим правительством. Вы отправите меня на резку сахарного тростника? Мне это будет скучно. Станете строить новые заводы? Я всю жизнь и от старых убегал. Вся моя писанина, моя музыка, мои картины маслом – все это обязательно будет на благо Государства? А можно будет мне валяться на скамейках в парке, в крохотных комнатенках и пить вино, грезить, чтобы мне было хорошо и легко? Дайте мне знать, что́ вы мне уготовили, прежде чем я пойду жечь банк. Мне нужны не только хипповские четки, борода, индийская повязка на голову, легальная трава. Какая у вас программа? Устал я от мертвецов. Давайте больше не будем их тратить. Если нужно выходить на штыки Национального Штурмовика, я хочу знать, что вы мне дадите, если этот штык я у него отберу.

Рассказывайте.

Серебряный Христосик Санта-Фе[14]

Потом я получил письмо от Маркса, который переехал в Санта-Фе. Он сказал, что оплатит билет на поезд и разместит меня, если я вдруг ненадолго заеду. У них с женой бесквартплатная ситуация с богатым психиатром. Психиатр хотел, чтоб они перевезли туда свой печатный пресс, но тот был слишком велик и ни в какие двери не проходил, поэтому психиатр предложил разломать одну стену, чтобы втащить пресс, а потом снова ее построить. По-моему, это как раз и беспокоило Маркса – что его возлюбленный пресс там эдак запрут. Поэтому Марксу хотелось, чтоб я приехал, посмотрел на этого психиатра и сказал, нормальный он или нет. Толком не знаю, как оно так вышло, но я переписывался с этим богатым психиатром, который к тому же был скверным поэтом, уже сколько-то времени, но никогда с ним не встречался. Кроме того, я переписывался с поэтессой, не очень хорошей, Моной, и не успел опомниться, как психиатр развелся со своей женой, а Мона – со своим мужем и вышла за психиатра, и теперь Мона тоже там, и Маркс со своей женой там, да и бывшая жена психиатра Констанс тоже пока территорию не покинула. А я должен туда ехать и смотреть, всё ли там в порядке. Маркс считал, будто мне что-то известно. Ну так и есть. Я б мог сразу ему сказать, что всё не в порядке, тут не нужно быть мудрецом, чтобы это учуять, но, наверное, Маркс был до того близко, плюс за квартиру платить не нужно, что унюхать этого он не мог. Иисусе Христе. Ну а я не писал ничего. Сочинил несколько неприличных рассказиков для секс-журналов, их у меня приняли. У меня целый каталог неприличных рассказиков, принятых секс-журналами. Поэтому мне настала пора собирать материал для другого неприличного рассказика, и я чувствовал, что в Санта-Фе он меня ждет не дождется. И я сказал Марксу, чтоб высылал деньги телеграфом…

Психиатра звали Полом, если это важно.

Я сидел с Марксом и его женой – Лоррейн – и пил пиво, а тут вошел Пол с хайболлом. Не знаю, откуда он пришел. У него дома по всему склону разбросаны. Там за дверью к северу 4 ванных с 4 ваннами и 4 туалета. Выглядело просто, что из 4 ванных с 4 ваннами и 4 туалетов явился Пол с коктейлем в руке. Маркс нас познакомил. Между Марксом и Полом сквозила безмолвная враждебность, потому что Маркс разрешил каким-то индейцам помыться в одной или нескольких ваннах. Полу индейцы не нравились.

– Слышьте, Пол, – сказал я, посасывая пиво, – скажите мне кой-чего?

– Что?

– Я чокнутый?

– Это вам будет стоить.

– Да ладно. Я и так знаю.

Затем, похоже, из ванных вышла Мона. На руках она держала мальчика от прежнего брака, мальчику года 3 или 4. Оба они плакали. Меня представили Моне и мальчику. Потому они куда-то ушли. Потом и Пол со своим стаканом для коктейлей вроде бы куда-то ушел.

– У Пола дома они проводят поэтические чтения, – сказал Маркс. – Каждое воскресенье. Я видел первое в прошлое. Он их всех выстраивает по одному у себя перед дверью. Потом одного за другим впускает и усаживает, после чего первым делом читает свое. У него по всему дому эти бутылки расставлены, у всех языки наружу, так выпить хочется, а он никому не начисляет. Что ты скажешь про такого сукина сына?

– Ну, значит, – сказал я, – давай не будем слишком спешить. Под всей этой мурой Пол еще может оказаться очень прекрасным человеком.

Маркс воззрился на меня и не ответил. Лоррейн просто расхохоталась. Я вышел, взял себе еще пива, открыл его.

– Нет, нет, понимаешь, – сказал я, – может, дело в его деньгах. Такие деньжищи вызывают эдакий запор; там вся его доброта заперта, наружу выбраться не может, понимаешь? А вот если б он избавился от какой-то части своих денег, ему бы получшело, он бы человечнее стал. Может, и всем бы лучше стало…

– А как же индейцы? – спросила Лоррейн.

– Им тоже дадим.

– Нет, в смысле, я сказала Полу, что и дальше буду их сюда впускать, чтоб они мылись. И гадить тоже могут.

– Конечно, могут.

– Еще мне нравится разговаривать с индейцами. Мне индейцы нравятся. А Пол говорит – не хочет, чтоб они тут бродили.

– Сколько индейцев приходит сюда каждый день мыться?

– О, человек 8 или 9. Их скво тоже приходят.

– А молоденькие скво среди них есть?

– Нет.

– Ну, давай не будем слишком морочиться индейцами…

На следующий вечер пришла Констанс, бывшая. У нее в руке был стакан для коктейлей, и она немного удолбалась. Она по-прежнему жила в одном из домов Пола. Иными словами, у Пола было 2 жены. Может, больше. Она подсела ко мне, и я почувствовал рядом ее ляжку. Ей было года 23, и выглядела она чертовски лучше Моны. Говорила со смешанным франко-германским акцентом.

– Я только что с вечеринки, – сказала она. – Все наскучили мне до смерти. Маленькие как-кашки, туфта, просто выше моих сил!

Затем Констанс повернулась ко мне.

– Хенри Чинаски, вы просто в точности как то, о чем пишете!

– Лапуся, я не настолько плохо пишу!

Она рассмеялась, и я ее поцеловал.

– Вы очень красивая дама, – сообщил я ей. – Вы из тех шикарных сучек, без обладания какими я в могилу сойду. Такой провал между нами, образовательный, общественный, культурный, вся эта параша – вроде возраста. Грустно.

– Я могла бы стать вашей внучкой, – сказала она.

Я снова ее поцеловал, руками обхватив ее бедра.

– Мне внучки не нужны, – сказал я.

– У меня есть кое-что выпить, – сказала она.

– К черту этих людей, – сказал я. – Пойдемте к вам.

– От-чень хорошо, – сказала она.

Я встал и пошел за ней…

Мы сидели на кухне и пили. На Констанс было такое, ну, как его назвать? …из таких зеленых крестьянских платьев… ожерелье из белого жемчуга, которое всё наматывается и наматывается, и бедра у нее смыкались правильно, и жопа в нужном месте выступала, и груди торчали в нужном месте, и глаза у нее зеленые, а сама она блондинка и танцевала под музыку, что неслась из интеркома, – классическая музыка, – а я сидел и пил, а она танцевала, кружилась со стаканом в руке, и я встал, схватил ее и сказал:

– Господи боже, господи боже, Я БОЛЬШЕ НЕ ВЫНЕСУ! – Поцеловал ее и всю общупал. Наши языки встретились. Эти ее зеленые глаза не закрылись, смотрели прямо в мои. Она отстранилась.

– ПОГОДИТ-ТЕ! Сейчас вернусь.

Я сел и выпил еще.

Потом услышал ее голос:

– Я тут!

Я зашел в другую комнату, и там была Констанс, голая, растянулась на кожаном диване, глаза закрыты. Горел весь свет, отчего все было только лучше. Она была молочно-белой и вся там, только волоски на манде скорее отсвечивали красно-золотым, а не тем светлым, какой на голове. Я принялся за ее груди, и соски отвердели мгновенно. Сунул руку ей между ног и пролез внутрь пальцем. Я целовал ее по всему горлу и ушам, а когда уже проскальзывал – нашел ее рот. Я знал, что наконец-то мне все удастся. Это было хорошо, и она мне отвечала, елозила, как змея. Наконец-то ко мне вернулось мужское достоинство. Я собирался забить гол. Столько промашек… так много их… в 50-то лет… поневоле засомневаешься. И в конце концов, что есть мужчина, если он не может? Что все стихи его значат? Способность ввинтить прелестной женщине – вот величайшее Искусство Мужчины. А все остальное – фольга. Бессмертие – способность ебстись до самой смерти…

А потом, дрюча ее, я поднял голову. На стене прямо напротив моего взгляда висел серебряный Христос в натуральную величину, прибитый к серебряному кресту в такую же натуральную величину. Глаза Его, похоже, были открыты, и Он за мной наблюдал.

Один такт я пропустил.

– Вас? – спросила она.

Это же просто что-то изготовленное, подумал я, просто серебряная фигня висит на стене. Вот и все, просто серебряная фигня. Да ты и не верующий.

Глаза Его, казалось, расширяются, пульсируют. Эти гвозди, колючки эти. Бедный Парняга, они Его убили, теперь Он просто кусок серебра на стене, смотрит, смотрит…

Писька моя обмякла, и я ее вынул.

– Штот-такое? Штот-такое?

Я оделся.

– Я пошел!

Вышел я через заднюю дверь. Она за мной защелкнулась. Иисусе Христе! Там дождь! Невероятный прорыв воды. Из тех дождей, про которые знаешь – много часов не перестанут. Ледяной притом! Я добежал до жилья Маркса, оно рядом стояло, и забарабанил в дверь. Бил и бил и бил. Они не отвечали. Я снова добежал до Констанс и снова бил и бил и бил.

– Констанс, тут дождь! Констанс, ЛЮБОВЬ моя, тут дождь идет, Я ТУТ ПОДЫХАЮ ПОД ХОЛОДНЫМ ДОЖДЕМ, А МАРКС МЕНЯ НЕ ВПУСКАЕТ! МАРКС НА МЕНЯ РАЗОЗЛИЛСЯ!

Из-за двери донесся ее голос.

– Уходи, ты… ты гнилой сюк-кын сынище!

Я вновь добежал до двери Маркса. Бил и бил. Нет ответа. Повсюду стояли машины. Я подергал их за дверцы. Заперты. Еще был гараж, но его просто сколотили из реек; дождем его прошивало насквозь. Деньги экономить Пол умел. Пол никогда не обеднеет. Пол никогда не останется под дождем.

– МАРКС, ПОЩАДИ! У МЕНЯ МАЛЕНЬКАЯ ДОЧКА! ОНА БУДЕТ ПЛАКАТЬ, ЕСЛИ Я УМРУ!

Наконец редактор «Переворота» открыл дверь. Я вошел. Взял бутылку пива и сел на свою диван-кровать, сперва полностью раздевшись.

– Уходя, ты сказал: «К черту этих людей!» – сказал Маркс. – Со мной ты можешь так разговаривать, а с Лоррейн – нет!

Маркс талдычил одно и то же, снова и снова – с моей женой нельзя так разговаривать, с моей женой нельзя так разговаривать, нельзя так… – я выпил меж тем еще 3 бутылки пива, а он все продолжал.

– Бога ради, – сказал я, – утром я уеду. У тебя мой билет на поезд. Сейчас никакие поезда не ездят.

Маркс побрюзжал еще немного, а потом уснул, и я выпил пива, на сон грядущий, и подумал: интересно, а Констанс сейчас спит? …Шел дождь.

Старый козел исповедуется[15]

Я родился ублюдком – то есть вне брака – в Андернахе, Германия, 16 августа 1920 года. Отец мой был американским военным в оккупационной армии; мать – тупая немецкая девка. В Соединенные Штаты меня привезли в два года – сперва Балтимор, потом Лос-Анджелес, где впустую прошла почти вся моя юность и где я живу сейчас.

Отец мой был жестоким и трусливым человеком, постоянно хлестал меня ремнем для правки бритвы за малейшие провинности, часто надуманные. Мать сочувственно относилась к такому моему воспитанию. «Детей должно быть видно, но не слышно», – это было любимое присловье моего отца.

Мне постоянно назначали наряды по дому и двору, и если задания эти не выполнялись со 100 %-ной идеальностью, меня лупили. А обязанности эти, похоже, никогда не выполнялись идеально. Я получал одну взбучку в день. В субботу приходилось стричь газон дважды – по разу в каждую сторону, – подравнивать по краям и четко очерчивать внешние участки, затем поливать оба газона и все цветы. Тем временем дружбаны мои играли на улице в футбол и бейсбол, хохотали и ближе знакомились друг с другом.

Когда я заканчивал, отец инспектировал газоны. Он становился на колени, прикладывал голову к траве и озирал поверхность, выискивая, как он их называл, «волоски». Если находил хоть один «волосок», один стебелек травы длиннее других, я получал свою взбучку. «Волоски» он находил всегда.

Я никогда не разговаривал – отвечал только «да» или «нет». После пяти или шести лет я перестал плакать, когда меня лупцуют. Я ненавидел этого человека так, что единственным моим возмездием ему было не плакать, отчего он только лупил меня сильнее. Слезы выступали, но то были безмолвные слезы. Трепка всегда происходила в ванной – наверное, потому, что там висел ремень для правки бритвы. И, закончив, он всегда говорил:

– Ступай к себе в комнату.

Я был в Подполье с ранних лет.

Жопа моя и ноги сзади были несходящей массой рубцов и синяков. Когда меня звали на ужин – есть его всегда было трудно, – мне разрешали сидеть на одной подушке, а если порка оказывалась исключительной, то на двух.

По ночам приходилось спать на животе – из-за боли. Хотя одним прекрасным вечером, когда мне было семнадцать, я вырубил отца одним ударом, а много лет спустя похоронил его, привычка спать на животе у меня осталась.

Я не желаю превращать эту исповедь в слезовыжималку; смеяться мне нравится, как любому человеку, – сейчас. А может, это и смешно, если оглянуться: я в постели на животе, слушаю, как они храпят или ебутся, и думаю: «Какие шансы у парня четырех футов росту?» Теперь во мне шесть футов, и отца заместили другие чудовища.

В школе было едва ли лучше. Никаких тренировок в уличном спорте у меня не бывало, я едва понимал, что такое футбол или бейсбол. Первая возможность мне выпала на перемене. Бейсбол. Мне бросили эту штуку, а я не смог по ней ударить. Мне бросили футбольный мяч, а я не смог его поймать. Я и половины их разговоров не понимал. Я был «рохля». Целыми бандами они преследовали меня до дому из школы и дразнили. Я не вписывался.

Даже в классе меня запирало. Я по-прежнему сражался с отцовским образом, да и с материнским тоже. Все, что не хотелось учить на уроках, я решал не учить вообще. Иногда дело было в лице учителя; в другие разы – из-за скуки самого ученья. Я отказывался учить музыкальные ноты, я отказывался учить правила грамматики, отказывался учить алгебру. Просто новые чертовы наряды.

По большей части я получал «4», или «D», но иногда мне доставалась «F». Вечно обнаруживалось, что я в чем-то виноват, – мне никогда не говорили, в чем именно, – и меня почти все время оставляли после уроков.

Друзей у меня не было, но это, похоже, меня не огорчало.

Потом где-то по ходу лет совершилась перемена; началось где-то между старшими классами и теми двумя годами, что я провел в Городском колледже Л.-А. Я стал крутейшим парнем на участке. Должно быть, после того как выписался из Окружной больницы Л.-А., пришлось взять отпуск на полгода. У меня по всему лицу и спине были чирьи размерами с яблоко – в глазах, на носу, за ушами, в волосах на голове. Отравленная жизнь наконец из меня вырвалась. Вот они – все эти подавленные вопли – рвутся наружу в другой форме.

Врачи буравили меня крупным сверлом. Они больше ничего не могли придумать – только буравить сверлом. Я чуял, как масло горит, когда сверло нагревается. Они прокалывали эти чирьи размером с яблоко, а наружу хлестала кровь.

– Никогда подобного случая не наблюдал, – говорил один док. – Вы посмотрите на их размеры! Юношеские Угри Предельные!

И врачей собиралось пять-шесть – поглядеть на их размеры.

Идиоты. Тогда-то я и включил медицинскую профессию в свой говносписок. Вообще-то в говносписке у меня было все. На самом деле, врачей я ненавидел отнюдь не так, как своего отца; я чувствовал, что они попросту довольно глупы, вот и все.

– Я никогда не видел, чтобы парень так держался под иглой! Даже не дернется, никаких чувств не выдает. Не понимаю.

Когда я вернулся в школу, в моей манере себя вести что-то проявилось. Я прошел сквозь слишком много огней. Ничего не имело значения. Вместо того чтоб бояться и не понимать толпу, я наконец стал «крутым пацаном». Другие крутые пацаны пробовали подружиться. Я послал их нахуй.

Я понял, что могу бить по бейсбольному мячу крепко и далеко. И футбол оказался ничего. Особенно когда мы проводили блокировки на пустырях и асфальтовых улицах – а в середине и конце 30-х мы еще играли на улицах.

Из рохли я в одночасье превратился в сверхчеловека, а потом мне стало неинтересно. Спорт – такой же идиотизм, как что угодно, может, даже больше.

Возле бульваров Ла-Сьенега и Западный Эдамз я нашел маленькую библиотеку. В ней без всяких наставлений начал отыскивать книжки. Хорошую я находил так: открывал и глядел на очертания шрифта на странице. Если они хорошо смотрелись, я читал абзац. Если абзац читался хорошо, я читал всю книгу. Так я нашел Д. Х. Лоренса, Томаса Вулфа, Тургенева – нет, постойте, Вулф появился чуть позднее, в большой центральной библиотеке, – но в маленькой я еще нашел старину Аптона Синклера, Синклера Льюиса, Горького и могучего Федора Михайловича Достоевского. Их всех, еще задолго до того, как мне кто-то сообщил, что они не просто заурядное говно, которым забиты библиотеки. С тех пор, конечно, для меня выдержали только Достоевский и некоторые рассказы Тургенева.

Ну, если вы по-прежнему со мной, я оставил своих милых мамочку и папочку и переехал на угол Третьей и Флауэр, где жил наудачу – а удачу тогда мне приносила способность выигрывать в питейных состязаниях, да и в кости везло. Кроме того, удавалось выставить кого-нибудь на десятку за раз.

С угла Третьей и Флауэр меня выселил старик, владевший этим местом. Подошел ко мне близко и сказал:

– Сынок, ты мой дом курочишь. – У него воняло изо рта. И крысы к тому же. – Ты мне весь дом курочишь, людям спать по ночам не даешь. У нас тут много хороших стариков живет, им охота отдыхать. Придется попросить тя на выход.

Бля. Хорошие старики – известное дело. У них только два пути – к Богу или к выпивке. И жаловались те, кто залипал на Боге.

Я нашел себе жилье на Темпл-стрит, которая тогда была филиппинским районом, пил по-тяжелой, мне продолжало везти в игре. Моя комната вновь стала притоном для игроков, но хозяйка там была крутая, казалось, вообще не возражала, у нее внизу была часть бара в собственности, и я сильно подозреваю, она ко мне и подсылала некоторых игроков. За игрой я пил, а оттого и не напрягался, поэтому мне и дальше везло. План у меня всегда бывал таков: в какой-то момент в игре каждый вечер начинаю выигрывать, а когда набирается требуемая сумма, начинаю мотыляться по комнате, будто очень пьяный и злой.

– Ладно, все пошли вон! Бога ради, вам что, ночевать негде, ребята? – Потом заковыристо матерился и шарахал полным стаканом виски об стену, говоря им при этом: – Пошли все вон, я сказал!

Они по одному тянулись за дверь.

– Следующая игра завтра в шесть вечера. Не опаздывайте.

Они уходили. Я же по-прежнему был крутой. Или умел блефовать. Не знаю.

Все шло лучше и лучше, пока однажды вечером я не подрался с парнем, которого считал своим другом. Он служил в морской пехоте, но, несмотря на это, у него были хорошие мозги, пил он почти наравне со мной, только у него имелась склонность к Томасу Вулфу и Тедди Драйзеру. Беда была в том, что Вулф был хороший человек, но писать не умел, а Драйзер – человек интеллигентный, но писать не умел вообще.

Однажды ночью, когда игроки разошлись, он сел с виски и попытался об этом поговорить. Кроме того, я ему сказал, что Фолкнер играет в детские игры. Чехов – нет, он сам игрушка уютных масс. Стейнбек – техник. Хемингуэй – только наполовину. Ему же они все нравились. Дурень чертов. Потом я сказал, что Шервуд Эндерсон может всю эту проклятую шайку на письме переплюнуть. Тут и началось.

То была добрая драка. Наконец-то все зеркала и редкую в комнате мебель раскатало в блин.

Можете вообразить драку из-за смысла литературы, а не из-за какой-нибудь никчемной мандешки? Мы были чокнутые, как и все остальные.

Не знаю, кто победил в драке. Вероятно, он. Но когда я пришел в себя наутро и огляделся, то понял, что за ремонт мне одному платить будет нечестно. Я собрал все свои деньги, вышел, доехал на автобусе до Нового Орлеана.

Французский квартал я презрел как подделку и поселился к западу от Канальной, спал с крысами. Как-то вдруг я решил стать писателем. Начал сочинять рассказы, печатал их от руки чернилами и рассылал в «Харперз», «Атлантик» или «Нью-Йоркер». Когда они возвращались, я их рвал.

Я писал от шести до десяти рассказов в неделю, пил вино и просиживал в дешевых барах.

Переезжал из города в город, приходилось подолгу и скучно горбатиться на грошовых работах – Хьюстон, Лос-Анджелес, Сент-Луис, дважды Фриско, Нью-Йорк, Майами-Бич, Саванна, Атланта, Форт-Уорт, Даллас, Канзас-Сити и, вероятно, какие-то я забыл.

Я работал на бойнях, в бригадах рельсоукладчиков, экспедитором, приемщиком. Я даже работал на Американский Красный Крест (браво!), был нарядчиком в библиотечном коллекторе. А кроме того – пьянью на побегушках на последнем табурете у барной стойки в Филли на Фэйрмаунт-авеню, гонял за сэндвичами для больших пацанов. Пиво или виски на чай, обычно пиво.

Я познакомился с бомжами «консервированного жара», «стерно». В них лучшим, помимо кошмарной вони изо рта, был их неточный базар, где время от времени можно отыскать драгоценность. Но я решил с ними не связываться.

Я стал просто еще одним алкашом, подумывал о самоубийстве, сидел целыми днями в комнатушках с опущенными жалюзи, не понимал, что происходит снаружи и что с ним не так, – и не знал, отец ли мой тут виноват, я или они.

Я был против войны в то время, когда все были за. Хорошую войну от плохой отличить я не мог – и до сих пор не могу. Я был хиппи, когда хиппи еще не существовало; я был бит еще до битников.

Я был маршем протеста, сам по себе.

Сидел в каком-то Подполье, как слепой крот, а вот других кротов вокруг и в помине не было.

Потому-то я и не мог потом подправить прицел, найти во всем этом какой-то смысл. Я все это уже делал. И когда Тим Лири посоветовал «отпадать» через двадцать пять лет после того, как я уже отпал, в восторг меня это никак не могло привести. Большой «отпад» Лири значил просто потерю профессорского места где-то (в Гарварде?).

Я был Подпольем, когда не было никакого Подполья. Я был молодым козлом. С шести футов и 215 фунтов доброй молодой мускулатуры я дошел до 139 фунтов костей. Меня сажали в тюрьму, в одну камеру с Кортни Тейлором, великим жуликом, а после – Врагом Общества Номер Один. За бродяжничество, конечно. Меня, не его.

А откинувшись, я вернулся в Филли, снова вписался в меблирашки, и меня опять оттуда вышибали раз в неделю.

Бредя по улице в девять утра, я слушал, как со своих качалок на крылечках шипят старухи:

– Видите этого молодого человека? Уже пьяный! Я его из своего дома выгнала! Господи помилуй, я так рада, что от него избавилась!

Вот старушенции, мужья-то у них давно померли – переработались, чтоб только у них кружевные панталончики не заканчивались. Эти старушенции больше не смотрелись в кружевных панталончиках, а во всем этом я был у них виноват, потому что голова моя и душа не гнулись над каким-нибудь недоразвитым сверлильным станком.

– У вас есть работа? – постоянно спрашивали у меня они, когда я к ним стучался.

– Еще бы, – отвечал я, имея в виду, что работа моя – оставаться в живых, а работенка это паршивая. И тогда меня туда впускали на первый вечер, с табличками на стенке: «ИИСУС СПАСЕТ!»

Потом, судя по всему, я оказался в Деревне, в Нью-Йорке – в старой Деревне, сраном месте, где полно фуфла так же, я полагаю, как теперь и в новой. Художник должен постоянно двигаться дальше, на шаг впереди желеменов.

Живя в Деревне, проходил я как-то мимо аптечной лавки и на стойке с журналами увидел номер тогда знаменитого «Стори», который редактировали Уит Бёрнетт и Марта Фоули. Если попадал в «Стори», это означало, что ты нечто вроде натурально признанного гения. Время от времени я пробовал к ним пробиться, вместе с заходами на «Атлантик-Харперз-Нью-Йоркер». Я снял номер с полки пролистать и увидел на обложке свою фамилию! Они меня напечатали. В двадцать четыре года. Я так быстро переезжал, что почта меня не догнала или номер потерялся. Я взял журнал, зашел внутрь и заплатил за него.

Меж тем я добыл себе работу, неохотно, складским рабочим или чем-то вроде – в коллекторе журналов и книг. Пару дней спустя ко мне подошел нарядчик с номером «Стори». Он сказал:

– Эй, хочешь смешное покажу. Смотри, тут мужик в журнале с твоей фамилией!

– Нет, – ответил я, – это я и есть.

– Ай, херня! Ты написал этот рассказ?

– Ну.

Пару дней спустя меня вызывали в отдел кадров. Два-три дня я пропустил из-за пьянства. Там сидела красивая молодая сука.

– Вы Чарльз Буковски?

– Ну.

– Вы сочинили тот рассказ в «Стори»?

– Какая разница?

– Мы повышаем вас до нарядчика книжной экспедиции.

– Дело ваше, – сказал я ей.

Я-то знал, что это глупый ход. Если ты писатель, это никак не связано ни с чем другим.

Слишком хорошего нарядчика из меня не вышло. Являлся на работу пьяный и шлепал по задницам рабочих рукояткой молотка, пока они заколачивали свои ящики. Но я им нравился. Что было неправильно – хорошего нарядчика нужно бояться. Весь мир держится на страхе.

Мне полагалось подсчитывать общее количество книг на отправку в ящиках-гробах, подписывать накладную, кидать ее внутрь и говорить:

– Заколачивай! – Я лишь делал вид, что считаю. Это было так легко и такая скукотища. А они про все это знали больше меня. Я просто закрывал глаза, притворялся, будто считаю, подписывал ебучку и говорил: – Ладно, заколачивай.

По миру я поездил достаточно, чтобы понимать: скоро станет известно, что я вместо работы балду пинаю, – поэтому я бросил, пока Глаз меня не засек.

Но перед тем как я уехал из города, произошла странная штука. Я познакомился со своим кумиром! Я встретился с великим Уитом Бёрнеттом, могущественным редактором «Стори». А он со мной – нет. Потому что не знал, как я выгляжу. Но я-то его знал – и видел много его фотографий. Я брел на север, а он – на юг. Я шел мимо величайшего редактора на свете. Во взгляде его читалась боль, но я уловил, что боль эта довольно капризная и неявная, хотя у него были красивые глаза. Но тут-то я и понял, что мы с ним – очень разные. Я схватился за живот и согнулся перед ним от хохота в три погибели. Мой идол разбился. То был по-настоящему добрый хохот, без всякой злобы. Он с минуту посмотрел на меня, затем пошел дальше.

Ну, случилось и еще одно попадание – в журнал Карессы Крозби «Портфолио». Там я оказался вместе с Генри Миллером, Жене, Сартром, Лоркой, многими другими, кого уже и забыл, потому что мои два экземпляра давно сперли друзья.

Тогда я все и бросил. Прекратил писать. Задрал лапки. Запил на десять лет. Снова обжился в Лос-Анджелесе. Работал столько, чтоб на жизнь хватало, едва. Пил столько, чтоб с собой покончить, почти. Стал великим ебарем всех шлюх на Альварадо-стрит.

Ну и так уж мне повезло, что нужно было познакомиться с самой красивой и неукротимой из них всех – Джейн, старомодное имя, но дикая полуирландка-полуиндеанка. Вся сплошь норов и безумие, но прекрасные ноги и задница, и что-то в ней такое было – какая-то душа, – а это значило, что почти все ею сказанное было сравнительно, к черту, важным, а жопки лучше ее никогда не существовало.

Не знаю, что в ней такое было на ложе любви. Наверное, эта тонкая смесь любви к этому занятию и ненависти к нему одновременно – никогда тебя за нос не водила – и наконец все сменялось окончательной и тотальной тебе уступкой. Помимо всего этого, у нее была просто отличная пизда.

Помню первый вечер, когда мы познакомились, я ушел с ней из бара. Большой Джонни, пробивной торгаш, сказал мне:

– Ее никто не приручит, Хэнк, но если кто-то и сможет, то один ты.

Она хорошо одевалась в дорогие тряпки, особенно туфли, и не похоже, чтоб от нее были неприятности. Я взял две квинты бурбона, кучу сигарет, и мы поехали на такси ко мне, где для разнообразия было сравнительно чисто. Некоторое время все шло неплохо. Я усадил ее на тахту, а она скрестила эти свои отличные ноги, и я с нею разговаривал, думал о том, как стану ее ебать, дал ей одну квинту бурбона, вторую оставил себе и сказал ей:

– Пей прямо из горла.

– Ты себя считаешь каким-то мистером Вандерпонтом, так?

– Да нет вообще-то. В дороге несладко пришлось.

– Чушь! Ты себя считаешь мистером Вандерпонтом!

Глаза у Джейн раскрылись очень широко. Она взяла свою квинту бурбона, подняла над головой.

– Постой! – сказал я.

– Что?

– Кинешь этого сукина сына – так постарайся в меня попасть и вырубить! Иначе он тебе в ответ прилетит. А я уж не промахнусь! Ну, теперь давай, кидай!

Она посмотрела на меня и поставила бутылку.

В ту ночь мы это сделали пару раз. Было очень хорошо.

А после сошлись лет на шесть-восемь в аду.

Я тут стараюсь излагать сжато, пересказывать самое главное, но как втиснуть сорок девять лет в четыре или пять тысяч слов? Поэтому я должен рассказать про эту Джейн всякое – вроде первой ночи, когда скакал на ней, остановился на полутолчке, спросил:

– Слушай, я не знаю, как тебя зовут! Как тебя зовут?

Ее ответ:

– Какая, к черту, разница?

Однажды ночью с моей Джейн, такой пьяный, что с кушетки рядом с ней падал, глядя на эти тонкие лодыжки на высоких каблуках, на эти икры, безупречные, эти безупречные колени, а она просто сидит. Я перепивал ее вдвое и только что свалился с кушетки. И лежа навзничь, глядя снизу на ее ноги, я произнес нетленку:

– Детка, я гений, и никто, кроме меня, этого не знает.

И она ответила нетленкой:

– Ох, да встань ты с пола и сядь, чертов дурень!

Настал день, и мне пришлось ее похоронить. Как отца. Как мать. Я похоронил ее через два года после того, как мы расстались.

Но до этого я загремел в благотворительную палату Окружной общей больницы Л.-А. (мой старый дом), и меня засунули в темный подвал, а бумаги мои потеряли.

– Документы, – сказала старшая медсестра, – отправили вниз, пока я была наверху. – Потому я и потерялся где-то там в подвальном Подполье, тело без документов, умирал, беспрестанно истекал кровью изо рта и жопы. Все это дешевое пойло и трудная жизнь выходили из меня наружу – фонтанами крови. Потом кто-то нашел мои бумаги, и через три дня в подвале меня подняли туда, где света побольше. Но тут выяснилось, что у меня нет кредита на кровь.

– Мистер Буковски, – сказала мне старшая медсестра, – если вы не установите себе кредит на кровь, вы не получите крови. – Это означало, что я умру.

Судя по всему, они для умирающих или больных делали одно – оставляли их валяться, пока не умрут. Я видел, как они отовсюду вокруг меня выволакивают мертвецов. Тогда у них освобождались места для новых тел. С местом была незадача. И ни медсестер, ни врачей. Даже практиканта увидеть – и то было чудом.

Затем они установили, что кредит на кровь есть у моего отца – он им разжился у себя на работе. Кроме того, я им всю палату пачкал своей кровью, и мне никак не удавалось умереть. Ангелом с неба явилась медсестра, воткнула мне в вену иголку, подвесила бутылку. Я принял тринадцать пинт крови и тринадцать глюкозы безостановочно.

Нашел себе место на Кингзли-драйве, устроился водить грузовик и купил старую пишущую машинку. И каждую ночь после работы напивался. Я не ел – только выстукивал восемь или десять стихов. Даже не знаю, как мне удалось отстукать рассказ. Я писал стихи, только не знал, почему. Как-то разнюхал про Дж. Б. Мэя и его журнал «Трейс», который тогда один как-то объединял возникающие маленькие журналы – он их каталогизировал. А «малыши» тогда были гораздо лучшими пастбищами для того малого количества хорошего и реалистического письма, что в ту пору создавалось. Теперь малыши изменились, материализовались в кучку деятелей с дешевыми мимеографами, которые превратились в свалку очень скверной литературы и поэзии. Маленькие и большие журналы теперь – на одной территории, и те и другие печатают всякую дрянь, а главная цель у них – известность, групповщина и деньги, любой, к черту, ценой. Конская жопа наконец-то встретилась с конским ртом и жрет свое же говно.

Я писал еще стихов, менял работы и женщин, похоронил Джейн, а после этого на меня стали обращать внимание. Появились поэтические брошюрки: «Цветок, кулак и зверский вой». «Гонки с загнанными». «Рисковые стишки для проигравшихся». Стиль мой был очень прост, и я говорил все, что хотел. Книжки распродавались сразу же. Меня понимали шлюхи Канзас-Сити и гарвардские профессора. Кто больше знает?

Все задвигалось быстро. Уит Бёрнетт сложил оружие. «Стори» настал конец. Новым великим редактором нашего времени стал Джон Эдгар Уэбб из «Луджон Пресс Букс», издатель журнала «Аутсайдер». Дальше мой снимок красовался на обложке «Аутсайдера» – избитая и драная рожа, а внутри – стихи и письма. Я стал новой поэтической концепцией – вдали от образованного и тщательного стихоплетства, я выкладывал все грубо. Некоторые это ненавидели, другие любили. Мне-то какое дело. Я лишь больше пил и писал больше стихов. Моя машинка служила мне пулеметом, и он был заряжен.

У нового великого редактора Джона Уэбба имелась тяга к изящно отпечатанным книжкам. Обе мои, «Оно ловит сердце мое в ладони» и «Распятие в омертвелой руке», напечатаны на бумаге, которая гарантированно протянет 2000 лет. Это пугает, знаете. Книги сразу же скупили собиратели, которые теперь запрашивают от 25 до 75 долларов за экземпляр, а мы с Уэббом сидим, заткнув себе жопы пальцами, и не знаем, откуда на нас свалится следующий дайм. Уэбб наконец отчаялся и опубликовал какие-то письма Генри Миллера художнику, французскому, если я ничего не путаю. Миллер-то кое-что писал отлично, но письма его как литература были не очень хороши. В общем, Уэбб сразу брал по 25 долларов за экземпляр. Теперь пусть коллекционеры об этом беспокоятся.

Но вернемся немного. Еще не уснули? «Оно ловит» вышло тиражом всего 500 подписанных экземпляров. Уэбб хотел дойти с «Распятием» до 2500. У меня на руках никаких стихов не было, поэтому я сразу с машинки сдавал их в печать – все стихи в «Распятии», кроме одного, в журналы никогда не посылались. Они были написаны специально в книгу. В каком-то смысле то был ад.

Уэбб:

– Мне нужно еще стихов, Буковски.

– Черт! Дай мне еще немного времени!

То был ад, но все двигалось, а я всегда был за движение.

На сей раз дело было в Новом Орлеане, и последнее стихотворение сочинилось, и книга выходила из-под пресса, а потом прилетел удар – мне нужно было подписать 2500 ебических экземпляров! Страницы были пурпурные, и когда я все сложил стопкой, та вознеслась на семь футов. Судя по виду, мне бы это никогда не удалось. А Уэбб хотел, чтобы я подписал каждую страницу особым серебристым фломастером, сохла каждая страница по пять минут. Я устал писать везде свое имя и дату, поэтому начал добавлять рисунки, что-то говорить. Либо так, либо сойти с ума, но рисунки и слова только замедляли дело, и я только пил пил пил да оскорблял ту женщину, с которой меня поселили.

Пару дней спустя я по-прежнему там жил, все время пьяный, подписывал эти 2500 страниц серебряными чернилами. Меня уже сильно утомило имя «Чарльз Буковски». Я возненавидел сукина сына.

Меж тем женщина и маленький ребенок, моя собственная дочь, ждали меня в Лос-Анджелесе. Когда все страницы были подписаны, я подбросил монетку. Она сказала: возвращайся к женщине и ребенку. Я вернулся.

Но всегда оставался Джон Уэбб, великий редактор, и если не какая-нибудь моя книжка, так что-нибудь еще находилось. Ему нравилось, когда я рядом. Ему нравилось со мной спорить. Я спорить не любил. Однажды меня назначили местным поэтом при Университете Аризоны, поселили там в домик, а для этого пришлось напрячься, потому что я отказываюсь читать свою срань на людях – у меня ощущение, что это значит подлизываться к общественному обожанию и ослаблять то, что осталось от моей души. (Когда дойду до своего последнего пенни, читать мне, конечно, захочется, но тогда меня никто не пожелает слушать.)

Домик был неплох. С кондиционером, а каждый день на улице было больше 100 градусов. Никогда не думал, что в Тусоне такая духовка.

Домик стоял немного в глубине от дорожки студгородка, но все равно некоторым студентам всегда удавалось засекать этого странного на вид, плохо одетого, совершенно непоэтичного мужика, который около полудня выходит с огромным мешком пустой тары и вываливает бутылки в мусорный контейнер с надписью «Унив. Ариз.», а вывалив их, неизменно в тот же контейнер блюет. Мне рассказывали, что в домике проживали кое-какие великие писатели. Не стану называть их имен, но остались кое-какие их книжки, и я их пытался читать, потому-то, среди прочего, и блевал по утрам. Кроме того, имелось радио, но в Тусоне по ночам симфоническую музыку не передают, поэтому приходилось слушать последние хиты рока, а с ними, книгами «великих писателей» и питием я в этом домике болел больше, чем где бы то ни было еще. Разнеслись слухи, что там живет какой-то псих. Ко мне никто никогда не заходил, что было чудесно. Хотя препод, устроивший мне это жилье, позвонил из больницы (где у него была язва) (с виду нелепо, но это правда) и по телефону сказал:

– Как только вы съедете, Буковски, мы эту хижину снесем стальной бабой.

– Спасибо, сэр, – ответил я, – только не забудьте спасти все здешние великие книги.

– Не забудем, – сказал он.

Чокнутый был сукин сын.

В общем, я оттуда убрался после спора о «хиппи», затеянного Уэббом. Черт, хиппи я особо не любил. Я был одиночкой. А они про какие-то штуки узнавали – вот только узнавали: вроде войны и омертвляющего воздействия работы по сорок или сорок восемь часов в неделю над тем, чего тебе не хотелось делать, и еще про семейную жизнь, капкан ее. Но хиппи существовали отдельно от меня. Их открытия всего этого опоздали, им нравилось собираться толпами, тусоваться и про это орать. А наркотики? Что в них святого? Их мне просто кто-нибудь давал, обычно бесплатно – мет, красненькие, желтенькие, ЛСД, я их брал и заглатывал, и выходил таким же, как вошел.

Скажем, я заматерел. Никакого истинного восторга. Просто свечение, а с ЛСД – контролируемый балаган.

Нюхнешь большого К, дунешь гашиша. Все это проходило, и мне нужно было вновь вступать в мир. Когда спускаешься, мир всегда оказывался на месте. Вот какая странность обнаружилась. Для всякого подъема всегда находился спуск, и нужно было как-то с этим справляться, а трудно, потому что, спустившись, оказывался в прискорбной форме, чтобы справиться с миром по обычным каналам – экспедитором, помощником официанта, судомоем, мойщиком машин. А если у тебя еще и судимость, тем хуже.

Ад повсюду в изобилии.

Все было капканом: женщины, наркотики, виски, вино, скотч, пиво – даже пиво, – сигары и сигареты. Капканы: работа или нет работы. Капканы: художничай или не художничай; все засасывало тебя в какую-нибудь паутину. Я отвергал применение иглы по тем же причинам, по которым отвергал кое-каких так называемых красивых женщин: цена слишком превышала их истинную стоимость. Мне вовсе не хотелось так сильно суетиться.

Поэтому хиппи и их вопль ЛЮБОВЬ ЛЮБОВЬ ЛЮБОВЬ для меня значили очень мало. Это скорее походило на приказ, а я не люблю приказов. Я не обращал внимания. Затем Уэбб в тот вечер у себя в Тусоне накинулся на хиппи. Волосы его, некогда чудесно белые, теперь были выкрашены в рыжий. И старик, великий редактор, все время орал и требовал своих таблеток:

– Лу, я сегодня выпил таблетки? – Паршивая то была пилюля, какой-то витамин или железо, – и после этого старик принимался неистовствовать мне насчет хиппи: – Буковски, ты сам знаешь, что хиппи никчемны!

– Я не схожу по ним с ума, Джон. Они слабаки. У них стадный инстинкт. Среди них полно фуфла. Они в массе своей бесчувственные и фальшивые люди, вякают только о том, о чем им велено вякать. Но с другой стороны, я думаю про всяких маленьких деловых людей в костюмчиках и галстучках, кто пашет с восьми до пяти, а хиппи – против такого вот, и у меня такое ощущение, что они тут правы. Хипье сейчас живей биржевиков.

– Слушай, Буковски, напиши мне статью против хиппи.

– Ну, я не знаю.

– То есть эти детки не берут на себя никакой ответственности, не пытаются, ничего не делают, ничего не хотят делать – они не желают поддерживать общество! – Великий редактор Уэбб говорил, как мой отец, которого я похоронил. Смотрите. Вот детки, которых рожают на свет, и первым делом они узнают про, например, водородные бомбы – их копят про запас разные страны, их теперь уж хватит, чтобы всех тридцать раз поубивать, кроме богачей, которые закопаются поглубже, или тех парней, что свои космические корабли готовят, новые Ноевы Ковчеги. Непременно будет второй потоп, как нас, бывало, предупреждали старые уличные крикуны на Першинг-сквер, только на сей раз – пламенем, а не водой.

Так кому в восемнадцать лет захочется пойти работать на моторную компанию, закручивать гайки, когда за тридцать секунд его жопу может разлучить с его яйцами навсегда? За каждую кнопку разрушения несет ответственность только один человек. И настанет такой день, может, даже завтра, когда этот идиот подойдет… по чистой математической случайности – и это сделает?

Так чего тогда не отращивать волосы и не покуривать траву? Расслабься. Каждый миг принимай, как дар чуда.

Я такой же был, пока Бомбу не изобрели. Я был хипов из принципа, рожденного еще до хипов, – если человеку суждено умереть, к чему накапливать ненужные человеческие владенья?

И вот Уэбб сказал:

– Я хочу, чтоб ты сделал статью против хиппи.

Вот человек, выпустивший два коллекционных сборника моих стихов; человек, читавший мои стихи и перечитывавший их, – и все равно он не понимал, кто я такой.

– Я не могу написать статью против хиппи, Джон. Они никогда ничего плохого мне не делали. Им это и в голову не приходило. Делали другие. Например, я сидел в тюрьме. Ты тоже.

Уэбб воровал брильянты, пока не завоевал уважения как редактор. Тюрьму он прошел. Хотя давно уже написал об этом свою раннюю мягкую обложку, упоминать об этом вовсе не следовало. Теперь ему требовался кредитный рейтинг у торговцев бумагой и прочих. Если обмолвишься, что Уэбб сидел, «Луджон Пресс» внесет тебя в черный список навсегда. Один бедняга в рецензии на «Распятие» разок допустил такую оплошность и упомянул, что Уэбб сидел.

Великий редактор щелкнул мне пальцами.

– Всё! Ему конец, навсегда!

А еще Уэбб козлил Майка Макклюра, когда тот появился на телевидении, одетый, как петушок, с темными тенями под глазами.

– Ну всё, – сказал Уэбб, повернувшись ко мне, – Макклюру конец!

В общем, я вернулся в Л.-А., не написав статьи против хиппи, пока Уэбб не покончит и со мной. Наверное, если он это когда-нибудь прочтет, однажды ночью ко мне в окно влетит пуля.

Выходили и еще мои книжки. Большинство изданий были очень ограничены в количестве, и знали их только в Подполье. Но ко мне уже начали стучаться преподы из колледжей, втаскивали внутрь свои мягкие вялые конечности и белые мягкие лица, а также упаковки пива. После пары банок они очень быстро напивались, и я слушал, о чем они говорят. Я никогда особо не ладил с учителями английского, когда они пытались меня учить.

Ко мне постоянно приходят люди, разговаривают со мной; без приглашения приходят, и я слушаю, даю им что есть выпить, и они уходят. Но часы эти не тратятся впустую – человек учится у человека, а если же нет, он прохлопал первого трубача и надул мешок говна!

И профессура, и бродяги всегда были очень искренни – вываливали на меня, что у них было, а этого мало.

Однажды Джон Брайан решил запустить Подпольную газету под названием «Открытый город». Меня попросили раз в неделю сдавать туда колонку. Ее я назвал «Заметки старого козла». И под этой личиной писал рассказики. Раз в неделю, почти два года. После скачек, выигрывал или проигрывал, в пятницу или субботу я брал три или четыре шестерика и выстукивал колонку, слушая Малера, по сравнению с которым и Бетховен, и Бах выглядят рохлями.

Брайан печатал все, что я ему сдавал. То было весьма любопытное время в моей жизни – все относились ко мне как к гению, поэтому приходилось им подыгрывать и что-то писать. Это ж нетрудно – чтобы стать гением, нужно просто им быть.

– Добыть его или быть? – бывало, недослышивал кто-нибудь в тех темных барах Филадельфии.

– Добыть, конечно, – отвечал я.

Тем временем меня подстрекали ходить на собрания Подполья. Обычно заявлялся я туда пьяный или не ходил вообще. Команда там сильно яростной не казалась. Все до странности спокойные, мертвые и откормленные для своего возраста. Сидят, перекидываются дурацкими антивоенными шуточками или про дурь анекдоты рассказывают. Их все понимали, кроме меня. Что это за хуйня? А их она тормошила. Мне же было скучно.

У меня возникало такое чувство, что, если настанет время идти в НАСТУПЛЕНИЕ, нам следует вооружиться новейшим оружием, натренироваться как надо, поубивать стукачей, всё, в общем, сделать. Я даже революционером-то не был, но знал, как нужно мыслить настоящему революционеру. А пацаны в итоге принялись играть в Великий Романтизм и друг другу пистоны ставить.

Они паясничали. У них кишка была тонка. Они чуть ли не добровольно шли в лапы Истэблишменту.

