Гильермо дель Торо, Дэниэл Краус

Охотники на троллей

Печатается с разрешения Stygian, LLc c/o Martha I.Contreras, deBlois, Mejia & Kaplan LLc in association with Creative Works Group LLC и литературных агентств C. Fletcher & Co, LLC и Andrew Nurnberg.

© Stygian LLC, 2015

© Н. Рокачевская, перевод на русский язык, 2016

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2016

***

Посвящается моим детям и времени надежд и мечтаний.

Пусть оно продлится чуть дольше.

Гильермо дель Торо

Посвящается Крейгу Уэллету

Дэниэл Крауз

Меня зовут троллем,

Что луну пожирает,

Гигантом, что дышит, как буря,

Проклятием, хлещущим с неба,

И спутником вечным сивилл,

В ночи грохочущим магом,

Глотающим звезды с небес.

Неужто я кто-то другой?

Браги Боддасон старый, поэт IX века

Пролог

Эпидемия молочных пакетов

Ты просто еда. Мышцы, что ты напрягаешь, чтобы ходить, подниматься и говорить? Это куски мяса, приправленные тягучими жилами. Кожа, которой ты уделяешь столько внимания перед зеркалами? Деликатес для знатоков, сочная корочка запеканки. Кости, дающие тебе силы пробивать путь в жизни? Они хрустят на зубах, когда костный мозг высосан и ухнул вниз по склизкой глотке. Все это неприятно слышать, зато полезно. Но, видишь ли, есть создания, что не дрожат в углу, ожидая, пока мы схватим их и поджарим на костре. Эти создания сами ловят свои жертвы, разводят собственные костры и обладают собственным аппетитом.

Джек Старджес и его младший брат Джим ничего этого не знали, когда мчались на великах по руслу канала в родном городе Сан-Бернардино в штате Калифорния. Это случилось 21 сентября 1969 года, в чудесный день давно исчезнувшей эпохи: закатные лучи солнца озаряли пики горы Слафнисс к востоку от города, и мальчики слышали доносящееся с улиц жужжание газонокосилок, ощущали запах хлорки из бассейнов и дымка от жарящихся гамбургеров из чьего-то гриля.

Высокие стенки канала позволяли оставаться невидимыми и служили превосходным укрытием для соревнования по стрельбе. В этот день, как обычно, сражались Могучий Виктор (Джек) и Доктор Икс (Джим), они свернули в сторону груды булыжников, чтобы пострелять из пластиковых лазерных пистолетов. Могучий Виктор, как всегда, выигрывал, на сей раз совершенно определенно, и все из-за нового велика: вишневого велосипеда марки «Спорткрест», такого новехонького, что с него еще свисали подарочные ленточки после дня рождения. В тот день Джеку исполнилось тринадцать, но он катил на подаренном велике, словно рассекал на нем всю жизнь – вверх по убийственно крутым берегам, через заросли сорняков, иногда без помощи рук, чтобы сделать точный выстрел.

– Тебе в жизни меня не догнать! – крикнул Могучий Виктор.

– А вот и догоню! – выдохнул Доктор Икс. – Я просто… подожди… Эй, Джек, погоди!

Джим, или Джимбо, как звал его брат, поправил сползающие с потного носа очки с толстыми стеклами, сломанные и обмотанные пластырем. Ему исполнилось восемь, а выглядел он еще младше. Его потрепанный желтый «Швинн» был не только меньше «Спорткреста», но и велик для Джима, так что мальчик едва доставал до педалей. Отец уверял Джима, что он дорастет до них, но тот все никак не мог дождаться, когда же это произойдет. А пока ему приходилось стоять на педалях, чтобы заставить их крутиться, и потому хорошо стрелять было трудновато. Доктор Икс был обречен.

«Спорткрест» прорвался сквозь кучу мусора. Джим последовал за ним секундой спустя, заставив колеса завизжать, но увидев помятый пакет из-под молока, обогнул его. На картонке было отпечатано лицо улыбающейся девочки и слова «ПРОПАЛ РЕБЕНОК». У Джима пробежали мурашки по коже. Так принято сообщать о пропавших детях, а теперь их стало множество.

Первый пропал год назад. В Сан-Бернардино собрали поисковые отряды и команды спасателей. Потом пропал еще один ребенок. И еще один. Некоторое время горожане пытались разыскивать каждого. Но вскоре дети стали пропадать через день, и взрослые ничего не могли с этим поделать. Для Джима страшнее всего было видеть покорность судьбе на лицах лишившихся сна родителей. Они сдались перед злом, забиравшим детей, и, разливая семье молоко, пытались не обращать внимание на отпечатанные на пакете лица и внушающие ужас слова:

«ВЫ МЕНЯ ВИДЕЛИ?»

Как слышал Джим, к этому времени насчитывалось уже сто девяносто пропавших детей. Это число показалось бы фантастическим, если бы не свидетельства, которые он видел повсюду: высокий забор вокруг школы, все больше родителей, охраняющих игровые площадки, полиция, запрещающая детям появляться на улицах после наступления темноты. То, что Джима и Джека отпустили кататься на великах незадолго до заката, было весьма необычно, но в день рождения Джека родители не могли ему отказать.

Джек не стал терять времени, пытаясь как-то украсить велосипед. Он взял транзисторный радиоприемник и прикрепил его проволокой к сверкающему красному рулю. Потом включил радио на полную громкость, и весь вечер их сопровождали самые веселые хиты дня: «Сладкая моя», «Горячее летнее веселье» и «Гордячка Мэри». Трудно представить эти песни в качестве идеального сопровождения к залпам из лазерных пистолетов Могучего Виктора и Доктора Икс, но тем не менее это так. Пока Джиму удавалось не думать о молочных пакетах, этот вечер мог бы стать лучшим в его жизни.

Радио на руле велосипеда Джека заиграло новую песню, «Как тебя зовут?» в исполнении дуэта «Дона и Хуана». Песню о любви, Джим ее не очень-то любил, но по какой-то причине томные напевы отвечали настроению угасающего дня. Солнце быстро садилось, на следующий день снова в школу, и эти полкилометра езды могли оказаться последним проблеском лета, пока учеба не погасит его, как свечу.

Джим прищурился на солнце. Он заметил Джека, крутящего педали так быстро, что с его пути разлетались птицы, да так и не приземлялись по пути на юг. Джек заулюлюкал, и под «Спорткрестом» затанцевали сухие листья. Всего через несколько секунд Джек промчится под Голландским мостом, монолитом из бетона и стали. Наверху по нему ехали несколько машин, но внизу лежали такие глубокие и черные тени, что даже глазам больно смотреть.

Нужно догнать брата. Джим хотел, чтобы они добрались до дома на равных – как Джек и Джим Старджесы, а не как постоянный победитель и проигравший, Могучий Виктор и Доктор Икс. Джим встал на педали и приналег изо всех сил. Изношенные колеса возмутились: скрип, скрип, скрип! Но он продолжал крутить педали. Как же ему хотелось, чтобы ноги стали длиннее и сильнее!

Когда он снова поднял глаза, Джек пропал.

Джим увидел лежащий под мостом «Спорт-крест», его силуэт очерчивало низкое солнце – руль погнут, а переднее колесо еще вращается. Мост быстро приближался, Джим крутанул педали назад, «Швинн» занесло, и велосипед остановился в нескольких метрах от тени под мостом. Джим оседлал центральную перекладину и, тяжело дыша, вглядывался в поисках брата в самые темные углы.

– Джек?

Переднее колесо «Спорткреста» по-прежнему вращалось, словно призрак брата еще налегал на педали.

– Ну же, Джек. Не дури. Ты же не хочешь меня напугать.

Ответили ему лишь «Дона и Хуан». Эхо превратило сладкий напев в мрачное завывание:

Я стою на углу, дожидаясь тебя,

Мое сердце дово-о-о-о-ольно…

С приглушенным треском неподалеку зажглись фонари, один за другим заполнив канал желтоватым свечением.

Это значило, что наступил вечер – не время валять дурака.

– Если мы сейчас же не вернемся домой, папа запрет нас на несколько недель, Джек!

Джим сглотнул, слез с велосипеда, сжал в потной ладошке лазерный пистолет и бочком обошел велосипед, пока не оказался во мраке под мостом. Здесь было градусов на десять холоднее, и он поёжился. Теперь раскрученные колеса вращались медленнее, но по-прежнему жалобно постанывали:

СКРИП. СКРИП. СКРИП.

Он подошел к «Спорткресту». Переднее колесо стало замедлять темп. И вдруг ему почудилось, будто это колесо – сердце Джека, и если оно остановится, брат навсегда исчезнет.

Джим всмотрелся в бездонную тьму. Не обращая внимание на капли влаги, топот чьих-то ножек, наверняка крысиных, гул автомобильных колес над головой и убийственные завывания «Дона и Хуана», он сорвался на крик:

– Джек! Выходи! Ты не поранился? Джек, я серьезно!

Он в ужасе сжался, когда эхо вернуло слова обратно. Желтый свет фонарей, фиолетовое небо, липкий холод, издевательское эхо его собственной паники – неужели превращение мечты в кошмар происходит так быстро? Он поворачивался, вглядываясь то в одну тень, то в другую, все быстрее и быстрее, грудь сдавили рыдания, щеки раскраснелись от страха, и тут он понял, что в одном направлении еще не смотрел.

Джим медленно вытянул шею, чтобы посмотреть вверх, на изнанку моста.

Она была черна. Сплошная чернота. Но потом чернота шевельнулась.

Это произошло естественно, почти с изяществом. Огромные и могучие конечности отделились от бетона, словно хотели ухватиться за него поудобнее. Нечто размером с огромный валун – голова – повернулось, и Джим различил горящие оранжевым огнем глаза. Существо сделало вдох, и по чреву моста будто пробежала рябь. Потом выдохнуло, и Джима смела струя смрадного ветра.

Существо отцепилось от моста и спрыгнуло на землю. Во все стороны брызнула грязь, а мусор взлетел высоко в воздух, и в этом водовороте Джим заметил молочные пакеты – два, три, четыре, пять пакетов, они скакали и кружились, улыбки пропавших детей насмехались над собственной смертью. Существо встало на задние лапы, как гризли, и свет уличных фонарей сверкнул на двух рогах, царапающих бетон у него над головой. Пасть открылась, обнажив огромные кривые зубы. Оранжевые глаза впились в Джима. А потом к нему потянулись руки – длинные мускулистые удавы, покрытые косматой шерстью.

Джим закричал. В тоннеле под мостом крик прозвучал в десять раз громче, существо на секунду застыло. Джим воспользовался этой секундой, вскочил на «Швинн» и оттолкнулся от земли. Левая нога задела радиоприемник Джека, заставив «Дона и Хуана» раз и навсегда замолчать, а потом он промчался под Голландским мостом, не прекращая кричать, ноги бешено крутили педали.

За спиной он слышал топот громадины, преследующей его на четырех конечностях, как горилла.

Замычав от ужаса, Джим нажимал на педали сильнее, чем когда-либо в жизни. Скрип колес превратился в вопль. А существо всё приближалось. Земля содрогалась при каждом шаге чудовищных лап. Существо по-бычьи фыркало и выдыхало зловоние, как из канализации. Пластиковый лазерный пистолет выпал из ладони Джима; никогда больше мальчик не ощутит ловкость и силу Доктора Икс. Существо за спиной рычало так близко, что рама велосипеда вибрировала. Фонари отбрасывали жуткие тени от пытающейся дотянуться до Джима руки зверюги с длинными и острыми когтями.

Джим свернул влево, выскочил из канала, продравшись сквозь сорняки, и ринулся в переулок. Прямо перед ним оказался пожарный гидрант, красный, как подарочный велосипед Джека, – ох, Джек-Джек, что же с ним произошло? Джим обогнул гидрант и рванул на середину улицы. Машины на пути сигналили и виляли. Джим не обращал внимание на сердитые окрики. Он мчался в точности как брат, наконец-то научившись правильно ездить на велосипеде, а шины рвались на кусочки и скакали по улице бесполезными клочками резины.

Дом вон там, осталось всего несколько секунд, и Джим из последних сил устремился к нему, в груди свистело, когда мальчик пытался вздохнуть, слезы струились по щекам горизонтально. Велосипед налетел на бордюр, подпрыгнул и врезался в белый заборчик. Джим кувырнулся и шлепнулся на лужайку перед домом, исцарапав лицо в маминых подстриженных кустах, очки снова сломались.

Внутри залаяла собака. Джим услышал шаги, распахнулась дверь, мама и папа щумно заспешили вниз по ступеням. Джим осознал, что еще кричит, и это напомнило ему о зверюге. Он схватил обе половинки очков и приложил их к глазам. Пусто.

Он осмотрел палисадник, тихие дома пригорода, почтовые ящики, цветочные клумбы, разбрызгиватели. Никаких чудовищ, но у своих ног он заметил кое-что еще.

Бронзовый медальон на ржавой цепочке. На нем выгравирован зловещий геральдический символ: омерзительное огрызающееся лицо, неразборчивые буквы варварского языка и великолепный меч под ними. Рыдания застряли у Джима в груди, и он потянулся за медальоном.

– Джим! Что случилось?

Мама упала рядом на колени, смахивая комки грязи с его ушей. Тут же подоспел и папа, опустившийся на колени перед Джимом, он потряс мальчика за коленку, чтобы привлечь его внимание. Оба снова и снова повторяли его имя: Джим. Ужасно, что никто больше не назовет его Джимбо.

– Посмотри на меня, дружок, – сказал папа. – Не ушибся? Все хорошо? Дружок?

– Где твой брат? – хрипло прошептала мама, будто что-то знала. – Джим, где Джек?

Джим не ответил – вместо этого он отклонился в сторону, чтобы заглянуть папе за спину. На траве остался след, но медальон исчез, если только он там был. Джима охватило странное чувство печали из-за пропажи медальона и еще более сильное ощущение собственного провала. Он с рыданиями рухнул на руки родителей, понимая, что познал истинную природу страха, боли и потери.

Джим Старджес – мой отец. Джек Старджес – дядя. Историю, которую я только что рассказал, я узнал лишь сорок пять лет спустя, когда мне исполнилось пятнадцать. Именно тогда я узнал, что дядя Джек стал последним ребенком, исчезнувшим во время Эпидемии молочных пакетов, которая закончилась так же быстро, как и началась. Сломанный «Спорткрест» стал семейной реликвией, я видел его сотни раз. Как раз тогда, в пятнадцать, я узнал, чем отец занимался в последующие десятилетия, всю свою юность и бо́льшую часть взрослой жизни, – приходя по ночам к Голландскому мосту с фонариком в руке в поисках следов, которые могли бы привести к старшему брату. Но их не нашлось, лишь его храброе улыбающееся лицо на молочных пакетах с надписью «ПРОПАЛ».

Превосходный способ описать отца через столько лет.

Часть 1

В канализации

1

Современные источники утверждают, что историческая и решающая Битва Палой листвы состоялась в последние две минуты четвертого тайма на мемориальном поле Гарри Дж. Бликера в школе Сан-Бернардино, где играли обожаемые «Боевые монстры» из Сан-Бернардино, вырвавшиеся вперед всего на шесть очков, когда нашего великолепного нападающего удалили с поля. Именно тогда, во время важнейшей игры года, и там, на росистой траве, пал храбрый герой и возник неожиданный победитель. Рассказы о том дне питают сны детей всех возрастов – как человеческих, так и прочих. Так что вчитайся в эти страницы. Продвигайся вперед и верь каждому слову. В конце концов, однажды тебе захочется поведать эту историю собственным детям.

Произошло много удивительного. Просто подожди немного, сам узнаешь.

Меня зовут Джеймс Старджес младший, но можешь называть меня Джимом, как звали моего папу, когда я был в твоем возрасте. Когда начались мои приключения, мне исполнилось пятнадцать.

Была пятница, октябрьское утро, и будильник прозвенел, как обычно, в ужасную рань. Я позволил ему звенеть, потому что научился спать под этот звук. К сожалению, мой папа, Джим Старджес старший, спал гораздо более чутко. Достаточно было порыва ветра перед домом, чтобы его разбудить, и тогда он заходил и ко мне и будил. Думаю, это из-за того, что случилось с его братом Джеком. Такие события кого угодно лишат спокойствия.

Он вошел и выключил будильник. Последовавшая за этим тишина была еще хуже, потому что я знал – он стоит и смотрит на меня. Он всегда так делал. Словно едва мог поверить, что я пережил еще одну ночь. Я с трудом продрал глаза. Папа надел слишком тесную белую рубашку с грязноватым воротничком и пытался застегнуть левую манжету. Он проделывал это каждое утро, пока не спускался вниз, чтобы попросить меня о помощи.

Он выглядел старым. Он и был старым. Старше, чем большинство отцов, которых я встречал, из уголков его глаз расходились морщины, брови кустистые, в ушах волосы, при этом голова почти лысая. Такие сутулые плечи я тоже не видел у других отцов, хотя и сомневался, что это связано с возрастом. Думаю, его придавило нечто другое.

– Проснись и пой.

Сам он особенно радостным не выглядел. Как и всегда.

Я сел и смотрел, как он направляется к стальным ставням у окна. Он вытащил из кармана очки, вечно сломанные и замотанные пластырем, и скосил глаза на панель с кодом. Набрав семь цифр, поднял стальные жалюзи, собравшиеся гармошкой, и впустил в комнату солнечный день.

– Не стоило беспокоиться, – хмыкнул я. – Я все равно собирался их закрыть, когда мы уйдем.

– Солнечный свет важен для роста.

Прозвучало так, будто сам он не особенно в это верит.

– Я не расту. – Что касается роста, то я пошел в отца и все еще дожидался, когда же наконец-то рвану в росте, о чем толковали все вокруг. – Мне даже кажется, что я усыхаю.

Прежде чем направиться к двери, он повозился с пуговицей левой манжеты.

– Давай, вперед и с песней, – сказал он. – Завтрак тоже важен.

Прозвучало так, будто и в это он не особенно верит.

Приняв душ и одевшись, я обнаружил папу именно там, где и ожидал – в гостиной, у алтаря дяди Джека, устроенного над электрокамином. Я называл это место алтарем, потому что не мог придумать более подходящего слова. Каждый сантиметр полки наполняли реликвии в память о дяде Джеке. Школьные фотографии, конечно же: Джек в детском саду прямо светится от радости в рубашке одинокого рейнджера, Джек во втором классе с удовольствием показывает отсутствующие молочные зубы, Джек в пятом классе с фингалом под глазом и чертовски гордым видом, Джек в восьмом классе – последняя фотография – загорелый и крепкий, словно готовится покорить мир.

Другие предметы на алтаре выглядели более удивительно. Звонок от «Спорткреста» Джека с крапинками ржавчины. Радиоприемник, сыгравший последнюю песню в 1969 году, – странная штуковина с погнутой антенной. Были там и другие предметы, имеющие значение только для папы: сломанные наручные часы, деревянная фигурка индейца, кусочек железного колчедана. Но самый будоражащий предмет находился в центре алтаря: вставленный в рамку портрет Джека на молочном пакете, черно-белая копия его фото в восьмом классе.

Папа заметил мое отражение в стекле и выдавил из себя улыбку.

– Привет, сынок.

– Привет, пап.

– Просто… прибирался.

В его руках не было ни чистящего средства, ни тряпки.

– Конечно, пап.

– Есть хочешь?

– Ну да, конечно. Давай.

– Хорошо, – вымученная улыбка дрогнула. – Давай завтракать.

Завтракать – значит есть хлопья с молоком. Было время, когда мы по утрам готовили, до того как маме осточертел папин пунктик насчет безопасности и она ушла. Папа старается изо всех сил, говорил я себе. Мы хрустели и чавкали, сидя за столом друг против друга, уставившись в тарелки. Периодически мы бросали взгляды вокруг, чтобы убедиться, что стальные ставни крепко заперты. Я вздохнул и плеснул себе еще молока. Из бутылки. Папа никогда не покупал молоко в пакетах.

Он снова и снова поглядывал на часы, пока я с чувством вины выбрасывал остатки хлопьев в мусорное ведро. Когда он зашагал к входной двери, я побежал к себе, натянул куртку и рюкзак и набрал код на ставнях, чтобы их запереть. Лишь когда я оказался рядом с папой, он отпер входную дверь.

Этот ритуал я знал наизусть. Десять замков на двери, один сложнее другого. Отодвигая задвижки, поворачивая ключи и снимая цепочки, я шептал все то же соло на ударных, которое слышал пятнадцать лет: клик, бац, дзинь, бамс, тук-тук, брямс, вжик, бух, клац-клац, бум.

– Джимми, Джимми!

Я прищурился и посмотрел на папу. Он стоял в дверном проеме, такой беззащитный в плохо сидящей рубашке, прижав руки к животу, потому что язва дала о себе знать как по расписанию. Я хотел его пожалеть, но он махнул мне нетерпеливо:

– Сойди с порога, а не то сработают датчики давления. Давай же.

Вместо извинения я передернул плечами и прошел мимо него на лужайку. Услышал попискивание включенной сигнализации, а за ним компьютерный женский голос: «Зона дома в безопасности». Папа вздохнул, будто сомневался в этих словах, и запер дополнительные замки, перед тем как соскочить со снабженного датчиками крыльца. Он приземлился рядом со мной, клочки волос над ушами увлажнились от пота.

Бедняга тяжело дышал, он находился не в той форме, чтобы бороться с личными демонами, разросшимися в его воображении до размера дракона. Его грудь ходила ходуном, и это привлекло мое внимание к торчащему из нагрудного кармана калькулятору с логотипом «Сан-Бернардино электроникс». Легенда гласила, что папа изобрел карман-калькулятор «Эскалибур», который носили ученые-ботаны по всему миру, хотя папа это отрицал. Я же считал, что начальство надуло папу, присвоив изобретение себе. Такое всегда случается с людьми вроде Джима Старджеса старшего. Я почувствовал себя полным дерьмом.

Он проводил меня по лужайке. Камера безопасности у входной двери крутилась, следуя за нашим передвижением. Папа наступил мне на ногу, и я заметил, что его носки, как всегда, покрыты зелеными пятнами. Чтобы компенсировать отсутствие повышения и премий на работе, по выходным папа косил лужайки – в городских парках, на кладбищах, даже футбольное поле школы Сан-Бернардино – и всегда как чудик натягивал защитные очки и перчатки. Уж поверьте, это принесло мне в школе избыток популярности. Он подтолкнул меня пахнущей травой рукой.

– Опоздаешь на автобус, Джимми. А если ты опоздаешь на автобус, мне придется сделать крюк и отвезти тебя в школу, и я опоздаю на работу.

– Почему я не могу просто пройтись?

– Ты же знаешь, как сложно было сделать такое расписание, чтобы мы выходили в одно время. Босс устроит мне головомойку, Джимми, еще какую.

– Не стоило так напрягаться. На автобусе ездит только малышня.

Он бросил на меня суровый взгляд.

– Бдительность никогда не бывает излишней. Вспомни про моего брата Джека. Он был таким независимым. Таким храбрым. Все твердил: «Джимбо, мне всё нипочем». Но это оказалось не так, несмотря на то, что он был…

Я закончил фразу вместе с ним:

– Самым храбрым мальчиком, какого ты видел в жизни.

Папа повернулся в сторону фургона компании «Сан-Бернардино электроникс», в которой он работал (он же «самый безопасный вид транспорта в Сан-Бернардино»), в фургоне папа также возил газонокосилки. Он вздохнул. Я заметил, что из-под пиджака торчит незастегнутая манжета рубашки. Раз он не позволяет мне расти как обычному подростку и даже пройтись до школы самостоятельно не разрешает, то пусть отправляется на работу в таком виде, заслужил.

– Да, таким он и был, – сказал папа после небольшой паузы.

И побрел к фургону и стал его отпирать. Я ковырял землю ногой. Он прав, приближается автобус. Я слышал, как он едет по Кленовой улице, и если я хочу на него успеть, то придется пробежаться. Но пуговица на манжете заставила меня остановиться. Я представил, как молодые коллеги смеются над растрепанным и вечно встревоженным человеком в замотанных пластырем очках, который носит карман-калькулятор «Эскалибур» словно медаль за доблесть. Хватит и одной жертвы в семье.

Я подошел к фургону, выдернул рукав папиной рубашки и быстрыми движениями застегнул его. И слегка улыбнулся. Папа прищурился на меня сквозь грязные линзы.

– Автобус, Джимми…

Я вздохнул.

– Уже бегу, пап.

2

У школы выстроились в ряд тыквы. Перед тем как автобус резко остановился, так что меня чуть не вывернуло, я насчитал сорок одну. Коробки с завтраками и учебники посыпались на грязный пол, ребята встали на четвереньки, чтобы подхватить сбежавшие термосы и карандаши. Я откинулся на сиденье и уставился на вывеску перед школой Сан-Бернардино.

102 ЕЖЕГОДНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ

ПАЛОЙ ЛИСТВЫ

ВСЮ НЕДЕЛЮ

ПОКАЖИ, НА ЧТО СПОСОБЕН!

ВПЕРЕД, «БОЕВЫЕ МОНСТРЫ»!

В Сан-Бернардино невозможно вырасти, чтобы фестиваль Палой листвы тем или иным образом не запечатлелся в памяти. Может, ты нарядишься принцессой или роботом на детский праздник. Или вызовешься помогать родителям вытирать залитые сиропом столы во время Пира Оладий. Фестиваль берет начало в довольно забавной истории о том, как кого-то изгнали, но я вечно забываю, кто кого изгнал и почему.

Но это не важно, потому что со временем фестиваль превратился для горожан в способ продать друг другу всякую ерунду. Целую неделю повсюду стояли лотки с поделками местных мастеров, явно переоцененными, стойки с никому не нужной одеждой по сниженным ценам, устраивались бесплатные концерты на эстраде в парке, а продавцы машин, рестораны и страховщики делали особые предложения. Заканчивалось все именно здесь, в школе Сан-Бернардино, большим футбольным матчем, а после него – шекспировской пьесой в сокращенной постановке, прямо на том же поле. И спорт, и культура в одном месте, даже не нужно откладывать хот-дог с сыром и острым чили.

В этом году стадион наверняка будет заполнен до отказа, и не только потому, что наша команда непобедима. К западу от школы находилось мемориальное поле Гарри Дж. Бликера, типичное поле с воротами и прожекторами, с многочисленными закутками, где ребята могли тайком распивать пиво и тискать девчонок. В следующую пятницу, однако, на стадионе впервые включат до нелепого огромный экран, который уже много недель стоял в упаковке, пока рабочие завершали монтаж. Этим утром они уже были наверху, на высоких лесах, поправляя каски.

Дурацкий фестиваль, на который мне было совершенно плевать, начинался в субботу, на следующий день, а это означало, что сейчас – последние драгоценные часы, когда все как безумные разукрашивают город в его официальные цвета – красный и белый. Для ребят вроде меня – плохих спортсменов или актеров, да и вообще, если честно, ничем не выдающихся – это было худшее время года.

Я спрыгнул из автобуса последним, но не успел дойти до тротуара, как со стороны главного входа на меня налетел один знакомый парень из тех, кто за обедом сидит за худшим столом. Он вцепился в меня, чтобы затормозить. Мы качнулись, словно в танце. Он ткнул пальцем в сторону школы.

– Таб… – выдохнул он. – В Пещере трофеев.

Больше ему ничего не нужно было прибавлять. Если в школе имелся уголок, пригодный для самых гнусных стычек, то это Пещера трофеев – коридор на третьем этаже, где хранилась школьная коллекция призов. Когда-то здесь располагались классы по французскому и немецкому, но эти факультативы отменили. Лампы дневного света перегорели или их прикрыли тряпками, и коридор превратился в мрачный тоннель зла, который стоило избегать всеми силами, даже ценой опоздания в класс, даже если пришлось бы еще целый урок терпеть полный мочевой пузырь. Время от времени оттуда доносились всхлипы какого-нибудь младшеклассника, получающего свою первую (или четырнадцатую) взбучку.

Некоторым ребятам не повезло – их шкафчики располагались в этой камере пыток. Тобиас (Табби) Д., мой лучший друг, был одним из таких про́клятых.

Еще не добежав до Пещеры трофеев, я уже опознал обидчика. По коридору раскатывалось ритмичное ХЛОП, ХЛОП – фирменный звук Стива Йоргенсена-Уорнера. Куда бы ни пошел Стив, он постоянно стучал по баскетбольному мячу. В класс, в столовую, в туалет, на парковку. Некоторые учителя, главным образом по физкультуре, даже позволяли ему стучать по мячу в классе, чтобы Стив мог сосредоточиться на учебе, пока его одноклассники молча стискивают зубы в раздражении.

Стив явно не был одним из многих. Ведь он был капитаном баскетбольной команды. И лучшим нападающим в команде по футболу. Но это еще не всё. Он обладал на удивление странной привлекательностью – глаза слишком маленькие, а нос вздернутый, как у хрюшки, жутко косматый и с похожими на клыки зубами. Но все же каким-то образом эта комбинация оказывала завораживающее воздействие. Его неестественно мускулистое тело и странная манера говорить – решительно и вежливо, словно у иностранца, выучившегося английскому в школе, – завершали необычный облик. Трудно найти второго такого человека, как Стив Йоргенсен-Уорнер. Но учителя не знали, что и более жестокого человека тоже не сыскать.

Уже собралась толпа. Я подпрыгнул на цыпочках и увидел стоящего на коленях Таба, его веснушчатое лицо покраснело, он глотал ртом воздух, а шею сжимала рука. Левая. Правой рукой Стив продолжал стучать по мячу, одновременно болтая с товарищами по команде. Я протиснулся через толпу. С нижней губы Таба свисала струйка слюны, он вцепился зубами в бицепс Стива.

– Воздуха, – прохрипел Таб. – Мне… нужен… воздух… не могу… дышать…

Стив извинился перед приятелями за то, что вынужден прервать милую беседу, и обратил внимание на толстяка, извивавшегося в его хватке. В каждой сверкающей медали, чемпионском кубке и обрамленной в рамку фотографии подростков в одинаковых спортивных костюмах как в кривом зеркале отражалось лицо Таба, и каждый из подростков на фотографии выглядел счастливее и крепче моего хрипящего лучшего друга.

ХЛОП, ХЛОП, ХЛОП, ХЛОП.

Клыкастая ухмылка Стива никогда не меняла его взгляд.

– Ты знаешь правила, Табби. Пять баксов в день. Сожалею, если плохо объяснил.

– Ты… объяснил… предельно… ясно…

– Пять баксов – это со скидкой. Лучшего предложения тебе не найти.

– Вчера… я дал… тебе… все… что было…

– Тогда почему бы тебе не извиниться?

– Горло… сдавил… Говорить… трудно…

– «Прости» – это такое короткое слово. Почему бы просто его не сказать?

– Прости…

– Звучит почти искренне, Табби. Извинения принимаются. Просто отыщи пять баксов к концу дня, и мы забудем о дальнейших спорах. До следующего раза, разумеется.

Я бы отдал все, чтобы оказаться тем парнем, кто мог бы прорваться сквозь толпу и оттолкнуть Стива от моего друга. Но эти фантазии прикончили бы нас обоих. По правде говоря, я стал пробираться в противоположном направлении, но остальные напирали, так что я споткнулся. К своему ужасу, я растянулся на спине, рухнув прямо в пыточный круг.

Стив сощурился на меня глазами-пуговками. Он выпустил Таба, и тот шлепнулся на пол в лужицу собственной слюны. Стив повернулся. Стук мяча замедлился до ритма китового сердца, который мы слушали на уроке биологии. Время тоже замедлилось. Я ощущал себя спортсменом, на веки вечные запертым в витрину с призами.

– Ага, Старджес, – произнес Стив. – Ты тоже хочешь поучаствовать? Отличная новость.

За многие годы я получил свою долю издевательств со стороны Стива Йоргенсена-Уорнера, начались они в третьем классе с легендарного выкручивания рук под названием «Индийский огонь», дошло и до вывихнутого запястья, после того как я «споткнулся» на ступеньках у заднего входа в школу. Все избиения происходили не потому, что я в чем-то провинился. Даже застывший в позе эмбриона Таб выглядел напуганным.

– Ух ты, – сказал я с пола. – Мне пора в класс. Всем пора в классы. Разве нет? То есть разве сейчас не начало урока? Да?

Моя бессмысленная болтовня разнеслась по Пещере трофеев.

ХЛОП, ХЛОП! Мяч зазвучал с воодушевлением. Он предсказывал настроение хозяина почище собачьего хвоста. По лицу Стива расплылась сияющая улыбка, он приблизился ко мне вместе с мячом, проводя его за спиной и между ног. Парень был в своей стихии. Окажись здесь баскетбольное кольцо, он бы забросил мяч туда.

3

Но все же нам удалось легко отделаться. Мы оба прошли через остроумную процедуру под названием «Уплотнение мусора», когда засовывают в шкафчик, слишком маленький для того, чтобы вместить подростка, и несколько раз стукают дверью, пока ты все же каким-то образом туда не влезешь. Это причиняет больше боли, чем кажется. Крючки для одежды впиваются в голову, острые углы оставляют синяки на плечах, а если тебе хватает глупости сопротивляться хлопающей двери, то можно и палец сломать. Я видел такое.

К счастью, меня уплотняли достаточно часто, и я научился открывать шкафчики изнутри. Я расслабился, пока стук мяча не затих, и освободился. Таб хныкал в соседнем шкафчике, и нельзя сказать, что я его осуждал. Он был крупным, и в соответствии с законами физики его не так-то просто было оттуда извлечь. Сначала я велел ему слегка стукнуть по замку. Потом чуть подождал, потому что сквозь отверстия в шкафчике несся сплошной поток ругательств. Прозвенел звонок. Я вздохнул. Теперь мы еще и опоздаем.

Десять минут спустя мы приходили в себя в мужском туалете. Ни один из нас не собирался опаздывать на урок, да еще и войти с окровавленными губами и локтями. Поэтому мы тщательно промыли раны холодной водой и залепили их кусочками колючих полотенец из коричневой бумаги.

– Эти полотенца годятся только для скота, – сказал Таб. Он нырнул в кабинку и вернулся со скомканной в кулаке туалетной бумагой. Таб приложил бумагу к ободранному локтю. – Ну вот, теперь я получил должный уход. Это что, санаторий? Мы в санатории? Где делают пилинг с солью? А эротический массаж горячими камнями? Дживс, каков наш распорядок?

Я выдавил улыбку и тут же поморщился. На скуле виднелся синяк. Я перебрал способы скрыть его от папы. Солнечные очки не по размеру? Лихо повязанный шарф? Замысловатый грим? Когда моей безопасности что-то угрожает, папа ведет себя нерационально.

Таб наклонился к зеркалу и нахмурился. Хотел бы я сказать, как он красив внутренне, потому что в таком случае при виде внутренностей Таба хирурги попадали бы в обморок. Человек сообразительный назвал бы Тобиаса Дершовица пухленьким, а дипломатичный – здоровяком. На самом же деле он был жирным, и с этого его проблемы только начинались. Его волосы походили на густую рыжую отбившуюся от рук живую изгородь. Лицо усеивали веснушки, которые придавали ему сходство с переросшим грудничком. А в довершение всего – брекеты – чудеса современных пыток: каждый зуб пересекала стальная проволока с десятком серебристых креплений. Когда Таб говорил, скобки щелкали так, что казалось, полетят искры. Но, по крайней мере, он был высоким, чего не скажешь обо мне. Он стоял перед зеркалом, прямой как столб, словно поправлял военную форму, а потом оглядел туалет, чтобы убедиться, что мы одни.

– Вот, гляди, – он сунул руку под рубашку и достал из-под мышки самую потную в мире пятидолларовую купюру. Он протянул ее так, будто я собирался ее приласкать. – У меня была с собой пятерка! Этот осел просто не знал, где искать!

– Ты держался молодцом, Таб.

– Я знаю, ясно?

Он хихикнул, свернул купюру и снова засунул ее под мышку.

Натягивая рубашку обратно на живот, он вдруг перестал ухмыляться. Таб был мастером кунг-фу, когда речь шла о том, как прикрыть нанесенные обиды шуткой. Но бывали мгновения, когда запал кончался и Таб признавал, хотя бы на секунду, горькую правду. А правда заключалась в том, что засунутая под мышку липкая пятерка для него была близка к победе.

Я нажал на кнопку автоматической сушилки для рук, чтобы заглушить свой вопрос.

– Ты плакал?

– Неа. Не в этот раз. – Он помолчал и пожал плечами. – Совсем немножко.

Молчание затянулось надолго. Старина Таб знал, как это исправить. Он отхаркался и плюнул в писсуар. Потом похлопал меня по спине и направился к двери. Я на секунду замешкался, наблюдая, как растворяется в чьей-то моче кровавый комок соплей. Как многое это говорит о нашей жизни, подумал я. Последовав за Табом наружу, я заставил себя не оглядываться. Но мог бы поклясться, что из канализации, откуда-то из-под кафельного пола, донеслось рычание.

4

Математика меня доконает. Я всегда это знал. По всем остальным предметам я учился не хуже одноклассников, но знаки умножения и деления пронзали мой мозг как штыки. К тому же в ту пятницу миссис Пинктон была в дурном настроении. Староста класса прочитала объявление и не могла скрыть свою радость в предвкушении фестиваля Палой листвы, Шекспира на поле, игры против команды «Жеребята Коннерсвиля» и торжественного открытия долгожданного большого экрана. Все это вывело Пинктон из себя.

– Спортивное табло, – проворчала она. – А как насчет лабораторных горелок взамен старых и опасных? Новых калькуляторов для вычислений? Wi-Fi, чтобы действительно работал? Кто-нибудь из вас видел свиных зародышей, которых препарируют на уроках анатомии? Половина деформировалась, а другая половина выглядит как перемороженное мясо.

Конечно, она права. Приоритеты школы лучше всего выражали звуки двумя этажами ниже: ХЛОП, ХЛОП, ХЛОП. Точка зрения миссис Пинктон могла бы расположить к ней неудачников вроде меня, если бы она не вымещала свое раздражение на учениках. Я мог надеяться лишь на то, что кровопускание будет медленным и мне кое-как удастся закончить семестр. Миссис Пинктон целую неделю напоминала, что для этого на контрольной в следующую пятницу я должен набрать 88 %.

Публичное унижение было важной частью психоза миссис Пинктон. Не теряя времени, она вызвала к доске несколько жертв, на которых набросился батальон камикадзе в виде квадратных уравнений. Я спрятался за учебником, воображая, что мой явный страх полностью утонул в заклинаниях текста. Тридцать пять минут это работало, но я не мог устоять, чтобы не высунуться из-за кромки книги. В конце концов, у доски стояла Клэр Фонтейн, и этого я не мог пропустить.

Все, что делает Клэр, достойно воспроизведения в замедленном темпе, и математика не исключение. Мел взмывал вверх и порхал вниз. Ее свитер с катышками растягивался то в одну сторону, то в другую. Она закинула длинные черные волосы за ухо, и на них осталось прелестное пятно белой пыли.

Мне она казалась прекрасной, хотя в классическом понимании такой не была. Популярные девочки сказали бы, что она недостаточно костлява. Они также отметили бы, что она не пользуется косметикой и не пытается укротить волосы. А ее одежда – ну что сказать про ее одежду? Она не носила сексуальные сапоги до колен, а вместо них надевала ботинки до лодыжки на резиновой подошве, подходящие для походов. Ее одежда не имела определенного стиля и казалась найденной в военных запасниках: набор курток цвета гороха, песочного цвета юбок и брюк с многочисленными карманами – все это выглядело так, словно побывало в настоящих сражениях Второй мировой. А берет, который она носила до и после школы, был не вариацией «поглядите-на-меня-я-француженка», а в стиле «я-вторгнусь-в-твою-страну-и-стану-новым-диктатором».

Только один предмет нарушал целостность образа – ярко-розовый девчачий рюкзак, на котором необъяснимым образом не было ни единой вызывающей заплатки, ни единой отметины от фломастера. Большинство считали, что безупречный рюкзак даже делал ее еще более странной. А для меня это просто значило, что ей плевать. Хороший рюкзак – это просто хороший рюкзак.

Но все это не означало, что она не женственна. Уж поверьте, совсем наоборот. Просто в ней было и кое-что еще. Хотя она училась в нашей школе всего один семестр, всем было очевидно, что в ее жизни многое происходит. Школьные заправилы считали это нарушением правил, но она, похоже, не знала о правилах, может, потому что была не из Калифорнии. Она приехала с другого конца океана. Ах да, забыл об этом сказать. Клэр Фонтейн приехала из Британии. Именно так – и говорила она с акцентом. Думаю, теперь вы получили о ней представление.

Могу еще сказать, что европейцы явно превосходят нас в математике. Это единственное объяснение тому, как Клэр щелкала уравнения. Мел в ее кулаке превращался в пыль. Когда она закончила – а она никогда не ошибалась, то вбила в конце уравнения точку, будто завершила предложение.

– Пунктуация необязательна, – заявила Пинктон. – Но хорошая работа, Клэр.

Пинктон выдохнула, словно только что пригвоздила противника. Вытерев доску, она написала новую строку тарабарщины и окинула взглядом класс в поисках следующей жертвы.

– Осталось время для еще одного. Есть добровольцы? Это так по-американски.

Я наклонил голову, чтобы казаться еще более погруженным в учебник, взгляд Пинктон скользнул мимо, и я ощутил прилив гордости своим поведением. А потом катастрофа. Клэр вышагивала обратно к своей парте, отряхивая перед собой испачканные мелом руки, и выглядела при этом будто выходящая из дыма рок-звезда – и вдруг посмотрела в мою сторону. Я, конечно, бросил на нее влюбленный взгляд. Ее губы изогнулись в кривоватую улыбку.

– Привет, Старджес, – сказала она.

Этот акцент всегда превращал какую-нибудь часть моего тела в предателя. На сей раз изменницей оказалась мисс Правая Рука. Она махнула с излишним пылом, словно Клэр находилась за километр, а сеньор Глупый Язык еще и прибавил:

– И тебе привет, Клэр!

– Это ты, Джим? – спросила Пинктон. – Милая замена. Давай-ка посмотрим, сможешь ли ты распутать этот узел.

Моя улыбка увяла, я взглянул на уравнение. Выглядело оно так, будто кого-то стошнило на доску одновременно алфавитом и цифрами. Я скривился, ссадина на щеке заболела. Я подумывал, не показать ли свои раны, объяснив, что не смогу дойти до доски без стонов и величайших страданий. Но вместо этого бросил на Пинктон умоляющий взгляд.

Она «показала мне мел», как мы этого называли: протянула его, зажав кулаке, как поднятый средний палец.

Я взял себя в руки, встал, взял мел и потопал к доске, пока не уперся в нее носом. Не имея никакого представления о том, что буду делать, я поднял руку и тут понял, что Пинктон написала уравнение на том уровне, куда еще могла бы дотянуться Клэр, которая была сантиметров на десять-двенадцать выше меня. Я же не мог не то что решить уравнение, но даже дотянуться до него. Я выдержал раздавшийся за спиной смех, и зрение расфокусировалось, так что оставленные тряпкой разводы превратились в туман. Лондонский туман, где девочки в беретах вроде Клэр Фонтейн разгуливают во всей красе и решают опасные уравнения в промежутках между страстными поцелуями со смелыми мужчинами низкого роста.

5

Как можно было убедиться множество раз, ничто не вселяет такой страх в сердца неуклюжих ребят, как свисающий с потолка спортзала канат. Таб дошел до того, что в прошлом году подал официальную жалобу и назначил встречу с директором Коулом и все такое прочее. Это же просто варварство, настаивал Таб. И к тому же большая ответственность – а если кто-нибудь упадет с шестиметровой высоты и останется на всю жизнь калекой? Бейсбол – это еще ладно. Волейбол – тоже ничего. Наверное, с этими видами спорта можно столкнуться в дальнейшей жизни. Но каким образом, черт возьми, взрослый может встретиться с канатом, на который необходимо залезть? По словам Таба, директор Коул уже был у него в руках, пока Таб не сказанул про черта. Коул не терпел ругательств. Таба выставили за дверь, а канат остался.

Мы с Табом оказались единственными, кто еще не преодолел положенную половину каната. Пока остальные уже играли в баскетбол, я неуклюже карабкался, цепляясь руками и ногами, и пытался сообразить, каким образом Стиву Йоргенсену-Уорнеру удается одновременно и независимо действовать всеми четырьмя конечностями. Я напрягся и подтянулся еще на полметра. Ладони горели, ноги дрожали. Я мог думать только о том, как уберечь чувствительные места при падении.

– Вот так, Старджес! – прокричал тренер Лоуренс. – Импульс – это ключ к успеху!

Я услышал хмыканье и посмотрел, что происходит на канате справа. В противоположность моим непредсказуемым шатаниям Таб продвигался ровно, хотя и в черепашьем темпе. Из каждой его поры выступил пот, от напряжения он обнажил металлические зубы. Все его тело дрожало, словно вот-вот взорвется.

– Так держать, Таб! – от радости тренер Лоуренс не назвал его по фамилии. – Покажи этому канату! Не сдавайся! Мужчины не сдаются!

– Господи, прошу, забери меня прямо сейчас, – заскулил Таб. – Или сатана, мне все равно.

– Еще один метр, – буркнул я. – Дело мастера ответ.

– И что это значит, черт возьми?

– Без понятия.

– Тогда хватит этой подбадривающей болтовни.

– Ладно, – прохрипел я. – Вот бы у этой веревки была петля.

– Да уж, было бы здорово. Быстрая смерть без боли.

Внизу кто-то причитал:

– Таб! Таб! Таб!

Я глянул вниз и увидел перекошенное лицо тренера Лоуренса. В довесок к уменьшительной форме имени это выглядело странно. Я снова сосредоточился на веревке. Середину отмечал красный платок, всего в тридцати сантиметрах над головой. Мне нужно всего лишь дотронуться до него, потом я могу похромать к скамейке и оплакать там то, что осталось от мышц. Я глотнул воздуха и дотянулся до платка потной рукой. Нити каната жгли ладонь как раскаленная стальная проволока.

– Старджес! – прокричал тренер Лоуренс. – Давай на золото!

У меня и так от усилий голова шла кругом, чтобы подумать о подобном. И тут Таб завизжал. Я посмотрел на него – он мотал головой, словно пытался избавиться от пчелы. Рассмотреть было трудно, поскольку оба каната раскачивались, но я заметил проблему – пеньковая нить из каната зацепилась за брекеты Таба. В его широко открытых в панике глазах я прочитал то, что он сейчас воображает: как падает и челюсть целиком вылетает изо рта.

Веревка Таба начала крутиться. Я протянул руку, пытаясь остановить друга, но лишь почувствовал, как его пальцы на мгновение яростно вцепились в мои, а потом он рухнул вниз под тяжестью своего веса. Разумеется, нить каната тут же оборвалась, и Таб приземлился на задницу, прямо на глазах у всех.

Рука, которой я пытался помочь Табу, так и не вернулась к моему канату. Я закрутился, ноги соскользнули, и я повис на одной руке. В отличие от Таба я попытался удержаться, но вместо этого съехал вниз, канат обдирал ладонь, пока я не грохнулся обеими коленками об пол. Было так больно, что аж скулы свело.

Тренер Лоуренс протянул нам обоим руки. Таб выглядел жалким, побитым и смирившимся со своим жиром. Напевное повторение его имени, что мы на секунду сочли искренним, превратилось в гиканье и завывание. Одинокий баскетбольный мяч вторил ритмичным ХЛОП, ХЛОП. Таб поднялся на ноги, потирая ушибленные ягодицы, и именно в этот миг над толпой учеников пролетел баскетбольный мяч и отскочил от щеки Таба. Трудно отрицать, что это был чертовски точный удар.

6

Во второй раз за эту пятницу нам с Табом пришлось промывать ссадины. Но в этот раз мы мало что могли сделать, чтобы поднять настроение. Мы оба задержались в душе, где кровь стекала в канализацию. Теперь мы остались последними в раздевалке. Я почти оделся, но Таб неподвижно сидел в дальнем конце скамейки, еще в полотенце, отвернувшись от меня, с него капала вода.

Прозвучало так, как сказал бы учитель, но мне не пришло в голову ничего лучше:

– Не обращай на них внимание, Таб.

– Да ну! Спасибо за этот великолепный и совершенно бесполезный совет, мистер Советчик.

– Они нам не друзья. Какая разница, что они подумают?

– Тогда кто наши друзья, Джим? Давай, можешь перечислить?

Уверен, что не промедлил с ответом ни секунды:

– Не дури. У нас есть друзья.

– Я говорю не о друзьях в чатах или кошках и собаках. Я говорю о настоящих друзьях, о людях, которые делают все, что положено людям, например разговаривают, тусуются и едят вилкой и ложкой. Разве не здорово, Джим? Иметь друзей, которые знают, как обращаться с вилкой и ножом? Для нас это был бы большой шаг вперед.

Глаза Таба сверкнули над голыми плечами.

– Пытаясь меня приободрить, ты только делаешь хуже, – сказал он. – Нам стоит принять себя такими, как есть. И прежде чем ты спросишь, я отвечу. Мы никто. У нас нет жизни. Нам нечего ждать в будущем. Никакие мы не особенные. Мне просто хочется, чтобы все это закончилось. Все. Этот дурацкий страх. Это же не значит, что мы будем бояться всю жизнь?

– Слушай, помнишь, как я боялся монстров в шкафу? – спросил я.

– Очень глупо. Все знают, что монстры живут под кроватью.

– Ну да, а я-то был уверен, что они в шкафу. И когда я уже не мог больше постоянно бояться, как папа, однажды ночью вылез из постели, открыл шкаф и просидел там всю ночь. Под конец я заснул, и все закончилось. То есть все это когда-нибудь закончится, вот я о чем, Таб.

Он не ответил. Я закончил завязывать ботинки. Слишком туго. Все помещение выглядело слишком тесным, сжимало плечи как шкафчик, где я сидел пару часов назад.

– Но мы есть друг у друга, – объявил я.

– Чистая правда, – ответил он. – Где нам провести свадебную церемонию, как думаешь?

Хотя и наполненное сарказмом, сказано это предложение было с ноткой извинения. Я вздохнул с облегчением и посмотрел на часы. Скоро будет звонок. Для меня день оказался длинным, а для Таба – еще длиннее.

– Спорим, кто-нибудь подарит нам симпатичный сервиз, – сказал я. – И хлебопечку.

– Чудесно. Когда настанет зомби-апокалипсис, эта хлебопечка спасет наши задницы, – он прерывисто вздохнул и откашлялся. – Дай мне минутку, иначе я никогда не закончу одеваться. Ты и понятия не имеешь, как мне тяжело натягивать носки.

Таб ненавидел одеваться в присутствии кого-либо. Ему хотелось смириться со своим весом, но сейчас не время ускорять эту процедуру. Я переместился в другой проход между шкафчиками.

В дальнем углу находился кабинет тренера. Свет не горел. Вообще-то обычно тренер Лоуренс включал свет перед уходом. Раздевалку поглотила тьма, словно ее накрыли брезентом. Проходы выглядели слишком длинными, прорезанными неожиданными трещинами. Я колебался, стоит ли двигаться дальше. Раздевалки всегда вызывали у меня плохие воспоминания: удары полотенцами, смытое в унитаз нижнее белье, подожженные над мусорным ведром кеды. Неудивительно, что тени здесь казались зловещими.

Я напомнил себе про несуществующего монстра из шкафа и продолжил идти. Сделал три шага и тут увидел его.

Существо скорчилось в дальнем углу. Я глубоко вздохнул и наклонился к нему, но оно не освободило путь. Оно было какое-то бесформенное и выше меня, но не шевелилось и не издавало ни звука. Я слышал где-то вдалеке вздохи одевающегося Таба, они вселили в меня уверенность. Я не мог позволить этому существу выгнать моего голого друга в коридор. Еще одно унижение – это уже слишком.

Выключатель находился всего в полутора метрах, точно между нами, и я бочком устремился в этом направлении, кроссовки захлюпали по какой-то мерзкой жидкости, как всегда бывает в раздевалке. Дотянувшись до выключателя, я почувствовал, будто достал до спасительного красного платка на канате. Я помедлил, опасаясь увидеть правду, скрытую за многочисленными складками кожи и зловонием.

Я щелкнул выключателем. Моргнула единственная слабая лампочка. В углу лежала груда сырых полотенец. От нее воняло, но она уж точно не собиралась прыгнуть и наброситься на меня. Мое лицо вспыхнуло, я уже собирался пнуть кипу полотенец, но понял, что с моей-то удачливостью она рухнет прямо на меня, и весь день я буду благоухать как сотня подмышек.

Из душа донесся какой-то лязг.

Я взглянул туда, ожидая, что и это ложная тревога, но заметил, что решетка над сливом сдвинута. Стекающие в канализацию потоки воды разбрызгались, словно их потревожила чья-то нога. К воде примешивались и наши с Табом капли крови. Я сделал шаг назад, чтобы разглядеть получше, и боковым зрением заметил в противоположном конце раздевалки темный силуэт.

Это Стив – кто же, кроме него, – пришел, чтобы забрать у Таба положенную пятерку. Но теперь я не позволю этому случиться. Я бросился к следующему ряду шкафчиков и увидел подошву вроде бы ноги, хотя и слишком большой для Стива. И тут раздался звук – гортанный и фыркающий рык, настолько громкий, что, похоже, вырывался из груди гиганта.

Я пустился наутек, кроссовки шлепали по мелким лужам. Вдали от горящей лампочки оказалось еще сложнее опознать, что передвигается по проходам в противоположном конце помещения. Я видел, что это гигант со сгорбленными плечами и толстыми волочащимися руками. Но разве я только что не принял горку полотенец за смертоносного монстра? Я побежал в следующий проход и прибыл туда с храбрым и ужасающим «Ага!».

Таб прикрыл руками голый торс. Он еще возился с проклятыми носками.

– Что? Боже! Да брось ты! Оставь меня одного, Джим, прошу!

Где-то за спиной раздались тяжелые шаги, так что даже кафельный пол завибрировал. Я развернулся, перескочил через три ступеньки и услышал из душа какой-то лязг. Я выглянул из-за угла. Решетка снова была над сливом. Может, мне почудилось? Может, она все время оставалась на месте? Я схватился за покрытую грибком стену и попытался восстановить дыхание. Мне показалось, что решетка еще немного подрагивает, совсем чуть-чуть.

7

Редкие пятницы оказывались длиннее. Но чего я не ожидал, так это того, что все только начинается.

Мы с Табом вышли из школы. Вполне предсказуемо несколькими тыквами из рядка перед школой уже сыграли в футбол, и мы вляпались в их вывалившиеся внутренности. Таб сострил, но от вида подсохшей оранжевой мякоти меня замутило. Я был еще под впечатлением от случившегося в раздевалке. Разумеется, Табу я ничего не сказал. Либо я схожу с ума, либо спортсмены из нашей школы принимают слишком много стероидов. Ни то ни другое не поднимет моему другу настроение.

Не успел я шагнуть на тротуар, как с нами заговорила группа девчонок. Это выглядело весьма подозрительно, и мы стали оглядываться в поисках ведра со свиной кровью, которая вот-вот выльется на наши головы. Но вместо этого нам в лицо сунули пачку флаеров кричащей расцветки. Три девчонки были придурошными театралками, выряженными с четко продуманной небрежностью. Но четвертая носила армейские цвета. Это была Клэр Фонтейн.

– Завтра у нас репетиция, – она откусила кончик лакричного леденца и утопила его глотком колы. – Вам это интересно, джентльмены?

Джентльмены – это звучало так музыкально, что мне захотелось надеть смокинг с гвоздикой в петлице. Я поглядел на ярко-розовый флаер, который держала Клэр. Неудивительно, что они играли «Ромео и Джульетту». Руководитель театральной студии, миссис Лич, усвоила урок относительно Шекспира на спортивном поле. Согласно традициям, это должна быть короткая получасовая пьеса с репетициями не дольше недели, и чтобы все упростить, она остановилась на списке из четырех укороченных пьес: «Гамлет», «Сон в летнюю ночь», «Макбет» и «Ромео и Джульетта». Последнюю играли столько раз, что она даже получила прозвище «РоДжу».

– Пончики бесплатно? – Таб изучил красивую картинку. – Написано, что пончики бесплатно. Как такое возможно во время кризиса?

Клэр негромко засмеялась. Ее щеки раскраснелись, а осенний ветерок выбил локон из-под берета. Она подтянула безукоризненный розовый рюкзак и выудила еще один лакричный леденец. Клэр обожала есть всякую дрянь, может, именно поэтому она и не выглядела доходягой, как самые популярные девочки. Лично мне наплевать, какие насыщенные жиры и рафинированные сахара повинны в ее великолепной фигуре.

Смех ее звучал как случайно нажатые клавиши рояля.

– Вот видишь! – показал на нее Таб, наградив меня триумфальным взглядом.

– Это ловушка!

– Я смеюсь над этим словом, мистер Дершовиц, – сказала Клэр. – Там, откуда я родом, их называют пышками. Не понимаю, что это за пончики такие.

– О, – ответил Таб, – в таком случае давай подумаем. Завтра я должен идти на прием к стоматологу. Поставят новые брекеты. Ты, наверное, заметила, что я ношу брекеты. Надеюсь, новые будут еще краше старых. Но я мог бы перенести прием. Я всегда готов для пышек. А пончики застревают в зубах. Думаю, это не такая уж необходимая информация. Не знаю, чего это я еще болтаю, честно говоря. Но такой уж я. Болтун.

Клэр изогнула губы в той же улыбке, какой одарила меня на математике, будто у нас есть общая тайна. Она начала говорить что-то о том, как на репетициях вечно не хватает мальчиков, и что в театральном клубе нужна «новая кровь», как сказал бы ее «папочка». Я кивал, но почти не слушал. Столько всего отвлекало меня от встречи с Клэр Фонтейн. Вообще-то я мог думать только об одном.

