Додо Вадачкориа

Вишнёвое дерево при свете луны

Дорогая память

Я приехал в гости к Додо́ Вадачко́риа в город Тбилиси, чтобы продолжить работу над переводом её книги рассказов о детстве. Хотелось своими глазами увидеть те места, где прошли юные годы автора, подышать воздухом её далёких воспоминаний. Ведь почти каждый писатель в отличие от людей других профессий проживает, как минимум, две жизни вместо одной: первый раз — наяву, второй раз, когда пишет воспоминания о своих, уже прожитых днях детства.

Вскоре после приезда вместе с Додо мы гуляли по улицам Тбилиси. «Вот новый город, — говорила она, — а вот таким он был в дни моего детства: старые дома, отремонтированные и покрашенные в яркие тона, и бесконечные балконы и балкончики, придающие постройкам воздушность и даже какую-то своеобразную невесомость!..» На машине мы объезжаем окрестности города — окрестности тоже изменились, но меньше, чем сам город… Едем в местечко Каджо́ри!.. Местечко, где Додо была ещё не Додо, а Джанико́. Едем в детство. Местечко тоже изменилось, но ещё меньше, чем сам город и его окрестности. Родительский дом, в котором была аптека, совсем обветшал (хотя и сегодня в нём, как и прежде, местная аптека). Говорят, что и аптеку снесут, а жаль. Можно было бы сохранить. Чужая жизнь встречает Додо в её когда-то родном доме. Переступаем порог. В комнатах живёт сотрудница аптеки. Додо пытается понять и уяснить значение всего, что попадается на глаза. Взгляд её грустнеет. Что видят сейчас её глаза? Что с чем сравнивают? Узнают и не узнают? Я замечаю, как сосредоточена Додо. «Что она сейчас переживает? — спрашиваю я сам себя и сам себе отвечаю: — Как что?.. Те рассказы, которые она уже написала, и те рассказы, что она ещё напишет о своём детстве и юности…»

Я вспоминаю слова из письма, которое получил от Додо перед самым отъездом из Москвы. «…Дорогой Валерий! — писала она. — У каждого человека бывает в жизни нечто желаемое и заветное, где бы он ни находился, эта мечта всегда с ним, во сне и наяву, она становится неотделимой частью его существования…»

Мы идём по улочкам Каджори, и Додо то улыбается, то смеётся, то становится серьёзной это значит, что постоянные спутники её детства, верные друзья безвозвратно ушедших лет и сейчас рядом с нею. Это они вместе с нею по-прежнему смеются, поют, мечтают, влюбляются, смотрят на ослепительно бирюзовое небо, подёрнутые дымкой тумана синие горы. Радуются белоснежным ландышам и нежным фиалкам, снова вместе составляют огромные букеты маков. В трескучие зимние морозы прокладывают путь в хрустящем снегу и замёрзшим пальцем выводят на снегу знакомые имена. Так же бережно повязывают друг другу красные пионерские галстуки и, не переводя дыхания, взбираются на высокие, очень высокие горы, чтобы оттуда, может быть, дотянуться до сверкающей луны…

Иногда воспоминания Додо как бы материализуются, когда на её пути встречается какой-нибудь или пожилой мужчина, или женщина — друзья детства!.. Есть о чём поговорить!.. Есть что вспомнить! Начинается оживлённый разговор на грузинском языке. Я с удовольствием прислушиваюсь к его звучанию и жалею, что эту грузинскую музыку не услышат русские читатели…

Под вечер мы возвращаемся в Тбилиси. Полный благотворных и всё оживляющих впечатлений, я сажусь за работу.

В. Медведев

Белое платье в синий горошек

Ну, как же это я не догадалась загодя нарядиться в своё любимое белое платье в горошек, а теперь поезд уже подходил к станции с оглушительным свистом и остановился, будто еле сдержал себя.

С правой стороны показались кудрявые горы моей деревни. Не совсем нормальный Шали́киа с таким счастливым выражением на лице встречал поезд, будто каждый вагон был набит его родственниками.

— Доброго вам здоровья, батоно![1] — поздоровался он с дядей Гри́голи и взял у него багаж. — Опять привёз к нам эту девочку? — Он раскрыл огромный рот и, скосив глаза, обнажил свои жёлтые длинные, как у лошади, зубы. — На фаэтоне поедете или автомобилем? — спросил Шаликиа, словно его и фаэтон, и автомобиль стоят у вокзала и он повезёт вас, на чём вы пожелаете.

— Кто нас раньше встретит, на том и поедем, Шаликиа мой, — ответил дядя и сунул деньги в его огромный разорванный карман пиджака.

— Халодни вода, халодни вода, каму нада!

Босоногий мальчишка с запотевшим кувшином ворвался на перрон, в одной руке он держал что-то съедобное и уплетал за обе щеки; подвёрнутые до колен брюки его были мокрыми. Он так туго завязал свой пояс, что выцветшая сорочка длинными, как у фрака, фалдами висела сзади. Грудка у него выпирала, как у лани, карие глаза разбегались. Увидев нас, он отшвырнул недоеденный кусок за спину и крикнул ещё громче:

— Каму нада, халодни вода!

— Ах, если ты словами не объяснишь, то мы ведь так и не поймём, что у тебя в этом кувшине вода! В такую рань кому нужна, парень, твоя тёплая вода? — стал издеваться над ним Шаликиа.

— Дай-ка выпить пару глотков, сынок, — сказал мой дядя. Он, если б даже до этого выпил и большой кувшин, всё равно от родниковой воды не отказался бы ни за что.

— Сейчас, батоно. — Мальчик поставил кувшин на согнутое колено, вынул из кармана чистый гранёный стакан, сполоснул водой, вылил, потом, осторожно держа стакан двумя пальцами, наклонил кувшин. Пока вода лилась, журча, стакан успел весь запотеть.

— Тебе не хочется пить? — спросил меня дядя и даже протянул мне стакан.

Я хотела пить, но отказалась, потому что в который раз пожалела, что на мне не было надето белоснежное платье в горошек и оно праздно лежало на дне чемодана.

Дядя с удовольствием выпил всю воду из стакана, разгладил усы.

— Дай бог тебе здоровья, какая вкусная вода! — Сунул руку в карман, чтобы достать гривенник, но мальчик отскочил, как чертёнок, в сторону:

— Что вы, батоно?!

Мальчик с достоинством взрослого удалился. Послышалось уже издали:

— Холодни вада, каму нада…

Не думайте, что этот мальчуган так просто продаёт воду, он собирает деньги на учебники. Одна бабушка у него на этом свете и такая слабенькая. Она когда с козой идёт, то делает вид, что тащит козу, а на самом деле коза её тащит.

Так мы стояли у вокзала и ждали машину, а я искоса поглядывала на Шаликиа и первый раз заметила, какая глубокая печаль и тоска затаилась в его всегда раскосо-весёлых глазах.

Потом мы сели в длинную, голубого цвета машину, покрытую тентом, и стали медленно подниматься в гору. Долго бежал за нами Шаликиа, звал нас куда-то, а куда — одному ему известно, смеялся, чему-то радовался, а чему, было известно только ему.

Ту́та уже поспела в деревне и, осыпаясь, стукалась о землю. Объевшиеся и разжиревшие воробьи еле передвигались в тени туты.

— Хорошо, детка, что ты приехала, а то я не хотел без тебя насыпать туту в кувшины, — сказал мне дедушка Лука, сосед дяди Григоли, и стал перебирать чётки.

Дедушка расстегнул ахалухи[2], под ним была надета розового цвета ситцевая сорочка, застёгнутая на одну пуговицу. За год его голубые глаза будто бы потускнели, но они по-прежнему были улыбчивыми.

— Смотри, дедуля, — сказала я, — твой рябой цыплёнок.

Под деревом, действительно подняв хвост, ходил цыплёнок в белую крапинку и разгонял воробьёв.

Так было каждый год, будто один и тот же цыплёнок встречал меня на дедушкином дворе.

— Не соскучилась по кашице? Или уже выросла и не хочешь, — смеялась бабушка Машико и стряхивала в подол синего, в белую крапинку платья спелую туту.

В доме всё было в крапинку: и цыплёнок, и бабушкино платье, и я снова вспомнила о своём наряде и решила надеть его.

— Как это я не соскучилась по кашице! — закричала я. — Очень даже соскучилась!

Бывало, сварит кто-нибудь из соседей кашу, подойдёт к забору и крикнет мне: «Иди кашку есть!» Я и иду. Я и сейчас готова пойти есть кашу по первому приглашению. Когда я была помладше и боялась идти в темноте, то обычно слышала слова: «Не бойся, я здесь!» — и меня встречал кто-нибудь посреди дороги или маленький Шотико́ протягивал мне худую ручку, а сам, кажется, ещё больше меня боялся темноты.

…Горит очаг. Дым поднимается медленно к небу. Тучи светлеют от луны. Из огня сыплются искры. У очага, как ослики стоят стулья-треножки. С высокого горшка скалится молодой сыр. Терпеливо висит почерневший, важно раздутый котёл, и в нём закипает каша.

Каждый поглядывал на тарелку другого, кому дали больше. С обеих сторон облизывали ложку. Луна плыла меж редких туч. И она была похожа на полную кашей тарелку. Ветерок шелестел листьями среди окроплённого голубыми гроздьями виноградника, поднявшегося на ажурный балкон. По лестнице дома тихо поднималась собака. Корова сопела. Журавль скрипел так, будто чертёнок вскочил на него и раскачивал. Цикады старались перетрещать друг друга, а лягушки старались их переквакать. Потом становилось так тихо, что хотелось слушать только таинственную тишину и чтоб её никто не нарушал.

— Дедушка Лука трясёт туту! — крикнули мне Шотико́ и Ме́тиа со двора. Они вместе с воробьями облепили тутовое дерево.

Тогда я наконец-то вытащила из чемодана своё любимое белое, в синюю горошину платье и надела его.

«Хорошо, что вспомнила. На сборе шелковицы я должна быть одета в красивое платье!» — успокоила себя, гордо повернулась перед зеркалом и вышла с важным видом во двор.

Мягкая, как ежевика, чёрная, сладкая тута таяла во рту. Дедушка Лука был в хорошем настроении. Он не мог дождаться минуты, когда насыплет туту в большую носатую кастрюлю, когда зажжёт костёр у ручья, поставит на огонь кастрюлю, задымит трубкой и скажет:

— Журчи, журчи, сладкий сок, всем на радость… — потом улыбнётся, и мы с ним сядем на плоские камни, согретые за день солнцем.

До тех пор пока тута не иссякла на дереве, пока был слышен гомон детей и птиц, о моём платье никто и не вспоминал…

Наевшись туты, дети разошлись. Только теперь я посмотрела на свои сладкие, почерневшие руки и что я увидела: моё красивое белоснежное, в синий горошек платье всё испачкано тутовым соком чернильного цвета.

Огорчённая, я спустилась по косогору, незаметно вошла в дом и бросилась ничком на тахту. Косы упали на постель. Через минуту я почувствовала, что кто-то дёргает меня за волосы. Конечно, это кошка, но я была так огорчена, что не погладила её. Удивлённая кошка села и, жмуря глазки, стала обиженно смотреть на меня.

Наши сидели под грушевым деревом. Я вскочила, быстро сняла платье, бросила в тазик и залила тёплой водой из кувшина, который стоял у очага. Стала мылить и тереть испачканное тутовым соком платье, но скоро поняла, что всё это напрасно.

«Его лучше покрасить», — решила я.

В ящике шкафа стала перебирать кульки с красками. Какой цвет лучше? «Оранжевый» — было написано на одном пакетике. Оранжевое платье! Какое оно будет красивое! Завтра в оранжевом платье я пройду по селу, и все сойдут с ума. «Прощай, моё любимое в синий горошек платье!» С этими словами я опустила платье в таз. Когда я вынула платье из воды… О, что я увидела! Я вообще его не узнала, оно стало какого-то грязного и совсем не оранжевого цвета. Отжав его, я пошла на огород. Под забором выкопала ямку и там похоронила своё платье.

Скоро ко мне подошли мои подружки Метиа и Чапу́ло.

— Что ты делаешь?

— Платье похоронила. — Я указала девочкам на ещё свежий могильный бугорок.

— Она сошла с ума, — решила Метиа и прикрыла рот рукой.

— Что? Что ты похоронила? — спросила Чапуло.

— Платье! — сказала я со слезами на глазах.

Метиа нагнулась, раскопала землю и двумя пальцами вытащила моё мокрое платье.

Наверное, у меня было очень грустное лицо и моим друзьям стало жаль меня: совсем недавно они гладили моё красивое платье и «носи на здоровье» говорили, а теперь…

— Знаешь, наш сосед умер, а его вдова выкрасила в чёрный цвет всё, что имеет. Во дворе ещё стоит полная кастрюля краски, — сказала Метиа и убежала с моим платьем.

На другой день наши ушли на панихиду. Раздумывать не было времени. Я надела выкрашенное теперь уже в чёрный цвет платье.

Я никак не могла растолковать бабушке, для чего мне были нужны её чёрные чулки. Потом вместо резинок подвязала чулки лоскутиками и догнала своих уже у порога чужого дома. Увидев нас, вдова раскричалась.

— Разве ты так встречал этих почтенных гостей!.. Вставай, вставай! — говорила она покойнику, лежавшему в широком и длинном гробу.

У неё были красные от слёз глаза, а на лбу чёрная повязка.

Впереди шёл дядя, и он с огорчением качал головой. Следов за ним шла тётя. Она тоже качала головой и вытирала слёзы. Потом шла я, но я была в страшном затруднении из-за своих чулок. Они сползали с ног, и я то и дело подтягивала то один чулок, то другой.

Кто-то засмеялся, кто-то посмотрел в мою сторону. Сначала я не могла понять, что происходит, а потом подумала, что жизнь, просто она сильнее любой смерти. Эту мысль подтвердила вдова, когда она вдруг улыбнулась и сказала:

— Расти большой у своих родителей, давно я так сладко не смеялась, — она благословляла меня, успевая в горе ударять себя кулаком в грудь.

И все заулыбались…

Дерево, как жизнь, или Жизнь, как дерево

Красива моя деревня, окружённая кудрявыми горами. Посередине деревни течёт река, она делит её на две части. Хевисцка́ли местами такая мелкая, что и младенец может в ней барахтаться без опасности для жизни, а местами и взрослого человека с лошадью может покрыть с головой. Вот какая коварная эта речка. Погода в нашей деревне обычно хорошая, но случаются и проливные дожди. Сколько раз, бывало, убегали мы в горы, спасаясь от дождя, врывались в ворота, потом с криком бежали вверх по лестнице и… дождь со страшным шумом начинал затемнять наш двор, словно затмение солнца начиналось…

Быстро поднимается Хевисцкали, начинает шуметь, словно сердится на дождь, что замутил её. В хорошую же погоду она сладко журчит, а переполнится от дождя водой — ревёт, шумит. Наверное, потому, что омывает глинистые берега, вода в реке становится розовой. Течёт и несёт разрушенные заборы, подпорки, кукурузу с початками. Однажды даже корову несла на волнах. А по берегу, подняв хвост, бежал телёнок и жалобно мычал.

Варде́н, сосед дяди, бросился в воду, схватил корову за рога и вытащил. Варден вообще-то очень сильный. Его только один раз вместе с жалобно мычавшей коровой перевернула волна. Как только корова очутилась на берегу, телёнок побежал к ней. Корова стала его облизывать. Видно было, что она очень испугалась и устала, но всё же сил приласкать телёнка у неё хватило. Телёнок тут же нашёл вымя и принялся жадно сосать.

В речке Хевисцкали и рыба хорошая. Нет большего удовольствия, чем стоять по колено в воде и ловить рыбу руками, прыгать по скользким камням и искать в тине рыбу!

Мальчики рыбачат сетями, они не любят брать девочек на рыбалку: только, мол, рыбу мешают ловить! А чем мы хуже их!.. Мы тоже отменные рыболовы! Ах, как сильно сердце бьётся, когда выберешь из сети рыбу, и она бьёт об камни хвостом и так открывает рот, будто перед смертью что-то хочет сказать. «Если любишь удить, то жалеть рыбу глупо!» — сказал мне однажды старый рыбак, и с тех пор я молча стою и смотрю, как ловят рыбу.

…От станции до нашей деревни дорога поднимается в гору. Во всю длину по обеим сторонам дороги стоят сверкающие алым цветом гранатовые деревья и розовые кусты шиповника. Я не люблю ездить по этой дороге на машине. Что может сравниться с арбой! Сидишь себе задом наперёд, свесив ноги. Медленно тащится арба, качает тебя, как лодку в море, и любуйся сколько угодно красотой твоего края. Внизу, в голубом тумане видно Рионское ущелье: вдали синеют горы. Серебристая Риони текла и замерла, как будто ей жаль оставлять эту ненаглядную красоту.

В моей деревне живёт добрый, вежливый народ. Знаком ты им или не знаком, каждый поздоровается с тобой, осведомится о твоём здоровье.

И дворы, как и их хозяева, встречают гостей раскрытыми объятиями. Встретят они вас и ярко-зелёной травкой, и гордо поднятыми головками гортензий, и малахитово-затемнёнными виноградниками. Всё это ты и раньше видел, но в гостях как-то всё по-новому и по-другому воспринимаешь.

Через Хевисцкали перекинут висячий мост. С моста видна крыша мельницы дяди Ивани́ки, а по ту сторону реки начинается просёлочная дорога.

Для меня нет ничего радостнее, чем бегать по просёлочной дороге, потому что по обеим сторонам её целых сто домов. В каждом доме у меня друг. Вся деревня — мои друзья, так мне кажется. Кажется, что и моя деревня самая красивая на свете и все люди моей деревни тоже самые красивые.

Как только я ступлю на дорогу, крикну раз и… все заборы начинают трещать. Это мои друзья бегут мне навстречу. Пока мы добежим до моего дома, нас уже так много, как песку на берегу реки. С гомоном и со смехом поднимаемся мы в гору.

— Груша ещё не поспела, а яблоки только-только завязались, — говорит бабушка, и вдруг я представляю, что кто-то невидимый сидит на дереве и с усердием завязывает узлы на яблоках. — Но зато посмотрите на черешню!.. Как алеет она в зелёной листве! Уже поспела.

— Вишня пока ещё кислая, — сказала Чапуло.

Знает, что я люблю больше всего вишню…

А я знаю, моя Чапуло, что ты любишь, и привезла я тебе конфеты с бумажной бахромой. А Метиа любит конфеты без обёртки. Солнце в них просвечивает, говорит она, и это ей нравится.

Я очень огорчилась: Метиа опять остригли! Никак не удаётся мне увидеть её с причёской. Когда я приезжаю на каникулы, Метиа уже успевает остричься и встречает меня с мальчишечьим чубом. Как бы были ей к лицу светлые, цвета сена волосы! К её матовой коже и голубым глазам. Метиа не то что красивая, она какая-то симпатичная и привлекательная, и у неё выразительные глаза. Зато ловка она, как мальчишка!

Андро́, брат Чапуло, ровесник моего брата Котэ́. Он всегда весёлый, и я поэтому очень люблю его. Он очень добрый. Котэ, крепыш Варден и Андро часто вместе ходят на охоту, но мы ещё не видели, чтобы они чего-нибудь принесли с охоты. Зато когда Котэ с дядей идёт на охоту, то с пустыми руками не возвращается никогда.

Ещё я очень люблю ходить в лес, сколько там вкусных фруктов и грибов! А цветы! Какие на полянах цветы и сколько их!..

Сто домов в моей деревне, и в каждом доме у меня друг, и если я всех не повидаю, обидятся.

Чтобы войти во двор дедушки Луки, нужно пройти по висячему мостику. На берегу Хевисцкали варит дедушка Лука туту, и запах её распространяется по всему селу. Там же родник, огороженный плетёнкой из прутьев. Хочу я пить или нет, но, проходя мимо, невозможно удержаться, чтобы не попить этой хрустальной воды, а потом, раскинув руки, как паяц, прыгая на одной ноге, иду по шаткому мостику, который качает меня, как когда-то качала меня мать в люльке.

Во дворе дедушки Луки стоит старое тутовое дерево. Шелковица — так его называет дедушка. Половина дерева даёт туту чёрного цвета, полдерева — белого цвета. Очень сладкая, спелая тута.

— Мудрое дерево, — говорит Лука. — Дерево, как жизнь! Одновременно и светлое, и тёмное! — Сказав это, дед Лука задумывается и продолжает: — Жизнь, как дерево: с одной стороны немного темнее!.. А с другой стороны… светлая! Очень даже светлая!..

И я молча с ним соглашаюсь.

Запах хлеба

К деревне, в которой была пекарня, вела короткая дорога вдоль реки. Затем она переходила в тропинку. А тропинка бежала то через широкое поле, то взбиралась на пригорок, то спускалась с него, а то, извиваясь, пряталась в густо затенённом лесу.

Местами дорогу пересекала река. Её мы переходили по плоским камням и пообломанным, полузатонувшим ветвям. За рекой тропинка подводила к проезжей дороге.

Перепрыгивая с камня на камень, Метиа приговаривала, поглядывая на меня:

— Пять, шесть, семь, восемь… Дай мне руку! Осторожно! Молодец! Что? Больно?

— А чего это больно? — ответила я насмешливо. — На мне туфли, а ты босиком… Надень чусты[3], а то у тебя ноги разболятся…

— Я в этих чустах задыхаюсь, — ответила Метиа, — так мне легче ходить. В чустах я зимой нагуляюсь. Лишь бы у тебя ноги не болели, а со мной ничего не будет.

Отец Метиа — дядя Георгий — работал пекарем в той самой деревне, куда мы направились все вместе. Вообще-то отец Метиа нас в гости в чужую деревню к себе не звал. А хлеб пообещал сам принести. Метиа так и передала его слова.

— Как это сам! — возмутилась Бу́циа. — Беспокоить такого загруженного работой человека! Нечего лениться! Идите за хлебом сами!

А нам только этого и надо было. Нам лишь бы вырваться из своей деревни, лишь бы попасть на дорогу, полную приключений.

— Идите осторожно, — предостерегала нас тётя. — Смотрите, чтобы с вами ничего не случилось.

Метиа от радости готова была в пляс пуститься. Я тоже. Только я изо всех сил скрывала свою радость.

— Можно взять три хлеба? — спросила я у Буции.

— Три хлеба? — переспросила она. — Для чего так много? Одного достаточно!..

Буциа дала мне в руки корзину и деньги и поцеловала меня.

— Смотрите, будьте умницами!

В самую последнюю минуту тётя успела надавать нам столько советов, что, когда мы отошли подальше, Метиа сказала:

— Так много советов для такой короткой дороги! — Она засмеялась и добавила: — Как будто бы мы на край земли едем.

— И чтобы мне не купаться! И чтобы в воду не лезть! — кричала нам вдогонку Буциа.

— Ириа-уриао, ириа-уриао!.. — запела Метиа, смеясь, подпрыгивая и дурачась, и первой стала подниматься вверх по тропинке.

— Куда идёте, детки? — крикнула нам мать Шотико, тётя Пи́сти.

Я только открыла рот для ответа, как Метиа толкнула меня в бок.

— На пастбище идём, на пастбище! — ответила Метиа. — Может, коровам от вас привет передать?

— А почему ты не сказала ей правду? — спросила я Метиа шёпотом.

— Почему не сказала, почему не сказала? — передразнила Метиа. — А потому что она бы поручила и ей хлеб принести. Вот почему. Делать нам больше нечего, как таскать для неё хлеб!

Не успели мы сделать и нескольких шагов, как нас окликнула мать Олико́, тётя Соня:

— И куда же это вы идёте, детки?

Я опять было открыла рот для ответа, но Метиа снова толкнула меня острым локтем в бок, но я на этот раз рассердилась.

— На пастбище идём! — снова ответила Метиа. — Может, коровам чего передать?

Метиа сложила губки черешней и тихо засмеялась.

Впрочем, тётю Соню провести не так-то просто, потому что она тут же спросила:

— С какого это времени у нас пастбище стало в той стороне, куда вы идёте?

— Ай-яй-яй, — запричитала Метиа, — видно, и вправду мы с дороги сбились.

Некоторое время мы шли молча, потом Метиа подскочила ко мне и попыталась обнять за плечи. Это с её-то ростом! Коротышка!

— Обиделась? А я тебя за это через реку на спине перетащу, — сказала она.

— А я и сама прекрасно перейду речку без всякой помощи.

— Туфли сними, а то на камнях поскользнёшься, — смеялась Метиа.

— Не твоя забота! — огрызнулась я.

— Ой, мамочки, такой сердитой я тебя ещё никогда не видела. — Метиа состроила такую забавную и сердитую рожицу, что я не выдержала и прыснула от смеха.

Затем мы бросились друг к другу, обнялись, и Метиа опять запела «Криманчу́ли».

— Хоть бы арбу встретить на шоссейной дороге, — мечтательно сказала Метиа. — Ты устала, да?

Я промолчала. А Метиа жалобно произнесла:

— А я устала… И зачем я пошла за этим хлебом? — жаловалась сама себе Метиа.

— А вот я, между прочим, не только для себя, но и для Нуну́ пошла бы за хлебом и для Олико, — сказала я, — а ты даже себе не хочешь…

— На всех хлеба не принесёшь, — рассердилась Метиа, — и вообще не обязательно всем его есть… Поперёк горла может встать, вот! — снова засмеялась Метиа.

Я никак не могла понять, то ли говорит она серьёзно, то ли шутит.