На одной встрече все возбудились насчет Чикаго. Все заговорили разом. Чикаго пока не случилось. Наконец я поднял руку, пьяный, и мне разрешили выступить:

– У Истэблишмента гораздо больше ума, чем вы готовы за ним признать. Они используют лишь столько силы, сколько понадобится, чтоб вас загасить. Сомневаюсь, что в Чикаго будет пулеметный огонь или массовое убийство вас, публика. Конечно, кровь прольется – и много, – и Папа отшлепает. Но неужели вы не понимаете – их волнует пропаганда по всему миру, а Чикаго в итоге – Вашингтон, О.К.? Неужто не понимаете, что они вас контролируют и смотрят на вас как на плохих деток? Будьте плохи, и Папа отшлепает! Будьте еще хуже, Папа отшлепает крепче! Вы под контролем, под их контролем. Вы недооцениваете их ум. В этом ваша ошибка. Они с вами играют, не забывайте! Вы показали, какие карты у вас на руках, то, что у вас есть, годится лишь для начала – а они сидят с флеш-роялем, улыбаются. Вы можете их побить, но вам для этого игру сменить придется. Вас облапошили.

Я продолжал еще кое-что, но какой-то мексиканский парняга, молодой учитель математики из средней школы Восточного Л.-А., перегнулся через перила и заорал:

– Вы не соображаете, о чем говорите, Буковски! В Чикаго будет массовое УБИЙСТВО! ЛЮДЕЙ СТАНУТ УБИВАТЬ СОТНЯМИ У ВАС НА ГЛАЗАХ! ИЗ ПУЛЕМЕТОВ, ДА! И ВЫ ЭТО ВСЕ УВИДИТЕ!

Этого, конечно, не произошло – революции; и свинью не выбрали президентом, его посадили в тюрьму, а Подпольная газета свернулась, и Господь Бог спустился по лестнице, разбрасывая по ветру гладиолусы.

Газета закрылась, Хэйт-Эшбери стал мифом. «Как поедешь в Сан-Франциско, вправь цветочек в волоса». В «Берклийской колючке» начались внутренние свары. Пошел слух, что Подполье сдохло.

А мне повезло: из «Открытого города» мои колонки перехватило издательство «Эссекс Хаус» и выпустило «Заметки старого козла» в мягкой обложке. Та работа, которую я выполнял из радости и почти ни за что, вернулась ко мне твердой монетой. Я себя чувствовал младшим Хемингуэем. Какое счастье, наверное, быть великим писателем, даже если под конец тебя ожидает охотничье ружье.

И может, поэтому я, Буковски, по-прежнему сижу тут не святее Ганди и, детка, может, чуточку не такой мертвый, молочу рассказы, которые поймут, возможно, только те, кого интересует секс. Я пью; голова моя падает на пишущую машинку; это моя подушка.

Я – Подполье, один. И не знаю, что мне делать.

Поэтому пишу вот это и снова напиваюсь.

Лаконично.

Чтение и размножение для Кеннета[16]

Был еще один бенефис в честь Кеннета Пэтчена, и я сказал Ф., что сам не так свят, но он ответил: там будет много девушек в тесных платьицах, – поэтому я сказал:

– Ладно, запиши адрес вот тут. – Потом он вышел сквозь сетку. Мою переднюю дверь наглухо заело.

Я не понимал Ф. То был второй бенефис Пэтчена; я выступал на его первом в Западном Л.-А. Перед чтением сказал людям, что не верю, будто поэт с больной спиной заслуживает чего-то лучшего, чем кто-нибудь другой с больной спиной, а тут он опять меня зовет, и я опять туда иду – на сей раз в Голливуд-Хиллз. Машина у меня по холмам не очень может, поэтому я позвонил Корнелии, и Корнелия вырядилась в свой костюм с узкими красными брючками, мы сели к ней в машину, и Корнелия повела.

– Там Марлон Брандо живет, – сообщила мне она. – Я, бывало, туда ездила. Однажды остановилась и порылась у него в мусоре. Марлон – моя тайная любовь.

– Бля, – сказал я.

Мы смотрели на номера домов и забирались все выше в холмы, а дома становились все богаче, а я нервничал все сильней. Это правда, что чем богаче люди, тем меньше в них человеческого, поэтому мне становилось несчастно. Нервно и несчастно.

– По-моему, мы совершили ошибку, – сказал я.

Она лишь ехала дальше в своем тесном красном наряде, вероятно, думая, что, может, найдет себе богатенького хоть с какой-то душой, а то и без никакой. Дом мы нашли и свернули. Длинная подъездная дорожка, а в конце ее, на карнизе над каньоном – довольно крупное здание. Мы вошли в цоколь, а потом спустились по большой мраморной лестнице. Потолки высокие, белые, украшены скверными картинами, все написаны одним художником, помесью плохого Ороско и плохого Пикассо. Кучками по двое-трое стояли люди, им, похоже, было удобно – удобно, как надгробиям. Большинство – у бассейна, держа в руках выдохшиеся напитки, закуривая. Я увидел знакомого поэта – Джорджа Даннинга. Джордж постоянно менял стили письма и был не очень хорош, но читал громко и делал вид, будто он гений, а кое-кто ему верил. Например, его жена. Она работала, а он писал. Джордж менял стили, но жена у него оставалась прежняя. Я представил Корнелию и засмеялся, когда Даннинг меня оскорбил, потом Корнелия отошла к толпе у бассейна исследовать эту территорию. Жопка у нее в узких красных брючках смотрелась здорово, а спереди были рюшечки – они мотылялись и показывали открытый участок ее живота и пупок.

Потом я увидел поэтессу Ванну Роже, ей было за 40, но фигура очень хорошая. У нее были крупный нос и крупные руки, но еще – приятная крупная задница. Она сидела на диванчике, я подошел и подсел к ней. Отдал ей одно свое пиво. Пришел сюда с 6-ю.

Ванна только что слезла с темы черного любовника; некоторые белые поэты втайне ее за это недолюбливали, но мне было все равно, такая славная у нее жопа. Конечно, я был с Корнелией, но прикидывал, что, если Корнелия сбежит с президентом дома лифчиков или компании-изготовителя мячей для гольфа, я волен сбежать с этой жопкой. Ванна писала неплохие стихи, а вот беседовать не умела. Я всегда пытался ее разговорить, вывести из этого молчания, поэтому вечно старался ее шокировать.

– Боже, – сказал я, – у меня яйца сегодня просто раскалились. Они как уголья, наполненные кокосовым молоком.

Ванна просто на меня посмотрела этими своими круглыми голубыми глазами, подняла пивную бутылку и сунула ее кончик себе в рот.

– Засос, – сказал я, – соси. Соси. У меня такое чувство, что я сейчас в трусы себе кончу.

Я смотрел, как пиво поступает ей в рот.

– Я твое говно жрать буду из молочной бутылки, чтоб только тебе сверло вставить.

– Буковски, ты так говоришь только потому, что считаешь себя великим поэтом.

– Только молочную бутылку достань.

Ванна лишь посмотрела на меня.

По лестнице от бассейна поднимались люди. Корнелия увидела меня и подошла. Я познакомил Корнелию и Ванну. Они посмотрели друг на дружку, как это у женщин обычно, немедленно сообразив, что я делал с каждой из них, или хотел бы сделать, или сделал бы.

Начиналось поэтическое чтение. Начал Даннинг – человечно улыбаясь, он снял шляпу, положил ее на пол, высыпал в нее мелочь из карманов. Затем принялся читать, ГРОМКО. Он орал. Даннинг был безумен и при этом неинтересен. Но он верил в себя, а это распространенная болезнь у писателей, как хороших, так и плохих. На самом деле у плохих гораздо больше веры в себя, чем у хороших. Даннинг неистовствовал. За него отчего-то было неловко – вроде как в постели у жены находишь бабуина; но тут по-настоящему и не разозлишься. Просто такое чувство, что тебя имеют, и с этим ничего особо не поделать. На свете полно Даннингов и бабла, Даннингов больше, чем бабуинов.

Затем поднялся один какой-то рохля и стал читать нечто под названием «каприз». Надо было полагать, что это понравилось его матери или подруге на антидепрессантах. Так мило, что вообще пустое место. Поэт был вполне уверен, что чарует всех, но чаровал только самого себя. Дочитал и сошел со сцены.

Другие пробовали и обламывались. Затем встала еврейская поэтесса, которую выгнали с работы за то, что прочла перед своим классом неприличный стишок, озвучила 2 плохих стихотворения и одно хорошее. Хорошее было не так уж и хорошо, просто после первых 2, Даннинга, Каприза и прочих оно было, как песок глотать, а не говно.

Настал мой черед. Ф. меня представил. К этому времени у меня уже все болело. Я сказал:

– Постойте… Мне надо выпить… – Сбегал к бару, но там на виду не было ни единой бутылки. У стойки сидела пожилая блондинка, без выпивки, и пялилась на меня, как будто у меня все мозги сбежали в ночь. – Чертова шмара, – прошипел я ей, – у собак отсасываешь…

Я описал круг к помосту и начал читать. Сначала я сказал им, что это место мне напоминает католическую церковь, а я бросил Католическую Церковь в 12 лет, потом прочел 3 стихотворения: одно про стриптизершу, одно про сексуального маньяка и одно про человека, который хотел вылизать женщине очко. Стих про стриптизершу был не обо мне.

Были и другие. Денег в шляпу для Пэтчена никто не клал, все эти богатые ублюдки сидели, засунув руки в карманы. Потом встал мужик, преподававший в колледже где-то в городе. Он был худшим за весь вечер. С ним читала его жена. То была пьеса – пьеса для двух актеров. До крайности незрелая и все не кончалась, не кончалась и не кончалась. Я вернулся к бару и обнаружил, что виски там под стойкой – и виски, и водка, и джин, и… Я начал смешивать 2 добрых виски с водой, а тут за стойку шагнула эта молодая брюнетка. Встала ко мне очень близко, уставила на меня 2 огромных карих глаза. Напрашивалась, в этом не было никаких сомнений. Я почувствовал, будто меня загнали в угол. Огляделся – и точно.

– Мистер Буковски, – сказала она, – ваши стихи были очень памятны. И смешны. Те остальные писать не могут, вы их прямо пристыдили. Я вас просто обожаю…

– Вы очень приятно сложены, – сказал я, – и молоды, и мне нравятся ваши глаза…

– Я ваша… – сказала она, – ебите меня.

– Что? – спросил я.

– Вы не ослышались.

– Сейчас? – спросил я.

– Нет, попозже…

– Прошу прощения, – сказал я. Взял 2 своих стакана и проскользнул вокруг нее. Вернулся к Корнелии и отдал один стакан ей. Преподаватель и его жена до сих пор читали свою пьесу. Потом она закончилась. Последней читала дама – хозяйка дома или дама мужа, хозяина дома. Она была не настолько плоха как преподаватель, но зверств, которые люди творят во имя Пэтчена, я никогда не забуду. Богатая дама дочитала, и все стали расходиться, большинство – не обращая внимания на шляпу для Пэтчена.

Я зашел за стойку бара и начал обслуживать 6 или 7 человек, что там сидели. На каждый стакан, что я смешивал кому-то, я смешивал и один себе и выпивал его. Потом меня понесло насчет мерзких богатеев и плохой поэзии, а также эгоистичных игр ради Кеннета П. Кое-кто решил, что это смешно. В общем – смеялись. Я огляделся – Корнелия вернулась ко мне, помогала мне выпивку начислять. Вскоре мы уже перепили всех, остались сидеть только мы с Корнелией. Похоже, в доме мы вообще остались одни. Я решил, что неплохая это мысль – прихватить бутылку виски, а потому отдал Корнелии пинту, чтобы сунула себе в сумочку, но тут появился муж дома: сбежал вниз по мраморной лестнице, твердя:

– О нет! О нет! О нет! – У него были седые волосы и седая бородка, и он вцепился в бутылку. Ну что, ничего больше не оставалось – только уйти. Когда мы вышли наружу, я сообразил, что оставил внутри ценную книжку Пэтчена. Позвонил в дверь, подпустил разговаривать Корнелию. Открыла нам богатая дама.

– Мы там забыли ценную книжку Пэтчена, – сказала Корнелия.

Богатая дама рассердилась. Мы вошли и забрали ценную книжку Пэтчена. Потом вышли снова. Машину мы оставили на верху дорожки, подниматься было далеко. Вокруг повсюду росли полынь и трава, везде камни. Долгий подъем, и мы несколько раз спотыкались.

– Не стану больше суетиться из-за Пэтчена, – сказал я. – Всё, хватит.

Корнелия бросилась на травянистый уступ, раскинула руки и ноги.

– Иди ко мне, – сказала она, – давай поебемся.

– Нет, – сказал я, – не здесь, боже мой.

– Слушай, Буковски, у нас тут звезды, и луна, и земля, давай ебаться.

Я помог ей встать. Прошли еще несколько ярдов, потом Корнелия опять бросилась на землю.

– Давай же, Буковски, поебемся. Пропиши мне. Воткни в меня свой крюк, папаша, дай поглядеть на эту свою колбасищу…

Я снова ее поднял. Она бросалась наземь еще раз или два, а потом мы пришли к машине. Вела Корнелия. Дороги домой я не помню, но вспомнил, как ложился в постель, а потом на мне оказалась Корнелия…

– Эта штука с Пэтченом, – сказал я, – становится монотонной. Терпеть больше не могу.

– Поцелуй меня, – сказала она, – поцелуй меня КРЕПКО!

– В конце концов Пэтчен же в Пало-Альто живет.

– Поцелуй меня… Поцелуй, а то ЗАОРУ!

Я ее поцеловал. Наверху, а потом все ниже и ниже. Стало получше. Затем я на нее забрался и воткнул, думая про то, как она расхаживает тут в своей красной пижаме и с длинными темными волосами, и с этими глубокими карими глазищами, что глядят, и глядят, и глядят… я совсем забыл про Кеннета Пэтчена. Я даже забыл кошмарную пьесу преподавателя. Забыл даже, что я поэт. Потом все закончилось, и я лежал на спине, слушая сверчков, на груди и на лбу – пот. Мы спасли скверную ночь. Пусть богатеи держатся за свой виски, а Кеннету почтой отправят те доллар 32 цента, что бросили в шляпу.

Сцена Л.-А.[17]

Поэты, безумцы; обездоленные и богатые душой; порожняк, ублюдки, пьянь и про́клятые…

Я родился в Андернахе, Германия, 16 августа 1920 года, ублюдком американского военного в Американской Оккупационной Армии. В два года меня привезли в США и после двух месяцев в Балтиморе перевезли в Лос-Анджелес, а после зрелости (?) я бичевал по стране наобум, туда и сюда, вверх и вниз, внутрь и наружу, но всегда возвращался в Лос-Анджелес, и вот сегодня я живу в разваливающемся переднем дворике сбоку от Сансет-Стрипа для нищих. Если кто-то и несет ответственность за эту сцену, должно быть, это я, хотя, по правде сказать, сцена сама просочилась из дней и ночей вина, пива и виски, а также, быть может, отчаяния, немного исказившего мне перспективу, но я тут был, я тут есть и говорю о ней…

Сцену улицы Альварадо саму по себе стоит пересказать, хоть материал мой и датируется 15-летней давностью. Воображаю, там произошли перемены, но они быстры не были. Или были? Всего лишь неделю назад я сидел в стрип-баре на Сансете, а девчонки терлись об меня своими мандешками. Но этот район между 3-й и 8-й улицами по Альварадо и бары, что тянулись по этим улицам вверх и вниз, едва ли настолько же изменились. Это район бедноты, тут, через дорогу от парка, сидят они и ждут удачи, смерти ждут. Это 2-е трущобы Л.-А.

Я открывал эти бары и закрывал их, дрался в них, встречался в них с женщинами, десяток раз попадал в тюрьму Линколн-Хайтс. Там целый квартал тех, кто живет одним воздухом и надеждой, сдаваемой пустой тарой и милостью братьев своих и сестер. Они обитают в комнатушках, с квартплатой вечно запаздывают, грезят о следующей бутылке вина, следующей бесплатной выпивке в баре. Они голодают, сходят с ума, их убивают и калечат. Если не жил и не пил средь них – нипочем не узнаешь покинутый народ Америки. Их покинули, и сами себя они покинули. Я влился к ним. И среди них есть женщины, по большей части – мегеры, но попадаются женщины с телом и умом, алкоголички, безумицы. С одной такой я жил наскоками 7 лет; с другими – меньше. Секс был хорош; проститутками они не были; но из них что-то выпало, что-то в жизни сделало их неспособными любить или заботиться. Полицейские налеты на наши неоплаченные квартиры были делом житейским. Я стал таким же злым и матерился так же, как некоторые эти винные дамы. Кое-кого из них я хоронил, кого-то ненавидел, некоторых любил, но все они давали мне больше дикой энергии, хоть в основном и скверной, чем та, что наполнила бы жизни 20 мужчин. Из-за тех дам из преисподней я наконец попал в Окружную больницу Л.-А., аж в самый критический список, а выбравшись оттуда, съехал с Альварадо-стрит, но если вы не прочь попробовать, могу себе представить, что тягу к смерти там подкармливает все та же порода…

После скверной женитьбы я решил, ну, к черту, с таким же успехом и писателем могу быть, это вроде как легче всего, можно говорить, что угодно, а они тебе в ответ: эй, а здорово, да ты гений. Почему б не стать гением? Столько вокруг гениев-недоделков. И я стал еще одним гением-недоделком.

Первой мыслью у меня было держаться подальше от писателей, художников, творцов – я чувствовал, что они могут сбить человека с пути истинного своими не туда направленными амбициями. В конечном счете годному писателю хорошо нужно уметь всего две вещи: жить и писать, и дело сделано. В Лос-Анджелесе можно жить в полной изоляции, пока тебя не отыщут, а они тебя отыщут. И станут бухать с тобой дни и ночи, и разговаривать дни и ночи. А когда уйдут эти, придут другие. Женщины-то еще ладно, наверное, но прочие – явно пожиратели души.

Одним из первых меня нашел М. Дж., известный поэт-битник 50-х, преимущественно – нью-йоркский, ну, бруклинский. М. просто пришел ломиться в дверь. Он уже был немолод, писал долго. Я был еще старше, а писать только начал. Ну, справедливо. Я был с похмелья.

– Буковски, ты на колесах?

– Ну, только давай я сперва пива возьму. Хочешь?

– Не, я просыхаю.

– Что такое?

– Слушай, меня мудохали две ночи подряд. Во Фриско побили, а на следующий вечер сижу в «Жральне Барни» – и опять в драку полез. Этот мужик профессионал. Отделал меня так, что я обосрался. Пришлось газеткой подтираться. Ночевать негде… Отвез бы ты меня в Винис…

– Еще б.

– Этому мужику двадцатка светит.

По дороге М. рассказал мне, как они нам «задолжали». Мы свой долг уплатили, сказал он. Ну да, Генри Миллер доил этих богатых парней, когда только начинал. У всех художников такое право.

Я подумал: было б мило, если бы все художники обладали правом на выживание, – но я полагал, что это право есть у всех, и, если художнику не удается что-то финансово, он в том же положении, что и все остальные, кому такое тоже не удается. Но с М. я не спорил. Он уже был немолод, но поэтом оставался могучим. Однако от поэтических кругов его как-то отлучили. В искусстве, как и где угодно, существовала своя политика. Грустно это. Но М. побывал на слишком многих поэтических вечеринках, поддавался слишком многим разводкам, ползал вокруг слишком многих Имен просто потому, что они Имена; слишком многого требовал не в то время и не так, как надо. Пока мы ехали, он вытащил маленький красный блокнот с «источниками». Все имена в нем годились для подсоса.

Доехали до Винис, и я вылез вместе с М., мы подошли к двухэтажному дому. М. постучал. Вышел пацан.

– Джимми, мне нужна 20-ка.

Джимми ушел, вернулся с 20-кой, закрыл дверь. Мы вернулись в машину, приехали обратно, бухали весь остаток дня и всю ночь, а М. распространялся о поэтической сцене. Он уже забыл, что просыхает. Наутро у нас было пиво на завтрак и прочь в Голливуд-Хиллз. Еще один двухэтажный дом. М. пришлось стучаться в окна. В доме полно кошек и котят, кошачьим дерьмом несло – только в путь. М. добыл еще 20-ку, и мы поехали обратно. И побухали еще немного.

С М. мы то и дело встречались. Он время от времени устраивал тут в городе поэтические чтения. Но ходили на них слабо. Читал хорошо, и стихи были неплохие, но его сглазили. На М. была метка. Источники пересыхали. Потом он нашел девушку, которая взяла его к себе. Я радовался за М. Но М. вел себя, как любой другой поэт: влюблялся в своих женщин, быть может – даже чересчур. Вскоре он вновь оказался на улице, иногда ночевал у меня на тахте, гнал волну на судьбу. Поскольку книги его уже больше никто не печатал, он начал сам себе множить экземпляры. Вот у меня есть один: «Все американские поэты в тюрьме». Он мне его подписал:

Л.-А.

Февр. 1970

Чарли:

Милостью божьей

Нам еще иногда удается его поставить.

Покажи, заорал он. Покажи

мне. Мужик, да я найти пытаюсь.

Не переживай. Вот, мужик, вот

он. На его ладони была

соринка белого семени. Я так

часто не кончаю, ты, сказал

он. Вот, мужик, хочешь посмотреть

мой хер. Вот он стоит, как

дерево, голый на спаржевом

Солнце.

С любовью,

М.

Потом М. начал сочинять песни. У меня где-то валяется книжка его песен.

– Съезжу к Дженис Джоплин и покажу ей свои песни, – сказал он.

У меня было ощущение, что ничего не выйдет, но М. об этом я сказать не мог. Он был такой Романтик, у него такие надежды. Он вернулся.

– Она не захотела меня видеть, – сказал он.

Теперь Дженис умерла, а М., как я в последний раз слышал, машет шваброй в Бруклине, наконец-то работает – у своего брата. Надеюсь, М. вернется, вернется до упора. Невзирая на все его залипы на Имена и попрошайничество, сейчас на верхушке у нас поэты похуже. Может, все американские поэты и впрямь сидят. По большей части уж точно…

Потом еще был Н. Х. со сцены Парижского Бита, из Танжера, Греции и Швейцарии, из банды Берроуза… Н. вместе со мной и еще одним поэтом появился в свежей серии «Пингвиновские современные поэты». Как вдруг объявился в Винис-Бич, гнил себе на берегу, уже не писал; жаловался на разлагающуюся печень, на то, что за ним присматривает престарелая мамаша, которую он тщательно скрывал. Часто, когда я навещал Н., к нему в дверь стучались молодые люди. Хоть печенка у него и разлагалась, очевидно было, что с краником у него все в порядке. Н. был якобы и нашим, и вашим, но никаких женщин у него я что-то не наблюдал.

– Буковски, я уже не могу писать. Берроуз со мной больше не разговаривает, никто видеть меня не хочет. Меня опускают. Я в говносписке. Мне конец. У меня готово шесть книг, а их и трогать никто не желает.

Н. потом утверждал, что я зарубил его у «Черного воробья» – издателя современной американской поэзии. Это неправда, но так уж Н. рассуждал. Каждый визит к нему состоял из выслушивания его нытья о том, как его шантажом выперли со сцены. На самом деле я просил «Черного воробья» его напечатать, чувствуя, что он это заслужил.

– Ты никогда ничего для меня не делал, Буковски.

Хотелось бы думать, что творение само на себя работает, но Н. забыл, что я написал предисловие, восхваляющее его работу, в спецвыпуске журнала «Оле» с его стихами. Мания преследования у Н. так усугубилась, что однажды после нашего с Н. К. часового визита к нему нам пришлось бежать к лифту, и как только за нами закрылась дверь, мы повалились на пол от хохота. Боялись выходить через парадную дверь – вдруг он нас услышит и обидится, поэтому на лифте мы заехали в подвал и покатались по полу там, минут пять, среди котлов, паутины и сырости.

Н. Х. все равно был поэт чертовски хороший. Но грустно видеть, как их уносит в дребедень. Наверное, всех нас в дребедень унесет. Поэзия, проза поползут по стенам, как змеи; в наших зеркалах самоубийств отразятся серые волосы, серые пути и серые таланты. Н. потерял своего европейского покровителя. Все было не очень хорошо. Поэты заходили к нему разок, потом прекращали. «Свободная пресса» предложила ему писать рецензии, но Н. не стал этим заниматься. Образованный, талантливый, знающий, он гнил. Сам это признавал. Я говорил ему, что он снова может все это обрести.

Однажды мы навестили его с другим поэтом и предложили выпить разок, но Н. сказал, что его пригласили на вечеринку, особое приглашение. Не хотели ли бы и мы туда пойти? Отчего ж, сказали мы. Адрес у него был. Добравшись туда, мы поняли, что это чей-то бенефис, вход доллар. Мы проникли через задний вход и встали слушать оркес. Я нашел галлонный кувшин вина и принялся его пить. Проговорил с парой женщин, одну поцеловал, побродил вокруг.

Затем поэт, с которым мы пришли, спросил меня:

– Как ты думаешь, кто-нибудь тут знает, что ты Чарльз Буковски? – Интересная мысль. Я совсем забыл про Н. и свое желание, чтобы он снова творил. Я подошел к одной девушке.

– Слушайте, вы знаете, что я Чарльз Буковски?

– Чарльз кто? – спросила она. Поэт, что был со мной, рассмеялся. Я спросил у нескольких человек, известно ли им, что я Чарльз Буковски.

– Никогда не слыхали. Это кто?

– Чарльз Буковски? Это вихотка Крошки Тима?

Я допил остальное вино, а когда бенефис закончился, бегом спустился по лестнице и загородил выход.

– Так, публика, да будет вам известно, что я Чарльз Буковски. Теперь не выпущу вас, пока не скажете: «Я тебя знаю. Ты Чарльз Буковски!» Повторяйте!

– Ладно тебе, чувак, выпускай нас отсюда!

– Херня, дядя, дай пройти!

– Хватит, Чарльз, не будь ослом, – сказал Н.

– Так, повторяйте все! – заорал я. – Скажите, что я Чарльз Буковски и вы меня знаете! Ну-ка быстро!

На той лестнице и внутри я так запер 150 человек. Затем поэт, стоявший рядом, сказал:

– Буковски, полиция едет!

Я сбежал оттуда быстро, понесся по улицам Винис-Западной, Н. и поэт побежали за мной. Да, и у Н., и у меня бывали скверные дни и ночи. Но последнее, что я о нем слышал: он прекрасно вернулся, поехал во Фриско и стал выпускать там журнал, и я потерял их листовку, но, полагаю, печатает он Гинзбёрга, Ферлингетти, Макклюра, Берроуза, их всех. Наконец он оторвался от авеню Роуз, что рядом со стоянкой машин, где на цементных лавках сидят бездушные хиппи, голодают, бичуют, пытаются спереть что-нибудь из еврейской бакалеи и ждут, чтобы Тим Лири им сказал: Отпадайте, – куда? Но Лири там нет. Одни чайки, ожидание и никакого творчества…

…а, еще там был художник Псих Джек. О нем заботилась женщина, молодая, с довольно большим домом. Джеку предоставили в собственное распоряжение весь цоколь, его картины расстилались на цементном полу. По-моему, неплохие – их царапали черной тушью и подкрашивали кляксами желтого, которые он наносил кистью. Их были сотни, и почти все они выглядели одинаково.

У Джека в кармане всегда была бутылка вина, портвейна, и он всегда был пьян или напивался. Мылся редко, а из носа у него текло и сохло черными разводами над верхней губой и вокруг рта. Даже борода у него была грязная, и он не разговаривал, а орал, всегда нечто мелодраматическое и самую малость глупое. Чтобы с ним как-то уживаться, мне приходилось бухать. Но, как я уже сказал, картины у него были хорошие, и за них я прощал ему многое. Наверное, девушка его считала так же, и он, вероятно, вылизывал ее тоже прилично. Так, во всяком случае, он мне рассказывал.

Я туда приходил и бухал всю ночь, немного и покуривал, а также таблетки. Не знаю, что это были за таблетки, мы ими закидывались вместе, а еще там стояло пианино – я не умею играть, но на нем играл. Я играл на нем, как на барабане, по многу часов извлекал всякие странные звуки – мне кажется, таких звуков из пианино раньше никто не извлекал.

Однажды вечером мы все пошли за выпивкой и орали друг на друга на улицах и в винной лавке, его девушка увязалась за нами, и с нами вернулся один парень, он счел нас интересными, но потом принялся хвалиться, как убивал других парней в войну, и я ему сказал, что это невеликая заслуга, это узаконено, а чтоб кого-нибудь убить без войны, требуется гораздо больше.

– Я тебе не очень нравлюсь, да? – спросил он.

– Вообще не нравишься, – ответил я.

Он ушел. А когда вернулся, на нем был ремень и кобура с пистолетом. Подошел ко мне. Вытащил пистолет и приставил к моему животу.

– Я тебя сейчас убью, – сказал он.

– У меня комплекс самоубийства, – сказал я. – Валяй.

– Ты боишься.

– Немного. Смерть дело нелегкое. Стреляй. Я думаю, у тебя кишка тонка, убивец.

Он снова сунул пистолет в кобуру. Мы его больше не видели…

Псих Джек вечно приходил ко мне что-нибудь занять, 15 центов, 10 центов. Чтоб только до бутылки вина хватило. Наконец он мне довольно наскучил – несмотря на свои картины. Гении некоторой разновидности могут быть до ужаса скучны. Вообще-то почти все гении скучны почти все время, пока не готовы взорваться своим искусством. Устно блистательные – всегда липа. В общем, я начал избегать Джека. Потом слышал, что у него была выставка, и он некоторые свои работы продал за 6000 долларов. Улетел в Канаду и все там пропил за неделю в одном баре. Потом вернулся ко мне под дверь, клянчить пенни. Последнее я о нем слышал: девушка его выставила, и он живет с матерью.

Однажды он разбогатеет на своих картинах, но по-прежнему будет ходить везде с засохшими соплями под носом и бутылкой вина в кармане и орать эти свои мелодраматические штучки, которые обычно орет, и смотреть на них будут, как на бесспорные и драгоценные блистательности…

Еще в Эхо-Парке был Т. Дж. По-моему, за десять лет не написал ни одного нового стихотворения, на поэтических чтениях вечно читал одни и те же, снова и снова. У Т. Дж. проблема… Но все равно дядька он огромный, нечто вроде мифа… бывало, околачивался в Винис-Западной, когда там было круто, знаете, голые девушки в ваннах, Святые Варвары, в каком-то смысле всей этой нездоровой сцене пришлось сойти на нет, потому что опиралась она скорее на игру в творчество, а не на подлинное творчество, но засчитывается тут все, типа автозаправок, сосисок и воскресных пикников, поэтому давайте не будем зуб точить; в общем, Т. Дж., бывало, заносило с тротуара в такой дом, и одним мановеньем руки он сметал с табуретов пятерых парней. Потом отыскивал стол, на который можно поставить шахматы, и этих ребят сметал на пол тоже. После чего спокойно усаживался, закуривал трубку и принимался играть со своим партнером.

Теперь Т. Дж. можно встретить в Эхо-Парке – он роется в урнах, ищет свой особый мусор. Т. великий собиратель мусора. Дома у него мусора полно, даже сесть некуда. Обычно пленочка играет. Среди мусора навалены тысячи книг, некоторые он читал. Он большой специалист по Адольфу Гитлеру. Все его стены покрыты фотографиями, вырезками, высказываниями, обнаженками и картинами маслом. Это оголтелая мешанина, и посреди нее сидит Т. Дж.

– Если я не счастлив, – говорит он, – то и жить не стоит. – Десять лет назад его работа была среди лучших нашего времени. Классическая, ученая, она легко читается, в ней есть знания и взрывы. Сейчас Т. Дж. не работает. Т. Дж. вообще ничего не делает. Как ему это удается? Спросите у нее. Спросите у Л.

Постоянно заходят какие-то странные. Всем хочется со мной выпить. Я не могу жить с ними всеми или быть с ними всеми приветливым, или даже считать их всех интересными. Но персонажи эти все похожи в одном – их тошнит от нашего нынешнего образа жизни и такого житья, и они об этом говорят, некоторые – чуть ли не свирепо, но очень освежает, что не вся Америка заглотила обычную наживку.

Не все приходящие – художники (слава багровой ливерной колбасе Христу), некоторые тут просто странные. Л. У. Он бомжевал пять или шесть лет, жил в ночлежках, миссиях, ездил на товарняках, и ему было что интересного рассказать о Дороге.

Зашел как-то. А был он хороший актер. Изображал свои былые похождения, играл роли разных персонажей. Он был сосредоточен и серьезен, но вполне с юмором, потому что сама правда чаще смешна, чем серьезна. Л. У. заходил, бывало, часов около четырех пополудни и засиживался до полуночи. Однажды мы проговорили 13 часов и позавтракали с ним у «Норма» в 5:00 утра.

Л. У. был художником без всякого выхода для своего искусства, кроме словесного извержения. Из Л. У. я выудил кое-каких историй, которые использовал к собственному благу. Не очень много. Одну-две. Но ему было свойственно повторяться, особенно если рядом оказывались другие. Мне приходилось слушать одни и те же истории дважды, трижды. Остальные хохотали, как в первый раз хохотал я. Они считали Л. У. великолепным.

Достало же меня то, что Л. У. рассказывал одно и то же дословно, никогда ничего не меняя. Ну, мы все так делаем, правда же? Я начал уставать от Л. У. и почувствовал это. Давненько уже его не видел. Сомневаюсь, что и увижу. Мы послужили друг другу….

Есть и другие. Приходят все время. Все со своими особыми марками разговоров или житья. Кое-кого хорошего я к себе притягивал, из этих лос-анджелесских типов, и, полагаю, приходить они не перестанут. Не знаю, зачем люди приносят мне себя. Сам я никуда не хожу. Те немногие, кто заявляется, скучны, я избавляюсь от них довольно быстро. Поступал бы иначе – был бы недобр к самому себе. У меня теория в том, что если добр к себе, будешь правдив и добр со всеми остальными, этим определенным образом.

В Лос-Анджелесе полно очень странных людей, поверьте мне. Там много таких, кто никогда не бывал на скоростной трассе в 7:30 утра или никогда не отмечался, приходя на работу, да и работы-то у них никогда не было и они не намерены ею обзаводиться, не могут, не желают, скорей умрут, чем станут жить обычно. В каком-то смысле каждый из них по-своему гений, эти он или она сражаются с очевидным, плывут против течения, сходят с ума, подсаживаются на дурь, вино, виски, искусство, самоубийство, что угодно, кроме обычного уравнения. Пройдет еще какое-то время, прежде чем они уравняются с нами и заставят нас выбросить белый флаг.

Когда увидите в центре городскую ратушу и всех этих приличненьких драгоценных людей, не грустите. Где-то есть целый шквал, целая раса безумцев, голодающих, пьяных, придурковатых и чудесных. Многих я видел. Я и сам такой. Будет еще больше. Этот город еще не взяли. От смерти до смерти тошнит.

Странные выстоят, война не окончится. Спасибо.

Заметки о жизни престарелого поэта[18]

После 100 работ и годов на биче я поднял голову и обнаружил, что сижу на одной работе уже одиннадцать лет. Я начал замечать, что больше не могу поднять руки выше пояса после целого дня на работе. Нервы ни к черту. Меня отымели. Я пробовал много способов лечения, многих врачей. Ничего не работало. Работал только я сам – 8 часов, 10 часов, 12 часов в день. На этой работе у меня не было выбора. Сверхурочные были обязательны, а часы отсчитывали один за другим. Никогда не знаешь, когда закончится твой рабочий день.

Труд меня убивал. Десять лет я терпел его, лишь духовно возмущался, что приходится выполнять эту механическую тупую работу. Затем на одиннадцатом году начало умирать тело. Я решил, что уж лучше встану босиком на сволочном ряду, чем сдохну в обеспеченности. Человека обеспечивают всем в тюрьме или дурдоме. В 50 лет, с проблемой алиментов на ребенка, я все бросил. Странное дело, но большинство моих коллег по работе это взбесило; они бы предпочли, чтоб я сдох вместе с ними, а не сам по себе.

Я с 35 лет сочинял стихи и рассказы. Я решил погибнуть на собственном поле боя. Сел за свою пишущую машинку и сказал: теперь я профессиональный писатель. Конечно, все было не просто так легко. Когда человек много лет занимается на работе одним и тем же, его время – это чужое время. В том смысле, что даже с 8-часовым рабочим днем весь этот день занят. Прибавьте время в пути на работу и с работы, плюс сама работа, плюс еда, сон, ванна, покупка одежды, автомобилей, шин, аккумуляторов, уплата налогов, совокупления, прием гостей, болезни, несчастные случаи, бессонницу, беспокойство из-за стирки и краж, а также погоды и прочего невыразимого – человеку просто не остается НИКАКОГО ВРЕМЕНИ на самого себя. А когда назначают сверхурочные, часто приходится жертвовать и чем-то необходимым, даже сном, а чаще – совокуплением. Какого хуя? А бывают даже 5-с-половиной-дневные рабочие недели, 6-дневки, а по воскресеньям полагается ходить в церковь или навещать родню, а то и то, и другое. Человек, сказавший: «Средний человек живет всю жизнь в тихом отчаянии», – изрек нечто отчасти верное. Но работа еще и успокаивает людей, дает им какое-то занятие. И большинству не позволяет думать. Мужчинам – и женщинам – думать не нравится. Для них работа – идеальное прибежище. Им говорят, что́ нужно делать, как и когда. 98 процентов американцев старше 21 года – рабочие ходячие мертвецы. Мое тело и мой ум сказали мне, что через 3 месяца я стану таким же. Я воспротивился.

У меня была пишущая машинка и никакой профессии. Я решил сочинить роман. Написал его за 20 ночей, выпивая по пинте виски за ночь. Издательство «Черный воробей» его приняло – «Почтамт». Кроме того, 2 или 3 главы я продал в журналы как рассказы. Начинала слепляться странная новая жизнь.

Первой моей ошибкой было воображать, будто каждый день я могу писать по многу часов. Так можно писать, но это будет жидкий и натужный материал.

Ко мне начали приходить другие писатели – стучались в дверь, приносили свои шестерики. Я к ним никогда не ходил, а они ко мне – да. Я с ними пил и разговаривал, но они мне мало чего приносили, да и заявлялись, как правило, не в то время. Дамы тоже приходили, но они с собой обычно приносили кое-что полезнее литературной болтовни. У плохих писателей есть наклонность разговаривать о писательстве; хорошие же будут говорить о чем угодно, кроме этого. Ко мне приходило очень мало хороших писателей.

Протянули щупальца поэтические чтения, и я согласился. Читать поэзию мне не нравилось, ужаснейший час, но речь шла о выживании, и это был быстрый способ платить за выживание – ну, примерно как винную лавку ограбить. Я чувствовал, что публику поэзия не интересует; их интересовала личность. Как выглядит поэт? Как он говорит? Что происходит после чтения? Он похож на свои стихи? Что вы о нем думаете? Каков, по-вашему, он в постели?

Однажды после чтения в честь Пэтчена в богатом доме в Голливуд-Хиллз меня в угол у бара загнала девушка, когда я наливал 2 стакана. Она была красива, сложена и молода – и уставилась на меня этими своими карими глазищами, не давая мне пройти, и сказала:

– Буковски, ваши стихи, ваше чтение были настолько лучше, чем у всех прочих. Я хочу вас отъебать. Дайте мне вас выебать! – Старый добрый К. Пэтчен, упокой его господь, мы бы оба с ним в тот вечер получили воздаянье, но я пропихнулся мимо девушки, сообщив ей, что пришел сюда с другой дамой, а если б и не пришел, то ебать за стишок – это не ко мне…

Большинство поэтов читает скверно. Они либо слишком тщеславны, либо слишком глупы. Читают слишком тихо или чересчур громко. И конечно, стихи у них по большей части плохи. Но публика это едва ли замечает. Они пялятся на личность. И смеются не вовремя, и нравятся им не те стихи не по тем причинам. Но плохую публику создают плохие поэты: смерть вызывает к жизни только смерть. Мне приходилось почти всегда читать вначале под сильным воздействием. Страх там тоже, конечно, присутствовал, страх чтения им, но отвращение было сильней. В некоторых университетах я просто раскупоривал пинту и пил, пока читал. Похоже, удавалось – хлопали прилично, и мне от чтения было немного больно, но в такие места, похоже, меня больше не приглашали. По 2-му разу меня звали только в те места, где я за чтением не бухал. Вот так они и меряют поэзию. Однако время от времени поэту и впрямь попадается волшебная аудитория, где правильно. Не могу объяснить, как оно получается. Это очень странно: будто поэт – его публика, а публика – сам поэт. Все перетекает.

Конечно, вечеринки после чтений могут приводить ко многим радостям и/или бедствиям. Помню, после одного чтения мне смогли предоставить единственную комнату – в женском общежитии, поэтому мы устроили там гудеж, преподы и несколько студентов, а когда все разошлись, у меня осталось еще немного виски, а во мне – еще немного жизни, и я лежал, пялясь в потолок, и пил. После чего сообразил, что в конце концов я и есть СТАРЫЙ КОЗЕЛ, поэтому вышел из комнаты и отправился бродить, стучась во все двери и требуя меня впустить. Мне не очень повезло. Девушки были достаточно милы, смеялись. Я ходил и везде стучался, требовал допуска. Вскоре заблудился и не мог уже найти свою комнату. Паника. Потерялся в женском общежитии! У меня ушло, по ощущениям, несколько часов, чтобы снова найти, где меня поселили. Наверное, приключения, сопутствующие чтениям, превращают эти чтения в нечто большее, нежели просто цель выжить.

Однажды тот, кто должен был везти меня из аэропорта, приехал пьяный. Я и сам был не вполне трезв. По дороге я прочел ему неприличный стишок, который мне сочинила одна дама. Валил снег, дороги скользкие. Когда я дошел до особенно эротической строки, мой друг сказал:

– О боже мой! – и перестал контролировать машину, и нас понесло, понесло, понесло, и я ему сказал, пока нас заносило:

– Ну все, Андре, нам конец! – и поднес бутылку ко рту, и тут мы свалились в кювет, а выбраться не смогли. Андре вышел и начал голосовать; я сослался на преклонный возраст и остался в машине сосать свою бутылку. И кто же нас подобрал? Еще один пьянчуга. У нас по всему полу катались шестерики и квинта виски. Чтение получилось что надо.

На другом чтении, где-то в Мичигане, я отложил стихи и спросил, не хочет ли кто побороться на локотках. Нас окружили 400 студентов, а я спустился в зал с одним, и мы приступили. Я его завалил, а потом мы все вместе вышли наружу и напились (после того как я получил свой чек). Сомневаюсь, что мне еще удастся повторить такое выступление.

Конечно, бывали разы, когда просыпаешься в доме у молодой дамы в одной постели с ней и понимаешь, что воспользовался своей поэзией – или воспользовались твоей поэзией. Я не верю, что у поэта больше прав на конкретное юное тело, нежели у автомеханика из гаража, а то и меньше. Как раз это и портит поэта: особое отношение или его собственное представление о том, что он особый. Я, конечно, особ, но ко многим другим, считаю, это неприменимо…

Больше года я зарабатывал тем, что писал. Пиво, курево, квартплата, алименты, еда… выживание. Встаешь в полдень, ложишься в 4:00 утра, 4 вечера в неделю ко мне спускались хозяин с хозяйкой, забирали меня, и я сидел у них и галлонами хлестал бесплатное пиво, рассказывая при этом свои истории и слушая чужие, распевая старые песни, куря и хохоча. Я выносил мусор и заносил его обратно, чтоб легче было платить за квартиру. Поступали какие-то гонорары. Секс-журнальчикам нравились мои неприличные и бессмертные рассказы. Потом шарахнуло спадом. Секс-журнальчики больше чем вполовину урезали гонорары и замедлили выплаты до какого-то времени после публикации. Меж тем цены росли, ночи удлинялись. В редакциях настало освобождение женщин, и такое животное, как испорченная женщина, вымерло – как больше не могло быть такого зверя, как испорченный черный, или чего-то неправильного с революцией, или роком, или американским индейцем. Не то чтоб я утверждал, будто что-то было не так, но теперь свободу творчества ограничивали, и я это чувствовал, а редакторы нервничали, издатели – того пуще. Акции падали, а почтовый ящик колыхался пустой. Ничего не оставалось – только напиваться до чертиков и продолжать писать. Если писатель может достаточно долго продержаться и если в нем хоть что-то есть, он прорвется. Конечно, в трудные времена писатель должен вести себя как собственное инкассирующее агентство. Это съедает время, но если в тебе нет такого свойства – или свойства запрашивать 10 или 20 долларов за такое, что обычно идет бесплатно, в итоге будешь махать шваброй. С секс-журнальчиками довольно несложно – просто применяешь мягкий и пристойный нажим, чтоб только поняли: ты сознаешь, что они продают журналы с твоими рассказами и получают выгоду, и если им хочется больше хороших рассказов, просто-напросто придется платить. Европейские рынки перевода потруднее. Обычно здесь требуется пригрозить убийством, чтобы получить аванс согласно договору на такой-то сборник рассказов или роман. У меня бывали скверные времена с немцами. Они из-за расстояния попросту чуют безнаказанность, к черту договор.

Очень трудно мне было с одними, которые выпустили сборник переведенных рассказов. Я узнал, что на книгу написали хорошую рецензию в одной из крупнейших немецких газет, и переводчик, неплохой мой друг, говорил мне, что книга расходится быстро. Я хотел только аванс в 500 долларов, прописанный в договоре. Должно быть, отправил письма 4 или 5 – без ответа. Они мне даже прислали десять авторских экземпляров, 8 в мягкой обложке, 2 в переплете. Прекрасная типографская работа, но никаких долларов. Я вспомнил, как другие писатели жаловались на издателей, а я считал, что это мелко; писатели получше моего – Селин, к примеру. Теперь я понимал Селина и как художника, и как бурчальную машинку, и как инкассирующее агентство. Я напился и написал нетленное десятистраничное письмо. Объяснил свое положение, человеческое и писательское: я сру, ем, пью, ебусь, рву ногтями на ногах простыни, вожу машину, которой 11 лет, выношу мусор, мацаю титьки квартирной хозяйки, мастурбирую, я трус и алкоголик, презираю тв, ненавижу бейсбол, футбол, баскетбол, не гомосексуалист, мне не очень нравится Хемингуэй, я осознал, что почти бессмертен, но не бессмертен, мне нравится симфоническая музыка, я никогда не видел хоккейного матча, а однажды повстречался с великим редактором Уитом Бёрнеттом, первооткрывателем Сарояна и Буковски, однажды повстречался с этим великим редактором на нью-йоркской улице, так далее, тому подобное… затем, чем дальше тем больше, я постепенно злился, я медленно продвигался к насилию, раз сам я из Германии, и Голливуда, и Лос-Анджелеса, мне это было несложно, пока уже не стал неистовствовать, не начал угрожать сесть в самолет до Германии и ВСТРЕТИТЬСЯ – ЛИЦОМ К ЛИЦУ! – да, да, ПОНИМАЕТЕ? ЛИЦОМ К ЛИЦУ! – с вами, отвратительные слизнеслюнявые трусы. РАССТОЯНИЕ НЕ СПАСЕТ ВАС ОТ БУКОВСКИ!!! Я заберу либо свои деньги, либо чью-то жизнь. Все вот так вот просто. Честь. Я – немец. Родился в Андернахе. Во мне это есть. Сами попробуйте. Господа, я даю вам 3 недели на ответ настоящей истинной наличкой. А там – будь что будет. Защищайтесь, если сумеете. Так далее, тому подобное. Искренне ваш, Чарльз Буковски…

Чек пришел через неделю. Не понимаю, как им это удалось так быстро. Должно быть, поверили, что во всех моих рассказах правда. Там правды только на ¾. Фантазия, перемешанная с правдой, равняется Искусству. В общем, они заплатили…

И профессора – трудные. Профессора приходят, стучат в дверь. Они порода получше, чем старая профессура, но какого-то такта им все же не хватает. Открывая тебе пиво из шестерика, они говорят:

– Я преподаю вас на своих занятиях по современной Американской Лит-ре. Довольно бурно получается.