ХЛОП, ХЛОП!

Я выдернул из рук Клэр флаер и включил на полную мощность глупую улыбку.

– Я приду, – сказал я.

Таб пожал плечами и взял канареечного цвета флаер из рук придурошной театралки.

– Приду за пышками, – вздохнул он. – Надеюсь, зубы у меня еще будут.

– Вот и отлично! – Клэр на мгновение качнулась на носках туристических ботинок. – В полдень, прямо здесь, в школе. Выучите пару сонетов и поработайте над своим провинциальным акцентом!

– Как в воду глядела! – сказал Таб.

По лестнице спускались другие ни о чем не подозревающие мальчики, и девчонки ринулись к ним с магией «РоДжу».

– И о чем она сейчас говорила? Я не понял, – заметил Таб.

Я взял его за плечо и подтолкнул к тротуару. Таб заныл, но я держал крепко, сосредоточившись на цели – выбраться с парковки. Путь преграждали кучки ребят, но я их обходил. Теперь звук раздавался четче и быстрее, хотя я не мог определить откуда.

ХЛОП, ХЛОП!

Слова Таба прозвучали резко, будто хрустнула сломанная веточка:

– Вот дерьмо! Дерьмовое-предерьмовое дерьмо.

Таб показал: Стив Йоргенсен-Уорнер шел по парковке, терпеливо отбивая мячом по мостовой. Машины разворачивались, с грохотом набирали скорость и исчезали, словно в кино про плохого водителя, но Стиву каким-то образом удавалось не останавливаться. Он заметил нас и безмятежно и пугающе улыбнулся.

– Скажи, что у тебя еще есть та пятерка, – прошептал я.

Таб покачал головой.

– Автомат с чипсами. Шесть с лишним.

Я печально посмотрел на него.

– Человеческому организму необходима пища, Джим! – хныкнул он.

Я поискал более безопасный маршрут. Перед школьным двором скучала вереница школьных автобусов. Обычно я ходил домой пешком, в чем никогда не признавался папе, но я легко смог бы провести в автобус и Таба. Водитель славился своей катарактой. Проблема заключалась только в том, что на пути находился Стив со своим роковым мячом.

Я лег на живот и закатился под припаркованный фургон.

– Джим? Это не урок труда! Не время менять масло!

– Пригнись!

Ему понадобилось больше времени, чтобы согнуться, но стук мяча сотворил чудо. Над нашими головами клацали промасленные детали машины, мир сузился до прямоугольника киноэкрана: серый тротуар, полоска травы, хрустящие по разбитому стеклу шины и сотни бестелесных ног, спешащие во всех направлениях.

ХЛОП, ХЛОП! Звук приближался с задней стороны фургона.

– Шевелись! – прошипел я. – К следующей машине, к следующей!

Коленки и локти ныли после предыдущих несчастий этого дня, но я прополз на них мимо передних колес грузовика к ослепительному свету дня, но всего на пару секунд, а потом под раму грязного четырехдверного седана. Таб полз за мной по пятам, хватая воздух ртом и потея. Бамперы, пружины и выхлопные трубы уже изорвали его рубашку и стянули штаны до неприличного уровня.

Мяч Стива стучал по обочине справа от нас. Мы видели его новенькие дизайнерские кроссовки, отвороты сшитых у портного брюк. Он остановился, словно определял наше местоположение. Я посмотрел налево, на заполненную машинами главную улицу. Опасный и переменчивый лабиринт, но тут одна машина остановилась, чтобы пропустить другую.

– Сейчас! – прошептал я. – Давай, Таб!

Я метнулся влево, перекатился на солнечный свет и залез под остановившуюся машину. Таб еле дыша последовал за мной. Ветер задувал нам в лицо выхлопные газы, мы закашлялись, отмахиваясь от них. Вот. Подобраться чуть ближе, и автобусы на расстоянии короткой пробежки. Машина над головой просигналила, мы оба подскочили и стукнулись головами о переднюю ось. Мы услышали, как коробку передач переключили на первую скорость.

Мы прижались друг к другу, чуть ли не обнялись, и одним прыжком выскочили из-под машины. Очистив своими телами задние номера, увернулись от надвигающегося кабриолета, споткнулись о «лежачего полицейского» и вприпрыжку ринулись в соседний ряд, прямо между двумя припаркованными машинами. Стив, наверное, уставился на нас в недоумении, потому что стук мяча стал быстрее – жуткий звук, словно кулак врезается в тело.

Я быстро пролез под машиной справа, а Таб – слева. Пальцы застряли в прорезях канализационного люка. Автобусы уже близко. У нас получится. Я отметил кроссовки Стива. Он был достаточно далеко, и я решился показать Табу жестом, что мы выкрутились. Но Таб смотрел на меня в ужасе.

Я застрял, шептал он одними губами. Я застрял!

Машина надо мной просела, когда в нее кто-то залез. Тело онемело, я не мог дышать. Машину завели, через несколько секунд она уедет и я останусь на виду. Мяч стучал по мостовой, я видел и его, и кроссовки Стива, они приближались к нам с беспечным ритмом. Он уже в полутора метрах, в метре, в полуметре. Я прижал к губам ладонь, чтобы не заорать.

По бетону скрипнул металл, и я ощутил, что люк под моим локтем подскакивает. Я взглянул на него, не ожидая увидеть ничего, кроме вибрации от автомобильного двигателя. Но люк оказался приоткрыт и вел во мрак канализационной трубы. Я на мгновение зажмурился, сбитый с толку.

А потом из глубин показалась мощная узловатая лапа.

Будь мой ужас не таким всепоглощающим, я бы закричал. Лапа была размером с мой торс, серую кожу ладони пересекали шрамы неизвестных битв. Ее тыльную сторону покрывала черная шерсть, отвердевшая от коричневых нечистот. Рука покачалась как радар, пока не оказалась прямо передо мной, а потом метнулась ко мне, так что хрустнули пальцы. Я сжался в клубок, и лапа царапнула поверхность. Зазубренные желтые когти размером с мое предплечье измололи бетон парковки в пыль с той же легкостью, с какой миссис Пинктон крошила мел.

Где-то вдалеке я услышал, как тронулся с обочины первый автобус, а за ним и остальные.

Я попытался увернуться подальше от люка, но зацепился за заднюю ось. Лапа высунулась дальше и продолжала двигаться, мышцы напряглись, шерсть пересекали белые шрамы, похожие на омерзительные пиктограммы. Я взглянул на Таба в призыве о помощи, но он прижал кулаки к глазам, и я смутно понял, что баскетбольный мяч находится прямо между нашими машинами, не прекращая свой терпеливый одурманивающий ритм. У меня имелась проблема посерьезнее: ползущая ко мне пауком огромная лапа. Я свернулся между задними колесами.

В этот лишенный удач день нас спасла единственная удача. Водительская дверь машины надо мной резко отворилась и ударила по мячу, и я смотрел, как оранжевый шар неуклюже отскакивает от ближайшего бампера и катится через дорогу.

– Ох, извини, я тебя не заметил, – сказал водитель. – Я его поймаю. Прости. Поймаю.

Повисла мучительная пауза.

– Ничего страшного, – сказал Стив. – Я его догоню.

Но я представил его ледяную улыбку.

Щеголеватые кроссовки развернулись и погнались за мечом, а я выкатился из-под машины и пополз от нее на четвереньках, пока не присел под задним бампером грузовика на расстоянии целой вселенной, хрипло дыша, каждый сантиметр тела покалывало от свежего воздуха. Ни о чем не подозревающий спаситель уехал. После чего я услышал натужный шепот Таба, вылезающего из своей тюрьмы под автомобилем.

Он подошел ко мне, шаркая усталыми ногами. Лицо покрыто пятнами масла, а джинсы разорваны, но он все равно смеялся.

– Умеешь ты устраивать вечеринку, Джим Старджес младший, этого у тебя не отнять.

– Сейчас… мы… в безопасности?

Таб огляделся, но не выглядел обеспокоенным.

– Лоуренс задержит его на тренировку. Нам еще предстоят битвы, солдат.

– Нет… я про… ту… штуковину…

Таб нахмурился.

– Штуковину? Хм… Ты не мог бы поконкретнее?

Я вцепился в бампер и поднялся на подгибающихся ногах. Похлопал по фургону, ища утешение в слое пыли. Это было взаправду, а не ночным кошмаром. Я растер пыль пальцами и понюхал ее.

– Если попробуешь лизнуть, то мы больше не друзья, – заявил Таб.

С крайней осторожностью я обогнул пустое место для парковки, где недавно оказался в ловушке. Мне не хотелось подходить слишком близко, и я прошмыгнул к выезду для машин. Меня встретили многочисленные гудки и цветистые ругательства, но я пропустил их мимо ушей. Царапины на поверхности, совсем недавно оставленные зловещими когтями, ничем не отличались от обычных появляющихся со временем отметин.

– Вот, – показал я. – Взгляни.

Таб склонился над металлическим кругом.

– Вот тут?

Таб встал на колени и приблизил глаза как можно ближе к поверхности – насколько позволял живот. Я внутренне напрягся и приготовился к худшему.

– Вижу, – сказал он.

Кровь отхлынула у меня с лица.

– Видишь?

– Точно вижу. Хочешь, чтобы я это достал?

– Что? Нет! Лучше отойди!

Он показывал на розовое пятнышко на крышке люка.

– Выглядит как жвачка. Скажу тебе по секрету: у меня в кармане жвачка, которую я еще не пробовал, я-то всегда предпочитаю ту, которую еще никто не жевал. Но я не собираюсь вставать на пути твоих желаний.

8

Я ни слова не сказал Табу про увиденное. Меня гораздо меньше беспокоило то, что я не могу предъявить ему доказательств, главное – я не мог предъявить доказательств себе. Никаких отметин от когтей на коже, ни клочков шерсти, зацепившихся за молнию на куртке. Долгое время меня беспокоило душевное состояние отца. Из-за этого ушла мама, из-за этого мы жили в рукотворной тюрьме. А что? если в моем генетическом коде запечатлелось то же безумие? Тогда и Таб может от меня отвернуться.

Я посмотрел на футбольное поле, где рабочие завершали свои труды с экраном. К востоку от него купались в персиковом свете вершины горы Слафнисс. На западе тонули в тени другого рода горы: нагромождение битых машин на мусорной свалке Кеви, легендарное местечко для ночных подростков-хулиганов. Я взглянул на темнеющее небо, чтобы прикинуть, который час. С точки зрения папы возвращение домой после наступления темноты было худшим из возможных преступлений.

– Эй, Покахонтас, – Таб чавкал жвачкой, которую предлагал мне несколько минут назад. – Если опоздаешь на несколько минут, твой старик не помрет.

– Ты по-прежнему не въезжаешь.

– Думаю, что ему стоит немного удлинить поводок.

– Он просто волнуется. Об очень многом.

– Поздравляю, ты только что стал победителем соревнования по недомолвкам! Если честно, я вообще не понимаю, как такой взвинченный человек может спать по ночам.

По правде говоря, он действительно не спал по ночам. Таб это знал и скорчил рожу от своей же реплики. Я уже собрался сказать, чтобы он не беспокоился об этом, когда Таб вздернул голову и похлопал меня по плечу.

– Время на исходе? – брекеты сверкнули в озорной ухмылке.

Ближайшим зданием к школе был музей сан-бернардинского исторического общества – особняк с колоннами, который местные жители по большей части обходили вниманием, но, если слухи не врали, почитаемый страстными любителями редкостей со всей Калифорнии, чьи глубокие карманы позволяли музею ежегодно делать новые приобретения. Обширный сад вокруг музея имел гораздо большую популярность. В редкие выходные там нельзя было повстречать позирующую фотографу девушку в белом платье, пока остальные гости свадьбы слонялись вокруг и позевывали. Сад ограждал забор длиной в полтора километра, ненавидимый всеми школьниками, желающими сократить путь в северном направлении.

Хотя мы с Табом знали другую дорогу.

– Не знаю, Таб. Что-то в последние дни нам не везет.

Но он уже шел обратно к музею, усиленно двигая бровями и ослепляя меня металлическими зубами. Даже в нынешнем настроении я не мог не засмеяться. Таб знал, что я последую за ним, и со всей скоростью помчался к главному входу. Я подтянул рюкзак и припустил за ним. Наши кроссовки застучали по обрамленному живой изгородью тротуару и вверх по мраморной лестнице, мы протопали под зеленоватой совой, глазевшей с резного карниза над входом.

В рабочие дни в музее было пусто, и мы прошмыгнули по безлюдному коридору, пока не наткнулись на Кэрол, нашу любимую кассиршу. Она была старше нас, вероятно студентка колледжа, и всегда держала в руке маркер без колпачка. Она взглянула на нас поверх очков.

– Неудачный день выбрали, ребята.

– Добрый вечер, дорогуша, – сказал Таб.

– Лемпке сидит в засаде. Он просто вне себя из-за задержки с доставкой какого-то груза. Лучше бы вам вернуться.

– Нет времени, дорогая, нет времени.

– Рискуешь своей задницей, – сказала Кэрол.

Проходя мимо окошка кассирши, Таб поднял руку и, не глядя на Кэрол, помахал ей.

– Спасибо, – произнес я, последовав за ним. – Ты права, милашка.

Мы промчались через турникеты, резко свернув направо, на боковую лестницу. Миновали несколько картин в рамах, которые видели столько раз, что уже не замечали: какой-то король в голубом камзоле и шляпе с пером в окружении охотничьих собак; два ряда солдат, наступающих друг на друга со сверкающими винтовками; одна из тех вездесущих корзин с фруктами, в которые были так влюблены художники прошлого. На верхней площадке лестницы висела гигантская бизонья голова. Таб никогда не упускал случая подпрыгнуть и дотронуться до жесткой щетины на подбородке. Я даже и не попытался, настолько щетина напоминала шерсть того существа, что вылезло из канализационного люка.

Наш путь никогда не менялся. Сначала мы пересекали атриум Сола К. Сильвермана – залитый солнечным светом купол, пустой, чтобы можно было поставить стулья для сбора средств и других событий. Пол натирали, и мы воспользовались возможностью, увеличившей каждый шаг до двух метров. Мы проскользили к другой стороне атриума и поспешили миновать предмет, при первом взгляде на который когда-то застыли в ужасе: стеклянный шкаф, заполненный древними трезубцами, жуткими масками из раскопок в древней Месопотамии и реконстурированным скелетом аллозавра.

Мы хихикали: это опасное путешествие всегда заставляло поволноваться. Прямо перед нами была дверь с надписью «Только для персонала», но мы знали, что она не подключена к сигнализации. Таб толкнул ее, и мы очутились на все той же старой уродливой лестнице, на тех же старых бетонных ступенях. Только в этот раз на полпролета ниже стоял профессор Лемпке с блокнотом в руках, потрясенно уставившийся на нас.

Ребята могли целый день болтать о непосильных заданиях миссис Пинктон или властности тренера Лоуренса. Но только потому, что не знали профессора Лемпке. Наверное, самого высокомерного человека во всей Южной Калифорнии; он уверовал в то, что по праву является единственным достойным претендентом на пост секретаря Смитсоновского института[1] и просто придает лоск своему резюме перед тем, как его позовут.

Он правил историческим обществом Сан-Бернардино диктаторской рукой, и хотя, возможно, именно поэтому музей так ценили, именно по этой причине его и избегали ребята. Этот человек считал, что все обязаны стоять перед произведением искусства как перед богом – молча и с покаянием. Если маленький ребенок взвизгивал от восторга, его просили удалиться. Если старик слишком много кашлял, его просили о том же.

Лемпке был нашим проклятьем, а мы – его.

Он протер очки в роговой оправе.

– В последний раз предупреждаю, ребята, это вам не детский манеж! И не дорога к игровой площадке! – он сунул очки в карман твидового пиджака и решительно двинулся вниз по лестнице. Каждый шаг приоткрывал носки в клетку, так безупречно подобранные, что мелькание узоров на лодыжках вызывало головокружение.

Таб принял позу кающегося грешника. Я последовал примеру, понурив голову.

– Это прославленное учреждение, – продолжил Лемпке, – полное произведений, ценность которых вы просто не в состоянии осознать. Если своей возней вы собьете какой-нибудь бюст с пьедестала или картину из рамы, ваши родители окажутся в таких долгах, что сдадут вас в колонию для малолетних и…

«Колония для малолетних» – служила сигналом. Таб мигом распрощался с извиняющейся позой и стал протискиваться вниз по лестнице. Я двигался по пятам, ударяясь о его плечи, разом ощущая и тревогу, и эйфорию. Лемпке знал, что ни за что нас не догонит в тесном пиджаке и носках в клетку, но перегнулся через перила и замахнулся блокнотом, словно копьем.

– По моим подсчетам, вы должны больше девяти сотен долларов за входные билеты! Не думайте, что я их не получу! Вот только выберу свободную минутку и позвоню вашим мамам и папам, помяните мое слово!

Он и понятия не имел, что Таб живет с бабушкой, а я только с отцом. Обычно эта мысль огорчала, но сейчас была насмешкой над Лемпке. Мы выскочили из служебного входа к подъездным воротам, хохоча как безумные, и не останавливались, пока не добежали до дороги. Мы держались рядом до ближайшего перекрестка, отрывочными фразами оживляя в памяти мгновения удачного побега.

Восстановив дыхание, мы посмотрели друг на друга с ухмылкой. Все обиды долгого дня уже не выглядели столь существенными. Они скорее походили на татуировки, что носят все воины племени. Настроение у меня было великолепное. Потом я заметил небо. Темное, почти как ночью. Наверное, мы провели на парковке гораздо больше времени, чем мне казалось.

Таб обхватил меня за шею и сочувственно вздохнул.

– Я знаю, что твой отец всегда в напряжении, – сказал он. – Но неужели он и впрямь так беспокоится?

Завыла сирена. Мы посмотрели на перпендикулярную улицу, нас накрыл водоворот красно-синих огней.

9

В городе говорили, что сержант Бен Галагер родился сразу с пышными усами, и многие готовы были поставить на то, что найдутся и фотодоказательства. Но усы были только третьей характерной чертой внешности Галагера. Его волосы тоже впечатляли – своей нелепостью: черный парик, постриженный под горшок, вечно выглядел надетым набекрень.

Но никто не смел насмехаться над сержантом Галагером. Парик скрывал самую характерную его черту: кошмарный искривленный шрам на правом виске.

Десять лет назад сержант первым прибыл на место семейной ссоры в южном квартале города, где муж с женой бросались друг в друга тарелками в саду. Но когда приехал Галагер, дело усложнилось, отец семейства схватил ружье и начал размахивать им перед спрятавшимися за диваном тройняшками. Галагер без колебаний бросился перед девочками и получил пулю в череп почти в упор.

То, что он выжил, стало для докторов тем чудом, когда они просто пожимают плечами. Хирурги сочли слишком рискованным вынимать девятимиллиметровую пулю, застрявшую на полпути между черепом и мозгом, и полгода спустя Галагер вернулся в строй, совершенно прежним, не считая сильного заикания. Волосы вокруг раны так и не выросли.

Однако подлинным его стилем были усы.

Могу сказать по опыту, что хуже того мгновения, когда коп вручает тебя отцу, может быть только то, когда тебя вручает отцу коп – местный герой, человек, который никогда, насколько всем известно, не совершил ничего дурного и уж точно не приходил домой поздно, заставляя семью волноваться.

– Вы понимаете, мистер Ст-ст-старджес, что так больше не может п-п-продолжаться?

Выскользнув из хватки Галагера, я прокрался на кухню и прислонился к холодильнику. Через открытую входную дверь я видел, как Таб топает обратно в полицейскую машину, за ее окном он выглядел таким подавленным.

Папа окинул меня мрачным взглядом, а Галагера – самым что ни на есть смиренным.

– Сержант, даю слово. Джим – хороший мальчик, но здесь я бессилен, как и вы. Я много раз ему твердил, всячески подчеркивал, как важно приходить домой вовремя. Ночь опасна для всех, но особенно для мальчиков в возрасте Джима…

Галагер откашлялся.

– Сэр, речь не о Дж-дж-джиме.

Папа поправил очки, схватившись за пластырь, и покосился на сержанта. Галагер вытащил из заднего кармана блокнот и распахнул его.

– Двадцать шестого мая в пять минут восьмого вечера мы подобрали его в кв-кв-кв-квартале от…

– Вообще-то в двух кварталах, если считать Дубовую улицу…

– Пятого июня – в десять минут восьмого в двух кв-кв-кв-кварталах от…

– Той ночью шел дождь. Под дождем все может случиться.

– Девятого июля. Десятого августа. Т-т-т-третьего сентября.

– Сержант. Мне бы хотелось больше вас не вызывать. Правда. Но мир – это опасное место. И уж вы-то точно…

Галагер поднял бровь, и из-под косматого парика показался кусок кривого шрама. Несколько секунд папа упрямо глядел на сержанта, но потом его плечи поникли.

– Я знаю, – прошептал он. – Прошу прощения.

Пока на него не смотрели, глаза сержанта Галагера изучали комнату, останавливаясь на стальных ставнях – на три панели управления и впрямь стоило посмотреть; камера наблюдения главного входа жужжала у него над головой. Наконец его глаза остановились на мне, и я прочел в них сочувствие. Я ощущал и благодарность, и обиду одновременно. Я вздернул подбородок, и Галагер вздохнул.

– П-п-п-послушайте, мистер Старджес, – он показал пальцем на свою машину. – Мне нужно забросить домой того толстяка. Я не собираюсь з-з-з-з-заводить по этому случаю всякую официальную канитель. Но хочу кое-что объяснить, и вам п-п-п-придется меня выслушать. В мире и правда полно опасностей. И они н-н-н-ну-жадются в нашем внимании. Поэтому больше не звоните. Только не по такому п-п-п-поводу. Мы не можем тратить время понапрасну. Я ясно в-в-в-выразился?

– Конечно, – тихо произнес папа. – Благодарю вас.

Галагер смотрел на нас чуть дольше, словно выказывая готовность выслушать, если мы захотим сказать что-то еще. Чем мы, Старджесы, могли похвастаться, так это умением держать рот на замке. Галагер резко кивнул, так что его мальчишеский парик дернулся, захлопнул блокнот и развернулся, натягивая фуражку. Камера наблюдения проводила его до машины.

Папа закрыл дверь и приступил к защитной песне десяти замков, хотя это исполнение оказалось самым слезливым из всех: Клик. Бац. Дзинь. Бамс. Тук-тук. Брямс. Вжик. Бух. Клац-клац. Я задержал дыхание перед финальной нотой, решающим бумканьем. Но рука папы остановилась. Большой палец скользнул по щеколде и замер.

Когда он обернулся ко мне, его губы дрожали.

– У меня есть причины, Джим. Знаю, это кажется несправедливым. Я лишь прошу, чтобы ты уважал мою просьбу. Возвращайся домой до темноты. Сынок? Прошу тебя. Будь дома до темноты.

Я разозлился. Ощутил жалость и раздражение. Мне не нравилось испытывать к отцу такие чувства. Но он выводил меня из себя, становился все хуже и хуже, и это слишком напомнило мне себя самого на парковке у школы сегодня днем, как я скакал от тени к тени, как мне везде мерещились монстры.

– Я не понимаю, – сказал я. – Просто не понимаю почему.

Он наклонился, так близко, что я чувствовал запах хлынувших из его глаз слез.

– Потому что это небезопасно, – его челюсть дрожала, зубы стучали. – Я слишком многое потерял и обещал себе, что больше такого не случится. Так оно и будет, я позабочусь.

Не знаю, что он увидел, поглядев на меня. Не синяк на щеке после «уплотнения мусора», не ободранные от каната в спортзале ладони и не ссадины на коленках после погони на парковке. Его, как всегда, отвлекли собственные печальные воспоминания о старшем брате, что когда-то называл его Джимбо. Папа повернулся, набрал сложный код на трех панелях управления и дождался автоматического ответа. Дом под охраной. Все замки активированы. Степень безопасности 3-А включена. Он щелкнул выключателем, и двор с палисадником ослепили ночные прожектора. Соседские собаки с обеих сторон завыли в ответ на такое вторжение в ночную темноту.

Папа беззвучно двинулся по коридору в своих тапочках. Вошел в спальню, закрыл дверь, и через тридцать секунд я услышал тихую и знакомую песню из его старого проигрывателя, сладкую мелодию, которую я слушал всю жизнь, песню старой группы под названием «Дон и Хуан».

Я стою на углу, дожидаясь тебя,

Мое сердце дово-о-о-о-ольно…

10

О наступлении полуночи я узнал по вибрации телефона и ноутбука. Я поставил будильники, чтобы хоть немного поспать после долгого дня, но с отвращением выключил оба. Света в комнате не было, и глаза напряженно вглядывались в экран, но спать мне, похоже, не придется, не в ближайшее время.

Предмет поисков меня не успокоил. Вместо того, чтобы учить математику, я просматривал популярные видеосайты, а также некоторые менее популярные, в поисках кого-нибудь еще, кто видел бы то же, что и я. Поначалу я ограничился запросами вроде «канализация» и «раздевалка» – безрезультатно, но через полтора часа блужданий наткнулся на следующий уровень – такие малопопулярные видеоролики, что для их обнаружения пришлось бы выучить новый язык, состоящий из многочисленных ошибок. Бо́льшая часть – размытые изображения незнамо чего под завывающие в камеру пьяные голоса: «Ты только глянь! Глянь сюда!».

И лишь когда я обратил внимание на места съемок, то начал потеть. Я обнаружил не меньше шести роликов из Сан-Бернардино, выложенных за последние шесть лет. Назвать их любительскими значило сильно им польстить, но это не означало, что на них нельзя было разглядеть нечто, двигающееся по тусклым переулкам, позади далеких мусорных баков. Видеоролики удостоились всего пары «лайков», а комментарии гласили, что это фальшивка. Но человеку, видевшему руки, ноги и плечи невообразимого размера, эти формы казались до жути знакомыми.

Настолько, что я не мог больше выдержать. Я вытащил из ушей наушники. И тут же пожалел об этом. Тишина в доме была какой-то неестественной. Сложно объяснить понятнее. Словно в доме завелись новые глотки, высасывающие запас кислорода. Я мог расслышать то, что обычно не слышал: жужание камеры на крыльце, папино дыхание из его спальни.

Но мысль о том, что кто-то может находиться внутри, была совершенно безумной. Дом превратили в крепость. Через наши двери невозможно проникнуть без паяльной лампы и кусачек, не говоря уже о завывании многочисленных сигнализаций и прибытии фургонов нескольких охранных компаний. Через щель в двери я видел доказательство этому в дальнем углу гостиной: два красных огонька, сообщающих, что сигнализация включена. Я разглядывал эти красные огоньки с постели всю жизнь. Так почему же сейчас мне казалось, что с ними что-то не так?

Огоньки мигнули.

Да, вот что меня беспокоило.

Это вовсе не огоньки с панели. Это глаза.

Я лежал, не в состоянии вдохнуть, а красные глаза перемещались. Половицы стонали под весом громадины. Я слышал дыхание, похожее на лошадиное фырканье. А потом красные глаза сдвинулись от дальнего конца гостиной, и показались лампочки панели управления, гораздо меньшего размера. Что бы это ни было, оно направлялось к спальням. Худшего я и вообразить не мог. Пока не случилось кое-что еще.

Появились другие глаза: три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Каждая пара плыла в том же месте, словно принадлежала той же голове, но двигалась независимо – некоторые глядели влево, некоторые вправо, некоторые назад, а остальные прямо на меня. Кем бы ни было это существо или существа, оно занимало всю гостиную. Я осмотрел кровать в поисках какого-нибудь оружия, но видел только детскую ерунду: недостроенные модели, недоделанную домашнюю работу и прочие следы попыток найти свое место в мире. Все это и раньше было бесполезным, а теперь и подавно.

Сначала существо добралось до папиной двери. Как и я, папа неплотно прикрывал дверь, и я лишь надеялся, что он уже присел там, готовый к нападению. Несколько пар красных глаз скрылись из поля зрения, когда вошли в комнату. Я услышал звон, словно кто-то шарил по карманам в поисках мелочи, а потом неприятное хлюпанье, продолжавшееся с минуту.

Хлю-ю-юп. Хлю-ю-юп. Хлю-ю-юп.

Плечи так жутко тряслись, что я схватил ноутбук, чтобы успокоиться. Да, ноутбук! Экран погас, но мне нужно было только прикоснуться к тачпаду, и комната озарится бледным светом. Я потянулся к клавише, но заколебался. У меня возникло такое чувство, что увиденное будет преследовать меня всю жизнь. Я мог закончить как папа. Если я так этого боюсь, подумал я, наверное, с ним случилось нечто столь же ужасное?

На меня упала тень. Я знаю, это кажется странным, ведь дом был погружен в темноту, но эта темнота обладала весом: я ощущал, как она опускается на тело будто слой ила. У нее была и определенная фактура: на кожу словно легло что-то склизкое и чешуйчатое. И определенно имелся запах: омерзительная вонь дохлого животного, гниющего на дне колодца. Пока из папиной спальни доносился звон, некоторые из восьми глаз заглянули через щель в мою спальню и двинулись к ножке кровати как медлительные радиоактивные жуки.

В моих мыслях пронеслись образы: Таб, Клэр Фонтейн, папа. Думаю, я с ними прощался, потому что сделал это ради них. Развернул ноутбук и ударил по тачпаду.

Свет без малейшего промедления залил всю комнату. Я автоматически закрыл испуганные и широко открытые глаза и несколько раз моргнул, пока в глазах не перестало рябить и я смог видеть что-то дальше кровати. Я разглядел шкаф в противоположном углу комнаты, коридор снаружи и гостиную.

Там было пусто.

И вот в чем дело. Я не почувствовал облегчения. Не почувствовал радости. Я оттолкнул компьютер с коленей и обхватил голову руками, ногтями вцепившись в кожу. Так вот оно что. Мой разум сказал «прощай». Во внезапном порыве я сбросил одеяло. Нужно встать с постели, включить свет и прочесать дом. Я должен. Может, найдется что-нибудь, что избавит меня от помешательства. Я развернул ноги и уже собирался встать, когда взгляд остановился на шкафу.

Как я говорил Табу, в детстве я больше всего боялся этого шкафа. И все же он был чудовищно мал для тех существ, что я видел бродящими по дому, хотя с учетом двигающихся глаз невозможно было точно оценить их размер.

Когда я опустил одну ногу, сердце гулко застучало. Пол скрипнул. Я поморщился от этого звука, но не сводил глаз со шкафа, пытаясь заметить, не двигается ли кто за его створками. Все детские страхи разом вернулись. У меня не осталось выбора – лишь подойти к нему, распахнуть и встретить лицом к лицу то, что меня ждет.

Я встал и вытянул шею, чтобы разглядеть получше.

Свет от ноутбука показал, что шкаф пуст. Потом из-под кровати высунулись две огромные волосатые лапы и вцепились в мои лодыжки, сильные ладони покрывал горячий пот, зазубренные желтые когти были холодны, как река. Лапы дернули, но перед тем как моя голова стукнулась о пол, в голову пришла одна-единственная и печальная мысль:

Таб был прав. Под кроватями – вот где живут монстры.

Часть 2

И пришел Киллахид

11

Вода капала мне в глаз. Едкая и жалящая. Я потер глаз и ощутил, как в тело впиваются жесткие иголки соломы. Сверху шлепнулось еще несколько капель, я сел и вытер лицо рукой. Я по-прежнему был в пижамных штанах и футболке. Однако кровать сменилась кучей грязной соломы, а комната – пещерой.

Я встал на нетвердых ногах и стряхнул солому. Помещение, похоже, было высечено в скале, хотя потолком служил нижний слой реального мира: древние водопроводные трубы, отверстия заросших мхом канализационных стоков и обугленные провода, покрытые копотью. Ржавая рыжая вода ритмично капала из десятка устаревших соединений. Единственный выход вел в коридор. Приступ клаустрофобии велел мне им воспользоваться.

По мере того как я шел, глаза привыкали к темноте, и я начал различать груды мусора вокруг. Если бы он был навален в беспорядке, я бы не так испугался. Но мусор кто-то тщательно отсортировал. Слева высился холм печатных машинок, совсем старых, с механической кареткой, а также модели 1980-х годов с миниатюрными экранами. От кучи несло чернилами. Справа высилась стена микроволновок, уложенных штабелями наподобие кирпичей, – черные, белые, коричневые, красные, некоторые старые и пыльные, другие поновее и в брызгах от последней приготовленной пищи. Безо всяких сомнений, все сломанные.

Я вошел в коридор. К моему удивлению, его освещали масляные лампы, висящие выше, чем я мог дотянуться. Лампы сами по себе не загораются, и я напомнил себе, что стоит идти бесшумно, хотя особого смысла это все равно не имело. Коридор наполняло громкое шипение ламп, бульканье воды в трубах над головой и подземный гул – вероятно, вонючий воздух вырывался из щелей снизу. Это место оказалось хуже, чем любая Пещера трофеев, какую я только мог вообразить.

Коридор вел в несколько комнат, все забиты разными осколками человеческой жизни. В одной находились зыбучие пески наручных часов – электронных, механических, с калькуляторами, мужских и женских, детских, так много, что в этот сверкающий ров можно было погрузиться по пояс. Другую наполняли вентиляторы: покрытые пылью потолочные вентиляторы, пластиковые настольные вентиляторы, огромные промышленные на высоких металлических стойках. Провода от некоторых сплетались с лабиринтом труб и проводов наверху, и вентиляторы работали, лопасти хлопали, а моторы жужжали при каждом вращении. Последняя комната, в которую я осмелился заглянуть, оказалась худшей из всех: холодильники, может, штук пятьдесят в самом разном состоянии, стоящие как могильные плиты на лишенном травы кладбище.

Заканчивался коридор просторной пещерой, залитой ярким светом от очага, хотя я с трудом рассмотрел детали из-за зловонного дождя, льющегося у входа – огромной каменной арки, которую словно перенесли сюда из церкви шестнадцатого столетия. Я шагнул в арку, но изумленно замер, маслянистая вода оттягивала мои волосы.

Передо мной находился собор из мусора. Куда ни глянь, всюду у мрачных кирпичных стен громоздились груды хлама, еще более пугающие, потому что состояли из детских предметов. Горы дешевых игрушечных пистолетов. В углу свалены тысячи непарных роликовых коньков, кое-какие из них поскрипывали, словно катились по неровному полу. Там были две башни коробок для ланча, украшенных веселыми лицами из мультиков. Но самой страшной была возвышавшаяся в комнате пирамида из сотен велосипедов, ржавеющих, спутанных друг с другом, – она поднималась вверх метров на шесть.

Гроздья связанных проволокой мерцающих люминесцентных ламп подпитывались краденым электричеством. Но их тошнотворный голубой свет бледнел вблизи жаркого огня очага, горевшего в дальней стороне комнаты, потрескивающего, словно недавно подбросили дров. Я не мог устоять и шагнул к нему, как делали все человеческие существа от начала времен.

Гора сломанных кукол мешала мне разглядеть топку очага. Я стал огибать кукол, и тут пламя высветило огромный рисунок, вырезанный в стене. Грубо исполненный, но изощренный. С правой стороны – изображение нескольких зверюг, вылезающих из-под мостов и забирающихся на борт большого парусника. Слева был нарисован тот же корабль, с еще бо́льшим числом отплывающих тварей, пригибающихся под мостами.

По другую сторону океана тоже был изображен мост, похоже, самый важный из всех. Сжимающиеся руки, лапы, щупальца и когти тянулись к центральному камню с вырезанной на нем фигурой шестирукого повелителя. Он обладал разными глазами: один – сияющий рубин, вставленный в камень, вместо другого зияла дыра.

Жуткие подробности, но изображения внизу оказались еще ужаснее. Там шла такая бурная битва между тварями и людьми, что трудно было различить, где занесенная дубинка сливалась со стреляющим ружьем, а зубастая пасть вцеплялась в занесенный топор. Я отвел взгляд к краю стены, состоящей из портретов, как я предположил, важных персонажей. И все омерзительные. У одного – собачья морда и клыки. Другой – почти без головы, глаза-бусинки глядят с гладкой груди. У третьего – восемь алых глаз на длинных ножках.

Глаза переместились.

Они не были частью изображения на стене.

Существо, что побывало у меня дома, скользнуло ко мне с удивительным изяществом, учитывая бесчисленные ноги, скрытые под лоскутной юбкой, увешанной целым слоем медалей, значков и наградных ленточек. Клубок многочисленных щупалец извивался, словно пытался что-то задушить до смерти. Когда существо подобралось к очагу, огонь высветил его змеиную кожу оливкового цвета и блестящую слизь на волнистых присосках. Рот – горизонтальная щель – открылся и издал приглушенное бульканье:

– Гр-р-ру-у-у-у-углмур-р-р-рф.

Я зацепился ногами за клубок спутанных кукольных волос и упал.

Тварь стала двигаться быстрее, издавая бессмысленное бормотание. Я лежал на спине, заваленный ухмыляющейся и застывшей в разных позах пластмассой. Ощущал жар от очага и гадал, нет ли поблизости от него топора или еще чего-то, что послужит оружием. Но на это не было времени. Тварь расплющила кукол и склонилась прямо надо мной. Щупальца пронзали воздух. Восемь глаз заслонили мне поле зрения. Я приготовился к худшему.

Но некоторые глаза вели себя так, будто не подозревали о моем присутствии. Я как дурак стал водить перед ними рукой туда-сюда. Никакой реакции. Я подумывал броситься наутек. Успею ли я вскочить, прежде чем одно из щупалец сомкнется на моей шее?

– Он тебя не видит, – произнес чей-то голос. – Он почти слеп.

Чудовищное существо выпрямилось и развернулось к очагу. Пробормотало еще несколько бессмысленных слов. Я посмотрел в том же направлении и увидел, как у печки приподнимается сидящий на корточках человек, человек из металла. Вместе с ним поднимались и два длинных сверкающих меча. Оба клинка в крови. Человек стряхнул лишнюю кровь и одним натренированным движением засунул оружие в парные ножны на спине.

– Его зовут Моргунчик, – сказал он. – Когда дело касается имен, у троллей обнаруживается чувство юмора. – Он помолчал. – В отличие от всего остального.

Его голос скрипел, словно прорывался через ветхие стереодинамики. Вообще-то, в этом и было дело: рот закрывала решетка из древнего стереомагнитофона. Но я видел, что это не робот, а скорее человеческое существо в особом костюме. Как и всё вокруг, его одеяние состояло из мусора. В маске доминировали слишком большие очки авиатора и футбольный шлем, уши защищали большие наушники, а деталь подбородка была сделана из детской рогатки.

Весь хлам когда-то принадлежал детям. Пропавшим детям.

Эпидемия молочных пакетов. Я понял, что не могу пошевелиться.

Его доспехи, если можно так это назвать, были просто невероятными. Пальцы согнуты в непарных зимних перчатках с торчащими из них шляпками гвоздей. Предплечья усеяны погнутыми открывалкой крышками от газировки. Бицепсы покрывали проволочные спирали от сотен школьных тетрадей. Грудь защищали останки формочек для куличиков, миниатюрные кастрюльки в виде сердец, звезд и лошадок. Под животом громоздились литые машинки и грузовики, чьи хромированные детали сияли в пламени. Обе ноги обмотаны велосипедными цепями. Некоторые уже заржавели, а некоторые еще блестели от масла.

Когда человек двинулся, раздался такой звук, будто потрясли коробку с гвоздями.

Я откатился в сторону – подальше от него и от тролля Моргунчика, если в такое вообще можно поверить, и вскочил на ноги. Человек остановился. Рукоятки мечей торчали за его спиной как рога. Меня не пугало, что с них капала кровь.

Металлический человек протянул руку. Шляпки гвоздей сверкнули в пламени очага.

– Ты должен меня выслушать.

– Зачем? – спросил я. – Кто ты? Где я?

– У нас мало времени.

– Почему? Что вы собираетесь со мной сделать?

– Ты слишком долго спал. Уже почти рассвело.

– А что случится на рассвете?

– Отправишься домой.

– Я тебе не верю.

– Нет времени объяснять.

– Тогда говори побыстрее.

Он взмахнул рукой, рассекая воздух. Металл звякнул по металлу.

– У нас нет времени!

Из дальней комнаты донесся рык, будто проснулось какое-то огромное существо.

– Ну вот, – сказал он. – Ты разбудил АРРРХ!!!.

По пещере пронесся боевой клич. Когда он стих, тишину нарушало только быстрое дыхание металлического человека и вращение колес прикрепленных к его груди машинок.

Потом даже эти звуки стихли. Из тоннеля раздались грузные шаги гиганта, они направлялись к каменной стене. Все предметы в пещере задрожали: падали роликовые ботинки, пластиковые пистолеты опрокидывались и стреляли электронными очередями, сдутые колеса велосипедов начали вращаться.

Я попятился.

– Арррх?

– Ты не слушаешь. Я велел тебе слушать, – металлический человек сделал глубокий вдох: – АРРРХ!!!.

Я снова попятился.

– Три Р, три восклицательных знака. Послушай моего совета, никогда не произноси неправильно.

– Клянусь – никогда.

Из тоннеля появился гигант – с той же легкостью, как собака из конуры, грубая черная шерсть заполнила комнату, прежде чем я разглядел руки и ноги. Пройдя под аркой, существо поднялось в полный рост и потянулось, будто пробуждаясь от дремоты. Под шерстью перекатывались бугры гигантских мышц. Я узнал когтистые лапы из канализационного люка, те же, что были у меня под кроватью, сжатые в кулаки.

АРРРХ!!! обладал сложением гориллы, только в три раза крупнее: две руки, две ноги и, к счастью, всего два глаза. Закрученные как у барана рога прорезали низко нависающие трубы. Одна труба дала течь, и на сальную шерсть хлынула серая вода. Оранжевые глаза твари шныряли вокруг с проницательностью животного, существо задрало морду и чихнуло. Рот приоткрылся, обнажив алую пасть со смертоносными зубами-кинжалами.

Оно почуяло меня.

Я попятился, пока не наткнулся спиной на груду диванных пружин. АРРРХ!!! пересек комнату в четыре огромных прыжка, так что с труб над головой словно снег посыпалась ржавчина. Чудовище надвинулось на меня и согнулось пополам, влажный нос оказался в нескольких сантиметрах от моего лица. Оно понюхало и выдохнуло. Порыв ветра сдул с моего лица волосы. Вязкая и теплая слюна капнула со сломанного зуба и приземлилась мне на живот. Жадные глаза размером с футбольный мяч тщательно меня изучали.

Существо зарычало, и диванные пружины запели.

Металлический человек запустил руку между двумя формочками для куличиков на груди, пошарил там и вытащил бронзовый медальон на грязной цепочке. Рисунок можно было разглядеть даже с расстояния: меч, надпись на неизвестном языке и морда завывающего тролля.

– Надень это, – сказал человек.

АРРРХ!!! бросил взгляд на медальон и повернул кошмарную морду к потолку, издав рык, достойный тиранозавра. Рога стукнулись о связку люминесцентных ламп, и на металлического человека хлынул расплавленный ливень искр. Я не мог точно сказать, кричал ли АРРРХ!!! от злобы или от радости. Что я точно понял, так это что оба персонажа отвлеклись.

Я рванул к ближайшему коридору, так близко прошмыгнув мимо металлического человека, что мог бы выхватить медальон, если бы хотел, но я не хотел. Они это заметили: я услышал лязг велосипедных цепей и рычание гориллы, влажные лапы захлюпали по пещере.

– Пр-р-ру-у-у-ум-мф-ф-фл-л-л-лар-р-рг-г-г!

Вопль Моргунчика проник до самых костей, я нырнул в проход и налетел на холодную стену. Там не было ламп. Я прижал руку к стене и продолжал идти вперед. Тоннель свернул влево, мне удалось не грохнуться лицом вниз. Тоннель свернул вправо, я оторвал руку от стены и потратил несколько секунд, ходя кругами. Сзади доносились зловещие звуки погони.

И тут я совершенно заблудился.

– Стой! Ни шагу дальше!

Металлический человек приближался. Я со всей скорости припустил в темноту. А потом заметил свет. Тусклый, но я направился к нему, пока не очутился в таком узком коридоре, что чувствовал, как стены сжимают плечи. Свечение стало достаточно ярким, и я не врезался в тупик, которым заканчивался тоннель. В каком печальном и мрачном месте мне предстоит умереть.

Вниз по щеке скатилась влага, я поднял голову и увидел, что свет проникает через канализационную трубу, достаточно широкую, чтобы я мог пролезть. Невозможно придумать ничего хуже, чем втискиваться туда, но, по крайней мере, АРРРХ!!! и Моргунчик, находящиеся уже очень близко, слишком велики, чтобы последовать за мной. Я схватился за край трубы и подтянулся.

Несколько сантиметров внизу наполняли нечистоты, и стекающие фекалии воняли так, что я закашлялся. Металлический человек наверняка услышал, так что не осталось другого выхода, кроме как ползти дальше. Отталкиваясь локтями и коленками, я продвигался по трясине. Я стукался головой о края трубы, нечистоты пропитали одежду, но я двигался вперед, и свет становился ярче.

Труба заканчивалась резким спуском. Я вгляделся в выходное отверстие и не разглядел ничего, кроме грязи. Но там, внизу, были и источники света, возможно сотни, мерцающие бесконечными узорами. Оттуда также слышался шум: не канализационных насосов, а голоса, крики, смех, скрип дерева и лязг металла и что-то вроде звона монет.

Другого выхода нет. Я пополз вперед. Целую жуткую секунду мне казалось, что я застрял, и я наслаждался фантазией о том, как неделю буду тонуть в нечистотах, но потом оттолкнулся ногами и выскользнул из трубы.

Пару секунд я летел по воздуху. Потом приземлился на что-то мягкое, и, учитывая, что эта кучка размещалась под канализационной трубой, меня не удивило, что она оказалась не просто грязью. Я сидел и горстями стирал с лица вязкое дерьмо. Но в конце концов сдался и просто сел, тяжело дыша и источая зловоние. Понадобилась минута, чтобы понять – я прекрасно вижу все вокруг в освещении фонаря. И еще чуть-чуть времени, чтобы различить звуки оживленной торговли. До сих пор я еще не оторвал взгляда от коленей. И раздумывал, стоит ли. Свет и звуки казались такими знакомыми, такими будничными, пока я не вспомнил, что нахожусь где-то глубоко под землей и что здесь не может быть ничего будничного.

И я взглянул.

12

Передо мной лежал целый город троллей. Пейзаж из узких проходов и кривоватых строений простирался на добрый километр и исчезал в темноте. Повсюду стояли неряшливые, забрызганные грязью жилища, но в основном пустые, обитающие в них тролли посещали шумный базар. От лотков с едой поднимался дымок, там на вертелах поджаривались тощие тельца кроликов и белок (по крайней мере, я на это надеялся).

На других лотках предлагались странные произведения искусства: отпечатанные на сыромятной коже мрачные геральдические гербы, камни, отполированные настолько, что словно светились изнутри, причудливые перископы, диковинные метрономы и все такое прочее. Пар валил из дверей магазинов, где придавали форму сверкающим металлическим стержням. В котлах булькала таинственная слизь, ее помешивали и выливали в грубые деревянные чаши. И повсюду шел обмен: деформированные монеты переходили от щупальца в лапу, котомки с квакающими лягушками менялись на банки со светлячками, а камни из казалось бы неразличимых пород тщательно изучали через лупу и клали на весы перед тем как обменять.

И весь этот безумный центр торговли представлял собой парад ползающих, топающих и извивающихся тварей неописуемого вида. Первым меня заметило трио трехметровых бегемотов, они тащили за собой останки автомобильной рамы, каждый сантиметр которой был обернут в рождественские гирлянды. Выглядели три тролля ужасающе: седые бороды до колен, а отличал их друг от друга только узор из шрамов. Вообще-то имелось еще одно различие: только у одного был глаз – выпуклая сфера, изучающая все вокруг с зоркостью птицы. Циклоп заметил меня и протянул руку, чтобы остановить своих спутников, у которых вместо глаз были лишь пустые глазницы. Когда безглазые недовольно заныли, он вытащил глаз, сморщенный и сухой, и протянул левому троллю, тот тут же вставил его в собственную глазницу. Таким небыстрым способом все по очереди поглядели на меня.

Я встал, с меня капали нечистоты. Я мог бы прошмыгнуть мимо, но разве в другом месте я оказался бы в большей безопасности?

Откуда-то поблизости донесся разрывающий барабанные перепонки ответ. АРРРХ!!!.

Я метнулся к левому троллю, в эту секунду безглазому, и хотя он взмахнул рукой в моем направлении, я пригнулся под ней и помчался по главной улице. Внезапно тролли оказались со всех сторон, их причудливые тела прикасались к коже. Некоторые были гигантского размера, я нырял у них между ног. Другие – не больше полуметра и сновали повсюду как паразиты, карабкаясь друг на друга и гремя крохотными щитами и саблями. Некоторые носили потрепанные накидки и изодранные платья с потертыми медалями. Другие – самодельные туники из чертополоха и колючего боярышника. Но большинство были нагими, хотя мне они казались размытыми пятнами: угольно-черными, сияюще-медными, розовыми, как язык, и кроваво-красными.

Вырвавшись из толпы, я очутился вплотную к прилавку мясника и влетел в него. Туши качнулись. Безносый косоглазый тролль в грязном фартуке и со ржавым ножом в руке яростно зарычал. Я дал задний ход в толпу голодных покупателей, которые наконец-то смогли рассмотреть, что среди них затесался непрошеный гость – человек. За оглушительными завываниями последовал громкий рык и глухое ворчание. На этот призыв из соседнего прохода отозвался АРРРХ!!!.

Покрытые грубой шкурой руки, громадные ладони и холодные щупальца попытались меня задержать, но я выскользнул, перекатился под прилавком мясника и метнулся в боковой переулок, прорезав путь сквозь семейку пухлых синих троллей, возбужденно машущих крыльями, состоящими из одних костей. В переулок шагнула трехметровая масса желтой шерсти, которая, что удивительно, заканчивалась парой зажженных свечей, в руках существо держало насаженную на палку свиную голову, я принял ее за своего рода скипетр, пока не заметил, что тролль жует. Это была еда.

Я свернул и наткнулся на ряд тачек с товарами. Обогнул их и налетел на тролля, такого тощего, что торчали ребра, каждое украшено кольцами с драгоценностями, что звенели как тамбурин, пока тролль изливал свое недовольство на другого, напоминающего гигантского червя. В животе червя зияла дыра, и я принял ее за ножевую рану, пока из кармана не высунули головы четыре червяка поменьше.

Оба тролля перестали препираться и посмотрели на меня.

– Простите, что помешал, – сказал я. – Выглядит привлекательно. Честное слово. Жаль, что забыл дома кошелек.

Выглядело вовсе не привлекательно. Тачку наполняли банки с чем-то похожим на мюсли для завтрака, только вместо овса, орехов и изюма там были тараканы, волосы и зубы. Я развернулся в обратном направлении и тут увидел, что в переулке показалась морда знакомого гиганта с черной шерстью. Оранжевые глаза пронзали меня взглядом.

АРРРХ!!! чихнул с такой силой, что брызгами соплей двух мелких троллей отбросило на землю.

Я перепрыгнул через тачку. Нога задела банку, она свалилась и разбилась, белые зубы запрыгали по кирпичам, а тараканы бросились врассыпную, забившись в щели. За спиной раздавался топот преследователя. Впереди тролль с детским кожистым лицом игриво связывал хвосты двух пятнистых троллей, поглощенных спором. Я поднырнул под этой троицей, прыгнул через груду тлеющих головешек и перемахнул через низкую проволочную изгородь, окружающую двух дерущихся зеленых тварей с длинными покрытыми мехом хвостами. Я обогнул их и оказался в окружении делающих ставки троллей, они зарычали, когда кто-то вмешался в состязание. Я выкрикнул извинения и перелез через изгородь с другой стороны, пушистые зеленые гремлины огрызнулись мне вдогонку.

Меня окружал сплошной ужас. Откуда-то доносился треск музыки – звуки лопнувшего аккордеона и сломанного граммофона. Неоновые вывески пивных, мигающие светофоры и кружащиеся карусели – все украдено из мира людей и сплеталось в этом залитом красном светом квартале в одну мерцающую галлюцинацию. Я крутился туда-сюда как пьяный, пока не отпрыгнул от пышногрудого тролля женского пола, гордо украсившего тело швейными принадлежностями. Пальцы на ногах заменяли наперстки, несколько пальцев рук – ножницы, соски – непарные пуговицы, а волосы – неровные мотки пряжи. Она одарила меня жуткой улыбкой. Из беззубых десен торчали сотни иголок.

Я, пошатываясь, свернул в другой переулок. Группа троллей сгрудилась над какой-то странной игрой, сделанной из камня, и все мухлевали – я видел припрятанные в шерсти лишние фигуры. Другие группы бросали колпаки от колес на потрепанный шест, а один тролль вел счет, когтем делая зарубки на доске. Куда ни глянь, повсюду затевались драки. Эти стычки возникали внезапно, были яростными и обычно короткими, после нескольких ударов рассерженные твари возвращались к своим играм и глиняным кружкам пенной медовухи.

Но удивительнее всего были телевизоры. Здесь они виднелись повсюду. Огромные, как шкаф, модели 70-х, портативные черно-белые экземпляры 80-х, тонкие экраны 90-х и редкие представители известных современных марок с высоким разрешением. Некоторые свалены в кучу на земле, а другие прикручены колючей проволокой к деревянным шестам, но все снабжены кривой самодельной антенной, десятки проводов вели к электросети. По телевизорам не показывали никаких передач. Только разного рода помехи. Тролли отдавали деньги (или мелких грызунов) за право постоять – разинув рот и вытаращив глаза – перед пустым экраном.

На АРРРХ!!!а это не производило особого впечатления. Тролль перескакивал через ко́злы для пилки дров и заборы. Сминал телевизоры, разбрасывал настольные игры, переворачивал кружки с медовухой. Многочисленные тролли взвыли от огорчения. Мое сердце заколотилось, я втискивался в самые узкие щели, какие только мог найти, проскальзывал между тесно скучившимися лачугами, чтобы оторваться от тролля.

Бесполезно. АРРРХ!!! разносил эти хижины в клочья. Все равно что пытаться бежать наперегонки с торнадо. Я бежал, прикрыв голову руками, чтобы защититься от града щепок и кусков металлического сайдинга, заворачивая за каждый попадающийся на пути угол. Огни игорного квартала померкли, все вокруг опустело. Теперь я уже не топал по кирпичу, а шлепал по грязи. Каждый шаг АРРРХ!!!а звучал так, словно в трясину швырнули огромный валун.

И тут же я увидел блеск воды. Здания стали попадаться реже, и у меня не осталось другого выхода, кроме как устремиться туда. Горячее дыхание АРРРХ!!!а уже обжигало мне шею, и я добрался до воды за полминуты. Это оказался не прохладный журчащий ручеек, как я воображал, а извивающийся по подземному миру ров с экскрементами. Четыре или пять троллей с эффектными клыками сидели на берегу и сетями вылавливали мусор, уносимый течением. Похоже, это был главный источник поступления в город троллей того хлама, из которого он состоял. Груды еще не разобранного мусора возвышались за каждым рыбаком.

Я перепрыгнул через ров в самом узком месте и припустил вверх по берегу. Здесь город заканчивался. Немногочисленные костры с одинокими троллями высвечивали деревянные скобы, удерживающие утес от обрушения. Когда я пробежал мимо, свет потускнел, чему я обрадовался, потому что создания, которых выхватывал взгляд, были омерзительны – древние и могучие существа, чья неподвижность предполагала, что они хотели только одного – умереть в тишине. За десятилетия бездействия их кожа заросла лишайником и грибами.

Из трубы над головой метнулась фигура, приземлившись прямо передо мной. Свет костров блеснул в очках авиатора и бутылочных крышках на плечах. На мгновение я прикоснулся к спиралькам от тетрадок на его бицепсах и оттолкнулся, но тогда за моей спиной из мрака показались восемь красных глаз Моргунчика. Я крутанулся на пятках и свернул в третьем направлении, но наткнулся там на АРРРХ!!!а, его зубы блеснули из темноты.

– Ты потерял слишком много времени, – прохрипел голос металлического человека из-под стереодинамиков вместе с потрескиванием статического электричества. Он поднял перчатку с гвоздями. На ней покачивался бронзовый медальон. – Не заставляй меня повторять, Джим Старджес. Надень это, пока не поздно.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить собственное имя. Похищение не было случайным, а это значит, что папа прав – в ночи есть нечто, что пытается до меня добраться. Я вспомнил десять замков на входной двери, и впервые в жизни мне захотелось услышать их успокаивающий ритм.

Металлический человек прочел мои мысли.

– Твой отец однажды от этого отказался, – сказал он. – Не повторяй его ошибку.

Все мое тело дрожало от изнеможения, а разум отказывался работать после пережитого безумия. Мне хотелось закричать, но не хватало сил. Я ссутулился и понурил голову, признавая поражение перед зловонным дыханием тролля и хладнокровно приняв кошмарную правду. Я закрыл лицо руками.

– Вы те, кто забрал дядю Джека, – сказал я.

– Да.

– И разрушили жизнь папы.

– Да.

– И теперь хотите разрушить мою.

– Возьми это.

Медальон звякнул.

– Возьми и сам поймешь.

Пронзительное завывание чуть не разорвало барабанные перепонки. По всему городу зазвонили колокола и затрубили рожки. Я повернулся и увидел, как разом вспыхнули сотни костров, опустились флаги и стремянки, а телеги и тачки ринулись из центра города к окраинам. Земля затряслась, когда все до единого тролли поспешили покинуть улицы. Многие направлялись к нам. Надвигалась целая толпа.