Мы шли медленно по берегу реки. Ветви ольхи спускались почти до самой воды. Когда ветер наклонял их, то они окунали свои листья в воду, словно мыли руки. Вода мелководной речки была прозрачной, и сквозь неё видны были камни, поросшие мхом, галька, стаи рыбок. Солнечный луч местами проникал в глубь воды и переливался на дне. Мальки стайками кидались на какую-то только им одним видную добычу. Большие рыбы лениво шевелили хвостами, то исчезая в водорослях, то снова показываясь.

У кирпичного завода двое мужчин лежали у берега в воде и о чём-то тихо переговаривались.

Кляча со впалыми боками ходила вокруг столба, вбитого в землю, и так кивала головой, будто соглашалась с кем-то; временами она махала хвостом и отгоняла от себя назойливых мух.

— Здравствуйте! — крикнула громко Метиа рабочим, это были её знакомые.

— Доброго тебе здоровья, Метиа. Куда путь держишь?

— За хлебом идём, — ответила Метиа.

— Правильно делаешь, — сказал один, — говорят, у Георгия хороший хлеб получается…

— А вот попробуем, тогда и похвалим, — смеясь, ответила Метиа.

Когда мы вышли на просёлочную дорогу, Метиа села на камень.

— Раз ты идёшь, значит, не устала, — сказала мне Метиа.

— Нет, — ответила я, — я тоже устала, но не время сейчас отдыхать.

Вдруг на дороге что-то скрипнуло, потом ясно послышался визг колёс, и мы услышали тихое пение.

— Вот и арба идёт, — сказала я Метиа, — как раз нам по пути… Сядем и отдохнём…

Арба уже отчётливо была видна на дороге и приближалась всё ближе и ближе. На козлах её сидел мужчина и щёлкал орешки. Иногда одно колесо попадало в яму, погонщик кричал на быков и потом снова выпрямлялся. Арба уже почти поравнялась с нами, но погонщик не обращал на нас почему-то никакого внимания. Метиа продолжала сидеть на камне, исподлобья глядя на мужчину, наклонявшегося то в одну, то в другую сторону. Я хотела ещё раз сказать Метиа: «Вставай!», но она вдруг свалилась с камня на землю, схватилась за живот, ужасно скривилась и с криком: «Ой, мамочка, помогите!» — начала кататься по земле.

Погонщик привстал с козел, соскочил с арбы и подбежал к нам. Я бросила корзину, опустилась на колени и обхватила Метиа.

— Метиа! Метиа! — кричала я.

Погонщик подошёл к нам, сел на корточки и положил ладонь на лоб Метиа, словно проверяя, нет ли у неё температуры.

— Что случилось, детка, что с тобою? Как вы тут оказались? Вы чьи? Куда идёте?

— За хлебом идём! К дяде Георгию идём! — ответила я и почувствовала, как у меня задрожал голос.

Погонщик поднял Метиа, понёс к арбе и положил на свежескошенную траву, которая лежала на арбе.

— Успокойся, детка, успокойся, — повторил погонщик, — я сейчас отвезу вас к Георгию. Или может быть, вас домой отвезти?

Метиа подняла голову, словно соображая, куда лучше поехать, но затем опять откинулась на сено и сказала:

— Нет, лучше уж к отцу отвезите нас.

Обессиленная от страха, я еле вскарабкалась на арбу и села рядом с Метиа.

Арба и без того шла медленно, а теперь мне вообще казалось, что быки топтались на одном месте, будто и колёса не крутились. В душе я умоляла быков идти как можно быстрее, но они продолжали топтаться на одном месте.

Покачиваясь в такт еле движущейся арбы, Метиа иногда стонала и почему-то прятала лицо в траву. Наконец-то мы стали медленно приближаться к пекарне, потому что вдруг ветер донёс до нас запах хлеба. Тётя Буциа считала запах хлеба самым прекрасным запахом на земле. Прежде чем откусить от ломтя, она долго нюхала его, качала восхищённо головой и причмокивала губами. После её слов я тоже стала по-другому относиться и к хлебу, и к его замечательному запаху.

— Ну, мы скоро приедем или не скоро? — спросила Метиа погонщика.

— Ещё немного потерпи, детка, и приедем… Болит ещё или полегчало? — спросил погонщик. — Не дай бог, аппендицит… Или чего съела вредного?..

— Да нет, мне, кажется, полегче… — сказала Метиа и села, но на меня она по-прежнему не смотрела.

Запах свежеиспечённого хлеба накатывался на нас, ну прямо как волны.

Показался домик, выкрашенный в белый цвет.

Перед домом, на длинной скамье, под единственным деревом, сидел дядя Георгий, на нём был белый фартук. Увидев нас, он заулыбался и встал.

— Твой ребёнок меня чуть с ума не свёл, — пожаловался погонщик.

Метиа с трудом сошла с арбы.

— Что с тобой, дочка! — испугался Георгий.

— Папочка, — сказала жалобным голосом Метиа, — дай мне хлеба… Я проголодалась…

— А что же всё-таки случилось с этой окаянной притворщицей? — повернулся ко мне дядя Георгий.

— У неё живот заболел, — пояснила я, — и она…

— И я чуть не умерла… — не дала закончить мне мои слова Метиа.

Дядя Георгий укоризненно поцокал языком, вынес из белого дома два высоких круглых каравая, один положил в мою корзину, а другой положил в корзину Метиа. Я поблагодарила дядю Георгия, а деньги отдать ему постеснялась и положила их в руку Метиа. Затем я сказала, покраснев:

— Тётя Писти нас тоже попросила принести ей хлеба, но мы… мы сказали, что идём на пастбище…

Дядя Георгий посмотрел подозрительно на свою дочь, развёл молча руками — что, мол, поделаешь с этой выдумщицей — и ещё вынес из белого дома круглый хлеб и положил мне в корзину. Я поблагодарила его, дядя Георгий довольно засмеялся и, погладив меня по голове, сказал:

— Хлеб вкусный, так что в дороге будьте осторожны, не объешьтесь, а то опять… животы заболят…

— Счастливо оставаться, батоно, — сказала Метиа, обнимая отца, целуя и моргая ему глазами так, будто хотела сказать: «Я вам ещё всем такого напридумаю». Затем она поставила корзину на плечо, и мы пошли с ней обратно в деревню.

Метиа без оглядки шла впереди меня, даже не разговаривая со мной, и так, как будто бы с ней недавно ничего такого и не случилось. Я продолжала на неё сердиться и поэтому старалась отстать. С просёлочной дороги мы спустились к речке, перепрыгивая с камня на камень, и только вышли на тропинку, как вдруг Метиа поставила корзину на землю…

— Что случилось? — подозрительно спросила я. — Неужели опять заболел живот?..

Метиа снова схватилась за живот, но на этот раз уже от смеха. Она перестала смеяться так же внезапно, как и начала, и сказала серьёзно:

— Я её прокатила на арбе, и она же сердится!

— На арбе нас прокатила не ты, а погонщик, — ответила я, — и для этого не нужно было устраивать целый спектакль… какой ты устроила. У меня вот сердце до сих пор, как лягушка, прыгает в разные стороны. Артистка ты!..

После этих слов Метиа присела возле своей корзины на корточки и долго сидела так, думая серьёзно, как взрослая. Затем она сказала:

— И совсем я не артистка… Просто мне так… интереснее. — Помолчала и добавила: — Тебе интересно следить за мальками в речке, а мне интересно, что деревянная коряга похожа на живую акулу. Просто… Мы с тобой… разные… И за это не надо на меня обижаться!..

Но разве можно на Метиа долго сердиться? Я подбежала к ней, мы снова обнялись, подняли корзины, поставили их на плечи и весело направились к дому.

Собака, которая вела себя, как человек

Панки́са — человек тщедушный и маленького роста, с узким лицом, чем-то напоминающим в профиль топор. Войлочная шапка всегда на голове, и днём, и ночью. Чёрные, как мгла, волосы спадают на лоб, но иногда можно увидеть и поредевшие брови. Узкие глаза его разбегаются в разные стороны; обычно он смотрит одним правым, будто всё хочет увидеть только этим глазом, а второй нарочно прищуривает. Никогда он не снимает красную сатиновую рубаху; белая пуговица на воротнике пришита чёрными нитками, брюки вечно в грязи. На ногах вместо башмаков кусочки шины. Ходит он по деревне с палкой на плече, и за ним безотлучно идёт огромная кавказская овчарка. Пасть у неё всегда в белой пене.

Но вы не судите о Панкисе по его внешнему виду. Он такой работяга, равного ему нет в деревне. Любо смотреть на его яблоневый сад. А работает он в колхозе полевым сторожем.

Когда он влезет на тутовое дерево в конце виноградника, издали видишь его красную рубаху.

Работать он умеет не щадя себя, но если уж он заснёт, то и пушечным выстрелом не разбудить. Он знает об этой своей слабости, и когда клал голову на мешок, наполненный поло́вой, то всегда строго приказывал своей собаке: «Смотри, собака, если я крепко усну, полай на меня погромче!..» Собака будто понимает, о чём просит хозяин. Если Панкиса спит дольше, чем надо, она всегда начинает громко лаять, а то и царапнет лапой, Панкиса просыпается моментально и вскакивает, как будто он и не спал.

В тот год был хороший урожай яблок. В саду Панкисы деревья гнулись от тяжести плодов, ветки лежали на земле. Я пошла с ребятами вверх по деревне. Дорога шла по аллее. Кусты ежевики, шиповника и сирени переплелись. На обочине дороги некоторые растения будто нарочно легли на землю, чтобы отдохнуть от жары.

Скоро мы подошли к широкой дамбе Дуруджи, поднялись на откос и пошли дальше. С противоположной стороны навстречу нам бежала загоревшая, босоногая девочка со светлыми волосами. Перед ней семенила белая коза.

— Кто это? — спросила я.

— Хизерги́ль. У неё нет ни отца, ни матери. Бабушка больная лежит в постели, дед управляется по дому. Эта коза — их кормилица.

С правой стороны стояли очень высокие ели. Там же, на маленькой полянке валялся огромный камень. «Как могла подняться эта Дуруджа так высоко и кто прикатил сюда эту глыбу?» — подумала я.

Хизергиль с разбегу вспрыгнула на камень и на миг, как изваяние, замерла. Коза тоже подбежала к подножию камня, заблеяла, но на камень не взобралась.

— Поднимайся, поднимайся ко мне! — крикнула Хизергиль козе.

Коза подняла передние ножки и попыталась взобраться на каменную глыбу, скользя копытцами…

Тем временем мы продолжили свой путь.

Подошли к плетёной изгороди. За оградой красные яблоки алели в зелёной листве. Приятный аромат распространялся вокруг. Не сговариваясь, все перелезли через ограду в сад. И я перелезла, но косой зацепилась за изгородь, и это мне показалось плохой приметой.

— Интересно, где же Панкиса? — спросил кто-то.

— В башне, наверное, дрыхнет.

Только мы успели наполнить яблоками свои карманы и пазухи, в траве что-то прошмыгнуло. Все сломя голову бросились через ограду.

Я оглянулась, но никого не увидела. И тут же услышала шаги и чьё-то тяжёлое дыхание. Между деревьями показалась овчарка. Я не испугалась, но всё же затаилась. Овчарка обежала вокруг, подошла ко мне, обнюхала, осмотрела меня и удалилась.

К забору я подошла не спеша, перепрыгнула и увидела: ошеломлённые мальчишки и девчонки стояли на улице, одни руками закрыли глаза, другие облизывали пересохшие губы, а некоторые от страха присели на корточки, прижав ладони к щекам: ой, что, мол, будет! Оказывается, они знали злой нрав собаки. Она могла кинуться на любого. И ни за что никому не вырваться из её пасти. Потому так и испугались мои друзья. Краденые яблоки рассыпались по земле.

Вечером клялись и божились в нашем квартале все.

— Нет, дорогой мой, моего там не было! — ударяла руками по коленям полная женщина.

— Ты что, с ума сошёл! Что там потерял мой ребёнок? — кричала другая.

— Панкиса, убирайся, не то хуже будет! — грозила третья.

Панкиса подошёл и к нашему дому. Поднялся по лестнице короткими шажками и уставился на отца, прищурив левый глаз. Я прижалась к столбу балкона.

— Что с тобой, Панкиса, и чем ты встревожен, сын мой? — спросил отец с улыбкой.

— Дело в том, — ответил Панкиса, — что твоя девочка обворовала мой сад… Вот эти все твои соседи отказываются — нет, не мой, нет, не моя… — проглотил слюну Панкиса, будто в горле кусок застрял, потом он затих. — Вот твоя действительно была! — Он ударил кулаком свою узкую худую грудь. — Собаку пустил, а она и хвостом не шелохнула, эта проклятая, вот!.. Как ты думаешь, что всё это значит?

Худое лицо Панкисы выразило удивление. Папа подал ему стул:

— Присядь, дорогой друг, отдохни. Неужели эти девчонки и мальчишки столько тебе причинили ущерба, что ты так убиваешься?..

Опираясь на палки, вошли и соседи.

Панкиса сел на стул и покачал короткими ногами. Моргая узкими, без ресниц, глазами, он молча сопел.

— А ты сам никогда не таскал чужие яблоки? — неожиданно спросил папа.

— Как же нет? Аптрека, но… — Панкиса втянул голову в узкие плечи.

— Как же ты мог тогда погнаться за детьми из-за каких-то десяти яблок? И ещё говоришь, что собаку на них напустил. А если бы она разорвала кого-нибудь, тебе было бы легче от этого?

После слов отца соседи загалдели и стали угрожать Панкисе.

— Если они разорили тебя, то скажи, я за всех заплачу, — нахмурил брови отец.

— Нет, кацо…[4] — выпрямился Панкиса, — что за ущерб, какой там ущерб!.. Всё равно бы их воробьи склевали…

— Тогда будь здоров, мой Панкиса, и знай: если в своём саду ты ребёнка увидишь, не гони его. Если ребёнок яблоко сорвёт, ругать его за это не надо, он же маленький… А если малыш не сможет дотянуться до ветки, сам сорви для него, потом он это никогда не забудет. И то, что ты хороший, добрый, дети запомнят на всю жизнь…

Панкиса молча поднялся со стула. Женщины осыпали его насмешками. С позором покидал он нашу комнату, и постыдно звучали вслед ему слова моего отца:

— Твоя собака поступила на своём месте, как… человек!.. А ты на своём месте поступил, как…

Громкий хохот соседей заглушил голос моего отца…

Гвариса

Отец тихо встаёт на рассвете. Как только соберёт с вечера приготовленные охотничьи принадлежности, собаки внизу, в сарае поднимают гвалт.

— Почуяли, — говорит мама с постели.

Я вижу лицо мамы — она улыбается с закрытыми глазами. И отец улыбается. И я тоже начинаю улыбаться. А отец перекинет через плечо ружьё, опояшется патронташем, перекинет кожаную сумку за спину и в путь…

Мама эту сумку не любит, хотя она прочная — сшита из кожи дикого кабана. Однажды, оказывается, папин друг во время охоты не видел в кустах притаившегося моего отца (в листьях была видна только щетина кабана), подкрался (он думал, что это притих и замаскировался кабан) и только нацелил ружьё и хотел выстрелить, как на него напала папина любимая собака Гвари́са…

«Гвариса спасла! — вспоминая об этом случае, любил повторять отец. — Гвариса спасла».

Теперь Гвариса ждала щенят, и папа боялся её брать на охоту. Но всё же, когда отец вышел за ворота, Гвариса сумела перепрыгнуть через забор, но так же скоро вернулась обратно.

Когда охотники возвратились, ещё не настали сумерки. Папа у задней калитки попрощался с ними и впустил собак во двор.

Я и мой брат вышли встречать отца, взяли у него патронташ и ружьё. Котэ снял со шнурка убитого зайца.

— Где Гвариса? — спросил отец.

— Погналась за вами, перепрыгнула через забор, но очень скоро вернулась, еле передвигаясь.

— А потом? — забеспокоился отец.

— А потом легла на подстилку и никого не подпускает к себе.

Папа вошёл в закуток и внимательно осмотрел собаку. Гвариса взглянула на него виноватыми, жалкими глазами и несколько раз бессильно ударила хвостом об пол.

— Лежи, лежи, — ласково сказал ей отец. — Воду и пищу поставьте рядом! — приказал он Котэ.

— А что случилось, папа? — спросил Котэ.

— Щенка родила, видимо, недоношенного, может быть, он мёртв… Хотя, если б он не дышал, она бы его выбросила. Дети, чтобы в пище у неё не было недостатка!

С утра шёл дождь. Дул ветер. Я вспомнила, что на стене висит старая отцовская шинель. Поставила стул, хотела снять, но не смогла. Тогда я сдёрнула её и чуть не свалилась со стула. Принесла шинель в закуток и укрыла ею Гварису. Та с благодарностью посмотрела на меня и шевельнула хвостом. Я обрадовалась и принесла ей ещё молока. А Котэ принёс косточку, но она ничего не трогала, с собачьей терпеливостью лежала и оберегала своего щенка.

Однажды в прекрасное и тёплое утро из закутка вдруг послышалось тявканье щенят. Отец быстро оделся, и мы сломя голову помчались вниз по лестнице.

Увидев нас, Гвариса медленно подошла к отцу, облизнула ему руки, потом подошла к каждому из нас и по-своему приласкалась. Котэ встал на одно колено, а Гвариса положила ему лапы на плечи, и так, словно расцеловать его хотела от всей своей собачьей души. Потом Гвариса пошла к своему логову, будто и нас приглашала полюбоваться её детьми. Мы пошли следом за ней, она устроилась поудобнее, и щенята с жадностью бросились искать соски́ с молоком.

Отец молча стоял и смотрел на умное животное. Из шестерых щенят один беспомощно крутил своей четырёхугольной сморщенной мордочкой. Отец взял и посадил его у первого соска, оторвав и пересадив большого круглого щенка к заднему соску. Недоношенный вначале не мог глотать обильно текущее молоко, а потом, будьте здоровы, почувствовал настоящий вкус молока и зачмокал с большим аппетитом.

— Вот тебе и пёс! — положив руки в карманы, сказал Котэ и от удивления пожал плечами.

Щенка, спасённого матерью, назвали Кви́риа. И словно в благодарность за всё людям, Квириа выросла гордой и красивой собакой и хорошо охотилась на кабанов и медведей!..

Цуцкиа

Кто-то подарил отцу белую красноглазую мышку. Держа её в руке, отец поднялся на залитый солнцем балкон и, улыбаясь, заглянул в комнату.

Мышка испуганно смотрела вокруг круглыми, красными, как бусинки, глазами. Я и Котэ сидели на тахте и перелистывали новый томик Брема. Увидев отца, мы вскочили и подбежали к нему.

— Кто это?! — спросила я и взяла у отца бело-розовый комочек с хвостиком, глазками, ушками и розовым носиком.

— Белая мышка, — ответил отец.

— Очень даже симпатичная! — обрадовалась я. — А как мы её будем звать?

Котэ к этому времени уже пересел к письменному столу, в одной руке продолжая держать книгу, второй поглаживая кошку Хатаве́лу, которая уютно устроилась на его коленях.

Почуяв мышь, кошка навострила уши, собираясь спрыгнуть.

— Будь умницей, киса, — ласково сказал ей Котэ. — Со своими нельзя враждовать!

Хищно замурлыкавшая Хатавела вдруг притихла, словно послушалась Котэ.

— Посадите мышку в клетку, не то может случиться неприятность, — сказал отец и вышел из комнаты.

Мы моментально оборудовали птичью клетку под мышиный домик.

Очутившись в безопасности, маленькая зверюшка стала бегать по клетке, перебирая лапками проволочные стены. То ли проверяла их крепость и нет ли где прохода для кошки, то ли от радости играла на проволочных струнах домика, как на арфе.

— Судя по Брему, — сказал Котэ, — наша кошка должна эту мышку съесть… Неизвестно только, когда произойдёт это печальное событие. А пока назовём её Цу́цкиа!..

— Нет, Те́тра! — предложила я и взглянула на кошку. Та действительно смотрела на мышку жадными глазами и даже стала точить когти.

— Ой! — вскрикнул Котэ. — Точи свои когти, где хочешь, только не о мои колени, — и сбросил Хатавелу на пол. Хищно изогнувшись, кошка вспрыгнула на столик с цветами.

— Цуцкиа, берегись! — сказал Котэ.

— Берегись, Тетра! — поправила я его.

— Хорошо, — сказал примирительно Котэ, — пусть будет не по-моему и не по-твоему! И пусть поэтому она будет зваться двойным именем — Тетра-Цуцкиа!.. — с этими словами Котэ вышел из комнаты.

…Настало время обеда. Загремели посудой.

— Как вы решили её назвать? — спросила мама, ставя на стол разрисованную фиалками супницу.

В комнате распространился возбуждающий аппетит аромат.

— Тетра-Цуцкиа, — сказала я.

— Это два имени? Или это одна фамилия?

— Одним именем её назвала я, а вторым — Котэ.

— По Брему, как мышь ни называй, всё равно кошка должна её съесть, — глубокомысленно заметил Котэ.

— А по-моему, — вмешался в разговор отец, — в нашем доме это случиться не должно. Разве нашей кошке у нас нечего есть, кроме этой симпатичной беленькой мышки?

Как раз в это время мышка подала свой голос, пронзительно запищав. Мы все уставились на клетку с мышкой. Хатавела просунула лапу внутрь и пыталась зацепить когтём метавшуюся в испуге Тетра-Цуцкиа. Котэ стащил кошку с клетки, открыл дверь на балкон и выставил её туда.

(Потом мы видели не раз, как кошка сидела на клетке, яростно урча, но Цуцкиа, видимо, больше не боялась её, или привыкла уже, или надеялась на нас и преспокойно разгуливала по своей проволочной комнатке.)

— Врем прав, — сказал Котэ, возвращаясь к столу, — нечто сильное, когтистое и большое, как всегда, хотело съесть нечто маленькое и бессильное…

— Но этому помешало нечто проволочное! — сказал отец и улыбнулся.

В один прекрасный день Хатавела пропала. Зато Цуцкиа вздохнула свободно и стала ещё белее, чем была. Когда мы стали искать кошку, отец успокоил нас, загадочно улыбаясь:

— Оставьте. Не беспокойтесь. Надо будет — сама пожалует.

Оказывается, наша старая кошка влезла на чердак и там обихаживала своих слепых новорождённых котят.

В эту ночь на улице пошёл снег. Вокруг всё стало белым. Стало очень холодно, и Цуцкиа места себе не находила. Забившись в угол, она дрожала и тряслась всем своим маленьким тельцем.

— Надо бы втащить печку, — сказал отец, — а то, чего доброго, наша маленькая гостья простудится и умрёт…

Я и Котэ с трудом втащили в комнату жестяной очаг со двора. Цуцкиа сразу же забеспокоилась и запищала, теперь уже, вероятно, от страха. Печка и впрямь напоминала чёрного зверя на четырёх лапах, особенно когда раскалилась докрасна — огнедышащий дракон, да и только. Успокоило Цуцкиа, скорей всего, тепло от очага и то, что она моментально согрелась.

Однажды вечером Цуцкиа вдруг страшно встревожилась. Мы осторожно приоткрыли клетку. Мышка обегала все углы комнаты и подсела поближе к печке. Едва она удобно устроилась, как раздалось мяуканье Хатавелы за дверью. Ой, что с Цуцкиа стало! Она голову потеряла от страха, беспомощно оглянулась и помчалась к клетке, но дверца оказалась запертой.

Мы с братом играли на ковре в орешки и не успели подняться с пола, как Хатавела уже очутилась в комнате. Она никогда не ждала, что ей откроют дверь, она прыгала на жёлтую дверную ручку, медная ручка опускалась, и дверь сама открывалась. Кошка просовывала в щель лапу и морду, потом скользила своим гибким телом, и вот она уже в комнате. Так было и на этот раз.

Хатавела вошла в комнату и вдруг навострила ушки. Увидев бегающую по комнате мышку, она, видимо, подумала, что ей это кажется, и отвела взгляд. Потом медленно и осторожно направилась к Цуцкиа.

Цуцкиа в один прыжок очутилась на клетке. Она хотела пролезть в неё, но не смогла, быстро соскользнула вниз и помчалась к тахте, покрытой ковром. Хатавела прыгнула, и мышка оказалась у неё в лапах. Мы с братом закричали в один голос. Кошку так перепугал наш крик, что она выпустила мышку, и Цуцкиа помчалась в соседнюю комнату. В это время показался отец, он понял, в чём дело, встал на дороге Цуцкиа и хлопнул рукой по колену. Догадливая мышка бросилась к сапогам отца и вмиг взобралась ему на плечо. Хатавела успела сделать прыжок, достойный её предков, но было уже поздно. Она уселась у ног хозяина, махала хвостом и разочарованно фырчала, а Цуцкиа, свесив голову с плеча отца, победоносно смотрела на неё своими красными глазами.

Котэ открыл дверь и велел кошке идти к котятам.

— Чуть-чуть не съела, — сказал отец. — Впрочем, чуть-чуть не считается…

В тот вечер мы быстро покончили с уроками. Таз наполнили тёплой водой, посадили Цуцкиа, намылили обильно и как следует выкупали её.

Шёрстка заблестела, такой она стала белоснежной. Мы завернули Цуцкиа в шаль, она затихла и даже вздремнула… Но вскоре она стала задыхаться, вся дрожала, ходила по клетке, как слепая, тыкаясь мордочкой в прутья.