Что писателю полагается на это ответить? Особенно такому, чья лучшая книжка, вышедшая в подпольном издательстве, продалась в количестве 6000 экземпляров. Мейлер даже не удосужился бы мне в лицо плюнуть, хоть я писатель и получше. Поэтому открываешь пиво и не говоришь ничего, пьешь его и думаешь: ну вот, после пары, может, станет получше. Унылые паруса на Закатном.

И потом еще всегда есть завистники, эти нетворческие люди, чье единственное желание – посмотреть, как ты падаешь, они чуть ли не требуют, чтоб ты упал, заблаговременно, чтоб у них настроение улучшилось. Они тоже являются без приглашения со своими драгоценными шестериками и замеряют значение твоего дыхания, и говорят о твоих похоронах, кто там будет речь произносить, кто что скажет, кто будет держаться за левую ручку гроба, что они на самом деле о тебе думают. И женщины, о боже мой, женщины – вот они-то на самом деле разоблачат… бездушный, каждый вечер меня бьет, отхлестал меня по заднице хлыстом с колючками, не давал мне разговаривать на вечеринках, до ужаса ревнивый человек, мелочный, пугливый, прижимистый, каждое утро до завтрака мастурбировал, мучил лягушек…

Величайшие завистники вообще писать не могут. Их укрепляешь общей силой своего письма, и они им восторгаются, но сам тот факт, что ты им дал свет, еще и сообщает им удовольствие от твоего падения. Мгновенная смерть была бы слишком проста. Они бы предпочли медленно смотреть, как ты превращаешься в имбецила, у которого слюни текут по подбородку и груди… Твоя темнейшая ночь будет их величайшим рождением. Но я уверен, нам всем известны эти рифмачи, эти слизни, эти мелкотравчатые кровососы, что всасывают свет, а потом вопят от наслаждения и радости, когда единственный свет, что они видели, в жизни гаснет, как жизнь, или наконец переходит в смерть, как неизбежно случится и с ними…

Перечитывая сейчас эти страницы, я понимаю, что, вероятно, слишком любовался собой, но теперь я осознаю, что статья эта – в основном для писателей, а мы – публика испорченная, тонкокожая, склонная к преувеличениям, но у меня такое чувство, что из преувеличений как-то творится Искусство. Мы орем, когда полагается зевать. В этом-то и смысл. Попросту говоря, нам мало. Мы хотим новый договор. Родились умирать. Что это за срань?

Ну, нам всем трудно. Уилл Роджерз говаривал: «Я никогда не встречал человека, который бы мне не нравился». Я говорю: я еще не встретил человека, который понравился бы мне по-настоящему. Уилл Роджерз заработал кучу грошей; я же помру траченым. Но, как мне нравится думать: мы все умираем трачеными, если не ломаными.

Для меня, в итоге, писать – единственный выход, и если меня сожгут на колу, я не стану считать себя святым. Я б только убедился, что это единственный выход. Весь смысл просто в том, чтобы делать то, что хочешь делать: даже один человек из тысячи не делает того, что хочет. Мое поражение станет моей победой. Никакого отрицания нет. Я – всё, чем в данный миг могу быть. А теперь – нахуй весь этот треп о писательстве. Этот для бумагомарак. Я тут позволил себе расслабиться, чтоб только вам было хорошо. Нафиг. Кто выиграет 4-й заезд в «Скаковом раю» в среду днем?

О математике дыханья и пути[19]

Я собирался начать это с маленького полива о женщинах, но поскольку дым на местном поле битвы немного рассеялся, я, так и быть, подвинусь, но в этой нации – 50 000 мужчин, которые вынуждены спать на животе из страха уступать свои детали женщинам с дико остекленевшими глазами и ножами. Братья и сестры, мне 52, и за мной тянется след женщин, какого хватит на 5 мужских жизней. Некоторые эти дамы утверждали, будто я променял их на выпивку; хотелось бы мне взглянуть на мужчину, сующего свой краник в квинту виски. Конечно, туда можно сунуть язык, но бутылка тебе не ответит. Ну, ха-ха под трубный зов, вернемся к слову.

Слово. Я сейчас собираюсь на бега, в Голливуд-Парке открытие, но про слово я вам скажу. Чтобы уловить слово, как надо, требуется мужество, надо видеть форму, проживать жизнь и втискивать его в строку. Хемингуэю теперь перепадают критические удары от тех, кто писать не умеет. Есть сотни тысяч человек, думающих, будто умеют писать. Это критики, нытики и насмешники. Ткнуть пальцем в хорошего писателя и обозвать его куском говна помогает им утолить свою потерю как творцам, и чем лучше человек становится, тем больше ему завидуют и, в свою очередь, ненавидят его. Слышали б вы, как чернят Пинкая и Шумейкера, двух величайших жокеев, что когда-либо правили лошадью. Возле нашего местного ипподрома есть человечек, он газетами торгует, так вот он говорит:

– Забирай свою газету, читай там про своего проходимца Шумейкера. – Вот он обзывает человека, на чьем счету больше побед, чем у любого другого из ныне живущих жокеев (а он при этом по-прежнему выступает – и выступает хорошо), этот газетчик, продающий листки по дайму, – обзывает Шу туфтой. Шу – миллионер, не то чтоб это имело значение, но он добился этого своим талантом и мог бы скупить газеты этого мужика, все до единой, за всю оставшуюся его жизнь и еще полудюжину вечностей в придачу. Хемингуэю вот тоже достаются фырчки от мальчишек-газетчиков и девчонок-писак. Им-де не нравится, как он ушел. По мне же, так с его уходом все вполне в порядке. Он создал себе убийство из милосердия. И кое-что написанное создал. Кое-что из этого чересчур зависело от стиля, но с этим стилем он пробился; стиль этот похоронил тысячи писателей, что пытались воспользоваться хоть малой долей его. Как только стиль развивается, его начинают считать чем-то простым, но стиль же развивается не только посредством метода, он еще развивается чувством, это как неким манером мазать кистью по холсту, и, если живешь не на тропе силы и потока, стиль исчезает. Стиль Хемингуэя и впрямь скорей исчезал под конец, все больше, но это потому, что он поднял забрало и позволил людям с собой так обходиться. Однако дал он нам более чем уйму всего. Есть у меня один знакомый мелкий поэт, как-то вечером зашел ко мне. Человек ученый, умный, позволяет дамам себя содержать, поэтому ясно – что-то ему удается хорошо. Он вполне могучая фигура, размягчается по краям, выглядит вполне литературно и носит с собой такие черные блокноты и читает тебе что-нибудь из них. В общем, этот мальчонка сказал мне как-то вечером:

– Буковски, я могу писать, как ты, а вот ты писать, как я, не можешь. – Я ему не ответил, потому что ему нужна собственная самослава, но на самом деле он лишь думает, будто способен писать, как я. Гениальность может оказаться способностью говорить глубокое просто или даже говорить простое еще проще. О, кстати, если вам нужна какая-то характеристика мелкого писателя, это тот, кто устраивает вечеринку – или ему устраивают, когда выходит его книжка.

Хемингуэй изучал бои быков за их форму, смысл, мужество, неудачи и путь. Я хожу на бокс и посещаю бега по той же причине. Есть там ощущение в запястьях, плечах и висках. Есть манера наблюдать и записывать, которая отливается потом в строке и форме, в акте, факте и цветке, и собачка гуляет, и грязные трусики под кроватью, и стук пишущей машинки, когда ты там сидишь, это значительный звук, важнее всего на свете, когда записываешь все по-своему, правильно, и никакая красивая женщина тут не в счет по сравнению с ним, и что б ни нарисовал или не вылепил, все оно не считается; это предельное искусство – вот это вот записывание слова, и в нем все причины доблести, это изящнейшая игра, что когда-либо устраивали, и выигрывают в ней немногие.

Кто-то меня спросил:

– Буковски, если б ты преподавал писательство, что б ты просил их делать? – Я ответил:

– Я бы отправил их всех на бега и заставил каждого поставить по 5 долларов в каждом заезде. – Этот осел решил, что я шучу. Человечеству очень хорошо удаются коварство, надувательство и сдвиги поз. Тем, кто хочет стать писателем, нужно одно: оказаться в таком месте, из которого им никакими маневрами не вывернуться, никакой слабой или нечестной игрой. Именно поэтому так отвратительны компании людей на вечеринках: вся их зависть, вся мелочность и все предательство выступают наружу. Если хотите понять, кто ваши друзья, можно сделать две вещи: пригласить их на вечеринку или сесть в тюрьму. И вскоре выяснится, что друзей у вас нет.

Если вам кажется, что я тут заболтался, придержите себя за сиськи или за яйца, или кого-нибудь за них подержите. Тут всё на месте.

И поскольку я вынужден допустить (ничего подобного я тут не видел), что меня в этом номере чествуют и критикуют, должен кое-что сказать и о маленьких журналах, хоть и говорил, возможно, о них где-то еще? – по крайней мере, над рядом пивных бутылок. Маленькие журналы – бесполезные увековечиватели бесполезных талантов. В 20-х–30-х такого изобилия малышей не наблюдалось. Маленький журнал был событием, не бедствием. Имена из маленьких журналов можно было вывести и проследить наверх, в историю литературы; то есть они в малышах начинали, а потом поднимались, становились. Книгами, романами, чем-то. Теперь же большинство публики из маленьких журналов начинают с малого и остаются малым. Всегда есть исключения. К примеру, помню, как я впервые читал Трумена Кэпоути в таком малыше под названием «Декада» и подумал: вот человек с какой-то живостью, стилем и сравнительно оригинальной энергией. Но по сути, нравится это или нет, крупные глянцевые журналы печатают работы гораздо более высокого уровня, чем малыши, и особенно – в прозе. Каждый болван в Америке выдает на-гора бессчетные и напрасные стишки. И большое их число публикуется в маленьких журналах. Тра-ля-ля, еще одно издание. Дайте нам грант, посмотрите, что мы делаем! Я получаю без счета маленьких журналов по почте, самотеком, непрошенно. Листаю их. Засушливое обширное ничто. Я считаю, что чудо наших времен – в том, что столько людей может записывать столько слов, которые абсолютно ничего не значат. Сами как-нибудь попробуйте. Это же почти невозможно – писать слова, которые абсолютно ничего не значат, но им как-то удается, и делают они это постоянно и неуклонно. Я выпустил 3 номера маленького журнала «Смейтесь литературно и всем стоять по местам у совокупляющихся пушек». Получаемый материал был настолько совершенно беспомощен, что мы с другим редактором вынуждены были сами писать бо́льшую часть стихов. Он сочинял первую половину одного стихотворения, я его потом заканчивал. Потом я писал начало другого, а он дописывал. Потом мы садились и выбирали имена:

– Так, давай поглядим, как этого хуесоса назовем?

А с открытием мимеографа все стали редакторами, и с большой помпой притом, с очень маленькими затратами и совершенно без всяких результатов. «Оле» был одним из первых исключений, и я могу оделить вас еще одним-двумя, если вы меня загоните в угол фактами. Что же касается лучше напечатанных (не мимеографированных) журнальцев, следует отметить «Полынное обозрение» (уже с полсотни номеров) – выдающуюся работу нашего времени в этой области. Тихо и без воя, воплей или нытья, не бросая и без пауз, не сочиняя хвастливых писем (как это делает большинство) о том, как его арестовали за пьяное вождение велосипеда в Пэсифик-Пэлисейдз или как он трахал в очко одного из редакторов Национального фонда искусств в гостиничном номере Портленда, Мэлоун просто делал свое дело и собирал точные и живые таланты, номер за номером, номер за номером. За Мэлоуна говорят его номера, а сам он остается невидим. Он не станет ломиться вам в дверь как-нибудь ночью с огромной банкой дешевого портвейна и с заявлениями:

– Эй, я Марвин Мэлоун, я напечатал у себя в последнем номере ваше стихотворение «Кошачье дерьмо в птичьем гнезде». По-моему, я жопы драть могу. У вас найдется что-нибудь поебать?

Громадный перемалывающий клуб одиноких сердец для бесталанных – вот во что выродились малыши, и редакторы их – порода еще хуже, чем писатели. Если вас как писателя всерьез интересует творить искусство, а не глупости, то в любой момент найдется горстка малышей, куда можно слать свою работу, где редактура профессиональна, а не лична. Я не читал тот журнал, куда отправляю этот очерк, но предложил бы вместе с «Полынным» такие вот пристойные арены: «Нью-йоркский ежеквартальник», «Событие», «Второй эон», «Джо Димаджио», «Второе пришествие», «Маленький журнал» и «Катафалк».

– Ты же вроде бы писатель, – говорит она, – если бы вкладывал всю ту энергию, что тратишь на скачки, в свое письмо, стал бы великим. – Я думаю о том, что как-то сказал Уоллес Стивенз: «Успех как результат прилежания – идеал крестьянства». А если он такого не говорил, то сказал что-то похожее. Писательство приходит, когда хочет. С этим ничего не поделаешь. Из жизни не выжать больше письма, чем в ней есть. Любая попытка это сделать вызывает панику в душе, размывает и сотрясает строку. Ходят байки, что Хемингуэй просыпался рано утром и всю работу свою заканчивал до полудня, но хоть я и никогда не встречался с ним лично, у меня такое чувство, что Хемингуэй был алкоголиком, и ему хотелось побыстрее развязаться с работой, чтоб можно было надраться.

В маленьких журналах, где по большей части новые и свежие таланты, я видел такой ход событий: интересный первый всплеск. Думаю: а, вот наконец хоть что-то. Может, появится что-нибудь новенькое. Но снова и снова включается та же механика. Свежий новый талант, выплеснувшись, начинает появляться повсюду. Он и спит и моется со своей чертовой пишущей машинкой, та работает без остановки. Его имя – во всех ротапринтных журналах от Мэна до Мексики, и работа становится все слабей, слабей и слабей, но продолжает выходить. Кто-то добивается ему (или ей) книги, и вот уже они читают у вас в местном университете. Озвучивают 6 или 7 хороших ранних стихов и все плохие. Потом у вас появляется еще какое-нибудь «имя» из маленького журнала. Но произошло вот что: вместо того чтобы попытаться создать стихотворение, они закидывают удочки во все мыслимые маленькие журналы. Все превращается в состязание по публикациям, а не в творение. Такое размытие таланта обычно происходит у писателей, которым двадцать с чем-то, без достаточного опыта, им не хватает мяса на кости. Не можешь писать, не живя, а писать все время – это не жить. Да и пьянство не делает писателя, драки его не делают, и хоть я много занимался и тем и другим, допускать, будто такие действия сделают из человека писателя получше, – просто заблуждение и больная романтика. Конечно, бывает, что и подраться нужно, и выпить, но это противоречит творчеству, тут уж ничего не поделаешь.

Писательство наконец даже становится работой, особенно если пытаешься платить за квартиру и содержать ребенка. Но это лучшая и единственная работа, она подхлестывает твою способность жить, а твоя способность жить отплачивает тебе способностью творить. Одно питает другое – все это очень волшебно. Я бросил очень скучную работу, когда мне исполнилось 50 (говорили, что я там обеспечен на всю жизнь, ах!), и уселся перед машинкой. Нет лучшего пути. Бывают мгновенья сплошного пылающего ада, когда чувствуешь, будто сходишь с ума; бывают моменты, дни, недели, когда ни слова, ни звука, словно все это пропало. А потом приходит, и сидишь, куришь, колотишь, колотишь, а оно катит и ревет. Можно вставать в полдень, можно работать до 3 часов ночи. Кто-то будет тебя доставать. Они не поймут, что́ ты пытаешься делать. Будут стучаться тебе в дверь и сидеть в кресле, и пожирать твои часы, и не давать тебе ничего взамен. Когда приходит слишком много ничегошных людей, и их продолжает прибывать, ты обязан быть с ними жесток, ибо они жестоки с тобой. Нужно выставлять их жопы на улицу. Бывают такие, кто расплачивается за вход, они приносят свою энергию и собственный свет, но остальные по большинству бесполезны как для тебя, так и для самих себя. Не человечно терпеть мертвецов, от этого их мертвизна только увеличивается, а у них ее всегда порядком – и после того, как уйдут.

И еще, конечно, есть дамы. Дамы скорей лягут в постель с поэтом, чем с чем угодно, даже с немецкой полицейской овчаркой, хотя я знал одну даму, которая с большим наслаждением заявляла, будто ебала какого-то президента Кеннеди. Мне-то почем знать. В общем, если вы хороший поэт, я бы предположил, что вы научились быть и хорошим любовником, это само по себе творческий акт – быть хорошим любовником, поэтому учитесь делать это очень хорошо, потому что, если вы хороший поэт, вам выпадет много возможностей, и хоть это не сравнится с тем, чтоб быть рок-звездой, оно к вам придет, поэтому не разбазаривайте, как это делают рок-звезды, для кого это механическая рутина и обормотство. Пускай дамы знают, что вы в этом весь. Тогда, конечно, они и дальше будут покупать ваши книжки.

Ну и хватит, наверное, советов для начала. Ах да, я выиграл в день открытия 180 долларов, вчера спустил 80 долларов, поэтому сегодня важный день. Сейчас без десяти одиннадцать. Первый столб в 2. Пора мне подровнять свои конские гены. Там вчера был один мужик с сердечной машинкой, к нему приделанной, и сидел он в кресле-каталке. Делал ставки. Определите его в дом призрения – и он помрет в одночасье. Еще одного парня видел, слепого. Должно быть, ему выпал денек получше, чем мне вчера. Надо позвонить Куальяно и сказать, что я закончил эту статью. Вот же странный он сукин сын. Не знаю, как ему удается, а сам он мне не рассказывает. Я вижу его на боксе – сидит себе с пивом и выглядит очень расслабленным. Интересно, что у него заваривается. Беспокоит он меня что-то…

Заметки старого козла[20]

«Свободная пресса Л.—А.», 28 декабря 1973 г.

1

– Ты мне завтра позвонишь? – спросила она.

– Конечно, – ответил он, затем повесил трубку. Она ему сказала, что у них в клубе есть такой новый инструмент, дает женщине заглянуть себе во влагалище. Женщины столетиями ходили и толком не знали, как у них выглядят влагалища. Мужчина же на свою штуку может просто бросить взгляд – она вся перед ним торчит. Если б женщина могла соотноситься со своим влагалищем, почти все умственные опасности исчезли бы. На самом деле она была очень развитой женщиной. Пока она соотносилась со своим влагалищем, он разделся и лег в постель один.

2

Я только что съел осьминожьего младенца с топленым маслом, но глянул потом в зеркало – и глаза у меня такие же безумные и одержимые, как дождь в августе. Может, не стоить есть осьминогов с маслом – слушая Рахманинова, во всяком случае. Может, где-то есть особый соус. Будучи американским гражданином, я должен держаться бургеров и рок-музыки. Думать опаснее, чем ебстись, а добрые американские граждане думают очень мало.

Может, масло было прогорклое. Ручонки на вкус были как волокна половой тряпки. А я до сих пор влюблен в Жа-Жу Габор.

3

Мы вместе лежим на кровати.

– Мне надо пописать, – говорит она.

– Ладно, – говорю я и отпускаю ее. Она подсаживается к швейной машинке. ЗРРРРР! ЗРРРРРР! ЗРРРРРР!

– Ох, черт бы драл! – Она роняет ножницы. ЗРРРРР! ЗРРРРРР! Слышу, как ножницами она режет ткань. Сегодня вечер четверга, снаружи холодно, декабрь. Ну, холоду быть положено. ЗРРРРР! ЗРРР! ЗРРРРРРР! Она работает уже 20 минут. На ней оранжевый свитерок и зеленые брючки. Мы с нею знакомы года три. Почти все время и живем вместе. ЗРРР! ЗРРРР! ЗРРРРРРР! У нее разные куски тканей, синие с желтыми цветами, зеленые с красными. Она, похоже, шьет блузочки. Киссинджер в Сирии, одной рукой улещивает, другой угрожает. На красном пальто на полу спит собака. Она работает уже 30 минут. ЗРРР! ЗРРРРРР! ЗРРРРР! Интересно, когда ж она пописает?

4

Лошажьи жопы в этом германском баре возле бульвара Глендейл, вечер пятницы, ну и паршивые же это германцы, они даже песьими ссаками не могли б стать под сапогом дохлого нациста. Американские германцы из Глендейла и Бёрбенка разыгрывают киноверсию… рыгая, с отвратными голосами, эти складские рабочие, эти скидочные торговцы из подвалов «Сиэрза-Роубака».

Моя девушка заказывает сэндвич за 2.10 доллара и темное пиво по 50 центов за кружку. Я же зарабатываю меньше 3000 в год – что неплохо, если встаешь в полдень.

Этот бар, эти желтые германские хари пятничного вечера изможденных людей, музыкальный автомат играет, как в столовой средней школы. Мужчины балуют официанток, но мужчинам тут больше нечего делать. Сидят без женщин. Я был такой же, только никогда так вот не клянчил и не стану. Получаем счет: 7,10 доллара. Оставляю доллар на чай, словно я достойный гражданин, и мы выходим на стоянку. Завтра день закрытия. Пинкая ссадили, Техерица на тяжеловесах, Вальдес еще не оправился после падения, а Руди Кампасу самое место на «Заливных лугах». А я на 40 долларов в пролете. Бельмонте запутался у брусьев, выехал, как мешок мокрого дерьма, номер третий из утреннего состава в 12. Бельмонте, у тебя ж лошадь была, но я считал, тебе хватит природной данной божественности держаться поближе к увечной первой четверти и пиву с томатным соком пополам.

Ну, 40 долларов еще не всё, философы и тореадоры тоже ошибались, а у Алмазного Джима Брейди бывали невыразимые виденья. Я зажигаю фары, и мы выезжаем со стоянки. Выносливость иногда важнее истины.

5

Мысль о том, что страдание – удел лишь одаренных, благородных и разумных, чувствительных, дерзких и изобретательных, – высочайшая куча говна из всех. Вчера они устроили облаву в барах, у них был ордер Верховного суда в задних карманах: при поддержке высочайшего суда в этих землях они сметали девушек с барных стульев, как дохлых мух, как грязные салфетки, все эти несчастные красотки вопили, хлопали в панике их громадные титьки, огромные пышные кормы вихлялись от удивления, а они их сметали и заметали полуодетыми в фургоны и автомобили, чтобы предъявить обвинение, снять отпечатки пальцев, сфотографировать и посадить в тюрьму. Какое расточительство. Какой ущерб первоклассному товару. Вот и говорите о непристойности – легавые были в ту ночь самым что ни есть непристойным. Бедной девушке больше не удается заработать честный доллар. Они же просто-напросто дарили ночь возбужденья одиноким мужчинам. Хочешь не хочешь, а поверишь, что у мальчонок из Верховного суда уже не стоит.

6

Где-то в своей работе я создал образ вечного пьяницы, и за этим стоит мелкая реальность. Однако у меня такое чувство, что в моей работе говорится и о чем-то другом. Но пробился, похоже, только вечный пьяница. Мне звонят, обычно где-то в 3:30 утра:

– Буковски?

– Ну.

– Чарльз Буковски?

– Ну.

– Эй, чувак, я просто хотел с вами поговорить!

– Вы выпили, детка.

– Кролик тоже срет. И что?

– Слушайте, я не знаю, кто вы такой, но звонить людям в 3 часа ночи как-то не принято, если выпил, тем паче – незнакомым. Так не делается.

– Вот как?

– Вот как.

– Даже Буковски?

– Особенно даже. – Я повесил трубку.

Эти мальчонки считают, что у них завелся друг сердешный лишь потому, что я сам напиваюсь и звоню людям в 3 часа ночи. Хоть бы пооригинальнее меня были, что ли. Помню, раз мне настал такой пиздец, я сбежал от стольких женщин, что набрал номер точного времени и слушал голос оператора минут пять или десять:

– Сейчас три часа тридцать минут и двадцать секунд, сейчас три часа тридцать минут и тридцать секунд… – И знаете, что у нее был за голос. В следующий раз, как решите мне позвонить, наберите точное время и, если возможно, сдрочите.

7

Как-то на днях ко мне зашел приятель, только что откинувшийся после 19-летней отсидки, и сказал, что там большинство парней парится за половые преступления, а не за денежные махинации против республики. Он утверждал, что сам писатель. По крайней мере, в тюрьме много писал. Он писал мне через моего издателя, и я получал эти письма из тюрьмы. Я отвечал ему, а душой он был угодливой, все время говорил мне, что мои книжки неприличных рассказов передают из камеры в камеру, и мальчишки за яйца держатся – кроме одного мужика, тот утверждал, что у меня нет ни малейшего понятия, как пользоваться английским языком, – и я написал ему в ответ, чтоб он этому мужику передал, что он прав, и это во мне – лучшее. Мне стали писать и другие зэки, и я обнаружил две вещи: в тюрьме сидит очень много народу, и большинство их – писатели, приятель мой, зэк, сказал, что еще у него есть письма от Уильяма Сарояна (тоже великий человечище), и что мои письма и книги до сих пор возбужденно порхают, включая мои колонки в подпольных газетах, боже мой, какой я мощный.

Он заглянул ко мне со своей старушкой и еще одним только что откинувшимся зэком и его старушкой. Он работал плотником за 15,75 долларов в час, и они приехали с севера поглядеть «Дизниленд» и меня. С собой у них было четыре банки теплого пива, и он сказал:

– Боже мой, вы и впрямь такой же урод, как на фотокарточках. – Это я и без него знал, но не знал, что добрый человек может целый час удерживать стояк и скакать на женщине трижды в день. Про язык он так ничего и не упомянул. В общем, он утверждал, что большинство преступлений – половые, у него было письмо от Уильяма Сарояна, он опирался на камин и все время расстегивал и застегивал ширинку, глядя на мою подругу. Казалось, он авторитет.

8

Я как-то вечером посмотрел Кэтрин Х. в «Стеклянном з.». Интересно, мы когда-нибудь повзрослеем, чтобы понимать, что такой тип актрисы – очень плохая актриса, а такой тип пьес – очень плохая пьеса? Снобизм и самолюбование как в игре, так и в письме – уже одного этого хватает, чтоб и близко не подходили… двух этих хватает, чтоб массы не подходили близко. Бес весть, не люблю я массы, раз очень много жил средь них – хоть и надо признать, в худших условиях. Но все равно они мелки душой и движеньем, но не мельче, а то и, быть может, не так мелки, добрей и реальней, как Кэтрин Х., Т. Уильямз и «Стеклянный з.».

Это монета с двумя орлами – или же решками, – но поскольку они друг к другу приделаны, оторваться друг от друга не могут. Массам К. Х. не нравится по должным причинам: она скверная актриса, очень фуфловое фуфло, которой сходит с рук увеченье и преувеличенье всего настоящего. А поскольку носами их суют в говно каждый день, и они очень устали, у них нет другого выбора – только воображать ее знатной дамой души и нездешности, а раз критиков пугают интеллектуальные помпоны и гирлянды, а также призрачные тени (без брижки Джо Неймита) Г. К. Честертона и Джорджа Бернарда Шоу, старины Толстого и Гоголя, Шекспира и Пруста, они опасаются идти против тошнотворного и очевидного, потому что признай они, что это дрянь, то обман и неисправность на этом закончатся, и они тоже потянутся вместе с массами на «Ягодную ферму Нотта» в воскресенье или станут переживать за Супер-Кубок или супер-горшок, или пот (вонючий) под мышками.

Столетия уйдут на то, чтобы убрать с дороги Хепбёрнов и критиков, оттого-то оно все и грустно, более чем грустно: всякая наша жизнь едва ли складывается из столетий, и убивают нас не Никсоны и Гитлеры, а интеллектуалы, поэты, ученые, философы, профессора, либералы, все наши друзья – или, уместнее, ваши друзья.

Мне всегда больше нравилось разговаривать с людьми в тюрьме, чем в университетах; я находил людей в путеукладочных бригадах, у кого кишка не так тонка, в ком больше света и меньше скуки, чем у тех, кто получает 400 000 долларов в неделю за четырехнедельную халяву в Вегасе. Почему оно так? Не знаю. Не думаю, что Бог в силах это решить. Я лишь знаю, что столетиями нас облапошивали, это в историю уходит, даже от Христа воняло, от Платона, и я не подмышки имею в виду.

Наверное, мы только и можем, что щелкать свои меленькие моментальные снимки, ждать, а потом – на выход.

Заметки старого козла[21]

«Свободная пресса Л.-А.», 22 февраля – 1 марта 1974 г.

Всякий вечер примерно в это время с работы домой возвращается маленький человек подо мной и счастливо насвистывает. Не может он зайти к себе и там насвистывать, ему обязательно нужно постоять во дворе – он свистит, а все птицы щебечут. Если я чего-то и не перевариваю – так это счастья идиота, необоснованного счастья.

Весь двор у меня полон идиотов. Я из квартиры выйти не могу, чтоб ко мне кто-нибудь не пристал. Да вот сегодня утром мне тут хотелось сесть к себе в машину за домом, а там ремонтник.

– Я мо́ю машину, – сообщил он мне – и, само собой, он мыл машину. – Горячей водой, – продолжал он, – так грязь лучше смывается. – У него было округлое английское лицо и округлый английский выговор. А если вам интересно, что такое округлое английское лицо, приходите посмотреть на моего ремонтника.

А домоуправ и его жена вокруг постоянно рыщут, трут и метут, чистят, подрезают, прихорашивают. Никогда не напиваются, никогда не ездят на бега, никогда не орут друг на друга. Он-то иногда заходит домой, а она всегда на улице – рыщет, заглядывает, ощупывает.

– Похоже, славный денек, – говорит она мне почти всегда. А в другие разы: – Ну, мне кажется, солнца сегодня не будет.

– Нет, – отвечаю я, – видимо, не будет.

У меня была очень скверная неделя. Почти всю ее я прождал на стоянках «Сейфуэя» и «Вонза», пока женщины выйдут из своих машин, чтоб я мог поглядеть на их ноги. Это была очень скверная неделя. Все больше и больше женщин носит брюки. Знаете, сижу я там, читаю газету – и вижу, как подъезжает женщина. Позиция у меня идеальная, со стороны той дверцы, откуда она выйдет, вид ничто не загораживает. Гляжу, она сравнительно молода и задергана, неосторожна, что-то ее беспокоит – цена бекона или покупать ли ей мандарины. Прикидываю, что ноги´-то я точно увижу, юбка задерется, когда выходить из машины станет, погляжу на коленку, что-нибудь нейлоновое, какая-нибудь нижняя юбчонка, ляжка. Жду. Дверца машины открывается, и она выходит – в брючках. И так всю неделю. Женщины перестали носить платья.

Приезжаю домой – и не могу писать. Стихи прекратились, рассказы прекратились. Еду на бега – проигрываю. Хожу туда-сюда по коврику. Мужик подо мной играет на аккордеоне. В почтовом ящике письмо.

«…Я глодаю сон прошлой ночи. Конечно, вы в нем фигурировали значимо, и перед тем, как позыв написать вам покинет меня навсегда, я вам его расскажу. Нас было трое, вы, я и моя сестра. Вы сказали, что ляжете с нею – на ней была красная соломенная шляпка на угольно-черных волосах, – Нет, сказала я; вы посмотрели на меня и взяли ее за руку. Она была нема и высокомерна. Черт, сказала я, буду на них смотреть… Никто не возражал, поэтому я устроилась на кровати с краю и стала смотреть. Никакого плотского объятия (т. е. вы не еблись), лишь долгий, прекрасный властный поцелуй. Я отвернулась. Перемена декораций. Вот мы втроем у меня в спальне, и я лежу на узкой, УЗКОЙ – койке – комната лишь на одного – вы только что пришли от портного, и на вас новый костюм, еще не совсем дошитый, потому что по швам остались крупные стежки. Еще у вас на голове ирландская шляпа, и вы ее широким жестом сбрасываете, улыбаясь, на пол. Я себя чувствую пациенткой перед операцией – сестра стоит в одном полотенце, видны бедра, сильно исчерченные синими венами.

Вот вы с нею уходите к ней на двуспальную кровать под шелковой периной из гусиного пуха, а меж тем вы наклоняетесь – вы в три раза больше, чем в жизни, эдакий Лэрд Кригар… если вы его помните – и запечатлеваете у меня на устах крепкий поцелуй, а в руку мне кладете несколько монет: “Оставьте эти пенни”, – говорю я, а сердце у меня разрывается от того, что грядет, – “Ах, любезная моя! (ничего не могу тут поделать, я сейчас читаю Донливи) – говорите вы, – это отнюдь не пенни, лошадки бежали прытко, посмотрите еще”, – и точно, на всех монетах знаки, показывающие, что достоинством они в 10 и 20 долларов. Потом было еще, но расплывчато».

Я выбрасываю письмо и ссу, выхожу и растягиваюсь на зеленой тахте. Моя девушка была танцовщицей по вызову, моя девушка – это не та, что из письма. С тем кончено. Теперь моя девушка больше не танцует по вызову, она теперь барменша рядом с Альварадо-стрит и будет встречаться с блистательными алкашами, а я опять останусь один. Смотрю на потолок. Я же вроде бы писатель. Больше писать не могу. Вот чего они дожидались. Крутой парень Буковски спекся, ни на что не способен, разгромлен, и его трясет. Боже мой, да они пойдут по улицам маршем с трубами и знаменами. Я перестану получать письма ненависти в почту.

Ну, люди меняются, а перемены не всегда складные. Толстой в конце подвинулся к Богу, и его расплющило. Горькому после революции было не о чем писать. Дос-Пассос стал капиталистом с лицом, как у цирюльника, и умер тут в горах надо мной. Селин зачудил и забыл, как смеяться. Шостакович так и не изменился, сочинил свою пятую симфонию, а потом писал ее снова и снова во всех последующих симфониях. Мейлер превратился в интеллигентного журналиста, как и Кэпоути. Паунд становился лишь все темней и темней, и угашеннее. Спендер бросил, Оден бросил, Олсон пресмыкался перед толпой. Крили разозлился и сжался. Авраам Линкольн ненавидел черных, а Фолкнер носил корсет. Гинзбёрг присосался к звуку самого себя, и его превзошли. А со стариной Генри Миллером давно покончено, он ебет красивых японок под душем.

Я же встаю, потому что вода для кофе закипает, и наливаю себе чашку. (У моей подруги большой дом, и я сейчас там почти все время. Смотрю телевизор с ее 12-летним мальчишкой. Он смотрит гораздо больше телевизора, чем я, но я тоже стараюсь не отставать.

– Сколько реклам ты сегодня посмотрел, пацан? Сто?

– О, – отвечает он, – гораздо больше. – Мы смотрим одно кино за другим.

– Теперь, – говорю я, – зайдет брат с ножом. – Брат заходит с ножом.

– Теперь гробы окажутся пустые, – говорит пацан. Гробы оказываются пустые. Посмотрел одно кино – посмотрел их все. То же самое, снова и снова. Моя подруга сидит в другой комнате, пишет новые стихи десятками.)

Я пью кофе, затем принимаю ванну.

– Когда-нибудь я им про тебя все расскажу, – говорит моя подруга. – Расскажу, что ты боишься темноты, что ванну принимаешь по пять раз в день, но без мыла, что к двери у тебя нож клейкой лентой прицеплен. – Боюсь, никого это особо не заинтересует.

Я вытираюсь и одеваюсь. У меня закончилась туалетная бумага. Надо вернуться в «Вонз». Я спускаюсь по лестнице. Откуда-то слышна метла.

Это она, домоуправ, метет. Она в белом, она всегда в белом.

– К вечеру холодает, нет? – спрашивает она у меня.

– О да, – отвечаю я.

До «Вонза» я и пешком дойти могу. Вверх по Оксфорд, затем налево по Западному. Я теперь живу в многоквартирном доме. Особая порода. Они пылесосят ковры каждый день и никогда не ложатся спать, не вымыв посуду. Дезодорируют воздух и слушают по три выпуска новостей за вечер. Ни у кого нет ни детей, ни собак, ни бессонницы, а если пьют, то очень быстро, и пустые бутылки украдкой суют в мусор. В 10 вечера все неизменно становится абсолютно тихо. Я прохожу мимо нижней квартиры с большим стеклянным окном на улицу. Ее я называю квартирой Сестричек Долли. Сестрички Долли сидят в этом огромном окне весь день, разговаривают, пьют чай, едят крохотные печеньки. Они сильно нарумянены, лица глупые и жесткие, а седые волосы их выкрашены в рыжий, и на сестричках четырехдюймовые накладные ногти; губы у них под толстым слоем пурпурной помады. Смотрят на меня, когда я иду мимо, и я им киваю, как сельский джентльмен. Они считают, что я цирковой зазывала на пенсии. Ни малейшего понятия у них нет, что я – некогда бессмертный писатель, пошедший псу под хвост. Все втроем они смотрят на меня, и одна одаряет меня широкой улыбкой – будто поцелуй смерти от прокаженного. Едва солнце садится, стеклянное окно затягивается лиловой шторой. Сестры Долли боятся, что их изнасилуют.

В «Вонзе» сравнительно пусто, рабочие еще не подтянулись со своих работ. Беру тележку, решаю прихватить еще кой-чего, раз уж мне туалетная бумага нужна. Выкатываю из-за угла, и вот она: высокие каблуки, короткая юбочка, белая блузка, все волосы подобраны к макушке. Юбка не просто короткая и узкая, а с каждого боку у нее еще и по разрезу, вверх уходят. Колготки украшены ложным верхом, потемнее, как будто они старомодная пара нейлоновых чулок, какие женщины, бывало, носили, когда были женщинами. Но на самом деле это колготки. Часть потемней можно видеть у верха разреза, проделанного в юбке. Ей 38, лицо довольно уродливое и глупое, две жемчужные сережки болтаются на длинных толстых цепочках, щеки ввалились, рот маленький, плоский и тупой, но она высока ростом, и тело у нее движется, а в разрезы видны бедра, и она нагибается взять банку супа, и какой-то миг я вижу край ее трусиков. Она выпрямляется. Знает, что я наблюдаю, но ничем не выдает. Я хожу за нею всюду, стараясь не слишком бросаться в глаза. Юбка у нее белая в розовую полоску. Эти цвета проскальзывают мне в мозг. Зачем ей эти разрезы на юбке? – спрашиваю я себя. Не могу ответить на этот вопрос. В отделе мяса я рядом с ней. Она стоит над бараньими отбивными, пялится на них.

– Прошу прощения, – говорю я.

Она смотрит на меня, но не прикладывает никаких усилий заговорить. Глаза у нее никакие, порожние.

– Прошу прощения, – повторяю я.

– Да, – говорит она.

– Вы не секретарша Генри Миллера?

– Генри Миллера?

– Да, он писатель.

– Нет, я не его секретарша.

Она отворачивается и снова смотрит на бараньи отбивные. Рука у меня словно не прикручена к моей воле. Чувствую, как она перемещается к ближней ягодице, и не могу ее остановить. Рука легонько падает на булку под этой юбкой в розовую полоску, и пальцы мягко щиплют, затем отпускают. Я укатываю свою тележку прочь. В пяти проходах останавливаюсь и оглядываюсь. Она по-прежнему над бараньими отбивными, но лицо у нее – ярко, пылающе алое. Я больше не смотрю. Подкатываю к кассе расплатиться. Туалетная бумага есть, а также банка рагу с отварной маринованной солониной. Очередь не длинная. Скоро я оказываюсь снаружи и покупаю «Л.-А. Таймс». Нужно проверить результаты скачек. Я сворачиваю к востоку на Оксфорд и пешком иду домой. Сестры Долли заняты – задергивают лиловую штору. Дело к ночи. Мне удается попасть к себе в квартиру, ни с кем не заговорив. Вешаю туалетную бумагу и растягиваюсь на зеленой тахте. Там передо мной только потолок. Жизнь писателя невыносима.

Однажды я пошла на вечеринку, рассказывала мне она, и мне был пиздец. Я заснула, а пришел этот парень со своей девчонкой, и у него с собой был бутылек черепахового жира. И они вдвоем подняли меня с пола и переложили на кровать, лицом вниз, и она держала черепаховый жир, а он – свой хер, плюс оба они клали меня на кровать, а я хррр такая, понимаешь… Спала я.

И вот она раздвинула мне одну ногу в одну сторону, а он другую в другую, и берет свой черепаховый жир и обмазывает им мне всю пизду. И я от этого немного проснулась, я такая хррр, устала, я сплю… а он меня не слушает, поэтому вставляет в меня хер и принимается меня ебать, только у него все время размягчается… потому что он никого не еб всю ночь. Он первым с себя все снял, но только напивается и в драку ко всем лезет, он никого не ебет, потому-то и решил, что выебет меня, потому что я сплю.

И вот он размазывает по моей пизде этот черепаховый жир и начинает меня ебать, а подружке своей говорит:

– Дай мне еще черепашьего жира, ей еще немного нужно, – а она отвечает:

– Милый, тебе уже хватит. – А он говорит:

– Нет, дай еще, – и еще больше меня намазывает, и снова принимается меня ебать. И у него все опять там размягчается, и он говорит: – Давай еще черепашьего жира, – а она отвечает:

– Милый, достаточно, – и он его у нее забирает и еще мажет, и еще меня давай ебать, и все у него по новой опускается, и они опять и опять этот номер разыгрывают.

Наконец он уже просто в меня толкается мягким хуем. И больше уже ничего ни от чего не отличишь… я к этому времени проснулась, а там все в этом черепашьем жире… то есть он по нему просто скользит, понимаешь. А я такая просто ых ых ых, а он ыммм ыммм ыммм, а она говорит:

– Милый, тебе уже хватит черепашьего жира, – и вот… наконец… Брэд был на полу… Брэд парень мой… и она подходит к Брэду, трясет его и говорит: – Брэд, Брэд, пора ехать… – потому что мы с ними приехали, а Брэд такой:

– Ахх, ну, ладно, ладно… – и опять засыпает, а этот парень всё ЫХ ЫХ ЫХ, а я такая ох, а он говорит:

– Дай мне еще черепашьего жира, – и она ему:

– Милый, тебе уже хватит, – и выходит такая за дверь, и хлоп ею, поэтому он берет весь бутылек черепахового жира и меня всю им обливает.

Она якобы пошла кого-то ебать, но никого на самом деле не ебет. Просто ходит голой по всей вечеринке и подстрекает к ссорам, в которые он лезет. В общем, они устраивают драку, она дерется с ним, а он – с другими людьми. И вот мы в итоге все выкупаны в черепаховом жире, у меня сна ни в одном глазу, а этот парень прямо на мне засыпает, а весит он при этом фунтов 200. Тот черепаховый жир был по 25 долларов за бутылек, а он прямо на мне спит. И хер у него сперва мягкий, а потом начинает задираться у меня в расщелине жопы, потому что, типа, он маленький и мягкий, понимаешь, и это ужас прямо, потому что дрянь эта мне по бокам течет, по ляжкам стекает, а он мне и волосы в ней вывозил, и храпит мне в ухо… типа так ЩЩЮЮУУУУ… а Брэд на полу и тоже храпит, только он храпит громче.

И вот наконец она возвращается в комнату и говорит:

– Брэд, вставай, нам ехать надо, – а Брэд ей отвечает:

– Ага, ага, ладно, – и в конце концов встает и находит все свое, кроме носков, кто-то украл у него носки, в общем он наконец сталкивает с меня этого парня, и мы одеваемся, потом садимся в машину, они спереди, мы сзади, и тут Брэд засыпает у меня на коленях, а солнце такое восходит, и нам домой ехать из Оранжевого округа, а эти двое… они как давай ссориться… и я уже вскоре хохочу, а она засыпает, и всю дорогу домой этот парень рассказывает, как он шнырантом работал в Форт-Лодердейле, Флорида, а я на вечеринках три раза была, и стояка у этого парня не случилось ни разу. Один раз я у него отсосала. Сосала ему хуй 20 минут, а он у него так и не встал, пока не кончил. Только встанет, как раз – и уже кончил. А кончил так мало, что я все легко проглотила. С абсолютной легкостью, даже из углов рта не капало, в нос даже не шибануло, даже слезы на глазах не выступили.

Этот парень – плохое оправдание… ха, ха… у него хрен мелкий, ха, ха, ха, ха, ха, ха… и это подлинная история, а теперь он бороду отращивает, и заходит в банк, где я работаю, так со мной даже не здоровается… Почему это, интересно? Думаешь, он на нас разозлился? Ха, ха, ха, ха… со своим мелким хреном.

Заметки старого козла[22]

«Свободная пресса Л.-А.», 22 марта 1974 г.

Говно правда нравится, да? Я это заметил за несколько лет – тебе очень по душе слово «говно» и говнометание…

Нет-нет-нет. Мне слово «говно» не по душе, оно меня как-то отвращает. Мне не нравится, когда люди говорят «СРАТЬ и мазать!» Сам я редко пользуюсь этим словом.

Нет, но я имею в виду – сама функция говнометания почему-то доставляет тебе удовольствие.

Только мне?

Ну я не знаю. Тебе это, похоже, нравится больше, чем большинству; другие вроде бы не упоминают об этом так часто.

Так часто не признаются в этом, как я.

Признаются?

То есть вбегаешь и говоришь:

– Газету мне, – чтоб этим насладиться, в смысле – читаешь что-нибудь, а говеха выпадает, а ты читаешь себе…

Но я и близко так не осознаю падающие говехи, как ты. Для меня они просто падают.

В смысле, ты на них смотришь и потом ими любуешься?

Нет.

О, там присутствует такое громадное ощущение утраты. Сейчас смоешь эти какашки и больше никогда их не увидишь. Ты больше не увидишь те же самые говехи, никогда.

Нет у меня никакого ощущения утраты, когда я их смываю… Я думаю, ох, ну и вонища…

Я пытаюсь запомнить каждый расклад говех, которые когда-либо оставлял. Потому что каждый узор у них разный, это как живопись. Говно никогда не выходит одинаково. Сколько раз за жизнь срет средний человек? Без счета, несомненно. Но всякий сёр его бесконечно отличен от любого другого, что когда-либо предпринимался. Каждая говеха – другая, у них разные размеры, их количество, как ты себя при этом чувствуешь, места, в которых срешь, температура, погодные условия, с кем живешь или не живешь, безработный ли ты или работный, столько всяких инсинуаций вторгается. А еще даже у тебя бывает дополнение: тянешь руку к туалетной бумаге, и она может быть разного цвета, зеленой, голубой, желтой, лиловой и тэ дэ. А потом заводишь назад руку и вытираешь себе жопу, и смотришь на бумагу, и думаешь: ой-ой, по-прежнему грязно. Лучше еще подтереться, кто-нибудь может мое говно унюхать. И пока вытираешь себе жопу, думаешь: может, некоторые и не подтираются так качественно, как я. А может, это я хорошо не подтираюсь. Слушай, ты давай поговори немного сам, но я на говне не залипаю. Постой, постой, постой, постой, постой… Я тут по супермаркету рыскал, знаешь, как обычно, и зашел в проход с туалетной бумагой, а там старуха, года 92 ей, ищет себе самую выгодную.

Но все же так делают.

Да, но в смысле, когда тебе 92 и ты завтра кони двинуть можешь, к чему экономить три цента? То есть это просто чудо, что в 92 ты еще способен срать, так что уж лучше купить самую дорогую и отпраздновать как-то, нет? Промотать три цента. Ладно, меня понесло.

Видишь, тебя несет по говну. Я ж говорил – ты это дело любишь. Явно влюблен. Я заметил. Что скажешь насчет диагноза, который психологи ставят говноманам… ну, ты в курсе, когда маленький. И родители от тебя всякого требуют, говно – единственное, за что можно подержаться, только оно твое и есть.

Не уверен, что за него можно подержаться.

И что б они там ни предъявляли, ты можешь зайти и запереться, а этот шмат говна принадлежит тебе, недвусмысленно и прекрасно, он будет только твой.

Ну, я тебе так скажу, у психиатров и психологов никогда не было таких родителей, как у меня. Потому что, серя, я думал: это говно принадлежит моим матери и отцу, потому что они рассказали мне, на какие жертвы им приходилось ходить, чтобы прокормить меня, скольким они жертвовали, чтоб я был одет, как больно им было меня растить, поэтому всякий раз, когда я присаживался посрать, я осознавал, что это их говно, а не мое.