И тогда я увидел проблеск рассвета.

Он прорывался через какую-то щель над головой, вспыхнув как молния, когда ударил в грязь у сточной канавы. Луч расширялся, и я услышал приглушенный вопль рыбака, когда тот свалился. Это послужило началом паники. Раздались новые крики, один за другим. Второй луч света попал в кривую башню в центре города.

– Ты! – металлический человек сунул мне медальон. – Возьми его! Живее!

– Но они приближаются…

– Такое происходит каждое утро, – огрызнулся он. – Надень!

Солнечный свет пробивался уже через десяток трещин, превратив пещеру в лоскутное одеяло света и тени, по которому устремились тысячи страшилищ немыслимого вида. Всего в трех метрах засияло солнечное пятно. Я не мог устоять и шагнул к его теплу.

АРРРХ!!! и Моргунчик попятились подальше от света.

Разве металлический человек не говорил, что на рассвете я вернусь домой? Я оторвал взгляд от надвигающейся лавины монстров и посмотрел на него.

Он сжимал медальон, не боясь солнца, от которого отступали оба его спутника. Нас окружили тролли, пританцовывая бесчисленными лапами по узору из света и тени и так громко визжа, что казалось, будто огромный кулак сокрушает стальную башню. Тролли покрупнее ныряли в тоннели, а мелкие карабкались по вертикальным стенам как ящерицы.

Я сделал еще один шаг к свету.

– Если не возьмешь сейчас, – горячился металлический человек, – мы вернемся за тобой завтра ночью. И послезавтра. И послепослезавтра. Такой будет твоя жизнь, Джим Старджес, пока ты не сделаешь, как мы велим.

Эта угроза оказалась действенной. Я колебался между двумя возможностями. Я больше не видел вокруг ни камней, ни бетона или грязи – только извивающуюся массу гротескных тел, пожирающих весь мир как чума.

Металлический человек потерял терпение. Он вытащил оба меча, словно подавал знак. АРРРХ!!! набросился на меня, огромная лапа навалилась как ковш бульдозера, Моргунчик тоже прыгнул, потянувшись щупальцами, глаза на ножках стянулись в один путаный узел.

Я ощутил жесткую шерсть и мощные присоски осьминога, но уже нырнул в кружок света, глядя, как ладони побелели на свету, а потом ослеп, и солнечный луч сшиб меня с ног. Кожа горела, под мышками пахло пеплом, а горло наполнял вкус страха, я лежал на спине, и все кости болели, словно их пытались согнуть и сломать. Голова покоилась на мягкой потной подушке.

Папа помедлил у приоткрытой двери моей спальни. Он натянул на себя воскресный наряд для стрижки газонов и пыхтел над пуговицей левого рукава.

– Доброе утро, сынок, – сказал он.

И двинулся дальше по коридору.

На матрас рядом со мной что-то упало. Я едва сдержал крик.

Это был медальон.

13

Перед уходом я провел дома не больше двадцати минут, и каждая минута причиняла одно расстройство. Я сунул медальон под подушку, чтобы спрятать с глаз подальше, и через несколько секунд пот стал казаться не таким горячим, когда я убедил себя, что все это было кошмаром, навеянным дерьмовым днем. Я с облегчением отбросил одеяло и увидел покрытые засохшими нечистотами ноги и черные от грязи ступни.

Я сдирал грязь в ду́ше, словно она разъедала кожу как болезнь. В сливе закружилась черная вода, я смотрел на нее, пока не вспомнил, куда ведет слив. Я вылетел из ванной, натянул одежду и, немного поразмыслив, достал медальон. Какую бы угрозу он ни нес, в ладони он выглядел всего лишь изготовленным руками человека ювелирным изделием. В этом предмете было не больше магии, чем в школьном звонке, и существовал только один способ доказать это самому себе.

Я его надел.

Ничего не произошло. Совершенно ничего.

Я вздохнул с облегчением – маленькая победа здравого смысла. И спрятал медальон под футболку. Может, если я проношу его целый день, то исчезнут остатки удушающего страха.

План состоял в том, чтобы заскочить на кухню, схватить толстовку и в мгновение ока выбежать из дома. Но, натягивая толстовку, я унюхал нечто престранное. Высунув голову через горловину, я увидел, что папа выкладывает на тарелку хрустящие полоски бекона и ставит ее на стол, где уже ожидает дымящаяся стопка оладий. Я не мог поверить своим глазам. Такого пиршества я не видывал с тех времен, как ушла мама. Папа сел и довольно отхлебнул кофе.

– Времени еще полно, Джимми. Возьми стул.

Папа насвистывал. Разумеется, песенку «Дона и Хуана» «Как тебя зовут?». Но чтобы он насвистывал? Это было настолько невероятным, что на мгновение я позабыл обо всем другом.

– У тебя все хорошо, пап?

– Лучше не бывает. Этой ночью выспался, как никогда в жизни, Джимми. Должен признаться, так я не спал с самого детства, с тех пор как делил комнату с братом, Джеком. Даже не думал, что когда-нибудь смогу так отлично выспаться.

Он рассеянно прикоснулся к карману-калькулятору «Эскалибур», словно фантазируя, что мог бы даже набраться смелости и постоять за себя на работе. Пальцы переместились к пластырю на очках, папа кивнул, будто решил раз и навсегда починить оправу. Никогда не видел его таким счастливым. Я не мог удержаться и улыбнулся в ответ. Папа потянулся через стол за сиропом.

И тогда я заметил маленькую ранку, что шла от уголка губы по челюсти и вниз к шее, и вспомнил ужасающий звук из его спальни, который слышал ночью: Хлю-ю-юп. Хлю-ю-юп. Хлю-ю-юп.

Он бросил на меня сияющий взгляд, и на его оладьи слетела корочка от болячки.

– Садись, – сказал папа. – Думаю, наконец-то все налаживается.

Полный еды стол остался за спиной. Я в мгновение ока оказался за дверью и оседлал велосипед. Наступил первый день фестиваля Палой листвы, и на всех улицах образовались заторы. Я совершил ошибку, направившись прямо в сторону детского праздника по главной улице, но смог срезать по парку, пока не столкнулся с тремя сотнями наряженных детей.

Не обращая внимание на автомобильные сигналы и поднятые средние пальцы возмущенных водителей, я свернул на боковую улицу с такой решительностью, словно от этого зависела моя жизнь, а в тот миг я и впрямь был в этом уверен.

Наконец я добрался до стоматологический клиники Пападопулоса, кинул велик в кусты и пролетел в дверь, врезавшись в стойку администратора. Девушка за стойкой вздрогнула. Я пытался отдышаться. Из колонок лился мягкий джаз, насмехаясь над моим взбудораженным состоянием.

– Щутаба.

– Помедленнее, милый. Что ты сказал?

Я быстро глотнул воздуха.

– Я ищу Таба.

– Все равно не понимаю.

– Тоби Д.

– Не знаю такого.

– Тобиаса Ф. Дершовица.

Секретарша поправила очки и сверилась с регистрационной книгой. Ее взгляд заскользил по списку имен.

– Дершовиц… Дершовиц… О! – улыбка быстро погасла, когда она пристальнее всмотрелась в записи. – Ох.

Сквозь стены прорвался звук бормашины.

Чуть позже я ворвался в третий и самый главный кабинет для пациентов и обнаружил Таба в одиночестве, привязанным к креслу, его губы растягивала во всех четырех направлениях похожая на паука металлическая штуковина.

Старые брекеты по сравнению с новыми выглядели настоящим украшением. К каждому зубу прикреплялись большие хромированные блямбы, а стальная проволока пересекала их в головокружительном узоре. Над головой Таба висело облако едкого дыма, отражая его настроение.

Таб не мог шевельнуть головой в своих тисках, но поднял бровь.

Я поспешил к его креслу.

– Она вернулась, – выдохнул я. – Тварь с парковки.

Он поднял другую бровь.

– Они меня похитили! Тварь с парковки… я тебе не рассказывал, но там была эта тварь… когда я был под… ее когти… Таб, никто мне не поверит! Я там был… там все эти существа, и я думаю, что именно туда эти дети… там их было трое, один с глазами… Таб, ты не поверишь, эти летающие глаза – просто безумие… и мужик во всем этом хламе, он был меньше, но такой жуткий… но хуже всех тот, что с когтями… Таб, он огромный! Ручищи с километр длиной! Зубы… миллион зубов! Громадных, как дорожные конусы…

– На такие зубы я хотел бы взглянуть!

Вошел доктор Пападопулос с пачкой рентгеновских снимков. Я шагнул в сторону от кресла. Таб всегда рассказывал, что Пападопулос жутко волосат, и когда хотел вызвать у меня отвращение, то делал вид, что обнаружил курчавые волосы с рук Пападопулоса в своих брекетах. И он не преувеличивал – черная грива Пападопулоса начиналась буквально в сантиметре от сросшихся бровей, а четыре огромных кольца едва виднелись под волосами на пальцах. Доктор осклабился. Зубы у него, конечно же, были превосходные.

– И о чем разговор? Кино посмотрел?

Я машинально кивнул.

– У меня мало возможностей смотреть кино. Что я могу сказать? Моя жизнь – это зубы. Тобиас присоединится к тебе через пару минут. Нужно только немножечко закрепить, – он бросил рентгеновские снимки на стол, заглянул в открытый рот Таба, кивнул самому себе и снова вышел.

Я тут же вернулся к Табу.

– Таб. Таб. Что я скажу папе? Я не могу ему рассказать, ведь так? Он свихнется. Прикует меня цепями. Мы должны что-то сделать. Мы с тобой. Может, устроим ловушку. Ох, Таб, они сказали, что вернутся. Сегодня ночью. Сегодня! У нас нет времени…

– Для ухода за зубами всегда найдется время, – заявил Пападопулос, снова вплывая в кабинет.

В руках он держал поднос с самыми жуткими медицинскими инструментами, что мне доводилось видеть: уродливые крюки, такие острые, что сияли, скальпель с пластиковой ручкой, штуковина, похожая на щипцы, только гораздо острее, и тонкий ротационный нож. Все инструменты – из сверкающего серебристого металла. Я бы счел их изумительными, если бы они не предназначались для единственной цели – мучить Таба.

Пападопулос склонился над инструментами, шевеля пальцами.

– Тобиас для меня – настоящий вызов. Эти инструменты я изобрел в собственной лаборатории. Выковал и спаял своими руками. Не удивлюсь, если в этом году получу приглашение на конференцию общества стоматологов в Анахайме. Ну, может, капельку удивлюсь.

Пападопулос взял зажим и наклонился к Табу с видом человека, рассматривающего сочную индейку и решающего, где отрезать первый кусок.

– Ах да, – промурлыкал он. От зажатых в тиски зубов послышался визг и стук. Спина дантиста заслоняла обзор, и невозможно было точно определить способ атаки, хотя я заметил, как задергались руки Таба. Пападопулос продолжал, ни о чем не беспокоясь: – Ага. Да. Да. Вот, вот!

Через пять невыносимых минут безумный ученый выпрямился и гордо выдохнул. Он ослабил зажим, растягивающий рот Таба в четырех направлениях, и начал стягивать резиновые перчатки.

– Сполосни и выплюни. Увидимся на следующей неделе.

Проходя мимо, Пападопулос встретился со мной взглядом. Скорее всего, его внимание привлек мой разинутый рот. Он нахмурился и изучил неровные ряды зубов.

– Хмм-хмм. Я мог бы тут кое-что исправить. Запишись на прием. Я изменю твою жизнь, сынок.

Он подмигнул. Я поежился. Он шагнул в дверь с карточкой следующей жертвы. Задержался в коридоре, принюхиваясь. Нахмурился и принюхался еще раз. Потом нажал на стене кнопку громкой связи.

– Бетти, я определенно чувствую запах канализации. Не могла бы ты срочно вызвать слесаря?

Когда он ушел, в воздухе закружились несколько курчавых волосков. Я вцепился в подлокотник стоматологического кресла.

– Это не шутка, Таб! Я в беде. Мы все в беде, весь город, весь мир! Ты и понятия не имеешь. Не имеешь представления, с чем мы имеем дело. Там целый мир…

Таб поднял палец. Он сел прямо, осторожно поднял бумажный стаканчик с водой, элегантно глотнул, покатал воду между щеками и выплюнул в лоток. Он повторил эти действия с тщательным усердием: глотнуть, прополоскать, сплюнуть. Потом поднес ко рту кончик своего бумажного слюнявчика и вытер рот начисто, а затем снова откинулся в кресле. Таб вздохнул и повернулся ко мне. Когда он раздвинул губы, чтобы заговорить, я покосился на сияющий новым металлом рот.

– Ты сбрендил?!

14

Таб плечом открыл дверь. Вязаная кошка над глазком зазвонила хвостом-колокольчиком.

– Бабушка! Я дома!

Где-то около пятнадцати или двадцати кошек, живых, разом ринулись на приступ, прыгнув в воздух. Я, как всегда, уклонился от их слишком рьяных когтей и отчаянного мяуканья. Табу, однако, удалось искусно миновать кошачьих без какого-либо ущерба и даже не взглянув на них. Они раздраженно зашипели и попрыгали на диван из искусственной кожи и кофейный столик, на который никто бы не осмелился поставить кофе. Вся комната была заставлена классическими американскими побрякушками: распятый бог в рамке, благословляющий этот дом, полки с керамическими кошечками-ангелочками, бесчисленные безделушки из ивовой лозы и стекла. И ни к одной из них ни при каких обстоятельствах не стоило прикасаться, учитывая тонкий слой кошачьей шерсти в сочетании с запахом кошачьей мочи.

– Таб, – напирал я. – Что будем делать?

– Делать? Мы? Ну, я собираюсь запереться в своей комнате, пока не найду какой-нибудь способ спрятать этот ужас на зубах. Думаю, бабушка что-нибудь придумает, может, просто зашьет мне губы. Оставит дырочку для соломинки. Буду жить на жидкой пище. Иначе девчонки не приблизятся ко мне и на три метра. Эти штуковины на зубах выглядят как пули. Пули, Джим. Девчонки ненавидят пули!

– Тобиас, ты снял обувь? – послышался голос из кухни.

– Да, бабушка, – прокричал Таб.

Двумя выверенными движениями оба ботинка полетели в коридор. Я наклонился, чтобы развязать свои. Как я это ненавидел. В доме Дершовицев обязательно приходилось снимать обувь, просто кошмар, учитывая, что ворсистый ковер утопал в клочках шерсти. А может, и в фекалиях.

– Эй, – сказал Таб. – Собираешься рэп сочинять?

– Что?

Он сверкнул скобками.

– Цацки на меня не производят впечатления, Джей-рэпер.

Я поглядел на свою грудь. Пока я трудился над вторым ботинком, из-под рубашки выскользнул медальон.

Я сжал его в кулаке.

– Да! Смотри! Это доказательство, вот оно! Его дал мне один из них.

– Который? Кинг-Конг? Волшебный осьминог? Мистер Робот?

– Мистер Робот, – я раздраженно покачал головой. – Тебе придется меня выслушать!

Таб двинулся на кухню, я пошел следом, не обращая внимание на кошачьи сюрпризы под ногами.

Бабушка Дершовиц была низенькой сгорбленной женщиной в толстых очках, висящих на цепочке, и седыми волосами, окрашенными в неубедительный бордовый цвет. Я никогда не видел ее без оборчатого фартука в горошек, и этот день не стал исключением. Она пекла печенье, как и всегда, миску за миской, так что Таб пожирал его просто для того, чтобы очистить стол для следующей партии. Таб потянулся за кусочком теста, и бабушка шлепнула его по руке.

– Глисты заведутся.

– Это же бред, бабушка.

– Если хочешь помочь, помой вон те тарелки.

Таб пожал плечами, оглянувшись на меня.

– Я мыл в прошлый раз, – сказал он и схватил кухонное полотенце. Я закатил глаза и занял привычное положение.

– Ох, Джим Старджес! – воскликнула бабушка. – Проходи-проходи. Печенья хватит на всех.

– Спасибо, миссис Дершовиц.

– Так приятно, когда в доме есть мужчина.

– Бабушка! – Таб поднял руки, не веря своим ушам. – Что за бред? Я же мужчина.

– Да, но Джим старше.

– На три недели, бабушка!

Ну что сказать – такое уже случалось раньше. Я погрузил руки в мыльную воду. Одной рукой вытащил грязный мерный стакан. Другой – маленькую голову с торчащими ушами и клыками. Она зашипела, и я чуть не заорал.

– В раковине, Таб?

Кошка выпрыгнула из воды и приземлилась на рабочем столе рядом со мной, отряхиваясь от мыльной воды. Это была Кошка № 23. Таб уже давно бросил попытки запомнить имена всех пятидесяти или около того кошек, которые приходили и уходили, и ввел модернизированную номерную систему. Где-то в его комнате хранился ценный ламинированный лист со списком настоящих имен на крайний случай, но этот список давно уже не попадался на глаза.

– Кошки вроде не должны прятаться в раковине, – сказал я. – Они же ненавидят воду.

Таб пожал плечами.

– Одна из миллиона любит. А у нас их миллион.

Он ногой прогнал Кошку № 37, свернувшуюся клубочком в сушилке для посуды.

Я выловил из слива губку и начал оттирать мерный стакан.

– Если ты мне не поможешь, придется рассказать папе.

Таб взглянул на бабушку, которая смотрела в противоположную сторону. Незаметно, как тайный агент, Таб скользнул на цыпочках по линолеуму, протянул руку к бабушкиному уху и стянул слуховой аппарат. Он облегченно вздохнул и с раздражающей медлительностью вернулся к раковине.

– Отлично, скажи папе. Вы же два сапога пара. Только обняться больше не сможете, потому что оба окажетесь в смирительных рубашках.

Я приподнял медальон над грудью. Таб взял его и склонился, чтобы взглянуть попристальнее.

– Выглядит фальшивкой. Даже язык выглядит фальшивкой. Что это должно изображать? Китайский?

– Нет, – я подготовился выдержать насмешку. – Это язык троллей.

Таб бросил медальон обратно мне на грудь.

– Приятно было с тобой поболтать, дружище.

– Таб!

Он кинул полотенце.

– Я серьезно, Джим. Тебе нужно избавиться от этого дерьма. Если явишься в понедельник в школу и заговоришь со мной или с кем-нибудь еще о том, что в городе развелись тролли, ты ведь не рассчитываешь, что тебе ответят: «Ну и ну, спасибо за предупреждение». Слухи распространятся со скоростью ветра. Думаешь, сейчас у нас тяжелые времена? Джим, это будет конец. Мне жаль, что тебе приснился этот безумный кошмар. Правда жаль. Но я не могу тебе позволить разрушить нашу жизнь.

Кошка № 31 потерлась о ногу Таба, и он ее стряхнул.

– Жженый сахар придает печенью особый вкус, – сказала бабушка из другого измерения.

В отчаянии я потянулся за следующей грязной тарелкой и в результате выдернул из раковины затычку. Вода с бульканьем и хлюпаньем устремилась вниз. Не беспокоясь о том, что бабушка может услышать, я смачно выругался и наклонился над раковиной.

– Ладно, – сказал я. – Предлагаю вот что. Дай мне одну ночь. Всего одну ночь. У нас ведь еще сохранился лук со стрелами?

– Да, он у меня, но…

– И я знаю, что у тебя есть скрытая камера, так?

– Ну есть. Недешевая штуковина. Бабушка и правда считает, что может поймать бебиситтера за кражей печенек. Никогда не хватало смелости признаться, что это я.

– Ладно, найди все это и принеси с собой на репетицию в полдень.

– На репетицию? Нет, Джим, погоди. Не собираюсь я этого делать.

– Отдам тебе свою «Гору динозавров».

И он заткнулся. У каждого ребенка есть заветная мечта – набор дорогущих гоночных машинок, огромный кукольный дом, футуристический спортзал стоимостью больше родительской машины, и однажды я получил в подарок именно такой «святой грааль» – «Гору динозавров», пластмассовую игрушку высотой по грудь, с пещерами и тоннелями, откуда могли пойти в атаку десять разных отрядов динозавров.

– Я… – начал Таб. Предложение застало его врасплох. – Да ладно. Я уже вырос из «Горы динозавров».

Прозвучало не вполне убедительно.

– И еще упаковку мармелада. Нет, целую коробку. Таб, там восемь упаковок.

– Джим…

– Все, что захочешь. Просто скажи. И это твое. Только помоги мне одну ночь, а завтра, клянусь, ты больше никогда об этом не услышишь.

Таб посмотрел на пол, где Кошка № 40 и Кошка № 17 гонялись за хвостами друг друга. Он отбросил их ногой подальше, хотя думал явно не об этом. Его щеки под веснушками порозовели. Мое предложение его смутило.

– Пятерку. Всего пятерку, – пробормотал он. – Ты же знаешь. Для Стива.

Я протянул руку и схватил его за плечо.

– Считай, что она твоя, Таб. В полдень у школы, да?

– Ладно, договорились.

Я бросил губку на стол и вытер руки о джинсы.

– Нужно притащить кое-какой спортинвентарь с чердака.

– Спортинвентарь? Мы вроде не говорили о спорте. Сделка выглядит все хуже с каждой секундой.

– Позже объясню.

Я подошел к бабушке Дершовиц, чтобы снова надеть ей слуховой аппарат и попрощаться, но меня отвлекло хлюпанье остатков мыльной воды через слив. Я прижал руки к груди, не понимая, как мог допустить такую глупую ошибку и опустить их в раковину со сливом как раз подходящего размера, чтобы через него могло просунуться щупальце.

15

Поскольку Шекспир на футбольном был постановкой на открытом воздухе, то прослушивание устроили на пригорке рядом с мемориальным полем Гарри Дж. Бликера, где под ногами у настройщиков огромного экрана толпилась футбольная команда, проводящая дополнительную воскресную тренировку. Два мрачных рядка будущих исполнителей главных ролей, девочек и мальчиков, разделились по парам, чтобы прочитать роли для «РоДжу», а миссис Лич, преподаватель драмы с редеющими волосами, нелепыми заколками и в болтающемся свитере, делала заметки.

Напротив того места, где устроила потасовку футбольная команда, в северном конце поля, у ворот, катил промышленную газонокосилку папа. Эта штуковина стоила кучу денег, когда он покупал ее пять лет назад, но должен отдать ему должное – она уже себя окупила.

Этот монстр был раза в два крупнее обычной газонокосилки и выкрашен в ослепительно-золотистый цвет. Задние колеса сняли со сломанного грузовика огромного размера под на званием «Ликвидатор», а гигантское восьмиколесное устройство для покоса торчало как крылья «Боинга-747». Желоб для скошенной травы диаметром в полметра выстреливал траву со скоростью пулемета. Серьезно. Как-то раз я встал слишком близко, и вылетающая трава наставила мне синяков.

К счастью, когда я прибыл на прослушивание, папа меня не заметил. В защитных очках, рабочих рукавицах, ботинках со стальными мысками, защитной маске и сетке на волосах, он выглядел как чокнутый инопланетный ученый, пилотирующий гигантский луноход и одержимый желанием разрушить нашу травянистую планету кусочек за кусочком.

Я оказался последним в очереди, но к часу дня передо мной остался только один актер. Изучать зажатые в потных ладонях страницы было непросто, Таб до сих пор не показался, и я представлял, как он прибудет в сопровождении сержанта Галагера, который отволочет меня в сумасшедший дом ради моего же блага. Столь же отвлекающим было издевательство очередного Ромео над великим поэтом.

– То милая моя зовет меня? – непривычные шекспировские ритмы заставили парня переусердствовать с интонацией. – Как сладостно звучат? Слова влюбленных? В ночной тиши, лелея нежно слух? Как музыка?

– Ромео! – отозвалась его Джульетта.

Простенькая строчка, это уж точно.

– Моя… сокурсница? Околица?

– Соколица, – в тринадцатый раз за день повторила миссис Лич. – Это сокол женского рода.

Вихрь устремившихся в одну точку мячей привлек мое внимание к пухлой фигуре, прошлепавшей через футбольные ворота. Это был Таб, он пришел пешком, потому что за предыдущие девять лет со школьной стоянки украли девять его велосипедов. Он нес холщовую сумку и поморщился в сторону полудюжины мячей, которые скакали вокруг под ногами громил с наплечниками. Последний как раз попал ему в плечо.

– Хватит уже валять дурака, ребята! – прокричал тренер Лоуренс. – Даже если бы это была настоящая мишень, Йоргенсен-Уорнер!

Таб сбросил сумку у стола, на котором остались крошки от обещанных во флаерах бесплатных пончиков. Таб поднял тонкий листок оберточной бумаги с пятнами сахарной пудры с такой же нежностью, с какой кто-нибудь мог бы держать порванный в сражении американский флаг. Он положил бумагу обратно, попятился на несколько шагов, плюхнулся на траву и ухмыльнулся, как всегда поступал, выбравшись из затруднительного положения. Оглядел травянистую сцену и угрюмо кивнул мне.

– Пусть крепкий сон глаза твои закроет? – продолжал парень. – В твоей… груди? В груди? Так и говорить?

Миссис Лич потерла глаза, и парень слинял, признав поражение. Она сверилась с записями, а тем временем вдали жужжала папина газонокосилка.

– Джим Старджес младший, – она уставилась сквозь очки на импровизированную сцену. – У нас кончились Джульетты. Клэр, можешь почитать с Джимом?

Мое сердце ушло в пятки. Конечно же, в передних рядах сидела Клэр Фонтейн, чтобы стать свидетельницей моего унижения. Я глубоко вздохнул, а она отложила розовый рюкзак, распрямила ноги и встала.

Все знали, что Клэр будет играть Джульетту. Она читала во впечатляющей манере, переходя от тоски к восторгу достаточно убедительно, чтобы любой мальчишка был готов встать на ее защиту с несуществующим мечом. Но главную роль сыграл английский акцент. По сравнению с ней все остальные звучали гораздо хуже, просто как обычные школьницы.

Клэр заняла место рядом со мной, стряхнула грязь с ботинок и быстро и по-доброму улыбнулась. Ветер чудесно растрепал ее выбивающиеся из-под берета волосы.

– Акт второй, сцена вторая, страница вторая, – сказала миссис Лич. – Давайте прочитаем.

Таб вытаращился на меня, позабыв скандал с пончиками. Я откашлялся, взглянул на скачущие по странице буквы и нырнул в них с головой.

– И ты уйдешь, меня не успокоив?

Одна строчка, и я покраснел.

– Какого же успокоенья хочешь ты в эту ночь? – спросила Клэр.

– Твоей любовной клятвы, – отозвался я.

Без сомнений, эти строчки были шедевром рифмы и значения, но судя по ощущениям во рту, с тем же успехом они могли оказаться сухой кашей из пакетика. Клэр, разумеется, произнесла реплики Джульетты с такой же естественностью, как дышала, одно слово – будто капелька дождевой воды, собравшейся на кончике лепестка, а следующее – сухое, как пустынный ветер за пределами города.

Я изумленно посмотрел на нее и убедился, что она читает наизусть, а глаза устремлены на футбольное поле. В ближайшем углу тренировался Стив Йоргенсен-Уорнер без шлема. Он просто выполнял упражнения, но со сверхъестественной грацией, возвышаясь над всеми менее умелыми человеческими существами и ухмыляясь, словно продолжит так делать, пока не покорит весь мир. Клэр это восхитило, и я не мог ее винить. Такого рода движения тоже были своего рода поэзией.

– Блаженная и сладостная ночь! – прошептал я строчки из роли, не осознавая, что тоже помню их наизусть. – Но это все – не грезы ли ночные?

Может, это и впрямь сон? Я опустил глаза на обгрызенные грязные ногти, держащие пьесу, изношенные кроссовки на ногах и понял, что это символы моей жалкой жизни – потрепанной, незначительной, что вот-вот попадет под папину газонокосилку. Я притронулся к медальону под футболкой, совершенно другого рода символу, и подумал о мрачном мире под поверхностью. Какой сон лучше – полный безумных опасностей внизу или медленное удушье здесь?

Миссис Лич взяла очки за оправу, губы сложились в гримасу, требующую прекратить этот жалкий фарс. Но мой голос продолжал звучать, теперь громче, отчаяние было таким настоящим, что вполне соответствовало Ромео.

– Мне ночь сто раз мрачней без твоего сиянья! Как школьники спешат уйти от книг, так радостно любовь к любви стремится.

Миссис Лич выпустила очки.

Клэр отвернулась от футбольного поля и с любопытством посмотрела на меня.

– То милая моя зовет меня… – продолжал я. До этого мгновения я ощущал страдания душой и разумом. Теперь же они обрели голос, и я позволил им изливаться. – Как сладостно звучат слова влюбленных в ночной тиши, лелея нежно слух, как музыка!

Клэр улыбнулась не только уголками губ, а широкой улыбкой.

– В котором же часу должна я завтра прислать к тебе? Ромео!

– И впрямь Ромео, – сказала миссис Лич.

Преподавательница драмы стояла, прижав руки к груди. Как каждый хороший учитель, она знала, насколько важно сохранять внешние приличия. Но горящие глаза показывали, что она в восторге.

Я огляделся. Другие участники прослушивания сидели с ошеломленным видом. Даже с лица Таба исчез сарказм. Двое подающих воду мальчишек застыли со своими термосами на пути к полю и восхищенно уставились на нас. Миссис Лич повернулась к костюмерше, хлопающей в ладоши со слезами на глазах.

– Миссис Дантон, снимите мерки. Думаю, наш Ромео только что разбудил этот город поклонников футбола.

– Да, мне тоже так кажется, – отозвалась миссис Дантон. И немного наклонила голову. – Если мы сможем сделать его чуть-чуть выше, в этом все дело.

Костюмерша подошла поближе, разворачивая сантиметр и измеряя меня от пяток до ширинки и от талии до подмышки, при каждом движении издавая разочарованное «так-с». На уроке математики я изучил, насколько Клэр меня выше, но ее, похоже, это не волновало. Она скрестила руки на потрепанной куртке, и десяток браслетов скользнули по руке вниз. Ветер сдул темные волосы ей в лицо, и она заговорила достаточно громко, чтобы все услышали на фоне футболистов и гула газонокосилки.

– Очень интересно, Старджес.

16

– Никогда не понимал, как этот болтун мог зарабатывать на жизнь сочинительством, – заявил Таб.

– Пламя, – простонал я. – Я спущусь вниз в огненном пламени.

– Я покажу мистеру Шекспиру возрождение. Возрождение моего кулака.

– Никто не сможет произнести эти фразы, не выглядя при этом идиотом. Правда?

– В принципе, ты прав, – ответил Таб. – Уж точно только члены элитного клуба суперзвезд могут не сломать языки об эту вычурную ахинею. Сэр Лоуренс Оливье, сэр Кеннет Брана. Мы бы поступили неосмотрительно, выпустив из рук эту легенду сцены и экрана, театрального идола всех возрастов, сэра Джима Старджеса младшего.

Таб похлопал меня по спине. Рука у него была крупная, я покачнулся. Я услышал хихиканье со стороны футбольного поля, понурил голову и ускорил шаг. Мы направлялись домой, но разговоры о прослушивании не утихнут. Я посмотрел на «РоДжу» в руке. Всего сорок пять страниц, но как они оттягивали руку!

– И как мне все это запомнить? – спросил я.

– Подсказка, – сказал Таб. – Если забудешь строчку, просто крикни: «Вперед, «Боевые монстры» Сан-Бернардино!» – и все придурки на трибунах просто с ума сойдут, – он подмигнул. – Эта подсказка бесплатно. За следующую придется заплатить.

Мы как раз проходили мимо музея исторического общества Сан-Бернардино – слишком притягательной для Таба приманки, которую он не мог не заглотить. Он, как обычно, озорно усмехнулся.

– Не сегодня, – взмолился я. – Мне скорости не хватит.

– Скорости? Тебе? Не ты же тащишь эту сумку, сэр Джим.

Что я мог на это ответить? Он делал мне одолжение. И мы свернули в аллею, пройдя под новенькой рекламной растяжкой из винила. Особого смысла она не имела, хотя огромные буквы все равно производили впечатление.

КИЛЛАХИД

ПОЛНАЯ СТРУКТУРА

ВПЕРВЫЕ В ЗАПАДНОМ ПОЛУШАРИИ

Растяжка хлопала на ветру, словно вот-вот улетит, расправив крылья как летучая мышь.

Ни одного из нас не вдохновило увиденное внутри. Кэрол в билетной кассе отсутствовала. Мы заглянули за угол. В гардеробе тоже никого. Мы навострили уши. И разобрали какие-то звуки, слабую вибрацию голосов, но непонятно, откуда они доносились. Таб пожал плечами, подтянул сумку и протиснул грузное тело через турникет. Я последовал за ним, и мы прошли, осторожнее обычного, вверх по лестнице и под бизоном. В этот раз Таб не дотронулся до шерсти на подбородке.

Атриум Сола К. Сильвермана снаружи выглядел как обычно. Но когда мы толкнули дверь с матовыми стеклами, то оказалось, что внутри словно гудит улей. Персонал музея, от Кэрол до экскурсоводов и членов совета, с хмурыми лицами суетился вокруг, а мужчины в касках и рабочих рукавицах сновали туда-сюда, снимая коробки и стулья мини-погрузчиками. Мы с Табом онемели. Когда мы появились в зале, ни один человек не обратил на нас внимание.

По всей длине помещения раскинулся каменный пешеходный мост. Протянись он где-нибудь через речку в сельской местности, то выглядел бы вполне безобидным. Но внутри здания он упирался в границы комнаты с грозной первобытной силой. Он был древним, каждую бороздку и трещинку выбелили столетия. Стекло скрывало бо́льшую часть деталей, но десяток рабочих как раз собирались его снять. Мост явно доставили по частям, оба конца восстановили, но середина, соединяющая половинки, отсутствовала.

Мы с Табом подобрались ближе. Если бы не рабочие, мы бы прошли под мостом не пригибаясь. Со шпилей по обоим концам свисала паутина, вокруг замысловатой резьбы влажными заплатками рос мох. Мост казался почти живым существом, словно вот-вот из многочисленных трещинок высыпят крысы. Воздух был необъяснимо холодным, и я поежился, пытаясь заглянуть через плечо человеку в клетчатом пиджаке.

Он развернулся, задрав нос, словно собирался чихнуть и сдуть меня вон. Это был профессор Лемпке. Левой рукой он держал блокнот, но тут же выстрелил правой, каким-то образом умудрившись схватить нас обоих за воротник.

– Ага! – воскликнул он. – Постоянные нарушители! Крадущиеся тени! Юные мистер Старджес и мистер Дершовиц, схвачены на месте преступления!

Мы пытались вывернуться, но он держал нас железной хваткой.

Лемпке ухмыльнулся улыбкой гиены. Тревожной улыбкой. Его зубы облепили остатки еды, дыхание несвежее. Вообще-то весь его вид говорил о недостатке сна, если не о чем-то похуже. Налитые кровью глаза вращались в пудинге фиолетовой плоти, желчные щеки как пылью припорошены седой щетиной. У кромки волос виднелась волна прыщей, а из-под воротника рубашки проступала розовая сыпь.

– Не вздумайте скакать как дикие звери, только не сегодня, когда совсем рядом покоится такой хрупкий экспонат. Вы вторглись в самый благоприятный день! Перед собой вы видите величайшее достижение всей моей карьеры. Восемнадцать лет я работал с шотландскими учеными, чтобы защитить это сооружение от разрушения, на котором настаивали профаны из Шотландии на основании примитивных и архаичных суеверий. Можете в такое поверить, мои назойливые мальчишки? Эти невежды хотели уничтожить, возможно, самый важный архитектурный объект Европы. Я его спас. Мне удалось. И вот теперь мост здесь, в Золотой долине.

Его лихорадочные глаза заволокли слезы. Мы с Табом попятились, надеясь избежать заразных брызг.

– Есть ли у вас, недоучек, хоть малейшее представление о том, на что вы смотрите?

Таб осмелился пожать плечами:

– Мост?

Щеки Лемпке покорно обвисли, по ним скатились две тяжелых слезы размером с шарикоподшипник, по одной из каждого опухшего глаза, хотя он, похоже, не заметил этого. Грозное выражение лица медленно сменилось язвительным удовольствием.

– Мост, – задумчиво проговорил он. – Забавно. Пока нет, мои надоедливые переростки. Как видите, замковый камень, соединяющий две половины… увы, еще не прибыл.

Помощник, уже некоторое время стоявший рядом, откашлялся.

Лемпке чуть ослабил хватку, и мы с Табом сумели вырваться и поглаживали глотки. С лица помощника на кипу бумаг катился пот. Он нервно кликал ручкой.

– Замковый камень, – сказал он. – У меня есть новости.

– Ну же, говорите, – рявкнул Лемпке.

Помощник взглянул на записи.

– Ладно. Груз по ошибке отправили в Сан-Себастьян.

– Сан-Себастьян, в Пуэрто-Рико? – взбеленился Лемпке.

Помощник сглотнул от волнения.

– Сан-Себастьян в Испании. – Когда Лемпке открыл зловонный рот, помощник поспешил продолжить: – Он прибудет туда через день, и историческое общество получило указания немедленно перенаправить его нам.

Лицо Лемпке приобрело тот же цвет, что и его сыпь. Он царапнул неровными ногтями по белым прыщам.

– Точные указания? – взъярился он. – Были даны точные указания? Знаю я этих придурков в Сан-Себастьяне. Они захотят взглянуть. Взломают ящик и скажут, что это произошло во время транспортировки, просто чтобы заглянуть внутрь, даже не подумав о том, в каких условиях освещения и влажности окажется камень, да ни о чем вообще! Будут фотографировать. Со вспышкой!

– Да, точные инструкции, – сказал помощник. – Исчерпывающие.

– Позвоните им еще раз. Подчеркните серьезность и обоснованность наших указаний. Эти тупоголовые болваны должны ждать снаружи и жевать свои бутерброды, пока не прибудет судно. Мне плевать, пусть даже придется ждать всю ночь. Мне удалось, и я этим горжусь. Нельзя доверить каким-то испанским юнцам на минимальной зарплате такой важный груз.

– Да, сэр, днем и ночью. Сэр… у вас… кровь идет. Вы хорошо себя чувствуете?

Лемпке почесал правую руку, оставляя кровавые полосы.

– Это все шерстяной пиджак, – пробормотал он. – У меня от него раздражение.

На мгновение он подтянул вверх рукав пиджака, чтобы почесать под ним. И мы увидели – сыпь пожирала всю руку Лемпке. Корка отвердевшей желтой слизи блеснула в солнечном свете. Рукав вернулся на прежнее место, и помощник заставил себя уставиться обратно в блокнот.

– Ах да, э-э-э… замковый камень должен прибыть к нам в пятницу. Как раз к последнему дню фестиваля.

Лемпке тряхнул изъеденной правой рукой. В воздух взлетела содранная почесыванием кожа. Нам с Табом удалось от нее увильнуть.

– Это все ерунда! По сравнению с тем, что происходит в музее, ничтожная уличная ярмарка – просто пустое место! Помяните мои слова, недоумки, жители города пожалеют о том, что потратили столько энергии на уличные парады, спортивные соревнования и школьные спектакли, в то время как могли изучить историю Шотландии. Они будут себя корить. Вот увидите. Будут извиняться передо мной лично.

Бригадир прикрикнул на рабочих:

– Отойти! Так, на счет три!

Лемпке вскинул голову и охнул как человек, наткнувшийся на давно потерянную возлюбленную. Секундой спустя его руки – горячие гнойные клещи, рассадник заразы – сомкнулись на наших шеях. Он провел нас мимо помощника, который шмыгнул в сторонку, так что мы оказались прямо перед каменным сооружением именно в тот миг, когда его полностью открыли.

– Раз… – выкрикнул бригадир.

Губы Лемпке раздвинулись в щель, когда он беззвучно повторил:

– Два…

Острые как бритва ногти Лемпке вонзились в мою шею.

– Три!

С этими словами рабочие откинули панели, предохранявшие бока и внутреннюю поверхность моста. Под ними оказался толстый слой промышленного уплотнителя, а под ним – слой соломы, и все это тоже с грохотом упало на пол. Вверх поднялось облако пыли и тысячи кусочков соломы. Рабочие прищурили скрытые за очками глаза, а сотрудники музея прикрыли лица руками. Только Лемпке ничего не предпринял, сияющими глазами взирая на то, о чем грезил восемнадцать лет жизни. Черная пыль залетела в его разинутый рот. Соломинка приземлилась прямо на глазное яблоко, но он даже не моргнул.

– Мост Киллахид, – прошептал он.

Таб кашлянул и отвернулся. Но я не смог. Я уже видел этот мост.

Вырезанный на стене в пещере троллей рисунок изображал этот самый мост, хотя художник не смог передать его несокрушимую мощь. Каждое изогнутое щупальце, каждый кривой коготь запечатлены так правдиво, что невозможно было оторвать глаза от их изгибов, и все они вели к отсутствующему замковому камню. Я не забыл главного персонажа, что был нарисован на стене, – огромного, как башня, шестирукого тролля с пустой глазницей и единственным рубиновым глазом.

Облака скрыли солнце, погрузив атриум в неожиданный полумрак.

– Боже, боже, боже, о да! – пробормотал Лемпке. – Возрождение Шотландии. А в сумраке выглядит гораздо внушительнее, правда ведь, юные шутники?

Тишину прорезал крик боли. Лемпке наклонился в ту сторону, откуда раздался крик, но не слишком энергично. Рабочий выдернул руку из трещины в камнях моста. Я увидел только пятно крови, а потом он прикрыл поврежденную руку.

– Он меня укусил! – завизжал рабочий. – Чертова штуковина меня укусила!

Остальные озабоченно сгрудились вокруг, оказывая помощь. Лемпке положил покрытые сыпью руки на бедра. Таб мотнул подбородком в сторону двери на выход, и мы смылись с места происшествия. Лестницу никто не сторожил, чему мы весьма обрадовались. Но мы двигались недостаточно быстро, чтобы не услышать последних слов Лемпке:

– Хватит хныкать. Не такая уж страшная рана. Вообще-то это честь. Гордитесь.

17

К одиннадцати вечера мы оба сидели, протиснувшись в мой тесный и набитый хламом шкаф. Таб храпел из-под хоккейной маски, прижатая к груди клюшка поднималась и опускалась при каждом львином мурлыкании. Предыдущий час мы потратили на ворчание: «У меня нога онемела, потому что ты на ней сидишь», «Можешь убрать коленку с моего уха?» и так далее. Наконец Таб задремал, и тетива от лука оставила отметину на его щеке. Ему-то легко. Он по-прежнему не верил ни слову из моего рассказа. Я же собирался бодрствовать всю ночь. Я прислонился к груде одежды и отвлекал себя мыслями о нашей подготовке.

Первым делом, вернувшись из музея, мы тщательно осмотрели мою комнату. Таб, с трудом натягивавший носки, без колебаний лег на живот и пролез под кровать с фонариком в руке. Я стоял как можно дальше с колотящимся сердцем.

В конце концов он вылез. С растрепанных волос свисали клочки пыли, лицо вытянутое и серьезное.

– Там что-то ужасное, – прошептал он.

– Ха! Теперь-то ты мне веришь?

– Верю. И это хуже, чем я думал. В жизни не встречал таких вонючих носков. Так вооружимся же, мои вассалы, пока еще не слишком поздно, посмотрим, одолеем ли мы врага в битве. Увы, мы можем и погибнуть, история нас рассудит.

Пружины кровати хихикнули, когда Таб сел.

– Прости, Джим. Никаких монстров. Никакого люка. Ни малейшего слухового окошка. Всего лишь типовой скучный дом в пригороде, построенный в восьмидесятых, как и пятьдесят домов по соседству, в точности как мой. Именно как я и сказал: в наших домах нет ничего особенного, как и в нас. Смирись с этим своей глупой башкой.

Тем не менее следующий час мы потратили на установку скрытой камеры. Для неопытного глаза она выглядела как плюшевый мишка, но во рту скрывалась широкоформатная камера, а из попки торчали кабели, ведущие к телевизору. Качество хуже, чем у камеры на моем телефоне, но плюшевый мишка был долгожителем: мог записывать до двенадцати часов кряду. Я установил его на комод у двери, и он улыбался оттуда как дебил. Я уж точно ощущал себя таковым.

Потом мы соорудили мое фальшивое тело и назвали его Джим Старджес младший-2: Приманка. Тело ДСМ-2 мы сварганили из толстовки и треников, набив их грязным бельем. В качестве головы приспособили вазу, которую последний раз использовали лет пять назад, когда я случайно лишил жизни пять невинных золотых рыбок. Когда Таб прекратил угрожать, что заявит на меня в общество защиты животных, мы накрыли ДСМ-2 одеялом и удовлетворенно хмыкнули. Оставалось только дождаться, пока кто-нибудь клюнет на приманку.

Мы подождали, пока папа ляжет спать. Таб убивал время, разглядывая голых знаменитостей на моем ноутбуке, а я тем временем учил «РоДжу». После выпуска последних новостей мы услышали, как папа совершает ночной ритуал проверки окон и дверей. От писка включенной сигнализации я почувствовал себя только хуже. Есть какая-то разница между тем, что делает там папа, и тем, что делаю здесь я?

Папа сунул голову в дверь и пожелал спокойной ночи – Таб лучше всех в мире умел скрывать обнаженку на экране компьютера, – и после этого мы вытащили из холщовой сумки лук со стрелами. Таб пощупал единственный наконечник стрелы и объявил его великолепным и смертоносным.

Я принес связанный в кучу спортинвентарь, и Таб потребовал себе хоккейное обмундирование, оставив мне менее впечатляющую пластиковую бейсбольную биту. И напоследок я рассыпал по полу стеклянные шарики. Потом мы открыли шкаф, осознав, как тесно придется прижиматься друг к другу, и поклялись, что никогда никому об этом не расскажем. Никогда, никогда, никогда.

Целых два часа мы слышали только тихое жужжание скрытой камеры.

В полночь я услышал сквозь стену скрип.

Я ткнул Таба локтем.

– Мне не нужны зубные протезы, бабушка.

– Таб! – прошипел я. – Проснись!

Он фыркнул, огляделся и откинул хоккейную маску на затылок. Я приложил палец к губам и показал на ухо. Таб кивнул.

За несколько минут – ничего. Глаза Таба начали закрываться. И снова скрип, теперь долгий и мучительный.

– Таб. Таб. Вот оно.

– Это всего лишь твой папа, Джим.

– Папа стал бы проверять все замки. Мы бы его услышали.

Таб открыл рот, чтобы возразить, но тут его сонный мозг сообразил, что я прав. Скрипнула третья половица, потом четвертая. Что бы это ни было, оно приближалось. Я взглянул через прикрытую дверь шкафа и спальни. Прошло мгновение, наполненное непереносимым напряжением. Затем лунный свет кинжалом пронзила тень. Дыхание замерло в горле. Я хотел сказать Табу, чтобы тот приготовился стрелять, но не мог произнести ни слова.

И тут тень скользнула мимо.

Таб ничего не заметил. Он поднес ручку клюшки к носу.

– Странный запах.

– Тс-с!

– И это не пот. Воняет, даже не знаю… Как новенькая.

– Ею никогда не пользовались. Тихо!

– А, ну ладно, не расстраивайся. Не твоя вина, что твоим мускулам не хватает тонуса. Это гормоны.

Я прижал потный лоб ко лбу Таба и прошептал:

– Папа убрал это, потому что спорт опасен. Слишком много поздних возвращений и игр в других городах. Вот он и убрал. Даже не разрешил попробовать.

На пол кухни упал какой-то металлический предмет.

Мы с Табом подпрыгнули. Наши лбы разъединились, а глаза расширились.

Вцепившиеся в клюшку пальцы Таба побелели.

– Хочешь попробовать сейчас, Джим? Помахать этими причиндалами?

Трудно сказать, сколько времени мы пялились друг на друга во тьме шкафа, пытаясь набраться храбрости, кивая друг другу по-мужски и стискивая в руках спортинвентарь – наше оружие. Может, прошло пятнадцать минут до того, как мы должным образом настроились, чтобы выпрыгнуть из шкафа подобно спортивной команде, хотя и не уверенной в том, в каком виде спорта она выступает.

И тут же моя нога наткнулась на шарики. Я схватился за Таба, но он тоже споткнулся на шариках. Таб уткнулся носом в пах ДСМ-2, а я растянулся навзничь на комоде. На меня посыпался всякий хлам: сломанный воздушный змей, бутылка вонючего одеколона, тарелка с недоеденным омлетом и, конечно же, скрытая камера.

Даже в таком позорном положении я тут же узнал единственный предмет, который мог нам пригодиться. Я отпрянул от комода. Плюшевый мишка запрыгал следом, запутавшись в нитях воздушного змея, которые потянулись за моей ногой. Таб распахнул дверь спальни, за его спиной висел лук, в кулаках – хоккейная клюшка и стрела, и через несколько безумных секунд мы поспешили в коридор с поднятым оружием. Я смутно осознал, что папа не проснулся, чтобы присоединиться к нам. Из его комнаты снова доносился жуткий звук: Хлю-ю-юп. Хлю-ю-юп. Хлю-ю-юп.

Мы затормозили у входа на кухню. Свет не горел, но оттуда доносились звуки: лязг железа, скрип пластика, шелест бумаги и грубый стук керамики по полу. На линолеум падало то что-то твердое, то что-то мягкое, в неравномерном ритме. Между этими звуками раздавалось не принадлежащее человеку фырканье.

– Таб, – прошептал я. – Что будем делать?

Он обнажил сияющие сталью зубы и опустил хоккейную маску.

– Ничего. Будем вести переговоры. С террористами.

Он поднял новехонькую хоккейную клюшку и шагнул в кухню. Несмотря на волочащуюся за мной скрытую камеру, я поправил бейсбольный шлем и последовал за Табом, расправив плечи как летучая мышь, всю жизнь прождавшая мгновения, когда же наконец сможет взлететь.

18

Прежде всего я заметил, что потолочный вентилятор разбит на кусочки и валяется в углу. Странно, что я обратил внимание именно на это, учитывая, что в маленькой кухне возвышались силуэты двух гигантских троллей. Неприятно признавать, что я на короткой ноге с кошмарными существами, но этих двоих я знал слишком хорошо. Восемь глаз Моргунчика шныряли по шкафчикам, в слив раковины, в укромные уголки посудомоечной машины. АРРРХ!!! хватал и ненароком крушил различные предметы на столе. Тварь взревела, царапнув сгорбленную спину о болтающиеся внутренности потолочного вентилятора.

По неизвестной причине микроволновка работала, внутри вращалась пустая тарелка.

Я схватил Таба за рубашку на спине.

– Погоди… что они… делают? – выдавил из себя я.

Таб откликнулся каким-то булькающим и наполненным ужасом голосом:

– Сандвичи, Джим. Они делают сандвичи.

Два щупальца Моргунчика по очереди ныряли в банку арахисового масла, вылезая оттуда с коричневым шматком, который тролль затем размазывал по кускам белого хлеба, разбросанным по столу. Он слишком сильно нажимал, и хлеб рвался на мелкие кусочки, летавшие по кухне словно стружка на лесопилке. Некоторые оказывались в похожем на щель рту Моргунчика, и я видел, как его чешуйчатая шкура сжимается, пропихивая куски по двум глоткам, пока они не очутятся в нескольких пульсирующих желудках.

АРРРХ!!! был еще менее ловким. Он хватал крошки в воздухе и бросал в слюнявую пасть. Не все достигали цели: кусочки белого хлеба прилипли арахисовым маслом к шерсти тролля. Без сомнений, он гордился собой – при каждом глотке рога энергично пронзали шкафчик, а огромная ступня топала, превращая упавший хлеб с маслом в коричневую кашу.

На нас никто не обратил ни малейшего внимания. «Гости» сосредоточились на своем деле, бормоча что-то нечленораздельное набитыми ртами.

Таб подтолкнул мне хоккейную клюшку и оттянул тетиву лука. Его глаза остекленели, но смотрели решительно, и я ощутил прилив гордости. Папа пребывал в летаргическом сне. Только мы вдвоем бодрствовали, и Таб это знал.

– Беру на себя меньшего, – прошептал он.

– Что ты задумал? – отозвался я.

– Что? Мелкий выглядит ловким.

– Ловким? Да он почти слеп!

– Правда? Тогда готов поспорить, что у него превосходный слух.

Дрожащими руками он приладил стрелу и стал ее оттягивать.

– Целься в сердце, – велел я.

Грудь Моргунчика билась в судорожном ритме по меньшей мере в пяти местах.

– В которое? – поинтересовался Таб.

– В любое!

– Ладно-ладно! – Таб поморщился, оттянув тетиву как можно дальше.

Наконечник стрелы болтался как безумный – вверх, вниз, вправо, влево. Я сделал шаг назад, чтобы не стать жертвой эффектного выстрела мимо цели. Таб скосил глаза и прицелился.

– Приготовься выбить обезьянье дерьмо из лохматого.

Я поднял пластиковую биту и дурацкую хоккейную клюшку. Выглядели они столь же смертоносными, как шоколадные батончики. Меня согревала единственная оптимистичная мысль: АРРРХ!!! заполнял собой всю кухню, как бы я ни ударил, даже если совсем невпопад, уж точно не промахнусь.

Тобиас Ф. Дершовиц все детство служил мишенью для насмешек. Пещера трофеев была лишь последней из целой серии предательских мест, а Стив Йоргенсен-Уорнер – самым скверным из тех, кто посвятил жизнь унижению Таба. Но той ночью на кухне, против самых жутких монстров и вооруженный самым жалким оружием, Таб прицелился верно. Он спустил тетиву с мелодичным звоном, и стрела быстро и четко прорезала воздух прямо в центр монстра со щупальцами. Скорее всего, Таб сразил бы тролля, если бы из гостиной не выскочил металлический человек, отбивший стрелу замотанной велосипедными цепями ногой.

Микроволновка звякнула, несуществующее блюдо приготовилось. Металлический человек шагнул к нам.

Я отшатнулся к стене и зажег свет. АРРРХ!!! зажмурился, а восемь глаз Моргунчика нырнули в самый темный угол. Яркий свет сверкнул на доспехах металлического человека, но доставил неудобства только нам. Металлический человек вытащил из-за спины мечи с такой силой, что разрезал сахарницу на две половинки. Сам же сахар, казалось, завис в воздухе, перед тем как рассыпаться.

Таб взвыл и бросил в металлического человека лук, но тот взмахнул мечом и рассек деревяшку надвое. Я издал сдавленный крик и замахнулся битой. Металлический человек легко отпрянул влево и схватился за биту шипастой перчаткой, так что я вслед за ней полетел в сторону плиты. Клюшка застучала по полу, но Таб подхватил ее и с девчачьим визгом неумело замахнулся. Металлический человек сложил оба меча буквой Х, поймал клюшку в перекрестие и одним движением перерезал ее. Таб отбросил огрызок клюшки, словно он обжигал руки.

Кухня наполнилась какофонией звуков. Таб вопил, я вопил, АРРРХ!!! и Моргунчик вопили, как это делают тролли. Металлический человек вращал в каждой руке по мечу, со свистом разрезая воздух, пока мечи не устремились ввысь. Бутылочные крышки на его руках звенели, а литые машинки на теле вертели колесами. Он рявкнул:

– Тихо!

Одним мечом он сорвал хоккейную маску с лица Таба, а другим одновременно разрезал козырек моего бейсбольного шлема. Таб потянулся к виску, а я – ко лбу, но мы не обнаружили ни единой царапины. Но прекратили орать, и тролли тоже. Мы с Табом щурились друг на друга, безоружные и беззащитные.

Металлический человек засунул мечи в ножны и положил обе руки на затылок. Очки авиатора на его лице покосились, а решетка от динамика у рта съехала в сторону. Он отвязал резинку от рогатки под подбородком и поднял один наушник, как и футбольный шлем под ним. Я приготовился узреть искаженные черты, к которым меня подготовили все просмотренные в жизни фантастические фильмы.

Гладкое и пышущее здоровьем лицо оказалось куда менее приятным сюрпризом. Я знал это лицо.

Это был дядя Джек.

Не тот дядя Джек, каким бы он оказался, если бы прожил жизнь и повзрослел, став пятидесятивосьмилетним. Этот дядя Джек остался тем же мальчишкой, что смотрел на меня каждый день с фото на молочном пакете на полке в гостиной: высокий для своего возраста, на лбу висит белобрысая челка, глаза светятся сообразительностью и храбростью. Разница состояла лишь в том, что этот мальчишка не был только что умыт и не ухмылялся с уверенностью. Его нахмуренное лицо было заляпано грязью и копотью, он понюхал воздух, словно его раздражал запах средства для мытья посуды, хвойного освежителя воздуха и арахисового масла.

– Дядя Джек? – выдохнул я.

Он встретился со мной глазами и кивнул.

– Очнись, Джим, – голос Таба дрожал. – Ничей он не дядя. Просто какой-то малец. Безумный малец. Безумный малец с мечами, который вломился в твой дом и… – Таб наклонился вперед и тут вдруг узнал металлического человека. – Ой, вот это да. Ни хрена себе! Джим, да ты только глянь, кто это! Это же чертов дядя Джек.

Тролли встали за спиной Джека. АРРРХ!!! опустил голову размером с валун, так что клочковатая шерсть защекотала Джеку ухо. Щупальца Моргунчика обвились вокруг руки Джека, а два глаза на длинных ножках потянулись к его голове, словно чтобы усилить его зоркость. Тролли шумно засопели. Джек кивнул, будто понял их. Я оперся на дверцу духовки и встал.

