Виктор Пронин

Фотография с прицелом (сборник)

© Пронин В., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Фотография с прицелом

«Ну что, Пафнутьев, затянулась наша передышка. Пора приниматься за дело. Входи в свой кабинет, усаживайся в жестковатое, но привычное кресло, бери телефонную трубку и вперед. Без страха и сомнений».

«Так вроде молчит телефон-то», – ответил Пафнутьев сам себе и недоуменно огляделся по сторонам.

«Не переживай, Паша. Твой номер уже набран».

Так оно и было. Стоило Пафнутьеву протянуть руку к телефону, как раздался резкий звонок. По каким-то совершенно непонятным и необъяснимым признакам он частенько знал, какой именно ему предстоит разговор.

К примеру, деловой, срочный, спешный, когда надо срывать куртку с вешалки, хватать кепку и, не надевая ее, мчаться во двор к машине. А может, Худолей будет опять долго, вязко и многозначительно напоминать о невыполненном обещании. Он, видите ли, все ждет, надеется и верит.

Пафнутьев начнет убеждать его в том, что такая вот вера не безнадежна. Кое-какие мечты в жизни иногда все-таки сбываются. Ожидания Худолея совсем даже не беспочвенны. Заветная поллитровка очень скоро окажется в его тощеватых ладошках.

«Скорей бы!» – Худолей обычно заканчивал такие разговоры тяжким стоном.

Но сейчас Пафнутьев сразу догадался, что звонил не Худолей. Это был Шаланда, начальник полиции.

– Паша, – просипел он, задыхаясь так, как будто взбегал по лестнице. – Я буду у твоих ворот через десять минут! Нет, через пять! Ты меня слышишь?! Я уже рядом!

– Жду с нетерпением, – ответил Пафнутьев и положил трубку, твердо зная, что своим немногословием обидит Шаланду.

Тому явно хотелось, чтобы Павел начал бы выспрашивать, что случилось, где, когда, с кем. Он отвечал бы запутанно и нескладно. Пафнутьев нервничал и переспрашивал бы.

Он надел легкую плащевую куртку, клетчатую кепку, бросил на себя косой взгляд в зеркало у шкафа и вышел из кабинета. У ворот Павел стоял ровно через десять минут.

Шаланда уже ждал его в своем «газике».

– Что-то ты не торопишься, – проворчал он.

– Без нас ничего не случится.

– Уже случилось.

– Неужто смертоубийство? – спросил Пафнутьев без особого интереса.

– Паша… – Шаланда помолчал, ворочая желваками. – Значит, так. Давай договоримся. Шуточки потом, ладно? Обнаружены скелеты.

– Человеческие?

– Кошачьи.

– Вот видишь, Шаланда, и ты на шуточки скатился. Много скелетов?

– Три.

– Давние?

– Нет. – Шаланда все еще хмурился. – Лет десять.

– Значит, придется работать, – пробормотал Пафнутьев. – Далеко?

– Почти приехали.

– Ого! В черте города?

– Да, Паша, именно так. – Шаланда обернулся и в упор посмотрел на Пафнутьева с переднего сиденья. – Мои ребята навскидку прикинули – вроде женские. Если не девичьи.

– Крутовато, – заявил Пафнутьев, выходя из остановившегося «газика».

Шаланда присел рядом с ним на край обрыва и проговорил:

– Там, понимаешь, волосы длинные, бусы, правда, совсем дешевенькие, стекляшки. Ну и все остальное, что бывает в таких случаях.

– А что бывает в таких случаях? – спросил Пафнутьев.

– Сам не знаешь? Одежка, обувка. Босоножки…

– Значит, летом их порешили.

– С чего ты взял? – удивился Шаланда.

– Босоножки, сам же говоришь. Колготки должны сохраниться, трусики.

Пафнутьев и Шаланда сидели на самом краю обрыва. За их спиной шла трасса. Машины неслись по ней сплошным потоком. Крутой обрыв, заросший кустарником, заканчивался метрах в двадцати внизу. Дальше росли деревья покрупнее. Там располагался небольшой парк, а за ним – речка.

Перед парком вразброс стояли два самосвала, ковшовый экскаватор. В тени сидели несколько рабочих.

– Чем они тут занимаются? – спросил Пафнутьев.

– Площадку расчищают. Танцы-шманцы. А может, что-то спортивное соорудят.

– А где скелеты?

– Вон вешка с метелкой на конце. Пойдем, посмотрим?

– Конечно!

Зрелище было печальное. Земля, взрытая экскаватором. Кости, торчащие из глиняных комков.

Пафнутьев видел, что они человеческие. В одном месте он рассмотрел частокол челюсти, подошел, пригляделся. Все зубы были на месте, никаких провалов, эмаль совершенно не стерта, значит, молодые.

Он так и сказал Шаланде:

– А зубы-то прекрасные. Ты прав, Шаланда. Похоже, здесь действительно девочек зарыли.

– Найти бы злодеев, а, Паша?

– Что-то подсказывает мне… – начал было Пафнутьев, но тут же замолчал так резко, словно сам себе рот заткнул.

– Нет, Паша, говори! – Шаланда ухватил Пафнутьева за полу куртки и уставился прямо в его физиономию своими маленькими горящими глазками. – Говори, Паша! Начал, так не молчи! Ну!

– Что-то, Жора, подсказывает мне, что мы их найдем, – медленно произнес Пафнутьев. – Эти шалунишки не могут исчезнуть так, чтобы никаких следов не оставить. Если, Жора, ты этого не знаешь, так я тебе открою истину – они никуда не деваются, не исчезают с глины, песка, из совести и памяти. Даже вода все помнит! – вдруг заорал Пафнутьев.

– Мысль, конечно, свежая, – заявил Шаланда и усмехнулся. – Но где-то я ее уже слышал.

– От меня, конечно, – заявил Пафнутьев. – Поможешь?

– Паша! – Шаланда прижал к груди пухловатые ладони. – Все, что скажешь, о чем только подумаешь и попросишь!.. Я мгновенно! Понял? Сей же секунд!

– Тогда слушай меня внимательно и не говори потом, что не слышал. Ты по званию кто?

– Сам не знаешь? – обиженно спросил Шаланда.

– Если бы не знал, не спрашивал бы. Ты же ведь настоящий полковник?

– Я слушаю тебя, Паша.

– Пока здесь не собрались толпы окрестных жителей, вызывай трех-четырех своих ребят. С черными пластмассовыми мешками. И с лопатами.

– Господи, Паша! А мешки-то зачем?

– Для скелетов.

– Ах да. Мне как-то и в голову не пришло.

– Пусть постараются положить каждый скелет в отдельный мешок.

– На всякий случай?

– Шаланда, на случай опознания! У кого-то в детстве нога была сломана, у кого-то шрам на голове остался, мало ли. У всех этих скелетов имена, фамилии, биографии, родственники. У всех у них есть еще и убийцы!

– Паша… – Шаланда помолчал. – Какой ты все-таки умный!

– Да, этого у меня не отнять, – согласился Пафнутьев.

– Знаешь, такое ощущение, будто мы их всех уже задержали.

– Хорошее ощущение. Но я еще не все сказал. Видишь рабочих? Вон они в тенечке покуривают. Ты сейчас подходишь к ним и зычным, хорошо поставленным полковничьим голосом отдаешь приказ. Пусть экскаватор с верхом загрузит вон те два самосвала, валит в них землю, глину, песок, мусор, в которых были обнаружены скелеты этих юных красавиц.

– А почему ты решил, что это были юные красавицы? – почему-то стесняясь, спросил Шаланда.

– А вон череп видишь? Зубки один в один! Так бывает только в двадцать лет. Хотя нет, это уже поздно. Скорее в семнадцать.

– Уж больно ты придирчив, – проворчал Шаланда. – Ну, хорошо, и что мне делать с этими двумя машинами глины?

– У тебя есть площадка, на которой тренируются юные автомобилисты?

– Ну есть, и что?

– Пусть эти два восьмикубовых самосвала ссыплют землю с прахом на твою площадку. А утром придут мои ребята с мелким ситом и делом займутся. Вон американцы не поленились, два небоскреба просеяли, и не зря. Многое им открылось, о чем и не догадывались.

– Так, понял. – Шаланда уставился себе под ноги. – Мои ребята из грузовиков землю ссыплют, а твои просеют, да? Мои, выходит, для этой тонкой работы не годятся, да? Умом не вышли?

– Жора, не гони волну! – с усмешкой проговорил Пафнутьев. – Согласен, пусть просевают твои. Но чтоб ни одна пуговичка, заколочка, набоечка от каблука, фантик от конфеты, съеденной десять лет назад, не пропали. Договорились?

Шаланда, не отвечая, молча направился к рабочим, ошивавшимся возле самосвалов. Он долго им что-то объяснял, показывая на землю, развороченную экскаватором, потом, видимо, договорился, каждому пожал руку, потряс массивным кулаком в воздухе и вернулся к Пафнутьеву, поджидавшему его.

– С тебя причитается, – сказал Шаланда, присаживаясь.

– Знакомые слова, – ответил Пафнутьев.

– И где же ты их слышал?

– Каждый день я их слышу не менее десяти раз. От Худолея.

Шаланда долго молчал, сопел, пытался кому-то звонить по мобильнику.

Наконец-то он не выдержал и пробубнил:

– Это что же, ты хочешь сказать, что Худолей и я?..

– Одного поля ягоды! – рассмеялся Пафнутьев. – Ладно, Жора, не кати на меня бочку. Сам же виноват. Слова подвернулись. Бывает такое. Что там у тебя?

– Грунт завтра утром будет на моей площадке. – Шаланда помолчал, потом добавил: – Просеянный.

– Жора! – радостно вскричал Пафнутьев. – Да тебе же цены нет!

– Я знаю, – печально проговорил Шаланда. – Только вот не все это понимают. Не сразу до людей доходит, не всегда, не до всех.

– Ну, виноват! Прости великодушно! Сказал же, с меня причитается!

Лучше бы он не говорил последнего слова. Шаланда опять насупился, отвернулся и замолчал, похоже, надолго. Пафнутьеву ничего не оставалось, как примирительно похлопать ладонью по массивной коленке полковника.

– Ладно, Жора, проехали. Я вот сидел здесь, бездельничал, пока ты ребят озадачивал, – мимоходом похвалил он Шаланду. – И вот что подумал. Скелеты не в одной кучке лежат. Они разбросаны. Метрах в пяти друг от друга.

– Что же из этого следует? – проворчал Шаланда все еще недовольно.

– Из этого следует, что надо бы экскаваторщику сказать, чтобы грунт с каждым скелетом грузил отдельно. Да и ссыпать его надо на твоей площадке тоже разными кучками. Ребята твои, которые глину просеивать будут, тоже чтобы добычу свою отдельно складывали.

– Так, – буркнул Шаланда. – Дальше что? Какие еще будут указания?

– А еще такие будут указания. – Пафнутьев тоже, кажется, начал заводиться. – Все, прошу прощения, скелеты лучше тоже сложить в отдельные мешки, чтобы косточки не перепутались. Мало ли чего потом может случиться.

– Так, – повторил Шаланда. – Это как же надо понимать? Мы все тут дураки, и вдруг среди нас один умный затесался, да?

– Все, Жора, так и есть. Вот ты смотришь по сторонам и, кроме следов давнего преступления, ничего не видишь!

– Что же такое забавное увидел ты, Паша? Поделись!

– Делюсь. На той стороне улицы, Жора, стоит пивной павильончик.

– Что же из этого следует?

– Надо бы туда заглянуть.

– Зачем? – Надо признать, что Шаланда не мог быстро переключаться с одной темы на другую.

– Как зачем? – удивился Пафнутьев. – Проверить работу этого заведения. Достаточно ли охлаждено пиво, не разбавлено ли, прожарены ли орешки?

– Ну и послал бы своего Худолея! Пусть он проверил бы.

– Худолей уже там, – невозмутимо проговорил Пафнутьев. – Пиво на столе. Орешки тоже. Милая девушка в белом переднике приветливо машет тебе рукой.

– Почему мне? – подозрительно спросил Шаланда.

– Худолей сказал ей, что из нас ты – самый главный.

– Боже! – кажется, всерьез простонал Шаланда. – С кем я связался! Постой, это что же получается? – вдруг остановился он. – Значит, и платить мне придется?! Как самому главному?

– Как скажет Худолей, – с усмешкой проговорил Пафнутьев.

Где-то внизу, за срезом дороги гудели самосвалы, рокотал ковшовый экскаватор, черпая скорбный груз и ссыпая его в железные кузова. Пафнутьев, Шаланда и Худолей, пристроившийся сбоку, не торопясь потягивали пивко, обменивались легкими, незначительными и, в общем-то, пустоватыми словами.

Пафнутьев вдруг с немалым удивлением понял, что его нисколько не взволновало сегодняшнее событие, связанное с обнаружением скелетов, смерть девушек, случившаяся лет десять назад. Вполне возможно, что их кто-то вспомнит, но вряд ли эта находка кого-то потрясет до глубины души, заставит куда-то мчаться, кому-то звонить, сообщать. К этому времени умерли многие бабушки, дедушки, соседи. Люди разъехались в другие края, в иные города.

Положено отработать это маленькое происшествие? Сделаем. Что можно – выясним, не сумеем – нас простят. Нужные бумажки подошьем в папки и поставим их на полки, каждую под своим номером.

Вот и все, ребята, конец фильма. Проехали.

Да о чем говорить, если каждую ночь находят то три, а то и гораздо больше свеженьких, тепленьких, еще сочащихся кровью трупов. За каждым неостывшая трагедия, страдание, боль. Хоть бы с ними управиться как-то успеть.

Пафнутьев сильно ошибался и пока еще не знал, что ему не один раз придется в этом убедиться. Он столкнется с тем, что остро заточенный нож из рессорной стали и поныне лежит на расстоянии вытянутой руки. Патроны, спрятанные за книгами в фанерном шкафу, набиты кабаньей картечью. Порох в них сух и свеж.

Окажется, что бампер на легкомысленной легковушке лимонно-желтого цвета сделан не из жиденькой немецкой или японской пластмассы. Он изготовлен из самой настоящей стальной брони, раздобытой на соседнем танковом заводе. На этом металле не остается никаких следов после столкновения с неосторожным ночным прохожим.

А эти самые ночные прохожие до того неосторожны и самонадеянны, что просто смешно. Но смеяться, конечно, будут уже не они. Эти наивные бедолаги свое отсмеялись, но еще не догадываются об этом.

Вот и Пафнутьев Павел Николаевич тоже скоро откажется от своих легковесных мыслей о канцелярском характере работы, которая ему предстоит с этими несчастными скелетами. Уже через два-три дня он почувствует, что в мире существует заточенный нож из рессорной стали, патроны с кабаньей картечью и бампер из танковой стали, пристроенный к лимонно-желтой легковушке.

Знать об этом через два-три дня он не будет, но почувствует. Озноб предчувствия пробежит по его спине гораздо раньше, может быть, уже завтра утром. В его собственном рабочем кабинете. Да, едва он взглянет на поверхность своего стола и увидит три маленькие кучки предметов женского туалета, основательно проржавевших и совершенно непригодных к употреблению.

Впрочем, там будут не только они, но об этом чуть позже. Давайте дождемся утра.

А сейчас все выглядит очень мило. Светятся солнечные зайчики на столике, на котором стоят стеклянные кружки с пивом. Порхает за прилавком девчушка в белом переднике. Глухо позвякивает посуда в ее руках.

Поймав взгляд девчушки, Пафнутьев легко, не задумываясь, вскинул руку и показал ей три растопыренных пальца. Мол, нам еще три кружки.

– Мне не надо, – сказал Худолей. – Уеду вон на том самосвале. Посмотрю, что там и как.

– Все необходимые поручения я уже дал, – холодно сказал Шаланда. – Землю ссыпают на автоплощадке.

– Вот и хорошо. Хочу убедиться, что они не сваливают весь грунт в одну кучу.

– Пусть только попробуют! – Шаланда положил массивный кулак на стол.

– Пусть едет, Жора, – поддержал Худолея Пафнутьев. – Нам без него будет веселее.

– Ну, если так, то валяй, – легко согласился Шаланда. – В случае чего звони. – Он показал девчушке за прилавком два пальца.

Дескать, заказ меняется. Нам понадобится только два пива.

Продолжал рокотать ковшовый кран, грузя в восьмикубовый самосвал комья глины с девичьими косточками. По-прежнему проносились по трассе машины. Позвякивала пустыми бокалами девчушка в белом переднике.

А утром…

Вот утром-то все и началось.

Утро оказалось свежим после ночного дождя, солнечным и даже каким-то неуместно радостным. Впрочем, этой вот неуместности Пафнутьев не замечал, пока не перешагнул порог своего кабинета. Все еще как бы пребывая на залитой солнцем улице, он бросил свою легкую плащевую куртку на гвоздь у двери, на него же повесил кепку, шагнул к столу и остановился.

На столе он увидел три маленькие, невзрачные кучки, состоящие из забитых глиной ржавых заколок, туфелек, уже почти бесформенных, обломков костей, потемневших от времени.

– Так, – крякнул Пафнутьев, плотно усаживаясь в жесткое деревянное кресло. – Говорите, это все, что от вас осталось? Немного, милые мои, очень даже. С чего прикажете начинать? Хоть бы записочку оставили – кто вы были, как вас звали, где жили, кто папа с мамой. Ничегошеньки!

Раздался стук в дверь, и на пороге возник Худолей.

– Здравствуйте, Павел Николаевич! Приветствую вас в это прекрасное утро! Как вы себя чувствуете после целебного сна?

– А с чего ты взял, что сон у меня был целебный? – хмуро спросил Пафнутьев.

– Под шум ночного дождя, шелест мокрой листвы, под сладкое посапывание юного существа на соседней подушке. Такой сон может быть только целебным!

– Как ты и сам догадываешься, в твоих словах мне больше всего понравилось сладкое посапывание. Ладно, разберемся. Садись. Вот эти три кучки видишь?

– Очень даже неплохо вижу. Ясно так, в хорошей резкости.

– Остановись. Это все, что осталось от трех юных существ.

– Немного.

– Слушаю тебя внимательно.

– Что именно вы хотите услышать?

– Соображения.

– Пожалуйста! Сколько угодно. Сегодня к вечеру мы с вами будем знать, как звали каждое из этих существ. – Худолей кивнул на страшноватые косточки, лежащие на столе Пафнутьева. – Где они жили, с кем дружили, на что надеялись и какие из их мечтаний закончились вот так печально.

– Продолжай, Худолей, – негромко обронил Пафнутьев, нависнув над своим столом, над тремя скорбными кучками, которые уже так много успели рассказать ему о себе, о своей недолгой и столь печальной судьбе.

– Не думаю, Павел Николаевич, что скажу нечто для вас совершенно новое, но в нашем с вами деле часто бывает очень полезно просто проговорить очевидное, назвать вещи своими именами, попутно отсеять то, что не вписывается, не лезет ни в какие ворота. Скажу больше, Павел Николаевич, проговаривать очевидное полезно не только в нашем деле, но и вообще в жизни. В семейных делах, дружеских отношениях, не побоюсь этого слова – в любовных склоках.

– Так уж и склоках, – проворчал Пафнутьев.

– Павел Николаевич! – вскричал Худолей. – Поставьте вместо этого слова любое другое.

– Не хочу! – заявил Пафнутьев. – Я уже с этим словом смирился. Продолжай.

– Павел Николаевич! Вот прямо сейчас, не лукавя, не тая. Скажите мне, как на духу, как прокурору. В вашей бесконечно богатой практике вы хоть единожды сталкивались со случаем, чтобы в одну прекрасную летнюю ночь разом пропали три девицы-красавицы, не оставив никаких следов, простите меня, даже трупов?! Ведь косточки найдены только сейчас! А где свидетели, участники, потерпевшие? А убийцы, Павел Николаевич?! Наверняка было заведено уголовное дело, которое не закрыто и по сей день!

– Вывод? – обронил Пафнутьев.

– Запрос в архив. И через два часа уголовное дело будет лежать на вашем столе. С адресами, именами, фотографиями! Там будут не только потерпевшие, могут оказаться и убийцы.

– Но это ты уж хватил!

– Да ничуть! Только тогда, десять лет назад, их не опознали, а сейчас вы, с моей активной помощью, конечно, дело раскрутите, докажете и пригвоздите. Я в вас верю.

– В тебя, Худолей, я тоже, разумеется, верю. А вот Шаланда, наш главный милиционер, тебя не любит.

– Бедный Шаланда! – Худолей тяжко вздохнул. – Хотя…

– Ну! Говори! Не тяни кота за хвост!

– Не верю я, что он меня не любит. Обожает! Только признаться себе в этом не может. Роль у него такая в жизни – меня не любить. Вот он ее и исполняет в меру своих сил и таланта, отпущенного ему господом богом. Если откровенно, он просто души во мне не чает!

– Что ж он столько раз советовал мне гнать тебя в три шеи?!

– Чтоб меня к себе забрать!

– Надо же какое коварство! – Пафнутьев усмехнулся и осведомился: – Что делать будем?

– Убивцев надо брать!

– Чуть попозже.

– Хотите на спор? За месяц управимся!

– Знаешь, Худолей, что-то подсказывает – не надо мне с тобой спорить. Проиграю. Но я и без спора уже у тебя в долгу.

– Вот с этим совершенно согласен. Очень хорошие слова. Я их накрепко запомню.

– Ладно, договорились. Я их тоже не забуду. Загляни после обеда.

– Вы надеетесь взять преступников сразу после обеда?! – ужаснулся Худолей.

– Да ладно тебе. Загляни. Авось новости будут.

С некоторой долей цинизма можно сказать, что Пафнутьеву повезло. Около десяти лет назад случилось кошмарное происшествие. Летней ночью бесследно исчезли три юные красавицы, недавно закончившие школу.

Казалось бы, все было прекрасно. Теплый вечер, алый закат, танцевальная площадка в небольшом парке на берегу реки. Как когда-то пела Клавдия Ивановна Шульженко, «смех, веселье и суета».

Но уже наутро следующего дня выяснилось, что три девушки-подружки домой с этого самого веселья не вернулись. Маша Харитонова, Света Сазонова и Катя Николаева пропали, не оставив никаких следов. Кто-то видел их со знакомыми, кто-то даже танцевал с ними в этот вечер, кто-то назначил встречу на следующий день. Но на этом все следы, догадки и предположения обрывались.

Уголовное дело десятилетней давности тяжело и немо лежало на столе Пафнутьева и, казалось, взывало, молило о справедливом возмездии. Но в этом уголовном деле были одни вопросы. Ответов на них там не содержалось.

После обеда Худолей пробегал по коридору и мимоходом заглянул в кабинет Пафнутьева. Тот призывно махнул ему рукой – заходи, дескать.

Худолей протиснулся в дверь, плотно прикрыл ее за собой и осторожно приблизился к столу. Но не совсем. Он остановился в двух шагах и никак не решался преодолеть это расстояние. Худолей увидел на столе шефа нечто такое, что остановило его.

Это были фотографии, три девичьих портрета. Хорошие улыбчивые лица, радостные, какие-то доверчивые взгляды. Девушки словно готовы были чему-то обрадоваться, над чем-то рассмеяться.

Худолей некоторое время в оцепенении рассматривал снимки, потом протянул вперед руку и спросил, запинаясь:

– Это они, Павел Николаевич?

– Похоже на то, – ответил Пафнутьев и резко сдвинул снимки на край стола, поближе к Худолею, чтобы тот мог получше рассмотреть их. – В этом уголовном деле фоток предостаточно. – На обороте каждой – имена, фамилии, адреса, телефоны. Так что даже позвонить можно. Только вот не откликнутся красавицы, не смогут.

– Откликнутся, – ответил Худолей со странной уверенностью. – Еще как отзовутся! Знаете, что я сейчас сделаю, Павел Николаевич?

– Знаю. Ты берешь мою машину и едешь по этим адресам. – Пафнутьев положил тяжелую ладонь на снимки. – Там выгребаешь все, что оставили наши коллеги десять лет назад, – фотки, письмишки, записочки, телефончики. Среди фоток обрати внимание на парнишку в форменной курточке летного училища.

– Неужто засветился касатик? – Глаза Худолея сверкнули охотничьим блеском.

– Трудно сказать. – Пафнутьев повертел в воздухе растопыренной ладонью. – Но чем черт не шутит! У одной из девушек ладошка в кулачок была сжата. Когда я его раскрыл, там оказалась пуговка. – Пафнутьев выдвинул ящик стола и вынул из него ржавый металлический комочек.

Несмотря на его бесформенность, на выпуклой стороне можно было различить нечто вроде пропеллера.

– Точно, – прошептал Худолей. – Пропеллер. Ну что ж, касатик, до скорой встречи.

– И еще, – остановил Пафнутьев Худолея, уже рванувшегося было к двери. – Будешь в этих домах или квартирах, скажи там, пусть кто-то из родственников от всех пострадавших завтра с утра ко мне придет.

– Зачем, Павел Николаевич?!

– А опознание, Худолей!

– Что же они среди этих косточек смогут опознать?

– Это мне говорит профессионал высшей категории?! – воскликнул Пафнутьев. – Худолей! А вдруг кто-то из этих девочек в детстве ножку сломал? Пальчик подвернул? Головку зашиб? Зуб выдернул? Следы остаются, Худолей! Они всегда имеются. Мне ли тебе об этом говорить!

– Виноват! – Худолей склонил голову и прижал ладонь к груди. – Затмение нашло, Павел Николаевич. Каюсь!

– Фотки – это, конечно, хорошо. Но нам, знаешь ли, нисколько не помешает еще одно подтверждение того факта, что на снимках действительно изображены те самые девочки, скелетики которых мы нашли.

– Мысль посетила, Павел Николаевич…

– Колись, Худолей!

– Такое ощущение, что жертвы преступления, то есть эти самые девочки, были знакомы с убийцами.

– Из чего это следует?

– Понятия не имею. Пришла вот мысль и не уходит. На этой танцевальной площадке все были знакомы. Не так уж и много народу там собиралось.

– Ладно, – сказал Пафнутьев. – Эта твоя мысль мне нравится. Ты ее не прогоняй. Пусть она в тебе немного поживет. Глядишь, ветвиться начнет, корни пустит, листочки появятся, бутончики-цветочки.

– А так бывает?

– Только так и бывает.

– Так я, выходит, не такой уж пустой человек?

– Худолей! – твердо произнес Пафнутьев. – Ты – гений сыска!

– Надо же, – озадаченно протянул Худолей, уже выйдя в коридор. – Кто бы мог подумать. Ребята, а высокая правительственная награда?! – Он уже хотел было вернуться в кабинет Пафнутьева, но тут же остановил себя. – Нет, Худолей, не надо мельчить. Заслуженное, положенное, а уж тем более обещанное никуда не уйдет. Да, Павел Николаевич? – вслух проговорил он в пустоту гулкого коридора.

На следующее утро Пафнутьев подошел к своему кабинету и увидел трех женщин. Что-то заставило его остановиться. У всех троих были одинаково скорбные лица.

Пафнутьев остановился возле женщин, немного помолчал, потом спросил:

– Вы ко мне?

– Вчера приходил молодой человек, сказал, чтобы мы пришли сюда. К Пафнутьеву.

– Я и есть Пафнутьев Павел Николаевич. Проходите. – Он открыл дверь кабинета. – Садитесь, поговорим. – Пафнутьев прошел к своему столу, плотно уселся, потер лицо ладонями, потом вынул из ящика стола уголовное дело, положил его перед собой. – Разговор, конечно, тяжелый, но начинать его надо. Лет десять назад у вас пропали девочки. Было такое? Я правильно понимаю?

– Неужто нашлись? – спросила одна из женщин и прикрыла ладонью рот.

– Трудный вопрос. Нашлось то, что от них осталось.

– Боже, – прошептала женщина и закрыла лицо руками.

– Вот в этом уголовном деле я нашел их фотографии. Посмотрите, это они?

Женщины опасливо приблизились к столу, издали взглянули на снимки и, не прикасаясь к ним, вернулись к стульям у стены.

– Да, это Маша, – сказала одна из них. – Остальные две тоже наши. Они… не знаю даже, как спросить. Они мертвые?

– Да, – подтвердил Пафнутьев. – Надо, чтобы вы посмотрели на них. Может быть, у кого-то из девочек была травма, ушиб, искусственный зуб. Одна из них, наверное, выше ростом, другие ниже. Понимаю, что это тяжело, но мы должны твердо знать, что это именно ваши дочери.

– Вы нашли скелеты? – спросила женщина.

– Да.

– Мы их увидим?

– Да.

– Сейчас?

– Да.

– Это нужно? Обязательно?

– Да. Я очень хорошо вас понимаю, но вы уж соберитесь с силами. Или пусть кто-нибудь вместо вас придет.

– Да ладно. Уже пришли…

– Можно мне сказать? – Одна из женщин подняла руку, прямо как в школе. – Моя девочка была пониже ростом. Зуб у нее удалили коренной. С правой стороны, внизу. Я ее узнаю. Я сама Машу к зубному врачу водила. Как сейчас помню.

– А моя повыше подружек была, – откликнулась другая женщина, сидевшая чуть в сторонке, сжавшаяся и глядящая перед собой пустыми, сухими глазами.

– Так, – проговорил Пафнутьев. – Наш сотрудник сейчас проведет вас. Вы знаете, куда именно. Зрелище печальное, но и обойтись без этого никак нельзя. Вам надо убедиться…

– Не переживайте, Павел Николаевич, – проговорила застывшая в неподвижности сухонькая женщина. – Многое пережили, одолеем и это. Не сломаемся. Главное, чтоб у вас все получилось.

– А что ты хочешь, чтоб получилось? – повернулась к ней другая женщина, поплотнее и, похоже, постарше.

– Хочу убийцам в глаза посмотреть.

– Зачем?

– А чтобы вырвать эти глаза и растоптать ногами!

– Чуть попозже, – произнес Пафнутьев свои привычные слова. – Не сегодня.

– Надеетесь изловить?

– Сто процентов! – почти прокричал Худолей, молчавший до сих пор в углу кабинета. – Сто процентов! – повторил он уже тише, но в его голосе была такая решимость, что всем казалось, будто он готов немедленно идти на задержание.

– Чуть попозже, – повторил Пафнутьев и кивнул в сторону Худолея. – А сейчас этот товарищ проводит вас. Он знает куда. Да, Худолей, возьми, будь добр, на себя этот тяжкий труд, а я со своей стороны… – Пафнутьев замялся.

– Да, Павел Николаевич. Внимательно вас слушаю. – Худолей даже голову склонил набок, чтобы не пропустить ни единого слова начальства.

– Я, со своей стороны, постараюсь тебя не огорчить.

– Я вас правильно понял, Павел Николаевич?

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Когда вернешься, мы продолжим этот разговор.

– Прямо сегодня?!

– Да, дорогой. Мне отступать некуда. Возвращайся, буду тебя ждать. Но не торопись. Там, куда ты с женщинами сейчас пройдешь, спешка неуместна. Согласен?

– Двумя руками за! А потом я возьму вашу машину, и мы с Андреем развезем женщин по домам. Если вы, конечно, не возражаете.

– Да ладно тебе. – Пафнутьев поднялся из-за стола, подошел к женщинам, стоявшим у двери. – Сегодня мы с вами попрощаемся, а завтра в первой половине дня я навещу всех вас. Дождитесь меня, никуда не уходите. Поговорим подробнее.

– О чем? – хмуро спросила женщина, все так же глядя пустыми глазами в пространство.

– У вас свои хлопоты. Похороны, поминки. Родня приедет, подружки соберутся. Если соизволят. У меня свои дела – злодеев ловить надо. Договорились?

– Да, конечно, – сказала женщина, первой вышла в коридор, тут же обернулась и промямлила: – Я, конечно, извиняюсь. Есть надежда?

– И даже немного уверенности, – с улыбкой проговорил Пафнутьев. – Вы слышали, что кричал мой товарищ только что в кабинете? – Павел кивнул в сторону Худолея, стоявшего тут же.

– Это про сто процентов? Слышала. Знаете, Павел Николаевич, я больше верю тихим голосам.

– И это правильно! – одобрил Пафнутьев и прощально махнул всем рукой.

Он вернулся в свой кабинет, как бы отгораживаясь от безутешно печальных старушечьих лиц. Да, уже таких. Десять лет прошло с того дня, когда бесследно исчезли молодые, красивые, полные жизни девушки. Их матери каждый день ожидали стука в дверь, телефонного звонка, письмишка, телеграммы. Эти десять лет дались им ой как нелегко.

У Пафнутьева уже были вопросы к этим женщинам. В его голове роились догадки, сомнения, требующие уточнения дат, имен, адресов. Но он оборвал этот поток, отложил на завтра даже то, что могло потеряться в сознании и забыться.

Павел плотно закрыл за собой дверь, быстро подошел к столу. Только взяв в руки старое, десятилетней давности уголовное дело об исчезновении трех девушек-подружек, вчерашних школьных выпускниц, Пафнутьев понял, какая сила толкала его к этой рыхлой папке.

Он откинул обложку, встретился взглядом с одной из девушек и чуть вздрогнул. Ее цветной портрет был непривычно большим для уголовного дела. Впрочем, снимки двух других девушек тоже были явно великоватыми для этой скорбной папки.

Девушки были нарядны, веселы. Фотограф снимал их на фоне фиолетовых гроздьев сирени, может быть, даже в день выпускного вечера. Не исключено, что это был последний вечер в их жизни. Все три снимка были помещены в прозрачные пластиковые конверты и зажаты в толстой папке уголовного дела.

Пафнутьев высвободил портреты из конвертов и расположил в ряд посередине письменного стола. Теперь ничто не мешало ему посмотреть девушкам в глаза и поговорить с ними, как это иногда случалось у него с героями расследований.

– Ну так что, девицы, что, красавицы… – пробормотал Павел вполголоса. – Затянули вы свое отсутствие, затерялись. Не ваша в том вина. Вы не могли иначе. Но пробились вот к воздуху, к свету, к людям – и за то спасибо. Не каждый на это способен. Повидался вот сегодня с вашими матушками. Они вас хорошо помнят. С кровью, болью. Лица каменеют. Вот дай я им сейчас ваших обидчиков!.. Давайте пока назовем их так. Убийцами мы их поименуем чуть попозже. Так вот, покажи я их сейчас вашим матушкам – в клочья разорвут. И правильно сделают. Если успеют. А могут и опоздать. Потому что я сам это с вашими врагами проделаю.

Сунув руки в карманы, Пафнутьев медленно вышагивал по кабинету – от двери к окну и обратно.

– И зацепочку девочка изловчилась, сберегла. Хорошая зацепочка, надежная. Десять лет из ладошки не выпускала. Уже и от ладошки ничего не осталось, кроме нескольких косточек, а ведь не выпустила пуговку с пропеллером. Но ничего, завертится этот пропеллер, всколыхнет воздух, вздрогнут кое у кого волосенки на голове. Если остались, конечно. За десять лет и оплешиветь можно. Этих обидчиков еще и узнать нужно. Ничего, девочки, ничего, красавицы. Это уже моя забота. – Пафнутьев не заметил, как сжались его кулаки в карманах. – Верно говорю, Худолей?! – произнес он уже в полный голос и вздрогнул, услышав неожиданный стук в дверь. – Входите, кто там!

Дверь тихонечко приоткрылась, и в щель протиснулась настороженная физиономия Худолея.

– Звали, Павел Николаевич?

– Звал. Еле докричался.

– А я с улицы услышал и бросился на помощь. Уж больно голос у вас был…

– Ну! Говори быстрее – какой у меня был голос?!

– Мне показалось. Не знаю, как и выразиться…

– Да выразись уже, наконец, как-нибудь!

– Мне показалось, что вы на помощь зовете.

– Правильно показалось. – Пафнутьев подошел к столу, плотно уселся в кресло, придвинул к себе портреты. – С девочками заболтался. Хорошие девочки. Пожили вот только маловато.

– Что-нибудь новенькое они рассказали?

Пафнутьев внимательно посмотрел на Худолея, тоже усевшегося в кресло, но не нашел улыбки в его глазах, тяжко перевел дух и заявил:

– Мы их найдем. Невозможно совершить такое и остаться безнаказанным. Они наследили. И я знаю, где искать эти следы.

– Поделитесь, Павел Николаевич! – воскликнул Худолей потрясенно.

– Следы остались в их грязных, подлых, трусливых душах. Я знаю, что им снится. Сон – это тоже след. А следы, как ты знаешь, всегда остаются.

– А что им снится, Павел Николаевич? – каким-то притихшим голосом спросил Худолей.

– Им снятся вот эти девочки! – Пафнутьев постучал пальцем по снимкам, лежащим на его столе. – Живыми снятся. С этими вот улыбками, глазками, щечками.

– Это страшный сон, Павел Николаевич.

– Ничего. Они привыкли.

– А знаете, Павел Николаевич, – Худолей раздумчиво повертел ладонью в воздухе. – Все случившееся может выглядеть несколько иначе. Ведь прошло десять лет. Они закончили институты, техникумы, получили квартиры, женились, нарожали детей. Те пошли в школу, сейчас они уже в третьем-четвертом классе. Нашим убийцам все случившееся вспоминается как ошибка молодости, не более того.

– Напомним, – жестко сказал Пафнутьев, сунул фотографии в стол, поднялся и заявил: – Пошли. Нам пора. Нас ждут.

– Павел Николаевич, а можно я спрошу у вас – а куда нам пора?

– Мы, кажется, собирались с тобой посидеть за круглым столиком, под открытым небом, в легких сиреневых сумерках, за кружкой холодного пива. Или я договаривался с кем-то другим?

– О, горе мне! – Худолей схватился за голову и начал на манер метронома раскачиваться из стороны в сторону. – Я не виноват, Паша! Это все годы! Мой проклятый преклонный возраст! – Худолей вдруг как бы спохватился, перестал выть, посмотрел на Пафнутьева трезвым, даже чуть капризным взглядом и осведомился: – А кто нас ждет?

– Шаланда.

– Полная кефали?

– Не знаю, будет ли шаланда полна кефали, но по лещу на брата Жора обещал.

– Ну, если Жора обещал… – опять с капризностью в голосе начал Худолей, но Пафнутьев перебил его:

– Спокойно! Хватит причитать! Ты помнишь случай, чтобы Шаланда пообещал леща и не принес?

– Не знаю, что и сказать. Я вообще не помню, чтобы Шаланда когда-нибудь кому-нибудь что-нибудь пообещал, а уж тем более принес!

– Худолей! Остановись! Вон видишь – за столиком под деревом сидит Шаланда и радостно размахивает руками? В каждой ладони у него по лещу.

– Чудны дела твои, господи! – Худолей глубоко вздохнул. – У меня бутылочка с собой. А, Паша?..

– Все, что с собой, то и кстати, – одобрил Пафнутьев, присаживаясь к столику. – Знакомься, Шаланда. Этот человек с бутылкой, выпирающей из кармана, – Худолей.

– Да насмотрелся я на твоего Худолея! Ничего, кроме бутылки, из него выпирать не может!

– Прошу заметить, уважаемые, из меня могут выпирать только непочатые бутылки. Хотя некоторые предпочитают встречать гостей пустой тарой. – Худолей кивнул на пляшку, притаившуюся под столом.

– Да стояла она там, когда я пришел! – взвился Шаланда. – До меня ее опорожнили!

– Замнем для ясности, – пропел Худолей, придвигая к столу еще один стул.

Оставим ребят за столиком, пусть поговорят. Тем более что ничего нового они в этот вечер друг другу не сказали.

Шаланда, как обычно, подтрунивал над Худолеем, тот отмалчивался, понимая беззлобность этих шуточек. Пафнутьев поощрительно поглядывал на своих собутыльников и тоже помалкивал.

Иногда он опускал руку в карман куртки и вертел в пальцах проржавевшую пуговицу с пропеллером, выдавленным на ней. Павел словно подпитывался от него злой энергией, вопросами, догадками, которые завтра понадобятся ему в разговорах с матерями погибших девочек.

Печальные события десятилетней давности становились ему все более близкими и понятными, обрастали сведениями, которых могло и не быть в действительности. Но это его нисколько не смущало. Все подробности случившегося, даже придуманные им, уже работали, помогали раскрыть давнее преступление.

– Паша! – не выдержал Шаланда. – Скажи уже, наконец, что-нибудь! А то у меня такое ощущение, что ты завтра утром потребуешь группу захвата.

– Чуть попозже, Жора. – Пафнутьев вздохнул. – Прекрасная погода, не правда ли?

– Лучше не бывает. – Шаланда тяжело качнул кудлатой головой. – Особенно мне нравится луна. Только что-то она маловата сегодня.

– Зато круглая, – добавил Худолей.

– Круглыми бывают только дураки, – проворчал Шаланда.

– Жора! – изумленно воскликнул Пафнутьев. – А тебе-то откуда это известно?!

– Умный потому что. Хотя с виду этого и не скажешь. Да, Паша? – Шаланда горделиво вскинул голову.

Все. Оставим ребят. Не до разговоров им сегодня. Вот завтра вечером – другое дело. Тогда будут новости.

Маленький домик за редким штакетником Пафнутьев нашел быстро. Здесь проживала в полном одиночестве Евдокия Ивановна Сазонова, мать одной из погибших девочек.

Едва раздался звонкий лай маленькой белой собаки, хозяйка появилась на пороге.

– Входите. – Она отошла в темноту коридора и остановилась там, придерживая дверь. – Давно вас жду. Можно сказать, с самого рассвета.

– Если бы предупредили, то я и пришел бы на рассвете, – проговорил Пафнутьев почти серьезно.

– Да ладно вам, – смутилась хозяйка. – Тут приходил ваш парнишка, просил письма, фотографии. Ничего я ему не дала. Ходят тут всякие. Соседи прибегали, говорят, убийц уже нашли. Неужто это правда?

– Нет, пока мы никого не нашли, – сказал Пафнутьев и присел к столу, заваленному какими-то документами, фотографиями, письмами. – Так быстро не бывает.

– Жаль. А я уж собралась было к этому убийце идти.

– Зачем? – удивился Пафнутьев.

– Как зачем? Убивать.

– Кого убивать?!

– Ну, этого убийцу.

– Вот так сразу?!

– А чего тянуть? Десять лет ждала. А он-то все эти годы небось жировал вовсю, ни в чем себе не отказывал.

– И как же вы собирались его убивать? – с некоторой оцепенелостью спросил Пафнутьев.

– А молотком! – с усмешкой ответила Евдокия Ивановна. – По темечку. Вон тем молоточком. – Она кивнула в сторону подоконника, залитого солнцем.

На нем лежал массивный молоток, чуть тронутый ржавчиной. Павлу видно было, что им давно уже никто не пользовался.

– Выслежу, подойду сзади в толпе, выну молоточек из сумки и долбану по темечку. Думаю, проломлю ему черепушку. А там уж пусть врачи разбираются, что к чему.

– Вы одна хотели идти, без помощников? – осведомился Пафнутьев.

– Есть у меня помощники, – сказала женщина, плотно сжала сухие губы, чуть помолчала и добавила: – Только я их назвать вам не могу.

– Почему? – простодушно поинтересовался Пафнутьев.

– Потому. Это ведь мои помощники, а не ваши. От вас у них неприятности могут быть. Я правильно все понимаю, Павел Николаевич?

– В общем-то, да. Не могу ничего возразить. А на суд вы не надеетесь, Евдокия Ивановна?

– Нет, не надеюсь. Купят.

– Что купят?

– Суд.

– Кто?

– Убийцы. Ведь купили же они этот ваш суд десять лет назад.

– А вы не боитесь, что сами можете оказаться на скамье подсудимых? – спросил Пафнутьев, прекрасно понимая слабость и зыбкость своего вопроса.

– Нет, Павел Николаевич, нисколько не боюсь. С радостью пойду в любую вашу тюрьму, на какой угодно срок, в камеру к самым страшным злодеям. Моя девочка меня поймет и одобрит. Оттуда головкой кивнет в знак согласия. – Женщина указала корявым пальцем в потолок.

– К крутоватым делам вы себя готовите, – озадаченно пробормотал Пафнутьев.

– Хочу вам повторить, в любой каземат пойду с радостью, – проговорила Евдокия Ивановна. – Если, конечно, мой молоток меня не подведет. А вам я буду помогать во всем и до конца. Только бы вы сделали свое дело и показали пальцем на убийц. Кроме Светы, у меня в жизни нет ничего и никого. Хотите, я вам этот дом завещаю? Он, конечно, не очень, но участок большой, сад, колодец, рядом река.

– Спасибо большое. – Пафнутьев смутился. – Но чуть попозже. Давайте сначала рассмотрим эти снимки. Здесь много групповых. Это все школьные друзья вашей Светы? – Павел вынул из внутреннего кармана пиджака небольшую лупу в медной окантовке.

– Думаете, кто-то из них?

– Евдокия Ивановна, нам не положено думать раньше времени.

– Извините. Да, это все ее школьные снимки. С первого по десятый классы. Все ее одноклассники перебывали в нашем доме, в саду, за этим столом. Почти всех я знаю по именам. Кто-то отсеялся после седьмого класса, кто-то переехал с родителями в другой город. Но в основном класс сохранился до десятого.

– А в тот… в последний вечер собрались одноклассники?

– Конечно, все свои были. Но и посторонние подтянулись. Кто-то с магнитофоном подошел. Музыка, то да се. Дело молодое, наши девочки заметные были. Нарасхват. А этот самый расхват вон как обернулся.

– Драки, потасовки? – спросил Пафнутьев.

– Нет, до этого не доходило. Знаете, может, некоторые ребята были из других классов, но опять же соседские, из ближних дворов.

– На любого молоток поднимете?

– Не задумаюсь ни на миг, Павел Николаевич, – шепотом ответила женщина. – Ни секунды колебаться не буду. Ведь он же враг! Не только мне, но и всем людям. Даже если никого больше не убил, то эту свою охоту в себе носит. Она всегда при нем, никуда не делась.

– А может, у него уже детишки малые бегают?

– Пусть бегают. А ему хватит. Набегался.

– И ваша рука не дрогнет? – уточнил Пафнутьев.

– Не дрогнет, Павел Николаевич. Не сомневайтесь. Если где обнаружится трупик с проломленным черепом, с квадратной дырой в темечке, то даже не сомневайтесь – моя работа.

– Сурово, – негромко проговорил Пафнутьев.

– Сурово?! – Женщина подошла к Пафнутьеву и опустилась перед ним на колени. – Павел Николаевич! А десять лет бессонных ночей? Каково мне было в пустом доме с мертвой девочкой разговаривать, ее платьица перестирывать, во дворе сушить, гладить, в шкафу развешивать? Вдруг вернется однажды! Положите все это на свои весы! Они любой мой грех перевесят, какую угодно вашу статью обесценят!

Пафнутьев неловко поднял женщину с колен, усадил на стул, присел рядом.

– Простите, Евдокия Ивановна, за скорый, глупый мой суд. Сорвалось словечко. Бывает. Не мне вас судить. Да и не за что.

Женщина, не вытирая слез, некоторое время молча смотрела в небольшое окошко.

Потом она резким движением ладони смахнула со щек слезы, обернулась к Пафнутьеву, неожиданно улыбнулась и заявила:

– Ошибаетесь, Павел Николаевич. А юристу это непростительно.

– Боже! – покаянно воскликнул Пафнутьев. – Когда же я успел опростоволоситься?!

– Еще не совершенное, только задуманное преступление уже наказуемо.

– Виноват. – Пафнутьев горестно покачал головой.

– Опять же и орудие преступления у меня уже на изготовке. – Женщина кивнула в сторону молотка, лежащего на подоконнике. – Раскаяние меня не посетило.

– Я не уверен даже в том, что оно вам требуется, это самое раскаяние, – пробормотал Пафнутьев, возвращаясь к снимкам, разложенным на столе. – Скажите, Евдокия Ивановна, а вот этот парнишка в форменной курточке… вы не помните, как его зовут?

– Этот, говорите? – Женщина попросила у Пафнутьева лупу, долго всматривалась в фотографию, на которой, похоже, поместился весь десятый класс, наконец-то вернула снимок Павлу и сказала: – А я вообще его не помню. Он, наверное, из новеньких, только в десятый класс и пришел. А чем этот парень вас так заинтересовал?

– Да ничем особенно. Как-то он чуть в сторонке расположился. А вот этот мальчонка, не очень причесанный, с улыбкой до ушей. Он давно в этом классе? – Пафнутьев сделал отчаянную попытку отвлечь женщину от паренька в форменной курточке.

– Нет-нет, раньше я его не видела. Скорее всего, он и в самом деле появился только в десятом классе. – Женщина цепко ухватилась за парнишку в форменной курточке и не позволила Пафнутьеву переключить ее внимание на кого-то другого. – Но я обязательно уточню, – продолжала бормотать Евдокия Ивановна. – Его наверняка помнит кто-то из наших женщин. Эта беда с нашими девочками всех родителей из десятого класса как бы связала, породнила. Я узнаю, что это за странный такой парнишка в белой форменной курточке.

От этой обязательности Евдокии Ивановны Пафнутьев едва ли не пришел в ужас.

– Евдокия Ивановна, прошу вас, ради бога, не надо ничего узнавать. Я ведь могу обратить свое внимание еще на десяток бывших одноклассников вашей дочери. Так вы что же, поставите на уши весь родительский коллектив?!

Женщина молча подошла к окну, подержала в руках довольно массивный, как заметил Пафнутьев, молоток, плотно насаженный на деревянную ручку, потом положила его на прежнее место, вернулась к столу.

– Хорошо, Павел Николаевич. Я поняла вас, – заявила она. – Вы не хотите поднимать шум, чтобы не вспугнуть преступника. Это правильно. Я на вашем месте поступила бы точно так же. Не буду ставить на уши весь родительский коллектив. Но узнаю, что это за мальчик такой странный, который на общем снимке оказывается как бы в сторонке, в то время как все остальные жмутся в кучу перед скорым и неизбежным расставанием.

Пафнутьев, услышав такое, лишь беспомощно перевел дыхание.

Евдокия Ивановна услышала его тяжкий вздох, едва заметно улыбнулась и сказала:

– Узнаю – приду, доложу.

– А если я попрошу вас этого не делать? – спросил Пафнутьев уже откровенно холодноватым тоном.

– Конечно, я послушаюсь.

– Так вот, Евдокия Ивановна, не надо искать, выяснять, докладывать. Иначе…

– Что иначе, Павел Николаевич?

– Иначе вон тот молоток на подоконнике может вам не понадобиться.

– Даже так. Ну что ж. Пусть будет по-вашему.

Перебирая снимки, оставшиеся на столе, Пафнутьев обнаружил на некоторых из них все того же парнишку. Правда, курточки на нем уже не было. На других фотографиях он был в клетчатой рубашке или в шведке с короткими рукавами. Пафнутьев собрал все эти снимки, показал их хозяйке, сунул в карман пиджака и взглядом спросил у Евдокии Ивановны: «Не возражаете?» Та согласно махнула рукой. Мол, забирайте.

– Зайдите к нам дня через три, – на прощание сказал Пафнутьев.

– Будут новости?

– Как знать. – Павел развел руками.

– Павел Николаевич, признайтесь, ради бога, почему вы обратили внимание на того парня в курточке?

– Ваша дочка помогла.

– Неужто оттуда голос подала? – простонала женщина.

– Подала.

– Боже! – Евдокия Ивановна обхватила лицо руками, вернулась в дом и локтем толкнула за собой дверь.

Пафнутьев увидел Евдокию Ивановну гораздо раньше, чем ему хотелось бы. Это произошло на следующее утро.

К нему заглянул Худолей, помолчал, стоя у окна, дождался момента, когда Пафнутьев оторвется от бумаг, и обронил негромко:

– Посетителей принимаешь, Паша?

– Я никого не вызывал.

– Да и не надо. Хорошие посетители всегда сами приходят. А вот плохих случается доставлять силком. Некоторых даже в наручниках. Они, конечно, сопротивляются, слова нехорошие громко произносят, иногда даже грозятся…

– Ладно, уговорил. Кого нам с утра бог послал?

– Евдокию Ивановну. Так она себя назвала. Сказала, что вы с ней договаривались повидаться.

Пафнутьев молча наблюдал, как Худолей кого-то поманил ладонью из коридора, впустил Евдокию Ивановну в кабинет, подставил ей стул у стола босса.

– Здравствуйте, Павел Николаевич, – негромко проговорила женщина и осведомилась: – Вы меня не прогоните?

– Что вы, Евдокия Ивановна! Я очень рад вас видеть. Дверь моего кабинета всегда открыта для вас!

– Вы не пошутили, когда сказали, что моя дочка что-то там подсказала вам?

– Есть вещи, которыми не шутят, Евдокия Ивановна.

– В таком случае вот вам от нее письмишко. – Женщина положила на стол скомканный листок бумаги. – Его зовут Зайцев Игорь Сергеевич.

– Кого? – Голос Пафнутьева чуть дрогнул.

– Парнишку в белой курточке с металлическими пуговицами.

– Так… – Пафнутьев замолчал.

Это было все, что он смог произнести.

– Он закончил летное училище и сейчас работает в аэропорту города Ростова-на-Дону. Кем – не знаю. Но думаю, что для вас будет не слишком сложно это установить.

– Так, – повторил Пафнутьев. – У меня, Евдокия Ивановна, только один вопрос. Не хотите ли вы работать в нашем учреждении?

– Охотно, – с улыбкой ответила женщина. – Даже на полставки. Моя задача была не слишком сложной. Я навестила нескольких матерей, дети которых учились в десятом классе вместе с моей Светой, и поговорила с ними за чашкой чая.

– Когда же вы успели?! – воскликнул Пафнутьев.

– Вчера. Сразу после вашего ухода.

– И что?..

– А то! – с легкой дерзостью ответили женщина. – Еще в школе он собирался поступать в летное училище.

– Поступил? – спросил Пафнутьев, уже догадываясь об ответе.

– Поступил. Закончил. Получил направление в Ростов.

– Значит, сейчас ему под тридцать?

– Да. Двадцать восемь, – уточнила Евдокия Ивановна.

– Жена? Дети?

– Да, Павел Николаевич. И жена, и дети. Мальчик и девочка.

– В Ростове-на-Дону?

– В Ростове, Павел Николаевич. И портрет на доске почета. В курточке с железными пуговицами.

– В той самой? – с улыбкой полюбопытствовал Пафнутьев.

– Нет. Из той он вырос. Сейчас на нем темно-синяя. В жаркую погоду им разрешено надевать белую. Но тоже с железными пуговицами.

– Какой ужас, – почти неслышно пробормотал Пафнутьев.

– Что вас так ужасает, Павел Николаевич? – спросила женщина и наконец-то тоже легонько улыбнулась.

– Вы меня ужасаете, Евдокия Ивановна. Точнее сказать, ваша сверхъестественная проницательность. У меня есть для вас вопрос, но я не решаюсь его произнести.

– Не робейте, Павел Николаевич. Задавайте ваш вопрос. Я вам на него отвечу.

– Хорошо. – Пафнутьев сцепил ладони в один сдвоенный кулак, плотно положил его на стол. – Значит, так. Меня интересует почти невероятная возможность того, что… – Павел замялся.

– Цела курточка, – негромко произнесла женщина. – Вчера я держала ее в руках. Мама мальчика Игорька хранит ее в шкафу как реликвию. Ухаживает за ней, проветривает на свежем воздухе и снова вешает в шкаф.

– Вы видели эту курточку?! – пробормотал потрясенный Пафнутьев.

– Все пуговицы на ней целы, Павел Николаевич. Но к ним не мешает присмотреться повнимательнее. У меня осталось впечатление, что они не все одинаковы.

– А почему вы заговорили о пуговицах?

– Я видела, как во время нашего прошлого разговора вы несколько раз вынимали из ящика стола ржавый железный комочек, внимательно его рассматривали и бросали на прежнее место. Вот я и подумала, не то ли это послание, которое вы получили с того света от моей Светы? А, Павел Николаевич? Ведь, кроме железной пуговицы, на месте преступления ничего не может остаться. Разве что косточки.

– Вы очень мужественный человек, Евдокия Ивановна.

– У меня десятилетняя закалка.

– Это чувствуется. Я только сейчас осознал тяжесть молотка, лежащего на вашем подоконнике.

– У меня к вам только одна просьба, Павел Николаевич.

– Слушаю вас внимательно.

– Не мешайте мне. Вы меня услышали? Я не смогу жить, если не сделаю того, что положено. Да и Света не простит мне слабинки. Мы же с ней каждую ночь беседуем. Она верит в вас, но и меня не сбрасывает со счетов.

– Она знает о вашем молотке?

– Это ее подсказка, – ответила женщина уже от дверей. – Если понадоблюсь, позвоните. Всякое бывает. Вдруг чего-нибудь внятное произнесу, – проговорила она, шаловливо подмигнула Пафнутьеву и вышла из кабинета.

Павел поднялся, выглянул в коридор и плотно прикрыл дверь. Потом, поколебавшись, он два раза повернул ключ в замке. Не хотелось ему сейчас ни с кем разговаривать, отвечать на чьи-то вопросы, спрашивать кого угодно о чем-либо.

У него было такое ощущение, будто Евдокия Ивановна не ушла из его кабинета. Она все еще здесь, сидит на стуле, на который ее усадил Худолей, и посматривает на него, Пафнутьева, улыбчиво и почти снисходительно.

«Ну что ж, уважаемая Евдокия Ивановна. Давайте продолжим, если не возражаете. Изымать у вас молоток как орудие будущего смертоубийства, думаю, бесполезно. Вы завтра же обойдете своих подружек и соберете десяток таких молотков, если они вам понадобятся».

«Нисколько в этом не сомневайтесь».

Пафнутьев почти увидел, как женщина усмехнулась.

«У меня такое ощущение, что у вас приготовлен не только молоток. Признавайтесь, Евдокия Ивановна».

«Правильное ощущение».

«И не только у вас, не так ли?»

«Вы опять угадали».

«Сколько же вас?!»

«Вполне достаточно, Павел Николаевич, даже не сомневайтесь».

«И что-то огнестрельное у вас тоже есть, да?»

«Есть. Мы ведь не верим вам, Павел Николаевич».

«Мне не верите?! – ужаснулся Пафнутьев, вышагивая по кабинету от двери до окна. – Мне лично?!»

«Глаза у вас вроде бы честные, и усердие чувствуется. А вот возможностей маловато».

«Возможностей для чего?!» – почти вскричал Пафнутьев, доведший себя до гнева в этом мысленном разговоре.

«Чтоб посадить злодеев, – спокойным негромким голосом ответила Евдокия Ивановна. – Статью найдут удобную. Справки соберут. Детишки, дескать, хворают. Жену надо в больницу класть. Мать помирает. Ко времени суда у них у всех жены забеременеют. Звонки опять же от начальства, письма от рабочих коллективов. А там, глядишь, и амнистия подоспеет». Женщина горько усмехнулась и вдруг испарилась из кабинета.

Да и настойчивый стук в дверь разрушил сосредоточенность этой странной беседы.

– Кого там еще черти несут? – пробормотал Пафнутьев, поворачивая ключ в замке и открывая створку.

На пороге стоял Худолей.

– Некстати? – спросил он, пятясь в коридор.

– Входи, – буркнул Пафнутьев. – Садись. – Он кивнул на стул, еще не остывший после ухода Евдокии Ивановны. – Рассказывай.

– Что рассказывать-то, Паша?

– Все рассказывай. Как на духу. Без утайки.

– Значит, так. В нашу забегаловку отныне с собой приносить ничего нельзя. Говорят, подадим все, чего пожелаете. Но по тройной цене, Паша! Другими словами, перекрыли дыхалку. Я подхожу к директору этой забегаловки. Михалычем его зовут. Мол, это непотребство касается и нас? Мы же постоянные ваши гости, ни в чем дурном не замечены, ведем себя пристойно и даже примерно. К девочкам вашим, к официанткам, не пристаем, матом не ругаемся, в долг не пьем, ночевать не остаемся…

– А он? – перебил его Пафнутьев.

– А он матерится как… да, как собака!

– Значит, достали мужика. Штрафами обложили, пить на халяву повадились, девочек за разные места щиплют.

– Что делать будем, Паша?

– Выручать надо Михалыча, что же еще. Метода обычная. Как разгуляются халявщики, Михалыч пусть свистнет. Ты заходишь с фотоаппаратом и вспышкой. Главное, чтобы она хорошо работала. Эти поганцы больше всего вспышки боятся. И – крупным планом. Пьяные морды, пустые бутылки, раздавленные тарелки, опрокинутые фужеры. Это уж пусть девочки постараются. Я, как обычно, тыл прикрываю. Снимки делаешь цветные и покрупнее. Утром я отношу их прокурору и красочно, живописно раскладываю на громадном его столе. Дескать, в редакции газеты вернули на время по дружбе. Прокурор приходит в ужас и в тот же день обкладывает халявщиков данью. А наша с тобой жизнь у Михалыча продолжается в любви и согласии.