Может, слезем уже с говна?

Ладно, это непросто, но с говна мы слезем, вот только я должен сказать – прочел я тут кое-что интересное. Знаешь, город Нью-Йорк уже довольно давно все свое говно сваливает в океан, а в той статье я прочел, что говно это все слепилось в громадный ком, и этот ком постепенно приближается к Нью-Йорку со скоростью где-то миль пять в час, и специалисты без понятия, как его удержать… с ним нельзя провести переговоры, его не получится разбомбить, опрыскать, молитвы тоже не помогут. В общем, сейчас исполинский ком говна приближается к Нью-Йорку, и с ним ничего не сделать. Прочтя эту статью, я не слишком-то расстроился, потому что если какой-то город и заслушивает утонуть в горах говна, так это Нью-Йорк.

Мне казалось, говно мы больше не трогаем.

Ладно, давай не будем. Оно завораживает, но мы от него отойдем.

Уверен?

Нужно собрать в кулак мужество, но у нас получится.

Давай поговорим о сексе или ляжем спать.

А можно?

Срать и мазать, конечно же.

Неопубликованное предисловие к «7 о стиле» Уильяма Уонтлинга

Я переписываюсь с Уильямом Уонтлингом еще со времен революции самиздата, с дней Блазека и «Оле», когда обратил внимание на его работу, и мы обменялись первыми письмами. Я написал Уонтлингу столько писем, что он вывалил меня в роман, написанный наскоряк, где куски моей корреспонденции цитировались как моя речь. Я там был перегоревшим актером, жил в Голливуде, жрал таблетки и чересчур бухал (на самом деле я живу рядом с перекрестком Голливуд-Бульвара и Западного в районе борделей, но много актерствовать мне никогда не приходилось). Шли годы, письма тончали, я жил с разными женщинами, а Билл – все так же со своей женой Рути, которая служила ему рассудком, любовью, фактором его выживания. Наконец нам обоим повезло с тем, что мы писали: я даже начал за квартиру платить своей писаниной; Билл продолжать тянуть лямку на жалких работах, когда не бухал, и его очень сильно открыли для себя в Англии и Новой Зеландии – в письме его не было подвохов и того глянца, которых требует более крупная поэтическая аудитория в Америке, – и все ему стало легче, потому-то он и продолжал так хорошо писать.

Рути вычерпывала воду из трюма, штопала паруса и ловила еду с левого борта, и Билл обуниверситетился. Помог и Солдатский билль о правах. Я перепугался до усрачки, Уонтлинг – во всех этих колледжах, у него же способность жестко и естественно укладывать строку на странице, и я решил, что плющ его принизит. Отнюдь. В общем, чтобы добиться себе профессуры, долго мучиться ему не пришлось. И в этом году он вот внезапно – преподаватель, со сроком на год, без возобновления. Так я с ним и встретился. Он применил к английскому отделению тиски и факелы, чтобы меня позвали в Университет Иллиноя почитать. Ему удалось раздобыть для меня 500 долларов, а поскольку лошадки бегали скверно, я поехал.

В самолете туда мне стало страшно – то есть думать о том, что может случиться. Я положил себе за правило изо всех сил избегать писателей; они ослабляют друг друга, когда вместе культурно отдыхают, сплетничают, ноют. Почти все писатели, с какими я встречался, считают себя бессмертными и недооцененными, хотя факт лишь в том, что они очень скверно пишут. Большинство писателей – едва ли восхитительные люди, и я, летя, думал: ну господи ж ты боже мой, опять это произойдет, я с ним встречусь, мне он не понравится, потом перестанут нравиться и его стихи. Билл всегда говорил – присматривайся к писателю, не к человеку. Но я всегда волнуюсь и волей-неволей присматриваюсь к обоим. Да и потом, думал я, а сам-то? Я плохо одеваюсь. Мне не нравятся одежные магазины. У меня пиджаку 15 лет, пара дешевых штанов, которые на мне плохо сидят, ботинки стоптанные и пальто моего покойного отца на 2 размера больше. Кроме того, волосы у меня не лежат, как их ни причесывай, я не стригусь, прически мне никто не укладывает, я просто время от времени даю женщине ножницы и говорю – валяй. Если женщина под рукой.

Из Чикаго мне пришлось лететь на такой винтовой штуковине, о которых все пассажиры в полете перешучиваются. Но и на них тебе дают выпить. Там все трясется, и стюардессы толкаются в тебя бедрами, словно что-то обещают. Плохо написал, да?

В общем, из самолета я вышел последним. Сзади налетел ветер, сдул все волосы мне на лицо. Я сгорбился и пошел наугад – и вот они стоят, Билли и Рути. Точно не помню, о чем мы говорили, с чего начали, но от обоих я ощутил доброту. Мне они сразу понравились. Билл заметил, что никогда не видел, чтобы кто-то одевался, как я, но произнес он это скорей как комплимент. Мы сели в машину и поехали.

– У вас такой мягкий голос, – сказала Рути.

– И ты не треплешься, – сказал Билл. От него шла волна, хорошая, ее сразу чувствуешь, он ими просто окружен – лучами, благословенными легкими лучами. Мы остановились где-то выпить пива, а потом сразу поехали к Рути домой. Они разводились. Билл мне писал: «Продул все с Рути наконец, она с моим говном долго мирилась, и с блевотой, и с дурью – 9 лет, теперь больше не может».

В 2 часа дня что-то было назначено в университете, часть программы. Я приехал, почесал нескольких студентов, а потом мы вернулись. Чтение в 8. Мы еще попили пива, и я заметил, что Билл скорее слушает, чем говорит; я тоже. Поэтому у нас было тихо, но не так тихо – уютно тихо, никто не толкался, не пихался, никаких мегафонов. Мы ненадолго сходили к Биллу в трущобы. У него была квартира наверху и спереди над «Блумингтонским ружьем», Главная улица, Блумингтон. Просторно и светло. Хорошее место было бы писать – а может, и было. Потом вернулись домой. Еще пива – по моему настоянию. Пришел преподаватель, отвечавший за чтения, – очень увлеченный, по-детски, но приятный: бурлил, но искренне. Билл предложил мне в прихожей каких-то таблеток, но я отказался.

– С желудком неважно, дружок, меня от этой дряни на тряпки рвет. – Преподаватель мне посоветовал больше не пить слишком, а потом мы поехали ужинать. Я предложил в такое место, где есть пиво. Все время, пока разговаривали и планировали, я очень стеснялся Билла; чувствовал, что он всегда рядом, от него лучи, хорошие, крепкие, сверхпервоклассные лучи – души, если угодно. У него была простая манера что-то говорить, но что б он ни сказал, возвышало игру из пакости, сообщало ей мягкую человечность. У людей есть разные манеры выдавать свои ненависти, предубеждения, мелкие безумия, ревности; Билл ничего этого не выказывал. Не стану делать из него божество; он просто был очень хорошим человеком, и мне он нравился, очень.

Мы доехали до чтения, я почитал, вернулись в дом. За нами увязался кое-кто из публики. Студенты, парочка преподавателей, кто-то еще, неизвестные. Возникла выпивка. Студентки были милы, все капканы расставлены. После чтений у меня всегда облегчение; для меня это грязная работа, я на ней потею. Я принялся пить по-тяжелой, облегчение затопило меня, и я принялся «трепаться». Это ожидалось, входило в программу, но было самым легким ее номером – чек я уже получил. Я насмехался над литературной сценой…

– О, скажите-ка, вам фамилия Лоренс что-нибудь говорит? Нет, не Джозефин, не аравийский парняга – тот, кто доил коров и женщин… – И тому подобное. Так можно было не отвечать на вопросы о себе. Разок той ночью я протянул руку и схватил Билли за волосы: – …и вот этот вот ебаный торчок, на что он вообще годится? – Все стихло. – Знаете, – сказал я. – Билл написал одно стихотворение, от которого у меня мурашки побежали по рукам… Билл, то, где твоя девочка предлагает клиента захомутать, чтоб ты себе дозу срастил, а ты злишься и начинаешь плакать, а она говорит: «Не плачь, папа, это же просто еще один способ выставить лоха». – После чего мы перешли на другие работы Билла, и всем стало получше…

Наутро Рути нужно было на работу, поэтому мы с Биллом остались в доме вдвоем. Обоим было худо, Биллу хуже, чем мне. Обоим удалось залить в себя по теплому пиву, а потом я предложил попробовать немного яиц всмятку. Билл слишком долго их варил. Поев, я услышал, как он вдруг выбегает во двор, сказал только:

– Буковски, – и его вырвало. Физическая форма у него была ни к черту. Наконец ему удалось пропихнуть в себя немного хлеба, размоченного в молоке.

– Нам бы лучше полегче, дружок, – сказал я ему, – у меня план дожить до 2000 года.

– Черт, да у меня тоже, – сказал он, – мне как-то приснилось, что я умру в 2000 году. – Он вплоть до часа и минут день смерти записал. Я сходил и принял ванну; когда мне тошно, теплая ванна – то что надо. Закончив, выпил еще пива. Билл по-прежнему выглядел неважно; все из-за таблеток, из-за срани этой. Все больше и больше темнело. Позвонила Рути, сказала, что надвигается торнадо. Будто настала полночь, а ветер дул, дул. Я выпил еще пива и забронировал себе вылет обратно. На обед пришла Рути, и Билл сказал: – Буковски упругий, пружинистый сукин сын, у него тело 19-летнего. – К следующим вечерним чтениям подтянулись еще 2 поэта: юная девушка и мужчина сильно за тридцатник. Начали разговаривать, разговаривать без остановки… и разговоры были так себе. Я стал больше и больше ценить ненавязчивость Билла. Он вышел из ванной: – Буковски, ты мастурбировал, когда ванну принимал?

– Нет.

– Хорошо, значит, за тобой можно не мыть. – Рути снова отправилась на работу. Пришел преподаватель, забрал девочку-поэтессу на какое-то мероприятие. Парень трещал без умолку.

Билл вышел из ванной.

– Послушай, чувак, ты как сюда пришел, так и не затыкаешься. Уже целый час.

– Ну это ж лучше, чем сопли жевать. А вы только сидите и жуете.

По мне, так сопли жевать гораздо лучше.

Биллу нужно было на занятия. Вернулись преподаватель и девочка-поэтесса. Билл прицепил себе на спину какую-то штуку.

– Что это за хрень, Билл? – спросил я.

– Я там вожу книги и бумаги. Я на занятия на велике езжу.

– Ох, да ладно, я вас довезу, – сказал преподаватель, – там же торнадо надвигается.

– Все в порядке, доберусь. – Билл подошел ко мне. – Я не умею прощаться, – сказал он.

– Так и не надо, – ответил я. Мы легонько пожали друг другу руки, он вышел за дверь и сел на свой велик. Все это случилось 3 апреля. Билл Уонтлинг умер 2 мая 1974 года в 12:15 пополудни.

Я сидел и печатал стихотворение, когда зазвонил телефон. Сообщила Рути. Когда договорила, я набрал свою девушку, работавшую барменшей.

– Уонтлинг умер, – сказал я, – мне только что Рути позвонила. Уонтлинг умер. – Из меня катились слезы; меня всего трясло. – Прости, – сказал я, – я ж тебе рассказывал, как он мне нравился. – Я повесил трубку. Так оно и было. Билл был один из немногих людей, кто вообще до меня достучался. К смерти я привык, я знал про смерть, я писал о смерти. Вышел и купил бухла, очень нажрался. Наутро все со мной было в порядке; все устаканилось; с толку меня сбил только первый натиск.

Под конец Билл сосредотачивался на Стиле. Про стиль ему было известно, он сам был стиль, стиль у него был. Однажды в письме он спросил у меня: «Что такое стиль?» На вопрос я не ответил. Он написал стихотворение под названием «Стиль», но, мне кажется, у него осталось чувство, что и стихотворение на этот вопрос не вполне отвечает, а я от него по-прежнему отмахивался. Теперь, повстречав Билла, я знаю, что такое стиль.

Стиль означает – никакого щита.

Стиль означает – никакого фасада.

Стиль означает предельную естественность.

Стиль означает – человек сам по себе среди миллиардных толп.

Вот теперь я попрощаюсь, Билл.

Джаггернаут[23]

В «Форуме» они начинали 9-го, и в тот же день я поехал на бега. Ипподром – через дорогу от «Форума», а я посмотрел, заезжая, и подумал: ну, тут-то оно все и будет. В последний раз я их видел в «Общественном центре Санта-Моники». На бегах было жарко, все потели и проигрывали. Я с похмелья, но получилось ничего. Бега – вот куда надо ездить, чтоб не пялиться на стены и не дрочить, или муравьиный яд чтоб не глотать. Бродишь там, ставишь, а потом ждешь и ждешь, и смотришь на людей, а когда смотришь на людей достаточно долго, начинаешь понимать, что это скверно, потому что они повсюду, однако сносно, потому что в себе что-то подправляешь, чувствуешь себя скорей еще одним куском мяса в приливе, чем если б остался дома и читал Эзру, Тома Вулфа или финансовый раздел.

Бега сейчас совсем не такие, как раньше: полно орущей пьяни, сигары курят, на боковых скамьях сидят девушки и ноги показывают до самых трусиков. Мне сдается, времена сейчас труднее, чем нам сообщает правительство. Правительство яйца свои задолжало банкам, а банки слишком много ссудили предпринимателям, которые не могут вернуть ссуды, потому что народ не способен купить то, что предприниматели продают, потому что яйцо стоит доллар, а у них только 50 центов. Все это может за ночь навернуться, и на трубах вывесят красные флаги, по «Дизниленду» пойдут футболки с Мао, а то и Христос вернется, ведя в поводу золотой свой велик, переднее колесо в пропорции 12-к-одному с задним. В общем, народ на бегах отчаянный: это у них уже стало работой, выживанием, крестом, а не легким заходом на удачу. И если не знаешь толком, что делать на ипподроме, не умеешь читать тотализатор и играть на нем, переоценивать утреннюю сводку, вычленять лоховские деньги из хороших, нипочем не выиграешь – разве что один раз из десяти визитов на бега. Публика при своих последних средствах, на последнем пособии по безработице, на заемных деньгах, краденых, отчаянных вонючих тающих деньгах там распадается навсегда, целые жизни псу под хвост, а государство с каждого доллара гребет свой почти 7-процентный налог, поэтому все по закону. Мне там лучше, чем большинству, потому что я вложил в это больше науки. Ипподром для меня – как бои быков для Хемингуэя: место, где изучают смерть и движение, а также собственный характер или его отсутствие. К 9-му заезду я выбился вперед на 50 долларов, поставил 40 долларов на победителя на свою лошадь и пошел на стоянку. Заезжая, я услышал результаты последнего заезда по радио – моя лошадь пришла 2-й.

Я пришпорился, принял горячую ванну, выкурил косяк, выкурил 2 косяка (бомбовоза), попил немного белого вина, «Голубую монахиню», потом 7 или 8 бутылок «Хайнекена» и задумался, как наилучшим манером подступиться к теме, священной для многих – во всяком случае, для еще молодых людей. Рок-бит мне нравился; секс мне по-прежнему нравился; мне нравилось подымать повыше вал и – и рев, а также ширь рока, однако от Бе, Малера и Айвза мне перепадает намного больше. В роке не хватает тотальных слоев мелодии и той случайности, что просто не обязана гоняться за собой, раз начавшись, – как собака, что пытается откусить себе жопу, потому что наелась острых перцев. Что ж, попробую. Я допил «Голубую монахиню», оделся, выкурил еще косяк и снова туда поехал. Опоздаю.

Аншлаг. И стоянка полна. Я поездил кругами и нашел ближайшую улицу, на которой можно оставить машину – минимум в полумиле.

Вылез и пошел пешком. Манчестерская. На улицах полно частных жителей за железными решетками со ставнями. И похоронных контор. Кто-то заходит домой. Но таких не слишком много. Поздно уже. Я шел и думал: бля, слишком далеко, надо бы вернуться. Но шел дальше. Примерно на полдороге по Манчестерской (с южной стороны) я обнаружил поле для гольфа, на котором имелся бал, и зашел. Там стояли столики. И гольферы, удовлетворенные гольферы медленно за ними пили. Поле работало только днем, но эти киски состязались на дальность на прямом отрезке под электрическими огнями. Сквозь стеклянный тыл бара еще виднелось несколько последних игроков – они подрачивали мячики под луной. Со мной была девушка. Она заказала «кровавую мэри», а я – «отвертку». Когда у меня нелады с животом, водка меня успокаивает, а с животом у меня нелады всегда. Официантка попросила у девушки удостоверение. Ей исполнилось 24, но это ей польстило. У бармена было жуликоватое, известковое, тупое лицо, и он налил нам 2 жидких напитка. Зато хоть было прохладно и деликатно.

– Слушай, – сказал я, – чего бы нам тут не остаться и не напиться? Нахуй «СТОУНЗ». То есть я же могу что-нибудь сочинить: пошли-де смотреть «СТОУНЗ», напились в баре на гольфовом поле, наблевали, сломали стол, связали полотенце из пальмовых волокон, схватили рак. Что скажешь?

– Да нормально.

Когда женщины со мной соглашаются, я всегда все делаю наоборот. Я расплатился, мы ушли. Идти было еще долго. Потом мы срезали угол по стоянке. Взад-вперед ездили машины охраны. На автомобили опирались детки, курили косяки и пили дешевое пойло. Виднелись пивные банки. Несколько бутылок виски тоже. Молодежь уже не была только про дурь и против алкоголя – они догнали меня: употребляли всё. Когда 27 наций вскоре узнают, как пользоваться водородной бомбой, едва ли имеет смысл заботиться о здоровье. У нас с девушкой билеты были на такие места, что мы сидели врозь. Я отправил ее к нужному месту, а сам пошел в бар. Цены разумные. Быстро выпил два, вытащил корешок своего билета, зажал в кулаке и двинулся в сторону шума. Ко мне подбежал крупный парняга, упитый дешевым пойлом, и сообщил, что у него подрезали бумажник. Я мягко ткнул его локтем в живот, он согнулся пополам и стал блевать.

Я попытался найти свои сектор и ряд. Было темно, светло и ревело. Капельдинер орал что-то про то, где мое место, но я его не слышал и отмахнулся. Сел на ступеньки и закурил. Там был Мик в какой-то пижамке со шнурками, навязанными на лодыжках. Рон Вуд – ритм-гитарист, подменял Мика Тейлора; Билли Престон в натуре отстреливался клавишными; Кит Ричардз – на лидер-гитаре, и они с Роном, не встречаясь взглядами, брали какие-то певучие высокие, огибая края друг друга, но Кит стоял на земле прочней и естественней, хоть ему и было полегче, и Рон вступал и подыгрывал вопреки выплескам и подбросам, как ему нравится. Чарли Уоттс на темпе, казалось, очень радуется, но центр у него смещался влево и опадал. Билл Уаймен на басу был совершенный профессионал – над чертовым «Темз-Форумом» скреплял все это воедино.

Пьеса завершилась, и капельдинер мне сказал, что я сижу с другой стороны – на другой стороне ряда Н. Начался следующий номер. Я походил туда-сюда. Все места заняты. Я уселся у ряда Н и стал смотреть, как работает Мик. В нем я ощущал благородство, изящество и отчаянье, и все равно какую-то мощь: дескать, я выведу вас отсюда нахер, детвора.

Затем по проходу спустилась крупноногая фемина и задела мою голову бедром. Капельдинерша. Хрям, хрям, двойная удача. Я показал ей свой корешок. Она согнала с места пацана на крайнем сиденье. Мне стало неловко, и я на него сел. С центра сцены поднялся огромный надувной хер, должно быть, футов 70 в высоту. Рок рубил, хер бурил.

Это поколение обожает херы. В следующем мы увидим громадные пёзды, парни станут в них прыгать, как в бассейны, и выныривать оттуда все красные, синие, белые, золотые и сияющие милях в 6 к северу от Пляжа Редондо.

В общем, Мик схватил этот хер за жопу (а уровень воплей сильно повысился) и начал пригибать его к сцене, а потом пополз по нему (живому на сей раз) и двигался к головке, затем все ближе, а потом схватился за нее.

Отзыв был симфоническим и более того.

Начался следующий хит. Парень рядом со мной опять взялся за свое. Он качался и подскакивал, и качался, и вертелся, и мерцал, и крутился, и пошатывался, что б там ни было или чего не было. Он знал и любил эту музыку. Насекомое внутреннего ритма. Всякий хит для него был большим хитом. Избирательность с ним не сочеталась. Я всегда к себе таких притягиваю.

Я сходил в бар еще выпить, а потом снова согнал этого пацана со своего места за 12.50 долларов, и там был Мик: он продел ногу в стремя и держался за веревку – вот его вынесло вперед, и он раскачивался туда и сюда над головами публики, и пока его на этой верхотуре мотало, смотрелся не чересчур уверено. Я не понимал, что происходит, но ради его бисексуальной задницы и голов тех, на кого он свалится, обрадовался, когда его втянули обратно.

После этого Мик устал, решил сменить пижамку и выслал вперед Билли Престона, который попытался подсуетиться и перетянуть одеяло у Джага на себе, и чуть этого не сделал, он был свеж и сплошь подмышки, пахал и мотал, ему хотелось похоронить и заменить героя, он был ништяк, станцевал ирландскую джигу, весь покрашенный в черное. Мне он даже понравился, но понятно было, что махать на прощанье будет не он, и можно было догадаться, что Мик тоже это знал, пока рассовывал мокрый лед себе под мышки, под жопу и мозги за сценой. Мик вышел и закончил вместе с Престоном. Они чуть не поцеловались, виляя жопками. Кто-то бросил в толпу связку хлопушек. Они взорвались как раз уместно. Одного парня на всю жизнь ослепило; у одной девушки на левом глазу всегда теперь будет катаракта; один парень никогда больше не сможет слышать одним ухом. Ладно, это цирк, здесь все ж почище, чем во Вьетнаме.

Летят букеты. Один попадает Мику в лицо. Мик пытается затоптать здоровенный воздушный мячик, приземлившийся на сцену. Не может пробить его ногой. Огорчительно. Мик подбегает, подпрыгивает, пинает одного своего скрипача в зад. Скрипач в ответ улыбается, кротко, мудро: типа, платят-то хорошо.

Сцена весит 40 слонов и сделана в форме звезды. Мик выскакивает на край звезды; оттягивает каждый кусок публики только на себя, только этот сектор, а потом отстраняет микрофон от лица и губами лепит безмолвный звук: НАХУЙ ВАС. Они отвечают.

Край звезды поднимается, Мик теряет равновесие, скатывается к центру сцены, роняя микрофон.

Еще не всё. Я предвкушаю концовку. Будет ли это «Сочувствие к дьяволу»? Как в «Общественном Санта-Моники»? В проходы набиваются тела, и молодые футболисты вышибают все дерьмо из вкусителей рока? Чтобы святилище, тело и душа Мика остались нетронутыми? Я попался там между лодыжек и волосни пёзд, и млечных тел, и мозгов из сахарной ваты. Мне такого больше не хотелось. Я выбрался. Выбрался, когда зажегся свет, и уже готова была начаться святая сцена, и нам полагалось возлюбить друг друга и музыку, и Джага, и рок, и знание.

Ушел я рано. Снаружи, похоже, скучали. Произвольные количества плоскодонных юных девчонок в майках и джинсах. Мужчин их нигде не видать. Они сидели на кончиках бамперов, большинство бамперов прицеплено к трейлерам. Плоскодонные юные блондиночки в маечках и джинсиках. Вялые, обдолбанные, невозбужденные, но не порочные. Маленькие тугопопые девочки с письками, любовями и нахлывами.

И я пошел к машине. Девушка спала на заднем сиденье. Я сел и поехал. Она проснулась. Надо отправить ее обратно в Нью-Йорк. У нас не получается. Она села.

– Я рано ушла. Это говно вконец омертвляет, – сказала она.

– Ну, билеты нам достались бесплатные.

– Будешь про это писать?

– Не знаю. Не могу добиться реакции. Вообще никакой реакции.

– Давай заедем поедим, – сказала она.

– Ага, это мы можем.

Я поехал на север по Креншо, выискивая приятное место, где можно взять выпить и нет никакой музыки. Нормально, если официантка чокнутая, лишь бы не свистела.

Выбираем лошадей[24]

Как выигрывать на бегах или хотя бы не проигрывать

Перво-наперво начнем с того, чего не надо:

Умственная ясность необходима. Не приезжайте на бега после борьбы с уличным движением в последнюю минуту. Либо приезжайте заранее и спокойно приступайте к своим делам, либо ко второму, третьему или четвертому заезду. Возьмите кофе, сядьте и несколько раз глубоко вдохните и выдохните. Осознайте, что вы не в стране грез, деньги здесь за так не раздаются, выигрывать у лошадок – это искусство, а художников в таком деле очень немного.

Не ездите на бега ни с кем. Если обязательно нужно печься об их благосостоянии, думать, как им улыбнется удача, не хотят ли они хот-дог, «колу» или «кислого виски», это лишь добавит больше бремени к вашей способности думать легко и делать нужные ставки.

Оказавшись на бегах, не садитесь возле крикунов или советчиков. Эти люди – отрава. Они ничего не знают, они одинокие души. Им хочется поговорить. У них имеется представление, что все мы тут славные парни, занимаемся общим делом и можем выиграть у ипподрома. В этом нет ни грана правды. Люди делают ставки друг против друга. С доллара, округленно, берут 16 процентов; половина отходит ипподрому, другая половина – штату Калифорния. Тотализатор отстегивает остаток денег ценами, выплачиваемыми владельцам выигрышных билетов.

Не ездите на бега с недостатком денег, заемными деньгами, квартплатой или отложенным на еду. Попробуйте приехать с неожиданно свалившимися деньгами, возвращенным подоходным налогом, с таким вот чем-то. Имейте при себе деньги, которые вам по карману спустить – и тогда, возможно, выиграете. Ипподром – не место, куда ездят, чтобы решить собственные проблемы. Игра тут подлая, злобная. Оглядитесь и посмотрите на лица после третьего или четвертого заезда.

Не ставьте сразу на перфекту либо двойной экспресс, не ведитесь ни на какие уловки со ставками, когда вам предлагают много в обмен на мало. Это лишь добавляет к очевидному напрягу и очень быстро засосет вас в дыру; а когда в дыру засасывает хороших людей, они паникуют и делают дикие и невозможные ставки, стараясь разрешить один несбыточный сон за счет другого. Они теряют всякое представление о том, что такое деньги.

Они будут ставить от 20 до 50 долларов на перфекту; но когда зайдут в супермаркет, нипочем не станут платить 1,75 долларов за приличный стейк – вместо него купят сальный гамбургер. Наберут билетиков на перфекту на 50 дубов (а это такие билетики, где нужно предсказывать точный финиш для двух первых лошадей), но мотор в своей машине изработают в тряпки, поскольку замена масла и смена фильтра могут обойтись в 8 дубов.

Ну и последнее «нет», и, если прислушаетесь, это сэкономит вам много денег. Опасайтесь крупного замыкающего. Это такая лошадь, которая в своем последнем заезде или множестве предыдущих нагоняла победителя на много дистанций. Это фаворит, на нее ставят многие игроки, и цена ее сбита до доли ее шансов. Профессионалы такую лошадь зовут Лошарой или Ведущей Жопой. Она хорошо смотрится, когда прет по отрезку, смыкает дистанции, но побеждает редко.

Если пройдетесь по «Формуляру», увидите: она проигрывала забеги на 8/5, 5/2, 4/5, 6/5 и так далее, и тому подобное. А они всё ставят и ставят на нее, считая, что на сей раз уж точно победит. Чтоб это случилось, ей понадобится бездна удачи: жгучий легкий темп на старте и открытая дорожка мимо всех остальных лошадей.

Следующая крупнейшая лоховская ставка – на лошадь легкого веса, 109 или 105 фунтов. Малый вес не помогает лошади бегать быстрее, до сколь-нибудь заметной степени, во всяком случае…

Ладно, и вот вы на бегах. У вас с собой программа и «Беговой формуляр», а тотализатор пыхтит. Нормально. Первым делом нужно оценить лошадей. У вас пасадинская газета; в ней 17 ведущих гандикаперов пришли к главному консенсусу. Даете пять баллов на победителя, два на место, один на какое-то из трех первых мест. Сложите их. Затем рядом с утренней сводкой записываете свою оценку. (Утренняя сводка – это оценка гандикаперами ипподрома шансов лошади на победу.) Ладно, рядом с утренней сводкой записываете оценку консенсуса.

Возьмем четвертый заезд 15 апреля, для кобыл, никогда не побеждавших на скачках, трехлеток, выращенных в Калифорнии.

Толпа напрыгнула на Удачу Колоуллар. Она начала при 2/1 с первой засветкой на тотализаторе, при ставках поднялась до 7/2, затем снова вернулась к 2/1. Иными словами, толпа засылала четвертый выбор консенсуса в виде фаворита. Кэти-Чаровница с Шумейкером открылась на 9/2 при первой засветке на тотализаторе и за все ставки наконец опустилась до показателей своей утренней сводки как слегка второй фаворит при ставках. Считай Выручку открылась на 4 и спустилась до 7/2 против 3 в утренней сводке и легко выиграла.

Удача Колоуллар, лошадь, на которую ставили вне контекста, закрыла собой поле. Тут все дело лишь в разумности. В тот миг, когда толпа на что-то обрушивается, оно умирает. Толпа всегда неправа; именно поэтому большинству машин на стоянке больше четырех лет.

В пятом заезде толпа присосалась к Дорсетской Банке, отправив шестой выбор консенсуса в поле с девятью лошадьми, стартовавшими по 4/1. Лошадь так и не вызвали. Когда гандикап лошади ниже рейтинга консенсуса, ставить на нее плохо – она редко вообще выигрывает. А в каждом заезде почти всегда такая бывает.

Если вы только вычлените эту лошадь из каждого заезда, ваша процентовка выигрышей возрастет на значение гандикапа этой лошади. Вот за что нужно держаться при ставках. Победителем в этом заезде была Одобрение, весом 121 фунт и стартовавшая с 7/2 в утренней сводке, при этом 7/2 были и вторым выбором консенсуса.

Возьмем седьмой заезд, по сути своей – состязание двух лошадей, все остальные стартовали с высоким гандикапом. Ладно, вот разводка: Посланнику Песни, выбору консенсуса 17 ведущих гандикаперов, в утренней сводке гандикапером ипподрома дается 2. Второй выбор консенсуса, Летай Американскими, получает в утренней сводке 8/5. При первой засветке на тотализаторе Посланник Песни начинает с 8/5, а Летай Американскими – с 2/1. Когда заканчивают делать ставки, Летай Американскими – второй выбор консенсуса, читается как равные шансы, а Посланник стартует с 9/5. Летай Американскими, единственная лошадь, стартующая ниже своего выбора консенсуса, – вот ваша лоховская ставка на равные шансы! Она приходит второй с сильным отрывом от Посланника при 9/5. Логика. Ничего, кроме логики.

Я знаю одного старпера – ему на бегах все удается, но он только покупает программу. Ни «Формуляра», ни газет – больше ничего. Он берет лишь одну-две лошади, которые стартуют близко к своим шансам. На глаз – ничего вне контекста. Ни крупных шансов, выгодных для букмекера, ни завышенных коэффициентов, лишь стоимость ради самой стоимости. У него все получается.

На ипподроме не бывает выгодных скидок. Лошади, идущие по 6 в сводке и стартующие по 10/1, 12/1 или 13/1, не выигрывают. Лошади, идущие по 10 или 12 в утренней сводке и стартующие по 5, 9/2, 4 или 7/2, тоже не выигрывают. Ставочные деньги должны согласовываться с шансами (предпочтителен легкий заниженный коэффициент) и рейтингом консенсуса. Все прочие свиньи вне контекста замыкают бега.

Конечно, может выиграть любая лошадь, и так иногда случается, но мы полагаемся на то, что бывает почти всегда и продолжает происходить. Я видал тысячи скачек, и рассчитываете вы при этом на общие результаты их всех. Людей убивает это 30-минутное ожидание между заездами и воспоминание о последнем. Последний заезд – вот что им представляется правдой, потому что был он совсем недавно, а если в заезде случился выброс и результат тоже нехарактерный, он все равно им кажется истиной.

Ставки на лошадей требуют предельной силы духа. У меня есть поговорка: Человек, способный выиграть у ипподрома, сделает что угодно, на что сможет решиться. Парень вроде Хемингуэя обретал мгновенья истины на боях быков и полях сражений. Я обретаю свои, следую им и нарабатываю стиль на ипподроме и боксерских поединках. Все это определяется тем, что вам устанавливает картинку.

На ипподроме я обнаруживаю огромные прорехи в своем характере. Иногда начинаю думать, что вполне неплох, еду туда – и выясняется, что в общем и целом не выдерживаю. А знание без следования вредит больше, чем отсутствие всякого знания.

О, я должен и вот что еще вставить, потому что оно важно, и, если делаете ставки так, как я вас призываю, бывает определенный вид заездов, где получается ровно наоборот. Это заезд для двухлеток, раньше вообще не бегавших. В таком виде заездов побеждает лошадь, стартующая ниже результатов утренней сводки и ниже рейтинга консенсуса. Такие типы выигрывают 95 процентов своих заездов, но, приехав на бега, вы редко увидите их на карточках. Однако если увидите – осторожней.

Я почему не опасаюсь рассказывать все эти секреты – я знаю человеческую природу. Вы не впитаете того, что я вам изложил, будете считать, что это жульничество. Любому мужчине или женщине придется обжигаться по-своему. Ничего из рассказанного мной вас не спасет. Вы все равно поедете и обосретесь. А иногда будут такие заезды, в которых вы не увидите смысла, или даже весь день заездов, в которых нет смысла.

У меня есть один друг, который как-то раз взял с собой на скачки жену. Всю ночь не спал, готовился. Знал все капканы, располагал всем возможным опытом, но именно в тот единственный день, когда он взял с собой на бега жену, случился выброс. Она поймала ставку в 22/1 в первом заезде, потому что у лошадки имя было как у собачки ее тети Эдны. Второй она пропустила, но третий цапнула, потому что лошадь звали, как песню, что пел ее брат, когда напивался. Оплачивалось 62,80 долларов. Потом пропустила еще парочку, а под самый конец поймала одну, за которую платили 78,40 долларов, потому что «так звали моего первого возлюбленного».

Затем по пути на стоянку она повернулась к мужу и сказала:

– Ты со своими ебаными цифрами и числами. Они ничего не значат! – И разумеется, в тот день она была права. С тех пор они развелись.

Чтобы помочь вам подступиться к подлинной разумной реальности игры на лошадках, на самом деле потребуется гораздо больше страниц. Но попробуйте все же запомнить кое-что из того, что я вам говорил: поближе к утренней сводке, по возможности слегка заниженные коэффициенты и соответственно главному консенсусу. Тогда, вероятно, сможете выстоять, а все остальные лошади окажутся вне контекста, кроме двух, и вы зададитесь вопросом – каких именно? (Кстати, говоря о ставках, я имею в виду ставки на победителя. Ставки на место или три первых места – это смертельная молотилка, больше ничего. С таким же успехом можно остаться дома и перекладывать деньги из кармана в карман, а потом порвать пятидолларовую купюру. Один хрен.)

Ладно, если у двух ваших лошадей шансы достаточно высоки, ставьте на обеих. Но, скажем, у вас 9/5 против 8/5 – вы запросто можете угадать правильную. Поэтому в порядке важности дéлите их так: берете лошадь, которая в последнем заезде бежала впереди или сбивалась с шага и немного отставала на отрезке. Берите ту, которая несла больше веса. Берите ту, у которой нижайший рейтинг по скорости в последнем заезде. Берите ту, у которой, похоже, худший жокей. Вот вам четыре пункта. Если три из этих четырех пунктов набираете, у вас – возможный победитель. Если набираете все четыре, победит влегкую.

Если же всего поровну, 2 на 2, выбирайте ту лошадь, у которой на дистанции худшее положение у столба. Если же эти позиции примерно равны, послушайте крикунов – их вокруг всегда предостаточно. Прислушайтесь, какую лошадь они подстегивают, – и ставьте на другую.

И не ездите на бега день за днем. Это как на фабрике работать – утомитесь, отупеете и поглупеете. И помните: любой дурак может заплатить за вход на ипподром, как и любой дурак может сидеть на табурете в баре и делать вид, будто он (она) живет.

А, да, и еще, пока мы с вами не расстались, добавлю кое-что. Лошади обычно выигрывают, когда спускаются с тех шансов, с которыми бежали в своем последнем заезде. Лошадь, спустившаяся, скажем, 12/1 до 6/1 – ставка гораздо лучше, чем та, что была в последнем заезде 2/1, а теперь идет по 6. Вообще-то на лошадь, спускающуюся со всех своих шансов, отображенных в «Формуляре», обычно всегда ставить хорошо, если она идет с показателями, хоть как-то близкими к утренней сводке.

Лучший мой совет насчет скачек – не ходите туда. Но если уж поехали, хотя бы отдавайте себе отчет, что ваш единственный шанс – простое рассуждение против предубеждений и представлений толпы. Ну и удача, друзья моя.

Разминка[25]

Мы с Ниной, по сути, были на разломе. Она на 32 года моложе меня, имелись и другие несоответствия, но мы с нею виделись два-три раза в неделю. Физического контакта у нас было очень мало – временами целовались, а еще более редкими временами скатывались к сексу, поэтому разлом был приятный, отнюдь не такой жестокий, как большинство. Нина была таблеточница, а я алкоголик, но я глотал ее таблетки, а она хлестала мое пойло; в этом смысле у нас не было предубеждений.

Нине 24, маленькая, но с почти идеальным телом и длинными волосами чистейшего рыжего оттенка. Все у нее по полной программе: ребенка родила в 16, затем два аборта, замужество, легкий забег в проституцию. Работала в барах, бывала на содержании, благодетели, страховка по безработице и талоны на еду не давали ей расклеиться. Но оставалось у нее много чего: это ее тело, чувство юмора, безумие и жестокость. И она ходила, сидела и еблась повсюду под этими своими длинными рыжими волосами. Столько рыжих волос. Нина была ружейной пулей в мозг души: могла прикончить любого мужчину, какого ни пожелает. Чуть не прикончила меня. Но это удавалось и другим.

С Кэрин я познакомился, когда мы приехали к ней с Ниной. Они были подругами, и у Кэрин имелись колеса. У Нины было три-четыре врача, которые выписывали ей рецепты, но свои она употребляла быстро. У Кэрин – квартира в Лос-Анджелесе за 350 долларов-в-месяц. Нина нажала кнопку домофона и объявила нас; что-то зажужжало, и дверь открылась. Мы доехали на лифте до шестого этажа. Кэрин нас впустила. Ей было 22, меньше Нины, которая довольно невелика – ростом, то есть (обе девушки были велики там, где полагалось быть большими, и малы там, где полагалось быть маленькими). Казалось, их обеих вылепила непосредственно рука, которой хотелось сводить мужчин с ума. Обе выглядели как дети, что вдруг стали женщинами, однако почему-то остались детьми. Грязная уловка против мужчин это, да и вообще грязная уловка природы, потому что на каждую, кого природа вылепила вот таким манером, 5000 других созданы уродками или обезображенными, или неловкими, или гнутыми, или слепыми, или с искривлением позвоночника, или со слишком большими руками, или без грудей, и так далее, и тому подобное. Нечестно это, но как глянешь на них – не думаешь о справедливости, думаешь о сексе и любви, и хохочешь с ними, и ссоришься с ними, и ешь с ними в кафе, и ходишь по тротуарам с ними в самый полдень, или в 3 часа ночи, или вообще в любое время.

У Кэрин были длинные черные волосы, голубые глаза, смотревшие чуть ли не по-доброму, и губы, наводившие на мысли о поцелуях, поцелуях и почти ни о чем другом. Лишь целовать их было бы довольно – только, разумеется, не было б. Если и обладала она каким недостатком, то, похоже, вздернутый носик у нее был слишком короткий и округлый, так же, как у Нины он казался чересчур острым и длинным. Однако с каждой из них взгляд наконец останавливался на носу и задерживался там. А тело возбуждалось так, словно во всей этой красоте недостаток был восхитителен – будто без этого недочета красота была б не так прекрасна.

И вот я в свои 56 сижу в Западном Л.-А. в 3:45 пополудни с двумя самыми симпатичными женщинами во всей Америке – ну или где угодно, вообще-то. И с двумя самыми до смешного трудными женщинами на свете; они в ловушке собственных форм и того, как на эти формы откликаются другие, и трудно им оставаться людьми, раз оно все так происходит. Однако есть у обеих внутреннее свечение и азарт; они еще не целиком поддались видимости. Все было путано, смертельно и чудесно.

В тот первый раз ничего особенного не произошло; Нина отслюнила 20 долларов за колеса – витамины – и это было явно чрезмерно, но, с другой стороны, отслюнивать 20 долларов-то пришлось мне; двадцатка поступила из моего бумажника, поэтому переплачивать не пришлось – Нине. Она получила колеса, легкие «преобразователи ума» всего лишь, и мы заглотили по одному. У Кэрин работал телик – 50-дюймовый, кабельный, цветной. Они говорили про всякое. В основном – модельные дела. У Кэрин была халтурка по 50 долларов-в-час. Она вынесла кое-какие свои фотографии, из тех, что помягче. Нормальные такие. Мы их осмотрели. Я выбрал себе любимую, помахал ею в воздухе, поцеловал, вернул. Потом Нина стала рассказывать о своих модельных делах. По большей части – ничего так себе. Но как же ненавидела она «распяленный бобрик» – господи, до чего она его терпеть не могла. Пизда у нее не как у большинства; у нее пизда очень симпатичная. Боже, да у некоторых как будто волосатые бумажники там болтаются под жопой. Жуть божья. У Нины пизда нормальная. Я кивнул: да, да. Только вот однажды, продолжала Нина, мать залезла к ней в сумочку и обнаружила эти снимки, и сами-то снимки были еще ничего, только мать не поняла. Что-то с эпохой не так – раз мать не в курсе. Возражала на самом деле она против одной: Нина голая, волосы назад отброшены, дикая и рыжая, голова смотрит в потолок, руки раскинуты и ссыт на пол. Очень вообще-то сексуальная; очень, очень возбуждает. Мать взвыла. Нине пришлось ее стукнуть. Ужас просто. Но старуха не имела права рыться у нее в сумочке. Правильно?

Потом Кэрин вышла и вернулась с кипой блузок и более-менее спросила: они тебе пойдут, дорогуша? И Нина встала и принялась их мерить, а бюстгальтера на ней не было. И мы с Кэрин просто сидели и смотрели, как она их меряет, то и дело показывая нам свои молочно-белые груди 200-фунтовой беременной женщины, судя по виду – приваренных к телу ребенка. Господи-исусе. Она стояла перед зеркалом, застегивая и расстегивая пуговицы.

– Тебе какая нравится, Хэнк?

– О, – сказал я, – все.

– Нет, правда, Хэнк, какая?

– По-моему, мне больше всех нравится пурпурная, – сказал я, – ну эта, с завязками, что болтаются, с такими кожаными шнурками.

В общем, она забрала восемь блузок из десяти, и мы ушли….

Не помню, дни или недели. Раскол между Ниной и мной все ширился, и я был рад. Всегда приятно знать, что можешь жить без того, без кого и не думал, что сможешь жить. Но я нашел других подружек, не таких красивых, но каждая, по сути, добрее. Обе мои новые подружки были деловыми женщинами на самообеспечении, и крутизна предпринимательства какой-то след на них оставила, но все было не так плохо, как та жесткость, которую сдают женщине с неотразимой красотой. И тут Нина позвонила опять.

– Алло, – сказал я.

А она сказала:

– Хэнк, я хочу, чтоб ты отвез меня к Кэрин.

И я сказал:

– Конечно, сейчас подъеду….

Случилось быстро. Едва мы в дверь Кэрин, как Нина завопила:

– О нет, сука!

Она стояла передо мной в прихожей, что между дверью и глубинами квартиры, а тут развернулась и побежала ко мне. Я услышал, как Кэрин орет:

– Хватай ее, Хэнк! – Будучи пьян и на витаминах, я среагировал. Схватил Нину. Хорошее ощущение. Она сопротивлялась; получалось чуть ли не сексуально. Да и было сексуально. На ней были тугие синие джинсы и тонкая блузка, ношеная, драная, просвечивала. Я ее держал, и мы с нею боролись. Потом Кэрин, бывшая на 15 фунтов легче и на дюйм или даже с лишним меньше, подбежала и схватила Нину за эти ее фунты, кучу фунтов ревуще-рыжих, рыжих волос, удушающих прядей всего, дерущегося мха и грусти, оголтелого рассвета и вопящих рыжих волос, густых и длинных, – Кэрин вцепилась во все это руками и дернула Нину прочь от меня и на пол.

Упала на Нину сверху, по-прежнему выдирая из нее волосы. Потом они перекатились, и Нина внезапно оказалась сверху. Пальцы ее сжались на горле Кэрин, но крепкой хватка не оказалась, соскользнула, пошла вперекос. Затем Кэрин, дергая Нину за волосы, крутнула ее снова под себя и прижала ей обе руки к полу коленями. После чего вздернула Нинину голову за волосы одной рукой, а другой принялась быстро хлестать ее по лицу, повторяя:

– Сука, сука, гнилая сука! Блядь! Пизда! Говно рыжее! Сука, сука, сука! – Затем она отбрыкнула назад обе ее ноги, ухватила Нинин затылок и прижалась ртом к ее губам, зверски ее целуя, возя губами взад-вперед по ее рту. Потом оторвалась и поцеловала снова, оторвалась и снова. Я отвердел и наблюдал. Ничего волшебнее и мощнее я в жизни не видел. Обе такие красивые женщины – ни грана лесбийства ни в одной. Нина отталкивала от себя Кэрин, но сдержать ее не могла. Все лицо у Нины стало мокрым от слез, она всхлипывала. Кэрин и дальше целовала и материла Нину. Потом бросила целовать и опять одной рукой подергала Нину за волосы, а другой похлестала по физиономии, довольно жестко, снова и снова. Затем схватила Нинину голову обеими руками и снова взялась целовать жестоко и непреклонно. Они были на полу в кухне, свет там яркий, и черные волосы Кэрин, пока они целовались, спутало с рыжими Нины, длиннее и гуще. Обе в тугих синих джинсах, и тела их перекатывались и боролись друг с другом, а они дрались. И нос-пуговка Кэрин зарывался под крупный чарующий нос Нины, пока они боролись и целовались. Я тер себя и стонал.

Затем Кэрин подскочила и вздернула Нину за волосы на ноги. Та завопила. Кэрин принялась сдирать с Нины блузку. Вывалились груди. Она дала Нине еще пощечину, три или четыре раза, грубо. Нина, казалось, была потрясена и едва ли могла давать сдачи. Кэрин поставила ее вертикально, обе руки на ягодицах тугой синеджинсовой задницы Нины. И поцеловала опять. Их головы мотались взад и вперед, а они спотыкались по всей кухне. Затем Кэрин разжала хватку и принялась свирепо ее хлестать, сильнее прежнего, обеими руками. Нину шатко отнесло к раковине, рыжие волосы разлетались во все стороны, брызгами. Электрический свет сиял у нее в волосах, а те летали и подскакивали. Волосы ее казались рыжее обычного, длиннее, гуще, достославнее. Потом Кэрин ее схватила и опять поцеловала, перегибая над раковиной, а в зеркале отразились они обе.

Кэрин сделала шаг назад, расстегнула блузку на себе, сняла ее – и вот ее груди, выбились, плоть рвется наружу. Затем она стянула джинсы, сняла их через туфли на высоком каблуке. Трусиков на ней не было. Жопка у нее была так же чудесна, как и вся остальная она. После чего шлепнула Нину еще раз, жестко правой. Расстегнула на Нине ремень, чиркнула вниз молнией ее джинсов и стянула их.