Джек шагнул ко мне – металл на его теле звякнул – и потянулся к моей шее шипастой перчаткой. Я задержал дыхание, гадая, не случится ли сейчас преждевременная и весьма необычная смерть Джима Старджеса младшего. Но вместо того чтобы меня придушить, Джек обхватил пальцем мою цепочку и вытянул бронзовый медальон из-под футболки. Окинул меня нетерпеливым взглядом, взялся за меч на лицевой стороне медальона и повернул его. Меч встал из горизонтальной позиции в вертикальную.

Я навострил уши. Внезапно до меня донеслось бормотание Моргунчика.

– …выглядит придурком, правда? И эта безвольная челюсть? Сутулая спина? Боюсь, бесславное племя. Бесславное! И что мы можем заключить из этого чудовищно банального одеяния? Где дух искателя приключений? Где славный семейный герб? И ни одной орденской ленты? Нет орденских лент? Какой позор! Настоящий позор! Ого! Я вижу искру разума! Довольно мило. Этот паренек… Он..? О, неужели! Неужели он меня слышит?

Хоть и почти слепой, Моргунчик вытянул один глаз, так что тот завис в воздухе примерно в полуметре от меня. Его заляпанные арахисовым маслом присоски затрепетали в опасной близости. В один миг все восемь глаз повернулись ко мне и быстро заморгали. Гигантский спутник Моргунчика тщательно вылизал внутреннюю поверхность щек, а потом тоже опустил голову и взглянул на меня.

– Привет, – с клыков АРРРХ!!!а капнуло арахисовое масло. – Мальчик. Человек.

– Они говорящие, – промямлил я. – Таб, они разговаривают.

– Джим, не беси меня, – ответил Таб.

– Ну конечно мы разговариваем, – сказал Моргунчик с безупречным выговором. – Мы же не скот какой-нибудь. Мы, так сказать, интеллигенция среди троллей, самые развитые из существующих видов, – его высокомерный тон перешел в извиняющийся вздох. – Но мы также и самые грубые. Прими мои извинения. Мы сожалеем, что не захватили второй транслятор для твоего соратника по оружию.

– Они извиняются, Таб, – сказал я. – За то, что ты их не понимаешь.

– Передай, что извинения приняты. Нет! Передай, что я прошу прощения, что пытался их пристрелить. Сначала скажи это. Это важно.

– Они прекрасно тебя понимают, Таб.

– А, ну извини. – И потом, уже громче, добавил для троллей: – Простите! Я серьезно! Пожалуйста, не убивайте меня!

– Убивать? Тебя? – Моргунчик выглядел ошеломленным. – Подобная дикость – не удел элит. Учти, мальчик, если собираешься мне докучать, то берегись. Тебе повезло, что я терпелив, могу переиграть в гляделки кого угодно, когда угодно и где угодно. Моя игра в гляделки с Протнурдом Настойчивым стала легендарной. Три года я сидел напротив старого Протнурда и радовался этому не более, чем порадовался бы ты; я просидел бы еще столько же, если бы старик не помер. Так что желаю удачи, если соберешься мне досаждать. Что же касается моей лохматой спутницы, то терпение не является ее сильной стороной.

– Ее? – я озадаченно посмотрел на АРРРХ!!!а.

– Ее? – спопугайничал Таб. – Он – это она? В смысле это она?

– Ну разумеется, – ответил Моргунчик. – Большинство великих воинов-троллей – женского пола. Чтобы стать воином, которого будут вос певать, недостаточно только грубой силы. И близко недостаточно! Нужно обладать хитростью и состраданием, а в этих качествах мужчи ны не сильны. Традиционно мы, мужчины, больше преуспеваем в испускании запахов и хореографии церемониальных вальсов с потрошением жертв. А кроме того, разве ее не выдает цвет шерсти? Он же чернильно-черный.

– Чернильно-черный, – кивнул я.

– Вот именно, – сказал Моргунчик. – Как его можно спутать с угольно-черным цветом самцов, просто ума не приложу.

Джек взглянул на часы на стене. Они были забрызганы арахисовым маслом. Он сжал в руках маску, словно умирал от желания натянуть ее обратно. Он-то, по крайней мере, человек, и я в отчаянии повернулся к нему.

– Дядя Джек, – сказал я. – Где ты был?

– С нами, – ответил Моргунчик. – Сорок пять лет твой дядя был таким же, как мы, заслужил наше уважение и похвалу и так часто качался на наших ногах. Это ритуал коленопреклонения, который я тебе покажу, если хочешь. Чудесный, величественный ритуал! Ох если бы только у нас было время. А пока прости неразговорчивость своего дяди. Если позволишь мне высказать свое мнение, то его наверняка переполняют чувства, ведь он оказался в доме брата. Здесь повсюду запах твоего отца, ну, ты понимаешь.

– Хочешь, чтобы я привел папу? – спросил я. – Могу его разбудить.

Глаза Джека сверкнули.

– Вообще-то не можешь, – извиняющимся тоном произнес Моргунчик. – Он не проснется до зари.

– Почему? Что вы с ним сделали?

Моргунчик помахал щупальцами.

– Пф-ф! Подробности не имеют значения…

– Расскажи.

– Предупреждаю, что тебе они покажутся неаппетитными. Но как пожелаешь. Мы ввели в его пищеварительный тракт шмуф. Шмуф – это… как бы сказать… Попробую объяснить. Это зародыш. У нас есть несколько, щедро предложенных Шмуфингерсами. В поисках тепла материнского лона молодой шмуф вползает через рот и дальше по пищеводу, застревая в слизистой желудка, где его ферменты оказывают мощный усыпляющий эффект на хозяина. Шмуфингерсы – известные сони. У них шестьдесят шесть разных слов для описания храпа. Смысл их жизни – собрать все возможные способы усыпления. В общем, спят они по одиннадцать часов в день. Двенадцатый час… Что ж, лучше не оказываться в это время поблизости, и закончим на этом. Но не стоит волноваться. Поскольку шмуфы чрезвычайно чувствительны к солнечному свету, на заре они выползают из пищевода обратно – шмыг-шмыг-шмыг, и находят дорогу домой через канализацию, так что к этому времени твой отец проснется, чувствуя себя обновленным и…

– Вы засунули папе в рот зародыш тролля?

– Джим! – прокричал Таб. – Какого черта?!

– Шмуф, – проворчала АРРРХ!!! – это друг. Помогает от головной боли.

Она показала на торчащий из черепа приземистый валун.

– Для этого у нас есть аспирин! – воскликнул я. – Аспирин! А не зародыши!

– Ну ладно, – сказал Моргунчик. – Я подозревал, что это не та тема, с которой следует начинать дружбу.

– Хватит.

Юное лицо Джека исказилось. Это единственное слово, похоже, потребовало от него много усилий. Грудь вздымалась под доспехами из хлама. Он посмотрел на нас с Табом, потом на троллей и нетерпеливо ткнул пальцем в сторону моей спальни.

Щупальца Моргунчика сложились в некое подобие извинения. Затем он объяснил, весьма краткими для него фразами, что мы все должны немедленно сделать, и рассказал почему. Я больше опасался дядю Джека, чем этих ходячих ночных кошмаров, и послушно кивал на все, что выходило из странного рта Моргунчика.

– Что он говорит, Джим? – напирал Таб. – Что происходит?

Еще не успев произнести ответ, я уже не верил собственным ушам:

– Мы идем на охоту.

Часть 3

Охотники на троллей

19

Половицы под моей кроватью закрутились вниз водоворотом деревяшек, с треском и постукиванием соединились и образовали спиральную лестницу с предательски неровными ступенями. Вонючий носок, над которым прежде насмехался Таб, полетел по лестнице вниз и исчез в темноте. За ним последовали несколько заблудившихся стеклянных шариков, и мы не слышали, как они приземлились.

Джек устремился вниз. Он почти скрылся из вида, когда понял, что мы не шевельнулись.

– Пошли, – рявкнул он.

Мы с Табом посмотрели друг на друга, а потом на кровать, которую АРРРХ!!! подняла над нашими головами как пушинку, кивком призывая нас двигаться, ее рога царапали мои постеры и переставляли модели на полке.

Я начал спускаться черепашьими шагами. Вскоре глаза привыкли к тусклому оранжевому свечению, идущему снизу. Но все равно это была лестница без перил, и я шел осторожно, чем раздражал Джека. Он вздыхал и перелетал через три или четыре ступени. Я чувствовал себя неумехой по сравнению с этим тринадцатилетним пареньком, но что еще я мог поделать? Вдыхал солоноватое зловоние тролля, пытался не обращать внимание на слизь и стук странных присосок и сосредоточиться на медленном и ритмичном спуске. Тем временем Таб обеими руками держался за мою футболку.

Десять минут мы шли через слой ледяного воздуха. Потом погрузились на более низкий уровень, он оказался теплее, а затем стал даже жарким и душным. Теперь свет исходил от масляных ламп, тех же, что я видел в предыдущий раз, и наконец-то я разглядел окружающие меня стены. Ступени внезапно кончились, и я оступился. Таб всем весом навалился сзади, и мы начали падать, но теплые дрожащие щупальца обвили нас под мышками и вернули в прежнюю позицию. Я пытался выглядеть благодарным, но внутренне поежился от отвращения. Джек выбрал один из трех каменных проходов и устремился в освещенный лампами тоннель. Меня не привлекала мысль остаться наедине с двумя троллями, как бы мило они себя ни вели, и я припустил за ним. Почти минуту пришлось бежать по сумрачному тоннелю, прежде чем я его нагнал.

– Дядя Джек, подожди, – позвал я. – Ты должен все объяснить. Ну хотя бы часть. Хотя бы малюсенькую часть? Я не понимаю, почему ты привел нас сюда. Ты сказал, что хочешь, чтобы мы отправились на охоту. Слушай, это отлично, просто замечательно, дедушка однажды взял меня на охоту за грибами. У меня хорошо получалось, нашел двадцать грибов. Я не прочь помогать, правда. Но мы с Табом немного озадачены, так что не мог бы ты просто…

Джек развернулся. Хотя я был на два года старше (или на сорок три года младше, это как посмотреть), мы были одного роста.

– Дедушка? – спросил он.

– Да. Дедушка. Однажды мы…

Глаза Джека сверкнули.

Прошло несколько секунд, прежде чем я понял, что человек, которого я называл дедушкой, это отец Джека. Я почувствовал себя отвратительно, потому что знал, какой вопрос он задаст следующим.

– А он..? – Джек оставил конец вопроса висеть в воздухе.

Я сглотнул.

– Умер пять лет назад.

Джек несколько секунд моргал, а потом кивнул. Он понурил голову и, казалось, впервые заметил свою замотанную проволокой правую руку. Он поворачивал ее туда-сюда и оглядывал самодельные доспехи с таким видом, будто в руку впилась колония пиявок.

– Я так по нему скучал, – прошептал он.

– Пойдем со мной наверх, – сказал я. – Папа так обрадуется. Он и вправду никогда не прекращал тебя искать.

Джек оглядел меня словно в поисках доказательств нашего родства.

– Ты Старджес, – сказал он.

– Вроде так.

– А знаешь, что означает эта фамилия? Джимбо… то есть твой папа тебе когда-нибудь рассказывал?

– Нет.

– А папа… то есть твой дедушка тоже никогда не рассказывал?

– Жаль.

Джек разочарованно стиснул губы.

– Она происходит от древнего слова стиргар. И означает наконечник боевого копья. Это имя воина.

– Здорово, – сказал я.

Джек наклонился ко мне и буркнул:

– Нет. Вовсе не здорово. Это тяжкая ноша. Еще до того, как мы закончим, ты решишь, что предпочел бы родиться с другим именем. Захочешь проснуться другим человеком. Потому что воины идут на войну. А война – это не забава. Война – это кровь. Живые превращаются в мертвецов, и иногда именно тебе приходится сжигать останки. А когда они умирают, Джим, то не по-тихому. Они кричат. До конца твоих дней эти звуки будут лишать тебя сна.

За спиной, в нескольких поворотах тоннеля, я расслышал грузные шаги, шелест извивающихся щупалец и топот кед отсутствующих персонажей.

– Ладно, – сказал я. – Ты меня убедил. Не хочу я вступать в ваш клуб.

– У тебя нет выбора, – хмыкнул он. – Через каждые несколько поколений в семье Старджесов рождается воин, паладин. Возможно, это ты, Джим. А может, и нет. В любом случае, придется это выяснить. Я больше не могу заниматься этим в одиночку. Кое-что случилось. И каждый паладин на счету.

– А есть и другие? Ты не мог бы взять их вместо меня? Где они?

Джек пожал плечами.

– Конечно, есть и другие. Из других семей. Наверное. Где-нибудь. Если еще живы. Но все нити потеряны. Остались только мы с тобой, – он еще раз критически оглядел мое тощее тело. – Ты и я и битва не на жизнь, а на смерть.

Из-за угла появился Таб с застывшей жутковатой ухмылкой. За его спиной двигались два не похожих друг на друга тролля, один оставлял за собой клочки шерсти, а другой – полоску слизи. Джек развернулся на каблуках и зашагал дальше.

Таб схватил меня за плечо и бодро заговорил:

– Да уж, Джим, вот спасибочки, что оставил меня наедине с дозором троллей.

– Прости, Таб.

Он подтолкнул меня в сторону Джека и понизил голос.

– Они так тараторили, что меня чуть не вырвало. Не знаю, может, спрашивали, не хочу ли я пакет сока, или планировали меня расчленить. Я их не понимаю, Джим. Пожалуйста, не забывай об этом. Это все равно как оказаться запертым в яслях. За исключением того, что малыши могут тебя съесть.

Моргунчик на своих невообразимых ногах подошел ко мне бочком, юбка с медалями зазвенела как колокольчики на ветру.

– Не орошай свою орденскую ленту слезами, – сказал он. – Боюсь, твой дядя был грубоват, отвечая на твои вопросы? Понимаю, что такое поспешное знакомство далеко от идеала. Кстати, идеальный способ, согласно нашим традициям, с которыми я хорошо знаком, это написанное клинописью на табличке приглашение к полуденному чаю с поеданием сочного козьего пудинга и декламацией оды дружбе «Эпос о Грейнхарте Ухмыляющемся», откуда ты вместе с твоим товарищем по оружию, как, впрочем, и мы, будем попеременно читать строфы голосами Старейшин Старого Света. Ого! Как бы я насладился, прокричав голосом Ревуна Нежного, а вы бы вторили ласковыми тонами Вонючки Приветливой. Увы, мы живем во времена, что плохо подходят для длинных поэм. По этой причине, как и по прочим, молю тебя простить резкость дяди. С того мгновения, как мы привели его в наш мир, его жизнь полна лишений.

– Это вы его похитили?

– Строго говоря, это сделала АРРРХ!!!.

– Мальчик украден, – сказала АРРРХ!!!. – Мальчик печален. Печальный мальчик.

Так значит, это правда. Легендарный монстр, что утащил дядю Джека в 1969 году, – не плод извращенного папиного воображения. Этот монстр реален и находится прямо здесь, разговаривает со мной, стоит на четвереньках, чтобы поместиться в тоннеле, длинный красный язык слизывает с шерсти комочки арахисового масла. Неожиданно я ощутил скорее гнев, чем страх.

– Вы и понятия не имеете, что сотворили. С моим папой. Со всей семьей. И со мной тоже – моя жизнь разрушена, как и у всех остальных, вы и сами знаете.

Все глаза Моргунчика опустились так низко, что коснулись каменного пола.

– Много долгих дней я провел в горьких сожалениях вместо сна. Признаться ли тебе в постыдной правде? Да, признаюсь! Тем вечером, когда мы забрали Джека, мы не были уверены, что это тот самый мальчик. Вообще-то мы пытались забрать обоих братьев, но весьма эффектно провалились. Однако Джек, испуганный, хотя его и забрали из вашего отсталого мира в наше прогрессивное королевство, не позволил нам вернуться и обменять его на твоего отца. Он сказал, и я никогда не забуду этих слов, они наполняют семь моих хладных животов теплом: «Берите меня. Я сделаю все, что попросите. Только оставьте в покое моего младшего брата».

Я пытался вообразить папу, непризнанного изобретателя кармана-калькулятора «Эскалибур» и газонокосильщика, здесь внизу, среди троллей. Но мог представить его лишь сжавшимся клубочком в углу. И все же в одном папа был прав: дядя Джек – самый храбрый в мире мальчик.

– Переведи, Джим, переведи, – прошептал Таб.

– Нет времени, – пробормотал я. – Этот тролль болтает без умолку.

– Ох, ну ладно. Тогда буду продолжать трястись от страха.

– Ничто так не погружает меня во мрак меланхолии, как мысли о непростой судьбе Джека, – продолжал Моргунчик. – Но я вытаскиваю себя из слезливой скорби, вспоминая о последующих сорока пяти годах мира. О сотнях человеческих детенышей, чьи жизни были спасены. Это заслуга твоего дяди со скромной помощью присутствующей здесь компании. Джек Старджес положил конец так называемой Эпидемии молочных пакетов.

– Почему она произошла? Кто забирал этих детей?

Глаза Моргунчика стали еще краснее. Какими бы они ни были слепыми, но каждый глаз сосредоточился на мне.

– Гунмар Черный.

АРРРХ!!! зарычала. Свет моргнул. Из стен тоннеля посыпались камни.

– Достойная реакция моей лохматой подружки! Джек помог нам победить Гунмара Черного, он же Голодный, он же Пьющий Кровь, он же Разрывающий Кишки, и тем лишить Гунмара его силы. А сейчас, по непонятным пока причинам, Гунмар снова становится сильнее. Его целью всегда было вторжение в мир людей, чтобы там всласть попировать, именно это вскоре и произойдет, если мы как можно быстрее его не обнаружим.

Когда мы прошли по каменной галерее в просторную пещеру, тоннель потемнел. Как только мои глаза привыкли к более яркому свету, я узнал то место, где уже побывал. Среди многочисленных куч хлама господствовали дымящийся очаг и гора велосипедов. Наверху раздраженно плевались одуряющим светом связанные проволокой люминесцентные лампы.

– Мило, – сказал Таб. – Могу я взять велосипед? – он протянул руку, и я хлопнул его по запястью.

– Велосипеды мертвых детей! – прошипел я.

Таб отдернул руку, словно совал ее в банку с пауками.

На другой стороне пещеры перед большим плоским камнем стоял Джек, копаясь в груде острого металла, сверкающей в отсветах пламени. Я понял, что не очень-то хочу знать, чем именно он занимается. И повернулся к троллям.

– Этот Гунмар, – сказал я. – Откуда вы узнали, что он становится сильнее?

Четыре глаза Моргунчика кивнули в сторону АРРРХ!!!. Мохнатая зверюга сунула огромную лапу в густую шерсть и, повозившись там, вытащила потрепанную картонную коробку и осторожно опустила ее к нам. Коробка выглядела совершенно неуместной, со всех сторон обклеена штампами и метками транспортной компании и адресована в Сан-Бернардино. Однако верхняя крышка подрагивала, будто что-то толкало ее изнутри. Мои ноги приросли к полу.

– Чудесно, – сказал Таб. – Передай бабушке, что я ее люблю. И принеси что-нибудь кошкам.

Сделав несколько быстрых вдохов, он взял себя в руки, откинул крышку и заглянул внутрь.

– Ох, Джим, – монотонно забубнил он. – Джим, ох, Джим, ох-ох-ох, Джим, Джим, Джим.

Я стиснул зубы и склонился над коробкой.

Внутри лежал огромный глаз. Радужка ярко-зеленая со всполохами дынно-оранжевого, белок нездорового желтого цвета, весь в сетке красных капилляров. Глаз был не только размером с пресловутый баскетбольный мяч Стива Йоргенсена-Уорнера, но и превратил грозный мяч в нечто совершенно невинное.

– Глаз Злобы, – сказал Моргунчик. – АРРРХ!!! вырвала его у Гунмара Черного во время последней схватки в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году. Могу заверить, что Глаз – само по себе зло, которое надлежит уничтожить, если это вдруг не очевидно. Но умоляю, не спеши его раздавить! Глаз служит своей темной цели. Владея проклятым глазом, АРРРХ!!! может вставить его и видеть то же, что и Гунмар. Несколько десятилетий там была одна тьма, туман и отчаяние. В последние несколько недель образ изменился. И АРРРХ!!! – милой, послушной и бескорыстной АРРРХ!!! – пришлось смотреть Глазом гораздо чаще, чем стоило бы.

– Глур-р-ргр-рум-м-мфафрум-м-мф, да? – сказал Таб.

Я извинился перед Табом, прежде чем вкратце пересказать ему слова Моргунчика.

– Потрясающе! Ладно, это и правда довольно интересно, – продолжил Таб. – А нам можно посмотреть? Можешь вставить глаз прямо сейчас?

Удивительное зрелище, когда гигант вроде АРРРХ!!! съеживается. Восемь глаз Моргунчика приняли сочувственный вид. Но мохнатый тролль задвигал массивной челюстью и набрался смелости снова распрямить плечи, пока не стал ростом с корабль под парусами.

– Человеческий мальчик. Просит об одолжении. Я сделаю. Для друга.

Мы склонились над картонной коробкой в предвкушении, как оттуда вытащат Глаз. Зрачок был чернее черного, такой бездонной бездной, что я ощутил, как тело затягивает в сулящие забвение глубины. От Глаза пахло соленым морем, и довольно сильно, так что у меня закружилась голова. Но мне все равно хотелось вдыхать эти едкие запахи, пока я не поглощу всю их безумную власть. Я наклонился ближе, почти вплотную, фантазируя о том, каким будет прикосновение Глаза Злобы к коже. Горячим? Прохладным? Мягким? Шершавым? Мне нужно было знать.

Глаз напрягся, как бицепс. Сосуды расширились, словно в них нагнали краски. Один сосуд лопнул, и хлынула густая оранжевая кровь, зашипев как газировка. Черный зрачок раскрылся подобно пасти, а радужка раскололась треугольными кинжалами зубов, проскрежетав у моих ресниц, прежде чем кто-то рванул меня назад.

– Плохая идея.

Джек захлопнул коробку, положил на нее пальцы АРРРХ!!! и изо всех сил отпихнул руку тролля. Гигантская зверюга заворчала, словно проснулась от грез наяву и с неподдельным изумлением обнаружила, что коробка покоится на ее огромной серой ладони. Понурив гигантскую голову, как наказанный ребенок, тролль сунул коробку в густую шерсть. Джек взглянул на Моргунчика, чьи виноватые глаза тут же развернулись в восьми направлениях. Потом Джек посмотрел на меня.

– Если слишком часто вставлять Глаз, то начнешь видеть мир таким, как Гунмар. И действовать будешь как он. Ничего хорошего. Уж поверь.

Согнутый пополам, выкашливая из легких всепроникающую вонь Глаза, я ему поверил. Если такой эффект оказывает крохотная часть Гунмара Черного, мне бы не хотелось встретиться со всем остальным.

Джек поднял нагруженный холщовый мешок.

– Пошли. Ночь впереди длинная. Пора заняться делом.

В надежде вернуть расположение Джека, АРРРХ!!! и Моргунчик поспешили занять места рядом со мной.

Я воспользовался моментом, чтобы выплюнуть изо рта всю гадость, которой надышался. Наклонившись и уперев руки в колени, я взглянул на рисунок на стене и вспомнил, что мост на нем, протянувшийся через Атлантику, как две капли воды похож на тот, что раздобыл профессор Лемпке.

– Погодите, – сказал я. – А какое отношение ко всему этому имеет мост Киллахид?

Обитатели пещеры разом застыли. Сначала в моем направлении развернулись глаза Моргунчика. АРРРХ!!! повернулась следом, ее слюнявая морда показалась из-за плеча. Джек посмотрел на меня последним, выражение лица нельзя было разглядеть в приглушенном свете.

Я вытер с губ слюну и откашлялся.

– Я неправильно выговорил? Килла-хайд? Килла-хи-ди?

Никто не пошевелился.

– Я просто заметил его на вашей стене. Мы с Табом видели в музее настоящий. Он откроется для публики в пятницу. Может, мы с Табом могли бы провести вас зайцами, если…

Джек с металлическим лязгом уронил мешок, прошел по пещере, перепрыгнул через груду кукол и налетел на меня. Он схватил меня за воротник обеими руками, пальцы с гвоздями порвали ткань.

– Здесь? Как? О чем ты говоришь, черт возьми?

Таб геройски похлопал Джека по плечу как ни в чем не бывало.

– Спокойнее! Это просто часть дурацкой выставки!

Джек отшвырнул меня на пол и набросился на Таба, который шлепнулся задом на холм велосипедов.

– Мост Киллахид? – заорал Джек. – В Сан-Бернардино?

– Да! – взмолился Таб.

– А в пятницу? Что произойдет в пятницу?

– Да не знаю я! Что-то там с замковым камнем? Он появится в пятницу или что-то в этом роде.

Плечи Джека ходили ходуном вверх и вниз. Он заставил себя отступить, словно опасаясь, что случайно порвет нас на куски, и быстрым движением натянул на лицо маску. Когда бесчувственные стеклянные глаза оказались на месте, он вытащил оба меча из ножен, взмахнул ими и вытянул в дрожащих кулаках. Потом отклонился назад и как койот завыл через металлические отверстия маски. Трубы над головой задрожали, посыпался дождь из ржавчины. Мы с Табом зажали уши.

Еще до того, как затихло эхо от крика, Джек взмахнул левым мечом и обезглавил куклу, а правым разрубил пополам руль велосипеда. Оба предмета полетели в топку очага. Джек не стал мешкать, чтобы полюбоваться на этот впечатляющий трюк, а зашагал по пещере, засунув мечи в ножны, подобрал мешок и направился в боковой тоннель, скрывшись в темноте.

Я глядел, как счастливое лицо куклы превращалось в бесформенный шар. Таб помог мне подняться.

– Этот твой дядя собирается нас прикончить.

– Я знаю, – ответил я.

Наши плечи обняли многочисленные щупальца, каждая присоска подрагивала, прикасаясь к коже, и толкала вперед.

– Ну ладно вам, это же просто маленькое пятнышко. Всего лишь добродушная мальчишеская стычка, правда? – Моргунчик беспокойно вздохнул. – Да уж, всё сложнее, чем я думал. Но не стоит волноваться, храбрые мои карлики. Мы окажемся на тренировочном полигоне не позже чем через три камня.

– Три камня? – пробормотал я.

– Прошу прощения, – Моргунчик затол кал нас в темный тоннель, куда скрылся Джек. – Тролли измеряют время камнями. В буквальном смысле. Три камня – это то время, за которое обычный тролль съедает три камня. Другими словами, совсем недолго.

– Ты ешь камни?

– Нет, если этого можно избежать. Это самое малоприятное блюдо из всей сложной палитры. Но сейчас нам не до кулинарных предпочтений. Нужно спешить.

Глаза Моргунчика светились бледно-красным светом, достаточно, чтобы мы видели, куда идти. Впереди раздавался лязг доспехов Джека. Он не ждал, пока мы его нагоним, это уж точно. Да я больше и не хотел его догонять. Может, дядя смело спас моего отца от жизни под землей, но сорок пять лет внизу повредили его рассудок, превратив в безумца.

Я притормозил и задержал рукой Таба.

– Мелкие безответственные гномы! – воскликнул Моргунчик. – Ваш страх обернется для меня смертью! О, как я мог позволить этой жизни, полной сражений, ворваться в уютную жизнь одинокого ученого? Сделайте мне одолжение, коротышки, идите вперед.

– Я прошу лишь объяснений, – сказал я.

Когда Моргунчик говорил на повышенных тонах, то звучал весьма грозно.

– Нельзя играть у меня на нервах!

– Мост Киллахид, Гунмар Черный, – продолжил я. – Мы не сможем защититься от этого психа, если не знаем, о чем идет речь.

Таб вцепился в меня как утопающий.

– Отче наш, – пробубнил он, – несущий на небеса… да будет воля твоя… на хлеб наш насущный…

– Таб! – шикнул я. – Ты же иудей!

– Точно, – прошептал он в ответ, – потому и не помню проклятые слова!

АРРРХ!!! позади нас зарычала. От ее горячего дыхания шея стала влажной.

– Объясни! – сказал я, вцепившись в торчащий из стены кирпич.

– И прости нам хлеб наш, – продолжал Таб, – как мы прощаем хлебам нашим…

Моргунчик отдернул щупальца. Они извивались с сухим шорохом, складываясь в узоры, значение которых я и не пытался разгадать. Из пор выступили капельки влаги, будто они дышат.

– Ладно. В конце концов, перед вами стоит самый большой авторитет по американским троллям. Внимайте, юные плуты! Я дам объяснения на двух условиях. Условие первое! Дабы сберечь время, я могу вольно процитировать свою незаконченную диссертацию размером в тридцать восемь томов и одиннадцать тысяч страниц под названием «Миграция троллей из Старого Света и предложения по дальнейшему развитию и поддерживающим жизнь субстанциям, вкупе с отчетом о событиях Великой американской войны Гумм-Гумм, а также описание евро-американских видов троллей, их размеров, запаха и цвета». Условие второе! Во время лекции мы будем продолжать движение. Ночь не бесконечна. Все согласны?

– Конечно. Прекрасно. Рассказывай.

Я пихнул локтем Таба:

– Он собирается все нам рассказать.

Таб засопел, уткнувшись мне в подмышку.

– Аминь, – заключил он.

20

Тролли существовали на планете куда дольше людей. Так мне сказали, а я перевел Табу. Впервые о них упоминается в норвежских летописях девятого века, когда эти мерзкие создания стали появляться в песнях, поэзии и сказках, чтобы заставить слушаться проказливых детей. В норвежском фольклоре тролли – существа из мира мрака, воплощение чистого зла, они созданы из пальцев ног Имира, мифического Ледяного великана о шести головах. Когда его убили, из его тела образовался наш мир: кости стали горами, зубы – валунами и так далее.

Современные тролли считают эту версию своего происхождения мифом, сказал Моргунчик. Некоторых даже злит само слово тролль, берущее начало от старого норвежского слова, означающего «тот, кто неуклюже ходит». Как бы их ни называли, нет сомнений, что человеческая цивилизация после Ледникового периода часто вторгалась в горы, леса, моря, воды, поля и к эльфийским народам, и все тролли ненавидели людей за то, что те губили леса, поля и камни, в течение долгого времени бывшие владениями троллей. К счастью, люди также построили множество мостов – сооружений, настолько преисполненных символизмом (связь между одним местом и другим), что тролли смогли использовать их как путь в подземный мир.

– Все мосты? – спросил я Моргунчика.

– Да, – ответил тот.

– Даже пешеходные? – спросил я.

– Да, – ответил он.

– Даже просто доска, перекинутая через яму, она тоже годится?

– Дай мне закончить историю, – сурово отозвался он.

Тролли также обладают способностью проходить под постелями непорочных созданий. То есть детей, хотя эти врата по многим причинам менее практичны, чем мосты. Например, если ребенок уснул глубоким сном, то его сны могут заразить тролля, прямо как простуда, и серьезность заболевания зависит от того, что это за сон. Хотя и редко, но человеческие дети тоже могут использовать эти врата.

Несмотря на эти остроумные проходы в наш мир, у троллей имелись определенные ограничения. Солнечный свет превращает их в камень, и потому они могут отплатить людям только в вечерние часы. Истории из девятого столетия описывают, как тролли охраняют свои обиталища, часто обращая агрессию против церквей лишь только потому, что это удобное место скопления людей. Что доставляет троллям бесконечное удовольствие, так это швырять в церкви камни. Именно вечная вражда сделала людей самой желанной пищей троллей, а вовсе не особый вкус.

Но с тех времен, как существуют тролли-людоеды, с тех пор есть и люди, что с ними сражаются. Семья Старжеонов/Старджесов воспевается во многих балладах, гимнах и песнях. С луками, мечами и щитами, на которых красуется их девиз (Esse quam videre – «Будь невидимым»), они защищали свои поселения от троллей, пока не научились выкуривать троллей из засад. Из этой семьи происходили многие прославленные воины. В 1533 году Рагнар Старжеон зубами отгрыз голову троллю и спас Уэльс от нашествия Магглвампов. В 1666 году Розалинда Старжеон признана частично повинной в большом лондонском пожаре, когда отбивалась от орды гигантских ирландских Батмуггов. Наверное, самой противоречивой фигурой был Теобальд Старджес, который спас батальон английских солдат во время битвы при Монсе[2] от отряда Гизкальдеров, пытающихся вылезти наверх через окопы.

– Вот ведь черт, – сказал Таб, выслушав перевод. – До чего ж клевое имя – Рагнар.

Тролли распространились – подобно лесному пожару – по всему евразийскому континенту. На территории Исландии, Швеции, Финляндии, Германии, Франции и Шотландии находились самые прославленные подземные королевства, хотя тролли населяли даже Китай. Однако не далее как в семнадцатом столетии – а учитывая, что тролль может прожить и тысячу лет, это и впрямь не так уж давно – на американской земле еще не было ни единого тролля.

Положение изменилось, когда 6 сентября 1620 года корабль под названием «Мэйфлауэр» отправился из английского Плимута со ста тридцатью пассажирами на борту. Людьми, разумеется. Что до укрывшихся среди груза троллей, то о них можно только догадываться. Их число можно приблизительно оценить от двух десятков до трехзначной цифры, в особенности если считать зеленых гремлинов с пушистыми хвостами, которых можно с легкостью засунуть по тридцать в бочку. Разумеется, ни один серьезный ученый не станет считать гремлинов.

Тролли на «Мейфлауэр» были не только храбрыми первооткрывателями, готовыми рискнуть жизнью и здоровьем в опасном путешествии по залитому солнцу океану, но также и отъявленными сепаратистами. Сообщества троллей на Британских островах раздирали философские диспуты. Большинство придерживалось традиционного и консервативного взгляда на отношения троллей и людей. То есть человеческий мир продолжал наносить ущерб природным ресурсам, столь дорогим для троллей, а те в ответ поедали людей.

Но группа раскольников под предводительством Эбенезера АРРРХ!!!а и Линкольншира АРРРХ!!!а полагала, что подобные отношения не только непродуктивны, но и аморальны, и предложила своим последователям программу улучшения жизни путем потребления четвероногих. Нежные основные блюда из человеческих детей оказались под запретом. Ушли в прошлое пикантные закуски из человечьих сосисок прямо с пылу с жару. Позабыли и о завтраках, приправленных подслащенной кожей стариков. Теперь тролли предпочитали кроликов, белок, енотов, крыс, некоторых птиц и – в качестве сезонных блюд – кошек.

– А есть тролли-вегетарианцы? – поинтересовался я.

– Вообще-то некоторое время существовала секта Нильбогианов, – ответил Моргунчик, – члены которой верили, что тролли могут прожить на растительной пище. Это был благороднейший эксперимент, хотя через три месяца все Нильбогианы превратились в кучку зеленой слизи.

Как только корабль причалил в Америке, ночью раскольники ускользнули с «Мэйфлауэра» и нашли мосты, под которыми могли проникнуть в подземный мир, чтобы обустроить свои дома. На восточном побережье оказалось множество пещер, и тролли расселялись по новым жилищам в своей обычной манере – медленно, но упорно. Стоило только открыть новый мост, как тролль со своим семейством тут же устраивался под ним. Несколько троллей предприняли опасное путешествие на запад – мало кто выжил, но из выживших многие в результате оказались в тихом Сан-Бернардино, «Долине божественных ладоней». Наконец-то тролли нашли приемлемый дом, где не требовалось запасать пищу на долгие зимы.

Семья Старджесов прибыла в Новый Свет через пятьдесят лет после троллей и поначалу обосновалась в Бостоне и штате Мэн. Однако американские Старджесы обнаружили, что нет нужды бороться с мирными евро-американскими троллями, и со временем образ жизни воинов сменился более полезными для развития нации профессиями: искусством выделки кож, пивоварением, выращиванием сои, а еще позже – изобретением кармана-калькулятора.

Сто пятьдесят лет пролетели без каких-либо серьезных происшествий, если не считать периодически беснующихся владельцев кошек. Потом случилось нечто, навсегда изменившее историю троллей и людей. В 1967 году Лондонский мост, пересекающий Темзу, самый загруженный транспортный узел великого города, разобрали и целиком перевезли за восемь тысяч километров, в Лейк-Хавасу-Сити, что в Аризоне. Каким бы абсурдным это ни казалось, это правда: богатый инженер купил Лондонский мост в качестве развлечения для туристов, чтобы привлечь людей в свои отдаленные жилые кварталы.

Потребовалось больше трех лет, чтобы завершить реконструкцию в Аризоне, но лишь час – для троллей, притаившихся внутри сегментов моста, чтобы улизнуть. После выгрузки в Аризоне обитатели Лондонского моста разорвали ящики и сбежали в ночь. К январю 1968-го они пересекли границу Калифорнии и стали заниматься тем, что у троллей Старого Света получалось лучше всего: поедать детей. Это вероломное племя, куда вошли худшие представители всех семей троллей из Европы, известно под названием Гумм-Гумм.

– Гумм-Гумм? – повторил Таб. – Пугающим такое имя уж точно не назовешь.

– А представь, что мы думаем о Дершовице, – отозвался Моргунчик.

Эту реплику я решил не переводить.

Гумм-Гуммы терроризировали евразийский континент уже более тысячи лет. Впервые о них упоминалось в пергаменте, адресованном королю Константину II примерно в 920 году н. э., где они описывались как «кошмарные вонючие чудовища с аппетитом свиньи». В 1100 годах Гумм-Гуммы спустились с холмов Шотландии, и уже сто лет спустя под предводительством своего не имеющего возраста варварского вождя Гунмара Черного овладели каждым мостом Лондиниума. Полагают, что Гунмар Черный решил поселить свой клан в Сан-Бернардино специально, чтобы насолить живущим в местном подземном мире самодовольным пацифистам.

Какой бы ни была причина, он со своими приспешниками начал, не теряя времени даром, похищать детей. В первые три месяца – одного в месяц. Потом одного в неделю. К началу 1969 года каждую неделю в Сан-Бернардино пропадали несколько детей, всех вопящих малышей утаскивали в скрытый подземный лабиринт и на несколько недель сажали в клетку, а потом поджаривали на открытом огне и съедали.

Американские тролли потеряли способность воевать и позволили Гумм-Гуммам продолжать в таком духе достаточно долго. В конце концов американские племена собрались на «вапентейк» – согласно древним традициям викингов, лидеры всех кланов, от Блузбампов до Килтиллианов, соединяли свое оружие, чтобы действовать ради единой цели. Вместе они хотели предотвратить новую войну между троллями и людьми на том континенте, где так упорно трудились для поддержания нейтралитета.

К счастью, их было много и они имели сильного лидера. В нежном возрасте каких-то семидесяти пяти лет она еще считалась ребенком, но уже обладала сильной волей, оптимистичным взглядом на жизнь и стремлением к приключениям. Ее звали Йоханна М. АРРРХ!!!.

– А что означает М? – спросил я.

– М-м-м-м, – ответил Моргунчик.

Йоханна М. АРРРХ!!! повела армию троллей на охоту за Гумм-Гуммами. С помпой и под фанфары она выкопала несколько сундуков с самыми ценными предметами во всем царстве троллей: старинными астролябиями, которые, по легенде, им подарили феи Нижней Скандинавии после того, как тролли племени Сникснак спасли фей от копыт разъяренного фавна.

По указаниям этих магических компасов тролли отправились на поиски Гумм-Гуммов. В это же время энергичному летописцу клана Лиззгумпов по имени Моргунчик доверили изучить генеалогические хартии в надежде отыскать паладина из мира людей, который поможет в предстоящей битве. Днем и ночью Моргунчик просматривал разом по восемь свитков, по одному каждым глазом, пока от перенапряжения все глаза не ослепли один за другим, но прежде он все-таки нашел семью Старджесов, и прямо в Сан-Бернардино.

– Мне жаль, что ты потерял зрение, – сказал я.

– И в самом деле, пренеприятнейшее происшествие, – согласился Моргунчик, – учитывая, что я был всего-навсего пареньком четырехсот сорока четырех лет. Конечно, один том своей диссертации я посвятил этой трагедии.

Привлекать паладина было весьма рискованно. Жить в мире с людьми – одно дело. Но драться с ними бок о бок – совсем другое. Так никогда еще не поступали. Но когда разыгралась Эпидемия молочных пакетов, пришлось рискнуть. И вот 21 сентября 1969 года Джека Старджеса забрали против его воли в город троллей, где он быстро стал выдающимся воином.

С Джеком в тандеме с АРРРХ!!! армия троллей опустошила логово Гумм-Гуммов. Когда Джек одной рукой расправился с десятком мелких троллей и с беспримерной храбростью повел свой легион воинов, Йоханна АРРРХ!!! разделалась с Голодным. Это была долгая битва: тысячу сто лет назад Гунмар потерял руку в потрясающей ночной стычке на австро-венгерской границе с Реммарой АРРРХ!!! бабушкой Йоханны. С той ночи Гунмар не только поклялся отомстить, но также отмечал каждую жертву зарубкой на деревянном протезе, прикрепленном ко все еще кровоточащей культе.

В первом, слабом натиске Гунмар, неописуемо кошмарная тварь, просто играл с Йоханной АРРРХ!!!. И лишь когда Гунмар метнул в мохнатую голову соперницы огромный валун, все начало меняться. Ранение не убило Йоханну, а выбило из ее разума всякие остатки сомнений. Она превратилась в разъяренного и неконтролируемого зверя, налетавшего на Гунмара словно торнадо зубов, когтей и шерсти. В бою она вырвала Гунмару глаз – Глаз Злобы. Вскоре Гунмар пал, его приспешники были убиты или схвачены, и Джеку, герою из мира людей, осталось лишь нанести Голодному последний удар.

Вместо этого Джек, уставший от кровавой резни, отправил Гунмара в изгнание в самые глубокие на земле пещеры. Гунмар похромал прочь, поклявшись отомстить Джеку, Йоханне АРРРХ!!! и их потомкам. Эти проклятия трудно было разобрать, от ярости у Гунмара заплетался язык. Все звуки, что ему удалось произнести, походили на шипение змеи: Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш.

Но в одном милосердие Джека оказалось успешным: выжившие Гумм-Гуммы поклялись перейти на питание четвероногими и записались на программу «Одиннадцать шагов», чтобы поддерживать эту диету. Многие месяцы длились празднества в царстве троллей. В знак уважения тролли стали называть Йоханну только по фамилии, а родители поднимали детей, когда АРРРХ!!! проходила мимо, чтобы молодежь могла прикоснуться к валуну, по-прежнему торчащему из ее затылка.

– Этот валун остается там и поныне, – сказал Моргунчик. – По этой причине речь моей подруги такая бессвязная.

– Камень говорить без радости, – согласилась АРРРХ!!!.

Джек слишком поздно понял, что обрек себя на жизнь под землей. Его милосердие было таким человечным, тролль бы без колебаний уничтожил Гунмара, но теперь он ощущал свою ответственность за то, чтобы Гунмар никогда не вернулся. Если бы Джек возвратился в мир людей, он бы постарел и двери в мир троллей для него бы закрылись. Чтобы сражаться с Гунмаром, он должен оставаться юным, и единственный способ – оставаться под землей.

Джек навсегда остался тринадцатилетним и каждый день, год за годом практиковался, всегда начеку, всегда настороже. Лишь он совершенно не удивился, когда несколько месяцев назад Глаз Злобы показал, что Гунмар медленно возвращается из чрева земли. Джек произнес несколько речей в городе троллей, но никто не слушал. Тролли разжирели и расслабились, интересуясь только едой и своим хламом, и были уверены, что ничего похожего на войну Гумм-Гумм больше не повторится.

Поэтому держать оборону пришлось Джеку, Моргунчику и АРРРХ!!!. По мере того как силы Гунмара возрастали, Джек с большим сожалением пришел к выводу, что на способности паладина придется испытать Джима. Но Джек рассчитывал, что для должного обучения племянника в его распоряжении будут месяцы или даже годы. Теперь, когда появились новости о том, что в историческом музее Сан-Бернардино реконструируют мост, эти месяцы и годы сжались до считаных дней.

Мост Киллахид был родительским домом Гунмара Черного в самой северной части Шотландии, что по-гаэльски зовется А’Гаэлдтэхк. Именно там он перебил всех кровных родственников, за что и заслужил свое прозвище Черный, и создал культ Гумм-Гуммов с самим собой в качестве главного божества. Мост связывал его с древним источником могущества, и когда мост привезли из-за океана в Калифорнию, именно он так быстро восстановил силы Гунмара и привез слабоумных троллей, новую армию Гумм-Гуммов, под его командование.

В течение нескольких месяцев тролли ночами проникали в Сан-Бернардино, учиняя опустошения. До похищений пока не дошло, но Джеку, Моргунчику и АРРРХ!!! было чем заняться, так что совсем не оставалось времени на поиски Гунмара. Пришлось рискнуть и предстать перед Джимом, и совершенно неожиданно – перед Табом. Но на войне без риска не обойтись. Таков удел охотников на троллей.

Охотники на троллей. Я не мог удержаться от улыбки. Мне нравилось, как это звучит.

21

Джек с холщовым мешком за плечами дожидался нас на неосвещенном открытом пространстве. Кирпичная стена перед ним растрескалась, на ней виднелись куски замысловатой мозаики и покрытые копотью фрески, давным-давно созданные художниками из мира троллей. Выйти из тоннеля на открытое пространство было все равно что завершить путешествие через глотку в желудок; гул автомобилей где-то наверху дополнял иллюзию.

Джек под своей броней из металлолома казался меньше, чем прежде, скорее похожим на подростка, чем на загадочного демона. Он явно услышал наше приближение, но никак не отреагировал. Я уже собрался заговорить, когда заметил справа группу троллей. Мы с Табом отшатнулись, но Моргунчик и АРРРХ!!! не выказали никаких признаков беспокойства. Вообще-то на их лицах я увидел выражение жалости.

Происходило то же самое, что я наблюдал в районе красных фонарей. Тролли стояли словно в трансе перед наклонной башней мигающих и наполовину сломанных телевизоров, не отрывая от них глаз, цокая длинными языками.

– Не глазей, – сказал Моругунчик. – Это прискорбное зрелище.

– Что такое у вас происходит с телевизорами? – спросил я.

После недолгого молчания Моргунчик заговорил:

– Не суди поспешно, мой недалекий друг. В жизни тролля нет места солнцу, он вообще редко видит свет. Разве удивительно, что мы так восхищаемся телевизорами, что некоторые даже боготворят их, как древние люди поклонялись богам солнца – Ра, Гелиосу, Аполлону, Непобедимому Солнцу[3], Уицилопочтли? – его щупальца затрепетали. – Нет среди троллей ни единого, кто не владел хотя бы двумя телевизорами.

– А какие передачи вы предпочитаете?

– Мы предпочитаем те, которые вы считаете наименее интересными. Реклама ценится за быстрый темп и яркие цвета. Но больше всего нас привлекают помехи. Если бы у тебя нашлось время изучить эти текучие волны, ты бы обнаружил воистину божественную красоту. Столько многозначных слоев и узоров, столько нашептанных секретов.

По меньшей мере у двоих зачарованных троллей из разинутых ртов капала слюна.

– Так это как наркотик? – спросил я.

– Наркотик и есть. Оказывает успокоительное воздействие и в умеренных количествах весьма полезен. Современный тролль сталкивается с телевизором почти ежедневно. Медсестры пользуются им для облегчения слабоумия у престарелых. Матери успокаивают детей. Лично я потратил несколько лет, устремив взор на удивительный сигнал из далекой местности под названием «Би-Би-Си». Я считаю, что это придало моему голосу мелодичности.

– А вот и нет, – сказал я. – Уж поверь.

– Но я счастливчик. Как и всякий наркотик в избыточных дозах, телевидение может разрушить рассудок. Эти бедолаги готовы отдать последнюю монету, чтобы получить ежедневную дозу телепередач, лучших телепередач, хоть каких-нибудь телепередач, и пока смотрят, забывают поесть, попить и избавить тело от шлаков. Неудивительно, что так много кладбищ расположены у Притона Помех.

– А почему это не действует и на людей?

– Разве не действует, дорогой мой мальчик?

– Ну ладно. Я понял, о чем ты. Но почему…

Джек похлопал правой рукой по кирпичной стене и проворчал, не повернувшись к нам:

– Ты задаешь слишком много вопросов. Почему то? Почему сё? Как это происходит? Что это значит? Здесь, внизу, все происходит так, как происходит. Просто привыкай. А еще лучше – не обращай внимание. Потому что ты никогда не получишь всех ответов, и даже если бы тебе могли ответить, у нас нет на это времени.

Из-под своих металлических доспехов он извлек другие металлические предметы: диски и стрелки астролябии. Из школьных уроков я знал, что в Средние века астролябией пользовались, чтобы определить звезды. Но те астролябии, что я видел в учебниках, не шли ни в какое сравнение с этим похожим на часы устройством. Эта астролябия была не больше чайного блюдца, но невообразимо замысловатой. Как минимум четыре кольца – каждое помещалось внутри другого – перекатывались на остром бронзовом зубце, а две стрелки с непонятными делениями указывали в разные стороны. Астролябия помещалась в золотой сетке и по окружности была украшена силуэтами деревьев, такими детальными, что я мог различить каждый листок. Но, несмотря на удивительное изящество линий, золото давно не чистили, на бронзе проступили пятна, некоторые компоненты были погнуты и сколоты.

Джек поднял потрепанную астролябию, крутанул колесики и подвел ее к стене, пока не коснулся кирпича пальцами. Это послужило сигналом для АРРРХ!!!. Она подобралась ближе, от ее мощных шагов сигнал в телевизорах прервался. Несколько троллей очнулись от транса и бросили на нас злобные взгляды.

АРРРХ!!! положила на стену обе лапы. Мускулистый ковер ее спины задрожал, и в стене образовался неровный пролом. Я прикрыл лицо от града камней и облака пыли. Мы с Табом отбросили осколки ногами и смотрели, как Джек с двумя троллями пробираются в выглядящее до странного знакомым место. Мы тоже шагнули в дверь и настолько поразились увиденному, что даже не вздрогнули, когда стена с грохотом закрылась у нас за спиной.

Дорожный знак. Вот на что мы смотрели. Не на языке троллей, без изображений многоголовых чудовищ – просто обычный желтый дорожный знак, предупреждающий водителей грузовиков о низком мосте. Да, именно так – мы находились под мостом. Точнее, под дорожной развязкой в темном промышленном районе, похожем на любой другой пригород. Мы огляделись и обнаружили бесполезный хлам, который теперь казался самыми милыми в мире знаками: матерное граффити на бетоне, остатки упаковки из-под пива у проволочной сетки и красно-желтую вывеску забегаловки у следующего подъема дороги. Были тут и дорожные указатели, и Таб указывал именно на них.

– Де ла Роса! Мы в Де ла Росе! Отсюда мы могли бы дойти до дома пешком! – Он обратился к Джеку: – Правда здорово, если мы дойдем отсюда домой?

Джек по-прежнему всматривался в астролябию. Над головой проезжали машины, не замечая прячущихся внизу существ. После показавшейся бесконечной паузы Джек захлопнул золотой прибор и ткнул пальцем.

– Нульхаллеры. В двух кварталах отсюда. Они приближаются. Нужно спешить.

Он бросил мешок. Я поморщился от жуткого грохота. Джек мотнул в сторону мешка подбородком:

– Давай.

Похоже, если я приму содержимое мешка, это укрепит мое положение в этом странном отряде. Я замешкался. Мой тринадцатилетний дядя вытащил из ножен меч и воткнул его в мостовую. Из трещины расползлись встревоженные муравьи. Из решетки динамика прохрипел голос Джека:

– Гунмар Черный с каждым днем становится все сильнее. Исчезает все больше троллей, опасных, потому что они откликаются на его призыв. Каждую ночь его приспешники вроде Нульхаллеров двигаются дальше. Сегодня они в Де ла Росе. Хочешь, чтобы завтра они оказались у тебя дома? Хочешь, чтобы начали пропадать ребята из твоего квартала? Хочешь узнать, каково это?

Таб нетерпеливо махнул в сторону мешка. Я вздохнул, наклонился и открыл его. Внутри лежало оружие: простой, местами выщербленный меч и короткая изогнутая сабля. Я взял оба клинка, разный вес так оттягивал руки, что я сомневался, смогу ли сделать хотя бы пару шагов, не свалившись.

– А как же я? Разве мне не дадут оружие? – спросил Таб.

– Нет, – ответил Джек. – Хочешь пойти домой? Иди.

Таб ссутулил плечи. Он выглядел обиженным.

Трудно было понять, волнует ли это Джека. Он вытащил свой меч из бетона и взмахнул им в воздухе с такой скоростью, что меч, казалось, превратился в жидкую ртуть. Он блеснул в желтом сигнале светофора и разорвал пелену ночи как праздничный фейерверк.

– Три правила, – сказал Джек. – Правило номер один: бойся.

– Без проблем, – отозвался Таб. – Ловлю на слове.

– Бояться – значит быть начеку. Вспомни про зайцев, – меч начертил простое изображение зайца. Оно оказалось таким неожиданно изящным, что я охнул. Исчезло оно так быстро, что я недоумевал, а не привиделось ли мне. – Заяц крайне уязвим и у него вкусное мясо на горле, животе и лапах. Но его трудно поймать. Он постоянно наблюдает и слушает, потому что боится. Тролли чуют страх и охотятся на него. Ты можешь использовать это для своей же пользы.

И снова меч прорезал небо. На этот раз на моей сетчатке отразился – прежде чем растаять в воздухе – золотистый силуэт быка.

– Как тореадор на корриде, используй против них их же вес, скорость и ярость. Когда нападаешь, делай это быстро и изо всех сил.

Джек прочертил мечом небо, и я увидел изящное изображение питона с раздвоенным языком и длинным хвостом. Я попытался проследить за хвостом до самого конца, но моргнул, и изысканное произведение искусства исчезло.

– Представь, что впрыскиваешь яд. Нападай и отступай. Нападай и отступай.

Заяц. Бык. Питон. Воображение создало мифологическое чудовище с чертами всех трех. Как этот объединенный монстр должен соотноситься с моей теоретической тактикой боя, так и осталось загадкой. Хотя и нет.

Я вдруг четко понял, каким образом эти животные соединялись в превосходного и смертоносного зверя.

Джек взмахнул мечом как клюшкой для гольфа, ударив по двум камням – один попал мне по коленке, вырвав из фантазий, а другой ударил Таба в живот. Я заскакал от боли, а Таб простонал, схватившись за брюхо. Джеку удалось привлечь наше внимание, это уж точно.

– Правило номер два: у тролля есть три уязвимых места.

Джек нацелил оружие на АРРРХ!!! и она шаркнула ногой и наклонилась, предлагая себя в качестве образца. Джек махнул мечом у ее тела. Я задержал дыхание, когда меч замер почти вплотную к мохнатой груди. АРРРХ!!! заерзала как от щекотки.

– Сердце, – сказал Джек.

Он развернулся, и на него легли блики отраженного света, окружив золотым кружевом. Острие меча метнулось к животу АРРРХ!!!.

– Желчный пузырь.

Меч опустился, и Джек перепрыгнул через него, как через веревку. Он переложил его сзади из одной руки в другую, а потом вытянул руку, и клинок остановился у шеи АРРРХ!!!. Я заметил, что под мехом в этом месте имеется небольшая выпуклость.

– Мякотки.

АРРРХ!!! зевнула – жуткое зрелище.

– Мякотки, – повторил Таб. – Должно быть, я что-то пропустил на уроках биологии. Что за мякотки?

Джек развернулся. В его очках сверкнул желтый свет.

– Та часть, что убивает троллей, если ее проткнуть, – отрезал он.

– Именно этим мы и будем заниматься всю неделю – и только этим. Если ты прав относительно Киллахида, у нас семь ночей, считая сегодняшнюю, до того как мост будет закончен. До этого мы должны избавиться от приспешников Гумм-Гуммов и подготовиться к атаке на Гунмара. В сердце и мякотки – так убивают троллей. Желчный пузырь – чтобы удостовериться, что он мертв. А тот очаг в нашей пещере – чтобы их сжигать. Собирать и сжигать. Ясно? Если оставить желчный пузырь, тролль снова возродится, как из семени.

Меня затошнило. Мне и лягушек-то препарировать в седьмом классе было достаточно сложно.

– Знаешь, эта неделя не очень-то подходящая, – сказал я. – Сейчас как раз фестиваль Палой листвы. Не удивлюсь, если папе понадобится помощь, чтобы постричь газоны в парках. Да еще эта пьеса… У нас всего неделя для репетиций. А математика! В пятницу – серьезная контрольная по математике, и миссис Пинктон говорит, что если я не получу восемьдесят восемь процентов, мне ее не засчитают. Так что придется заниматься…

– Будешь заниматься. Со мной. Здесь. Каждую ночь. – Дядя Джек взмахнул мечом, так что острие коснулось обоих моих клинков, и они задрожали в руках. Пришлось сжать их покрепче, чтобы не выронить на мостовую. Не этого ли он добивался? – Дай им имя. Быстро.

Мои ладони еще горели.

– Кому дать имя?

– Мечам. Охотник на троллей должен дать мечам имя, прежде чем прольет первую кровь.

Я тупо уставился на меч и саблю.

– Давай, – вскипел Джек. – Нульхаллеры уже собираются…

– Я…

– Дай имя, которое имеет для тебя значение! Просто произнеси его. Что первым придет в голову, то и правильно.

– Клэр, – выпалил я, подняв меч.

Таб покосился на меня с ухмылкой.

– Клэр? – повторил он.

Я понадеялся, что в темноте нельзя разглядеть, как вспыхнули мои щеки.

– Клэр… Клинок Клэр.

Таб прикрыл усмешку рукой.

– Как скажешь, чувак.

– Быстрее, – поторопил Джек. – Саблю.

– Э-э-э… – я уставился на острый, местами выщербленный металл. Матовая поверхность ни о чем мне не говорила. Я повернулся к Табу: – Как там звали твою кошку?