— Выньте её из клетки, посадите у печки, — посоветовал отец.

Тепло печки тоже не помогло. Цуцкиа вся дрожала, белоснежная шёрстка её ощетинилась.

В это время откуда-то снова появилась злополучная Хатавела.

— Киса, не трогай её! — крикнул Котэ.

Цуцкиа хотела убежать, но не успела. Хатавела прыгнула, и полуживая мышка оказалась у неё в лапах. Я завизжала, Котэ замахал на кошку руками, а мама схватилась за голову. Один папа был спокоен.

— Не троньте их, всё будет хорошо! Никто никого не съест, вот увидите! — И вышел из комнаты.

Не знаю почему, но я поверила словам отца и поэтому больше не пыталась ничем помочь Цуцкиа…

Мы переглянулись.

Подошло время сна. Котэ раздевался молча, о чём-то думая. Потом пожал плечами и улыбнулся мне. В комнате было тепло, поэтому в постели было ещё теплее и уютнее. Дверь не закрывали, и мы видели на ковре сидящую кошку и между её лапами белое тельце мышки. Всего удивительнее было то, что Цуцкиа и не пыталась вырваться из лап кошки.

Голубой зимний рассвет стоял в окнах. Я и Котэ проснулись одновременно. Присели в постели и что же видим — Хатавела спит на том же месте. А в лапах у неё белеет Цуцкиа, она тоже спокойно спала.

Вдруг Цуцкиа запищала что есть силы и рванулась. Наверное, кошка прижала её. Хатавела обнюхала мышку и повела ушками. Мы смотрели на них затаив дыхание. Хатавела стала лизать Цуцкиа шершавым языком, а Цуцкиа пищала.

Мы не вытерпели и вскочили. Кошка выпустила из лап мышку и потёрлась об ноги Котэ. В комнату вошёл сначала отец, за ним вошла мама. Отец улыбался.

— Мама, Хатавела спасла нашу мышку, — говорила я и прижималась к маме.

— Принесите тёплого молока этой несчастной, — сказала мама, — а вы скорее оденьтесь, не то простудитесь. Действительно чудо! И как только тебе это удалось? — спросила она отца.

— Вышло по-папиному, а не по Брему, — сказала я Котэ.

Тот развёл руками:

— Какой-то фокус, да и только.

— Никакого фокуса, — засмеялся отец. — Просто все эти дни я тайком от вас кормил Хатавелу сытной пищей и таким образом подавлял в ней инстинкт нападения, а она за это время успела привыкнуть к Цуцкиа — вот вам и весь фокус.

Котэ принёс молоко в блюдечке и поставил на пол. Цуцкиа подошла к блюдцу, потом оглянулась на кошку — будто приглашала. Хатавела подошла к ней, и обе вмиг вылакали молоко. Хатавела довольная ходила по комнате. Цуцкиа же бегала, обнюхала все углы, потом уселась на нижней перекладине стула. Кошка подошла, села рядом, и снова послышалось спокойное мурлыканье: Цуцкиа будто что-то шепнула, кошка насторожила одно ухо и встряхнулась. Потом обе притихли.

С корзиной в руке в комнату вошёл отец. Посмотрел с умилением на спящих зверьков и сказал:

— Если сильный и слабый умные, они смогут поладить друг с другом. Если по-умному, то всем на этой благословенной земле хватит места и еды!

Затем он вынул из корзины котят и сказал:

— Пусть Цуцкиа привыкает и к котятам!..

— По-папиному вышло! По-папиному вышло, а не по Брему! — сказала я и затанцевала на месте.

Котэ улыбнулся и поднял руки вверх: сдаюсь, мол.

Гномики

Папа с мамой хорошо поют. Иногда с ними поёт и Котэ. Тогда у папы разгораются глаза, он сажает меня к себе на колени, и я про себя подпеваю ему. Не хочу вслух, чтобы мешать — у него сильный и красивый голос.

Когда я остаюсь с мамой вдвоём, она учит меня петь.

Я не люблю петь при гостях. Если начинают меня просить, я хмурюсь и отнекиваюсь. «Не каждый может петь на людях», — говорил отец, оправдывая меня. За это я его люблю ещё сильнее.

Ещё меня мама учила вышивать. Когда вышиваешь, хорошо думается и становится вокруг так уютно, что даже разговаривать не хочется. Поэтому мы рукодельничаем с мамой молча. Так, перекинемся двумя-тремя словами, и опять тишина.

В детской висел холст, вышитый мамой, на нём большие красные грибы в белую крапинку. Один гриб — домик с дверью и окнами. Из трубы идёт дым. Рядом с грибом-домиком стояло дерево. Под деревом на бревне сидел гном и курил трубку. Второй гном прислонился к дереву, третий в руках держал топор. Позади возвышался лес. Между деревьями в густой траве виднелись грибы в красных шапочках. Около лужи, выпучив глаза, сидели лягушки.

Вышитый коврик мама прикрепила над моей кроватью. И тем самым лишила меня спокойствия. Какие только чудеса не вытворяла я вместе с гномами в своём воображении: то мы ходили в лес за грибами, то собирали дрова, то отбивались от зверей. Возвращаясь в домик-гриб, я прибирала в нём, а иногда переставляла вещи — каждый раз по-новому.

Однажды Котэ достал с полки «Путешествие Гулливера». С того дня я даже на уроках думала о лилипутах. В школе на перемене я рассказывала о них своим подружкам. Девочки слушали меня как заворожённые. Так увлекалась, так ярко представляла всё, о чём рассказывала, что и сама начала верить во всё происходящее…

— Этой ночью подошёл ко мне старший гном, — говорила я, — и попросил пойти с ним в лес. Оказывается, в лесу живёт чудовище, и то чудовище похитило сестру гномов. Я взяла отцовское ружьё, повесила на пояс кинжал и пошла вслед за ними.

Идём это мы, идём и вот подходим к огромному замку. У замка вместо двери была огромная каменная глыба, с обеих сторон сидели лягушки-великаны и щёлкали страшными пастями. Как увидели нас, выпучили глаза, раскрыли пасти и собрались проглотить нас, но я не растерялась, выстрелила и убила их. Каменная глыба отвалилась сама, и из замка появились две лягушки поменьше. Я выхватила кинжал, но они стали умолять меня пощадить их:

«Не убивай нас, и мы выполним твоё желание».

«Вы должны спасти от чудовища сестру гномов», — приказала я.

«В этом деле может помочь только Гулливер», — сказала одна лягушка.

Я быстро побежала домой за Гулливером и всё ему рассказала.

Гулливер был такой большой, что я еле доставала до его колен. Великан посадил меня на руку и бегом пустился к замку. В замке был страшный переполох. Несчастные гномы прижались к стене. Лягушки защищали их от огромных ос. Из угла выполз мохнатый паук, в глазах у него горел огонь. Гулливер ногой разорвал паутину. Паук упал, а Гулливер раздавил его своими огромными башмаками. Потом приказал лягушкам показать путь к комнате, в которой чудовище заточило сестру гномов. Лягушки, прыгая, показывали нам дорогу. Мы подошли к красной двери. На двери была нарисована молния. Одна лягушка сказала:

«Кто рукой откроет дверь, того эта молния убьёт!..»

Гулливер засмеялся и толкнул дверь ногой.

В комнате, украшенной золотом и алмазами, в кресле, обитом розовой парчой, сидела крохотная девочка со светло-золотистыми волосами. На ней было красивое платье, а в волосах была маленькая роза. Гулливер спустил меня на пол и подал знак, чтобы я взяла девочку за руку; я с радостью обняла её и повела прочь…

— А потом проснулась! — крикнул кто-то из мальчишек, но получил затрещину и замолчал.

Все слушали затаив дыхание.

— Только мы подошли к двери, как послышался страшный рёв. На пороге показалось зелёное чудовище. Пламя вылетало из его рта и глаз. Десять голов качались на длинных шеях. Гулливер спрятал нас всех за дверью и сам пошёл бесстрашно на чудовище. Падали головы чудовища одна за другой, но прежде чем Гулливер отрубил последнюю голову, чудовище успело брызнуть на него ядом. Как только обезглавленное страшилище упало на землю, страшно извиваясь, упал и Гулливер. Мы испугались и подбежали к Гулливеру, он лежал на полу без движения. Сестра гномов расплакалась. Я стала искать лягушек. Они в страхе попрятались кто где. Я попросила их помочь нам. Одна лягушка подпрыгнула и сказала:

«Теперь не страшно, чудовище сдохло и можно войти в его заколдованную комнату, только ты тоже должна пойти со мной».

Мы вошли в комнату: на полках разные лекарства в склянках, на некоторых изображён скелет, на некоторых — сердце, на других что-то непонятное.

Лягушка сказала:

«Возьми ту чёрную банку, только осторожно, не разбей и случайно не облей чудовище, не то оживёт моментально!..»

Я взяла в руки чёрную банку…

— Ты не испугалась? — Мари́ка смотрела на меня расширенными глазами.

— Нет! — ответила я гордо.

— Дальше, дальше! Замолчи! — зашикали все на Марику.

— В углу комнаты валялась дохлая ворона. В другом углу кошка испускала дух.

«Видишь, чудовище сдохло и его прислужники сдыхают», — сказала обрадованная лягушка.

Осторожно взяла я чёрную банку, отдала лягушке. Она опустила лапу в банку и обрызгала Гулливера чёрной жидкостью, потом, помазала глаза.

Гулливер мигом пришёл в себя, оглянулся. Всех нас узнал! Всем нам обрадовался! Мы все вернулись домой, а Гулливер — к себе в книгу. Теперь лягушки живут с гномами вместе дружно и весело…

Зазвонил звонок, вошла учительница, но я чувствовала, что ребята ещё находятся под впечатлением моего рассказа о сказочных гномах.

На другой день я стояла у окна и смотрела на улицу. Из-за угла появились ребята. Я узнала своих одноклассников. Все были одеты по-дорожному, у некоторых через плечо перекинуты дорожные сумки. Ребята шли к нашему дому.

Я почувствовала что-то неладное.

— Спроси, Котэ, — сказала я брату, — что им надо.

Котэ вышел на улицу и через некоторое время вернулся.

— Они хотят вместе с тобой участвовать в приключениях твоих гномов, — объяснил он мне.

— Этого только не хватало! — возмутилась я. — Что это им взбрело в голову? Я не выйду!.. Что за глупости!

— Почему ты не хочешь принять их в свою игру? — удивился Котэ.

— Потому что я насочиняла про этих гномов, а они уши развесили.

— О чём же ты им рассказывала? — спросил Котэ.

— Как я помогала гномам их сестру освободить из плена чудовища, — объяснила я Котэ.

— Если тебе поверили, — ответил Котэ, — значит, ты рассказывала очень правдоподобную историю.

— Что же мне делать? — От отчаяния у меня слёзы показались на глазах.

— Надо, чтобы и сейчас всё шло так же правдоподобно, как и тогда, когда ты сочиняла свою сказку… — Котэ наморщил лоб. — Иди к ребятам и минут через пять заходи в дом. Мы с мамой что-нибудь придумаем…

Я вышла из комнаты на балкон.

— А ну-ка, где твои гномы? — спросил Коба и насмешливо скривился.

Коба учился в нашем классе, он был большим шалуном и непоседой. Я поняла, что он подговорил ребят. Я открыла дверь, и ребята вошли в комнату. Начищенный пол вмиг покрылся грязью, но мама с улыбкой смотрела на моих гостей. Она была им рада.

— Ну, показывай нам своих гномов, — повторил Коба.

Котэ как раз в этот момент вышел из моей комнаты.

— Кто хочет видеть гномов, — объявил он, — прошу пройти в комнату Джанико.

Толкаясь в дверях, все прошли ко мне. Я вошла последней.

— Вот, — сказал Котэ, указывая рукой на вышитый коврик, висевший над моей кроватью.

Но коврик был совсем другим: на нём не было ни домика-гриба, ни гномов, ни лягушек, а был изображён лес, запорошённый снегом! Я догадалась: Котэ спрятал старый коврик и повесил новый.

— А где же гномы? — спросил Коба.

— Ушли, — сказал Котэ. — Выпал снег, они ушли туда, где теплее…

— А могут они вернуться? — спросил кто-то.

— Наверное.

— Тогда мы подождём, — сказал Коба.

Мама поставила на стол всё вкусное, что было в доме. Ребята уплетали сладости, грелись у печки и с нетерпением ожидали гномов, но напрасно. Гномы не объявлялись. Мне было не по себе.

— Что же мы, весь день будем ждать? — сказал кто-то.

Мама улыбнулась:

— Зима долгая. Наверное, они не спешат… Какие вы счастливые, что верите в сказки… Верьте, верьте как можно дольше.

Лицо её вдруг погрустнело.

Постепенно ребята стали расходиться по домам. День кончился. Синева ночи опустилась на белую окрестность, и опять пошёл снег.

Тихие ночи в нашей деревне. Только собаки иногда нарушают тишину. А порой стоит такая тишина, что мечтаешь услышать хотя бы вой волков.

Стало морозно, окна разукрасил невидимый художник. Холод проник и в комнату. Отец подбросил в печку дров. Огонь разгорелся. Дрова трещали, и из щелей печки всё время сыпались огоньки. Печка накалилась, и все отодвинули свои стулья, отстраняясь от жары.

За окнами медленно кружил снег, будто белые снежинки раздумывали, падать им на землю или нет.

Я ещё находилась под впечатлением всего, что произошло. Мне казалось, что я обманула в чём-то ребят своими выдумками…

— Ты что расстроенная? — спросил Котэ. — Радуйся! К тебе пришёл первый успех: мечта каждого художника или сочинителя, чтобы кто-то поверил в то, что он придумал или изобразил!

Утром, когда я проснулась, Котэ заглянул ко мне в комнату:

— Я сейчас запру тебя на замок и не открою, пока ты не запишешь всю эту историю.

Сказал. Притворил дверь. Щёлкнул замком и ушёл…

Прошло очень много времени, прежде чем я выполнила волю своего любимого брата Котэ.

Олень

На рассвете я услышала тявканье щенят. В одной ночной сорочке вбежала в сарай и подошла к лежащей на сене На́йде. Как только я приблизилась к ней, она зарычала на меня и повернулась к щенятам. Слепые, беспомощные, с носиками нежно-розового цвета, щенки жалобно заскулили. Я моментально отошла и стала искать дядю. Дядя Григоли ушёл на охоту в рощу, и я о рождении щенят никому не смогла сообщить.

Когда солнце поднялось, стало жарко. Птицы перестали петь. Слышно было только стрекотанье цикад.

У коз набухло вымя, и мы поскорее погнали их с пастбища.

Все собрались у ворот нашего двора. Мы хотели удрать на речку купаться. Метиа прыгала, дурачилась, хлопала себя по босым ногам.

— Мяч возьми, — сказали мне девчонки.

— Джанико! — позвала меня Буциа.

Девчонки решили, что меня не пустят на речку, и у них сразу же испортилось настроение.

— Иди сюда, — сказала тётя и сама подошла к калитке, в руке она держала какой-то тяжёлый свёрток. — Знаешь, что это?

Я протянула руку и сразу отдёрнула. В кульке шевелилось что-то живое.

— Щенята, — шепнула Буциа. — Возьми и выбрось их в реку, не то придёт твой дядя и обязательно оставит всех шестерых.

Тётя сердилась и поэтому торопилась поскорее высказать, что было у неё на уме.

Выбросить? В реку? Не знаю, почему я не взбунтовалась, а покорно взяла свёрток, и мы бегом кинулись по спуску к реке.

— Будь осторожна и в воду глубоко не входи!.. — донёсся голос тёти.

С шумом и криком мы ворвались под мост. До середины реки добежали бегом. Чистая речная вода приятно ласкала почерневшие от солнца ноги.

Метиа сразу же нашла, где глубже, и уже по пояс стояла в воде. Волны подняли её выцветшее платье, и она была похожа на медузу. Поливая водой голову, стриженную под мальчишку, она говорила:

— Ах, как хорошо, ах, как хорошо!..

И вдруг плеснула в меня, но я увернулась, и вода попала в рот Чапуло. Подружка чуть не задохнулась, она поперхнулась, закашлялась и погналась за Метиа. Услышав наш смех и гомон, на мосту стали останавливаться прохожие односельчане. Некоторые смотрели на нас с осуждением, другие улыбались — дети, дети!.. Кто-то из взрослых окликал нас, наверное, хотел утихомирить, но кто их слушал?

Я только в эту минуту вспомнила про свой свёрток, развязала, не задумываясь, тесёмку и выбросила щенят. Они камнем упали в воду, но быстро всплыли и подняли отчаянный визг. И только тут я поняла, что наделала.

В глазах потемнело, я пошатнулась, схватилась за голову. Видимо, лицо было такое, что девчонки испугались.

— Ловите, помогите, спасите! — крикнула я и поплыла за щенятами, которых течение реки уносило всё дальше.

Девчонки вплавь бросились за мной. И вскоре мы уже всех переловили, несчастных и дрожащих. Затем вынесли их на берег и положили на горячий песок. У меня были слёзы на глазах.

— Не бойся, не сдохнут, — утешали меня девочки. — Выживут!

— Обязательно выживут!

— Давайте отнесём их на мельницу, — сказала я.

Мы разобрали мокрых щенят и пошли на мельницу к дяде Ива́нике.

— Что вы наделали, окаянные, что вы наделали! — рассердился дядя Иваника, узнав, что случилось, но всё же пустил нас в мельничный дом и быстро разжёг огонь. Постелил у очага сено, разложил у огня щенят и укрыл их войлоком, который снял с кушетки. Щенята тихонько повизгивали.

— Разве можно топить таких породистых щенят? — ворчал дядя Иваника. — Разве можно уничтожать ни в чём не повинную жизнь?

— Они есть хотят, несчастные, — пожалели щенят девчонки.

— Конечно же, есть хотят, — подтвердила я и убежала.

В нашем дворе с распухшими сосками металась Найда и искала своих щенят.

Как только я позвала её, она подбежала ко мне и положила лапы на плечи, словно спрашивала: ты не видела, случайно, моих детёнышей? Я обняла её за шею.

— Видела! Видела! Они живы! Живы! — стала успокаивать я Найду.

Затем схватила её за ошейник, и мы вместе выбежали со двора. Впереди меня бежала Найда. Собачье чутьё вело её по верному следу. Она вихрем влетела к мельнику.

— Ну, что за девчонка! Чего она только не придумает! — засмеялся дядя Иваника.

Слепые щенки узнали свою мать и, не теряя времени, тут же прильнули к её соскам. Найда благодарными глазами смотрела на меня. Но разве я заслужила её благодарность? Со стыда я была готова провалиться сквозь землю.

Тем временем у щенят быстро раздулись животы; сытые и довольные, уткнувшись носиками в тёплый, как печка, Найдин живот, они сладко засопели. А мы стали молча сушить свои платья и волосы. Домой мы возвратились невесёлыми и за весь путь не сказали друг другу ни слова. Так тяжело и неловко было у всех на душе…

— Дохлые родились — вот мы их всех и выбросили, — послышался мне голос Буции, когда я вошла во двор.

На балконе были люди. Я остановилась в нерешительности.

— Ну-ка, подойди ко мне, девочка, что я тебе покажу! — позвал меня дядя, который ещё не снял с себя охотничьей одежды.

Я медленно поднялась по ступенькам. На балконе лежал огромный олень. В лучах заходящего солнца он был красно-золотым.

— Ой! — воскликнула я и опустилась перед ним на колени. — Где ты его поймал? Зачем подстрелил? Какой красивый! Или ты его убил?..

Не успела я опомниться от ужасной истории со щенятами, теперь этот убитый олень. Что за несчастный день такой!

— Я его не убивал, девочка, — сказал дядя, улыбаясь, — за что убивать такую красоту?! Он сам себя контузил: головой с перепугу о дерево трахнулся!.. Никак в себя прийти не может, бедняжка! В глубоком обмороке, как кисейная барышня какая!.. — Дядя засмеялся и повторил с удовольствием: — Ударился головой о дерево и от испуга, прямо как барышня, в обморок упал!..

У золотисто-красного оленя были очень красивые, большие, влажные глаза. Мне показалось, что я где-то видела эти глаза, будто они были похожи на глаза какого-то очень знакомого мне человека.

— Он на меня смотрит? — спросила я у Котэ.

— Это тебе кажется… Хватит!.. Отойди и не гляди на него, — сказал ласково мой брат и помог подняться мне на ноги.

Я сбегала в аптеку за нашатырём. Дядя позвал на помощь Андро, Вардена и Котэ, а сам опустился на колени перед оленем и поднёс к его ноздрям пузырёк с нашатырём. Олень запрокинул голову, забрыкался, закатил глаза и закрыл их. Из глаз его покатились слёзы.

— Олень плачет… — удивилась я.

Олень и вправду плакал!.. И ничего удивительного в этом не было.

Я тоже еле сдерживала слёзы, чтобы не разрыдаться. А дедушка Лука пощекотал мне нос своими янтарными чётками, и я невольно улыбнулась сквозь слёзы.

— Пойдём отсюда, девочка, — сказал он мне ласковым голосом.

Я с опаской глянула на небо — нет ли там орла, который к довершению всего может сейчас свалиться на нашу голову с каким-нибудь переломанным крылом. Но небо было чистым. Вдруг тихо открылась калитка и во двор вбежала Найда. В зубах она держала щенка. От радости я чуть не вскрикнула.

Когда Буциа позвала нас обедать, Найда уже успела притащить во двор всех своих щенят. Скоро опять послышалось тявканье голодных детёнышей. Буциа забеспокоилась. Видимо, подумала о моей какой-нибудь новой проделке. Котэ улыбнулся, но Буциа посмотрела на нас так строго, что у меня пропала охота смеяться.

На балконе послышался шум. Дядя перестал есть и с удивлением оглядел всех.

— Что происходит? — спросил он.

Я вскочила и что вижу! Олень привстал и со страхом смотрел вокруг своими красивыми глазами.

— Котэ! Дядя Григоли! — крикнула я, но было уже поздно.

Что-то блеснуло в глазах у оленя, он молниеносно перепрыгнул через перила балкона. И через забор перепрыгнул. И тут же исчез из виду. Мы встали, и все смотрели в ту сторону, куда умчался олень. Дядя успел грозно приказать собакам остановиться…

— Ушёл наш олень!.. Ушёл!..

Он смеялся, он был рад, что олень ожил и умчался к себе, в свою оленью жизнь, живым и невредимым.

— В добрый путь! — крикнул вдогонку оленю Котэ.

А я радовалась тому, что всё сегодня так хорошо кончилось и для Найды, и для щенят, и для оленя, и для всех нас. Теперь я уже жалела, что с неба к нам во двор не свалился орёл, сегодня и для него тоже бы всё хорошо кончилось!..

Волшебный мяч, который привёл меня в школу

Собаки лаяли. Двор и балкон наполнило солнце. Отец привёз домашних кроликов и рассаживал их по клеткам, которые стояли вокруг изгороди.

— Они наши, папа? — Я внимательно обошла клетки.

Отец был занят делом и на мои вопросы только кивнул головой.

— А чем их кормить, папа? — спросила я.

— Свежей кожурой, травой, капустой… — ответил он.

— Дай подержать, а? — попросила я отца и указала на чёрного, удивительно симпатичного кролика, сидевшего у самой решётки.

Глаза кролика были красные, он шевелил губами и быстро-быстро дёргал носиком вверх-вниз, вверх-вниз, словно дразнил меня.

— Дай мне его, папа, — снова попросила я, стараясь смешно дёргать носом точно так же, как и он.

— Нельзя, помнёшь, — сказал папа, но всё же поймал и посадил мне кролика в руки.

Крольчонок был пушистый и тёплый.

— Можно его унести домой? — спросила я.

— Всё перепачкаете, — сказал отец, взял его и спокойно посадил в клетку к крольчихе.

Крольчонок стал бить об пол клетки задними лапками, потом отскочил в сторону.

— Что с ним? — удивилась я.

— Пугает нас, — засмеялся отец.

Скоро мне надоело смотреть на кроликов, и я стала слоняться без толку по двору. Под деревом заметила свой четырёхцветный мяч. Я взяла его и, стукая о землю, обегала весь двор. Вдруг мяч отскочил в сторону и перепрыгнул через забор. Я побежала за ним, просунула голову в колючую изгородь, потом осторожно пролезла и очутилась с мячом в руках за забором.

За нашим домом, у опушки леса, стояли дачи. В доме с перилами временно занимались первые и вторые классы. Солнце испестрило тенями балкон, из настежь открытых дверей классных комнат доносились голоса учителя и учеников. Невольно я остановилась у балкона, приподнялась на носки и заглянула в дверь. Кто-то воскликнул:

— Джанико! Посмотрите, Джанико!

Учительница подошла к двери и позвала меня:

— Иди, Джанико!

Молча поднялась я по лестнице. Моё появление вызвало в классе переполох. Мяч я крепко прижимала к груди. Мне вообще-то хотелось уйти, но учительница завела меня в класс и посадила за парту.

— Дай мне мяч, — сказала мне моя голубоглазая соседка.

Я протянула ей мяч, но кто-то сзади ударил по мячу, и он стал перепрыгивать с парты на парту. Дети зашумели, каждый хотел дотронуться до мяча, он выскальзывал из рук, как живой, пока одному из учеников не удалось всё-таки поймать его. Теперь уже и другие вскочили и началась настоящая потасовка.