Она сорвала с Нины остатки блузки, затем сдернула с нее прочь трусики. Нина, похоже, обалдела. Обе они были на высоких каблуках, смотрели друг на друга. Не знаю, у кого тело лучше – возможно, у Нины. Груди крупнее, больше ляжки и там, где ляжке полагается быть, а бедра чуть больше сходились. Кожа у обеих очень белая. Контрастировали длинные рыжие волосы Нины и длинные черные волосы Кэрин. Я расстегнул ширинку и принялся тереть себе хер уже в открытую.

Вдруг Кэрин схватила Нину за волосы и потащила к спальне. Наверняка больно, однако Нина, судя по всему, утратила способность отбиваться. Она орала, а ее тащили спиной вперед за массу и путаницу рыжих волос. Я двинулся за ними. Кэрин волокла ее одной рукой. А уже в спальне вцепилась ей в волосы обеими руками, дернула назад, свирепо. Нину швырнуло на пол. Приземлилась навзничь на коврик у кровати. Кэрин прыгнула на нее, телом на тело, вся извиваясь; схватила Нину за голову обеими руками и поцеловала еще жестче прежнего, расплющивая ей губы, забравшись к ней в рот, присосавшись к ее зубам и работая в то же время языком. Снова перепутались черные и рыжие волосы; выглядело это так омерзительно и прекрасно, что и не представить. Господь или кто там выстроил эти машины из плоти, должно быть, так и намеревался. Я подумал о соборах, убийствах и чудесах. Меня благословило этим зрелищем.

Потом Кэрин слезла с Нины и затащила ее на кровать. Мне подумалось, что она сейчас на нее залезет, но нет. Она снова бросилась на нее во весь рост и стала целовать сильней и сильней, каждый поцелуй как-то жестче предыдущего. Затем Кэрин отпустила ее, отогнулась назад, подтянула голову за волосы чуть выше и свободной рукой быстро отхлестала ее по лицу, твердя:

– Задери ноги! НОГИ ЗАДИРАЙ, БЛЯДЬ, ПОКА Я ТЕБЯ НЕ УБИЛА! – И отпустила Нину. Нинины ноги поднялись, и Кэрин опять взялась ее целовать, дергая за волосы, целуя, целуя, – и в то же время терлась своей пиздой о Нинину, терлась, терлась, черные волосы путались с рыжими, груди терлись о груди. Тотальная слава и тотальный жар. Я глазам своим не верил. То и дело Кэрин переставала ее целовать и одной рукой давала ей пощечину, а другой дергала за волосы и что-нибудь ей орала. А потом начинала целовать ее снова и ввинчивалась пиздой в Нинину. Та ног не опускала. Я стоял подле них, мастурбируя. Хер у меня средних размеров, но казался огромным, я думаю, потому что меня так возбуждала невероятность происходящего. Затем Кэрин застонала. Она близилась к оргазму. Я отозвался на ее стоны, глядя как две пизды перемалывают друг друга: Нинины ноги в туфлях на высоком каблуке задраны, все эти волосы спутаны что внизу, что наверху, тела спутаны, спутано все. Кэрин стонала, все ближе и ближе подбираясь к оргазму. Я захныкал, играя с хером, совершенно в темпе почти-оргазма Кэрин. Когда она принялась кончать, я тоже кончил, направив хуй на них, как-то желая забрызгать их спермой – их тела, их лица – любую их часть. Но едва я двинулся к ним, как все брызнуло и пролилось на коврик. У Кэрин заняло больше времени. Не уверен, что оргазм случился у Нины, но тело ее начало корчиться сильней и сильней, словно бы отвечая Кэрин. Ноги Нины опали, и Кэрин осталась лежать на ней сверху. Я зашел в ванную, оторвал туалетной бумаги и стер свою дрочку с коврика.

Прошло несколько недель. Нину я не видел. Оставался с одной деловой женщиной, которая жила в Марине-Дель-Рей. Почти не выходил от нее. Хорошая она душа была – чистенькая, но немного чокнутая, как и кто угодно в нашем обществе, – и довольно изобретательная, едва ли скучная, а по сути злая на мужчин и то, что с нею сделали: старая история. Но у нее были прекрасная квартира и отличное тело; глаза же лучше всего – побежденные, но все еще с надеждой, большие карие, сияли так же отлично, как любой цветок, отлично, как что угодно. Мешают и время с-восьми-до-пяти, и дворовые распродажи, и друзья (ее). У меня-то друзей не было. Но к черту это все – я пытаюсь сказать, что прошло несколько недель, и тут позвонила Нина. Умела она звонить – медленным, отстраненным голосом. От него видишь ее рыжие волосы, снова ее тело, снова ее разум, все, что не давало ей расклеиться, а я чувствовал такое, чего меня не могла заставить чувствовать больше ни одна женщина.

– Хэнк, – сказала она, – что ты делаешь?

– Ничего. Вообще ничего.

– Мне нужно от тебя кое-что.

– Ладно.

– Отвези меня к Кэрин.

– Хорошо.

– У нее есть преобразователи ума. Не очень хорошие, но нормальные, а у меня аптеки закончились, куда я могу зайти.

– Сейчас буду.

– Дай мне пятнадцать минут.

– Хорошо.

– Еще кое-что, – сказала она.

– Что? – спросил я.

– Берем эту дрянь и сразу сваливаем. Я не хочу такого, как в прошлый раз. Это был ужас.

– Ладно.

Я повесил трубку.

Когда я до нее доехал, Нина была одета в синие джинсы и блузку, но без туфель. Она часто ходила босиком. Не нравились ли ей туфли или же она не понимала, что делает, я не уточнял. Но странная штука с Ниной в том, что не важно, на каблуках она или босиком, ляжки у нее изумительные. Большинство женщин лучше выглядит сзади и на каблуках. А Нина нет. Но не важно. С такими-то ляжками. И не было разницы, набирала ли она вес – ляжки смотрелись лучше, – или сбрасывала – ляжки смотрелись лучше. С каждым днем они смотрелись все лучше и лучше.

Я приехал, и она была вся невообразимо и идеально там, с синей лентой, завязанной где-то в массе ее длинных рыжих волос. А волосы ее просто пылали РЫЖИМ – все время так и хотелось на них смотреть. Под ними всеми она казалась бесстрастной, чуть ли не безразличной – эта женщина сводила с ума, как никто больше на земле, однако в кино она не снималась, даже на Бродвее не играла. Она не побуждала миллионеров оплачивать ее детали в долларах США.

Отчасти она знала, но в то же время не знала: она – самая сексуальная женщина на свете. Я был почти что рад, что она почти этого не сознавала, ибо меня бы тогда рядом не было. В общем, мы сели в машину, и я тронул ее в сторону Западного Л.-А.

– Ладно, ебучка, – сказала она, – не забудь, что я тебе сказала.

– Что?

– Мне не нужен улет, как в последний раз. Берем колеса. Едем.

Солнце было полным, и мы ехали, а ветер дергал пламя у нее в волосах. Живые чудеса случаются, и чаще всего – тишком. Чтоб это изменить, я включил радио, а она задрала ноги на торпеду и принялась щелкать пальцами под музыку. Потом стала подпевать словам. Голос у нее был высок и певуч, на тон выше остальной тональности, голос радостный, и в нем сплошь юмор.

Потом она вытащила из кармана блузки деревянную спичку, чиркнула ею о пятку и прикурила сигарету, торчавшую у нее изо рта. Выкурила половину, выкинула ее и сунула в рот жвачку. Потрудилась с нею. Затем повернула голову и посмотрела на меня. А изо рта у нее полез растягивающийся пузырь этой лиловой жвачки, он все рос и рос, а я смотрел на него и ей в глаза, и тут жвачка выдала:

– ЧПОКККК….

Лифт привез нас наверх. Кэрин открыла дверь.

– Я просто за дрянью пришла, Кэрин, – сказала Нина. – Потом мы валим.

Они чуть зашли внутрь. Кэрин повернулась и сказала:

– Дрянь ты получишь, блядь, но перед этим ты получишь и кое-что еще, блядь, блядь, блядь… пизда с тем же цветом, что и волосы у тебя на голове, блядь!

Нина повернулась и побежала ко мне, побежала к двери.

– Хэнк! – завопила Кэрин. – Держи ее!

Я схватил Нину и не пропускал ее мимо. Обеими руками заграбастал ее, прижав обе ее руки к туловищу. Кэрин подошла и влепила ей пощечину, пока я ее держал. Шлепки были легкие, но резкие.

– Говноблядь, ты от меня не сбежишь!

Потом Кэрин схватила Нину за волосы и быстро поцеловала ее пять или шесть раз. Хер у меня отвердел, когда я смотрел на это, и я скользнул ниже и вбил его между ляжек Нины в синих джинсах. Кэрин ее шлепнула еще, теперь чуть сильней, прижалась к Нининому рту своим и подвигала им. Я отстранился, расстегнул ширинку и вкопался хером в зад Нининых джинсов, в эту задницу.

Затем Кэрин отскочила со словами:

– Раздень ее, Хэнк! – и сама начала оголяться. Я вцепился в ремень Нининых джинсов, затем дернул молнию. Она мне противилась, и было трудно. Я разозлился, переместил руки выше, цапнул ее за обе груди и сжал посильнее. Нина заорала. После чего я стянул с нее джинсы. Кэрин уже была голая и накинулась на Нину. Я почувствовал, как мой хуй проскальзывает в Нинину голую жопу, у самого истока расщелины. Вспомнил, как пялился на эту жопу днями, поутру, в полночь – он проскользнул: победа и слава. Кэрин двинула ей по лицу сжатым кулаком. Я услышал, как Нина застонала. Хер мой проник еще глубже. Я им не шевелил. Я просто давал ему скользить дальше и расти. Кэрин обеими руками таскала Нину за волосы, оголтело целовала Нину в маленький рот, растягивала его, неуклонно высасывала из нее душу. Волосы Нины лезли мне на лицо, в рот. Я принялся двигать хером у нее в жопе взад-вперед. Где-то играло радио, громко. Потом я услышал сирену – неотложка. Проехала мимо. Нинины волосы у меня на лице ощущались гораздо грубее, чем смотрелись. Я стал вгонять хер ей в жопу. Лучший миг всей моей жизни, мгновенье всех мгновений. Потом хер из ее жопы скользнул ей в пизду. Я очутился дома и оторвался по полной. Пизда у нее была влажной, готовой. Я был внутри Нины, скользил вверх-вниз, грубо – с молитвой и все же с тотальным изумлением. Нину зажало между Кэрин и мной. Когда я уже совсем был готов к оргазму, я вытянул руки, схватил Кэрин за жопу и раздвинул ее пошире. Потом дотянулся через Нинино плечо, нащупал лицо Кэрин, ее рот и поцеловал ее, раздвигая ей жопу и качая сперму в пизду Нины. Я закончил кончать, отпустил их, отошел. Кэрин и Нина продолжали.

Кэрин унесла Нину в спальню и положила ее на кровать. Потом раздвинула Нине ноги и принялась есть ей пизду….

Позднее все оделись. Мы сели на кухне и выпили по нескольку пив, покурили немного колумбийской. Совершилась колесная сделка, и я лишился еще 20 долларов. Кэрин показала нам еще недавних порноснимков, а потом мы ушли. Спустились к моему «Фольксвагену» 67-го года, я развернулся, направил его обратно к той части города, где жила беднота, – к восточному Голливуду. У нас были с собой «шерманы», Нина подкурила нам по одной.

Мы ехали дальше, и вот наконец покатились по Фаунтин. Я включил радио. Нина закинула ноги на торпеду и улучшала каждый шлягер. Там была длинная реклама; нет, череда коротких. Я попробовал другую станцию, еще одну, и еще. Одна реклама. Я выключил радио. Проехали заправку. День еще не кончился. И тут Нина запела:

Рыжая,

Всем хочется рыжей.

Я миру расскажу, что она мне

подружайка.

Всем хочется рыжей.

Я миру расскажу, что она мне

подружайка.

Это рыжая, и она мне

подружайка….

Мы ехали по Фаунтин к Западному, потом я свернул вправо по Западному, мимо мотелей, мимо ларька тако и «Пионерского навынос», мимо Голливуд-Бульвара, затем влево на Карлтон. Припарковаться трудно, как всегда, но я вогнал машину задом и вылез.

Нина сидела и смотрела на меня.

– Эй, – сказала она, – нахуй! К тебе я не хочу. Ты с чего взял, что я хочу туда?

– Тогда куда?

– Я хочу к Элберту. Отвези меня к Элберту.

Элбертом был четырехфутовый с одиннадцатью дюймами пуэрториканец, у которого хуй десять дюймов, и он делал вид, будто родом из потомков аргентинских королей. Он только что окончил школу стоматологов и делал фальшивые зубы. У него в квартире полно фальшивых зубов, а все стены увешаны дешевыми картинами и пресными девизами и изречениями. (Нина как-то вечером поводила меня по его квартире, пока Элберт смотрел, как «Озерники» играют в баскетбол – мальчишник с мачо.) Элберт был очень близок к недоразвитому, но Нина мне рассказывала, что «ебаться с ним отлично». Кроме того, она упоминала, сколько золота в некоторых фальшивых зубах.

Я довез ее до Элберта, и она вышла из машины. Обогнула ее к моей стороне, склонилась к окну и одарила меня крохотнейшим поцелуйчиком, влажным, а языка в нем был лишь штришок.

– До свиданья, папаша, – сказала она.

Затем я посмотрел, как она переходит через дорогу к квартире Элберта, все эти рыжие волосы водопадом ей по спине и дотекают чуть ли не до самой задницы – эти ляжки, что ходят вверх-вниз, вниз-вверх, вверх-вниз, вниз-вверх.

Природа всегда будет лучше искусства. Поистине, ад – быть старым, и я томился в том, что осталось от моей души.

Затем Нина поднялась по лестнице, ведшей на второй этаж и к квартире Элберта.

Я любил ее. Но сделать ничего не мог. Нет, могу кое-что: я завел машину и уехал.

На перекрестке Фрэнклина и Вермонта стоял чокнутый старый торговец газетами. Выскочил на дорогу перед моей машиной и замахал мне газетой. Я дал по тормозам, едва в него не врезавшись. Он стоял, и мы смотрели друг на друга через ветровое стекло. Этот торговец: лицо у него бесстрастное – похож на Ван Гога, подсолнухи, стулья, едоки картофеля. Он уступил мне дорогу, и я поехал дальше к себе, где очень напьюсь, очень скоро, когда Элберт будет закладывать десятку в корзину.

Как оно было[26]

Снаружи лило, но дождя не слышно; Комната Допросов была звукоизолирована. Сэндерсон сидел под белой жаркой лампой. Как сцена из кино. Там было два агента. Один толстый, плохо одет, сбитые ботинки, грязная рубашка, мятые штаны – его звали Эдди. Другой агент худ, одет аккуратно, в его ботинках отражались лужицы света, брюки наглажены, рубашка крахмальная и новая – это Майк. Сэндерсон сидел в майке, старых джинсах и ношеных теннисных тапках.

Эдди ходил взад-вперед по цементу. Майк сидел на стуле. Он пялился на Сэндерсона. Тот сидел перед допросным столом. Работал магнитофон.

Эдди перестал ходить, встал перед Сэндерсоном.

– Зачем ты писал эти письма президенту?

Сэндерсон устало покачал головой.

– Я вам говорил: эта страна в опасности, вся планета в опасности.

Эдди поглубже вдохнул, видно было, как пузо втянулось на полдюйма. Затем выдохнул, и оно на полдюйма вылезло, а то и больше.

– Правда ли, что тебя дважды осуждали за домогательства к детям?

– Некоего Херолда Л. Сэндерсона – да.

– Не умничай! Дважды, так?

– Дважды.

Не вставая со стула, Майк подался вперед. Левая сторона его лица разок дернулась. И замерла.

– Тебе не безразлично будущее земли, э, Сэндерсон? Хочешь, чтоб маленькие девочки вокруг, верно?

– Я люблю детей…

Майк привстал со стула.

– Гнида, а ну хватит шуточек!

Эдди пихнул Майка обратно.

– Полегче. Мы тут пытаемся чего-то другого добиться.

– Я терпеть не могу с этими уродами общаться. А это он и есть, урод, псих.

– Освалд тоже им был. И Джон Уилкс Бут, по-своему. У нас приказ этого проверить досконально.

– Я не пытаюсь убить президента. Я пытаюсь его спасти.

– Заткнись! – велел Майк. – Говорить будешь, когда тебе вопросы задают.

– Знаешь, как зэки этих ребят называют? – спросил у Майка Эдди. – Они их зовут «ярыжниками» и справляются с ними по-своему.

– Слушайте, – сказал Сэндерсон, – можно мне сигаретку?

Эдди вытащил одну из своей пачки и чуть не вбил в рот Сэндерсону. Затем швырнул на стол зажигалку.

– Сам подкуривай.

Руки у Сэндерсона тряслись, когда он закуривал.

Эдди прогулялся по цементу в южную сторону, крутнулся на месте, затем снова подошел и встал перед Сэндерсоном.

– Ладно, – сказал он, – пройдемся еще разок. Для протокола.

Сэндерсон сосал дым из сигареты.

– Ну, в наш мир вторглись.

– Что в него вторглось? – спросил Эдди. – Тараканы? Блохи? Шлюхи?

– Космические твари.

– Космические твари?

– Да, они повсюду, только выжидают.

– Ладно, ярыжник, – спросил Майк, – и где же они выжидают?

– Ну, они захватили тела животных, птиц, рыб, даже насекомых и прячутся в них.

Не вставая со стула, Майк ухмыльнулся, поднял взгляд на Эдди.

– Эй, у тебя песик, Эдди. Ты соображаешь, что он – космическая тварь?

– Если и да, то сукин сын обожает жрать собачий корм!

– Вы замечали, – продолжал Сэндерсон, – замечали, что ваша собака перестала гоняться за кошками? Замечали, что кошки перестали ловить птиц? Замечали, что пауки больше не едят мух?

– Не замечал, – сказал Майк.

– Я тоже, – сказал Эдди.

– А вы замечали, что ястреб больше не пикирует на зайца?

– Слушай, ярыжник, – сказал Майк, – здесь мы задаем вопросы. Я уже сказал тебе – говоришь, только если спрашивают.

Сэндерсон посмотрел в пол.

– Одну из тех маленьких девочек ты продержал у себя в трейлере три дня, – сказал Майк. – Вот я б из тебя все говно-то повышиб…

– Ладно тебе, Майк, – сказал Эдди, – сейчас наша работа – кое-что другое. – И он взглянул на Сэндерсона.

– Значит, пауки перестали есть мух? Почему?

– Потому что все они – тайные космические твари. В отличие от землян космические твари друг друга не уничтожают. И космическим тварям не нужна еда. У них внутренние способности к выживанию, независимые от внешних источников.

– А, – сказал Майк, – как зоопарк, где не нужно кормить животных?

– Если у себя в зоопарке проверите – убедитесь, что удав больше не ест мышей и крыс.

– Утром проверим, – сказал Эдди. – А пока расскажи-ка мне, почему это мой пес жрет собачий корм? Если он космическая тварь?

– Это прикрытие – чтоб вы его не подозревали, пока не настанет время нанести удар.

Эдди еще разок прошелся к югу по цементу. Майк качнулся на стуле, затем утвердился прочно. Эдди вернулся и встал перед Сэндерсоном.

– А с человеческими телами что? – спросил он.

– А что с ними? – спросил Сэндерсон.

– В них тоже вторглись?

– Не во все. Знаете, есть такие люди, называют себя «солнцеедами»? Утверждают, будто могут питаться воздухом? Ну вот, они и есть космические твари.

Майк откинулся на стуле и вздохнул:

– Что ж, у нас тут настоящий псих…

– Ага, – сказал Эдди, – похоже, работа скорей для мозгоправа. Придется рекомендовать. А меж тем для протокола мы продолжим допрос.

Эдди совершил очередную маленькую пробежку к югу по цементу, вернулся.

– Так, расскажи мне теперь, Сэндерсон, если то, что ты говоришь, – правда, откуда же ты тогда все это знаешь?

– Я не знаю. Я не понимаю.

Майк подался вперед, уставился на Сэндерсона.

– Космическая тварь вторглась тебе в тело?

– Я знаю только, что мы доверяем Источнику.

Майк протянул руку и схватил Сэндерсона за майку под самым воротом.

– Ты мне давай не увиливай! Космическая тварь вторглась в твое тело, ярыжник?

– Не знаю…

– Как-то вдруг ты у нас сразу ничего не знаешь!

– Отпусти его, Майк! А то будто ты его трепу и впрямь поверил.

Майк отпустил.

– Я просто хочу от этого психа добиться хоть чего-то.

Эдди для разнообразия попробовал пробежаться по цементу к северу. Когда он вернулся, Сэндерсон спросил:

– Можно мне еще сигаретку?

– Значит, комические твари курят сигареты?

– Не знаю.

– Так, – сказал Эдди, – тогда ладно. Если должно произойти это вторжение космических тварей, то когда? И не смей говорить мне, будто не знаешь, а то я тебе маленьких девочек припомню – и вот тогда я тебе засвечу!

– Но я же знаю.

– Знаешь?

– Ну.

– Когда?

– В ближайший час.

– Еть-колоть! – высказался Эдди с притворным ужасом. Он рассмеялся. Майк рассмеялся. Потом оба смолкли.

Эдди склонился к Сэндерсону всей огромной тушей.

– А откуда ты это знаешь, Сэндерсон?

– Не знаю. Я доверяю Источнику.

– Эй, – сказал Майк, – опять поехали на незнайкиной карусели.

– Мне кажется, этот ебучка просто фантастики насмотрелся, – сказал Эдди. – Он же спятил по «Звездным войнам», «Звездному пути», «Инопланетянину», всей этой хрени.

– Ага, – сказал Майк, – и в довершение всего ярыжник. – Слушай-ка, дядя, – продолжил он, жестко тыча пальцем Сэндерсону в грудь, – а отчего это человек начинает маленьких девочек домогаться, а? Скажи мне, ты зачем так поступал?

– Это не я, – ответил Сэндерсон.

Майк отвел назад руку и двинул тыльной стороной Сэндерсону по физиономии с огромной силой. Сигарета вылетела у Сэндерсона изо рта, а голова отшатнулась от удара.

– И это не я, – сказал Майк.

Эдди предложил Сэндерсону другую сигарету. Затем повернулся к Майку.

– Послушай, Майк, это у нас не приоритет, но мне кажется, мы как-то не очень профессионально с этим имеемся. Все же на пленку записывается, знаешь.

– В смысле – как на пленках Никсона?

– Не вполне. Работы мы скорей всего не лишимся. Но давай попробуем немного профессиональней разбираться с тем, что делаем.

– Ладно. Я просто этих ебучек терпеть ненавижу.

– Ладно, ладно. Только полегче давай.

Эдди попробовал пробежаться по цементу на юг. Потом вернулся к Сэндерсону.

– Хорошо, допустим, ты – космическая тварь. В таком случае зачем же тебе предупреждать мир о грядущем вторжении?

– Перво-наперво, я доверяю Источнику. У меня чувство, что я делаю то, что должен.

– Не болтай ерунды.

– Хорошо, возможно, я как-то потерял связь, ну вроде коротнуло меня как-то, и, хотя какое-то знание о космических тварях во мне осталось, я еще и одновременно заземлен на человеческие отношения, а потому сочувствую.

– Вот теперь мы на самом деле сдвинулись с места…

Магнитофон щелкнул.

Майк протянул руку, отключил машинку, вставил новую пленку, затем включил ее снова.

Эдди прокашлялся.

– Как я сказал, вот теперь мы на самом деле сдвинулись с места. Значит, сейчас, если все это правда, не считаешь ли ты, что твои собратья космические твари довольно-таки на тебя злятся за то, что ты это разгласил?

– Ну, есть же Источник. И потом они поймут, что меня закоротило, а значит, я тут не виноват. Все равно же бывают ошибки, даже в их мире.

Эдди потер пальцы о громадный замурзанный простор своей грязной рубашки.

– Так, Сэндерсон, допрос окончен. Я рекомендую тебя к психиатрическому обследованию.

Эдди кивнул Майку. Майк вырубил магнитофон, навис над столом и нажал кнопку.

Открылась дверь, вошел вертухай.

– Отведите этого человека обратно в камеру, О’Коннер, – сказал Эдди.

О’Коннер жирен до чертиков, такой же, как Эдди. У него имелась юная дочка, учившаяся балету, а также она очень хорошо лепила. О’Коннер вытянул из кобуры пистолет, отщелкнул предохранитель, нажал на спуск и всадил пулю Эдди между глаз. Тот немного постоял, затем рухнул прямо перед собой. Следующие две пули раздробили череп Майку.

Сэндерсон встал.

– О’Коннер, зачем нам некоторых из них убивать? Почему мы не можем просто захватить их тела?

– Не знаю, – ответил О’Коннер. – Знает Источник.

О’Коннер вышел из комнаты и двинулся по коридору, а Сэндерсон последовал за ним.

– Сныксиколивскс, – сказал О’Коннер.

– Превиксклословчкккков, – ответил Сэндерсон.

ЭПИЛОГ

В тот миг президент СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ нагнулся погладить свою собаку. Пса звали Клайд. Клайд был старой дворнягой, но умный: умел приносить «Нью-Йорк таймс» или ссать на импозантную ногу импозантного конгрессмена через 15 секунд после данного сигнала. Замечательный старый пес. Его пускали в Овальный кабинет. Клайд и президент сидели там вместе одни, Охрана снаружи.

Президент нагнулся погладить Клайда. Тот завилял хвостом и подождал. Когда президент склонился пониже, Клайд, рыча, подпрыгнул; цапнул челюстями за яремную вену, промахнулся, зато оторвал левое ухо. Президент рухнул на ковер, держась рукой за левую сторону головы.

Снаружи прекратился дождь.

Клайд снова зарычал, прыгнул на президента, нащупал яремную вену, вырвал ее, и забил пурпурный фонтан вонючей крови. Президент поднялся. Хватаясь за горло одной рукой, доковылял до стола и свободной рукой сдвинул тайную панель – и на глазах у Клайда, сидевшего в северо-восточном углу Овального кабинета, президент нажал кнопку – красную кнопку, выпускавшую боеголовки.

Зачем он это сделал, он не знал. Может, знал Источник.

Президент СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ рухнул грудью на стол, а по всей земле твари космоса вернулись к себе в космос, и пауки начали ловить мух и сосать у них кровь, а кошки стали ловить птиц, собаки – гоняться за кошками, удавы – есть мышей и крыс, а ястребы пикировать на зайцев. Но ненадолго, очень ненадолго.

Просто время провести[27]

…Когда я вернулся в бар, банда там была почти вся новая, за исключением Монаха, который сидел, закатав рукава, хвастался бицепсами. Что-то не то в этих бицепсах, выглядели нездоровыми; то есть, большие, но почему-то больные на вид.

Я огляделся. Это разгул, брызжущий слюной убогий разгул для всех нас на этих барных табуретах. Лучше у нас все равно ничего не выйдет. И это отличный бар, потому что другого для нас нет. В других местах мы смотримся не на месте.

Я сел на свой табурет и заказал виски с пивной запивкой. В этом деянье, смысл, плод с дерева, цветок на стебле. Это победа. А после одной победы требовалась другая.

Ну, в этом месте мне скучно не было, но мне не бывало скучно нигде. И я не одинок. Случались депрессии, тянуло к самоубийству, но это не значит одиноко. Когда одиноко, тебе кто-то нужен. А мне нет. Мне надо только, чтоб меня не удушали. Что это я делаю с ними в баре? Я за ними наблюдаю. Они – плохое кино, но другого нет, а моя роль в эпизоде как для актера – и впрямь низкопробная.

Монах ухмыльнулся мне от своих закатанных рукавов.

– Эй, Хэнк, как насчет выпить?

– Погоди, подстригусь.

– Эй, я так долго не проживу!

Кое-кто из завсегдатаев рассмеялся.

– Дай ему выпить, – сказал я Джиму.

Тут трое или четверо других заверещали:

– Эй, а мне?

Я посмотрел на Джима.

– Разберись с ними.

Грязные стены сотряс радостный вопль.

Вот где надо быть. Это место изнуряет так, что можно принять то, что там есть принимать. Оно принижает, но кому надо больше? Когда чувствуешь, что нужно больше, вот тут-то и начинаются все беды: думаешь, чем заняться между посрать и сдохнуть.

Я взял еще по нескольку всем. Время зарябило. Время завиляло. Крылья бабочек.

Джим ушел, заступил ночной бармен Эдди. Вошли несколько женщин, старые, безумные или то и другое сразу. Однако дух внутри изменился. То были женщины. Стало больше похоже на карнавал. На табуретах теперь сидели кайманы, гавиалы, чаквеллы, гекконы, молохи, сцинки и туатары. Мы наблюдали за их сильно накрашенными ртами, а они совали в них сигареты, или смеялись, или заливали в себя выпивку. Голоса их звучали далеко из-за края, словно им выжгло связки, а косматые волосы были распущены, и временами – о, в те редкие времена, в мгновенье неоновой дымки, – когда поворачивали головы, они вновь казались чуть ли не юными и прекрасными, и тогда всем нам становилось лучше, и мы смеялись и говорили что-то почти изобретательное. Греза таилась за углом. А если сейчас ее там нет, была раньше.

Некоторые мгновенья иногда бывали вот такими. И всем нам бывало хорошо, чувствовалось, что на всех распространяется: мы там наконец, все прекрасны, и возвышенны, и забавны, и всякий миг светится, яркий и не впустую. Это можно было почувствовать.

Потом – прекращалось. Бац – и всё.

Мы, казалось, чувствовали такое все вместе. Все беседы стихали. Вот так вот. Враз. Мы чуяли друг друга – сидим тут, бесполезные. Тихие. С тишиной-то все в порядке. Но не с такой. Нас как будто обдурили. Выманили энергию. Удачу вытянули. Мы тут застряли – гольем.

Длилось какое-то время. Слишком долго тянулось. Аж неудобно.

– Ну, бля, – наконец произносил кто-нибудь, – кто пулю из говна лепить будет?

Отчего всегда начиналась какая-то суета, снова деятельность. Закуривали новые сигареты. Губы помадой мазали. Ходили в ссальник. Старые анекдоты с новыми окончаниями. Враки. Мелкие угрозы. Просыпались мухи и принимались кружить в сизом воздухе.

Не знаю, как оно так вышло, но мне показалось, будто Монах просто и дальше пялился на меня, смотрел на меня свысока, и мне это не понравилось. Я прикидывал, что лучше б ему чем-нибудь другим заняться. Наверное, он лишь пытался быть приветливым и забавным, но ни того, ни другого толком не умел, и хоть я знал, что он тут не виноват, все равно отреагировал из какого-то капризного глупого невежества – оно выперло и овладело мной:

– Монах, ты утомил уже. Направил бы свои слизистые льстивые буркалы, которые зовешь глазами, на кого-нибудь другого?

– В жопу меня целуй! – сказал он. – Вы смотрите, кто из скворечника чирикает!

– Да ты просто доза недоразвитой ворвани.

– Это что такое?

– В смысле, вся твоя мускулатура – туфта. Ты будто насос взял и надулся. Нет реальности текстуры. Ни в голове у тебя, ни в туловище.

Монах встал с табурета, весь раздулся.

– За слова отвечаешь?

– Не хотел бы делать тебе больно, Монах.

Весь бар расхохотался. По-моему, даже некоторые мухи смеялись.

Это все и решило. Монах направился к заднему входу. Я за ним. И весь бар вышел за нами в переулок.

Прекрасная стояла ночь. В других местах люди еблись, или ели, или мылись, или читали газеты, или орали на детей, или занимались еще чем-нибудь разумным.

Мы с Монахом потянули друг на друга в лунном свете, и тут меня стукнула мысль: я б лучше посмотрел, как другие это делают, а не сам.

Но никакого страха во мне не ощущалось, я для этого был слишком пьян. Чувствовал лишь общую усталость, вроде как вот мы опять за старое, и в чем тут смысл? Хоть какое-то занятие, наверное, вроде намазывать арахисовое масло на хлеб.

Мы с Монахом пошли друг вокруг друга. Он то и дело всплескивал руками и шлепал себя ладонями по бокам. Очень действенно. Барная публика топталась вокруг с выпивкой в руках. Я подошел к одному парню, выхватил у него пивную бутылку и осушил ее. Бутылку из руки не выпустил. Мы с Монахом кружили. Я размахнулся к углу здания, дерябнул бутылкой по кирпичам. Бутылка разбилась, но разбил я ее неправильно. Остался с крохотным горлышком в кулаке и порезал себе руку. Кочерыжку выбросил, и Монах на меня кинулся. У меня из руки хлестала кровь. Я подумал: может, если в глаза ему брызну, он ослепнет.

Я шагнул в сторону, когда он проносился, попробовал пнуть его в зад, промазал.

Он снова обернулся ко мне.

– Не хочу делать тебе больно, Хэнк, но придется!

Думаю, он не шутил. На сей раз, когда Монах на меня бросился, я, похоже, не смог двинуться с места. Не знаю, почему. Ноги будто приросли. Вспышка тьмы, гравий и камни впиваются мне в тело. В одном ухе у меня обожгло – и чуть ли не ощущение, несмотря на все это, покоя. Мир в наше время. Все войска целуются. Я лежал в переулке, ладони ссажены, на животе – и видел, как Монах катится и катится, и вот наконец он врезался в ряд высоких мусорных баков.

Мы оба встали.

Я был трусом, и трусом я не был. Вот в чем у меня беда: никак не могу решиться. Монаху не стоило заморачиваться анализом: он просто снова ринулся в бой.

Я остановил его прямым слева. Копьем в нос. Он моргнул и замахнулся.

Размахивался Монах сбоку. Я видел подлеты издалека. Какие-то блокировал, под другие подныривал. Проводил прямые по корпусу. Правой поймал в ухо. Боксом ебучку, боксом. Пусть скверно выглядит. В нем полно яиц и пончиков. Вероятно, любит маму и страну. А хребта нету.

Я надвинулся на него и провел комбинированный. Затем шагнул прочь.

– Хватит, мешок пердлявый?

Монах опять раздулся.

– Я тя щас урою!

Он снова ринулся на меня. Как по рельсам ехал. Он понимал только прямую. Я сдвинулся влево и треснул его правой, когда он пролетал мимо. С ним было так легко, что стыдно. Хорошо метить и не нужно. Он встряхнул головой, вроде как перед глазами закружилось. А когда повернулся, я ему вбросил хук слева. Попал в локоть, стало очень больно. Затем он подловил меня правой. Луна стояла за ним, а тут вылетела оттуда ракетой. В голове у меня запело, я вкус крови во рту нащупал. Перед глазами взвихрились красные, белые и голубые искры. Я услышал, как Монах опять бросается на меня. Занырнул за какого-то мужика в толпе, толкнул его на Монаха. Когда Монах отпихивал мужика, я выступил и двинул его в затылок и по почкам.

– Бля, – сказал Монах.

Он снова замедлился. Я шарахнул справа, жестко ему в подвздошье. Он согнулся, и тут я сцепил руки, поднял их над головой и обрушил ему на загривок.

Монах рухнул. Великолепное зрелище. Ему это было необходимо. А то сверкает этими бицепсами своими день и ночь. Сидит на табурете, как сидит, мертвый воздух убивает. Тупой штабель просто. Ноль с волосами в носу. Ебаный цирюльник их ему не выщипал.

– Господи, Хэнк, я и не думал, что ты его вырубишь, – сказал кто-то из толпы.

Я поискал глазами. То был Красноглазый Уильямз.

– Плохо рассуждаешь, Красноглазый, иди пари выплачивай.

– С тремя к одному тяжко. Ты не понимаешь. Два своих последних ты проиграл.

– Это потому, что я на других ставил.

Толпа засмеялась.

Монах привстал на колени, тряся головой.

Я подошел.

– Эй, глядите! Теперь он у меня хочет отсосать!

Монах снова потряс головой, посмотрел на меня снизу.

– Сколько за головку берешь, Монах? Пять дубов?

Монах схватил меня за одну ногу, дернул вверх. Я свалился на жопу. Он напрыгнул на меня, и я поймал его ногой в лицо, когда налетал. Он снова обмяк, еще немного потряхивая головой. Я б мог приземлиться обеими ногами ему на спину, но я ж на самом деле его не ненавидел. Мне от него было только противно.

– Пошли, я тебе выпить возьму. Нет на свете такого, кто б только выигрывал.

Я протянул руку, чтобы помочь ему встать. Он схватился за нее и дернул меня вниз. Потом мы с ним боролись, катались да катались. Не успел я сообразить, как он зажал мне шею в замок. Хорошенько за меня он взялся. Ну и херня. Что за грязный, грязный трюк. Мужчины так не дерутся. Я не мог дышать. Не мог говорить. Я потянулся к его яйцам. И там ничего не было! Я цапал и цапал. Вообще ничего! Я дрался с проклятым евнухом!

Из его захвата вырваться я не мог. Все слабел и слабел. Ни вздохнуть, ни шевельнуться. Уродство, непристойно, нечестно. Сейчас я умру.

Ну почему этого никто не остановит? – подумал я.

Почему я не стал пить сегодня вечером в одиночестве у себя в комнате, как и собирался?

На этом мои мыслительные процессы прекратились.

Придя в себя, я лежал в переулке один. Они меня там бросили. По-прежнему стояла темень. Из бара с автоматом неслась музыка.

Они меня бросили, они меня бросили.

От этого саднило. Не то чтоб я от них много чего ожидал. Но не такого же. В смысле, я удивился. Меня бросили, как шмат мяса. Без заботы. Без неотложки. Без слова. Без звука. Даже на шутку не тянет.

А я столько бесплатной выпивки в них вливал. Что это значит? Меня просто держали за непроходимого дурака.

Все равно в это трудно поверить. В любой миг сейчас, рассчитывал я, они прибегут с выпивкой, с хохотом, с влажными утешающими полотенцами.

Трудно впитать их безразличие. Я оценивал их низко, но не так же.

Для них я был всего-навсего уродом, жертвенным уродом.

Я думал, они понимают, что я просто шучу. Что я просто время провожу в мире, который никогда не стал тем, чем должен был.

Они меня даже не ненавидели. Они обо мне даже не думали.

Потом я услышал, как в баре смеется женщина. Долгий высокий хохот, но не хороший смех – он был нарочит и фальшив, довольно неприятен, как на сцене у скверной актрисы в скверной пьесе перед публикой, у которой рашпилем сточили все чувства. Святый сратый, где это я? Пигмей в краю карликов.

Встану и скажу им. Вот встану, зайду туда и скажу им, кто они.

Я попробовал подняться. По ходу в голове у меня заревело и забилось, болью прострелило из середки черепа и вдоль хребта. Будто насквозь пробивали, я ощутил, как глаза у меня закатываются, и на этом всё…

Когда я вновь обрел сознание, солнце уже встало, а я лежал рядом с ярким новым мусорным баком, и солнечный свет отражался от него на меня, было жарко, и, поглядев на бак, я увидел линии по бокам, это было тупо и нереально, но правда.

Несмотря на все это, голова у меня лишь побаливала. Не будь я пьяный, оно бы меня прикончило. Как что угодно. Хуже всего пришлось левой руке. Она распухла чуть ли не вдвое.

Опираясь на бак, я поднялся, встал.

Я знал свой следующий шаг и боялся его.

Так бывало уже много раз, когда бухал. Проведя ночи с уличными дамами. Сколько угодно таких ночей, сколько угодно разов вообще безо всяких уличных дам.

Перед тем как попробовать, я немного постоял.

Пожалуйста, ну хоть в этот раз, пусть он будет там. Ну то есть – я устал и, как видишь, в не очень хорошей форме. Я ж хочу, знаешь, всего пять или шесть долларов, для меня это как десять тысяч кому угодно. Пускай бумажник будет на месте. Он всегда такой теплый, такой личный, он лепит и ласкает правую заднюю ягодицу, дает легкую надежду в дурном сне. Я немного прошу, только этого.

Я потянулся рукой.

Бумажника не было.

И это неудивительно. Удивительным было бы что-то другое. Чудо. Любовь к человечеству.

Потом я все равно порылся в других своих карманах, в рубашке, повсюду, и без того зная, что просто выполняю маневры, чтобы отложить очевидное.

Меня опять кинули, как мышь.

Обобрали хорошего парня. Снова нассали на пристойность. Ох батюшки.

Иногда, зная, что́ тут за акулы, я часто прятал бумажник.

Я поднял крышку мусорного бака и заглянул внутрь. Он был полон и вонял. Дух вони поднялся кверху, и я с ним не справился. Я очень чувствителен к запахам. Я просто сблевал прямо в мусорный бак. Затем выпрямился.

Я же парень умный. Часто прятал свой бумажник очень хорошо. Однажды сунул за зеркало на обратной стороне туалетной двери. Пьяный, отвинтил все зеркало, впихнул за него бумажник и привинтил зеркало обратно – чтоб уличной даме, обслуживавшей мне постель, уж наверняка не досталось. Две недели спустя я его обнаружил, сидя на толчке, – заметил, что зеркало слегка выгибается.

Я принялся выгребать весь мусор из бака, лишь раз остановившись поблевать. Выгреб всё: кофейные опивки, грейпфрутовые корки и всякое прочее, включая что-то похожее на человеческую голову. Разложил вокруг.

Бумажника нет.

– Эй, нищеброд, белая шваль, раз такой голодный, я те дам чё пожевать!

– Нет-нет, мэм, у меня все в порядке.

– Да ну? Порядок, гришь? Ну коли порядок, уберешь всю эту срань и покладешь все, где нашел, слышь мя?

– Ладно.

Я принялся собирать мусор и складывать его обратно в бак. У некоторых бумажных пакетов дно прорывалось, поэтому приходилось подбирать эту дрянь руками и нагребать в бак. Я сблевнул еще разок, слегка.

Снова закрыл его крышкой и поклонился даме, стоявшей за своей сеткой на двери и наблюдавшей за мной.

– Ладно, – сказала она, – а терь пшел нахуй отсюда, слышь мя?

Тут, вспомнив, до чего я умный, я поднял весь бак и посмотрел под ним. Бумажника нет.

– А щас ты чё за хуйню творишь?

– Ничего, мэм.

Я прошел переулком и на улицу. Должно быть, по-прежнему было часов семь или восемь утра, машины мчались мимо в обе стороны, их вели клочья людей, которые ненавидели свою работу и боялись ее потерять. Мне об этом волноваться не стоило. Я пошел к комнате; комната у меня еще оставалась, и в ней не было тараканов, потому что там жили мыши. Мне это не нравилось, но я смирялся. Лучше, чем без мышей, потому что крысы.

В ночлежках и миссиях мне никогда не спалось.

Я двигался к своей комнате, чуть ли не торжествуя.

Развлеченья литературной жизни[28]

Жаркий летний вечер, очень жаркий летний вечер, а я сижу на кухне, печатка на столике из уголка, где завтракают, вот только самого уголка нет, а мы обычно не завтракаем, потому что нас тошнит. В общем, я пытаюсь отпечатать некий рассказец, ну, не просто некий – довольно неприличный рассказец для одного журнальчика (господи, как же трудно писать: неужто нельзя то же само сказать полегче?). Между тем одна ножка стола из-под него выскальзывает, и мне приходится переставать печатать, потому что кренится весь стол, и тут уже все дело в стараньях схватить печатку, бутылку и ножку, попытаться эдак вот удержать весь мой мир: один пьянчуга как-то ночью пнул стол по ножке, и я пробовал клей, молоток, гвозди, все это вот, но дерево расщепилось и больше не держится, но, в общем, я стараюсь запихнуть ножку обратно под стол. Немного выдерживает, и я выпиваю, зажигаю себе окурок сигары, начинаю печатать, надеясь закончить короткий абзац, пока стол опять не поехал.

В другой комнате звонит телефон, и я ставлю печатку и бутылку на пол и встаю снять трубку, а когда захожу в соседнюю комнату, телефон уже у Сандры. Той Сандры, что с длинными рыжими волосами, которые хорошо смотрятся издали, а как подойдешь ближе и потрогаешь, они – как она, необъяснимо жесткие, в отличие от ее больших жопы и грудей. Я могу вставить ее большие жопу и груди в рассказец, но в них ни за что не поверят, этим педовым евреям-редакторам вообще трудно чему-то верить. Как-то я послал им рассказ про то, как ебу трех разных женщин в один день, мне не очень хочется, но обстоятельства вынуждают, а этот редактор присылает мне в ответ свирепое письмо: «Чинаски, это изврат! Никому так не перепадает! Особенно старому бродяге, такому старому ебиле, как ты! Вернись к реальности! Тыры-пыры…» – все дальше и дальше…

В общем, Сандра передает мне трубку; она пьет сакэ (холодное) и курит мою сигару. Сигару откладывает. Когда я говорю:

– Алло? – она расстегивает мне ширинку и принимается сосать мою уду. – Слушай, – говорю я, – ты не оставишь меня, нахуй, в покое?

– Что? – спрашивает парень в телефоне.

– Не ты, – говорю я.

Я в майке и теперь беру и натягиваю ее Сандре на голову, чтоб не так отвлекала от разговора.

Звонит мой сбытчик, он живет в одном дворике спереди, гораздо больше и симпатичнее моего, и он мне сообщает, что ему только что перепало кокса. Иногда я сижу у него, пока он перебодяживает эту дрянь и развешивает ее по пакетикам на липучке на маленьких весах, а его шикарная телка расхаживает вокруг на исполинских каблуках. Я никогда не вижу ее в одном и том же платье или одних и тех же туфлях. Однажды мы еблись, а сбытчик смотрел. Дрянь у него хорошая, его ничего не парит. А может, ему смотреть нравится.

Я по-прежнему держу трубку.

– Сколько? – спрашиваю я.

– Ну, для тебя, раз мы друзья, сотня дубов.

– Сам же знаешь, я банкрот.

– Мне казалось, ты говорил, что ты величайший писатель на свете.

– Просто редакторы не в курсе.

– Ладно, – говорит он, – для тебя – пятьдесят.

– Ты с чем эту дрянь бодяжишь? – спрашиваю я.

– Секрет фирмы…

– Ладно тебе, колись, – стою на своем я.

– Сушеная дрочка…

– Чья? Твоя?

– Буду через полчаса, – он вешает трубку.

Сандра мне отсосала. Выпрастывает голову из-под майки. Сует сигару обратно в рот, подносит к ней зажигалку, чмокает, оживляя ее. Я застегиваюсь, возвращаюсь в кухню, проверяю ножку стола, опять ставлю на него печатку и бутылку, опять берусь немного печатать. Апдайку никогда не приходилось писать в таких условиях. Да и Чиверу. Я их путаю. Но знаю, что один умер, а другой писать не может. Писатели. Говно. Как-то познакомился с Гинзбёргом после его массовых чтений, его кореша и я. Ну и кряхтела, ну и стонала та ночь в задристанном городишке том, Санта-Крусе. На вечеринке потом он с корешами своими просто стенку подпирал и пытался выглядеть ученым, пока я пьяный выплясывал.

– Я не знаю, как с Чинаски разговаривать, – сказал он кому-то из корешей.

Ну и ладно.