– Кошку? У меня их шестьдесят или семь десят.

– Ту кошку! Ну ту, которой я нравлюсь.

– Ах да. Кошка номер шесть.

Сойдет. Я поднял саблю и осклабился в отчаянии.

– Кошка номер шесть! – выкрикнул я.

Джек посмотрел на меня. Даже сквозь доспехи я почувствовал холод его разочарования. За спиной услышал приглушенное хихиканье Таба и бормотание Моргунчика. Даже плечи АРРРХ!!! дернулись как будто от смеха. Я стиснул рукоятки Клинка Клэр и Кошки № 6 и посмотрел на дядю Джека.

– А как зовут твои? Если ты такой умелый в придумывании имен неодушевленным предметам.

Моргунчик и АРРРХ!!! замолчали. Таб тоже почувствовал перемену в настроении и подавил смех. Даже машины на мосту, казалось, ощутили важность этого мгновения – довольно долгое время наверху никто не проезжал. Джек посмотрел на меч в своей правой руке. Через некоторое время он закинул руку за спину и вытащил короткий клинок. Он держал оба меча с нежностью, словно это было не оружие, а памятник погибшим.

Он кивнул на длинный меч:

– Могучий Виктор.

Потом поднял ятаган:

– Доктор Икс.

Мы нутром почувствовали, какое значение эти имена имеют для Джека.

Он передернул плечами, чтобы прервать размышления. Выпрямился, звякнули обернутые вокруг ног велосипедные цепи. Джек поднял оба клинка, один выше, другой ниже, в позицию готовности к атаке, литые грузовики на его груди завращали колесами, а тетрадные спирали вокруг бицепсов щелкнули как колючая проволока.

– Будь внимателен, – сказал он. – Все случится быстро.

Он не шутил. В следующие десять минут он взмахивал мечами, наносил удары, парировал, делал ложные выпады и пронзал с потрясающим проворством и ловкостью. Доктор Икс не успевал закончить один завораживающий удар, как Могучий Виктор рассекал воздух в следующем. Неистовые уроки: позиция для атаки и для защиты, позиции ног для продвижения и отступления, техника нападения на более высокого и на более низкого противника, изменение темпа сражения, чтобы разъярить врага, комбинация из обоих мечей, чтобы перенаправить удар, драка один на один и против группы, скорость против грубой силы, захват обеими руками или одной.

Каждый прием, происходящий из средневековых школ фехтования, имел собственное название, и Джек выкрикивал их: «клык кабана», «ботта-секрета», «двойной роунд», «дурхфюрен», «ложный клинок», «имброката», «поцелуй-в-пуговицу», «удар мимоходом», «скандиальо», «вольт». Потом он добавил несколько приемов из школы Джека Старджеса – эффектные движения с подходящими для тринадцатилетнего подростка названиями: «Пьяная курица», «Бла-бла-бла», «Сюрприз синих джинсов», «Придурок получает по роже» и его главное изобретение – «Рывок на корму».

Предполагалось, что я должен запомнить этот хаотичный набор.

И раз я повторяю вам названия один за другим, значит, и правда запомнил.

Я на это не рассчитывал. Раз я не могу запомнить банальные знания, которые вбивает в меня миссис Пинктон, не могу приобрести минимальные способности к спорту, каких требует тренер Лоуренс, то как же овладею их комбинацией, как же мне это удастся под нажимом вернувшегося из мертвых громилы-дяди, двух кошмарных троллей и в предвкушении охоты на существо по имени Нульхаллер? Но все же я ощутил, как информация заполняет никогда доселе не используемые ячейки мозга, словно они всю жизнь этого ждали и жадно поглощали нужные сведения.

АРРРХ!!! понюхала воздух. Оранжевые глаза сверкнули, она вонзила концы рогов в изнанку моста. На шерсти образовались серые островки цементной крошки. Джек понял и потянулся к астролябии. Но АРРРХ!!! уже выскочила из-под моста, задрав кверху нос, слюна тянулась за ней двухметровыми полосами. Джек махнул рукой Моргунчику. Щупальца тут же обвились вокруг наших с Табом плеч.

– Ты можешь лишиться мужества, когда столкновение будет близко. Но не беспокойтесь, мои крошки. Судьба не позволит сразить тролля, подобного мне, на таком непримечательном поле битвы. Не раньше, чем исполнится моя заветная мечта. Я говорю, разумеется, о своей незавершенной исторической диссертации.

Этого было недостаточно, чтобы меня успокоить. Я показал на АРРРХ!!!:

– А какова ее заветная мечта?

– Вылечить зубы, – без колебаний ответил Моргунчик.

АРРРХ!!! повернулась, обнажив гнилые зубы, и быстро оставила нас далеко позади. Мы покинули бархатную темноту под мостом и вступили в угрожающую прохладу осеннего вечера. АРРРХ!!! избегала уличных фонарей и бежала рысью на всех четырех лапах, держась под пологом растущих вдоль улицы деревьев. Я последним промчался мимо Джека, который прятал мечи в ножны, чтобы бежать в арьергарде.

Он протянул руку, схватив мою.

– Не волнуйся, – сказал он низким скрежещущим голосом. – Тебе это понравится.

Звучало совсем не как обещание. Скорее как проклятье.

22

Теперь пригородный квартал выглядел таким беззащитным. Дома с хлипкими стенами вместо прочного камня, смехотворные заборчики, чтобы лишь обозначить владения, разукрашенные почтовые ящики и цветочные клумбы взывали к разрушению. Каждый идентичный ряд домов выглядел как шеренга яиц, ожидающих, когда их раздавят.

Мы залегли на локтях в кустах на заднем дворе. АРРРХ!!! спряталась по-другому, вытянувшись, чтобы ее могли принять за дерево. Метрах в пятнадцати стоял выкрашенный в бледно-розовый цвет дом, и я напрягся, ожидая увидеть следы троллей на цветочной клумбе, разбросанные садовые инструменты, раскачивающиеся качели у крыльца, кольца садовых шлангов.

– Там, – сказал Джек. – Там. Там. Там. Там.

Мне понадобилось несколько минут, прежде чем я разглядел Нульхаллеров. Их грязная серая шерсть сливалась с тенью, размером они оказались с обезьян, руки и ноги как макаронины, несоразмерные тучным телам. Их глаза были большими и совершенно черными, носы – темными и сопливыми. Больше всего привлекали внимание рты – такие широкие, что уголки исчезали где-то на затылке. Когда они крались вперед, головы подпрыгивали вверх-вниз, как крышки мусорных баков.

– Черт подери, – прошептал Джек. – Там есть шестой.

– А что, он самый страшный? – спросил я.

– Нульхаллеры – гнусные кретины, – отозвался Моргунчик, – и обычно передвигаются по пятеро.

И в самом деле – в поле зрения закачались еще четверо жирных и длинноногих созданий, и вот уже хихикающих и сопящих Нульхаллеров стало десять. Восемь показывали на окно второго этажа, хотя я не мог представить, как столь толстые существа смогут покорить стену. Тем временем оставшиеся царапали на стене дома чем-то похожим на красный мел. Они нарисовали круг, а в этом кругу – перевернутую звезду. Я опознал символ сатаны, так любимый металлистами из школы.

– Нульхаллеры – сатанисты? – прошептал я.

– Не будь идиотом, – обругал меня Моргунчик. – Они же ирландцы. А это значит, что Нульхаллеры – такой неорганизованный сброд, что их привлекает всякий порядок. Потому они и передвигаются по пятеро, потому и рисуют символы, обладающие идеальной симметрией. Лишь по случайности они обнаружили, что этот символ вселяет страх в сердца взрослых жителей пригорода, которые станут винить в нападениях на людей нечистую силу. Просто гениальное прикрытие, должен признать.

Нульхаллеры стали переговариваться, что означало готовность действовать. Все десять сомкнулись в круг, дрожа от предвкушения, разинув рты и обнажив редкие квадратные зубы, похожие на куски гранита.

– Повезло же вам, – произнес Моргунчик. – Будете свидетелями, возможно, самого отвратительного ритуала в царстве троллей.

Скорченные Нульхаллеры начали трястись и раскачиваться. Из разинутых ртов потекла густая слюна, а за ней бурая маслянистая жидкость. Из каждого открытого рта начал вздуваться полупрозрачный пузырь, и тела издали целую симфонию хриплых звуков. Пузыри были размером почти с самого Нульхаллера, набитые мягкими предметами различной формы и цветов. Пузыри выплеснулись изо ртов Нульхаллеров и с хлюпаньем шлепнулись на траву, подрагивая и пульсируя.

– Проводим субботнюю ночь, наблюдая как блюют тролли, – сказал Таб. – Ну и времена настали, Джим. Чу́дные времена.

– Нульхаллеры были бы полными ничтожествами, если бы не их изворотливость, – не без доли уважения сообщил Моргунчик. – Зная, что они слишком тяжелы и не могут быстро передвигаться, Нульхаллеры на короткое время изрыгают собственные органы – все, кроме сердец, и становятся самыми проворными среди троллей.

Теперь, легкие и пустые как наволочки Нульхаллеры забрались по стене дома с ловкостью белок. За моей спиной Джек покопался в велосипедных цепях вокруг бедер и достал три ржавые подковы. Одну он протянул Моргунчику, а другую АРРРХ!!!.

– Я шмуфну родителей, – сказал он. – Если обнаружатся братья, сестры или деды с бабками, воспользуйтесь подковами.

– Подковами, – повторил я, пытаясь разобраться. – Почему подковами?

– А разве мы не рассказывали? – спросил Моргунчик. – Боже мой, сколько же еще всего предстоит рассказать! Нульхаллеры – это подменыши. Они пришли, чтобы подменить человеческого ребенка своим уродцем. Омерзительная практика. Если не заметить, тролль-подменыш может вырасти в человеческом обличье во взрослого, терроризируя всех окружающих разрушительным поведением. Многие главы корпораций и политики – на самом деле Нульхаллеры, как ни жаль мне это признавать. Так что нужно проверять, не являются ли члены семьи троллями. Самый быстрый способ – приложить ко лбу подкову. Лучше всего железную, но ее можно заменить и любым предметом в форме подковы.

– Тогда дай одну и мне, – попросил я.

– Ты с нами не идешь, – заявил Джек. Он сунул мне в руки холщовый мешок, в котором принес мои мечи. – Вскрой эти пузыри с органами, сунь в мешок желчные пузыри и стой на страже, если вдруг эти твари начнут выпрыгивать из окон. В этом случае вспомни мои уроки.

– Погодите! – воскликнул Таб. – А мне-то что делать, черт подери?

Джек указал на сатанинские звезды.

– Смой эти дурацкие символы со стены. Воспользуйся вон тем шлангом.

Он внимательно осмотрел наши лица.

– Все готовы?

– Нет! – выпалили мы с Табом одновременно.

– Вперед! – приказал Джек.

АРРРХ!!! причмокнула слюнявыми губами и понеслась по лужайке. Джек на полной скорости мчался рядом, лунный свет блестел на металле его доспехов. Моргунчик тоже поспешил вперед на бесчисленных ногах, хотя мы с Табом вполне могли за ним поспеть.

– До чего же чудесно, что я обучился передвигаться по запаху и на ощупь, – сообщил Моргунчик, чтобы усладить наш слух. – А нынешней ночью – это вдвойне благословенный дар.

Секундой спустя я понял, о чем он. Пузырь с внутренностями вонял. Мы с Табом тут же остановились, кашляя и давясь. Моргунчик продолжал двигаться вперед, присоединившись к Джеку у задней двери, которую тот вскрыл с помощью Доктора Икс. Джек поспешил в дом, а за ним и Моргунчик. АРРРХ!!! внутри не помещалась, но законы физики не могли ее остановить. Она вывернула обе руки из суставов и удивительным образом втиснула в дверь свое огромное обезьянье тело, скрывшись внутри.

Когда дверь захлопнулась, мы с Табом вытаращились на нее. В доме было тихо и спокойно. Мы вглядывались в окно второго этажа, воображая всякие ужасы о том, что происходит вне нашего поля зрения. В конце концов, больше смотреть было не на что. Наконец мы опустили взгляды на десять дрожащих пузырей с внутренностями.

– Все твои, – сказал Таб. – А я займусь граффити, – он зажал нос и двинулся к дому.

Я заставил себя подойти поближе к пузырям. Они пульсировали на темной лужайке как эмбрионы каких-то мутантов. Я склонился над ближайшим. Под прозрачной пленкой раздувались алые легкие, липкий желудок пульсировал бурой волной, внизу утонула белая груда змеящихся кишок. И все это плавало в тягучей жиже.

Я медленно вытащил Кошку № 6. Приложил острие сабли к пузырю и осторожно надавил.

Сабля проткнула кожу с таким звуком, будто кто-то испустил газы, и на мою руку брызнула горчичного цвета жидкость. Воняла она тухлым мясом, и глаза начали слезиться. Мне тут же захотелось просто уйти, но потом, даже не сознавая, что делаю, я воткнул саблю с такой силой, что она вошла в землю под пузырем.

Пузырь треснул по центру, хлопнув как взорвавшийся воздушный шар, и разноцветный клубок внутренностей выплеснулся наружу. В ту же секунду, как прозрачная оболочка коснулась земли, она превратилась в вонючее желе. Кишки вывалились последними, обернувшись вокруг моих ног. Я с отвращением попятился. Глаз привлекло какое-то шевеление, и я понял, что это разбегаются все муравьи, жуки и червяки, населяющие этот клочок земли. Они не желали иметь ничего общего с промочившей их мир жидкостью.

Я осмотрел месиво. Тот бурый мешок – это желудок, а большая зеленая штуковина – вероятно, печень. Но на что похож желчный пузырь тролля, черт побери?

Из дома донесся лязг металла.

Мы с Табом переглянулись. Он продемонстрировал свой страх широчайшей улыбкой, сверкнув скобками. Таб яростно заскреб звезду своей мокрой футболкой, так что и стена, и футболка порозовели. Я оглянулся на растекшиеся внутренности и попытался перелопатить их Кошкой № 6. Теперь со второго этажа послышались звуки драки и глухие удары. Не было времени деликатничать с этими потрохами. Я упал на колени – джинсы сразу намокли от свернувшейся слизи. Я вдохнул воздуха и погрузил обе руки в теплые кишки.

Мое прикосновение им не понравилось. Они плевались едкой жидкостью, обжигающей кожу. В кончики пальцев будто вонзились острые ребра. Мое предплечье обвил клубок кровеносных сосудов, вызвав дикую боль. Каждый орган вопил собственным сердитым голосом. Но я продолжал яростно копаться во внутренностях, разминая каждый склизкий кусок мяса в надежде наткнуться на желчный пузырь.

Я понял, что нашел желчный пузырь, как только до него дотронулся. Он был обжигающе горячим. Я вытащил его из кучи, при этом пузырь громко чавкнул. Кровеносные сосуды вокруг моей руки отвалились, а остальные внутренности тролля обмякли и застонали, словно оплакивая потерю. Я победоносно поднял зажатый в кулак желчный пузырь. Он был размером с мячик для гольфа, на ощупь похож на мокрый шпинат. Он перекатывался в моей руке, словно был наполнен личинками. Я потянулся к холщовому мешку Джека и бросил мелкую оранжевую сволочь внутрь. Осталось еще девять.

Откуда-то со второго этажа послышался скрип раскалываемой древесины. Я вздрогнул, Таб бросился на землю, словно спасался от огня. Наверху заплакал ребенок, и я ждал, что зажжется свет в родительской спальне, но потом вспомнил, что всех остальных в доме шмуфнули. Только охотники на троллей могли претендовать на победу.

С воинственным воплем – он прозвучал скорее как визг – я сменил Кошку № 6 на Клинок Клэр и рассек второй пузырь. Через несколько секунд я достал желчный пузырь, еще через секунду он оказался в мешке Джека. Я протыкал, рассекал и хватал: три желчных пузыря, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Стены дома усеяли частицы внутренностей, и я крикнул Табу, чтобы он их тоже вытер. Из окна второго этажа донеслось энергичное хлопанье, как от крыльев летучей мыши – Нульхаллерам явно помешали сделать с ребенком то, что они собирались. Я вскрыл девятый пузырь с достойным восхищения мастерством. Желчный пузырь сразу сдался, запрыгав наверху кучи, я схватил его.

Началась полная неразбериха. Охотники на троллей ворвались в детскую. Зажегся свет, и завязалась битва. Я услышал тяжелое дыхание Джека, рычание АРРРХ!!! и самодовольное сопение Моргунчика. Нульхаллеры не издали ни единого звука, только их кожа хлопала как простыни в прачечной – ведь их глотки лежали передо мной на лужайке.

Тот же самый инстинкт, что помог запомнить боевую технику Джека, подсказал мне, что мы проигрываем. Ударам мечей Джека не хватало завершенности, а АРРРХ!!! издавала слишком много удивленных повизгиваний. Нульхаллеры стали громче, в унисон хлопая кожей. Но больше всего меня тревожило отсутствие одного звука.

Ребенок прекратил плакать.

Я бросил мешок с желчными пузырями и рванул к задней двери.

– Ты что, рехнулся? – прокричал Таб.

Я бросил за спину Кошку № 6, и она вонзилась в землю у ног Таба.

– Если кто-нибудь выйдет, воспользуйся этим, – крикнул я.

– Что? Краска, Джим! Мне велели только оттирать краску!

Даже на такой скорости темные комнаты дома обдавали мавзолейным холодом. Гудящий холодильник, пустые незамысловатые стулья и разбросанные пульты управления кричали о смерти. Если я не потороплюсь, они будут принадлежать мертвецам. Я нашел лестницу и, перепрыгивая через три ступеньки, за считаные секунды оказался в детской, ввалившись в дверной проем, сжимая обеими руками Клинок Клэр.

Стены солнечно-желтого цвета были украшены розовыми пандами. Я заметил эти детали, несмотря на то, что стен почти не видел. Половину комнаты заслоняла черная шерсть: АРРРХ!!! в таком ограниченном пространстве выглядела еще крупнее. Мне не приходило в голову, что в человеческом мире ее размеры могут доставлять неудобства, но дело было именно в этом: тесная комната замедляла ее движения, а Нульхаллеры наскакивали на нее как голодные псы.

Джеку и Блинки повезло больше. Я насчитал пять мертвых Нульхаллеров, лежащих у их ног как изодранные ковры. Остальные яростно сражались, зубы клацали по мелькающим мечам Джека. И хотя его лицо скрывала маска, я распознал восторженную энергичность, присущую только тринадцатилетним. На краткое мгновение я увидел того подростка, каким мог бы стать Джек, если бы шлифовал подачу мяча на бейсбольном поле, вместо того чтобы кромсать жутких существ.

Джек сбил Нульхаллера с ног, ударив его мечом плашмя. Внезапно Моргунчик выбросил щупальце и схватил тролля с такой силой, что содрал с него шкуру. Смерть была мгновенной и кровавой. Шесть мертвецов, осталось еще четверо.

Даже с отсутствующими глотками Нульхаллеры могли разговаривать, безголосо хрипя, а поскольку медальон по-прежнему болтался у меня на шее, то я их понимал. Это были не разговоры. Скорее ритуальные песнопения какого-то гипнотического культа, они повторяли два леденящих душу слова:

– Подмени ребенка.

– Подмени ребенка.

– Подмени ребенка.

Колыбель отодвинули от окна, чтобы она служила барьером и защищала двух Нульхаллеров, спрятавшихся за ней. Колыбель была пуста, ребенка держали те двое. Я прижался к стене и двинулся по периметру комнаты, отбрасывая ногой игрушки карамельных цветов. Меня до сих пор никто не заметил. Я добрался до края колыбели и наклонился, чтобы заглянуть за нее.

Один из Нульхаллеров полностью завернул ребенка в свою пустую оболочку. Бледная жидкость выступала через поры тролля, покрыв младенца с головы до ног. Не успел я закрыть разинутый от изумления рот, как ребенок выскользнул из слизи и приземлился на пол, так и не проснувшись. Но жидкость твердела, и я понял, что тролль сделал слепок ребенка. Я склонился еще ближе к отвратительному зрелищу и увидел, что похожее на младенца пространство внутри отвердевшей жидкости начало пульсировать венами и нервами, из них как гроздья винограда стали расти внутренние органы. Розовый костный мозг покрыли белые кости, а их – бледная упругая кожа.

Они создавали фальшивого младенца, чтобы оставить его взамен. Второй Нульхаллер протянул тонкую руку, схватил настоящего ребенка за ноги и стал засовывать его в открытую пасть. Внутренностей у него не осталось, а значит, тролль собирался использовать пустое тело как мешок, чтобы унести ребенка домой.

Я отпихнул колыбель и ткнул Клинком Клэр в мякотки второго тролля, так что меч вышел с другой стороны. Тролль издал предсмертный вопль и выпустил ребенка. Я инстинктивно бросил меч, он клацнул по полу, и я нырнул вниз, чтобы подхватить младенца. Девочка упала мне на руки, причмокивая под липкой жидкостью, еще покрывающей ее тельце. Я прижал ребенка к груди, почувствовав не только облегчение от того, что ее спас, но и восторженный трепет от убийства тролля. Джек был прав – мне это понравилось.

Сделавший слепок младенца Нульхаллер распластался по стене. Я схватил с пола Клинок Клэр и взмахнул им. Тролль оказался слишком проворным, он подпрыгнул, вскочив на меч как на ступеньку, и сиганул через колыбель. Меч последовал за ним и рассек ребенка-подменыша пополам.

Кошмарнее этого я в жизни ничего не видел. Щупальца кожи тщетно пытались прикрыть торчащие внутренности. Органы грудной полости, наполовину человеческие, а наполовину принадлежащие троллю, прижались друг к другу как новорожденные слепые котята. У подменыша полностью была готова лишь челюсть, и она отчаянно шамкала, пытаясь глотнуть воздуха. Глаза еще остались как у тролля – немигающие черные круги, взирающие на меня с осуждением. Из частично сформировавшейся человеческой головы свисали мозги тролля – ярко-зеленая масса, пронизанная трепыхающимися узелками.

Убив это существо, я закричал. Это был вопль отвращения, но это нужно было сделать. Но подменыш уже обладал человеческим голосом, и пока я кромсал его на куски, держа настоящего ребенка в руках, он беспрерывно хныкал.

Под конец все мое тело дрожало так сильно, что Клинок Клэр выпал из руки.

Колыбель валялась в стороне. Мне в лицо смотрел Джек. Я увидел в его очках свое безумное забрызганное кровью отражение. Он убрал меч в ножны и вытащил подкову, приложив к лицу ребенка.

– Он не… – сказал я.

– Замолчи, – отозвался он и судорожно вздохнул.

Его кулак крепче сжал ятаган. Потом Джек прижал подкову ко лбу младенца. Ребенок раздраженно поморщился. Джек с облегчением вздохнул и сунул подкову обратно под доспехи, а потом схватил меня за грудки.

– Где последний? – спросил он.

Я обвел комнату взглядом и увидел девятерых мертвых Нульхаллеров, включая проткнутого мной. Я смутно припомнил, что один оттолкнулся от моего меча и улизнул.

– Я думаю… Он пошел…

Я взглянул на открытое окно.

Джек выругался и выскочил из комнаты. АРРРХ!!! плюнула горячей пеной и бросилась за ним, вывернув массивные плечи, чтобы протиснуться в дверь. Но все же концы ее рогов процарапали солнечно-желтую краску. Я почувствовал, как кто-то дергает меня за руки – Моргунчик двумя щупальцами забирал ребенка. Он проделал это с такой нежной уверенностью, что я не стал возражать. Еще два щупальца помогли Моргунчику переместить младенца, а пятое полотенцем стерло с тельца выделения троллей. Ребенок загукал и схватился за щупальце пухлыми ручками.

Я забрал Клинок Клэр и попятился из детской, завороженно глядя на десяток щупалец за работой: они поставили колыбель на место, собрали раскиданные игрушки в неком подобии порядка, подняли упавшие лампы, вставили в рамы выскочившие из них картины и проделали еще много чего. Если бы не чудовищное чувство, что я все испортил, то я бы решил, что мы никогда здесь не были.

23

Задний двор поразил меня будничным видом. Садовые перчатки сонно валялись на шезлонге. Чистое усеянное звездами небо прочертил далекий самолет с красными бортовыми огнями. Две собаки неподалеку переговаривались со своих дворов. Даже трава под ногами отвоевала свою территорию: груды внутренностей исчезли, оставив лишь влажные отметины, не более грозные, чем роса.

Актеры на этой беззаботной сцене выглядели так, словно забрели в чужой спектакль. АРРРХ!!! стояла на дальнем краю лужайки, гигантская рогатая голова раскачивалась взад-вперед в поисках пропавшего Нульхаллера. Свет уличных фонарей отражался от двух ножен Джека, а его грудь вздымалась и опускалась в яростном дыхании. Даже Таб выглядел неуместным: да, обычный подросток, но будто бы в клоунском парике с рыжими кудряшкамии в прилипшей к груди футболке, заляпанной розовой краской. Он бросил на меня отчаянный взгляд.

– Это произошло так быстро, – сказал он.

– Ничего страшного, – ответил я. – Всего лишь один.

– Ты ничего не понимаешь, – огрызнулся Джек.

– Дядя Джек, – я подумал, что это обращение поможет. – Мы же убили девятерых.

– А мешок с желчными пузырями? Забыл? Мы не убили ни одного.

У меня защемило сердце. Я посмотрел на Таба, он дрожал.

– Он выскочил, сожрал свои внутренности и забрал мешок. И что мне было делать?

– Это не касалось твоего друга, – рявкнул мне Джек. – Он не охотник на троллей.

– Всего только один, – взмолился я.

– Этот «всего один» отправится к Гунмару. И расскажет ему о нас. О тебе.

– Слушай, прости меня…

– Я велел тебе оставаться здесь. Почему ты не послушался?

– Но я думал, что вам нужна…

Джек сдернул с лица маску и развернулся.

– Кто просил тебя думать? Не думай. Слушай. Ты что – считаешь, тут на кону только твоя драгоценная жизнь? Боишься провалить контрольную по математике? Испоганить дурацкий спектакль? Может случиться еще одна война. Десятки, сотни, гораздо больше, чем ты можешь представить, расстанутся с жизнью. Ты можешь считать, что тролли не стоят и собачьего дерьма на подметке ботинка, но они мои друзья, так уж вышло. И люди, которых ты знаешь, тоже пострадают – так тебе понятнее? У нас неделя, Джим. Всего неделя.

Земля задрожала. Мы трое повернулись и увидели, что АРРРХ!!! упала на колени. Джек бросился через лужайку. Я поспешил за ним, но споткнулся, однако рядом оказался Таб, схвативший меня за окровавленное плечо. С отвращением промычав, он сунул мне в руку Кошку № 6, чтобы вытереть с джинсов липкую слизь троллей. Мы быстро поравнялись с Джеком, стоящим около согнувшейся подруги. По какой-то причине он обнажил оба меча.

АРРРХ!!! выглядела ужасно. Ее мощная спина выгнулась от боли, а шея так ослабела, что огромные рога перевешивали голову. Я шагнул ближе, собираясь ее успокоить.

Джек остановил меня острием Доктора Икс.

– Ни шагу дальше.

Я совершил несколько ошибок, но не грозить же за это оружием! Я уже собирался высказать свое возмущение, как вдруг заметил валяющуюся на подстриженной траве картонную коробку. Я тут же все понял, и мои ноющие плечи поникли еще больше. Я стал накручивать круги на безо пасном расстоянии, а Таб пытался меня остановить.

На лице АРРРХ!!! торчал Глаз Злобы. Из всех отверстий ее лица проросли извивающиеся стебельки: устремились красными завитками вниз по горлу, изгибались спиралью из обеих ноздрей и скользили вниз под каждым глазом. Сдавив мозг АРРРХ!!! Глаз сплющился в желеобразный овал, пузырящийся как масло на оладьях. Позвоночник АРРРХ!!! мучительно согнулся под взмыленной шкурой.

– Вытащи! – попросил я Джека. – Он ее убивает.

Джек напрягся, но не сдвинулся с места.

Я скрестил Кошку № 6 и Клинок Клэр. Джек вздрогнул, совсем легонько.

– Я сам это сделаю! – крикнул я. – Отойди!

Похожие на стволы дерева ноги спружинили, и АРРРХ!!! подпрыгнула, подняв вверх лапы, будто держала две планеты, запрокинув голову назад. Вместо воя, который я ожидал услышать, раздался громогласный хохот, будто протрубило целое стадо слонов. Изогнутые рога стукнулись о ветку дерева, обдав тролля градом щепок. Когда щепки звякнули о металлическую броню Джека, он поднял мечи.

АРРРХ!!! мотнула головой в нашу с Табом сторону. Глаз Злобы завибрировал от удовольствия, оранжево-зеленая радужка раскрылась в зубастом зевке.

– С-С-С-С-С-С-С-С-СТАРДЖЕС-С-С-С-С-С-С-С.

Это был безжизненный голос существа, вынужденного молчать многие десятилетия. Гунмар Черный, он же Голодный, видел меня, вдыхал мой запах, жаждал меня сожрать. Откуда-то из бездны зрачка я услышал треск и понял, что это его деревянная рука. Он резал ее, чтобы добавить еще несколько зарубок в память о своих жертвах, ему хотелось бы сделать это собственноручно, но сил пока не хватало, и он использовал послушную четырехтонную марионетку.

Когтистая лапа АРРРХ!!! размером со школьный автобус преградила нам путь, подняв такой ветер, что мы свалились еще до того, как появилась сама лапа. Лежа на траве, мы с Табом приникли друг к другу, слишком испуганные, чтобы закричать.

Лапа до нас не добралась. Гунмар взревел через глотку АРРРХ!!!. Мы с Табом отползли на четвереньках и увидели, как Джек отдернул меч от руки АРРРХ!!!. Шерсть у нее на загривке встала дыбом, и она повернулась к дяде, обнажив кривые зубы. Но увидев мальчика, храбро размахивающего маленьким клинком, понурила плечи. Лапы сжались в кулаки и опустились на землю, и АРРРХ!!! села на сломанную ветку. Нас с Табом бросило друг на друга.

Глаз Злобы вздымался и раздувался как тесто.

Вены на черепе АРРРХ!!! втянулись обратно, постепенно освобождая ее от рабства. Глаз еще дрожал на ее морде несколько секунд, а потом упал, покатившись по земле, и остановился на подстриженном газоне. АРРРХ!!! уронила изнуренное лицо в огромные лапы. Джек убрал мечи в ножны, обвил руками шею подруги и зашептал ей что-то на ухо. Вокруг стояла тишина, и я расслышал его слова:

– Прости. Я не глубоко тебя ранил. Просто царапина.

– Человеческие мальчики. Хотела сожрать. Стыдно.

– Тс-с, – прошептал Джек. – Я бы этого не допустил.

– Не хотела этого! – воскликнула АРРРХ!!!.

– Расскажи, что ты видела, – Джек погладил влажную шерсть. – Пока не забыла.

– Нульхаллер пришел к Гунмару. Гунмар пришлет еще. Гумм-Гуммы нашли топливо. Топливо для Машины.

Даже в полумраке я увидел, как побледнел Джек.

– Для Машины? Мы уничтожили Машину. Я сам там присутствовал и видел своими глазами.

– Гумм-Гуммы постарались. Гумм-Гуммы починили. Человеческий мальчик прав. Киллахид делает сильным. Очень печальная. Очень печальная АРРРХ!!!.

Сидя на траве, я выдавил из себя вопрос:

– Что за Машина?

Написанный на лице Джека ужас лишил меня последних сил. В ответ он лишь пожал плечами.

– Не важно. Не беспокойся об этом. Важно то, что АРРРХ!!! все подтвердила. И дела обстоят плохо. Тролли вроде сегодняшних – это ерунда. Гунмар будет посылать новых каждую ночь, чтобы отвлечь нас, а сам будет ждать окончания сборки Киллахида. Превосходный план, и нам нужно что-то с этим делать. Если Гумм-Гуммы собирают топливо для Машины…

Джек резко умолк. Он поискал утешения в рядах домов, заборах и дорогах – таких успокаивающих прямых углах пригорода. Но в конце концов воткнул оба меча в лужайку, раздраженно вспыхнув как тринадцатилетний подросток.

– Ну почему все так сложно?

Последующая за этим тишина была бы невыносимой, если бы Моргунчик не решил как раз в это время выскользнуть обратно. По пути он одним щупальцем поставил и Таба, и меня на ноги. Резким движением он поднял с травы Глаз Злобы, схватил коробку и вложил глаз в нее, избавив нас от неморгающего взгляда. Потом Моргунчик засунул коробку в шерсть АРРРХ!!! и бодро сообщил:

– Детская выглядит превосходно, как обычно. Сказать по правде, даже лучше. Не мог устоять перед искушением переставить кое-какие предметы, чтобы комната производила лучшее впечатление. Вы не поверите, какое чудо может сотворить поставленный в нужное место ночной столик! Я явно упустил свое призвание.

Моргунчик ожидал похвалы. Но вместо этого перед ним предстала усталая четверка, онемевшая после ночного поражения. Он вздохнул и посмотрел на восток, где горизонт прорезал оранжевый луч.

– У нас бывали и худшие дни, – тихо сказал он. – Ладно, давайте отведем мальчиков домой.

Джек с некоторым усилием выдернул из земли мечи. По его сигналу АРРРХ!!! поднялась, чуть-чуть приволакивая левую ногу. Моргунчик возглавил процессию в сторону моста, а остальные воины потащились за ним. Я отстал, чтобы схватить Джека за руку. Мои пальцы утонули в паутине тетрадных спиралей.

Джек посмотрел на меня налитыми кровью глазами.

– Почему? – спросил я. – Почему ты меня в это втягиваешь?

Ответ Джека был таким же тихим, как дуновение ночного ветра:

– Ужасно правда? Когда тебя утаскивают под землю.

24

Я проснулся раньше Таба. Оставив его лежать рядом с Джимом Старджесом младшим-2: Приманкой, я запихнул испорченную одежду в сумку для физкультуры и на цыпочках прошел в душ. Пока намыливался, медальон стучал по груди, я пытался его не замечать. Вода кружилась под ногами грязно-черными и кроваво-оранжевыми водоворотами, я смотрел, как она исчезает в сливе по пути в другой мир.

Мысль о завтраке вызывала тошноту. Вместо разбухающих в молоке хлопьев на дне тарелки я представлял белые кольца кишок Нульхаллеров. Я решил и вовсе не заходить на кухню, отпер десять дверных замков и вынырнул на свет, вдохнув свежего воздуха в надежде, что он успокоит желудок. Руки свисали по бокам, словно каждую оттягивала железная подкова. Я сел на ступени под камерой наблюдения, обхватил руками колени и гадал, сколько еще так просижу, пока не побегу внутрь, чтобы дважды проверить каждый замок.

Из-за угла, удивив меня, показался папа. Он оделся для стрижки лужаек – в рабочие рукавицы, покрытую пятнами рубашку, старые брюки и ботинки со стальными мысками. К счастью, он еще не натянул самые дурацкие части своего гардероба – защитные очки, маску и сетку для волос, так что мне выдалась редкая возможность принять его всерьез. Он замешкался, словно тоже удивился при виде меня, а потом снял перчатки, сунул их в задний карман и сел рядом со мной на ступенях.

Его брат, думал я. Его брат жив.

Я не мог этого сказать, ну как это могло быть правдой? Как худой и бесстрашный подросток из подземного мира мог приходиться родственником этому лысому человеку с лицом в морщинах тревог и в обмотанных пластырем очках?

– Сегодня немного опоздал, – произнес он.

– Прости.

– Не ты. Это я. Газонокосилка засорилась. Потратил два часа, ковыряясь в ней отверткой. Но теперь можем идти. Хочешь со мной? Сегодня я работаю в парке Джозефа А. Керни. Отличная возможность немного покататься на этой махине.

– Не знаю. Я порядком устал.

Он кивнул:

– Да уж, я думаю.

С минуту мы молчали. Я не сводил глаз с его профиля, а он смотрел на то, как протекает будничная жизнь. Девочки ехали на велосипедах и тренькали звонками. Подросток мыл машину неподалеку от своего дома. Напротив кто-то плотничал – делали новую террасу, а может, домик на дереве, если каким-нибудь ребятам повезло.

– Думаю, нам надо поговорить, – сказал папа.

Подобная фраза ужаснула бы меня, если бы я не был выжат как лимон.

– О чем?

– Джимми, – он махнул через плечо. – Кухня.

С тех пор как мы с Табом вошли за троллями на кухню, прошла целая вечность. Я попытался вспомнить причиненный ущерб, но его оказалось слишком много: сломанный потолочный вентилятор, сгоревшая микроволновка, груды разбитых тарелок.

– Папа, – сказал я. – Я…

– Это должно было случиться. Сколько еще времени ты мог метаться как загнанная в угол крыса, не попытавшись выбраться? Знаешь, сначала я хотел больше детей. Задумывался о четверых. Две девочки, два мальчика, никому не будет одиноко. Даже когда под конец все пошло наперекосяк, я продолжал настаивать. Не могу винить твою маму за то, что сказала «нет». Завести побольше детей – это не тот путь, который может спасти брак. Думаю, тогда я не пытался спасти наш брак, я пытался спасти тебя. У меня было и то и другое, понимаешь? У меня был брат. А потом я стал единственным ребенком. И я знаю, в чем разница. И чувствую, будто украл у тебя это. Чтобы ты был не один, когда меня здесь нет. А это часто случается. Я знаю.

– Папа, – другие слова не шли в голову.

– А с братом? Черт, да могло быть и похуже, чем на кухне. Невозможно иметь двух сыновей и чтобы ничего не сломалось. Они устраивают пожары. Даже взрывы, – он посмотрел на облака и рассмеялся. – Ты не поверишь, какие проделки устраивали мы с Джеком. Честное слово, не поверишь. Тогда продавались химические наборы для детей, ракеты, которые можно запустить, если поджечь. Такое должны продавать вместе с бинтами и инструкциями, как добраться до ближайшей больницы. В те времена и велосипедных шлемов не было. И замков на дверях, – его улыбка потухла. – Даже не знаю. Может, и зря.

– Я все уберу.

Обещание вырвалось с удивительной яростью. Я все уберу, будет даже чище, чем раньше, поеду на велике в магазин, куплю посуду взамен разбитой, новую швабру, чистящие средства и новый потолочный вентилятор – его я куплю с доставкой и приглашу установщика, а когда папа вернется после кошения газонов, взмокший и покрытый шрапнелью травы, он обретет новые силы, увидев, каких успехов может добиться его сын, стоит ему только захотеть.

Папа отмел это предложение, пожав плечами.

– Все уже убрано, – сказал он. – Даже не думай об этом. Сейчас же неделя фестиваля. Ты должен развлекаться. Утром я забежал в хозяйственный магазин миссис Лич. Почему ты не сказал, что получил главную роль в пьесе? Вообще-то я знаю почему. Поздние репетиции. Ты боялся, что я тебе не разрешу. Что ж, я разрешаю. Врать не буду, это заставит меня поволноваться. Утром, задумавшись об этом, я чуть не подставил под газонокосилку руку. Но это моя рука. А что твое – то твое.

В первый раз за утро он посмотрел мне в лицо. С левого уголка губ спускалась новая ниточка коросты – след от шмуфа, что провел прошедшую ночь в его желудке, усыпляя папу. Хлю-ю-юп. Хлю-ю-юп. Хлю-ю-юп.

Это я виноват, что папе приходится переживать такое. Я ощутил на плечах груз этого понимания.

– Я хочу, чтобы ты отлично сыграл в этой пьесе, Джимми. Хочу, чтобы ты достиг в чем-то успеха. Или ладно, если это на тебя слишком давит, я просто хочу, чтобы ты получил удовольствие, – его улыбка дрогнула, но он гнул свое. – Не задерживайся слишком долго на улице. То есть не позже необходимого. Не хочу, чтобы ты об этом тревожился. Только не на этой неделе. Может, и не на следующей. Я хочу сказать, Джимми, что я пытаюсь. Хорошо? Я попытаюсь.

Я смотрел на солнце в надежде, что слезы застынут в глазах и не польются по щекам. В такой позе я умудрился кивнуть. Боковым зрением я заметил, как папа поднял руку, словно хотел похлопать меня по спине. Я внутренне взмолился, чтобы он этого не делал – слезы хлынут из моих глаз как стеклянные шарики. Но одновременно хотел, чтобы сделал.

Он встал, вытащил из заднего кармана перчатки и похлопал ими по бедру, чтобы стряхнуть налипшую траву. Он поправил очки, и я подумал, что пластырь на дужке – это тоже своего рода мужество, он цепляется к очкам с тем же упорством, как папа цепляется за свои обязанности перед лицом наполненной страхом жизни.

Минуту спустя он отчалил по подъездной дорожке на фургоне «Сан-Бернардино электроникс». Выехав на улицу, просигналил мне клаксоном. Как только он уехал, разумеется, глядя на знак ограничения скорости, дверь за моей спиной открылась с вороньим карканьем.

Таб затопал по ступеням так, словно его только что сшили из разных частей трупа. Он прохромал мимо, встал на лужайке, широко раздвинув ноги, и потянулся, зевая. На широкой спине натянулась покрытая розовыми пятнами футболка.

– Ты-ы-ыу… хорошо-о-оу поговорил… ох, как все болит! Поговорил с отцом?

Я пожал плечами. Он перевел взгляд с меня на ступеньку, на которой я сидел, но похоже, сомневался, что ноги смогут согнуться и выдержать вес тела. И Таб просто застыл как раздутое пугало, покачиваясь в слабом ветерке. Я ждал потока слов, отражающих мои собственные чувства: нам нужно прикрутить железную решетку под моей кроватью, сделать что угодно, лишь бы предотвратить возвращение охотников на троллей.

Но вместо этого его пухлое лицо со следами от подушки сложилось в кривую ухмылку.

– Вот ведь безумная ночка, да? В смысле никаких девчонок, но все равно я пятнадцать лет дожидался, когда смогу произнести эту фразу, и по делу. Безумная ночка, я прав?

Я печально покачал головой.

– Я не смогу, Таб.

– Нет, сможешь. Уже смог. Мы оба смогли. Конечно, мы пока не асы, да и как бы мы смогли? В смысле чтобы вырасти от пластиковой бейсбольной биты и хоккейной клюшки до пары кривых мечей, понадобится чуть больше, чем одна ночь. Думаешь, мне дадут меч, если я потренируюсь? Ну, знаешь, если покажу, на что способен?

– Да что с тобой такое?

– А? Ничего такого. Это ты выглядишь, словно у тебя крыша поехала.

– Таб. Очнись. Мы не сможем сделать то, о чем они просят.

– Джим, – он улыбнулся, но улыбка исчезла, когда он увидел ледяное выражение моего лица. – Джим, не поступай со мной так.

– С тобой? А как я с тобой поступаю?

– Ночью они вернутся. Они так сказали. И мы будем им помогать.

– Это не тебе решать.

– Правда?

– Ты же их слышал. Ты не охотник на троллей.

Металлический рот Таба резко захлопнулся.

Вверх по шее пополз румянец.

– Это гнусно, Джим. Обращаться со мной вот так.

– А чего ты от меня ожидал? Что я скажу: «Ух ты, пусть нас убьют»? Разве я плохо переводил тебе прошлой ночью? Они говорили о войне. Настоящей войне. И о чем-то под названием Машина. Мы с тобой не должны этим заниматься, Таб. Выше головы не прыгнешь.

– Выше головы? Да кому есть дело да наших голов после такого? Джим, ты не прав. Мы должны этим заниматься. Именно этого мы и ждали. Они выбрали нас. Среди всех людей! Нас!

– Не нас. Меня.

– Это означает, что все то время, когда я твердил, что мы ни на что не годимся…

– Я никогда такого не говорил. Не впутывай меня в это.

– Отлично! – теперь его лицо стало пунцовым. – Тогда я один! Это я ни на что не гожусь! Боже, Джим, ты только взгляни на мою жизнь! Ты знаешь, чего я стою? Для любого человека? Ноль! Ничего! Я жирный лузер и всегда им останусь. До сегодняшнего дня. Это просто дар, полный ну даже не знаю чего, чувак. Надежды? Понимаю, как это пафосно звучит, но клянусь, именно так я это и ощущаю.

– Тебе легко говорить. Это ведь меня просят рискнуть своей шеей.

Голос Таба дрогнул.

– Они не возьмут меня без тебя!

Через его плечо на другой стороне улицы я увидел, как человек со степлером и пачкой листовок обернулся на шум. Он уже собирался прикрепить объявление к телефонной будке, но вместо этого зашагал к нам. Я застонал. Сейчас не хватало только торговца. Этот идиот даже не посмотрел по сторонам, переходя дорогу.

– Прошу прощения, что прерываю, мальчики, – сказал он, – но…

– Неподходящее время, – пробормотал Таб.

– Прошу прощения. Я просто хотел спросить, не видели ли вы мою дочку.

– Мы только что встали, – ответил Таб. – И никого не видели.

– Может, вчера вечером? Может, вы были на улице вчера вечером и видели…

– Послушайте…

Таб развернулся, чтобы сказать мужчине пару ласковых, но слова замерли на языке. Мужчине было лет сорок – черная козлиная бородка, красные и усталые глаза. К подметке ботинка прилипло собачье дерьмо, а ему, похоже, было плевать.

По всей видимости, он уже много часов бродил по окрестностям.

Мужчина дрожащей рукой протянул листовку. На ней была отпечатана цветная фотография восьмилетней девочки в бордовых очках и с милым личиком, в ее улыбке не хватало трех молочных зубов. Наверное, семь больших букв над ее головой печатать было мучительно:

«ПРОПАЛА».

– Есть вознаграждение, – мужчина повысил голос, словно не верил в прирожденную доброту подростков, а полагался лишь на их постоянную нужду в деньгах.

Таб взял листовку.

– Мы вам сообщим, если ее увидим, – промямлил он.

Мужчина выдавил неровную улыбку и кивнул. Он попятился, по-прежнему кивая и сминая в руке фотографии дочери. Вернувшись к телефонной будке на противоположной стороне улицы, он наконец расслабил плечи. Казалось, ему проще пришпилить свои надежды к бездушному дереву, чем доверить прихоти самовлюбленных и пассивных подростков.

Таб несколько секунд смотрел на свои ноги, а потом поднял пристальный взгляд на меня.

– Не подведи нас, Джим. Только не это, черт подери.

Он сунул лицо девочки в мою ладонь и пошел прочь.

25

G˘räçæ^øı˘vo´´d’ñu°ý – настолько омерзительный клан троллей, что даже их имя звучало оскорблением, которое и написать-то затруднительно, не то что выговорить все эти бесконечные чудовищные буквы, чьей дрожащий узел был так красноречив для ученых троллей, что те падали замертво еще до первых звуков битвы. Но главной их чертой, о которой меня предупредили во время ночного путешествия через половицы, канализацию и мосты, было тончайшее обоняние, просто бесподобное. Стоило им только втянуть носом воздух, и они навеки запоминали твой запах в своих лобных долях. Вот почему G˘räçæ^øı˘vo´´d’ñu°ý нужно было полностью уничтожить в сражении быстрее всех остальных троллей. Если бы улизнул хоть единственный, он бы поделился твоим запахом с другими из своего племени, и за каких-то несколько часов они захватили бы твой дом.

G˘räçæ^øı˘vo´´d’ñu°ý привлекали помойки, и той ночью мы собирались встретиться с ними на свалке Кеви, которой суждено было вскоре превратиться в поле битвы. G˘räçæ^øı˘vo´´d’ñu°ý привлекало не только физическое разрушение. Они выискивали ночлежки, детские приюты, сумасшедшие дома, жилища стариков, хосписы – все те места, где могли поживиться так вдохновляющим их запахом разрушенной мечты.

Свалка Кеви была вдвойне неприятным местом: самое обширное собрание разлагающегося хлама в Сан-Бернардино, она еще и граничила с печально известным бюджетным домом престарелых под названием «Солнечные улыбки для друзей». По ночам в «Солнечные улыбки» по нескольку раз приезжали «скорые», его также считали главной точкой продаж метамфетамина. G˘räçæ^øı˘vo´´d’ñu°ý заражали слабые или стариковские легкие своим ядом, нельзя было позволить им задержаться на одном месте надолго, чтобы они не перезаражали всех.

Моргунчик закончил предупредительную лекцию, когда мы поднимались по грязному холму на краю свалки. Это было после полуночи, и мы двое отстали от Джека и АРРРХ!!!. Таба с нами не было. С того утра он не давал о себе знать, а к концу дня я удержался от того, чтобы звонить ему или посылать эсэмэски. Он не имеет к нам отношения. От этих мыслей я чувствовал себя ужасно, но хватало и того, что заставили пойти меня.

Мы с Моргунчиком догнали Джека и АРРРХ!!! на вершине холма. Перед нами расстилался лабиринт. Составленные вместе разного рода транспортные средства, от мотоциклов до домов на колесах, образовывали стены этого опасного лабиринта, а мотки проволоки загораживали выезд.

– Смотрите, – сказал Моргунчик, загородив поле зрение щупальцем. – Гърачаэ… Гърачаэойв… – в раздражении он издал щелкающий звук. Если кто и мог произнести непроизносимое, то, несомненно, только самопровозглашенный величайший историк среди троллей! Но как-нибудь в другой раз. Щупальца разочарованно дернулись.

– Ищите ржавых троллей, – пробормотал он. Как я понял, другие тролли пытались лишить G˘räçæ^øı˘vo´´d’ñu°ý силы, обзывая их этим незамысловатым прозвищем. И я тут же увидел, почему их называли именно так. Они были цвета запекшейся крови – в равной степени рыжими, коричневыми и красными, покрытыми чешуей, в точности похожей на ржавчину. Но больше всего пугало, что тролли были плоскими, как расплющенная молотком железяка, они скользили между ветхими частями автомобилей, почти неотличимые от проржавевших хромированных деталей.

Джек точил Доктора Икс о лежащую в траве железку, чтобы успокоить нервы.

– Ладно. Ржавые тролли. Семеро. Их трудно убить. Дьявольски трудно, – сквозь магнитофонный динамик его голос звучал совершенно бесстрастно. – Когда-нибудь убивал клещей? Здесь то же самое. Либо с помощью огня, либо острием. Мы не собираемся сжигать этот хлам, поэтому подойдет острие. Джим – меч. АРРРХ!!! – когти. Моргунчик, у тебя много рук, а здесь полно хлама, так что найди что-нибудь острое и воспользуйся им. Мы должны пригвоздить этих мерзавцев к земле, пока не перестанут дергаться.

– И долго они будут дергаться? – прошептал я.

– Где-то от десяти секунд до сорока пяти минут. Зависит от возраста.

АРРРХ!!! нагнулась над нами, чтобы прикрыть, и я обнаружил, что она глядит на меня с любовью. Из глубины ее глотки вырвалось приглушенное рычание, определенно соответствующее взгляду. Она наклонила голову, так что можно было прикоснуться к торчащему из черепа валуну. Я дотронулся до него пальцами, как уже десятилетия делали юные тролли, чтобы привлечь удачу.

Оранжевый глаз игриво подмигнул. Я понятия не имел, что делать дальше, пока ее рот не открылся, обнажив сотню кривых зубов, и она издала громогласный рык, услышав который крысы и еноты по соседству наверняка околели от страха. Даже Джек закрыл уши и припал лицом к земле. Я увидел семь огоньков – ржавые тролли подняли плоские головы.

АРРРХ!!! невероятным прыжком перемахнула через девять метров и, с грохотом приземлившись, вонзила толстые желтые когти в одного из G˘räçæ^øı˘vo´´d’ñu°ý. Джек обернулся ко мне, заляпанные грязью светлые волосы развевались, глаза сверкали от возбуждения. Он вскочил на ноги и поднял оба меча над головой.

– Охотники на троллей! – проревел он. – Вперед!

Я был из тех, кого отставляли в сторонку, когда набирали команды в спортзале, тем, кто прячется за учебник, когда миссис Пинктон ищет новых жертв, чтобы вызвать к доске. Но в это мгновение я ощутил яд ржавых троллей. Он вонял гнилыми фруктами, как больница, где умирающих держали в похожих на желудки палатах, вонял подмышками убегающих от хулиганов школьников, вонял обмоченными постелями из детских приютов. Я прокашлялся от этих испарений, а потом услышал вырывающийся из моей глотки боевой клич. В мире завелось зло, и я должен – и хотел – его остановить.

Битва была жестокой, но вдохновляющей. Главная оборонительная тактика ржавых троллей – хаос. Стоило нам только ступить в их едкий желтый туман, один попытался отрезать нам ноги, скрутившись в зубастый капкан. Еще один извивался как живая колючая проволока, слишком опасная, чтобы подойти поближе. Другие стреляли из рогаток автомобильных антенн. И все время не прекращали заходиться в астматическом смехе, от которого несло смолой. Но Джек без устали и изобретательно разил сердца и мякотки, пока Моргунчик отмахивался сразу от нескольких кусками металлолома, а АРРРХ!!! разрывала машины на куски, словно они сделаны из папье-маше.

Три часа спустя свалка превратилась в неряшливое кладбище. Различные предметы пригвоздили ржавых троллей к земле, и те с подавленным смехом двигались навстречу смерти. Осталось лишь двое. Один – двухметрового роста и такой тощий, что в профиль почти не разглядеть. Его хохот царапал мозг словно когтями, и я увидел, как АРРРХ!!! хлопает ушами, чтобы ее не охватило безумие. Джек и Моргунчик пришли ей на помощь, загнав тролля в угол у раздолбанного в порошок корпуса эвакуатора.

Другой еще не пришпиленный к земле ржавый тролль был тем самым, с которым я дрался всю ночь. В этом существе с глазами-бусинками не было ничего выдающегося, кроме шрама в форме креста на плоском подбородке. Он уже десяток раз пустил мне кровь, выстреливая всем телом как хлыстом, но на каждый удар я отзывался двумя, вспоминая преподанные уроки: заяц, бык, питон. Наконец противник не выдержал. Изрыгнув хихиканье, он нырнул под груду шин.

Я обнаружил, что ржавые тролли оставляют на своем пути маслянистый черный след, и двинулся по нему через шину от трактора и кучу мотоциклетных колес, пока не погрузился в гору резины. Я заметил моего противника, который прижался к плотной кучке шин, по подбородку со шрамом капала слюна. Вдалеке я услышал победоносный крик Джека – он почти завершил свою дуэль. Я упал на колени и вытащил Кошку № 6 – превосходное оружие для тесного пространства.

Почва под ногами задрожала, сбив меня с ног. Я бы принял это за проехавший мимо полуприцеп, если бы не реакция ржавого тролля. Его сдавленный смех превратился в хриплое хныканье, а крючковатые руки захлопали в слепом экстазе. Каждую чешуйку залило масло, и через несколько секунд тролль заблестел от черной жидкости.

Гул стал громче. Сложенные вокруг шины стали сваливаться. Часть резиновой пещеры обрушилась. Я прижался грудью к земле и накрыл голову обеими руками, и как раз вовремя – мне на спину упала шина, так что перехватило дыхание. Пока я пытался наполнить легкие кислородом, со свалки донеслись звуки оркестра стонущего металлолома. Разбивалось стекло, звенела сталь, тяжелые предметы с грохотом сваливались с холмов из запчастей. Ржавый тролль восторженно залопотал, потому что знал, что за этим последует.

Из тысячи металлических глоток разом донесся вопль Гунмара Черного. Он выл через выхлопные трубы, свистел через разбитые радиоприемники, булькал через аккумуляторы и ревел между антеннами грузовиков, словно меж зубьев дьявольского камертона. Играл на свалке, как на орга́не.

Я подтянулся на локтях и отпихнул ближайшие шины. Вылез на открытое пространство, оглянулся и увидел тонны исковерканных частей автомобилей, скользящих в мою сторону как снег с крыши. Я вскрикнул и помчался под дождем металлолома, который собирался похоронить всех нас под собой. По щекам хлопали шланги от двигателей, дворники впивались в ребра, края номерных знаков вгрызались как зубы, а фары падали, рассыпаясь осколками, каждая сияла как Глаз Злобы.

Эхо от голоса Голодного уступило место щелканью его языка, из подземного мира протрубил каждый влажный всплеск, все тише и тише, пока не настала тишина и не улеглась пыль. Мы оказались в тюрьме из искореженного металла. Джек пытался найти подходящий рычаг, чтобы выбраться. Глаза Моргунчика шныряли по поверхности мусора как восемь перископов. АРРРХ!!! оказавшаяся в ловушке под несколькими машинами, кипела от негодования, но это, по крайней мере, говорило о том, что с ней все в порядке.

Ржавые тролли таких проблем не испытывали. Тощие тела с легкостью проскользнули через путаницу металла, те двое, что еще были живы, бросились бежать. Я попытался стать невидимкой, но тролль с крестообразным шрамом унюхал меня и задохнулся хриплым кашлем. В его жилистом теле открылась длинная вертикальная щель, и показались зубы, вращающиеся как ржавая циркулярка. Я зажмурился в ожидании укуса.

Моей смерти помешало завывание полицейской сирены. Я открыл глаза и увидел скользящие тени улепетывающих ржавых троллей. За грязным холмом, на который мы взобрались вначале, я различил мерцание полицейских огней. Хлопнула дверь, и я услышал знакомое заикание.

– П-п-п-п-полиция! Разойтись!

Возможно, главный коп Сан-Бернардино вел слежку за основным местом метамфетаминовой торговли в «Солнечных улыбках», когда услышал грохот лавины. В конце концов, сержант Бен Галагер лучше чем кто-либо знал, что на свалке устраивают попойки подростки. Стоя на грязном холме, он выглядел чертовски героически – пистолет направлен в землю в стандартном двойном хвате, эффектные усы, а фуражка прикрывает худшую часть кривобокого парика. Даже на расстоянии я различил в свете горящих на свалке фонарей блеск шрама на его виске.