– Паша!.. – Худолей прижал полупрозрачную бледно-розовую ладонь к груди, проглотил комок волнения и признательности, смахнул со щеки набежавшую слезинку и произнес: – Я давно хотел сказать тебе эти слова, но мне всегда что-то мешало. Но сейчас я не могу сдерживаться, да и не хочу, Паша!

– Слушаю тебя внимательно, – хмуро проговорил Пафнутьев.

– Ты очень умный человек, Паша. И невероятно добрый. Я не встречал в своей жизни человека, который, как и ты, мог бы вот так!..

– Я много тебе задолжал?

– Совсем немного, Паша! Сущий пустяк! В любой забегаловке…

– Сегодня рассчитаюсь.

– Я так и знал, Паша! Сердце подсказывало, весь день билось как сумасшедшее. А все ты, Паша!..

– Пока ты в ясной памяти и твердом рассудке, докладываю. Человека в курточке зовут Зайцев Игорь Сергеевич. Он остался верен своему школьному увлечению и закончил летное училище. А сейчас работает в аэропорту города Ростова.

– Паша! Неужели это возможно?!

– Успокойся, Худолей. Здесь нет никакой моей заслуги. Евдокия Ивановна сработала. Сегодня утром она принесла мне имя, отчество и фамилию. Как поется в песне, на бумажке всей помятой. – Пафнутьев через стол придвинул к Худолею лист, вырванный из школьной тетради в клеточку, видимо, оставшейся еще от дочки. – Евдокия Ивановна изложила результат своих поисков именно на этом листке, с явным намеком на то, что вот, дескать, еще один привет тебе, Павел Николаевич, от Светы.

Худолей старательно разровнял бумажку на столе Пафнутьева, вчитался в каждую буковку.

Наконец-то он поднял глаза на любимого руководителя и осведомился:

– Так ты, Паша, утверждаешь, что его зовут Зайцевым Игорем Сергеевичем. Я правильно понял?

– Нет, неправильно. Ты произнес это так, будто я назвал тебе имя насильника и убийцы.

– А на самом деле?

– На самом деле это имя парнишки, который десять лет назад заканчивал школу. Иногда, учась в десятом классе, он надевал курточку с железными пуговицами, на которых был изображен пропеллер. Нравилась ему эта курточка, и он иногда щеголял в ней в ту весну, уже весьма далекую.

– А еще ему нравилась улыбчивая девушка Света, у которой на левой щечке красовалась маленькая родинка. Как это в песне пелось?.. На щечке родинка, а в глазах любовь! Помнишь?

– Помню, – сказал Пафнутьев. – Это был не то узбекский, не то азербайджанский фильм. Но твои слова в сегодняшнем нашем разговоре звучат… плохо. Цинично.

– Виноват, – заявил Худолей и покаянно прижал полупрозрачные ладони к груди.

– Это хорошо. Завтра утром у тебя будет возможность исправиться. Навестишь Евдокию Ивановну, она расскажет тебе свой сон и отведет к своей подружке, у которой в шкафу висит белая курточка с железными пуговицами.

– Та самая?! – восторженно вскричал Худолей.

– Надеюсь. Тебе предстоит эту курточку изъять и доставить сюда, вот на этот стол.

– Паша, как я должен буду это устроить?! Схватить курточку, перепрыгнуть через забор и убежать?

– Можно и через забор. – Пафнутьев пожал плечами. – Но нужно все проделать так, чтобы курточка сохранила свою доказательную силу. Сообразишь? Сумеешь оставить о себе самые добрые воспоминания у хозяйки этой курточки? Не вздумай только ее водкой угощать. И от нее тоже ничего в этом роде не принимай! Убытки я тебе сам восполню.

– Я почему-то сразу об этом подумал.

– Какой ужас! – простонал Пафнутьев.

– Паша, не переживай! Все будет просто очаровательно! Ты же имеешь дело с профессионалом чрезвычайно высокого класса. Будут понятые, протокол изъятия, улыбки до ушей, чай с пряниками…

– Пряники отпадают! – быстро вставил Пафнутьев. – Для их тщательного пережевывания нужны молодые зубы. Только торт. С кремом! А что касается курточки, придумай что-нибудь забавное. Например, снимается в наших местах фильм, герой которого должен быть в такой вот курточке. Посоветуйся с Евдокией Ивановной. Чует мое сердце, что она в подобных делах кумекает получше нас с тобой, вместе взятых. Опять же свой человек, да еще и пострадавшая. Прикинься портным, скажи, что тебе позарез нужно срисовать образец покроя. Или придумай что-нибудь еще более глупое. Главное, чтобы хозяйка курточки не догадалась, что ее мог носить убийца.

– Но рано или поздно мы должны будем все сказать ей открытым текстом!

– Скажем. Придет время, все как на духу выложим. Покаемся в неправедном лукавстве. Но если мы сейчас все ей растолкуем, то она первым же самолетом вылетит в город Ростов. А я должен побывать там раньше этой особы. Хотя бы дня за три, за недельку до нее. Сделаешь? – Пафнутьев жалобно посмотрел на Худолея.

– Паша, ты ведь во мне и не сомневаешься. Кстати, знаешь, я ведь и в Ростове не буду лишним.

– Знаю, – негромко обронил Пафнутьев.

– Значит, едем?

– Значит, едем.

– Начальство отпустит?

– Мои проблемы, – сказал Пафнутьев и тяжко вздохнул. – Ну так что, пошли? Как говорится, долг платежом красен.

– Паша! – радостно воскликнул Худолей. – Как тебе удается каждый раз, в любой жизненной закваске находить единственно правильные, нужные в эту вот самую секунду, обнадеживающие слова?! Уму непостижимо!

– Чьему уму? – осведомился Пафнутьев уже от двери.

– Человеческому, – твердо ответил Худолей.

Он остановился посреди кабинета и вскинул голову, как это делают настоящие люди, истинные пассионарии, готовые немедленно, вот прямо сейчас, ценой жизни отстаивать свои убеждения.

– Шаланде будем звонить? – осведомился Павел.

– Как? Неужели он еще ничего не приготовил?! – с горьким разочарованием протянул Худолей.

На следующее утро Пафнутьев подошел к двери своего кабинета и уже приготовился вставить ключ в замок. Вдруг он увидел нечто светлое, висящее на ручке. Да, да, да! Это была белая курточка с металлическими пуговицами.

Пафнутьев аж крякнул от неожиданности.

– Это что же получается, дорогие товарищи? – проговорил он вслух. – Жизнь продолжается несмотря ни на что?

Павел вошел в кабинет и плотно закрыл за собой дверь. Потом он повесил курточку на дверцу шкафа, уселся за свой стол, подперев щеки кулаками, и уставился на курточку, белеющую перед его глазами.

– Хочу видеть Худолея, – проговорил он после долгого молчания. – Прямо сейчас, немедленно!

Словно подчиняясь его приказу, дверь тихонько приоткрылась, и в щели показалась шкодливая мордочка Худолея.

– Мне позволительно будет войти? – спросил он.

– Еще как позволительно! Слушаю тебя внимательно, – произнес Пафнутьев, когда Худолей уселся перед его глазами и смиренно положил ладони на коленки.

– Не слышу наводящих вопросов.

– Как удалось?..

– Павел Николаевич, когда-то я был молод, трезв, влюблен, хорош собой и часто напевал песенку: «И пусть останется глубокой тайною, что и у нас с тобой была любовь». Хорошие слова, правда?

– Главное, уместные. Слушай, Худолей, результат я приемлю. Он меня вполне устраивает. Только скажи, сраму на мою голову не будет?

– Упаси боже!

– Евдокия Ивановна помогла?

– Она самая.

– Мы хорошо ей задолжали?

– Она просила только об одном.

– Кажется, я знаю, о чем именно она тебя просила.

– Паша, неужели это возможно?!

– Она просила не мешать ей.

– Я обещал, Паша!

– Если обещал, то придется выполнять. А теперь давай сюда свою добычу. Будем искать следы давних преступлений. – Пафнутьев задернул оконные шторы, включил верхний свет, разложил курточку на столе, вооружился лупой в медной окантовке. – Эксперты еще скажут свое слово, – бормотал вполголоса Павел. – Они вооружены получше нашего. У них микроскопы, телескопы, гороскопы, перископы…

– Вы и гороскопам доверяете, Павел Николаевич?

– А как же! Это очень важное подспорье. Если астрологи тысячи лет преспокойно живут и никак не вымирают, значит, что-то в них есть. На что-то они откликаются в смутных своих прогнозах. В гороскопах наших девочек, погибших десять лет назад, наверняка должны быть какие-то совпадения. Не просто же так они умерли в один час, в одну ночь, от рук злодеев, с которыми были знакомы. Девчонки в глаза им смотрели, фотки дарили, а то и целовались с этими волками. Я бы с большим интересом прочитал, сопоставил, сравнил их гороскопы. Мне сразу же стало бы ясно, каковы эти астрологи. Они действительно настоящие мастера своего колдовского дела или дурака валяют, головы людям морочат, – бормотал Пафнутьев, не отрываясь от своей лупы, стараясь добиться наибольшего увеличения.

– Есть у меня один знакомый. Забавный такой мужичок, но слушать его бывает страшновато. Частенько в десятку попадает.

– Тащи его сюда, поговорим. Фотки девочек покажем, их школьные сочинения дадим ему почитать. Портреты одноклассников пусть посмотрит. Глядишь, чья-нибудь физиономия и засветится в потоке его потустороннего сознания. А нам все подмога.

– Заметано, Паша. Притащу. Он охотно идет на контакт.

– Только не сегодня, ладно? Как-нибудь в другой раз. В хорошую погоду. За кружкой пива.

– Говорю же, заметано. Так что пуговицы говорят, почтеннейший Павел Николаевич?

– А знаешь, не молчат пуговицы.

– Попискивают?

– Они не очень разговорчивы, хранят верность хозяину. Это правильно, так и должно быть. Но и не молчат. Такое тоже понятно. Много времени прошло. Артефакты уже подзабыли хозяина.

– А чужая пуговица нашлась? Дала признательные показания? Неужели раскололась?

– Как же ей, голубушке, не расколоться, если все остальные пуговицы железные, а эта пластмассовая. Рисунок на ней выдавлен точно такой же – пропеллер, а суть иная, пластмассовая. А вот в кулачке у Светы была зажата железная пуговица, родная сестричка всех остальных.

– Другими словами, Павел Николаевич, мы идем правильным путем, не так ли? Есть курточка и потерянная пуговица, которая нашлась в мертвом кулачке девушки Светы, убитой десять лет назад. Установлен хозяин этой курточки – некий Игорь Зайцев, доказано его знакомство с жертвой, известно сегодняшнее местонахождение. Я правильно понимаю то положение, которое, красиво говоря, простирается перед нами?

Пафнутьев молча вышел из-за стола, снова повесил курточку на дверцу полураскрытого шкафа, вернулся на свое место, с силой потер ладонями лицо.

– Нет, Худолей, – проговорил он. – Ты рановато празднуешь победу. Да, твои рассуждения имеют вполне достоверный вид, поскольку ты подтянул друг к дружке стыкующиеся подробности. Но вот обнаружится маленькая такая деталька, не учтенная тобой, и картинка рассыплется.

– Какая деталька?! – Худолей вскочил со стула. – Паша! Ты о чем?

– Вот поедем мы с тобой в славный город Ростов, найдем Зайцева, познакомимся. Он нам скажет, что сразу после выпускных экзаменов уехал в Урюпинск, хотел повидаться с друзьями. Всю неделю, когда и произошло убийство, Зайцев находился там. Не менее десяти человек могут это подтвердить.

– А курточка?!

– А в курточке щеголяла половина класса, соседи по двору, по школе, в которой раньше учился Зайцев. Парни ходили в этой его курточке на танцы, фотографировались, с девушками знакомились. Они считали, что такая одежка добавляла им привлекательности. У меня в городе Запорожье есть один знакомый, он когда-то закончил горный институт. А у студентов-горняков была очень красивая форма – черная, с золотыми эполетами, вензелями на рукавах. Но к тому времени, когда мой друг поступил в горный институт, форму отменили. Первокурсники, отправляясь на свидание, одалживали форму у студентов старших курсов – у тех-то она еще была.

– И я грешным делом ходил на танцы в горняцкой форме, – признался Худолей.

– Ну и как? – с усмешкой спросил Пафнутьев. – Успешно?

– Результативно. Да, я бы выразился именно так.

– От своей картинки не отказываешься?

– Ни в коем случае. Паша, признавайся, тебе ведь тоже нравится моя картинка?

– Конечно, нравится. Поэтому мы с тобой и летим в город Ростов. Чтобы разрушить и обесценить твой рассказ о студентах горного института. Девяносто процентов за то, что твоя картинка никуда не денется. Уж больно хорошо все стыкуется.

– Да я вообще ничего парнишка-то, а, Павел Николаевич?

– Мечта студентки горного института. Правда, один недостаток у тебя все-таки есть.

– У меня?! Какой, Паша?!

– У тебя нет формы горного института.

– Да, конечно. Ты прав. Но сейчас ее нет ни у кого. Зато какую я курточку раздобыл, а? Правда, тоже с недостатком. Одной железной пуговицы на ней не хватает.

– Ошибаешься. Это и есть главное достоинство твоей курточки, – твердо сказал Пафнутьев и крепко пожал Худолею руку.

Войдя в самолет, Пафнутьев до упора откинул спинку своего кресла, тем более что место позади него было свободным, уселся поудобнее и закрыл глаза. Но заснуть ему не удалось.

Уже и самолет взлетел, и высоту набрал, а перед глазами Пафнутьева неотрывно стояло лицо Евдокии Ивановны, каким он видел его в своем кабинете. Тогда женщина негромко несколько раз повторила одни и те же слова: «Не мешайте мне, Павел Николаевич».

Сейчас взгляд Евдокии Ивановны был тверд и неотступен. Губы плотно сжаты. Она понимала, что не может он, не имеет права и возможности поступить так, как нужно и должно, как хочется и ему, и ей. Но эта женщина за десять лет ночных разговоров с мертвой дочкой приняла все решения и ни от одного не отступится.

Перед глазами следователя снова возник тяжелый молоток, чуть тронутый ржавчиной и ожидавший своего часа на подоконнике. Тут же Пафнутьев еще кое-что вспомнил. Когда он был в доме у Евдокии Ивановны, ему понадобилось выйти на кухню. Он хотел выпить холодной воды из-под крана, ополоснуть руки, просто выглянуть в окно.

Неожиданно Павел увидел на столе нож. Там больше ничего не было. Выскобленные, залитые солнцем доски стола и нож. Тяжелый, массивный, остро заточенный.

Такие бывают у ресторанных поваров. Ими можно одним взмахом вспороть свиную тушу, вскрыть брюхо большой рыбине, накрошить зелень.

Но на самом деле у этого ножа была пока та же функция, что и у молотка на подоконнике. Ожидание.

«Нравится?» – услышал Пафнутьев голос Евдокии Ивановны за спиной.

«Хорошая вещица, – ответил Павел. – Профессиональная. Но он не для этой кухни».

«А для какой?»

«Для кровавой», – чуть было не выскочили у Пафнутьева словечки.

Но Павел сдержался, даже рука дернулась, чтобы прикрыть рот и не выпустить эту преждевременную фразочку.

«Вот лежит он на этом столе, просторно ему, вольготно. У меня такое ощущение, что нож чего-то ждет».

«Правильное у вас понимание. Он и в самом деле ждет. Уже десять лет мается. Я им не пользуюсь, не для моей руки. Тяжеловат для меня. Из рессорной стали выковали ребята. Но я ухаживаю за ним, у нас дружба».

«А если не пользуетесь, то надо бы спрятать его от греха подальше».

«Для греха и держу, – произнесла Евдокия Ивановна странные слова. – И рука для него есть. Хорошая, сильная, надежная».

«Я смотрю, Евдокия Ивановна, что если пройтись по вашему дому, то можно повстречаться и с другими вещицами, которые тоже ждут своего часа». – Пафнутьев усмехнулся, пытаясь улыбкой смягчить тяжкое подозрение, вдруг возникшее в нем.

«Они дождутся». – Евдокия Ивановна не сочла нужным успокаивать Пафнутьева простыми и невинными словами.

«Может, познакомите?»

«Кого с кем?» – Этот вопрос женщины прозвучал неожиданно жестко.

Но Пафнутьев решил не отступать и пояснил:

«Меня с теми вашими вещицами, которые истомились в ожидании».

«Чуть попозже», – ответила женщина, спохватившись.

Взяв из рук Пафнутьева нож, она легонько, почти нежно провела по лезвию ладонью, как бы смахивая невидимые пылинки, оставленные чужими касаниями. Поиграв солнечными отражениями на ноже, Евдокия Ивановна опять положила его посередине стола, точно на то самое место, где он и был до того момента, как к нему прикоснулся Пафнутьев.

«Пройдемте в комнату, Павел Николаевич. – Женщина пропустила гостя вперед, вышла из кухни вслед за ним и плотно прикрыла за собой дверь. – Что-то последнее время я чувствую дыхание свежего ветерка, постоянно в теле легкий озноб».

«Может быть, сквозняк», – предположил Пафнутьев и заботливо прикрыл дверь, ведущую во двор.

«Нет, это не сквозняк», – твердо сказала Евдокия Ивановна тем самым голосом, каким не говорят о погоде.

«Что же это?» – озадаченно спросил Пафнутьев.

«События, Павел Николаевич. Они приближаются».

«Вы имеете в виду?..»

«Мы с вами, Павел Николаевич, имеем в виду одни события. Те, которые нас с вами познакомили и, надеюсь, немного сдружили. Мы же встретимся с вами, когда вы вернетесь из города Ростова?»

«Обязательно».

«Я буду ждать вас. Вы ведь отправляетесь туда со своим помощником. Помнится мне, у него немного смешная фамилия…»

«Да, Худолей».

«Надеюсь, вы вернетесь втроем».

«Я тоже очень на это надеюсь».

Такой вот разговор припомнил Пафнутьев, когда сидел в самолете, откинувшись на спинку кресла. Но сейчас, по прошествии нескольких дней, он услышал в словах Евдокии Ивановны гораздо больше смысла, чем тогда, в скомканной беседе, происходившей на кухне. Теперь перед ним возникли вопросы, которых не было тогда. Он может и дальше доверять Евдокии Ивановне или должен ее опасаться?

Сейчас эта странная женщина вдруг показалась ему непредсказуемой и совершенно неуправляемой. Он понял, что не только молоток или профессиональный нож могут долгие годы томиться в ожидании своего часа. Не исключено, что в подвале и на чердаке могут тихонько скучать предметы куда более опасные, мстительные и решительные.

– Осторожнее надо бы с этой помощницей, – пробормотал он вполголоса и вдруг почувствовал, что кто-то настойчиво колотит его локтем в бок.

Конечно, это был верный помощник Худолей, который сладко проспал два часа полета.

– Подъем, Павел Николаевич! Идем на посадку. Красавицы стюардессы настоятельно советуют нам пристегнуться во избежание неприятностей, которые могут случиться при соприкосновении с землей. Вы как, в порядке?

– Да, вполне.

– Вы что-то бормотали во сне. Кто-то привиделся? Чует мое сердце, опять Евдокия Ивановна? Да, Паша?

– Она, сердешная, – подтвердил Пафнутьев.

– Осторожней бы с ней. Чреватая бабуля!

– Не нам нужна осторожность, Худолей, не нам.

– Неужто она еще на кого-то глаз положила?!

– Похоже на то.

– Поделись, Паша!

– Чуть попозже. Прилетели мы, однако. Ремни пора отстегивать.

Зайцева вполне можно было узнать по школьным фотографиям. Конечно, он повзрослел, вес немного набрал, как говорят, малость заматерел. Оно и понятно. У летчиков питание калорийное, работа обязывает. Залысинки появились, еще небольшие, но уже заметные.

«Взгляд у него спокойный, – отметил про себя Пафнутьев. – В нем разве что немного любопытства, скорее заинтересованности. Кто это, дескать, хочет со мной повидаться, по какому поводу?»

Присев к столику, за которым расположились Пафнутьев с Худолеем, Зайцев оглянулся, кому-то махнул рукой, улыбнулся.

Потом он спокойно повернулся к Павлу и заявил:

– Наш начальник полетов сказал, что вы хотите поговорить со мной. Он ничего не напутал?

– Нет, это правда, – ответил Пафнутьев и тоже с ленцой огляделся по сторонам.

Два оперативника за соседним столиком, крепенькие, загорелые ребята в белых рубашках с короткими рукавами, ни у кого не вызывали подозрения или настороженности. А початая бутылка пива, стоявшая между ними, создавала атмосферу легкости и беззаботности.

– Я хотел только спросить вас кое о чем. – Пафнутьев покопался в папке, лежавшей на столе, и вынул достаточно большую фотографию Светы – Худолей очень даже неплохо увеличил школьный снимок.

Зайцев, все еще легкий, беззаботный и уверенный в себе, протянул руку к снимку и тут же, через секунду, сам того не замечая, отдернул ее.

– Нет. Я не знаю эту девушку.

– И никогда с ней не встречались? – негромко спросил Пафнутьев. – Не торопитесь отвечать, посмотрите внимательней. Этот снимок давний, ему около десяти лет. Сейчас она выглядит немного иначе. Ее мало кто узнает. – Пафнутьев вынул из потрепанной папки еще одну фотографию и положил ее рядом с первой.

На втором снимке был крупно изображен оскаленный череп с черными пустыми глазницами.

– Сейчас девушка выглядит примерно вот так, – невозмутимо добавил Павел.

– Нет-нет, мы незнакомы! – почти выкрикнул Зайцев, резко отодвинул стул в сторону и вскочил, готовый бежать.

Но оперативники, забывшие про пиво, нагревшееся на южном солнце, мгновенно оказались рядом с Зайцевым и снова усадили его на стул. Они тут же завели ему одну руку назад и пристегнули ее браслетами к спинке стула.

– Даже так, – растерянно пробормотал Зайцев.

– Вы напрасно торопитесь, – негромко продолжал Пафнутьев. – Начальник сказал мне, что полетов у вас сегодня не предусмотрено. Мы еще немного поговорим, если вы не возражаете. Наш самолет отправляется через два с половиной часа. Я хочу еще кое-что сказать и показать вам, если вы не против. Тогда наши отношения примут какую-то более-менее осмысленную форму. Договорились?

– Да, извините. Уж больно все это неожиданно.

– Согласен, – сказал Пафнутьев. – С другой стороны, у вас было время подготовиться.

– Этого времени оказалось даже многовато.

– Что вы имеете в виду?

– Да так, ничего, в общем-то. Вырвались слова.

– Бывает, – благодушно откликнулся Пафнутьев и снова открыл свою зловещую папку.

На этот раз он вынул оттуда фотографию, на которой были изображены несколько юношей и девушек. Все улыбаются, молоды и, как говорится, хороши собой. Был среди них и парнишка в белой форменной курточке. Как и на других снимках, он стоял чуть в сторонке. Но эту его обособленность можно было заметить, только зная о ней, ожидая ее и желая увидеть.

– Себя узнали? – спросил Пафнутьев.

– Да. Ничего парнишка был.

– На этом снимке ваши друзья. Похоже, он сделан после школы. Вы здесь уже в форменной курточке летного училища.

– Эта курточка у меня появилась еще в десятом классе, – неосторожно сказал Зайцев, тут же поперхнулся, замолчал и отодвинул фотографию от себя подальше.

– Да, это заметно, – проговорил Пафнутьев.

– А как вы догадались, что снимок сделан после школы? – осведомился Зайцев.

– На этом снимке у вас непорядок в туалете.

– Какой? – Зайцев свободной рукой снова придвинул к себе фотографию. – В чем непорядок? Ширинка застегнута, брючки наглажены, туфли начищены. Я вас не понимаю.

– На вашей курточке не хватает одной пуговицы, – сказал Пафнутьев и выразительно посмотрел на оперативников.

Дескать, ребята, будьте настороже. Сейчас возможны неожиданности.

Это было лукавое предложение Худолея. Еще при подготовке к этой поездке в Ростов он предложил Пафнутьеву одну пуговицу на фотографии заретушировать, чтобы Павел в нужный момент при разговоре с Зайцевым попытался использовать эту маленькую подробность. Если Игорь совершенно невиновен и оказался под подозрением случайно, то просто не обратит внимания на слова Пафнутьева о пуговице. Если же убийца все-таки он, то пуговица становится прямо-таки зловещей подробностью.

– Ну, хорошо. На моей курточке не хватает пуговицы. Пусть так! И что из этого следует? – сорвался на крик Зайцев. – В конце концов, в училище мне сделают замечание, я пришью эту злосчастную пуговицу, да и дело с концом! Я чего-то не понимаю?

– Дело не в этом, – терпеливо, с бесконечной печалью в голосе проговорил Пафнутьев.

– А в чем?!

– Вы не сможете пришить эту пуговицу.

– Почему?

– Мы нашли ее.

– А что, имеет значение, где именно вы ее нашли?

– Очень большое.

– Ничего не понимаю! – заявил Зайцев и откинулся на спинку стула.

– Пуговица была зажата в кулачке вот этой красавицы. – Пафнутьев постучал пальцем по черепу на фотографии, которая все это время лежала посередине пластмассового столика. – Как ваша пуговица попала в ладонь этой девушки? – осведомился Павел. – Если вы сможете мне это объяснить, то я тут же принесу вам свои самые искренние и глубокие извинения. Итак, я слушаю вас очень внимательно.

Зайцев долго молча смотрел в небо, на взлетающие и садящиеся самолеты.

Наконец-то он поднял глаза на Пафнутьева и спросил:

– Как же вы на курточку-то вышли?

– Уж больно любили вы в ней фотографироваться. Да и не только вы. Половина класса щеголяла в этой курточке перед фотоаппаратом. Ваша мама все эти годы верно и бережно хранила ее в шкафу, спасала от пыли, моли, сырости и старьевщиков. Уберегла вот, сами видите.

– Спасибо, мамочка, – вполголоса пробормотал Зайцев. – Ты мне очень помогла. Уж не знаю, как тебя и благодарить.

– А вы не ее благодарите.

– А кого же еще? – неожиданно окрепшим голосом спросил Зайцев.

– Будет возможность, сходите в церковь, поставьте свечку и низко поклонитесь памяти Светы, которую вы убили, предварительно изнасиловав. Это она в последнюю свою смертельную минуту нашла в себе силы сжать в кулачке вашу пуговку, вырвать ее с корнем, а через десять лет раскрыть свой детский еще кулачок и положить на мой стол проржавевший железный комочек. Завтра вы окажетесь в моем кабинете, и я вам его покажу. Десять лет в нем таилась ваша судьба.

– Мы не опоздаем на самолет? – отстраненно спросил Зайцев.

– Успеем, – успокоил его Пафнутьев. – Подождут.

– Вы столь значительная персона, что вас будет ждать самолет?

– Самолет будет ждать вовсе не меня. Он не улетит без вас.

– Так это уже я оказался значительной персоной?

– Опять не угадали, – холодновато ответил Пафнутьев. – Вы попали в разряд особо опасных преступников.

– Сколько же мне светит?

Павел весело рассмеялся и проговорил:

– До этого еще так далеко, что ответа на ваш вопрос просто не существует. Сколько вас было в ту ночь? Я имею в виду лиц мужского пола?

– Не помню.

– Решили все взять на себя? Если вы будете утверждать, что в одиночку изнасиловали трех девочек и всех их убили, то могу предположить, что наверняка получите пожизненное. Так что подумайте. У вас есть на это целая ночь. Утром я буду фиксировать ваши показания, а вам придется их подписывать.

– А если я откажусь подписывать то, что вы там придумаете?

– Если я напишу что-нибудь лишнее, ложное, то вы сможете на этой же странице отречься от моего поклепа.

– А если я просто откажусь от подписи?

– Не советую. Это будет выглядеть как косвенное признание, согласие с обвинением. Это во‑первых.

– А во‑вторых?

– А во‑вторых, я же знаю остальных участников этого кошмарного преступления.

– Ну! Так уж и кошмарного!

– У меня, Игорек, такое ощущение, что годы стерли в вашей памяти подробности того, что случилось той весенней ночью. Тогда цвела сирень, благоухала черемуха. В ее зарослях бесновались соловьи, сходили с ума от своих же любовных трелей.

– Боже! Да вы прямо поэт! – с усмешкой проговорил Зайцев.

– Возможно, – сказал Пафнутьев. – Но, к сожалению, вам я такого комплимента сделать не могу. Вы поступили как живодеры, озверевшие от запаха крови.

– Давайте оставим это.

– Хорошо, оставим. Может быть, вы все-таки назовете имена своих подельников? Вы только что интересовались возможным сроком. Это вполне может сократить вам несколько лет.

– Сейчас не могу. Для этого надо созреть.

– Согласен, – сказал Пафнутьев. – Вот посмотрите. – Он вынул из кармана пиджака пачку снимков, отобранных из школьных альбомов выпускников. – Здесь есть и портреты ваших друзей. С некоторыми из них я уже встречался, – соврал Павел. – Но они пока на свободе. – А это уже была чистая правда.

– Почему же вы им не открылись?

– Боялся вспугнуть.

– Вы такой деликатный?

– Слово «осторожный» будет точнее.

– Я полечу вместе с этим стулом? – спросил Зайцев и звякнул наручником.

– Нет, стул останется здесь. А с нами полетят вот эти ребята, которые сидят за соседним столиком.

– Для моей безопасности?

– Я смотрю, у вас несколько игривое настроение?

– Какая там игривость! Паника, истерика, ужас перед тем, что мне предстоит.

– Это хорошо.

– Что же здесь хорошего?

– Нормальная реакция здоровой психики.

– Но экспертиза в психушке мне предстоит?

– Конечно. А ребята полетят с нами скорее для моей безопасности. То, что вы проделали с девочками, выходит за рамки не только человеческого, но и звериного разума. С вами надо поосторожнее.

– А что, суд уже вынес приговор?

– Вынесет. Потом догонит и повторит.

– Но вы пока ничего не доказали, а я ни в чем не признался.

– У нас с вами все впереди, молодой человек!

– Что же у меня впереди?

– Жизнь! Но не та, которая вас радовала до сих пор. Синее у него, видите ли, небо! Белые облака! Южное вино, бараньи шашлыки. Проехали, Игорек! Тебя ждут нары и параша. Больше ничего.

– Что ж, пусть будет так, коли вы на этом настаиваете. Но что-то позволяет мне сомневаться в истинности ваших суровых предсказаний.

– Разберемся, – подвел Пафнутьев итог их мимолетному спору.

Провожать Зайцева вышла светлая девушка в форме стюардессы. Она молча постояла рядом, похлопала ладошкой по его плечу, пожала руку, поколебалась немного, поднялась на цыпочки, поцеловала.

– Держись, Игорек, – сказала эта особа.

– Держусь, Лена.

– Мы будем тебя ждать.

– Особенно некоторые?

– Да. Именно так. Особенно некоторые. Вернешься?

Зайцев кивнул на Пафнутьева, стоявшего в сторонке, и ответил:

– Вон тот серьезный товарищ говорит, что не скоро.

– Ничего, главное – держись. Дождемся.

– Ха! – печально воскликнул Зайцев. – Размечталась! – Поскольку руки его, скованные наручниками, были за спиной, он просто наклонился и поцеловал девушку в щеку. – Пока, Лена. И ты держись!

Самолет взлетел вовремя, набрал высоту. Проводницы объяснили пассажирам, как вести себя в полете, позволили им отстегнуть ремни, угостили леденцами, чтобы те не испытывали неприятных тошнотных ощущений.

Пафнутьев убедился в том, что его пленник не буйствует, ведет себя пристойно. Наручники при нем. По обе стороны от него сидят крепенькие ребята в белых рубашках с короткими рукавами.

– У вас все в порядке? – спросил Пафнутьев. – Жалобы, нарекания, недовольство?

– Все отлично, Павел Николаевич, – ответил один из парней.

– Как в лучших домах Лондона и Конотопа, – добавил Зайцев.

– Шуточки у тебя, я смотрю, все знакомые, как говорится, бывшие в употреблении.

– Так они на конкретного потребителя рассчитаны.

– Разберемся, – повторил Пафнутьев и прошел к своему креслу.

– Кормить будут? – прокричал Зайцев вслед Павлу.

Тот постоял, не оборачиваясь, потом подошел к арестанту и негромко проговорил:

– Покормят обязательно. Потом догонят и еще разочек угостят.

– А шуточки у вас, между прочим, тоже не первой свежести.

– Каков потребитель, таков и юмор. – Пафнутьев улыбнулся и развел руки в стороны, как бы говоря: чем богаты, тем и рады.

Усевшись поплотнее в свое кресло, он откинулся на спинку и закрыл глаза. Какие-то слова Зайцева задели его за живое. Но Пафнутьев никак не мог вспомнить, что же именно сказал ему Зайцев, чем задел, в чем справедливо уличил. Павел вспоминал все подробности разговора и никак не мог уцепиться за что-то.

Наконец, измаявшись, он повернулся к Худолею, сидевшему рядом, и заявил:

– Хоть убей, никак не могу вспомнить! Что он мне такого сказал? Чем уел? Во что меня мордой ткнул? Ведь чувствую, что было такое. Ты сидел рядом, слышал каждое его и мое слово. Где я слабинку дал? В чем промашка?

– Он, Паша, хорошо тебя куснул.

– Ну?..

– Я очень даже удивился! Подумал, почему это наш многоопытный Павел Николаевич не ответит ему так, как он умеет? С его-то знанием человеческой натуры, положения в стране и ее окрестностях…

– Я сейчас выкину тебя из самолета!

– Есть куда более надежное средство, способное заставить меня заговорить.

– Ну?..

– Надо обратиться к стюардессе.

– Хорошо, обращусь, и что?

– И все.

Пафнутьев долго молчал, потом из его груди вырвался глубокий вздох облегчения.

– Я просто забыл, с кем имею дело, – покаянно произнес он.

– Да, это с тобой случается, – согласился Худолей.

– Простите!.. – Пафнутьев остановил стюардессу, пробегавшую мимо, попросил ее наклониться и доверительно прошептал на ухо: – Вот этот пассажир, который сидит рядом со мной, очень страдает.

– Боже! Что с ним? Я сейчас приглашу врача!

– Не надо врача. Ему помогут сто граммов водки.

– Сто пятьдесят, – поправил Худолей.

– А он будет хорошо себя вести? – с усмешкой осведомилась девушка.

– Я за него ручаюсь, – ответил Павел.

– Ему и бутербродик не помешает?

– Не помешает.

– А какой бутербродик?

– Хороший.

– Поняла, – сказала стюардесса и исчезла.

Она появилась через пять минут с маленьким подносом. На нем стоял хрустальный бокал с водкой. Рядом на блюдечке красовался хлеб с кусочком масла, красной икрой и тремя маслинами.

– Ого! – восхищенно воскликнул Пафнутьев. – От такого угощения и я не откажусь.

– Я вас правильно поняла? – спросила стюардесса.

– Я в этом уверен! – с шутливой суровостью ответил Павел.

Девушка опять появилась через пять минут. Повторилось все – и хрустальный бокал с водкой, и красная икра, и черные влажные маслины.

Честно признаюсь, что автор этой книжки на данном месте сглотнул набежавшую слюну, прервал повествование и проворчал завистливо себе под нос: «Да и я не нашел бы сил отказаться! Уж больно компания хороша!»

Наши герои молча чокнулись звонким хрусталем, вызвав завистливый стон пассажиров мужского пола, сидящих в соседних креслах, молча съели по бутербродику. Подошла улыбчивая девочка и унесла пустую посуду.

Пафнутьев так же молча проводил ее взглядом, пока она не скрылась за занавеской.

Придя в себя, он сурово посмотрел на Худолея и заявил:

– Я тебя слушаю.

– Значит, так. Докладываю. Наступил момент, когда в вашей беседе возникла пауза. Тогда этот хмырь поганый, убийца и насильник говорит вам отвратительным своим голосом, мол, напрасно вы радуетесь, уважаемый…

– Он не называл меня уважаемым. Обращаться к кому-либо с этим словом – уже оскорбление.

– Согласен. Но суть не в этом. Он сказал примерно следующее: «Ваша радость преждевременная. Вы еще ничего не доказали, а я еще ни в чем не признался».

– Он прав.

– Нет. Он не прав. Да, работа не закончена. Но мы уже кое-что доказали, а он кое в чем признался. Мы не барахтаемся в болоте догадок, предположений и сомнений, стоим на твердой почве фактов, вещественных доказательств…

– Молоток на подоконнике? – с усмешкой уточнил Пафнутьев.

– Не надо, Паша. Не стоит сомневаться в очевидном. Я имею в виду ржавую пуговицу с пропеллером в кулачке у девочки. Да, это косвенное доказательство, но в нем содержится та самая железная убедительность, которая повергла в шок этого отвратительного убийцу и насильника. Ты помнишь, что он лопотал? Смысл его жалких оправданий сводится к следующему: «Поймите меня и простите, люди добрые!»

– Слушал бы я тебя бесконечно. Но мы прилетели. Стюардесса просит нас пристегнуться. Мы обещали ей вести себя послушно.

– А я уже хотел было повторить наш невинный заказ.

– Повторим после мягкой посадки. Опять же там Шаланда весь истосковался. Информации ждет мужик. Ничего, будут ему новости.

Новости начались прямо с утра. Первым принес сюрприз Игорь Зайцев. Он вошел в кабинет легкой, пружинистой походкой, чуть улыбнулся, здороваясь с Пафнутьевым, кивнул Худолею, задержал взгляд на курточке, висящей на дверце шкафа с документами.

Потом арестант положил руку на спинку стула и спросил:

– Я могу присесть?

– Если можете, то почему не присесть, – с усмешкой ответил Пафнутьев и полюбопытствовал: – Как прошла ночь?

– Бывали ночи и получше.

– Как я вас понимаю!

– Что вы имеете в виду?

– А вы? – уточнил Пафнутьев.

Зайцев молча передернул плечами, не зная, что ответить этому улыбчивому следователю.

– Видите ли, Игорь, у меня есть некоторые представления об одной вашей ночи, достаточно бурной, как мне кажется. Но это было давно. А сегодняшнюю ночь вы провели на новом месте. Я, как и положено гостеприимному хозяину, интересуюсь, нет ли жалоб, нареканий, недовольства.

– Спасибо, все было прекрасно.

– Сновидения посетили?

– Спал как убитый.

– Простите, как кто?

– Как убитый.

– Хм. В нашем заведении такие сравнения рискованны.

– Учту, – сказал Зайцев.

– Сокамерники не обижали?

– Нет, а за что? Отличные ребята.

– Интересовались? – не отставал Пафнутьев.

– Чем?

– Ну, как. Любопытно все-таки, за что, за какие подвиги попал человек в такое вот не самое веселое место.

– Сказал все как есть. Ошибочка, дескать, вышла, с кем не бывает.

– Поверили?

– Пришлось вашу версию рассказать.

– А какая у меня версия? – спросил Пафнутьев.

– Да ладно. Сами знаете.

– Ничего я не знаю. Да и нет у меня никакой версии. Вот чистый лист бумаги передо мной лежит. Что ты мне расскажешь, то и запишу.

– И вранье запишете?

– Вранье запишу с особым удовольствием. И все это судье на стол положу. Пусть разбирается, решает, насколько чистосердечны твои россказни, лукавы и лживы показания. Правду, мною обнаруженную и доказанную, тоже на судейский стол отправлю. Всего тебя выпотрошу, наизнанку выверну и предъявлю. Пусть народ полюбуется. А ты будешь вертеться. Как вошь на гребешке.

– Начинайте, Павел Николаевич. Как говорится, вперед без страха и сомнений.

– Куражишься ты, Игорь, совершенно напрасно. Все только начинается. За предстоящий год мы с тобой хорошо познакомимся, десять раз поссоримся, двадцать помиримся. Ты мне столько расскажешь о себе, что через год я буду знать тебя лучше, чем твоя мама, жена, детишки и собутыльники, вместе взятые. Я все это говорю вовсе не потому, что мне так кажется. Иначе просто и быть не может. Ты ведь у меня не первый и даже не сотый. Я уже сейчас знаю все, что ты мне будешь говорить на первом допросе, что скажешь на десятом.

– Пугаете, Павел Николаевич?

– Ничуть. Делюсь. Придет время, и уже я буду выискивать в деле, в твоих показаниях, что бы еще такое упомянуть, как помочь тебе, уберечь хотя бы от пожизненного срока, чтоб ты побыл на этом свете еще немножко, а то и полетал бы над ростовскими просторами.

– А что, и пожизненный срок может случиться?

– Ну так ты ж прикинь сам. Три трупа по предварительному сговору!

– Да не было никакого сговора! Мы и сами этого не хотели, в ужас пришли от того, что случилось!

– Я знаю, – негромким печальным голосом проговорил Пафнутьев. – Мне все это известно, Игорек.

– Откуда?

– Умный потому что. Не может такого быть, чтобы вчерашние одноклассники затевали массовое изнасилование и убийство своих подружек. Дурь накатила. Порнухи насмотрелись. Плохой водки выпили. У девочек слова дурные выскочили. Вот и все, Игореша. Хотя нет, есть еще кое-что. Школа не подготовила вас к принятию взрослых решений. Из десятого класса вы вышли детьми, капризными, тщеславными, злыми. А если одним словом – тупыми.

– И что же теперь? – растерянно спросил Зайцев.

– Пришло время рассчитываться. За все надо платить, Игорек. – Пафнутьев через весь стол придвинул Зайцеву лист чистой бумаги и шариковую ручку. – Ты напиши-ка на этой бумажке фамилии двух твоих приятелей, которые были вместе с тобой в ту давнюю весеннюю ночь. Не робей. Я-то знаю их фамилии, а тебе это зачтется. Видишь, я уже поблажки готовлю для твоего будущего приговора.

Зайцев был так увлечен и растроган словами Пафнутьева, что не вполне сознавал, что делает. Он взял ручку, быстро написал две фамилии, но тут же спохватился, сообразил, что выдает соучастников преступления. Игорь разорвал листок пополам, потом еще раз и еще. Мелкие клочки уже не поддавались, не рвались. Он подошел к окну и выбросил их в форточку.

Пафнутьев встретился взглядом с Худолеем, указал на окно.

– Подожди! – остановил он верного помощника, рванувшегося к двери. – Тебя искал Шаланда. Созвонись с ним прямо сейчас и спроси, в чем дело. Скажи ему, что я освобожусь через час и найду его. Ты все понял?

– Заметано, Паша! – ответил Худолей уже из коридора.

– Возвращаемся к нашим баранам, – сказал Пафнутьев, повернувшись к Зайцеву. – Я вот что подумал. Те слова, которые ты только что произнес. Мол, у нас не было преступных намерений, все случилось нелепо и неожиданно. Их уже можно истолковать как явку с повинной. Если ты не возражаешь, конечно. Но тебе придется ее подписать. Ты как?

– Вырвались слова. Чего не бывает в разговоре. Но как-то вы уж больно круто. Разжалобили меня школьными делами, я раскис. Короче, не готов я к явке с повинной.

– С ребятами хочешь посоветоваться?

– Да надо бы, Павел Николаевич.

– Вообще-то, встречи соучастников не предусмотрены нашими порядками. Но если мы с тобой договоримся, то я, так уж и быть, посодействую.

– А что я должен делать?

– Ничего. Твои соучастники мне известны. Я тебе об этом уже говорил. Но сделаю вид, что их не знаю. Вы повидаетесь, но не будете ничего предпринимать, чтобы мне напакостить. Заметано?

– Пусть будет по-вашему.

– Повторяю, заметано?

– Заметано.

– Ну вот, так-то оно надежнее.

Раздался стук в дверь, и в кабинет вошел Худолей. Он незаметно подмигнул Пафнутьеву, дал ему понять, что дело сделано. Мелкие клочки бумаги, выброшенные Зайцевым в форточку, собраны.

– Что Шаланда? – спросил Пафнутьев и нажал на кнопку вызова конвоя.

– Шаланда на месте и ждет твоего звонка.

– Отлично! Теперь Зайцев. Игорь, мы с тобой славно сегодня поработали. Сейчас конвой доставит тебя в твои апартаменты. Не возражаешь?

– А я могу и возразить?

– Нет, не можешь. Своим вопросом я просто выразил свое доброе отношение к тебе и надежду на взаимопонимание в дальнейшем.

– Спасибо, Павел Николаевич. – Зайцев поднялся, сложил руки за спиной, вышел вслед за конвойным.

– За тобой должок, Паша, – невинным голосом проговорил Худолей, внимательно разглядывая свои полупрозрачные ладони, на которых возвышались две кучки мелких клочков бумаги.

– Знаю, – сказал Пафнутьев и тяжко вздохнул. – Ты вот собери все эти клочки бумаги, чтоб получилось что-то удобочитаемое. Потом смело можешь ставить вопрос ребром.

– Так я прямо сейчас и займусь этим с вашего позволения?

– Буду тебе чрезвычайно благодарен.

– Я запомню эти ваши слова, Павел Николаевич. Если понадоблюсь, буду у себя в лаборатории.

– Состыкуешь бумажки – сразу сюда.

– А мне больше некуда в жизни податься, Паша! – жалобно простонал Худолей уже из коридора.

Все получилось у Худолея. Бумажные клочки состыковались друг с дружкой. Через час на столе перед экспертом лежал почти весь лист бумаги. Некоторых кусочков недоставало, видимо, их легким ветерком отнесло в сторону. Но Худолея это нисколько не огорчило, поскольку две фамилии в верхней части листа прочитывались легко и убедительно – Мастаков и Ющенко.

Спокойно к этому отнесся и Пафнутьев. У него уже был полный список выпускников десятого «Б» класса, и недостающие две-три буквы он вписал в фамилии с абсолютно чистой совестью.

– Ну так что, дорогие мои, – вслух пробормотал Пафнутьев. – Будем знакомиться. Игорь Зайцев, Владимир Мастаков и Костя Ющенко. Вполне приличные имена, благозвучные фамилии. Не исключаю, что и профессии у вас достойные. Вон Зайцев даже на Доску почета просочился – лучший пилот ростовского авиаотряда. В Париж, правда, не летает, но райцентры обслуживает давно и надежно. Как заверило меня его руководство, водкой не злоупотребляет, к чужим женам не пристает, детишек на стороне не завел. От себя добавлю, что в убийстве одноклассницы пока не признался, но и не отрицает сего факта. По моим прикидкам, в несознанку он впадет чуть попозже, когда пройдет краткий курс обучения в своей камере. Ребята там собрались опытные, как говорится, многоразовые. Что скажешь, Худолей? Какие толковые слова произнесешь в ответ на мое бессвязное бормотание?

– А что тут ответишь, Паша? Тяжелая тебе работенка досталась. Многовато времени прошло. Это их козырь. Знаешь, каких слов этих ребят больше всего будет в уголовном деле?

– Ну?

– «Не знаю», «не помню», «не ведаю». Такие слова ничем не перешибешь, как ни старайся.

– Что предлагаешь?

– Будем работать.

– Хорошая мысль, – заявил Пафнутьев. – Главное, совершенно конкретная. Мне так и хочется немедленно связаться с Шаландой и потребовать группу захвата. Не возражаешь?

– Что ты! Одобряю! Надо и в самом деле связаться с Шаландой немедленно, прямо сейчас, пока он в кабинете. Рабочий день заканчивается. Сбежит негодник. Он ведь нам что-то обещал?

– Никуда не денется. Он мне уже звонил. Но пока мы здесь, в моем кабинете, скажи не задумываясь, от фонаря, чем мы займемся завтра с утра? Можешь?

– Могу, – ответил Худолей, как говорится, не моргнув глазом.

– Слушаю тебя внимательно.

– Записывать не надо. Мои слова незабываемы. Завтра с утра, по твоему, Паша, ценному указанию, начнется изъятие всей переписки за последние десять лет. Поздравительные открытки, телеграммы, письма, любовные записки, дневники! Все это будет происходить одновременно в нескольких десятках адресов.

– Один вопрос. Откуда ты взял десятки адресов?

– Отвечаю. Родители, братья, сестры, жены, друзья, любовницы… Мне продолжать? Я понимаю, затея сумасшедшая, но ты сам сказал, чтоб от фонаря. Знаешь, Паша, есть такая криминальная пословица, очень мудрая. Я сотни раз убеждался в ее неотразимой справедливости!

– Ну?.. – Пафнутьев устало вздохнул.

– Я понимаю, сию пословицу ты никогда не слышал, но сейчас, вот в эту самую секунду я тебе ее произнесу. И ты вздрогнешь, Паша! Ты будешь потрясен.

– Я готов к самому страшному.

– Пословица такая. Следы всегда остаются! – свистящим шепотом проговорил Худолей.

– Да, мысль, конечно, свежая.

– Понимаю, – с горечью проговорил Худолей. – Ты, конечно, сразу подумал про отпечатки пальцев на окровавленном топоре.

– А ты?

– А я о том, что следы преступления навсегда остаются в душе злодея, в его психике, характере. Помнишь, как мы узнали убийцу по отпечатку задницы? Он целый час поджидал свою жертву на парковой скамейке, и его задница запечатлелась на ней. Помнишь, у него были разные ягодицы? Одна обильная такая, а вторая тощеватая.

– Так что там с перепиской?

– Паша, это же не заскорузлый маньяк какой-то, а вчерашний школьник. Ты же сам этим убийцам поставил диагноз. Плохая водка, дурные слова. Не может такого быть, чтобы ни один из них за десять лет ни разу не сорвался в письме на неосторожное словечко, хмельное признание, запоздалое сожаление.

– Худолей, ты представляешь, какая это работа? Мы с тобой до пенсии будем ковыряться в этих письмах!

– За неделю управимся. Раздадим студентам юрфака по десять писем на личико, пусть ищут. Им забава, а у нас улики на столе.

– А знаешь, в этом что-то есть, – неуверенно пробормотал Пафнутьев. – Только нынче письма-то не очень хранят.

– Паша, если их мамашки десятилетиями поношенные курточки проветривают…

– Все, Худолей, остановись. Сдаюсь. Только мне не понравилось слово «мамашки». Уж больно оно пренебрежительное какое-то.

– Пусть убийц не воспитывают, – ворчливо ответил Худолей. – А то ишь, надежда у них, опора в старости. А другие даже холмика могильного насыпать не могут, цветы принести некуда. Вон Евдокия по ночам с мертвой дочкой разговаривает.

– Ладно, Худолей, будь по-твоему. Назвать твою затею блестящей я, пожалуй, не смогу. Уж слишком она громоздкая какая-то. Но у нас нет другой.

– Тогда давай назовем ее выдающейся, – нашелся Худолей.

– Пусть будет так, – без особого восторга согласился Пафнутьев.

Утром в служебном коридоре Пафнутьев увидел Евдокию Ивановну, явно поджидавшую его. Она сидела на жесткой деревянной скамье как раз напротив кабинета.

– Доброе утро, Евдокия Ивановна! Давненько не виделись. У вас все в порядке?

– Хороший вопрос! – заявила женщина, проходя в дверь, которую распахнул перед ней Пафнутьев, и спросила: – Как съездили, Павел Николаевич?

– Вернулся, вот уже и хорошо. А у вас как? Есть какие-то новости?

– Ваше возвращение – главная новость. Доставили убийцу?

– Ох, Евдокия Ивановна!.. Зайцева я доставил. А убийцей его может назвать только суд.

– И я могу. Курточка помогла?

– Сработала курточка. Кстати, а как она у вас оказалась?

– Да выпросила я ее у соседки, пообещала вернуть. Сказала, что покрой хочу срисовать, вот она и поверила.

– Точно поверила?

– А какая разница? Дала ее мне на неделю, вот и ладно.

– Значит, с курточкой вы засветились, – тихонечко, как бы про себя пробормотал Пафнутьев.

– Это плохо?

– Да, не хотелось бы. Но теперь-то уж что говорить.

– Она вам еще нужна для дела-то?

– Теперь я без нее никуда. Она мне не просто нужна, а каждый день необходима.

– Ладно. – Женщина беззаботно махнула рукой. – Дело соседское, разберемся. Что-нибудь придумаю, не впервой.

– Вы только мне об этом скажите. Тут осторожнее надо действовать. Я этой курточкой Зайцева хорошо прижал.

– Вертелся?

– Да просто в шоке был.

– Значит, убийца все-таки он.

– Похоже на то.

– Что-то вы все осторожничаете, Павел Николаевич.

– А мне иначе нельзя, Евдокия Ивановна. За мной государство стоит.

– Если государство за спиной, то можно и решительнее быть, да? Или я чего-то не понимаю?

– Все вы понимаете. Но есть тут одна маленькая загогулина, как говаривал один наш президент. У вас своя колокольня, у меня своя. Вот мы с вами разговариваем, вроде прекрасно понимаем друг друга, что-то совместное затеваем, но при этом каждый сидит на своей колокольне. Так-то оно спокойнее.

– А когда спокойнее – это хорошо?

– Надежнее, Евдокия Ивановна.

– Ох, Павел Николаевич! До чего ж вы ловки в словах. Что ни скажете, мне и ответить нечего.

– Это не ловкость, Евдокия Ивановна. Я бы назвал это совестью.

– Ну, вот видите. Опять мне возразить нечего. – Женщина поднялась, чуть церемонно поклонилась, подошла к двери, взялась за ручку, повернулась и проговорила: – Извините, что без предупреждения пришла. Ну, хорошо. Свой вопрос я задала. Вернулись вы с победой, это главное. Насчет Зайцева у нас с вами разногласий нет. А остальных вы установили?

– Установил.

– Поделитесь.

– Только между нами.

– Да, конечно.

– Мастаков и Ющенко.

– Ну, что ж, Павел Николаевич, и тут у нас с вами расхождений нет. В этом мы тоже едины.

– Так вы что же, свое расследование провели?! – не то в ужасе, не то с восторгом вскричал Пафнутьев.

– Да какое там расследование. – Женщина повертела в воздухе сухонькой ладошкой. – С соседками несколькими словечками перебросилась. Фотки мы с ними еще раз перебрали, поглядели, кто с кем рядом на снимках, насколько часто, как касаются друг дружки, повспоминали, как у кого из ребят жизнь сложилась. Вот фамилии этих троих сами и выплыли.

– Так что же это получается? Женщины ваши уже все знают?!

– Да что вы, Павел Николаевич! Это я с вами поделилась своими поисками и находками. А подружки мои после наших воспоминаний слезки свои утерли и по домам разошлись.

– Так! – Пафнутьев постучал пальцами по столу. – А скажите-ка мне, дражайшая Евдокия Ивановна, чем вы занимались всю жизнь? По профессии вы кто?

– Портниха я, Павел Николаевич. Я у Зайцевой-то курточку для вас выпросила под этим самым соусом. Дескать, надо покрой срисовать. Заказчик попросил такую курточку ему пошить.

– Не тем вы занимались всю жизнь, Евдокия Ивановна! – с сожалением воскликнул Пафнутьев. – Вам бы в нашей конторе поработать! Уже давно генералом были бы!

– А ведь еще не поздно, Павел Николаевич. – Женщина улыбнулась уже из коридора. – Дело только за вашей рекомендацией!

Мастаков оказался мужчиной серьезным, несколько грузноватым, смотрел исподлобья и откровенно настороженно. Он прекрасно понимал, что если уж пригласили его в кабинет следователя, то была тому причина. Работал он дальнобойщиком, развозил грузы по всей стране, до Сибири, случалось, добирался, до Забайкалья. Характер его обязанностей не располагал к легкому общению, к пивку после работы, к воскресной рыбалке или дружеским посиделкам. Мужик постучал из коридора, вошел, плотно закрыл за собой дверь и остался стоять возле нее.

– Мастаков Владимир. Прибыл по повестке, – представился он. – Задержался, потому как был в рейсе.

– Далеко был? – с улыбкой осведомился Пафнутьев.

– Урал.

– Ладно. Садись, Володя. – Павел показал на стул, сразу сбивая гостя с тяжелого, официального тона.

– Спасибо.

– Ну и как там на Урале?

– Живут, хлеб жуют.

– Порядок, значит?

– Значит, порядок.

– О чем говорить будем?

– Как скажете.

– Хорошо. Тогда давай начнем издалека. Десять лет назад ты закончил школу. Так?

– Наверное. Не знаю. Не считал.

– Счастливые были времена?

– Не сказал бы. Учился в трех-четырех школах. Все время новые учителя, одноклассники.

– А что так?

– Отец военный, вот мы и носились по всей стране.

– Но школу ты заканчивал здесь?

– Да, последние три года мы, в смысле я с родителями, уже никуда не перемещались.

– Связи с одноклассниками остались?

– Моя работа к этому не располагает. Я бываю дома от силы месяца два в году. Поэтому кто, где, с кем, просто не знаю.

– Но ведь и за два месяца можно навестить друзей. Если, конечно, они остались таковыми.

– Честно говоря, не получалось с этим. У меня ведь такая работа, что я оказался в отрыве от всех своих ребят. Бывает, встретимся случайно. Пивка выпьем, по сто граммов пропустим. Разговоры самые простые. Кто женился, развелся, у кого дети, кем работает.

– А девушки помнятся?

– Странный какой-то у нас с вами разговор получается. Как с одноклассником. Вы спросите сразу, что вас интересует, чтобы я не метался в догадках. А то, знаете ли, у всех у нас грешки случаются. Я могу, например, на сто километров в сторону рвануть по личным интересам. Где-то меня в дороге обкрадут, а потом я захочу свои убытки восполнить. Если я на чем-то прокололся, вы мне так сразу и скажите. А что касается девушек, которые помнятся или нет, ладно, давайте поговорим о них.

– А мы уже о них и говорим, – заявил Пафнутьев, вынул из ящика стола три больших портрета и разложил их перед Мастаковым.

Вначале тот, пребывая еще в легкой тональности предыдущего разговора, с улыбкой придвинул их поближе к краю стола. Владимир всмотрелся в девичьи лица, узнал их и, не разгибаясь, замер. Теперь его оцепеневший взгляд был направлен уже не на снимки. Он тупо уперся в стол, на котором они лежали.

Пафнутьев не произносил ни слова. Он понимал, что сейчас каждая секунда затянувшегося молчания работает на него. Объяснить этот ступор так же легко и непосредственно, как они разговаривали до этого момента, уже невозможно.

– Ну так что? – наконец-то нарушил тишину Пафнутьев. – Помнятся девочки? – Поскольку молчание продолжалось, он проговорил: – Я понимаю, узнать их трудно. За эти десять лет они очень изменились. – Он, не медля более ни секунды, положил перед Мастаковым три жутких снимка, сделанных несколько дней назад.

А Владимир между тем повел себя совершенно неожиданно. Во всяком случае, Пафнутьев не ожидал от своего гостя ничего подобного. Мастаков разогнулся, немного отодвинул свой стул от стола, собрал все снимки в одну стопку, постучал ими по столу, выравнивая, и спокойно положил перед Пафнутьевым.

– Приберегите эти картинки, Павел Николаевич, для ваших психологических хохмочек с куда более нервными клиентами. Я – дальнобойщик, в своих перемещениях по стране видел кое-что покруче. Этих девочек из нашего класса я помню, конечно, не забыл их лица, имена и фамилии. Но вовсе не потому, что такая хорошая у меня память. Причина в том, что с ними случилась какая-то беда сразу после выпускного вечера. Они пропали. То ли поехали на заработки и не вернулись, то ли их похитили кавказские джигиты с длинными кинжалами, попользовали и продали в турецкие бардаки. Не знаю. Следствие, которое велось тогда же, десять лет назад, не ответило ни на один вопрос. Если скелетики, которыми вы меня стращали, действительно принадлежат Свете, Кате и Маше, то очень жаль. Я зайду к их мамам и скажу те слова, которые придут мне на ум. Я внятно выражаюсь?

– Вполне.

– Я могу уходить?

– Прочитайте протокол нашей беседы и подпишите его, если там все правильно изложено. После этого можете уходить. Да, чуть не забыл. Вам придется заверить еще одну бумажку. Это подписка о невыезде. На некоторое время вы лишены права покидать город.

– Что ж, теперь-то я найду время повидаться с одноклассниками.

– Приятных вам встреч.

Оставался третий возможный участник давнего преступления, Костя Ющенко. Может быть, он и не имел никакого отношения к изнасилованию и убийству трех красавиц после школьного выпускного вечера. Но в поле зрения Пафнутьева Ющенко все-таки попал по вполне понятным причинам. Подозрений с него никто пока не снял. Вот Павел и решил, что он просто по долгу службы обязан познакомиться с ним, поговорить, задать вопросы, которые у него уже имелись и могли появиться во время беседы. Иначе в материалах следствия образуется какой-то провал, пробел, недоработка.