Учительница стояла спокойно и с улыбкой смотрела на всё это, затем ловко поймала летевший в её сторону мяч и положила на свой стол.

— А теперь снова займёмся делом, — обратилась она к детям.

Класс нестройно и разноголосо загудел.

— Будем заниматься, — согласились, но не в один голос и не все.

— Кто скажет, сколько будет, если к пятнадцати прибавить десять? — спросила учительница.

— Двадцать пять! — громче всех крикнула я и застеснялась так, что щёки покраснели.

— Молодец! — похвалила меня учительница.

В это время зазвонил звонок. Я выбежала вместе со всеми во двор и увидела мою встревоженную маму.

— Мама! Мамочка! Я здесь… Я в школе, — крикнула я с балкона.

— Ты в школе? — удивилась мама. — И кто же тебя привёл в неё?

— Это меня мячик привёл! Мячик!

— Мячик? — переспросила мама. — И кто же мог подумать, что он у нас такой умный, а ты такая послушная?

…Большой снег бывает в нашей деревне. Такой большой, что даже больше и выше всей нашей деревни. Всё заваливает. И в том году снег шёл так обильно, что люди не могли выйти на улицу, не расчистив прежде дорожки.

Наш класс перевели в нижнее село, заниматься с нами стала новая учительница, звали её Тамарой. Она была такой красивой, что даже мы — дети — обратили внимание на её красоту. Но был в её красоте один недостаток: разноцветные глаза — один серый, другой — карий. На каждом уроке я думала о том, какой же глаз больше к лицу нашей учительнице…

В то утро белизна снега, освещавшего окно, даже резала глаза, а на дворе снег так будоражил, что все старались перекричать друг друга. Взрослые мальчики катались на длинных санях, от дома дедушки Тома спускались они до нижнего села. Собаки с лаем сопровождали их. Старшие братья катали своих младших кто на санях, а кто посадив к себе на закорки. Казалось, будто небо опустилось на землю вместе со всеми своими запасами снега.

У нас дома в передней комнате горела печка. Чайник кипел, пар поднимался вверх. На столе стоял завтрак. И поэтому было как-то особенно уютно.

— Шакро́! — крикнул папа со двора.

— Шакро и Котэ на санках катаются! — ответила мама.

Папа ничего не сказал. Вернулся в свою аптеку.

Я быстро оделась и села за стол.

— Ты готовишься в школу, детка? — спросила бабушка.

— Готовлюсь, — деловито ответила я.

— Дорога не расчищена, детка, можешь увязнуть в снегу.

На лестнице послышались голоса мальчишек и шум очищаемого с одежды и обуви снега. Затем в комнате появились разрумяненные Котэ и Шакро.

— Убьют нас, парень, что ты наделал? — скалил зубы Шакро.

— Не бойся, мы скажем, что на повороте упали и не смогли догнать.

— Разве они смогут одни поднять столько саней, — смеялся Шакро.

— После уроков поможем, — сказал Котэ и сел за стол.

Шакро рос с нами. Учёба ему не давалась, и мой отец определил его к ремесленнику в ученики. Его мать, Машо́, была уборщицей в аптеке. Мы очень привыкли друг к другу. Сёстры Шакро — Нина и Мано́ — учились со мной, и мы всегда вместе. Я и Котэ очень любим Шакро, и он не представляет себе жизни без нас, он то сердит меня, то радует.

— Котэ, возьми меня в школу, пожалуйста! — попросила я.

— Ой, что же делать, — забеспокоился Котэ, — до твоей школы один километр, а у меня контрольная? Опоздаю. — Он посмотрел на Шакро, подмигнул: выручай, мол.

— Что делать? — И я повернулась к Шакро.

— Дареджа́н! — произнёс он моё полное имя, хотя знал, что я не люблю, когда меня так называют. — Попала в мои руки?!

Я надулась. В это время вошёл отец, и все замолчали.

— Ну что, товарищи, снег пошёл и вы прекратили учёбу? — Он многозначительно обвёл нас всех взглядом.

— Я ухожу, папа, — быстро стал собираться Котэ, схватил тетради, надел шапку и вышел.

— Чего ты смотришь? — повернулся ко мне папа.

— И я иду, — сказала я и почувствовала, как у меня задрожал подбородок. «Дорога не расчищена!» — прочла я в глазах мамы и бабушки, но они не проронили ни одного слова.

Бабушка привстала с кресла, сняла пенсне и посмотрела на папу:

— Да, но разве можно в такой снег пускать эту маленькую девочку?

— Ничего, она должна привыкнуть. Летом не учатся, зимой снег… значит, вообще останется неучёной? — сказал тихо, но очень убедительно папа.

— Попросим Шакро, чтобы он её проводил, — улыбнулась мама.

— Я лично его об этом просить не буду, — пробормотала я.

— Не будешь? Значит, будешь сидеть дома. Ты хочешь, чтобы учительница пожаловала к тебе лично, так, что ли? — рассмеялся Шакро и сделал вид, будто собрался уходить.

Шакро был чернявый, с хитрыми глазами и, когда смеялся, показывал белоснежные зубы. Он смешил нас даже тогда, когда ему было не очень-то и весело.

— Пойдём, пойдём, госпожа домоседка! — схватил меня за руку Шакро. — Ты не Джанико, а джорико[5], — пошутил он.

В комнате я промолчала, постеснялась отца. Быстро одевшись, мы перешли улицу и пустились в дорогу. На улице и в самом деле лежал большой снег. Шакро с трудом прокладывал дорогу, дыша, как паровоз.

— Подожди, — сказал Шакро, нагнулся и посадил меня к себе на спину, — вот так, сиди смирно и смотри, чтобы мы с тобой в снегу не увязли!..

— Но! Но! — крикнула я Шакро, смеясь.

— Тише, не то в снег сброшу. Я покажу тебе «но!» — Шакро сделал вид, что рассердился.

Кое-как дошли до школы.

— Дядюшка, ты, случайно, не болен?! — крикнул Шакро сторожу.

— Это ты болен, сорванец! — рассердился сторож.

— Так отчего же ты в школе разжёг огонь?

— Это не твоего глупого ума дело! Чтоб мои глаза не видели тебя больше здесь! Такую девочку я сам могу принести в школу! — шумел Сурмава.

— Сам? Сам ты и себя-то еле носишь, где уж тебе ребёнка при…

Шакро не смог закончить и еле увернулся от веника, который летел в его сторону, и убежал.

В классе было тепло. В большой печи трещали сухие дрова, видимо, Сурмава действительно жалел детишек (так он называл всех нас) и даже дрова принёс из дома. Односельчане, точно так же, как и Шакро, на спинах несли своих детей в школу, и во всём этом было что-то, поразившее моё воображение. А «приютские» — в нашей деревне был детдом для бывших беспризорников — шли сами и, войдя в класс, бросали сумки и подбегали к печке, припадали к её теплу, как к родной матери.

Урок начался, но ребятишки не могли отойти от печки. Я и Марика сидели за одной партой. На перемене, как всегда, мы обе достали из сумок завтрак и поделили с одноклассниками. Печка нагрелась, и в классе стало уже совсем тепло. Дети развеселились, учительница разрешила петь.

Вдруг с задней парты вскочили девчонки и мальчишки и подбежали к учительнице.

— Что случилось? — испугалась она. — Что случилось?!

— Вода течёт! — кричали все на разные голоса.

С потолка действительно текла вода и текла всё сильнее и сильнее.

— Сторож! — крикнула в открытую дверь учительница. (Сторожа — Сурмаву — никто почему-то по имени не называл. Наверное, потому, что когда его спрашивали: «Кто вы?» — «Сурмава я, кто же ещё», — отвечал он всегда.) — Помогите же! С потолка течёт!

— Вода?! Вот тебе и на! Этого только не доставало нашей распрекрасной гимназии в такую распрекрасную зиму! — ворчал Сурмава.

Сторож никак не мог научиться называть школу школой, а по-старому именовал её гимназией.

Через некоторое время на чердаке послышался шум, затем вода перестала течь, и мы успокоились, но вдруг, как будто кто-то стал стрелять в нас из пулемёта, с треском посыпались сверху щепки и штукатурка и сам Сурмава чуть не обрушился на нас, но вовремя ухватился за стропила. Одна его нога торчала, раскачиваясь между досками, как маятник.

Мы переполошились. Потом все замолчали, глядя с удивлением на качавшуюся ногу Сурмавы. И вдруг стали хохотать, даже учительница не удержалась. Занятия, конечно, прервались. А через неделю нас перевели в настоящую школу.

Крыша старой школы из-за обильного снегопада взяла и провалилась, а кто мог бы её быстро починить?..

А мне, честно говоря, так нравилась наша прежняя классная комната в нашей старой школе. Но как только я пыталась воскресить её в своей памяти, я видела рухнувший потолок и сапог Сурмавы, качавшийся в воздухе, ну словно маятник от часов…

Пионерский галстук

Каждый год, когда приходит весна, цветут миндаль, персик, акация, шиповник, каштан. Просыпаются фиалки, и ветер разносит чудесные запахи над благодатной землёй. Каждый год обновляется и ярко зеленеет травка, озябшая за зиму. Земля отогревается на солнце. Каждой весной с новой силой громыхает гром и на небе извиваются молнии, и почти всегда, когда кончается дождь, ночами небо осыпается звёздами и восходит большая, как ломоть дыни, золотистая луна.

Но существует нечто очень дорогое, что бывает раз в жизни. Особенный, один-единственный день, он будет помниться всю жизнь.

В тот день, как всегда, взошло солнце. Осветило в горах синие развалины крепости Азеу́ла, красивое село Удао́.

Нам объявили, что скоро нас примут в пионеры.

— Поздравляю всех вас с торжественным днём! — сказала пионервожатая притихшим ученикам. — Послезавтра наденьте белые сорочки, возьмите красные галстуки, приходите в клуб: там будет торжественное собрание.

Все радостно вздохнули.

Мы с Марикой переглянулись, взялись за руки и побежали домой со всех ног, так нам хотелось стать поскорее пионерами.

— А галстуки?.. Где же мы с тобой возьмём галстуки? — спросила меня Марика.

— Пойдём ко мне, — сказала я.

Я знала, что настоящий галстук негде было купить. В дни моего детства об отрезе материи и мечтать было нечего. Я вспомнила об одеяле, что висело у нас во дворе. Верх его был обшит красной материей.

Дома я рассказала маме нескладно о том, что нам с Марикой нужно, но я так несвязно говорила, что она ничего не поняла. Мой брат был в то время секретарём комсомольской ячейки, он вышел и объяснил всё маме лучше, чем это могла сделать я.

— У нас же нет красной ткани, — задумалась мама.

— Как же нет, мама, — возразила я, открыла дверь и выглянула во двор, — вон какой красной материей обшито наше одеяло, всему классу хватит на галстуки.

— А укрываться, значит, тебе не нужно? — удивилась мама.

— Мамочка, родная! Но ведь галстук важнее, чем одеяло! — сказала я убеждённо.

Мой брат улыбнулся и посмотрел на бабушку. Улыбалась и бабушка, чувствовала, что что-то происходит интересное, но она плохо слышала и поэтому не понимала, о чём речь. Котэ объяснил причину нашего беспокойства.

Бабушка посмотрела на меня и сказала:

— Не тревожься, детка, я тебе скрою косынку из своей нижней юбки.

В это время пришёл отец. Узнав, в чём дело, он меня успокоил:

— Я сегодня еду в Тбилиси и тебе привезу оттуда всё, что надо.

Мама сделала выкройку из газеты. Бабушка выдвинула ящик комода из орехового дерева. От ящика шёл аромат айвы. Бабушка в одежду клала айву. «И айва хорошо сохраняется, и одежда пахнет хорошо», — говорила она. Бабушка достала из ящика старинную белую нижнюю юбку, развернула и тряхнула раза два-три. Потом вмиг скроила из неё две красивые косынки и протянула их мне.

— Белые?! — воскликнули мы с Марикой в один голос.

— А какого цвета вы хотели? — ласково спросила бабушка.

— Красные, бабушка, красные… Галстуки должны быть обязательно красного цвета, как кровь.

— Что ты говоришь, детка, — попятилась бабушка. — Какая там кровь?!

Котэ обнял бабушку и сказал:

— В красный цвет нужно выкрасить, бабушка! В красный! Красный цвет — это цвет революции!

— Ах, в красный, тогда покрасим. А краска, может быть, в аптеке есть, — сказала бабушка.

— Ни одного порошка нет в аптеке, клуб забрал для лозунгов, — ответил Котэ.

— Нет так нет!.. Тогда я сама их выкрашу, детки. Если у человека нет красной краски, то он, по-вашему, должен пропасть, что ли? — Бабушка взяла косынки и ушла.

Я хотела пойти с ней, но меня остановили:

— Ты же знаешь: бабушка не любит, когда вмешиваются в её дела. Оставь её!

Скоро мы почувствовали запах луковой шелухи. Мы переглянулись: видимо, бабушка красила косынки в отваре корней марены и луковой шелухи.

Бабушка вышла во двор и повесила на верёвку две цветные косынки. Мы с Марикой выбежали на балкон.

Тем временем Шакро стал калить на огне носатый утюг и, как всегда, скалил зубы. Скоро бабушка вручила мне и Марике два красных, отутюженных треугольных куска материи.

Радости нашей не было границы. Правда, когда косынки высохли, они чуть потеряли свой ярко-красный цвет и стали бледнее.

Настал выходной день. Всю ночь я провела в мечтах, заснула на рассвете. Сон я видела цветной, будто бы на улицу высыпало очень много народу, целая толпа. Все в руках держали красные галстуки; галстуки то извивались, как языки пламени, то шелестели, как цветы. Я и Марика крепко держали их в руках. Кто-то окликнул меня, и я проснулась.

Марика стояла рядом с постелью. Она сияла, как солнце. Голубые глаза смеялись. Она резко повернулась: золотистого цвета косы красиво взметнулись за спиной. В руках она держала завёрнутый в чистую бумагу галстук.

Вмиг я была готова. Я тоже нашла чистейший лист бумаги и осторожно завернула в него свой галстук. Попрощалась с мамой и бабушкой, подбежала на цыпочках, поцеловала и улыбнулась ей.

— Будь умницей, — сказала она и покачала головой.

Я и Марика пришли в клуб самыми первыми. Скоро послышались звуки барабана и фанфар. С песней, красивым строем шли «приютские». Я почувствовала, как от радости комок подкатил к горлу, и я чуть не заплакала.

Все они были в белых сорочках и в красных галстуках. На мальчиках были короткие синие штаны, а девочкам очень шли юбки в сборку. У них, чисто вымытых и причёсанных, блестели глаза…

Торжественная церемония принятия нас в пионеры закончилась громкими словами нашей старшей пионервожатой:

— Пионеры! К борьбе за дело Ленина будьте готовы!

— Всегда готовы! — как один, крикнули мы громкими голосами и дружно подняли над головами руки с плотно сжатыми пальцами в пионерском салюте.

Венценосец в колючках, или Колючий венценосец

Тоне[6] пылало. В большой квашне уютно лежало посыпанное серой мукой тесто. Плетёный навес, почерневший от дыма тоне, местами блестел. В одном углу висело несколько связок лука. На полке, в старой помятой медной кастрюле была зола, наверное, для чистки самовара и посуды. На большом заржавленном гвозде висел ковш. Ковшом доставали варёное телячье мясо, клали на поднос, посыпали зеленью и солью. Рядом с ковшом на столе стояла миска с отрубями, наверное, для коровы на похлёбку. В другом углу кухни к стене были приставлены железные лопатки и палки (для снятия из тоне хлеба) и подставки для разделывания теста.

Один кувшинчик повалился. Другие кувшины стояли подбоченившись, как женщины, кокетливо и лукаво.

Вычищенную, вымытую доску положили на стол и стали раскатывать на ней тесто.

Вначале почувствовался вкусный запах хлеба. Потом из тоне извлекли выпеченный хлеб — удлинённую лепёшку — и бросили его на доску. Тётя Кэто́, мать Тамри́ко и Эте́ри, сняла крышку с миски, острым ножом отрезала сыр. В середине сыр был жёлтыми из дырочек потёк золотистого цвета сок. Рядом, в другой миске был чесночный маринад. В середину хлеба положили сыр, и все запахи — горячего хлеба, тушинского сыра и чесночного маринада — смешались и поплыли, дразня аппетит.

— Берите, ешьте, чего вы ждёте! — сказала тётя Кэто.

Мы — Тамрико, Этери, я, Па́рна и Мито́ — с таким аппетитом стали есть тёплый и вкусный хлеб, будто месяц голодали. В это время во двор вошёл дядя Дато, бросил хворост, помыл руки и сел. Рукавом вытер пот с лица и улыбнулся нам.

С аппетитом ел хлеб с сыром и Парна. Мы все радовались. Насытившись, вышли во двор. Парна умный. И не по летам спокойный и гордый. Ходит, приподняв брови. У него красивые густые чёрные волосы, худыми пальцами он часто их поправляет. Когда смеётся, не раскрывает рта, плечи у него трясутся и лицо закрывает рукой.

Сегодня я не вытерпела и заставила его отнять руки от лица, чтобы увидеть, как он смеётся.

— Тебе же к лицу смех, почему же ты его скрываешь? — спросила я его.

— У каждого своя привычка… Не люблю, когда вмешиваются в мои дела, — сказал он и отвернулся.

— А я люблю, когда всё делают открыто, — сказала я.

— А мне скрывать нечего, — отвёл он глаза, но не удержался и стал смеяться.

— А зачем злишься? — насупилась я и хотела уйти.

— С сегодняшнего дня будешь показывать все тридцать два зуба, — засмеялся Мито, глядя в упор на Парна, и откусил тёплый хлеб.

— Если б я был художником, я бы всё это нарисовал, — ласково сказал Парна и указал на очаг.

— Тогда сочини стихи, — сказал Мито.

— Я решил больше не писать, — сказал Парна. — А ты? — повернулся он ко мне.

— Сегодня я напишу стихи о том, как один поэт съел целую головку сыра и один тоне хлеба.

— Что ты их считаешь, твои они, что ли? — крикнул кто-то из-за забора.

— А это не твоей пустой головы дело! — ответила Тамрико.

— А я что, мёртвый? Мне, думаете, есть не хочется? — просунул голову через щель в заборе Буту́ла и притворно захныкал, чтобы вызвать к себе жалость.

— В чём дело? Тебя кто посмел обидеть, Бутула? Угощайся, дорогой! — пригласила мальчика тётя Кэто.

— А зачем, тётя? Я есть не хочу. Я хотел просто позлить твоих девчонок.

— Позлить? — возмутилась Тамрико. — А чем это мы заслужили, интересно?!

Может быть, завязалась бы и ссора, если б в это время не вернулся из магазина мой отец. Он принёс нам хорошо надутый кожаный мяч. Ребята всего квартала в минуту оказались в нашем дворе.

— Здесь не интересно играть, — сказала Тамрико, — пойдём лучше к ореховому дереву!

Солнце садилось. Огромная тень орехового дерева простиралась по земле. В тени трава казалась темнее, а в другом месте, на солнце, ярко зеленела. Под деревом лежал плоский камень с отбитыми краями, местами он был испачкан шелухой грецких орехов. Прохожие на этом камне кололи орехи. Неподалёку стояло какое-то дерево, покрытое шипами.

— Хороший мяч! — сказал Мито, потом рукой хлопнул по мячу, будто кого-то ударил, и бросил Парна.

Парна подбросил его к небу, и мяч высоко поднялся, крутясь, потом будто остановился, повис наверху в одной точке и в тот же миг вернулся обратно. Быстрым движением Парна поймал мяч и ногой бросил в сторону Мито, тот вернул опять Парна. Так они его и пасовали друг другу. Что же нам оставалось делать? Мы молча стояли и смотрели, как они играют вдвоём.

Мито и Парна с такой силой и азартом били ногами по мячу, что он каждую секунду мог лопнуть. Наконец Парна устал и сел на камень, поправил волосы и платком вытер пот с лица; он еле сдерживал смех, хотел что-то сказать, но я заметила, что он раздумывает и медлит: сказать или нет. Напрасно он слов бросать не любил, сказанное должно было попасть в точку, точнее, в выбранную им мишень.

— Подвинься, я хочу сесть рядом, — сказала я.

— Неужели ты тоже устала? — Парна деликатно прислонился ко мне спиной и тихо рассмеялся.

— Да нет, просто так, просто захотелось поговорить с тобой…

— Поговори, — сказал он, и мы оба рассмеялись.

Разговор с Парна у нас что-то не клеился.

Мито кинул мяч и попал мне в спину. Я вскочила и без слов что было силы ударила его мячом в голову.

— Ты посмотри! — схватился он за голову длинными пальцами. — Зазвенел, как колокол!

— Пустая голова, потому и похожа на колокол, — сказала Тамрико и поймала мяч.

А я выхватила его у неё из рук и бросила в Парна, он ловко поймал и рванулся с места. Бежал он сломя голову и на бегу ловко играл мячом: то кидал на землю, то ловил, снова подбрасывал и снова ловил. Ну, прямо, как жонглёр в цирке.

Неожиданно он выронил мяч, я подбежала, схватила мяч и кинула в него. Каким-то чудом попала и на этот раз.

— Погоди, я тебе покажу!.. — крикнул Парна, бросил мяч Мито и погнался за мной.

Мы долго бежали, и оба смеялись, и это нам обоим мешало бежать. Я уже задыхалась.

У меня подкосились ноги, и я наткнулась на ореховое дерево. Обеими руками обхватив ствол, щекой прижалась к прохладной сероватой коре дерева. Прохлада коры освежила меня. Будто нарочно откуда-то подул ветерок, листва зашумела, и вокруг всё стало словно в тени. Я стояла, закрыв глаза, и чувствовала, как качается земля, небо, старое ореховое дерево.

— A-а, ты здесь? — сказал со смехом Парна и обнял ствол дерева с другой стороны. Длинными пальцами он сжал мою ладонь и засмеялся.

— А теперь поймай ты! — крикнул он и побежал к мячу.

— Я? — Но он был уже далеко.

Мяч долго не падал на землю, казалось, он замер в воздухе. Когда же снизился, Мито ударил по мячу, Парна поддал ещё раз, и мяч поднялся высоко в небо. Все смотрели, разинув рты и вытянув руки, а мяч, будто изменил курс, летел в другую сторону. Все вместе помчались за ним. Но мяч словно бы обманул ещё раз всех и упал на дерево с шипами.

Сначала было тихо, потом кто-то замахал руками, кто-то стал подпрыгивать на месте. Вдруг Парна схватился за голову и стал кружиться как юла.

— Что ты делаешь? — подскочила я к нему.

— Ну зачем ты меня остановила? Я собирался прыгнуть за мячом, — засмеялся он. — Раскрутиться и… допрыгнуть до самой вершины…

На миг мы притихли, и вдруг я ни с того ни с сего затянула траурный марш. Парна и Мито рассмеялись от души. Потом все стали петь вместе со мной.

— Если хочешь, я влезу и достану мяч, — сказал вдруг Парна серьезно и с вызовом.

— Лезь, — ответила я ему в тон.

— Что вы, люди! Кто может спуститься с этого колючего дерева живым и невредимым? — возмутилась Тамрико.

— Так, да? Слушайте, люди! Этому человеку мяч дороже жизни друга… Ей важнее мяч, чем моя жизнь! Так… я или мяч? Я или мяч? — со строгим выражением лица, но смеющимися глазами спрашивал Парна, протягивая ко мне руку.

— А ты без мяча ничего из себя не представляешь! — каким-то неестественным театральным голосом сказала я, а сама испугалась, не обиделся ли Парна. Я знала, что никому такой шутки, кроме меня, он не простит.

— Коварная! — Парна беспомощно уронил руки и опустил голову.

Мы опять запели похоронную музыку. Солнце спускалось за деревья.

— Колючий венценосец, вечный покой и слава тебе! — возведя руки, сказала я мячу, упавшему в колючки, и все хором повторили эти слова за мной и медленным торжественным шагом пошли прочь…

Я шла и думала про себя, что на самом деле колючим венценосцем был ведь вовсе не мяч, а впрочем, я ведь думала не вслух, а про себя, так что это всё для всех осталось секретом.

Вишнёвое дерево при свете луны

Ночь была такая лунная, что мне казалось: именно в такую ночь обязательно должно случиться что-то невероятное и, может быть, даже волшебное. Мы сидели под большой яблоней и разговаривали. Мы — это я, Нуну́ и её близнецы-братья Ача́ко и Ота́р. Они двойняшки и удивительно похожи друг на друга, наверное, поэтому они и смотрят на меня одинаково чуть выпученными и удивлёнными глазами. От лунного света глаза у Отара и Ачако одинаково блестят. Разговариваем мы необычными голосами, при солнце мы так не говорим; при солнце мы чаще всего кричим, а при луне мы говорим тихо-тихо, какими-то заворожёнными голосами. Мы с братом приехали погостить в деревню к родственникам и всё время проводим вместе.

— Вишен хотите? — тихо спрашивает нас Ачако.

При луне как-то быстро на вопросы тоже не отвечается, поэтому мы долго молчим. Наконец Нуну нарушает молчание.

— Не надо, пожалуйста, — говорит она, — тётя сказала, что собирается варить варенье.

Нуну — толстушка. Днём это очень заметно, а при луне не очень, поэтому вечером она гораздо смелее, чем при солнечном свете.

— Тётя сказала, что для нас она хочет сварить варенье. Так не всё ли равно, сырую мы поедим или сваренную в сахаре вишню? — засмеялся Отар.