Увидев завалы, он нахмурился.

– Р-р-р-ребята? Как вы т-т-т-т-там?

Я хотел закричать, но блеснувшие среди руин очки Джека велели хранить молчание. Я поморщился под весом мусора, размышляя, сколько еще продержусь.

Галагер стал спускаться по холму, разбрасывая обломки в поисках попавших в ловушку подростков. Он не заметил удирающих через сорняки ржавых троллей всего в нескольких метрах справа.

– П-п-п-п-пошумите, если слышите! Стукните чем-нибудь!

Он нажал на кнопку рации на плече:

– Б-б-база, это трехсотый. Я на десять девяносто семь на свалке К-к-кеви в Граймсе. Здесь код три, об-б-б-б-брушение, возможно одиннадцать сорок семь. Т-т-т-требуется одиннадцать восемь восемь и одиннадцать сорок один как можно ск-к-к-к-к…

Он так и не закончил слово. Большой палец соскользнул с кнопки передатчика, и голосок какого-то карлика на другом конце все повторял свои вопросы. С таким звоном, словно самая большая вилка с истории соскользнула с самой огромной тарелки, АРРРХ!!! восстала из мусора. Двигатели, коробки передач, дворники, даже целые машины посыпались по ее спине и плечам. Она медленно поднялась во весь рост и потрясла головой, чтобы ее очистить. На одном роге застряла шина и сидела очень прочно.

Лицо Галагера лишилось всякого выражения, челюсть отвисла. Позабытый пистолет болтался сбоку, когда сержант с откровенным ужасом взглянул на вставшего во весь рост монстра. Но потом его подбородок вернулся в решительную позицию, к которой так привык Сан-Бернардино. Глаза сузились, а руки сжались на пистолете. Оружие взметнулось вверх, нацелившись почти в мякотку.

АРРРХ!!! смяла в кулаке мотороллер и угрожающе выдохнула. От порыва смрадного ветра с Галагера слетела фуражка, а парик перевернулся задом наперед, закрыв глаза. Галагер смахнул его в траву и стал выглядеть еще более героически: щетина волос, пересеченная уродливым шрамом, решительно нахмуренное лицо, твердо зажатый в руке пистолет.

– А теперь, – прошептал Джек, – за мной.

Из-под завала я увидел, как он ползет по-пластунски в сторону оставшейся на месте груды хлама. Я выпутался из мусора и последовал за ним, вздрагивая, когда острые края оставляли на коже длинные царапины. Моргунчик уже перебрался под защиту этой кучи и махал нам десятком щупалец. Извилистым путем я прополз прямо рядом с АРРРХ!!! которая так и стояла перед сержантом Галагером.

Я добрался под прикрытие кучи и рухнул на узел щупалец.

– Ты приносишь несчастья, – сказал Джек. – Ты в курсе?

– Неудачи подстерегают везде, – успокоил его Моргунчик. – Мальчик хорошо себя проявил.

– И опять без желчных пузырей? Мы уже проигрываем войну, а она только началась.

– Вернемся в пещеру, – выдохнул я. – Разработаем план получше.

– В пещеру? Это же ржавые тролли. Теперь пещера принадлежит им. Они уже сейчас идут по нашему следу, и поверь, приведут с собой друзей. Мы бы и пяти минут не протянули, если бы вернулись в пещеру, – Джек понурил голову, признав поражение. – У нас больше нет дома.

– А в серванте остались двадцать третий и двадцать четвертый том моей диссертации! – охнул Моргунчик. – Эти вульгарные мерзавцы разорвут мою горестную прозу на конфетти, просто чтобы посмотреть, как они падают. Правда, мне понадобилось бы не больше восьми-девяти лет, чтобы их переписать. Но это все равно потеря – почерк у меня нынче не тот, что прежде.

– Оружие, – простонал Джек. – Столько оружия, и все пропало. И как мы теперь остановим Машину? Ох, это просто ужасно.

В нескольких кварталах раздалось завывание полицейских сирен. Джек вскарабкался на край мусорной кучи и щелкнул пальцами в сторону АРРРХ!!!. Гвозди в его перчатках громко звякнули.

АРРРХ!!! понимающе фыркнула и раздула грудь. Теперь я знал уже достаточно, чтобы заткнуть уши. Рык громыхнул как бомба. Десятки ветровых стекол разом разбились вдребезги, и мне даже не нужно было смотреть, я просто знал, что Галагер упал на землю, чтобы спастись. Охотники на троллей помчались по темному проходу. Где-то впереди был мост – мост всегда где-то есть, – но теперь он не входил в планы.

Джек схватил меня за грудки. Медальон сдавил шею.

Джек поискал на небе признаки приближающейся зари.

– Укрытие, – сказал он. – Ночь скоро кончится.

26

Таб явно не был рад меня видеть. Он высунулся из окна своей спальни.

– Так нельзя, Джим. Сейчас четыре часа ночи.

– Задняя дверь, – прошептал я. – Сейчас же.

Он выглядел еще более подавленным, увидев меня на заднем дворе вместе с двумя троллями, бросающими тревожные взгляды на небо, пока Джек стоял в угрожающей позе рядом со старыми детскими качелями. Таб прислонился к двери и зевнул, почесавшись под просторной пижамой.

– Ну что, ребята, повеселились этой ночью?

– Скоро рассветет, – сказал я. – Они превратятся в камни.

– На это стоит посмотреть.

Джек пошевелился, так что его ножны грозно звякнули.

– Не до шуток, – сказал я. – Нет времени. Ты должен…

Ничего не поделаешь, пришлось просто это сказать:

– Ты должен забрать АРРРХ!!!.

Таб рассмеялся.

– Огромного, похожего на гориллу монстра? В бабушкин дом? Тебе нужно сделать рентген головы, приятель.

– Тебе легче спрятать ее от бабушки, чем мне от папы. Просто помоги мне. Я заберу остальных. Сделаю свою часть.

– Это всё – твоя часть, Джим. Это ведь ты великий охотник на троллей, забыл? А я просто парень, который… ну не знаю… хорошо играет в компьютерные игры, наверное? Зачем такому великому и известному охотнику вроде тебя понадобилась помощь какого-то дилетанта вроде меня? Спасибо, конечно, но я пас.

– Тогда сделай это не ради меня! Сделай ради нее. Если мы не скроем ее в доме в течение двух-трех камней – то есть получаса, она умрет. Хочешь с этим жить? Хочешь выйти сюда утром и увидеть груду камней?

– Ты просто свинья.

– Называй меня кем хочешь. Но забери ее.

АРРРХ!!! склонила голову.

– Человеческий мальчик. Арахисовое масло. У тебя есть?

Обдумывая ответ, Таб плотно сомкнул губы над брекетами.

– Я соглашусь только потому, что она оценила мое воинское мастерство. Ладно уж. Сделаю это ради нее. Только проведите ее внутрь, пока не проснулись соседи.

Пройти через дверь оказалось легкой задачей. АРРРХ!!! вывернула руки из суставов и не возвращала их на место, пока не оказалась внутри. Это внушило нам оптимизм, и мы подумали, что все получится. Оптимизм, однако, не продлился долго. В гостиной АРРРХ!!! пыталась потрогать все безделушки с написанным на лице восторгом.

Целая полка керамических младенцев рухнула на пол. Таб что-то пробормотал про клей, где же клей? Следующей жертвой оказалась шеренга плетеных поделок, разлетевшаяся в щепки из-за одного любопытного когтя. Таб переключил внимание на пылесос – достаньте кто-нибудь пылесос! Когда АРРРХ!!! стала жевать вазу с пластмассовыми цветами, я толкнул ее в сторону спальни Таба. Она поняла намек, но по дороге зацепила когтем на ноге кожаный диван.

Я показал на ковер, велев ей сесть. Она с улыбкой послушалась и села, пытаясь попробовать на вкус все, что находится в пределах досягаемости.

– Пульты от видеоприставки! – вскричал Таб. – Не еда! Плохой тролль! Плохой тролль! Стой, стой, не надо… не ешь, это же мои любимые ботинки! Нет, не надо, мне нужны… да ты издеваешься! Ты знаешь, сколько стоит этот жесткий диск?

Таб без всяких объяснений стрелой вылетел из комнаты. Тем временем я изо всех сил старался уберечь имущество Таба от лап АРРРХ!!! пока его не перемололи зубы.

От Моргунчика не было проку – его заворожила полка с фантастическими фильмами, он пришел в восторг от исторического значения этого собрания контактов людей и инопланетян. Джек же так и не двинулся от входной двери. Он рассматривал уютную семейную комнату словно джунгли, где повсюду скрываются хищники.

Через открытое окно начали влетать различные предметы. Это Таб швырял всякий мусор, подобранный в соседских дворах: рулон мелкой проволочной сетки, пару смешных садовых гномов, три цветочных горшка, садовые ножницы, все в листьях и налипшей грязи. Потом он перебрался через подоконник, и я втащил его внутрь.

– Это чтоб ей пожевать, – буркнул Таб. – Она хуже, чем кошки…

Он замер. Я тоже. Завыла кошка.

Мы заметили лишь пятнистый хвост, и он уже исчез в глотке АРРРХ!!!. Таб приложил ко лбу ладонь, как кисейная барышня.

– Кошка номер двадцать, Джим! Это была кошка номер двадцать! Боже мой, Джим, она жрет бабушкиных кошек!

АРРРХ!!! облизнула губы и схватила – словно орешек – другую кошку.

– Кошка номер тридцать шесть! Нет! Только не кошка номер тридцать шесть!

После короткого завывания Кошка № 36 осталась в прошлом. Таб в отчаянии стиснул голову руками. По непонятным причинам кошек как магнитом тянуло к радостно закусывающему троллю, они продолжали прижиматься к ногам АРРРХ!!! и терлись усами о жесткую черную шерсть.

– Кошка номер двадцать три! Брысь! Брысь! Кошка номер сорок, ради всего святого! Беги!

Таб схватил меня за руку.

– Ничего не выйдет! Они откликаются только на настоящие имена!

– Тогда так и зови!

– Ты же знаешь, я потерял список!

– Так найди его!

– Он где-то здесь… О нет! Пожалуйста, что угодно, только не кошка номер тридцать девять, это бабушкина…

Длинный язык АРРРХ!!! слизнул мохнатые останки Кошки № 39.

Таб вонзил пальцы в череп.

– Почему глупые кошки продолжают лезть в это логово смерти?

В комнату заглянул Джек. Шипастые перчатки проделали четыре царапины на краске около выключателя. Джек кивнул на телевизор:

– Включи.

Мы с Табом столкнулись друг с другом, метнувшись в поисках пульта. За ту минуту, что мы суетились, по крайней мере еще одна кошка встретила свой безвременный конец, прежде чем мы смогли вытянуть из темного экрана рекламный ролик – парень с наушниками на голове пытался впарить новую-и-улучшенную швабру. Таб снизил громкость, а я колдовал с телевизором, чтобы добиться более размытого изображения.

– Только не слишком сильные помехи, – сказал Джек. – Это вредно для здоровья.

Когда в поле зрения тролля попали мелькающие изображения, улыбка АРРРХ!!! померкла. Через несколько секунд из ее пасти потекли пять струек слюны. Теперь я смог дотянуться до шины, по-прежнему торчащей на ее левом роге, и снял ее. Шина запрыгала по комнате, распугав оставшихся кошек и сбив декоративный столик в коридоре. Лапы АРРРХ!!! расслабились, и пушистый комочек выпрыгнул из темницы ее ладоней.

Таб рухнул на край кровати и ногой отпихнул проволочную сетку и садовых гномов. В воздухе висели клочки кошачьей шерсти. Губы Таба беззвучно шевелились – похоже, он подсчитывал покойников. Это добавит много проблем с бабушкой, придется найти прорву извинений, а у меня не было времени помочь.

– Прости, Таб, – сказал я. – Я не хотел…

– Просто катись отсюда, мистер Охотник на троллей, – он закрыл лицо руками. – По понедельникам бабушка встает рано.

27

Джек стоял в дальнем конце гостиной, глядя сквозь очки авиатора на алтарь над электрокамином. Он медленно прошелся по собственным школьным фотографиям, изучил портрет на молочном пакете и задержался на фотографии с братом, где они обнимали друг друга в песочнице. Я наблюдал из темного коридора, ведущего в мою комнату, боясь вмешаться.

Моргунчик бочком прошел мимо, моя холодная кожа ощутила жар его слизи. Мы вместе опустошили мой шкаф, чтобы Моргунчик мог просидеть там целый день, прикрывшись простыней из бельевого комода. Его тревожило неминуемое приближение рассвета, но он все же улучил минутку, чтобы поговорить о Джеке.

– Такт, вежливость, терпение, – тихо сказал Моргунчик. – Теперь эти качества в той же степени незнакомы твоему дяде, как был незнаком образ жизни троллей во время его первого года под землей. Даже самые незначительные ароматы надземного мира, такие как запах цветов или свежеиспеченного хлеба – ароматы, которые, как я понимаю, приятны существам вашего мира, повергают беднягу Джека в трепет. Почему, по-твоему, он носит маску, даже здесь?

– Он мог бы вернуться, – ответил я. Мы могли бы его усыновить или что-то в этом роде.

– А чего, кроме укусов, можно ожидать, усыновив дикое животное? Джек стал созданием из мира скал, грязи, пещер и канализации, в нашем убогом мирке он чувствует себя уютнее, чем на вашей залитой ярким светом земле острых углов и отупляющей стерильности. Ты читал человеческую сказку о Нетландии[4]? Таков мир троллей для Джека. Так почитаемые людьми достижения – для Джека лишь ритуалы, к которым он никогда не приобщался. У него не будет выпускного вечера в школе. Не будет первого поцелуя. Он не будет водить машину. Не обзаведется семьей. Когда Джек этого лишился, в нем родилась страшная ярость, это не секрет ни для кого, кто имел дело с его клинком. Но это полезная ярость. Без нее он не стал бы воином. Он это знает и принимает. Конечно, как трагедию, но необходимую.

Моргунчик покинул меня, чтобы забраться в безопасное нутро шкафа.

Я стащил ботинки и выдернул руки из толстовки. Нащупав что-то в кармане, я вытащил смятый клочок бумаги – листовку о пропавшей девочке в бордовых очках. Некоторое время я ее разглядывал, вспоминая подменышей, ржавых троллей и других тварей, готовых к вторжению.

Я вернулся в гостиную. Через трещинки в нашей крепости начали просачиваться солнечные лучи, и стало очевидным, что Джека уже нет. Я немного встревожился, а потом заметил, что дверь папиной спальни приотворена. Я встревожился еще больше, поспешил к ней и просунул голову внутрь.

Джек стоял у кровати в позе убитого горем человека и изумленно глядел на морщинистого старика, который когда-то давно был мальчиком по имени Джимбо. Он протянул руку с намерением дотронуться до лица брата, но замер, вспомнив, что его пальцы покрыты острыми гвоздями. Очки Джека затуманились.

Папа сонно дернулся. В его горле что-то задрожало. Меня Джек схватил шипастыми перчатками без колебаний.

– Шмуф, – сказал он. – Тебе не захочется на это смотреть.

Мы стояли вместе в гостиной, наблюдая, как стены и потолок заливает желтоватое сияние. Наступило утро понедельника. Это значит, папа пойдет на работу, а я в школу. В школу! Как я смогу смотреть на эти обыденные коридоры и безучастные лица, обладая новыми знаниями? Казалось, что целая вечность прошла с тех пор, как нас с Табом уплотняли в шкафчики, как мы падали с канатов в спортзале и ползли по парковке, чтобы избежать прыгающего мяча Стива Йоргенсена-Уорнера.

– У нас есть чердак, – сказал я. – Папа им почти не пользуется. Можешь спрятаться там.

– Нет.

– Или в гараже? Тебя просто нужно спрятать…

Папа зевнул у себя в комнате.

Джек посмотрел на папину дверь с таким страхом, какого не выказывал даже перед батальоном троллей.

– Вернусь в полночь, – сказал он.

– Ты не можешь вернуться в свою пещеру. Ржавые тролли…

– Я же мальчик, – заявил он, будто пытаясь убедить в этом самого себя. – Я не превращусь в камень. Просто дай мне какую-нибудь свою одежду, и я прогуляюсь по городу. Посижу на скамейке в парке. Как обычный парень. Просто как обычный парень.

– Ладно, – согласился я. – Но сейчас не шестьдесят девятый год. Если взрослые увидят тринадцатилетнего подростка, гуляющего в одиночестве, они могут начать задавать вопросы или позвонить в…

– Я могу о себе позаботиться, – он стянул шипастые перчатки. – Одежду. Быстро.

28

Пинктон насела на меня по поводу несделанной домашней работы. Домашней работы? Я пытался вспомнить значение этого слова, пока она нависала над моей партой и отчитывала меня, а весь класс тем временем сражался с числами на доске. Она еще раз предупредила о важной контрольной в пятницу и что моя судьба висит на волоске. Я выглядел виноватым, но это всего лишь мое тело вспоминало прошлые стычки. Я смотрел мимо Пинктон на одноклассников.

Две парты пустовали.

Это ничего не значило. Я это знал. Наверняка вирус. Всегда же есть какой-нибудь вирус? На перемене я занялся украшениями к фестивалю, чтобы не смотреть в сторону шкафчиков и сколько учеников их открывает. На биологии была лишь одна пустая парта. Ничего необычного. На литературе отсутствовали двое. Вполне естественно. Я решил поговорить с Табом перед уроком физкультуры, чтобы выслушать его мнение, но он переоделся с нетипичной скоростью. Он выглядел не просто рассерженным, он выглядел изможденным. Вытаскивал из брекетов и стряхивал с одежды знакомые черные волосы.

Позже я окликнул Таба в коридоре, но мой голос утонул в гуле болельщиков с «хлопающими стивами». Два года назад директор Коул купил целый склад дешевых трещоток, чтобы компенсировать дефицит спортивного бюджета (планы установки нового видеоэкрана, вероятно, имели к этому отношение). Изготовленные из жесткого пенопласта и выкрашенные в цвета Сан-Бернардино – белый и красный, трещотки состояли из двух пластинок, издающих оглушительный шум, хлопая друг о друга. Они жутко раздражали, а местные футбольные фанаты скакали с ними как обезьяны. Когда взошла звезда Стива, трещотки тут же окрестили «хлопающими стивами» – довольно удачное название для барахла по пятнадцать баксов за коробку.

После школы я почти случайно очутился на репетиции спектакля. Я собирался помчаться домой, чтобы проверить, как там Моргунчик, когда взгляд упал на афиши Шекспира на спортивном поле, и они привели меня в актовый зал – единственное место, не зараженное «хлопающими стивами». Миссис Лич выступала перед группой актеров, пытаясь донести, какая это нездоровая традиция – невозможно ожидать даже и вполовину приличного шекспировского спектакля лишь после недели репетиций. Ребята уставились на нее в тревоге – на что они в действительности подписались? – пока она наконец не выдохлась, хлопнув в ладоши, и сказала, что мы начнем с первой сцены первого акта, но пропустим вступление, поскольку отсутствуют Самсон и Грегорио.

Никто, кроме меня, не счел это зловещим признаком.

Первой серьезной сценой была дуэль между Бенволио и Тибальтом. Бенволио играл напыщенный театрал по имени Джаспер, а Тибальта – металлист Фрэнк, и они выглядели вполне правдоподобными соперниками, пока не вытащили шпаги. Джаспер уже участвовал в десятке спектаклей и исполнял каждый выпад и контрудар с комическим нажимом, а Фрэнк, впервые оказавшийся в роли актера, хлестал шпагой, будто разгонял назойливых мух, не единожды уронив ее у первого ряда зрителей.

Миссис Лич выкрикивала указания драться проще и короче и с меньшим риском для публики. Но Бенволио и Тибальт по-прежнему роняли оружие и приземлялись на задницы, и при каждом их падении нетерпеливый синьор Капулетти выкрикивал свою реплику:

– Что тут за шум? Подайте длинный меч мой!

Ребята хихикали. Миссис Лич была в отчаянии. Оба дуэлянта получили синяки и ссадины. Что-то нужно было предпринять.

Слизывая с пальцев прохладную ароматную жидкость и потягивая из банки виноградный лимонад, Клэр встала между дуэлянтами. Она была призраком Джульетты, выглядывающим из-под панковских очков, затянутая в черные брюки, закатанные до голени, так что между ними и армейскими ботинками выглядывала полоска кожи. Ее куртка в елочку была расстегнута, из-под нее торчали свисающие с бедер коричневые подтяжки. На запястьях – множество разноцветных проволочных браслетов, а два хвостика переплетались и хлопали по спине как шланги кислородной маски. На пухлых щеках играла очередная веселая ухмылка.

Впервые за день я не думал о троллях.

– Ваше оружие, синьор Бенволио, – сказала она, протягивая руку.

Джаспер пожал плечами и перевернул шпагу. Клэр схватила ее, взвешивая в ладони.

Сойдет.

Клинок взлетел в воздух, описав восьмерку, потом еще одну. Хвостики затанцевали.

– Неплохо.

Ботинки подпрыгивали на резиновых мысках, Клэр скакала туда-сюда, шпага кружилась в воздухе как лассо – над ее головой, сбоку, у самого пола.

– Сносно.

Клэр вытянула свое оружие и игриво постучала по зажатой в руках Фрэнка шпаге. Он сглотнул и вытянул ее как можно дальше от тела. И тогда ощущение реальности вылетело в окно, а Клэр Фонтейн превратилась в богиню войны. Ее клинок рассекал воздух, она ударяла по шпаге Фрэнка с шести разных позиций, каждый удар был настолько эффектно исполнен, что выглядел отлично даже с галерки. Между ударами она выкрикивала советы.

– Круговой удар! Так проще отбить!

Фрэнк кривился и цеплялся за шпагу, как будто от этого зависела его жизнь.

– Работайте ногами! Три шага, Бенволио! Три шага, Тибальт!

Джаспер следил за ее ногами, его мозг бешено работал.

– Вперед! Это же спектакль! Отбивайте удары, синьоры!

Я смотрел с разинутым ртом, как и остальные. Она играючи создала всю сцену, причем настолько правдоподобно и четко, что весь актерский состав был готов немедленно ее исполнить. Наконец Клэр разоружила Фрэнка, крутанув запястьем. Его шпага клацнула по сцене, и Клэр опустила свою. Она выдохнула вверх, сдунув выбившиеся пряди с потного лба, отсалютовала Фрэнку банкой с газировкой и сделала глоток. Не пролилось ни капли. Все притихли, пока синьор Капулетти не вспомнил свою излюбленную реплику:

– Что тут за шум? Подайте длинный меч мой!

Раздался гром аплодисментов, я хлопал громче всех. Блеск в глазах миссис Лич давал робкую надежду на то, что с этой проблемой покончено. Все затихло, и лишь откуда-то из прохода раздавались хлопки. Все повернулись посмотреть, загородив глаза от сценических прожекторов. Хлопки были довольно мощными, будто могли длиться, пока не сведут с ума. Только это были совсем не аплодисменты.

– Чудесно, – Стив Йоргенсен-Уорнер продолжал стучать по мячу. – Никогда не видел ничего подобного.

Клэр покраснела и поставила ноги вместе, словно стесняясь обнаженных лодыжек.

– Уроки, – сказала она. – Мама с папой шесть лет учили меня фехтованию.

– Я так этому рад, – откликнулся Стив. – Это просто великолепно.

Придурошные театралки потеряли дар речи, застигнутые врасплох попыткой флирта в своем внеклассном святилище. Только миссис Лич нахмурилась. Она не доверяла проникнувшему в храм искусства спортсмену.

– Тебе что-то нужно, Йоргенсен-Уорнер?

Стив просиял улыбкой кинозвезды. Натренированными на поле ногами он преодолел расстояние до сцены в три проворных прыжка, при каждом ударяя по мячу. Актеры, не самая спортивная публика, восхищенно охнули. Клэр все время не сводила глаз со спортсмена.

– Мне нужно решить кое-какие срочные проблемы с оценками, – Стив изобразил смущенную улыбку. – Тренер сказал, что существует система баллов, и мне нужно улучшить средний балл, чтобы играть в пятницу. Ведь все рассчитывают, что я буду играть! Весь город, похоже. В общем, тренер дал мне три варианта на выбор.

Он сунул мяч под руку и вытащил из кармана сложенный листок. Миссис Лич взяла его, взмахнула как веером, чтобы открыть, и прочитала вслух:

– А. Контрольная по тригонометрии. Б. Проект по созданию солнечной батареи. В. Стать дублером в спектакле.

– Тренер сказал, это как сидеть на скамейке запасных. Клянусь, я не стану мешаться под ногами. Просто хочу помочь, чем смогу.

Редко когда в жизни удается стать свидетелем такого профессионального разоружения враждебно настроенного взрослого. Мало кто из учителей в Сан-Бернардино мог сравниться с ежедневной суровостью миссис Лич, но она растаяла прямо на наших ошеломленных глазах. Сложила записку и сунула ее в карман. Она что, собирается поместить ее в свой альбом?

– Конечно, Стив, мы будем тебе рады. Иметь дублеров никогда не помешает. И ты как раз вовремя. Нам нужно отправить Ромео на примерку. Джим, одолжи Стиву пьесу для сцены на балконе, пока мы тебя оденем.

Вот так жестокий поворот судьбы привел Стива Йоргенсена-Уорнера на сцену, обмениваться романтическими строками со стоящей на балконе Клэр Фонтейн, а я тем временем находился в боковой комнате, барахтаясь в блузе, колготках и широких штанах, пока два ученика-костюмера кололи меня в тех местах, где не надо бы, и вздыхали о том, что нужно найти каблуки, чтобы компенсировать мой рост. У меня получится ходить на каблуках, интересовались они. Я кивал – конечно-конечно, все, что угодно, лишь бы поскорее выпутаться.

Со сцены до меня доносились реплики Клэр и сладенькие, но бездарные ответы Стива. Клэр, разумеется, потрясла всех спокойствием и точностью. Больше всего удивил Стив, молотящий по строкам, как молотил мячом через линию защиты. Его чтение источало абсолютную уверенность – то качество, которого больше всего не хватало школьным актерам. Даже неправильно произносенные слова звучали напористо – либо по-моему, либо никак, – и всем это нравилось.

– Очень мило, – сказала миссис Лич. – И как тебе удалось это запомнить?

– Дело нехитрое, – ответил Стив. – Наверное, это от привычки запоминать матчи.

– Что ж, очень впечатляюще. Продолжай.

Дело начало принимать дурной оборот. Я должен быть там, и побыстрее, пока Стив не украл у меня роль прямо из-под носа. Мои каблуки были привязаны только наполовину, когда я шагнул под ошеломляющее сияние сценических прожекторов.

– Я готов, – сообщил я.

Со всех сторон донеслись смешки. Я продолжал пробираться по сцене, хотя и начал подозревать, что в пурпурных шароварах и серебристых колготках выгляжу не в лучшем свете по сравнению со Стивом Йоргенсеном-Уорнером, который лихо смотрелся в синих джинсах и футболке – уж точно не в блузе, расстегнутой до третьей пуговицы. Он по привычке застучал левой рукой по мячу.

– Пусть Стив закончит, – сказала миссис Лич.

С ногами у меня произошла какая-то беда. Я не мог удержаться.

– Ладно, хорошо, – ответил я. – Я понял, я готов…

Лодыжки в туфлях на высоких каблуках подвернулись, и я полетел на Бенволио и Тибальта, оба уронили шпаги. Секундой спустя мой правый локоть заехал в ухо монаху Джованни, а молотящая по воздуху левая рука вцепилась в грудь жены Монтекки. К тому времени как она завизжала, я полностью утратил над собой контроль. Стив пораженно уставился на меня, а глядящая с балкона Клэр превратилась в расплывчатый образ, перед тем как я въехал головой в декорацию с балконом.

Сложно представить, что головой можно пробить фанеру, но именно это и случилось. Основание балкона наполовину развернулось, и я услышал треск фанеры. Через мгновение все сооружение застонало и схлопнулось как чемодан. Я оттолкнулся от фанеры, вылезая из-под рухнувшей древесины, и как раз вовремя, чтобы заметить, как балкон полетел в оркестровую яму.

Клэр сиганула через перила балкона и прыгнула на сцену как человек, застигнутый пожаром. Наверное, в этот миг все представили ее прекрасное тело полностью переломанным. Но Стив остался на месте, будто не произошло ничего особенного. Он повернулся, чтобы подхватить Клэр, в точности так, как бесконечное число раз ловил мяч, и она прыгнула в его объятия словно балерина, естественным жестом сомкнув руки на его шее.

Раздался финальный грохот – балкон развалился на куски и рассыпался по оркестровой яме.

Все молчали, моргали и тяжело дышали.

Миссис Лич стукнула кулаком по груди, словно пыталась вернуть к жизни остановившееся сердце.

Клэр смотрела на Стива широко открытыми и благодарными глазами. Стив широко улыбнулся.

Сердце у меня сжалось.

Левой рукой он по-прежнему стучал по мячу.

– Что тут за шум? – сказал синьор Капулетти. – Подайте длинный меч мой!

Клэр рассмеялась так, как это делала только она. Стив, явно удивленный ее весом, прижал ее крепче. У труппы вырвался хохот облегчения, все обнимались – довольные тем, что пережили событие, которое скоро станет легендой театрального департамента Сан-Бернардино.

Примерно двенадцать лет спустя – так мне показалось – репетиция закончилась. Я твердил себе, что мой провал даже к лучшему – у охотников на троллей нет времени даже на школу, не то что на факультативы. Я убеждал себя забыть об этом, пойти домой, охотиться на троллей, а на следующий день первым делом сказать миссис Лич, что ухожу.

Стянуть колготы оказалось нелегким делом, и к тому времени как я вернулся в зал, там никого, кроме меня, не осталось. Я проскользнул через ближайший выход и увидел, что Стив уже переоделся и бежит по футбольному полю под черным прямоугольником видеоэкрана, а взвод болельщиц одобрительно гремит «хлопающими стивами». Я онемел. Стив был всем и обладал всем. Я же не только был никем, но у меня никого не осталось – ни Клэр, ни Таба, ни папы. Впереди – только дорога, ведущая в ночь.

29

Тем вечером мы начали побеждать. Осколки моих жизненных поражений: так и не пройденные компьютерные игры, заброшенные хобби, спорт, оставленный для ребят покрупнее, – все это сложилось вместе и дало мне все необходимое, чтобы стать охотником на троллей. Моя жалкая жизнь, оказывается, не была напрасной, а служила тренировкой для этого.

Никому из моих товарищей по оружию не понадобилось комментировать произошедшие во мне перемены. Мы все их чувствовали, но больше всего – Гумм-Гуммы, чьи мякотки мы протыкали, а желчные пузыри собирали, чтобы сжечь. В тот вечер первым делом мы разделались с квартетом Червячников – огромных надутых тварей, которые нашептывали деморализующие оскорбления спящим детям, чтобы те сбежали из дома и закончили жизнь под мостом.

Червячники были такими жирными, что могли перекатываться как валуны. Таким способом они достигали впечатляющей скорости, я вряд ли когда-нибудь позабуду, как мчался по улице Джефферсона с Джеком, Моргунчиком и АРРРХ!!! преследуя серый пузырь, сбивающий на своем пути почтовые ящики, дорожные знаки и пожарный гидрант. Я прорвался через струю воды и метнул Клинок Клэр как дротик. Меч погрузился в спину Червячника, и тот откатился, смяв раскинутыми лапами две машины. На следующее утро повреждения спишут на неосторожного водителя, скрывшегося с места происшествия. Только мы, охотники, знали правду.

Мы пытались запугать Червячников, чтобы те выдали место, где скрывается Гунмар. Они высмеяли нас даже в предсмертном дыхании. С помощью нюха АРРРХ!!! и астролябии Джека мы мотались от моста к мосту, пытаясь угадать тайный проход в логово Гумм-Гуммов. Каждая дверь вела нас по канализационным трубам и давным-давно позабытым пещерам, но рано или поздно мы снова оказывались на окраине Сан-Бернардино, гоняясь за очередным поганым троллем.

Утро вторника настало слишком быстро, и мне стало тошно. Я брел по разукрашенным красной и белой гофрированной бумагой коридорам и в спортзале отказался лезть по канату, сославшись на боли в мышцах. Таб не сказал ни слова в мою защиту, а тренер Лоуренс написал на меня жалобу. Я таскал этот бесполезный листок бумаги с собой, даже на репетицию, где не мог ничего внятно сказать от изнеможения. Миссис Лич не оставалось ничего другого, как вызвать Стива, да и я все равно был уверен, что Клэр предпочитает его. Со смесью облегчения и сожаления я упал на стул, успокаивая себя тем, что должен скрывать свои умения. Еще несколько часов, и я их покажу.

Кровяшки – самые мелкие тролли во вселенной. Эти легендарные надоеды, на которых жаловались еще шумерскими пиктограммами и египетскими иероглифами, были не больше комаров и питались детьми, слишком долго заигравшимися на улице. Кровяшки вцеплялись им в волосы как вши и зарывались в кожу головы, вызывая болезнь.

Мы следовали указаниям астролябии Джека до их последних охотничьих угодий – местного приюта.

Джек смазывал вонючей мазью верхнюю губу всех детей с температурой, на которых мы натыкались. От этой мази появлялась потребность опорожниться, мы скрылись в коридоре, как только первый ребенок вышел в туалет. Потом мы вбежали внутрь, и Джек велел мне лезть в унитаз. Я беспрекословно подчинился, пока рука не погрузилась в воду по плечо. И я нащупал там какой-то затор, повозился с ним с минуту и вытащил комок белых крохотных троллей, вцепившихся друг в друга когтями и зубами. Кровяшкам требовалось немного подрасти, прежде чем выскочить наружу.

Неприятный улов, это уж точно, но убивать их довольно легко. Машина сержанта Галагера подкралась как раз когда мы уходили. В подсветке приборной панели я различил контуры его лица, он осушал последнюю из, вероятно, многих чашек кофе. Собственными глазами увидев на свалке АРРРХ!!! он, без сомнения, засомневался в своем рассудке, но все же должен был защищать горожан. И вот он, как и я, всю ночь на ногах и делает то, что считает правильным. Я думал о нем, когда мы, охотники на троллей, провели следующие несколько часов, сжигая желчные пузыри за пустым складом.

Среда пришла своим чередом, хотя я едва ли смог бы ответить, какой сегодня день недели, если бы меня спросили. Единственное, что я подсчитывал, так это все бо́льшее число отсутствующих в каждом классе учеников. Хотя я и пренебрегал математикой миссис Пинктон, но произвел собственные вычисления, сложив пустующие парты. На репетиции пьесы – все то же самое. Где наш Меркурио? Где брат Джованни?

А затем снова быстро настала ночь. Познакомьтесь с Дзунннами – их грязные мешки с развязанными тесемками говорят сами за себя. Они явились за детьми для Гунмара, ясно как божий день. Дзуннны дрались командой, наскакивая на нас с сомкнутыми руками, как игроки в регби, они носили одинаковые комбинезоны в красно-зеленую полоску и шлемы, сделанные из черепов троллей побольше. Довольно грозное зрелище, должен признаться, но их техника наскочи-и-ударь не могла сравниться с четырьмя разящими мечами, несколькими десятками щупалец-хлыстов и выходцем из семьи АРРРХ!!!ов, набравшейся сил после трехразового питания кошками. Даже проигрывая, Дзуннны запевали свою минорную боевую песню. В противовес я стал выкрикивать строки Шекспира, которые неожиданно приходили мне в голову.

– Чтоб мерку снять для будущей могилы, погань!

И мякотки отсечены.

– Твои глаза опасней для меня, чем двадцать их мечей!

И отсечена пара рук.

– Светильники померкли перед нею!

И отсечена голова, все еще в шлеме.

Никогда еще охотники на троллей не убивали так стильно. Даже мои спутники поразились. Вскоре отряда Дзунннов больше не существовало, и мы провели остаток ночи в очередных бесплодных поисках Гумм-Гуммов. Не раз нам приходилось избегать проницательного взгляда сержанта Галагера. Он был везде и всюду, это произвело на меня впечатление. Он явно хотел помочь. Но даже у героев есть ограничения. Это не его битва.

30

Когда мы добрались до дома, я не обратил внимание на звуки и свечение телевизора. Упаковал ланч для Джека, как делал каждое утро, перед тем как пару часов поспать, но потом обнаружил его прилипшим к телевизору. Поначалу я не разобрал мутное и дрожащее изображение, но затем узнал троллей, и не просто троллей.

Изображение стабилизировалось, и я увидел Моргунчика и АРРРХ!!! стоящих на кухне с заляпанными арахисовым маслом лицами. Потом я услышал людские голоса. Свой голос. Голос Таба. У меня закружилась голова, мне хотелось схватиться за что-нибудь, чтобы не упасть. Но ничего не оказалось под рукой, я пошатнулся и увидел провода, ведущие от телевизора к плюшевому мишке – скрытой камере, о которой я совершенно забыл.

На диване сидел папа, в полном ступоре, и это означало, что он смотрит уже несколько часов.

Джеку не нужно было ничего говорить: он забыл дать папе шмуфа. Упакованный ланч выпал из моей руки, зашуршав бумагой. Шум вывел папу из транса, и с болезненной медлительностью он потянулся к плюшевому мишке. Зернистое изображение моргнуло и сменилось видеоизображением сержанта Галагера с запавшими глазами, он отказывался подтвердить, что пропали еще четверо детей.

– Человека нельзя считать пропавшим, пока не пройдет двадцать четыре часа, – сказал он.

– Учитывая эти исчезновения, – спросил репортер, – будет ли фестиваль Палой листвы отменен впервые в истории Сан-Бернардино?

– Конечно же нет, – без всяких эмоций ответил Галагер. – Нет причин для паники.

Перед тем как повернуться к нам, папа глотнул воздуха.

– Наше сообщество должно сплотиться, – произнес Галагер из телевизора.

Папа встал. Пружины дивана скрипнули. Он был намного выше Джека.

– Перед лицом проблем мы должны показать свое единство, – настаивал Галагер. Папа сделал один единственный шаг. Его глаза наполнились слезами смятения. Джек за моей спиной словно прирос к полу.

– Джек? – прошептал папа. – Это и правда ты?

– Джимбо, – откликнулся Джек.

Настала тишина, наполненная бормотанием рекламного ролика.

– Прости, – сказали оба брата одновременно.

Папа потянулся к Джеку, но его рука самопроизвольно взметнулась вверх. Глаза последовали за рукой, голова начала запрокидываться. И тогда, с первыми лучами зари, проникшими сквозь щели стальных ставен и вонзившимися в полку, где стояла фотография его брата сорокапятилетней давности, вырезанная из молочного пакета, мой папа, Джим Старджес старший, изобретатель метода починки очков пластырем и непризнанный изобретатель кармана-калькулятора, потерял сознание.

31

Восемьдесят восемь процентов. Пинктон вбивала в меня эту цифру несколько недель. Контрольная по математике завтра, и столько мне нужно на ней получить. Но я мог лишь примерить эти безжалостные проценты к другим событиям своей жизни.

Восемьдесят восемь процентов, что я не буду играть Ромео.

Восемьдесят восемь процентов, что Таб никогда больше не будет со мной разговаривать.

Восемьдесят восемь процентов, что Гунмар Черный вернется.

Восемьдесят восемь процентов, что я погибну на поле битвы с троллями.

Восемьдесят восемь процентов, что папа окончательно сойдет с ума.

Я оставил папу с Джеком в гостиной. Мы перенесли не подающее признаков жизни тело на диван, а я бросился под душ, по-быстрому ополоснуться. К тому времени как я появился в свежей одежде, папа уже очнулся, но примостился на краешке дивана, отвернувшись от Джека и бормоча себе под нос, что его надули, что кто-то пытается его надуть. Джек, такой юный и невинный в моих мешковатых обносках, бросил на меня смятенный взгляд. Вызовет ли папа сержанта Галагера? Директора Коула? Найдет ли способ запретить мне охоту на троллей за день до завершения Киллахида?

Джек хотел, чтобы я наплевал на школу и помог ему с братом – это выходило далеко за пределы его привычных занятий охотой и убийствами. Но я счел воссоединение давно потерявших друг друга родственников чем-то слишком эмоциональным, слишком личным. В школе, по крайней мере, я мог утонуть в гуле «хлопающих стивов» и ребят, у которых на уме была лишь завтрашняя игра. Я схватил рюкзак и не оглядывался, пока не сел в автобус.

Со звенящими в ушах восемьюдесятью восемью процентами Пинктон я остановился на дозаправку у шкафчика, чтобы взять учебник по математике. Мне захотелось самому устроить себе уплотнение мусора, просто чтобы насладиться одиночеством и вздремнуть. Когда я взвешивал все «за» и «против» этого плана, то услышал жестокий смех дальше по коридору. Этого оказалось недостаточно, чтобы убедить меня сдвинуться с места. Даже стук баскетбольного мяча не возбудил во мне интереса. Интерес возник, лишь когда я уловил обрывки слов, произнесенных спокойным и четким голосом:

– Теперь цена – десять долларов, – услышал я. – Инфляция.

Чуть дальше по коридору голова Таба болталась в захвате Стива Йоргенсена-Уорнера. Повторялась сцена в Пещере трофеев с добавлением веселого бонуса в виде увеличенной платы, которую Таб ни за что не осилил бы из тех жалких карманных денег, что выдавала бабушка. Я направился к ним, еще не сообразив, что делаю, расталкивая зевак. Я был уже не тем человеком, что неделю назад, даже близко.

Обеими руками я схватил Стива за грудки. До этого мгновения я не осознавал, до чего упруги его мускулы: он не сдвинулся ни на сантиметр. Но мои действия произвели необходимый эффект. Он отпихнул Таба в сторону, чтобы заняться новой, более интересной жертвой. Звон цимбалов возвестил, что Таб впечатался головой в шкафчик, но я не сводил глаз с врага и его прыгающего мяча.

ХЛОП, ХЛОП!

– Спасибо, что напомнил, Джим, – сказал Стив. – Я как раз собирался спросить, не хочешь ли ты поучаствовать в ежедневном сборе пошлины. Это отличная программа с большими преимуществами.

– Отвали от Таба.

ХЛОП, ХЛОП!

– Приму это как согласие. Почему бы не начать прямо сейчас?

– От всех отвали. Всех уже достало твое дерьмо.

ХЛОП, ХЛОП!

– Правда? Я не заметил. Мне кажется, что как раз наоборот.

– Они тебя боятся. А я нет.

ХЛОП, ХЛОП!

– Боятся? С какой стати кому-нибудь меня бояться? Я тот, кто завтра выиграет матч. Я тот, кто быстро переоденется и сыграет в спектакле на поле. Всю ночь на экране буду красоваться именно я. Я делаю это не ради славы, Джим. А ради школы! Люди это ценят. Они просто счастливы отдать за это несколько баксов.

ХЛОП, ХЛОП!

– Это моя роль, – рявкнул я.

– Ты и в самом деле смотрелся так мило в своих шароварах и колготках, отдаю тебе должное. Не повезло. Не волнуйся, я смачно и взасос поцелую Джульетту от нас обоих.

– С чего это ты так внезапно заинтересовался Клэр?

– С чего? – повторил Стив. – А почему бы нет?

Он засмеялся. А я осознал, что мой голос звучит угодливо. Тяжесть, налившаяся в кулаках всего секунду назад, исчезла. Слабость росла как снежный ком. Зеваки хихикали, как и раньше, это сильно задевало. Я понурил голову и повернулся, чтобы найти свои учебники, которые отбросил в сторону. Успех приходит ко мне только в темноте ночи, мне следовало это знать, прежде чем пытаться схлестнуться со Стивеном при свете дня.

– Ты просто паскудник, Йоргенсен-Уорнер.

Все головы, включая мою, повернулись в сторону голоса с акцентом, звучащего совсем не так мило, когда он хрипел от ярости. Клэр, одетая в привычные серо-зеленые цвета, протиснулась сквозь толпу и встала рядом, ее берет воинственно сдвинут набок. Розовыми сейчас были только ее щеки, вспыхнувшие от гнева.

Стив неуверенно засмеялся:

– Кто-кто?

Клэр подошла на расстояние удара.

– Я скорее с козлом зашкварюсь в вонючем хлеву, чем буду целоваться с гнидой вроде тебя.

– Зашкваришься с…

– Только попробуй еще раз сказать, что будешь меня тискать, и получишь фингал под глазом, чертов дуболом. Как Ромео ты и в подметки Джиму не годишься. Попробуй возразить, и я тебе так вмажу по рылу, что костей не соберешь.

– Вмажешь..? По рылу..?

– Ты только погляди на себя, паскудный обдолбыш. Что – думаешь, я просто телка какая-то? Держи карман шире! Я так тебе башню отметелю и отсыплю горячих в кряки, что будешь хныкать и звать мамочку.

– Башню? Кряки?

Давно сдерживаемый жаргон с родины выливался невероятным потоком, и расшифровать его было почти невозможно. Можно было только угадать значения некоторых выражений – очевидно, главным образом речь шла об ударах в разные чувствительные зоны, но по большей части это была просто ярость со стороны девочки, чьей основной чертой всегда было добродушие.

Она стояла прямо перед Стивом и внезапно дернула ногой и пнула баскетбольный мяч в другой конец коридора. Глаза Стива расширились, а правая рука сжалась в кулак. Мы все это заметили. Клэр тоже, но ее бравада не знала границ! Она рассмеялась, словно кулак был бумажным.

– Мамочку свою пугай, долдон фигов! Лучше вспомни, как я обращаюсь со шпагой, прежде чем махать тощими кулачишками.

Волна смеха, такого переменчивого в школьных коридорах, теперь переметнулась в сторону Стива. Он еще никогда не служил предметом насмешек и потому остолбенел. На каждую хихикающую физиономию он смотрел как на личное предательство. Его привлекательное лицо исказилось безобразными признаками паники: круглые глаза сузились, бросая невидящие взгляды, острые зубы обнажились в защитной ухмылке, плотное тело подобралось, словно приготовившись получить удар. И тогда он сделал самый мудрый выбор – проглотил свой гнев и поджал хвост. Когда-нибудь он снова будет командовать, но этот день потерян. Он отправился вслед за своим мячом и выглядел при этом совсем по-детски.

Зеваки разошлись, повторяя фразы из тирады Клэр, которые наверняка войдут в местный фольклор. Я наконец-то выдохнул и повернулся, чтобы помочь Табу. В ближайшем шкафчике осталась вмятина, но сам Таб исчез. Я был разочарован, хотя и не мог его винить за то, что пожелал удрать от монстра. Мне был знаком этот инстинкт.

Но Клэр осталась и, когда зазвонил звонок, даже не вздрогнула. Она осмотрела меня с головы до ног.

– Старджес, – сказала она.

– Фонтейн? – выдавил я.

Она глубокомысленно кивнула, словно сочла мой ответ адекватным.

– Ты выглядишь немного по-другому, Старджес.

– Как и ты, – ответил я.

– Ах, это? – она закатила глаза. – Ты бы послушал меня, когда я ударяю коленку.

– Никогда не буду бить тебя по коленкам. Обещаю.

– Я слышала, что сегодня говорила миссис Пинктон. О твоих проблемах. О восьмидесяти…

– Восьмидесяти восьми процентах, – закончил я. – Ага.

– У меня неплохо идут дела с математикой, Старджес.

– Я знаю. Производит впечатление.

Она снова закатила глаза.

– В смысле я могу тебе помочь, брыдкий говночист.

– Не надо, пожалуйста, – я поднял руку. – Не надо больше этих слов. Я их не понимаю.

Ее улыбка была сияющей, а смех, как всегда, громким.

– Давай встретимся вечером. Восемьдесят восемь – это ерунда. Могу довести тебя до девяноста.

– Ты… ты хочешь, чтобы я зашел?

Ее улыбка померкла.

– Прости. Ты неправильно понял. Ты не можешь зайти.

– Ох, извини. Хм. Ладно. Отлично. Спасибо.

– Расслабься, Старджес. Дело не в тебе. Мой дом – неподходящее место для гостей. Любых. Но могу зайти к тебе. Я сказала маме, что вечером последняя репетиция, и она наверняка убедит папу, что репетиция затянется. Мы с тобой можем уйти вместе после последнего прогона, устроиться у тебя и заняться математикой. Я знаю несколько таких штуковин, которые взорвут тебе мозг.

– Я…

Отвергнуть предложение Клэр было нелегким делом. Но от правды никуда не деться: мне нужно поспать, хоть часа три, потому что когда сядет солнце, начнется последняя охота. У нас осталась лишь одна ночь, чтобы найти Гумм-Гуммов, прежде чем будет построен Киллахид. Я вздохнул и продолжил:

– Я не приду на репетицию.

Ее разочарование было очевидным. Я это оценил. Если я не приду сегодня вечером на «РоДжу», то ни за что не сохраню за собой роль. Ей придется играть со Стивом, которого она унизила на глазах у всей школы.

На мгновение я подумал, что она может тоже отказаться от спектакля. Но потом выражение ее лица изменилось. Такой она была – решила получить удовольствие, играя со Стивом. Это был вызов, и если она правильно сыграет свою роль, то, возможно, еще раз покажет ему, кто главный.

– Ладно, – сказала она. – В шесть. В доме Старджесов. Что скажешь?

Простой вопрос подразумевал большой риск. Никто, кроме Таба, никогда не входил в покрытую стальной броней и увешанную камерами твердыню – мой дом. В моем шкафу пряталось восьмиглазое существо. Папа находился на грани умопомешательства после появления считавшегося мертвым старшего брата, не постаревшего ни на день. Как только станет достаточно темно, отряд вооруженных мечами чудиков соберется у меня в гостиной, чтобы выследить мерзкого злодея, похитившего за прошлую неделю уже десяток детей, который знал мое имя и желал заполучить и меня.

Существовал миллион причин, чтобы сказать Клэр «нет», кроме одной: я всю жизнь мечтал сказать «да».

32

Клэр Фонтейн постучала в дверь с опозданием на двадцать минут, раскрасневшись и жалуясь на «фестивальный хлам», из-за которого весь город стал выглядеть как на дне рождения у малыша. Я откликнулся своим «хе-хе-хе» – настолько неестественным смехом, что у меня внутри все похолодело. Но хорошо, что она все-таки пришла. Я закрыл за ней дверь и потянулся к первому из десяти замков, в готовности пройти через полный репертуар: клик, бац, дзинь, бамс, тук-тук, брямс, вжик, бух, клац-клац, бум, но остановился. Под ее взглядом я не смог бы. Теперь я стал смелее.

Я оставил дверь незапертой.

Клэр ничего не упустила. За несколько секунд она окинула взглядом металлические ставни, три панели сигнализации и свисающие с потолка кухни провода вентилятора, который так и не заменили. Она спросила про папу, и пришлось сказать, что я ничего не знаю. Он отсутствовал, и это было странно. Папа не проводил в «Сан-Бернардино электроникс» больше времени, чем положено. Я снова выдал свое «хе-хе-хе», а она опять пропустила его мимо ушей. Клэр прошла на кухню и плюхнула розовый рюкзак на стол, и через несколько секунд мы вытаскивали учебники и расставляли в нужном порядке ручки и бумагу.

Первый час прошел впустую. Я ощущал ее запах и чувствовал тепло ее тела, мысленно повторяя, что у меня в доме девочка. Не просто девочка, а та единственная. Так что когда цифры, причем правильные, начали сами выскакивать на бумагу, словно ручку кто-то заколдовал, это стало полным сюрпризом. Еще через час математических трюков Клэр в моей голове возникло прозрение, так же резко, как вонзались первые клинки солнечного света в город троллей. Может, в конце концов, я и удивлю Пинктон.

– Твой папа, наверное, расстроится? В этом все дело?

Мое лицо склонилось так близко над страницей, что я ощущал запах пасты из ручки. Я взглянул на пакет с чипсами, который Клэр отодвинула, чтобы видеть меня.

– Ты о чем? – спросил я.

– Ты весь вечер посматриваешь на входную дверь.

– Разве?

– Как будто ожидаешь, что он заявится с монтировкой и врежет нам по голове.

– Прости, – сказал я. – Он не станет пользоваться монтировкой.

Ее глаза округлились.

– Да? А чем тогда? Битой для крикета?

– Нет-нет-нет. Он ничем не станет пользоваться, и точка. Он на нас не набросится. Даже поверить не могу, что мы об этом говорим. Папа занимается электроникой. Косит газоны. Никому по башке не врежут. Я просто… Это странно, потому что обычно он не работает допоздна. Наверное, он удивится, увидев тебя здесь, вот и все, потому что ко мне не приходит много народу.

– Да, я заметила средства самозащиты. Впечатляет до ужаса. Ожидается вторжение?

Я пожал плечами.

– Тут всегда что-то происходит. Так сказал бы папа.

– Тут? В смысле всегда что-то происходит? В Америке так опасно?

– Зависит от того, куда направиться, – я представил пол под своей кроватью. – Есть нехорошие места.

– Эта улица таким местом не выглядит. Разве что местные гангстеры носят вязаные жилетки.

– Это неплохое место. Просто папа… очень ранимый.

– А что об этом думает твоя мама? Те женщины, которых я знаю, не любят стальные ставни и решетки на окнах. На своих, разумеется.

– Ага, и она их не любила.

– Ее больше нет?

– Да.

– Умерла?

Откровенность вопроса застала меня врасплох. Я дерзнул не отрывать от нее взгляда несколько секунд и не заметил ничего, кроме горячего желания узнать ответ. Отсутствие стеснительности с ее стороны побудило меня вести себя так же.

– Она ушла от нас, когда я был маленьким.

– Почему? Такой милый мальчик вроде тебя. Муж, который никого не ударит монтировкой.

Я улыбнулся.

– Просто… из-за этого, – и махнул рукой на замки. – Во всяком случае, так мне кажется. Они с папой ссорились, а я уже был достаточно взрослым, чтобы это понять, но никогда не знал, что все так плохо. Она была здесь, все вроде шло как обычно, и вдруг она ушла.

– Ты ничего о ней не слышал?

– Нет. После того как она ушла, папа кое-что рассказал, не все, но у меня создалось впечатление, что у нее было что-то в прошлом, понимаешь? Вроде как она сидела в тюрьме или что-то такое. Я мог бы в это поверить. Она была такой разумной, но и отдаленной, что ли. Возможно, вышла за папу, потому что с ним было безопасно, в отличие от ее прошлой жизни. Но она могла позаботиться о себе и самостоятельно. Могу поспорить, она сделала себе новое имя и новые документы и теперь скучает с новым мужем и ребенком. Может, в Мексике. Или на Гавайях. Или просто на каком-нибудь тропическом острове.

– Как мило с твоей стороны.

– Мило?

– Представлять ее в каком-то красивом месте.

Эта реплика Клэр заставила меня остановиться и задуматься. Я и впрямь воображал маму гуляющей босиком по пляжу – как она обходит ракушки и морских звезд, вдыхает соленый аромат и пытается разглядеть проблески прежней жизни в красном солнце, опускающемся за покрытую буйной зеленью гору. В этих фантазиях не было чувств, и я впервые осознал, что избавился от них ради самозащиты.

– Я был дома, когда она ушла. Болел, – сказал я. – Был здесь, когда она вышла. Не сказала ни слова. Просто отперла замки и вышла. Через некоторое время я встал и запер за ней дверь. Я был просто ребенком и считал, что так мне и следовало поступить. Так что я не чувствую себя милым, понимаешь? Я запер за ней дверь. Это было накануне моего дня рождения, первого мая, и я решил, в общем, если она не осталась хотя бы до дня моего рождения, то и черт с ней.

– Мой день рождения тоже второго мая.

– Серьезно?

– Инвернесс, Шотландия, второго мая.

– Шотландия? Я думал, ты из Лондона.

– Из Лондона! Боже ты мой! Ты разве не можешь отличить шотландский акцент?

– Ну они же похожи, правда?

– Похожи? Попробуй сказать такое в Шотландии, и тебе нос расшибут.

– Прости! Я не… Наверное, я не могу различать акценты, как…

– Слушай, в мае мы должны устроить общую вечеринку.

– Вечеринку? Пару секунд назад ты собиралась меня ударить.

– Хотя я на целый год тебя старше. Мои гости могут быть постарше.

– У тебя хотя бы будут гости.

– А что насчет Тобиаса? Могу поспорить, он стоит трех или четырех гостей.

– Мы с Табом сейчас не разговариваем.

– Старджес, – вздохнула Клэр. – Это так печально!

Я положил ручку на тетрадь с математикой и повернулся к ней.

– Я честно не понимаю, как это у тебя получается. Я живу здесь всю жизнь и похож на какую-то заразу. А на тебе за первые две минуты в нашей школе уже пачками висели друзья. Ты орешь на крутых ребят в коридоре и становишься героем, а не изгоем. У тебя двое родителей, которые занимаются с тобой крутыми штуками вроде фехтования. У меня просто мозг взрывается. Каково это? Черт, на что это похоже, когда у тебя такая… такая чудесная жизнь?

Клэр наматывала на палец непослушный локон. Она отпустила его, и локон отскочил обратно к щеке как разорвавшийся косой парус. Ее лицо выражало не обиду или гнев, а скорее любопытство с оттенком грусти, словно она взвешивала, готов ли я услышать правдивый ответ. Я решил, что не готов, но было уже поздно: она сняла берет и встряхнула волосами, взметнувшимися во всех направлениях, – полк змей, выстроившихся в ее защиту. Потом подняла со стула розовый рюкзак, поставила его на стол, расстегнула и вытащила то, чего я никак не ожидал увидеть.