Тут неожиданно возникла проблема. Так уж вышло, что сразу после выпускного вечера Ющенко уехал к своим родственникам на Украину, в Запорожье. Там он закончил строительный институт, нашел работу, получил квартиру, женился и остался жить рядом с этой новой своей родней.

Но неутомимая Евдокия Ивановна принесла Пафнутьеву радостную новость. Оказалось, что в данный момент Костя Ющенко гостил здесь, в городе, у своей мамы Галины Петровны, чей дом расположен как раз через дорогу от жилья Евдокии Ивановны.

К большому огорчению Пафнутьева, ни на одну повестку Ющенко не откликнулся, к Павлу не явился и общаться с ним не пожелал. И вообще, по сведениям Евдокии Ивановны, он намеревался со дня на день вернуться на Украину, в город Запорожье, поскольку отпуск его заканчивался.

– Это как понимать? – удивился Шаланда, узнав обо всех этих огорчениях Пафнутьева. – Это что же получается?! Неужто и власти у нас никакой нету?!

– А что, она есть? – прикинулся простачком Пафнутьев.

– А я, по-твоему, кто?

– Ты самый бескорыстный, щедрый и надежный собутыльник из всех, которые мне встретились в жизни! Худолей, скажи!

– Святая, божественная, истинная правда! – выдал Худолей и прижал к груди полупрозрачные ладони.

– Ладно, Паша, за свои слова ты сам ответишь! И Худолею на орехи достанется за нахальное поддакивание! Вы оба прекрасно знаете, что безнаказанно это вам не пройдет. Теперь о том, что касается меня как представителя власти. Я не советую тебе, Паша, опаздывать завтра на работу. Когда ты подойдешь к двери своего кабинета, там уже будет стоять в наручниках этот неуловимый хохол. А рядом с ним – два моих лучших опера. Чтобы не удрал. Вопросы есть?

– Пиво за мной, – тихим голосом ответил Пафнутьев.

– А ты?! – Шаланда всем своим мощным телом повернулся к Худолею.

– Каюсь, – ответил тот и повинно склонил голову.

Шаланда сдержал свое слово. Когда на следующее утро Пафнутьев подошел к двери своего кабинета, на скамье, стоящей рядом, он увидел тощеватого мужчину, по обе стороны от которого сидели два плотных мужичка с каменными выражениями лиц.

– Беглец доставлен, – произнес один из них, поднимаясь со скамьи.

Только тогда Пафнутьев увидел, что этого массивного опера соединяли с тощеватым мужичком стальные наручники.

– Пытался бежать? – сурово спросил Пафнутьев, кивнув на задержанного.

– Попытки были, но, как видите, они оказались безрезультатными.

– Поздравляю! Вы прекрасно справились с этим опасным заданием.

– Это я, что ли, опасный? – с усмешкой спросил Ющенко. – Ну, вы даете, ребята!

– Разберемся, – недовольно проворчал Пафнутьев, пропуская всех троих в кабинет. Там он развеселился, подмигнул Ющенко, указал ему на стул. – Прошу садиться. Наручники можно снять. Здесь он уже не так опасен.

Ющенко опять хихикнул, но на стул все-таки сел, потирая руку, с которой крепкий опер только сейчас снял стальной обруч.

– Мы свободны? – спросил этот здоровяк.

– Знаете, ребята, подождите маленько в коридоре. Может быть, вам еще куда-нибудь придется доставить этого… не знаю даже, как его и назвать.

– Преступник он. Только так его и надо называть, – сказал опер, выходя в коридор. – Вы тут осторожнее с ним. Шаланда предупредил нас, мол, опасный зверюга.

– Это я зверюга?! – взвизгнул Ющенко.

– Разберемся. – Пафнутьев махнул рукой операм.

Подойдя к двери, он закрыл замок на два оборота ключа, ключ сунул в карман, подошел к своему столу и спросил:

– Ну что, настращали тебя наши ребята?

– Ничего себе ребята! Амбалы какие-то!

– Да ладно тебе. Хорошие ребята, спортсмены. Чемпионы даже.

– Дзюдоисты какие-нибудь?

– Смешанные единоборства.

– Ого! Это же еще страшнее!

– Ладно. Давай к нашим баранам.

– А куда еще они собрались меня доставить?

– Кто их знает. Может, домой подбросят. Хорошо, займемся делом. Вот фотографии трех девушек. Посмотри. Они тебе знакомы?

– Нет. Я их не знаю, – решительно сказал Ющенко, мельком взглянув на снимки.

– А у меня такое ощущение, что вы давно знакомы. Ты врешь или хитришь. Впрочем, это одно и то же. Еще раз предлагаю тебе посмотреть на эти снимки.

– Боже! Так это же наши девочки! – вполне искренне воскликнул Ющенко. – Света Сазонова, Катя Николаева и Маша Харитонова. Неразлучные подружки.

– Ты и вправду их не узнал или тебе по каким-то причинам не захотелось этого делать?

– Да ладно вам наговаривать.

– Ну, может быть, поссорились, наговорили обидных слов. До пощечин могло дойти. Дело молодое, отчаянное. Ты когда их видел последний раз?

– Сейчас вспомню. Ой, а мне и напрягаться-то совсем не надо. Я ведь уехал на Украину через день после выпускного вечера. Собрал вещички и подался на поезд.

– Вот так срочно? Была какая-то причина?

– Причина одна – дядька затребовал. Он там подготовил мое поступление в индустриальный институт, на строительное отделение. Блат там у него какой-то имелся, надо было показаться, засветиться, написать заявление, познакомиться. Обычная в таких случаях суета. Так что я поступил в институт раньше всех остальных студентов.

– И что же, за все годы учебы ни разу в свой город не приехал, никого проведать не захотелось?

– Ну что сказать. Так уж получилось.

– Какая причина на этот раз?

– Девочка хорошая подвернулась. Боялся отпускать – уведут мигом. Студенты у нас учились из двадцати стран! Такие хахали! Девочки просто ахали. Мы с ней женились на третьем курсе.

– Тоже дядька сработал?

– А знаете – да! Я ему очень благодарен за то, что не дал мне разгуляться. Он же меня и устроил после института на строительный комбинат, где сам был тогда большой шишкой. Так и сказал: если будешь себя хорошо вести, через два года получишь квартиру. И что бы вы думали – я ее получил.

– Дети есть?

– А как же! Мальчик и девочка.

– На украинском разговариваешь?

– Да, конечно. Хотя в этом и нет особой надобности. Запорожье – русский промышленный город. Украинского там не услышишь.

Во время разговора снимки, которые лежали перед самыми глазами Ющенко, постепенно оказались сдвинутыми к противоположному краю стола. Пафнутьев увидел это перемещение, понял, что его клиенту попросту невыносимо все время смотреть на девушек.

Павел, не торопясь, спокойно собрал снимки в стопку, снова разложил их перед самыми глазами Ющенко и спросил:

– А скажи мне, Костя, не лукавя, не тая, твоя жена выдержит конкурс с этими красавицами? Кто ярче?

– Вот вы меня назвали Костей, я тоже хочу обратиться к вам по имени-отчеству. Вас ведь зовут Павел Николаевич, да? Это мне сказали опера, которые доставили меня сюда. Так вот, Павел Николаевич, вопрос ваш крутоватый, ответить на него не просто. В таких конкурсах жены всегда проигрывают. Я не видел, как эти девочки чистят картошку, моют посуду, стирают, простите, мои трусы. Они моложе, не рожали…

– Ну, хорошо, не будем добивать вашу жену. Ответьте мне на другой вопрос. Какая из этих девочек ваша?

– Ну, Павел Николаевич, это же была школа, десятый класс, совершенно другие отношения.

– Костя, вы отнеслись к моему вопросу слишком серьезно. Я ведь не спрашивал, какая из этих девочек была вашей в полном смысле слова. Я спросил, которая из них вам больше нравилась, чей локоток притягивал ваш шаловливый юношеский взгляд, чью ладошку хотелось засунуть к себе в карман.

– Ну, если так невинно, по-детски взглянуть на эти снимки через десять лет, то я бы назвал вот эту девочку. – Ющенко выдвинул пальцем одну из фотографий.

– Света Сазонова? – уточнил Пафнутьев.

– Да, Света Сазонова.

– Выпускной вечер в школе вы провели с ней?

– Нет, у нас не было жесткого деления на пары. Танцевали так, кому кто достанется.

– Но когда пили шампанское, вы старались чокнуться именно с ней? И когда вели девушку в круг на танец, чаще всего вы касались ее локотка? И когда вы вдвоем оказались в пустом темном классе… Это ведь тоже была она?

– Что сказать, Павел Николаевич. У меня такое ощущение будто вы присутствовали на нашем выпускном вечере.

– Значит, вы согласны с тем, что я только что перечислил?

– Да. Согласен.

– Веселье продолжалось до утра? Ходили на обрыв встречать рассвет?

– Нет, рассветы встречают только в кино. Мы разошлись раньше, часа в два. Учителя потребовали. То свет выключат, то музыку.

– Что-нибудь серьезное пили?

– Насколько мне помнится, бутылка водки пошла по рукам. Кто-то виски принес, но в основном шампанское пили.

– Кто-то хорошо захмелел?

– Сами знаете, как это бывает. Кто обычно хмелел в таких случаях, тот раскис и на этот раз. За кем-то родители на машине приехали, на заднем сиденье увезли.

– А ваша тусовочка выдержала испытание? – Это был очень важный для Пафнутьева вопрос.

До сих пор ни о какой тусовочке речи не было, такое слово вообще не упоминалось. Пафнутьев рискнул. Ющенко мог насторожиться, вообще разглядеть второе дно в этом их разговоре, вроде бы совсем невинном.

– Да, вроде выдержали нагрузку. Закаленные ребята.

– А было куда пойти, чтобы достойно завершить этот прекрасный вечер?

– Не надо было никуда ходить. Под боком полудикий парк, дальше – берег, река, причалы. Чего еще?

– Так что рассвет?

– Да ладно вам с этими рассветами! У нас было все проще. К трем часам утра все уже спали в своих постельках. Говорю же, учителя стремились побыстрее закончить мероприятие. Это для нас радость, а им-то что? Разбрелись, и ладно. А если еще и без мордобоя, то вообще прекрасно.

– Бывает и с мордобоем?

– А как же! Кто-то обязательно должен приволочься домой с расквашенным носом!

– Девочки с вами были?

– Вначале с нами. А потом они…

– Что потом?

– Как бы это выразиться половчее?

– Отлучились, – подсказал Пафнутьев.

– Да, так будет правильно. Именно отлучились.

– А куда они могли отлучиться?

– Да куда угодно! К другой тусовке примкнуть. Ведь все знакомые. У кого-то к кому-то повышенный интерес, к берегу могли пройти, к причалам, домой запросто отправиться.

– В этот вечер вы их больше не видели?

Вроде простенький вопрос задал Пафнутьев, а Ющенко вдруг замолчал. Шли секунды, а он сидел, опустив голову, и ничего не говорил. Павел тоже не нарушал эту неожиданно возникшую паузу, давал ей возможность затянуться подольше, чтобы она стала каким-то переломным моментом в их разговоре.

Наконец-то Ющенко поднял голову и с каким-то удивлением посмотрел на Пафнутьева. Он как бы очнулся, вернулся издалека, где мысленно только что побывал.

– Дались вам эти девочки! – с улыбкой проговорил Константин. – Что-то вы очень уж плотно заинтересовались ими!

– Знаешь, Костя, должен признаться, девочками я давно уже не интересуюсь. Просто ты заговорил о подробностях вашего вечера. Вот я и прикидываю, вспоминаю, как у нас это было.

– Ну и как у вас? Лучше? Хуже?

– Да почти так же. Только хуже. Не было у нас ни парка, ни реки, ни причалов. По улицам пошатались и по домам разбрелись. Вот и все. Даже нос никому не расквасили. – Пафнутьев усмехнулся. – Вспомнить, понимаешь, нечего.

– Но девочки-то были? – осведомился Ющенко.

– Девочки были, но я их и не помню толком. Не было у нас в тот вечер ни объяснений, ни заверений, ни обещаний. Как-то бесчувственно расстались. Впрочем, может быть, это только у меня так тускло получилось, а у других все прошло по полной программе – с поцелуями, слезами, объяснениями. Мне всего этого в ту ночь бог не дал. А вот позже бывало. Всякое случалось. С нашими же девочками, с одноклассницами. А в прощальный вечер надо мной еще висел тяжкий гнет учительского надзора. Честно говоря, он и сейчас все еще висит надо мной, как чугунная кувалда, – признался Пафнутьев. – Но эта кувалда меня уже не угнетает, скорее забавляет. Ладно, замнем для ясности. Скажи мне лучше вот что. Как получилось, что ты уехал из родного города на следующий день после выпускного вечера? Вроде бы надо пошататься по улицам, посидеть в забегаловках, повидаться с девочками. А ты в поезд и на Украину.

– Это все дядька устроил. Он пришел еще накануне вечером, шлепнул билет на стол и сказал, что завтра едем. Ректор, дескать, ждать не будет, он в какие-то края уезжает, в отпуск. Познакомишься, дескать, произведешь хорошее впечатление, и все – считай, что ты уже студент.

– А этот твой дядька тоже при этом институте? – спросил Пафнутьев.

– Теперь да. Он там главный завхоз, а ректор – его лучший собутыльник. А в институте восемнадцать тысяч студентов! Вся Африка, Южная Америка и даже остров Пасхи.

– Что?! И остров Пасхи?! – Пафнутьев от удивления откинулся на спинку кресла.

– Да, был один с острова Пасхи. Хороший парень. Темненький, но не черный, нет. В нашей группе учился. Мы с ним немного корешились.

– В гости не звал?

– Звал! – радостно выкрикнул Ющенко.

– Поедешь?

– Уже был!

– Далековато тебя носило, – негромко проговорил Пафнутьев, думая о чем-то своем. – Через Бразилию добирался?

– Через Чили.

– Это ж надо! – Пафнутьев покрутил головой. – Оставаться не предлагал?

– Звал.

– Почему же ты не остался?

– А! – Ющенко махнул рукой. – У них там такое строительство, что одного геодезиста на весь остров многовато. А у меня в Запорожье жена, дети, квартира.

– Перспектива.

– Да. И перспектива! С таким-то дядькой!

– Значит, как я понимаю, у вас в институте были на выбор красотки всех цветов радуги, – мечтательно произнес Пафнутьев.

– Так-то оно так. Но наши краше. Дядька мне подсунул такую девочку!.. Мы расписались на третьем курсе. А на четвертом у нас уже пацаненок был. Так что Африка отдыхала.

– А жилье?

– Дядька запихнул меня в один хороший строительный трест и сказал – если будешь хорошо себя вести, квартиру получишь, когда и не ждешь. А если ребеночка заведешь, то вообще!..

– А что значит «хорошо себя вести»?

– Не пить, к чужим женам не приставать, с начальством здороваться три раза в день.

– И что? Получил квартиру?

– Получил.

– Через два года?

– Через полтора.

– Хороший у тебя дядька.

– Не жалуюсь.

– Послушай, Костя, вот у меня есть снимок. Не твой ли дядька на нем в полный рост изображен? – Пафнутьев вынул из ящика стола большую фотографию и положил на стол перед Ющенко.

Павел накрыл ею портреты девочек, смотреть на которые Константин не мог. Он отворачивался, поеживался, отодвигал снимки в сторонку, не решаясь переложить их на стол к Пафнутьеву. А тот словно ничего не замечал и никак не реагировал на это.

На фотографии, которую Пафнутьев достал последней, были изображены все трое друзей, платформа вокзала, железнодорожные вагоны и проводница с представительным толстяком в просторном клетчатом пиджаке.

– Ого! – радостно воскликнул Ющенко. – Так это же мои ребята! Они как раз пришли проводить меня в Запорожье!

– Что-то смурные какие-то, невеселые, – заметил Пафнутьев.

– Так расстаемся же! И потом, на вокзал они пришли после вчерашнего застолья. Какое уж тут веселье. А возле вагона, да, действительно дядька к проводнице пристает! Это у него привычка такая – он всю дорогу таким вот макаром развлекался. Но они не возражали, весело над ним посмеивались, когда дядька их конфетами угощал. Как я понял, для них он и купил несколько коробок. Такой вот мужик жизнерадостный.

– Значит, говоришь, с ректором у него хорошие отношения?

– Да, вполне. Если одних студентов под двадцать тысяч, то хозяйство большое. Учебные корпуса, общежития, столовые, спортивные лагеря. Дядька постоянно у ректора в кабинете торчит. Что-то они привозят, увозят, списывают, покупают.

– Слушай, Костя, подари мне этот снимок.

– Возьмите, конечно. Без проблем.

– Нет, ты подпиши мне его. Так, мол, и так, Павлу Николаевичу Пафнутьеву на добрую память о встрече. – Он протянул Ющенко ручку, как бы отрезая ему путь к отступлению.

Теперь тому деваться было некуда, приходилось подписывать.

Он написал слова, которые продиктовал ему Пафнутьев.

Павел прочел их, вернул снимок Ющенко и проговорил:

– Нет, Костя. У тебя что-то казенное получилось. Добавь пару слов. Дескать, наутро после выпускного вечера мои друзья Мастаков и Зайцев пришли на вокзал, чтобы проводить меня в Запорожье. Подпись и дата. Надо же помечать время и место своего пребывания на этой земле.

– Тоже верно, – согласился Ющенко.

Что-то зацепило его в тех словах, которые он только что написал своей же рукой. Константин прочитал эти две строки раз, другой. Нет, вроде все нормально. Да и Пафнутьев уже протягивал руку к снимку. Ющенко подавил сомнения и отдал фото следователю.

– Спасибо, старик, – произнес Пафнутьев словцо, которое было в ходу в годы его молодости. – Положу под стекло, пусть напоминает о нашей встрече. А что-то я смотрю, многие ваши ребята щеголяют на снимках в белых форменных курточках. Это что, половина класса поступила в какие-то летные, морские, горные секции?

– Нет, все гораздо проще. Поступать в летное училище собрался один только Игорек Зайцев. Ему еще на предварительных курсах выдали эту курточку. Всем нашим ребятам нравилось в ней выпендриваться перед девочками, вот они и выпрашивали ее напрокат.

– Тут возникает вот какой любопытный вопрос. – Пафнутьев положил тяжелые ладони на стол и ткнул указательным пальцем в снимок, только что подписанный Ющенко. – На данной фотографии Мастаков изображен в этой самой форменной курточке. Как это понимать? На вокзале Мастаков в курточке Зайцева. Тут же стоит Игорь. Он тоже провожает тебя в Запорожье.

– Да, небольшая путаница здесь есть. Дело в том, что Зайцев великодушно позволил Мастакову прийти на выпускной вечер в его белой курточке. Тот сам его об этом попросил.

– Парень всю выпускную ночь красовался в белой курточке? Так сказать, блистал, да? Наутро он в ней же пришел на вокзал, где вас и сфотографировал какой-то добрый человек, так?

– Этот добрый человек был просто прохожим. Он шагал мимо, и Зайцев попросил его щелкнуть нас на память.

– Тот щелкнул?

– Да, он охотно щелкнул, вернул Зайцеву фотоаппарат и пошел своей дорогой.

– А курточка? – Пафнутьев неотрывно вел свою линию.

Главным в их разговоре для него оставалась эта самая одежка.

– После того как мы сфотографировались у вагона, Мастаков снял курточку и вернул ее Зайцеву со словами искренней благодарности.

– Проведя безумную ночь в его курточке? – Пафнутьев все старался исключить малейшую возможность недоразумения.

– Да почему же безумную?

– Ну, хорошо, – проговорил Пафнутьев. – Выражусь иначе, назову эту ночь безумно счастливой. Подходит?

– Это куда ни шло, – хмуро согласился Ющенко. – Уж коли вас так заинтересовали перемещения этой несчастной курточки, могу добавить. Мастаков провел в ней не только безумно счастливую ночь, как вы выражаетесь, но и это вот утро.

– Рад за вас, – сказал Пафнутьев. – А теперь, Костя, слушай меня внимательно. Вот снимок, сделанный в день, который закончился счастливым выпускным вечером. Эту фотографию мне подарила Евдокия Ивановна, мама Светы, пропавшей в тот вечер, той самой милой девушки, к которой ты испытывал нежные чувства.

– Да ладно вам!

– Не перебивай. Обращаю твое внимание вот на какой факт. Все пуговички на курточке на месте. Можешь пересчитать. А вот снимок, сделанный на вокзале, наутро после того вечера и ночи. Мастаков все в той же курточке, но нижняя пуговица на ней отсутствует. Можешь убедиться.

– Ну что ж, значит, ночь была бурной, – с улыбкой проговорил Ющенко, все еще пребывая в состоянии легком и беззаботном.

– Видишь ли, мне кажется, что для вашей троицы ночь оказалась слишком бурной, – холодновато проговорил Пафнутьев. – Ты не поверишь, но мы нашли эту пуговицу. Она оказалась в руке этой девушки. – Павел положил на стол перед Ющенко жутковатую фотографию черепа. – Ты не удивляйся, это твоя Света сейчас так выглядит. После той вашей безумно счастливой ночи, как ты выражаешься. В ее высохшем кулачке была зажата эта пуговица. Вот она. – Пафнутьев опустил на стол проржавевший комочек жести, недалеко от себя, на всякий случай.

Тут-то и выяснилось, что предусмотрительность его была не напрасной. Ющенко резко вскочил и уже хотел было схватить пуговицу. Но Пафнутьев ожидал от него чего-то похожего и успел опередить парня.

– Что-то случилось, дорогой? – спросил он с добродушной широкой улыбкой, пряча пуговицу в карман.

Не отвечая, Ющенко одним прыжком оказался у двери, но Пафнутьев предусмотрел и такой вариант. Дверь из кабинета, как помнит внимательный читатель, была заперта на два поворота ключа.

Ющенко вышел из себя от беспомощности, обиды на то, что его так просто, как бы даже играя, провели вокруг пальца. Он схватил табуретку, на которой сидел все это время, и изо всей силы швырнул ее в окно. Железной решетки там не было, но деревянные рамы оказались слишком плотными. Пробиться сквозь них на свободу Константину не удалось.

Пафнутьев спокойно, не торопясь, но и не мешкая, открыл дверь в коридор, увидел оперативников, сидящих на скамейке, и жестом пригласил их в кабинет.

– Проходите, ребята, – сказал он. – Тут у нас маленькая неожиданность образовалась. Фантомас, как видите, немного разбушевался.

– Павел Николаевич, мы же предупреждали – зверюга! А вы не поверили!

– Почему не поверил? Поверил. Подготовился как мог, предусмотрел что сумел, вел себя осторожно. И вот герой перед вами. Руки немного в крови, но это он о стекла порезался, сам виноват.

– Куда его, Павел Николаевич? – спросил оперативник, защелкивая наручники у Ющенко за спиной.

– А куда хотите! – с усмешкой ответил Пафнутьев. – Посоветуйтесь с Шаландой. Он большой спец по таким делам.

– Ага! Если с Шаландой надо посоветоваться, то мы и сами сообразим. Ну так что, мужик, – обратился опер к Ющенко. – Давай на выход.

– Не переживай, Костя, – сказал Пафнутьев, проводив всех до двери. – Мы еще увидимся. Мы частенько будем встречаться. Не скучай. Нам с тобой еще много бумаг надо подписать. Придется документально оформить высокие отношения, сложившиеся между нами. Видишь, как получилось. Одна маленькая поганенькая пуговичка перечеркнула весь твой трепетный рассказ о выпускном вечере. А ты говоришь, рассветы, причалы. Встретишь на улице Свету в таком вот виде. – Пафнутьев показал на снимок с черепом. – Так ведь и не узнаешь, да?

– Ничего я не буду подписывать.

– А ты не торопись словами-то бросаться. Ты вот сегодня много чего наговорил, сейчас, может быть, и сожалеешь. А потом пройдет немного времени, сам будешь просить, чтоб дал я тебе ту бумагу подписать, потом другую, за ней и третью. Вот трое вас было. Вместе девочек до смерти замучили, а потом разбежались. Вроде спаслись вы, да? Ан нет. Теперь что будет? Каждый из вас на других все валить начнет. Ты к этому приготовься. На кону-то стоят сроки отсидки. Одному пожизненное заключение, другому двадцать лет на раздумья можно дать. Третьего за особо хорошее поведение на следствии можно и пожалеть, смилостивиться над бедолагой и дать ему только девятнадцать с половиной годков строгого режима. Могу поделиться профессиональным опытом. Из таких вот преступников, как вы, до конца срока никто и не доживает. Если сокамерники не прикончат, то от старости загнетесь, поскольку дряхлеть вы будете год за два. Амнистия вам не положена, льгот тоже не предусмотрено. Такие дела, Костя. Поэтому со словами осторожнее. Мой тебе совет.

– Спасибо, Павел Николаевич. Вы очень добрый человек.

– Ты вот, Костя, с издевкой это произнес, а ведь пройдет совсем немного времени, и убедишься в том, что правду сейчас обо мне сказал. Будь здоров, дорогой. До скорой встречи.

Пафнутьев остался в кабинете один.

Пришла уборщица, повздыхала, убрала битые стекла, унесла куда-то сломанную табуретку, оглянулась на Пафнутьева и заявила:

– Собирайтесь, Павел Николаевич. Кончился рабочий день. Пора домой.

– Спасибо, Люда. Посижу маленько. Некуда мне спешить.

– Там в коридоре Шаланда с Худолеем томятся. Это что же, меня они поджидают? Или вас?

– Ох, а я и забыл! Скажи им, что уже иду.

Для полного понимания образа мысли и поступков Пафнутьева нельзя не сказать об одной его привычке, о которой не знал никто. Да он и сам о ней не особо задумывался, считал ее своей характерной манерой или еще проще – обыкновением.

Да, пожалуй, именно это слово будет самым уместным здесь, в этом моем затянувшемся повествовании о том, как близко, в полном смысле слова на расстоянии вытянутой руки, находимся мы от собственных поступков, не просто неожиданных, а, попросту говоря, злодейских. Да, все это в нас есть, живет где-то в самых наших глубинах, ничем о себе не напоминает и тихонечко ждет своего часа, чтобы выплеснуться вот так злобно, кроваво и безжалостно.

Но об этом чуть ниже. А теперь еще немного о Пафнутьеве. Он добился полного одиночества, что бывает нечасто и дается нелегко. Павел отгородился от дружеских голосов и женских соблазнов, телефонных звонков и уличного машинного рева.

Он имел обыкновение не торопясь, спокойно говорить без слов с самим собой, со своими подследственными, с начальством и подчиненными. Короче, возникала в нем необходимость с человечеством пообщаться, пожаловаться, посоветоваться.

Назвать вещи своими истинными именами.

В нашей каждодневной суете эта вот истинность как-то стирается, обрастает лукавыми суждениями, ложными объяснениями. Так статуя прекрасной женщины обрастает ракушками на морском дне. Ты видишь ее и не знаешь – богиня красоты там, под слоями мидий и гребешков, или страшилище из соленых глубин.

Другими словами, со всего, что Пафнутьев узнал за день, надо было содрать слой ракушечника, добраться до истинного значения всех слов и поступков.

«Ну так что, ребята? – проговорил Пафнутьев почти вслух. – Побеседовать нам с вами надо. Вы ни в чем не признаетесь. Это нормально. С этого все начинают. Все потом, когда вы освоитесь в новой обстановке.

А она, эта обстановка, совсем не такая, к какой вы привыкли. Нары, параша, железные двери с маленьким зарешеченным окошком, сокамерники. Там одни эти милые соседи чего стоят! Вот и приходит понимание случившегося.

Да, десять лет – это большой срок. Вы привыкли думать – обошлось. Оказалось, что ничего подобного. Не обошлось. Вам не повезло. Начались работы по благоустройству парка. Неприметный бугорок, который за это время зарос травой и кустарником, сгребли. Когда-то вы уговорили бульдозериста его насыпать. Теперь другой пролетарий сдвинул его в сторону. А в кулачке у Светы эта злосчастная пуговица.

Тут еще и Евдокия Ивановна со своим вечным, никак не гаснущим ожиданием дочери. Вот она ее и дождалась.

Очень много случайностей, конечно. С другой стороны, вам слишком долго везло.

Понимаю, наутро вы все были в шоке от того, что произошло. Знаете, ребята, у меня такое ощущение, что изнасилования как такового и не было. Но что-то у вас с девочками в ту ночь произошло.

Теперь, девочки, я уже к вам обращаюсь. Эксперт утверждает, что ваши юные головки были проломлены. Что-то у вас с ребятами произошло. Ссора. Обида. Я допускаю, что парни попросту не смогли вас изнасиловать. Вы все были под хмельком, а ребята – попросту пьяны. Вы над ними посмеялись. Легко, не оскорбительно. Ведь у вас праздник. Так вот, слово за слово. Плохая водка. Юное самолюбие. Дурное воспитание.

Тогда, десять лет назад, тут тоже работал бульдозерист. Он выпил и заснул в кабине. Вот жизнь пошла! Без бутылки водки ничего ни с кем не происходит.

Вы уговорили бульдозериста немного сдвинуть холмик. Делов-то. Он это сделал. А девочки, вполне возможно, еще дышали. Так что, скорее всего, живыми вы их зарыли. С бульдозеристом-то расплатились? А что могли ему посулить? Опять же бутылку водки. Он не нашел в себе сил отказаться.

Ладно, зарыли и разбежались. Бульдозерист опять в кабине заснул, какой с него спрос. Он потом, как глаза продрал, не помнил вообще ничего.

А утром вы встретились на вокзале.

Протрезвевшие.

Состояние шоковое.

Вот и созрел у вас план. Надо разбегаться. Немедленно. И подальше.

Вы уже не могли находиться в городе и общаться друг с другом. Как я вас понимаю! Да и о чем говорить-то? О ночных подвигах? О том, как бульдозериста за бутылку водки купили? Нет, об этом вы беседовать категорически не желали.

У вас одна мысль – разбегаться.

А по дворам уже бегали в ужасе мамы девочек, их отцы, братья.

Вам попросту стало опасно оставаться в городе.

До мелочей ли вам было в это утро. Никто из вас не заметил, что одной пуговицы на курточке не хватает.

Не завидую я вам, ребята, ох, как сильно.

Но кто-то же первый опустил камень на голову девочке. Что же такого она могла сказать, чтобы в юной пьяной голове поднялась такая злоба? Кто же был первым?

А сейчас? Сегодня? Как со злодеями поступить, уберечь их от расправы? Да и надо ли за них так вот впрягаться? Может, пусть лучше будет суд народа, скорый и правый?

Ты, Павел Николаевич, свое дело сделал, преступников установил. Теперь отойди в сторонку, да? Слабо?

Или сажать всех по камерам, приставлять охрану?

Их же всех в городе прикончат до суда. Чтобы этого не случилось, им надо молчать и все отрицать.

А Евдокия Ивановна молчать не будет. Она уже ласково поглаживает свой молоток, приготовленный ради возмездия. По моим сведениям, женщина уже сколачивает боевые отряды.

Так, может, пусть свершится возмездие?

Не зря мне привиделись охотничьи патроны, заряженные кабаньей картечью, нож из рессорной стали, заточенный до бритвенной остроты. Этакий вот бампер из танковой брони, приваренный к «жигуленку», слона сшибет, и никаких следов на нем не останется.

Надо срочно прятать ребят в камеры, не то судить будет некого. Добрые люди просто разорвут их на куски.

Точных сведений у меня нет, но в городе что-то зреет. Чует мое многострадальное сердце.

Срочно по камерам.

Их даже в общую помещать нельзя. Страшно подумать, что там с ними сделают.

Насильников в камерах не жалуют. Там праздник, когда появляется такой вот моральный урод. За решеткой суда ждать не будут.

Ох, ребята, признаваться вам надо, повинные писать.

А мне стоит сегодня же связаться с прокурором и с Шаландой. Пусть отлавливает и в одиночки сажает.

Не то молоток Евдокии Ивановны уже нынче в ход пойдет, с часу на час кровушкой обагрится.

Не зря у закрытых гробов, стоящих во дворе Евдокии Ивановны, уже полгорода толчется. Люди крови хотят.

А на гробах портреты девочек. Они как бы тоже в толпе, среди живых людей. Хорошо, что хоть черепа напоказ не выставили. А ведь кто-то предлагал это сделать, даже настаивал.

Но поставили портреты. Большие, красивые, под стеклом, в рамках. Тоже ведь работа. Отобрать снимки, заказать увеличение, оплатить. Тут настоящий оргкомитет нужен.

Да, Евдокия Ивановна, недооценил я тебя. И ведь открылась, дала знать, что есть ребята, готовые взять в руки и молоток, и нож из рессорной стали, и ружье с кабаньей картечью, сесть за руль «жигуленка» с бампером из танковой брони. После встречи с ним никто не поднимется.

А знаешь, Евдокия Ивановна, дорогая моя помощница и соратница, тебе тоже не мешало бы поберечь себя. Сгущаются тучи, Евдокия Ивановна, чует мое сердце, и над твоей седой головой. Засветилась ты, Евдокия Ивановна. Как бы чего не вышло».

Может быть, кому-то это покажется невозможным, но Пафнутьев по стуку в дверь действительно мог определить, по какому вопросу пришел этот человек. Приблизительно, конечно. Особенно точной его догадка оказывалась в тех случаях, если этот человек пришел не впервые. Если стучал Шаланда, Худолей или секретарша прокурора – тут все было просто. Знакомых посетителей, которые заглядывали к нему частенько, он просчитывал уверенно. Павел заранее мог сказать, по какому поводу скребется в дверь Худолей, зачем ломится Шаланда, какое настроение у секретарши.

Этот человек постучал негромко, но внятно и настойчиво. Пафнутьев ничего на это не ответил, промолчал.

Гость выждал несколько секунд, приоткрыл дверь, просунул в щель розовую физиономию и проговорил негромко, но уверенно:

– Разрешите?

– Входите.

– Ищу Пафнутьева.

– Уже нашли.

– Здравствуйте. Я от Евдокии Ивановны. Она сказала мне, что вы знакомы.

– С детства.

– Даже так! – обрадовался гость.

– Шутка, – с улыбкой сказал Пафнутьев.

– А, тогда ладно.

– Присаживайтесь. – Пафнутьев указал рукой на стул. – Слушаю вас внимательно. Как поживает Евдокия Ивановна? Что-то я давно ее не видел. Уже дня два или три.

– Вся в заботах, в хлопотах. Она очень переживает в связи с тем, что вам удалось установить убийц девочек.

– Но это мои заботы и хлопоты.

– Она все это приняла очень близко к сердцу.

– Передайте ей, пусть заглянет как-нибудь. У нас с ней всегда есть о чем поговорить. Да и она обычно с новостями приходит.

– Вот и я о том же. Она связалась с каким-то юристом. Тот убедил ее в том, что невозможно ничего доказать. Дескать, много времени прошло, все следы преступления исчезли, как говорится, растворились во мгле. Если преступники сами не признаются, то никто ничего доказать и не сможет. А вы как считаете?

– Так она что, взялась доказательства искать?

– В меру сил.

– Напрасно. Не ее это дело.

– Евдокия Ивановна сказала мне, что ей удалось помочь вам. Курточку с уликами доставила.

– Похоже, она не только вам об этой курточке рассказала?

– Возможно.

– А вы, простите, ей кем доводитесь?

– Доброжелатель.

– А зовут вас как?

– Ваня, – помолчав, ответил гость.

– А по батюшке?

– Николаевич.

– А сколько вам лет, Иван Николаевич?

– Скоро тридцать.

– Так вы со Светой почти ровесники?

– Почти.

– У вас с ней что-то было?

– Так, почти ничего. Не успели мы.

– Руки чешутся?

– Все десять лет чешутся.

– Молоток на подоконнике у Евдокии Ивановны видели?

– Я его и подгонял.

– Хорошая работа. Правда, ржавчина небольшая появилась.

– Долго без употребления лежал. Но ржавчина ничему не мешает.

– Мешает, – поправил его Пафнутьев. – Следы оставляет.

– Учту, спасибо, – сказал Иван Николаевич.

– Вот и поговорили. – Пафнутьев тяжко вздохнул.

– Так что мне передать Евдокии Ивановне? Верить тому юристу или послать подальше? Ведь он бывает у Евдокии Ивановны, заглядывает к ней время от времени. Может, на гонорар надеется? Уж больно плюгавенький мужичок тот, который юристом себя называет.

– Уж если заглядывает и продолжает на своем настаивать, то гоните его. Под зад коленом и вслед поленом.

– Хороший совет! – Иван Николаевич усмехнулся. – Надо запомнить. В жизни может очень даже пригодиться.

– Только я могу знать, доказуемо ли их преступление или нет! Больше никто. Потом судья будет решать, а здесь, в этом кабинете, на данном этапе следствия!.. Ты меня понял, да?

– А сейчас убийцы на свободе? Под подпиской о невыезде? Так это у вас принято?

– Нет, у нас принято совсем не так. – Голос Пафнутьева приобрел металлическое звучание. – Со вчерашнего вечера все они сидят в одиночках. Еле уговорил Шаланду – каких-то бумаг ему не хватало. И знаешь, какой довод подействовал? Молоток на подоконнике у Евдокии Ивановны. Я сказал ему, что если не спрячем, то люди сами с ними разберутся. «Так это же будет самосуд!» – ужаснулся Шаланда. И камеры-одиночки нашлись тут же.

– Так это вы их от суда людского упрятали!

– Да им и так по двадцатке светит! Чего тебе-то переживать?

– Не верю! Пойдут восторженные характеристики с мест работы, жены все в больницах окажутся, у детишек тут же обнаружится что-то неизлечимое. Отработанная система! Через год пивком будут лакомиться на проспекте.

– Чушь несешь, – негромко проговорил Пафнутьев. – Полную фигню.

– Будем посмотреть, – проговорил гость. – Время покажет.

– Передавайте привет Евдокии Ивановне. Нам с ней есть о чем поговорить.

– Так я пошел?

– Будут новости, заходите. – Пафнутьев все никак не мог остановиться на чем-то одном, выбрать, обращаться к гостю на «ты» или все-таки на «вы».

– Будут. Обещаю.

– Тогда тем более заходи.

– До скорой встречи, уважаемый Павел Николаевич.

– Будь здоров!

«Вот и ушел странный человек, который назвался Ваней. Он якобы знаком с Евдокией Ивановной, вокруг которой вьется-вертится еще один странный человек, который называет себя юристом и берется предсказывать исход судебного процесса.

Какой вывод напрашивается из всего этого, дражайший мой Павел Николаевич? Ты узнал что-нибудь новенькое? Нет, Паша, ничего ты не узнал. Что-нибудь выпытал у тебя этот нежданный гость? Вряд ли. Ничего он не выпытал. Похвастался, что знает о белой курточке без пуговицы, и был таков.

Так чего же он все-таки хотел?

На этот вопрос может ответить только один человек. Зовут его Евдокия Ивановна.

Ну так что, Евдокия Ивановна, золотая вы моя. Надо бы нам с вами повидаться. И не тогда, когда вам этого захочется, когда у вас созреют вопросы, недоумения, нетерпения. Ведь у вас есть телефон, а у меня – его номер».

Павел тут же набрал этот самый номер и проговорил:

– Евдокия Ивановна? Здравствуйте! Пафнутьев на проводе. Я сейчас еду к вам.

– Появилось что-нибудь новенькое?

– Вас трудно удивить. Новенькое может быть только у вас.

– Ну, что ж. Всегда вам рада. Я на месте.

Евдокия Ивановна встретила Пафнутьева у калитки. Расположились они за столиком в саду.

– В дом не зову. Грустно там, – пояснила женщина.

– Понимаю.

– Девочек похоронили. Вы, наверно, знаете, народу было – чуть ли не полгорода.

– Знаю.

– Врач сказал, что каждая получила камнем по голове. Но все оставались живы. Значит, засыпали их прямо так. Умерли они от удушья. Пуговичка помогла?

– На пуговичку вся надежда.

– Значит, Света вас поддерживает?

– Говорю же – на нее вся надежда. Приходил ко мне мужичок, на вас ссылался, Иваном назвался. Ваш человек?

– Мой. Не забывают они меня.

– Зачем приходил – не сказал.

– Познакомиться хотел. Вы ему понравились. «Теперь я спокоен». Это он так сказал, когда от вас вернулся.

– Надо же!..

– Все бы хорошо, но вот обедню вы, Павел Николаевич, нам маленько подпортили.

– Это как же?

– Спрятали убийц в надежное место. Нам теперь до них не добраться.

– Не переживайте, Евдокия Ивановна. Не вы, так другие доберутся. Разговор у них будет покруче вашего.

– Может, и покруче, да не наш. А мне бы хотелось самой с ними побеседовать по душам.

– От общения с вами им не уйти! – произнес Пафнутьев странные слова.

– Это как же вас понимать, Павел Николаевич?

– А вот так и понимайте, как слышали. Вы мне не все выкладываете, и я от вас таюсь. Профессиональная тайна. Так это называется. Но должен вам и замечание сделать. Слишком многие знают и про курточку, и про пуговку, и про то, какие мы с вами весточки получаем с того света. Я вас хорошо понимаю. Трудно все это в себе носить, но поосторожней бы надо, Евдокия Ивановна!

– А теперь-то, Павел Николаевич, чего мне бояться?

– Что? Совсем нечего?

– Совсем!

– Ошибаетесь. С вами в доме кто-нибудь ночует?

– А зачем?

– Надо.

– Да ладно вам, Павел Николаевич!

– Повторяю – надо. Вот пусть бы Иван и поставил раскладушку.

– Обязательно передам ему ваши слова! – с усмешкой проговорила женщина.

– Сегодня же!

– Да, конечно, Павел Николаевич!

Едва Пафнутьев вернулся в свой кабинет, ему тут же доложили, что один из подозреваемых, а именно Игорь Зайцев, которого он совсем недавно привез из Ростова, хочет сообщить ему нечто чрезвычайно важное, такое, что может перевернуть с ног на голову весь ход расследования.

– Так и сказал? – удивился Пафнутьев.

– Видите ли… – Оперативник чуть помялся и продолжил: – Вообще-то, он выразился гораздо грубее, но я решил немного смягчить его обороты.

– Ну что ж, надо выслушать человека, – сказал Пафнутьев и пожал плечами. – Хотя, честно говоря, я очень сомневаюсь в том, что он и в самом деле все перевернет с ног на голову. Что делать, надо уважить его искреннее желание. Давайте подследственного ко мне. Побеседуем.

Зайцев вошел в кабинет Пафнутьева походкой решительной, деловой. Так шагает человек, действительно принявший важное решение, которого никто от него не ждет.

– Присаживайтесь, гражданин Зайцев. – Пафнутьев указал на стул. – Мне сказали, что вы хотите сообщить нечто важное в нашем деле. Слушаю вас внимательно.

Зайцев яростно потер ладони друг о дружку, сдул с них невидимую пыль, поднял глаза на Пафнутьева и заявил:

– Мне кажется, что вы в своем расследовании пошли по неверному пути. – Игорь замолчал и уставился воспаленными глазами на Пафнутьева.

Видимо, он ожидал, что следователь его перебьет, а то и в гневе запустит в голову чем-нибудь, не особо тяжелым.

Но Пафнутьев не сделал ни того, ни другого.

– Продолжайте, – негромко сказал он. – Я слушаю вас.

– Вы решили, что уж коли эта разнесчастная курточка принадлежит мне… Это действительно так. Мне выдали ее на летных курсах. Это можно уточнить. Тамошний начальник подтвердит данный факт. Вы меня слушаете?

– Я слушаю вас очень внимательно, – заверил Пафнутьев Зайцева. – Продолжайте, пожалуйста. Все, что вы сейчас говорите, чрезвычайно важно для меня. Давайте знаете как поступим. Чтобы вы не сомневались в моем внимании и искреннем расположении, я дам вам чистую бумагу и ручку. Вы сядете вон за тот маленький столик и подробно изложите все, что хотите сказать. Я не буду вас перебивать своими вопросами, сомнениями, уточнениями и комментариями. Вы приведете те подробности, которые покажутся вам серьезными, назовете людей, которых захотите упомянуть. Все случившееся вы изложите в таком порядке и виде, в каком они представляются именно вам, а не кому-то еще. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Да, я все понимаю.

– Я прочту ваши записки очень внимательно, не один раз. Они лягут в основу тех выводов, которые я должен буду сделать по долгу своей службы. В этих ваших записках не будет случайных, лишних, опрометчивых слов. Вы согласны со мной?

– Да, вы правы.

Пафнутьев лукавил и прекрасно знал это. Дело в том, что устные показания подозреваемого и его же слова, изложенные на бумаге, – совершенно разные вещи. Письменные показания – это уже документ, который можно подшивать в дело, ссылаться на него, цитировать. Поскольку под письменными показаниями стоит подпись человека, дата, какие-то пояснительные слова, отказаться от него, отречься уже не так просто.

А что касается устных показаний, то тут можно сослаться на плохое самочувствие. Вы неверно, дескать, меня поняли. Я совсем не то имел в виду, оговорился, а вы, уважаемый Павел Николаевич, ослышались.

И так далее.

Есть тут еще одно очень важное обстоятельство. Чисто психологический фактор. Бумага жаждет подробностей. Она просто требует имен, фамилий, дат, названий. Поэтому человеку, который дает письменные показания, бывает очень трудно уйти от всех этих деталей, пренебречь ими, сделать вид, что ему они попросту неизвестны.

Когда Пафнутьев подсовывал Зайцеву чистые листы бумаги, он прекрасно знал, что делает. Павел предвидел, какие трудности сейчас придется преодолевать простодушному арестанту.

Тот писал долго, потея и тяжко вздыхая.

Когда он закончил, Пафнутьев подошел сзади, пробежал глазами последнюю страницу и напомнил:

– Подпись и дата!

Убедившись, что Зайцев проставил в конце страницы и то и другое, Павел легко подхватил листочки и быстро прошел с ними к своему столу.

– Почерк неважный, но разобрать можно, – извиняющимся тоном пробормотал Зайцев.

– Не переживай! Все прекрасно читается. Если я правильно понял, то суть твоих сегодняшних показаний сводится к тому, что твоя белая форменная курточка в ту развеселую ночь была не на тебе, а на Мастакове. – Пафнутьев положил тяжелую ладонь на странички, исписанные Зайцевым. – Значит, ты утверждаешь, что Свету убивал Мастаков.

– Ну что вы такое говорите, Павел Николаевич! Как я могу подобное утверждать?!

– Послушай меня, мальчик! Тогда тебе было восемнадцать с копейками, а сейчас – под тридцать. Твои дети в школу пошли? Отвечай, когда я спрашиваю!

– Да, пошли.

– Ну так и веди себя как взрослый мужик! Твоя курточка на Мастакове. Он, видишь ли, решил в ней перед девочками покрасоваться. Что-то там у вас случилось. К этим вашим минутам мы еще подберемся, а сейчас вот о чем. Ты тут пишешь, что Мастаков добивал Свету…

– Я этого не писал!

– А я это прочитал!

Зайцев рванулся было через стол к своим страничкам.

Пафнутьев ожидал этого и успел сунуть бумагу в ящик.

– Повторяю, я прочитал то, что там написано, – проговорил Павел. – Так вот. Когда Света в предсмертном ужасе, пытаясь спастись, отталкивала Мастакова от себя, она в беспамятстве наткнулась на пуговицу, ухватилась за нее и вырвала, как говорится, с мясом. Девочка так и умерла, не разжимая кулачка. Мастаков добивал Свету, лупил камнем по голове. Фотографии черепов видел? Головы проломлены у всех троих. Про Мастакова мы с тобой все выяснили. А кого добивал ты? Катю? Машу?

– Я не могу говорить. Мне плохо. Извините.

– Что-то с памятью моей стало, все, что было не со мной, помню. Я правильно понимаю твое состояние?

– Все вы понимаете правильно. Но я никого не убивал.

– Это уже что-то новенькое. А чем же вы занимались? Гладили девочек по головкам?

– Смешно, да? Не знаю, насколько внимательно вы прочли мои письменные показания, но боюсь, что ваши поиски и находки, связанные с оборванной пуговицей на моей куртке… как бы это сказать, чтобы вас не обидеть? Не пришлось бы вам их пересмотреть.

– Продолжайте.

– Дело в том, что всю эту праздничную ночь на мне не было куртки.

– Мне это известно. Всю ночь куртка было на Мастакове. Света вырвала с корнем эту злополучную пуговицу во время схватки с ним. Вы мне лучше вот что скажите, гражданин Зайцев. Что такого обидного могла произнести Света, что он набросился на нее с булыжником?

– Она усомнилась в его мужских достоинствах.

– А они у него действительно оставляют желать лучшего?

– Мы, наверно, выпили лишнего, поэтому он и оплошал. Она выразилась как-то особенно оскорбительно.

– Это как же?

– Со смехом это у нее получилось, какие-то прибаутки выдала. Вот он и озверел.

– А когда он озверел, его мужские достоинства стали лучше?

– Не знаю. Это вы у него спросите.

– Обязательно спрошу. Что случилось потом?

– Когда Мастаков ударил Свету булыжником по голове, она упала. Он, видимо, решил, что девушка мертва.

– И что?

– И с перепугу закричал, мол, все, ребята, надо заметать следы!

– Вы их замели с помощью бульдозера?

– Подвернулся бульдозер. Мужик тоже был хорошо так поддатый.

– А вам не приходило в голову, что девочки могли быть живыми, что вы их хмельными своими неверными ударами только оглушили?

– Потом, под утро, пришла и такая мысль, но было уже поздно что-то предпринимать.

– Но до попытки дело не дошло?

– Светало уже, прохожие появились, могли обратить внимание – чего это мы там копаемся.

– Неловко, значит, вам было перед случайными прохожими?

– Я понимаю, сейчас это звучит дико. Тогда все воспринималось иначе. Но, наверное, можно и так сказать. Опять же поддатые мы были.

– А теперь вот такой вопрос, к делу, в общем-то, не относящийся. Сон у вас все эти десять лет был хороший?

– Сон как сон. Вполне себе нормальный.

– Девочки не снились?

– Мне не снились.

– Ни живые, ни мертвые?

– А это имеет значение, снятся они живыми или в гробах?

– Да, и очень большое.

– Какое?! – уже с вызовом спросил Зайцев.

– Всем, кому девочки не снились, я бы на месте судьи добавил лет по пять, а то и по десять.

– За что?

– За спокойную совесть. За хороший сон. Ты вообще сны видишь?

– Когда как. Это тоже относится к делу?

– Впрямую. Собаки снятся? Большие, добродушные, мохнатые такие. Снятся?

– Мне мелкие снятся. Злобные какие-то, визгливые, с острыми зубами.

– Это хорошо, – удовлетворенно проговорил Пафнутьев.

– Что же тут хорошего?

– Это значит, что совесть твоя еще не успокоилась. С грехом живешь. Водку пьешь?

– Пью.

– Это правильно.

– Впервые встречаю человека, который одобрительно относится к употреблению водки.

– Надо же как-то душу успокаивать.

– А у меня душа спокойная!

– Ошибаешься, дорогой. Очень сильно заблуждаешься. Твоя душа только мечтает о покое. Невозможно убить человека, причем вот так зверски, как это вы с приятелями проделали, и жить дальше, будто ничего не произошло. Не зря тебя злобные собаки одолевают каждую ночь. Это они совесть твою грызут.

– А я и не говорил, что они снятся мне каждую ночь!

– Каждую, – настойчиво повторил Пафнутьев. – Просто ты не все свои сны помнишь. А вот если под гипнозом окунуть тебя в твои сновидения…

– И что будет?

– Умом тронешься. И детей твоих во сне мелкие злобные собаки будут грызть. И внуков. До седьмого колена, как в Библии сказано. Потому что детей своих ты зачинал уже после убийства. Программу свою в них вложил. А они запихнут ее в своих детей, то есть в твоих внуков. Весь род твой будет порченый. Убийцы, насильники, воры – вот кто будут твои потомки. По тюрьмам гнить станут.

– Ужас какой-то! И что же мне теперь делать?

– Молиться, – сказал Пафнутьев и развел руками. – Каяться от всей своей грешной души. Но это уже не по моей части. Крест на груди носишь?

– Нет. Я некрещеный.

– Вот с этого и начинать надо.

– И родители мои некрещеные.

– Значит, они родили тебя уже порченого. Не убил бы ты Свету – кого-нибудь другого порешил бы. Как говорится, на роду написано.

– А я и Свету не убивал. Мастаков сорвался.

– Вот, Игорек. Будем считать, что началось твое выздоровление.

– Значит, что же получается? Сдай ближнего, и тебе зачтется? Хиловатая у вас мораль, Павел Николаевич!

– Не надо, Игорек. Не тебе говорить о морали. Чуть попозже. А что касается «сдал или не сдал», то не волнуйся по этому поводу. Никого ты не сдавал, успокойся. У меня уже сто страниц написано о том, кто кого убивал. – Пафнутьев положил тяжелую ладонь на папку уголовного дела. – Твои приятели пожиже тебя оказались.

– Ну и как оно, по-вашему, получается? Кого я убил?

– Никого. Ты давно начал правду говорить. Потому проходишь как активный участник преступления. Но не исполнитель. Когда судья будет зачитывать приговор, ты услышишь, что тебе назначен срок поменьше, чем другим. Ты еще полетаешь. Увидишь и синее небо, и белые облака.

А дальше произошло нечто совершенно неожиданное. Зайцев закрыл лицо руками и чуть ли не во весь голос разрыдался.

Пафнутьев некоторое время смотрел на него с полным недоумением. Потом, уже не обращая особого внимания на подследственного, он принялся прибирать свой стол. Павел сгреб с него бумаги, сложил в стопку папки. Потом он все это рассовал по ящикам, некоторые из них закрыл на ключ.

Только потом, проделав всю эту работу, Пафнутьев посмотрел в сторону притихнувшего Зайцева и спросил сочувственно:

– Ну и как? Полегчало тебе?

– Да ладно вам. Случилось, с кем не бывает. В этом кабинете вы, наверное, и не такое видели, да, Павел Николаевич? Много чего припомнить можете?

– Всякое случалось.

– Вот и я о том же. Так что не будем, Павел Николаевич, друг дружку корить.

– Корить не будем, – согласился Пафнутьев. – А вещи своими именами назовем.

– Это вы о чем? – насторожился Зайцев.

– Да все о том же, как ты выражаешься. Убийство назовем убийством, зверство – зверством. И так далее.

– И никакой поблажки? Ни малейшего снисхождения?

– А за какие такие заслуги тебе снисхождение положено? За то, что за эти десять лет ты никого не убил? Медаль тебе за это? Премию? Путевки в город Париж? Да? Света в ваших юных трепетных руках минут пять помирала. А ее мать – все эти десять лет. С утра до вечера. Каждый божий день. Все, нет больше у меня для тебя слов. Катись в камеру. Там уж тебя заждались.

– Насиловать будут?

– Зачем мне об этом думать? Разбирайтесь сами. Моя власть только в этом вот кабинете. Здесь тебя никто не обижает? Вот и хорошо. Будь здоров, дорогой. Главное, не кашляй.

Пафнутьев молча наблюдал, как конвоиры выводили Зайцева из кабинета. Тот задержался в дверях, хотел, видимо, еще что-то сказать, но нет, так ничего и не добавил.

Пафнутьев промолчал.

А утром следующего дня Павла вызвал к себе прокурор – Алексей Федорович со странной фамилией Простоватый. Человек он был неторопливый, немногословный, с небольшим животиком, голос никогда не повышал, ни за какие промашки своих подчиненных не отчитывал. Ногами опять же не топал, по столу кулаками не стучал, мог только иногда осуждающе протянуть вполголоса: «Ну, ты даешь, мил человек! Это ж додуматься надо. И что мне теперь с тобой делать?»

«Повышать», – отвечал провинившийся, понимая, что скромная шутка в этом вот прокурорском кабинете вполне позволительна.

«Да, видимо, придется повышать, – соглашался Алексей Федорович. – Только чуть попозже, ладно? Не в этом году».

– Присаживайся, Павел Николаевич, – пригласил прокурор Пафнутьева. – Разговор есть. Как жизнь-то протекает?

– Такое ощущение, Алексей Федорович, что она не столько протекает, сколько вытекает.

– Как из дырявого ведра? – с усмешкой полюбопытствовал прокурор.

– Примерно так, да.

– Это хорошо. – Такими словами прокурор обычно заканчивал небольшую разминку перед разговором важным, серьезным, тягостным.

– А что плохо?

– Есть и плохое. Оно всегда найдется. Согласен, Павел Николаевич?

– Мне ли этого не знать, – ответил Пафнутьев, маясь от неопределенности.

Он никак не мог сообразить, зачем его вызвал прокурор, на что намекает, куда клонит.

– Как твои убивцы? Заговорили? Дали признательные показания? Раскаялись, повинились в содеянном?

– А знаете, Алексей Федорович, как ни трудно в это поверить, но ведь действительно заговорили! Дали признательные показания. С оговорочками, с лукавыми оправданиями, объяснениями, но ведь раскололись!

– Значит, дожал ты их?

– Разговорил, Алексей Федорович!

– Так они готовы понести наказание?

– Не то чтобы понести наказание. К этому никогда никто не бывает готов. Но приговор выслушать им самое время.

– Это хорошо, – негромко проговорил прокурор, думая о чем-то своем.

Эту нотку в настроении Простоватого Пафнутьев уловил сразу и забеспокоился. Алексей Федорович слушал его как бы вполуха, не переставая размышлять о чем-то ином, гораздо более важном, нежели то, что говорил ему Пафнутьев.

– А вот скажи мне, Павел Николаевич, не лукавя, не таясь. Не заметил ли в своих подследственных перемен за последние три-четыре дня?

– О каких именно переменах речь, Алексей Федорович?

– Да как тебе сказать. Я имею в виду перемены в их поведении, в отношении к тебе и к твоим вопросам, к своему будущему, к предстоящему наказанию.

– Вы спрашиваете о последних нескольких днях?

– Да. Постарайтесь охватить трое-четверо суток.

– Докладываю. Я не задумывался о возможных переменах в поведении моих подследственных. Но сейчас, после ваших наводящих вопросов, могу сказать, что перемены действительно произошли.

– В чем они заключались?

– Ребята как бы перестали ожидать в моих вопросах подлянку. Появилась этакая нотка. Мол, а так ли уж важно все то, о чем вы нас спрашиваете, уважаемый Павел Николаевич?

– В их настроении появилась снисходительность, да?

– Да, можно сказать и так. Чем это объясняется?

– Их навестил адвокат.

– И что он им сказал? – спросил Пафнутьев почти неслышным голосом.

Он начал понимать суть происходящего.

– Он им сказал именно те слова, о которых вы только что подумали, Павел Николаевич.

– Неужели это возможно? – мертвым голосом спросил Пафнутьев.

– Это не просто возможно, но и уже состоялось. Остался бумажный шелест – что-то подписать, заверить, согласовать.

– После этого они выйдут на свободу?! – вскричал Пафнутьев.

– Истек срок давности, – ответил прокурор. – Можно было бы устроить суд, но я подумал, что незачем лишний раз позориться перед людьми. Проведем все это в закрытом режиме.

– Они выйдут на свободу, – чуть слышно повторил Пафнутьев, уже без вопроса, потрясенно.

– Выйдут, – подтвердил прокурор. – На полных, совершенно законных основаниях. Со всех организаций, где они работали последние десять лет, пришли прекрасные характеристики. Мол, отличные работники, активисты, даже в художественной самодеятельности участвовали, что-то там на сцене изображали, в образ входили, пели, плясали. А то, что с ними случилось десять лет назад, – несчастный случай. Все они искренне, до самой глубины души раскаиваются в содеянном.

– Надо же, – пробормотал Пафнутьев. – А вот интересно, на бис их вызывали благодарные зрители?

– А это имеет значение? – Прокурор нахмурился и заявил: – Какие-то шуточки у тебя, Паша, запредельные.

– Никаких шуточек. Может быть, наша прокуратура выступит с инициативой?

– Какой?

– Присвоить всем троим звание народных артистов! Медальку какую-нибудь выхлопотать.

– Так!.. Я чувствую, Паша, что у тебя есть мысль. Поделись с руководством.

– Трупы будут.

– Еще?

– Вот только сейчас и пойдут.

– Кто пойдет?! – уже не сдерживаясь, прокричал Алексей Федорович.

– Трупы пойдут.

– Косяком? – спросил прокурор и недобро усмехнулся.

Пафнутьев повертел ладонью в воздухе и ответил раздумчиво:

– Сдается мне, что небольшой такой косячок все-таки будет.

– Хотелось бы знать, трупы сами пойдут? – проговорил прокурор, уже явно куражась. – Или добрые люди поведут их под руки?

– Как получится, Алексей Федорович. – Пафнутьев встал и придвинул свой стул к столу. – По-разному может обернуться.