— Идём, Джанико, — сказали в один голос Ачако и Отар и толкнули меня плечами один с одной стороны, другой с другой.

— Нет, — сказала я, покачала головой и улыбнулась.

Мне не хотелось отказывать мальчикам, но я решила, что будет правильней, если я откажусь. Тем более что я вообще-то больше люблю свежую вишню, чем варенную в сахаре.

Ачако и Отар отошли в сторону и немного о чём-то посовещались, потом они вернулись к нам и сказали:

— Не хотите, не надо…

Сказали, повернулись и скрылись за углом дома. Нуну, которая почувствовала в этом какую-то угрозу, сказала им вслед:

— Имейте в виду: я тёте Ольге скажу! Клянусь мамой, скажу!

Нуну разозлилась почему-то даже и на меня.

Я продолжала улыбаться, и, видимо, это рассердило Нуну ещё больше и заставило её подняться и уйти. Было так тихо, что я слышала, как она по ступенькам входит в дом.

Когда осталась одна, я заметила, что у моих ног лежит Найда и бьёт хвостом о землю и играет то одной бровью, то другой. У Найды был такой вид, будто она была довольна тем, что мы остались с ней вдвоём, что теперь никто не отнимает у неё моего внимания. Она наклоняла голову то вправо, то влево, это означало, что она хочет положить свою морду мне на колени.

Со стороны кукурузного поля раздался сухой шорох. Через некоторое время одинаковые голоса Ачако и Отара позвали меня:

— Джанико… Джанико…

При солнце я, наверное, убежала сразу бы домой, но сейчас меня почему-то потянуло к мальчишкам. При свете луны, в тени вишнёвых деревьев мальчики были едва различимы. Они словно услышали мои мысли о том, что я больше люблю свежую вишню, чем варенную в сахаре. Отар сказал:

— Ты выше всех, поэтому мы нагнём дерево, а ты постарайся дотянуться до верхушки.

— И что далась вам эта вишня в полночь? — сказала я им.

А вообще-то мне нравилась их настойчивость, нравилось и то, что Отар продолжал говорить:

— Ну иди, иди! Встань на цыпочки и достань вон ту, полную ягод, и отломи.

Ачако повис на стволе.

Ягоды оставались только на верхних ветках, с нижних вишню уничтожили мальчишки, чуть выше — толстушка Нуну, а я, так как была длиннее всех, угощалась вишнями с самых верхних веток.

Мне не хотелось говорить то, что я сказала, но всё-таки я произнесла:

— Оставьте в покое эту вишню. Недоставало, чтобы вы переломали у неё все ветки или, ещё чего, вырвали дерево с корнем!

Я сделала вид, что рассердилась, и пошла к дому.

Откуда я могла знать, что мои слова произведут такое сильное впечатление на Отара и Ачако, что они изо всех сил постараются сделать то, что как раз я им запрещала.

Когда я вошла в комнату, Котэ сидел за столом и писал.

Я знала, что он не любит, когда его отрывают от этого занятия, и тихо прошла по комнате, стараясь не привлекать к себе внимание. Когда он оглянулся на меня, я спросила его не без ехидства:

— Всё пишешь?

— Всё пишу, — согласился со мной Котэ. — Если мама будет ждать писем от тебя, то она их никогда не дождётся, — съязвил он. — Если хочешь, я оставлю место на листочке и для тебя?..

Я продолжала насмешливо смотреть на него.

— А может быть, ты спать хочешь? Я могу и завтра дописать.

Вместо ответа я подошла к столу и стала внимательно смотреть на конверт, который лежал на столе уже запечатанный. Я-то знала, кому это письмо было предназначено, но делала вид, как будто не догадываюсь. Мой взгляд от Котэ не ускользнул.

— А ты передал от меня привет? — спросила я озабоченно.

— А как же! — проговорился Котэ. При этом он смешно ойкнул и даже зажал себе рот ладонью.

— А вот мы сейчас проверим, — сказала я и с этими словами поднесла к лампе запечатанный конверт, делая вид, будто вижу конверт насквозь. Это получилось неожиданно смешно, поэтому мы оба громко расхохотались.

— Джанико! Джанико! — донеслись до меня с улицы голоса близнецов.

Котэ насторожился и выглянул в окно.

— Ну, что ты? — спросил меня Котэ.

— Что я? — спросила я брата.

— Зачем ты заставляешь ждать мальчиков?

Я вышла из комнаты и краем глаза заметила, что Котэ наблюдает за нами из освещённого окна. Отар и Ачако стояли в тени большой яблони и махали мне руками. Словно не ощущая земного притяжения, я легко пересекла двор и очутилась рядом с ними, при этом чуть не зацепившись за что-то ногой.

Я ойкнула.

— Чего кричишь? — сказал Ачако.

— Тише! — сказал Отар.

В лунных проблесках я видела, как по лбу Отара и Ачако бежал ручейками пот. Я ничего не могла понять и вглядывалась в лица мальчишек.

— В чём дело? Что случилось?

Луна скрылась за тучами, стало темно. Я не трусишка, но мне было приятно заметить на балконе тень моего брата. Луна показалась опять, и теперь я с ужасом увидела на земле полное ягод маленькое вишнёвое дерево у моих ног. От неожиданности я даже отскочила в сторону.

— Срубили! — крикнула я. Но сейчас же прикрыла рот рукой.

По лицам мальчишек было видно, что они готовы срубить все вишнёвые деревья для меня.

— Перебрось через забор, — сказал Отар.

— И спрячь под домом, — добавил Ачако.

Другого выхода и не было. Мы с трудом все вместе перетащили дерево через забор и внесли под дом. Я ударилась об угол дома и потом всю неделю ходила с огромной шишкой на лбу.

Когда дерево было спрятано, Ачако и Отар словно растворились в темноте, а я осторожно, стараясь не скрипеть половицами, поднялась по лестнице в комнату к своему брату.

Я, Ачако, Отар и Нуну ни минуты не могли жить в деревне друг без друга. Я для них на всё была готова, и они тоже, но… вырвать с корнем целое дерево… из-за чего?

— Это просто безобразие, — бормотала я, прохаживаясь по комнате взад-вперёд, — а как же ещё это можно назвать?

— «А как же ещё это можно назвать?» — передразнил меня Котэ. — Ещё это можно назвать объяснением…

— Объяснением? — не поняла я. — В чём?

— Ах, ты не понимаешь? Это можно назвать объяснением в любви, вот в чём! — сказал Котэ.

Я в растерянности села на кровать, но голос Котэ снова поднял меня на ноги.

— Танцуют!.. Танцуют!.. — сказал он, глядя в окно.

Я подбежала к брату. В тени большой яблони Отар и Ачако и вправду танцевали. Они беззвучно сходились и расходились, плавая в воздухе, словно тени. То они становились враз на колени перед кем-то, то снова вскакивали на ноги и пускались в бешеный пляс. И так как они до невероятности походили друг на друга, то казалось, будто бы вдруг раздвоившийся человек танцевал сам с собой.

— И что они хотят этим сказать? — спросила я растерянно Котэ.

— Этим они хотят сказать, — ответил Котэ, — что мужчина, выдавший раньше времени свои чувства, не достоин называться мужчиной!..

В это время в темноте раздался голос тёти Ольги:

— Ачако и Отар, вы в дом не собираетесь, что ли?!

Братья замерли. Затем они легко и быстро пересекли наш двор и исчезли за забором.

Котэ уже давно уснул, а я всё ещё вертелась в своей кровати. Вот наконец забылась и я. И только погрузилась в предутренний сладкий сон, как кто-то меня дёрнул за руку. Я раскрыла глаза и увидела Отара и Ачако.

— Бессовестные! — напала я на них и отвернулась к стене…

Некоторое время они молчали. Затем Ачако сказал:

— Встань, пожалуйста, и помоги нам, очень просим!

— Чем я могу помочь вам? Воткнуть вишню обратно в землю? Дереву это уже не поможет, а если вы хотели налопаться вишни досыта, то нарвали бы и так ели, а дерево оставили бы в покое…

— До верхушки даже ты не могла дотянуться. А что мы могли сделать? — проговорил Отар, но Ачако толкнул его локтем.

Я знала, что они лгут, так же как они знали, что я тоже говорю неправду.

— Клянусь мамой, я десять косточек бросил в землю у корня дерева, — сказал Ачако и приложил руку к сердцу.

— Посмотрите-ка на этих садоводов! — воскликнула я. — Может быть, вы думаете, что из косточек завтра же десять новых вишнёвых деревьев появится?

Мне стало жаль мальчиков. И такими маленькими они выглядели и смотрели на меня так жалобно, и их тонкие руки так беспомощно висели, что у меня чуть слёзы на глазах не навернулись.

— Идите! — приказала я. — Я сейчас приду! Джигиты, скачите верхом на вишнёвых палочках.

Братья-близнецы без слов повиновались мне.

В дверях, держа руки в карманах, стоял мой брат. Он смотрел на меня и тихо смеялся.

Пока я расчёсывала свои длинные волосы, мальчики (потеряв терпение) вернулись и снова возникли на пороге. А что им оставалось делать? Они просто боялись появиться во дворе.

— Стоите, как попрошайки! — накинулась я на них. — Ну и стойте.

— А что ты хочешь от этих истребителей вишен? — вмешался мой брат.

— Я хочу, чтобы они оставили в покое все вишнёвые деревья, — сказала я.

— Тогда зачем ты с ними разговариваешь, как царица Тамара? — спросил меня Котэ. — Им и своих неприятностей хватает.

— Слушай, — спросил меня Ачако, — куда нам деть это дерево?

В это время как раз послышался грозный голос тёти Ольги. Братья вздрогнули и испуганно переглянулись.

— Скажу, что я его сама срубила!

Мальчики сделали вид, что успокоились, но, услышав снова грозный голос тёти, улизнули в один миг, и я не поняла: то ли их небо к себе подняло, то ли поглотила земля.

Я выскочила из комнаты во двор и заглянула под веранду дома. Голос тёти Ачако и Отара послышался вновь, теперь он походил больше на крик или причитание. У меня мороз пробежал по коже. Я осмотрела вишнёвое дерево. Листья уже поникли и завяли. Но ягоды вишни по-прежнему блестели, как живые.

Я снова вошла в дом, взяла кувшин и спустилась по лестнице. Затем я, не спеша, направилась к колодцу. Колодец был расположен так, что всё вокруг него было видно как на ладони. Поодаль от меня тётя Ольга стояла у вишнёвых деревьев и голосила. Потом она повернулась ко мне и, качая головой, направилась в мою сторону. Я не растерялась, даже улыбнулась, и улыбка застыла на моём лице.

— Где мальчики? Ты знаешь, что эти окаянные наделали?

— Не знаю… — сказала я спокойно, взяла кувшин с холодной водой и шагом направилась к дому. Я шла, и у меня было такое чувство, что вот-вот камень ударит в спину. Другой бы на моём месте убежал, но я именно тогда не могу бежать, когда нужно…

— Они же только что были с тобой, а теперь не знаешь, где они, да? — Будто из-под земли выросла передо мной Нуну. Она терпеть не могла вранья.

— Ты не знаешь, где твои братья, так почему я должна это знать? — парировала я, обходя Нуну стороной.

— Будто и того не знаешь, что они срубили дерево и спрятали его?! И всё из-за тебя! — не успокаивалась Нуну.

— Из-за меня?! — почти искренне удивилась я. — Почему это из-за меня?

— А потому, что ты сказала, что лучше есть свежую вишню, чем сваренную в сахаре. Вот они и…

— Я сказала?! — Её слова разозлили меня. — Я это просто подумала.

— Слишком громко думаешь! — отрезала Нуну.

— Что случилось? Из-за чего шум? — спросила меня Чапуло и пошла мне навстречу, чтобы отобрать кувшин. Её, видно, привлёк шум в нашем дворе.

Одной рукой продолжая поддерживать кувшин на плече, другой рукой я обняла ёё.

— Что случилось? — опять спросила Чапуло.

— Отар и Ачако срубили дерево, тётя Ольга сердится, ищет их, — прошептала я. Я знала, кому можно было доверить тайну. Уж Чапуло скажи что, тотчас расскажет всё ещё кому-нибудь. — А ведь дерево-то срубили не они…

— А кто же? — очень заинтересовалась Чапуло.

— Я сама спилила его.

— А как же ты одна-то? — удивилась Чапуло. — И зачем?

— Я то с одной стороны пилила, то с другой.

— И откуда у тебя только силы взялись? — снова чуть-чуть притворно удивилась Чапуло.

— От луны, — сказала я. — От лунного света. Вчера был такой сумасшедший лунный свет. Я лежу в постели, и свет мне будто бы шепчет: «Иди спили вишню, иди спили вишню!..» А я лежу и чувствую, если не пойду и не спилю, то умру…

— Невероятно! Ну и что? — спросила Чапуло, делая большие глаза.

— «Ну и что?» — повторила я. — Ну и то… пошла и спилила.

— И правильно сделала, девочка, — успокоила меня Чапуло. — Лучше спилить вишню, чем умереть!

— Котэ свидетель, — продолжала уверять я.

— Понимаешь, Чапуло, — сказал Котэ. — Она ещё вечером меня предупредила, что в такую лунную ночь обязательно должно случиться что-нибудь невероятное.

— Да-да-да. Я и сама вчера смотрела на луну и думала: такая луна сумасшедшая, как бы кто чего не натворил… — простодушно сказала Чапуло, не догадываясь, что Котэ подсмеивается над нами. — Чем поможешь загубленному дереву? Пойдём соберём вишню и отдадим её тёте Ольге.

Большая корзина почти наполнилась ягодами вишни. Странно, но мы не съели ни одной! Я видеть их не хотела, не то что есть.

Мы так осторожно поставили на кухне корзину, будто она ручными гранатами была полна. На цыпочках выходили обратно, когда нас позвала тётя.

— Разве это дело?! Бедное деревце! Совсем оно было молодым и сколько на нём было ягод, а что было бы дальше? — Она в горести била себя по коленям ладонями. Потом тётя Ольга поставила на огонь кувшин с молоком и повернулась к нам.

От смущения я не знала, что сказать, и ляпнула:

— Всё равно дерево скоро бы состарилось, тётя…

На мои слова она улыбнулась и стала угощать нас вишней:

— Ешьте, милые, если хотите. Не хотите? Хорошо, тогда я вам варенье сварю. Где эти сумасшедшие, невинно пострадавшие?

Я и Чапуло вышли во двор. Тётя Ольга высунула голову из окна и сказала нам:

— Скажите, чтобы на завтрак пожаловали, не то с голоду помрут эти ненормальные.

Через некоторое время во дворе показались два одинаковых мальчика в голубых майках и синих трусах. Отар прихрамывал, иногда останавливался и пытался выдернуть из ступни колючку. Он то к дереву прислонялся, то к Ачако. Может быть, он хотел, чтобы кто-нибудь пожалел его…

— Идут, герои, — сказал дядя Григоли со смехом и посмотрел на меня многозначительно. — И ты, наверное, замешана в этом деле, они-то не смогли бы ни с того ни с сего одолеть такое дерево… — И хитро улыбнулся.

…Вишнёвое варенье получилось отменное, я пенку съела с большим удовольствием и сказала громко:

— Варенье — первый сорт!..

А Котэ улыбнулся своим мыслям и, нагнувшись ко мне, тихо прошептал:

— Это не варенье первый сорт, это первая любовь!..

Сладкая каша из зелёного винограда

Кукурузные початки уже налились молоком. А поле?! Кто его в детстве различает: чужое оно или своё?! Девчонки и мальчишки следили только за тем, чтобы скорее подсохли волоски на початках. Тут же их срывали, очищали и бежали жарить на огне, предварительно насадив на конец заострённой палки. Поджаренные початки распространяли вокруг себя такой запах и на такое расстояние, что даже у людей, живущих на самой окраине деревни, слюнки текли. К этому времени поспевали орехи и каштаны. Орехи очищались легче, словно раскалывали сами себя изнутри. И инжир становился всё слаще. Одна беда: мы с моим братом Котэ не могли дождаться, когда виноград созреет. И бабушку это тоже расстраивало: уезжают её любимые девочка и мальчик, а она их так и не успела побаловать прелюбимыми и превкусными пеламу́ши. Она с грустью смотрит, как я и Котэ выковыриваем из кисти по ягодке, самые спелые, и качает головой: разве можно есть виноград, если у него ещё нет настоящего вкуса? Ко дню отъезда она приготовила хачапури — лепёшки с сырной начинкой. Буциа наполнила кульки орехами и фруктами, а початок кукурузы протянула бабушке, чтобы она приманила куриц. Бабушка этот початок взяла, устроилась на низком стульчике и стала в подол очищать кукурузу. Тут же на балкон поднялся красный петух, скосил глаз, вытянул шею и стал приближаться к бабушке. Бабушка сначала рассердилась, что, мол, мешаешь, затем сменила гнев на милость и бросила к ногам петуха горстку зёрен. Благодарный петух быстро склевал их и опять к… бабушке.

В это время со скрипом открылись ворота и в образовавшуюся щель сначала пролезла Чапуло, а за ней и Метиа. Обе они застенчиво улыбались. Чапуло и Метиа любили меня, как родную сестру, и я им тоже отвечала самой пылкой привязанностью. В подоле приподнятого платья Чапуло что-то держала, обнажая нижнюю рубашку, чуть прикрывавшую её загорелые ноги.

— Можно подумать, что вы обе в чём-то провинились, — приветливо встретила их бабушка.

Девочки молча приближались ко мне. Чапуло, чуть опустив подол, дала мне возможность заглянуть в него. Оказывается, пока мы были заняты своими делами, Метиа и Чапуло успели навыбирать из неспелых гроздьев, поспевшие виноградины и принесли их мне в подарок.

— Как раз хватит на пеламуши, — робко сказала Чапуло.

— Хватит! — радостно всплеснула руками бабушка. — И ещё останется!.. — Бабушка встала, прижала к груди обеих девочек сразу, потом вынесла из дома корыто.

Чапуло ссыпала в него ягоды и отряхнула подол рукой. Я тоже провела рукой по подолу её платья, чтобы как-нибудь выразить свою благодарность.

— Ах, какие вы у меня добрые! Ах, какие вы все у меня внимательные! — приговаривала бабушка, принимаясь радостно за стряпню.

Конечно, это бабушка от радости сказала, что пеламуши не только на всех хватит, но ещё и останется. Из винограда, что принесла Чапуло, получились всего две маленькие порции. Зато радости от них было гораздо больше, чем самой пеламуши. Каждую ложку розово-румяной каши я ела нарочно медленно, отчего и каши казалось больше и вкус был у неё гораздо лучше. Котэ это заметил и стал есть ещё медленнее, чем я.

А Чапуло и Метиа, разгадав нашу хитрость, рассмеялись:

— Как ни старайтесь, а из немного много всё равно не сделаете!

А бабушка говорила, что чем больше людей, которым достаётся радость, тем больше и самой радости!..

И каждый в деревне мог сидеть так долго над зелёными кистями винограда, пока не набрал бы спелых ягод на тарелку пеламуши для бабушки, меня и Котэ. И я бы могла с братом и с бабушкой просидеть тоже над неспелым виноградом столько, сколько нужно было спелых ягод, чтобы накормить всю деревню. Вот сколько у меня друзей и вот какие мы друзья всем!..

И если бы только кто-нибудь знал, как эти простые и радостные мысли смягчали горечь моего расставания, если бы кто-нибудь только знал…

Горожанка

Ранним утром приехали мы в город. По серым улицам свистел холодный зимний ветер, кружил сухие листья — то в одну сторону их безжалостно кидал, то в другую. Холод пронизывал насквозь. Люди по улице ходили подняв воротники.

Вдруг откуда-то выглянуло солнце и позолотило тучи. Позолотой покрылся и город. Осветились окна. Светились купола церквей.

Мы подошли к дому папиной сестры и стали подниматься по красной витой лестнице. Передо мной возникла освещённая золотистым светом Мтацминда[7].

У тёти приятно гудела печка, и тепло разливалось по моим жилам. Стол был покрыт белоснежной скатертью, пол блестел, и на стенках в старинных чёрных рамах висели репродукции Вела́скеса, Ру́бенса, Серова. На полках лежали книги с потёртыми обложками. Во второй комнате пол был покрыт ковром, стоял шкаф из красного дерева с зеркалом, а на зеркале так бледно и искусно была выведена молодая луна, будто она отражалась в воде.

Родственники обрадовались нашему приезду. С волосами цвета меди, Тини́ко радовалась больше всего.

— Мы будем ходить в школу вместе, — сказала она. — Не всё тебе учиться в деревенской школе, поучись немного и в городской…

Я думала о новой школе и долго не могла заснуть. Потом Мтацминда соединилась с небом: звёзды и лампочки смешались… Небо постепенно стало бледным… потом опять потемнело…

Спала я сладко. Когда открыла глаза, небо было лазурным. Потухли и звёзды и лампы. В комнате было холодно. Руки у меня озябли, и я с удовольствием укрылась потеплее. Сон опять одолел меня. Разбудили меня треск горящих дров и приятный запах; в комнате было тепло. Тётя Анета ставила на печку чайник, она улыбнулась мне и будто рассердилась:

— Рано ещё, спи!

— Тётя, — прошептала я, — я твои туфли надену, можно?

Идти в новую школу в старых туфлях? Лучше я останусь дома!..

— Пожалуйста, разве я могу отказать тебе? — засмеялась тётя.

Мне очень нравились тётины туфли с ремешками, на них были нашиты такие блестящие пуговицы.

— Не боишься? — спросил старший брат Тинико Го́ги, когда мы подошли к школе.

— А чего она должна бояться, в школе нет собак, — сказала Тинико.

«Вот собак-то я и не боюсь», — подумала я, и очень мне захотелось засмеяться, но не засмеялась; мне было неловко, я тру́сила.

Тинико взяла меня за руку своей мягкой ручонкой и гордо пошла рядом.

В большом дворе было шумно. Все повернулись в мою сторону. И вдруг мне ужасно захотелось быть выше всех, кто был в этом дворе.

В коридоре стоял запах керосина. На промасленном чёрном полу обильно были насыпаны опилки. Дети сгребали в кучу эти опилки и прыгали в них.

Тинико присоединилась к своим подружкам. Гоги подвёл меня к какой-то женщине с рыжеватыми волосами.

— Сюда идите! — Не оборачиваясь к нам, указала она на тёмную классную комнату.

Гоги ввёл меня в класс, поцеловал и ушёл.

Я сняла шапочку и по привычке запихнула её в портфель. Рука у меня вдруг разболелась, я поняла, что слишком сильно сжимала ручку портфеля. Быстро расстегнула пуговицы пальто, потом и ворот платья расстегнула. Будто что-то душило меня.

Сердце подсказывало: «Беги прямо по дороге в гору и придёшь в свой класс. Скоро и в твоей деревенской школе, зазвенит большой жёлтый колокол и воцарится мёртвая тишина, та тишина, которой больше всего боятся опоздавшие. Без тебя твои друзья ходят как осиротевшие. Твою фамилию ещё не вычеркнул учитель из классного журнала и каждый день произносит вслух. Никто не садится на твою парту, она пуста. Марика сидит одна и тихо, со слезами на глазах, как будто бы разговаривает с тобой. Сушёные фрукты, твои любимые, из диких груш, каждый день она приносит, кладёт твою долю в твою парту, и, когда на второй день там уже пусто, она думает, что это ты их съела».

Там не отапливали классные комнаты, и всё же я не чувствовала холода, а тут горела чёрная стенная печь, и она совершенно не согревала, будто всё промёрзло: стены, потолок, чёрный неровный пол, доска и выцветшая карта мира.

«Чего вы от меня хотите, почему вы окружили меня?» — подумала я и невольно засмеялась, потом оглядела своих новых одноклассников.

— Ты кто? — спросила светловолосая девочка. На ней была надета блестящая меховая шубка и очень красивые туфли. (Тётины туфли вдруг совсем поблекли, и мне показалось, что я стою босая.) — Из какой школы перешла? Как тебя зовут?

Остальные молчали, они глядели не на меня, а на ту, которая задавала вопросы. Я снова оглядела всех. Только одни глаза смотрели на меня с добротой и лаской.

— Садись со мной, пожалуйста, я одна сижу, — сказала девочка. — Как тебя зовут?

— Джанико, — ответила я.

— А меня зовут Эте́ри, — улыбнулась она мне, и будто тёмная классная комната стала светлее.

Белобрысая девочка в шубке бегала между партами. Остальные смотрели на неё с восторгом.

— Что ты ждёшь, иди сядь! — почти на ухо сказал мне кто-то.

Я вздрогнула. Высокий, худой мальчик смотрел на меня строго.

— Она сумасшедшая… — сказал он о белобрысой и смутился.

И я нахмурилась. Этери снова улыбнулась мне, взяла за руку и повела к своей парте.

— Садись с какой хочешь стороны.

— Почему с тобой, пусть со мной сядет!.. — капризным голосом сказала беленькая и потянула меня к себе.

Этери ничего не ответила, повернулась и забросила портфель в парту. Наверное, она была уверена, что я пойду с белобрысой.

Строгий мальчик прислонился спиной к стене и не сводил с меня сурового взгляда. Белобрысая будто смеялась надо мной. Я на миг растерялась, но не сдвинулась с места, потому что глаза у неё были недобрые. Она мне показалась беспомощной, смешной и совсем некрасивой. Я только сейчас заметила, что была выше её на целую голову и смотрела на неё свысока.