Одежду, и красивую – такую, что сделала бы девочку вроде нее популярной в то же мгновение, когда она вошла бы в двери школы. Обтягивающее розовое платье с сине-зеленым краем и в цвет ему ленту для волос. Пару туфель на каблуках, сверкающие серьги и спутанную нитку жемчуга. И тонну косметики: тени для век, губную помаду, лак для ногтей и еще несколько баночек, которые я не смог опознать. Последним она вытащила тюбик изрядно использованного средства для удаления макияжа. Она подержала его в руках чуть дольше, словно придавала самое большое значение.

– У нас и правда чудесная жизнь, – осторожно начала она. – Чудесный дом. Мама делает его чудесным, потому что папе так нравится. У нас чудесные хобби. Не только уроки фехтования, которые мне велели посещать, но и фортепиано и пение – все приятные развлечения шотландцев, пытающихся стать крепкой американской семьей. У нас чудесная еда – индейка, картошка, салаты. Папе нравится чудесная еда, он заботится о том, чтобы все это поняли. И мы чудесно одеваемся. И впрямь чудесно. Я бы сказала, что если ты остановишься у нашего дома и заглянешь в окно во время обеда, то сможешь выдвинуть нас на премию за самую чудесную семью в Сан-Бернардино. Прямо для открыток и семейных телепрограмм – не хватает только маленького отважного пса и соседа со странностями.

Розовый рюкзак стоял между нами на столе как раздувшееся насекомое на разделочной доске, вскрытое и разлившее свои омерзительные внутренности.

– Монстры не всегда похожи на монстров, – сказала она.

Кто мог знать это лучше меня? Всего несколько дней назад Моргунчик и АРРРХ!!! были ходячими кошмарами из снов, а теперь стали моими самыми верными друзьями. А другие существа, совершенно нормальные с виду, шли по жизни с фальшивой доброжелательностью: Стивы Йоргенсен-Уорнеры и профессора Лемпке на самом деле – подменыши Нульхаллеров, именно они, по словам Моргунчика, в основном правили в Вашингтоне. Возможно, мистер и миссис Фонтейн попадали в ту же категорию, требуя от дочери предстать в другом образе.

– Мне жаль, – сказал я.

– Не жалей. Ты сказал это не из жалости. Ты сказал это, потому что считаешь, что я живу в выдуманном мире, таком же чудесном, как тот, где живет твоя мама, хотя никто из нас этого и не заслуживает. Ты хороший человек, Старджес. Немного унылый, но хороший.

– Ладно, – ответил я. – Мне все равно приятно это от тебя услышать.

Если мне повезет, я смогу состариться, и когда буду лежать на последней подушке с пикающими электронными приборами, отмеряющими точное расстояние до смерти, в моей голове будут крутиться лишь особые воспоминания, потому что перед смертью я буду думать только о самом светлом. И то, что произошло потом, станет одним из таких воспоминаний.

Клэр Фонтейн, уверенная в себе девочка, которая однажды покорит мир и займет место в высшей лиге, в это мгновение посчитала меня достойным того, чтобы потянуться обеими руками и обхватить мои запястья. Незакрепленные концы ее проволочных браслетов впились мне в кожу. Твердые кончики ее пальцев пробежались вверх по моим рукам и притянули меня ближе. Ее вечно непокорные волосы прикоснулись ко мне самыми первыми, я помню, как локоны щекотали щеки будто паутинка. Потом Клэр придвинулась слишком близко, чтобы оставаться в фокусе, превратившись в самое прекрасное в мире расплывчатое пятно. Во всех фантазиях я никогда и не представлял, каково это – когда мягкие губы прижимаются к губам.

Мой телефон позаботился о том, чтобы мы недолго этим наслаждались. Клэр откинулась назад, приподняв брови, словно сочла мои действия нешаблонными, но преждевременными, я несколько секунд глядел на нее, моргая, а потом сунул руку в карман куртки за этим дурацким звонящим хламом, который необходимо уничтожить. Живот слегка скрутило. Это оказался папа, и я поднял предупреждающий палец для Клэр, встал и ответил на звонок под тусклым кухонным светильником.

– Ты как? – спросил я.

Раздался измученный голос:

– Не могу точно сказать, Джимми. Но приду позже. Не хочу, чтобы ты волновался. В холодильнике есть еда, можешь подогреть. По-моему, там осталась лазанья с сыром и чесноком. Может, брокколи с говядиной. Ты это любишь. Так что поешь. Сегодня просто выдался трудный день, и мне еще надо кое-что обдумать, прежде чем вернуться домой и… Даже не знаю, что тогда произойдет.

– Сейчас все так странно, – сказал я. – Я знаю. Но мы справимся. Ты еще даже не встречался с остальными. Ладно, признаюсь, это будет тоже очень необычно. Но мы можем просто собраться в одной комнате и все тебе объяснить, хорошо? Как только сядет солнце.

– Солнце уже село, – ответил папа. – Я скоро приду домой. Береги себя.

Телефон замолчал. На мгновение это меня расстроило, но потом я задумался о том, что сообщил папа: уже стемнело. Я наклонился над кухонной раковиной и нырнул под стальные ставни. В свете фонарей мелькали мошки, точный признак, что они там уже давно. Время пролетело незаметно. Я засмеялся про себя. Математика никогда не была такой увлекательной.

Клэр завизжала.

Это был гортанный звук, словно она пыталась выбраться из нежеланных объятий. Треснула древесина, затем последовал звон ударов по металлу. Потом топот ног, слишком многих ног, а за ними – жуткая серия звуков: мелодичный щелчок, как у гитарной струны, приглушенный треск разрываемой ткани и хруст перемалываемого зубами дерева.

– Клэр! – позвал я.

Ее имя еще отдавалась эхом от помнящих поцелуй губ, я метнулся в гостиную, замешкавшись только чтобы заметить катастрофу: Клэр исчезла без следа, остался лишь ее берет, ее стул валялся на полу, разбитый на мелкие кусочки, в углу стола виднелась крупная вмятина, будто нечто массивное оперлось на него по пути, а белые птички листков с математикой медленно и обреченно опускались на пол. Розовый рюкзак исчез – ей удалось его схватить, хотя от меня ускользало, какую пользу он мог принести.

У себя в спальне я наткнулся на пургу из внутренностей матраса. Похожая на пасть дыра виднелась прямо по центру кровати – матрас, пружины, все остальное. Я прыгнул к ее краю и увидел последние движения половиц – тайная лестница сворачивалась.

Снизу донеслись крики Клэр, застревая в призрачном пространстве деревянного пола, бетонного фундамента, глины, все глубже и глубже, мир за миром, страх за страхом.

Я бросился в дыру на кровати и вонзил каблуки в пол, приказывая ему открыться. Изжеванные края пружин царапали тело, я упал на колени и отрывал доски ногтями. Хоть я и был охотником на троллей, но не имел понятия, как открыть эту дверь, а без этих знаний – прямо в сию же секунду – от меня не было совершенно никакого проку.

Мой зов к Моргунчику вонзился во все плоскости комнаты. Тролль выскользнул из шкафа со звуком новорожденной змеи, восемь глаз сонно моргали. Я продолжал царапать пол, ощутив на себе щупальца, слишком много, чтобы их сбросить, они обернулись вокруг меня, подняли и вытащили из кратера кровати.

– Отпусти меня! Мы должны ее спасти!

Я извивался в воздухе, а потом ноги прикоснулись к полу, как пеной покрытому наполнителем из матраса. Присоски Моргунчика держали меня сзади, и чем сильнее я пытался освободиться, тем крепче они сжимались. Между щупальцами стекала слизь, и Моргунчик заговорил размеренным, приводящим в ярость тоном, который я не желал слышать, предупреждая о том, что под половицами ждет засада, эту стратегию он описал в двенадцатом томе своей диссертации.

Хотя я не хотел в это верить, но слышал их, чувствовал собственными ногами – обволакивающее тепло Гумм-Гуммов прямо под полом, гогочучих и хлюпающих в предвкушении, как они погрузят зубы в свежего подростка. Клэр попала в их мерзкие руки, ее забрали в немыслимое место, и все по моей вине. Я застонал и потянулся к мечам – что-нибудь рассечь, что угодно, лишь бы выпустить пар.

Восемь глаз Моргунчика опустились передо мной как увядающие цветы и сверкнули так мощно, что мне пришлось прикрыться, чтобы не ослепнуть. Тогда старый тролль вздохнул, и я почувствовал за спиной теплое биение множества сердец и как раздуваются четыре гигантских легких. Откуда-то из его нутра послышался звук. Сначала низкий, как гул пересекающих железную дорогу далеких грузовиков, но потом добавились более высокие ноты – крики китов и дзиньканье велосипедных звонков, которые нажимают мальчики, убегающие от убийственного лета, от конца детства, а главное – от прожорливого чудовища.

На самом же деле это был призыв, достаточно громкий, чтобы услышали все соседи, если бы обладали правильными ушами. Мой медальон раскалился, я учуял запах спаленной кожи на груди. Но несмотря на боль, послание звучало ясно и мощно и заставляло затаить дыхание.

– ОХОТНИКИ НА ТРОЛЛЕЙ!!!

Моргунчик вцепился в меня и завыл, и я тоже завыл, мысленно призывая Клэр, призывая всех пропавших: держитесь.

Часть 4

Битва Палой листвы

33

Джек ввалился через незапертую входную дверь, почувствовал запах едкого воздуха и бросился в мою комнату, где оттолкнул в сторону останки кровати. Моргунчик протянул щупальца, так что покрыл весь пол своим слизеподобным телом. Я взобрался на комод, чтобы убраться с дороги. Кончик каждого щупальца сморщился, словно унюхав мерзкое животное.

– Нос АРРРХ!!! больше подходит для этой задачи, – извинился Моргунчик. – Хотя с другой стороны, у меня их семьдесят семь.

Это дало мне надежду, пока щупальца не втянулись обратно как рулетка. Моргунчик дал задний ход к безопасности шкафа, брызнув шипящей слюной, которая стала разъедать несколько разбросанных предметов моего гардероба.

– Мерзавцы пустили самый кошмарный запах, чтобы сбить нас со следа! Клубника! Ваниль! Азалии! Боюсь, я грохнусь в обморок как барышня в корсете! Или меня стошнит. Или и то и другое разом.

– Мы атакуем, – сказал Джек. – Прямо сейчас. Но нужна другая дверь.

– Что угодно, кроме этой! – простонал Моргунчик. – Или мы будем рыгать весь вечер.

– Я знаю нужное место, – заявил Джек. – Но нужно спешить.

Никто не спорил. Джек нацепил оружие, металл звенел и лязгал, предвещая битву. Я отпихнул в сторону промокшую в слюне тролля одежду и выбрал штаны и футболку, в которых не жалко и умереть. Моргунчик протянул мне Кошку № 6 и Клинок Клэр, они показались тяжелее, чем когда-либо.

Мы промчались через гостиную, я схватился за дверную ручку. Она повернулась, но дверь не открылась. Все десять замков оказались запертыми. Я начал ритуал отпирания и только потом понял, что это означает. Я повернулся и увидел папу, прижимающего к груди потрепанный портфель, лицо в клочках щетины, на расстегнутой левой манжете пятна от фастфуда, на котором он прожил весь день.

Папина реакция на настоящего тролля была настолько незаметной, что я уже забеспокоился, не взорвались ли у него тихонечко мозги под черепом. Пытаясь уменьшиться в размере, Моргунчик спрятал максимальное число щупалец за спину. Джек тем временем теребил в руке маску, явно желая надеть ее и избежать этой встречи. Папа вдыхал и выдыхал, словно под дулом пистолета, и ухватился за полку над электрокамином, чтобы сохранить равновесие. Некоторые предметы из коллекции Джека Старджеса упали.

Заговорив, папа смотрел на школьные фотографии брата.

– Джек, – сказал он. – Почему ты вернулся?

– Мне пришлось, – прошептал Джек.

– Тогда не уходи, – голос папы сорвался. – Останься со мной. Я до сих пор храню коробки с твоей одеждой. Я могу купить нам обоим велосипеды, самые лучшие, тебе красный, а мне желтый. И твое радио я сохранил. Можем кататься и слушать музыку, Джек. Стрелять из лазерных пистолетов. Можем крутить педали так быстро, что просто не успеем вспомнить ничего плохого. Можем наконец-то вырасти вместе! Ну разве это не мечта?

– Я не могу вырасти, Джимбо. Ни с тобой. И ни с кем.

Папа стукнул по полке кулаком. Она дернулась, и рамка с фотографией из молочного пакета свалилась на пол, стекло разбилось о камин. Джек подпрыгнул, а Моргунчик охнул. Папа развернулся, по его лицу текли слезы.

– Я так здесь одинок, Джек! Останься со мной. Или возьми меня с собой.

– Джимбо…

– Куда бы ты ни пошел, я пойду с тобой, мне следовало так поступить много лет назад!

– Я не могу…

– Возьми меня! Я готов!

– Нет.

– Теперь я – старший брат, Джек! Ты должен меня слушаться!

– Ты слишком стар!

От крика Джека замки на двери звякнули, а стальные ставни загудели. Мы стояли, а жестокое эхо мучительно пыталось найти выход. Папино напряженное и ошеломленное выражение лица сменилось печальными складками. Он поднял руку, отмеченную первыми старческими пятнами, и дотронулся до челюсти, под которой в последние годы стали провисать щеки. Рука поднялась к тревожным морщинам на лбу, к теряющему волосы затылку.

– Значит, я опоздал, – сказал папа.

Рука Джека стиснула маску.

– Мне жаль, – пробормотал он.

Мы подтянули оружие и повернулись к двери.

– Ты заберешь Джимми? – спросил папа. – Оставляешь меня и забираешь моего сына?

– Папа, – сказал я. – Мне нужно идти.

– Я запрещаю, – ответил папа, взбодрившись при этой мысли. – Там опасно, разве ты не смотрел новости? Повсюду опасности!

– Я приведу его назад, – пообещал Джек.

– А если нет? Что тогда? Ты разрушишь последние остатки семьи. Когда в твоей власти всё вернуть!

Джек помедлил, положив шипастую перчатку на дверную ручку. На мгновение он уставился в пол, и я понимал, что он взвешивает, какая доля правды содержится в словах папы. Возможно, этой ночью мы отправлялись на самоубийственное задание, и даже если это значило нашествие троллей и уничтожение целого континента, город за городом, вероятно, все же было несправедливо лишать отца и сына последних драгоценных дней.

– Это не обсуждается, – огрызнулся я. – Я ухожу.

– Джим, – сказал Джек. – Ты должен подумать о том, что мы собираемся…

– Мне не нужно думать. Завтра соберут тот мост. Дети погибнут. Ребята, которых я знаю. А мы будем сидеть здесь и это обсуждать? Слушай, все так, как и сказал Таб, хотя тогда я ему не поверил. Вот для чего я здесь, папа. Это единственное, что у меня хорошо получается. Бывают времена, когда нужно поступать правильно, как бы ни было страшно. Вам обоим следовало бы это знать, как никому другому! Если сейчас я не буду сражаться, прямо сейчас, то когда же еще?

Джек уставился на меня. Предупреждающим, вопросительным взглядом.

Я не пошевелился.

На его губах медленно заиграла улыбка. Он кивнул.

– Мы будем сражаться.

– Сражаться? – засмеялся Моргунчик. – Слишком скромное слово для покорения и разрушения!

Папа рухнул на диван как манекен.

– Твой Шекспир, – пробубнил он. – Как же твой спектакль?

Натренированными пальцами я отпер оставшиеся замки. Потом увидел ключи от фургона компании «Сан-Бернардино электроникс» на крючке у двери. Мы опаздывали, и колеса наверняка помогут нам нагнать расписание. Я взял ключи, даже не задумавшись.

– Завтра я поеду на поле, чтобы в последний раз постричь траву, – продолжил папа. – Чтобы оно чудесно выглядело для твоего спектакля.

Я подтолкнул Моргунчика в ночь, потом Джека, который бросил прощальный виноватый взгляд на брата. Я положил руку на литые машинки, покрывающие его грудь, и направил его вниз по ступеням. Взялся за ручку и захлопнул за собой дверь, замешкавшись всего на миг, чтобы увидеть тупо глядящего в выключенный телевизор папу. Возможно, я видел его в последний раз. Мне хотелось, чтобы он обернулся и сказал, что верит в меня, что у меня получится.

– Я вернусь, папа. Я попытаюсь. Изо всех сил попытаюсь.

– Да, конечно.

Он не взглянул на меня.

– Увидимся завтра вечером на спектакле. Уверен, что ты сыграешь прекрасно.

34

Уходить было больно. Но эта боль знакома каждой семье, потерявшей ребенка, а главная задача охотников на троллей – положить конец этой боли тем или иным способом, прежде чем она превратится в то, что нельзя излечить.

Тем вечером Джек осуществил давнюю мечту: он вел машину. Он вырвал у меня ключи со словами, что знает о вождении не меньше меня, и прыгнул на водительское сиденье, пока я втаскивал Моргунчика в кузов, где папа обычно возил газонокосилку. Как только я пристегнулся на пассажирском сиденье, фургон дернулся вперед, пробив аккуратную дыру в гаражных воротах.

– Ошибка, – сказал он. – Я ошибся.

Он дал задний ход по лужайке и не останавливался, пока колеса не смяли цветочную клумбу на другой стороне улицы. К этому мгновению Джек глубоко дышал, его глаза сверкали с таким неистовством, какое я видел только во время битвы. Он переключил сцепление и надавил на газ. Как только вращающиеся колеса коснулись мостовой, мы рванули вперед в облаке паленой резины, а Джек заулюлюкал с нетипичной веселостью.

Он вел машину так же, как и велосипед в 1969 году: безрассудно, на всей скорости и постоянно импровизируя. К тому времени как мы остановились у дома Таба, мы задели всего три машины, снесли один садовый фонарь и уполовинили недавно посаженное деревце. Джек нажал на клаксон, а Моргунчик распахнул щупальцем заднюю дверь. Фургон запыхтел, каждая клеточка моего тела пришла в движение.

Мы заметили какое-то шевеление в задней части дома. Джек поддал газа в готовности сорваться с места. АРРРХ!!! осторожно проковыляла у стены дома, загородив по пути к фургону садовые фонари. Я снова решил, что она никак не влезет, но она влезла, превратив кузов в вонючий шезлонг из черного меха, на котором уселся Моргунчик. Похоже, для АРРРХ!!! находиться внутри автомобиля было так же в новинку, как и для Джека. Я поправил боковое зеркало и увидел во рту АРРРХ!!! что-то блестящее. Я повернулся.

Она гордо раздвинула мохнатые губы и осклабилась. Каждый гигантский смертоносный зуб обматывала та проволочная сетка, которую четыре дня назад я помог Табу втащить в комнату через окно, ее скрепляли металлические винты.

– Скобки, – объяснил Таб.

Он стоял на подъездной дорожке, облаченный почти как ниндзя: черные кеды, черные треники, черная толстовка, пояс из красной тесьмы от занавесок и слишком большая сумка на поясе со всеми его причиндалами – вероятно, не нунчаками и метательными звездами, хотя кто его знает. К сожалению, сумка была светло-зеленой, но все равно произвела на меня впечатление. Таб показал на собственные скобки.

– Ей понравились мои, – в его голосе не было отвращения, лишь удовлетворение. – Оказывается, внешность заботит ее гораздо больше, чем ты думаешь. Вот я ей и помог. Неплохо, да? Еще лет сто, и у нее будут самые красивые резцы. Но какие это годы для тролля, правда?

АРРРХ!!! высунула морду из боковой двери и положила ее Табу на плечо. Косматая масса волос Таба колыхалась в порывах ее дыхания. Он рассеянно похлопал тролля по носу, будто делал так уже тысячу раз, и я вдруг понял, что, может, это недалеко от истины. Я тут же ощутил угрызения совести и радость: друг, которому я доверил это устрашающее создание, проявил себя гораздо лучше, чем я мог предполагать.

Пять желтых когтей обвились вокруг внушительного живота Таба и перенесли его на заднее сиденье фургона. На нижней челюсти Таба виднелся синяк – в том месте, где он ударился о шкафчик после толчка Стива, но он все равно выглядел более уверенным в себе, чем когда-либо в жизни. Он улыбнулся мне, продемонстрировав знаменитые скобки.

– Ты прикрываешь меня, я прикрываю тебя, – сказал он. – Это справедливо. Он протянул руку, и я ее пожал.

– Мой ниндзя, – ответил я.

– Мой охотник на троллей, – отозвался Таб.

Вряд ли Джек был в восторге от того, что придется присматривать еще за одним подростком. Он стиснул зубы и нажал на газ. Нагруженная машина царапнула днищем подъездную дорожку. Моргунчик одним щупальцем захлопнул дверь, а другим нежно обнял Таба за шею. К моему горлу подступил комок. Возможно, мы все отправлялись на смерть, но сейчас здесь собралась семья, не важно, насколько необычная.

И мы прогрохотали дальше, сдирая куски газона и ударяясь о бамперы машин, которые, по мнению Джека, следовало бы припарковать поближе к обочине. Таб стряхнул обиды и вытащил из поясной сумки ламинированный сакральный предмет семейства Дершовицов.

– Список кошек! – воскликнул я. – Ты его нашел.

– Ага, точно, не так-то сложно оказалось найти, как только были съедены мои компьютерные игры. Но рад сообщить, что с убийствами покончено. Заметил, что из этих новых модных скобок не торчит ни единый кошачий волосок? Я превратил нашу подругу в любительницу чизбургеров.

– Огурцы, – сказала АРРРХ!!!. – Лук.

– Точно, ей нравятся с маринованными огурцами и луком.

– Бумага. Самое вкусное.

– Ага, она любит прямо вместе с бумагой. Кстати, ты не захочешь услышать, сколько стоят две сотни чизбургеров. Боже мой! Но главное, что она не со зла съела всех тех кошек и больше не будет.

– Кошки не для еды. Чтобы грызть.

Я перевел, и лицо Таба вытянулось.

– Нет-нет-нет. С этим покончено. Грызть их тоже нельзя, ясно?

АРРРХ!!! заскрежетала покрытыми металлом зубами, пытаясь переварить эти слова.

Таб вздохнул и хлопнул ламинированным листом.

– Думаю, небольшая поминальная речь будет к месту?

Он откашлялся.

– Во имя всех храбрых кошек, павших в борьбе за свободу, я перечислю эти имена, чтобы вечно помнить милое и неоспоримое любопытство, из-за которого они и были съедены.

– Давай по-быстрому, – сказал Джек. – Мы почти приехали.

– Вот имена усопших. Картошка-фри. Место преступления. Доу Джонс. – Таб пожал плечами. – Бабушка часто смотрит телевизор, – продолжил он. – Братья Уэйэнсы. Невеста-монстр. Министр сельского хозяйства. Такая Рэйвен[5]. Кошка, ранее известная как Принс…

– Паркуемся, – буркнул Джек, словно готовясь к столкновению. – Паркуемся… Паркуемся… держитесь…

Джек и впрямь припарковался, хотя я бы сказал, смел барьер на обочине, проколов оба колеса с водительской стороны. Фургон дернулся и кое-как остановился, двигатель кашлянул и затих. Мне стало стыдно перед папой, но лишь на секунду: Джек натянул маску, положил руки на окно и выпрыгнул.

Я услышал, как он приземлился в кучку палой листвы и побежал. Уже открывались и другие двери, так что и я последовал за ними. Вниз, к сухому руслу канала, вел спуск, но добираться туда пришлось через заросли сорняков. Это замедлило мой бег, как и мусор, что многие десятилетия бросали с улицы. Лишь когда я оказался внизу, вместе с остальными, то понял значение этого места.

Это был Голландский мост.

35

Хотя папа всю жизнь твердил об этом месте, я всегда его избегал. Это оказалось достаточно легко: уже многие поколения людей сторонились его из-за жуткой городской легенды о мальчике, съеденном под мостом в 60-х. А потом, в 80-х, шоссе перестало быть оживленным.

Теперь здесь находили приют бездомные. Я вступил в тень моста и осторожно осмотрел свисающие над головой на тонкой железной проволоке куски цемента. Огромнейшая груда пустых бутылок возвышалась у бетонной стены, покрытой граффити: похожими на АРРРХ!!! демоническими созданиями и бессмысленными, но грозными заявлениями вроде «Гарпократ жив»[6]. Мост находился в плачевном состоянии, но служил предвестником древних руин. Здесь случилось нечто важное, это чувствовалось.

Джек бродил вокруг с астролябией как человек, пытающийся поймать сигнал в телефоне. АРРРХ!!! обнюхала каждую влажную поверхность, пробуя языком плесень и птичий помет. Щупальца Моргунчика шарили повсюду, надавливая на те места, где могли бы скрываться от взгляда двери. Прошли минуты, потом полчаса. Мы с Табом слали друг другу панические телеграммы, пока Джек не пнул по бетонной опоре, так что вниз по каналу заскакали цементные крошки.

– Это то самое место! Я уверен!

– Гумм-Гуммы, – поддержал его Моргунчик. – Я ощущаю их каждой своей прекрасной порой.

– Я просто не могу выбрать дверь. Просто не могу.

– Машина, Джек. Помни про Машину, и воля к битве победит!

Спор прервал тихий стук. АРРРХ!!! сгорбилась над потрепанной картонной коробкой, которую бросила на землю. От бетона отвалился кусок грязи, и коробка перевернулась. Джек без колебаний вытащил Могучего Виктора из ножен и метнулся к коробке, чтобы пронзить ее мечом.

АРXXХ!!! мягко протянула лапу, чтобы его остановить.

– Выбора нет, – сказала она.

– Чепуха! – вскричал Моргунчик. – Я удвою усилия! Утрою! Учетверю!

АРРРХ!!! подобрала коробку с робостью, молящей о прощении.

– Я вырежу его из твоих рук, клянусь! – протрещало предупреждение Джека из динамика.

АРРРХ!!! улыбнулась другу облаченными в металл зубами, по ее подбородку потекла слюна. Потом она осторожно взялась за коробку и вытащила Глаз Злобы. Желтый шар дергался в ее руках, выпустив длинные присоски, похожие на полосы морских водорослей. Откуда-то из мутной субстанции донесся высокий детский крик.

Тварь хотела есть.

– Брось его! – приказал Джек.

Он обхватил АРРРХ!!! левой рукой, но сил ему и близко не могло хватить, и через секунду Джек уже болтался на бицепсе тролля. Моргунчик связал щупальца узлом вокруг обеих ее лап, но выглядел не особенно оптимистичным. Таб бросил на меня отчаянный взгляд, и мы оба схватились за жесткую черную шерсть.

Глаз Злобы запустил длинные и тонкие пальцы в морду АРРРХ!!! и для охотников на троллей все было кончено. Доспехи Джека лязгнули, когда он рухнул на землю. Моргучника отбросило в столб, посыпалась лавина цементных крошек. Мы с Табом покатились по земле, в ужасе вцепившись друг в друга. Я затормозил и увидел пульсирующий Глаз Злобы, высасывающий из нашей подруги рассудок.

В одной из бетонных опор отворилась дверь в мир троллей. Я уже собирался об этом объявить, но тут начали со скрипом открываться и захлопываться другие в каждой части прохода под мостом: в стенах, в потолке, под нашими ногами. АРРРХ!!! сделала свое дело, но Глаз открывал дополнительные проходы, чтобы сбить нас с толку. В качестве бонуса мы получили взбесившуюся АРРРХ!!! – она бросалась на бывших соратников, отрывала куски бетона от моста и русла канала и кидала их в воздух, как мерзких насекомых.

Щупальца Моргунчика подобрали десяток неровных осколков. Я вытащил Кошку № 6. Придется ли нам ее поранить? Или еще что похуже? Или есть другой выход?

Только Джек, как я заметил, не стал вооружаться. Он неподвижно стоял, опустив руки по бокам.

Я толкнул Таба поближе.

– Джим! Нет! Сейчас не время! Она не в настроении! Не сейчас! Не сейчас!

– Подсади меня! – крикнул я. – Давай!

– Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой, – пробормотал Таб, подбежал к разъяренной АРРРХ!!! встал на колени и сомкнул руки. Я поставил ногу на импровизированную опору, и Таб подтолкнул меня вверх, как уже делал сотни раз. На одно безумное мгновение я оказался в воздухе, а потом лицо погрузилось в шерсть. Я обвил всеми четырьмя конечностями ее руку – огромную по сравнению с моей.

АРРРХ!!! тряхнула рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, но обратила на меня мало внимания, потому что загоняла в угол Моргунчика. Я же ощущал себя как на головокружительном аттракционе, мотаясь вверх-вниз. Я оторвал лицо от ковра вонючей шерсти и стал перебираться к плечу. Глаз Злобы с хлюпаньем вздымался наружу, пытаясь покрыть еще бо́льшую поверхность лица тролля, запустив пару присосок даже в нос, и они показались изо рта, словно повернули не в ту сторону.

В бетоне распахнулась дверь в мир троллей и сбила Моргунчика на землю в путанице щупалец. АРРРХ!!! зарычала и воспользовалась преимуществом, поставив гигантские ноги по обеим сторонам ученого Лиззгумпа, и занесла кулак для смертельного удара. Я нацелил Кошку № 6, но находился слишком далеко от Глаза, чтобы ударить.

За несколько секунд до гибели Моргунчика я услышал песню:

Солнце скользит в темноту, так тихо все зимой.

Рождественские тролли спускаются с холмов.

Сатурн обрек титанов на земле страдать,

С тех пор богов все дети зимой идут гулять.

С воплями кружатся и скачут вниз на пир.

Где пелена спадает – в подземный мир.

Мелодия была едва слышная и неровная, но именно эта шероховатость придала задумчивому напеву остроты. Я зажал пригоршню шерсти, наклонился и увидел, как приближается Джек с маской и астролябией в руках, за спиной торчат мечи. Невероятно, но юный воин пел.

Йолерей приходит, грохоча с небес,

С криками и громом – Одина оркестр.

И носится, грохочет до самой смерти уж

Несчастный и забытый, тот хор голодных душ

Где пелена спадает – в подземный мир.

АРРРХ!!! выбросила вперед правую руку как потерявший управление мусоровоз. Рука промелькнула в нескольких сантиметрах от лица Джека, вырвала у него астролябию и с лязгом грохнула ею о груду битых бутылок в канаве. Джек сглотнул страх и продолжил петь.

Посуда вся разбита, погасли фонари.

Должно быть, поработал тут калликанцари![7]

Из Греции тролли спустились,

с заснеженных гор принеслись,

Детишек они уносят, тех,

что зимой родились.

АРРРХ!!! сморщила изуродованную морду, с трудом припоминая мелодичный напев. Опустила клыкастую голову, чтобы лучше разглядеть любопытное мелкое существо, а потом ее волосатый лоб удивленно вздернулся на голос Моргунчика – приятный тенор, подхвативший мелодию.

Избавиться хотите от их проделок вы?

Повесьте ж над камином вы челюсти свиньи.

Только представьте. Вот Джек, сорок пять лет назад, всего через несколько месяцев после того как охотники на троллей одержали победу над Гумм-Гуммами, он видит, как угасает слава битвы, проходят октябрь и ноябрь, наступает декабрь. Для любого ребенка Рождество остается Рождеством, и его, наверное, переполняло желание вернуться домой. К счастью, некоторые тролли, и среди них выдающийся ученый, знают песню об этом празднике, и Моргунчик поет ее мальчику, а АРРРХ!!! убаюкивает его в мохнатых лапах – их первый семейный ритуал. Одно дело – узы, выкованные войной. Но эти, рожденные любовью, – нечто другое.

На такого неподвижного тролля было легко забраться.

В последнее мгновение Глаз Злобы дернулся в мою сторону, красные вены раздулись и стали шириной с мою руку, зрачок расширился и превратился в манящее озеро тьмы. Недостаточно манящее – я рубанул Кошкой № 6 и отсек половину присосок. Рождественская песня оборвалась, а Глаз сжался от боли и оторвал щупальца от тела хозяина. АРРРХ!!! плюнула, и щупальца взметнулись в воздух, ударяясь о землю как разорванные пополам черви. Той же лапой, что угрожала Моргунчику и Джеку, АРРРХ!!! вырвала Глаз из лица вместе с изрядным клоком шерсти и швырнула его о бетонную опору. Глаз с влажным всплеском шлепнулся на землю.

АРРРХ!!! грузно села, накрыв руками торчащий из черепа валун. Джек запрыгнул ей на ноги и погладил по лицу, несмотря на стекающий из глаз гной и сочащуюся из губ кровь. Моргунчик тоже скользнул к ней и нежно провел щупальцем по свежим ранам. Я спрыгнул на землю и прислонился к липкой шкуре, чтобы перевести дыхание.

Лишь случайно я заметил, что Глаз Злобы ползет как слизняк, оставляя за собой полосу полупрозрачной слизи. Никто из нас еще не понял, что все двери в подземный мир захлопнулись, кроме одной. Я покачнулся и топнул ногой. Чем привлек внимание одного глаза Моргунчика. Через несколько секунд на меня смотрели все восемь.

– Эй, дородный! – прокричал Моргунчик. – Следуй за Глазом!

Мы с Табом переглянулись.

– Я? – спросил я. – Он?

– Тучный мальчик! Пышнотелый мальчик!

– Он? – спросил Таб. – Я?

– Грузный! Кряжистый! Здоровенный! Вперед-вперед!

– Здоровенный, – подтолкнул я Таба. – Это ты!

Лицо Таба стало суровым, как у праведника, он стиснул металлические зубы. Взревев как обезумевший осел, он подобрал кусок бетона размером с мяч и бросился в атаку. Глаз удвоил скорость. Как бы быстро ни двигался Таб – а я никогда не видел его таким проворным – Глаз его опережал, и хвост присосок проскользнул через дверь за пару секунд то того, как туда добрался Таб. Дверь начала закрываться, но Таб метнул кусок бетона, который приземлился в щель, помешав двери закрыться.

– Черт, вот это да! – крикнул Таб. – Вы это видели? Вы видели это, ребята?!

– О-хо! Ха-ха! Хи-хи! – откликнулся Моргунчик. – Ты нас не подвел, воин-толстячок! Соберитесь же вместе, охотники, ибо пришло время для охоты!

Пока мы переводили дыхание, Моргунчик протянул щупальца и сплел их один над другим в изменчивом тягучем узоре, который, казалось, покрыл своей сетью всю ночь. Я невольно застыл по стойке «смирно». Наконец Моргунчик заговорил – поначалу тихо, но потом все громче и высокопарнее.

– Больше не будет отчаяния – нет, друзья, не сегодня. Если печаль, сожаления или гнев охладят ваши животы, позвольте мне согреть вас напитком предвкушения. О, как же все мои четыре желудка сжимаются при запахе крови троллей, темнеющей в грязи подземного мира. Должно быть, десятки охотников на троллей полегли в прошедших войнах, и сегодня нас здесь лишь пятеро, но тем бо́льшая слава нас ждет. Идите же за мной, набравшись мужества, как знаменитые горные тролли Старого Света! Следуйте за мной с заточенными клинками, такими острыми, чтобы разрезали даже мстительные клятвы, что выходят из наших уст! Оглянитесь вокруг, бойцы! Это легендарные ночи! Эти мрачные события вдохновляют на величайшие песни! А когда мы уничтожим разрушителя, мои братья и сестры, то будем пировать как короли, пройдя парадом победителей!

Моя грудь раздулась от гордости.

– Парадом победителей!

– Мы увидим свои имена на Обелиске Истины!

– На Обелиске Истины! – подхватил я.

– Или на памятниках Кладбища Славы!

– Кладбища… Погоди, о чем это ты?

– Мы примем любую судьбу так же охотно, как кружку с кипящей желчью!

– Да, – Джек вынул мечи из ножен. – Да!

АРРРХ!!! нетвердо встала на ноги.

– Это будет да.

– Ур-р-рм-м-мх, бли-и-ин-нх-х, пла-а-а-арф, – повторил Таб. – Не забывайте про парня без переводчика.

Охотники на троллей бросились к двери. Я набрал в грудь воздуха и посмотрел на изношенные кроссовки, надеясь на прилив храбрости. И тогда между помятой фляжкой и бутылкой из-под моющего средства в пятнах кетчупа я заметил искореженные остатки астролябии. Я встал на колени и потянулся за ней.

– Не надо, – сказал Джек. – Ее место здесь.

Его глаза сверкали, но были спокойными. Я перевел взгляд с него на мост, нависающий над нами, на остатки тусклых и замусоренных катакомб. Он был сломан, как сломлен и папа, но все-таки предоставил нам способ все исправить. Джек протянул руку. Я обхватил его предплечье, предпочитая тетрадные пружины гвоздям перчаток, а после того как он помог мне подняться, мы постояли, крепко сжав друг друга, на несколько секунд дольше необходимого. История знавала и более странные братские рукопожатия, но не так уж много.

До того как дверь за моей спиной захлопнулась, я мельком увидел одинокую машину, которая предпочла проехать по Голландскому мосту. Это оказался большой грузовик, металлические бока контейнера выпирали изнутри, словно кто-то пытался выбраться. Направление движения грузовика предполагало, что он едет в район города, известный своими магазинами и ухоженными парками, но наверное, самым знаменитым из этих мест был первоклассный музей.

36

Четыре часа спустя мы загнали Глаз в угол пещеры со свисающими как зубы сталактитами. Нас не удивило, что Глаз может карабкаться по скалам с паучьей ловкостью. Таб в порыве храбрости бросился к нему, Глаз хлестнул его присоской – ядовитой, как обнаружилось, поскольку рубец воспалился. Эта рана заставила нас замешкаться, и Глаз втиснулся в дренажную трубу со звуком соломинки, высасывающей последнюю жидкость в стакане.

Без Глаза, без астролябии и с больной АРРРХ!!! мы все время поворачивали не туда, пока не заблудились. Усталые и удрученные, мы свернули в тупик и оказались в тоннеле, его разрезал луч света – уже настало утро. АРРРХ!!! и Моргунчик попятились как перепуганные коровы, и я заметил каменную неподвижность, уже охватившую их суставы. Они страдали от боли, но мы с Джеком не могли дать им время прийти в себя.

Передвигались мы неуклюже: АРРРХ!!! вела нас с помощью нюха, но из-за опасного солнечного света Джеку, Табу и мне приходилось идти впереди. Это было медленно и тяжело, но мы продолжили путь по уходящему вниз лабиринту заброшенных канализационных труб и покинутых шахт, воздух становился все холоднее и гуще. Потом мы наткнулись на очередной тоннель, расходящийся в трех направлениях, Джек сел на камень и стиснул в руках маску. Тролли тоже остановились, не зная, как быть дальше.

Отчаяние заразительно. Я присел на корточки и уставился на упрямую скалу под ногами, задумавшись обо всем, что оставил в залитом светом мире людей: о контрольной по математике, подготовке к большой игре, последней костюмированной репетиции спектакля, где теперь недоставало ведущей актрисы о краеугольном камне моста Киллахид, о панике или самообмане, через которые проходит папа. Мы находились внизу почти сутки. Надежда угасала.

Голос Таба прозвучал неожиданно для всех.

– Хм, – сказал он. – Обычно здесь не увидишь столько розового.

Он указывал мне под ноги. Я перевел взгляд и заметил клочок полиэстера, болтающийся на пластиковой молнии. Розовый. Я уже тысячи раз видел его прежде.

– Рюкзак Клэр, – сказал я.

– Рюкзак Клэр? – спопугайничал Таб.

– Рюкзак Клэр! – я вскочил на ноги и замахал руками в сторону подавленных охотников на троллей. – Рюкзак Клэр! Рюкзак Клэр!

Их взгляды были краноречивы: Старджес все-таки свихнулся. Я засмеялся, довольно безумно, и побежал по центральному тоннелю. Как только глаза Моргунчика перестали светиться в темноте, я заметил второй розовый лоскуток, на этот раз – шелковую ткань с кружевом. Это было то платье, что она носила по требованию отца, то, что она ненавидела, то, что теперь рвала на кусочки. Возможно, она порывала со всей ложью своей прошлой жизни, потому что впереди была только жизнь или смерть, и она сражалась тем оружием, что имела.

Я поражался такому повороту событий, пока остальной отряд собирался у меня за спиной. К Гунмару нас приведут не объединенные таланты натренированного подразделения охотников на троллей, а смелые хлебные крошки шестнадцатилетней девочки.

И они привели. Мы последовали за розовыми подсказками Клэр по скрытым трещинам и уродливым утесам. Временами в нас вонзались солнечные лучи, но солнце не может светить вечно. Когда оно село, Моргунчик и АРРРХ!!! взбодрились жизненными силами ночи и стремглав – как могут только жители подземелья – мчались по предательской местности. Кровь стучала в висках, а в предвкушении битвы кожа покрылась мурашками. Не могу говорить за Таба, но уверен, что он чувствовал то же самое: никогда еще не видел его таким энергичным.

Тоннель сузился как сжимающийся кулак, а потом выпустил нас, одного за другим, в известняковую пещеру шириной с хоккейный каток. Из земли выступали под разными углами высокие неровные выросты. Мы шли между ними молча, пока они не окружили нас со всех сторон. Моргунчик светил глазами в пол. Вокруг не было никаких живых существ, но все же я ощутил леденящий ужас.

– Кладбище душ, – почтительно прошептал Моргунчик. – Я давно слышал об этом легендарном месте, но никогда не осмеливался взглянуть на него собственными глазами. Разумеется, Голодный устроился там, где может наслаждаться агонией погибших самой мучительной смертью.

– Какая смерть самая мучительная? – спросил я.

– Слушай, Джим, – сказал Таб. – Я бы, пожалуй, смог прожить без ответа на этот вопрос.

– Быть застигнутым солнцем, – ответил Моргунчик. – Говорят, что боль длится десятилетия.

– Поэтому у них такие странные могильные камни? – поинтересовался я.

– Могильные камни? – Моргунчик поднял несколько печальных глаз. – Это не могильные камни.

Сияние красных глаз усилилось, и я понял страшную правду.

Это были не памятники павшим троллям, а сами тролли. Многоголовые и многорукие тела скорчились в предсмертных муках, открыли челюсти в вечном крике, подняли руки, щупальца и крылья в последней бесплодной попытке прикрыться от смертоносного солнца. Я был так ошеломлен, что случайно сбил несколько камней и тут же вспомнил, что это вовсе не камни. Это рога, уши, пальцы и зубы.

Я вернул каждый камень на прежнюю позицию.

Мы прошли по Кладбищу душ без единого слова. К тому времени, как мы добрались до его конца, я чувствовал, будто стал свидетелем геноцида целого вида. Последний розовый клочок был наколот на каменный рог тролля, который погиб, стоя на четырех лапах, и я опустился на колено, чтобы убрать неподобающий цветной лоскут.

Мои товарищи по охоте на троллей ждали впереди. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять – мерцающий свет на их телах исходит не от Моргунчика. На самом деле освещение шло из комнаты, которая ожидала нас за поворотом: огненно-красный свет с раскаленными добела отблесками. Вокруг лодыжек моих друзей словно прилипчивые крысы заклубился бурый дым. Не было необходимости видеть собственными глазами, чтобы понять – мы нашли Гумм-Гуммов.

37

Сверху длинными липкими струйками капало черное масло, попадая на кожу, оно жгло ее как муравьиные укусы. Стены сочились белым гноем, он полз к полу плоскими червями. С каждым шагом нас обдавала волна горячего пара, который выстреливал из содрогающегося металлического сооружения. Лязгающие стоны этого механизма вливались в стенания, воздух сгустился до тумана.

Мы перешагнули через язык расплавленной стали и оказались за конвейерной лентой, грубо сшитой из лоскутков грязной ткани; лента доставляла груз в большую жестяную воронку. Сейчас конвейер был пуст, на нем виднелись лишь жирные пятна, но я все равно проследил за его бегом. Воронка вела в громыхающую коробку размером с домик на детской площадке, сколоченную железнодорожными костылями из ненужного металла: помятого кузова спортивной машины, детского автомобиля, неоновой вывески стрип-клуба. Вокруг змеились обугленные провода, от кое-как протянутых электрических цепей поднимались ядовитые испарения. Коробка тряслась как стиральная машина, которая вот-вот взорвется, и я услышал, как жужжат внутри пилы и мелодично позвякивает по останкам дробилка. С другого конца торчал желоб.

Мое плечо сжала шипастая перчатка.

– Машина, – сказал Джек. – Ты и правда хочешь на это смотреть?

Через очки-авиаторы ничего нельзя было разглядеть, но в этом не было нужды – твердая хватка говорила сама за себя.

Я вскарабкался вместе с Табом на гору сломанных пинбольных автоматов, чтобы взглянуть поближе. Тонкие опоры поддерживали уходящую вверх ржавую трубу, изнутри доносилось хлюпанье сочной субстанции. Воняло смертью, но я наклонился в сторону одной из секций проржавевшей до дыр трубы.

Внутри было мясо, комковатая колбаса из равных частей красных мышц, белых костей и серых жил, вместе с разноцветными хрящами внутренних органов. Сочная каша вытекала из трубы неровными рывками, когда Машина толкала ее вперед. Калейдоскоп внутренностей вогнал меня в ступор, и я оказался застигнутым врасплох, когда выдавилась новая порция мяса и показалось нечто, утонувшее в этой массе.

Девчачий берет.

К горлу подступила тошнота.

Я мог думать только о девочке в бордовых очках с листовки, погрузил лицо в испарения Машины, и пар проступил на лице капельками, похожими на слезы. Но через секунду рядом оказался Джек и оттолкнул меня обратно к трубе, весьма жестоко. Мне хотелось его убить, хотелось погрузить зубы в его шею и разорвать глотку на мокрые ошметки.

Гвозди перчаток Джека впились мне в голову. Кровь потекла по щекам.

– Посмотри на это! – потребовал он.

– Я тебя ненавижу! Ненавижу!

– Гумм-Гуммы тебя заражают! Здесь все ядовито! Смотри же!

– Я убью тебя!

– Просто посмотри!

Гвозди вокруг головы заставили ее повернуться к трубе, и я задохнулся в вони. Я не мог ничего поделать, только смотреть, куда он велел: вкрапленные в мясо зубы, белые как жемчуг. Меня затошнило, потом мясо скатилось дальше, и я увидел, что зубы мелкие и заостренные.

– Крысы! – прокричал Джек. – Тут в основном крысы!

Среди волокон мяса я различил длинный розовый хвостик.

– Разве ты не чувствуешь их запах? – спросил Джек. – Это старое мясо. Осталось еще с прошлой войны. Ему приходится приправлять его животными, чтобы продержаться, пока не будет закончен Киллахид. А это значит, что твоих друзей здесь нет, пока нет. Ты должен собраться, Джим.

Он встал и показал на шаткую трубу, высоко торчащую на ржавых опорах.

– Следуй за мясом, – сказал он.

Мы нырнули в черный дым и оказались на чашеобразной арене, окруженной природными каменными колоннами. Мясной трубопровод извивался над нашими головами подобно американским горкам в миниатюре, вонючая жидкость капала на щеки, а потом поднималась выше на качающихся шатких шестах. Мы вытягивали шеи и брели по пустынной поверхности вслед за трубой. Она пересекала пространство над нашими головами самым нелогичным образом, а потом устремлялась к грязному помосту в шести метрах над землей. Там труба резко спускалась вниз и колючей проволокой крепилась к раздвоенной скобе. Из открытого конца трубы комья мяса, похожие на собачий корм, шлепались в открытый рот Гунмара Черного.

Надежда покидала охотников на троллей, словно из нас вытекала кровь.

Даже не считая помоста, Голодный был больше всех нас вместе взятых. Он сидел на троне из желтоватых костей тех ста девяноста детей, что погибли во время Эпидемии молочных пакетов, и длинными, похожими на сосульки зубами пожирал капающее на морду и грудь мясо.

Титул «Черный» оказался метафорическим: его кожа блестела и пузырилась темно-красным. С каждым глотком его конечности дергались в самых неожиданных для суставов местах – на каждой руке по два локтя, на каждой ноге по два покрытых струпьями морщинистых колена, и все сгибались в любом направлении. Его искривленный позвоночник удлинялся и изгибался как перископ, от затылка вниз по спине сбегали толстые шипы, похожие на иглы дикобраза. Он широко раскинул все шесть рук, торчащих из жилистой груди, каждую покрывали гноящиеся нарывы, кроме верхней левой, которая, как и было обещано, оканчивалась потрепанным деревянным бруском с зарубками за каждую жертву.

Гунмар открыл рот, показав неровный язык, и с накопленным за четыре десятилетия негодованием прошипел:

– С-С-С-С-С-СТАРДЖЕС-С-С-С-С.

Мы отвернулись от его теплого дыхания. Услышав свою фамилию, я почувствовал, как гулко бьется сердце, а когда взглянул снова, Гунмар одним когтем щекотал Глаз Злобы. Левая глазница Гунмара давно заросла, но Глаз довольствовался и тем, что сидел на плече хозяина как попугай.

– Эй, Джим, – прошептал Таб.

– Да.

– Если мы не смогли справиться с глазом, то как же сможем с остальными частями?

– Слушай, Таб, – сказал я. – Я бы, пожалуй, смог прожить без ответа на этот вопрос.

– Джим! Сюда!

Больше никогда в жизни я не спутаю шотландский акцент с английским. Я настроился на источник звука и обнаружил Клэр справа от трона Гунмара. Не совсем Клэр, а ее голову. Да, несколько сюрреалистических секунд я верил, что меня зовет отрубленная голова, и решил, что убит и переместился в волшебную страну. Но Клэр была жива, хотя по какой-то причине я видел лишь торчащее над помостом лицо. За ней я заметил дергающиеся головы других детей, не меньше десятка. Там не было клетки и никаких других троллей, кроме Гунмара, – так почему же они не сбежали?

Откуда-то сзади донесся скрип несмазанного металла. Сверху из переплетения труб плюхнулась последняя капля колбасы. Машина была пуста и нуждалась в свежем топливе.

АРРРХ!!! хлопнула по торчащему из черепа валуну.

– Гунмар! Дерись! Давай!

– С-С-С-С-СНАЧАЛА, – прошипел Гунмар раздвоенным языком, – МОИ ДРУЗ-З-З-З-З-ЗЬЯ.

Из тени помоста выступила вызывающая тошноту толпа троллей – кошмар из двойных челюстей, фасеточных глаз и раскачивающихся негибких тел. Они тащили дубинки и цепи. Их волосы затвердели от высохшей крови, а тела изменились от близости Гунмара: из струпьев появились дополнительные глаза, из язв прорезались новые пальцы, сыпь поблескивала от только что выросших зубов. Там были Нульхаллеры, G˘räçæ^øı˘vo´´d’ñu°ý, Червячники, Кровяшки, Дзуннны и еще куча слабовольных мерзавцев, из которых состояло это поколение Гумм-Гуммов. Так что я сильно удивился, услышав бормотание Джека:

– Что это? Это что – всё?

– Рискованно недооценивать Гумм-Гуммов, – предупредил Моргунчик. – Возможно, Голодному не хватило времени, чтобы собрать большое число сторонников. Давай сочтем это хорошей новостью и примем как есть, ладно?

Джек скрестил мечи.

– Согласен.

Он испустил боевой клич, его примеру последовали и остальные охотники на троллей. Уверенным движением они бросились вперед, выстроившись клином, АРРРХ!!! справа одним ударом кулака снесла троих Гумм-Гуммов, слева Моргунчик щупальцами сбивал с ног противников, Джек сражался на острие клина, размахивая мечами, как лассо. Воздух вдруг сгустился от глухих щелчков разрубаемых мышц, лязга оружия и бодрящего треска отделенных от шей мякоток.

Над воинами поднимались клубы пыли, мы с Табом воспользовались этим, чтобы обогнуть помещение по периметру. Мы ничего не видели дальше своего носа, но ногами нашаривали неровности, а руками раздвигали колючий металл. На наши затылки летели кровавые ошметки, к которым я уже привык: холодные лоскуты кожи троллей, горячие фонтаны артериальной крови, липкое месиво мякоток. Крики пленных детей становились громче по мере приближения, они заглушали зачарованные стенания Гумм-Гуммов:

– Киллахид. Киллахид. Киллахид.

Как корабль, выступивший из тумана, загаженный воздух прорезала голая поверхность помоста.

– Мы на месте, – вздохнул я.

– Хорошо, – сказал Таб.

Потом из смога материализовалось одинокое существо с подбородком, пересеченным крестообразным шрамом. Это был тот мерзкий тролль, что улизнул от меня под кучу шин на свалке Кеви. Ржавый тролль с непревзойденным нюхом выследил меня в пыли, дыму и кишках. Он щелкнул возвышающимся телом как хлыстом, изо рта-трещины выплеснулась ядовитая маслянистая жидкость.

– Поправочка, – сказал Таб. – Ничего хорошего. Совсем ничего.

– Я завалю тощего гаденыша, – прорычал я. – Отойди.

Никогда прежде я не вытаскивал Клинок Клэр и Кошку № 6 с таким мастерством. Мне кажется, я заметил бросок ржавого тролля до того, как крохотные огоньки его глаз застыли, и он метнулся в сторону. Он тут же оказался у меня слева, но я парировал Кошкой № 6, излюбленным приемом Джека – «Рывком на корму», а когда тролль сжался гармошкой, чтобы прыгнуть к моему правому боку, Клинок Клэр нанес другой патентованный удар Джека – «Сюрприз синих джинсов». Но тролль оказался хитер, уклонился от мечей и стегнул меня по ногам. Я вскрикнул от боли и надвинулся на ржавого тролля, размахивая обоими мечами.

Я загнал G˘räçæ^øı˘vo´´d’ñu°ý к краю помоста, и клинки звякнули о камень с такой силой, что сотрясли мои кости. Проклятая тварь оттанцовывала от каждого удара, подначивая меня кашляющим смехом. Движимый грубыми инстинктами, я в ярости замахнулся, позабыв про зайца и питона в пользу быка. Это была ошибка новичка. Ржавый тролль куснул меня за запястье, потом за другое, и в мгновение ока я оказался безоружным, огненный свет отразился в моих клинках, когда они воткнулись в грязь.

Тролль обвил мою руку словно веревкой и швырнул меня о помост. Лоб ударился о камень, и я растянулся на земле. Пасть твари приоткрылась, ядовитая смола закапала с похожих на циркулярную пилу зубов. Тролль поднял меня за ноги с такой легкостью, будто я насекомое, и наклонился, чтобы нанести смертельный укус.

Между глаз ржавого тролля выскочило серебристое острие и повернулось, превратив мозги тролля или что у него там в стружку. Затем острие показалось в открытой пасти, выбив несколько треугольных зубов. Потом я услышал визгливые завывания и, не веря своим глазам, увидел, как крохотная циркулярная пила отрезает нижнюю треть тела тролля и его желчный пузырь взрывается брызгами голубой жидкости. Несколько секунд тролль стоял неподвижно, а потом выпустил из всех пор чернильную отраву, которая навсегда исчезла, впитавшись в почву. Тролль рухнул как подкошенный.

Таб глядел победителем, его поясная сумка распахнута, в обоих кулаках он сжимал самое необычное оружие из того, что я видел: самодельные инструменты из безжалостной стали и бессердечного хрома. Он выключил ручную пилу и усмехнулся.

– Доктор Пападопулос, – сказал Таб, с гордостью демонстрируя стоматологические инструменты.

– Ты их украл? – спросил я.

Таб пожал плечами.

– Подумал, что, может, теперь моя очередь причинить немного боли.

Мы вдвоем поспешили за угол помоста, теперь крики похищенных детей раздавались прямо над нами. Поскольку Машина опустела, через каких-нибудь несколько минут Гунмар превратит их в мясо. Я испуганно взглянул наверх, гадая, как преодолеть эту стену.

Таб схватил меня за плечо:

– Хорошую новость или плохую?

– Хорошую, – повторил я. – И пусть она будет действительно хорошей.

– Я нашел путь наверх.

– Отлично. Просто отлично. И в чем же тогда плохая?

Таб поморщился, отвернулся и показал.

С вершины помоста свисали два толстых черных кабеля.

– Боже мой, нет, – выдохнул я. – Что угодно, кроме канатов.

– Мы сможем, Джим.

– Мы не могли даже в обычном спортзале! А уж тем более в преисподней троллей!

Таб сунул инструменты Пападопулоса в сумку и застегнул ее. А потом улыбнулся – дерзко, как повидавший весь мир проныра.

– Когда я падал в спортзале, то притворялся, чтобы позлить тренера.

– Правда?

Улыбка Таба исчезла.

– Нет. Но хорошо звучит, да? Давай сделаем вид, что это правда, и влезем на эту хрень.

Он шлепнул меня по затылку и устремился к кабелям. К тому времени как до них добрался я, Таб уже вцепился в кабель обеими руками и отталкивался ногами от скалы. Я отшвырнул в сторону горку человеческих костей и схватился за другой кабель, поднявшись на пару метров, прежде чем почувствовал привычный страх. Покрытые мозолями руки начали соскальзывать по горячему кабелю, спина закрутилась – последний сигнал, что со мной все кончено.

Левая нога соскользнула со скалы, голова закружилась как перед отвесным падением. Знакомое чувство, за которым автоматически следовали объятья боли. Но этого не случилось – твердая рука подхватила меня пониже спины и держала достаточно долго, чтобы я смог вернуть ногу на место и покрепче схватиться за кабель. Это оказался Таб, он спас меня, а сам держал весь свой вес лишь одной рукой.

– Не в этот раз, – выдохнул он. – В этот раз у нас получится.

Только это мне и нужно было услышать. Я прижал подбородок к груди и стал подниматься: полметра, метр. Таб неудачно поставил ногу на уступ и крутанулся, но я оттолкнулся от стены и сумел выровнять его канат левой рукой. Благодарить времени не было. Мысками кроссовок мы находили выемки. Наши мускулы держались изо всех сил. Но главное – не подвела сила воли. На время окружающий шум стал не криками детей и умирающих троллей, даже не смехом соперников в спортзале, он превратился в подбадривающие выкрики поклонников, которые болели за нас, пока мы преодолевали путь к вершине.