– Ладно, Паша. Поговорили мы с тобой. Иди-ка ты отдыхать. А то что-то заговариваться начал. В свое оправдание могу сказать, что не я принимал это решение. Так сказал закон.

– Привет закону! – заявил Пафнутьев и прощально махнул рукой уже из коридора.

На скамейке, напротив своего кабинета, Павел увидел привычную уже, чуть сутуловатую фигуру Евдокии Ивановны. Увидев его, женщина поднялась, сделала шаг навстречу и остановилась как раз перед дверью.

– Здравствуйте, Евдокия Ивановна! – радостно приветствовал ее Пафнутьев. – Рад видеть вас в добром здравии! Что случилось хорошего в вашей жизни?

– Ладно, Павел Николаевич. Узнали, вот и слава богу. Впускайте меня в свой кабинет, усаживайте поближе к столу и задавайте ваши вопросы. Что? Где? Почем?

– Что новенького?

– По вашему лицу я вижу, что вы уже все знаете. Да, выпускают насильников и убийц на волю вольную. Дескать, намаялись бедолаги за десять лет, заслужили.

– Что делать! – горестно проговорил Пафнутьев и закрыл лицо руками.

– Как это что делать! – весело воскликнула Евдокия Ивановна. – Исполнять задуманное! Наши цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи, как сказал один не очень умный человек. Но не злобный он был, нет, терпеть его можно было. Мы терпели. Ближайшие соратники его не вынесли, но это уже их проблемы. Нам бы со своими разобраться.

– И желание такое есть?

– Что значит есть, уважаемый Павел Николаевич? Оно всегда было, а сейчас только окрепло. Вы свое дело сделали, назвали преступников по именам, выяснили, кто какую девочку убивал, измывался над ней, жизни лишал. Моя Света тоже свою работу выполнила – оборвала пуговицу на курточке у злодея, десять лет ее в кулачке держала. Как возможность представилась, она тут же вам ее на стол и положила. Видела дочку недавно во сне. Радостная, веселая. Все, дескать, у нас получилось, состоялось, пора за дело приниматься.

– Так и сказала?

– Так и сказала. И привет вам передала.

– Привет с того света? Звучит как-то жутковато, но поскольку я услышал его из ваших уст, то можно допустить, что ничего зловещего меня не ожидает.

– Все у вас, Павел Николаевич, будет хорошо. Из всей этой свистопляски вы выйдете победителем.

– А вы, Евдокия Ивановна?

– Я сделаю все, что положено. Но я не уверена, Павел Николаевич, в том, что выживу. Хотя к этому и не стремлюсь. Моя задача куда скромнее.

– Если я вас правильно понял, все, о чем мы с вами говорили в вашем домике, остается в силе?

– И даже более того. Но случилось и досадное недоразумение. Помните тот молоток, который вам так понравился?

– Как не помнить! – воскликнул Пафнутьев. – Он до сих пор у меня перед глазами.

– С тех пор как в городе стали известны имена убийц, в моем доме побывало великое множество людей. Приходили целые делегации от школ и рабочих коллективов. Деньги несли, вещи, коробки с конфетами. Но молоток исчез.

– Вы найдете ему замену?

– Уже. Он чуть другой, но тоже в рабочем состоянии. А помните, Павел Николаевич, в самом начале нашего знакомства я сразу сказала вам, чем все это закончится? Не забыли? Я заявила вам, что жены у этих подонков окажутся в больницах, у детей обнаружатся опасные заболевания, а рабочие коллективы, где трудились эти сволочи, завалят слезливыми письмами прокуратуры, редакции газет и журналов.

– Да, не забыл. С другой стороны, могу напомнить о том, как я предлагал вам перейти на службу в наше учреждение.

– Но я и не отказывалась! – с улыбкой ответила женщина. – Я и сейчас не возражаю. Как говорится, бери меня – я вся твоя!

– Заметано! – радостно воскликнул Пафнутьев, поднимаясь из-за стола. – Вот отгремят наши грозы, и мы с вами поговорим на эти темы.

– Надеюсь, Павел Николаевич, у нас с вами будет повод встретиться и пораньше, до того как отгремят наши грозы, – уже от двери произнесла женщина странные слова.

Чем дольше Пафнутьев думал о них, тем в большую озадаченность впадал.

К вечеру он довел себя до такой взвинченности, что, уже не колеблясь, позвонил Шаланде и произнес сдавленным голосом:

– Жора, есть разговор.

– Слушаю тебя внимательно, – проговорил Шаланда, устанавливая на столике две кружки.

Пиво в них налито было явно с излишней щедростью. Продавщица знала, кому угождала, несмотря на гражданский наряд Шаланды.

– Что-то Худолей задерживается.

– Дела у мужика, – пояснил Пафнутьев.

– У Худолея дела?! – Шаланда в голос расхохотался. – С любезной компашкой никак расстаться не может!

– Придет, – терпеливо протянул Пафнутьев. – Сознательно опаздывает. Не торопится. Дает нам с тобой посекретничать.

– А есть о чем?

– Найдется.

– Опять, наверное, про своих убивцев песню затянешь?

– Про них, родимых, – тяжко проговорил Пафнутьев.

Шаланда поднес кружку к губам, не торопясь выпил не меньше половины.

Потом он отставил посудину подальше, вытер губы, наконец-то поднял глаза на Пафнутьева и изрек:

– Ну?..

– Две недели ребята на свободе. А я места себе не нахожу.

– Ты их ребятами называешь? Ну-ну! Можно и поласковей словцо подобрать. Слушай сюда, Паша. Я тебе сейчас такое скажу, что ты за голову схватишься и пиво тебе в глотку не пойдет.

– Валяй, – покорно проговорил Пафнутьев.

– Да, две недели назад я распахнул перед ними ворота. Дышите, убийцы, воздухом свободы. Истосковались небось по ней, родимой? Это я им на прощанье сказал и кое-что добавил. Сейчас многие произносят эти слова при прощании. Я от всей души выдал им их напоследок.

– Может, и мне скажешь, что это за слова такие заветные?

– Отчего ж не сказать хорошему человеку и давнему собутыльнику Паше Пафнутьеву. «Берегите себя», – сказал я убивцам напоследок. Знаешь, что они мне ответили на это мое отеческое напутствие?

– Знаю.

– Неужто знаешь? – Шаланда от удивления откинулся на спинку стула. – Скажи! Не томи душу!

– Ничего они тебе не ответили.

– Точно, Паша! Ни словечка не обронили! Ни один! Глаза в землю, молча мимо прошли и…

– И?.. – Пафнутьев усмехнулся.

– И сгинули.

– Жора, а ты ведь не только моим ребятам, но и мне лично хотел что-то сказать.

– Скажу. Ты неосторожное словечко обронил. Заявил, что твои ребята, как ты их называешь, на свободу вышли. Так вот, неправда ваша, дяденька. Ни на какую свободу они не вышли. Тебе сказать, о чем они сейчас мечтают? Убивцы спят и видят, как бы им снова оказаться в камере. В относительной безопасности. У них сейчас только срок пошел. Пожизненный, Паша! Всю оставшуюся жизнь они будут вздрагивать, когда громко хлопнет дверь, резко затормозит машина, заорет за стеной какой-нибудь пьяный хмырь. Они сейчас почувствовали себя теми, кем и являются на самом деле, – дикими зверями. Они уверены, что на них идет охота, независимо от того, действительно ли кто-то выслеживает каждого из них! Не твоя полоумная Евдокия Ивановна, дай бог ей здоровья, не банда, которая собралась вокруг этой твоей Евдокии, дай ей бог удачи во всех затеях! У твоих ребят ощущение, что на них охотится сразу все человечество. Эта охота не будет слишком долгой, уж поверь мне! Они сами негаснущим своим страхом создадут охотников. Из ничего, из чистого воздуха возникнут ружья, патроны с кабаньей картечью, ножи из рессорной стали, о которых ты мне рассказывал! Паша, я перечислил то, что им снится каждую ночь. Это и есть свобода? Ты это называешь так?! Они уже не люди, Паша! От страха перед неизбежной расправой эти скоты убьют кого угодно, зарежут, утопят, раздавят бульдозером! Выпуская их из камер, я им сказал про воздух свободы. Это уже не воздух, Паша! Им нельзя дышать.

– Жора, остановись! – взмолился Пафнутьев. – Я уже не могу эти твои ужасы слышать. Ты хочешь сказать, что они обречены?

– Да, Паша! Именно так дело и обстоит.

– Их ничто не спасет?

– В самой глухой, дикой части Сахалина есть мыс Погиби. Там живет один человек. Он у меня проходил по какому-то делу, а сейчас осел там. Один. Больше нигде он жить не может. И не хочет. Многие из Курильских островов совершенно необитаемы. Зато там сказочная рыбалка – кета, горбуша, крабы. Прожить можно. Тоже неплохое место, вполне пригодное для твоих ребятишек, которые десять лет назад так славно провели свой выпускной вечер.

– А вот и Худолей, – с облегчением проговорил Пафнутьев. – Присаживайся, дорогой. Мы тут неплохо провели время, по душам с Жорой потолковали. Он, оказывается, очень высокого мнения о твоих профессиональных данных.

– Тогда с него причитается.

Шаланда молча поднялся, сопя выбрался из-за стола и направился к стойке. Вернулся он с тремя кружками пива и пакетиком соленых фисташек.

– Прошу! – Полковник расположил свои подношения на столе.

– Видишь, Паша, как выгодно быть хорошим работником, – с улыбкой заявил Худолей.

– Это ты хороший работник?! – Шаланда побагровел. – Поганой метлой таких!..

– Милые бранятся, только тешатся, – пробормотал Худолей, пригубливая халявное пиво. – Павел Николаевич, проходил я только что по нашему коридору, встретил Евдокию Ивановну. Как раз у вашего кабинета.

– Как она поживает? – невозмутимо спросил Пафнутьев.

– Хотела вас видеть. Очень важный разговор у нее. Так она объяснила мне свое появление в нашей конторе.

– Позвонила бы. У нее есть мой мобильник. Это все во‑первых, – пробормотал Пафнутьев озадаченно. – А во‑вторых, мы с ней расстались час назад. Как раз в моем кабинете.

– Наверное, вспомнила что-то очень важное, – глубокомысленно предположил Шаланда.

– Да, скорее всего, – согласился Пафнутьев.

– А что, – продолжал куражиться Шаланда. – Она женщина, можно сказать, в цвету, а, Паша?

– Помнишь, Жора, в твоей молодости песня такая была? Расцвела сирень, черемуха в саду, на мое несчастье, на мою беду. – Пафнутьев вынул телефон, набрал номер и спросил: – Евдокия Ивановна, вы хотели мне что-то сказать?

– Я хотела уточнить. Ведь мы с вами между собой все вещи назвали своими именами, не так ли?

– Да. Кроме одной.

– Боже! Какой же?

– Вы не сказали мне, когда выходите на тропу войны.

– Павел Николаевич, вы уж простите меня ради бога! Это мое упущение, это я виновата. Исправляюсь немедленно. В данный момент я как раз и нахожусь на той самой тропке, которую вы только что упомянули.

– Евдокия Ивановна, тоже простите. Вы уверены, что я правильно вас понял?

– Да, Павел Николаевич! В этом я совершенно уверена. Извините, если что не так. Я не вольна в своих поступках. Надеюсь, мы еще увидимся.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – произнес Пафнутьев прощальные слова и отключил связь.

Он, не торопясь, спрятал телефон в карман пиджака, потом все с той же замедленностью в движениях взял кружку, допил пиво, весело посмотрел на Худолея и проговорил:

– Ты самый молодой и проворный из нас. Может быть, своими юными ножками смотаешься ради общего блага? Тут недалеко. А мы с Жорой тебя подождем.

– Куда, Павел Николаевич?

– К бочке. Видишь, у нас кружки пустые. А вокруг уже сумерки, фонари включили, народ прибывает. Как когда-то Клавдия Ивановна Шульженко пела. Там смех, веселье и суета.

– Клавдия Ивановна? – переспросил Худолей. – Так бы сразу и сказали. Уже давно бы принес. А то кружки у них пустые, сумерки у них наступили, фонари, видишь ли, включили. Сказали бы проще, мол, пиво неси! Уже давно все на столе стояло бы! Надо же, Шульженко вспомнили, – продолжал ворчать Худолей, удаляясь с пустыми кружками.

Он действительно управился быстро. Не прошло и пяти минут, как и кружки с пивом, и пакетики с фисташками были на столе.

– И что теперь? – капризно спросил Худолей. – Есть замечания? Нарекания? Недовольство?

– Все прекрасно! – заверил его Пафнутьев. – Все сделано быстро, качественно, уважительно к заказчикам.

– Тогда я отлучусь, пожалуй. – Худолей поднялся из-за стола.

– Ты куда? – строго спросил Шаланда.

– Тут недалеко. В кустики. Может, кто со мной?

– Перебьешься, – проворчал Шаланда, повернулся к Пафнутьеву и будто бы забыл о Худолее.

А напрасно. Приключения этого вечера только начинались.

Худолей успел сделать всего несколько шагов по тропинке, еле заметной в зарослях, как наткнулся на чью-то спину. Человек был в темном пиджаке, и любитель пива его попросту не заметил. Мужик отшатнулся от Худолея, сделал шаг вперед, тут же как-то странно, слишком уж широко качнулся назад, но почему-то не упал.

– Дядя, ты чего? – без гнева спросил Худолей. – Поплохело тебе маленько? Подмогнуть?

Незнакомец молчал. Он вообще не проронил ни слова и вел себя как-то странно, сделал два шага вперед и снова уперся спиной в Худолея.

– Ну, ты даешь, мужик! Это пиво тебя так разобрало? – Худолей хотел было добавить еще какие-то слова, но вдруг онемел в ужасе.

Незнакомец чересчур уж плавно повернулся к нему лицом. На него упал свет фонаря, и Худолей понял, что тот мертв. Физиономия данного типа была сведена предсмертной судорогой, изо рта торчал темный язык. Мимо лица уходила вверх и терялась в листве белая веревка.

– Так, – пробормотал Худолей, чтобы хоть как-то прийти в себя. – С тобой, приятель, все ясно. Ты тут пока поскучай без меня, а я схожу за подмогой. Не возражаешь? – Он бегом вернулся к столику, за которым спокойно беседовали о своем, девичьем, Пафнутьев с Шаландой.

Худолей тоже подсел к столику, помолчал, взял свою кружку и медленно выпил ее до дна.

– Паша, – проговорил Худолей. – Ты бы сходил в кустики.

– А мне не нужно. Организм позволяет, – весело ответил Пафнутьев.

– Паша, я не спрашиваю, что позволяет тебе твой организм, а чего он тебе не позволяет. Я просто говорю – сходи в кустики. По той самой тропинке, по которой шел и я.

– Ты настаиваешь?

– Я требую, – железным голосом, которого Пафнутьев еще никогда не слышал из уст Худолея, произнес его помощник.

Не говоря больше ни слова, Пафнутьев поднялся и углубился в кусты. Он вернулся минут через пять, так же молча, как и Худолей, сел за стол и выпил до дна свою кружку.

– Получилось? – легким голосом спросил его Шаланда.

– Началось, – мертвым голосом ответил Пафнутьев.

– Что началось?! Скажите мне уже наконец-то!

– То, чего мы, Жора, все ждали.

– А чего мы все ждали? Манны небесной? Пряников на подоконнике?

– Сходи в кустики, Жора. Не тяни время. Прошу тебя.

Шаланда пробыл в кустиках дольше других. Как и Пафнутьев с Худолеем, он молча сел за стол, выпил до дна свое пиво и показал на пустые кружки. Дескать, надо бы наполнить.

Худолею не надо было повторять дважды. Через две-три минуты полные кружки стояли на круглом столике.

– Надо бы вызвать группу, – проговорил Пафнутьев.

– Уже, – ответил Шаланда. – Будут здесь через пять минут. Ты знаешь этого?.. – Шаланда ткнул большим пальцем за спину, в сторону кустарника.

– Да, – ответил Пафнутьев. – Это один из трех. Зайцев. Пилот. Я пообещал ему, что он еще увидит в полете и синее небо, и белые облака.

– А он?

– Разрыдался.

– Живая, значит, тварь была.

– Он один не убивал. Но участвовал.

– Но участвовал, – сказал Шаланда так, будто вбивал гвоздь в бревно. – Молчал все десять лет. Вот теперь и получил. По заслугам.

– Согласен, – сказал Пафнутьев. – И все же он не убивал.

– А пуговка в кулачке у девочки?.. С его курточки?

– Да.

– Ну так и получай сполна, сучий потрох! – жестко произнес Шаланда. – А вот и мои ребята подъехали. Сейчас начнется работа.

Машина с включенными фарами протиснулась между столиками, Шаланда показал водителю, как удобнее обогнуть кустарник, приблизиться и осветить фарами повешенного человека. Он едва-едва не доставал ногами до травы. Возникало такое впечатление, что между деревьями бродит, слегка покачиваясь, хорошо так поддавший мужичонка. Но на самом деле в петле уже несколько часов болталось мертвое тело.

Утром на скамейке у своего кабинета Пафнутьев увидел двух посетителей, поджидавших его. Он не столько узнал их, сколько догадался, что это Мастаков и Ющенко. Они, конечно, уже знали о том, что накануне случилось с Зайцевым, и теперь, скорее всего, пребывали в полной растерянности.

– Здравствуйте, Павел Николаевич, – почти одновременно произнесли убивцы, поднимаясь со скамейки.

– Вы ко мне? Заходите. Присаживайтесь.

– Вот пришли…

– И правильно сделали. Маленько опоздали. Но еще не все потеряно, как мне кажется.

– Это в каком смысле?

– Как это в каком? В самом очевидном. Не всех пока повесили, еще кое-кто жив остался. Это я вас имею в виду. Похоже, поторопились вы на свободу выйти. Я вот увидел вас на скамейке, и первая мысль была вот о чем: не пришли ли вы обратно в камеру проситься?

– А что? – спросил Мастаков. – Пора?

– Решайте, ребята. Вам виднее.

– Как нам дальше жить, Павел Николаевич?

– Это вы у меня спрашиваете?

– А у кого же еще? Больше не у кого. Мы вот с вами несколько месяцев общались, пока шло следствие. Вы честно делали свою работу, попугивали нас время от времени крайними сроками. Но это, как я понимаю, для пользы дела. Так вот и приволоклись мы к вам с простеньким вопросом. Как нам дальше жить? Ведь приберут нас по одному. Похоже, тут грамотные ребята сколотились в кучку. Нам с ними не справиться. Мы-то на виду, а они – невидимки.

– Ну что ж, спасибо, как говорится, за доверие. Но ведь вы уже взрослые ребята, вам не по семнадцать-восемнадцать, как было десять лет назад. Разбегаться вам надо. Причем грамотно. Чтоб даже из родни никто не знал, что вы, к примеру, на Камчатке, на Сахалине, на Курилах. Я не предлагаю вам ни первое, ни второе, ни третье место, просто показываю, насколько надежно вы должны исчезнуть.

– Другого выхода нет?

– Может быть, он и есть, но мне неизвестен. Один из вас дальнобойщик, второй обосновался в Запорожье. Не спасет ни то, ни другое. Вот я бы лично, к примеру, нашел бы вас обоих в течение одного дня. Ребята, которых вы назвали невидимками, не столь опытные, как я. Им понадобится неделя на каждого. Сами понимаете, это не спасение. Как в песне поется. Уже изготовлены пули и мимо, похоже, не пролетят.

– Это вы к примеру, или пули действительно изготовлены? – первый раз подал голос Ющенко.

– Могу уточнить. Не пули, а кабанья картечь.

– Так вы их знаете?! – почти обрадованно воскликнул Ющенко.

– Нет, я их не знаю.

– Честно?

– Да, ребята. Честно. Не сомневайтесь.

– Так у них точно кабанья картечь?

– Точно.

– Значит, не промахнутся?

– Исключено. Стреляют в живот, который вместе со всеми органами превращается в фарш.

– Значит, бежать? – который раз повторил Мастаков.

– Лучше сегодня до обеда, чем завтра после такового.

– А вот интересно, Павел Николаевич, как бы вы это проделали чисто технически? Можете поделиться?

– Могу. Выйдя из этого здания, я остановил бы первую попавшуюся машину и отъехал на расстояние, которое мог бы оплатить, не вызывая особых подозрений у водителя. А потом повторил бы эту операцию еще раз и еще.

– Настолько они опасны?!

– А вы этого еще не почувствовали? Сколько вам еще нужно трупов, чтобы вы это поняли? Вот вы не обратили внимания на одну маленькую подробность. Первое, что я сделал, войдя в кабинет, – это закрыл дверь. На два оборота ключа. Потом задернул шторы и только после этого предложил вам сесть.

– Это что же получается?.. – растерянно проговорил Ющенко.

– Удачи вам, ребята, – усмехнулся на прощание Пафнутьев. – Десять лет назад вам крупно повезло. Как говорится, пронесло. Но так будет не всегда. Скорее всего, ничего подобного не случится уже никогда.

Вечером того же дня Пафнутьеву неожиданно позвонил Шаланда и предложил срочно, прямо-таки вот в эту же секунду покинуть свой кабинет и сесть в машину, поджидавшую его.

– Жора, так мы вроде не договаривались…

– Вот в машине и договоримся.

– Может, и Худолея прихватим?

– Перебьется.

– Жора, у меня такое чувство, будто что-то случилось.

– Да, случилось.

– Я даже боюсь предположить…

– Не бойся. Не ошибешься.

– Боже, – простонал Пафнутьев. – Неужели опять?

– Запирай кабинет и бегом по лестнице вниз.

– Неужели это когда-нибудь кончится?

– Не переживай. Кончится очень скоро. Один остался.

– Жора, мне страшно, – проговорил Пафнутьев, уже стоя на крыльце. – Как дальше жить?

– Не бойся. Я с тобой. Я не брошу тебя на произвол судьбы.

– Не бросай, Жора. Прошу тебя. – Эти слова Пафнутьев произнес, уже сидя в машине рядом с Шаландой. – Осталась одна надежда. На тебя, Жора.

Шаланда слушал сейчас эти вроде бы не совсем серьезные слова и вполне мог бы подумать, что Пафнутьев куражится. Но полковник изредка, на ходу поглядывал на своего пассажира и каждый раз убеждался в одном и том же. Пафнутьев не шутит, он действительно сбит с толку, пребывает почти в ужасе от своей догадки.

Наконец, немного успокоив себя собственными причитаниями, Пафнутьев решился задать вопрос:

– Жора, ты это, не тяни душу. Кто на этот раз?

– Мастаков.

– Что с ним?

– Голова проломлена. Похоже, молотком.

– Он жив?

– Нет.

– Так. Значит, не прислушался он к моему совету.

– А что ты ему посоветовал?

– Не заходя домой, прыгать в первую попавшуюся машину и мчаться в любом направлении, пока не кончатся деньги.

– Очень хороший совет. В его положении я бы обязательно им воспользовался.

– Куда мы едем?

– К оврагу, Паша. Опять к тому самому месту, где девичьи скелетики нашли. Видишь, что получается. Убийцу все-таки тянет на место преступления. Он дома уже и вещички собрал, но не мог уехать из города, не побывав в этом кошмарном овраге. Ладно, Паша. Разберемся. Приехали. Мои ребята уже давно здесь.

– Мне-то чего раньше не позвонил?

– Я и сам не знал, что к чему. А когда картинка открылась, сразу к тебе подался. И вот ты уже на месте преступления. Так что на меня бочку не кати, я хорошо себя веду в таких случаях.

– Виноват. Прости великодушно. – Пафнутьев похлопал Шаланду по плечу.

– Бог простит, – с усмешкой проговорил тот. – Значит, так, Паша. Докладываю обстановку. Вот овраг. Вниз протоптана тропинка. По ней редко кто ходит. Чуть дальше проложена асфальтированная дорожка. По ней-то люди в основном и спускаются к берегу. Мастаков облюбовал тропинку. Здесь и людей почти нет, и на травке можно присесть, и пивка пригубить. Он пришел сюда с бутылкой, но так и не успел ее выпить. Возле него она и валялась.

– А тело Мастакова где?

– Мои ребята уже в анатомичку его доставили. Можешь заглянуть, там тебе кое-что расскажут. А картинка вырисовывается такая. Мастаков пришел сюда один. Выбрал местечко и расположился. Тропинка проходила за его спиной, так что незаметно подойти к нему было не трудно.

– А кто его нашел?

– Какой-то прохожий позвонил. Так, дескать, и так. Окровавленный человек лежит. Документы оказались при нем, деньги, блокнот с телефонами. И билет на поезд. Он, похоже, уже в дорогу собрался. Но напоследок сюда вот потянуло. В общем-то, я его понимаю – навсегда человек уезжал.

– А с чего ты взял, что над ним молотком поработали? – спросил Пафнутьев.

– Мои ребята вызвали сюда машину. Приехали санитары, или как там их надо называть. Один из них увидел на лбу квадратный след от удара и предположил, что били молотком. Это тебе в анатомичке все подробно расскажут.

– Значит, был не один удар?

– Много было ударов. Такое впечатление, что убийца был маленько не в себе. Или не верил в свои силы и попросту добивал человека.

– То есть это было не ограбление?

– Какое ограбление, Паша! Деньги на месте, документы, часы, мобильник. Нет, Паша. Не ищи легкого ответа. След к тебе тянется, к твоим скелетикам.

– А что это за мужик там сидит? Видишь?.. Чего он ждет? Что высматривает? Подойдем?

Но мужик услышал их разговор, подошел сам и сказал:

– Я слышу, обо мне речь. Ничего я здесь, ребята, не высматриваю, поздно уже. Это моего сына убили. А вы, наверно, и есть тот самый Пафнутьев?

– Да, тот самый… Павел Николаевич.

– Мой сын был у вас сегодня утром. Он хотел посоветоваться, как ему быть, жить дальше.

– Я посоветовал ему срочно уезжать из города и никогда здесь больше не появляться. Но он, как видите, меня не послушался.

– Нет, не так дело было. Он послушался, сегодня должен был уехать, но не успел. Хочу, мол, с этими вот местами попрощаться. Попрощался, как видите. Хорошо попрощался. – Мужчина отвернулся и вытер рукавом глаза. – Винить кого-то язык не поворачивается. Сегодня к нам домой заходил их товарищ. Третий. Поговорили мы. Завтра утром уезжает в Запорожье. Он там живет.

– Не надо бы ему ехать в Запорожье, – сказал Пафнутьев.

– Почему? – не понял мужчина.

– Настигнут.

– Как же они его там найдут? Город большой, чуть ли не миллион жителей.

– Я бы нашел… – Пафнутьев помолчал. – За час. – Павел кивнул на участок тропинки, залитый кровью, и продолжил: – Эти ребята так быстро не управятся. Они найдут его к вечеру первого дня своего там пребывания.

– Что же ему делать?

– Бежать, не оглядываясь.

– Куда?! – в полной беспомощности воскликнул мужчина.

– Кольский полуостров, Забайкалье, Камчатка, Дальний Восток, Курильские острова. Мне продолжать?

– Но это же ломка всей жизни!

– А разве это жизнь? – Пафнутьев опять кивнул в сторону кровавого пятна на тропинке.

– Неужели найдут?

– У меня на этот счет нет никаких сомнений, – медленно, по складам проговорил Пафнутьев. – В первый же день после своего приезда в город Запорожье.

– А сам-то он знает, что не надо бы ему в тот город возвращаться?

– Все он знает. С вашим сыном я при нем разговаривал.

– Как же такое понимать? Уже два трупа, а он едет в Запорожье?

– Хотите знать мое мнение?

– Да не возражал бы.

– Слабак. Я не говорю, что он не верит, выражаюсь иначе – ему не верится.

– Поверит. Когда с ним случится что-нибудь похожее. – Мужчина тоже кивнул в сторону кровавого пятна на тропинке.

– Если успеет, – добавил Пафнутьев.

– Не понял.

– Спохватится, мол, что-то обстановка незнакомая. А это он уже на том свете, – с усмешкой пояснил Пафнутьев.

– Ну и шуточки у вас.

– Куда деваться – профессиональные.

На следующее утро Пафнутьев, не заезжая в свой кабинет, направился сразу к дому Евдокии Ивановны. Там уже орудовали ребята Шаланды, шел обыск.

Сам Шаланда сидел в садике, под яблоней, за небольшим столиком, сколоченным наспех из неструганых досок. По другую сторону столика, подперев кулачком подбородок, расположилась Евдокия Ивановна, сбоку пристроился Худолей.

– Присаживайся, Паша. – Шаланда шлепнул ладонью по свободному месту на скамейке. – Мы скоро заканчиваем.

– Как поиски? – спросил Пафнутьев. – Находки есть?

– Пусто, – кратко ответил Шаланда.

– А что они ищут, Павел Николаевич? Подсказали бы мне, глядишь, и помогла бы, – негромко проговорила женщина.

– Обойдемся, – проворчал Шаланда. – А ищем мы, дорогая Евдокия Ивановна, к вашему сведению, тот самый молоток, которым вчера до смерти забили несчастного Мастакова.

– Вы забыли сказать, что забит он злодейски и был совершенно невинным человеком.

– Да, я мог бы так сказать, – твердо проговорил Шаланда. – Но не сказал, оберегая ваши материнские чувства. А перед законом Мастаков был чист. Он заслужил прощение многолетним искренним и чистосердечным покаянием. Закон его простил.

– Ну так и царство ему небесное. – Евдокия Ивановна размашисто перекрестилась. – Теперь и люди его простили. А что касается молотка… Плохо работаете.

– Вы работаете лучше? – заводясь, спросил Шаланда.

– Да, я работаю лучше. Потому что с опережением.

– Это как?

– А вот так! За неделю до вашего сегодняшнего обыска я пришла к Павлу Николаевичу, да? И доложила ему, что у меня украден молоток. Много людей приходили ко мне, когда узнали, кто в праздничную ночь школьного выпускного бала, нажравшись водки, убил мою дочь десять лет назад. Размозжил ей голову булыжником. Так вот. Приходили люди. Соболезнования, сочувствия, утешения и прочее. И любимый мой молоток увели. Приглянулся он кому-то. Ну что ж, и на здоровье. Авось в хозяйстве пригодится. Да, Павел Николаевич?

– Святая правда, – подтвердил Пафнутьев.

– Но это все во‑первых, – продолжала Евдокия Ивановна свою обличительную речь, сидя в саду, под яблоней, за небольшим столиком, сколоченным из неструганых досок.

– А во‑вторых? – тяжко обронил Шаланда.

– Вы что же думаете, у меня не было времени, ума, соображения избавиться от окровавленного молотка? Вы надеялись, будто я, расправившись с убийцей, принесу это орудие священной мести к себе домой и суну его себе под подушку? А кто мне мешает уронить молоток в речку? Пройти в дальний двор и бросить его в первый попавшийся мусорный ящик? В конце концов, я запросто могла утопить этот молоток в собственном колодце. Почему бы и нет?

– А это уже неплохая подсказка, – вдруг, словно проснувшись, произнес Худолей, молчавший до сих пор. – Евдокия Ивановна, конечно, большой специалист в нашем деле. Но и у гениев бывают оговорки, а, Паша?

– Да, конечно. С гениями это иногда случается, – неохотно произнес Пафнутьев. – Но мне бы не хотелось Евдокию Ивановну в этом уличать.

– А придется! – заявил Шаланда.

Полковник с неожиданной живостью вскочил со своего места, подбежал к «газику», за рулем которого дремал водитель, растолкал его и отдал команду:

– Значит, так, Саша!.. Дуй на наш склад! Хватаешь у кладовщика веревочную лестницу, бросаешь ее на заднее сиденье и возвращаешься сюда. Вопросы есть? Вопросов нет! Вперед.

Евдокия Ивановна от своего столика, стоявшего в глубине сада, с улыбкой наблюдала за суетой молодых, крепких, тренированных ребят. Они возились с веревочной лестницей, закрепляли один ее конец на деревянном валу, а второй опускали в темную, влажную глубину колодца. Потом по этой лестнице опускался самый тощеватый парнишка. Все наперебой кричали ему в темноту колодца добрые напутствия, советы, предостережения.

Наконец-то над срубом поднялся кулак, перемазанный черной грязью. В нем была зажата рукоятка молотка. Парнишка перевесился через край колодца и смог отбросить свою находку подальше от глубокого провала, в сухую, высокую, безопасную траву.

– Что вы теперь скажете, уважаемая Евдокия Ивановна? – спросил Пафнутьев женщину, которая за все это время так и не поднялась со скамейки, не проронила ни единого слова.

– А что вы хотите от меня услышать, Павел Николаевич? Признательные показания? Раскаяние в содеянном?

– Ничего этого не будет?

– Тут недавно прозвучало слово «гений». Дескать, и у гения случаются промашки, оговорки, конфузы. Не знаю, с гениями встречаться не доводилось. Но если это слово прозвучало, то скажу так. Случилась не оговорка гения, а злая шутка. Я подсказала Шаланде идею с колодцем, а он, простая душа, и клюнул.

– А молоток? – не понял Пафнутьев.

– Да какой это молоток, Павел Николаевич! Господь с вами. Отмоют ребята и посмеются. Деревяшка. А сам молоток сапожный. У него обух круглый. А на трупе Мастакова, того самого, который убил мою единственную дочь Свету, остались следы от квадратного молотка.

– Евдокия Ивановна!.. – Пафнутьев помолчал, разглядывая яблоки, свисавшие с ветвей над самым столиком. – А откуда вам известно, какие следы остались на трупе бедного Мастакова?

Женщина усмехнулась, легко передернула плечиком и заявила:

– Вы такие смешные вопросы задаете, что я просто теряюсь, не знаю, как вам ответить.

– Да ответьте уж хоть как-нибудь. Я пойму.

– Хорошо. Самый простой ответ будет таков: не знаю. Подвернулись слова о квадратном сечении молотка, я их и произнесла, нисколько не задумываясь над их значением. Считайте, что это еще одна шутка гения.

– А откуда вам известно, что у молотка, который ребята достали из колодца, круглое сечение обуха?

– Понятия не имею! – сказала женщина и с вызовом вскинула подбородок.

Пафнутьев глубокомысленно хмыкнул и заявил:

– Объяснение не самое правдоподобное, но меня оно вполне устраивает. Боюсь только, что в нем усомнится Шаланда.

– Жора прекрасный парень! С ним-то я уж как-нибудь договорюсь! – с веселой уверенностью заявила женщина.

– Ну-ну, – с недоверием проговорил Пафнутьев. – Желаю успеха.

Обыск в доме Евдокии Ивановны закончился совершенно безрезультатно. Ничего предосудительного не было обнаружено ни на чердаке, ни в подвале, ни в колодце.

Собрались и уехали оперативники. Церемонно попрощался с хозяйкой Шаланда и отбыл на своей личной машине. Правда, напоследок он жестом спросил у Пафнутьева, не поедет ли тот с ним.

Павел ответил движением руки, которое можно было расшифровать примерно так: «Езжайте без меня с Худолеем, накрывайте столик всем необходимым. Обо мне не беспокойтесь. Я подъеду чуть попозже. Хочу Евдокии Ивановне задать несколько деликатных вопросов, которые тебе неинтересны. К тому же они не имеют к делу никакого отношения».

Легкое шевеление тяжелой ладони Шаланды тоже расшифровывалось несколько многословно: «Все понял. Счастливо оставаться. Веди себя прилично. Ждем с нетерпением, сам знаешь, где именно».

Пафнутьев подождал, когда за Шаландой закроется калитка, повернулся к женщине и спросил:

– Скажите, Евдокия Ивановна, а какие у вас сейчас отношения со Светой?

– О! – обрадовалась вопросу женщина. – Прекрасные. Она весела и хороша собой. Мы с ней проболтали всю ночь и в конце концов договорились до того, что скоро увидимся.

– А вы не торопитесь?

– Нет, не тороплюсь. Я дождусь окончания нашей с вами работы. И потом, знаете ли, у нас здесь и у них там, у Светы, слова «скоро увидимся» имеют различные значения.

– Когда вы говорите об окончании нашей с вами работы, имеете в виду третьего фигуранта дела?

– Его, сердешного.

– А что вы приготовили для него?

– А что получится. Мне это безразлично. Я уже сыта, если вы позволите так выразиться.

– Позволяю. Расстояние вас не смущает?

– Вы же знаете, Павел Николаевич, что расстояния в нашем с вами деле не имеют ровно никакого значения. Город Запорожье, остров Пасхи, Огненная Земля, планета Марс. Какая разница? Все это так относительно.

– Другими словами, если вы узнаете, что третий наш фигурант по фамилии Ющенко находится не в Запорожье, а на Марсе…

– То завтра я буду там.

Пафнутьев посмотрел на плотно сжатые губы Евдокии Ивановны, на чуть дрогнувшие бугорки возле ушей. Он понял – женщина не шутит. Если понадобится, завтра она будет на острове Пасхи, на Огненной Земле, на Марсе.

– У вас, видимо, надежные помощники?

– Да, хорошие ребята. Они мне достались от Светы. Это ее друзья. Они помогли мне выжить в это страшное десятилетие. Но сейчас я им поставила условие. Один фигурант мой.

– Они приняли ваше условие?

– Как видите.

Пафнутьев дернулся было переспросить, уточнить, ужаснуться. Но сдержал себя, по лицу женщины понял – не надо. Она была благодарна ему за это недолгое молчание.

– Скажите, Евдокия Ивановна, а эти убийцы могли вымолить у вас прощение?

– Могли. Они должны были прийти ко мне и покаяться. Не прощения попросить, нет, только покаяться. И больше ничего.

– Что вы им сказали бы?

– Я бы сказала так. Уходите и живите как сможете. Эти слова уже были во мне, я уже хотела их произнести. Но они не пришли. Убийцы обрадовались, когда закон снял с них вину и выпустил на свободу. Они почувствовали себя чистыми. Вот после этого для них пути назад уже не было. Ах, вы чистые?! Тогда получайте. По полной программе. Есть один закон, по которому должны жить люди. Око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь, смерть за смерть. Других законов нет. Да они и не нужны. Этих вполне достаточно.

– Значит, третий может выжить? – спросил Пафнутьев.

– Мне бы не хотелось. Нарушится чистота эксперимента. Но я сказала ребятам, как получится. Пусть наверху решают. – Евдокия Ивановна подняла руку, указала на звездное небо.

В этот момент ее ладонь наткнулась на яблоко. Она сорвала его и всмотрелась при свете фонаря. Яблоко оказалось надкушенным.

– А вы знаете, кто его надкусил? – спросила женщина с улыбкой.

Пафнутьев ответил словом, которого секунду назад не было ни в его сознании, ни в душе.

– Света, – проговорил он.

– Правильно, – ничуть не удивилась Евдокия Ивановна. – Света любит этот сад. Она частенько заглядывала сюда все эти годы. Но когда дочка видит меня, тут же исчезает. Видимо, не разрешается им общаться с живыми людьми. Вот во сне – это пожалуйста, а в реальной обстановке – упаси боже!

Месяц назад Шаланда получил служебную телеграмму из Запорожья. «На ваш запрос отвечаем: гражданин Ющенко на прошлой неделе попал в автомобильную аварию, хотя, по данным дорожной службы, трасса была свободной и он шел на зеленый свет. Пострадавший выжил, но находится в реанимации – лишился обеих ног. Лихача установить не удалось, но наша дорожная служба не теряет надежды».

Шаланда не поленился позвонить в Запорожье. Там ему сказали, что Ющенко жив, но до сих пор находится в реанимации.

– Значит, он будет жить? – уточнил Шаланда.

– Да какая же это жизнь! – с усмешкой проговорил его собеседник. – Это уже не жизнь, а что-то совершенно другое.

Смерть Анфертьева

Я разлюбил свои желанья,

Я разлюбил свои мечты,

Остались мне одни страданья,

Плоды сердечной пустоты.

А. С. Пушкин

Глава 1

Итак, Анфертьев.

Наша криминальная история произойдет с ним, с Вадимом Кузьмичом Анфертьевым. В самом слове «Вадим» есть нечто притягательное, вам не кажется? Человек с таким именем, вполне возможно, обладает тонким строением души, склонен поговорить о чем-то возвышенном, выходящем за рамки забот о хлебе насущном. Не исключено, что он выписывает какой-нибудь литературный журнал, не прочь посмотреть по телевизору передачу из Эрмитажа и даже, чего не бывает, опрокинув рюмку-вторую, возьмет да и брякнет что-нибудь о неопознанных летающих объектах, о нравственных принципах или о будущем государственном устройстве Фолклендских или Мальвинских островов. А почему бы и нет? Запросто может, уж коли зовут его Вадимом.

Что касается отчества, то и оно вполне соответствует – Кузьмич. Человек этот, как и все мы, интеллигент в первом поколении. Отец его, Кузьма, пахал землю, потом ковал железо, потом где-то сторожил, вахтерил, гардеробничал и наконец помер в доме для престарелых между Кривым Рогом и Желтыми Водами. Сына своего он нарек Вадимом, простодушно полагая, что это название электрической машины. Так тогда было принято. Хотя, откровенно говоря, ему очень нравилось имя Федор. Поэтому наш Вадим, если уж начистоту, где-то в глубинах своих был все-таки Федей.

Теперь фамилия. То, что когда-то усатый Кузьма с завода металлургического оборудования назвал сына ненавистным ему именем, не было случайно. Ну, скажите, разве не слышится в самом этом слове «Анфертьев» что-то нетвердое, поддающееся влиянию толпы? Конечно, человек с такой фамилией почитает за благо примкнуть к большинству, не очень задумываясь над тем, куда это большинство путь держит. Кто-то назвал дочь Индустрией, кто-то окрестил сына Трактором, вот и Кузьма решил не выпячиваться.

Надо сказать, что родительская податливость у сына, у Вадима Кузьмича, приняла иное свойство – какая-то неуверенность чувствовалась в его поступках и даже во взглядах. Но по прошествии времени слабость иногда оборачивалась такой твердостью, что она озадачивала самого Вадима Кузьмича. Например, проучившись пять лет в горном институте, получив специальность маркшейдера, или, как говорили любители красивых образов, став горным штурманом, Вадим Кузьмич вскоре оставил свою профессию, даже не зная толком, чем будет зарабатывать на жизнь. За год с небольшим, который ему пришлось проработать под землей, он понял, что это дело не для него. Горняки оказались людьми чрезвычайно грубыми, стучали кулаками, топали ногами, оскверняли воздух такими словами и оборотами, что вагонетки, груженные углем и породой, самопроизвольно сходили с рельсов, – но дело было не в этом. Не по душе пришлась Анфертьеву работа, только и всего. Но, с другой стороны, есть ли на свете причина более уважительная?

Что можно сказать о внешности Вадима Кузьмича? Был он роста выше среднего, худощав, светловолос, охотно улыбался, не очень задумываясь над тем, уместна ли его улыбка. Кроме того, любил галстуки, и это, пожалуй, была его единственная слабость. Вообще Анфертьев следил за собой. В самом деле, невозможно представить себе человека с хорошим галстуком, но без свежего воротничка, выбритых щек, начищенных туфель. Этот вроде бы необязательный предмет туалета ко многому обязывает, если хотите, полностью берет человека в плен, и вульгарное словечко «удавка» может стать удавкой в весьма широком смысле слова.

Жена. Вполне естественно, что жена у Вадима Кузьмича оказалась женщиной властной, с ярко выраженным волевым началом. Звали Натальей, и ни у кого язык не поворачивался назвать ее Наташей. Да и сама она восприняла бы это как вопиющую фамильярность. Отчество – Михайловна. Наталья Михайловна. Анфертьев любил свою жену за миловидность, за то, что она давала ему уверенность в сегодняшнем и завтрашнем дне, а еще за то, что не оставляла без завтрака, без ужина, без ласк. Была она небольшого роста, полноватой, носила длинные светлые волосы, высокие каблуки, гордилась своим профилем, который и в самом деле был неплох: горделиво вскинутая головка, нос с горбинкой, четко очерченный подбородок. Она немного походила на царицу Екатерину, какой ее изображали на монетах. В девичестве она была Воскресухина, но без колебаний приняла фамилию мужа, даже в этом, казалось бы, незначительном обстоятельстве увидев залог прочности семьи. Мы – Анфертьевы. Отныне и навсегда. И весь разговор.

И наконец, дочь. У сильных волевых женщин чаще рождаются дочери, и с этим нам придется смириться, как смирились родители, мечтавшие о сыне. Как ее звали? Зина? Ни в коем случае! В этом имени и Наталья Михайловна, и Вадим Кузьмич видели что-то недостойное. То же самое можно сказать о Зое, Рае, Гале. «В нашем роду таких имен не было. И не будет!» – сказала Наталья Михайловна. И назвала дочь Таней. Татьяной! Здесь при желании можно увидеть изысканность внутреннего мира, одухотворенность, а кроме того, и это самое главное, такие имена встречались в роду Воскресухиных. Дочери было шесть лет, она обожала варенье и сказки про леших, к которым питала непонятное влечение и всегда сочувствовала их одиночеству в темном, непролазном лесу.

Несмотря на мягкость Анфертьева – а он многим казался откровенно слабым, кое-кто даже пытался защищать его от житейских невзгод, против чего Вадим Кузьмич благоразумно не возражал, – податливость его была отнюдь не безгранична. Где-то в непостижимой дали его души, куда чрезвычайно редко удавалось кому-нибудь заглянуть, куда он сам не заглядывал годами, таилось нечто твердое как кремень. И наглец, самонадеянно возомнивший, что он может вить из Анфертьева веревки, бывал несказанно ошарашен, увидев однажды перед собой человека жесткого до безжалостности. Бывали случаи, когда Анфертьев ставил на карту собственную жизнь и, упиваясь опасностью, с радостным безрассудством бросался в схватку, заранее зная, что победы не будет, что все кончится его полнейшим разгромом. Но ему позарез нужно было это поражение, чтобы потом поступать, как заблагорассудится. Но подобное случалось настолько редко, что большинство людей, с которыми он знался, даже не подозревали о маленьком камешке, затаившемся в глубинах Анфертьева, – так может затаиться амфора в синих глубинах Средиземного моря, алмаз в сибирских толщах вечной мерзлоты, опасный преступник среди граждан порядочных и благонадежных. Анфертьев ничуть не печалился, оказываясь в дураках, становясь посмешищем, попадая в положение глупое и оскорбительное. Он знал – до камешка еще далеко. Но уж если кому удавалось добраться до этого кремневого осколка…

А что он устроил в последний день пребывания на шахте! Собственно, этот день поэтому и стал последним, что Анфертьев выдал на-гора такое, что помнят до сих пор, а имя его на Четвертой Пролетарской и поныне окружено легендами и домыслами. Многих забыли на шахте, даже тех, кто проработал здесь десятки лет, кто спустился под землю безусым юнцом, а выбрался наружу парализованным старцем, – их забыли. И тех, кто командовал подземными комплексами, держал в страхе комплексы поверхностные, кто сокрушал рекорды и гремел, – забыли. Анфертьева помнили.

За год работы на шахте Анфертьев ни разу не повысил голос, не отдал ни одного приказания, никого не послал по матушке, что уже само по себе ставило его в положение почти безнадежное. К тому же рот он открывал при начальстве только для того, чтобы поздороваться. Правда, дело знал. Что так ли уж редко случается, что работа становится чем-то второстепенным и выполнять ее без притопов и прихлопов, без жалобных стенаний и победных воплей – значит наверняка обречь себя на пренебрежение. Что и случилось с Анфертьевым. И когда однажды начальник шахты, красномордый и громкоголосый, назвал его тюфяком только потому, что сам забыл дать задание, назвал его грязным тюфяком из богадельни только потому, что знал – это слышит девушка, за которой в то время ухаживал Анфертьев, Вадим Кузьмич в ответ лишь улыбнулся и вздохнул облегченно. Теперь ему было позволено все. Начальник подумал было, что Анфертьев его не понял или не расслышал, и повторил свои слова еще более зычно. Вадим Кузьмич прикрыл глаза и кивнул. Дескать, слышу вас, понимаю.

Когда на следующий день во Дворце культуры руководство из треста при массовом стечении народа под уханье духового оркестра, под хлопанье тяжелых, как совковые лопаты, шахтерских ладоней вручало шахте знамя победителя соцсоревнования, а начальник шахты лобызал прохладное, полыхающее, стекающее сквозь пальцы шелковое полотнище и украдкой вытирал им пот, на трибуну поднялся бледный и торжественный Анфертьев. Вряд ли он говорил больше трех минут, на большее его бы и не хватило, но он говорил в присутствии гостей из треста, говорил прямо в лицо начальнику – тот окаменел, обхватив древко знамени, и стал похож на придорожный памятник. Очень непочтительно говорил Анфертьев о начальнике этой небольшой шахтенки, можно даже утверждать, что он говорил о нем оскорбительно. А потом поблагодарил за внимание и сошел в зал. Его проводили редкими гулкими аплодисментами, понимая, что провожают не только с трибуны, с ним прощались. Но с тех пор каждый раз, когда ему бывает туго, в ушах Анфертьева звучат тяжелые аплодисменты, издаваемые негнущимися шахтерскими ладонями.

– Послушай, ты, тюфяк из богадельни, – начал Анфертьев. – Я знаю, тебе нравится такое обращение, и поэтому решился произнести его здесь… Ты полагаешь, что мат – это главный производственный фактор? – Анфертьев бросил быстрый взгляд на девушку, за которой ухаживал тогда, по которой томился и страдал. На вечере она исполняла обязанности секретаря, записывала слова выступающих. – Ты думаешь, что это знамя облагородило тебя и ты приобщился к чему-то святому? Как маркшейдер заявляю: двенадцать процентов плана – приписка. Могу представить документы. Отойди от знамени, тюфяк! И никогда не приближайся к нему. Кому сказал?!

Начальник как-то боком, скомканно отошел от знамени и, насколько было известно Анфертьеву, действительно больше не приближался к нему на столь близкое расстояние.

– Я подам на тебя в суд! – крикнул он тогда.

– Буду очень благодарен, – поклонился Анфертьев. – Там я смогу говорить более подробно. И не только о приписках.

Не стоит рассказывать, как Анфертьев рванул на туманный остров Сахалин и полтора года промаялся там, убеждая себя в том, что это именно тот остров, о котором он мечтал всю жизнь. Горное образование помогло ему быстро найти себе занятие – уголь, нефть, газ были основными ценностями острова Сокровищ, как называли Сахалин в местной газете. Как-то весной, когда запахло свежей зеленью и вместо опостылевшего снега пошел мелкий теплый дождь, Анфертьев удрал с острова, удрал в двадцать четыре часа, как представитель чужой державы, застигнутый на чем-то преступном.

Не будем перетряхивать и перелистывать трудовую книжку Анфертьева и вчитываться в записи, сделанные в горах Чечено-Ингушетии, в городе Сыктывкаре, не будем задавать вопросов, чтобы узнать, почему его не взяли в горноспасатели, чем он занимался в днепропетровской конторе по выпуску фильмов для Министерства черной металлургии и сколько ему платили на разгрузке вагонов. Не стоит бередить старые раны. Каждая запись, каждая попытка Анфертьева прорваться в другую жизнь – это шрамы на сердце, как после инфарктов.

Оставим прошлое.

Перешагнем через годы, через города и расстояния, усилием воли окажемся в Москве, где-нибудь в районе метро «Электрозаводская» или «Бауманская», проникнем в тот вечер, когда Анфертьев за небольшим письменным столом просматривал фотопленки, Наталья Михайловна готовила нехитрый ужин из картошки и свекольного салата, а их малолетняя дочь сидела перед телевизором. Проскользнем в тот тихий беззаботный вечер, когда они жили вместе и следователь районной прокуратуры не интересовался еще скромной персоной Вадима Кузьмича, заводского фотографа.

Да, Анфертьев уже несколько лет жил в Москве, работал на заводе по ремонту строительного оборудования. По бухгалтерским, штатным и прочим ведомостям он числился маляром, слесарем, разнорабочим – в зависимости от того, на какую должность позволяли его перевести хитросплетения заводской отчетности. В его трудовую книжку вписывали все новые специальности, обязанности, должности, а он неизменно фотографировал передовиков производства, оформлял стенды, выезжал с заводскими туристами на базы отдыха и чувствовал себя если не счастливым, то вполне удовлетворенным.

Осень. Вечер. Москва.

Танька сидела перед телевизором. Да, именно Танька. Так называли ее родители, скрывая нежность за напускной грубостью, и потом, по характеру, по неиссякающей страсти ко всевозможным проступкам, совершаемым исключительно из хулиганских побуждений, все-таки она была Танькой. Ее невозможно было назвать Танюшей, Танюлечкой или каким-нибудь другим изуродованным именем, призванным показать родительское обожание.

Убедившись, что и на этот раз зайцу удалось избежать волчьих зубов, Танька разжала побелевшие от напряжения пальцы и облегченно откинулась на спинку стула.

– Не съел, – вздохнула она облегченно.

Раздался звонок. Первой к телефону подошла, да что там подошла, подбежала Танька. Встав на цыпочки, она взяла трубку и, замерев от предчувствия чуда, которого ждала от каждого звонка, стука в дверь, от каждого письма, телеграммы, от пьяного соседа или позвякивающего железками сантехника, закричала:

– Алло! Кто это?

– Это говорит Серый Волк, – ответил густой воркующий голос.

– Добрый вечер, Серый Волк! Как поживаешь? – Танька не раздумывая бросилась в шутку, в сказку, в авантюру – называйте как хотите.

– Спасибо, – озадаченно проговорил голос. – А ты?

– И я спасибо! Тебе что-нибудь нужно?

– Я бы хотел поговорить с твоим папой. Можно?

– А почему ты грустный?

– Хм… Не знаю… Устал, наверно.

– А откуда ты звонишь? Из темного леса? – Таньке не хотелось прекращать интересный разговор, и она, увидев, что идет отец, успела задать еще несколько вопросов. – Тебе негде ночевать? За тобой гонятся собаки? Ты хочешь у нас спасаться?

Вадим Кузьмич подождал, пока Танька выслушает ответ, взял трубку.

– Это Серый Волк, – сказала Танька. – Ему негде ночевать. Он хочет приехать к нам в гости.

– Гости – это хорошо. Алло! Кто нужен?

– Гражданин Анфертьев? Вас беспокоит дон Педро.

– Кто?! – присел от неожиданности Вадим Кузьмич. – Кто меня беспокоит? Педро?

– Дон Педро, – поправил неизвестный собеседник.

– Слушаю вас, товарищ дон Педро. – Анфертьев робко улыбнулся.

– Нечего меня слушать! – вдруг панибратски сказал новоявленный Педро. – Ты лучше стол накрывай. Гость у тебя сегодня. Гость из Испании. Вовушка. Помнишь такого? Сподгорятинский!

Да, это был Вовушка. Давний, еще с институтских времен, приятель Анфертьева. В свое время вся группа посмеивалась над его нескладностью, колхозными одежками и словечками, над его салом в тумбочке, скуповатостью, которая – теперь-то это все поняли и устыдились своих насмешек – шла скорее от скудных достатков, а уж никак не от жадности.

Вовушка потешал не только просторными штанами с пузырями на коленях, но еще больше – избранницами. Надо же, Вадим Кузьмич начисто забыл девушек, мелькнувших на его пути, но помнил всех, за которыми безуспешно и безутешно ухаживал Вовушка. Девушки эти были под стать ему самому – в пиджаках с ватными плечиками, в туфлях с тяжелыми каблуками, в мелких бараньих завитушках и с такой обжигающе красной помадой, которую можно встретить разве что на огнетушителях да пожарных машинах. Они не только пренебрегали Вовушкиными страданиями, но и сами не прочь были присоединиться к шуточкам над ним, над юным и влюбленным Вовушкой. Видно, имели высокое о себе понимание. Судьба жестоко отомстила этим недалеким существам. В наши дни они являют собой пожилых теть, грузных и торопящихся, которые нигде не появляются без авосек, набитых подтаивающей рыбой, подвядшими овощами, подтекающими молочными пакетами. По части моды они еще в институтские времена наверстали упущенное, догнали и даже обогнали остальное человечество, но, право, лучше бы этого не делали.

А Вовушка, Вовушка и ныне надевает иногда купленные после четвертого курса шорты, а это, согласитесь, говорит о многом. Например, о том, что шорты в те годы шили ничуть не хуже, нежели сейчас, и надеть их не стыдно даже такому человеку, как Вовушка, которого можно встретить на иных побережьях земного шара. А ну-ка припомните, а ну-ка сопоставьте! Кто из вас может спокойно, не рискуя антикварной вещью, надеть нечто, купленное лет двадцать назад? А кто осмелится надеть шорты на пятом десятке? Причем не в Париже и не в Лусаке, а здесь, у нас, в Малаховке или в Бескудникове? А Вовушка нисколько не стыдится своей фигуры, поскольку ею больше пристало гордиться. В институте смеялись над его наивностью, робостью в общении с незнакомыми людьми – смехачи могут продолжить свои упражнения. Вовушка сохранил эти качества. Но теперь уже никто не потешается над ним – осмеянные когда-то недостатки ныне подтверждают его неувядаемость.

О, эти блестящие, остроумные, снисходительные, пользовавшиеся успехом у девушек всех курсов, эти красавцы, вроде Володи Фетисова, Пети Лозового или Марика Невграшкина… Найдите их сегодня, ребята, найдите. И вы увидите смирившихся с собственной незавидной участью любителей выпить и потрепаться о жизненных невзгодах, плохом начальнике, малой зарплате, женах, которые их не понимают, не любят, не балуют, вы увидите людей в замусоленных галстуках, со вчерашней щетиной на немолодых уже щеках. Они обрадуются вам, потащат за угол, где в соседнем винном магазине есть у каждого знакомая продавщица – она дает иногда бутылку в долг, а они улыбаются ей, целуют ручку и делают глазки. А что они еще могут, что? На что у них еще есть деньги и силы? Ладно, не будем. Но тлеют, теплятся в них воспоминания о славных временах, когда они были первыми, когда жестом могли поставить на место кого угодно, когда вся жизнь была впереди. И, черт возьми, до чего прекрасная жизнь была у них впереди!

А Вовушка, о, Вовушка! Получив направление в захудалое строительное управление, он начал с того, что забраковал проект какого-то неимоверно дорогого канализационного путепровода и предложил изменить трассу. Однако начальник, не дослушав Вовушку, выгнал его из кабинета. Дескать, молод еще учить и сомневаться в старших – он был одним из авторов проекта. Вовушка извинился и неуверенно, бочком протиснулся в кабинет начальника повыше. А тот не стал с ним разговаривать на том основании, что есть начальник пониже. Вовушка опять извинился, причем не лукавя, искренне извинился за доставленное беспокойство и, пятясь, вышел из кабинета. Зажав под мышкой свою, еще институтскую, клеенчатую папочку, он направился к управляющему трестом, полдня просидел в приемной, а когда секретарша, потеряв бдительность, вышла по своим делам, проскользнул в кабинет и, запинаясь, комкая слова и папку, сказал, что у него имеются кое-какие соображения на предмет сохранения государственных средств.

– Что же вы предлагаете мне сэкономить? – спросил управляющий, маясь от бесконечных забот.

– Миллион, – тихо ответил Вовушка.

– Молодой человек, – управляющий с трудом сосредоточился на посетителе, отметив его студенческие портки, тощую, загорелую на строительных площадках шею, скользнул взглядом по клеенчатой папке, из которой торчали нитки полотняной основы, и безутешно вздохнул. – Молодой человек, разрешаете дать вам по шее, если все окажется липой?

– Конечно! – радостно согласился Вовушка. – Все очень просто. Нам незачем рыть трехкилометровую траншею глубиной пять метров, да еще по жилому району. Мы на одних выселениях разоримся. Давайте сместим трассу на полкилометра в сторону и пустим трубу по естественному оврагу.

Управляющий посмотрел на схему, закрыл на некоторое время глаза, а когда открыл, они уже не были такими безутешными.

– Хотите дать мне по шее? – спросил он у Вовушки.

– Я бы с удовольствием дал под зад начальнику управления.

– А это уже сделаю я, – ответил управляющий. – И тоже с удовольствием.

Через три года, всего через три года президент республики подписал указ о присвоении Вовушке звания заслуженного рационализатора – не только за этот проект, но и за десятки других. Вот так. Ему дали большую квартиру вне очереди, он женился, родил сына, потом дочь, в промежутке придумал какой-то нехитрый геодезический прибор на основе лазера, защитил кандидатскую диссертацию, бросил производство, перешел в институт, стал доцентом и уехал в Пакистан строить завод. Анфертьев полагал, что Вовушка до сих пор поднимает металлургию этого мусульманского государства, а тут вдруг оказывается, что он час назад прилетел из Испании.

– Дела, – протянул Вадим Кузьмич озадаченно. – Это не Вовушка, а конь мадьярский.

– Конь? – удивилась Танька. – А мне он сказал, что Волк. Серый Волк.