Она всё ещё держала меня за руку, словно испытывая на мне свои чары. Потянула меня к своей парте. Я с силой выдернула свою руку и повернулась к ней спиной. Девочки удивлённо ахнули. Только я собралась подойти к Этери, в класс вошла учительница. Все сели на свои места. А я осталась посреди класса.

— Ты сядешь там. — Учительница указала на парту Этери.

Я не спеша сняла пальто, повесила и медленным шагом пошла к парте.

— Быстрее, — сказала учительница.

— Вы мне? — спросила я.

— Нет, это я себе!

Я села за парту, ноги у меня просто подкосились. Сердце билось так сильно, что его слышала, наверное, Этери. Так грубо со мной ещё никто не говорил. Белобрысая девчонка рассмеялась. Сидевший за ней строгий мальчик наклонился и толкнул её в спину. Девочка вскрикнула.

«Может быть, я действительно выгляжу какой-то деревенской дурочкой среди городских учеников?» — думала я и не понимала, что происходит в классе и вообще.

— Новенькая, ты из какой школы перешла к нам? — спросила учительница.

— Из сельской школы, — встала я и почувствовала, что ответ у меня получился каким-то невежливым.

— Из-за этого ты и сердишься на меня, что ли? — удивилась учительница.

— Из деревни? — фыркнула белобрысая девчонка.

— А какие у тебя были отметки? — спросила учительница, оглядев меня. — Что-то не похожа ты на деревенскую!

«Не похожа и не надо», — буркнула я про себя.

— Ну, иди к доске. Только не сердись, а то я начинаю тебя всё больше бояться…

Меня душил гнев, и, наверное, поэтому все примеры на доске я решила быстро и правильно. В классе стояла мёртвая тишина.

Я писала мелом на доске, и мне казалось, что я по-прежнему в своём старом классе. За окнами лес. Белеют в горах развалины старой крепости. Во дворе школы висит начищенный до блеска золотистый колокол. Временами невидимая рука ветра раскачивает колокол, он медленно зазвонит, и мы в середине урока навострим уши. От ворот школьного двора до улицы широкий спуск. Когда кончаются уроки, я и Марика медленно спускаемся и опять поднимаемся до ворот, чтобы подольше побыть вместе.

— Садись! — сказала моя новая учительница. В её голосе теперь я уловила не только удивление, но и участие.

На втором уроке дежурная раздала классные тетради в голубой и розовой обложке. Белобрысая девочка встала и посмотрела на мою пустую парту. Этери вынула из портфеля чистую тетрадь в розовой обложке и положила передо мной. Строгий мальчик протянул мне голубую тетрадь.

— Спасибо, — улыбнулась я, — у меня есть, — и достала из портфеля тетрадь. И моя тетрадь была в розовой обложке, с портретом Ленина. «Как хорошо иметь новую, блестящую, в синюю полоску тетрадь! Хочется красиво, очень красиво писать! Фиолетовые чернила отсвечивают зелёным, и хочется, чтобы они подольше не высыхали, потому что они потом блекнут и тускнеют. Как здорово придуманы эти чернильницы-непроливайки: горлышки у них книзу сужены, как воронка, чтобы чернила не выливались», — думала я и, не отрываясь, смотрела на совершенно чистую страницу.

— Дети, давайте напишем воспоминания о лете. У тебя есть тетрадь? — спросила меня учительница. И — о чудо! — множество тетрадей было протянуто в мою сторону.

— Есть! — ответила я со смехом и подняла вверх три свои тетради.

Я начала писать. Буквы так быстро появлялись на бумаге, будто падали с пера сами собой. В классе раздавался чуть слышный скрип перьев.

— Кто закончит, положит тетрадь на мой стол и тихо выйдет из класса.

Я кончила писать. Закрытая тетрадь некоторое время лежала передо мной. Потом я взяла её в руки и уже хотела отнести на стол, как учительница подошла ко мне:

— Не справилась? — спросила она тихо.

— Нет, справилась… — удивилась я.

— Так… ну, тогда посмотрим, что ты успела за двадцать минут, — сказала она и взяла мою тетрадь.

Я вышла в коридор. Там стоял неприятный запах керосина и ещё чего-то. Из соседних классов слышались голоса педагогов: они то повышали голос, то говорили совсем тихо. Но ни в одном классе я не услышала такого бархатного голоса, какой был у моей любимой старой деревенской учительницы. Мне стало печально и тоскливо. Звонка я не слышала. Только тогда я пришла в себя, когда белобрысая девчонка вдруг взяла меня за руку и потянула в класс. Я опять вырвала руку и сердито сдвинула брови.

— Учительница зовёт, — сказала она радующимся чему-то голосом.

Я медленно пошла за ней. Открыла дверь и остановилась перед учительницей. Мне не понравилась эта насторожённая тишина. Рядом со мной встала белобрысая девочка и с любопытством смотрела на учительницу.

— Учительница, скажите, чтобы она села! — крикнул строгий мальчик, указывая на белобрысую.

— Садись, милая, — сказала учительница ей и ласково улыбнулась. — Откуда списала? — спросила меня учительница.

«Вначале назвала чуть ли не деревенщиной, теперь… ещё не легче. Что ей нужно от меня?» — подумала я с возмущением.

— Не слышишь? Из какой книги ты это всё списала?

— Не из какой… В горах мы однажды наткнулись на обвал. Со скалы падал поток. Накануне шёл сильный дождь и всё смыл. Унёс даже мельницу… Мельника спасло только то, что он успел забраться на большой камень, не то он бы утонул…

— Значит, — задумалась учительница, — всё это ты видела своими глазами? И написала сама… Кто же научил тебя так писать?

— Никто… я сама… — улыбнулась я, но улыбка была какой-то горькой.

Ученики вздохнули, и кто-то вдруг засмеялся вслух.

— Чему вы смеётесь? — сказала учительница и поправила на столе пачку тетрадей, как колоду карт.

«Ага, значит, не такая я уж глупая. В городе, оказывается, есть и поглупее меня», — подумала я и тоже громко рассмеялась.

Я почему-то взглянула, на белобрысую девчонку. Она не смеялась и даже не улыбалась. Она стояла чуть смущённая.

Учительница повернулась ко мне с улыбкой, но я отвернулась и пошла к своей парте. «Пусть знают наших, деревенских», — подумала я и в тот день больше не улыбалась. И из школы ушла одна. Кроме Марики, мне никто не нужен был, только с ней я могла говорить; так мне было одиноко.

«Разве трудно?.. Прикажи себе и иди по подъёму, к твоей деревне приведёт эта дорога!» — подумала я.

На улице было много народу. Я остановилась на углу улицы Лермонтова. Прогрохотала грузовая машина. Кто знает, может быть, через мою деревню прошла… Только я собралась перейти дорогу, как перед моим носом кучер с трудом остановил двух лошадей.

— Э-э, горожанка! Ты что, ослепла?! — крикнул он грубым голосом.

Я громко засмеялась, прохожие оглянулись, пришлось замолчать… По лестнице поднималась очень медленно. Я понимала, что надо взять себя в руки, иначе доведётся услышать слово «глупая».

«А вообще, подумал же этот кучер, что я горожанка! И то дело».

По лестнице взбегал средний брат Тинико Лева́н.

— Я к тебе шёл, — сказал он мне, обнял за плечи, и мы весело поднялись по лестнице.

В комнате стоял запах вкусного обеда. Все уже сидели за столом. Домашние меня встретили так, будто мы не виделись не несколько часов, а года два.

Тётя Саша оставила мне место рядом с собой.

— Понравилась тебе новая школа? — спросила тётя Анета.

Я пожала плечами и улыбнулась.

— Привыкнешь, дорогая, не бойся. — В зелёных глазах тёти Саши светилась доброта. Она обняла меня, поцеловала в голову и потом налила суп.

Все ели, а я думала о своём.

Мтацминда возвышалась над городом. За Мтацминдой, в моей деревне, сейчас, наверное, солнце уже заходит и последними лучами озаряет белоснежные горы и долины. Марика учит уроки…

Кусок застрял у меня в горле.

— Ешь, милая, чего ты ждёшь? — сказал дядя Гоги́та.

Я опустила голову и глотала неразжёванные куски вместе со слезами.

— Придёт весна, и мы будем гулять по Мтацминде. Ты была на Мтацминде? Да? — сказал опять дядя Гогита.

— Нет, — ответила я очень тихо, не поднимая головы; я чувствовала, что за мной наблюдает папа, и мне не хотелось, чтобы он видел меня такой грустной.

— Ты знаешь, кто провёл эту железную дорогу на гору?

— Откуда она может знать? — засмеялся Котэ. — Не то что десятилетняя девочка, многие взрослые не знают.

— Бельгийцы, — сказала я и посмотрела на Котэ. Наверное, у меня в глазах был упрёк.

Котэ улыбнулся мне с любовью. Я почувствовала, что он гордится мной.

«А я, я ещё больше тобой горжусь», — подумала я и посмотрела на его высокий, пересечённый голубой жилкой лоб.

— Молодец! — сказал дядя Гогита. — Как же теперь можно не взять её, чтобы она посмотрела фуникулёр!

— И зимой ходят? — спросила я.

— Да, ходят.

«На Удзо зимой трудно подниматься, снег там глубокий. Зимой я добиралась только до дома деда Тома, а дальше — нет», — думала я.

Мне показалось, что я сижу на санях и мчусь вниз по спуску, до поворота возле клуба. Дети кричат, а собаки провожают лаем…

Мама и тётя Анета о чём-то говорили между собой. В печке потрескивали дрова. Ветер дул и гнал безжизненные листья по тротуарам!

Через несколько дней я так соскучилась по нашему деревенскому дому и по своей деревенской школе, что запросилась обратно.

— Или тебе не понравилось наше городское училище? — спросила тётя.

— Знания везде одинаковые, а учителя и друзья… разные… — ответила я.

Тётя, раздумывая над моим ответом, покачала головой, как бы не понимая, что я имею в виду, и правильно сделала, что не поняла: только одна я знала, как много значат для меня эти слова.

Новогодняя сказка

Печка распространяла по комнате ласковое тепло и горьковато-сладковатый, как миндаль, запах дров. От голубоватого цвета сумерек в комнате было уютно. Потрескивала печь. На потолке играли три световых зайчика, они то как будто бы танцевали, то замирали, словно от необъяснимого счастья, которое можно испытать только в детстве.

На дворе, наверное, шёл снег; воробьи порхали стайками с дерева на дерево и шумно и радостно чирикали.

Мои глаза постепенно привыкали к сумеркам.

Перед постелью что-то засияло, и свет далёкой звезды замерцал розовым цветом. Потом серебристый свет слился с золотистым. Розовый и голубой смешались. Хвоя огромной ёлки чернела и чу́дно пахла. Я стала в постели на колени и оперлась о кровать, потом чуть приоткрыла одну створку ставни. Разноцветный блеск в комнате ослепил меня. Крохотный Арлеки́н висел на невидимой нитке и, одетый в пестрый костюм, крутился во все стороны.

Наверху почти упирался в потолок красный стеклянный наконечник. Чуть ниже блестели золотые и серебряные шары. На ёлке висели гофрированные бумажные фонари. На одном была нарисована ночь с молодой луной и звёздами, на втором летали чёрные ласточки. На концах веток блестели разноцветные стеклянные сосульки. Голубые, розовые, белые, лиловые, прозрачные колокольчики легонько звенели. Рядом висели куколки в белых платьицах с голубями на плечах, мальчишки на коньках, желторотые птенчики, диковинные животные, аппетитные яблоки, золотые и серебряные орешки.

Мне казалось, всё это снится. «Когда успели мама с папой поставить и украсить эту ёлку?» — подумала я и опять закуталась в тёплое одеяло. Закрыла глаза и вновь открыла… Закрыла и открыла. Котэ тоже сладко улыбался, только не как я — наяву, а в глубоком сне.

Мама вошла в комнату. На ней было новое синее бархатное платье с поясом вишнёвого цвета. В руках она держала подарки, глаза её блестели. Она нагнулась и поцеловала меня. Я обняла её за шею. У мамы, в отличие от других, был особенный запах — не то персика, не то мёда… Я посмотрела на подарки: огромная кукла в белом платье с закрывающимися глазами лежала рядом со мной.

— С Новым годом, — сказала мама и повернулась к Котэ. На одеяло положила какой-то подарок.

Котэ обнял маму и тихо поблагодарил её.

— Получили? — спросил он в полусне. — Что это?

— Это самые красивые сосульки, посмотри! — сказала я.

Он кивнул головой.

— Я никогда не видел так красиво украшенную ёлку, — сказал он и отвернулся к стене.

Наверное, ему захотелось подумать о чём-то о своём, и мы с мамой не стали мешать.

Это всё было очень давно, в далёком детстве. С тех пор мы больше уже не украшали ёлку…

Однажды на урок физкультуры в зал вошёл директор школы. Он что-то сказал учительнице и сел на длинную скамью. Учительница физкультуры, худая, жилистая женщина, всегда ходила с сердитым лицом, словно она всё время была чем-то недовольна. При том она умела разговаривать приятным голосом, но и грубо обругать она могла тоже как следует.

Учительница подошла к шеренге девочек, светлые глаза её как-то особенно блестели.

— Вольно! — отдала она приказ. — Мальчики, все во двор, будете играть в мяч! Дети, Новый год мы будем праздновать вокруг ёлки.

Класс зашумел.

— Разговоры! — строго сказала она и пояснила: — Ёлку устроим в школе. Стоять она будет здесь — в этом зале! Новогодний праздник будет проводиться в Оперном театре.

— Объявлен городской конкурс. Кто победит — будет участвовать в торжестве, которое состоится в Оперном театре! — объявил директор. — Завтра принесёте деньги для приобретения спортивных костюмов.

Мы от радости захлопали в ладоши.

— А теперь мы разучим все восьмое упражнение, — сказала учительница физкультуры.

Мы тренировались весь урок. Потом, почти каждый день, до начала занятий и после уроков. Так прошёл целый месяц. Мы будто выросли, изменились, стали деловыми и серьёзными.

В школе кипами лежала разноцветная и блестящая бумага. На уроке труда садились мы вокруг длинного стола и делали игрушки для ёлки. В разные цвета красили марлю, шили платья. Кто занимался маками, кто — подснежниками, кто — фиалками и розами. Мальчики должны были изображать на празднике лисичек, медведей и длинноухих зайчат.

Я старалась сделать игрушки из блестящей бумаги так, чтобы они были похожи на мои старые детские игрушки. Я клала бумагу на стол и полировала её ногтем, и бумага становилась от этого ещё более блестящей и хрустящей.

«Большой серебряный мяч… Он крутится и блестит. Сделаю точно такой, и малыши будут радоваться. А как мне сделать серебряные звенящие колокольчики? Сегодня я возьму домой бумагу, и мама мне поможет. Мама всё знает и всё умеет», — думала я и продолжала вырезать разноцветные узоры и склеивать их. На синюю бумагу я клеила серебристую луну и золотистые звёзды. Труднее всего было вырезать ласточек, но мне помогла учительница рисования.

— Как ты выдумываешь такие игрушки? Наверное, ты видела их? — спросила она меня.

— Да, видела… — ответила я с улыбкой.

Затем я смастерила одежду Арлекина из кусочков разноцветной бумаги. Принесла скорлупку от яйца, нарисовала длинные ресницы, красные щёки, нацепила жёлтый бумажный колпак. Всем понравился мой Арлекин.

— А сияющий таинственным лунным светом наконечник ёлки? Прозрачный, украшенный серебряными снежинками!

— Это трудно сделать, моя милая, — сказала учительница рисования. — Его выдувают из тончайшего стекла, а ты лучше возьми красную бумагу и вырежи звезду…

К двум красным звёздам я сделала каёмку из серебристой бумаги; потом звёздочки с двух сторон наклеили на картон и укрепили на самую вершину ёлки. Конечно, она была не такая красивая, как та — из стекла, но всё же…

«Ещё бусы, длинные бусы не забыть».

Из серебряной и золотой бумаги сделала я и бусы, нанизала их на нитку.

День наступил ясный. Солнце освещало одну сторону проспекта Руставели, другая сторона была в тени. Пешеходы предпочитали, конечно, солнечную сторону.

На улицах висели афиши, исписанные большими красными буквами. Внизу мелким шрифтом была напечатана программа концерта. Мы, конечно, не могли спокойно пройти мимо афиши, где красовалось название нашей родной школы.

Перед Оперой, под часами, в ларьке продавали булки и горячие сосиски с горчицей.

У Оперы толпились учащиеся. Учителя оберегали своих детей, как заботливые наседки цыплят. Все смотрели с благоговением на ту заветную дверь, в которую вводили учеников. У входа стояла смуглая женщина, стриженная под мальчишку, с очень серьёзным и строгим лицом. На её плечи было накинуто пальто с меховым воротником, папиросу она то сжимала накрашенными губами, то держала пальцами с тёмно-красными длинными ногтями. Какой-то очень толстый мужчина еле протиснулся в дверь и чуть не придавил её к стене.

Наконец позвали и нас. Мы вошли в огромный зал через узкую лестницу. В углу зала стоял старый рояль с раскрытой клавиатурой. Рояль мне напомнил кита с разинутой пастью. У рояля сидела женщина очень приятной наружности, волосы у неё были тщательно завиты, как у барашка, на шее висела длинная нить янтарных бус, ноги были обуты в серые фетровые полусапожки.

В противоположном конце зала в выцветших креслах сидели мужчины. Одни сложили руки на груди, другие с безразличным видом покуривали папиросы.

— Форма же должна быть другого цвета, — сказал один мужчина.

— Мы и эту еле достали, товарищ директор! И вообще: о каком цвете думать, когда мы чуть живыми выбрались из очереди, — оправдывалась наша учительница.

— А туфли? Неужели нельзя было раздобыть туфли?

— Туфель и в помине нет. Дети сами сшили чусты! Если вам всё это не нравится, можем уйти!.. — Учительница физкультуры даже покраснела — так её разобидели эти слова.

— Погодите, не горячитесь… — сказал директор медленно и улыбнулся нашей учительнице. И она ему улыбнулась, за то что он её поддержал.

На нас были синие трусы и зелёные майки. А собственноручно сшитые чусты уже успели кое-где расползтись по швам, поэтому хорошо, что мы захватили с собой иголки и нитки…

Десять дней длился праздник Нового года в Оперном театре. Десять дней с радостью и волнением мы выступали со своими номерами и упражнениями, не чувствуя никакой усталости. А с какой гордостью мы выбегали обратно на сцену после аплодисментов! И сколько раз!..

Последний день в Оперном театре был особенно торжественным. На сцену вышли дирекция и вся администрация, вызывали каждого участника по имени и награждали под громкие аплодисменты. Наконец настала очередь и нашей группы. Директор по списку читал наши фамилии. Пожимал нам руки, благодарил и всем вручал бесплатные абонементы на утренние спектакли. А на каждом абонементе была фотография участника, его имя и фамилия. И было написано, за что он награждён. Потом директор дал каждому по коробке шоколада.

Настал и мой черёд. Оглянулись, а коробки с шоколадом для меня больше не было. Директор и виду не подал, что растерялся, подошёл ко мне, погладил по голове, спросил, как мне понравился праздник. Потом похвалил меня, снова погладил и опять спросил, как мне понравился праздник. За это время посланный за коробкой шоколада человек наконец вернулся, запыхавшись…

Директор вытер платком пот со лба, облегчённо улыбнулся и передал мне дорогую, красивую, полную конфет коробку. Я очень разволновалась. В тот миг почему-то перед глазами встала моя любимая мама, в бархатном платье, с новогодними подарками в руках. «Как она обрадуется, когда я вернусь с праздника с подарками», — подумала я и в мыслях улыбнулась ей. Я чувствовала, что лицо у меня так горело и вся я тоже так пылала, как будто от радости у меня температура поднялась! Я крепко прижала к груди коробку, сбежала вниз по лестнице Оперного театра и помчалась домой!

Звёзды в подарок, или Пятёрка имени Пушкина

Лето ушло, но тёплые, безветренные, солнечные дни продолжались. И ласточки не спешили улетать. Перечёркивая чистое небо, они проносились стремглав, будто и не собирались в дальнюю дорогу, а только что прилетели и радуются родине.

Тополя и чинары стояли зелёные, но под лучами солнца они постепенно стали менять окраску. Верхушки деревьев прощально зеленели листвой, а нижние ветви уже янтарно желтели и наливались красным. Казалось, ещё немного, и деревья вспыхнут ярким пламенем.

Склоны Мтацминды запестрели, как палитра художника, вишнёвым, оранжевым и зелёно-золотистым. В солнечную погоду листва больше и больше начинала сверкать червонным золотом. Деревья становились похожи на сохранивших красоту пожилых людей.

Но однажды приплыла необъятно огромная чёрная туча и закрыла солнце. Откуда ни возьмись, налетел ураганный ветер, свистящий, злой, сильный, и пыль поднялась столбом. Он срывал с тополей листву и завивал в воздухе карусель, потом опять дул беспощадно и раскидывал их в разные стороны. Жёлтые листья чинары валялись на земле, как отрубленные лапы льва. А ветер всё дул и дул, продолжая расстилать на земле пёстрый ковёр из листьев. Он обворовал и оголил все деревья и кусты, потом так же внезапно исчез, как и явился.

На некоторое время всё замерло. Потом с неба пошёл проливной дождь. Он лил целых три дня, смывая и унося в грязных потоках воды лиственный ковёр.

Стало холодно, все ходили озябшие, подняв воротники.

Неприятно было смотреть на опустевшие улицы.

Я плечом толкнула коричневого цвета дверь школы: лень было вытаскивать руки из тёплых карманов. Портфель держала под мышкой. В школе меня захлестнул шум голосов, затем дядя Арчи́л дал звонок, и я, смешавшись с учениками, быстро взбежала по лестнице на второй этаж. Перед учительской стоял мальчик и искоса наблюдал за мной. Я быстро прошла мимо, за мной следили его грустные и странные глаза, как будто бы он улыбался и одновременно хмурился. На нём был надет полосатый свитер, из-под свитера выглядывал воротник белой сорочки. Точно так одевался и мой брат, отметила я.

В классе кто-то громко пел.

— Учитель! — раздался крик, и вмиг воцарилась тишина.

— Знаешь урок? — спросила Тина.

Я молча кивнула головой.

На кафедру поднялся Иван Фёдорович и посмотрел на нас поверх очков. Иван Фёдорович преподавал русский язык, он был низкий и полный мужчина. Ноги у него были короткие, а спина длинная, он всегда улыбался и мурлыкал себе что-то под нос, руки по привычке держал на животе и притом крутил большими пальцами. Напевал чаще всего из оперы «Евгений Онегин».

Мурлыча, он раскрыл маленькую книжку.

— Посмотрим, кто из вас больше всех любит Пушкина! Посмотрим, посмотрим! — сказал и сошёл с кафедры. Прошёлся между партами, потом спиной прислонился к доске.

— Ты так улыбаешься, что любишь, наверное, — сказал и подошёл ко мне короткими шажками. — Ты до конца прочитала «Евгения Онегина»? — тут он вдруг нахмурился. Наверное, подумал, что я прочитала «Онегина» не до конца, но, увидев, что я спокойна, обрадовался и сказал: — Я так и знал… Ну, рассказывай. Но прошу, если наизусть не помнишь, пожалуйста, не мекай и не бекай, а лучше прочти по книжке. — Он протянул мне томик Пушкина.

— Благодарю, у меня своя, — сказала я тихо.

Учитель взял у меня книгу и поднял брови.

— О, какое старинное издание! Береги её, — с этими словами он вернул мне книжку и сказал: — Начнём, пожалуй!

— «…И жить торопится, и чувствовать спешит», — прочитала я эпиграф к первой главе.

Иван Фёдорович повернулся всем телом, раскинул руки, подошёл ко мне и посмотрел как-то косо, поверх очков. Таких радостно-нахмуренных глаз у него я ещё никогда не видела.

— Чьи это слова? — спросил он торжественно.

— Вяземского, — ответила я тихо.

— Иди к доске и повтори громко для всего класса.

У старика осветилось лицо. Погладив меня по плечу, он дал мне дорогу и сам занял моё место.

— Слушаем! Все! — снова торжественно произнёс он.

В классе воцарилась гробовая тишина. Свой голос я слышала откуда-то издали. Я читала наизусть своим товарищам, которые смотрели на меня во все глаза. Учитель слушал меня, и я видела, как он счастлив, в одном месте он исправил мне ударение и извинился.

Я читала, и меня пробирала дрожь; наверное, я побледнела от волнения, потому что несколько раз Иван Фёдорович напоминал мне: спокойнее, спокойнее!

…Уж небо осенью дышало,

Уж реже солнышко блистало,

Короче становился день,

Лесов таинственная сень

С печальным шумом обнажалась,

Ложился на поля туман…

В это время в класс вошёл директор. Мои товарищи встали.

Поднялся из-за парты и учитель, быстрыми шагами направился к директору.

— Что случилось? — спросил Иван Фёдорович, и по его тону видно было, что ему неприятно, что прервали не просто урок, а Пушкина. Великого Пушкина!..

Директор сказал что-то тихо Ивану Фёдоровичу и ушёл.

Учитель подошёл ко мне и положил руку на моё плечо:

— Прервали нас не вовремя…

Я кивнула учителю, улыбнулась и почувствовала, что между нами возникло что-то такое, чего раньше не было. Моё волнение, и не только моё, но всего класса, вызванное стихами Пушкина, было так велико, что ни нежданное появление директора, ни его разговор с Иваном Фёдоровичем нисколько не нарушили нашей общей зачарованности, поэтому после ухода директора я с прежним вдохновением продолжила своё выступление, ни разу не запнувшись и не заглянув в учебник.