Мы выдохнули, лежа лицом в грязи, посмотрели друг на друга, на лицах появились жалкие, истерические усмешки. Отчаянные призывы детей заставили нас сесть. Гунмар Черный находился в пятнадцати метрах от нас, возвышаясь на троне из костей, красная кожа ползла по телу, словно обладала собственным разумом.

Мы с Табом на четвереньках подползли к детям. Первым я увидел грязное и измученное лицо Клэр и приложил палец к губам, чтобы она не выкрикнула мое имя. Она прикусила губу и кивнула. Как только мы с Табом преодолели небольшой подъем, мне стало ясно, почему я вижу только ее голову.

Все дети были закопаны в землю по самую шею. Уже одно то, что они не сидели в клетке и не могли двигаться, было достаточно плохо, но худшее стало очевидным, когда я приблизился. Их рты покрывала корка непонятной бурды – свидетельство того, что Гунмар откармливал их всякой всячиной, прежде чем превратить в Машине в сосиски. Детей не просто закопали, их поместили в жирную глину, чтобы приправить тела на вкус троллей.

Не оставалось ничего другого, кроме как выкопать их голыми руками. Клэр закопали последней, и потому извлечь ее оказалось легче всего – за полминуты я отбросил достаточно земли, чтобы она сама смогла выкарабкаться. Она быстро обняла меня, прижав грязное лицо к моему, и стала отгребать землю от следующего ребенка, чтобы выпустить его. Мы с Табом освободили девочку, которую я узнал даже без ее бордовых очков. Я шепнул ей, что все будет хорошо. Копая, я до крови ободрал о камни пальцы.

Чем больше мы освобождали ребят, тем больше становилось помощников, и через десять минут мы сидели за холмом вместе с семнадцатью перепачканными детьми. Темень внизу рассеялась достаточно, и я мог разглядеть безустанное наступление охотников на троллей. Возможно, из-за промытых мозгов Гумм-Гуммы оказались не лучшими бойцами – злобные, это да, но неумелые перед лицом слаженной атаки. Как и сказал Джек, их было слишком мало – теперь осталось лишь пара десятков. Настало время для АРРРХ!!!.

Упершись обеими покрытыми кровью лапами в землю, она качнулась в броске, метнулась сквозь дым и приземлилась прямо перед троном. Встала во весь рост в окружении всполохов пламени словно адское насекомое – и оказалась вполовину ниже Гунмара ростом. Она взмахнула левой лапой, разрушив последний сектор трубы из Машины, только чтобы показать Голодному, что настроена серьезно.

Гунмар лязгнул похожими на колья зубами, теснящимися в громадной челюсти. Единственный глаз сверкнул, когда тролль поднимался с трона. Шесть заляпанных колбасой рук, включая деревянную, распахнулись, будто приготовившись обнять противника в знак приветствия. Глаз Злобы соскочил с плеча Гунмара и удрал по липким лужам кипящей слюны хозяина.

АРРРХ!!! взревела, торнадо ее дыхания подняло в воздух тучу земли. За спиралями из песка и гравия охотники на троллей разошлись в стороны и подступили ближе к Гунмару. Со стен посыпался град камней, Машина протестующе заскрипела. Противники размером с дом оказались на расстоянии удара – легендарный рычащий тролль с черной шерстью и мифическое существо с немыслимым аппетитом. Мышцы неестественно выгнуты, из глоток вырывается смердящее дыхание, ядовитый воздух наполнен электричеством в предвкушении первого удара.

И тогда Киллахид был завершен.

Мы поняли это в тот же миг. На какое-то время мир вокруг побелел, все звуки умолкли: щелканье из Машины, завывания детей, стенания Гумм-Гуммов. Мы стали невесомыми, словно парили в небе на парашютах, а потом ощутили слабое покалывание, будто протискивались через узкий дверной проем, только на самом деле мы двигались не вперед, а неслись без определенного направления. Когда вновь вернулись краски, мягко, как будто открылись веки, я увидел не копоть и тени подземного мира, а яркий зеленый цвет ухоженного поля под белым светом прожекторов. Звуки вернулись так же постепенно – трели судейского свистка, глухое столкновение игроков в защитных костюмах, коллективный вздох огромной толпы и шипение одного голоса, перекрывающего все остальные звуки:

– ВС-С-С-С-С-СЕ КОНЧ-Ч-Ч-ЧЕНО.

38

Вот как было дело. За две минуты до окончания главной игры сезона, в кульминационный момент фестиваля Палой листвы, когда уже целую неделю пропадали дети и горожане отчаянно пытались хоть как-то взбодриться, сан-бернардинские «Боевые монстры» были на шесть очков впереди благодаря сверхчеловеческому героизму Стива Йоргенсена-Уорнера, хотя команда лишилась нескольких ключевых игроков и пыталась отразить контратаку «Жеребят Коннерсвиля», которые находились уже в центре поля и атаковали. Ни один человек на мемориальном поле Гарри Дж. Бликера не сидел спокойно, все пританцовывали и щелкали «хлопающими стивами» с такой энергией, что окрестности превратились в мир оглушительного безумия – такого безумия, что горожанам потребовалось не меньше минуты, чтобы заметить белую вспышку где-то поблизости, после чего на земле растянулись гротескные монстры.

В решающей попытке тридцать третий номер команды «Жеребят» получил мяч справа. Защитник остановился, но не перед ожидаемым угловым игроком команды из Сан-Бернардино, а перед желтым троллем в жилетке, размахивающим шипастой дубиной. Защитник замер, секунду поразмыслил и бросил ему мяч. Сбитый с толку, но голодный тролль поймал мяч и сжевал его огромными зубами.

Из динамиков прокатилось эхом скомканное объявление диктора – ему недоставало словарного запаса, чтобы описать подобную игру. Передающему изображение на большой экран оператору не хватило сил, чтобы продолжать трансляцию, и пиксели постепенно затухли, а экран стал черным, как классная доска.

Тишина не была полной. В закусочной по-прежнему подпрыгивал попкорн, а на дальнем конце трибуны звучали влажные поцелуи. Но вскоре прекратились и эти звуки, и люди Сан-Бернардино впервые встретились с троллями Сан-Бернардино. Из разинутых ртов попадали куски наполовину пережеванных хот-догов. Дети шлепнулись с плеч отцов. Тромбоны, тубы и другие инструменты издали последний вой и выпали из рук музыкантов.

Я стоял в том месте, где материализовался – на четвертой линии, – и оглядывал ряды бледных лиц. Вдалеке я заметил последнюю вспышку из исторического музея. Завершенный Киллахид перебросил Гунмара через границы миров, а вместе с ним Гумм-Гуммов и охотников на троллей. Однако я решил, что Лемпке приладил замковый камень слегка кривовато, судя по тому, как профессор появился чуть дальше по улице.

Гунмар присел на всех своих конечностях как трехрогий динозавр, его голова недоверчиво раскачивалась из стороны в сторону. Под ярким белым светом он выглядел еще более невероятным – узловатая горгулья посреди упорядоченного мира. В других частях поля встали на ноги Джек, Моргунчик и АРРРХ!!! пытаясь стряхнуть головокружение.

Все футболисты – и нападающие, и защитники – стали потихоньку отходить к краям поля. Гумм-Гуммы, вероятно, смотрели на них как на соскальзывающую с тарелки аппетитную пищу. Почти мгновенно воздух наполнился вонью из слюнявых ртов, Гумм-Гуммы стали красться по предательски ровному полю в сторону трибун, стегая хвостами, вытянув когти, разинув рты в предвкушении.

Гунмар встал в полный рост, зевнул с мощью сирены и задел своими иглами один из прожекторов. Тот взорвался, хлынул дождь искр, и Глаз Злобы заскакал за ними как щенок.

Кто-то закричал, хотя и поздновато.

Защитники, угловые игроки, тренеры и разносящие воду мальчишки попятились к трибунам, а потом перелезли через ограждение. Миссис Лич и ее актеры-недоучки спрятались за нарисованным фанерным за́мком, поставленным у ворот. Сержант Галагер, стоящий, как обычно, рядом с машинами «скорой помощи», просто беспомощно взирал на происходящее, будто весь вечер ожидал катастрофы, но не такого масштаба. Держа нос по ветру, Гумм-Гуммы промчались между разбегающимися болельщицами, схватились за перила щупальцами, лапами и клешнями и перебросили свои скользкие, чешуйчатые или кожистые тела к зрителям – семьям, молодым парочкам и детям, которые послужили бы им для легкого перекуса.

Толпа разделилась надвое и хлынула к выходу, но остановилась, услышав пронзительный крик с поля.

У ворот лежали семнадцать пропавших детей, грязными руками они заслоняли глаза от света и искали в неразберихе своих родных.

Толпа замерла.

Люди остановились, несмотря на смертельную угрозу от жутких тварей за гранью воображения. Бо́льшая часть этих людей не теряла детей, но почти все знали тех, кто потерял. Хотя и не в том масштабе, что Эпидемия молочных пакетов, в самом разгаре была интернет-эпидемия: социальные сети наполняли посты родителей с прикрепленными фотографиями пропавших детей и подробностями о том, где их видели в последний раз; эти сообщения с надеждой репостили друзья.

Теперь пропавшие дети оказались здесь, прямо на поле.

Все видели телеинтервью с сержантом Галагером – о том, что для преодоления кризиса горожанам нужно сплотиться. Так они и сделали. С рюкзаками, подушками от сидений и просто с кулаками надвинулись на Гумм-Гуммов, и за какие-то мгновения трибуны превратились в океан молотящих рук людей и троллей. Футболисты из обеих команд тоже вступили в бой, врезаясь шлемами троллям под дых и принимая яростные атаки наплечниками.

Это было впечатляющее, хотя и безнадежное зрелище. Всего за минуту на десятках обороняющихся рук появились кровоточащие порезы, и напуганные и ошеломленные люди в отчаянии развернулись, выбегая через проемы в трибунах, или скрючились в позе зародышей, а тем временем тролли продолжали разрывать на части, брызгать слюной и махать кулаками.

Галагер подбежал к трибунам с поднятой рукой, но в кого стрелять? Гумм-Гуммы сомкнулись плотными рядами. Галагер поскользнулся на брошенных «хлопающих стивах» и упал. Он поднялся на ноги, подобрал трещотки, чтобы отбросить их прочь, и помедлил, держа в руке. Он вскинул голову, молниеносно огляделся и ринулся туда, где прятались за фанерным за́мком театралы. Галагер приблизился к миссис Лич, та кивнула и протянула микрофон, который использовали для «РоДжу».

В динамиках прогремел голос Галагера. Он ни разу не заикнулся.

– ИСПОЛЬЗУЙТЕ ТРЕЩОТКИ! ПОДБЕРИТЕ ИХ! ОНИ ПОВСЮДУ! ВЫ СМОЖЕТЕ! БОРИТЕСЬ! БОРИТЕСЬ!

Ни один обычный голос не смог бы приковать к себе внимание охваченной страхом толпы. Но сержант Галагер был человеком, на которого в любых испытаниях полагался весь Сан-Бернардино, ему верили. Родители, дети и старики потянулись к ближайшим «хлопающим стивам» и нанесли свой лучший удар с разворота по ближайшему троллю. Гумм-Гуммы пришли в замешательство – щелчки пластика были гораздо ритмичнее всех звуков подземного мира, а яркие цвета слепили тех, кто жил среди черных и бурых теней. Треск «хлопающих стивов», который я считал самым раздражающим в мире звуком, стал чем-то иным: звуком надежды.

– Джим! Джим!

Мне махали Таб и Клэр. Согласно отметкам на поле, они находились ровно в тридцати трех метрах от меня, достаточно близко, чтобы разобрать их возбужденную жестикуляцию. Прежде чем я успел взглянуть, всё вокруг тяжелым одеялом накрыла тьма. Вывернув шею, увидел силуэт опускающегося Гунмара Черного. Я утратил способность действовать и просто стоял с болтающимися мечами. Он загонял меня в ловушку шестирукой клетки. Его губы раздвинулись как лопнувший нарыв, из-за огромных зубов выскользнули лохмотья языка.

– ЕЩЕ ОДИН С-С-С-С-С-С-СТАРДЖЕС-С-С-С-С-С-С-С.

Его слюна скатилась по моим щекам подобно расплавленному свинцу.

Могучий удар меча Джека поразил деревянную руку. Клинок наполовину застрял, но выдернул руку гигантского монстра вперед. Громадное тело Гунмара ухнуло на землю, но я уже откатился с его пути, пробравшись как раз под пустой глазницей, перед тем как вновь вернуться под свет прожекторов. Джек хмыкнул, выдернул меч из дерева и по инерции откачнулся назад. Гунмар сел на корточки и осмотрел новую зарубку на деревянной руке.

– ТОЧ-Ч-Ч-ЧНО. НОВАЯ ДОБЫЧ-Ч-Ч-Ч-ЧА.

АРРРХ!!!! с разбега налетела на Гунмара, вонзив рога в его жилистую грудь. Гунмар от неожиданности задохнулся, попятился на несколько шагов, восстановил равновесие и за те же самые рога поднял противника в воздух и грохнул об поле. Мускулистое тело АРРРХ!!! звякнуло как жалкий мешок с костями. Гунмар наклонился, чтобы ее задушить, но она вовремя пришла в себя, схватив врага за руки и выкрутив их. Однако тут же выросли еще три руки, и каждая боролась за привилегию задушить.

Вокруг Гунмара сомкнулись щупальца. Это подоспел Моргунчик со всеми своими сотнями присосок. Гунмар отстал от АРРРХ!!!. Мгновение казалось, что Моргунчик сможет завалить огромного тролля на землю, но иглы вдоль позвоночника Гунмара встали дыбом, словно полк штыков, и я услышал, как с душераздирающим звуком разорвались пополам несколько щупалец Моргунчика.

Но все же воин-историк удерживал злобную тварь достаточное время – АРРРХ!!! встала на ноги и бросилась в новую лобовую атаку. Гунмар разразился смехом и стал отбиваться гнущимися во всех направлениях конечностями от двух врагов разом. Это была впечатляющая демонстрация силы: шесть рук с дикой скоростью дрались с охотниками на троллей с каждого бока, а позвоночник выгибался, отражая удары, так что АРРРХ!!! дважды промахнулась, двинув по голове Моргунчика.

– Балда! – выплюнул Моргунчик. – Не меня! Голодного!

Словно извиняясь, АРРРХ!!! прыгнула и зажала голову Гунмара двумя могучими лапами. Язык Гунмара хлестал ее по морде, оставляя розовые полосы ожогов, потом монстр открыл бездонную пасть, норовя откусить АРРРХ!!! пол-лица. Но его зуб застрял в новых скобках противницы и раскололся пополам. Гунмар взвыл, впервые с намеком на панику. АРРРХ!!! впилась когтями в оставшийся глаз Гунмара в надежде навеки его ослепить, а Моргунчик переместил щупальца, обвив каждую иглу, и потянул Гунмара назад.

Джек взглянул на меня через очки и поднял кулак. Я кивнул и вытащил мечи, и под вопли толпы, как под боевую песнь, мы бросились в атаку. Нижняя рука Гунмара метнулась к нам, словно обладала собственным зрением. Джек пригнулся под ней, я оказался не так проворен и встретил ее Клинком Клэр. Верхняя часть пожелтевшего когтя размером со скейтборд отделилась и воткнулась в поле. Раненая красная рука сомкнула пальцы в кулак и обрушилась на меня как каменная глыба. Я юркнул влево и взмахнул Кошкой № 6, разрезав большой палец до самой кости.

Сжатые пальцы ударили с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Я распластался на траве и пока пытался вздохнуть, Джек встал на четвереньки точно под Гунмаром. Проскользнув между трясущимися ногами тролля, он обнажил Доктора Икс и сжимал его обеими руками под брюхом Гунмара. Мое сердце заколотилось. Если Джек прицелится точно, этот удар изменит все.

Все изменилось, но не к лучшему.

Джек вонзил клинок в правую часть живота и потянул влево, прорезав огромную щель. Гунмар взвыл и дернулся с такой силой, что АРРРХ!!! и Моргунчик отлетели в стороны. На Джека обрушилась мощная струя алой крови и желтой жидкости, но он этого ожидал и смахнул с очков тыльной стороной перчатки.

Чего он не ожидал, так это десятков, если не сотен, крошечных троллей, вывалившихся из дыры. Первые плюхнулись Джеку на шлем, извиваясь и вопя, и Джек просто остолбенел. Но они всё продолжали сыпаться, Джек попятился, с отвращением стряхивая паразитов с доспехов на землю. Через несколько секунд мелкие тролли были повсюду, корчились на траве, с прищуром обозревали крохотными глазками новый мир вокруг.

– Остальные Гумм-Гуммы, – проскрежетал Джек. – Вот где они прятались!

Я посмотрел под ноги, на пытающуюся сориентироваться троицу. Каждый тролль был размером с бейсбольный мяч и точной копией Гунмара: блестящая красная кожа, шесть маленьких рук, игольчатый гребень вдоль позвоночника. Самое ужасное, что эти твари, похоже, прибавляли в росте с каждым вздохом, словно запаха множества людских тел было достаточно для укрепления молодых организмов.

Гунмар тряхнул корпусом так, что на поле выпало еще несколько малышей, и усмехнулся как гордый папаша. Может, именно этому он и научился за проведенные во мраке сорок пять лет: как скопировать себя и спокойно пронести армию прожорливых хищников в мир людей. Опустошив брюхо, он взревел и снова бросился в бой с АРРРХ!!! Моргунчиком и ошеломленным Джеком Старджесом.

По моей ноге поднялась боль. Один из мелких Гунмаров прокусил кроссовку до пальца, я тряхнул ногой, чтобы его спихнуть. Но крохотный тролль уцепился крепко и размахивал руками, словно наслаждаясь поездкой. В конце концов я поставил ногу обратно на поле, взял Клинок Клэр и ткнул им. Мелкое красное существо метнулось вправо, острие воткнулось в землю. Я попытался снова, на этот раз тролль уклонился влево. Наконец я попятился и раздавил его. Остатки тролля заскакали по траве как мяч, а кровь из прокушенного пальца промочила подметку.

Я оглядел футбольное поле и увидел сотни этих тварей, они растягивали зубастые глотки в зевках и стряхивали слизь, как псы отряхиваются от воды. Они двигались к трибунам, учась ходить по пути к первой добыче. Несколько ребят из тех, что спаслись из берлоги Гунмара, тоже топтали новорожденных троллей – смелая попытка, хотя совершенно недостаточная. Даже если бы охотников на троллей было вдвое больше, противники значительно превосходили нас числом. Меня охватило отчаяние, я огляделся по сторонам в поисках помощи.

Но вместо этого увидел у ворот профессора Лемпке, он тяжело дышал после пробежки из музея. Привередливый профессор весь покрылся язвами. Его лицо и руки облепила розовая корка засохшего гноя. Как малыш на своем дне рождения, он радостно скакал, хихикал и хлопал в ладоши. При каждом хлопке между ладонями увеличивались влажные полосы сыпи. Профессор получал удовольствие от жестокого зрелища, но прямо сейчас его внимание привлек человек, которого он ненавидел больше всего на свете: Тобиас, Таб Д.

Таб стоял перед своей ошеломленной бабушкой, обороняясь от Глаза Злобы достойными награды инструментами доктора Пападопулоса. Глаз размахивал присосками и выбивал инструменты из рук Таба с той же скоростью, с какой тот вынимал их из поясной сумки. Табу наверняка пришел бы конец, если бы бабушка не шагнула вперед, стукнув Глаз чем-то похожим на самый тяжелый в истории человечества кошелек. Глаз отшатнулся словно пьяный, наткнувшийся на груду бутылок с водой.

Таб взял бабушку за руку и побежал к трибунам. «Хлопающие стивы» позволили людям обороняться от Гумм-Гуммов, но это не могло длиться вечно, и тем вечером Таб доказал, какой он грозный боец.

Но он не ввязался в гущу драки. Вместо этого он продолжал бег рука об руку с бабушкой вдоль большой трибуны, пока они не скрылись из виду. Силы меня почти покинули. Теперь я понимал, что значит проигрывать. Полным отчаяния взглядом я смотрел мимо бесчисленных мелких троллей, щелкающих челюстями, мимо огромной твари, с легкостью отбросившей Джека и Моргунчика, чтобы сосредоточиться на АРРРХ!!!. Таб не был подлинным охотником на троллей, пытался напомнить я себе, хоть это было и непросто, но все же когда он покинул поле, я почувствовал, будто один из нас пал в битве.

39

Через несколько секунд в комментаторской кабинке появилось знакомое веснушчатое лицо, а за ним пожилая женщина с сиреневыми волосами, которая выглядела так, будто собиралась разразиться длинным потоком жалоб. Технический персонал и дикторы с наушниками исчезли. Остался только Таб, пытающийся разобраться с панелью управления, размахивая пальцем над тысячами непонятных кнопок. Потом, в момент озарения, он обнаружил на столике большой запотевший стакан с газировкой и поднял его над приборами. Таб поднял голову и – могу поклясться – заметил мой взгляд. Его скобки блеснули в озорной улыбке, и он вылил шипучку на панель управления, за которую школа отдала столько денег.

Большой экран просто взбесился. Боковым зрением я заметил, как экран ослепительно вспыхнул, залив стадион светом от сменяющихся в сумасшедшем ритме картинок – забитые голы, танцующие болельщицы и серия невнятных песнопений:

ЗАЩИТА! ВПЕРЕД, «БОЕВЫЕ МОНСТРЫ»! ЗАДАЙТЕ ЖАРУ!

По мере того как газировка проникала внутрь, пиксели рассыпались, слова и образы с шипением уступали месту единственному изображению: смазанной, мерцающей, прекрасной ряби.

Все Гумм-Гуммы на трибунах остановились и повернулись к самому большому телевизору из тех, что когда-либо видели. Кривые челюсти отвисли, закапала слюна. На Гунмара экран не повлиял, и он неодобрительно зарычал, но его приспешники не слышали. Они зачарованно наклонились к экрану. Люди по-прежнему лежали, испуганно свернувшись клубочками, боясь пошевелиться. Конечно же, их возглавил сержант Галагер, шагнув к ближайшему троллю и размахивая пистолетом перед остекленевшими нереагирующими глазами, а потом играючи выпустил пулю прямо в мякотки.

Толпа очнулась, люди стали подбадривать друг друга и вскоре облепили загипнотизированных Гумм-Гуммов как муравьи, пришпиливая коматозные тела к скамейкам трибун. Таб двигался в звуковой рубке как дирижер оркестра, разбрызгивая газировку тут и там, чтобы помехи на экране были поярче и поживее. В какое-то мгновение он задел регулятор громкости, и из динамиков хлынула какофония десятка разных радиостанций. Таб поиграл с кнопками, но все уже вышло из-под его контроля.

– Джим! Очнись!

Это был Джек, он орал так громко, что голос сорвался на фальцет. Он снял маску, на его бледном потном лице я не заметил облегчения, которое ощущал сам. За спиной Джека я увидел причину: Моргунчик катался на траве, стеная от боли – таких звуков я еще от него не слышал, из нескольких порванных щупалец брызгала фиолетовая жидкость. АРРРХ!!! тем временем уперлась спиной в столб прожектора, шерсть на загривке вздыбилась и блестела от крови.

Разразившись смехом, Гунмар всеми шестью руками поднял АРРРХ!!! над головой. Прожектор окатил троллей осколками стекла, вонзившимися в их тела. АРРРХ!!! пыталась вырваться, но оказалась совершенно беспомощной. Такой я ее еще не видел. Гунмар замахнулся и швырнул ее массивное тело метров на двадцать вверх, как снаряд из рогов, зубов и шерсти она приземлилась у ворот, где рухнула вместе с прожекторами с такой скоростью, что стальные опоры свернулись узлом. От столкновения в воздух взметнулся столб травы и грязи.

Поверженный охотник на троллей не пошевелился. Взвесь из травы и земли повисла у ворот.

– НЕТ!!! – завопил Джек.

Единственный глаз Гунмара дернулся как ящерица, которую держат за хвост.

– ДА… ИДИ С-С-С-СЮДА, С-С-С-СТАРДЖЕС-С-С-С-С…

Джек с криком устремился к Гунмару, по сравнению с ним он выглядел малышом с игрушечными сабельками. Я хотел последовать за ним, чтобы стать тем охотником на троллей, каким хотел меня видеть Джек, но мое сердце екнуло, когда я увидел, что сотни мелких Гунмаров продолжили свой марш, став столь же невосприимчивыми к помехам на экране, как и их папаша. Их уверенность и размер росли по мере приближения к аппетитной колбасе из свежего мяса, упакованной в футболки, штаны, куртки и кепки. Троллей было слишком много, они пожрут горожан как стая саранчи.

Я заметался. Помочь ни в чем неповинным людям, которых вот-вот съедят? Или прийти на помощь дяде Джеку, моему самому близкому родственнику?

Точнее, я так думал, пока не услышал знакомый шум.

Он доносился от противоположных ворот, этот гул я ощутил сначала в ребрах, а потом уж услышал. Он становился громче, пока не превратился в жужжание тысячи пчел. В неразберихе собравшиеся на мемориальном поле Гарри Дж. Бейкера горожане, похоже, не обратили на шум внимание, но я узнал эти предательские вибрации. Я ощущал их в парках и скверах по всему Сан-Бернардино, как и во дворе собственного дома, где разные части механизма чистились, натачивались и проверялись на нашей жидкой, слишком часто скашиваемой лужайке.

На золотистой газонокосилке на поле въехал папа, восемь огромных черных колес толкали вперед пасть косилки, такую широкую, что она за один присест могла заглотить почти четверть ширины поля. Все скучные технические характеристики, которые в меня вдалбливал папа, теперь стали жизненно важными, вопросом жизни и смерти. Пятимиллиметровая сталь. Сорокасантиметровый выходной желоб. Срезка до пятнадцати сантиметров в высоту. Папа ворвался на поле одетым не так, как его брат Джек, но тоже в доспехах: в сетке для волос, маске от пыли, защитных очках, рабочих перчатках, ботинках со стальными мысками и заляпанной травой рабочей рубашке с карманом-калькулятором «Эскалибур» и, как ни сложно в это поверить, с застегнутыми рукавами.

На секунду я решил, что вторжение троллей лишило папу рассудка, и лишь из-за безумия он выбрал это время для того, чтобы покосить поле. Потом я услышал вопль первого мелкого Гунмара, когда его засосало в газонокосилку, и скрип лезвий, разрезающих тело и выбрасывающих его через выходной лоток. Еще несколько тварей остановились и вытаращились на приближающуюся машину смерти, охваченные новым чувством – страхом. Это чувство длилось недолго. Они входили в газонокосилку голодными хищниками, а выходили из нее месивом.

– Папа! – крикнул я. – Уходи, папа!

Он быстро кивнул мне и схватился за руль, чтобы свернуть влево и подхватить еще парочку мелких Гунмаров, пытающихся улизнуть в проход. Секундой спустя они превратились в кетчуп. Газонокосилка мчалась с такой скоростью, какой папа никогда прежде не допускал, он приближался к проходу, словно погнавшись за мячом, не видя ничего, кроме зелени, и с ослепительным озарением я понял, что он их достанет, достанет всех, что хищные инстинкты мелких троллей – ничто по сравнению с человеком на потрясающей газонокосилке, человеком, который умеет ею управлять.

Гунмар завопил, прижав к груди руки, словно чувствовал смерть каждого тролля. Он опустил голову и заревел. Окна в закусочной и комментаторской кабине раскололись, я заметил, как Таб заслонил бабушку от стекла. На папу нахлынули воспоминания о том судьбоносном дне 1969 года, и на мгновение траектория газонокосилки искривилась. Потом радиостанции, борющиеся за динамики, уступили место одной старой станции, и по какому-то невероятному стечению обстоятельств зазвучала песня, знакомая всем присутствующим на поле Старджесам.

Я стою на углу, дожидаясь тебя,

Мое сердце дово-о-о-о-ольно…

Голоса искажались и сменялись помехами, но это были «Дон и Хуан», и папа воспринял их голоса как зов богов, дарующих ему второй шанс стать тем, кем он всегда мечтал; он навалился на руль, схватив его еще крепче садовыми перчатками. Газонокосилка выпрямилась, и зеленая трава стала желтовато-серого цвета, покрывшись ошметками от бойни.

Я побежал по скользким лужицам размолотых троллей, пока не оказался рядом с Джеком. Плечом ударился о его плечо, он оглянулся, его взгляд наполняла безумная мальчишеская решимость принять самый опасный вызов. Справа от нас пытался встать на ноги Моргунчик, но мы трое выглядели жалкими по сравнению с Гунмаром, чье тело нависло над нами и дрожало, будто он рыдал по своему уничтоженному мерзкому отродью.

– Это может плохо кончиться, – сказал Джек.

– Я знаю.

– Но ты справился. Хочу, чтобы ты это знал.

– Спасибо.

– И Джимбо тоже… Твой папа. Если ты выкарабкаешься, а я нет, передай ему мои слова.

– Передам.

Джек обнял меня за шею, это было самое нежное прикосновение в его жизни.

– Ну что, заставим сукиного сына пожалеть, что связался со Старджесами?

С этими словами Джек издал боевой клич и атаковал Гунмара, вращая мечами. Моргунчик услышал сигнал и тоже бросился в атаку, волоча за собой раненые щупальца. Я тут же позабыл все выученные фехтовальные приемы. По телу бежали мурашки чистого инстинкта, я нырнул под возвышающуюся фигуру, перекатился под суставами размером с мяч, вскочил на ноги и прорезал монстру ногу над пяткой. Сухожилие щелкнуло как резиновый жгут, Гунмар топнул с такой яростью, что на поле образовалась яма, куда могла бы провалиться машина. Моргунчик обхватил щупальцами нижние руки Гунмара, а Джек тем временем забрался вверх по ноге и вонзил Могучего Виктора Гунмару в колено по самую рукоять.

Это была образцовая скоординированная атака, которой мы могли бы гордиться, попав в Валгаллу[8], рай для воинов. Но один поворот тела тролля отбросил всех нас троих, как жуков. Мы снова приблизились, хромая и в ссадинах, и снова нас отбросили, на сей раз мы получили множество растяжений и порезов.

Легкие ныли, наверное, от сломанных ребер, и когда я встал в третий раз, колено подогнулось. Я упал ничком на землю, глотая слезы ярости и глядя, как полетел на землю Джек. Сверху на него вылились литры горячей слюны из пасти Гунмара.

Мой затуманенный взор остановился на декорациях «РоДжу», знакомых по славной, другой жизни, в которой я должен был сорвать аплодисменты всего города и даже завоевать девушку. Я смотрел на них целое прекрасное мгновение, тоскуя по комфорту фальшивых камней и искусственного моста.

И тогда я заметил Клэр Фонтейн, она сжимала в руках бутафорскую шпагу, словно разговаривала с ней. Клэр повернула шпагу влево и вправо, потом подняла и опустила, стала описывать ею круги в воздухе, затем восьмерки, а следом такие сложные узоры, что я не мог уследить. Шпага двигалась все быстрее и быстрее, и я увидел, как за мелькающим клинком губы Клэр изогнулись в улыбке, словно она поняла свое предназначение в жизни в ту самую секунду, когда эта жизнь подходила к концу.

Ошеломив всех, кто это видел, она побежала по полю, поскальзываясь на кишках троллей и уворачиваясь от папиной газонокосилки, и занесла бутафорскую шпагу как копье. Клэр метнула ее так, словно делала это тысячу раз, а не впервые. Шпага со свистом рассекла воздух и вонзилась в центр разинутой пасти Гунмара.

Тот стал задыхаться, и на Джека хлынул водопад слюны вперемешку с кровью. Гунмар бешено завертелся, вцепившись в шпагу, но не сумел засунуть огромные когти в пасть. Джек отполз в сторону, стряхивая с лица слюну и кровь, а когда увидел приближающуюся Клэр, схватил Доктора Икс и бросил ей – меч несколько раз кувырнулся в воздухе.

Я крикнул ей, чтобы пригнулась – Джек принял ее за атакующего тролля! Но вместо этого Клэр схватила меч прямо в полете и воспользовалась его инерцией, чтобы элегантно отвести назад. Она смотрела на нас горящими глазами, тяжело дыша. Джек улыбался, на фоне заляпанного темными пятнами лица белели зубы. Даже Моргунчик в восторге на какое-то время перестал сплетать щупальца.

– Охотник на троллей, – сказал Джек.

– Охотник на троллей! – воскликнул Моргунчик.

– Клэр? – спросил я.

Она перевела на меня взгляд озадаченных, но сверкающих глаз.

– Привет, Старджес.

И в это мгновение все встало на свои места. Клэр родилась в Шотландии, рассаднике троллей и родине охотников на троллей. И родилась ровно на год раньше меня. Ее умение обращаться со шпагой, ставшее очевидным на сцене, не могло быть результатом нескольких платных уроков. В ней течет кровь охотника на троллей, и она появилась в Сан-Бернардино по той же прихоти судьбы, что привела сюда и меня. Лишь потому, что она так ловко научилась скрывать свою двойную жизнь – одна для родителей, другая для друзей, – охотники на троллей не смогли распознать в ней паладина, да и она сама не сумела этого распознать.

Клэр мечом стряхнула с ботинок грязь. Так ведет себя прирожденный боец.

Раздался оглушительный кашель, и бутафорская шпага воткнулась в поле.

Гунмар навис над нами, кровь струилась между его зубами и стекала вниз к животу, который, освободившись от детенышей, хлопал болтающимися лоскутами кожи. Тролль потерял равновесие и размахивал руками, а ноги передвигал, как младенец, хлопая изгибающимися руками по телу, гребень на спине вставал дыбом и опускался со звуком сотни падающих гильотин. Он раскинул руки и навалился на нас, огромный, как прощальный фейерверк.

Охотники на троллей рождены для битвы, а когда делаешь то, ради чего рожден, ощущения непередаваемы. Каждый поворот и отскок был необходим для выживания. Каждую секунду мы одновременно уворачивались и нападали, наносили удар и оборонялись, мы планировали на три шага вперед. Трудно назвать доносящийся с трибун шум подбадриванием, но все же хриплые крики внушали уверенность. Папино занятие тоже нельзя было назвать парадом победителя, хотя он наворачивал все более тесные круги, золотистая машина пожирала последних мелких троллей. Все это было нам в помощь: мы дрались, сощурив глаза и оскалив зубы, мышцы болели, кости пели боевую песнь клинков.

Клэр была лучшей из нас. Даже Джек остановился, чтобы понаблюдать, как она бесстрашно взобралась по спине Гунмара и вонзала Доктора Икс в подмышки и ключицы, пытаясь добраться до неуловимых мякоток под защитным покрытием. Мы стали пираньями, кусающими его конечности, а он все изготавливался к решительному броску, чтобы покончить с нами, – поднимал руку для смертельного удара, отскакивал, пытаясь поймать нужный момент и окончательно нас растоптать. Мы загнали его к линии ворот, больше отходить было некуда. За воротами находился высокий проволочный забор и овраг, но битва туда не заведет, и мы это знали.

Средняя рука схватилась за клубок щупалец Моргунчика, оторвала его от земли и бросила как мяч для боулинга в сторону пустой скамейки запасных. В тот же миг деревянная рука Гунмара с отметинами за свежие жертвы пронеслась по воздуху словно громадная клюшка для гольфа и отшвырнула Джека на три метра, он врезался в поле и свернулся израненным клубком. Я скривился от боли, но устоял. Тролль был слева от меня, а Клэр стояла у него на спине.

Гунмар вслепую отмахивался от Клэр и присел, чтобы схватить меня когтистыми лапами. Отверстый живот оказался на моем уровне, и я инстинктивно забрался в него. Гунмар взвыл и попытался схватить проникшего внутрь захватчика. Мир вокруг меня стал черным, внутренние органы Гунмара кололись о мою голову и плечи, прыгая на своих местах. Когда Гунмар встал, внутрь проник серебристый луч света и я увидел желчный пузырь, такой же, как у прочих троллей, только больше: оранжевый с зелеными проблесками, размером с баскетбольный мяч.

Хватит с меня угрожающих мячей.

Я схватил желчный пузырь обеими руками, но на секунду опоздал. Гунмар вытянул меня из живота, как ленточного червя, и швырнул на землю, словно я весил не больше, чем Джим Старджес младший-2: Приманка. Я лежал под возвышающимся монстром, не в состоянии пошевелиться, и с трудом разглядел, как Клэр пробивается по плечу Гунмара, всего в одном шаге от уязвимых мякоток. Я попытался ее приободрить, но не смог выдавить ни звука. Она выглядела такой крохотной, но такой уверенной, и когда встала на ноги, балансируя на плече самого кошмарного живого существа, с саблей в руке, отведя другую руку за спину для равновесия, именно в это мгновение я по-настоящему влюбился.

Нетрудно было забыть, с какой легкостью может изгибаться позвоночник Гунмара. Он сгорбился, став вполовину меньше, и Клэр споткнулась, выронила Доктора Икс и соскользнула по гребню, приземлившись на колени у ворот. Она поджала их от боли, стиснула зубы и посмотрела на меня между ногами Гунмара, перехватив мой взгляд. Мы оба не могли пошевельнуться и смотрели друг на друга, приготовившись к смерти.

Вдалеке с оглушительным кашлем остановилась папина газонокосилка.

Гунмар Черный ждал сорок пять лет, но вот пришел его час: осталось окончательно уничтожить охотников на троллей – это не труднее, чем для ребенка раздавить червяка на игровой площадке. А после этого он и его отродье наводнят землю, обжираясь человечиной, толстея и становясь все более злобными на пути из Старого Света. Он занес ногу над ближайшим охотником на троллей – надо мной, так, чтобы мои внутренности брызнули, смешавшись с кровью сотен его растерзанных отпрысков.

Но нога так и не опустилась.

АРРРХ!!! прыгнула из ямы у ворот и обхватила руками глотку Гунмара. Из ее черепа торчал искореженный кусок стойки ворот, будто чуждый рог, борющийся за место с ее собственными рогами. Гунмар поднялся во весь рост, но АРРРХ!!! его не отпустила. Гунмар изо всех сил тряхнул телом, но АРРРХ!!! его не отпустила. Гунмар молотил по спине кулаками, но АРРРХ!!! его не отпустила. Гунмар вздыбил гребень, десяток игл впились в черную шерсть и выскочили с другой стороны окровавленными, но АРРРХ!!! его не отпустила. Она по-прежнему не отпускала его, получив десяток ран.

Гунмар метался как загнанный в угол кабан, поднял кулаки над плечами и схватил АРРРХ!!! за голову.

Но что-то изменилось. Гунмар это почувствовал, его пальцы ощутили, что осколок стойки ворот выбил со своего места валун, который он вколотил в череп врага несколько десятилетий назад. Пока монстр смог сообразить, что это значит, АРРРХ!!! убрала с его шеи правую лапу и схватила ею валун, сорок пять лет олицетворяющий удачу.

Она снова обрела ясный и четкий голос.

– Меня зовут Йоханна М. АРРРХ!!! – заявила она, – и я говорила, что доберусь до тебя.

Валун обрушился и размозжил череп Гунмара пополам. Грохот разнесся такой, будто раскололи планету, да и выглядело это похоже, когда монстр рухнул на колени. АРРРХ!!! ослабила хватку, валун скатился в траву, ее изодранное тело соскользнуло с гребня. Она упала на землю неровной грудой пропитанного кровью меха.

Тело Гунмара раскачивалось, шесть рук пытались соединить череп воедино и прикрыть торчащие мозги. Многочисленные руки сплелись и запутались. Потом могучий предводитель Гумм-Гуммов, Голодный, Пьющий Кровь, Разрывающий Кишки, Гунмар Черный долго качался и наконец рухнул навзничь с изяществом подрубленного дерева.

40

Джек предоставил мне сделать то, что не смог сделать сам несколько десятилетий назад: нанести смертельный удар.

Клэр помогла мне взобраться на агонизирующее тело, а Моргунчик подсадил на бедро. Оказавшись там, я уже довольно легко преодолел все препятствия: кровавое озеро посередине, вывернутые внутренности, холмы и долины грудной клетки. Я уселся на горячей красной коже над сердцем и почувствовал, как поднимаюсь и опускаюсь с каждым неровным биением его пульса.

Меня охватила слабость, а вовсе не облегчение или чувство триумфа. Я приложил острие Клинка Клэр к пульсирующему участку кожи и ощутил прилив симпатии к Джеку. Побежденный тролль подо мной казался не таким уж всепоглощающим злом, им двигал непомерный голод, пожиравший каждый атом его тела. Я прислушивался к слабому дыханию, вырывающемуся из глотки, смотрел на изодранный язык, высунувшийся из уголка рта. Единственный глаз взирал на ночное небо, а Глаз Злобы приник к пустой глазнице.

Я прищурился на толпу тяжелыми веками. Люди находились далеко и не слышали звуков душераздирающего воссоединения семнадцати семей.

Не сделали и ни единой фотографии: как я узнал позже, вся электроника в радиусе трех кварталов сгорела в тот миг, когда упал Гунмар. Я не узнавал бо́льшую часть лиц, но похоже, все они были уверены в одном: монстра, похитившего их детей, нужно уничтожить. Эта задача оказалась выше моих сил, и я огляделся в поисках помощи. Я увидел миссис Пинктон, которая трясла головой, словно извиняясь, что хотела поставить мне меньше восьмидесяти восьми процентов. Увидел сержанта Галагера: его кривобокий парик и густые усы сплющились, залитые жидкостью из мякоток. Он коротко кивнул.

Джек и Клэр опирались на мечи и ждали. Я заметил Таба, он возвращался к кромке поля, обнимая бабушку за плечи, и посмотрел на меня без осуждения: быть лидером – это тяжкая ноша. Лишь Моргунчик не обратил на меня ни малейшего внимания. Он сидел, обняв щупальцами АРРРХ!!! и шептал в ее шерсть какие-то сложные церемониальные песнопения, известные лишь блестящим ученым, посылающим великих воинов в другой мир навстречу неведомым приключениям.

Я вспомнил, как однажды Джек меня спросил:

«Ужасно правда? Когда тебя утаскивают под землю».

Понадобилось всего несколько ударов, чтобы вырезать Гунмару сердце, кожистый трубчатый орган, пытающийся уклониться от клинка. Покончив с этим, я пробил покрывающий мякотки панцирь и превратил их в желе. Потом нырнул в живот, вытащил желчный пузырь и бросил его на траву, чтобы позже сжечь.

Уцелевшие Гумм-Гуммы глядели с трибун, избавившись от чар, они наблюдали за расчленением своего хозяина, словно не понимали, как появились в этом месте, полном людей. Они мотали рогатыми головами и хлопали костистыми крыльями, обеспокоенно пытаясь найти ближайший мост.

Я соскользнул с бедра Гунмара, меня подхватили Джек и Клэр. Папа тоже оказался там и прижал меня к груди. Его рубашка пахла травой, как дома, и когда я улыбнулся, то почувствовал жесткие края дурацкого кармана-калькулятора. Нет, не дурацкого. Потрясающего. Папа носил его тридцать лет, и он до сих пор не истрепался и не порвался. Этот карман – детище гения.

Я поднял глаза на папу, решив, что должен извиниться, но не находил слов. Морщины стресса на его лбу смягчились, а морщины тревоги на щеках полностью исчезли. Улыбка, казалось, открыла в нем давно запертые уголки, и я понял, что стальные ставни и запертые двери откроются навсегда, как только мы вернемся домой. Он погладил мое лицо – неловкий жест человека, не привыкшего к нежностям, и я погладил его по щеке в ответ. Последние струпья от шмуфа пропали.

– Хороший покос, – выдавил я.

Он снял очки и вытер лицо. Заметив болтающийся пластырь, папа оторвал его и бросил на траву.

– У меня большой опыт.

Обняв друг друга за плечи, мы похромали по полю к Моргунчику, чьи щупальца гладили окровавленные клочья черной шерсти. Таб уже был там, распластавшись на шкуре мертвого друга, он зарылся лицом в шерсть, одной рукой обняв рога.

Голос Моргунчика охрип от эмоций.

– Я посвящу целый том своего исторического труда этой воительнице. Нет-нет, подобной примитивной канонизации недостаточно. Память о ней нужно запечатлеть в отдельном труде. Да, биографическая работа, посвященная ее силе, такая энциклопедическая, так показывающая ее героизм, что даже полный невежда поймет, что может протянуть руку и напитаться удачей, притронувшись к ее валуну. Мне осталось еще каких-нибудь несколько сотен лет ничтожной жизни, и не могу представить лучшего способа провести закат своих дней.

Джек положил руку на ближайшее щупальце.

– Нужно спустить ее вниз, – сказал он. – Пока солнце…

– Нет.

Отказ прозвучал приглушенно, потому что рот терялся под мехом. Таб поднял голову – его лицо заливали слезы. Он так решительно мотнул головой, что его шевелюра качнулась как куст на ветру. Костюм ниндзя покрывали пятна от слизи Гумм-Гуммов, в зеленой сумке на поясе не осталось кошмарных изобретений доктора Пападопулоса, но выглядел он на удивление уверенно для парня, который еще неделю назад отдавал пятерку в день. Он тихо сказал что-то в ухо Моргунчику, точнее туда, где оно могло бы располагаться.

– Весьма необычная идея, – прошептал Моргунчик, – но незабываемый реквием. Пухлый карлик, ты превзошел меня в мемориальном чутье. Когда будут вспоминать этот день, а его часто будут вспоминать, твой вклад отметят первым, и недаром. Это настоящая поэзия, а ты, мой тучный друг, поэт.

Таб, конечно же, не понял ни слова, но просто пожал плечами, и Моргунчик прошептал план Джеку, который покосился на поле, словно оценивая сложность задачи, а потом кивнул. Не объясняя конечной цели, он велел нам встать по бокам АРРРХ!!!: Клэр и Таб у одной ноги, мы с папой – у другой, Джек у правой руки, а Моргунчик у левой. По знаку Джека мы попытались сдвинуть огромного тролля с середины поля. Со стонами, тяжело дыша и потея, нам удалось переместить ее на крохотное расстояние.

Потом я ощутил рядом еще одну пару рук и увидел сержанта Галагера. Он взялся за рог, чтобы голова АРРРХ!!! не тащилась по полю. Присоединились и другие: директор Коул, тренер Лоуренс и миссис Пинктон ошарашенно глядели на руку, которую подняли с поля. Кэрол, кассирша из музея, мужчина с чахлой козлиной бородкой и его маленькая дочка, которую я впервые увидел на поднятой с земли листовке. Миссис Лич и ее театралы взялись за левую ногу, а потом в едином порыве, словно по свистку рефери, команды сан-бернардинских «Боевых монстров» и «Жеребят Коннерсвиля» собрались вместе, чтобы поднять тело.

Никто из игроков не знал, чему они стали свидетелями в этот вечер, может, они проснутся в субботу утром и обнаружат, что это были безумные фантазии, вызванные контузией от ударов, но в то мгновение они считали, что поступают правильно, и потому поправили наплечники, напрягли натренированные в качалках мускулы и подняли тело АРРРХ!!!.

Оно как по волшебству преодолело все поле, благородная морда смотрела вверх, на звезды. Когда мы достигли места у зоны ворот, неподалеку от выхода, Джек подал знак, и мы поставили тело в вертикальное положение. Пока Джек собирал разные шесты, чтобы подпереть руки, я начал понимать замысел Таба. К глазам подступили слезы, я попятился, боясь оказаться слишком близко от чего-то столь прекрасного.

АРРРХ!!! поставили в такую реалистичную позу, что казалось, она вот-вот мне подмигнет. Она пригнулась, словно собиралась прыгнуть вперед, а из открытой пасти будто раздавался оглушительный рев, которого никогда больше не услышат. Сейчас это был кошмарный труп, но через несколько часов, когда над горой Слафнисс взойдет солнце, она вполне безболезненно превратится в каменную статую. Она не станет одним из тех печальных созданий, затерянных на Кладбище душ, а увековечит Битву Палой листвы и послужит напоминанием, что тролли и люди могут действовать совместно, позабыв о многолетней вражде и кровавых битвах.

Мемориальному полю Гарри Дж. Бейкера всегда недоставало талисмана, а какой еще символ лучше представит «Боевых монстров»?

Мы вернулись к середине поля, футбольные игроки влились в толпу людей, а те лишь сейчас начали потирать глаза и хлопать по карманам в поисках ключей от машин – они уже почти позабыли, как ими пользоваться. Таб направился проверить, как там бабушка, но она выглядела вполне довольной. Наконец-то звуки вернулись к приемлемому уровню для людей с дефектами слуха. Лишь сержант Галагер стоял на месте, уперев руки в бока, и наблюдал за обычными людьми, которые только что вели себя совершенно необычно.

– Нельзя отпускать этих людей.

Это был Джек, он чистил Могучего Виктора о велосипедные цепи, обвивающие его голень.

– Почему? – спросил я.

Он махнул в сторону бездыханной горы Гунмара Черного.

– Нам понадобится помощь, чтобы стащить тело в подземный мир до зари.

– Они помогут, – сказал я.

– Кто?

– Гумм-Гуммы, – показал я. – Сделают всё, о чем мы попросим.

– Да, наверное.

– Что-то мне подсказывает, что они готовы также выслушать предложение о том, чтобы не питаться людьми.

– Думаю, ты прав, – вздохнул Джек. – Знаешь, где тут поблизости мост?

– Да.

– Ну ладно. Тогда давай начнем.

– Хорошо, только… дашь мне минутку?

Джек проследил за моим взглядом и ухмыльнулся. Он вложил меч в ножны.

– Хоть две.

Клэр пересекла поле, топая горными ботинками по выплеснувшемуся из папиной газонокосилки месиву, но не испытывала ни малейшего отвращения. Ее одежду покрывала корка немыслимых жидкостей, а лицо было заляпано смесью грязи и крови. Но тем не менее она сияла, спутанные волосы развевались сзади, она светилась той же страстностью, в которую я влюбился задолго до того, как впервые перемолвился с ней словечком неделю назад на уроке математики.

Она подошла почти вплотную, отскребая запекшуюся кровь от Доктора Икс, как любая другая девочка могла бы играть с кольцом.

– Слушай, – сказал я. – Прости меня.

– Простить? За что?

– За все. За то, что позволил тебя схватить. За то, что не понял, как ты похожа на нас.

– Все кончилось хорошо, – ответила она. – Только немного липко.

– И спектакль. Прости за спектакль.

Она засмеялась, от этого громкого хохота я растекся как масло.

– Спектакль? Ты серьезно, балдей?

– Акцент. Я же просил, – дернул плечами я. – Ты лишилась отличной роли.

– Просто куча строчек, которую пришлось учить наизусть неизвестно зачем.

– А поподробнее?

Клэр бросила на меня хитрый косой взгляд.

– Паломникам позволено руками С молитвою касаться рук святых, И жмут они друг другу руку сами, Пожатие руки – лобзанье их.

Она протянула маленькую белую ладонь, выпачканную кровью. У меня внутри все скрутило от напряжения. Я взял ее ладонь в свою.

– Но, кроме рук, даны и губы им? – спросил я.

– Да, чтоб читать молитвы, пилигрим.

– О, если так, то, милая святая,

Позволь губам молиться, подражая

Моей руке; даруй ей благодать,

Чтоб веры мне своей не потерять.

Клэр придвинулась ближе. Изодранные края ее куртки коснулись моей груди.

– Недвижными святые пребывают,

Хоть милость за молитву посылают.

– Не двигайся ж, пока не испросил

Я милости молитвами своими.

Под разбитыми прожекторами, на испорченном поле, в окружении потрепанных выживших зрителей и мешанины мертвых мы поцеловались, и еще раз. Когда я закрыл глаза, утонув в темноте удовольствия, в мозг вдруг впились две мысли как назойливые комары. Кто-нибудь разделался с желчным пузырем Гунмара, после того как я кинул его на поле? И куда, кстати, подевался профессор Лемпке?

Я позабыл об этих тревогах, когда Клэр провела руками по моей спине. Тепло ее тела слилось с моим, и в головокружительной нирване я ощутил, как ее зубы скользнули по моим губам, когда она продолжила шептать любовные строчки Джульетты:

– И на моих устах твой грех лежит.

Я поцеловал ее в щеку, в глаза, приподнялся на цыпочки и поцеловал в лоб.

– Как мило ты на это негодуешь! – сказал я ее волосам. – Отдай его назад, коль тяготит.

Она обвила меня руками в таких крепких объятиях, какими и должны быть объятия Клэр Фонтейн. Я радостно дышал в ее руках, чувствуя, как ее сердце охотника на троллей бьется напротив моего, ощущая вкус еще соленых губ воительницы своими губами. Я глядел сквозь развевающиеся завитки ее волос и увидел Таба рядом с бабушкой, он корчил рожи, сияя широкой ухмылкой с последними достижениями стоматологов.

К моему удивлению, рядом стоял и Стив Йоргенсен-Уорнер – не замечая Таба, он уставился на поле битвы с совершенно безучастным видом. Его форма была заляпана пятнами после игры, но не от битвы, и я решил, что он каким-то образом спрятался во время схватки и лишь теперь вылез наружу, чтобы обозреть ее последствия. Таб посмотрел на своего бывшего мучителя, который больше не выглядел таким пугающим. Я понял, что мой друг больше не собирается платить дань и даже, возможно, потребует, чтобы Пещера трофеев стала его владениями.

Таб довольно долго смотрел на Стива. Потом оглядел разбросанный под ногами футбольный инвентарь. Затем вдруг снова посмотрел на Стива, словно ему пришла в голову столь же блестящая мысль, как показать на экране помехи. Таб мягко отодвинул бабушку в сторонку, встал на колени и подобрал шлем «Жеребят Коннерсвиля». Лишь когда он выпрямился, я понял, что весь вечер лезло мне в глаза.

На шлемах «Жеребят» красовалась подкова. А что Моргунчик как-то сказал про подковы?

Лучше всего железная, но ее можно заменить и любым предметом в форме подковы.

Ведомый чутьем, которым мог бы гордиться любой охотник на троллей, Таб прижал шлем ко лбу Стива Йоргенсена-Уорнера. Назвать это просто ответной реакцией было бы слишком большим преуменьшением. Стив взвыл, словно прикосновение эмблемы разорвало его на куски, и секундой спустя это и впрямь произошло. Его светлые волосы сорвались с черепа, и проступил гребень, как у рептилии, потом лицо, на которое повелось так много старшеклассниц, разорвалось посередине, и на лбу показалась покрытая шипами кость, а из обеих глазниц выкатились сверкающие яростью серебряные шары. Щеки Стива сплющились как два непрожаренных гамбургера, а челюсти взорвались ливнем зубов, вместо которых появилось огромное серое жвало. Футбольная форма разошлась посередине как рубашка, и тонкие лоскуты человеческой плоти стали падать на траву, уступая место крепкой серой мускулатуре тролля-подменыша.

Мы с Клэр разомкнули объятья.

Стив, настоящий Стив, что вышел наружу на десятки лет раньше, чем мог бы созреть и занять место среди сильных мира сего, завыл на луну. Таб посторонился, он сделал свое дело и подал знак папе, чтобы тот закончил геройствовать и уступил место профессионалам. Папа кивнул, повернулся к Джеку и кивнул младшему брату, передавая эстафету.

Стоящий справа от меня Джек с довольным свистом вытащил меч из ножен.

Стоящий слева от меня Моргунчик хмыкнул в готовности еще раз постараться ради АРРРХ!!!.

Клэр послала мне последний воздушный поцелуй и озорно подмигнула, а потом разрезала ночь клинком на множество прекрасных осколков, ослепивших ее товарищей, охотников на троллей, и разъяривших существо, что раньше было Стивом. С усталым вздохом и протестующими мышцами я занял место рядом с ней, рядом с остальными. Это была чертовски длинная ночь. Но я уже знал свое дело столь же хорошо, как и каждый охотник на троллей, откликнувшийся на призыв. Долгие ночи – это всего лишь часть профессии.

Примечания

1

Смитсоновский институт – образовательный и научно-исследовательский институт и связанный с ним музейный комплекс, самое крупное в мире хранилище экспонатов, музейных ценностей и артефактов.

2

Битва при Монсе – 23–24 августа 1914 года город Монс стал ареной первого сражения британской армии во время Первой мировой войны.

3

Непобедимое Солнце (лат. Sol Invictus) – римский бог солнца солнечного культа, созданного императором Аврелианом в 274 году н. э.

4

Нетландия – вымышленное место, в котором происходит действие произведений Джеймса Барри о Питере Пэне.

5

«Место преступления», «Братья Уэйэнсы», «Невеста-монстр», «Такая Рэйвен» – популярные телевизионные сериалы и шоу.

6

Гарпократ – бог молчания, греческий вариант имени одного из египетских богов, Хора (досл. «гор» – ребенок). Гарпократ олицетворял восходящее солнце и держал палец во рту, что означало признаки детства. Греки не поняли этого условного знака и сделали Гарпократа богом молчания.

7

Калликанцари – греческие чудовища, нападающие на людей между Рождеством и Крещением. По народным поверьям, дети, рожденные в этот период, тоже могу стать калликанцари.

8

Валгалла – в германо-скандинавской мифологии – небесный чертог для павших в бою, рай для доблестных воинов.

Content

Гильермо дель Торо, Дэниэл Краус
Охотники на троллей

Пролог Эпидемия молочных пакетов

Часть 1 В канализации

Часть 2 И пришел Киллахид

Часть 3 Охотники на троллей

Часть 4 Битва Палой листвы

Примечания