– Приедет – разберемся! – И Вадим Кузьмич направился на кухню. – Наталья! Хошь смейся, хошь плачь – едет гость.

– Что еще за гость? – без всякого душевного подъема спросила Наталья Михайловна. И Вадим Кузьмич понял, что совершил ошибку. Давно замечено, что у женщины на кухне меняется характер, события мирового значения, общегосударственного, личного на кухне воспринимаются ею не так, как, например, в комнате или на лестничной площадке. Если откровенно, то на кухне она попросту разочарована в муже, в своей работе, соседях и даже сама себе кажется недостаточно красивой. Возможно, есть женщины, которые на кухне счастливы, но Наталья Михайловна к ним не относилась. На кухне она страдала и не скрывала этого.

– Вовушка! – воскликнул Вадим Кузьмич, пытаясь исправить промах. – Помнишь, он был у нас лет пять назад? Загорелый, лысый, тощий и ходит боком, помнишь? Сподгорятинский!

– А, – протянула Наталья Михайловна, отворачиваясь к сковородке. – Тот самый, который уговаривал нас не разводиться? Притом, что мы и не собирались, как мне помнится.

– Но он уже едет! – вскричал Вадим Кузьмич. – Едет!

– А я что? – Наталья Михайловна с недоумением посмотрела на мужа. – Разве я возражаю? Пусть едет. Накормим, уложим, переспит. Картошка есть.

– Он ненадолго, – заверил Вадим Кузьмич. – Даже если мы оба станем перед ним на колени и будем умолять задержаться.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – Наталья Михайловна горько усмехнулась, хотя в общем-то у нее не было основания для подобной горечи. Но разговор происходил на кухне, и этим все объяснялось. Движением головы она откинула назад обильные крашеные волосы и вздохнула. С такими волосами и где? У плиты.

– Вовушка едет из Испании, – маялся за ее спиной Вадим Кузьмич. – Ему нужно завтра зайти в управление, там, оказывается…

– Откуда он едет? – звонко спросила Наталья Михайловна.

– Из этой… Как ее… Из Италии. Хотя нет, из Испании.

– А что он там делал? – с легкой скорбью спросила Наталья Михайловна, присаживаясь на расшатанную табуретку. Она вдруг остро ощутила неуютность своей маленькой, скромненькой, бедненькой кухоньки, увидела себя в замусоленном переднике и с рукавами, перемазанными землей, увидела картошку, салат из свеклы и лука – ужин, которому она отдала целый час своей единственной жизни. Все это вступило в унизительное противоречие с одним только словом «Испания». Перед ее мысленным взором промелькнуло побережье синего моря, беззаботные люди в ярких купальниках, старинные замки, к которым мчались на перламутровых машинах веселые женщины в вечерних нарядах и обходительные мужчины, промелькнула залитая разноцветными лучами сцена, красавица в платье с длинным подолом, красавец в распахнутой сорочке и с обнаженной саблей в руке, брызжущий кровью бык, счастливое лицо тореадора, ликующие толпы, долговязый всадник в латах и с копьем наперевес… И все это на фоне простоватой Вовушкиной физиономии.

– Он звонил из автомата, там народ собрался, очередь… Уточнил наш адрес и повесил трубку, – виновато проговорил Вадим Кузьмич. – Не мог же я сказать, что…

– А где, говоришь, он был до этого? – спросила Наталья Михайловна, не отрывая глаз от картофельных очисток.

– В Пакистане.

– Да-да… Я вспомнила.

О, сколько чувств увидел Вадим Кузьмич на лице жены! Но больше всего его поразила уязвленность, явственно проступившая на знакомых чертах. Наталья Михайловна тяжело переносила долетавшие до нее вести о том, кто из знакомых каких побед добился. А к победам она относила ту же поездку в Испанию, новую должность, хрустальную вазу, отдых у моря, билет на выступление замечательного фокусника Акопяна, приложение к журналу «Огонек»…

Уронив белое лицо с гордым профилем в перемазанные землей ладони, Наталья Михайловна некоторое время сидела без движения. Вадим Кузьмич поймал себя на том, что не испытывает к жене ни малейшей жалости. Удовлетворение – вот чего больше всего было сейчас в нем. Он не стал напоминать Наталье Михайловне о том, как стремилась она уехать из шахтерского поселка, – до сих пор перед его глазами стояло ее молодое, залитое слезами лицо, и поныне слышал он горячий шепот: «Вадик, уедем, уедем, уедем! Не могу! И ты здесь пропадешь! Уедем, Вадик, и будем жить среди нормальных людей! Я права, Вадик, ты увидишь, я права!»

Понимая, что самое лучшее – погладить жену по волосам, коснуться ее плеча, Вадим Кузьмич усмехнулся, осознав, что он этого не сделает. Наталья Михайловна подняла голову, ненавидяще посмотрела в темное окно…

– Вадим, – произнесла она надтреснутым голосом, будто только что узнала о несчастье с близким человеком, – не кажется ли тебе, что наша жизнь остановилась? Я не говорю, что она кончилась, нет, но она остановилась. Как заезженная пластинка, которая вращается по одной канавке и посылает в пространство одни и те же звуки, причем довольно невеселые звуки.

– Ты ошибаешься, дорогая, – без убеждения сказал Вадим Кузьмич. – Это не так.

– Что нас ждет хорошего, Вадим? Что нас ждет хорошего в этом году, на следующий год? Что хорошего ждет нас в этой пятилетке?

– О! – воскликнул Вадим Кузьмич, воспрянув. – В этой пятилетке нас ждут большие радости! Мы вышли на первое место по производству чугуна, мы построим более пятисот миллионов квадратных метров жилья! Мы…

– Заткнись. Зачем мы живем, Вадим?

– Могу сказать, для чего жить не стоит.

– Скажи.

– Я думаю, не стоит жить ради того, чтобы подсчитывать чужие успехи. Тем более что от собственных успехов мы в свое время отказались сами.

– Конечно, я знала, что когда-нибудь ты скажешь это, не удержишься. Но ты не прав. Отказались мы не от успехов. Мы отказались от трехсменной твоей работы в шахте, от грязи и копоти, от постоянной ругани, которой тебя осыпали все, от начальника шахты до последнего чертежника. И если мы уж скатились на этот разговор, могу напомнить, что в то время тебе было двадцать пять лет. Впрочем, извини, тогда тебе не было двадцати пяти. А сейчас тебе сорок. И ты через пятнадцать лет решил мне напомнить, что…

Из комнаты вышла Танька, сразу поняла, что разговор у родителей тяжелый, и тут же решила сломать его:

– Папа, а тот дядя, который сказал, что он Волк, он приедет к нам?

– Он уже едет.

– Наверное, надо убрать?

– Не мешало бы.

– Тогда я начну с большой комнаты.

– Скажи, Танька, – обратилась Наталья Михайловна к дочери, – что тебя больше всего радует?

– Сказки. А тебя?

– Меня тоже, – Наталья Михайловна невесело усмехнулась.

– Папа, а тот дядя, который звонил… У него большие зубы?

– Зубы? Нет, он не из зубастых. У него есть кое-что другое… Он знает, что нужно делать, и делает это. Несмотря ни на что.

– А уши у него мохнатые? – Танька явно спасала положение.

– Приедет – посмотрим. Может, и заросли уже. А пока – уборка! Объявляется часовая готовность. – Вадим Кузьмич хлопнул в ладоши. – Засекаю время. Через час в эту дверь войдет человек из Испании. Вы, девки, наводите порядок, не мешало бы посуду помыть, подмести, тряпки по углам рассовать… А я бегу в магазин.

– Купи колбасы, – напомнила Наталья Михайловна. – Может, яйца увидишь… Что еще… Да, хлеба возьми.

Сбегая вниз по лестнице, Вадим Кузьмич на ходу сунул авоську в карман, застегнул плащ, поднял воротник.

Шел мелкий дождь, размокшие листья срывались с деревьев и, не кружась, тяжело падали на асфальт. Где-то в просвете между домами полыхала факелом буква М – опознавательный знак метро, с влажным шелестом проносились машины, торопились прохожие, прикрывшись от дождя перепончатыми зонтами, словно бы сделанными из крыльев каких-то ящеров. Вот, оказывается, почему они вымерли, вот почему исчезли – на зонты пошли.

Вадим Кузьмич любил такую погоду, и Наталья Михайловна знала, что на рынок, в магазин, в прачечную Вадима Кузьмича лучше посылать в дождь – соберется в две минуты. Наверно, все-таки не случайно стал Анфертьев фотографом, покинув обеспеченную гавань родной специальности. Его сокурсники уже разъезжали на своих машинах – Вадим Кузьмич не завидовал им. Фотографией он занялся еще в школе, и до сих пор она не опротивела ему, хотя это случается со многими. Он любил снимать туманные лесные опушки, городскую осень, мосты над Москвой-рекой. На его фотографиях можно было увидеть и высотную громаду над площадью Восстания, и переплетения рельсов Курского вокзала, крутые переулки Сретенки, частокол небоскребов Калининского проспекта. Скорее всего он был пейзажистом, этот Вадим Кузьмич Анфертьев, хотя далеко не всегда печатал отснятое – кому они нужны, эти снимки? Журналы и газеты ими переполнены, телевидение доставляет их прямо в дом, фотоальбомы лучших мастеров к вашим услугам. Хотите – Копосов, Шерстенников, хотите – Боловин, Чурюканов, Антонец… Анфертьев просто любил снимать и радовался, увидев то, мимо чего остальное человечество пронеслось запыхавшейся толпой марафонцев. И даже когда не было под рукой этой игрушки, машинки, а теперь еще и кормилицы – фотокамеры, Анфертьев невольно гранил мир на кадры. Нередко, выходя в такую вот погоду, Анфертьев лишь крякал, сокрушаясь, что не может увековечить на все будущие времена двух ворон, хрипло лающих на столбе, свет фонаря в мокрой листве или разноцветный пасьянс окон высотного дома. Но, досадливо щелкнув пальцами, он как бы снимал эти картинки, все-таки снимал и навсегда запоминал. Зачастую Анфертьеву и не требовался аппарат, он сам превратился в ходячую камеру-обскуру, известную, между прочим, еще достославному Ибн-аль-Хайтаму, жившему никак не менее тысячи лет назад. Казалось бы, у Вадима Кузьмича постоянно должно быть хорошее настроение, ан нет! Как-то уж очень близко к сердцу он принимал и хмурость жены, и недовольство директора товарища Подчуфарина, и грубость продавцов выбивала Анфертьева из душевного благорасположения. Он понимал, что в самом деле трудно ублажать рыскающих между магазинами домохозяек или сбежавших с работы чиновников, научных работников, канцеляристов, раздраженных друг другом, очередями и теми же продавцами. Возможно, об этом и не стоило говорить, потому что всем нам бывает паршиво, когда нас облает туповатая баба в замусоленном халате, но Анфертьеву почему-то доставалось чаще других. Возвращаясь домой уже в полной темноте, вдыхая ночной воздух, настоянный на сырой коре деревьев, на желтой горечи листьев, на бензиновых отходах машин, он был почти горд собой – купив водки, хлеба и колбасы, Анфертьев умудрился не проронить ни слова. Правда, услышал все-таки брошенное ему вслед: «Ходят тут, как воды в рот набрали!», но сегодня это лишь позабавило его.

Дома Анфертьев застал окончание уборки. Посуда была вымыта, раковина продраена какими-то порошками с романтическими названиями, Танька стаскивала со всей квартиры в свой угол бантики, карандаши, куски пластилина с завязшими в них пуговицами, головы и туловища кукол, рассыпавшиеся от безжалостного чтения книжки. Стол в комнате светился льняной скатертью с квадратами нетронутых складок, на Наталье Михайловне красовалось тесноватое платье из панбархата цвета хаки, и даже кольцо, ребята, она надела золотое обручальное кольцо, а на Таньку – новые тапочки. Надколотый кувшин исчез с полки, роскошный альбом вынут из ряда книг и поставлен лицом к Вовушке, опять для Вовушки в передней стояли расшитые комнатные туфли, за которыми битых три часа, самых лучших в ее жизни три часа Наталья Михайловна простояла в очереди. На креслах, которым Вадим Кузьмич самолично дважды менял обшивку, лежали накидки – вдруг Вовушка пожелает сесть, а если не сядет, тоже не беда, кресла будут радовать Вовушкин взор. И он подумает, он вынужден будет подумать, он просто никуда не денется от мысли, что Вадька Анфертьев неплохо, черт его подери, устроился в жизни! У него, у этого подонка Анфертьева, жена с монетным профилем, прелестный ребенок, отличная квартира из двух комнат, с прихожей в два квадратных метра, кухней, раздельными удобствами, окнами, с потолком и полом, у него кресла с алыми накидками, изготовленными народными мастерами Украины, альбом с сюрреалистической обложкой, у него комнатные тапки, расшитые цветными нитками в дружественной Индии, а для гостей у него всегда найдется бутылка водки, кусок колбасы и банка сайры, которая недавно и, кажется, навсегда попала в разряд изысканнейших блюд. «О! – подумает Вовушка. – Анфертьев всегда был парень не промах, и уж если кому завидовать в жизни, то, конечно, этому пройдохе Анфертьеву, мать его за ногу!»

– Вадим! Ты что там копаешься! – прикрикнула Наталья Михайловна на ходу, но все видя, все чувствуя кончиками пальцев, кожей, волосами, ушами и пятками, словно любая часть квартиры, каждая тарелка, ножка стула, тряпка и подоконник, унитаз и ситечко для чая невидимыми проводами, нервами, жилами соединялись с телом Натальи Михайловны, с ее мозгом и сердцем.

Так вот, бросила Наталья Михайловна эти слова, как вишневые косточки из окна поезда, и умчалась дальше, нанося последние мазки. Цветок повернут бутоном к Вовушке, Танька расчесана так, чтобы лучший ее локон смотрел прямо Вовушке в глаза, штора отдернута ровно настолько, чтобы была видна занавеска с золотой ниткой и кактус гимнокалициум балдианум, который Анфертьев называл не иначе, как турбиникартус лофофороидес, на проигрывателе поставлена заморская, если не заокеанская, пластинка, хрустальный графин, свадебный подарок соседа, который тот по пьянке спер у собственной жены, вот уже столько лет не видавший света дня, вынут, обласкан взглядом, осчастливлен нежными прикосновениями пальцев и воздушными касаниями махрового полотенца, поставлен на телевизор, как бы между прочим, как бы всем надоевшая вещь, но абажур повернут, и щель, прожженная лампой, направлена как раз на графин, чтобы блики в нем играли и радовали Вовушкину душу, Вовушкин взор, чтобы Вовушка в конце концов сказал себе: «Да, этот проныра Анфертьев всех нас обскакал, пока мы, как кроты, под землей рылись!»

– Вадим! Ты оделся! – Это был не вопрос. Это было приказание.

– Да я вроде ничего…

– Надень другую рубашку. Красную.

– Почему красную?

– Потому! И штаны смени. Послушай! – вдруг произнесла Наталья Михайловна каким-то новым озаренным тоном. – Ведь этот Вовушка… состоятельный мужик, а?

– Нет, – сказал Вадим Кузьмич. – Ни в коем случае.

– И будет лето, отпуск, повезем Таньку на море… Все рядом. Надо только расколоть его на триста рублей.

– Нет, – сказал Вадим Кузьмич тверже прежнего.

– Но почему, Вадим? – жарко зашептала Наталья Михайловна. – Для него эти деньги – раз плюнуть.

– Именно поэтому.

– Ну, как знаешь, – оскорбленно отступила Наталья Михайловна. – Если тебе известны другие источники – пожалуйста. Скажите, сколько в нас гордости! Мы, оказывается, еще о достоинстве подумываем. Надо же!

– Какова? – Танька отчаянно крутнулась на одной ноге. – Ну? Что же ты молчишь? Какова?

– Да ты просто красавица! – воскликнул Анфертьев. – Если бы я встретил тебя на улице, то ни за что не узнал бы! Я бы только подумал: интересно, чья это девочка и где ей покупали наряды? И еще я бы подумал: вот счастливые папа и мама, у которых есть такая девочка!

– Вот такушки! – Получив желаемое, Танька умчалась на кухню протирать газовую плитку, чтобы она сверкала белоснежно, и нравилась бы Вовушке, и настраивала его на мысли чистые и светлые.

В общей суете Вадим Кузьмич нечаянно столкнулся со взглядом жены. И поразился – сколько было в Наталье Михайловне ожидания, стремления поразить гостя, предстать перед ним в наивозможно лучшем свете. Вадима Кузьмича потрясла неистовость, с которой его жена прятала их неудачи, поражения, весь невысокий пошиб их бытия. Наталья Михайловна прятала от чужих глаз бездарность мужа, его малую зарплату, позорную должность.

А Вовушка? Чем взял? Ведь он в самом деле был робок и беспомощен! Какая жизненная сила дремала в нем? Что движет им сейчас? Тщеславие? Жадность? Любопытство?

Когда он внедрял свой лазерный излучатель, то почти год не ночевал дома, меняя самолеты, поезда, машины, носился из конца в конец по всей стране – доказывая пригодность прибора для любого климата, любого вида строительных работ. Как и прежде, он бледнел перед каждой дверью, обитой черным, это в нем осталось, но он распахивал эту дверь и входил. И хотя голос его не всегда был тверд, отстаивал все, что считал нужным отстаивать.

Анфертьев уже знал невероятную историю о том, как Вовушка, не дожидаясь промышленного внедрения своего изобретения, однажды, очарованный потрясающим выступлением знаменитой певицы, смущаясь и хамя, просочился сквозь кордоны поклонников и телохранителей, явился за кулисы и предложил Несравненной Алле осветить ее выступление лазерными плоскостями, сверкающими конусами, мерцающими цилиндрами.

Алла соблазнилась, и он ее осветил.

Сказать, что на очередном выступлении публика была потрясена, – это ничего не сказать. Зрители топали ногами, кричали дикими голосами, издавая звуки, по силе и красоте ничуть не уступающие их кумиру. А свет, что творилось со светом! Радужные лучи окутывали Бесподобную Аллу сверкающим покрывалом, потом вдруг вырастали вокруг нее стеной северного сияния, в нарушение всех законов физики и здравого смысла начинали струиться в стороны от божественной головки. Все решили, что это заслуга Аллы, что это под действием ее биологических и музыкальных ритмов пространство изменило свои свойства и принялось сворачиваться в световые кульки, сжиматься в плоскости, скручиваться в рулоны. А время! Оно исчезло! И мир исчез! И ничего во Вселенной не осталось, кроме Олимпийского зала на проспекте Мира, кроме Аллы и смятого, скомканного, обесчещенного ею пространства. Никто из тысяч зрителей не мог поручиться, что, выйдя из зала, он не окажется на пляжах Копакабаны, в лунном кратере Ломоносова или в собственном детстве. Автор присутствовал на этом концерте и может подтвердить – истинно все так и было.

А Вовушка сидел в укромном уголке и настраивал сумасшедший свой прибор, меняя силу лазерного луча, его направление и гибкость. Он подставлял под него стеклянные шарики, колбочки, трубочки, которые выменял в Пакистане у мусульманских колдунов за блок сигарет. А когда в ход пошли выращенные из мумие и стирального порошка кристаллы, когда тонкий и злой, как цыганская игла, луч света вонзился в желтовато-зеленые додекаэдры и трапецеэдры, дрогнула сама Несравненная Алла и во всеуслышание на весь зал, на всю Москву и на весь мир объявила, что следующую песню она исполнит в честь ее нового друга из Днепропетровска.

Вовушка улыбнулся и в знак благодарности поставил под свой адский луч такой ромботетраэдр, выращенный из бельевой синьки и лимонного сока, с такой силой пронзил его пьезоэлектрической индикатриссой, а его новая подружка Аллочка выдала такой шлягер, что религиозные чувства, охватившие публику, вырвались из Олимпийского дворца, прокатились по Москве, и волна их до сих пор невидимым валом идет по сибирским просторам нашей необъятной родины. Правда, не обошлось и без накладок – весь прилегающий район Москвы на несколько часов остался без электричества, производственные планы предприятий оказались сорванными и отставание удалось наверстать только благодаря Всесоюзному субботнику. Что делать, искусство требует жертв.

Ну вот, подготовка к приему гостя в доме Анфертьевых закончилась, и теперь можно остановить у подъезда такси и выпустить из машины высокого, сутуловатого человека с большим чемоданом и длинным предметом, обернутым бумажной лентой. Человек постоял с минуту, посмотрел, как выехала со двора машина, мелькнув на прощание красными тормозными огнями. После этого он вошел в подъезд и, затаенно улыбаясь, поднялся на пятый этаж.

Да, это был Вовушка Сподгорятинский, несколько часов назад покинувший солнечную Испанию, с ее замками, женщинами, быками, кабачками, блюдами и песетами. Охваченный светлой грустью расставания, он пронесся над всей Европой и приземлился в Шереметьеве.

Когда в прихожей прозвучал звонок, первой к двери подбежала Танька и бесстрашно ее открыла. Да, бесстрашно, потому что, не забывайте, ей было шесть лет и она ждала Серого Волка. Волк оказался смущенным и озадаченным.

– Ой! – сказал он. – А ты кто?

– Я – Таня. Я здесь живу. Это ты звонил по телефону?

– Звонил, – виновато сказал Вовушка, опуская чемодан и устанавливая в угол длинный предмет. – А где твои папа и мама?

– Наводят порядок. Они всегда наводят порядок, когда ждут гостей.

Вовушка засмеялся, и в это время из комнаты вышел Вадим Кузьмич. Увидев старого приятеля, он протянул навстречу руки, чувствуя, как все гнетущее уходит, теряя всякое значение, и душа его освобождается для доброты и доверчивости. К нему приехал Вовушка, они выпьют, поболтают о старых добрых временах, когда у них не было ни проблем, ни болезней и все слова имели только то значение, которое приводилось в словарях. Мир был прост и благороден, а поджидавшее их прекрасное будущее позволяло быть снисходительными и великодушными. Правда, с тех пор многое изменилось, как, впрочем, и у всех нас. Прекрасное будущее подстерегало их за каждым углом, в каждом женском имени, а в каждой бутылке вина сидел джинн – посланник прекрасного будущего, светофоры мигали из будущего, в будущее влекли трамвайные звонки, раскаты грома, полночный шепот, и все объявления на столбах, заборах, стеклах троллейбусов, надписи в подъездах рассказывали о нем и зазывали, как уполномоченные по найму, – так вот это прекрасное будущее неожиданно оказалось где-то далеко позади и все больше отдалялось, а впереди маячило и раскачивалось нечто тревожное, сырое, знобящее. О, эти проявившиеся на пятом десятке мысли, которые не хочется додумывать до конца, да и не у всех хватает духу представить, осознать и смириться с тем, что тебя ожидает. И надо иметь кое-что за душой, чтобы оставаться невозмутимым, когда речь заходит о зарплате, должности, ушедших годах, о молодости, промелькнувшей, как яркая картинка за окном поезда между двумя соседними тоннелями. Неплохо сказано, да? Нечто подобное можно увидеть, подъезжая к Сочи, к Уралу, путешествуя по Байкало-Амурской магистрали или добираясь по узкоколейке из Холмска в Южно-Сахалинск. Господи, да мало ли на земле дырок, которые наводят нас на печальные раздумья!

Не будем корить за унизительную показуху очаровательную Наталью Михайловну, которая, сжав душу свою и гордыню, с улыбкой проходила мимо ковров ручной работы, мимо сослуживцев в дубленках, мимо задниц в джинсах. Какие невероятные перегрузки испытывала она годами! И как жестоко было бы требовать от Натальи Михайловны спокойной уверенности в себе, если ее радовала даже жалкая удача – опередив других, плюхнуться на свободное место в автобусе и, отвернувшись к окну, насладиться видом людей, оставшихся на остановке. Простим ее и первой дадим слово.

– О! Да ты совсем не изменился! – воскликнула Наталья Михайловна, целуя гостя в щеку.

– Что ты! – зарделся Вовушка. – Я совсем облысел!

– Лысина тебя красит, – заметил Вадим Кузьмич, обнимая старого друга. – Просто она украсила тебя раньше других.

– Ну, спасибо, ну, утешил! – совсем застеснялся Вовушка.

– А что дарят в Испании маленьким детям? – неожиданно прозвучал вопрос Таньки.

– Танька! Как тебе не стыдно! – всплеснула ладошками Наталья Михайловна. – А ну марш в свою комнату!

– Зачем? Она задала очень своевременный вопрос. Ты любишь рисовать? – Вовушка присел перед девочкой и заглянул в ее смятенные собственной решимостью глаза.

– Да. Люблю.

– И что ты рисуешь?

– Леших.

– Почему леших?

– Потому что они водятся в наших лесах.

– А что еще водится в лесах?

– Кикиморы болотные, василиски поганые, нетопыри… Много чего водится…

– И ты их всех нарисовала?

– Всех, – твердо сказала Танька.

Водрузив на стул свой чемодан, Вовушка принялся отстегивать ремни, щелкать замками, скрежетать «молниями» и, наконец откинув верх, сделанный из желтой тисненой кожи, пахнущий настоящей, почти забытой кожей, показал его волшебное нутро. Прихожая сразу наполнилась запахами диковинных покупок, щедрых подарков, упоительными запахами, на которых настояны дальние страны, города и универмаги.

Подмигнув Таньке, Вовушка запустил загоревшую в пакистанских пустынях и на испанских побережьях руку под будоражащие свертки, волнующие пакеты, похрустывающие упаковки и вынул голубую, в радужных надписях и разводах коробку с фломастерами:

– Держи!

– Спасибо, – с достоинством произнесла Танька и тут же попыталась ногтем сковырнуть клейкую ленту.

– Что ты делаешь! – ужаснулась Наталья Михайловна. – Пусть целая побудет!

– Пока не высохнут? – спросил Танька.

– Все правильно, – Вовушка сам содрал ленту с коробки. – Она нарисует самого лучшего лешего подмосковных лесов и подарит мне. И когда приедет ко мне в гости, увидит над столом портрет ее знакомого лешего. И ему будет приятно, и мне, и Тане. Договорились?

– Заметано! – деловито сказала Танька и умчалась рисовать.

– А это тебе, – Вовушка извлек из таинственных глубин чемодана… Да, это было агатовое ожерелье. В свете тусклой электрической лампочки, среди потертых обоев, на фоне растерянной физиономии Натальи Михайловны в каждом камне вспыхнул живой огонек.

– Мне?! – задохнулась в благодарном протесте Наталья Михайловна. – Ты с ума сошел! Нет, Вовушка, ты сошел с ума! Я не могу взять такой подарок, – продолжала она, прикладывая ожерелье к груди. – Он слишком дорог. Сколько он стоит?

– Фу, какой плохой вопрос! – фыркнул Вовушка. – Ты надевай и зови за стол. Последний раз я ел часов пять назад в солнечной Испании. Между прочим, на плацца Майор.

– Там что, исключительно одни майоры разгуливают? – спросил Вадим Кузьмич.

– Вадька, ты очень глупый и невежественный человек. Плацца Майор означает Главная площадь. Центральная площадь, если уж по-нашему. Вот, держи, – Вовушка нащупал в чемодане еще один предмет – довольно вместительную, но какую-то мягкую, будто жеваную бутылку.

– Какая прелесть! – воскликнула Наталья Михайловна. – Вадим, ты только посмотри! Умеют люди жить! Нет, это прелесть! Просто прелесть!

Вадим Кузьмич взял бутылку, повертел в руках, вчитался в мелкие буквочки.

– Восемнадцать градусов, – сказал он. – Вроде «Солнцедара». Сойдет.

В безудержных восторгах жены Вадиму Кузьмичу почудилось что-то уничижительное. Но, увидев сверкающие глаза Натальи Михайловны, он подумал, что нечасто они бывают такими. Потом задержался взглядом на агатах… И простил жену. Но с радостными воплями у нее явный перебор, решил Вадим Кузьмич. Она испускает такие фонтаны счастья, будто боится показаться неблагодарной.

Направляясь в комнату, Вадим Кузьмич неловко задел длинный предмет, который Вовушка впопыхах поставил у вешалки. Предмет с грохотом рухнул на пол.

– Боже! – радостно испугалась Наталья Михайловна. – Что это?

– Меч, – смущенно засмеялся Вовушка. – Не удержался и в Толедо на толчке купил. – Он отмотал бумажную ленту, и взорам изумленных Анфертьевых предстал полутораметровый меч с алой рукоятью и кованым эфесом. Лезвие меча было украшено фигурами чудищ, крылатых людей и каких-то зубастых растений.

– Вовушка, – озадаченно проговорила Наталья Михайловна, – это… Зачем он тебе?

– А так! – шало рассмеялся Вовушка. – Половину всех своих песет отдал за этот меч. Дрогнула душа, не смог пройти мимо.

– Но ведь… милиция отнимет, – Наталья Михайловна, выбитая из привычных представлений о том, что следует покупать за границей, мучительно искала верный тон. Она не могла понять этой покупки, не могла допустить, что человек, попавший в страну, о которой можно только мечтать, отваливает кучу денег за двухкилограммовую железяку… Наталья Михайловна почувствовала себя униженной. А что, так ли уж редко нас уязвляют разорительные, с нашей точки зрения, покупки, поступки, поездки, подарки ближних? Вот и Наталья Михайловна, сама того не замечая, все увиденное и услышанное невольно примеряла к себе, словно бы все в мире делалось только для того, чтобы узнать, как она к этому отнесется. – Это ведь холодное оружие, Вовушка! – Она решила, что искренняя озабоченность будет вполне уместна.

– А! – Вовушка беззаботно махнул рукой. – Преследуется не владение холодным оружием, а ношение. Я постараюсь не брать его с собой на работу. Разве уж в крайнем случае, когда все другие доводы будут исчерпаны.

– Как же тебя таможенники пропустили?

– Они спрашивают, что это, дескать, такое у вас, молодой человек, под мышкой? Боковой меч, говорю, осколок Средневековья. Они в хохот. А я уже в общем зале. Представляете, пройдет десять, двадцать, сто лет, и все эти годы меч будет висеть на почетном месте, и мои внуки скажут: «Этот меч наш дед привез в прошлом веке из Испании!» Как, звучит?

– Нет, Вовушка, ты молодец! – воскликнул Вадим Кузьмич. – Честно говорю – завидую. Я бы не решился. – Он подержал меч на весу, подышал на лезвие, смахнул набежавшее облачко. Взяв меч в правую руку, Вадим Кузьмич повернулся к зеркалу и принял воинственную позу: – Хорош, да?

– Никогда не видела ничего более несовместимого, – холодно заметила Наталья Михайловна.

– Да? – вскинул брови Вадим Кузьмич. – Полагаю, дорогая, ты ошибаешься.

– Ничуть, дорогой! – весело ответила Наталья Михайловна.

– Ошибаешься!

Вадим Кузьмич приблизился к зеркалу так близко, что эфес глухо ударился о стекло, и пристально посмотрел себе в глаза. Он увидел усталость человека, который вот-вот готов сдаться, которого убивает не работа, а ее бесполезность. Он мог любить ее, отдаваться без остатка, мог сгорать на работе, но это ничего не меняло в его жизни. «Что ж, дорогой товарищ, все идет к тому, что тебе придется принимать решение, – сказал себе Анфертьев. – Да, ты кое-чем рискуешь… Но надо же за что-то и уважать себя… Мужайтесь, гражданин Анфертьев».

– Пошли, Вовушка, водку пить, – сказал Вадим Кузьмич. Не взглянув больше на меч, он отставил его к вешалке, прошел в комнату. Впервые за весь вечер промелькнуло в нем что-то новое, жесткое, и Вовушка, успевший бросить на друга стыдливый взгляд, поспешно отвернулся. Но через минуту видел в глазах Вадима Кузьмича лишь радость встречи и нетерпение – пора наконец начать застолье.

Вряд ли стоит подробно говорить о том, что они пили, в каком порядке, чем закусывали. Содержимое стола, накрытого Анфертьевым, мы знаем: бутылка водки, свекольный салат, жареная картошка, полкило колбасы по два рубля двадцать копеек и банка сайры в качестве холодной закуски и украшения, призванного показать уважение к гостю. Да, и бутылка диковинного портвейна в мятой бутылке – Наталья Михайловна поставила ее возле себя, предупредив, что будет пить исключительно испанское зелье. Это, дескать, утешит ее и позволит приобщиться к прекрасной стране, в которую одни ездят, а другие лишь мечтают об этом. Вовушка виновато улыбнулся, будто от него зависело, поедет ли Наталья Михайловна на Пиренейский полуостров или останется дома заниматься постирушкой. В несильном свете торшера на груди ее тускло переливались зерна агата. В каждом камешке мерцала красноватая загадка, и казалось, огоньки не стоят на месте, они то собираются по нескольку в одном камне, то вдруг покидают его, оставляя пустым и холодным, то затевают гонку по ожерелью, сверкая обжигающими взгляд искрами.

Наталья Михайловна заставила Вовушку подробно рассказать о его встречах, открытиях и потрясениях. И как раз в тот момент, когда он, покинув гостеприимную Севилью, сквозь оливковые рощи, по солнечному шоссе, мимо замков и рекламных быков отправился по Андалузским горам в Гранаду, из маленькой комнаты вышла Танька и молча протянула Вовушке изображение русского леса, исполненное в испанских красках.

– Ой! – со счастливой улыбкой воскликнул опьяневший Вовушка. – Как здорово! Это же надо! А почему у лешего волосы стали дыбом?

– Это не леший, это пень. Леший вот сидит, в сторонке. А это кикимора болотная. Она пришла к лешему в гости, им очень грустно, потому что у них нет детей, а идет дождь, и никто их не жалеет, – с опасливой доверчивостью пояснила Танька, боясь, что Вовушка чего-то не поймет или, еще хуже, поднимет на смех. Но тот сам запечалился, проникшись невеселой судьбой лешего. Склонив голову, с минуту рассматривал повлажневшими глазами цветные разводы.

– Спасибо. Мне очень нравится. Только почему у лешего нет детей?

– У него были дети, – не задумываясь ответила Танька, – но они баловались, он их отшлепал, они убежали в лес и заблудились.

– И леший никогда их больше не видел?

– Нет, – Танька покачала головой.

– Это очень грустно. Мне его жалко.

– Мне тоже. Поэтому я нарисовала ему кикимору болотную. Они вместе будут жить. А однажды он встретит в лесу своих детей, но не узнает их, потому что они станут большими и даже старыми лешими.

– Боже, какой ужас! – Вовушка схватился руками за голову и непритворно застонал. – Нет, я больше не могу слушать про этого бедолагу!

После этого Таньку увели спать, уложили дружными усилиями, и она заснула у всех на глазах, зажав в руке яркую коробку с фломастерами и пообещав уже заплетающимся языком нарисовать Вовушке картинку повеселее.

Остатки питья и закуски перенесли на кухню, чтобы освежить обстановку и не будить Таньку. И некоторое время, наверное не меньше часа, просидели молча. Вообще-то и Вовушка, и Анфертьевы произносили слова, обменивались житейским опытом, который усвоили из газет, телевизионных передач, из анекдотов, расхожих историй и испытали на собственной шкуре, на шкурах своих близких. Но эти разговоры не затрагивали важного, что заставляло бы их настаивать на своем, бледнеть и злиться, повышать голос и употреблять рискованные слова. Случаи, которыми они потешали друг друга, можно было объединить в некую развлекательную программу вечера, когда все благодушно выслушивают благозвучные благоглупости, зная, что главное впереди.

Наконец Вовушка, отодвинув рюмку, тарелку, вилку, освободив на столе пятачок и поставив на него локоток, посмотрел Вадиму Кузьмичу в глаза и спросил смущенно:

– Ну, хорошо, Вадим, а все-таки… чем живешь?

– Чем живу… – Анфертьев потер ладонями лицо, вздохнул.

– Фотографией он живет! – неожиданно резко выкрикнула Наталья Михайловна, будто давно ждала этого вопроса. – Снимает передовиков, новаторов, рационализаторов, инициаторов, победителей соцсоревнования, снимает токарей, у которых на верстаке стоит флажок, причем насобачился снимать так, что видны и флажок, и станок, и счастливая физиономия, и совершенно потрясающая болванка. И все в одном кадре, представляешь?! Я правильно понимаю? – Наталья Михайловна обернулась к мужу.

– Почти, – отчужденно ответил Вадим Кузьмич. – Не считая того, что токари не работают за верстаками.

– Ну, такая ошибка простительна. Сути не меняет. Так вот, помимо этих сугубо производственных сюжетов Вадим Кузьмич последнее время смело берется за освоение новых тем – фотографирует похороны директорской бабушки, вступление в пионеры дочки главного инженера, свадьбу сына технолога, прибавление семейства у секретарши, а они за это здороваются с ним и даже улыбаются при встрече, если, разумеется, замечают его. А недавно какой-то двадцать пятый заместитель начальника гаража пожелал сняться для паспорта, а заводскому электрику пришла блестящая мысль оформить стенд по технике безопасности… Я ничего не путаю, Вадим?

– Нет, дорогая, ты ничего не путаешь. Только забыла упомянуть, что мне частенько приходится фотографировать заводские свалки, бракованные болванки для витрины «Не проходите мимо». Среди моих клиентов – заводские пьяницы, мне поручено делать их портреты в злачных местах. Наутро, протрезвев, они приносят мне бутылки, трешки, пятерки и просят не вывешивать их мятые мордасы у проходной. И я беру все, что они мне дают, и снимки, естественно, отдаю не «Комсомольскому прожектору», а им самим на память о прекрасно проведенном вечере. Делаю я это не только ради трояков – не нравится мне, когда расклеивают изображения пьяных людей в общественных местах. Если ты имел в виду это, спрашивая, чем я живу, то ответ таков, – Вадим Кузьмич твердо посмотрел Вовушке в глаза.

– А дальше? Что дальше? – Вовушка попытался понять – издевается ли тот над Натальей Михайловной, над ним, Вовушкой, или же над самим собой.

– Дальнейшее состоит из повторения вышеперечисленного, – Вадим Кузьмич вскинул голову, словно подставляя лицо под пощечины.

И Вовушка понял: тому зачем-то нужен сегодняшний позор, который еще болезненнее оттого, что Вадим Кузьмич признается в своем падении старому другу. Зачем? – подумал Вовушка. Почему он позволяет жене говорить о своих унизительных обязанностях, сам находит в них нечто еще более постыдное? Он подстегивает себя, он накануне отчаянного, может быть, безрассудного решения…

– Не промахнись, – сказал Вовушка, чтобы проверить свою догадку.

– Авось!

– Кавалерийскими атаками в наше время ничего не добьешься.

– Чем же можно добиться?

– Терпением. Ежедневными, незаметными постороннему глазу действиями. Но они должны иметь четкую цель, устремленность в будущее. И все, что ты говоришь, думаешь, делаешь, все, что ты ешь, пьешь, с кем ругаешься и с кем целуешься, должно предполагать эту цель.

– Совершенно с тобой согласен, – кивнул Вадим Кузьмич.

– Возможно, есть другие способы, но мне они неизвестны. Или же не под силу.

– Мне тоже.

– Не промахнись, – повторил Вовушка. – Самые неприятные осложнения – это те, о которых даже не догадывался. Люди срываются на неожиданностях. Самых пустяковых. Можно предусмотреть извержение вулкана, но забыть, что при этом изменится цвет неба.

– Или пойти на ограбление и забыть мешок для денег! – с улыбкой подхватил Вадим Кузьмич.

– А ты не хочешь вернуться к…

– Вовушка! – протянула Наталья Михайловна. – О чем ты говоришь! Есть такое понятие – дисквалификация.

– Ты хочешь сказать, что…

– Да, с ним это уже давно произошло…

– Нет, я не хочу вернуться в горное дело, строительство, геодезию, картографию, хотя везде еще мог бы работать. Мне нравится то, чем я занимаюсь.

– Этого не может быть, – проговорил Вовушка. – Хотя, если подумать…

– Не надо! – опять вмешалась Наталья Михайловна. – Не надо думать над тем, как подсластить пилюлю. Давайте называть вещи своими именами. Не всем дано быть удачливыми и сильными, не всем дано ломать обстоятельства, большинство полностью от них зависит. Радовать алкоголиков, показывая им их же физиономии на листочках бумаги, – наверно, и в этом можно находить смысл жизни! – Наталья Михайловна расхохоталась хрипло и зло. Можно сказать, что рассмеялась она горько и безрадостно. Похоже, замечательный портвейн, который она благополучно приканчивала, потягивая маленькими глоточками, не придал ни великодушия, ни любви. Жаль! Разве не для этого мы пьем? Разве не для того мы бегаем за несколько кварталов, чтобы, выстояв очередь, купить бутылку водки, а потом выпить ее спешно и скомканно из чайных чашек, из мензурок и чернильниц, из граненых стаканов, из стеклянных, алюминиевых, керамических пробок, из бумажных кульков, надрезанных перцев, а то и просто из горлышка, закусив коркой хлеба, луковицей, леденцом, снегом, выпить и ощутить в душе прилив великодушия и любви? А иначе зачем пить?

Вовушка и Вадим Кузьмич одновременно почувствовали, что наступил тот заветный миг, когда можно наполнить рюмки. Их руки столкнулись у бутылки, оба понимающе улыбнулись друг другу, и эта мимолетная улыбка объединила их и утешила. А Наталья Михайловна, нанеся свой верный и безжалостный удар, отвернулась горделиво, показав мужчинам превосходный профиль, слегка подпорченный, правда, небольшими бородавками, которые совсем еще недавно выглядели миленькими родинками.

Теперь, когда мы взглянули на Наталью Михайловну с близкого расстояния, можно сказать в упор, подарим ей еще несколько минут нашего внимания. Наталья Михайловна работала в научном институте, где выполняла очень важные исследования, связанные с постоянным разглядыванием в микроскоп мельчайших частиц. Занималась этим Наталья Михайловна не то десять, не то пятнадцать лет и научилась за это время узнавать в пылинках такое, чего не могли разглядеть другие сотрудники, – для нее каждая пылинка обладала выражением лица, характером, достоинствами и недостатками. Более того, Наталья Михайловна могла уверенно говорить об их самочувствии, намерениях, знала, как они себя поведут в том или ином случае, чего хотят. Поговаривали, что и пылинки испытывали к Наталье Михайловне особое расположение, стремились понравиться ей, выдавали кое-какие тайны из жизни микрокосмоса. Способность к пристальному разглядыванию давала надежду ее начальнику стать в будущем доктором, а самой Наталье Михайловне обещала звание кандидата наук. Но для этого ей предстояло собрать воедино результаты всех своих наблюдений, научно объяснить нравы невидимых пылинок, их обычаи, религию, суеверия, их идеологию и политические устремления. Но дело осложнялось тем, что пылинки под взглядом Натальи Михайловны вели себя непредсказуемо, совершали странные поступки, и увидеть в их поведении какие-то закономерности было невозможно. Тут требовался взгляд холодный и бесстрастный, но Наталья Михайловна этого не знала, а пылинки такой взгляд ощущать на себе не желали. Поэтому работа застопорилась, и можно с уверенностью сказать, что до конца нашего повествования Наталья Михайловна не получит звания кандидата наук, а ее начальник не станет доктором. Что делать, все мы к окончанию этой криминальной истории останемся теми же, кем ее начали.

Надо, однако, заметить, что даже отдаленное признание давало Наталье Михайловне право вести себя свободно и раскованно на тридцати метрах ее жилой площади. Кроме того, такое право Наталье Михайловне давали многочисленные разочарования – пожарища, в которых сгорели ее мечты о красивой жизни. А когда сгорают мечты, когда сгорают самые неприкосновенные мечты о нарядах, вечерах в сверкающих залах среди знаменитых людей, свет славы которых освещает тебя и дает смысл твоему существованию, тогда сгорают мечты о просторной квартире на зависть соседям, родне, знакомым, когда отпылают эти пожарища и рухнут обгоревшие сваи мостов, соединявших тебя с чем-то недостижимо прекрасным, ты начинаешь понимать, что на выгоревших местах годами не появляются свежие ростки обновленных желаний. Черные пятна в душе делают человека, может быть, даже сильнее, но эта сила исходит не от доброты и больших возможностей, нет, она от ущемленности и обид. Другими словами, эта сила – от слабости.

Впрочем, мы отвлеклись. Если все это как-то и относится к Наталье Михайловне, то лишь на время пребывания ее на тридцати метрах своей жилплощади. Во всех остальных случаях она не теряла ни самообладания, ни достоинства.

А что есть истинное достоинство?

В чем истинная сила?

Не в том ли, чтобы, наплевав на все, вырвать положенное нам по инструкциям, правам, льготам, гласным и негласным? Так вот, вырвав из чьих-то рук, из чьей-то пасти, из чьего-то кармана, мы проявили силу или слабость? Не сильнее ли тот, кто отказался вырывать и выхватывать?

Но покажите Автору человека, который возьмется твердо ответить, кто из этих двух сильнее!

Наталья Михайловна предпочитала вырывать. Она вырывала билеты на шумные спектакли и выступления Божественной Аллы, приглашение на новогоднюю елку, поздравление от руководства. Когда на кухне ломался кран, она вырывала слесаря из теплой подвальной компании, не дав ему закусить, вырывала у продавца приглянувшийся кусок ветчины, в месткоме вырывала путевку в лакомое время года. Не ощущая ничего, кроме торжества справедливости, она вырывала последний экземпляр пустячной книги из рук разини-покупателя. О, этот книжный бум в конце второго тысячелетия новой эры! О, эти хрустальные, ковровые, питейные, обойные, кожаные, марлевые, джинсовые бумы! Кто мог устоять, сохранить душевное равновесие? Кому удалось пренебречь этими сокрушительными доказательствами собственной значительности? Ковер, черт подери, полыхающий на стене, свидетельствует о вашей сокрушительной победе над временем и пространством, земными недрами и океанскими глубинами, над алкоголизмом, хандрой, старческим слабоумием, общественным транспортом, но самое главное – над соседями на площадке! И у Натальи Михайловны стена ворсилась алым ковром, второй упругим бревном стоял в углу, дожидаясь своего часа, когда он развернется во всю ширь и затмит не только небесный свод, но и ненавистные рожи соседей, хапнувших по случаю хрустальную крюшонницу.

А кто осудит Наталью Михайловну? Кто первым бросит камень? Кто решится упрекнуть ее, когда она скажет, что вынуждена вырывать из чьих-то рук колбасу и бублики, селедку и лифчики, творог для Таньки и носовые платки для мужа, иначе ей ничего не достанется, кто? Автор? Нет! И потом, не ее вина, что наши с вами духовные устремления и жажда справедливости свелись к удовлетворению добычных способностей. Как еще выразить себя, заявить о себе, утвердиться в мире? Как показать силу ума и огонь души? А страсти, что нам делать со страстями, ребята?

Наталья Михайловна давно покончила с молодыми страстями, заставив себя забыть о волнующих встречах, лунных ночах, дальних странах. Попадая в залитые хрустальным светом залы, она терялась, жалась к стенам, искала укрытие за колоннами и спинами. Невинное замечание будущего доктора наук надолго вышибало ее из равновесия, заставляло нервничать и искать собственные промахи. Рассказывая мужу о том, как удалось купить ему подштанники производства Арабской Республики Египет, она волновалась, трещала пальцами, глаза ее сверкали, щеки заливал румянец, слова свои она прерывала счастливым смехом, и Анфертьев, слушая вполуха, любовался ею, как в былые годы на «Чертовом колесе» в парке имени Шевченко.

А что касается пепелищ, то у кого их нет? У кого прошлое без осмеянных и оскверненных мечтаний, разоренных и разграбленных надежд, сгоревших заживо желаний? Но Наталья Михайловна отличалась тем, что и сама всегда помнила о них, и другим не забывала напомнить. Оглядываясь иногда назад, усилием воли поднимая в себе маленькие смерчи из праха былых страстей, Наталья Михайловна испытывала странное наслаждение, остывшие пожарища давали ей ощущение правоты, доставляли сладкую боль незаслуженной обиды, нанесенной людьми глупыми и недостойными.

Можно увлекательно рассказать о воспоминаниях, которым предались старые друзья, о воспоминаниях, составляющих часть их жизни, возможно, они бы всплакнули, окажись у них еще одна бутылка. Интересен был рассказ Вовушки о барах Испании, о старом городе Кордове, о том, как заблудился он в центре Мадрида и тем до сих пор счастлив, о злачных подвальчиках плацца Майор, об оружейных лавках Толедо, о полотнах трагического художника Эль Греко, о королевском дворце неописуемой роскоши, который тем не менее явно уступает Эрмитажу, и, наконец, об универмагах, толчках, распродажах. О последнем Вадим Кузьмич слушал с иронической улыбкой, чего нельзя сказать о Наталье Михайловне. Прижимая ладошки к раскрасневшимся щекам, охлаждая ими горячие уши, она уточняла, сравнивала, сопоставляла цены, расцветки, модели, зарплаты, фасоны и, наконец насытившись милыми ее сердцу сведениями, обессиленно откинулась на спинку стула, глядя отрешенно и расслабленно куда-то в далекую даль и видя солнечную Испанию и себя там – нарядную, веселую, счастливую. Почти въяве увидела Наталья Михайловна себя на набережной Гвадалквивира – охваченная нетерпением, она торопилась куда-то, где ее ждали, где все о ней спрашивали и волновались, спешила мимо Золотой башни, и оглядывались священники в черных сутанах, останавливались парочки почти неодетые, а владельцы лавок смотрели ей вслед, и была в их глазах безнадежность.

Куда деваться, одно лишь упоминание о мадридском универмаге «Пресъядос» всколыхнуло что-то важное в душе Натальи Михайловны. Она быстро поднялась и с загадочной улыбкой удалилась в комнату, а через минуту появилась в туфлях необыкновенной красоты. Они, правда, слегка жали ноги, особенно правую, а высота каблука заставляла придерживаться за стены, но это не смущало Наталью Михайловну.

– Как? – спросила она, задорно глядя на Вовушку.

– Потрясающе! Вадька! Посмотри на свою жену! Ты видел что-нибудь подобное?

– Конечно, нет, – серьезно ответил Вадим Кузьмич.

Надо сказать, что в Вовушке, измученном постоянной необходимостью скрывать неуверенность, выработалась удивительная способность управлять своими чувствами, настроением, даже выражением лица. Он всегда говорил искренне, прекрасно владея и восторгами, и растерянностью, без особых усилий произносил все приличествующие слова, частенько забывая, когда говорит от своего имени, а когда от имени человека, за которого его принимают.

– Это еще что! – Вдохновленная портвейном и Вовушкиными рассказами, Наталья Михайловна умчалась в комнату и тут же вернулась… Как вы думаете, в чем? В джинсах? В платье типа сафари? В марлевке? Нет. Наталья Михайловна вернулась в ночной сорочке. Крутнувшись на одной ноге, она остановилась перед Вовушкой, уперев руки в бока и выставив вперед ногу с вызовом танцовщицы, исполняющей роль Кармен, той самой Кармен, которая работала в Севилье на табачной фабрике, – не далее как вчера Вовушка разочарованно рассматривал это унылое здание буроватого цвета. – Каково? – Наталья Михайловна нетерпеливо топнула ножкой. Несмотря на изощренное искусство владеть собой, Вовушка не смог ничего ответить, – смущение овладело им настолько, что он лишь беспомощно посмотрел на Вадима Кузьмича. Как быть, куда деваться?

– Хорошая сорочка, – промямлил он, стараясь не смотреть на просвечивающие груди Натальи Михайловны, на темнеющий пупок, на все те выступы и впадины, которые, будучи расположенными в некой последовательности, создавали срам. – Очень хорошая! – добавил Вовушка уже тверже.

– Какая сорочка?! – возмутилась Наталья Михайловна. – Это платье! Это вечернее платье! Сам понимаешь, носить его на кухне… Хо-хо-хо! – возбужденно хихикнула Наталья Михайловна, увидев собственное тело сквозь складки платья. – Да оно еще лучше, чем я думала!

Молча, с застывшей улыбкой, поднялся и вышел Вадим Кузьмич. Скоро послышался грохот выдвигаемых ящиков, хлопанье дверей, что-то упало, покатилось. При звоне разбитого стекла Наталья Михайловна окаменела и пребывала в этом состоянии, пока на пороге не появился Вадим Кузьмич. Он вошел на кухню с ворохом нижнего белья, штанов, простынь, носков, галстуков, на голове его красовалась пушистая папаха из песца, а может быть, даже из соболя или верблюда, во всяком случае, папаха была большая и пушистая.

– Вот, – сказал Вадим Кузьмич, бросая все на пол. Только дергающиеся губы да бледные щеки позволяли судить о его состоянии. – Я сейчас… Минутку… Разберусь только… Значит, так, это мои штаны. Очень хорошие штаны, я их купил возле Савеловского вокзала совершенно случайно. Но лучше бы я их не покупал, потому что они мне велики и возле коленей болтается то, чему положено быть гораздо выше. Так… Это полотенце нам достала и втридорога сбыла соседка с первого этажа. Ее дальняя родственница работает не то в ГУМе, не то в ЦУМе. А вот этот галстук тоже непростой. Присутствующая здесь моя жена Наталья Михайловна Анфертьева, в девичестве Воскресухина, простояла за ним больше часа, но надеть его за три года обладания мне не пришлось по причине отсутствия костюма, подходящего к этому галстуку. Между нами говоря, я не уверен, что в мире существует костюм, который подходил бы к этой отвратительной швабре. А вот носки… Этим носкам цены нет – точно в таких уже не первый год ходит директор института, в котором работает вышеупомянутая Наталья Михайловна Анфертьева, в девичестве Воскресухина… Подштанники… Правда, ничего? Египетские. Вот носовые платки, я сморкаюсь в них, когда возникает надобность. А когда надобности нет – не сморкаюсь. Эти чулки с ромбиками, в которых ноги кажутся покрытыми язвами, мы за большие деньги достали…

– Вадим! – звонко сказала Наталья Михайловна. – Прекрати сейчас же! Ты меня слышишь? Я кому сказала – прекрати!

– Прости, дорогая, – Вадим Кузьмич невинно посмотрел на жену, оторвавшись от наволочки в цветочках. – Ты о чем?

– Прекрати! – На этот раз в ее голосе, как ни прискорбно об этом говорить, послышались истерические нотки.

– Видишь ли, дорогая, я просто осмелился последовать твоему примеру, – промолвил Вадим Кузьмич с хамской вежливостью. – Я показываю нашему общему другу Вовушке некоторые приобретения последних лет, чтобы он не подумал, не дай Бог, будто мы с тобой лыком шиты, будто нам надеть нечего и мы живем хуже других. Вовушка все так и понял, верно, Вовушка?

– Если ты не прекратишь… Если ты не прекратишь… – Наталья Михайловна круто повернулась, всколыхнув прозрачным платьем производства нейтральной Австрии кухонный воздух до самых укромных уголков, где у нее хранились картошка, чеснок, свекла и лук, обвела взглядом стены в поисках не то нужного слова, не то предмета, который не жалко запустить в бестолковую голову Вадима Кузьмича.

Положение спас Вовушка. Он подошел к Наталье Михайловне, осторожно погладил по щеке, по волосам и очень грустно посмотрел в глаза. Наталья Михайловна, поразмыслив секунду, решила, что сейчас лучшее – расплакаться у Вовушки на плече. Так она и поступила. Новоявленный дон Педро вздрогнул, ощутив некоторые выступы ее тела, но самообладания не потерял.

– Не надо так, – бормотал Вовушка. – Так не надо. Нужно любить друг друга, уважать, жалеть… И все будет хорошо. Вы еще молодые, у вас родятся дети… Их надо воспитывать, они вырастут хорошими людьми, членами общества, станут приносить пользу…

Растроганная этими словами, Наталья Михайловна рыдала навзрыд, а Вадим Кузьмич задумчиво рассматривал на свет свои почти новые трусики в горошек.

А закончить рассказ о встрече давних друзей лучше всего, пожалуй, фразой, которую произнес гость поздней ночью, когда Вадим Кузьмич укладывал его на раскладушке.

– Какая же у тебя напряженная, нервная жизнь, – сказал Вовушка, стесняясь оттого, что высказывает суждение о другом человеке. – Я бы так не смог.

– Думаешь, я могу? – вздохнул Вадим Кузьмич. – Так никто не может… А живем. И ничего. Даже счастливыми себе кажемся. А может, и в самом деле счастливы, а? – с надеждой спросил он.

Вовушка не ответил. Он спал, и по губам его блуждала улыбка – он снова шагал по залитым солнцем каменным улочкам Толедо, пересекал острую тень собора и входил в маленькую лавочку. Он знал, что сейчас увидит в углу меч с алой рукоятью. Миновав Ворота Солнца, он шел к нему через весь город, и счастье наполняло все его тело, покалывало электрическими разрядами. В облаке озона, легкий, почти невесомый, он входил, скорее даже вплывал в лавку и сразу направлялся в угол, где, он это знал наверняка, стоит длинный меч с алой рукоятью, кованым эфесом и с чудищами на лезвии. Вовушка приценивался, денег ему не хватало, и он снова высыпал в горсть хозяину полкармана значков с алыми знаменами и золотыми буквами.

Продолжим.

На целую главу мы приблизились к концу, невеселому концу, да и бывают ли они веселые! В схватках с соблазнами и хворями, в схватках с успехами, а они частенько обладают большими разрушительными силами, нежели самые страшные болезни, мы неизбежно теряем боевой пыл, устаем, старимся и… Печально, но это надо знать с самого начала, чтобы ценить то, чем владеем сегодня, – свое мнение, своих близких, свои маленькие радости и слабости. Ценить и не пренебрегать ими ради того, что, возможно, получим завтра.

Утром уехал Вовушка с чемоданом и мечом под мышкой. Деловито и холодно, будто под звон хирургических инструментов, выпила кофе и умчалась на работу Наталья Михайловна, к своим пылинкам, которые заждались ее, измаялись и уж не знали, наверно, что думать. Скорбно собралась в детский сад Танька, понимая, что нет в мире сил, которые избавили бы ее от этой повинности. Уже от двери она посмотрела на Анфертьева долгим взглядом – ее синие глаза светились из полумрака прихожей невероятной надеждой, но Вадим Кузьмич лишь беспомощно развел руками и уронил их.

– Что делать… Танька, что делать… Я тоже ухожу на работу. И дома никого.

– А ты закрой меня на ключ. И я буду одна. Давай так?

– Весь день одна в пустой квартире?!

– А что… Буду рисовать, посуду помою… Пластинки послушаю… Давай, а? А маме скажем, что я была в садике, она все равно позже тебя придет…

– А что ты кушать будешь?

– Намажешь мне хлеб чем-нибудь… там картошка осталась… Давай? Ну, пожалуйста!

– Нет-нет-нет! – Анфертьев замахал руками. – Это очень сложно. Вдруг к тебе лешие слетятся, начнут щекотать, волосы драть… Нет! А кроме того, мне придется идти в садик, упрашивать воспитательницу разрешить тебе денек побыть дома, а она скажет, чтобы без справки не приходили, и мы с тобой завтра отправимся в поликлинику за справкой, а там очередь, и мы проторчим целый день…

– Пока, – сказала Танька, не дослушав. Поднялась на цыпочки, отодвинула щеколду и вышла, не взглянув на Вадима Кузьмича. Он долго слышал ее горестные шаги по лестнице, а выйдя на балкон, увидел маленькую фигурку дочери – понуро опущенная голова, руки в карманах и консервная банка, которую она гнала перед собой. Танька знала, что отец смотрит на нее с пятого этажа, но шла не оборачиваясь.

– Ни пуха! – крикнул Вадим Кузьмич, не выдержав.

Так и не оглянувшись, Танька вынула руку из кармана и помахала ею над головой – дескать, слышу, знаю, спасибо, до вечера. Вот она вошла в калитку детского сада, присоединилась к детям, таким же сонным и недовольным. Вадим Кузьмич нашел взглядом воспитательницу. Она стояла в сторонке и предавалась вялой утренней болтовне с такой же девахой из соседней группы. Танька подошла к дощатому сараю, поковыряла пальцем столб, выкрашенный шефами из воинской части в маскировочный зеленый цвет, потом постояла у какого-то странного сооружения, сваренного из толстых железных прутьев, подняла желтый лист и принялась внимательно рассматривать его бледные прожилки.

Как Вадим Кузьмич умывался, брился, собирался на работу, как дожевывал остатки ужина, читать не менее скучно, нежели описывать. Опустим этот невеселый отрезок его жизни. Это непримечательное утро Вадим Кузьмич начисто забыл к обеду. Забудем и мы, тем более что к основным событиями оно не имеет никакого отношения.