— Вот это характер, мои дорогие, вот это ха-рак-тер! — сказал учитель и улыбнулся мне.

— А при чём здесь характер, Иван Фёдорович? — спросил своим глухим басом строгий Джамле́т.

— При том, что Джанико ничто не сбило с той высокой поэтической ноты, с которой она начала своё выступление, — пояснил Иван Фёдорович и добавил: — Не каждый из вас пропел бы так свою песню.

Сказав это, Иван Фёдорович снова повернулся ко мне. Его глаза засветились любопытством, и он спросил:

— Может быть, ты уже и сама пишешь? А?..

Я покраснела.

— Может, в нашем классе учится будущий писатель?

Я покраснела ещё больше от смущения, что сейчас так просто раскроется моя тайна.

— А косы тебе не мешают? — перевёл всё в шутку Иван Фёдорович, понимая моё состояние. — Не отнимают много времени? — Он улыбнулся, и я тоже улыбнулась, и мне стало легче. — Ты, наверно, много читаешь?

— Папа любит, — ответила я тихо.

— Как это замечательно: папа любит! — повторил он и, довольный, сошёл с кафедры. — Мы все получили большое удовольствие, не так ли? — Он посмотрел на класс.

— Да! — хором выдохнули мои товарищи.

— Дай дневник, я поставлю тебе самую большую пятёрку, какую когда-либо ставил в жизни. Видишь, как тебе желает её весь класс? Сейчас им для тебя ничего не жалко! И мне тоже!..

Иван Фёдорович упёрся языком в щеку и так надул её, будто орешек у него был во рту, затем медленно и старательно стал выводить отметку. Протянув мне дневник с обещанной самой большой пятёркой, он сказал:

— Если тебе будет нужна моя помощь… — и тихо добавил: — Я буду следить за твоими успехами, девочка!..

Иван Фёдорович посмотрел на меня поверх очков, и я увидала, что на глаза у него набежали слёзы.

С дневником в руках я подошла к парте и села, но на самом деле мне показалось, что я улетела во вселенную к звёздам, мне хотелось срывать их с неба одну за другой!.. Набрать полную пазуху, а потом раздавать их по одной всем моим товарищам, всему миру!..

Начался следующий урок.

«Хоть бы меня не спросили», — подумала я. После пережитого на уроке Ивана Фёдоровича отвечать мне не хотелось.

— Выходи, милая, — сказал мне с кафедры учитель грузинского языка.

Я быстро взяла общую тетрадь в коричневой обложке и подошла к доске.

«Иван Фёдорович, наверное, рассказал в учительской о моей пятёрке, и теперь все будут вызывать меня, горе мне!» — подумала я.

— Ну! Ты по русскому, оказывается, большую пятёрку получила. Посмотрим теперь, как ты выучила грузинскую грамматику… — Учитель улыбнулся мне серыми глазами и опёрся обеими руками о кафедру. Потом оглядел класс: кто там ещё разговаривает. — Тетрадь у тебя красивая, значит, начнём… Правильно, так, молодец! — говорил он, слушая меня, и кивал при этом головой. — Очень хорошо! А ты знаешь, кто автор той книги, по которой ты учила этот урок? — посмотрел лукаво на меня учитель.

— Сихарули́дзе, — ответила я.

В классе раздался смех.

Я удивлённо посмотрела на Тину. Она делала мне какие-то знаки, показывая на учителя.

— А ты видела когда-нибудь Сихарулидзе? — опять спросил учитель и засмеялся.

— Нет, — призналась я честно.

— А тебе интересно увидеть его? — Движением руки он утихомирил класс.

Я пожала плечами.

— А ты не читала никогда стихи Сихарулидзе?

Я задумалась и стала вспоминать.

— Учитель, она читает только Байрона и Гёте, — вскочил Джамлет.

— Ну, ставить меня рядом с Байроном и Гёте, конечно, нельзя, но… знаете… — неловко улыбнулся учитель, — есть люди, которые читают и Байрона, и Гёте… и Сихарулидзе…

— Нет, учитель… Джамлет шутит, — сказала я быстро и засмеялась, успев уже обо всём догадаться.

— Садись, моя дорогая, садись…

Теперь у доски стоял худой, чуть сутулый Джамлет и отвечал урок на прекрасном грузинском языке. У Джамлета были орлиный нос и чёрные умные глаза, он всегда смотрел куда-то вдаль, слова лишнего не говорил. Написал на доске несколько примеров, а потом вытер доску.

— Теперь можете сесть, Байрон, и вот вам ваша пятёрка, — сказал учитель, возвращая ему тетрадь в голубой обложке.

Открылась дверь. В класс вошёл рассерженный завуч.

Класс с шумом поднялся.

— Кто ходил по потолку? — свирепым голосом спросил он, и все посмотрели наверх. Только сейчас мы заметили, что на потолке были действительно видны отпечатки калош.

— Ну, отвечайте, классики, кто ходил по потолку? — Он почему-то повернулся ко мне.

Я посмотрела на учителя грузинского языка. Наверное, у меня было такое удивлённое лицо, что это ещё больше рассердило завуча.

— Отвечай ты, девчонка!

— Во-первых, у меня есть имя и фамилия. А потом, как человек может ходить по потолку? — сказала я и рассмеялась. — Может, это муха надела калоши и…

Класс расхохотался.

— Вы только посмотрите на эту дерзкую девчонку, она ещё и острит!.. Кто ты такая, чтоб поднимать взрослого, всеми уважаемого человека на смех?

— Как кто? — ответила я завучу. — Я — человек!

От гнева у меня так забилось сердце, что я думала, оно выскочит из груди. Я быстро села и, не рассчитав, сильно хлопнула створкой.

— Посмотрите, как она безобразно ведёт себя! — закричал завуч.

В классе раздался стук парт.

— Встань! — приказал он мне, но я продолжала сидеть, упрямо сжав губы.

— А у этой волосы накручены, как у барана! — напустился он теперь на Тину.

— Что произошло, уважаемый? — Удивлённый и побледневший учитель грузинского языка вплотную подошёл к завучу.

Тот не ответил и выскочил из класса, хлопнув дверью, а наш учитель долго сидел молча, опустив голову в ладони. Мы смотрели на него затаив дыхание.

Тина плакала.

— Не плачь, девочка! Всё это одна глупость, — вдруг, так по-домашнему и так мягко, как он умел, сказал Илья Сихарулидзе. — А волосы завивать не надо, они у тебя и без завивки красивые.

— При чём тут волосы, учитель? Очень даже хорошо они уложены, — пробормотал Ванико.

— Это модно, учитель, — сказал Гиви.

— А ты молчи, макаронина! — засмеялся учитель. — Ты только о моде и думаешь, а ещё мужчина… Кстати, это не твои ли длинные ноги в калошах оставили следы на потолке? — Учитель с подозрением посмотрел на Гиви, тот помрачнел и, побледнев (как, мол, могли на него подумать!), отвернулся в сторону.

Класс зашумел.

Учитель обвёл всех нас испытующим взглядом и сказал, повышая голос:

— Значит, кто-то жонглировал в классе калошами?.. Думаю, что этим удобнее заниматься в цирке… Одним словом, тому, кто это сделал, я советую прийти вечером в класс, когда в школе никого не будет, и уничтожить свои следы…

В это время дядя Арчил дал звонок.

Дядя Арчил всегда был одет в поношенный, но очень чистый коричневый вельветовый халат. Был он низеньким, с красными щеками и блестящими чёрными глазами. Он всегда всем улыбался и всех любил.

— Позвони чуть раньше, пожалуйста, дядя Арчил!

Если кто-нибудь просил его об этом, он смеялся, к губам прикладывал палец и отвечал таинственно и сердито:

— Ты иди на урок, дорогой, и учись, а дядю Арчила не учи…

И всё же мы были уверены, что дядя Арчил звонил всегда раньше времени…

Однажды мы узнали, что отец Тины скоропостижно умер. В тот день на уроках стояла гробовая тишина. Никто не шутил, и никто не смеялся. На перемене в коридор не выходили, сидели на партах и беседовали тихо. В классе было грустно, как на кладбище. Тина в школу не пришла.

Дядя Арчил заглянул в класс и сделал мне знак. Я вышла в коридор.

— Тебя зовёт секретарша, — сказал мне дядя Арчил.

Тётя Кето работала у нас в школе секретаршей. Тина была её племянницей.

— Заходи, Джанико, заходи, — сказала тётя Кето. — Тина хочет повидать тебя.

Закончились уроки. Я одна вышла из школы. Задумавшись, шла я к дому Тины.

Тина жила в одноэтажном доме. У них были красивые комнаты с разрисованными потолками. В одной стене поблёскивала зелёная с изразцами голландская печь. Мы любили стоять, прислонившись щекой и руками к тёплой печке.

Дядя Ге́но, отец Тины, приносил шумевший самовар, в фарфоровый с голубыми цветочками чайник наливал клокочущий кипяток, потом ставил чайник на самовар, из разноцветных вазочек, как цапли, стоявших на столе на длинной ножке, выкладывал в розетки варенье, приговаривая: «Засахарилось варенье, засахарилось, помогите, люди!»

Он любил персики. Нежно брал он в руки румяный плод, чуть наклонялся и протягивал нам: «А ну, отведайте. Сладкий, как сахар». Он так любезно угощал, что отказаться было трудно.

Тётя Тамара была одета красиво, а руки у неё волшебницы, к чему бы она ни прикасалась, всё оживало и становилось красивым. Если накрывала стол к любому, даже самому непраздничному обеду, нельзя было не залюбоваться.

Наконец я подошла к Тининому дому.

В комнате горел тусклый, необычный жёлтый свет. Так светят электрические лампочки, когда на дворе ещё светло. В комнате было, как всегда, прибрано, чисто и уютно.

На постели с широкими спинками, уткнув лицо в подушки, лежала Тина.

— Заходи, детка, — тихо сказала тётя Тамара.

Тина подняла голову и заплакала ещё сильнее.

Оказывается, я так крепко держала ручку портфеля, что тётя Тамара с трудом разжала кисть моей руки. Мне было трудно дышать, я слышала гулкое биение своего сердца. Мне казалось, ещё немного и я задохнусь. Тина посмотрела на меня, и мы, кажется, сквозь слёзы улыбнулись друг другу.

Тётя Тамара расстелила белоснежную скатерть с бахромой, поставила красивые тарелки, масло и ломтики чёрного хлеба. Миску с горячим супом она поставила посередине стола, возле тарелок положила полотняные салфетки. Младшая сестра тёти Тамары внесла запотевший стеклянный кувшин. В большой чашке дяди Гено лежала серебряная ложка с витой ручкой… Казалось, в комнату вот-вот войдёт дядя Гено и сядет на своё привычное место. Нервная дрожь пробрала меня с ног до головы. Словно поняв, что происходит со мной, Тина встала и убрала чашку в шкаф.

— Садитесь за стол. Потом будете заниматься, — тихо сказала тётя Тамара и поправила красивую косу, уложенную вокруг головы. — Что нового в школе?

— Ничего такого… — сказала я бессмысленно, уставясь в тарелку. Мне хотелось скрыть свои слёзы. На дне тарелки плавали нарисованные парусные лодки… «Они утонули…» — почему-то подумала я с грустью.

— Ешьте, ешьте… Вы голодные, — тихо говорила тётя Тамара, и слова её походили то ли на плач, то ли на причитание.

Я ничего ей на это не отвечала, я знала, что она говорила просто так, надо было о чём-то говорить за столом. Но говорить в такой день о пустяках мне не хотелось.

…Мы с Тиной не выучили ни одного урока. Сидели у стола, покрытого плюшевой скатертью, учебники раскрытые лежали на коленях, и очень тихо шептались.

Было уже темно, когда я вернулась домой.

— Ты была у Тинико? — спросила мама.

Я уткнулась маме в тёплое плечо и разревелась. Хотя я не видела мамино лицо, но я чувствовала, что она тоже плачет. Вместе с ней мы сели на диван, с другой стороны к маминому плечу прижался Котэ..

Так, в обнимку, сидели мы на диване — мама, я и Котэ — и молчали и думали каждый о своём и все вместе о чём-то нашем общем.

На уроке истории вошёл секретарь комитета комсомола, извинился перед учителем и обратился к нам:

— Кому исполнилось тринадцать лет, встаньте.

Весь класс встал.

— После уроков приходите в комитет комсомола. Будем вас принимать в комсомол. Заполните анкеты. Кто хорошо учится и, конечно, достоин, тех примем.

— В этом классе все достойны, — сказал учитель Абесало́м.

Мы с большим усердием стали заполнять анкеты.

Утром шёл снег. На улицах была слякоть и дул свистящий ветер.

В школе было тепло. Красивыми транспарантами мы украсили школьную лестницу и дверь комсомольской комнаты. На пороге стояли мои одноклассники. Кто-то тронул меня за плечо. Это был Мито́. Он принёс наши фотокарточки для билетов. Накануне мы всем классом ходили фотографироваться.

А после уроков мы пошли в райком комсомола. Нам пожимали руки, поздравляли.

Было холодно, но на проспекте Руставели было много народу. На углу улицы молодой мужчина громко рассказывал что-то, окружавшие его люди смеялись от души. К остановке подкатил новый троллейбус. Дверь открылась с грохотом. Люди поспешили к входу, они мешали друг другу, и войти никто не мог. Потом все успокоились, и пробка рассосалась. Троллейбус тронулся. Мы были так счастливы в этот день, что все нам казались радостными и счастливыми.

— Знаете, что идёт в «Спартаке»? «Три танкиста», — сказал Гизо.

— Собираю деньги. — Мито снял шапку и подошёл к красивой Меде́е.

Медея достала из кармана полную горсть семечек и выбрала из них блестящие пятнадцатикопеечные монетки.

— Маловато! Маловато! — кричал Гизо.

— Свои добавишь, — пошутила Медея.

В кинотеатре было тепло. Кучу́ и Мола́ уже сидели на местах.

— Когда успели?! — удивился Гизо.

Мы заняли почти два ряда.

Свет потух. Экран засветился. Началась музыка. Перед нашими глазами завертелся земной шар, опоясанный лентой… И экран вдруг потух. Нас это тоже развеселило.

— Сапожник! — закричали зрители.

— Почему ты грустная? — спросила шёпотом Тина. — Смеёшься, но грустная?

— Не знаю, — сказала я.

— А почему твой брат не любит Лескова? — снова спросила Тина.

Я пожала плечами.

— И ты не любишь?

— Я люблю Бараташви́ли, Байрона… и Сихарулидзе…

— А Пушкина? — напомнила Тина.

— Конечно, а ты? — удивлённо спросила я.

— Сс! — зашипел кто-то с задних рядов.

— Шш! — шумели все, кому не лень.

— Фу-ты, пропадите вы пропадом! — Кто-то встал и громко хлопнул сиденьем.

Все смеялись, и я со всеми вместе.

— Ты даже когда смеёшься — думаешь, — сказала Тина.

— После уроков все останьтесь, — объявил нам вожатый Леонид, — будет спевка.

В учительской никого не было. У открытого рояля сидел старик. На рояле лежала скрипка.

— Петь — это, конечно, хорошо, но у меня же нет голоса, отпустите меня, — просил Джамлет. — Отпустите. Ой, мамочки, нет у меня голоса! Какая может быть спевка, если у человека нет голоса?

Остальные мальчики тоже отказались петь, и учитель Юстине всех выгнал вон. Они вышли молча, и вдруг в коридоре раздалось такое слитное и слаженное пение, что мы сразу же навострили уши.

— А ещё говорят, что не умеют петь! — учитель засмеялся.

Мальчишки снова вошли в класс.

Стены учительской были разрисованы мифическими героями. Каждый выбрал себе своего героя. Я тоже.

Тина спросила меня в перерыве:

— О чём ты всё время думаешь?

— Не знаю, — ответила я честно.

Я действительно ловила себя в эти дни на том, что и вправду всё время о чём-то думаю, а о чём, не могла ответить никому, даже самой себе.

В этот вечер, придя после спевки домой, я села за стол, чтобы позаниматься, но уроки мне совсем не шли на ум. Мне было не до них. Что-то совсем другое и незнакомое решалось в моём уме. И вдруг я поняла, что мне хочется не готовить уроки, а первый раз в жизни выразить словами то, что я уже видела, о чём думала, что пережила и прочувствовала в моём совсем недавнем прошлом.

Я вспоминала о том, что случилось почти одновременно: и о большой пятёрке, полученной на уроке русского языка, и о кончине Тининого отца, и о приёме в комсомол, и о спевке, и о фильме «Три танкиста», и ещё об очень-очень многом и задавала себе вопрос: как это всё вместе называется?.. Думала навязчиво: как же это всё называется вместе и по отдельности? Я поискала у себя в душе это слово, каким можно было бы всё определить, и не нашла его… Слёзы и смех, смех и слёзы соседствовали рядом, как дома в старом Тбилиси. Я вспомнила, как однажды сказала мама: «Если бы я снова стала молодой, я всегда бы была весёлой!»

Я сидела над чистой тетрадкой и думала: как же это всё назвать и определить одним-единственным словом? И вдруг я увидела его, это одно-единственное слово. Оно поплыло перед моими глазами. И я написала на чистом листе: «Жизнь!..»

В слово это входило всё, что накатывалось на меня сейчас, как накатываются волны на берег во время прибоя: и сладкая каша из кислого винограда! и олень в обмороке! и Панкиса! и венценосец в колючках, и все, что я уже пережила! и всё, что я переживаю! и всё, что я буду переживать!.. Всё, всё объясняло одно-единственное слово «жизнь». Поэтому я тут же поставила тире и дописала: «Единственное слово!» Потом я зачеркнула слово «жизнь!». Оставив незачёркнутым «единственное слово!», на следующей строке вывела: «Рассказ»…

Потом я обмакнула перо в чернильницу и первый раз в жизни стала обдумывать первую фразу своего первого рассказа…

Ворошиловские стрелки

Комната пионерской организации находилась на втором этаже школы. В комнате были три глухие стены без окон. С потолка до пола украсили мы эту комнату фотографиями и плакатами. Посередине стоял длинный стол, покрытый красной материей. На столе лежали газеты и журналы «Пионер», «Октябрёнок». В углу стоял бюст Ленина. Одну стену занимали стенные газеты отрядов.

Наша пионервожатая была красивая, к её матовому лицу и добрым, красивым глазам очень шли вьющиеся, необыкновенно блестящие волосы. Она одевалась очень аккуратно. На ней всегда был красиво повязанный красный пионерский галстук. Подражая ей, и мы всегда тоже аккуратно повязывали галстуки.

Носовой платок она никогда не носила в кармане, он у неё был всегда за ремешком ручных часов. В нашем отряде у всех девочек из-под манжетов тоже выглядывали носовые платки. Наверное, и другие, так же, как и я, часами кипятили их в мыльной воде, чтобы платки были белоснежными.

Наш отряд был передовым. У всех десяти девочек были сданы нормы ГТО. И наша стенная газета считалась лучшей. Редактором была я.

— К концу учебного года нужна новая газета, — сказала пионервожатая. — Предупредите учеников, у кого шесть или более пятёрок, пусть принесут свои фотографии, и вы их поместите в газету.

«Хоть у меня и пять пятёрок, но, если бы даже было больше, я бы всё равно не стала бы вывешивать своей фотографии», — думала я, и мне это было обидно, что же скрывать…

На длинном столе пионерской комнаты я развернула рулон толстой белой бумаги.

— Вырвите из тетради листок, пожалуйста, — попросила я девочек.

— Вот, возьми, — дала мне Тина.

В комнате стоял запах клея и краски.

— Клея мало, и обращайтесь с ним поэтому осторожней, — сказала Марго́, доставая из шкафа небольшой пузырёк.

На листе, вырванном из тетради, девочки быстро начертили макет газеты. Посередине нарисовали пионерский галстук, и на нём отметили места для фотографий. Потом распределили, как лучше наклеить заметки.

У Ии был красивый почерк, и всегда она переписывала все заметки. Девочки быстро закрасили акварельными красками красный галстук, а я и Суса́нна приклеили фотографии, и заголовок был готов у нас: на голубом фоне большими белыми буквами написано «Юный ленинец». Рядом нарисована красная звезда. В середине звезды фотография Ленина.

На второй день газета была готова. Марго сняла старую газету, свернула и спрятала в шкаф.

Только мы успели повесить новую газету, как вошла пионервожатая.

— Джанико! Тебя зовёт классная руководительница, — сказала она мне, улыбнувшись. — А газета готова?

Я кивнула головой и показала на стену. Пионервожатая взглянула на газету и сказала мне вслед:

— Поскорее возвращайся.

Без меня произошло вот что. Вожатая подошла к газете и стала внимательно рассматривать её, удовлетворённо качая головой. Потом села у стола и девочек посадила рядом.

— Как вы думаете, чего недостаёт газете?

Девочки удивились.

— В газете фотографии всех отличников? — вожатая нахмурилась.

— Да!

— Вот как? Я не ожидала от вас такой небрежности!

Из ящика стола достала она бумаги, поискала что-то, нашла мою фотографию и сказала Марго:

— Наклей, но осторожно, не испачкай газеты.

Я скоро вернулась. Смотрю — у всех весёлые лица. Вожатая улыбается. Марго стоит рядом с газетой, спрятав руки за спину.

Я остановилась в дверях и с удивлением смотрела на вожатую и подружек.

— Чего-то недоставало вашей газете, и я… — вожатая рассмеялась, не закончив слова.

Что я могла ответить? Издали бросила взгляд на стену. Газета показалась другой: на ней появилась ещё одна фотография, чьё-то знакомое лицо. Я даже сразу не поняла, что это я. А когда поняла, то смутилась и опустила голову…

Однажды вожатая вывела нас на школьный двор. Во дворе стоял какой-то военный. Мы сразу заметили, что к кирпичной стене была прикреплена мишень.

— А ну-ка, ребята, подойдите ко мне, — сказал военный, снимая с плеча малокалиберную винтовку.

Сначала он объяснил нам, как нужно обращаться с этой винтовкой. Затем лёг на заранее приготовленный матрац и сделал несколько выстрелов. Он встал и протянул ружьё мне:

— Ну-ка, девочка, попробуй теперь ты.

Я взяла в руки винтовку и улеглась на матрац. Потом тщательно прицелилась. Первая попытка была неудачной. Второй раз пуля попала в мишень.

— Товарищ военрук, можно, я по-своему выстрелю? — попросила я военного.

— Как это по-своему? — удивлённо посмотрел он на меня.

— С колена… Или стоя, — ответила я.

Военный кивнул головой и отошёл в сторону.

Я взяла ружьё, встала на одно колено, прицелилась и попала прямо в «яблочко».

Ребята зашумели. Вожатая прижала меня к груди.

С нахмуренным лбом стояла я, не поднимая глаз от земли.

— Случайность, — объяснил военрук школьникам. — Случайно в «яблочко» может попасть каждый, а не случайно только тот, у кого очень меткий глаз.

— Почему это случайность? — вспыхнула я. — Я совсем не случайно попала в «яблочко», а именно нарочно.

Военрук недоверчиво посмотрел на меня и сказал:

— Ты хочешь сказать, что ты сможешь ещё раз попасть в «яблочко»?

— Могу! — с вызовом ответила я.

— Посмотрим, посмотрим, — сказал недоверчиво военрук, протягивая мне ружьё.

Я снова опустилась на колено, тщательно прицелилась и выстрелила. И снова попала в «яблочко».

Военрук сначала молча удивился, потом сказал ещё более удивлённо:

— Ты, оказывается, молодец. Ты, оказывается, действительно не случайно, а нарочно попадаешь в «яблочко». А кто тебя учил так хорошо стрелять, девочка? — спросил военный.

— Отец научил, — ответила вместо меня Тина. — Он у неё настоящий охотник.

— И ты молодец, и твой отец молодец, — сказал военрук.

Всем захотелось сделать хотя бы по одному выстрелу…

На другой день после уроков мы всем классом пошли ко мне домой. На этот раз военруком была я.

Перекинув ремень охотничьего ружья через плечо, как заправский солдат, я повела своих одноклассников к старому кирпичному заводу.

Вокруг не было ни души. Установив мишень у полуразрушенной кирпичной стены, мы стали тренироваться.

Патронов было мало и поэтому тренировались недолго. К тому же день был ветреный. На другой день мы тренировались дольше. Вдруг, словно из-под земли, вырос и подошёл к нам какой-то мужчина.

— Откуда вы, ребята, — строго спросил он, — кто ваш руководитель?

— Она, — указали на меня ребята.

— Ты? — удивился мужчина.

— Я, — смело подтвердила я слова ребят.

— А откуда вы такие? — опять спросил он и оглядел меня, видно, он усомнился в том, что я руководитель.

— Из восемнадцатой школы! — опередил кто-то меня.

Я оглянулась. Все, будто нарочно, сегодня были в форменных шапках; девочки — в беретах, мальчики — в фуражках, и на всех головных уборах красовалась цифра «15».

— Из школы вы восемнадцатой, а на кокардах число «15»? Как же так получается? — сказал незнакомец.

Мы все и мужчина рассмеялись. Но внезапно он сделал строгое лицо и сказал:

— Дай-ка мне это ружьё! Знаешь, что вы меня чуть не убили?!