Печатаю себе… У меня в рассказце этом мужик пытается выебать слоненка в хобот – он смотритель зоопарка и устал от собственной жены… Смотритель хер свой засунул в хобот и шурудит им там, как вдруг слоненок шмыгает хоботом, и яйца смотрителя тоже туда попадают, он их просто всасывает, и ощущение отличное, вот правда, слишком уж отличное – у мужика тут же оргазм, и он собирается вытаскивать, а слоненок держит, не отпускает. Нет, нет, нет, это какой-то ад наяву. Я же пошутил. Пуссьти!! Мужик обоими большими пальцами тычет слоненку в глаза. Без толку. Слоненок только глубже всасывает. Святая Мария. Смотритель пытается всё. Расслабиться. Притвориться, будто спит. Разговаривать:

– Ты просто возьми да отпусти. Честное слово, я больше никогда, никогда не стану ебать других животных. – А уже 3 часа ночи, и слоненок его держит полтора часа… С женой никогда таких сложностей не возникает, у нее вообще хватки никакой… А слоненок держит, и все. Тут смотрителя осеняет, он вытаскивает зажигалку, щелкает, чтоб огонек, подносит под хобот. Хватка начинает ослабевать, и тут гаснет зажигалка. Смотритель опять ею чиркает. Без толку. Он все щелкает и щелкает. Бензин кончился. Везенье кончилось. Пятнадцать лет в начальстве, а наутро его найдут вот в таком виде, и он лишится работы, а то и хуже…

– Эй, Дрочила Мудрый! – верещит из другой комнаты Сандра. – Хорошую срань хоть сочиняешь?

– Ну, только пока не знаю, чем закончить.

– Пусть бомбу нахуй сбросят.

– Эй, а здорово! Так и поступим! Никто, никто таких рассказов еще не писал!

Тут ножка стола сдается, и я лишь успеваю схватить бутылку, а печатка грохается на пол. С Мейлером или Толстым такого не бывало. Я делаю глоток из бутылки, затем иду к старой своей печатке. Не подыхай тут у меня, х.с., вообще никак не надо… Она точно приземлилась стоймя. Я сажусь на жопу, тяну руку, стучу по клавишам. Печатаю: НЕ ПОДЫХАЙ НА МОЕЙ ВЕЧНОСТИ. Она берет и печатает мне в ответ, вот так вот. Крутая, совсем как я. Я отхлебываю радостно отпраздновать за нас обоих. А потом меня осеняет: я решаю печатать на х.с. – ом полу, я закончу печатать этот х.с. – ный рассказец на х.с. – ном полу. Селин бы в такое въехал.

И тут невообразимый вой с неба плюс взрывы, а также ощущение необъявленной войны – это осколки тошнотного, разлетающегося, яростного блядского стекла разрывают стены и окна, всякое такое. Ни шанса в Дикси. Нигде ни шанса. Бинг Крозби трясется и трямкает в гробу. Это война. Война в Восточном Голливуде, совсем рядом с Голливудским и Западным бульварами, возле круглосуточных ларьков с хавчиком навынос, рядом со мной, рядом с нами, они много лет пытались зачистить район, но все только хуже.

(Извините, но можно я расскажу про лучшее, что могу припомнить, в смысле, когда свеча горела высоко, а жизнь была наконец-то хороша: один сутенер снял целый квартал, с южной стороны по Голливудскому бульвару. Ну, не совсем весь квартал, но бо́льшую его часть между торговой точкой и убойным стрип-баром, и девушки у него сидели в окнах в типа-домашних обстоятельствах: кресло, телик, коврик, иногда кошка или собака, занавески, и девушки там, бывало, просто сидели в окнах, почти как стеклянные, как восковые, и если не всегда красивые, то, я считал, очень храбрые или на худой конец слегка доблестные, все это для того, чтобы клиенты могли в свое удовольствие и как надо выбирать… Вот сутенер с совершенным стилем, но, очевидно, совершенной выгоды срубить не сумел: однажды вечером после 18 ночей они были на месте, а на следующий вечер уже нет.)

Но меж тем я выглядываю на крыльцо, Сандра за мной, вымя свое уперла мне в спину. Взрывы так и кишат, а вокруг летают молнии, просверки, кинжалы стекла. Я напяливаю темные очки, защитить глаза. А на Западном стоит большой старый отель, 8 или 10 этажей, весь битком набит торчками, шлюшками, шмаровозами, преступниками, безумцами, безумицами, имбецилами и святыми.

И на крыше этого отеля стоит голый черный парень, а мы видим, что он гол и черен, потому что полицейский вертолет, что всегда жужжит над Голливудским и Западным, светит на него своими огнями. Нам его видно. Отлично. Однако вертушки не пригоняют патрульные машины. Нет нужды. Ее нет, коль скоро мы будем и дальше истреблять друг друга. Нас защищать не стоит. Мы не имеем значения, потому что все 3000 нас, по оценкам, сбившихся в этом районе, в данный момент не способны предъявить все скопом общую сумму, скажем, в два куска. И у нас нет дома, из которого выйти, да и без «Америкэн Экспресса» обходимся. Поэтому с точки зрения закона мы можем убивать друг друга, пока юшка наша не побежит, черт, нет – не пойдет, не потянется густым, тупым, вонючим красным солодом по улицам…

Мы смотрим вверх, а голый черный и дальше швыряет пустые винные бутылки. Под ревущими прожекторами вертолета он сияет, как жаркий кусок угля. Выглядит хорошо, злобно, дьявольская просто сцена. Нам всем нужно размотаться, а мы так редко это делаем. Ебемся и пьем, курим и ширяем, и нюхтарим, и все оно сплющивается. А он свое получает. Вот сейчас.

Он орет:

– Смерть Белышу! Черная смерть Белышу! Нахуй тебя, Белыш! Все твои матери бляди! Все твои братья пиндосы! Все твои сестры ебут собак и сосут черный хуй! Смерть Белышу! Бог – черный, я – Бог!

Мы друг друга так ненавидим, что и впрямь есть чем заняться.

И вот его бутылки с ревом несутся вниз, по большей части разбиваются о тротуары, о верхушки двориков, но некоторые отскакивают, как одержимые, не бьются или бьются не целиком и вламываются нам в окна, и это как-то грустно, потому что мы бедны; лучше было б, смоги мы швырять эти бутылки аж в какие-нибудь окна в Беверли-Хиллз.

Затем я вижу, как с заднего дворика выходит Большой Сэм. Он на антидепрессантах и выходит во двор, и встает под всеми этими летающими и бьющимися бутылками, и смотрит вверх на голого черного. Большой Сэм вынес дробовик. Потом замечает меня. Отчего-то он считает меня своим единственным другом. Может, он и прав. Я никогда не видел его таким чокнутым.

Он ко мне подходит.

– Хэнк, мне кажется, я должен его подстрелить. Как ты думаешь?

– Лучшее правило в любой данной ситуации – делать то, что хочешь.

Не сказал бы, что дробовик на такой дистанции чего-то добьется. Сэм меня считывает.

– У меня еще винтовка есть…

– Я б не стал в него стрелять, Сэм.

– Это почему?

– Да черт его знает.

– Как поймешь, скажешь мне.

Он закидывает дробовик на плечо и отваливает к себе во двор.

Винные бутылки продолжают прилетать, но уже отчего-то не так интересно. Кое-кто уходит обратно к себе во дворики. Зажигается свет, постепенно. Наконец даже вертолет улетает. Еще несколько бутылочных хрястов, и все стихает.

Внутри я переключаюсь с вина на виски. Трудно печатать жопой на полу, но меня уже не колышет ножка стола, а от виски мои крохотные рёвики укладываются во фразы, и я врубаюсь и уже почти готов сбросить бомбу, как в дверь стучат. Должно быть, сбытчик, и когда я выхожу, Сандра держит его в дверях, но рукой оплела ему яйца, а он мне улыбается и говорит:

– Сандра всегда ко мне гостеприимна.

– Ну, у нас же, к черту, нет коврика «Добро пожаловать», так что стараемся как можем.

Сандра спускает сбытчика с поводка, и он говорит:

– У меня тут пара дорожек. – И я выношу стекло и бритву, мы садимся, и он все устраивает, и вот у нас уже три дорожки, Сандра нюхтарит свою, сбытчик свою, затем я засасываю свою и жду. Я знаю, что, если он слишком сильно разбодяжил спидом, я отзовусь соответственно. На спидах я сатанею. Не к людям, разве что устно. Но вещи ломаю: зеркала, стулья, лампы, унитазы; хватаюсь за ковры, переворачиваю их. В общем, и только-то. Тарелки никогда вот не бью.

Жду. Все в порядке, спидами не слишком бодяжил.

– Где Дива? – спрашиваю я. Дива – это его старуха. Та, у которой много платьев и туфель.

– Посуду моет, – говорит сбытчик.

Редкая она женщина. Носит платья и высокие каблуки – еще и посуду моет.

Я вручаю ему две двадцатки и десятку, а он отдает мне чек.

– Я все равно лучше улетаю от бухла, – сообщаю ему я. – С этой дрянью нет пункта назначения; просто отпадает, а потом себя снова подхлестывать надо.

– Как добудешь себе настоящего говна, – говорит он, – завяжешь бухать.

– Это как Христа узреть, а? Ну притащи как-нибудь.

– Лучше, чем Христа. Ни колючек тебе, ни ада. Лишь нежное ничто.

Он идет к двери, его крохотной жопке слишком туго в штаниках. У дверей поворачивается, скалится.

– А что тут за шум был недавно?

– Какой-то черный. Свихнутый, как его шкура. И моя.

Сбытчик уходит.

Сандра трудится над парочкой дорожек. Если она – как я: крошить их, похоже, доставляет больше удовольствия, чем нюхтарить. Я знал, что наутро у меня будет самоубийственная башка. Что стены будут темно-синие, а всякий смысл окажется бессмысленным. Это как вычитание из вычитания. Как кошки с собачьими мордами. Как луковицы на паучьих ножках. Американская победа как занавес блевоты. Ванная с одной сиськой, одним яйцом. Унитаз, что смотрит на тебя взаправдашним непроницаемым лицом взаправдашней мертвой матери.

Но утром этим будешь заниматься, когда до утра доберешься.

Я ору Сандре:

– Я сам поделю следующие дорожки! Ты мне с последним трипом пиздец устроила, твоя была в два раза толще!!

Мы с нею опять за старое – ссоримся из-за дорожек.

Потом начинается что-то другое – раздается этот жуткий смертный вопль женщины в страхе за свою жизнь, а еще орет и другая женщина:

– Блядь ты, блядь, я тебя убью, блядина!

Мы снова выходим наружу. Несется из того же отеля. Одна женщина свисает из окна девятого этажа, истинно на одной руке и ноге, почти все ее тело болтается и готово упасть. Другая выглядывает из-за нее сверху и колотит ее каким-то предметом. Это никак не заканчивается, от звуков больней, чем от воображаемого уродства, в котором кто угодно даже отдаленно может начать помышлять себя.

Вернулся вертолет. Он мигает и щупает своим светом мученья этих тел. Вертолет парит и кружит, светя своим огромным прожектором на дам. Которые продолжают как таковые.

Снова выходит Сэм с дробовиком, смотрит на меня.

Я говорю:

– Сэм, валяй, пристрели этих шлюх, они слишком галдят!

Сэм подымает дробовик, целится, стреляет. Сбивает чью-то телевизионную антенну. Та падает, вихрясь ветками и проводами, это вечнобесплодное дерево ныряет в свою заслуженную тьму.

Сэм опускает дробовик, опять заходит к себе во дворик.

Мы с Сандрой уходим к себе. Я иду в кухню, смотрю на печатку на полу. Пол грязный. И печатка грязная, печатает грязные рассказики.

Снаружи вопли не стихают, неулаженные.

Я вспоминаю про виски, начисляю себе. Выпиваю.

Вот поэтому я и стал писателем. Вот поэтому пробился с боями с фабрик. Вот в чем и смысл, и путь.

Снова захожу в другую комнату.

– Похоже, я сегодня этот рассказ не допишу, – говорю я Сандре.

– Кому не поебать? – спрашивает она.

– У тебя душа сороконожки, – говорю я.

Нет ничего приятнее, чем быть неприятным, когда ничего больше не остается, а обычно ничего другого и не остается, и я беру Сандру за руку, беру бритву и говорю:

– Я говорил тебе, что следующие дорожки сам проведу.

Наклоняюсь к ней и – с некоторым проворством – так и делаю.

Встречаюсь с мастером[29]

Еще очень молодым человеком я был голодающим писателем. Тот факт, что я умирал от голода, меня не очень тревожил, потому что жизнь меня интересовала не очень, а умереть не выглядело слишком уж скверной перспективой – может, колода заново перетасуется? Я трудился, временами, обычным разнорабочим, но не подолгу. Зарплата-другая, а потом как можно больше вольного времени. Мне требовалось лишь платить за жилье и деньги на что-нибудь выпить, да на марки, конверты и бумагу для письма. Я писал от двух до шести рассказов в неделю, и все они возвращались из «Атлантик Мансли», «Харперза» и «Нью-Йоркера». Мне было трудно понять, потому что те рассказы, что я читал в этих журналах, были тщательно написаны, сработаны – вот какое слово, быть может. Но по сути они были бескровны и скучны, а хуже всего – без юмора. Как будто всё на свете – вранье, чем искуснее врешь, тем больше тебя принимают.

Я писал и бухал ночами. Днем околачивался в Публичной библиотеке Л.-А. и читал всех писателей, и это было трудное чтение: писали они длинными абзацами и целыми страницами гнали описания, крепили сюжет и развивали персонажей, но персонажи их были очень неинтересны, а сами истории в итоге сообщали не очень много чего. Мало говорилось о траченых жизнях почти всех людей, о печали, обо всей печали, о безумии, о хохоте сквозь боль. Большинство писателей писало о переживаниях в жизни верхушки среднего класса. Мне же нужно было читать такое, что даст пережить день, перейти через дорогу, за что можно подержаться. Мне требовалось напиваться словами, а я вместо этого был вынужден прикладываться к бутылке. Я чувствовал, наверное, как всякий неудачливый писатель, что на самом деле умею писать, а ситуации, прихваты и политика – против меня. Иногда они против; а в другие разы просто думаешь, будто умеешь писать, а на самом деле нет.

Я голодал и работал. Со 190 фунтов сбросил до 137. Во рту у меня расшатывались зубы. Я мог пальцами качать зубы у себя во рту туда и сюда. Они свободно ходили в деснах. Однажды ночью, валяя дурака, я почувствовал, как что-то подалось под пальцами, – в руке у меня был зуб. Зуб на ладони – верхний справа. Я положил его на стол и выпил за него.

И, само собой, когда покупаешь время на зарплату временно трудоустроенного разнорабочего, нужно отказываться и не только от еды. Еще от молодых женщин и автомобиля. Ходишь пешком, отыскиваешь себе шлюху время от времени. А кроме того, ботинки носишь так долго, что подошвы становятся дырами, и ты набиваешь их картоном; кроме того, гвозди вылезают так сильно, что в этих ботинках уже невозможно ходить. Едва ли что-то можно считать «воскресным костюмом», а ужинов на День благодарения или Рождество не бывает вообще. Голодающим писателям живется хуже, чем трущобным бродягам. А все потому, что им нужно две вещи: четыре стены и остаться одному.

…Но однажды в полдень в Публичке Л.-А. кое-что произошло. Если говорить о начитанности, я был набит под завязку: Д. Х. Лоренс, все русские писатели, Хаксли, Тёрбер, Честертон, Данте, Шекспир, Вийон, все Шоу, О’Нилл, Блейк, Дос-Пассос, Хем, к чему продолжать? Сотни известных писателей и сотни неизвестных… И от них всех мне бывало больно, потому что временами они были хороши, но лишь выстрелами и выплесками, а потом сваливались обратно в тяжкую литературную скуку. Это не просто обескураживало, поскольку означало, что меня подводили столетия, СТОЛЕТИЯ литературы и писателей. По крайней мере, не давали того, что мне требовалось в написанном слове.

Но, как я уже сказал, в тот самый полдень я убивал свой обычный день, снимая с полок книги, раскрывая и листая их, читая страницу-другую, ставя их на место. Ну вот еще одну взял. «Благородные времена? Да ну?» какого-то Джона Банте. Я открыл на какой-то странице, ожидая обычного, а слова, да, они прыгнули на меня, вот так. Соскочили прямо со страницы и вбурились в меня. Слова были просты, точны и говорили о том, что там происходит сейчас! Даже шрифт на странице казался другим. Слова читались. Там были пробелы пространства, а затем слова. Слова были почти что голос в комнате. Я отнес книгу к столу и сел. У каждой страницы была мощь. Я не мог себе поверить. Такое чувство, будто страницы выскакивают из книги и начинают ходить вокруг – или летать. У них была замечательная сила, абсолютная реальность. Почему этот человек никогда нигде не упоминается? Кроме того, я увлекался чтением критики, Уинтерза, всей этой сволочи, всех любимчиков «Кеньон Ревью» и «Сеуани Ревью», а они на этого человека не ссылались никогда. Да и в моем полудурочном двухлетнем сне в Городском колледже Л.-А. он ни разу не возникал.

Я поднял от стола голову. Ну, книга не моя, она городская, налогоплательщиков, а я налоги-то не очень платил. Но передо мной – книга Джона Банте, и я смотрел на людей за другими столами, ходивших вокруг или сидевших просто так, многие – бродяги, как и я, и никто из них не знает про Джона Банте… иначе б они воссияли, им бы стало получше, они б не так возражали против того, что они есть или вынуждены быть.

У меня имелась библиотечная карточка, и я взял Джона Банте с собой. Принес его к себе в комнату и начал с первой страницы. Временами он даже бывал смешон, но то был странный, спокойный тип юмора, вот вроде сжигают человека заживо, а он подмигивает тому, кто костер подпалил, или Чуваку На Самом Верху. Был у Банте религиозный уклон, хоть и отдавал странной улыбкой. У меня такого не было, но в нем мне это нравилось. И он писал о голодающем писателе, который околачивался в Публичке Л.-А. и на Большом центральном рынке, чем занимался и я. Святый боже. Но дело не столько в сходстве жизней, сколько в той легкости, с которой он излагал тупые явления жизни. Я отметил, что он питался апельсинами с Большого Центрального. Моя диета отличалась: картошка, огурцы и помидоры. Когда бывали мне по карману. Перво-наперво картошка. Дюйм за дюймом я обнаруживал, что картошка дешевле и питательней. Но Банте был из Колорадо. Я же калифорниец, апельсины я видел всегда – они почти как блохи на кошачьей шерсти. Это вот скверное письмо. Банте же никогда не писал скверно: каждое слово стояло на своем месте и каждое слово говорило идеально.

Его обнаружил великий редактор Л. Х. Ренкин, управлявший журналом «Американское бедствие». Еще Ренкин редактировал в одном нью-йоркском издательстве, да и сам был неплохой писатель. Мне следовало вернуться в библиотеку и взять там все книги Джона Банте. Их было еще 3, но мне все равно больше нравилась «Благородные времена? Да ну?».

Я выучил наизусть все описания района из «Благородных времен». Я жил в сетчатой хижине на задворках меблированных комнат за 2 доллара в неделю. Район назывался Холм Бункер. И я решил отыскать, где именно жил Банте. Прошел по «Пролету ангела» и в точности обнаружил тот отель, что он описал, и встал перед ним, заглядывая внутрь. Чувствовал, как во мне бежит сильнейшее чувство за всю мою жизнь. Я был, да, прикован к месту. Тот самый отель. Вон окно, через которое лазила его странная подружка Кармен. Странная и трагическая Кармен.

Я стоял там и смотрел на окно. Вскоре после полудня, в комнате мрак. Жалюзи полуопущены, дул легкий ветерок, и они чуть колыхались. Вот здесь Банте написал «Благородные времена». Все вышло из этой вот комнаты, мимо которой я месяцами ходил по пути на Большой Центральный рынок или в свой любимый зеленый бар, или просто в центр погулять. Я стоял и спрашивал себя, кто тогда жил в этой комнате. Может, Банте до сих пор там! Может, зайти и постучаться?

Здрасьте, мистер Банте? Я тоже пишу. Не так хорошо, как вы. Просто хочу сказать, до чего мощно ваши слова скачут во мне и как мне повезло, что я вас читал. Ну, я пошел. До свиданья…

Но я знал, что побеспокоить бога не могу. У богов много дел. Лаже когда спят, они спят иначе. Кроме того, я знал, что Банте там нет. В своем последнем сборнике в одном рассказе он упомянул, что живет в комнате в Голливуде, плата семь долларов в неделю, а хозяйка готова его вышвырнуть, и он молится Деве Марии.

Я не поклонялся героям. Банте был у меня первым. Все от слов, от их простой ясности. От них мне хотелось плакать, однако возникало чувство, что я могу проходить сквозь стены.

Я решил, что комнату все равно хочу посмотреть – ту, где все это было сделано. Схватился за ограждение тротуара, перекинул боком ноги и свалился на дорожку рядом с отелем. Обогнул ко главному входу, вошел. Вестибюль там был, как он его и описывал. И в середине – столик, на который он положил несколько экземпляров «Американского бедствия» со своим первым опубликованным рассказом – «Собачка смеялась искренне и надсадно». Я прошел по коридору, свернул влево и остановился рядом с номером, чьи окна смотрели на «Пролет ангела».

Комната № 3. Я поднял руку постучать, помедлил, затем постучал. Три раза, коротко и осторожно. Подождал. Ничего. Я постучал еще раз, громче, три громких стука, но все равно – почтительных. Из комнаты донесся какой-то шум. Затем дверь открылась. Пахнуло жаром – «Ад» Данте. Стоял теплый июньский день, но там вовсю жарила газовая печка. На пороге, завернувшись в одеяло, стояла старуха. Довольно мелкая и почти лысая, но на голове у нее все равно росло несколько длинных седых волосин, и они были длинные, довольно-таки, и спускались за ушами ей к подбородку.

– Да, – сказала она.

– Простите меня, но я ищу своего друга, он тут раньше жил, некто Джон Банте?..

– Нет, – сказала старуха.

У нее были невероятно красивые глаза, словно бы все, что от нее осталось, ушло в них и просто ждало там конца.

– Он был писатель…

Старуха просто смотрела на меня. Так мы и постояли там сколько-то.

Затем она сказала:

– Говна вам! – и захлопнула дверь…

Я продолжал голодать писателем еще несколько лет. Пишущая машинка была то в закладе, то нет, и я наконец так заебался, что ничего не мог из себя больше выдавить. Билетик из ломбарда я продал за деньги на выпивку однажды вечером в баре, а после этого писал свои рассказы печатными буквами, часто с картинками. Я бичевал по стране и не бросал своих рассказов печатными буквами. Наконец один из самых престижных литературных журналов того момента принял и опубликовал мой первый рассказ. Заплатили паршиво, но я стал получать письма из других журналов, включая «Эсквайр», где говорилось, что они хотели бы посмотреть мою работу. И письма от людей, утверждавших, будто желают стать моими агентами, если у меня такого нет. Черт, да не было у меня ни агента, ни пишущей машинки. Что-то в таком вот проломе наконец спустило меня, а не подняло. Я решил, что научился писать достаточно неплохо, но писать-то мне и не о чем. И я прекратил на десять лет, целиком сосредоточился на пьянстве. В итоге оказался в благотворительной палате Окружной больницы Л.-А., а надо мною склонялся какой-то поп, пытался меня Соборовать. Я его оттуда выгнал и устроился работать водителем фургона, доставлявшим осветительные приборы. Мне повезло, я нашел себе хороший дворик на Кингзли-драйве, обзавелся машинкой и каждый вечер возвращался домой, но вместо ужина выпивал два или больше шестерика пива – и поймал себя на том, что сочиняю нечто очень странное: стихи.

Если вкратце: пришла и ушла женитьба. У меня были сотни маленьких журналов с моими стихами внутри, но такое есть у всех, это как жопу подтирать или менять прокладку в подтекающем кране. Продолжались войны и годы, а также безумные подружки и безумные, бесполезные работы. Как изложить 2 или 3 десятка траченых лет? Раз – и все. Легко. Годы для того и есть, чтоб их тратить.

Из-за своих бухих безумств я превратился в городского урода. Меня пригласил к себе один профессор и после приятного ужина под вино, за которым последовало еще вино, беседа перетекла к искусству и поэзии, а две эти вещи мне в целом не нравятся, поэтому я встал и расколотил его фаянсовый унитаз, и вот это отчего-то сочли моим гениальным поступком. Такие глупости обеспечили мне работу – писать колонки для одной подпольной газетки. И я будто бы забыл о Джоне Банте. Но на самом деле нет. Он у меня где-то потерялся.

Ну вот, пропускаем несколько траченых лет… Я устроился на ночную работу на почтамте, служащим, и после одиннадцати с половиной лет работа эта, как все работы, стала меня убивать. Я сделался сплошь нервом. Тело напряжено, все застыло в муках. Я не мог повернуть шею. Если на меня кто-нибудь наталкивался, по всему корпусу у меня ревели прострелы боли. Со мной случались обмороки, когда приходилось себе прикусывать язык, чтобы не отключиться. Другие служащие про это не знали. Я был радостный чувак, паяц, одну ночь за другой балагурил с самыми отъявленными балагурами и обычно устно оставался на коне, но толку-то в таком кривлянье – я умирал.

Той ночью я ехал домой после обычных трех с половиной часов сверхурочных. У меня уже было несколько уведомлений о нарушениях и предупреждение ОТС: они рассматривали вопрос о лишении меня водительских прав. Легавые меня затравили. Потом мне надо было сворачивать влево. У меня на старой машине не было поворотников. Я вытянул левую руку, с некоторым трудом, к окну, чтобы обозначить поворот. Боль хлынула по мне так, будто ее выпустили из кранов. И я понял, что рукой могу двинуть только так, что из окна будет торчать лишь часть кисти. Одна кисть, а вовсе не рука целиком. И я на это смотрел, как два разных человека – один наблюдает за другим. Я поднял один палец этой руки в ночь, один крохотный бесполезный пальчик, а другой рукой повернул баранку, чтобы свернуть влево. И тут рассмеялся; все это до того глупо, я же сам даю им себя убивать. Но смех мне помог, общее такое освобождение. И вот, едя себе дальше, я понял, что надо оттуда выбираться. Я понимал, что у любого бомжа из трущоб, что ночует в переулке, жизнь получше моей, я – один из величайших дурней, что когда-либо оказывались на этой земле. Памятная то была ночь. И хотя рассказ этот – про Джона Банте, мне кажется, его никак не рассказать, если не вставить в него и такое. Теперь добавим пару дней или недель, и нагрянуло занятное везенье: странный лысоватый человек, некто Дж. К. Пташкин, который потом станет моим редактором-издателем, предложил платить мне каждый год некоторую сумму денег пожизненно, буду я что-то еще писать или нет, если только я брошу работать на почте. Я согласился и вымелся оттуда нахуй… Столько времени прошло с тех пор, как я постучался в дверь к Банте, и старуха в одеяле сообщила, что́ мне причитается…

Окно у меня выходило на улицу, и свой первый роман я написал за 19 дней. Я мог упиваться в говно и не являться ни на какую работу, кроме собственной. Вот он я, 50 лет, профессиональный писатель, быть может. Я устраивал поэтические читки в разных университетах, читал бухим, базарил с публикой. Тренировки по трепу с засранцами почтамта наконец приносили выгоду. Меня было почти невозможно оскорбить, и сдачи я давал с невообразимой действенностью. Искусства – наспускать и сплюнуть, проще простого.

Выкинем еще несколько лет. Я кряхтел дальше. Явились женщины; с ними я сигал в постели и прочь оттуда, дрался с ними. Для меня это было ужасно и необычно, а они были умней меня: умели подходить под разными углами, ставили на меня капканы, загоняли в угол, но я все равно мог печатать. Если и была какая-то слава, то в Европе, через перевод. В США ходили истории, что я бью своих баб, ненавижу гомосексуалистов и вообще злобная и кошмарная личность. Это у фантиков университетских ко мне было. Как-то вечером зашел один студент и за пивом сообщил:

– Мой препод в универе считает вас нациком, и вы б мать свою за никель продали.

– Это неправда, – сказал ему я. – Моя мать умерла.

Ну и ладно. Я все равно печатал себе дальше, и кое в чем мне везло, и вот мы подбираемся ближе. Мой редактор Пташкин прочел интервью, что я кому-то дал и в нем упомянул тех, кто на меня повлиял: Селин, Тургенев и Джон Банте.

– Банте? – позвонил он мне. – Я слыхал, ты его и раньше упоминал в своих работах, но мне казалось, ты его выдумал, знаешь, как бы в шутку.

– Нет, он есть.

– Где?

– Может, еще в библиотеке остался. Не знаю. Надеюсь, что есть. Там только ранние его книжки. Он, кажется, прекратил. Может, умер.

– И настолько хорош?

– Лучше не бывает.

– Почему же о нем не говорят?

– Это ты мне скажи. Если отыщешь его книжки, начинай с «Благородных времен? Да ну?».

Прошло еще какое-то время. Одна женщина попыталась меня убить. Не вышло. И вот той же ночью зазвонил телефон, она обожала драмы по телефону, и я снял трубку и сказал:

– Слушай, я хочу, чтоб ты НАХУЙ пошла из моей жизни вообще!

– Это Пташкин, – услышал я.

– Ой…

– Слушай, я прочел «Благородные времена». Это правда очень мощно! Я собираюсь его переиздать!

– Здорово. Здорово…

– От первого издания продали всего 632 экземпляра. Банте еще жив, живет в Малибу…

– Малибу? Оё-ёй…

– Он в киноиндустрию ушел…

– Вот черт…

– Там же была депрессия; надо было как-то выживать. Сам знаешь, как оно. Надо его простить.

– Еще бы. Если помрешь – писать уже не сможешь.

– А большинство из нас и по-другому не могут. В общем, я переиздам книжку, и вот подумал, не напишешь ли ты предисловие.

– Завтра тебе почтой отправлю.

– Здорово!

Вот оно: один из величайших романов нашего времени вытащат из темного ниоткуда почти через 40 лет после того, как я снял его с той полки в тот очень счастливый день. Я двинулся к своей печатке объявить чудо эпохи, захотел порадоваться хорошему, которое пробивается, несмотря ни на что.

Опять зазвонил телефон

– Алло, – ответил я.

Голос раздался ровный и монотонный, каждое слово размечено подъемом и паденьем. Звучало, как в записи: бесстрастно, лишь с этой некоей конечностью:

– Я пыталась тебя убить, но не уверена, что больше не буду пытаться.

– Но мы же договорились, что, если я не заявлю в полицию, ты так больше не будешь.

– Я не могу быть ни в чем уверена, – сказала она. – Неужели ты этого не понимаешь?

Она повесила трубку.

«Благородные времена? Да ну?»

Я отошел от печатки, описал круг в кухню и начислил себе стакан побольше…

Я написал предисловие к «Благородным временам». Выкатилось легко. Потом прочел. И понял, что, признавая, будто Джон Банте так здорово повлиял на мое творчество, я принижаю собственную работу, словно часть меня – копирка, – но мне было плевать. Только если что-то прячешь – им давишься. Я отправил предисловие Пташкину, который жил в Санта-Барбаре. Пташкин – он из тех, кто врубается в суть. Вот он позвонил.

– Предисловие отличное. Знаешь, я связался с Мэри Банте, женой Джона. Она говорит, Джон хочет с тобой повидаться.

– Господи ты боже!

– Есть сложности. У него диабет в запущенной стадии. Он слепой и ампутированный: им пришлось отрезать большую часть его ног.

– Я не знал, что при диабете так бывает…

Больше я ничего не мог сказать. Вот Джон Банте, вероятно, лучший писатель на свете, лежит слепой и обкромсанный!

– Сейчас уже не так часто. Но его прибило, когда этих современных способов лечения еще не существовало.

– Вот же блядство…

Потом я вспомнил рассказ Банте: там он писал, что у него отца было то же самое, он плевал на все советы врачей и допился до смерти.

– Врачи говорят, ему недолго осталось. Мэри говорит, ему очень понравилось твое предисловие. Он начинает новый роман…

– Постой, как…

– Диктует Мэри…

– Сукин сын…

– В общем, они хотят с тобой повидаться. У меня тут их номер записан…

Слово «повидаться» тут было не вполне уместно. Но у меня появился номер телефона. Я им позвонил. Ответила Мэри, сказала, как приободрился Джон от переиздания «Благородных времен».

– Но ему нужно возвращаться в больницу. Если хотите его повидать, вам придется ехать туда.

– Конечно же, я хочу его повидать. Я 40 лет уже хочу его повидать.

Мы условились о дате, и я записал, как туда добраться. Я из тех, кто путается в направлениях, я по дороге в супермаркет заблудиться могу. К счастью, жил я с хорошей женщиной, Алтой.

Я показал ей инструкцию.

– Алта, детка, ты не могла бы мне помочь найти это место?

– Конечно.

– Ты не против съездить?

– Нет, отнюдь. Я сама бы хотела с Джоном познакомиться.

Она много всего слышала от меня про Банте, когда я бухал. До чего мир глуп, если не знает, что есть его работы. До чего мир глуп, если чествует таких, как Мейлер, Кэпоути, Беллоу, Чивер и Апдайк, когда одним простым абзацем Банте может сказать больше с потрясающей простотой.

Лучшие не всегда возносятся на вершину – будь то в литературе, музыке, живописи, актерской игре, политике или еще где, к чертовой матери. В столетиях Человечества тут ничего нового.

– Хорошо, – сказал я Алте, – поедем.

То была Кинематографическая больница, странное название. Когда кино только начиналось, его считали движущимися картинками. Больница была для актеров, режиссеров, сценаристов, операторов, всех, кто хоть сколько-нибудь работал в кино. В Холливуде, как его раньше называли, только Холливуда больше и не было. Холливуд стал трущобой.

В общем, я поставил машину, и мы с Алтой вышли. Здание было одноэтажное и выглядело довольно мирно. В большинстве палат по одному человеку. Что здорово. Я-то почти все свои больничные срока мотал в больших темных комнатах, заставленных койками, и все там больше напоминало наскоряк обустроенный на случай бомбардировки церковный подвал.

Нас направили в нужную палату, и мы до нее добрались – и тут из нее вышла женщина. Худенькая, изящная, грустная.

– Чинаски? – спросила она.

– Да, Мэри, – ответил я. – Это Алта.

– Он спит, – сказала Мэри.

– Давайте не станем его будить, – сказала Алта.

Мы дошли до столовой или кафетерия, или что у них там, и взяли себе кофе.

– Врачи ему дают 6 недель максимум. Он бы предпочел лежать дома, но им нужно оперировать. Надо отрезать кое-что еще. Ноги.

Господи, подумал я, ну и сколько еще они могут отрезáть? Чтоб он протянул еще 6 недель?

– Я ему читала кое-что ваше, и ему понравилось, – сказала Мэри.

– Спасибо.

Вошел пациент; кружа на месте, он разговаривал сам с собой. Взял пустую кофейную чашку и принялся говорить в нее.

– Господь носит зеленые чулки, – говорил он. – У Господа девять голов и нет половых органов. Его любимая игра – баскетбол…

Затем поставил чашку и вышел.

– Это бывший знаменитый актер В. М.… Безвредный.

В. М.? Это был В. М.? Симпатичный мальчик-раб, что обрушивал на язычников сами храмы после того, как львов поубивал?

– Наверное, Джон уже проснулся, – предположила Мэри.

– Мы можем в другой раз прийти, – сказала Алта.

– Давайте попробуем, – сказала Мэри.

Мы вернулись в палату. Мэри почувствовала, что он не спит.

– Джон, к тебе гости…

Под простыней лежал этот маленький дядька. От ног его мало что осталось. Руки, кисти ему оставили. Руки у него выглядели очень бледными. Но у него было великолепное лицо, у него было лицо маленького бульдога. В нем виделось много упорства. Это слово – добрее, чем «мужество».

Я взял его за руку.

– Здрасьте, Джон, я Чинаски. Я тут с Алтой.

Алта взяла его за руку.

– Здравствуйте, Джон, мы рады вас видеть. Если мы можем что-то сделать, вы нам скажите.

Мэри поправила подушку у него под головой.

– Слушайте, – попросил он, – может кто-нибудь приоткрыть окно? Здесь очень жарко.

Алта встала и немного открыла окно.

– Я вас долго искал, Джон, сорок лет. Я сам, бывало, болтался по Банкер-Хиллу и голодал, как вы.

– У вас голос мягкий, – сказал он, – но спорим, вы и крутым быть можете, если захотите.

– Угадали, – сказала Алта.

Я стал рассказывать Банте, как нашел отель и сходил к нему в номер, и постучался в дверь. Рассказал, где перепрыгнул через ограду и как этот отель выглядел.

Он улыбнулся.

– Вы не туда зашли.

– Что?

Банте слегка хохотнул.

– Я жил в отеле чуть получше.

– Ну, вот я вас и нашел…

– Это правда…

– Вы от меня скрылись на какое-то время.

– Да, моя катастрофическая карьера в Голливуде.

– Я уверен, вы и хорошую дрянь там писали. Человеку ж надо как-то жить…

– Ну да, – улыбнулся он.

– Вам дать воды или чего-нибудь? – спросила Алта.

У нее больше здравого смысла, чем у меня.

– Да, не мог бы мне кто-нибудь сигарету прикурить?

Мэри достала одну из пачки и вложила Джону в руку. Тот поднес покурку ко рту, и Мэри чиркнула спичкой.

Джон затянулся.

– Спасибо.

– И как же оно было в Голливуде, Джон?

– Как было, так и было. У каждого сценариста отдельный кабинетик. Мы сидели на зарплате. Немного чего делали. «Мы вам дадим знать, когда понадобитесь», – говорили. Шли месяцы. Там какое-то время пробыл Фолкнер. Он просто заходил к себе и принимался пить. Пил каждый день. Ни дня не пропускал. В конце каждого дня нам приходилось его оттуда выволакивать и загружать в такси. Мы получали зарплаты за то, что ничего не делали, просто за то, что сидели там. У нас как будто отрезали яйца и выпустили на пастбище. Нам словно бы платили за то, что мы торчим в преисподней.

– Но вы же все равно писали книги, Джон, – это больше никто бы не смог.

– Я недостаточно делал, – сказал он, – я бросил.

– Этого хватило.

– Вы бы слышали, как Хэнк о вас говорит, – сказала Алта.

(Хэнк был я. И сидел тут же.)

Тут повисло какое-то молчание. Алта дотянулась и взяла Джона за руку.

– Вы хорошая девушка, – сказал он. – Хэнку повезло.

– Ну, – сказал я.

Потом Джон снова заговорил.

– Есть тут один молодой врач-пижон. Заходит, осматривает меня, а потом говорит: «Так-так, мне кажется – пора. Нам просто придется отчикать от вас еще кусочек, старина!» Так и говорит: «отчикать». Знаете, вот так вот просто – отчикать. И всё. Не люблю я его.

– Сукин сын, – сказал я. – Да я ему жопу надеру!

Он выдохнул дымом.

– Все в порядке, Хэнк, не стоит…

Затем Банте опустил руку с сигаретой. Рука так и осталась лежать. Настала тишь для всех нас. Сигарета дотлела до его пальцев. Мэри протянула руку, взяла у него окурок.

– Опять уснул. Вам лучше пойти. Я еще ненадолго останусь. Вы себе не представляете, сколько это для него значило – что вы пришли.

– Мы еще придем, Мэри…

Мы вернулись на трассу с ее движением после работы. Казалось, все это не важно. Мы с Алтой почти не разговаривали. Все было очевидно: то, что происходит с людьми, хорошими, плохими, даже ужасными – едва ли честно. Но «честно» – всего лишь словарное слово. Мы ехали дальше среди металлических машин жизни в капкане мира в капкане…

Джон Банте пережил операцию, еще одну. Всю процедуру начали с того, что ему отрезали одну стопу, затем другую. И продолжали кромсать его и дальше. Наверное, без этого он бы умер, но такой вариант едва ли казался намного лучше.

Мэри позвонила мне и сообщила, что он снова дома, и они хотели бы пригласить нас на ужин.

– У нас даже немного вина есть, – сказала она мне. Назначили дату.

Когда мы приехали, Банте сидел за столом. В инвалидном кресле. Так казалось приятнее, чем когда он лежит под простыней. Тут же были его сын Хэрри и невестка Нана. Мэри нас познакомила. Мы сели, и Мэри разлила вино.

– Я выпью с вами стакан вина, Чинаски, – сказал Джон.

– Честь для меня…

Мы подняли.

– Вам нравится вкус, Чинаски?

– Отличный у него вкус, Банте.

– Хэрри и Нана читают ваши книжки. Теперь вот пристрастились.

– Меня учил мастер, некто Джон Банте.

– Вы б и без него пробились.

– Я позаимствовал что-то в стиле. Но, черт, по содержанию мы различны, Джон. Вы пишете как добрая душа; во мне же больше от сволочи.

– Вы правы. Выпейте еще вина. Мэри, проследи, чтобы Хэнку еще вина досталось.

Затем Мэри подала ужин, Нана ей помогала. Еду готовила она. Сделано все было мило. Мы поели быстро, перебрасываясь мелкими фразами. Затем доели, опять налили вина.

– Я выпью еще стакан вина с вами, Чинаски! Для меня это важный случай!

– Еще один, и хватит, – сказала Мэри.

– Я слышал, вы у «Муссо» бываете, – сказал Джон.

– Бывало, ходили туда раз в неделю, когда там жили, – сказала Алта. – А теперь мы в Сан-Педро и ходим туда не слишком часто.

– Вам надо побывать у «Чейзена», – сказал Банте.

– Слишком для меня шикарно, – признался я.

Джон пил свой второй стакан. Он приходил в себя. Мне очень это нравилось. Я так и чувствовал, как к нему возвращается жизнь.

– Я сам часто ходил в «Муссо». Сижу как-то за столиком, и тут заходит мой любимый писатель. Рыжий Дылда. Знаете, кто такой Рыжий Дылда?

– Нет…

– Синклер Льюис.

– Святый боже! – Но больше я ничего не сказал. Синклер Льюис у меня любимым не был.

– Эй, а что это вы курите? Странный какой запах!

– Это сигареты из Индии. Без никотина, но под вино очень здорово.

– А мне можно?

Я взглянул на Мэри. Та кивнула «да». Я поджег одну и вложил ему в руку. Алта обошла стол с пепельницей.

– Пепельница вот, Джон. Чувствуете?

– Да, спасибо. В общем, сижу я, а тут заходит Рыжий Дылда. В смысле, для меня это – как Бога увидеть, понимаете?

– Да, понимаю, – ответил я.

– В общем, он садится за столик с двумя женщинами, заказывают. А я просто пацан, понимаете, и тут сижу такой… в одном зале с Синклером Льюисом… Ему принесли бутылку вина, и они с дамами выпили. Вот он, сидит, Рыжий Дылда. Казалось, это совершенно невозможно. Не хотелось его беспокоить. Я пытался сдержаться, но не мог. Я был один. Но у меня при себе блокнот, и я делал вид, будто пишу сценарий. Только этого я терпеть не мог. Ну и вот было у меня много чистых страниц. Я вырвал одну и подошел к Синклеру Льюису. Встал у его столика. Он разговаривал с одной из женщин… Мне кажется, эта индийская сигарета погасла…

Алта встала и вновь подожгла ему от своей зажигалки.

– Они постоянно гаснут, химикатов нет, знаете.

– Спасибо, Алта… В общем, я там постоял, а потом говорю: «Прошу прощения, мистер Льюис…» – Он посмотрел на меня. Его дамы тоже посмотрели на меня. «Я писатель. Меня зовут Джон Банте. Вы уже давно у меня любимый писатель. Мне очень бы не хотелось вас беспокоить, но я вот. И не могли бы вы подписать мне этот листок бумаги?»

Повисла пауза. Джон допил вино. Все было так, будто он снова стоял в «Муссо» у столика Синклера Льюиса. Затем продолжил.

– Синклер Льюис повел себя так, словно меня там не было. Не обратил внимания на листок, что я ему протягивал, и снова заговорил с одной из женщин.

– Вот же сукин сын, – сказал я.

– Я вернулся к своему столу и про все это подумал. Чем больше думал, тем хуже мне становилось. Рыжий Дылда обломил меня намертво. Я подозвал официанта и расплатился по счету. Затем опять подошел к столику Льюиса. Он поднял голову. «Слушай, ублюдок, меня печатает то же издательство, что и тебя. Может, Л. Х. Ренкину будет интересно узнать, какой ты мудак!» И я направился к выходу. Украдкой глянул назад – он вставал из-за столика, чтоб за мной пойти. Я завернул назад, прыгнул к себе в машину и спрятался. Увидел, как он выбежал из задней двери и заозирался. С виду – в ужасе. Но меня найти так и не сумел. Постоял немного и зашел обратно. Я перепугал его до полусмерти!

Если честно, история мне не понравилась. Просто казалось, что это столкновение тщеславий. Но я понимал, что герой Банте его подвел, а кроме того, приятно было видеть, что он забыл о своей слепоте и о том, что сделали с его ногами.

– Забавная история, – сказал я. – А Л. Х. Ренкину вы потом говорили?

– Нет… нет, конечно, нет…

Индийская сигаретка выгорела, и я взял ее из его руки.

– Налейте Хэнку еще вина, – сказал он. – Я знаю, вино Хэнк любит. Мэри читала мне его книжки…

– Все в порядке, Джон, мне отлично…

– Вы же любите вино?

– Да, оно отличное. Не беспокойтесь за меня. Я очень рад, что я здесь.

– Я тоже, – сказала Алта.

– Алта, вы о нем заботитесь, а? Ему надо помогать…

– Я о нем позабочусь, Джон…

Банте посидел немного просто так. Его лицо маленького бульдога, казалось, немного обвисло.

– Я уже устал… Вы меня извините, пожалуйста?

– Конечно, Джон…

Мэри обошла стол, встала за инвалидкой и покатила его прочь от стола, готовясь доставить его в спальню.

– Спокойной ночи, Джон… – сказал каждый из нас.

– Спокойной ночи, – сказал он.

Мэри откатила его в спальню. Ненадолго задержалась там, потом вышла.

– Вы не представляете, сколько это для него значит – что его книги заново открыли, что каким-то людям это опять небезразлично. Все, казалось, как-то отвалились после того, как с ним это произошло. Люди, которых мы знали много лет, просто отпали. Как будто он вышел из состязания и никого больше не интересует.

– А как раз теперь людей и должно интересовать, – сказала Алта.

– Так оно не бывает, – сказал Хэрри.

– Тут что-то вроде духовной блокады, – сказала Нана, – будто они его уже похоронили…

Мэри разлила всем еще вина. Посмотрела на меня.

– Вы ему написали одно письмо. Иногда он меня просит его еще почитать…

– Ох, черт, – сказал я, – да я просто отличный парень…

– Нет, Хэнк, оно по правде помогло.

– Так не из жалости же. Я просто сказал то, что правда.

– Он сейчас очень увлечен этим новым романом. Страниц 60 готово, он смешной и хороший…

– Писать Джон умеет, – сказал я, – гораздо лучше Рыжего Дылды.

– Вам нравится вино? Джон выяснил, что вы пьете. Настоял вот на этом.

– То-то мне показалось – вкус знакомый.

Тут из задней спальни донесся вой. Не человеческий вой то был. То выл волк, раненый и умирающий в снегу, в темном нигде, а вокруг никого. Мэри вскочила со стула и побежала в заднюю комнату.

Мы подождали. Хэрри вновь наполнил нам стаканы. Сказать было нечего. Несколько минут мы тихонько пили, затем вернулась Мэри.

– Послушайте, – сказал я, – хороший был вечер. Но мы лучше пойдем. Он лежит рядом. Ему слышно, как мы разговариваем, пьем, может, смеемся. А его тут нет. Так нечестно…

– Мне кажется, ему хочется слышать, что вы здесь, – сказала Мэри.

– Думаете?

– Да.

Мэри обвела рукой стены.

– Мы купили этот дом много лет назад, когда Джон впервые устроился в Голливуде. Тогда это было дешево. Годы шли, мы огляделись – а вокруг одни миллионеры.

– Это не грешно, – сказал я. – Состояние по наследству – вот болезнь; она отнимает характер, потому что им не приходится пользоваться.

– Что вы сейчас пишете, Хэнк?

– Не имеет значения. Оно никогда не сравнится с тем, что делал Джон.

– Даже если так, вам не стоит бросать…

– Видимо, нет. Я все равно больше ничего не умею…

Затем из задней спальни вновь донесся вой. Мэри вскочила со стула и убежала туда.