Ночью подморозило, и грязные лужи сверкали на солнце, а вмерзшие в них листья волновали Анфертьева, словно обещание праздника. Сунув руки в карманы светлого плаща, подняв куцый воротник, он шагал к метро и знал, уже наверняка знал: это утро в нем останется в виде кадров, которые он без устали снимал, выхватывая отражения школьниц в пузырчатых льдинках луж, яркие куртки малышей, которых родители растаскивали по садам и яслям, ворону на мусорном ящике, темную очередь пожилых женщин, выстроившихся у дверей еще закрытого магазина, лестницу метро, соскальзывающую в освещенное подземелье, с визгом уносящиеся в темноту голубые вагоны, москвичей, вырванных из теплых постелей всесильными законами бытия…

Есть люди, предпочитающие пользоваться исключительно парадными подъездами. Идут ли они к себе домой, относят жалобу в контору, явились на работу – норовят пройти не какими-то там закоулками, дворами, проходами и проездами, нет, идут центральными улицами, пересекают площади в самом широком месте, шагают величаво, будто под ними не серый асфальт, а ковровая дорожка. Такие люди ценят себя, относятся к себе с уважением, прислушиваются к своему мнению. Рискнув, можно предположить, что эти граждане самолюбивы и тщеславны. Они знают, чего хотят в ближайшем будущем и в более отдаленном, им известны слабости своего начальника, и они никогда о них не забывают, не упустят случая воспользоваться ими, их не устраивают ни должность, ни зарплата… Ну, и так далее.

Нетрудно быть еще смелее, но это уже ни к чему, тем более что сказано все это лишь для того, чтобы в конце концов пояснить: Анфертьев к таким людям не относился. Он терпеть не мог ритуала предъявления удостоверения в проходной завода, хотя там мог любезно раскланяться с директором товарищем Подчуфариным, перекинуться ласковым словцом с его заместителем Квардаковым, напомнить о причитающемся отпуске, премии, отгуле. Избегал Анфертьев пользоваться и вспомогательной проходной по той простой причине, что располагалась она метров на двести дальше, нежели щель в заборе, которую он облюбовал несколько лет назад. Этот неприметный лаз был скрыт от бдительных глаз вахтеров и охранников зарослями клена, от щели по ту сторону забора вела не асфальтированная дорожка, огороженная портретами передовиков производства, а милая его сердцу уютная тропинка, свободно петляющая между деревьями.

Пройдя сквозь замерзшие за ночь листья клена, протиснувшись в щель между кирпичным столбом и бетонной плитой, Вадим Кузьмич оказался на заводском дворе среди посаженных во время апрельских субботников деревьев. Сейчас все осыпалось, шуршало под ногами и тревожило, и приходила грусть, но не гнетущая, а какая-то желанная. Анфертьев отдался ей целиком и полностью, как выражался директор завода Геннадий Георгиевич Подчуфарин.

В этом способе проникновения на завод Анфертьева привлекала недозволенность. А кто из нас удержится, чтобы не совершить нечто запретное, но не очень опасное для общества и нравственности! Ах, как хочется иногда выкинуть какое-нибудь отчаянное коленце, шало оглянуться, хихикнуть про себя и нырнуть за угол! Когда раздавалась трель вахтерского свистка, Анфертьев не останавливался, а, наоборот, припускался наутек, петляя между деревьями, словно опасаясь пальбы из короткоствольных карабинов. В заводоуправление он вбегал запыхавшийся и счастливый…

Вы наверняка замечали превращения, происходящие с нами каждое утро по дороге из дома на службу. Куда деваются наши остроумие, раскованность и свобода суждений об устройстве миров и государств, о народонаселении Китая и связанной с ним зерновой проблеме, о мировой революции и сроках ее проведения, о продовольственной программе и возрождении Нечерноземья, о летающих тарелках, пришельцах, о пальцах Розы, взгляде Джуны, заблуждениях Ажажи… Куда это все девается? Что происходит в тот неуловимый миг, когда мы переступаем порог родного завода, конторы, редакции?

Нет-нет, поймите меня правильно, наша осанка не теряет достоинства, лица сохраняют значительность, но как далек смысл наших слов от того, что мы отстаивали полчаса назад за завтраком! Но и это не самое страшное, что может произойти с человеком за колдовской служебной дверью. Черт с ними, с убеждениями! Беда, когда мы сами меняем свой знак на противоположный и начинаем послушно восхищаться тем, над чем только что смеялись, поносим то, что совсем недавно вызывало в нашей душе искреннее благоговение. И того, кто не сумел перестроиться так же быстро и убедительно, мы клеймим последними словами, вытаскиваем на товарищеский суд, а то и на суд куда более высокого пошиба. Так нельзя, это нехорошо. Вещи, которыми ты гордился по дороге на работу, недопустимо превращать в посмешище, надев служебные нарукавники.

Однако вернемся к Анфертьеву.

В конце концов, все здесь говорится о нем, ради него. И как бы далеко ни уходили в своих суждениях, мы неизменно будем возвращаться к Вадиму Кузьмичу. Вокруг него вертятся все наши мысли и опасения. Сам он еще не догадывается о том, что выкинет в ближайшее время, но мы-то знаем! Однако всему свое время. Пока же будем считать установленным, что Вадим Кузьмич избегал парадных подъездов и центральных проходных с их отработанным ритуалом опознавания, они давили на него, а несолидная щель в заборе позволяла сохранить хотя бы видимость независимости. Чтобы уже не возвращаться к этому, давайте согласимся с тем, что у каждого из нас есть своя щель в заборе, а у кого ее нет, того можно попросту пожалеть. Щель может принять вид собаки, авторучки, девушки, знакомого валуна на южном побережье Крыма и даже обернуться самогонным аппаратом. И такие случаи известны.

Так выпьем за ту небольшую отдушину, которая в трудную минуту позволяет нам оставаться… Впрочем, нет. Отставить. Никаких тостов. Безнравственно пить в то время, когда весь наш народ включился в борьбу с пьянством. Давайте просто согласимся с тем, что каждому желательно иметь свою щель в заборе. И пусть каждый сам решает, что он разумеет под забором, а что – под щелью.

В конце тропинки, по которой в данный момент шествовал Анфертьев, располагалось заводоуправление – двухэтажное здание, облицованное голубоватой плиткой, которую подарил директору Подчуфарину начальник какого-то строительного управления в благодарность за ремонт двух экскаваторов. Голубой цвет выглядел легкомысленно, да и характеру Геннадия Георгиевича не подходил – директор был крут, упрям, немногословен. Анфертьев про себя посмеивался над директорскими галстуками – темными, с узлами на резинках, захлестывающихся где-то у затылка. Зато воротнички всегда были безукоризненно свежи, но тесноваты, и от этого у Подчуфарина выработалась устойчивая привычка: время от времени он с усилием поводил головой из стороны в сторону, будто освобождаясь от невидимых пут, мешающих ему жить.

Первый этаж заводоуправления занимали вспомогательные службы, вроде снабженцев, диспетчеров автохозяйства, тут же, в большой, сорокаметровой комнате, размещалась бухгалтерия. Протиснувшись между столами учетчиков, счетоводов, бухгалтеров, вы окажетесь перед маленькой картонной дверью фотолаборатории. Рядом за такой же дверью, в такой же каморке громоздился архив бухгалтерских документов – полки, заваленные папками, скоросшивателями, связками скучнейших бумаг, разобраться в которых ничуть не проще, чем в шумерской клинописи. Третью каморку занимала главный бухгалтер Зинаида Аркадьевна.

Человеку, который хоть раз побывал в жилищно-коммунальной конторе, управлении городскими банями или в нотариальном учреждении, представить бухгалтерию нетрудно. Десяток разношерстных столов из прессованной стружки, счеты, папки, подоконники, заваленные бумагами и горшками с цветами. Эти цветы были последним прибежищем возвышенных порывов женщин, проводивших здесь годы, десятилетия жизни. От постоянных раздумий о заводском бюджете, платежах, чековых книжках лица их стали настороженными, взгляды подозрительными, души недоверчивыми. Но такими женщины становились лишь переступив порог бухгалтерии, а за пределами завода опять превращались в хлопотливых домохозяек, мечущихся между магазинами и на ходу обменивающихся важными сведениями: куда завезли картошку, как достать масла, хватит ли молока, если мотануться в дальний магазин, где, по слухам, оно было еще полчаса назад.

Помимо столов здесь стояли шкафы с документацией, в углу непоколебимо возвышался громадный Сейф, отлитый, похоже, еще в прошлом веке. Своей тяжестью он перекосил все заводоуправление – со стороны было видно, что крыло, где располагалась бухгалтерия, примерно на полметра ушло в землю. Внутри пол кое-как выправили, но само здание так и оставалось перекошенным. В стене возле Сейфа была прорублена дыра в коридор, и через нее кассир Света Лунина выдавала управленцам зарплату каждое второе и семнадцатое число.

Когда Вадим Кузьмич вошел в бухгалтерию, все ее обитатели уже собрались и усаживались поудобнее, готовясь заняться финансовыми делами завода.

– Бодрое утро! – громко приветствовал всех Анфертьев.

– Здрасьти, – без подъема ответили ему несколько женщин.

– Поздравляю вас с праздником, дорогие товарищи!

– С каким таким праздником? – хмуро на ходу спросила главный бухгалтер, направляясь к своему кабинетику. Была она женщина полная, можно даже сказать, очень полная, но подвижная, быстрая в движениях. Она постоянно помнила о чрезмерной своей полноте, и от этого настроение у нее всегда было подпорченным.

– Ну, как же, Зинаида Аркадьевна! – воскликнул Анфертьев. – Такая прекрасная погода! Желтые листья на деревьях стали полупрозрачными и светятся на солнце… – Анфертьев чувствовал, что Зинаида Аркадьевна вот-вот перебьет его, что в своих владениях она не вынесет этой осенней крамолы, и торопился нанизывать слова на некий шампур, сверкающий солнечным лучом в сумрачной комнате бухгалтерии. – Да, листья, покрытые изморозью, стали похожи на сотенные купюры…

– Мне бы ваши заботы, Вадим Кузьмич! – бросила Зинаида Аркадьевна. В самом величании по имени-отчеству слышалось пренебрежение, преувеличенными почестями она как бы ставила человека на место. Никто не осмелился поддержать Вадима Кузьмича в его восторгах, а лишь когда Зинаида Аркадьевна скрылась за своей дверью и заворочалась, заворочалась в тесной клетушке, натыкаясь на стол, стул, звеня графином – любила главбух выпить утречком стакан-другой холодной воды, – только Света Лунина подала голос:

– Да, погода сегодня сказочная! – В ее словах прозвучало извинение за невежливость начальства.

– Как жизнь, Света? – Вадим Кузьмич протиснулся мимо Сейфа и, сжавшись, сумел усесться рядом с Луниной – это было его обычное утреннее место.

– Кое-как, Вадик, – Света неуловимым движением руки поправила волосы, одернула манжеты белой блузки, которую куда вернее назвать мужской рубашкой, только размер у нее был небольшой, скорее всего сорок четвертый.

– Ничего не болит?

– Нет, спасибо. А у тебя?

– Что-то беспокоит, но что именно, никак не могу понять. У тебя бывает такое?

– Редко. Обычно я всегда знаю, что меня беспокоит, – Света улыбнулась, и Анфертьев невольно залюбовался ее лицом. Легкий пушок на щеках светился, Вадим Кузьмич не удержался и несколько раз щелкнул внутренним своим затвором и навсегда спрятал в себя изображение Светы. Потом он часто будет рассматривать эти портреты – темный свитер, белые уголки воротника, мягкую волну волос, смущенный взгляд девушки, которая, конечно же, понимала, что Анфертьев смотрит на нее куда внимательнее, нежели требовалось для невинной беседы, впрочем, это видели все обитатели бухгалтерии.

– Перестань рассматривать меня, – сказала Света не очень строго, скорее просяще.

– Я не рассматриваю, я любуюсь, – прошептал Анфертьев заговорщицки. Он быстро коснулся пальцами рукава свитера, белой манжеты, свежего маникюра…

– Все проверил? – спросила Света. – Везде порядок?

– Сносный. А у меня в последнее время что-то ноет, ноет, – Вадим Кузьмич в рассеянности похлопал ладонью по прохладному боку Сейфа, по его облезлой стенке, выкрашенной когда-то под мрамор. Краска во многих местах отвалилась, обнажив железную сущность этого угрюмого предмета первой необходимости любой бухгалтерии.

– Влюбиться тебе надо, – посоветовала Света, раскладывая на столе ведомости.

– Уже, – чуть слышно ответил Анфертьев, но это словцо, которое он скорее выдохнул, чем произнес, услышали все женщины. Оглянувшись, Вадим Кузьмич увидел улыбающиеся, еще не изувеченные денежными расчетами лица.

– Кто же она? – хмуро спросила Зинаида Аркадьевна. Никто не заметил, как появилась она в проеме своего кабинета – широко расставленные ноги, мощная квадратная фигура, тяжелое, неподвижное лицо.

– О! Зинаида Аркадьевна! Так ли уж важно, кого я назову, – Вадим Кузьмич поднялся, ухватившись за медное кольцо Сейфа – этот штурвал, послушный тонким пальцам Светы. Он покрутил его вправо, влево, подергал, но без ключа кольцо оставалось неподвижным. – Так ли уж важно, кого я назову, – повторил Анфертьев, – если в любом случае вы меня осудите. – Подобрав полы плаща, он протиснулся между столами к своей каморке.

Зинаида Аркадьевна неплохо относилась к Анфертьеву, почти без задержек подписывала чеки на оплату проявителей, закрепителей, бумаги, пленки и прочих нехитрых фотопокупок. Иногда, правда, подписывать отказывалась, и никто на заводе, включая самого Подчуфарина, не мог заставить ее поставить свою малюсенькую, заверченную подпись. Анфертьев понимал, что его фотозаботы никак не влияют на производственные показатели завода и главному бухгалтеру удобно показать неограниченную финансовую власть именно на нем, на фотографе. Если на важных платежах директор все-таки настаивал, то беды фотографа его не беспокоили, и он позволял Зинаиде Аркадьевне вести себя с ним как ей заблагорассудится.

Анфертьев не обижался на главбуха, понимал – так принято. Опять же препоны, чинимые Зинаидой Аркадьевной, позволяли ему ссылаться на трудности, нехватку препаратов, пленки, еще чего-то очень важного. Даже для директора эти причины были вполне уважительными, и, поворчав для видимости, объявив Анфертьеву выговор, тоже для видимости, он успокаивался, прекрасно понимая, что не от качества фотографий зависит прочность его директорского положения. А Зинаида Аркадьевна знала, что зловредностью она оправдывает промахи не только Анфертьева, но и Подчуфарина, являя пример истинной жертвенности. Да-да, своим квадратным телом главный бухгалтер закрывала бреши, образованные директорской нерасторопностью, нехваткой металла и горючего, безграмотным проектом, сверхсрочным заказом… Да что там говорить, все мы знаем, из чего складывается производственная жизнь, от чего она зависит. На любом предприятии должен быть человек, на которого можно валить грехи. Здесь таким человеком была Зинаида Аркадьевна. Что делать, так принято. И не только на заводе по ремонту строительного оборудования, не правда ли, дорогие товарищи?

Поковырявшись ключиком в мохнатой картонной дыре, Анфертьев нащупал пружинку, надавил на нее, и дверь открылась. Вообще-то она открывалась бы и без ключа, стоило лишь слегка нажать на нее, но в каморке хранились кое-какие материальные ценности, и Анфертьев соблюдал заведенный порядок, показывая бухгалтерии повышенную ответственность за вверенное фотооборудование. Войдя в комнату, он тут же закрыл за собой дверь и, прислонившись спиной к стене, постоял с минуту. Потом безошибочно протянул в темноте руку и, нащупав кнопку, включил сумрачный и таинственный красный свет – свет алхимиков, гаишников и фотографов.

Автору иногда кажется, что у фотографов несколько иная жизнь, нежели у всех нас, непонятная и в чем-то даже крамольная. Их действия над белым листом бумаги отдают колдовством, и возникает на листе совсем не то, что они фотографировали, что все мы видим при ясном свете дня. Они получают изображение, необходимое им для каких-то своих целей. Кто знает, не водятся ли они с лешими, нетопырями, василисками и прочей нечистью, кто знает, о чем шепчутся они в красноватых сумерках, царящих в их кельях, какие заклинания твердят, какие силы вызывают…

Возьмите в руки фотоаппарат, наведите на человека, поймайте его в видоискателе, в перекрестье нитей, добейтесь резкости… Есть? Теперь коснитесь спусковой кнопки, слегка надавите на нее… Ну что? Чувствуете мистическую дрожь в пальцах? Это он. И холод в груди, будто она пробита, будто сквозняк в вашей груди, будто запродали вы уже свою душу, и несутся, несутся сквозь нее черти на бесовский шабаш! А посмотрите на человека, которого вы собрались фотографировать, – он не в себе, он мечется, не зная, как стать, каким боком повернуться, куда взглянуть. Он понял, что вы заодно с потусторонними силами и его будущее зависит от вас, от того, в какой миг вы нажмете эту дьявольскую кнопку. И потомки будут судить о нем по тем картинкам, которые вы изготовите в качающихся ванночках при красном свете, отгороженные от глаз людских плотными стенами и черными шторами. Да что там потомки, его друзья, его жена и дети скажут, взглянув на эти чертовы снимки: «Так вот ты какой, оказывается, а мы-то думали…» Или рассмеются, поняв его пустоту и глупость, а может, ужаснутся, увидев на снимках человека, готового переступить через что угодно…

Расстегнув плащ и отбросив в стороны концы пояса, Вадим Кузьмич сел на тускло мерцающий в полумраке стул, невидяще скользнул взглядом по черному увеличителю, по бликам красного стекла, по банкам, в каждой из которых таилась странная жизнь, таились судьбы, и в его власти было выпустить их, дать проявиться, свершиться, утвердиться. Но сейчас Вадим Кузьмич был далек от всего этого – он пристально рассматривал свою ладонь, помнившую холод ручки Сейфа, небольшого массивного колеса, вытертого миллионами касаний человеческих рук. И плечо, которым он оперся о Сейф, тоже хранило память о железном сундуке, изготовленном сто лет назад ему на погибель. Неужели бублик медного колеса станет штурвалом его судьбы!

– Разберемся, – сказал вслух Вадим Кузьмич, поднимаясь и сбрасывая плащ. – Разберемся.

За дверью слышались бухгалтерские голоса, и Вадим Кузьмич чутко улавливал, как постепенно исчезала из них доверчивость, уступчивость, он уже с трудом узнавал голоса женщин, с которыми только что здоровался. С непонятной яростью они отстаивали содержимое Сейфа, будто заранее знали, что их хотят обмануть, что сюда только затем и приходят, чтобы подсунуть фальшивую бумагу и выдурить деньги. И просителя они встречали недовольно и опасливо, радовались, уличив его в незнании установленного порядка, в отсутствии важной подписи, печати, пометки, находя повод отправить обратно. А едва за ним захлопывалась дверь, возбужденно хвалились друг другу своей бдительностью и непреклонностью, возмущались невежеством приехавшего за сотни километров человека, не сообразившего позвонить заранее. И это все при том, что им не составляло никакого труда разрешить пустячную закавыку росчерком пера.

Как ни старался Анфертьев оправдать этих женщин, объяснить их поведение особенностями работы – не мог. Но сейчас возникло в нем новое ощущение, ему показалось, что эти женщины оправдывают в чем-то его самого, снимают часть его собственной испорченности, если не настоящей, то будущей.

– Ну ты даешь! – Вадим Кузьмич усмехнулся и еще раз осмотрел в красном свете свою ладонь, так хорошо запомнившую холод Сейфа.

В этот момент в картонную дверь лаборатории раздался частый стук. Колотили, по всей видимости, связкой ключей, и каждый удар отдавался в душе Анфертьева болезненно и унизительно. Человек по ту сторону перегородки был уверен, что сюда можно стучать и так, можно колотить по двери каблуками ботинок или, взяв с любого стола счеты, и их пустить в дело – хозяин комнатушки все стерпит, ему положено стерпеть, поскольку такое к нему обращение самое естественное.

Анфертьев не торопясь повесил плащ на невидимый гвоздик у двери. Стук продолжался. Анфертьев уже наверняка знал – к нему стучится заместитель директора Борис Борисович Квардаков. Он сейчас улыбался, и все женщины улыбались ему в ответ, не понимая унижения Анфертьева, все происходящее было для них небольшим развлечением, каковые нечасто случаются в разлинованной по клеткам конторской жизни.

О, этот стук в дверь!

По этому стуку вы без труда узнаете соседа, милиционера, страхового агента! Человека, который пришел требовать долг, вы никогда не спутаете с тем, кто пришел просить в долг, вы всегда отличите долгожданного друга от настырного сослуживца. Но, похоже, Автор опоздал поделиться своими наблюдениями, поскольку во всех квартирах Москвы и области давно стоят электрические звонки. И звонят они, отражая не характер гостя и его успехи, а скорее степень износа данного звонка, исправность проводки и кнопки.

Анфертьев откинул жиденький крючок, распахнул дверь и лучезарно улыбнулся навстречу хлынувшему свету. На пороге стоял Квардаков – молодой, лысоватый, в чем-то мохнато-клетчатом, зеленовато-коричневом. Борис Борисович частенько напоминал простоватым сотрудникам бухгалтерии, что в прошлом он имел успехи в прыжках. Куда прыгал Квардаков, откуда, зачем, на какую высоту, глубину, длину – никто не знал, а на все попытки уточнить эти данные Борис Борисович нахально улыбался. Рассказывали, что он прыгал с парашютом, другие настаивали на том, что Квардаков никогда парашютом не пользовался, надеясь на силу ног и врожденную смекалку. Кто-то утверждал, что в молодости обстоятельства вынудили Квардакова выпрыгнуть из окна третьего этажа, и не помогли ему тогда ни смекалка, ни мышцы ног. Но в конце концов все согласились с тем, что прыжки его носили в основном административный характер. Об этом доложили Квардакову доброжелатели, и он улыбнулся, как человек, которому должность позволят смотреть сквозь людей и даже сквозь финансовые документы. Известны случаи, когда большие люди не только смотрят, но и видят сквозь различные предметы, могут читать газеты сквозь живого человека, правда, в основном заголовки, мелкий текст различают немногие.

– О! Борис Борисович! – воскликнул Анфертьев. – Какая радость! Добрый день! Как себя чувствуете?

– Спасибо, – настороженно ответил Квардаков. – Неплохо чувствую, правда, с утра покалывало, но это вас не касается.

– Где покалывало? – участливо спросил Анфертьев.

– Где надо! – пресек Квардаков неуместное любопытство фотографа. – Почему не открывали? Можно подумать, что вы печатаете там не снимки, а деньги!

– О, если бы я печатал деньги, то вы, Борис Борисович, осмелились бы лишь поскрестись в эту дверь и то по предварительной договоренности. И я не уверен, что услышал бы ваше поскребывание.

– Да? – Квардакову требовалось время, чтобы понять услышанное, но он сразу чувствовал, как к нему относится человек, и сейчас в нем что-то обидчиво напряглось. Будь он покрыт густой шерстью, все в бухгалтерии обратили бы внимание, как она поднялась у Бориса Борисовича на загривке.

– Вы, наверное, что-нибудь хотели? – заботливо спросил Анфертьев, прерывая квардаковские раздумья.

– Вас вызывает директор. Срочно к Подчуфарину.

– А, – понимающе закивал Анфертьев на манер болванчика производства Китайской Народной Республики. – Это он вас послал? Спасибо. Я сейчас.

– Меня никто никуда не посылал! – строго произнес Борис Борисович. – Если надо, я сам кого угодно пошлю. Куда угодно.

– И правильно сделаете! – одобрил Анфертьев.

Квардаков подозрительно посмотрел на фотографа, уловив двусмысленность в его словах, осторожно оглянулся – женщины улыбались. В старые добрые времена, когда Квардакова покрывала дикая нечесаная шерсть, она в таких случаях поднималась у него гривкой вдоль всей спины.

– О правильности моих действий судить не вам, Вадим Кузьмич! Запомните это раз и навсегда!

– Что вы, что вы! – засуетился Вадим Кузьмич. – Конечно! Только так! И никак иначе! Разве я могу судить о ваших действиях? Да и кто может о них судить? Кто? Чтобы судить, надо иметь основание, предмет, результат! А у меня ничего этого нет. Да и у кого они есть? У кого? – Анфертьев на секунду замер перед Квардаковым, разведя руки в стороны и выпучив глаза таким образом, что на его лице возникла не то растерянность перед большим человеком, не то начальная стадия помешательства. Покосившись в сторону, Анфертьев заметил, как литые черты главбуха слегка дрогнули и на губах ее возникла еле заметная улыбка. Зинаида Аркадьевна была единственным человеком на заводе, который вслух осмеливался назвать Квардакова бездельником. Он и в самом деле второй или третий год путался у всех под ногами, расспрашивая о детишках и родителях, всячески показывал заинтересованность в плановых показателях предприятия, а сам – о, хитрец! – сам все это время ожидал перевода директором на какой-то заводец вроде этого. Поговаривали, что его прислали поосмотреться, пообтереться, пообтесаться. Подчуфарин не торопился загружать его делами, понимая, что ни к чему хорошему это не приведет, и поручал Квардакову в основном курьерские обязанности, посылая в трест с отчетом, в редакцию с ответом на жалобу, в школу на встречу с выпускниками, в милицию вызволять загулявшего механика, токаря, слесаря.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Анфертьев заметил, что за ним по пятам неотступно следует Борис Борисович, – он тоже торопился к директору, опасаясь, что без него произойдет что-нибудь такое, о чем ему положено знать и высказать мнение.

– Вас тоже директор вызвал? – поинтересовался Анфертьев, пропуская мимо себя прыгающего через ступеньки Квардакова. Тот, не отвечая, пронесся вверх.

Вадим Кузьмич понимающе улыбнулся: когда он войдет, Борис Борисович будет сидеть рядом с директорским столом, закинув ногу на ногу, поставив локоток на угол стола, зажав в пальцах сигаретку, которую он к тому времени еще не успеет раскурить, и всеми своими членами, глазками, пальцами, поигрывающим носком туфли будет показывать причастность. А потом, размяв наконец свою худосочную сигарету – уж коли Квардаков не понравился нам с первого взгляда, почему бы его сигарету не назвать худосочной? – так вот, раскурив свою несчастную сигарету, он будет сквозь дым смотреть на Анфертьева, слушать разговор с директором, задавать существенные вопросы, уточнять подробности, всячески следить за тем, как бы этот лодырь и проходимец Анфертьев не обвел директора вокруг пальца и не выскользнул сухим из воды.

Кстати, вы никогда не замечали, с каким поистине звериным чутьем лентяи рыщут в поисках себе подобных, находят их и безжалостно разоблачают? Собственно, многие годами ничего не делают и добиваются положений, званий, признаний, занимаясь только одним – осуждают лоботрясов. Наверно, не самая худшая деятельность: ведь кто, как не бездельник, сразу учует, унюхает, узнает бездельника? И пусть себе распознает, пусть клеймит. Кто-то разоблачит его – опять хорошо. Одно плохо – у них совершенно не остается времени на работу. Ну да ладно, кому надо, разберется.

Понимая, что дел у Квардакова в директорском кабинете нет никаких, что прошмыгнул он туда с единственной целью вставить свое лыко в разговор, Вадим Кузьмич входить не торопился, решив побеседовать с секретаршей, упитанной молодой женщиной с зычным голосом и мохнатыми ногами. Ее звали Анжела Федоровна. Время от времени по заводскому репродуктору она властно вызывала к директору то начальника участка, то бригадира, буфетчицу, водителя персональной «Волги», а то и простого рабочего, подавшего Подчуфарину какое-нибудь прошение, да не осмеливающегося напомнить о себе. Причем делала это Анжела Федоровна настолько толково и часто, что весь прилегающий район Москвы был хорошо осведомлен обо всем, что делается на заводе, как продвигается выполнение плана, кому выделяется квартира, кто погорел на пьянке, кто загулял в командировке с недостойной личностью. Домохозяйки района, выключив домашние репродукторы и уйдя от мировых и всесоюзных событий, предавались новостям заводским – от них несло жизнью, страстью, все происходило в сию минуту. То есть документальность и здесь одерживала верх над художественным вымыслом. Знамение времени, ничего не поделаешь. Продолжим.

Анфертьев поздоровался с Анжелой Федоровной, любимицей директора и его первой советчицей, прошелся по приемной, выглянул в окно, убедился, что на заводском дворе сносный порядок, сел на подоконник.

– Что директор? – спросил он как бы между прочим.

– Еще не сняли, – ответила Анжела Федоровна сипловатым, сорванным басом, не прекращая ни курить, ни печатать на машинке.

– А что, могут снять?

– Как пить дать! – прорвались слова сквозь дробь машинки.

– За что? – удивился Анфертьев для виду, поскольку хорошо знал мрачный юмор секретарши.

– За что угодно. За развал работы, за хорошую работу…

– За хорошую разве снимают?

– Снимают, хотя бы для того, чтобы повысить! – Анжела Федоровна усмехнулась, скривившись от дыма, ползущего от сигареты прямо ей в ноздри и в глаза.

– А меня еще не снимают?

– Фотографов вообще не снимают. Их гонят. В шею. Когда нет сил терпеть.

– Да? – переспросил Анфертьев с застывшей улыбкой, но Анжела Федоровна уже забыла о нем.

Поначалу Анфертьев задумывался: почему любой бригадир, мастер, шофер, не говоря уже о заме, почитает за надобность поставить его на место, ткнуть носом в обязанности – дескать, фотограф ты и грош тебе цена в базарный день. Но вскоре перестал это замечать, утвердившись в спасительном пренебрежении к самому себе. Анфертьев открыл, что изгалялись над ним как раз те, кто больше страдал от вышестоящих товарищей.

Окончательно Анфертьев все понял, услышав, как приехавший на завод какой-то пятый зам начальника управления последними словами материл его любимого директора Геннадия Георгиевича Подчуфарина за недостаточное внимание к наглядной агитации – плакатам, лозунгам, транспарантам, щитам и призывам, которые должны были радовать глаз рабочего человека, куда бы этот глаз ни упал и где бы этот рабочий ни оказался. Оказывается, еще на подходе к заводу, за несколько кварталов он должен видеть приветственные слова, которые настраивали бы его на высокопроизводительный труд. Подчуфарин, налившись краской, или, лучше сказать, покраснев от нахлынувших чувств, в белоснежной рубашке с тесным воротником и при плохом галстуке, смиренно склонившись над столом, записывал указания вышестоящего гостя. А тот, поглядывая на случайно заглянувшего фотографа с несколькими снимочками в черном конвертике, продолжал неторопливо костерить директора. Анфертьев все порывался уйти, чтобы избавить отца родного Подчуфарина от позора, но гость останавливал его, извинялся перед ним, перед фотографом, за то, что прервал важную его беседу с директором, и снова принимался за Геннадия Георгиевича. А когда все-таки убрался, уехал, укатил на черной блестящей машине с уймой фар и подфарников, Анфертьев, стоя у окна директорского кабинета, смотрел, как Подчуфарин говорит благодарственные слова высокому гостью, улыбается вслед, с прощальной грустью машет рукой, а потом, круто повернувшись, направляется в подъезд. Вадим Кузьмич представил, как он поднимается по лестнице, идет по коридору, глядя прямо перед собой, не смея взглянуть на стоявших вдоль его пути сотрудников, поскольку не уверен, что совладает со своим лицом, со своим голосом. В кабинет директор вошел молча, и в глазах у него была обесчещенность.

– Геннадий Георгиевич, а вы не могли послать его к чертовой матери? – спросил Анфертьев.

Подчуфарин сел за стол, не глядя, взял конвертик со снимочками, повертел в пальцах и бросил одно слово: «Идите!» И Анфертьев вышел, понимая: директора покоробило сочувствие фотографа. Главный инженер – нормально, главбух – тоже куда ни шло, даже зам, этот пустой человечишка, коротающий годы в ожидании, пока где-то на каком-то заводике помрет от возраста и болезней тамошний директор, даже Квардаков мог выразить директору сочувствие. Но фотограф?! Как знать, может быть, сочувствие Анфертьева унизило директора куда больше, чем высокопоставленный мат. Осознав это, Анфертьев не подумал о Подчуфарине ничего плохого, он лишь усмехнулся, вскинул бровь, но где-то в нем образовалось место, которое потом заполнили мысли злые и беспощадные.

Через несколько дней, вручая директору конверт с фотографиями, сделанными на заводской спартакиаде, Анфертьев, не слушая восторгов, непочтительно перебил Подчуфарина:

– Геннадий Георгиевич, а вам не кажется, что на вверенном вам предприятии лишь один человек работает более или менее прилично?

– Кто же это?

– Фотограф Анфертьев.

Подчуфарин с интересом посмотрел на Вадима Кузьмича, потом на зама: каково, мол? Еще раз перебрал снимки, небрежно сдвинул их в сторону.

– Может быть, – ответил он. – Очень может быть. Но ведь ваше усердие никак не отражается на качестве продукции, на плановых показателях. Верно?

Анфертьев собрал снимки, сложил в черный конверт, поднял глаза:

– Я могу идти?

– Вы мне не ответили, – напомнил ему Подчуфарин.

– Вы о чем? Отражается ли мое усердие на качестве снимков или снимки на качестве моего усердия? Благодаря моим кадрам вы забыли о трудностях с кадрами, – пошутил Анфертьев. – На завод пришли неплохие специалисты… Но это все, конечно, чепуха. На плановых показателях больше всего отражается усердие машинистки. Анжелы Федоровны.

– Что вы хотите сказать? – встрепенулся Квардаков, уловив в словах Анфертьева второе дно.

– Не больше того, что вы поняли, Борис Борисович.

– Вы намекаете на то, что мы занимаемся очковтирательством? – Зам сурово нахмурился, готовый дать достойный отпор наглецу.

– Упаси Боже! – Анфертьев, как дурак, замахал руками. – Я только хотел сказать, что одиночные усилия кого бы то ни было мало отражаются на конечных результатах.

– Даже усилия директора?! – Квардаков поперхнулся, ужаснувшись своему вопросу.

– Разве что директора, – улыбнулся Анфертьев так, будто лет двадцать проработал на дипломатическом поприще в недружественных нам странах, предпочитающих капиталистический путь развития.

– Ваши слова ко многому обязывают, – заметил Подчуфарин многозначительно. В его тоне более зрелый человек мог бы ощутить нечто вроде угрозы, но Анфертьев не пожелал.

– Не возражаю! – ответил Вадим Кузьмич.

И с тех пор никакие ссылки на срочность, важность задания не могли заставить его сдать фотографии, не доведенные до последней стадии совершенства. Только отглянцеванные, обрезанные скальпелем под линейку, отобранные в строгом порядке, только такие снимки ложились на стол Подчуфарину.

Анфертьев в разговоре с директором не зря поиграл словом «кадр». Дело в том, что действительно благодаря его усилиям заводец был известен гораздо более других, мощных, современных предприятий. Уступая настоятельным требованиям жены, Вадим Кузьмич стал посещать редакции газет и предлагать снимки на производственные темы. Снимки его были лучше тех, которые делали газетные фотографы, измордованные сроками, починами, прожорливостью газеты. И когда ответственный секретарь товарищ Ошаткин перебирал тощую папку со снимками, решая, чем бы украсить первую полосу, чем порадовать читателя, истосковавшегося по волнующим новостям, чаще всего его безутешный взгляд останавливался на снимках Анфертьева. И завод по ремонту строительного оборудования опять оказывался на первой полосе, в центре внимания, на вершине успеха. Лучшие специалисты, сбитые с толку снимками Анфертьева, бросали свои предприятия и почитали за честь быть принятыми на завод, а потом с недоумением оглядывались по сторонам, видя не больно благоустроенные цехи, захудалое оборудование, неразбериху в производственных цехах.

Ответственный секретарь Ошаткин не единожды заводил разговор с Анфертьевым, предлагая ему должность фотокорреспондента. Вадим Кузьмич не отказывался, благодарил за доверие, но просил подождать – дескать, на заводе производственные трудности. Ошаткину нравилось, что Анфертьев так любит предприятие, уважает общественные интересы. Он полагал, что эти качества сделают Анфертьева незаменимым человеком в газете. Однако проходил месяц за месяцем, Вадим Кузьмич продолжал радовать читателей отличными фотографиями, но подавать заявление об уходе с завода не торопился. И была тому важная причина, о которой не знала ни единая живая душа на всем белом свете. Причина все больше овладевала мыслями Анфертьева и на сегодняшний день овладела настолько, что, сам того не желая, во все свои дела, слова и устремления он невольно вносил поправку на эту самую причину. Тайна томила его душу, мешала покинуть завод и отдаться почетным обязанностям фотокорреспондента, которые…

А между тем Анфертьев когда-то уже работал в газете, но не любил вспоминать об этом. Оставив специальность горного штурмана, шахту, поселок и трехсменную работу, он приехал в родной город, где, казалось, воздух будет и кормить его, и одевать, и радовать. В первый же свободный день Анфертьев понес свои снимки в молодежную газету и тут же был принят на должность фотокорреспондента. Но продержался недолго. И не потому, что не получались у него передовики производства в сумрачном освещении цеха или же не умел он увести в нерезкость завалы металлолома, нет, дело было в другом – Анфертьев не выдержал гонки. Спекся. Через несколько месяцев спекся. Каждый день давать ненасытной газете фотографии с металлургических, шинных, сборочных и еще каких-то важных в народном хозяйстве предприятий, с утра мчаться на заводские проходные, выпрашивать пропуска, наводить на растерянного усталого человека объектив и, щелкнув несколько раз, спросив напоследок фамилию, тут же нестись в редакцию проявлять пленку, потом с мокрого, еще прилипающего к пальцам негатива печатать снимок и сырым нести к секретарю, убеждать, что снимок хорош, что на нем лучший сборщик шин всех времен и народов, потом самому бежать в типографию с высыхающим на ходу снимком и там доказывать, что снимок прекрасен, а когда наконец все позади, когда снимок на полосе, нужно срочно созвониться с заводом и, описывая узоры на рубашке передовика, уточнять его фамилию, проценты, тонны, метры и часы, которыми он радует родное предприятие и все наше народное хозяйство.

Около полугода смог Анфертьев выносить такую жизнь, пока видел смысл в этой суетной и бестолковой деятельности. И наступил день, когда Вадим Кузьмич не нашел в себе сил идти на съемку. Побродив по коридорам редакции, он зарядил фотоаппарат и отправился в город. Обошел Солянку, улицу Разина, полюбовался на церкви, сиротливо притулившиеся к громаде гостиницы «Россия», впервые за многие годы пересек Красную площадь, по улице Горького поднялся к Тверскому бульвару. В тот день он снимал детишек у фонтана, продавщицу мороженого, кокетничающую с постовым милиционером, старушку, тщетно пытающуюся сдать в приемный пункт целую авоську пустых бутылок, двух отчаянно ругавшихся водителей столкнувшихся «Жигулей». Когда на следующее утро он показал снимки редактору, тот долго любовался ими, некоторые даже поместил у себя под стеклом на столе и, наконец, посмотрел на Анфертьева.

– Это конец или начало?

– Конец, – вздохнул Анфертьев.

– Откровенно говоря, я надеялся, что вы продержитесь дольше.

– Я тоже так думал.

– И что же, нет никаких сил терпеть?

Анфертьев молча покачал головой. Никаких.

Редактор помолчал, потрогал предметы на столе, еще раз перетасовал снимки.

– Ну что ж… Не забывайте нас, приносите, если что будет.

– Если что будет – принесу.

– Даже такие, – редактор постучал пальцами по снимкам. – Чего не бывает, вдруг удастся что-нибудь дать.

На этот раз вздохнул Анфертьев и вышел с виноватой улыбкой. Тогда, почти десять лет назад, вряд ли он сумел бы четко ответить, почему уходит из газеты. Понимал, что больше работать в ней не сможет, – а почему? Над этим не задумывался. Надоело? Устал? Разочаровался? Да, но главное было в том, что Вадим Кузьмич обладал непростительно большим уважением к своему настроению.

Жесткий целесообразный век с грохотом катился по земле, проглатывая судьбы, страны и народы, сжирал леса, выпивая реки и озера, загаживая океаны, побеждая пустыни и порождая новые, уничтожая миллионы и порождая миллионы новых жильцов для этой круглой коммуналки Земли. И не было ему никакого дела до отдельных товарищей, пытающихся отстоять свои жалкие и смешные представления о способностях, призвании, помнящих старые нелепые потешки вроде самостоятельности мышления, независимости мнения… Кому все это нужно и зачем? Какая от всего этого может быть польза?

Анфертьев по простоте душевной все еще полагал, что его хорошие качества нужны, что его искренность может служить общему делу, что его призвание тоже небесполезно для общества. В этой жесткой ошибке или, лучше сказать, милом заблуждении его оправдывало только то, что он был не одинок. Хотя ходят по земле неудачники, постепенно превращающиеся в озлобленных кляузников. Жалуются, пишут, возмущаются, а все идет от их непомерной гордыни, которая мешает им принять законы века и обрести в этом радость, счастье и упоение. Нет, не желают. В результате Большой Маховик перемалывает их, как песчинки, и отбрасывает в сторону растерзанных, старых и слезливых.

Но Анфертьев противился, не мог он отказаться от своего презренного эгоизма. Часами, случалось, бродил вокруг завода, не находя в себе сил войти и приняться фотографировать для стенда «Не проходите мимо», для фотоальбома «Наши достижения», для аллеи «Ими гордится наш завод», для доски «Они позорят наш завод». А когда наконец ему удавалось заставить себя отснять положенное, за час он уставал так, будто отработал полную смену, и домой уходил еле волоча ноги.

Таким человеком оказался этот Анфертьев, но что же делать! Встречаются люди и похуже. И вряд ли кто-нибудь, глядя на Вадима Кузьмича, улыбающегося, общительного, готового пошутить, надерзить, всегда при хорошем галстуке, выбритого, умытого и причесанного, – вряд ли кто мог догадаться, как тяжело ему давался каждый день. Но не будем его жалеть – нам же легче. Мы тоже бываем очаровательными, однако это нисколько… Ну и так далее…

Глава 2

Вы не поверите – два года прошло со дня написания предыдущего слова! Два года пронеслось с того момента, когда мы оставили Анфертьева на подоконнике приемной. Стесненные финансовые обстоятельства толкнули Автора в другие дела, в другие города, к другим героям. За это время ему пришлось побывать в Алма-Ате, где местный прокурор попал в большую беду, переехав на машине кем-то ранее сбитого человека. Но что интересно, бывший прокурор до сих пор испытывает на себе последствия того печального случая, а сшибленный машиной человек, потом еще раз перееденный прокурорским «газиком», через месяц вышел на работу, о дорожно-транспортном происшествии ничего не помнит, его воспоминания обрываются в раздевалке родного завода, где он с друзьями отметил какое-то радостное событие. И очнулся уже в больнице.

Потом Автор ездил в Днепропетровск и занимался судьбой журналистки, обвиненной в убийстве собственной матери и осужденной к десяти годам лишения свободы. Как выяснилось, мать померла своей смертью, в больнице, на глазах полудюжины врачей и сестричек, а что касается проведенного следствия и суда, то они, как говорят, оставляют желать лучшего.

А потом одного мальчика двадцати неполных лет посадили на шесть лет в тюрьму за разбойное нападение – он попросил у незнакомого человека тридцать восемь копеек, которых ему не хватало на бутылку. Покупать вино – это, конечно, последнее дело, и оно достойно всяческого осуждения, но шесть лет тоже, согласитесь, многовато за столь неосторожную просьбу.

Потом что-то случилось в Калуге, в Одессе, в Геленджике… Автор, откровенно говоря, изменил Анфертьеву, отдав свое время и силы другим героям, сугубо положительным, не отягощенным зловещими замыслами, которые если и бросают взгляды на старинные сейфы, то исключительно из любви к прошлому.

Но все это время перед мысленном взором Автора маячил Анфертьев, ерзающий на жестком подоконнике директорской приемной. Он, словно сказочный принц, замер на эти два года, а перед ним, окаменев у микрофона, сидела секретарша с мохнатыми коленками. Анжела Федоровна. А в кабинете маялись, бессмысленно уставясь друг на друга, Геннадий Георгиевич Подчуфарин и его незадачливый зам Борис Борисович Квардаков. Ни единым словечком не смогли они обмолвиться. Смотрели друг на друга, моргали глазами и никак не могли понять, что происходит, почему вдруг все остановилось. А самое страшное – из ворот завода не вышло ни одного отремонтированного бульдозера, трактора, экскаватора. Именно это обстоятельство огорчает Автора более всего. Но он утешает себя тем, что ему на два года удалось задержать особо опасное преступление. Деньги находились в обороте и приносили пользу народному хозяйству.

Анфертьев… Вернемся к нему, позабыто сидящему в приемной и рассматривающему в окно заводской двор. Там снова забегали электрокары, сдвинулись грузовики, раскурили наконец рабочие по сигаретке и упал с крыши кирпич, два года страшновато провисевший в воздухе напротив окон второго этажа. Его раскачивало осенними ветрами, на нем скапливался снег, он разогревался на летнем солнце, а по ночам его освещала потерянно висевшая луна. Упал кирпич, будто его и не было в судьбе странных двух лет, когда он жил по другим законам мироздания. О, сколько у него будет воспоминаний и как возненавидят его другие кирпичи… Но это другая история.

Дело, которое предстоит Анфертьеву, настолько необычно, что, право же, лучше не оставлять его ни на минуту. Вот он легко спрыгнул с подоконника и, ощущая покалывание в ноге от долгого сидения, прошелся по ковровой дорожке – высокий, подтянутый, насмешливый, в сером костюме, рубашка тоже серая, но светлее, галстук производства Чехословацкой Социалистической Республики, красный с еле заметной светлой ниткой наискосок. У небольшого зеркала он остановился и пристально посмотрел себе в глаза, будто спрашивая себя о чем-то важном, будто советуясь с собой.

За это время Вадим Кузьмич немало передумал, многое потеряло для него всякую ценность, но зато обрели влияние на его судьбу события, которым раньше он не придавал значения. Так бывает и с теми, кто уже решился потревожить свой Сейф, а свой Сейф есть у каждого, и с теми, кто пока еще не додумался до этого, кто колеблется и прикидывает.

Анжела Федоровна докричала очередной нагоняй какому-то мастеру и, оторвавшись от микрофона, недоуменно посмотрела на Анфертьева.

– А ты чего здесь торчишь? Директор вызывал? Ну и иди. – Представляете себе недоумение домохозяек округи, которые два года не слышали зычного баса Анжелы Федоровны и ничего не знали о жизни завода! А в каком положении оказались наши плановые органы, министерства и ведомства, на два года лишившиеся производственных мощностей завода! Но надо отдать им должное, они сумели перераспределить заказы таким образом, что на общем итоге это не отразилось. Впрочем, они могли и не заметить исчезновения завода по ремонту строительного оборудования, и такое случается.

Анфертьев поправил галстук, толкнул дверь и вошел в кабинет.

– Здравствуйте, Геннадий Георгиевич!

– А, Анфертьев… – хмуро проговорил Подчуфарин, еще не оправившись после пробуждения. – Что скажешь?

– Осень, Геннадий Георгиевич. Осень.

– Ну и что? – Красноватое лицо директора выразило удивление. – Что из этого следует?

– Зима следует.

– Это хорошо или плохо?

– Плохо.

– Почему? – спросил Подчуфарин, раздражаясь. Разговор с фотографом затягивался.

– Падает освещенность предметов. Приходится увеличивать выдержку, открывать диафрагму. Это, в свою очередь, приводит к потере резкости изображения. О чем я вас заранее предупреждаю. Отсутствие резкости на снимке уменьшает количество подробностей, в результате информационная насыщенность фотографии падает.

– Да? – Подчуфарин выразительно посмотрел на Квардакова, и тот в мимолетный миг встречи своего взгляда с директорским успел, все-таки успел, проходимец, состроить горестную гримасу. Дескать, что взять с человека – фотограф! – Да, – опять протянул Подчуфарин. – Скажи, Вадим, ты бы пошел на мое место?

– Конечно, нет.

– Почему? – обиделся директор.

– Мне пришлось бы отказаться от многих вещей. Думаю, что приобрел бы я меньше, чем потерял.

– И что бы ты потерял? – спросил Квардаков, чувствуя неловкость оттого, что разговор идет без его участия.

– Самого себя, например.

– Ха! Велика потеря! – хмыкнул Квардаков и преданно уставился на директора белесыми, узко поставленными глазами.

Подчуфарин помолчал, выпятив губы, передвинул календарь на столе, в окно посмотрел, на поблекшие клены, на капли, падающие с крыши мимо его окна, на серое небо, заводскую трубу…

– Ты полагаешь, что со мной это уже произошло?

– Может быть, не полностью, не окончательно…

– Ты не прав, Анфертьев. Ты не прав. Ты совершенно не прав. Разве ты не отказываешься от самого себя, занимаясь работой пустой и никчемной? Разве ты не пренебрегаешь своими желаниями, проходя мимо магазина только потому, что у тебя пусто в кармане? А здороваясь с постылыми людьми, желая успехов сволочи, поздравляя подонка, разве ты не предаешь самого себя? Разве не становишься при этом и сам немного мерзавцем, а? Анфертьев!

Подчуфарин, сам того не подозревая, разбил последнее пристанище Вадима Кузьмича или, скажем иначе, убрал с его пути последнее препятствие. Возможностью оставаться самим собой, жить открыто и просто оправдывал Анфертьев собственные неудачи, незавидность положения, мизерную зарплату. Все это давало ему ощущение уверенности в отношениях с женой, позволяло с чувством собственного достоинства заниматься не больно почетным делом. Но теперь, когда эти соображения были разоблачены, Вадиму Кузьмичу стало легче. Так бывает – происходит вроде бы пустячное событие, но оно приносит свободу, ты волен сам принимать решение, и нет уже гнетущей зависимости от чьего-то мнения, взгляда, от собственной нерешительности, ты освобожден от порядочности, в конце концов.

– Я мог бы сказать вам, Геннадий Георгиевич, что само понятие оставаться самим собой зависит от того, о ком идет речь…

– Брось, Вадим! Это несерьезно. Есть широкий круг вещей, необходимых каждому человеку, признание ближних, внутреннее достоинство, основания, чтобы относиться к себе с уважением. Конечно, что-то приходится приносить в жертву, и тогда наши руки оказываются в крови. Не важно то, что мы получаем. Если мы пожертвовали барашком и получили от богов дождь – это прекрасно! Это выгодно! Да, приходится лишаться духовной или нравственной девственности. Но девственность – это не та вещь, которой стоит гордиться слишком долго. А, Анфертьев? – спросил Подчуфарин, стараясь не смотреть в сторону похотливо хихикающего Квардакова. – Наступает день, когда она становится позором, неполноценностью, когда о ней и заикнуться стыдно. Тебе не приходило это в голову, Анфертьев?

– Нехорошо, Геннадий Георгиевич, – усмехнулся Вадим Кузьмич. – Словами тешитесь. Получается, что позорно быть девственно чистым, да? И нужно совершить подлость, куплю-продажу самого себя, чтобы стать нормальным человеком? Вы благополучно избавились от духовной и нравственной девственности? Что же мы имеем в результате? Директора Подчуфарина? Какого барана вы принесли в жертву, чтобы получить от богов этот дар?

– Ты считаешь, что директор Анфертьев был бы результатом более значительным?

Квардаков вертел головой, пытаясь поймать момент, чтобы захихикать и этим поддержать директора, потом в ужасе закрывал рот ладонью, чтобы не закричать невзначай от тех бесстыдных слов, которые произносил уважаемый товарищ Подчуфарин, директор Геннадий Георгиевич.

– Да что он вам скажет, Геннадий Георгиевич, дорогой! Что он может сказать! – Квардаков перенес тяжесть тела с правой ягодицы на левую, потом в обратную сторону, потом приподнялся да так и оставался в полуприподнятом состоянии, уставившись на Анфертьева, взглядом моля его не перечить, не огорчать начальство.

– Слушаю тебя, Анфертьев, – улыбнулся Подчуфарин. – Неужели директор Анфертьев был бы божеским даром для всех нас?

– Не надо, Геннадий Георгиевич. Не надо. Этого из моих слов не следует. Даже то, что вы не можете сейчас позволить себе разговаривать со мной легко и просто на равных… Да, да, на равных…

– На равных?! – Квардаков встал, и шерсть его на мохнатом пиджаке поднялась дыбом от возмущения и гнева. – И ты такое мог…

– Успокойтесь, Борис Борисович, – Анфертьев поднял руку. – Я не стремлюсь в президиум, не хочу принимать производственные решения, подписывать приказы, не прошу повышения зарплаты, квартиры, бесплатной путевки в заводской дом отдыха… Мы говорим о посторонних вещах. Так почему бы нам не поговорить о них на равных, с высоты нашего опыта, возраста, а не с высоты кресла, должности, поста… Почему мы должны быть заранее уверены, что чем выше у человека должность, тем он…

– Умнее? – подсказал Подчуфарин.

– Да, – кивнул Анфертьев, – но я хотел сказать другое. Почему он должен быть обязательно прав? Он что, уже не человек? Ошибаться не может? Он уже дар Божий? Уж если мы все образованны и сознательно отказались от духовной и нравственной девственности, уж если Геннадий Георгиевич вовсе не хозяин завода, а сидит здесь по той же причине, что и я, – ради зарплаты… ведь мы не должны забывать, что собрались здесь, чтобы зарабатывать деньги, покупать обновки…

– Но есть и более высокие цели! – возмущенно вскричал Квардаков.

– Какие? – с невинным нахальством спросил Анфертьев.

– Ну как… Есть задачи, поставленные перед нами…

– Какие задачи?

– Ну, это… Подъем благосостояния!

– Ну и я о том же! – рассмеялся Анфертьев. – Обновки – разве это не благосостояние? Воспитывая своих детишек, покупая теще калоши к Восьмому марта, восстанавливая под руководством товарища Подчуфарина старый бульдозер, мы достигаем и более высоких целей. Из наших незаметных усилий складывается производственная мощь государства, из наших домочадцев возникает новое общество, из наших низменных страстей вырабатывается нравственность… Если только мы не считаем ее позором.

– Вы опасный человек, Анфертьев, – серьезно сказал Подчуфарин.

– Для кого?

– Разумеется, для себя. Больше всего навредить вы сможете самому себе. Чем жестче человек думает, тем дальше видит, чем глубже проникает в суть вещей, тем для меня он безобиднее. Мне не страшен человек, который мыслит государственными масштабами, разбирается в недостатках и достоинствах нашей системы производственных отношений, в социальной психологии личности, для меня куда опаснее тот, кто знает, почему уволился мастер Марафонов, что написал в своей очередной анонимке пенсионер Сигаев, почему я не получил поздравительную открытку из треста к ноябрьским праздникам. От тебя, Вадим, можно ожидать многого…

– Чего же вы ждете от меня сейчас?

– Сейчас? – Подчуфарин усмехнулся. – Нужен альбом. Большой, потрясающий альбом – наши достижения за десять лет. Новая техника, рационализаторское движение, передовики, спортсмены, знамена, ордена, ветераны войны и труда… Почетные гости на заводе, художественная самодеятельность, сбор металлолома…

– Совещание у директора, – подсказал Квардаков.

– И это не помешает. Альбом нужен в десяти экземплярах. Нам светит награда, и мы должны показать свои достижения. Задание понятно? Больше тебя не задерживаю. Всего доброго, Вадим Кузьмич! Желаю творческих успехов.

Напрасно, ох напрасно ввязался Подчуфарин в этот спор с Анфертьевым. Сам того не ведая, он убрал последние сомнения в душе Вадима Кузьмича. Теперь уже ничто не остановит его, не убережет от рокового шага. Если самые высокие нравственные порывы не имеют никакой цены, поскольку они вынужденные и потому не могут быть отнесены к заслугам, то стоит ли держаться за них, носиться с ними, как черт с писаной торбой?

Сейф вошел в жизнь Анфертьева, как бульдозер в ветхие скопления отживших свой век домишек. Он сдвинул неглубокие впечатления не очень-то насыщенной его жизни, и дрогнули, отступили, рухнули мечты о японской камере «асахипентакс», о публикации в «Советском фото» или в «Огоньке», и даже таящаяся где-то возле спинных позвонков мечта о красивой любви с красивой девушкой тоже оказалась потесненной угловатым мастодонтом. Правда, она несколько своеобразно воплотилась в отношениях Анфертьева со Светой Луниной. Да-да, с хозяйкой бронированного чудовища. Вряд ли есть в этом что-то необычное: влюбляясь в женщину, мы строим пакости ее мужу, ее обладателю, стремимся обесчестить его и тем самым сделать жену более доступной. Здесь Анфертьев не был первооткрывателем.

Началось, как и все в жизни, очень просто. Каждый день, проходя через бухгалтерию, Анфертьев постепенно привыкал к Сейфу, как привыкает дворник зоопарка к тигру – он видит его постоянно, кормит, выгребает из-под него все что положено. Сейф стал для Анфертьева таким же привычным предметом, как и пошарпанные канцелярские столы, расшатанные стулья, обвисшие шторы. Как и для того же дворника – тигр, гроза джунглей, рыкающее желтоглазое чудище, ничем не отличался от верблюда или козла. Все хотели жрать, все гадили и презирали его, своего кормильца.

Болтая о разных пустяках со Светой Луниной, любуясь ее свежим лицом, ее волнением и улыбкой, он почти бездумно ковырял пальцем отваливающуюся грунтовку на Сейфе, трогал ручку, привыкал к ее холоду. Откуда было знать Вадиму Кузьмичу, что за внешней добродушностью сундука таилась опасность, смертельная и необратимая. Не знал Анфертьев, что само дыхание железного ящика привораживает, околдовывает и освободиться потом от его власти дано не всем.

Долгое время мерцающие в крамольной глубине Сейфа розоватые, зеленоватые, желтоватые пачки мало трогали Анфертьева. Но потом он стал любоваться ими, отмечая художественный вкус создателей этих самых известных и распространенных картинок века. И неизбежно наступил момент, когда Анфертьев понял, что уже не может смотреть в манящую глубину Сейфа, как прежде, равнодушно. Теперь он опасливо косился в сторону его распахнутого зева, стараясь не подходить слишком близко, боясь, что Сейф может попросту втянуть его в себя, как это делает магнит со слабодушными канцелярскими кнопками, скрепками, булавками. А Сейф, почувствовав его слабинку, все чаще показывал Вадиму Кузьмичу свое нутро, привораживая, вызывая в душе азарт, жажду риска, стремление ощутить озноб страха. А потом, лязгнув железной челюстью, Сейф захлопывал свою квадратную зловонную пасть, и только оставленные Светой ключи болтались на кольце, звеня и поддразнивая.

О, сколько в мире дразнящих вещей! Недоступных, а потому прекрасных и соблазнительных! Вы помните слепящую женскую улыбку, вызвавшую в ваших подсознательных глубинах генный трепет? Не ищите причину, вам не дано ее найти. Наслаждайтесь этой тревогой, пока она еще посещает вас. А набегающая морская волна, усыпанная раздробленным солнцем, волна Коктебеля и Пицунды, Анивы и Азова! Вовушка мог бы добавить: «Это было совсем недалеко от Гранады, мы проехали всего час на автобусе, и море, Средиземное море распахнулось перед нами, как черт знает что!» А прошуршавшие мимо вас «Жигули», а роман в суперобложке, на которой начертано хорошо знакомое вам ненавистное имя скороспелого классика!

Оставим это… Согласимся – в мире много будоражащих вещей.

Анфертьев уже не мог шутить со Светой, как раньше, – беззаботно и легко. Что-то сковывало его, угнетала тикающая где-то рядом адская машинка. А Сейф снисходительно наблюдал за ними и даже прикинулся, что не заметил, как Вадим Кузьмич подарил Свете ворох ее портретов. Никто и никогда более не сделает Свете таких снимков, не быть ей красивее, моложе и нежнее, чем это удалось сделать Анфертьеву. И все, кто окажется рядом с ней через годы, едва увидев эти отпечатки, будут ахать восторженно, соболезнующе – что делает с нами жизнь!

– Ты бесстыжий, Вадим! – сказала Света.

– Почему?

Света не стала ему говорить, что в снимках увидела и собственную грудь, которую Анфертьев выпукло осветил косыми лучами солнца, и вырез на платье, куда он умудрился заглянуть своим настырным объективом, и ее взгляд – проницательный человек мог найти в нем многое.

– Это не бесстыдство, Света, это мастерство.

– Возможно. Но какое-то оно у тебя… узконаправленное.

– Да, оно в основном на тебя направлено.

– Кажется, ты мне льстишь…

– Я готов этим заниматься постоянно.

Никого, кроме Сейфа, не было в бухгалтерии, когда Света, отодвинув в своей сумочке тяжелую связку ключей, вынула из-под нее маленький пакетик и, робея, вручила его Вадиму Кузьмичу – по молодости лет не приходилось ей еще делать мужчинам подарки.