— Как? — испугалась я.

— А так, пуля слепа. Разве можно заниматься стрельбой без взрослых! Чьё это ружьё?

— Моё.

— Откуда у тебя это ружьё и кто тебе его дал? — сказал незнакомец и почти силой выхватил у меня тёплое от частых выстрелов ружьё.

Я успела вынуть затвор и положить в карман пальто.

— За ружьём пусть придёт твой отец. — И незнакомец назвал адрес, повернулся и пошёл прочь. — Ишь, какие ворошиловские стрелки нашлись!

— А чем не ворошиловские? — крикнул ему вслед Гизо. — Да у её отца таких ружей ещё шестнадцать осталось!

— Я тебе покажу шестнадцать! — повернулся незнакомец и погрозил нам.

Расстроенная и безоружная вернулась я домой.

На следующий день меня вызвали к директору.

— Сейчас же приведи отца, не то на уроки не пущу!

Шёл дождь. Опять дул ветер.

Медленно пошла домой. Портфель казался очень тяжёлым. Прохожие обходили меня. Сейчас все в школе, а я иду домой. Возле университета толпились студенты. Глазами стала я искать брата. Мне всегда было приятно с ним встретиться хотя бы глазами. И сейчас, заметив его, я очень обрадовалась. Я приподнялась на кончики пальцев и махнула рукой. Он не увидел меня. Огорчённо вздохнув, я направилась к дому.

Вдруг меня кто-то позвал. Обернулась, и что я вижу — все, кто вчера были со мной на стрельбище, шли за мной.

— А вы куда? — спросила я удивлённо.

— Ты пострадала из-за нас…

— Прошу вас, идите обратно. Учительница Тамара и вожатая рассердятся. Умоляю, уходите!

Я отошла подальше, опять обернулась. Ребята стояли на том же месте и смотрели мне вслед.

— Уходите! — крикнула я и, когда повернулась, нечаянно наткнулась на какую-то женщину.

— Смотреть надо! — рассердилась она.

— Извините, тётя, — проговорила я, сконфуженная, и улыбнулась ей.

— Посмотрите! Ещё смеётся!.. Меня чуть не убила, а сама смеётся!

— Что случилось, тётя? — спросил взрослый парень, спрыгивая с подножки трамвая.

— А тебе какое дело? — напустилась она на него. — Ты что не в свои дела лезешь? Что за дерзкие дети растут! Никакого уважения к старшим!

— Тётя! Зачем начинаешь раньше времени войну, она и без тебя скоро начнётся.

…Дверь моего дома была закрыта. Потухшая печь смотрела на меня, как чёрное чудовище. Я сняла калоши, повесила пальто и встала у стенки. У меня было такое чувство, будто в душу мне кто-то льёт холодную воду, дует на меня холодным ветром. Если б кто-нибудь встретил меня дома, не было бы так тяжело. Как тоскливо без бабушки. Подошла к её комоду. Наверное, мне захотелось почувствовать запах её одежды и аромат айвы, которую она клала в одежду.

Я долго бродила по двум крохотным комнатам. Мне было тяжело. А на дворе был холод, дул страшный ветер. Я растопила печку. Ветер сквозь трубу подул в печку, и языки пламени выскочили из дырочек, вышел из печи и дым; потом, будто печь всё вдохнула в себя обратно, дым исчез, опять подул ветер и окутал в пламени сырые дрова. Стало тепло. Потеплело и на душе.

В никелированном чайнике зашумела вода, и из носика вырвался пар.

Бабушка любила горячий чай с лимоном. Пила она с сахаром вприкуску, медленно, из большой выцветшей чашки.

Я открыла шкаф. С полки взяла её чашку. Блюдце было треснуто посередине, чашка была винного цвета, и на ней были нарисованы большие черешни. В том месте, где прикасались губы, узор — бант и на нём славянские буквы — стёрся. В одном месте фарфор потускнел, наверное, от старости. Мама нарочно не чистила его.

В чашку я налила такой тёмный чай, какой любила бабушка, и стала пить так же медленно, как она. И думала, почему всё чаще стали говорить о войне. Неужели она действительно может начаться?

В дверях кто-то снял калоши и вошёл.

— Ну и погода! Ты дома? — удивился отец.

Я встала и кивнула головой.

— Почему ты пьёшь только чай? Что, нечего есть, что ли?

— Я не хочу… Папа, тебя просят прийти в школу, — сказала я тихо.

Папа увидел старую чашку у меня в руках и, как всегда, ничего не сказал, только вздохнул.

— В школу? Зачем? Ты натворила что-нибудь?

Его никогда раньше в школу не вызывали, и поэтому мои слова так удивили его.

— Не знаю, придёшь — объяснят, — пожала я плечами.

— Тогда я пойду сейчас же. — Он положил озабоченно на стол провизию, купленную на базаре, и сказал: — Налей-ка и мне чайку, выпью и пойду.

Мне не хотелось, чтобы он уходил. Оставаться одной было тяжело. Вообще не люблю, когда кто-нибудь уходит из дому, тем более сейчас мне было неспокойно.

На другой день я подошла к двери класса, когда урок уже начался.

Мальчишки и девчонки, увидев меня, подняли шум.

Учительница сказала:

— Заходи, маленькая разбойница, заходи!

У нашей учительницы была странная фамилия — Хатискаци[8]. Смотрела я на эту умную, добрую женщину и старалась понять — почему она Хатискаци. (Если б была жива бабушка, она бы рассказала что-нибудь об этой фамилии.)

Следом за мной в класс тотчас же вошла учительница Тамара. В руках она держала завёрнутые в бумагу тетради.

— Извини, дорогая, — обратилась она к учительнице. — Школа наградила моих учеников. Если я не раздам их сейчас… каникулы на носу, сама понимаешь?

Тетради она положила на стол и раскрыла бумагу.

Учительница Хатискаци кивнула головой, показывая этим, что ничего, мол, давай, мол, награждай…

— Дети, — торжественно произнесла, словно пропела, учительница Тамара, — школа вас наградила этими красивыми тетрадями. В следующей четверти вы должны учиться ещё лучше. Я надеюсь, вы не подведёте меня… и себя…

Улыбаясь, учительница Тамара стала раздавать тетради по списку. Я не надеялась, что меня тоже наградят. Я не знала, куда девать руки, потом спрятала за спиной и опустила голову.

Тина толкнула меня.

— Не слышишь? Тебя вызывают! — засмеялась она обрадованно.

— Иди, Джанико! Что же ты?.. — позвала меня учительница Тамара. — Это твоя награда!

Я вышла из-за парты чуть дыша. Взяв тетрадь, я почувствовала, что слёзы у меня навернулись на глазах.

На тетради золотыми буквами было написано: «За отличную учёбу и поведение».

— Если б у неё было плохое поведение, то она не стала бы плакать, — успокоила учительница зашумевших ребят. — Это ты от радости?

Глотая слёзы, я молча кивнула головой.

Толстая тетрадь была в крепкой обложке, а листы были блестящие, красивые. Весь урок я не сводила с тетради глаз, до того она мне понравилась.

Только зазвонил звонок, и меня позвали к директору. Портфель я отдала Тине и спустилась вниз по лестнице.

— Мы будем ждать тебя здесь! — крикнула она мне вдогонку.

«Сейчас получу подарок и от директора, — думала я, замирая перед дверью его кабинета, — вероятно, он будет не такой красивый, как тетрадь!..»

В кабинете директора стоял тот самый военный, который учил нас стрелять и удивился, что я два раза попала в «яблочко». Не ожидая от этой встречи ничего хорошего, я нахмурила брови и уставилась в пол. Некоторое время мы молчали все трое. Может, директор и военный ждали, что я сразу же начну оправдываться?.. Ждите!.. Всё равно не дождётесь этого. Исподлобья я незаметно взглянула на директора. Его нельзя было узнать. Он весь так и сиял.

«С чего бы это такая перемена? — подумала я. — Вряд ли он собирался ругать меня с таким радостным выражением лица?..»

— Ты извини, — неожиданно сказал он, — мы погорячились, — быстро проговорил директор. — Но ты пойми и нас. Вы одни, без взрослых, и у вас заряженное ружьё в руках. Мало ли какой несчастный случай мог с вами произойти?..

Я молчала, понимая, что директор прав.

— Но сейчас я не об этом… Мы хотим, чтобы ты приняла участие в школьных соревнованиях юных ворошиловских стрелков!.. Как ты на это смотришь?!

— Мы предлагаем тебе принять участие в городских соревнованиях, — официально подтвердил слова директора школы военрук.

Я чуть было не подпрыгнула от радости на месте, но удержалась и вместо этого тоже очень официально кивнула в знак согласия головой.

— Ну, вот и хорошо! — обрадовался директор. — Надеюсь, что ты прославишь нашу школу!..

— Ну, о славе говорить ещё рано, — сказал военрук, — будет хорошо, если она на соревнованиях отстреляется так же метко, как на школьных занятиях. Главное, чтоб тебя не смутила обстановка стрельбища.

— Не бойтесь, товарищ военрук, — чётко, по-военному ответила я ему. — Не смутит!

— Ну вот и отлично! — сказал военрук.

Спустя несколько дней после соревнований в класс ворвался запыхавшийся Гизо. В руке у него была газета «Молодой коммунист».

За ним вошла ватага ребят.

— Джанико! Джанико! — кричали они в голос. — Да здравствует наша Джанико! Ура!

Я стояла ошеломлённая. Меня поздравляли, целовали, хвалили. Оказывается, я сдала нормы и стала ворошиловским стрелком всех трёх ступеней сразу!

В день вручения значков была ясная, солнечная погода. Я возвращалась из школы домой с Тиной в самом чудесном настроении. Прыгали на одной ножке, толкались, дурачились, пели.

Внезапно я заметила, что на противоположной стороне улицы остановился какой-то мужчина и стал смотреть в нашу сторону. И мы тоже невольно посмотрели на него. Мужчина был в военной форме. В одной руке он держал чемодан, в другой шинель.

— Кто это? — спросила Тина с любопытством.

— Понятия не имею, — ответила я. — Наверно, один из судей соревнования?..

— Смотри, он идёт к нам…

Когда мужчина приблизился, я узнала в нём того самого человека, что отобрал у нас с ребятами папино ружьё. От этого воспоминания у меня немного испортилось настроение. Тем временем мужчина подошёл к нам совсем близко. Он посмотрел на новенькие значки на моей груди и сказал:

— А ты, оказывается, действительно настоящий ворошиловский стрелок! — И незнакомец поднял удивлённо брови. — Ну, поздравляю! — и крепко пожал мне руку, потом погладил меня, как отец, по голове и тихо сказал: — Хорошо, чтобы тебе уменье стрелять никогда не пригодилось… Небо в тучах…

Мужчина посмотрел на небо. Я тоже. Небо было голубым, и я не могла понять, о каких тучах говорит военный.

— Прощайте, тбилисские девочки!.. Прощай, Тбилисо! — Военный козырнул, чётко повернулся и зашагал по направлению к вокзалу.

— Почему прощайте? — крикнула Тина. — До свидания!..

Военный обернулся и крикнул:

— Может, и до свидания!..

— Что эти взрослые в последнее время всё говорят про войну да про войну? — сказала Тина.

У ворот нашего дома мы весело простились. Мы не знали, что пройдёт совсем немного времени и мы поймём, о каких тучах и на каком горизонте говорил тот мужчина в военной командирской форме, который вместо «До свидания!» сказал нам «Прощайте!» и которого мы больше не видели.

Говорящая тарелка

Маленькое окно с голубой рамой утопало в цветах. На окне висели белоснежные кисейные занавески, по бокам завязанные голубыми бантами.

В доме жил школьный сторож со своей женой. Сторож был неразговорчив, зато сторожиха, тётушка Люба, была весёлая и смешливая за двоих и тем самым уравновешивала всё в своём доме. Пословицы и поговорки так и сыпались с её языка. Ещё сторожиха любила вязать. Крючком обвязывала она скатерти и косынки, спицами петля за петлей выводила она узоры шалей и пёстрых шерстяных носков.

У этой полной и белолицей женщины пунцово алели щёки. Чёрные глаза веселились. Она повязывалась красивыми косынками. Надевала нарядные юбки, а сверху носила разноцветные, сшитые на блестящую сторону широкие блузки с оборками.

В её комнатах всегда стоял запах чего-то вкусно испеченного, а из кладовки постоянно распространялся возбуждающий аппетит аромат остропахнущих приправ и маринадов.

Она никогда не приходила с пустыми руками, что-нибудь приносила с собой. На подносе красиво раскладывала красную от свёклы маринованную капусту, кочан был разрезан на четыре части, сбоку клала маринованные листья сельдерея и чесночные дольки, и всё это украшала круглыми ломтиками свёклы. Иногда приносила зелёные маринованные помидоры, начинённые зеленью и шафраном.

Она любила говорить с мамой.

— Степенная вы женщина, дорогая моя, — говорила она моей маме, словно угощая её вкусными словами, — всё-то вы знаете, обо всём-то вы имеете своё суждение. Прошу вас, моя любезная, если вам не трудно, расскажите мне о своих светлой души предках, расскажите, пожалуйста, мне так интересно будет услышать о них… — при этом она старалась поудобнее устроиться в кресле, незаметно считая про себя петли вязки…

Или говорила она:

— Сердце у меня болит за вас, почему вы не полнеете? Посмотрите-ка на меня, какая я дородная.

Мама улыбалась. Соседка не знала, что мама гордилась своей стройной фигурой.

Моего отца она почему-то боялась и избегала встречи с ним.

— Ой, ой, кажется, они идут… Я сейчас уйду, я лучше потом приду… Когда они на охоту или в город уедут, — и торопливо вставала со стула, но мама удерживала её.

Впрочем, тётушка Люба очень уважала моего отца и стеснялась его.

— Здравствуйте, уважаемая! — говорил он, вежливо кланяясь соседке. — Сидите, уважаемая Люба! Сидите! Сидите! И почему это вас так волнует моё появление? — улыбался папа. — Ваши маринады такие вкусные, так хорошо приготовлены, просто язык можно откусить от удовольствия.

— Дай бог вам здоровья, очень рада, что вам нравится моя кухня! — И несмотря на мирный разговор, она тут же старалась улизнуть из нашего дома.

Отец силой усаживал её за стол обедать или ужинать. Она ела с аппетитом и говорила без умолку обо всём на свете. Сама смеялась, уголком косынки кокетливо вытирала глаза и уголки рта. И мы смеялись от всего сердца.

Однажды соседка принесла маме цветущую красную герань в горшке. Мама обрадовалась, вертела горшок в разные стороны, с маленького круглого столика убрала вазу, поставила её в другое место, а вместо неё поставила горшок с цветами.

— Ах, как оживил этот красный цвет всё вокруг! — говорила мама, улыбаясь.

— Ты так любишь цветы? — радовалась тётушка, переходя с мамой на «ты». — Буду знать, дорогая, — сказала она, как всегда уютно устраиваясь в кресле и принимаясь за вязание.

В это время в дверях появился отец, видно было, что он не один. Мама быстро встала и пригласила гостя. В комнату нерешительно вошёл невысокого роста мужчина с большими глазами. Гость поклонился с достоинством.

За столом гость Михаил всё время говорил о цветах и садах. Оказывается, он был садовод-художник. Маме он подарил фиалки в длинном дощатом ящике.

— Они цветут зимой и летом, — сказал Михаил. — Он попросил внести в комнату стол и поставил на него длинный ящик с фиалками. Маме он объяснил, как нужно за ними ухаживать.

Вдруг дядя Михаил повернулся ко мне и попросил принести два гвоздя и вбить их в стену. Над цветами он повесил клетку с канарейками, сказав, что у двери на сквозняке они могут простудиться.

…Однажды папа привёз из города свёрнутый лист и отдал Котэ.

Котэ догадался, что мог привезти отец, и улыбнулся. Брат встал на стул, одним коленом оперся о стол с цветами, снял со стены клетку, потом выдернул гвозди и отдал мне.

— Принеси стул и помоги, пожалуйста, — попросил он меня.

— А канарейка? — удивилась я. — Можно, мама?

Мама кивнула и улыбнулась.

Котэ обрадовался, посмотрел на меня и развернул рулон. Картина изображала Ленина на фоне красного знамени.

У Котэ сияли глаза. Клетку с канарейкой он поставил на стол между цветами.

После обеда Котэ стал собираться.

— Куда ты уходишь? — спросила его бабушка.

— В красный уголок, — ответил он.

— А что это такое? — спросила бабушка.

— Красный уголок? Это вроде клуба. В клубе, в красном уголке, рабочие и крестьяне учатся грамоте, потом слушают радио…

— Это хорошо, — сказала бабушка, а потом спросила: — А что такое «слушают радио»?

Котэ и папа улыбнулись.

— Потерпи немного, — ответил папа, — и узнаешь.

Через неделю папа привёз из города завёрнутый в бумагу какой-то предмет, который напоминал тарелку, только чёрную. Меня охватило какое-то волнение, не то страх. Вернувшись из школы, с портфелем в руке, я долго стояла и смотрела на двух мужчин, влезших на телеграфный столб. На ногах у них были железные когти, которые вцепились в столб. Мужчины как бы висели в воздухе и преспокойно работали. Привинтив к крыше нашего дома две фарфоровые катушки, закрепили провод и потом по стене ввели этот провод в комнату. Затем один из них из сумки с инструментами достал штепсель и привинтил к стене, потом он раскрыл завёрнутый в бумагу громкоговоритель, поправил шнур и включил в штепсель. Чёрная тарелка стала шуметь, потом послышался странный писк, потом музыка.

— Ну, вот и всё! — улыбнулся мне радиотехник.

В это время в комнату вошли Котэ и папа.

— Уже закончили? — удивился Котэ. — Так быстро? А я думал, вы целый день провозитесь.

— Дело мастера боится, — отирая пот с лица рукой, сказал монтёр.

— А ну-ка, пожалуйте к столу, — вышла мама с перекинутым через руку полотенцем.

— Не надо беспокоиться, — сказал монтёр.

— Без угощенья нельзя! Такой обычай, — сказал отец, — тем более что в нашем доме праздник — день рождения радио!

— Говорят, скоро будет и такое радио, которое будет не только говорить, но и показывать.

— Ну конечно, выйдет оттуда, обед приготовит и уйдёт обратно, — пошутил отец. — Одним словом… пусть эта тарелка всегда потчует нас хорошими и радостными вестями, — сказал папа.

Дверь осторожно открылась и в комнату пробралась соседская девочка. Ей уже исполнилось лет четырнадцать, но из-за болезни она осталась младенцем, Намце́ца-крошка (так её звали) была очень маленького роста, круглая, как камешек, и щёчки у неё были круглые и блестящие.

— О, Намцеца, приветствую тебя! — встретил её папа ласково.

— Сколько тебе лет, девочка? — спросил монтёр.

Намцеца отвернула носик и не ответила.

— Не смотрите, что она мала ростом. Всё же сколько тебе лет, девочка? — продолжал допытываться монтёр.

— В обед — сто лет! — сердито ответила девочка.

— Ты посмотри, какая сердитая! — воскликнул монтёр.

— Идём, кроха, — сказала я и подвела её к игрушкам.

— Новая? — Намцеца взяла одну куклу и стала баюкать. — Подари мне её…

— Возьми. — Мне было очень жаль куклу, но подарила.

Намцеца подскочила и поцеловала меня.

— Ты хорошая девочка, я люблю тебя, завтра я много фиалок принесу тебе, — проговорила она шепеляво.

Я кивнула и прислушалась: гости уходили. Я и крошка остались в комнате одни. Она увидела ящик с цветами и расстроилась.

— Сколько, оказывается, у тебя фиалок, зачем тебе мои фиалки. Знаешь, что я тебе принесу! Ландышей! — воскликнула Намцеца с радостью.

Затем подошла к столу с цветами и внимательно осмотрела каждый горшок.

Вдруг неожиданно затрещало радио и послышалось: «Внимание! Внимание! Говорит Тбилиси!»

Как только раздались эти слова, Намцеца уронила куклу, у неё расширились глаза, лицо закрыла руками и, испуганная, забралась под стол.

«Слушайте передачу!» — сказало радио.

Намцеца вылезла из-под стола и выскочила в открытую дверь.

— Не бойся, крошка, не бойся! — побежала я за Намцецой, но вернуть её не смогла, так она испугалась.

Из комнаты послышалась музыка.

Намцеца остановилась, потом медленно подошла ко мне и взяла за руку.

Пальчики её дрожали.

— Что случилось, крошка, пойдём, — сказала я и повела её к дому.

— Кто это? — спросила она с опаской, показывая на репродуктор.

— Пойдём потанцуем, — сказала я ласково. Я знала, что танцевать она любила больше всего на свете.

Будто нарочно по радио передавали танцевальную музыку. Крошка раскрыла короткие руки. Я стала в дверях и хлопала в ладоши. Самозабвенно танцевала Намцеца: она становилась на кончики пальцев, топала по полу ногой и кружилась, то и дело поглядывая на радиотарелку.

Вдруг музыка прекратилась. Намцеца остановилась и нахмурила лобик:

— Посмотри… Не нравится, да?

— Ты очень хорошо танцуешь, — уверила я её.

— Тогда скажи, чтобы опять заиграли.

— Они не услышат меня. Когда сыграют ещё, тогда и потанцуем.

— Ты всё обещаешь и не танцуешь. Всё же, кто это?

— Это радио, Намцеца. Радиостанция в Тбилиси. Оттуда передают музыку, а мы здесь слышим.

— Знаешь, что я тебе скажу… Я думала, ты хорошая девочка, а ты вот какая? Ты свои собственные уши обмани, поняла?! — рассердилась Намцеца, махнула на меня рукой и спустилась по лестнице. Когда подошла к железному забору, крикнула мне:

— Ты свои собственные уши обмани, поняла?! — и убежала.

В комнату в сопровождении матери вошла сторожиха, чуть позже явился и отец. Видимо, соседка уже услышала о том, что в нашем доме появилось радио, поэтому она вошла в комнату боязливо. Радио заговорило, и тётушка изумлённо уставилась на чёрную тарелку.

* * *

С тех пор прошло много времени. Чёрная тарелка бережно хранилась в семье, она продолжала честно служить нам.

В конце учебного года школа премировала лучших учеников поездкой в Москву. В этот список была включена и я. Когда я узнала об этом, мне стало так радостно! Казалось, что теперь всегда, всю жизнь, у меня будет такое настроение. Ещё бы! Москву, которую я только слышала по радио, я скоро увижу своими глазами!.. И Красную площадь! И Кремль! И Мавзолей Ленина! И Сельскохозяйственную выставку! И грузинский павильон на этой выставке! И Третьяковскую галерею!.. И памятник Пушкину!

Я собирала чемодан, когда в комнату вошёл сияющий Котэ.

— У меня для тебя есть сюрприз, — сказал он, многозначительно улыбаясь. — Я хоть и вышел из пионерского возраста, но в институте тоже отличник, а во-вторых, я уже был в Москве и знаю её как пять своих пальцев. Я вам покажу Москву лучше всякого экскурсовода, а в-третьих, папа мне дал денег на покупку самого хорошего радиоприёмника, который мы вместе с тобой и купим в столице нашей Родины!

— Ура! — крикнула я, продолжая собирать чемодан.

Мы должны были выехать через два дня.

Воскресным утром говорящая тарелка передавала на грузинском языке новости, но я её не очень-то внимательно слушала — мыслями своими я уже была в Москве. Внезапно радио замолчало. Я не обратила на это особого внимания, у нас иногда так бывало: постарела наша чёрная тарелка. Вдруг диктор сказал по-русски:

«Работают все радиостанции Советского Союза!..»

Диктор повторил это несколько раз.

«Слушайте выступление Народного комиссара иностранных дел товарища Молотова!..»

Котэ стоял перед динамиком бледный и какой-то сразу повзрослевший.

— Что это? — спросила я.

Котэ тихо сказал:

— Это… война!..

Я прижала руки к вискам и посмотрела на настенный отрывной календарь.

На календаре было 22 июня 1941 года.

— Какая война?.. Что это значит? — Я до боли сжала виски ладонями.

Котэ сделал два шага ко мне, словно заслоняя меня от чего-то, и сказал, обнимая за плечи:

— Какая война? Жестокая… С фашизмом… До победы. А значит это, что кончилось твоё детство.

Примечания

1

Ба́тоно — вежливая форма обращения к старшему, незнакомому, вообще к уважаемому человеку.

2

Ахалухи — поддёвка, мужская одежда.

3

Чу́сты — лёгкая обувь из сыромятной кожи.

4

Кацо́ — человек, друг.

5

Джорико́ — ослик.

6

То́не — глинобитная печь, на внутренних стенах которой выпекают хлебные лепёшки.

7

Мтацми́нда — гора, высящаяся над Тбилиси.

8

Хатиска́ци — лик, образ.

Content

Додо Вадачкориа
Вишнёвое дерево при свете луны

Дорогая память

Белое платье в синий горошек

Дерево, как жизнь, или Жизнь, как дерево

Запах хлеба

Собака, которая вела себя, как человек

Гвариса

Цуцкиа

Гномики

Олень

Волшебный мяч, который привёл меня в школу

Пионерский галстук

Венценосец в колючках, или Колючий венценосец

Вишнёвое дерево при свете луны

Сладкая каша из зелёного винограда

Горожанка

Новогодняя сказка

Звёзды в подарок, или Пятёрка имени Пушкина

Ворошиловские стрелки

Говорящая тарелка

Примечания