– Бедная мама, – сказал Хэрри, – для нее все это тоже ад. С тех пор она – его глаза, его ноги, всё. Она очень его любит. Если б только не любила, все было бы проще…

Через несколько минут Мэри вернулась. Выглядела она совершенно уставшей, в том смысле, что будто бы увидела такое, чего нипочем не решить… ни любовью, ни терпением, ни чудом. То было предельное унижение перед добротой, перед разумом. Такое бывало много раз в разных местах, и ничего не помогало. Совершенная невозможность нескончаемых мук.

– Все было хорошо, – сказал я, – но нам пора.

– Ладно, – сказала Мэри.

– Передайте Джону, что мы были счастливы его видеть, – сказала Алта.

Обратно машину вела Алта. Меня недавно задерживали за вождение в нетрезвом виде. Мы ехали побережьем к Санта-Монике. Там вдали были океан и темный песок. Вон луна. Вон рыба. Мимо проносились лучи фар. Мы ехали следом за ярко-красными подфарниками. В небе ввысь и вниз стоял ад и размахивал руками. Видели его немногие, но еще увидят.

Я прислушивался к мотору, стараясь обрести в этом звуке какое-то спасение. Ближе к Санта-Монике наверху и повыше справа стали появляться высокие пальмы. Те, которые Джон Банте, парнишка из Колорадо, так часто упоминал у себя. Я слабак, а потому откупорил бутылку вина, передал Алте. Она дернула из горла, как профессионалка, руля неуклонно вперед, затем отдала мне…

Банте и впрямь доделал роман. То есть выписался из больницы после операции и надиктовал его Мэри, а та отпечатала на машинке. Может, Джон следил за часами. Я получил копию машинописи, и читался роман хорошо. Не «Благородные времена», но для слепого и безногого то была прекрасная работа. Даже для человека со всеми членами на месте это была бы прекрасная работа. Я был счастлив, когда Пташкин сказал мне, что будет его публиковать. А также кое-что из раннего Банте. Банте восстал из ниоткуда. «Благородные времена» продавались хорошо, рецензии были отличные. Критики поражались, что этот человек не попадался им на глаза столько десятков лет. «Благородные времена» переводили, чтобы опубликовать в Германии. А Банте даже размышлял уже о возможности следующего романа.

Прошла, может, еще неделя или около того, нет, больше трех недель, простите. В общем, одним похмельным утром мне позвонила Мэри.

– Он опять в больнице, Хэнк…

– Еще одна операция?

– Да…

Черт бы их побрал, подумал я, ну сколько еще они могут от него отрезáть? Что останется?

Я взял номер его палаты, Алту, и мы поехали…

Когда вошли, Банте в палате был один. Похоже, спал. Я видел, как он дышит. Мы вышли за кофе.

А когда вернулись, с ним была медсестра, из таких бодреньких, которые так уже насмотрелись на мертвецов и умирающих, что для них это чуть ли не анекдот. Она ухмыльнулась нам через плечо:

– Минуточку, детке укольчик надо!

Мы постояли снаружи, подождали. Потом она вышла, ухмыляясь по-прежнему.

– Порядочек, он весь ваш!

Мы вошли.

– Здрасьте, Джон, это Хэнк и Алта.

– Терпеть не могу эту сестру, – сказал он, – понимания в ней – как у японского хруща.

– Мы вам цветов принесли, – сказала Алта. – Может, вы их и не увидите, зато понюхаете. Вот…

– Да, приятно пахнут… Хорошо, что вы зашли…

– Только тут вазы нет, – сказала Алта, – я схожу поищу.

Она вышла.

– Ну, Хэнк, как оно?

– Я у вас то же самое спросить собирался, только боялся ответа.

– Ну, знаете, доктор Чик опять себе ножик точит.

Я сел.

– Вам вода нужна, сигареты? Судно вынести?

– Не, все в порядке…

– Черта лысого.

– Хорошо б домой. Тут я работать не могу.

– Я знаю. Слушайте, у меня тут вопрос есть…

– Что?

– А что стало с красоткой Кармен из «Благородных времен»? Она по правде так и пропала в пустыне?

– Нет, она вернулась. И оказалась чертовой лесбиянкой! – рассмеялся он.

– Святый-сратый!

Алта вернулась с цветами в вазе.

– Что это вообще за больница? Вазы у них не найти.

– Тут цирк, – сказал Банте. – Сегодня привезли парня, который раньше играл Тарзана; он бегал по коридорам и орал, как в джунглях. Наконец его водворили в палату. Он безвредный. Но, по-моему, всем нам поднял настроение. Вернул к тем временам, когда мы были еще в деле…

– А сюда не забегал?

– А как же – я клыки оскалил, и он сбежал… А может, мне тут и лучше. Дома Мэри с дробовиком надо сидеть, чтоб мусорщики меня на помойку не вынесли…

– Не надо так говорить, – сказала Алта.

– Меня больше всего глаза тревожат. Я ни о чем не плачу, а слезы текут и текут. Мне говорят, что прекратить это можно одним способом – вытащить у меня глаза. Что скажете, Хэнк?

– Я ж не врач. Но если б у меня так было, я бы ответил «нет».

– Почему?

– Я всегда верю в возможность чуда.

– А мне казалось, вы крутой реалист?

– Я к тому же игрок. Вы следующую книгу писать будете?

Лицо у Джона было буро-серым. Когда он вкратце обрисовывал нам сюжет, в него вернулось немного света. Он договорил.

– Очень здорово звучит, – сказала Алта.

– Надо это сделать, – сказал я.

Затем опять настала тишина. Разговоры помогли, но от них он утомился. Нам сказали, что разговаривать ему можно. Много они понимают.

Прошло несколько минут. Затем Банте снова заговорил.

– Странно, как все они отвалились, – все, кого я раньше знал. Приятели, близкие друзья… Кого я знал по много лет, много-много лет… Когда это со мной случилось, поначалу они появлялись, а потом просто отпали. У них там свой мир, я туда больше не встраиваюсь. Ни за что б не подумал, что оно так будет…

– Мы же здесь, Джон…

– Я знаю. Это хорошо… Расскажите мне, Алта, про Хэнка… Он правда такой крутой, как пишет?

– Не, он масло сливочное. 220 фунтов подтаявшего масла.

– Так и думал.

– Послушайте, Джон, а хороший у вас сюжет для следующего романа. Но чего б вам не написать о том, что происходит сейчас? Как все ваши замечательные друзья вас бросили и сбежали за угол?

И мне хотелось добавить – бросили вас тут валяться часами под этой простыней, без ног, слепого, вокруг никого, просто вот так вот взяли и бросили. А сами и дальше пошли гоняться за деньгами, женщинами или мужчинами, или блистать в разговорах на вечеринках. Или смотреть широкоэкранные телевизоры. Или чем там еще эти люди занимаются, эта голливудская публика, которая лишь производит дрянь и дрянь, и только дрянь, и взаправду верит, будто это что-то другое, как и их публика.

– Нет, нет, такого я не хочу.

Джон Банте, хороший парень до самого конца.

– Единственное, что я так много видел у стольких людей, – озлобленность. Жуткая штука, как чуть ли не все озлобляются. Грустно, это так ужасно грустно…

– Вы правы, Джон, – сказала Алта.

– Я уже устал. Вам лучше пойти…

– До свиданья, Джон…

– До свиданья…

Я влез в собственную писанину, которая шла, по моим ощущениям, нормально – при помощи Селина, Тургенева и Джона Банте. Но писать – штука странная: никогда ни к чему не приходишь; можно подобраться близко, но не приходишь никогда. Вот почему большинству из нас нужно продолжать и дальше: нас обвели вокруг пальца, но бросить мы не можем. Глупость зачастую – сама себе награда.

От Пташкина я слышал, что Мэри может потерять дом в Малибу. Кинематографическая больница в итоге готова была покрыть лишь столько-то расходов, следовало платить доктору Чику. Операции дороги, а им не хочется слишком уж долго ездить на старом «Мерседесе»… Запустили процедуры по притязаниям на дом в Малибу. Не умирать стоило очень дорого. Больницы, якобы – Дома Милосердия, – были домами бизнеса, большого, блядь, бизнеса.

Перед тем как вернуться туда с новым визитом, я выжидал слишком долго, уверен – я почти ничем не отличался от тех друзей Джона, что отпали, перед тем как мы собрались навестить его еще раз, зазвонил телефон. Мэри.

– Джон умер, – сказала она.

Не помню, что я ответил. Вряд ли что-то хорошее. У меня случился затык. Наверное, что-нибудь вроде: Ему без всего этого лучше. Вы как?

Тупость, тупость.

Я записал, где будут хоронить, место и время.

Живешь, умираешь, хоронят. Оставшиеся меняют масло, смазку. Может, ебутся. Спят. Просят омлет, глазунью или позажаристей…

То был жаркий день; мы отыскали церковь, чуть не опоздали. Тихоокеанское прибрежное шоссе закрыли, нас направили в массивную пробку, а церковь я нашел лишь потому, что поехал за катафалком, оказалось – тем, что надо.

Там были родственники и несколько друзей. Меня попросили сказать прощальное слово, но я отказался – знал, что разревусь, и всем за меня станет неловко. Я увидел там Бена Фазанца. Бен здорово поддерживал Банте в статьях, одну даже напечатали в «Л.-А. Таймс». Когда мы были корешами. Но в одном стихотворении я его сжег.

Большинство потянулось к своим машинам. Алта взяла меня за руку. Мэри осталась сидеть. Когда мы отходили, я увидел сына Джона – Хэрри.

– Покажите им, Хэнк! – сказал он.

– Ладно, Хэрри…

А потом, уже сказав это, я почувствовал себя жутким себялюбцем, но было уже поздно. Хоть и знал, о чем он, в каком-то смысле – может быть, знал, о чем он: его отец, Джон Банте, передал мне факел – освещать путь того, как это делается…

Вот и все, вот и все, что было.

Я встретился со своим кумиром. А это очень немногим удается.

Лос-Анджелес Чарльза Буковски для Ли Бо[30]

Ну, Ли Бо я б отвел к «Муссо и Фрэнку», и мы бы подошли к стойке, пока столика ждем. Я бы потребовал столик в «старом зале», чтоб официантом был Жан, если можно. Я не прочь подождать у бара, только не в субботу и не в пятницу вечером, когда к стойке прибивает стаи туристов. Я предпочитаю употреблять «водку-7», а Ли Бо – хорошее красное вино. Как только получим столик, закажем бутылку божолэ и поглядим в меню. Я расскажу Ли Бо, что у «Муссо», бывало, надирались Хемингуэй, Фолкнер и Ф. Скотт, да и я тоже, в основном – под вечер, заказывал за столиком одну бутылку за другой, все время просматривая меню, а потом, по большей части, не ел вообще.

После «Муссо» мы просто отправимся ко мне и еще немного попьем, вероятно – опять красное вино, и покурим биди «Шер» из Индии. Я буду говорить, а он слушать, а потом послушаю я, а он поговорит. Посмеемся хорошенько, а потом будет уже ночь. Если ему не захочется пописать стихов, пожечь их и пустить поплавать по Бухте Л.-А.

В любом городе хороший вкус и здравый смысл – не столько то, что видишь и делаешь, сколько то, чего не видишь и не делаешь. То, что вне нас, едва ли важно так же, как то, что у нас внутри, хотя надо признать – еще мы должны жить и с тем, что вне нас. Ли Бо это бы понимал, а потому медленно запивать ночь вином для нас обоих было б самым прекрасным. О да, да, да.

Оглядываясь на исполина[31]

Чем дольше человек мертв, тем больше склонны мы искажать его сильные и слабые стороны: он не откликается, а потому судим мы смело. И вот Паунда жуют уже какое-то время, а в кильватере его остались паундовские школы и школяры, и вот эти ученые лучше оборудованы, чтоб рассказывать вам об Э. П., чем я. Я могу рассказать только, что сам ощущаю и чувствую с той точки зрения, которой может недоставать должной глубины. Спустив почти всю свою жизнь обычным разнорабочим, лучше всего я изучил примерно только самого себя. В общем, поехали…

Перво-наперво давайте скажу, что по крайней мере одна школа, которую оставил за собой Паунд, действительно определила прогресс некой части нашего стихоплетства, только ей лучше удавались стервозный снобизм и мелкая клановость, нежели сколько-нибудь долговечный памятник трудов. А ведь Эз среди прочего настаивал: «Выполняйте свою РАБОТУ!» Эти же ребятки больше болтали о том, какой должна быть поэзия, да писали критические статьи о том, какова она должна быть. Что и пожирало почти все их время и наконец пожрало их самих. Может, оно того стоит – тщательней относиться к тропе и пути Слова, если теории эти не приводят к запору и запретам. Множество подобных кровосмесительных сентенций, меленьких карусельных словофразочек о том, Что есть Что, а Что Не Есть, – по большей части просто инцестуозная херня каких-то не-вполне умных людей. Паунда можно винить за что-то, но только не за то, что оставил… вот это… по себе.

Ну? И? На пиках десятилетнего пьянства, когда я не писал почти совсем ничего, почти ничего не читал и обильно голодал, у меня была шуточка, не сильно дежурная, с одной дамой. Можно сказать, дамой уличной, и я с нею пару лет сожительствовал. Я заходил в нашу комнату после одной довольно длинной прогулки пешком из библиотеки в центре – а у меня с собой опять такая большая тяжелая книжища, и дама всегда меня спрашивала:

– Ты опять эту чертову книжку притащил? – А я отвечал:

– Да, детка, это Cantos. – И ответ у нее всегда был один и тот же:

– Но ты ж никогда ее не читаешь!

Видимо, это многое объясняло. Но я был способен прочесть некоторые части «Песен», и хоть не всегда был уверен, что именно читаю, приходилось восхищаться, как некоторым манером он заставлял строки скакать по странице высоким и утонченным штилем. Паунд для поэзии был тем же, чем Хемингуэй для прозы: оба умели разжечь и восхитить, когда такого было вообще не очень много. Кое-кто из нас может их принижать, но едва ли возможно о них не разговаривать. Паунд оставил свою вмятину. А среди прочего лучшим у него было то, что он подогнал новую кровь, новые войска журналу, тогда называвшемуся «Поэзия: Журнал стихов». И разумеется, написал не только «Песни».

Были ли Паунд антисемитом или фашистом, имел ли право быть тем или другим, – это иная полемика. Те его речи по радио, что я читал, звучали скорее имбецильной белибердой школьника, считающего себя шибко умным, – скорее так, чем нескладухами безумца. Кроме того, у многих творческих умов имеется естественная тяга заглянуть и на другую сторону. И желанье постоять иногда на этой иной стороне просто смеху ради. Потому что первая сторона тут уже так долго, она такая неизменная и, похоже, уже поизносилась. Селина, Гамсуна, других временами на этом ловили. И не простили за это. В попытке зайти за грань Добра и Зла (если таковые существуют) равновесие иногда колеблется, и человек отходит ко Злу (при условии, что оно есть), поскольку оно видится интереснее – особенно если твои же соотечественники просто-напросто блаженно принимают следование тому, что, как им говорят, есть Добро (ни разу в этом не усомнившись). В общем и целом у разумных людей существует тенденция не верить в то, во что верят массы, и в большинстве случаев они из-за этого оказываются у самого яблочка; в другие разы им опаляет жопу, особенно на политической арене, где победители диктуют, какая сторона права.

Паунда обожгло, и чтобы спасти жопу его души, мы поместили его к психам и сказали, что он ничего не мог с собой поделать. Да, если б фашисты, нацисты победили, думаю, Паунд одним из первых обратился бы против них, и к черту цену. Он просто спутался с Проигравшим, а Проигравший никогда еще не выигрывал Трибунал по Военным Преступлениям.

Кроме того, в Америке после окончания Второй мировой так называемая интеллигенция, университеты склонились Влево (особенно гигантским всплеском после 1931–1947 годов). А для художника клониться Влево, даже Крайне Влево не только считается простительным, но и расценивается как высокая форма творческой отваги.

Паунд не вписывался в их рамку духовной картины.

Так что же остается нам? Послушники Паунда заявляют, что всю его работу нужно рассматривать как таковую, а мелкие политические чудачества – отставлять в сторону. Не-творцы утверждают, что судить надо человека целиком. (Что означает – судить по их стандартам. Если я прав, значит, ты – нет. Правильно?)

Формирует ли историю Человека (включая Женщин) некая возможная крайняя внутренняя доброта Человека – или же самоутверждающиеся Алчность и Тяга к Власти? Или их смесь? Не знаю. Я из тех позорников, у кого нет политики. Я не понимаю ни столько, ни полстолько.

Про Паунда же я знаю то, что смог прочесть из его трудов. Думаю, как у художника у него отличное ощущение Слова – куда его поставить и как. Да еще как поставить, еще как. Кроме того, он был ловкач и часто хихикал в ладошку, как нас разводит. Я чувствовал, что он отлично понимает, сколько в его писанине надувательства и мошенничества, однако изящный штиль, с которым он нас дурачил, сам по себе – еще одна форма искусства.

Не Ницше ли, будучи спрошенным о Поэтах, ответил: «А поэты слишком много лгут».

Паунд усовершенствовал Ложь: он поместил ее в контекст высокого и запутанного развлечения. Иногда и сам толком не понимая. Его иногда великая писанина могла кого-то возвысить – а порой была просто снулой рыбой.

Немногим удается бежать по четкой прямой. Если в худшем своем виде Паунд – Предельная Липа, то кем вы его замените? Робертом Лоуэллом?

Поэты, конечно, не одни в нашем мире страдают, они просто больше об этом говорят. А критики, друг мой, критики – что за тухлые это омары. Простите мне это высказывание, я больше ничего не знаю в своем убожестве. По сути же могу сказать только: Эзра, да.

Да, да, да, да, да, да, да, да, да, да и да.

Другой «портфолио»[32]

Выходивший в 40-х, редактировался Карессой Крозби, издательство «Черное солнце», вдовой Хэрри Крозби, который писал о самоубийстве и Черном Солнце, пока однажды ночью не сделал это вместе с проституткой в парижской гостинице, в общем, в двадцать четыре года я подался в «Портфолио», и меня приняли.

Проходит год-другой, я совершенно спятил и пытаюсь быть писателем, живу в хижине из толя за 1,25 доллара в Атланте, воды нет, отопления нет, света нет.

Мне хуже, чем Кафке, и, может, паршивей, чем Тургеневу: я голодаю без ничего, от меня отказались родители, у которых все равно тоже ничего не было, у меня нет монет, даже пенни, но есть марки и конверты да старый адрес «Портфолио» и адрес Кей Бойл. Я пишу им обеим по 5– или 6-страничному письму, где объясняю, что осталось от моих души и плоти – и та и другая быстро убывают, и отправляю эти письма и жду, все жду и жду; пытаюсь спереть яблоко с фруктового прилавка, и меня ловят, меня стыдят. Я никогда раньше не пытался красть, я все ждал и ждал, а за жилье уже давно пора платить 1,25 доллара, но мне разрешили отсрочить, потому что хозяин этого жилья умирал, совсем как я, уйма Христов на уйме крестов, и, в общем, Кей Бойл мне так и не ответила, эта великая либералка, эта великая сочувственница угнетенным; мне все равно стиль ее письма никогда не нравился, слишком гладкий, никаких зазубрин. Я просил 10 долларов, обещал вернуть; и вернул бы, я же такой.

В общем, пришло письмо от Карессы Крозби: «Портфолио» умер, но она запомнила мой рассказ, отличный рассказ, она теперь живет в замке в Италии, и вся жизнь ее посвящена помощи беднякам. В деревне под нею много бедных, и как хорошо, что от меня пришла весточка.

Деньги к письму не прилагались; я все тряс и тряс листками у себя в темной хижине, и снаружи, и внутри холод, а я сидел в своей тоненькой калифорнийской рубашечке и штанишках, а потом разорвал конверт и заглянул во все щелочки – ничего. Итальянская беднота, что ли, достойнее американской; их животам голоднее?

Из Атланты я выбрался, вписавшись в железнодорожную бригаду, которая отправлялась на запад, и мне пришлось драться с целой бандой парней, потому что я не смеялся их грязным, тупыми и очевидным шуточкам.

– С тобой что-то не так, дядя!

– Ну… я знаю… просто не лезьте ко мне нахуй! – …а старый пассажирский вагон с пыльными и заляпанными грязью окнами вез меня из одной преисподней в другую.

Другой[33]

Я валялся на кровати, когда впервые заметил его. Дверь в ванную слегка приоткрылась, и там перед зеркалом – ну или так казалось – стоял человек, и человек этот очень походил на меня.

– ЭЙ! – завопил я. Соскочил с кровати и побежал к ванной. А когда добежал, она была пуста – в смысле, никаких других существ. Будучи с сильного бодуна, я вернулся в постель. На часах в радио читалось 1:32 дня. Я подумал о том, что увидел – или вообразил, будто увидел. Потом выгнал эту мысль из головы. Еще можно успеть и застать несколько заездов на скачках. Я начал одеваться…

Приехал к третьему. Среда, толпа не слишком велика. Поставил в третьем заезде, затем отошел и взял себе сэндвич и кофе.

Мне становилось лучше. Ипподром – место, где я расслабляюсь. Может, оно и дурацкое, но лучше, чтобы развеяться, я ничего не мог придумать. Без ипподрома и выпивки время от времени жизнь стала бы довольно мрачна и бессмысленна.

Я доел, пошел к фонтанчику. Он располагался в дальнем северо-западном углу, под большой трибуной. Пока шел, услышал за спиной шаги. Мне не нравится, когда за мной ходят. Я сменил маршрут, но шаги сзади по-прежнему раздавались. Затем я почувствовал, как кто-то хлопает меня по плечу на ходу.

– Прошу прощения, сэр…

Я остановился и обернулся. Человек спросил:

– Не подскажете, где тут мужская уборная?

– Пройдите мимо окошек тотализатора. Там за ними лестница, направо. По ней и спускайтесь.

– Благодарю вас, – сказал мужчина, повернулся и ушел.

Я стоял и себе не верил. Человек выглядел в точности как я. Нужно было подольше с ним поговорить. Надо было его задержать, побольше разузнать. Теперь он уже почти дошел до лестницы в мужские туалеты. Затем я увидел, как он спускается. Двинул за ним следом.

Толкнул дверь в мужской туалет и зашел. У раковин его не было. Я завернул за угол и проверил писсуары. Там его тоже не было. Наверное, в кабинке. Заняты лишь три – под каждой дверью я видел ноги.

Подожду. Я прислонился к дальней стене и сделал вид, будто читаю «Беговой формуляр». Несколько мгновений спустя из одной кабинки вышел человек. Низенький и черный, в синем спортивном костюме. Заметил, как я на него поглядываю поверх «Формуляра». Он был дружелюбен.

– Жаркая есть в этом забеге? – спросил он.

– Не-а, ничего, – ответил я.

Он подошел к раковине ополоснуться.

Открылась другая дверца. Вышел старик. Бедняга был ужасно скрючен. Едва мог ходить. Но бега ему требовались. Он подсел. Старик добрался до раковины и принялся мыть руки.

Оставалась одна кабинка. Подберусь к этому парню, когда выйдет. Наверняка же он заметил точное сходство между нами? Что он задумал? Почему ни словом не обмолвился? Когда он на меня посмотрел – это ж, должно быть, как в зеркало.

Я увидел, как начинает приоткрываться дверь последней кабинки. Двинулся к ней. Вышел человек. Азиат. А я – белый, уставший белый калифорниец.

– Слушайте, – начал говорить ему я.

– Да, в чем дело? – спросил он.

– Ни в чем, – сказал я.

– ЛОШАДИ У ВОРОТ! – раздался голос комментатора.

Я прыгнул в очередь на ставки. Передо мной стоял другой усталый белый калифорниец, а перед ним – усталый центральноамериканец. У усталого центральноамериканца были сложности с языком. Затем ему удалось совершить свою сделку. Потом усталый белый калифорниец попросил двухдолларовый билет на три первых места на фаворита. Такие вот дрочилы каждый день и засоряют очереди. Потом он отошел.

Я был у окошка. Грохнул о прилавок двадцаткой.

– ДВАДЦАТЬ НА ПОБЕДИТЕЛЯ НА 9-Ю! – завопил я.

– Что? – спросил у меня кассир.

Это он специально. Садист потому что. Треть кооперативных кассиров – садисты.

– ДВАДЦАТЬ НА ПОБЕДИТЕЛЯ НА 9-Ю!

Он начал выстукивать мне билет. Звякнул колокол, машина отключилась, а лошади рванули из ворот.

Я забрал свою двадцатку и пошел смотреть заезд. Он был на милю. К тому времени, как я добрался до поля, 9-я на полтора корпуса опережала на дальнем отрезке и бежала легко. На последнем повороте оторвалась на три корпуса. На середине отрезка было уже четыре. Затем она стала немного уставать. На нее набросились четыре или пять лошадей. Жокей работал хлыстом жестко, и у 9-й перед финишем по-прежнему оставался корпус форы.

Я пошел за кофе. А когда вернулся к своему месту, цена поднялась. 9-я оплачивалась 18,70 доллара. Этот ебаный садист стоил мне 167 долларов.

Я задержался на бегах. Походил вокруг, поискал того человека. Видел много уродов, несколько придурков, убийцу-другого, но он больше не попадался. После восьмого заезда я ушел и поехал домой…

Поставил машину и пошел к своему двору. Отпер дверь и вошел. Там была моя подруга, Кэрин. Милая Кэрин с невинными карими глазами, этими ее тонкими губами, толстыми икрами. Она сидела на тахте и смотрела телевизор. У нее был свой ключ. Она подняла голову.

– Я думала, ты за водкой пошел. Где водка?

– Ты о чем это, нахер?

– Ты ж сам сказал, что пошел за водкой, когда пошел.

– Куда пошел?

– Отсюда пошел. Минут двадцать назад.

– Меня тут не было двадцать минут назад. Я весь день был на скачках.

– Это шутки у тебя такие? – спросила Кэрин. – Ты что, не помнишь, как здорово мы занимались любовью?

– Какой еще любовью?

– Сегодня днем, бутуз. И ты был хорош, очень хорош – для разнообразия.

Я зашел на кухню и налил полстакана виски, дернул, открыл бутылку пива и вышел, сел с пивом и виски. Я сидел в кресле напротив Кэрин.

– Так я, значит, на самом деле хорошо любовью позанимался, а?

– Да еще как! Сама не знаю, что в тебя вселилось.

– Так, Кэрин, послушай, посмотри на меня. Я был вот так вот одет, когда ты меня видела последний раз?

– Вообще-то нет, если вдуматься… Когда ты пошел за водкой, на тебе была белая рубашка, темно-синие брюки и черные ботинки. А теперь рубашка у тебя желтая, штаны рыжие, ботинки коричневые. Странно… Ты где-то переоделся?

– Нет.

– Что ж тогда ты делал?

– Ничего я не делал. Тот парень, с которым ты в постель ложилась, был не я.

– Ой, да ладно! – Кэрин рассмеялась. – Если не ты, кто ж тогда?

– Не знаю.

Я допил виски и глотнул пива.

Кэрин встала.

– Я пошла отсюда. Мне не нравится, как ты себя ведешь. Когда наконец одумаешься – позвонишь.

– Ладно, Кэрин.

И она ушла, за дверь.

Может, я и впрямь схожу с ума. Но я ж был днем на скачках. Я не мог быть дома. Может, меня пополам раскололо? Может, я оказался в двух местах одновременно? А помню только про одно?

Мне требовалась помощь. Но я не знал, куда обратиться. Никто бы не поверил мне.

Я пошел в единственное место, куда мог: на кухню, еще выпить.

И по пути вспомнил, как был одет мужчина на ипподроме: белая рубашка, темно-синие брюки, черные ботинки…

Прошло несколько недель, а других подобных случаев не было. Я даже начал вновь видеться с Кэрин.

Жизнь продолжалась в своем обычном тусклом и унылом ключе. О недавнем прошлом я прикинул так: я просто временно помешался и все это себе навоображал. Чтобы избавить себя от как можно большего числа мыслительных процессов, я начал пить и играть по-тяжелой. Две главные штуки в жизни, в конце концов, – избегать боли и хорошо спать по ночам. Правда же?

Все трюхало себе до того отдельно взятого дня. Опять среда – нет, четверг, и у меня на скачках выпал ничего себе денек. Я направлялся обратно на трассу, когда заметил этого мужика в бледно-зеленой машине последней модели; он довольно плотно висел у меня на хвосте. Я поймал его в зеркальце. Он ехал до чертиков близко к моему бамперу. Я дал по газам, чтобы набрать скорости, но он двигался вместе со мной, прилепился мне к бамперу. Ну, у людей полно бывает разнообразных ненавистей; их жизни выходят не так, как они рассчитывали, а шоссе – такое место, где они могут слить свой гнев.

Я сменил полосу, чтоб этот парень слез у меня с жопы, но он подрезал кого-то вместе со мной и снова висел у меня на бампере. Ко мне притянуло какого-то чертова психа.

Я снова поменял полосу движения, стукнул по радио и, к счастью, наткнулся на Малера. Мне еще может повезти. Я снова глянул в зеркальце заднего вида. Сукин сын повернул и опять ко мне прицепился.

Я постучал по тормозам. Он постучал по своим. Мне в бампер тюкнуло. Он меня задел, очень легонько. Я ощутил теплый прилив крови; она взбежала мне по загривку и обогнула уши. Я злился. Нужно много, чтобы меня разозлить, но я злился. Злиться мне не нравится, потому что, когда злюсь, я остаюсь злым долго. Мне на людей обычно наплевать, но, если они меня не трогают, я их тоже не трогаю. А теперь вот я злился.

Я проверил правое зеркальце и заднее, затем быстро взял правее. Вклинился между пикапом и «кэдди». Гад слез у меня с бампера. Но я по-прежнему злился. Он теперь ехал немного впереди и левее. Я уловил свой шанс, взял левей и пристроился к его бамперу. Теперь ебалá у меня в руках. Я рассмотрел его номер: 6ДВЛ666.

Он снова поменял полосу правее от меня. Я не отставал.

Затем он метнулся к следующему выезду с трассы. Шел за ним как приклеенный.

Я видел, как он поглядывает в заднее зеркальце. Глаза его казались испуганными. Поделом. Когда я злюсь, я, блядь, тигр. Далеко не один человек испытал это на себе.

Он съехал вправо на бульвар, и я следовал за ним, бампер к бамперу. Он полетел к светофору – перед ним машин не было. Сигнал поменялся на красный, и он газанул. Я ехал с ним вместе. Какой-то мужик на другой стороне прыгнул на красный. Когда мы проезжали, его машина целила в мою. Он дал по тормозам, но вписался мне в зад. Я пошел юзом, но выправился и вновь рванул за своим другом. Он пытался оторваться. У моей машины кишка была почему-то что надо, и я снова пристроился к его бамперу.

Я доеду за этим гадом до преисподней. Я закину его в преисподнюю. У меня случилось с перебором дурных браков, с перебором дурных работ, с перебором всего дурного – так еще за таким ублюдком говно жрать?

Следующий светофор был красным. Он остановился и стал ждать. Мой бампер был в аккурат у его бампера. Какой-то миг я думал выскочить из машины и попробовать его прищучить. Но у него подняты все окна и, несомненно, заперто. Ладно, найду другой способ.

Светофор мигнул, и я поехал за ним. Он сдвинулся на внутреннюю полосу. Я ехал следом. Это как смерть. Его смерть.

Как вдруг он свернул в переулок. Я за ним, не отставая. И тут он допустил ошибку: заехал за какой-то угол, а там тупик. Он мне попался.

Он подъехал к погрузочной рампе перед закрытым складом. Перед его машины ткнулся в нее. Я подъехал к нему сзади, прижался бампером. Его заперло.

Он сидел в машине. Все окна по-прежнему задраены. Очень неподвижно сидел. Очевидно, в машине у него телефона не было, чтобы звать на помощь.

Я тоже сидел в машине, думал, что делать.

Можно выпустить воздух из его ебаных колес. Можно раскурочить ему машину – окна, корпус. Но мне нужен был он сам. Я хотел раскурочить его.

По радио у меня по-прежнему играл Малер. Когда симфония закончится, выйду и что-нибудь сделаю; время у меня есть. Много времени. Никакие жаркие киски меня дома не ждут.

Так мы оба и сидели. Интересно, о чем он думает? Уж точно никогда больше не станет кататься ни у кого на бампере.

Малер играл, мы оба ждали. Затем, перед самым окончанием Малера он распахнул свою дверцу и вышел из машины.

Неожиданно. Меня несколько сбило с толку. Он принимал мой вызов. Показывал, что и у него кишка не тонка. Вызывал ставку. Хорошо. Хорошо. Хорошо блядь хорошо.

Я вышел из машины. И тут увидел его отчетливо. Это был, конечно, он.

Я двинулся к нему.

Он не отступил. За ним еще оставалось шесть или восемь шагов, но он не отступил.

Я дошел, остановился шагах в трех от него.

– Ладно, ебалá, выкладывай.

– Что выкладывать?

– Ты зачем со мной играешь? Чего тебе надо? Ты вообще кто?

– Это мое дело.

– Говорливый ты для парня, которому сейчас будут драть жопу отсюда и до Гонолулу.

– Это мы еще посмотрим.

– Вот как?

– Вот так.

– Ты слишком далеко зашел, когда мою девушку выеб.

– Славная девушка, – ухмыльнулся он. – Славная тугая пизда.

Я кинулся вперед, замахнулся правой. Он поднырнул, выпрямился.

– Придется еще немного постараться.

– Я и постараюсь. Я возьму тебя за жопу.

– Валяй.

Я двинул вперед, сделал ложный выпад правой и поймал его левой за правым ухом. Он встряхнул головой, вроде бы оглушило, а потом заехал мне правой так, что она сверкнула о мой лоб с огромной силой. Это он неплохо. Но я ощущал, что он у меня в руках. Я кинулся вперед, молотя обоими кулаками, по-уличному. Он дал в ответ. Мне перепало несколько хороших. Но я чувствовал, что начинаю одолевать, его удары слабели, и я видел лучше и метил точней. Провел хук левой ему в живот, затем выписал ему апперкот правой. Он рухнул и перекатился. Я не стал его пинать. Стоял и выжидал, когда поднимется. Я собирался прописать ему старомодную медленную, легкую и жестокую трепку, которую он будет помнить не только наяву, но и во сне.

Он встал, тряхнул головой, побрел к своей машине.

– Не выйдет, детка, – сказал ему я. – Я тебя прикончу.

Он нагнулся над передним сиденьем. Потом отошел.

В руке он держал аккуратный на вид черный пистолетик – да и не такой уж маленький. На меня оружие и раньше направляли, поэтому давайте я секретом поделюсь. Первым делом в пистолете замечаешь дырочку в конце ствола. Дырочка эта завораживает. Оттуда все и вылетит. Дырочка – как змеиный глаз, уставленный на птицу, кролика, кем бы ни была жертва. Все слишком уж предельно.

– Ладно, дружок, – сказал он, – садись в машину, сдавай отсюда задним ходом, и я поехал.

– Никуда я не сдам.

– Умереть хочешь?

– Нет.

– Тогда сдай назад.

– Я хочу знать, зачем ты ебешь мне мозги. Что это тебе? Что это значит? Почему ты похож на меня больше, чем я сам?

– Ты не в том положении, чтоб задавать вопросы.

– Тогда жми на спуск, засранец; я сейчас тебе устрою.

Я пошел на него…

Когда я пришел в себя, его не было. Машина моя стояла рядом. Я чувствовал ссадину на лбу. Он двинул меня пистолетом. На макушке порез. Ручейком бежала кровь. Я вынул платок. Подержал там немного. Дошел до машины. Ее передвинули. Он вытащил ключи у меня из кармана. Я открыл дверцу. Ключи торчали из замка. Я сел, сдал оттуда задним ходом, выехал снова на шоссе.

Нажал на кнопку радио. Получил Моцарта – «Реквием в ре-миноре». Уместно….

Когда я доехал до себя, Кэрин сидела на тахте и смотрела телевизор. Она сказала:

– Что это? Я думала, ты просто за водкой пошел. Где водка?

– Святый клятый сратый, – сказал я.

– Ох, ты опять пьяный, – сказала Кэрин. – Я пошла.

Я сидел за столиком в китайском кафе и ждал. Мой контактер опаздывал на десять минут. Может, и не появится. Мне его выбрал надежный источник.

Я подозвал официанта, чтобы принес еще пива.

– А еще порцию чау-мейна. С креветками.

Он ушел и вскоре вернулся с пивом. Я хорошенько хлебнул. Я никогда не пью из стаканов. Из бутылки вкус лучше.

Открылась дальняя дверь, вошел человек. Довольно приятного вида. Отчего-то я ждал более матерого типа. Но, может, это не он? Мужчина шел ко мне. За средним столиком между нами сидел еще кто-то. Человек подошел к моему, выдвинул стул, сел.

– Добрый вечер, – сказал он.

– Ага, – сказал я, – откуда вы знаете, что это я?

– Знаем, – ответил он.

Явился официант.

– Горячего чаю, – сказал он официанту. Тот ушел.

Я чуть подался к нему.

– Что это будет мне стоить? – тихо спросил я.

Он тихо же ответил.

– Что у вас на счету в банке?

– Десять тысяч.

– Двадцать.

– Откуда вы знаете?

– Знаем.

– Это много денег.

– Такова цена. Хотите или нет?

– Хочу. Банковский чек будет у вас, когда закончится.

– Только наличка. Все сотнями. Немаркированными.

– Будет трудно.

– Справитесь.

– Как мне вам передать?

– Сообщим.

– Аванс не хотите?

– Нет, возьмем целиком – и потом. Тем временем завтра снимете со счета, чтоб уж точно. Поняли?

– Да.

Пришел официант с чаем.

– Благодарю вас, – сказал он официанту, – но будьте добры, принесите еще и лимону.

Официант ушел.

– Откуда вы знаете, что я вам заплачу? – спросил я.

– Заплатите – и когда мы скажем.

Тут повисло молчание. Он просто сидел и смотрел на меня.

Все время мы разговаривали тихо. Мне отчего-то казалось, что мы в кино, дешевом таком.

– Мне нравится чай с лимоном пить, – сказал он, – а вам?

– Нет. Слушайте, у меня есть только номер его машины. Как же вы его найдете?

– Найдем. Напишите номер вот на этой салфетке и подвиньте мне.

Ручка у меня была. Я записал номер и подвинул.

– Спасибо, – сказал он.

Явился официант с его лимоном.

– Спасибо, – сказал он официанту.

Когда официант отходил, я заговорил.

– Знаете, этот мужик очень похож на меня.

– Знаем.

– Откуда мне знать, что вы не потемните меня, а не его?

– Нам не нравится слово «потемнить».

– А каким словом мне пользоваться? Каким термином?

– Никаким не пользуйтесь.

– Боитесь, что на мне жучок?

– Мы не боимся. И знаем, что на вас нет жучка.

Он выжал лимон в чай, затем сделал глоток. Поставил чашку, после чего взглянул на меня снова. Мне стало интересно, есть ли у него семья.

– Сколько это займет? – спросил я.

– Со всем будет покончено за пять дней.

Официант явился с моим чау-мейном, потом ушел.

– Еда здесь скверная, – сказал человек.

– Я не о еде сейчас думаю. Слушайте, а как я узнаю, что вы все сделали? И что вы на самом деле все сделали.

– Получите улики. У нас репутация.

– Я не понимаю, как вы отыщете этого мужика с тем, что у вас есть. Это чертовски немаленький город. Может, его тут больше и нет.

– Найдем. Все будет завершено за пять дней.

– Неужели никто никогда не болтает?

– Болтает?

– В смысле – клиент.

– Клиент никогда не болтает.

Я посмотрел в свой чау-мейн.

– Даже не знаю, хочу ли я это делать.

– Нас устраивает. Не хотите – это вам стоит пять тысяч. Хотите – двадцать.

Тут настало молчание. На добрые три минуты.

Человек заговорил.

– Так хотите или нет? Решайте сейчас.

– Хорошо, делайте.

– Хорошо, – сказал человек, – с вами свяжутся.

Он встал. Посмотрел на меня сверху вниз.

– Черт, знаете, дождей, по-моему, не было шесть или семь месяцев. Должно быть, парниковый эффект, как считаете?

– Да, я уверен, из-за них нашей стратосфере пиздец.

– Сволочи, – сказал человек. Затем повернулся, дошел до двери, открыл ее и пропал, не оглянувшись.

Чау-мейн выглядел скверно. Я допил пиво, кивнул официанту, чтобы подошел. Попросил счет.

В это место я решил не возвращаться. Какое-то не очень славное оно, похоже.

Четыре дня спустя, около 7 вечера у себя под дверью я обнаружил конверт. Я его вскрыл. Там были фотографии. Снимки его. Мертвого. Он поник на мягком стуле. Сидел прямо, но слегка клонился вправо. Изо рта его торчал кончик языка. И во лбу у него была крупная дыра. У меня закружилась голова. Я глубоко вдохнул, и в голове прояснилось. Там было восемь или девять снимков, сделанных под разными углами. И записка. Набранная буквами, вырезанными из газеты и наклеенными на бумагу.

Сожгите эти снимки. Сейчас же. И эту записку. Вперед.

Сейчас же.

Я подошел к очагу и вытянул руку с этой дрянью, поджег все это зажигалкой. Выронил, посмотрел, как горит. Стало вонять. Наверное, от фотографий.

Прах к праху.

Он умер.

Я зашел в спальню и сел на край кровати.

Зазвонил телефон.

– Алло? – спросил я.

– У вас деньги там? – раздалось из трубки.

– Да. Как мне их вам передать?

– Об этом не волнуйтесь. Просто сидите тихо, пока с вами не свяжутся.

Он повесил трубку.

Я положил свою на рычаг и растянулся на кровати.

У меня возникло ощущение, как будто я весь во мху, или слизи, или еще чем-то. Язык пересох, мне было странно.

Не стоило этого делать. Я б с этим свыкся. А теперь, кажется, хуже. И я так и не выяснил, чего же другой хотел, отчего все это началось.

Дверь в ванную была приоткрыта, и там горел свет. И тут я увидел. Или нет? Похоже, я сам стоял там и смотрел в зеркало.

Я вскочил и вбежал в ванную. Там никого не было. Там не было ничего.

Тут я услышал стук в дверь. Повернулся и пошел к ней.

Начальная подготовка[34]

Про «язык», о чем вы просили, я попробовал. Это отмазка. У моей жены внизу гости. Нормальные такие. Может быть. В общем, я только что сюда поднялся и начал печатать. Я писатель, понимаете. Если мне нужно выпить, я предпочитаю у печатки.

– Бук

Язык пишущего человека происходит из того, где он живет и как. Я почти всю жизнь был бродягой и обычным разнорабочим. Разговоры, что я слышал, едва ли считались беседами эрудитов. И прожитые годы вряд ли перемежались отношениями с высшими слоями общества. Я сидел в выгребных ямах. Был немного безумен, но безумие это странноватое, потому что я его вскармливал. Позволял рассудку своему вокруг него кружить, кусать себя же за жопу. Подстрекал свои инстинкты, подпитывал предрассудки. Козырной картой у меня было одиночество. Мне требовалось раздувать собственную действительность. Я поистине дорожил досугом: то была моя втравка. Оставаться наедине с собой – это было пристанище. В одном городе я нашел заброшенное кладбище и спал там в самый полдень со своими бодунами. В другом городе часами сидел и глядел на вонючий канал, вообще на самом деле не думая. Мне требовались собственные дни, недели, годы. Я находил комнатушки, где голодал. У меня имелась способность растягивать мало денег надолго. Ради времени я жертвовал всем. И еще лишь бы не вливаться в главное русло. Шоколадный батончик в день – вот моя еда по большей части. Самой крупной тратой у меня была бутылка дешевого вина. Я сам себе скручивал покурку и писал сотни рассказов, почти все чернилами от руки, печатными буквами. Пишущая машинка была в закладе чаще, чем не в нем. За человечеством я наблюдал с табурета у стойки бара, выхаривая выпивку. При росте в шесть футов я часто весил 135 фунтов, в стельку пьяный. Я был подлинником Худого Мужчины с потекшим Чердаком.

Я не особо страдал. Собственная нищета меня чуть ли не восхищала. Голодать трудно только первые два или три дня. А потом впадаешь в странный такой улет. Паришь вниз по лестницам; солнечный свет становится очень ярким, а звуки – очень громкими. Всякое восприятие обостряется, а не пригашается. Праздники и события в мире становятся бессмысленными. Я вовсе не был уверен, что именно намеревался делать, однако, несмотря ни на что, здоровье меня не подводило. С одиночеством беды не было. Главная беда была с зубами. Меня осаждали громадные зубные боли. Я полоскал рот вином и быстро ходил по комнате. Зубы у меня начали шататься, я мог колыхать их пальцами. Иногда зуб выпадал мне в руку. Очень занимательная штука.

В библиотеках я читал литературные журналы (среди множества прочего и разного), и меня ставило в тупик, что́ в них принималось как лучшие работы. На страницах преобладала поверхностная гладкопись и болотистая внутренняя скука. Не было там азарта, не было света, радости не было. Я читал классику, труды некогда знаменитых, и мне казалось хотя бы, что эти минувшие столетия – за редкими исключениями – полнились ложью, прихорашиваньями, подскоками и трюкачеством.

Я не знал, что делаю, однако делал. Все больше залипал на том, куда движусь. Я швырнул себя навстречу своему личному божеству – ПРОСТОТЕ. Чем туже и меньше становишься, тем меньше возможность ошибки и лжи. Гениальность может оказаться способностью говорить просто о глубоком. Слова были пулями, слова были лучами солнца, слова щелкали сквозь погибель и проклятье. Я играл словами. Пытался писать абзацы, которые читались бы одинаково и вдоль, и поперек. Я играл. Тут важно время для игры.

Играл я десятки лет. И воспринимали меня очень мало. Редакторы, вероятнее всего, считали меня чокнутым, особенно когда получали длинные рукописи печатными буквами. Помню, один кент написал мне в ответ: «ЧТО ЭТО ЗА ХУЙНЯ?» Может, он и был прав.

Я и был чокнут, по-своему. Часто опускал все жалюзи и неделю не вставал с кровати. А однажды подслушал:

– Хелен, ты знаешь этого мужчину из 3-й? У него в мусоре одни винные бутылки. И он просто сидит в темноте и слушает музыку. Я от него как-нибудь избавлюсь.

Такое, как женщины, автомобили и т. д., а позже – телевизоры, – для меня было внешними странностями. Время от времени женщины случались, очень редко, едва ли высшего сорта.

– Ты первый человек из всех моих знакомых, у которого нет телевизора!

– Ладно, детка, хватит херни, засвети-ка мне ногу!

В конце концов, после десятков лет в комнатушках, на садовых скамейках, на худших работах, с худшими женщинами кое-что из моей писанины начало просачиваться, главным образом – через маленькие и порнографические журналы. Порножурналы, как оказалось, – прекрасная отдушина: там можно говорить все что захочешь, и чем прямее, тем лучше. Наконец-то простота и свобода, между глянцевыми снимками бобриков.

Со временем я стал просачиваться больше, даже в более респектабельные издания. У меня даже книги выходили. Но, мне кажется, стиля своего, метода я держался. Мне нравились острые камушки во фразах, кривоватый смех, отрыжка, пердеж. Я по-прежнему оскорбляю кого-то, но пишу не для того, чтобы оскорбить. Это было бы слишком легко…

Мать моей жены, которая всего на десять лет старше меня, в прошлом году заехала в гости. Я как-то вечером вернулся со скачек, а она сидит и читает одну мою книжку.

– Я ей дала, – сказала жена.

– Зачем? – спросил я.

Моей теще нравится играть в «Каря´бу», решать кроссворды, а любимая программа по телевизору у нее – «Убийство, написала она».

Прошло сколько-то дней.

Мы отвезли ее в аэропорт.

Проходит неделя.