Анфертьев взял пакетик с опаской – слишком большое значение он придавал галстукам, чтобы бездумно обрадоваться подарку. Но еще больше он боялся за Свету – вдруг она купила какую-нибудь зеленовато-коричневую кикимору! Но нет, Анфертьев облегченно перевел дух, и не столь уж частая улыбка озарила его не столь уж молодое лицо. Не было в безбрежной Москве лучшего галстука, нежели этот лоскуток из дружественной Сирии. По упругой ткани тускло-синего галстука изредка, как бы случайно, как бы играя, пробегали алые проблески. Так посверкивали зарницы на горизонте поздними сумерками лет двадцать назад, когда Анфертьев был молод, глуп и счастлив. Он благодарно обнял Свету, ощутив на секунду ее худенькие плечи. Худенькие? Нет, это неправильно. Просто плечи у Светы, как и она сама, были совсем молодыми. Вадим Кузьмич отвык от таких плеч, даже забыл, что они могут быть такими. Не сдержавшись, он поцеловал Свету в щечку, а потом целую неделю клял себя – в последний момент понял, что девушка была готова к большему, она не собиралась убирать губы…

Потеряв всякую осторожность и способность предвидеть будущее, Анфертьев набросил галстук на отсвечивающую бронзой ручку Сейфа и отошел на несколько шагов, чтобы издали полюбоваться подарком. Не знал он тогда, что этим навсегда связывает свою судьбу с железным ящиком. Но что делает Анфертьев дальше! Он затягивает на шее, на своей шее галстук, еще хранящий холод Сейфа. Даже Света не почувствовала опасности – она была слишком взволнована.

Простите, но Автор хочет ненадолго вернуться к плечам Светы, поскольку чувствует, что сказал о них явно недостаточно. Они достойны отдельного повествования, но мы ограничимся кратким отступлением о том незабываемом моменте, когда Анфертьев восхитился галстуком, а еще больше Светой, непосредственной и открытой, зарабатывающей двухлетний стаж для поступления в высшее учебное заведение, которое не имело бы ничего общего ни с сейфами, ни с квитанциями, ни с накладными, чеками, расписками. Обычно пишут о глазах девушки, о ее губах, иногда отмечают грудь, бедро. Автору известно произведение, где весьма восторженно описаны девичьи подмышки, но мы уклонимся от этого проторенного пути. Описание всевозможных ложбинок и выпуклостей, изгибов и линий Светы Луниной было бы святотатством.

Плечи – вот самое большее, на что может решиться Автор, и этого ему вполне достаточно. Как, впрочем, и Анфертьеву. Когда он ощутил плечи Светы в своих ладонях, ему в лицо словно бы дохнуло свежим ветерком из далекой юности, когда он был переполнен надеждами и тайнами, когда его, да только ли его, всех нас будоражил поворот улицы в незнакомом городе, когда неделями помнился взгляд девушки, брошенный в нашу сторону из проезжающего трамвая, когда у нас с луной были какие-то отношения, во всяком случае, она не была так равнодушна и холодна, как сейчас. Обняв Свету, Анфертьев неожиданно остро почувствовал, что она полна теми тайнами и надеждами, которые когда-то тревожили его, лишая сна, аппетита, довольства, лишая всего, кроме упоительного смятения. И кто знает, может быть, Света помнит его взгляд, брошенный из красноватых сумерек фотолаборатории. Но не пришло, не пришло ему в голову, что холодящий ветерок, который так растрогал его, донесся вовсе не из лунного прошлого, нет, это удовлетворенно вздохнул сумрачный Сейф. Благодаря за подарок, Анфертьев неловко ткнулся в щеку Светы, краешком глаза успев заметить, как дрогнули, потянулись навстречу губы девушки. Она была смелее его, готова была идти дальше. Света немного сутулилась от незначительной своей должности, но Вадим Кузьмич все-таки сумел заглянуть ей в глаза. И знаете, что он увидел? Решимость. Решимость все принять и через все пройти.

В коридоре послышались шаги, и Анфертьев отшатнулся от Светы, причем так поспешно и неловко, что сам устыдился своей опасливости. Но переполошился он вовсе не из страха – даже общее собрание коллектива заводоуправления, посвященное его моральному облику, не испугало бы его. Анфертьева ужаснули собственные недозволенные чувства. И сделал шаг назад… к раскрытому Сейфу. Не стоит искать в этом какую-то неотвратимость, но знамение было. Оказавшись у самого люка, вдохнув густой, настоянный на деньгах воздух, Анфертьев пошатнулся и, чтобы не упасть, схватился за рукоятку двери Сейфа. Ее знобящий холод остался в его правой ладони, как родимое невытравляемое пятно. Ему нестерпимо захотелось услышать грохот массивной двери, ощутить в пальцах поворачивающийся ключ, услышать, как, послушные ему, вдвигаются в пазы стальные стержни запора. Анфертьев с силой захлопнул люк Сейфа и повернул ключ.

– Пошли, – сказал он. – Погуляем. У тебя есть еще пятнадцать минут.

– А у тебя?

– У меня и того больше. Я – вольный художник.

– Совсем-совсем вольный?

– В пределах допусков, которые дают мне должность, общество, мораль.

– А мораль… Тоже допускает отклонения? – спросила Света, когда они уже вышли на тропинку у щели в заборе.

– Уж коли одни и те же поступки могут вызывать и восторг, и осуждение… – передернул плечами Анфертьев.

– Какой же вывод можно сделать? – Света улыбнулась задумчиво и отрешенно, как умеют улыбаться красивые девушки. У них это неплохо получается. Кажется, что они стоят над истиной, над смыслом, над судьбой… Что, впрочем, вовсе не исключено. Конечно, вряд ли они стоят над судьбой, но что касается высших истин, смысла жизни, то с этим красивые девушки управляются запросто. Они попросту олицетворяют их, и правильно делают. Однако возвращаемся к Свете. – Так какой же все-таки вывод может сделать человек, открывший двусмысленность морали? – на этот раз ее вопрос мы поставим несколько иначе.

– Вывод? – Анфертьев поднял воротничок, сунул руки в карманы плаща и, не застегивая его, с болтающимися концами пояса пошел вперед. – Человек должен поступать по своему разумению, не пытаясь отгородиться от жизни частоколом цитат, лозунгов, тезисов, транспарантов… Словами, которые кому-то показались мудрыми… Вообще слово «мудрость» мне кажется фальшивым. Человеческие отношения выше всего остального… Всего остального попросту не существует.

– Но разве мудрые откровения не помогают человеческому общению?

– Наоборот. Они все запутывают. Слова вообще мешают общению. Чем больше люди говорят, тем меньше понимают друг друга, тем больше у них недовольства, раздраженности и нетерпимости.

– Как же мне общаться с тобой, Вадим?

– Обними меня, поцелуй куда-нибудь и скажи: «Как же я соскучилась по тебе, дураку…»

– Значит, все-таки мне придется что-то сказать?

– Можешь не говорить. Но тогда поцеловать придется дважды.

– Как легко ты выкручиваешься! – рассмеялась Света.

– Это потому, что я не придаю слишком большого значения словам, я понимаю их ограниченность, понимаю, как легко их истолковывать в противоположном смысле, как легко найти в них возвышенность и низменность… В зависимости от того, кто будет толковать. Я сказал тебе что-нибудь обидное?

– Нет, – Света покачала головой.

– А теперь представь себе, что весь наш разговор слышит Квардаков… Что мы делаем? Мы краснеем.

Анфертьев видел Свету в окружении желтых, красноватых, бледно-зеленых листьев, и солнечные зайчики пробегали по ее лицу, как отблески тайн и надежд. Анфертьев не удержался и мысленно щелкнул несколько раз фотоаппаратом, навсегда врезая в память и конопушки на носике Светы, и отсветы листьев на ее лице, и воротничок белой рубашки из-под темного свитера, и маленький серебряный кулон в виде штурвала – сквозь какие бури он поможет ей пройти, какие рифы миновать, какие бермудские треугольники обойти десятой дорогой? Стоит ему когда-нибудь в будущем, через десять или через двадцать лет, когда Светы Луниной не будет в его жизни, ощутить на лице осеннее солнце, запах осени, приправленный заводской гарью, он обязательно вспомнит этот обеденный перерыв у щели в заборе, и боль необратимости пронзит его. Боль, которую вызывает уходящее время. Каждый раз, вспоминая эту встречу, Анфертьев будет видеть все больше подробностей: уголок воротника Светиной рубашки из модной ныне мятой ткани, кулон, слегка тронутый красной или синей краской, детище Подчуфарина – шестиметровые, сваренные из листовой стали серп с молотом, выкрашенные серебристой краской. Из неимоверной двадцатилетней дали своей памяти он вытащит потускневший снимок и опять увидит, что сапоги на Свете замшевые, на высоких каблуках, ее стеганое пальто розовато-перламутровое, маникюр свеж и небросок, и он снова услышит в ее голосе то неуловимое, что делало его счастливым и безутешным…

– Значит, мораль – понятие растяжимое? – спросила Света, не придавая слишком большого значения своему вопросу. Она подняла с земли кленовый лист, посмотрела через него на солнце, и лицо ее озарилось цветом осени. И в душе Анфертьева дрогнуло и заныло. Скорее всего это была любовь. Или что-то очень на нее похожее. Анфертьев испугался, он не был готов к смятению и нервной взвинченности, сопровождающим подобные смещения в душе. Но это был приятный испуг. Жизнь, которая ограничивалась заводским двором, щелью в заборе, тридцатью метрами квартиры, сумрачной фотолабораторией, жизнь, в которой самыми большими радостями были свежие рубашки и хороший галстук, вдруг раздвинулась, запреты рухнули, и только легкий прах от них вился на свежем осеннем ветерке. С радостным ужасом Анфертьев видел, что мир вокруг него простирается бесконечно и зовуще. Все рядом, все доступно, достаточно протянуть руку. Он провел ладонью по щеке Светы, и она приподняла плечо, пытаясь задержать его ладонь, прижать к своей щеке.

– Нет, – сказал он, – мораль не растяжимое понятие. Просто его нельзя сводить к толкованию, которое дает очередное начальство.

– Но тогда все очень легко свести к своему толкованию.

– Ну и что? Если веришь в себя, веришь себе… если твои желания никому не грозят… Разве что собственному растительному существованию… если это дает тебе ощущение постоянной, насыщенной жизни… И у тебя не корыстные расчеты, а надежды на счастье…

– Но и корыстные расчеты могут обещать счастье, – возразила Света, не отпуская руку Анфертьева.

– Если счастье в корысти… Много ли оно стоит?

– Какова корысть, – усмехнулась Света.

– Мой самый корыстный расчет заключается в том, чтобы пройти по этой тропинке еще метров сорок, и тогда бледные лица, приникшие к окнам бухгалтерии, скроются за листвой.

– Почему им так любопытно?

– Они лишены чего-то подобного.

– Но это же страшно?

– Конечно.

– Нас осуждают?

– Осуждают меня.

– Почему?

– Я старше, я мужчина, я женат… А ты – моя жертва. Они боятся за тебя.

– Разве я в опасности?

– Да. Ты отступила от здравого смысла. Вернее, ты еще не отступила, но именно этого они и боятся.

– То, что я сейчас с тобой…

– Они опасаются большего.

– А ты?

– И я.

– Я тоже.

– Это хорошо… Значит, мы не сделаем лишнего.

– А необходимое, естественное, разумное?

– Тебе всегда хочется поступать, как велит здравый смысл?

– Нет. Наверно, это плохо, но далеко не всегда.

– Почему?

– Не знаю… В нем есть что-то от ограниченности. Здравый смысл представляется мне чем-то вроде инструкции. Это как при строгой няньке – всегда хочется поступить наоборот.

– Опасные мысли для служителя Сейфа, – сказал Анфертьев и сразу почувствовал, как что-то напряглось в его душе. Ему показалось, что он услышал скрип раздавленных паркетин под чугунными ногами Сейфа, удовлетворенный лязг стальных стержней в его глубинах. Анфертьева охватило ощущение, будто он должен вспомнить что-то, увидеть, понять, будто в эту самую секунду происходит очень важное и необходимо сделать еще небольшое усилие, напрячь кое-какие силы в себе и увидеть нечто – судьбу, будущее, итог. Анфертьев закрыл глаза, сжался, пытаясь вызвать из подсознания зреющее предчувствие. Но нет, не удалось. Он перевел дыхание, утешаясь тем, что ощущение повторится и тогда, кто знает, может быть, ему повезет больше.

А вечером Анфертьев рассказывал Таньке сказку.

Танька была для него чем-то вроде компаса. Не зная, как поступить, в какую сторону склониться, Вадим Кузьмич вспоминал дочь, и ложное отпадало само. Он не пытался вообразить, как поступила бы на его месте Танька, ему достаточно было представить ее круглую мордашку, синие глаза, горевшие ожиданием необычного, чтобы сразу обнаружилась фальшь в словах, поступках, решениях…

Так вот сказка…

Танька (лежит в своей кроватке, сдвинувшись к самой стенке):

– Пап, садись! Здесь много места, садись. Вот так… Тебе удобно? Не тесно? А то я могу еще подвинуться… Сказку, пап!

Вадим Кузьмич (присаживается):

– А может, завтра?

Танька (с отчаянием, мольбой, скорбью):

– Пап!

Вадим Кузьмич:

– Ну, хорошо… Значит, так… Жила-была девочка. Звали ее Маша. Пошла она однажды в лес и заблудилась…

– Нет! Я знаю. Нашла она домик, а в нем жили медведи, их не было дома, она все съела, стул сломала, спать завалилась, а подружки без нее вернулись… Нет-нет, не хитри!

– Ладно… Ты не слышала про ежика, у которого иголки не выросли? Нет? Ну, слушай. Родился однажды в темном дремучем лесу…

– Там и волки были, и медведи, и змеи поганые, да?

– В том лесу много чего водилось – бурундуки, кроты-подземельщики, лисы кровожадные…

– И лешие, и кикиморы болотные?

– Леших там было видимо-невидимо. Так вот, родился в том лесу маленький ежик. И оказалось, что у него нет ни одной иголки. Что тут делать? Ежик подрос, ему погулять хочется, а мама не пускает, потому что любой зверь его сразу же съест. И вот как-то утром, когда мамы дома не было…

– Она, наверное, ушла на базар за картошкой?

– Да, скорее всего. Только мама скрылась за деревьями, ежик выскочил из-под пня и бегом в лес. И вдруг навстречу ему…

Танька (закрывает рот руками):

– Волк?!

Вадим Кузьмич:

– Нет, не волк. Заяц. Спрашивает заяц: «Где же твои иголки? Как же ты не боишься на своих коротких лапках бегать по лесу один, да еще без иголок?» – «Что же делать, – отвечает ежик печальным голосом, – не выросли иголки». – «Плохи твои дела, – сказал заяц, – не знаю даже, как тебе помочь. Будь у тебя ноги подлиннее, вроде моих, ты мог бы удрать от кого угодно, а так… Не знаю, не знаю». И ускакал.

– Почему же заяц не посадил ежика себе на спину и не отвез домой?

– Ежик не хотел домой, он только вышел погулять. Идет он дальше, старается под кустами пробираться, в густой траве, но едва оказался на тропинке, увидел, что навстречу ему летит ворона. Увидела она ежика…

– А вороны едят ежей?

– Нет, что ты! Но она была очень болтливая, эта ворона, и могла рассказать всему лесу, что видела ежика без иголок. Тогда звери бросились бы искать ежика и, конечно, нашли бы его и съели. Приземлилась ворона на тропинке и с удивлением смотрит на ежика одним глазом. Потом спрашивает: «Ты кто такой?» – «Ежик, – отвечает тот. – Только у меня иголки не выросли». – «А почему тебя еще никто не съел?» – опять спрашивает ворона.

– Какая нахальная!

– Они такие. «А потому никто не съел, – говорит ежик, – что меня еще никто не видел». – «Тогда тебя обязательно кто-нибудь съест», – сказала ворона. Оттолкнулась лапами своими когтистыми от тропинки и улетела.

– А почему она его не пожалела?

– Потому что это была глупая и злая ворона.

– Она, наверно, работала у лешего?

– Очень может быть. Ну так вот, ворона улетела, а ежик идет дальше.

– У меня прямо сердце изболелось за этого ежика.

– Слушай дальше. Идет он, идет, принюхивается к запахам лесным, присматривается, что к чему, и вдруг видит, что на него сверху…

– Орел?!

– Нет, белка. Спрыгнула с дерева прямо перед ежиком, обежала вокруг, остановилась. «Ай-ай-ай! – говорит. – Как же тебе не страшно в таком виде по лесу гулять?»

– Какая хорошая белка!

– «Почему же не страшно? – отвечает ежик. – Еще как страшно, но что делать, если у меня иголок нет?» – «Придется тебя выручать», – говорит белка. Прыгнула она на дерево, обломила веточку сосны с самыми длинными и острыми иглами и бросила ежику. «Носи, – сказала она ему, – на спине, и никто не догадается даже, что это не твои иголки».

– И однажды ежик забыл веточку дома, или ее унесло ветром, или украла ворона, а может, медведь наступил на нее лапой и сломал…

– Ой, наверно, с ежиком что-то случилось! Ты мне сразу скажи: никто его не съел?

– Ежик очень берег сосновую веточку и никогда с ней не расставался. И вот однажды, уже в конце лета, идет он со своей веточкой по знакомой тропинке, и вдруг на него сверху…

– Знакомая белка?!

– Она самая. Спрыгнула с дерева на тропинку, поздоровалась с ежиком и спрашивает: «Что ты, – говорит, – несешь на спине?» А ежик удивляется: «Как, – спрашивает, – что? Твою веточку несу, чтобы никто не догадался, что у меня иголок нет». Тут белка как расхохочется, лапками за живот схватилась, на тропинку упала, остановиться не может…

– Выросли! Ура! Я догадалась! У него за это время выросли иголки, а он даже не заметил! Ну и глупый ежик! Все-все, дальше не надо, дальше я сама все знаю. Иди спать, пока-пока, спокойной ночи! Ежик, наверно, боялся к зеркалу подойти, чтобы не видеть, какой он страшный и некрасивый. А лисица однажды решила, что он в самом деле без иголок, что они у него ненастоящие – вороне поверила. И хвать его за спину! А иголки оказались настоящими. Как закричала лиса диким голосом, как отпрыгнула! И целый месяц ни с кем на разговаривала, потому что у нее язык распух и даже во рту не помещался. Вот что с ней было! И тогда она решила, что ворона посмеялась над ней и нарочно сказала, будто у ежика нет иголок. Лиса подстерегла ворону, бросилась на нее и вырвала весь хвост, та еле успела в воздух подняться. А когда ворона прилетела к лешему и пожаловалась и тот узнал, кто испортил его ворону, он нашел лисицу, да как топнет, да как закричит по-человечьи! А в это время по лесу гуляла девочка Маша или, например, я, Таня. И я услышала человечий голос, вышла из кустов, а на полянке стоит леший, из ушей у него мох растет, в руках палка суковатая, а вместо ног копыта лошадиные. Увидел меня леший, застеснялся, что он такой некрасивый, сразу пропал с глаз и очень переживал всю ночь, вздыхал и даже плакал…

С этим словами Танька засыпает…

Как-то в фотолабораторию зашла Света, радостная, румяная с улицы, вошла и тут же увидела ворох снимков – накануне Анфертьев, проходя между столами и пощелкав своей машинкой, снял обитательниц бухгалтерии. Он поставил на аппарат телеобъектив, и женщины не ожидали, что он, фотографируя их издали, сумеет каждой заглянуть в глаза. Света схватила снимки и выбежала, торопясь порадовать всех, порадоваться со всеми.

А на подставке увеличителя осталась связка ее ключей.

С застывшей улыбкой, словно подчиняясь чужому приказу, Анфертьев взял аппарат и несколько раз сфотографировал ключи, отметив краешком сознания, что рядом лежит мерная линейка кадрирующей рамки и при желании можно точно воспроизвести размер ключа. Потом все с той же рассеянной улыбкой, подчиняясь странному существу, поселившемуся в нем, прикрыл дверь и выключил свет. Бесшумно, быстро и верно двигаясь в красном сумраке, Анфертьев подсунул под ключи лист фотобумаги, на секунду включил увеличитель и спрятал бумагу в черный пакет. Проявив его, он получил на засвеченном фоне белый контур ключей, до последней заусеницы передающий их форму и размер. Это невинное вроде бы действие заставило бешено колотиться его сердце, толкая явно избыточную кровь в мозг, в руки, в легкие…

Успокоившись, Анфертьев вышел в бухгалтерию принимать восторги и умиления женщин, которых фотографировали разве что на паспорт. Они привыкли к собственным застывшим физиономиям и уже не представляли, что могут выглядеть иначе. Усмешки, ухмылки, улыбки – а Анфертьев умел получать на снимках живые лица – озадачивали женщин. Они не представляли, каковы они за своими столами, заваленными бумагами, в схватках с посетителями. Зеркала не давали им полной картины, поскольку они смотрели на себя своими же глазами. А тут на больших, играющих бликами фотографиях они были такими, какими их увидело холодное фиолетовое око аппарата.

Разобрав портреты, женщины уставились на них, притихшие и обреченные. Несмотря на годы, килограммы и обязанности, каждая оставалась немного той, какой была когда-то, когда по небу металась сумасшедшая луна, когда визжали тормоза и лились слезы, когда в воздухе носились телеграммы с роковыми словами и вся жизнь зависела от взгляда, и все это, и все это уносилось в какую-то счастливую прорву…

Куда деваться, обычная фотография может заставить нас усомниться в тех достоинствах, которыми якобы обладаем, мы радуемся и страдаем, мстим и печалимся, не представляя даже, что являем собой со стороны. А не защитное ли это свойство, дарованное природой? Придумываем себе облик, годами совершенствуем его, уточняем, украшаем, не замечая, что давно уже не имеем с ним ничего общего…

Но здесь все было гораздо проще – женщины ужаснулись тому, как быстро ушли годы. В душе, как и все мы, они оставались молодыми, любимыми, свои первые свидания, свадебные платья, мужскую нетерпеливость помнили свежо и обильно. Нет-нет да мелькала у них шальная надежда: может быть, все ушло не насовсем, может быть, кое-что еще вернется ненадолго… Теперь поняли – не вернется. Женщины выдвигали ящики столов и смотрели на фотографии, привыкая к своему облику и страшась его. И даже у «железной» Зинаиды Аркадьевны откровенная беспомощность отразилась на лице, едва она увидела свой портрет – квадратная фигура, заполнившая проем двери, массивные ноги, тощий узелок волос, стянутых на затылке, тесное цветастое платье и ворох, оскорбительно громадный ворох бумаг под мышкой. Она укоризненно посмотрела на Анфертьева, и он не выдержал, опустил глаза перед ее скорбью по самой себе. Но главбух тут же взяла себя в руки. Скрипя паркетинами, раздвигая попадавшихся на дороге женщин, Зинаида Аркадьевна прошла к столу Светы и посмотрела на ее снимки. На обратном пути нашла глазами Анфертьева и отвернулась, устыдившись своего открытия, – в бухгалтерии поселилась любовь.

– А знаете, Вадим Кузьмич, я решила вам помочь.

– Говорите скорее, а то мне страшно! – быстро сказал Анфертьев.

– Я добьюсь, чтобы Подчуфарин выделил вам лабораторию с отдельным входом.

– Спасибо… Но вы лишите меня такого коллектива, Зинаида Аркадьевна!

– Никто не мешает вам заходить сюда сколько угодно.

– Но у меня не будет повода!

– Врете, Анфертьев. Повод у вас уже есть.

И Зинаида Аркадьевна решительно закрыла за собой картонную дверцу. В первый момент она возмутилась бесстыдством Анфертьева, наивностью Светы, но потом спросила себя: хотелось бы ей, чтобы между ними все кончилось?

И честно ответила: нет. Вот прекратятся переглядки между кассиршей и фотографом, и что-то погаснет в бухгалтерии, погаснет в мире и в ней самой, в такой непривлекательной женщине. Вмешайся она, наведи порядок, растащи по углам этих потерявших разум людей… И счетоводы, учетчики, бухгалтеры ее осудят. Молча, про себя, но осудят, и проявится это разве что в подчеркнутой исполнительности. Да, в ее ведомстве будет чище, но понимала Зинаида Аркадьевна, что уважения к ней не прибавится, а чистота будет так тесно граничить со стерильностью, что трудно будет и разобраться, где одно, где другое. Стерильность – это уже медицина, болезнь, смерть. До этого в своих мыслях Зинаида Аркадьевна не доходила, но бабьим своим, жалостливым и цепким умом понимала – вмешиваться не надо.

А Анфертьев с грустью сознавал, что, если возникнет надобность осудить его за безнравственность, за вредные взгляды или нехорошие слова, эти женщины, сейчас такие растроганные и благодарные, будут к нему безжалостны. В своем дружном осуждении они увидят некоторое достоинство, проявят сознательность и заслужат одобрение руководства. Когда их соберут вместе и из президиума строгим голосом спросят, как с ним, с Анфертьевым, с прелюбодеем, поступить, они поднимут руки в нужный момент и единогласно утвердят нужное решение. И будут радоваться, что избавились от распутника, очистили свои ряды и теперь уже ничто не помешает им высокопроизводительно трудиться, двигаться дальше, вперед и выше. И вряд ли кому в голову придет спросить у той же Светы, осуждает ли она его, раскаивается ли, нуждается ли в такой всеобщей защите… Потом, встретив его, вышвырнутого, оглянувшись, посочувствуют ему, о жизни расспросят, может быть, даже в гости позовут. Жестокость и жалостливость всегда соседствуют и мило уживаются в одной душе.

Анфертьев так ясно представил себе это будущее мероприятие, так остро ощутил его, будто только что спустился с позорных подмостков. Он видел залитое слезами лицо Светы в первом ряду, звенели в его ушах взвинченные, захваченные охотничьим азартом голоса женщин, которые сейчас смотрят на него с умилением и подумывают, не сброситься ли по полтинничку и не купить ли ему бутылку в благодарность за прекрасные снимки…

А может быть, Анфертьев предвидел будущее? Почему бы и нет? Правда, в этом могут увидеть произвол и неразумную щедрость Автора, но кто мешает нам допустить, что сверхъестественные возможности Анфертьева – результат знания нравов и обычаев, по которым живет общество? А прибавьте пристальный взгляд фотографа, который вот уже два десятилетия смотрит на людей через прицел видоискателя и готов каждую секунду нажать на спусковой крючок, едва только человек покажет свое истинное лицо. Анфертьев умел поймать то мгновение, когда, напуская значительность или притворное добродушие, ослабевали и сквозь разорванные тучи лицемерия показывались истинные черты злобы и зависти, любви и преданности. О, как колотилось в это время его сердце и как невесомо вздрагивал палец на спусковом крючке! Он заходил к человеку с одной стороны, с другой, не отрываясь от прицела, приближался и отдалялся, замирал и ждал, и в тот миг, когда человек, раздосадованный настырностью фотографа, переставал управлять своим лицом, срабатывал затвор аппарата.

Согласитесь, работа не для простачка. Щелкнуть ударника труда, который раздул щеки и выпятил грудь, уставившись в лучезарные дали, – для этого много ума не надо. Так стоит ли удивляться восторгам, которые вызвали снимки в бухгалтерии, стоит ли удивляться тому, как быстро эти восторги превратились в оцепенелость, – женщины увидели себя такими, какими их не могло отразить ни одно зеркало.

Отулыбавшись и откланявшись, Анфертьев вернулся в свою каморку, заперся и сел, не в силах оторвать взгляд от черного, сверкающего хромом, никелем, кожей, стеклом и еще черт знает чем фотоаппарата. В его глубинах, на непроявленной еще пленке, уже существовало изображение Ключа. И на фотобумаге в черном конверте таился скрытый, как бы несуществующий чертеж.

Так был сделан первый шаг.

Его можно было назвать даже озорным, но что-то сдвинулось в сознании Анфертьева, поселилась смутная тревога, ощущение надвигающейся опасности. Ему захотелось продлить это незнакомое состояние, поиграть с ним. Был краткий миг, когда он чуть было не вскрыл черный пакет и не засветил изображение Ключа, потом возникло предчувствие, что чем ближе он подойдет к Сейфу, тем труднее будет остановиться, что уйти из его силовых полей, выбраться из гиблой зоны окажется невозможным…

Но ведь Света как-то управляется с этим облупленным чудовищем, по ней не видно, чтобы она так уж была им подавлена. Значит, можно приручить его и заставить выполнять нехитрые упражнения, как это делают слоны в цирке – на задние ноги поднимаются, обнажая большое, как дирижабль, брюхо, даже на одну ногу умеет становиться серая громадина с маленькими настороженными глазками. Публика в восторге, дети счастливы, клоун катается от хохота, гремит оркестр, а дрессировщик незаметно вытирает пот со лба…

Тяжело.

– Авось, – сказал Анфертьев и погасил верхний свет.

В привычном красном сумраке он, не колеблясь, вынул из пакета лист и бросил в ванночку с проявителем. Через несколько секунд бумага почернела, а в центре остался белый контур связки ключей. Вот кольцо, ключ от комнатки, которую снимает Света, вот ключ от бухгалтерской двери, а вот и он…

Даже здесь, в сумеречном свете лаборатории, видна его тяжесть, чувствуется холод стержня и толстой, со сложным рисунком бородки. Анфертьев ополоснул отпечаток в воде и бросил в закрепитель. Погасив и красный свет, он уже в полной темноте, скрывшись от самого себя, вынул пленку из фотоаппарата и проявил ее. Ключи, как он и ожидал, получились вполне прилично. Была в кадре и линейка с миллиметровыми делениями.

Вадим Кузьмич на ощупь находил нужные растворы, бачки, баночки, включал и выключал воду, промывал пленку, и темнота, в которой он и сам был растворен, как бы скрывала сущность его действий. Однако, когда вспыхнул белый свет, на столе лежали два снимка с четким изображением Ключа. Все так же замедленно, со странной, блуждающей улыбкой Вадим Кузьмич накатал снимки на стоявшее в углу стекло с двух сторон. Даже если бы кто-то страшно любопытный и коварный заглянул в лабораторию и обшарил бы ее всю, то увидел бы лишь белые подложки снимков. Но и в таком виде Анфертьев не решился оставить стекло на виду – он задвинул его между стеной и тумбой стола. Там, правда, снимки будут дольше сохнуть, отглянцуются лишь завтра, зато до утра он будет чист и честен. Вырезав из пленки кадр с ключами, он смыл изображение горячей водой и, убедившись, что пленка прозрачна, бросил ее в корзину для мусора. Еще раз осмотрев лабораторию, вышел усталый и опустошенный.

– Идешь обедать? – спросила Света.

– Что? – не понял Анфертьев. – А, обедать… Да, конечно.

Анфертьев подошел к Свете, подождал, пока она закроет Сейф, вслушался в невидимый скрежет стальных стержней запора. Положил руку на угол, не случайно положил, а как бы привыкая к нему. Так, наверно, дрессировщик, приручая зверя, осторожно касается его сквозь прутья решетки, чтобы успеть отдернуть руку, едва только дрогнет верхняя губа зверя, прикрывающая клыки, и донесется из нутра нарастающий рык.

Сейф спокойно отнесся к этой вольности, не проявив недовольства или раздражения. Казалось, он не замечает присутствия Анфертьева. А может, прикосновения Вадима Кузьмича были ему приятны? Стальная громадина стояла притихшей, даже покорной. Впрочем, как по морде медведя нельзя предугадать намерение зверя, так и по Сейфу трудно определить его настроение. Анфертьев смелее тронул бронированную дверь, ощущая пальцами шероховатости отпавшей краски, заусеницы и сдиры металла, но, когда коснулся отверстия для Ключа, невольно отдернул руку. Из темной узкой щели дохнуло жаром больших денег. Анфертьев прислушался к себе – нет, лежащие там, в темноте, тугие пачки не трогали его. Разумом он осознал, что в Сейфе много денег. Но и только. И только.

Пока Света складывала бумаги, собиралась, надевала пальто, Анфертьев стоял, прислонившись спиной к Сейфу, и наконец услышал, как тот удовлетворенно перевел дух, словно сказал про себя: «Ну вот, давно бы так…» В бухгалтерии, кроме них, никого не было, и едва прозвучали эти слова, Света обернулась.

– Ты что-то сказал? – она заранее улыбалась его ответу.

– Я сказал – давно бы так, – неожиданно произнес Вадим Кузьмич и почувствовал, как Сейф ухмыльнулся, пошевелил какими-то своими рычагами. – Давно бы тебе так надевать этот шарф. Вокруг шеи.

– Я всегда его так надеваю, – недоуменно проговорила Света.

– Значит, сегодня он идет тебе как никогда, – Анфертьев холодновато посмотрел в смеющиеся глаза Светы. В Сейфе опять что-то одобрительно скрипнуло. Сам того не желая, Вадим Кузьмич оказался в сговоре с этим железным сундуком, теперь оба они как бы выступали против Светы. Сейф заранее знал о своей победе, и в его уверенности не оставалось места для колебаний Анфертьева. «Все равно последнее слово будет за мной!» – зло подумал Вадим Кузьмич. Он протянул руки к Свете под невинным предлогом поправить воротник, но на самом деле хотел коснуться ее щеки, чтобы убить в себе ощущение холода и необратимости. И услышал за спиной утробное: «Ну-ну…»

– Тебе не хочется иногда поговорить с ним? – спросил Анфертьев.

– С кем? – не поняла Света.

– С Сейфом.

– Нет. Да и о чем? Он глуп и жаден. К тому же уверен в каком-то превосходстве над людьми.

– И над тобой тоже?

– Нет. Его чары на меня не действуют. Старый спесивый дурак. Свое дело знает, и ладно, – она беззаботно рассмеялась.

Шагая по подмерзшей тропинке к щели в заборе, Анфертьев попытался вызвать в себе чувство, которое испытал здесь совсем недавно, когда его ладони было так тепло и тревожно. Не получилось. Какая-то раздражающая неопределенность поселилась в нем.

С некоторых пор обычные маршруты прогулок Анфертьева изменились, он стал захаживать в инструментальные магазины, причем выбирал центральные, где всегда много народу и на него наверняка никто не обратит внимания. Сев как-то в троллейбус, он по Садовому кольцу добрался до Цветного бульвара и здесь купил небольшие тисочки, которые назывались не то детскими, не то школьными. Они оказались вполне надежными и удобными, их можно было привинтить к подоконнику, к столу, к балконной планке. Обратно он ехал, чувствуя себя не то разведчиком, не то преступником, за которым давно охотится милиция. Это состояние нравилось ему необычностью и безопасностью – никто не мог упрекнуть его за покупку. Подумаешь, тисочки! Но в то же время, в то же время…

Снова оказавшись на Цветном бульваре, долго толкался в инструментальном магазине, слушая разноязычную речь – иностранцы расхватывали инструменты, от напильников до электродрелей и станков для обработки дерева. Говорили, что там у них, за бугром, эти вещи куда дороже. В общем, миновали времена, когда наши гости чемоданами увозили матрешек. Ныне они охотно платят за превышение груза, но предпочитают брать полезные вещи.

На этот раз Анфертьев ничего не купил. Выйдя из магазина, он заглянул на рынок, прошел мимо южных фруктов, мимо специй и цветов, мимо нагловатых смугловатых продавцов. К нему не обращались, ничего не предлагали, не вертели у него перед носом бугристыми гранатами, килограммовыми грушами, хурмой и чурчхелой. Анфертьев понял, что плащ с короткими рукавами, поднятый воротник и руки в карманах позволяли этим психологам из южных республик безошибочно определить – здесь он человек случайный. Крутыми сретенскими переулками он поднялся к улице Кирова, потолкался на Главпочтамте, а едва оказался на улице, тут же направился в инструментальный магазин и, не таясь, не колеблясь, купил стальное полотно и наждачную бумагу для зачистки металлических поверхностей.

Рассовав покупки по карманам, он медленно прошел вдоль всей улицы Кирова, минуя магазины пластинок, хрусталя, книг. По подземному кафельному переходу пересек площадь Дзержинского и поднялся у «Детского мира». В инструментальном отделе Вадим Кузьмич убедился, что и здесь можно кое-что найти, но покупать ничего не стал, отложив на будущее. Вполне возможно, что в этом новом пристрастии проявились наследственные качества, таившиеся в нем: как-никак, а отец его, Кузьма Анфертьев, работал на заводе металлургического оборудования и всю жизнь имел дело с обработкой металла.

Вадим Кузьмич прекрасно понимал, что тисочки-молоточки далеко не забава. Теперь, когда у него были снимки, а точнее – чертежи Ключа, он приблизился к той, едва ли не последней черте, за которой простирались статьи Уголовного кодекса. Кстати, он приобрел и кодекс, увидев его случайно в магазине юридической литературы. И нашел слова, написанные специально для него: хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах независимо от способа хищения наказывается лишением свободы на срок от восьми до пятнадцати лет с конфискацией имущества, со ссылкой или без таковой, или смертной казнью…

Или смертной казнью. Вот так.

– А ты изменился, – сказала ему однажды Наталья Михайловна, оборвав какой-то тягостный разговор.

– Изменился? – Вадим Кузьмич был удивлен. – Что ты имеешь в виду?

– Ты стал другим. У тебя появилось второе дно.

– Это хорошо или плохо?

– Не знаю. Пока еще не знаю, – Наталья Михайловна посмотрела мужу в глаза. – Тебя что-то беспокоит, ты все время о чем-то думаешь. И молчишь.

– Почему же молчу… Мы с тобой очень мило беседуем и на личные темы, и на общегосударственные, затрагиваем иногда международные события, внутренние проблемы нашей державы, которые, я полагаю, достойны самого серьезного внимания. Взять хотя бы развитие нечерноземной полосы, Продовольственную программу, борьбу с пьянством, которая последнее время приняла небывалый размах…

– Вот видишь, сколько ты произнес слов, чтобы уйти от главного, – улыбнулась Наталья Михайловна.

– Ты считаешь, что пьянство – тема недостаточно важная?

– Да. Я уверена, что у тебя на уме есть кое-что посущественней.

– Ты говоришь крамольные вещи, Наталья. За это не похвалят. Тебя не поймут.

– А ты, ты понимаешь меня?

– Годы совместной жизни дают мне основания…

– Кончай кривляться. Ты уходишь от разговора, Анфертьев. И это убеждает меня в том, что я попала в точку.

– Ты, Наталья, попала пальцем в небо. У каждого человека есть второе дно. А если его нет, это плохо. Значит, человек пуст, поверхностен, очевиден. Как сказал лучший, талантливейший человек нашей эпохи – тот, кто постоянно ясен, по-моему, просто глуп.

– Нет, Анфертьев, ты не глуп. Тебя не назовешь сильным, тебя нельзя отнести к удачливым. Но ты не глуп.

– Ошибка, Наталья, ошибка. Я очень тщеславен. Мое тщеславие настолько велико, что я не вижу вокруг возможностей накормить его, ублажить. Только поэтому оно меня и не беспокоит. Оно в спячке, как медведь в берлоге. Лучше его не тревожить. Если я буду ходить с гордо вскинутой головой, громко орать, хохотать, перекрывая гул родного завода, если товарищ Подчуфарин будет перебегать через дорогу, чтобы поздороваться со мной, – все это, вместе взятое, не удовлетворит моего тщеславия. И должность директора нашего завода меня не прельщает. Мне этого слишком мало, чтобы насытить мою гордыню, мое самолюбие!

– Ты это серьезно? – озадаченно спросила Наталья Михайловна.

– Вполне, – Анфертьев твердо посмотрел ей в глаза. – Если я как-то развеял твои сомнения о втором днище, считай мое заявление явкой с повинной.

– Нет, не развеял, – Наталья Михайловна молча разобрала постель, разделась и забралась под одеяло. – Мои подозрения усилились, – добавила она, беря в руки газету и надевая очки. – Настолько, что я начинаю бояться за тебя, Анфертьев.

– Не надо за меня бояться, – ответил Анфертьев. – Пока не надо. Авось.

– Ты ничего к этому не добавишь?

– Мне нечего добавить.

– Ложись.

– Ложусь. Свет выключать?

– Выключай, – Наталья Михайловна бросила газету на пол. – Что ты задумал? – спросила она уже в темноте.

– Так… Пустяк. Небольшой Кандибобер.

– Я, кажется, совершила ошибку, – медленно проговорила Наталья Михайловна. – Твое шутовство я принимала за слабость.

– Это не шутовство. Это беззаботность. Ведь я не думал, чем накормить свое самолюбие, чем его напоить, чем порадовать. Я не удручен дурными расчетами о продвижении по службе, поскольку не вижу даже далеко впереди себя должности, которую хотел бы заполучить. Возможно, я поступал плохо, но я не сушил мозги мыслями о повышении зарплаты, понимая, что это бесполезное и даже вредное занятие. Отсюда шла моя беззаботность.

– Шла? А сейчас?

– Не знаю… Во всяком случае, легкости поубавилось. Может быть, возраст подошел, а может, тщеславие измельчало, – Анфертьев улыбнулся в темноте, заложил руки за голову. – Невероятно, но я стал замечать и пренебрежение, чем бы оно ни прикрывалось, и зависимость, чем бы она ни скрашивалась.

– Ты уже не можешь относиться к этому равнодушно? – спросила Наталья Михайловна.

– Похоже на то.

– Но ведь, как и прежде, тебе ничего не изменить?

– Да, это печально. – Вадим Кузьмич понимал, что столь неопределенный ответ вызовет новые вопросы жены, но ему нравился этот допрос, хотелось выкручиваться, быть искренним и лукавым, хотелось, чтобы разговор о нем продолжался.

– Значит, растет внутреннее напряжение, неприятие, глядишь, поселятся в душе злость, зависть, а?

– Я об этом не думал, но, очевидно, такая опасность существует. Такая опасность всегда существует.

– И ты говоришь об этом так спокойно? Они что, уже поселились в тебе?

– Нет, эти хвори меня еще не беспокоят. Могу заверить, что среди наших друзей и знакомых, на заводе и в твоем научно-микроскопическом институте нет ни одного человека, которому бы я завидовал, места, которое я хотел бы занять.

– Это еще придет.

– Не уверен.

– Ты очень изменился, Анфертьев, – проговорила Наталья Михайловна. – И самое верное доказательство – наш разговор. Еще совсем недавно ты не стал бы со мной так говорить. Ты бы отшутился, отмахнулся, рассказал бы анекдот, чмокнул бы меня в щечку, и на этом бы все закончилось… А сейчас… Может быть, ты влюбился?

Анфертьев помолчал, застигнутый врасплох этим вопросом: влюблен ли он в самом деле? Можно ли его отношения со Светой подогнать под этот диагноз? Он представил себе ее лицо, глаза, губы, которые не решился поцеловать, и напрасно не решился, ощутил в ладонях ее плечи и невольно, сам того не замечая, отодвинулся от горячего бедра Натальи Михайловны. Она с удивлением, даже с некоторой обидой посмотрела на него, но, к счастью, Вадим Кузьмич не мог увидеть в темноте ее глаз, наполнявшихся слезами. Перед мысленным взором Анфертьева в это время стояло светлое лицо кассира на фоне Сейфа, которому она служила и который выдавал ей каждый месяц на все радости жизни, на все кругосветные путешествия, театры и наряды, на картошку и колбасу, на автобус, духи и мороженое, на перчатки, колготки, дубленки и шубы, на парикмахерскую, квартплату, на южные моря и северные озера, на кефир и чай, на галстук для Анфертьева и цветы для себя – сто рублей. Их едва хватало на столовское питание и проездной билет в трех видах общественного транспорта.

– Ты мне не ответил, – напомнила Наталья Михайловна и повернулась, проведя лицом по подушке и смахнув слезы слабости и обиды.

– Не влюбился ли я? – Анфертьев улыбнулся в темноту. – Если что-то и переменилось во мне, то не женский пол тому виною.

– А что?

– Трудно сказать… Всегда ли мы знаем, что нас меняет… Сон, который забылся, грубое слово, ласковый взгляд, победа, которую никто не заметил, поражение, которое не тронуло тебя самого…

– Все это слишком умно, Анфертьев, а следовательно, далеко от истины. Давай спать.

– Давай, – охотно согласился Вадим Кузьмич.

Если бы Наталья Михайловна продолжала настаивать на своем вопрос, он мог бы ответить, что да, влюбился. Такой ответ мог показаться вызывающим, оскорбительным, но с некоторых пор Анфертьев ощущал в себе внутреннюю силу, позволяющую ему всерьез относиться к собственному настроению. В его движениях, в словах появилась сдержанность. Он уже не торопился согласиться с кем-то, поддакнуть, засмеяться, когда не видел для этого причины. Стал меньше снимать, все казалось слишком уж незначительным по сравнению с тем, что его ожидало. Какое-то время ему казалось, что эти перемены никого не касаются и никому не заметны. Но вот впрямую о них сказала жена, накануне Зинаида Аркадьевна спросила, не случилось ли чего, а несколько дней назад Света как-то мимоходом обронила: «Какой-то ты не такой!» Анфертьев забеспокоился, хотел было вернуться к прежнему поведению, дурашливому и беззаботному, но не смог. А притворяться не пожелал. В бухгалтерии его перемены не вызывали беспокойства, разве что возрос интерес к отношениям со Светой – именно в этом все увидели причину.

Ему приснился Сейф.

Анфертьев вошел в него, как в пещеру, и дверь медленно, с ржавым скрежетом закрылась за ним. В слабом сумеречном свете можно было различить какие-то механизмы, иногда они приходили в движение, грохотали, и в этом чувствовался какой-то зловещий смысл. Анфертьев все шел дальше, проползая под стержнями, карабкаясь по зубчатым колесам, которые вдруг начинали вращаться, грозя каждую секунду перемолоть его. Его преследовало ощущение, что кто-то с улыбкой наблюдает за ним. Но, сколько он ни всматривался в темноту, ничего, кроме колес, стержней и рычагов не видел. Наконец он добрался до места, где должно было быть нечто ценное, ради чего он и вошел в это подземелье. Здесь было не так сумрачно, но свет казался каким-то серым, как бывает на рассвете, когда небо затянуто тучами. Заветное место, где Анфертьев надеялся что-то найти или хотя бы увидеть, оказалось пустым. Он переворачивал разваливающиеся ящики, вытряхивал дырявые мешки, копался в размокших комодах, старых чемоданах без крышек, пытаясь понять, что же он ищет. Анфертьев знал, что стоит ему только найти ЭТО, и он сразу догадается – вот именно то, что ему нужно. Без удивления, словно так и должно быть, он увидел Свету с маленьким ребенком на руках и почему-то твердо знал, что этот ребенок – он сам, Анфертьев, только очень давно. Ребенок тихо плакал и отворачивался, а Анфертьеву смертельно хотелось заглянуть ему в глаза, увидеть, каким он был когда-то. Света старалась спрятать от Анфертьева лицо ребенка, закрыть его плечом, ладонью, какой-то тряпкой. Наконец на какой-то миг из-под ладони Светы он увидел глаза – два ярких синих луча брызнули сквозь ее пальцы. Взгляд ребенка был настолько пронзителен и осуждающ, что, еще не проснувшись, он понял – плохой сон. И громыхающие над головой зубчатые колеса, рухлядь прошлого, рычаги, уходящие в низкое небо, – все это потеряло значение, и он пошел обратно, зная, что и стержни отклонятся в сторону при его приближении, и зубчатки пропустят, и ничто уже в глубинах Сейфа, в этом затхлом нищенском подземелье, его не остановит. Когда он оглянулся, понимая, что делать этого нельзя, то не увидел ни Светы, ни ребенка. И вообще позади него была совсем не та местность, через которую он только что шел. Теперь за спиной простиралась каменистая пустыня, по которой изредка от впадины к впадине пробегали красноватые существа. Они передвигались на двух ногах, но так низко наклонившись к земле, что казалось, будто бегут на четвереньках. Анфертьев ничуть этому не удивился, вроде все так и должно быть. Он долго сбивал ноги о камни, стряхивал с себя пыль, снимал паутину с лица, без конца сплевывал. Это было неприятно.

Проснувшись, Анфертьев лежал, глядя в темноту и перебирая подробности сна. Он пытался понять его, увидеть какое-то предзнаменование, но так и не нашел ясного смысла. Пришел к выводу, что истолковать сон можно одним словом – предостережение. Малыш с синим пронзительным взглядом остался там, в пещере, а он выбрался из подземелья, но какой-то пропыленный, отсыревший…

Анфертьев встал, подошел к окну. Начинало светать. По школьному стадиону несколько человек убегали от инфаркта, но убегали так тяжело и лениво, что самый захудалый инфаркт без труда догнал бы их на первом круге, если бы пожелал, конечно. Но, видно, в такую рань никто за ними не гнался, и они не торопясь отбывали утреннюю свою повинность. Их бег казался обреченным, словно они знали заранее, что ни от чего им не убежать.

Потом с высоты пятого этажа он увидел человека в длинном черном пальто и старомодной шляпе с обвисшими полями. Человек прогуливал собаку, большую, черную и тоже какую-то обвисшую. Казалось, оба не выспались, шли понуро, неохотно.

«Может, пойдем домой?» – спросила собака, подняв голову.

«Вот докурю, и пойдем».

«Напрасно мы поднялись в такую рань», – проворчала собака, бредя следом за хозяином.

«А тебе-то что… Все равно целый день будешь спать. Если у одного из нас собачья жизнь, то не у тебя».

«Ты что же думаешь, спать вволю – большое счастье?»

«Иногда мне так кажется», – хозяин остановился посреди пустыря, поднес спичку к погасшей сигарете.

«Ошибаешься, – собака брезгливо села на мокрую землю. – Я бы отдала все вываренные кости, холодные макароны, ошметья с вонючей колбасы за твою свободу».

«Это я свободен?! Я вот один у тебя хозяин, а у меня знаешь сколько их? Не успеваю поворачиваться, не знаешь, откуда несется крик «К ноге!», не знаешь, на кого лаять, кому руки лизать, перед кем хвостом пыль мести…»

«Но ты же большой начальник, за тобой машина приезжает…»

«Запомни, дура, чем больше начальник, тем больше у него хозяев. А ты что, хотела бы на машине кататься?»

«Зачем на машине… Мне нравится лапами по мокрой траве, по листьям, по горячей пыли, по свежему снегу…»

«Ну вот, а говоришь, машина…»

«И все-таки тебе лучше… ты всех своих хозяев можешь послать к собачьей матери. Сам говоришь, что не знаешь, на кого лаять, а кому руки лизать… Значит, тебе решать. Кто тебе мешает облаять кого угодно? Кто тебе мешает руки лизать всем подряд?»

«А зачем? – Хозяин по-собачьи потряс головой, стряхивая капли дождя с широких полей шляпы. – Ради вываренных костей и вчерашних макарон?»

«Разве не для этого все в жизни делается?»

«Но есть и духовные потребности», – неуверенно проговорил хозяин.

«Ты имеешь в виду мокрую траву, подмерзшие листья, горячую пыль проселочных дорог? А зачем тебе это? Какая разница, по какой дороге катятся колеса твоей машины? Ты сыт, тебе тепло, чего еще?»

«Не знаю… Не знаю. Но мне кажется, что я живу уродливо, радуюсь не тому, тороплюсь не туда, добиваюсь не того, встречаюсь не с теми… Иногда меня охватывает страшное подозрение, что я вообще живу не своей жизнью».

«Это как?» – Собака подняла голову.

«Не понимаешь?»

«Нет».

«Совсем не понимаешь?»

«Совсем не понимаю. Как это?»

«А вот так… Всунули в первую освободившуюся шкуру, ввели в какие-то коридоры, показали кабинет, квартиру, затолкали в толпу чужих, незнакомых людей и сказали: вот с ними будешь жить и здесь будут все твои радости и огорчения, все восторги, победы, поражения. А истинно близкие, родные мне люди ждут меня где-то в другом месте, ждет любимая женщина, работа… Но нет, я там никогда не появлюсь. Я уже в этой шкуре».

«Чепуха, – сказала собака, махнув хвостом. – Ты просто не побывал в моей шкуре. Твоя шкура та, которая на тебе».

«Возможно», – длинные полы черного пальто колыхнулись, и хозяин, наклонив голову так, чтобы со шляпы падали капли дождя, двинулся дальше.

Маленькие фигурки человека и мохнатой собаки медленно пересекли пустырь и скрылись за углом большого темного дома. Анфертьев стоял у окна, продолжая их разговор, находя все новые доводы человеку и собаке, пока не запутался совсем. Тогда он ушел на кухню, поставил чайник на газ, как-то внове вслушался в игру кремлевских курантов, пытаясь найти в их перезвоне ответы на вопросы, которых у него становилось все больше и от которых ему жилось с каждым днем все…

В этот момент Автор почувствовал за спиной учащенное дыхание – так может дышать человек или запыхавшийся, или крайне возмущенный чем-то. И тут же Автор увидел, как к странице из-за его плеча протянулась несколько увядшая рука, украшенная громадным перстнем и алыми ногтями. Автор узнал ее – это была рука литературной оценщицы. Одновременно раздался ее голос. Дама с вежливой издевкой спросила, какое отношение к Анфертьеву имеет эта собачья беседа на пустыре ранним утром. Острый длинный ноготь, укрепленный на конце указательного пальца, пронзил страницу, а хрипловатый голос спросил, а не лучше ли Автору вместо того, чтобы переводить время и бумагу на описание паршивой собаки, по которой давно плачет живодерня, не лучше ли ему направить свои усилия на разоблачение духовной убогости Анфертьева, на то, чтобы заклеймить его и предостеречь подрастающее поколение? В жизни Анфертьева, в его прошлом наверняка найдутся случаи, которые докажут, что не сегодня и не вчера стал он на преступный путь, что этот шаг был подготовлен всей предыдущей жизнью…

Автор робко возразил, что Вадим Кузьмич с искренней взволнованностью прослушал утренний перезвон государственных часов, гимн своей Родины, он прошел в своей жизни путь, который прошли и его сверстники, – пионерские лагеря, строительные отряды, субботники и воскресники, первомайские демонстрации, митинги и собрания, посвященные борьбе народов за свободу в различных уголках земного шара, он возводил коровники и крольчатники, выполняя Продовольственную программу…

Обладательница алого ногтя с непонятным Автору ожесточением возразила, что само сочетание имени Анфертьева с этими святыми понятиями звучит кощунственно. Читатель не поймет Автора и осудит его со всей присущей ему, читателю, принципиальностью. Автору должно быть стыдно затевать недостойную кампанию по восхвалению преступного образа жизни.

Разумеется, Автор тут же осознал свои ошибки и поспешил заверить, что обязательно учтет критические замечания и постарается исправить то гнетущее впечатление, которое произвели на даму слова черной собачки, позволившей себе усомниться в духовных ценностях своего хозяина. Автор заверил, что прекрасно осведомлен о нехватке бумаги в стране, поэтому разговор хозяина с собакой постарался изложить короче и привел по той единственной причине, что прозвучал он в сознании Анфертьева, который с некоторых пор вел с собой нескончаемый спор о допустимости задуманного им, о нравственной ответственности, о возможных последствиях. Буквально во всем: в цвете облака, в форме лужи, в лишенных всякого смысла словах Бориса Борисовича Квардакова, в случайно выхваченной строчке бухгалтерской ведомости, в словах удалой песни, вырвавшейся из репродуктора, – Анфертьев искал приметы, напрягался, пытаясь понять скрытый смысл поданного ему знака. Увидев однажды на дороге размокшую игральную карту рубашкой кверху, он нагнулся и перевернул карту. И огорчился, увидев шестерку пик, – она означает дальнюю дорогу в казенный дом. Все эти мелкие случаи, сам того не замечая, он возводил в ранг предзнаменований не потому, что был суеверным, Анфертьев хотел найти хоть какое-нибудь одобрение своей затее. Но нет, не находил он в окружающей действительности никакой поддержки и утешался тем, что пытался все свести к игре.

Известно, что многие люди, укладываясь спать, погасив свет и найдя в подушке заветное местечко для затылка, начинают рассказывать себе увлекательные сказки. О схватках с хулиганами, о невероятных по бесстыдству любовных приключениях, об изобретении нового экономического закона. Автору хорошо знаком один весьма солидный человек не первой молодости, который по ночам тешит себя сказками об открытии собственного памятника. Днем он ходит по городу, зорко высматривая, где бы установить постамент, и очень огорчается, когда облюбованный им сквер оказывается занятым табачным или газетным киоском, общественным туалетом, автомобильной стоянкой или, что еще хуже, памятником кому-то другому. Но он человек сильный, быстро приходит в себя и начинает поиски нового места. Вдавив голову во влажную подушку, он квартал за кварталом обходит весь центр города, передвигает уже установленные памятники, случается, сбрасывает с понравившегося постамента чей-то бюст и, поднатужившись, водружает туда свой – с широким лбом, покатыми плечами, пронзительным прищуром глаз, с лицом обветренным и мужественным, лицом воина и мыслителя. Он насыпает высокие холмы, сеет на них газонную траву, везет из карельских скал гранитные глыбы, размер которых позволил бы высечь его в полный рост, величественного и непогрешимого. И наконец засыпает в разгар тожественного митинга, под мягкий стрекот телекамер, под шелковый шелест знамен, под клятвенные слова, которые выкрикивают пионеры, вскинув руки в салюте.

Знаком Автору и другой человек, который, едва коснувшись головой подушки, начинает отстреливаться из узких окон своей квартиры от многочисленных врагов, окружающих каждую ночь. Толстые стены старого дома, винтовка с оптическим прицелом и прибором для ночного видения, запас патронов позволяют ему держаться, пока не придет подмога. Он во всех подробностях представляет, как его пули настигают косорылых злодеев и за толстым деревом, на голубятне, в слуховом окне чердака соседнего дома, за мусорными ящиками. И, только уложив десяток-второй кровожадных врагов, он наконец засыпает, обессиленный, выронив из рук тяжелую надежную винтовку.

И Анфертьев едва ли не каждую ночь представлял себе, как он провернет этот Кандибобер – свою затею он про себя называл Кандибобером. Невинно так, шаловливо. Озорство, дескать, и ничего больше.

Пока Наталья Михайловна знакомилась перед сном с международными новостями и, шурша газетой, переживала победы и поражения многострадального народа Намибии, ужасалась жертвам землетрясения в Мехико, Анфертьев искал затылком то место на подушке, с которым ему предстояло породниться на ближайшие восемь часов. Пока Наталья Михайловна ведьмой носилась в вихрях мировых событий, Вадим Кузьмич, вытянувшись под холодной простыней, тихонько входил в бухгалтерию, прикрывал за собой дверь и для верности задвигал щеколду. Некоторое время он стоял неподвижно, прислушиваясь к голосам в коридоре. Убедившись, что в окно с пустынного заводского проезда никто не наблюдает за ним, Анфертьев задергивал мохнатую от пыли штору и, сжимая в кулаке Ключ, вылизанный наждачными шкурками до ювелирного совершенства, медленно приближался к неприступной громаде Сейфа.

Этот важный момент Вадим Кузьмич растягивал сколько мог. Из узкой заглатывающей скважины Сейфа с тихим свистом дул сквозняк, от темного воздуха, настоянного на запахе денег, пробирала дрожь. Ключ входил в скважину, и каждая его зазубрина была паролем, каждая щеколда, задвижка, убедившись, что пароль знаком, пропускали его все дальше к тайнам запора. Ключ притворялся своим, убеждал, что его не стоит опасаться, что все пружины, стержни, рычаги запора могут ему довериться. Наконец где-то в недрах Сейфа он упирался и… Раздавался еле слышный щелчок. Да, Ключу, сработанному золотыми руками Вадима Кузьмича Анфертьева, сына умельца Кузьмы, удавалось обмануть хитроумные устройства Сейфа.

Вдавив голову в подушку, закрыв глаза, сведя брови к переносице, Вадим Кузьмич не слышал ни бомбардировки Фолклендских островов, ни взрывов иранских танкеров, ни пулеметной стрельбы в джунглях Никарагуа, куда опять пробрались американские наемники, он слышал, как с легким металлическим шорохом уходили из пазов стальные стержни замка. Они покидали свои стволы точно так же, как стальные тела ракет уходили из катеров, подводных лодок, самолетов и подземных бетонированных шахт в засыпающем, гаснущем сознании Натальи Михайловны.

Наступал момент, когда Анфертьев, положив ладонь на холодную латунную ручку, с силой тянул ее на себя и открывал вход в пасть мастодонта. Даже сейчас, под одеялом, у него бешено билось сердце, когда он видел его беззащитные внутренности. В глубине Сейфа матово светились тугие пачки, сложенные Светой. Анфертьев брал их, ощущая упругость, вес, плотность пачек, слышал, как с легким шуршанием падают они в приготовленный целлофановый пакет. Потом закрывал опустошенный, оскверненный Сейф…

И, утомленный, засыпал. Представить во всех подробностях пути отхода он уже не мог, не было сил.