Я спросил у жены:

– Как твоей матери понравилась моя книжка?

Жена моя – хорошая актриса. Она подбавила голосу шипящего презрения:

– Почему ему непременно нужно пользоваться таким языком?

Вероятнее всего, она имела в виду диалоги, но я уверен, что и фразы между ними ее тоже расстроили: жесткие, треснутые, шаткие, стигийские. Едва ли Шекспир.

Я преданно трудился в промозглых пещерах, чтобы так получалось. Я чувствовал себя оправданным от того, что она их сочла отвратительными. Если б она приняла мою работу, я б испугался – признак того, что я размяк, пошел по пути практикующих это ремесло.

У меня было долгое неебическое ученичество.

Мне хотелось выдержать капканы, сдохнуть у печатки с бутылкой вина под левой рукой и радио, играющим, скажем, Моцарта, под правой.

Примечания

С. 5. Михаэль Монтфорт (1941–2008) – немецкий фотограф и друг Чарльза Буковски, соавтор нескольких его издательских проектов.

С. 7. …серию «Заметок старого козла»… – «Notes of a Dirty Old Man», 1969. Рус. пер. «Записки старого кобеля» (Юрий Медведько).

«Мастак» – Factotum. Рус. пер. «Фактотум» (Татьяна Покидаева или Вадим Клеблеев).

…разрозненные, а также ранее не публиковавшиеся рассказы и очерки. – Sanford Dorbin, A Bibliography of Charles Bukowski, Los Angeles: Black Sparrow Press, 1969; Hugh Fox, Charles Bukowski: A Critical and Bibliographical Study, E. Lansing, MI: Abyss Publications, 1969; Aaron Krumhansl, A Descriptive Bibliography of the Primary Publications of Charles Bukowski, Santa Rosa, CA: Black Sparrow Press, 1999; Al Fogel, Charles Bukowski: A Comprehensive Price Guide and Checklist: 1944–1999, Surfside, FL: The Sole Proprietor Press, 2000. Огромный архив писателя его вдова Линда Ли Буковски в сентябре 2006 г. завещала Библиотеке Хантингтона в Сан-Марино, Калифорния. Кроме того, существуют значительные собрания его опубликованных и неопубликованных работ, включая рукописи, в Университете Калифорнии в Санта-Барбаре и Университете Аризоны, Тусон. – Прим. составителя.

С. 8. Джеймз Гровер Тёрбер (1894–1961) – американский прозаик, художник-карикатурист, журналист, драматург и знаменитый остроумец.

…журнал «Стори», который редактировали Уит Бёрнетт и Марта Фоули… – «Story» («Рассказ») – литературный журнал, основанный в 1931 г. американским журналистом и редактором Уитом Бёрнеттом (1900–1972) и его женой Мартой Фоули (1897–1977) в Вене, с 1933 по 1967 г. выходил в Нью-Йорке. Издание было возобновлено в 1989–2000 гг.

«Portfolio: An Intercontinental Quarterly» – авангардный литературно-художественный журнал, основанный в 1941 г. в Вашингтоне поэтом, прозаиком и пацифисткой Карессой Крозби (Мэри Фелпс Джейкоб, 1891–1970), также знаменитой своей активной светской жизнью, дружбой со множеством выдающихся поэтов и писателей ХХ в. и изобретением бюстгальтера в его современном виде. Вышло всего шесть номеров журнала, после чего он закрылся.

…«Мэтрикс» за 1946 год… – «Matrix» («Матрица») – литературный журнал, в 1940-х гг. издававшийся в Филадельфии под редакцией Джозефа Московица; в 1950-х выходил в Плезантоне под редакцией Дж. Морэя, Фрэнка Брукхаузера и С. Э. Мэки. Буковски не любил вспоминать об этих публикациях и считал журнал «довольно старомодным».

С. 9. «Cocoethes Scribendi» – «Неутолимый зуд писать» (лат.). «Сатиры» Ювенала, VII, 50–52.

Многие его последующие произведения появятся в огромном количестве «маленьких журналов». – См.: Elliott Anderson and Mary Kinzie, The Little Magazine in America: A Modern Documentary History, Yonkers, NY: The Pushcart Press, 1978; Loss Pequeno Glazier, Small Press: An Annotated Guide, Westport, CT: Greenwood Press, 1992; Robert J. Gleesing, The Underground Press in America, Bloomington and London: Indiana University Press, 1970; Abe Peck, Uncovering the Sixties: The Life and Times of the Underground Press, New York: Pantheon, 1985; Jerome Rothenberg, with contributions by Steven Clay and Rodney Phillips, A Secret Location on the Lower East Side: Adventures in Writing 1969–1980, New York: Granary Books; Sanford Dorbin, «Charles Bukowski and the Little Mag/Small Press Movement», in Soundings: Collections of the University Library, University of California, Santa Barbara, May 1970, с. 17–32. – Прим. составителя.

«Бласт», «Критерион», «Литтл Ревью», «Дайал», «Транзишн» — «Blast» («Взрыв») – английский литературный журнал движения вортицистов, вышел двумя номерами в 1914–1915 гг. «The Criterion» – английский литературный ежеквартальный журнал, выходил с октября 1922-го по январь 1939 г. «The Little Review» («Маленькое обозрение») – американский литературный журнал, основанный Маргарет Эндерсон, издавался с 1914-го по 1929 гг. «The Dial» («Циферблат») – американский журнал, с перерывами издавался с 1840-го по 1929 гг. Поначалу был главным печатным органом трансценденталистов, но в 1920–1929 гг. служил основным рупором для модернистов. «transition» («переход») – ежемесячный, а впоследствии ежеквартальный международный журнал экспериментальной литературы, издававшийся в 1927–1938 гг. в Париже поэтом американского происхождения Юджином Джоласом и его женой Марией Макдоналд.

«Трейс», «Оле», «Арлекин», «Кихот», «Уормвуд Ревью», «Спектроскоп», «Симболика», «Клактовидседстин» – «Trace» («След») – литературный журнал, издававшийся в Лондоне и Лос-Анджелесе с 1952-го по 1970 гг. поэтом, эссеистом, издателем и другом поэта Кеннета Пэтчена (1911–1972) Джеймзом Бойером Мэем (1904–1981), который поддерживал не только Буковски, но и других писателей-изгоев. «Olé» – один из первых журналов американского литературного «самиздата», основанный в 1964 г. в Сакраменто, Калифорния, поэтом Дагласом Блазеком (р. 1941). До 1967 г. вышло восемь номеров. «Harlequin» («Арлекин») – поэтический журнал, издававшийся в Техасе Барбарой Фрай, на которой Буковски был женат в 1957–1958 гг. «Quixote» – литературный журнал, основанный в 1954 г. редактором Л. Растом Хиллзом, его женой писателем Джин Хикофф Хиллз и Бёртом У. Миллером, издавался в Гибралтаре. «Wormwood Review» («Полынное обозрение») – американский литературный журнал, издававшийся с конца 1950-х гг. Марвином Мэлоуном (1930–1997). «Simbolica» – поэтический журнал, издававшийся в Тибуроне, Калифорния, поэтом Игнасом М. Иньянни (1899–?) с 1959 г. «Klactoveedsedsteen» (сокр. «Клакто») – журнал, основанный немецким писателем и переводчиком Чарльза Буковски Карлом Вайсснером (р. 1940) в Гейдельберге в 1965 г. После пяти номеров осенью 1967 г. журнал прекратил существование. Назван в честь джазовой композиции Чарли Паркера (1947).

…«недостаточно читателей понимает, ценит, переваривает передовое письмо». – Очерк без названия в: A Tribute to Jim Lowell, Cleveland: Ghost Press, 1967, n.p. – Прим. составителя.

С. 10. …описывает его собственные романтические и духовные томления в нашем «разломанном мире». – «Hellenistics» in The Collected Poetry of Robinson Jeffers, т. 2, 1928–1938, ed. Tim Hunt, Stanford, CA: Stanford University Press, 1989, с. 526. «Я вышел из детства, смотрю на этот океан и птиц-рыбарей,/рифы ревущие, сияющую воду,/Барашки пены, ликующий свет зари в пути на запад, на пеликанов, на их/громады крыльев полусложены, они ныряют камнем./Что б ни было, оно ловит сердце мое в ладони, что б ни было, от него содрогаюсь в любви/И болезненной радости…» А гностическое ощущение отчужденности и высокой романтики заставляет вспомнить Харта Крейна: «И так вступил я в этот разломанный мир/Пройти по следу призрачного общества любви, ее голоса/Мгновенье на ветру (не ведаю, куда швырнутое)/Но ненадолго удержать все избранное безысходно». «Разломанная башня» в: The Complete Poems and Selected Letters and Prose of Hart Crane, ed. and with an Introduction and Notes by Brom Weber, New York: Anchor Books, 1966, с. 193. – Прим. составителя. Джон Робинсон Джефферз (1887–1962) – американский нарративный поэт и энвайронменталист. Херолд Харт Крейн (1899–1932) – американский поэт-модернист.

…Буковски сносил отцовские жестокие побои… – Жестокое детство Буковски обеспечило ему травмы, приведшие в действие его пожизненный алкоголизм и частые приступы суицидальной депрессии, равно как и внутреннюю силу, питавшую его талант. О художественном творчестве и травмах см.: Edmund Wilson, «Philoctetes: The Wound and the Bow», in The Wound and the Bow: Seven Studies in Literature, Athens, OH: Ohio University Press, 1997. О писателях и наркомании см. превосходный обзор: Marcus Boon, The Road of Excess: A History of Writers on Drugs, Cambridge: Harvard University Press, 2005. Биографическую информацию см.: Barry Miles, Charles Bukowski, London: Virgin Books, 2005; Howard Sounes, Charles Bukowski: Locked in the Arms of a Crazy Life, New York: Grove, 2000; David Stephen Calonne, ed., Charles Bukowski: Sunlight Here I Am/Interviews & Encounters 1963–1993, Northville, MI: Sundog Press, 2003. – Прим. составителя. Последняя работа выходила на русском языке: Чарльз Буковски. Солнце, вот он я. Азбука-классика, 2010, пер. М. Немцова.

In extremis – в крайности (лат.).

С. 11. Уильям Уонтлинг (1933–1974) – американский поэт и романист, преподаватель, бывший морской пехотинец и зэка.

«…человек сам по себе среди миллиардных толп». – Неопубликованное предисловие к: William Wantling’s 7 On Style. – Прим. составителя.

С. 12. «Новоорлеанский вопрос» – «New Orleans Item-Tribune» – ежедневная газета, выходившая в Новом Орлеане с 1924 по 1958 г.

Пил на задах пиво… – Charles Bukowski, Longshot Pomes for Broke Players, New York: 7 Poets Press, 1962. – Прим. составителя.

С. 13. «Оупен Сити» – «Open City» («Открытый город») – «альтернативная» газета Лос-Анджелеса, основанная в 1964 г. журналистом и издателем Джоном Чарльзом Брайаном (1934–2007). Журнал «Renaissance», упоминаемый далее, издавался им с 1961 г., впоследствии стал литературной вкладкой в газету, которую в 1968 г. Брайан предложил редактировать Буковски. Эксперимент не удался – после второго выпуска в 1969 г. издание было закрыто властями за радикальность высказываний, что повлекло и закрытие всей газеты.

«Блэк Спэрроу Пресс» – «Black Sparrow Press» (впоследствии «Black Sparrow Books», «Черный воробей») – независимое издательство, основанное Джоном Мартином (р. 1930) в 1966 г. в Санта-Розе, Калифорния. Официальная история издательства завершилась в 2002 г. с уходом Мартина на пенсию.

«Лос-Анджелес Фри Пресс», «Беркли Трайб», «Нола Экспресс», «Нью-Йорк Ревью оф Секс энд Политикс», «Нейшнл Андерграунд Ревью, «Хай Таймс» – «Los Angeles Free Press» («Свободная пресса Лос-Анджелеса») – первая американская независимая газета, основанная Артуром Кункином, выходит с 1964 г. «Berkeley Tribe» («Племя Беркли») – радикальная подпольная контркультурная газета, выходившая в Беркли, Калифорния, с 1969 по 1972 г. «NOLA Express» – независимая политическая и художественная газета, основанная в 1967 г. в Новом Орлеане поэтами Дарлин Файф и Робертом Хедом и названная в честь романа Уильяма С. Берроуза «Нова Экспресс» (1964). Название – акроним: «Новый Орлеан, ЛуизианА». Считается одним из основных и самых радикальных изданий американской контркультуры и «революции самиздата» 1960-х гг. «The New York Review of Sex (and Politics)» («Нью-Йоркское обозрение секса (и политики)») – радикальное секс-издание, основанное Стивеном Хеллером в 1969 г., закрылось после 20 номеров. «National Underground Review» («Обзор национального подполья») – радикальная андерграундная газета, в конце 1960-х – начале 1970-х издававшаяся в Нью-Йорке Кристофером Уотсоном. «High Times» («Самые времена» или «Времена улета») – нью-йоркский независимый общественно-политический журнал, основанный в 1974 г. андерграундным журналистом и либеральным активистом Томом Форкейдом (Томас Кинг Форсад, он же Кеннет Гэри Гудсон, 1945–1978). Журнал активно выступает за легализацию марихуаны.

«Эссекс Хаус» – «Essex House» – лос-анджелесское издательство, специализировавшееся на выпуске «высоколобой» эротики, существовало в 1968–1969 гг. Всего выпустило 42 книги.

…«Аутсайдере», который редактировали Джон Эдгар Уэбб и его жена Джипси Лу… – «The Outsider» («Изгой») – независимый литературный журнал, существовавший в 1960-х гг. усилиями писателя, редактора и издателя Джона Эдгара Уэбба (1905–1971) и художницы Джипси Лу Уэбб (Луиза Мадайо, р. 1917) – издательства «Луджон Пресс» (1960–1970).

С. 14. Издававшийся в Новом Орлеане «Нола Экспресс» также сыграл значительную роль в расширении известности Буковски за пределы Лос-Анджелеса. – См.: Jeff Weedle, Bohemian New Orleans: The Story of the Outsider and Loujon Press, Jackson, MS: University Press of Missisippi, 2007, гл. 6, «Focusing on Bukowski»; гл. 7, «Meeting Bukowski». – Прим. составителя.

Херолд Норзе (Херолд Розен, 1916–2009) – американский поэт и прозаик, «младший битник», входил в «ближний круг» поэта У. Х. Одена.

С. 15. Филип Ламантиа (1927–2005) – американский поэт и преподаватель, тесно связанный с движениями «Сан-Францисского поэтического возрождения» и битников.

…балаганного насилия в духе «кистоунских легавых»… – «Keystone Cops» – серия немых комедий, продюсировавшихся Мэком Сеннеттом в 1912–1917 гг.

…два его американских наставника – Уильям Сароян и Джон Фанте… – О влиянии Сарояна и Фанте на Буковски см.: David Stephen Calonne, «Two on the Trapeze: Charles Bukowski and William Saroyan», в: Sure: The Charles Bukowski Newsletter, 5/6, 1992, с. 26–35. – Прим. составителя.

…в «Сатириконе» Петрония, «Золотом осле» Апулея, в мучительных, злых, лихорадочных стихах о любви/ненависти к Лесбии у Катулла или в «Декамероне» Боккаччо… – Стихотворение Буковски «Шлюхе, забравшей мои стихи» – дань Катуллу, 42: «Adeste, hendecasyllabi, quot estis/omnes». См. Burning in Water Drowning in Flame: Selected Poems, 1955–1973, Santa Barbara: Black Sparrow Press, 1978, с. 16; Peter Green, trans., The Poems of Catullus: A Bilingual Edition, Berkeley: University of California Press, 2005, с. 88–91. Отсылки Буковски к Гамсуну, Тургеневу, Ли Бо, Боккаччо, Ду Фу, Вальехо, Катуллу, Паунду, Селину, Достоевскому, Ницше и Шопенгауэру показывают, до чего широк был у него диапазон чтения. Кроме того, он располагал громадным объемом знаний о классической музыке и любил ее. К примеру, в первом рассказе Буковски «Последствия многословного отказа» (1944) упоминается Шестая симфония Чайковского. В «Трудно без музыки» (1948) также присутствуют отсылки к нескольким композиторам-классикам, а главный герой произносит пылкую речь об экстатической, трансцендирующей, невыразимой силе великой музыки. Подобные же идеи возникают и в поэзии Буковски, например – в великолепном позднем стихотворении о Десятой симфонии Шостаковича, не вошедшем ни в какие сборники, «2 ночи»: «и вот/Десятая Шостаковича/2 ночи пора/закрываться/но не здесь/сегодня, /Дмитрий вертит/и выверчивает/а я занимаю у его/исполинской души,/мне все лучше и лучше/и лучше/пока его слушаю,/он лечит меня про запас,/каждый глоток/прекрасней,/мои дурацкие раны/затягиваются,/Десятая звучит,/кружа по этим/стенам,/я в долгу перед этим гадом…» – в: The New Censorship, т. 2, № 3, 1991. А в стихотворении «Классическая музыка и я» Буковски торчит от Малера: «и вот Малер в комнате/вместе со мной/и мурашки бегут у меня по/рукам, добираются до/затылка…/это все так невероятно/великолепно…» в: The Last Night of the Earth Poems, Santa Rosa, CA: Black Sparrow Press, 1992, с. 374. Буковски сочинил огромное множество стихотворений – либо прямых оммажей великим композиторам, либо содержащих отсылки к их жизни и трудам; в их число входят Бах, Бетховен, Брамс, Брукнер, Шопен, Гендель, Гайдн, Моцарт, Шуманн, Сибелиус, Стравинский, Вивальди и Вагнер. – Прим. составителя.

С. 16. …Буковски обожал «Путешествие на край ночи» Селина… – О Селине см.: Sunlight Here I Am, с. 41, 69, 129, 134, 160, 163, 168, 198, 215, 242, 246, 267, 273, а также «Селин с тростью и корзинкой» в: The Last Night of the Earth Poems, Santa Rosa, CA: Black Sparrow Press, 1992, с. 242. Также Селин – один из основных персонажей последнего романа Буковски «Макулатура». – Прим. составителя.

…Буковски был трансгрессивен в традиции третьего французского писателя, которого не знал, – Жоржа Батая. – Georges Bataille, Visions of Excess: Selected Writings, 1927–1939, ed. and with an Introduction by Allan Stoekl, Minneapolis: University of Minnesota Press, 1985. В другом месте Батай замечает: «У священного два противоположных значения. Что бы ни сделалось предметом запрета, оно по сути священно. Табу придает негативное определение священному предмету и вселяет в нас трепет в пространстве религиозного… Людей охватывает одновременно два чувства: их отпугивает ужас и притягивает ошеломленная завороженность. Эти противоречащие друг другу позывы отражаются в табу и трансгрессии». См.: Bataille, Erotism: Death & Sensuality, San Francisco: City Lights, 1986, с. 68. Автор «Истории глаза» счел бы темы многих стихотворений и рассказов Буковски конгениальными: вуайеризм, фетишизм и т. д. Также см.: Mary Douglas, Purity and Danger: An Analysis of the Concept of Pollution and Taboo, London and New York: Routledge Classics, 2002. – Прим. составителя.

La nostalgie pour la boue – тяга к грязи (фр.).

С. 17. д. а. леви — Дэррил Алфред (впоследствии – Аллан) Леви (1942–1968) – американский поэт, художник, независимый издатель.

Чарльз Олсон (1910–1970) – американский поэт, в своем творчестве связавший традиции «высоких модернистов» с «новыми» школами американской поэзии.

…приведших к его увольнению с почтамта… – См. недавно опубликованное досье ФБР: Federal Bureau of Investigation File #140-35907, 1957–1970. Henry Charles Bukowski, Jr. (a.k.a. «Charles Bukowski»). – Прим. составителя.

С. 18. После сожжения «Банка Америки» студентами в Айла-Висте, Санта-Барбара, и процесса над Чикагской Семеркой… – Отделение «Банка Америки» в Айла-Висте было сожжено протестующими студентами 25 февраля 1970 г. Тогда же они забросали камнями полицию и выгнали ее из города. Процесс над семью (первоначально восемью) организаторами контркультурных акций во время съезда Демократической партии в Чикаго в 1968 г. длился до 18 февраля 1970 г.

Лоренс Липтон — Lawrence Lipton, The Holy Barbarians, New York: Julian Messner, Inc., 1959. Также см.: Herbert Gold, Bohemia: Digging the Roots of Cool, New York: Simon and Schuster, 1993. – Прим. составителя. Лоренс Липтон (1898–1975) – американский журналист и писатель, поэт, примкнувший к битникам.

С. 19. …вот знакомые вехи его прекрасно кошмарной поэтической вселенной. – О литературной традиции Лос-Анджелеса также см.: Lionel Rolfe, Literary L.A., San Francisco: Chronicle Books, 1981; John Miller, ed. Los Angeles Stories: Great Writers on the City, San Francisco: Chronicle Books, 1991; David M. Fine, Imagining Los Angeles: A City in Fiction, Albuquerque, NM: University of New Mexico Press, 2000; David L. Ulin, Writing Los Angeles: A Literary Anthology, New York: Library of America, 2002. – Прим. составителя.

…Хейден Уайт публиковал свою «Метаисторию»… – Hayden White, Metahistory: The Historical Imagination in Nineteenth Century Europe, Baltimore: Johns Hopkins, 1973. – Прим. составителя. Хейден Уайт (р. 1928) – американский историк в традиции «литературного критицизма». В 1973 г. активно выступал против тайной полицейской слежки за студентами-активистами в Калифорнийском университете.

С. 20. «Флинг», «Роуг», «Пикс», «Адам», «Уи», «Найт», «Пентхаус» и «Хаслер»… – «Fling» – мужской журнал, издававшийся с перерывами и модификациями с 1957 по 1995 гг. «Rogue» – чикагский мужской журнал, выходивший с 1955 по 1967 гг. Одним из его главных редакторов был писатель-фантаст Харлан Эллисон. «Pix» – иллюстрированный мужской журнал, выходивший в Лос-Анджелесе в 1960-х гг. «Adam» – лос-анджелесский мужской журнал, издавался с 1952 по 1996 гг. «Oui» – порнографический журнал, первоначально издававшийся во Франции под названием «Lui» (с 1963 г.) как аналог «Плейбоя», но в 1972 г. куплен «Плейбоем» и перезапущен в Штатах. Выходил до 2007 г. «Knight» – глянцевый мужской журнал, издавался с 1958 по 1978 г. «Penthouse» – мужской мягко– (впоследствии – жестко-) порнографический журнал, учрежденный Бобом Гуччиони (1930–2010) в 1965 г. «Hustler» – ежемесячный порнографический журнал, учрежденный Лэрри Флинтом (р. 1942) в 1974 г.

…журналами, посвященными наркотикам/рок-н-роллу/контркультуре, вроде «Хай Таймс» или «Крим»… – В интервью Сильвии Бизио Буковский замечал: «Во многих моих рассказах секс потому, что, когда я в пятьдесят лет ушел с почты, мне нужно было зарабатывать. На самом деле мне хотелось писать только о том, что меня интересовало. А на Мелроуз-авеню были порнографические журнальчики, и редакторы их читали мою писанину во «Фри Пресс», поэтому начали просить у меня чего-нибудь и для них. И я что делал – писал хороший рассказ, а потом в середину вбрасывал какой-нибудь тошнотный половой акт. Вот пишу, например, и в какой-то момент думаю: “Ну чего, пора сексом заняться”. И занимаюсь сексом в рассказе, а потом дальше пишу. Нормально получалось – я отправлял им рассказ и тут же получал чек на триста долларов». См.: Sunlight Here I Am: Interviews & Encounters, 1963–1993, с. 181. – Прим. составителя. «Creem» – «единственный американский журнал о рок-н-ролле», издавался в Детройте с 1969 по 1989 гг.

С. 21. Буковски с самого начала был «постмодернистом» и «металитератором»… – См.: Patricia Waugh, Metafiction: The Theory and Practice of Self-Consuming Fiction, London: Routledge, 1990; Robert Scholes, Fabulation and Metafiction, Urbana, IL: University of Illinois Press, 1979; Jules Smith, «Charles Bukowski and the Avant-Garde,» в: The Review of Contemporary Fiction: Charles Bukowski and Michel Butor, т. 5, № 3, осень, 1985, с. 56–59. – Прим. составителя.

С. 46. Rifacimento – переделка, переработка (ит.).

С. 48. Эдвард Джордж Пауэр Биггз (1906–1977) – американский концертный органист британского происхождения.

С. 52. Trappo! Smolzando sognado solenne. – Ловушка! Мертвяще, снотворно, торжественно (искаж. ит.).

Ballet Russe de Monte Carlo – Русский балет Монте-Карло (фр.) – танцевальный коллектив, основанный в 1937 г. Леонидом Мясиным и Рене Блюмом, рассорившимися с Русским балетом Дягилева. Существовал до 1968 г.

«Пантажис» – сеть театров-варьете в США и Канаде, основанная в первые годы ХХ в. американским артистом мюзик-холла, продюсером и импресарио Александром Пантажисом (Перикл Пантажис, 1867–1936).

С. 54. Балтиморский сиротка – вероятно, имеется в виду американский бейсболист Джордж Херман («Детка») Рут (1895–1948), родившийся в Балтиморе, но в семь лет как «неисправимый» трудный подросток отданный родителями в исправительный сиротский приют, где он провел следующие 12 лет.

С. 56. Уоррен Дж. Френч (р. 1922) – американский литературовед и преподаватель. Epos – поэтический ежеквартальный журнал, издававшийся в 1949–1975 гг. в Новом Орлеане под ред. Эвелин Торн и Уилла Туллоса.

С. 58…быть может, поэтому мы их заваливаем грудами цветов, чтоб жало притупилось. – Аллюзия на 1 Кор. 15:55: «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?»

С. 67. Томас Чэттертон (1752–1770) – английский поэт, автор псевдосредневековой поэзии, кумир позднейших поэтов-романтиков. Покончил с собой, выпив мышьяк.

С. 68. «The Kenyon Review» – литературный журнал, основанный в 1939 г. в Гэмбиэре, Охайо, американским поэтом и ученым Джоном Кроу Рэнсомом (1888–1974). The Sewanee Review – американский литературный журнал, учрежденный в штате Теннесси в 1892 г., старейший литературный журнал в Америке, без перерывов выходящий до сих пор.

С. 69. Кортни Таунзенд Тейлор (1908–?) – американский фальшивомонетчик-рецидивист, специализировавшийся на изготовлении поддельных банковских чеков. В 1951 г. месяц значился в списке самых опасных преступников, разыскиваемых ФБР.

С. 71. Сэр Стивен Херолд Спендер (1909–1995) – английский поэт, романист и эссеист.

С. 80. «Поэзия Чикаго» – «Poetry» – ежемесячный поэтический журнал, издается в Чикаго с 1912 г.

С. 81. Роберт Крили (1926–2005) – американский поэт, обычно причисляемый к школе «Черной горы».

С. 83. Конрад Поттер Эйкен (1889–1973) – американский поэт, прозаик и драматург.

Джон Беннетт (р. 1938) – американский поэт, редактор и издатель. Литературный журнал «Vagabond» был одним из его издательских проектов (задуман в 1964 г., начиная с 1966-го издавался нерегулярно в Вашингтоне, Мюнхене и Новом Орлеане).

С. 85. «Горючка» (Корсо), «Донные псы» (Далберг), «Человечьи песни» (Кей Джонсон – каджа), «Избранные стихи» (Лаури), «Очерки мясной науки» (Макклюр), «Стихи юмора и протеста» (Пэтчен), «Поэма из тюрьмы» (Сэндерз) и «Корея в аду: импровизации» (У. К. Уильямз) – перечисляются книги, выходившие в разное время в издательстве/книжном магазине «City Lights», основанном в Сан-Франциско в 1952 г. поэтом-битником Лоренсом Ферлингетти (р. 1919) и преподавателем и книготорговцем Питером Дином Мартином (р. 1923). «Gasoline» (1958) – поэтический сборник американского поэта-битника Грегори Нунцио Корсо (1930–2001). «Bottom Dogs» (1929) – первый роман американского прозаика Эдварда Далберга (1900–1977). «Human Songs» (1964) – единственная поэтическая книга художника и поэта Кей Джонсон (она же «КаДжа»), одной из немногих женщин, легитимно причисляемых к «битникам». После 1990 г. про нее неизвестно ничего. «Selected Poems» (1962) – посмертный сборник английского поэта и прозаика Клэренса Мэлкома Лаури (1909–1957). «Meat Science Essays» (1963) – книга американского поэта-битника, драматурга и романиста Майкла Макклюра (р. 1923). «Poems of Humor and Protest» (1954) – книга американского поэта-экспериментатора и прозаика Кеннета Пэтчена (1911–1972), после травмы спины в 1937 г. – инвалида. «Poem from Jail» (1963) – первая поэма американского поэта, певца, издателя и общественного деятеля Эдварда Сэндерза (р. 1939), написанная в 1961 г. на туалетной бумаге в камере, где Сэндерз отбывал заключение за протестные действия против размещения подводных лодок с ядерными боеголовками. Сэндерза называют «мостиком» между бит-поколением и хиппи. Под последней книгой в этом списке автор имеет в виду «Кору в аду» (Kora in Hell: Improvisations, 1920) – сборник прозопоэтических импровизаций американского поэта-модерниста и имажиста Уильяма Карлоса Уильямза (1883–1963).

«Парни и куколки» – «Guys and Dolls» (1950) – мюзикл американского композитора и либреттиста Фрэнка Хенри Лёссера по рассказам Деймона Раньона (1932), экранизированный в 1955 г.

лорд Ричард Мёрл Бакли (1906–1960) – американский комик и поэт-хипстер, его книга «Хипарама классики» («Hiparama of the Classics») впервые вышла в «Городских огнях» в 1960 г. Под Бёрнзом скорее всего имеется в виду английский поэт, музыкальный критик, политический обозреватель и редактор Джим Бёрнз (р. 1936), хотя «Городские огни» никогда не публиковали его работ.

С. 86. Джек Хёршмен (р. 1933) – американский поэт и общественный деятель.

Книга делится на две части – «До Родеза» и «Родез и после». – Французский драматург, поэт, актер и режиссер Антонен (Антуан Мари Жозеф) Арто (1896–1948) все годы нацистской оккупации провел в психиатрической клинике в местечке Родез близ Виши, где его лечили электрошоком и откуда выпустили в 1946 г.

Аарон Эдвард Хочнер (р. 1920) – американский романист, драматург, литературовед и биограф.

С. 94…знал Лапу Шора, Леонарда Лайонза, Джимми Кэннона… – Бернард Шор (1903–1977) – американский ресторатор, владелец салона на Манхэттене. Леонард Лайонз (Захер, 1906–1976) – американский газетный обозреватель и колумнист. Джимми Кэннон (1909–1973) – американский спортивный журналист.

Говорил о Теде Уильямзе, ДиМадже. – Американские бейсболисты Главной лиги Теодор Сэмюэл Уильямз (1918–2002) и Джозеф Пол Димаджио (1914–1999).

С. 100. Стив Ричмонд (ок. 1940–2009) – американский поэт, относящийся к т. н. мясной школе американской поэзии, для которой характерен прямой, жесткий и маскулинный стиль письма. К этой школе также причисляли Уильяма Уонтлинга и самого Буковски. Налет полиции на его книжный магазин 1 ноября 1966 г. был спровоцирован первым номером его журнала «Земная роза» (The Earth Rose) с лозунгом «FUCK HATE» на обложке. Через два месяца случился налет полиции на книжный магазин Джима Лоуэлла «Асфодель» в Кливленде.

С. 106. «У Него весь мир в руках…» — «He’s Got the Whole World in His Hands» – традиционный американский спиричуэл, впервые опубликован в 1927 г.

С. 110. Томас Эдвин Микс (1880–1940) – американский наездник и киноактер, звезда ковбойских фильмов.

С. 113. «Барни» – «Barney’s Beanery» – культовое заведение Западного Голливуда, открылось в 1920 г.

С. 115. Уильям Хэррисон Демпси (1895–1983) – американский профессиональный боксер-тяжеловес, культурная икона 1920-х гг.

С. 121. Никос Стангос (1936–2004) – английский поэт, переводчик и редактор греческого происхождения.

Синклер Бейлес (1930–2000) – южноафриканский поэт-битник, редактор парижского издательства «Олимпия».

«Лондонский журнал» – «The London Magazine» – литературно-художественное издание, выходящее с перерывами с 1732 г.

С. 126. Ирвин Шоу это видел и об этом написал… – Видимо, речь идет о романе Ирвина Шоу (Ирвина Гилберта Шамфороффа, 1913–1984) «Растревоженный эфир» (The Troubled Air, 1951).

Большую десятку у нас выгнали из киноиндустрии. – «Голливудская десятка» – первая группа сценаристов, режиссеров и продюсеров, в 1947 г. отказавшаяся отвечать на вопросы Комиссии по антиамериканской деятельности об их связях с коммунистической партией. Были обвинены в неуважении Конгресса США и внесены в черный список.

…невероятно маразматичное престарелое мудло, а не судья… – Судьей на процессе Чикагской Восьмерки выступал Джулиус Дж. Хоффмен (1895–1983).

Уильям Мозес Кунстлер (1919–1995) – американский «радикальный адвокат», общественный активист и борец за гражданские права.

С. 151…от 25 до 75 долларов за экземпляр… – Времена изменились: на момент подготовки русского издания этой книги в 2015 году первый сборник предлагается по ценам от 950 до 8500 долларов, второй – от 350 до 6000 долларов.

Теперь пусть коллекционеры об этом беспокоятся. – Имеется в виду «Order and Chaos chez Hans Reichel» («Порядок и хаос у Ганса Райхеля») – отпечатанное и переплетенное в пробку вручную коллекционное иллюстрированное издание писем Генри Миллера (1891–1980), написанных в 1937 г. франко-немецкому художнику Гансу Райхелю (1892–1958), который учил Миллера акварели. Пронумерованные экземпляры этого тиража в 1399 шт. сейчас продаются в ценовом диапазоне от 125 до 1800 долларов.

…дойти с «Распятием» до 2500. – На самом деле тиражи этих изданий, по данным Абеля Дебритто (Abel Debritto Charles Bukowski, King of the Underground: From Obscurity to Literary Icon, Palgrave Macmillan, 2013), составляли соответственно 777 и 3100 экз.

С. 152. …больше 100 градусов. – 100 градусов по Фаренгейту – ок. 40 °C.

С. 160. «Берклийская колючка» – «Berkeley Barb» – подпольная сатирическая газета, издававшаяся в Беркли, Калифорния, с 1965 до начала 1980-х гг.; основана бывшим владельцем бара «Степной волк» Максом Шерром.

С. 162. Хосе Клементе Ороско (1883–1949) – мексиканский художник-монументалист.

С. 181. «Норма» – «Norm’s» – южнокалифорнийская сеть ресторанов и кафе, основанная Нормом Ройбарком в 1949 г. с девизом «Мы никогда не закрываемся».

С. 184. Средний человек живет всю жизнь в тихом отчаянии… – Слегка искаженная цитата из «Уолдена, или Жизни в лесу» (1854) американского писателя и мыслителя Хенри Дейвида Торо (1817–1862). В рус. пер. З. Александровой смысл фразы, правда, искажен гораздо сильнее: «Большинство людей ведет безнадежное существование. То, что зовется смирением, на самом деле есть убежденное отчаяние».

С. 191…Унылые паруса на Закатном. – Аллюзия на популярную песню «Красные паруса на закате» («Red Sails in the Sunset», 1935) композитора Хью Уильямза и поэта Джимми Кеннеди.

С. 193. Уильям Пенн Адэр Роджерз (1879–1939) – американский ковбой, эстрадный и киноартист, юморист.

«Скаковой рай» – Turf Paradise Race Course – ипподром в Финиксе, Аризона, открылся в 1956 г.

С. 195. Лаффит Алехандро Пинкай-мл. (р. 1946) – американский жокей панамского происхождения. Уильям Ли Шумейкер (1931–2003) – американский наездник. Оба – легендарные многократные чемпионы множества состязаний.

С. 198. «Декада» – «Decade» – «маленький» литературный журнал, выходивший в середине – конце 1940-х гг.

«Смейтесь литературно и всем стоять по местам у совокупляющихся пушек» – «Laugh Literary and Man the Humping Guns» – самиздатовский литературный журнал, в 1969–1971 гг. выпускавшийся Чарльзом Буковски и его другом, поэтом, будущим критиком и биографом Нили Черри (Нелсон Черковски, р. 1945).

С. 199. …«Нью-йоркский ежеквартальник», «Событие», «Второй эон», «Джо Димаджио», «Второе пришествие», «Маленький журнал» и «Катафалк». – «The New York Quarterly» – американский поэтический журнал, основан поэтом, драматургом и прозаиком Уильямом Пэкардом (1933–2002) в 1969 г. «Event» – литературный журнал, основанный в 1971 г. писателем Дейвидом Эваниером, выходит до сих пор. «Second Aeon» – британский литературный журнал, издавался в 1966–1975 гг. валлийским поэтом Питером Финчем (р. 1947). «Joe DiMaggio» – британский литературный журнал, издававшийся в начале 1970-х гг. в Кенте независимым издательством «Joe DiMaggio Press». «Second Coming» – литературный журнал, издававшийся в Сан-Франциско поэтом, прозаиком и издателем Алланом Дейвисом Уайнанзом (р. 1936) в 1972–1989 гг. «Hearse» (с подзаголовком «Транспортное средство для донесения мертвецов») – поэтический журнал независимого издательства «Катафалк-Пресс», публиковавшийся вместе с другими изданиями Э. В. Гриффитом (1927–2003) в Юреке, Калифорния, в 1957–1961 гг., издание было кратко возобновлено в 1969-м.

С. 200. Уоллес Стивенз (1879–1955) – американский поэт-модернист, лауреат Пулитцеровской премии (1955).

С. 202. Тони Куальяно (1941–2007) – американский поэт, редактор спецвыпуска «Small Press Review», посвященного Буковски.

С. 204. Жа Жа Габор (Габор Сари, р. 1917) – американская киноактриса и светская львица.

С. 205. «Заливные луга» – Bay Meadows Racetrack – ипподром в Сан-Матео, Калифорния, существовал с 1934 по 2008 г.

Джеймз Бьюкенен Брейди (1856–1917) – американский предприниматель, финансист и филантроп «Позолоченного века».

С. 208. в «Стеклянном з.» – Имеется в виду телевизионная экранизация (1973) режиссером Энтони Харви пьесы (1944) Теннесси Уильямза (1911–1983) «Стеклянный зверинец» с Кэтрин Хепбёрн (1907–2003) в главной роли.

С. 209. Джозеф Уильям Неймит (р. 1943) – американский футболист и актер.

«Ягодная ферма Нотта» – Knott’s Berry Farm – парк развлечений в Буэна-Парке, Калифорния, по сути, основанный в 1920 г. на семейной ферме Уолтера Нотта. Как собственно парк развлечений работает с конца 1960-х гг.

С. 213. Лэрд Кригар (1913–1944) – американский киноактер, весил 136 кг.

С. 216. Рози (Рожика, 1892–1970) и Дженни (Янка, 1892–1941) Долли (Дёйч) – американский танцевальный и актерский дуэт близнецов венгерского происхождения.

С. 229. Джозефин Лоренс (1889–1978) – американская писательница и журналистка, особенно популярная в 1930-х гг.

«Не плачь, папа, это же просто еще один способ выставить лоха». – Речь об одном из самых известных стихотворений Уонтлинга «Инициация»; «девочка» в нем – подруга, а не дочь лирического героя.

С. 289. Бинг Крозби трясется и трямкает в гробу. – Имеется в виду «Дикси» (1943) – фильм режиссера Алберта Эдварда Сазерленда о жизни американского артиста и автора песен Дэниэла Декатура Эмметта (1815–1904), основателя первой труппы артистов, выступавших в гриме черных, чью роль сыграл певец и актер Хэрри Лиллис Крозби-мл. (1903–1977).

С. 299. Артур Айвор Уинтерз (1900–1968) – американский поэт и литературный критик.

С. 300. «Полет ангела» – «Angels Flight» – фуникулер в Лос-Анджелесе, в районе холма Бункер, первоначально существовал с 1901 по 1969 гг., соединял улицы Хилл и Олив.

С. 304. ОТС – Отдел транспортных средств.

С. 316. «Муссо» – «Musso & Frank Grill» – культовый ресторан на Голливудском бульваре в Лос-Анджелесе, открылся в 1919 г. и назван по именам первых владельцев Джозефа Муссо и Фрэнка Тулета.

«Чайзена» – «Chasen’s» – популярный у кинематографистов ресторан в Западном Голливуде, основанный в 1936 г. комическим актером Дейвом Чейзеном.

С. 334. «А поэты слишком много лгут». – Фридрих Ницше, «Так говорил Заратустра», часть 2, «О поэтах», пер. В. Рынкевича.

С. 335. …Хэрри Крозби, который писал о самоубийстве и Черном Солнце, пока однажды ночью не сделал это вместе с проституткой в парижской гостинице… – Хенри Стёрджиз (Хэрри) Крозби (1898–1929) – американский поэт, бонвиван и издатель, считается символом «потерянного поколения». Их с женой издательство «Black Sun Press», публиковавшее многих модернистов начала ХХ в., было основано в Париже в 1927 г., и после смерти Хэрри Каресса продолжала поддерживать его работу до 1940-х гг. Крозби покончил с собой в суицидальном пакте с влюбленной в него Джозефин Нойес Роч, девушкой вполне светской и, говоря технически, не проституткой. Более того, это двойное самоубийство произошло в Нью-Йорке, в студии их друга Стэнли Мортимера.

С. 335. Кей Бойл (1902–1992) – американская писательница и общественная активистка.

С. 354. Худой мужчина – имеется в виду персонаж романа Дэшилла Хэмметта «The Thin Man» (1934) частный детектив Ник Чарльз, в основном коротавший время за выпивкой.

С. 356. «Убийство, написала она» – «Murder, She Wrote» – американский телесериал о писательнице детективов и детективе-любителе Джессике Флетчер, выходил с 1984 по 1996 гг.

М. Немцов

Примечания

1

«Aftermath of a Lengthy Rejection Slip,» Story, 1944, перепечатано с разрешения «Блэк Спэрроу Пресс». – Прим. составителя.

2

20 Tanks from Kasseldown, Portfolio, 1946. – Прим. составителя.

3

Hard Without Music, Matrix, т. 11, №№ 1–2, Double Issue, весна-лето, 1948. – Прим. составителя.

4

Trace: Editors Write, Trace, № 30, февраль-март, 1959. — Прим. составителя.

5

Portions from a Wine-Stained Notebook, Simbolica 19, 1960. – Прим. составителя.

6

A Rambling Essay on Poetics and the Bleeding Life Written While Drinking a Six-Pack (Tall), Ole, № 2, март, 1965. – Прим. составителя.

7

In Defense of a Certain Type of Poetry, a Certain Type of Life, a Certain Type of Blood-Filled Creature Who Will Someday Day, Earth, № 2, 1966. – Прим. составителя.

8

Artaud Anthology, L.A. Free Press, 22 апреля, 1966. – Прим. составителя.

9

An Old Drunk Who Ran Out of Luck, Open City, т. 2, № 1, 5–11, май, 1967. – Прим. составителя.

10

Notes of a Dirty Old Man, Open City, т. 2, № 2, 12–18 мая, 1967. – Прим. составителя.

11

Untitled Essay in A Tribute to Jim Lowell, ed. T.L. Kryss, Cleveland: Ghost Press, 1967. – Прим. составителя.

12

Notes of a Dirty Old Man, 15 мая, 1968, National Underground Review. – Прим. составителя.

13

Should We Burn Uncle Sam’s Ass? Notes from Underground, № 3, 1970. – Прим. составителя.

14

The Silver Christ of Santa Fe, Nola Express, № 75, 1971. – Прим. составителя.

15

Dirty Old Man Confesses, Adam, т. 15, № 9, октябрь, 1971. – Прим. составителя.

16

Reading and Breeding for Kenneth, Adam Bedside Reader, № 49, т. 1, февраль, 1972. – Прим. составителя.

17

Notes of a Dirty Old Man [ms title: The L.A. Scene], L.A. Free Press, 19 мая, 1972. – Прим. составителя.

18

Notes on the Life of an Aged Poet, San Francisco Book Review, т. 22, июнь, 1972. – Прим. составителя.

19

Upon the Mathematics of the Breath and the Way, Small Press Review, т. 4, № 4, 1973. – Прим. составителя.

20

Notes of a Dirty Old Man, L.A. Free Press, 28 декабря, 1973. – Прим. составителя.

21

Notes of a Dirty Old Man, L.A. Free Press, 22 февраля, 1974. «Notes of a Dirty Old Man», L.A. Free Press, 1 марта, 1974. – Прим. составителя.

22

Notes of a Dirty Old Man, L.A. Free Press, 22 марта, 1974. – Прим. составителя.

23

Jaggernaut: Wild Horse on a Plastic Phallus, Creem, т. 7, № 5, октябрь, 1975. – Прим. составителя.

24

Picking the Horses: How to Win at the Track, or at Least Break Even, L.A. Free Press, 9–15 мая, 1975. – Прим. составителя.

25

Workout, Hustler, июль, 1977, перепечатано с разрешения журнала «Хаслер». – Прим. составителя.

26

The Way It Happened, High Times, октябрь, 1983, перепечатано с разрешения журнала «High Times». – Прим. составителя.

27

Just Passing Time, High Times, март, 1984, перепечатано с разрешения журнала «High Times». – Прим. составителя.

28

Distractions of the Literary Life, High Times, июнь, 1984, перепечатано с разрешения журнала «High Times». – Прим. составителя.

29

I Meet the Master, Parts One and Two, Oui, декабрь, 1984/январь, 1985. – Прим. составителя.

30

Charles Bukowski’s Li Po, июнь, 1986, California Magazine. – Прим. составителя.

31

Looking Back at a Big One, What Thou Lovest Well Remains: 100 Years of Ezra Pound, ed. Richard Ardinger, Boise, ID: Limberlost Press, 1986. – Прим. составителя.

32

Another Portfolio, Portfolio 1990, с любезного разрешения: David Bridson and David Andreone, Portfolio Magazine. – Прим. составителя.

33

The Other, Arete, т. 2, вып. 5, 1990, с любезного разрешения: David Bridson and David Andreone, Arete Magazine. – Прим. составителя.

34

Basic Training, Portfolio, январь, 1991, с любезного разрешения: David Bridson and David Andreone, Portfolio Magazine. – Прим. составителя.

Content

Чарльз Буковски
Из блокнота в винных пятнах

Благодарности

Предисловие

Последствия многословного отказа

20 танков из Касселдауна

Трудно без музыки

«Трейс»: редакторы пишут

Из блокнота в винных пятнах

Бессвязный очерк о поэтике и чертовой жизни, написанный за распитием шестерика (высоких)

В защиту определенного вида поэзии, определенного вида жизни, определенного вида полнокровного существа, которое однажды умрет

Антология Арто

Старый пьянчуга, которому больше не везло

Заметки старого козла

Очерк без названия в «Дани Джиму Лоуэллу»

Заметки старого козла

Ночь, когда никто не поверил, что я Аллен Гинзбёрг

Подпалить ли нам жопу Дяде Сэму?

Серебряный Христосик Санта-Фе

Старый козел исповедуется

Чтение и размножение для Кеннета

Сцена Л.-А.

Заметки о жизни престарелого поэта

О математике дыханья и пути

Заметки старого козла

Заметки старого козла

Заметки старого козла

Неопубликованное предисловие к «7 о стиле» Уильяма Уонтлинга

Джаггернаут

Выбираем лошадей

Разминка

Как оно было

Просто время провести

Развлеченья литературной жизни

Встречаюсь с мастером

Лос-Анджелес Чарльза Буковски для Ли Бо

Оглядываясь на исполина

Другой «портфолио»

Другой

Начальная подготовка

Примечания

Примечания