Он долго ходил вокруг магазина хозяйственных товаров, а когда наконец решился, то подошел вначале к посудному отделу, хотя наверняка знал, что никто за ним не следит. Анфертьев с показным вниманием осмотрел многоэтажные залежи хрустальных ваз, за которыми совсем недавно гонялись тети, желающие обеспечить будущее своим племянникам и племянницам, тети, уверенные, что с каждым годом хрустальных ваз будет становиться все меньше, а племянников и племянниц все больше. Но они ошиблись, все произошло наоборот…

Однако не об этом речь.

Отойдя от хрусталя, Вадим Кузьмич направился к отделу обоев. Расплывшиеся узоры зеленовато-коричневого цвета перемежались бесформенными пятнами, изображавшими не то листья, не то цветы, не то фрукты и овощи одновременно. Узоры причиняли Анфертьеву почти физическую боль, и он, простонав сквозь зубы, поспешил отойти к ручкам, шпингалетам и запорам, изготовленным в дальних странах. У изделий были такие цены, будто их доставляли караванными тропами по пустыням и горным ущельям, по непроходимым болотам и дремучим лесам, где торговцев поджидали безжалостные разбойники, жаждущие завладеть метизными товарами. Часть каравана погибла в пути, вторая половина была разграблена, и лишь одному верблюду с тощим мешком удалось пробиться в хозяйственный магазин у Бутырского рынка в тылу кинотеатра «Прага». И вот, о радостный миг! Ручки для дверей, форточек, шпингалеты и замочки оказались на витрине по цене, которая с лихвой окупит все затраты на снаряжение каравана, все жертвы и лишения.

Скосив воровато глаза, Анфертьев увидел под стеклом набор напильников и тут же отвернулся, чтобы человек, случайно узнавший его здесь, ни о чем не догадался. Потом подошел ближе, уже смелее, рассудив, что на витрине лежат не только напильники, но и замки, отвертки, стеклорезы, дверные глазки, сверла. И набор надфилей, которыми можно обрабатывать мелкие металлические детали, придавать им самую сложную форму.

– Девушка! Девушка! – позвал Анфертьев, но у него получилось как-то уж очень тихо. Откашлявшись, он спросил погромче: – Сколько стоят эти напильники?

– Рупь восемьдесят! – И девушка решительно, чтобы побыстрее отвязаться, положила перед Анфертьевым клеенчатый конверт с надфилями. Были среди них круглые, треугольные, квадратные и даже с ромбическим сечением. Анфертьев вначале невольно отшатнулся, но, совладав с собой, взял конверт. Надфили мелко вздрагивали в его пальцах. Он провел плоским напильничком по ногтю, и тот оставил четкий глубокий след, заверяя, что работать будет хорошо, что давно тоскует по настоящему делу. У Вадима Кузьмича возникло ощущение, что надфили прекрасно знают, что их ожидает, они даже обрадовались, что не шпингалеты в туалетной придется подпиливать, не заусеницы и мясорубки стачивать, не прорези в шурупах углублять, что задание предстоит куда более серьезное.

Анфертьев осторожно положил их на прилавок и направился к кассе. Он выбрал путь подлиннее, чтобы наверняка знать, что никто из знакомых не крикнет на весь торговый зал: «Вадька! Да на кой черт сдались тебе эти напильники? Ты что, в слесаря подался?» И тогда – все. Улика, зацепка. И Следователь спросит:

«Послушайте, Анфертьев… Один из свидетелей утверждает, что незадолго перед происшествием в заводоуправлении видел, как вы покупали набор надфилей. Зачем они вам понадобились?»

«Надфили? – переспросит Анфертьев, делая невинные глазки. – А, вы имеете в виду эти маленькие напильнички. Для хозяйственных нужд. Я, знаете, утюги собираю… Старые утюги. Их приходится чинить, восстанавливать. Требуется инструмент».

«И давно вы собираете утюги?» – вряд ли сможет Следователь удержаться от улыбки, задавая этот вопрос.

«Да уж лет пять, не меньше».

«А надфили купили в прошлом месяце. Как же раньше обходились?»

Ну и так далее. Пока шел Анфертьев к кассе, а потом возвращался с чеком, он выдержал три допроса и две очные ставки с нежелательными свидетелями. Но, к счастью, не увидел никого из знакомых. Сунув конверт с надфилями в карман, он поторопился выйти из магазина и сразу сел в первый попавшийся троллейбус, чтобы его и близко не видели возле этого магазина. И подальше, подальше по Беговой, через мост, мимо Ваганьковского кладбища, на Красную Пресню, на площадь Восстания, к Никитским Воротам – ищи-свищи!

Постепенно Анфертьев приобрел весь нужный ему инструмент. Предупреждая возмущенный ропот сотрудников уголовного розыска, раздавшийся за его спиной, Автор сразу предупреждает, что никаких секретов не собирается раскрывать, поскольку ими не располагает. От советов по вскрытию сейфов и расхищению народных средств также воздержится.

Все изложенное здесь является чистейшим вымыслом. Возможно, этот вымысел легкомыслен, но, с другой стороны, разве есть фантазии, помеченные высокой степенью ответственности? Для того люди и бросаются в домыслы и вымыслы, чтобы хоть на короткое время окунуться в соблазнительную атмосферу безответственности, вдохнуть свежий ветер безрассудства, переступить черту, за которой начинается безнадзорность, а может быть, даже и безнравственность. Впрочем, и это все фантазии. Читатели, обнаружившие здесь сходство с настоящими преступлениями, могут спать спокойно – это всего лишь досаднейшее совпадение. Если же специалисты увидят на этих страницах угрозу общественному устройству, то Автор спешит успокоить их, они ошибаются. Дело в том, что подробное описание вскрытия Сейфа уже само по себе является надежным предостережением – Автор полностью обесценивает подобные попытки в будущем.

Однако продолжим.

Наступил однажды момент, когда Анфертьев понял: полностью изготовить Ключ он не сможет. Не хватит ни опыта в обработке металла, ни подходящего оборудования. В домашних условиях приварить к трубке пластину настолько прочно и надежно, чтобы она не обломилась и не осталась в замковом устройстве Сейфа верной уликой несостоявшегося покушения, попросту невозможно. Поэтому Анфертьев направил усилия на поиски старого ключа, который послужил бы заготовкой. Задача облегчалась тем, что у него была жестяная банка из-под томата производства Венгерской Народной Республики, наполненная ключами, которые он находил в старых, полуразрушенных домах, обреченных на снос. Любил Анфертьев побродить по таким домам с вышибленными дверями и окнами – то на Таганке сносили целые кварталы, то на Каляевской, не говоря уже о Марьиной Роще, не говоря уже об Арбате. Москва строилась и расставалась с прогнившими домишками позапрошлого века. Многие печалились, видя, как на месте живописных особнячков возникают бездушные громады, но что делать, что делать, ребята…

Анфертьев, взяв с собой Таньку, часами бродил по пустынным дворам, с интересом разглядывая ржавые ведра, умывальники из бронзы, примусы, самовары, утюги. Случалось, находил пушечные ядра, счеты, фарфоровые чашки, на донышке которых можно было различить двуглавых орлов, как-то нашел пол-литровую банку, наполненную царскими пятаками, из вороха бумаг вырыл немецкий штык с зазубренным лезвием. Попадались и ключи от амбарных замков, от жестяных замочков нашей эпохи, от письменных столов и кухонных шкафчиков, от детских портфелей и угластых чемоданов военного времени, ключи, которые выпускались просто так, в виде самостоятельных изделий, поскольку никогда никто не делал к ним замков.

К Танькиной радости, он все это тащил в дом, чистил, восстанавливал и без конца загромождал балкон.

Особенно любил Анфертьев ключи. Трудно сказать почему, но самый поганенький ключик вызывал в его душе волнение и трепет, он подбирал его, соскабливал грязь и ржавчину, нес домой с таким ощущением, будто еще к одной тайне человеческой прикоснулся, будто еще нечто запретное стало ему доступно.

Однажды, оставшись дома один, Анфертьев расстелил посреди комнаты газету, высыпал на нее ключи и начал разгребать эту металлическую гору. Он сразу увидел ключ, у которого зубчатка полностью перекрывала бородку Ключа от Сейфа. Правда, он оказался без дырки в торце, но это не смущало Вадима Кузьмича, у него уже были и дрель, и набор сверл. Ручка ключа представляла собой причудливое чугунное кружево, стержень украшали несколько колец с какими-то знаками – не то заклинаниями, не то инициалами прежнего владельца амбара, кладовки, а может быть, даже и таинственного подземелья, в котором томились красавицы, должники, преступники.

Несколько дней Анфертьев носил ключ в кармане, привыкая к нему, лаская пальцами, ожидая того момента, когда у него с этой тяжелой вещицей возникнет нечто вроде сообщества. Он приучал ключ к себе, как приучают заблудшую собачонку, подкармливая ее, поглаживая, почесывая за ухом. Как-то, решившись, он зажал ключ в тисках и быстро спилил его полукруглое окончание, получив чистый срез серебристого цвета. А еще через несколько дней Вадим Кузьмич большой цыганской иглой нанес на ключе четкую форму бородки. Рисунок получился хорошо, и убрать лишнее не представляло большого труда.

Постепенно ключ приобретал преступную форму. Но чем больше он напоминал настоящий, тем большее нетерпение проявлял. Да, ключ со старомодной фигурной ручкой, преобразившись, лишился степенности и добропорядочности прошлого века. Теперь он уже сам поторапливал Анфертьева, словно почувствовав вкус к предстоящему риску, ерзал в руке, царапал ладонь лишними выступами, требовал скорейшего завершения работы.

Но дело застопорилось: по снимкам Вадим Кузьмич не мог определить толщину бородки и размер торцевого отверстия. Пришлось ждать удобного случая, пока в разговоре со Светой он как бы невзначай взял со стола связку ключей, повертел их на пальце, а потом, выбрав ключ от Сейфа, с силой нажал торцом на стопку бумаги. Бросив связку на стол, он что-то записал на листке и ушел с ним к себе, слыша в кармане восторженное повизгивание Ключа. В лаборатории он набросил крючок на дверь и через лупу внимательно рассмотрел листок. Все получилось отлично, оттиск позволял до долей миллиметра определить толщину бородки, ее высоту, диаметр отверстия. Прошло еще несколько дней, и снова, оставшись дома, Анфертьев высверлил в торце дырку. После этого оставалось лишь зашлифовать поверхность наждачной бумагой.

Он понял, что Ключ готов.

И однажды Вадим Кузьмич задержался в лаборатории после рабочего дня. В заводоуправлении уже никого не оставалось, только на втором, директорском этаже слышны были шарканья швабры. Анфертьев задвинул щеколду на входной двери. Прислушался. Швабра продолжала мерно шуршать над головой. Сейф молчал выжидательно и настороженно. Вадим Кузьмич вынул из кармана нагретый ладонью Ключ и быстро вдвинул его в отверстие. Ключ вошел легко, охотно и замер на изготовке. Поворачивая его, Анфертьев услышал скрип уходящих из пазов стальных стержней. Он повернул Ключ еще раз, и бронированная дверь еле заметно дрогнула. Анфертьев повернул ручку и потянул на себя. Из темной глубины Сейфа дохнуло опасностью. Закрыв дверь, он повернул Ключ два раза в обратную сторону и перевел дыхание.

Испытания прошли успешно.

Незаметно пронеслись зимние метели, похолодания и оттепели, несколько раз заносило дорожку среди деревьев, и Анфертьев со Светой брели по щиколотку в снегу, протаптывая новую тропинку к щели в заборе, потом ее снова заносило снегом, но наконец апрельское тепло сделало свое дело, и обнажились опавшие листья. Поначалу мокрая, льдистая, скользкая земля становилась теплее, мягче, и по тропинке уже можно было ходить без опасения провалиться в подмерзшую лужу или влезть в грязь.

Весна шла ветреная, неуютная, зябкая. Анфертьев снова надел светлый плащ с коротковатыми рукавами и ходил, не вынимая рук из карманов, не опуская куцего воротника. От ветра и от пыли глаза слезились, он чувствовал себя некрасивым, и от этого не проходило в нем какое-то раздражение и несчастное состояние. Пойти на что-то серьезное с таким настроением он не мог и все отложил до того времени, когда кончится ветер, когда потеплеет и на улице, и в душе.

Он стал сдержаннее, неохотно откликался на шутки, его отношения с директором Подчуфариным стали суше, будто оба надоели друг другу. Иногда на него находило оживление, он куражился, кружился между столами бухгалтерии, рассказывал какие-то истории, подсаживался к Свете и все заглядывал ей в глаза, будто никак не мог прочитать там что-то приятное для него, меняющееся, ускользающее. Потом вдруг замолкал на полуслове, протискивался по узкому проходу в свою каморку и затихал там до конца дня.

А между тем сначала робко, потом все очевиднее зазеленели клены во дворе. Администрация завода и общественные организации стали готовиться к апрельскому субботнику.

Подчуфарин и Квардаков, запершись на день, составили план озеленения заводского двора. Наслушавшись о цветнике, в который якобы превратился город Донецк, они решили свой завод украсить розовыми кустами, чтоб они радовали взор трудящихся и призывали их к дальнейшему повышению производительности труда. Анфертьев, естественно, получил срочное задание: во время субботника наделать фотографий на рабочих местах, в заводоуправлении, на очистке территории и вывесить их у проходной. Он молча выслушал указание, молча кивнул. Дескать, будет сделано.

– Я вижу, для тебя весна – не самое любимое время года? – заметил Подчуфарин.

– Мне больше нравится конец года.

– Конец года? Почему?

– Вы заняты подведением итогов и забываете обо мне.

– Анфертьев! – вскричал Подчуфарин. – Ведь это ужасно, когда о тебе забывают! Надо постоянно доказывать свое присутствие. Всегда. Везде. Телефонными звонками, телеграммами, просьбами, требованиями, слезами и угрозами! Пиши письма, передавай приветы, посылай проклятья, но все вокруг должны знать, что атмосфера земного шара просто насыщена тобой! Ты участвуешь во всем, что происходит вокруг, – трамвай ли сошел с рельсов, объявлена борьба с пьянством, налажены отношения с Китаем, межпланетная станция засекла комету Галлея, ограблен ереванский банк – это все ты, твоих рук дело, твоя работа!

– Я постараюсь, Геннадий Георгиевич, – смиренно сказал Анфертьев.

– Да ну тебя! – махнул рукой Подчуфарин. – Катись!

Наверное, не бывает, чтобы человек, изменившись в чем-то, во всем остальном остался бы нетронутым. Самая малая перемена неизбежно влечет за собой другие, не всегда заметные, но они тянутся цепочкой или, лучше сказать, прут цепной реакцией, и случается, небольшое происшествие, а то и шальная мыслишка настолько меняют человека, что все диву даются: да тот ли это Валька, Жорка, Сережка, которого мы знаем столько лет?

Решившись на шаг отчаянный и безрассудный, Анфертьев ощутил в себе опасливую настороженность – не сказать бы лишнего, не выдать себя каким-нибудь словцом, жестом, взглядом. Сразу после испытания Ключа Вадим Кузьмич собрал все отпечатки, чертежи, оттиски и сжег возле мусорных ящиков. И весь инструмент, как ни жалко ему было расставаться с новыми тисочками, напильничками, сверлами, он собрал в плотный пакет и сбросил с крутого пешеходного мостика в Яузу. И с ключами, которые собирал не один год, расстался точно так же. И место у подоконника, где он обрабатывал Ключ, Анфертьев прочистил пылесосом, протер мокрой тряпкой, чтобы даже металлической пыли не осталось в щелях между плашками паркета, на чугунной батарее, на столике, на вазочке, на салфеточке. В квартире не осталось ни одного предмета, который бы мог рассказать дотошному Следователю о тайной жизни хозяина. И опустошенность охватила его, словно он лишился важной опоры в жизни.

Теперь уже ничто не стояло между ним и Сейфом, все препятствия отошли в сторону, освободив проход к железному сундуку. У него возникло ощущение, будто кто-то тихонько подталкивал его сзади, а он упирался, как человек, которого просят спеть или сплясать, а он не то робеет, не то попросту набивает себе цену…

По оттаявшей земле моросил весенний дождь, сквозь просыпающиеся ветви кленов заводские корпуса тоже казались как бы оживающими, вроде и на них подействовало весеннее тепло. Снежные сугробы сошли, и показались их черные скелеты – фермы неоконченных кранов, зубчатые колеса бульдозеров, безвольно откинувшиеся гусеницы. Теплый дождь смывал с них прошлогоднюю ржавчину и наносил свежую рыжую ржавчину этой весны.

По тропинке под большим черным зонтом шли Вадим Кузьмич и Света, шли, прижавшись друг к другу чуть теснее, нежели этого требовали размеры зонта.

– Значит, так, – сказал Анфертьев, когда они оказались достаточно далеко от заводоуправления, – я еду в командировку. На четыре дня. В Запорожье.

– Там хорошие пейзажи? – спросила Света.

– Нет, пейзажи там в основном индустриальные. Но у них сломался какой-то кран, и запорожцы прислали возмущенное письмо. Дескать, наш завод виноват. Подчуфарин велел заснять все поломки вдоль и поперек, а он здесь по фотографиям будет принимать решение – с кого стружку снимать.

– Завидую я тебе, Вадим! Я никогда не была в Запорожье и никогда там не буду.

– Почему?

– Потому что я кассир.

– Поехали со мной, – сказал Анфертьев бесстрастно.

– Куда?

– В Запорожье. Я уже все обдумал. Туда два часа лету.

– А работа?

– Гори она синим огнем. Ты вылетаешь в пятницу вечером. И в пятницу вечером мы встречаемся в Запорожье. Гостиницу я беру на себя. Суббота и воскресенье – наши. Возвращаемся в понедельник первым самолетом. Берем такси и успеваем к началу рабочего дня.

Все это Вадим Кузьмич проговорил монотонным голосом, глядя на кирпичный забор, на мокрые стволы деревьев, на капли, срывающиеся с зонтика. Если бы он кричал или шептал горячо и страстно, если бы он хватал Свету за плечи, таращил глаза, убегал вперед и возвращался, она бы не согласилась. А так…

– Ты с ума сошел! – Это единственное, что она нашлась сказать.

– Немного есть. Договорились?

Они прошли до конца тропинки, выбрались на улицу, для чего им пришлось сложить зонтик, потом они снова расправили его перепончатые крылья над своими головами. Анфертьев молчал, давая Свете время привыкнуть к его сумасшедшему предложению.

– Погода нелетная, – сказала Света.

– Погоду беру на себя.

– Ты не будешь об этом жалеть?

– Не знаю. Но будет очень жаль, если ты откажешься. Тогда вообще все пойдет наперекосяк.

– Думаешь, это возможно?

– Да. Все возможно.

– Я боюсь.

– Я тоже. Я тоже боюсь, – повторил Анфертьев. – Я боюсь, что у нас с тобой ничего не будет, кроме щели в кирпичном заборе, кроме вонючих макарон в вонючем буфете, кроме жалких встреч в тени Сейфа под перекрестными взглядами десятка женщин, которые давно забыли, что это такое, но наверняка знают, что должны нас обсуждать! – Анфертьев почувствовал, что его охватила нервная дрожь. – Как все это мило, как мило! Чистота наших отношений заслуживает всяческого одобрения! Мы показываем пример добропорядочности и высокой нравственности! Да, мы чисты, но наступает момент, когда о чистоте лучше молчать. Стыдно! Ты заметила – люди бахвалятся несуществующими грехами и пороками, но о чистоте молчат. Заметила? О чистоте молчат. Она постыдна. Ею можно гордиться… Я не знаю, где ею можно гордиться. Да, можно все оставить как есть, можно все пустить на самотек, можно подождать. Чего, Света?! Чего ждать? Счастливых перемен? Их не будет! Света, их не бывает! Перемены наступают, если ты их сделал сам, обливаясь потом и кровью, продираясь сквозь зависть, зло и насмешки, падая от подножек и кусая за ноги тех, кто тебе эти подножки делает!

– Тише! Ты кричишь на всю улицу!

– И ладно! Пусть все знают! Пусть не надеются! Их надо предупредить, пока не поздно. Счастливых перемен не бывает, граждане! Не надейтесь! Они не приходят сами. К ним нужно продираться сквозь предубеждения и страхи! Боже, сколько страхов нужно перешагнуть! Страх показаться не таким, каким тебя хотят видеть, страх не оправдать начальственное мнение! Поступить не так, как положено! Страх оскорбить чей-то слух, взгляд, осязание, оскорбить чью-то тупость и невежество! Страх показаться умнее, чем положено, образованнее, чем дозволено, смелее, чем допустимо! И мы боимся, боимся, боимся! Страшимся произнести слово, которое годами вертится на языке! Опасаемся одеться так, как нам хочется! Трусим сказать, поступить, подумать – вдруг не так!

Анфертьев замолчал и шагал упруго и быстро, даже не заметив, что давно уже держит зонтик только над собой.

– Слушай, ты весь дрожишь. – Света осторожно завела его руку с зонтиком над собой.

– Я давно дрожу.

– Ты хочешь, чтобы я прилетела в Запорожье? Хорошо. Я прилечу. В пятницу вечером.

– Точно?!

– Если точно прилетит самолет, – сказала она, глядя на Анфертьева исподлобья. – Но ты не прав, Вадим. Не все страхи стоит крушить. Перед некоторыми можно и остановиться. Мне бы не хотелось, чтобы у нас с тобой все было ясно. Пусть будет неопределенно и запутанно, пусть будет зыбко, пусть все висит на волоске, но упрощать не надо. Я не хочу избавляться от своих страхов, понимаешь? Пусть они будут, я сама с ними справлюсь, если они станут слишком уж досаждать. Понимаешь? Не знаю, кому из нас сложнее… Но я не хочу, чтобы мне стало совсем легко и просто.

Анфертьев молчал, пристыженный. Ее решимость была тверже, Света готова была идти дальше, чем он. За его порывом было нечто неустойчивое, кратковременное.

– Ты права, Света, – сказал он. – Меня выводит из себя… Все остановилось, вот в чем дело… Нет движения. Нет перемен. Нечего ждать. Это ужасно, когда нечего ждать!

– Ты тоже улетаешь в пятницу?

– Нет, в среду. Мне нужно прихватить два рабочих дня. А в пятницу я встречу тебя в запорожском аэропорту.

– Неужели это возможно, Вадим? – улыбнулась Света первый раз за всю эту их весеннюю дорогу под частым теплым дождем.

Анфертьев не успел ответить – в этот момент прозвучал вопрос Следователя, прозвучал у него в мозгах, в сердце, в печенке. Да, в Анфертьеве уже всю зиму жил Следователь. Не очень часто напоминал о себе, но и забыть о себе не давал. И нет в этом ничего удивительного. Разве вы не замечали, как в нас поселяется ненавистный враг и вы ругаетесь с ним каждый раз, когда остаетесь одни, когда вспоминаете его ненароком? Разве не поселялась в нас девушка с соседней улицы? Разве друзья не живут в нас? Сколько народу мы прописали в себе: книжных героев и продавцов из соседней лавки, живых и мертвых, знакомых и тех, кого никогда не видели! Дай нам Бог удачи разобраться со всеми, для каждого найти слова и силы.

«Скажите, Лунина, с кем из заводоуправления у вас сложились наиболее близкие, доверительные отношения?» – спросил Следователь.

«У меня со всеми хорошие отношения».

«А тут кое-кто называл Анфертьева… Вы с ним встречаетесь чаще, чем с другими?»

«Анфертьев – наш фотограф, и вход в его лабораторию из бухгалтерии, поэтому мы просто вынуждены встречаться с ним каждый день».

«Как вы думаете, он мог «это» сделать?»

«Анфертьев? Никогда. Он… Он слишком слаб».

Такой вот разговор вдруг ворвался в сознание Анфертьева, пока он, ссутулившись, стоял под мокрым зонтом и смотрел Свете в глаза. И тут же все в нем затихло, как ничего и не было – ни Следователя, ни его вопросов, ни его подозрительности. Но тут же словно кто-то повернул ручку настройки приемника, и в него болезненно остро вошел вопрос самой Светы:

«Вадим… Но это же подло. Отвечать-то мне».

«Я сделаю так, что тебе не придется отвечать».

«Так не бывает. Кому-то отвечать все равно придется. И так ли уж важно, посадят меня или кого-то другого?»

«Это важно. Сидят миллионы людей, но я не чувствую себя от этого несчастным. Не велика беда, если к ним прибавится еще один. А ты останешься на свободе в любом случае».

«Ты уверен, что мне захочется после этого остаться на свободе?»

Анфертьев не стал отвечать, он повернул ручку настройки и тут же поймал волну Натальи Михайловны.

«Вадим, – проговорила она низким сипловатым голосом, – зачем тебе столько денег? На кой черт они тебе?»

«Какие деньги, ты о чем?» – удивился Анфертьев.

«Те самые, которые ты задумал взять в этом дурацком Сейфе».

«Не знаю… Я не думал о деньгах».

«Врешь. Как же ты не думал, если собираешься все это провернуть в день зарплаты и премии, когда Сейф будет полон. Зачем они тебе?»

«Понятия не имею. Куплю Таньке большой мяч, раскрашенный под земной шар. На нем будут материки, океаны, проливы, острова… Я куплю этот мяч и подарю Таньке. И скажу ей – тише, Танечка, не плачь, не утонет в речке мяч».

«Ты не можешь купить его на свою зарплату?»

«Нет. Не могу. Потому что таких мячей нет в продаже. Я его придумал».

«Ты добьешься только одного – этот мяч утонет вместе с тобой».

– Не утонет, – чуть слышно произнес Анфертьев и только тут заметил Свету, стоявшую рядом под одним зонтом. – Извини, – сказал он, – я слегка отвлекся.

– Ты сказал – не утонет. Кто не утонет?

– Мяч.

– Какой мяч?

– Резиновый. Большой блестящий мяч – глобус. На нем есть реки, озера, красной звездой помечен город Москва, там есть леса. Северный полюс… И все на одном мяче.

– И он может утонуть?

– Может. Но он не утонет. Я все обдумал.

– Скажи, Вадим, а этот мяч…

– Света, я жду тебя в пятницу вечером в аэропорту Запорожья. Ты меня узнаешь по синему галстуку с красными полосками. Ты не представляешь, какой дорогой подарок мне сделала! Спасибо тебе.

– Слушай, Вадим, тебе что, совсем паршиво?

– Похоже на то.

– Что с тобой происходит?

– Понимаешь, ко мне мой старый друг не ходит. Он стал большим начальником.

– Ну и что?

– Мы оказались с ним на разных ступеньках. Моя ступенька – далеко-далеко внизу. Я почти не виден. Еле различим. И то хорошо вооруженным глазом. Со мной нельзя разговаривать без смеха. У меня все смешное.

– И нельзя никак поправить дело?

– Знаешь, Света, есть на примете один способ, несколько рисковый, правда, но, боюсь, он отбросит меня еще ниже. Тогда некоторым придется просто помереть со смеху. Но этого может и не случиться, поскольку ниже моей ступеньки и нет ничего. Я совсем не рискую, падать некуда.

– А что за способ?

– Света, обратный билет я возьму. С гостиницей тоже все будет в порядке. Мы вернемся в понедельник утром. А встретимся в пятницу вечером. Если ты не возражаешь, я поцелую тебя куда-нибудь в неприметное для прохожих местечко, а?

– Не возражаю.

Анфертьев наклонился к Свете, отогнул поднятый воротник ее плаща и поцеловал в шею чуть пониже уха, поколебавшись, поцеловал еще раз. Поправил воротник, замел, так сказать, следы.

– Ну вот, никто и не догадается, – Вадим Кузьмич подмигнул Свете и прыгнул в запотевший изнутри трамвай. Смахнув рукой влагу с заднего стекла, он увидел, что Света из-под зонта смотрит ему вслед. Анфертьев прижал растопыренную ладонь к стеклу и еще успел заметить, как Света слабо махнула рукой.

«Скажите, Анфертьев, – подойдя сзади, спросил Следователь, – какие отношения у вас были с Луниной?»

«Нормальные», – Вадим Кузьмич сбросил со своего плеча руку Следователя, прошел в вагон и сел на свободное место.

«Некоторые свидетели утверждают, что их можно назвать близкими, это верно?» – Следователь уже сидел рядом.

«Вы хотите узнать, спал ли я с ней? Нет, не спал. Но постоянно к этому стремился».

«Поймите меня, Анфертьев, правильно, мне важнее разобраться в ней, а не в вас».

«Вы ее подозреваете?»

«А кого мне еще подозревать?»

«И она… Света Лунина… подходит на роль грабителя?»

«Вполне. Молодые ныне более раскованны, нежели мы с вами, верно? Они проще смотрят на жизнь, легче и беззаботнее относятся к вещам, которые заставят содрогнуться нас. Прикиньте сами… Молодая девушка, не красавица, но весьма соблазнительная, да? Вокруг столько всего – наряды, поездки, театры, напитки. А зарплата… Сами понимаете».

«На что же она надеялась?»

«Вот на этот ваш вопрос. Дескать, что же я, такая дура, чтобы навлекать на себя такие подозрения… Очень примитивное мышление. Как говорят шахматисты, на один ход вперед. Если красавицы могут рассчитывать…»

«Света Лунина – очень красивая женщина», – холодно сказал Анфертьев.

«Вы уверены в этом?» – усмехнулся Следователь.

«Конечно».

«В том, что она женщина?»

«Пошел вон!» – И Анфертьев решительно отвернулся к окну, залитому дождем.

В трамвай с двух сторон вошли контролеры – пожилые, высохшие женщины, закаленные в схватках с безбилетниками, суровые и безжалостные. Анфертьев сжался, как в зубоврачебном кресле, вспомнив, что так и не взял билет. Обе женщины подошли к нему одновременно с двух сторон. Не отрываясь от окна, Анфертьев протянул им трешку. Но наказание заключалось не только в этом, нужно было еще выслушать этих женщин.

– Что же это вы позволяете себе, молодой человек? – начала одна из них с лицом цвета сырой картошки. – Бедные родители… если бы знали… государство… образование… бесплатно лечит болезни… жена, похоже, совсем извелась… под крышу вырастут дети, все норовят обмануть, словчить, граждане, посмотрите, расхититель… по лицу видно, привык воровать, убить может.

Анфертьев воткнул в уши по указательному пальцу и с улыбкой повернулся к контролерам: прошу прощения, я вас совершенно не слышу. Он их слышал, но они этого не знали и через две остановки умолкли, пылая неизрасходованным гневом. А когда вышли, Анфертьев сдвинул стекло в сторону, высунулся из трамвая и погрозил контролерам пальцем:

– А квитанцию вы мне так и не дали!

Аэропорт.

Сколько бы вы ни летали, он всегда вносит в душу тревогу, и нельзя привыкнуть, нельзя до конца смириться с этими ненормальными перемещениями по планете. Вы входите в гулкое здание, по которому громадными невидимыми колесами перекатываются объявления о посадках, приземлениях, задержках, вылетах, входите, отдаваясь во власть могущественной и наверняка нечистой силы. Но будничность происходящего скрашивает таинство, и вы проходите через все щупы, через гудящие рамы, через просвечивающие насквозь рентгеновские установки так спокойно, словно никогда ничем иным и не занимались.

– Девушка, ваш паспорт! Вы летите без вещей? Ах, одна сумка…

– Пассажиров, вылетающих рейсом Москва – Запорожье, просим пройти на посадку…

Вместе с молчаливой толпой, пронизанной предчувствиями, предрассудками, суевериями, Света выходит на поле и видит стаю крылатых существ. От их рева вздрагивают бетонные плиты, и горячий воздух обдает лицо. Существа уносятся в облака, за кромку горизонта, возвращаются, тяжело оседая и дробя воздух. Самолеты чем-то озабочены, недовольны, и кажется даже странным, что они соглашаются лететь. Подавленные их мощью, мы вверяем им свои страхи и надежды, свои жизни, и дай Бог, чтобы они все это вернули обратно.

Самолет набирает высоту. Просим пристегнуть ваши ремни. Полет проходит на высоте десять тысяч метров. За бортом пятьдесят градусов мороза, фиолетовое небо, облака, опасливо прижимающиеся к земле. За бортом вздрагивающие крылья, быстро темнеющий воздух, сполохи красного прожектора на моторах и одинокие, почти невидимые, почти несуществующие огни далеко внизу.

Самолет приближается к городу Запорожье. Это большой промышленный и культурный центр, это театры, заводы и комбинаты, это город металлургов и ученых, студентов и строителей, влюбленных фотографов и красивых кассиров. Просим оставаться на своих местах до полной остановки. Вещи вы получите в багажном отделении. В город вас доставят автобусы и такси. В зале ожидания к вашим услугам Вадим Кузьмич Анфертьев. Вы его узнаете по синему галстуку и взбудораженным глазам.

– Ну, здравствуй, Анфертьев! – Света протянула руку. – Ты сфотографировал краны? У тебя прекрасный галстук. Где достал? А в нашем городе дождь. Он идет и днем и ночью. Мы летели на высоте десять тысяч метров. Сколько это будет в сантиметрах? Пятьдесят градусов мороза за бортом. Это больше, чем было зимой в Москве. Ты похож на международного авантюриста. В твоем облике значительность и грусть человека, который все знает наперед. Скажи, ты действительно все знаешь наперед?

Анфертьев молча улыбался, наслаждаясь ее голосом, смотрел, как шевелятся ее губы, как блестят ее глаза, и не понимал ни слова из всего, что она говорила. Впрочем, главное он все-таки понимал: Света была рада видеть его.

– Ну, здравствуй, Лунина! – Он привлек ее к себе, прижался щекой к щеке и прошептал на ухо: – Пш-пш-пш.

– Ты что-то сказал? – Она отстранилась.

– Да. Я сказал заветные слова. Их невозможно повторить. Неужели не расслышала?

– Я не уверена, что правильно поняла.

– Ты правильно поняла.

– Мне кажется, они слишком ко многому тебя обязывают.

– Да, именно это я и сказал. Тебе на пользу перелеты. Ты вырвалась из-под власти Сейфа. Он угнетает тебя и заставляет работать на него. Это ужасно. Так нельзя. У тебя высотный румянец и аэрофлотский блеск в глазах. Ты производишь впечатление… – Анфертьев раскрыл перед Светой дверь, и они вышли на площадь. Был уже вечер, красноватый прохладный воздух заполнял все пространство до самого горизонта. На свежем весеннем ветру раскачивались верхушки молодых тополей, покрытых первой зеленью. Желтоватый табун такси светился красными стояночными огнями.

– Так какое же впечатление я произвожу на запорожцев? – спросила Света, когда они уже сели в машину и поехали в сторону заводских труб, дымов, в сторону повисшего над городом темного облака, изредка озаряемого сполохами жидкого металла.

– Ты похожа на человека, который знается с международными авантюристами. Ты вступаешь с ними в преступный сговор, вы встречаетесь в условленном месте в назначенный час, обмениваетесь разными словами, которые меняют судьбы людей и отражаются на международных отношениях. Твоя жизнь – перелеты, аэропорты, свидания в гостиницах, ужины в ресторанах, маленькие пистолеты, большие пачки денег, пуленепробиваемые стекла, бриллианты, наркотики, цианистый калий в перстне, ты служишь великому и могущественному Сейфу, а он платит тебе черной неблагодарностью. Брось его и переходи к нам.

– У него длинные руки и жестокий нрав, тебе не совладать с ним, Анфертьев. Он расправится с тобой.

– Думаешь, дотянется?

– На него работает много людей. Оглянись – это все его служители, нам не спрятаться от них.

«При обыске у Луниной нашли авиабилет в Запорожье. По времени он совпадает с вашей командировкой. Как это понимать?» – Следователь приготовился записывать.

– Где твой билет? – спросил Анфертьев.

– В сумочке. А что?

– Дай мне его.

– Зачем? Заметаешь следы? Не надо, Вадим. Мне некого опасаться. Я оставлю его себе на память.

– Смотри, – обронил он.

– У меня так мало вещей, оставленных на память. Программка какого-то спектакля, бубновый король – я нашла его на улице, и теперь вот будет билет.

Шофер поначалу настороженно прислушивался к их разговору, но потом, отказавшись от попыток что-либо понять, все внимание обратил на дорогу. И они пронеслись сквозь город, сквозь его огни, дома, толпы, сквозь его прошлое и будущее, пронеслись, оставляя за собой след из опасности и недолговечности, след из несбыточных надежд и грядущих разочарований. Что-то сгорало в них в эти минуты, перегорало, и прохожих, которым пришлось вдохнуть след, оставляемый их такси, охватывало беспокойство, они бросались звонить своим близким, друзьям, любимым, затерявшимся в сутолоке дней и забот. Анфертьев и Света проносились, оставляя за собой очереди у телефонов-автоматов.

Они вышли у гостиницы, где Анфертьеву невероятными усилиями удалось выбить номер для Светы. И ее прописали на два дня, хотя люди, знакомые с гостиничными порядками, не поверят в это. Света вошла в первый в своей жизни гостиничный номер, и взгляд ее тут же остановился на кровати. И о чем бы они ни говорили в этот вечер, как бы причудливо ни петляли их шутки, темы, розыгрыши, оба неизменно возвращались в мыслях к этой рассохшейся кровати с деревянными спинками.

– Я никогда не останавливалась в гостинице, – сказала Света.

– Вот и остановилась. Как тебе здесь?

– Прекрасно. А где твоя комната?

– Рядом. Мы можем по ночам перестукиваться.

– И ходить друг к другу в гости?

– Думаю, мы просто обязаны это делать, – с преувеличенной уверенностью сказал Анфертьев. Мысли о Сейфе и мысли о Свете переплетались в его сознании, снова разделялись, шли рядом, одновременно. Мир вокруг расцветал возможностями и соблазнами, в лицо дул свежий ветер, насыщенный запахами трав, и морские волны разбивались о прибрежные скалы, и пылающие кометы проносились по ночному небу, и вулканы грохотали, сотрясая материки. А главное – его отношения со Светой наполнились надеждами, тайнами и срамными мечтами, как это бывает, когда человек влюбляется. И здесь, в номере запорожской гостиницы, когда они стояли еще в плащах и обменивались двусмысленностями, Света прочла его мысли, ничего хитрого в этом не было, прочла легко, будто все они были написаны шариковой ручкой на его лбу. И ужаснулась, и восхитилась тем, что в этот миг открылось перед ней.

– Вадим, – сказала она ошарашенно, – иногда мне кажется, что я совершенно тебя не знаю. Будто передо мной стоишь не ты, а незнакомый человек, которого я никогда не видела. Да и человек ли…

– Это бывает, – согласился Анфертьев. – Скажу тебе больше. Иногда я сам сомневаюсь в том, что я именно тот, за кого себя выдаю. Ну, вот как если бы вселилось в меня другое существо, чужое мне, чуждое. Вселилось и пользуется моим телом, что-то делает от моего имени, проворачивает свои делишки, а я где-то в другом месте… То ли жду, пока освободится мое тело, то ли я сам живу в ком-то… Временно снимая помещение… Вроде этой гостиницы…

– Тебе надо встряхнуться.

– Знаешь, наверно, нет человека, которому не требовалось бы встряхнуться, сменить на время одежды, привычки, убеждения…

– Убеждения? – Света вскинула брови.

– Ну, хорошо, не сменить, нет. Но хотя бы забыть на время о них. А потом снова вернуться к прежним своим убеждениям, чтобы еще раз убедиться в их истинности.

– Не уверена, – Света покачала головой и повторила: – Не уверена, Вадим.

– Ладно, не будем об этом. Раздевайся. – Анфертьев сделал паузу, понимая рискованность своего предложения. – И пойдем поужинаем.

– Это далеко? – спросила Света, и в ее голосе было облегчение.

– Здесь, в ресторане, на первом этаже.

– Ты разоришься. И тебя посадят в долговую яму. Я буду носить тебе передачи. Биточки из нашего буфета. А однажды принесу тебе в яму увеличитель, и ты сможешь потихоньку погашать свои долги.

– А тебе не пришло в голову принести вместо увеличителя веревочную лестницу?

– Анфертьев! – шутливо ужаснулась Света. – У тебя преступный образ мышления.

«Скажите, Светлана Николаевна, – медленно проговорил Следователь, – вы подозреваете кого-нибудь?»

«Нет. Никого».

«Не торопитесь так отвечать. Вы полагаете, что подозревать – это низко, подло, и потому даже думать об этом не хотите. Напрасно. Ведь Сейф-то пуст. Пятьдесят тысяч ахнулись. Значит, для подозрений есть основания. Отвечать вам. И скамья подсудимых дожидается вас. Мне говорили, что вы были достаточно близки с этим фотографом… Как его… Анфертьевым, верно?»

«У нас и сейчас неплохие отношения».

«Вы не замечали за ним…»

«Нет».

«Понимаю. Вы сказали бы нет, даже увидев его с деньгами у Сейфа».

«Да».

«У вас не было с Анфертьевым разговора о том, что неплохо бы начать новую жизнь, что неплохо бы…»

«Нет».

«О чем же вы говорили?»

«Ни о чем».

«Молчали?»

«Нет, мы говорили ни о чем».

– Там играет музыка, и мы сможем потанцевать. Должен же я где-то блеснуть своим новым галстуком. В Запорожье такого нет ни у кого. Ко мне подходили прямо на улице и предлагали за него большие деньги. А один просил хотя бы на вечер. Я могу сдавать его в аренду.

– Но это будут нетрудовые доходы. Конституция против. И потом, я не хочу видеть этот галстук на чужой шее. Она осквернит его.

Этот разговор может показаться игривым и пустым, но это не так. Они говорили серьезно, ни тени улыбки не промелькнуло на их лицах. Главное заключалось не в словах, им важно было преодолеть отчужденность, вызванную казенными запахами гостиничного номера, нужно было погасить преступность самой встречи, за которой раскачивалась тень предательства и измены.

Да, мы можем обо всем говорить свободно, по ходу вспоминая забавные анекдоты и смешные случаи о прыжках с балкона, сидении в шкафу, стоянии на одной ноге под вешалкой, мы готовы назвать это истинным достоинством мужчины или женщины, умеющих подняться над предубеждениями толпы, ценящих свои чувства и свою искренность. Но только Богу известно, насколько это сложно, мучительно, тягостно, когда дело касается нас самих. А если это нам не сложно, не мучительно, не тягостно, то о чем речь? Тогда об этом и говорить не стоит. Тогда, ребята, что-то очень важное кончилось в нас… Или кончается…

Ужин в ресторане.

Еле сдерживаемое пренебрежение жирного официанта в отвратительном, замусоленном галстуке, громыхающий оркестр, жаждущий заказов и подачек, развеселая компания пожилых пьяных женщин, отмечающих какой-то свой конторский праздник, – для них ужин кончится слезами и надрывными песнями, упившийся командированный, который после каждой рюмки смотрел на женщин все доброжелательнее и заинтересованнее, нарядные, румяные, плотные мальчики, решившие в этот вечер хватить красивой жизни. Анфертьев и Света несколько раз станцевали и были благодарны этому надсадному оркестру, который избавил их от необходимости что-то говорить. Потом, притихшие, поднимаясь по мягкой ковровой лестнице, понимая, что каждая преодоленная ступенька неумолимо приближает их к тому запретному, к чему они катились второй год. Молча, пряча глаза, прошли мимо напряженного взгляда дежурной.

Первым по коридору был номер Светы. Она остановилась, нашла в сумочке ключ, открыла дверь. Анфертьев вошел следом. И, обняв Свету, подумал: как странно поцелуй меняет лицо женщины, в нем появляется отрешенность, одухотворенность.

Нет, не будем заглядывать в чужие спальни, показывать свою осведомленность или богатство воображения. Может быть, это интересно и поучительно, но к нашему повествованию не имеет никакого отношения.

А кроме того…

Что делать, Автор в силу некоторой испорченности мышления, но без злого умысла дал понять, что между Светой и Вадимом Кузьмичом нечто произошло. Ничего не было. Не получилось. Анфертьев просидел в номере Светы до глубокой ночи, они рассказывали о себе все или почти все, между ними возникло нечто вроде духовной близости, и разрушить ее, предаться… Нет, не смогли ни он, ни она. Казнясь и проклиная себя за нерешительность и в то же время понимая, что не может поступить иначе, Анфертьев во втором часу ночи поднялся и с жалкой улыбкой вышел из номера. В растерянности он прошел в конец коридора и оказался возле столика с дежурной – крепкой, плотной, не старой еще женщины в тесной кофточке, тесной юбке, да и цепочка на шее была у нее тесноватой. В ее взгляде было понимание человеческих пороков, но не было их осуждения.

– Что? – спросила она. – Глухо?

– Глухо, – подтвердил Анфертьев, не удивившись вопросу. Но тут же спохватился: – А вы откуда знаете?

– Свет из-под двери… Вы не выключали свет.

– А-а… Вообще-то да… Я и не подумал…

– Выпить не хочется?

– Хочется.

– Чего ж молчишь, – проворчала женщина. Открыв тумбочку стола, она достала початую бутылку водки и две чайные чашки. Налила поровну и себе, и Анфертьеву. Пошарив рукой в глубине тумбочки, пошуршав там ломкой бумагой, она вынула засохшую, осыпающуюся вафлю. Анфертьев с обостренной четкостью увидел, как крошки падали в чашки, размокали и медленно опускались на дно.

– Будем живы, – дежурная ткнулась своей чашкой в чашку Анфертьева и буднично выпила. Откусила вафлю, пожевала ее, взглянула на Анфертьева: – Пей, не тяни. А то выйдет мой начальник или твоя красотка… Оконфузимся. Все хорошо. Точно говорю – все хорошо. Выйди все, как хотелось, – глядишь, и конец наступил бы. А так все хорошо, все продолжается.

Анфертьев выпил, не ощутив ни горечи, ни крепости водки, сел на диванчик, пожевал вафлю. Отряхнул ладони, откинулся на спинку, закрыв глаза.

– Еще? – спросила дежурная.

– Нет, что вы… Хватит.

– Все равно не берет… Ни меня, ни тебя… А?

– Раз не берет, то можно, – сказал Анфертьев, хотя почувствовал, что его все-таки берет. В душе что-то размякло, и та напряженность, с которой он вышел из номера Светы, уже не резала грудь.

– Понимаешь, как получается, – дежурная убрала в тумбочку чашки и пустую бутылку, – чем девушка лучше, тем все сложнее… Другая сама бы тебя не выпустила, а эта небось и слова не сказала?

– Сказала. Иди, говорит.

– Правильно. Все правильно. Иди отдыхай. Или к ней стучаться пойдешь?

– Нет, погуляю. Меня выпустят?

– Отчего ж… Жилец ты трезвый, – усмехнулась дежурная. – И выпустят, и обратно впустят.

Город был пуст, тих, светел. Горели фонари, круглая луна висела прямо над головой, со стороны заводов полыхали зарева, иногда доносился неприятный грохот, и казалось, там всю ночь извергается небольшой местный вулкан. В прохладном воздухе явственно ощущался запах металлической гари. Пройдя квартал, Анфертьев оказался на мосту над железнодорожной веткой. Отсюда лучше были видны контуры заводов, подсвеченные льющимся металлом. Не удержавшись, Вадим Кузьмич по привычке щелкнул несколько раз затвором, навсегда запечатлев в себе клубы дыма над печами, мерцающие в темноте красноватые прочерки рельсов, огни приближающегося состава, пустынный проспект, зеленую искорку такси, мост, вздрагивающий от тяжести проносящегося под ним состава со стальными слитками, себя самого, неприкаянного и хмельного…

«Скажите, Вадим Кузьмич, находясь в близких отношениях с кассиром Луниной, вы, очевидно, имели возможность рассмотреть Ключ от Сейфа, подержать его в руках?»

«Очевидно, имел», – Анфертьев пожал плечами, показывая полнейшее равнодушие к вопросу.

«И при желании могли снять отпечаток с Ключа?»

«А зачем?»

«Хорошо, оставим это. Вы не замечали у Луниной стремления к иной жизни, скажем, более свободной, раскованной, обеспеченной?»

«Замечал. Как и у всех других людей, с кем мне приходилось встречаться за последние сорок лет».

«Она не делилась с вами своими планами, надеждами на будущее?»

«Делилась».

«И что же?»

«Ее надежды никоим образом не касались ни Сейфа, ни его содержимого», – веско произнес Анфертьев и мгновенно перенесся из кабинета Следователя на вздрагивающий мост, к гостинице, в которой на следующую ночь он останется у Светы. Купив в соседнем гастрономе бутылку коньяка, кулек яблок и коробку конфет, они еще засветло уединятся в номере. И проснутся одновременно, когда на проспекте громыхнет в темноте первый, пустой еще трамвай, и Вадим Кузьмич почувствует губами на щеках Светы слезы – что-то приснилось ей, грустное и безнадежное. Но что именно, она не сказала. А может быть, не смогла вспомнить.

Вернулись.

Первым утренним самолетом в понедельник.

Летели в темноте. Рассвело, когда самолет уже шел на посадку во Внукове.

Взяли такси. Всю дорогу молчали.

Безоглядной радости не было. В душе какая-то смятость, подавленность. И такое чувство, будто тайна, так долго волновавшая, оказалась дешевым розыгрышем.

– Как тебе Запорожье? – наконец спросил Анфертьев, когда они уже мчались по Садовому кольцу.

– Ничего город. Вполне.

– Не жалеешь?

– Не знаю, – она положила руку на его ладонь. – Пока не знаю… Как-то пустовато. Но это пройдет.

– Я выйду раньше.

– Все в порядке, Вадим, – она сжала его ладонь. – Все в порядке. Просто я должна прийти в себя. Да и тебе это не помешает, – она участливо взглянула на него.

– Похоже на то, – усмехнулся Анфертьев. – Остановите здесь, – Анфертьев тронул водителя за плечо, когда машина приблизилась к подземному переходу, над которым бледным факелом светилась буква М. Выйдя, он резко захлопнул дверь и, не оглядываясь, сбежал вниз по ступенькам. Москвичи торопились навстречу, обгоняли, толкали, но Анфертьев ничего не замечал. Откуда-то из-под земли доносилось нарастающее завывание поездов, у автоматов уже звонили, эскалатор бежал вниз, резиновые перила вздрагивали, двери вагонов хлопали мягко и необратимо, в черном стекле вагона отражался всклокоченный тип в светлом плаще с поднятым воротником. Он всматривался в свое отражение, словно видел его впервые после долгой болезни. Потом глаза у типа стали пусты, он потерял интерес к своему отражению и отвернулся, прижавшись спиной к двери.

«Не передумал?» – спросил его Автор.

«Нет. Не передумал».

«И тебя не остановит эта поездка?»

«А почему она должна меня остановить?»

«Но жизнь вроде стала интереснее. Теперь у тебя нет надобности воображать себя тем, кем ты на самом деле не являешься. Нет нужды мечтать о любви с красивой девушкой – это сбылось. Причем сбылось так удачно, как редко бывает у людей, – ничто не оборвалось, не кончилось. Будет продолжение. Чего тебе еще? Неужели ты рассчитываешь выйти сухим из воды? Так не бывает. Есть старый закон, пришло время сказать о нем – преступление себя не окупает».

«Это не закон. Это назидательность, придуманная для острастки слабаков».

«О, как далеко ты зашел. Тебе нужны деньги?»

«Может быть, деньги. Не знаю. Я хочу жить иначе».

«Живи иначе. При чем здесь деньги?»

«Я почти ничем не рискую».

«Ты рискуешь всем. Ты изменишь свою жизнь, но не в лучшую сторону. Лучше не бывает. Когда-нибудь ты поймешь, что лучше не бывает. Тебе никогда не будет лучше».

«Неужели попадусь?»

«Это не имеет значения. Ты сумеешь открыть Сейф и снова закрыть его, ты можешь взять там деньги, можешь их не брать, но это все пустяки. Ты не управишься с деньгами. Их не зря хранят в бронированных ящиках. Думаешь, это их оберегают? Нет. Оберегают людей. Как от радиации».

«Авось», – и Анфертьев начал протискиваться к выходу.

Надеяться на праздник нельзя, думал Анфертьев, стоя на переполненном эскалаторе, держась за липкие перила и глядя в глаза тысячам людей, проносящихся мимо него вниз, в подземелье. Люди были сонные, хмурые, все еще в смутных ощущениях ночи. Надеяться на праздник нельзя, ждать его бесполезно, быть уверенным в нем – глупо. Праздник может быть только неожиданным, как с ясного неба, как летняя гроза – в грохоте грома, в сверкании молний, навалится, промочит до нитки, пронзит тысячами счастливых капель и унесется, засветив над тобой радугу. А унылое, упрямое стремление к празднику, преодоление каких-то препятствий, расстояний, затруднений убивает заранее. Можно добиться удовлетворенности, но не праздника. Далекой грозой промелькнет он на горизонте слабыми зарницами и погаснет, не уронив на твою сухую дорогу ни капли влаги. Праздник – слишком своенравное существо, чтобы пытаться приблизиться к нему. Он может прийти только сам – со случайно найденным на свалке утюгом, письмом от друга, улыбкой незнакомой девушки, упругим подберезовиком, издательским договором, на который давно перестал надеяться. Впрочем, последнее слово Автор добавил, больше имея в виду себя, нежели бедного Анфертьева.

Глядя на проносящихся мимо людей, по привычке пытаясь заглянуть в их лица, понять и ощутить настроение каждого и страшно уставая от этого, Анфертьев думал о том, что где-то рядом вот так же неудержимо несется другая жизнь, может быть, опережая его на час или отставая на минуту, и в той жизни существовал другой Анфертьев, он жил там легко и сильно, увлекаясь, страдая, побеждая. Вадим Кузьмич, отец Таньки и муж Натальи Михайловны, полагал, что у него есть возможность соединиться с тем праздничным Анфертьевым, вернее, стать им. Он не знал, как это произойдет, какие превращения должны случиться, что должно рухнуть, что возникнуть, но был уверен, что такое возможно. Надо только пройти через Сейф…

Выйдя на «Электрозаводской», Анфертьев почему-то задержался у газетной витрины. Вначале он не понял, что его остановило, осмотрел газетные листы подробнее и наконец увидел присобаченный к сводке метеоцентра маленький снимок – мокрый асфальт, в котором отражались дома, а на первом плане девушка с зонтиком, перебегающая через лужу. Это была Света, он снял ее как-то осенью. Дали снимок только сейчас, весной, размером со спичечный коробок, даже не указав фамилии автора. Снимок получился неважно – детали пропали, отражение в мокром асфальте смазано, Свету, конечно, не узнать… Анфертьев надеялся, что его дадут как фотоэтюд, на трех, а то и на четырех колонках, а тут – одна колонка, да и подрезали безжалостно. Получилась маленькая заставка к завтрашнему дождю.

Анфертьев вошел и позвонил ответственному секретарю.

– А! – закричал тот обрадованно. – Видел? Дали тебя, старик, наконец! Поздравляю! С тебя причитается!

– Спасибо, – вяло поблагодарил Анфертьев. – А что производственные?

– Слушай! Стоял целый репортаж, три снимка! Но, оказывается, вы план завалили! Сняли прямо из полосы, старик! Я не виноват. Если квартал хорошо закончите, снова поставлю! Привет Подчуфарину!

Повесив трубку, Анфертьев постоял в будке и, лишь когда кто-то резко постучал монетой по стеклу, вышел, пересек дорогу и направился к аптеке. Потолкавшись у витрин, Вадим Кузьмич увидел то, что искал. Перчатки имели какой-то отвратный желтоватый цвет, были пересыпаны белесым порошком, упаковка у них тоже был неопрятная – пересохшая бумага, склеенная в длинный рвущийся конверт. Анфертьев заплатил в кассу тридцать шесть копеек, взял конверт, сунул в карман плаща и не мешкая направился к заводу, при каждом шаге чувствуя у сердца неприятное сухое шуршание.

В планах Анфертьева большое значение имела странная на первый взгляд привычка заместителя Бориса Борисовича Квардакова: входя в кабинет, он вешал свой пиджак на спинку стула, оставаясь в рубашке и при широком уродливом галстуке, какие были в моде лет десять назад. Поскольку неотложных дел на заводе у Квардакова не находилось, он стремился создавать хотя бы видимость занятости, а когда человек, сбросив пиджак, закатав рукава и пустив галстук по ветру, с кем-то громко здоровается, интересуется здоровьем, курит или рассказывает анекдоты, то этого вполне достаточно. Люди неискушенные искренне полагали, что только благодаря Квардакову здесь что-то двигается и делается.

Не будь у Бориса Борисовича такой привычки, не будь у Подчуфарина такого заместителя, кто знает, может быть, Анфертьев вообще отказался бы от своей затеи. А так, по подсчетам Вадима Кузьмича, выходило, что Квардаков за годы сознательного безделья получил денег больше, чем он надеялся найти в Сейфе. Во-вторых, привычка зама вешать пиджак на спинку стула давала возможность Анфертьеву выйти сухим из воды. Во всяком случае, ему так казалось. Было и еще одно обстоятельство: Борис Борисович Квардаков последнее время относился к Анфертьеву явно теплее.

Все началось с того, что Вадим Кузьмич как-то мимоходом, не привлекая к себе внимания, в курилке между этажами щелкнул несколько раз Квардакова. У того было прекрасное настроение. Оживленный и улыбчивый, он радовался возможности пообщаться с подчиненными в столь непосредственной обстановке, видел внимание к себе, которое, вполне возможно, принимал за обожание. Что делать, каждый из нас может допустить слабинку, всем нам не хватает преклонения и восторга. Прошло некоторое время, Квардаков начисто забыл о приятном перекуре среди снабженцев и диспетчеров, когда однажды приоткрылась дверь и показалась смурная физиономия Анфертьева, словно бы озабоченного постылой повинностью.

– Разрешите? – спросил он из коридора, не решаясь войти в кабинет высокого начальства.

– Слушаю вас, – строго сказал Квардаков, оторвавшись от важных бумаг.

– Тут вот снимки… Надо бы как-то… Я не знаю… – Анфертьев, поколебавшись, переступил порог, несмело приблизился к столу, забирая носками туфель внутрь, и почтительно положил перед Квардаковым ворох фотографий. И каких – играющих глянцем, отражающих солнечное окно, важные бумаги, самого Квардакова, искаженного, как в кривом зеркале.

Едва взглянув на один снимок, на второй, Квардаков онемел. Онемел, и все. А чего удивляться? Несмотря на отдельный телефон и право пользоваться служебной машиной, Борис Борисович слышал смешки за спиной, привык он и к молчаливым ухмылкам, с которыми выслушивали его вопросы и замечания, короче, жил на заводе без почета и уважения. А давайте-ка припомним да призадумаемся, так ли уж часто нам делают подарки? Редко. Да и делают ли… Чаще подарком просто откупаются, расплачиваются, свидетельствуют. А тут… Борис Борисович был снят крупным планом, красивый, умный, уверенный в себе руководитель. А кто вокруг? Вокруг какие-то хилые типы, да и те в тени, в нерезкости, да и срезаны как-то наперекосяк – от того одно ухо торчит, у кого затылок оттяпан безжалостными анфертьевскими ножницами, тот рукой прикрылся, будто преступник какой, а в центре – Борис Борисович Квардаков.

– Елки-моталки! – искренне воскликнул он и от нахлынувших чувств опустил узел галстука, подпиравший кадык. – Да ты настоящий мастак, Вадим! Кому-нибудь показывал?

– Нет, никто не видел… Может, думаю, не понравится…

– Что ты! – и Борис Борисович, схватив снимки, несолидно сорвался с места, выскочил в коридор, чтобы позвать кого-нибудь поделиться радостью, предстать таким, каким он видел себя в мыслях, во сне и в президиуме. Послышался частый стук его каблуков по лестнице – Квардаков рванулся вниз, в бухгалтерию, в диспетчерскую, где всегда было полно народа.

Не теряя ни секунды, Анфертьев подошел к старому, пошарпанному столу зама, выдвинул правый ящик. Прислушался. Вынув из кармана напильник, он на передней планке ящика сделал несколько надпилов, из стеклянной пробирки высыпал металлические опилки, которые собрал при обработке Ключа. Голоса в коридоре слышались достаточно далеко. У него было не меньше минуты времени. Изготовленным Ключом он с силой вдавил опилки в податливое дерево планки, чтобы отпечатались и срез Ключа, и толщина бородки, и главное – чтобы опилки поглубже ушли в дерево, чтобы не смахнул их Квардаков рукавом или бумагами. После этого Анфертьев задвинул ящик на место и обессиленно упал в кресло заместителя директора завода товарища Квардакова Бориса Борисовича.

«Послушайте, Квардаков! Что вы делали на этом столе?» – Следователь остановится у раскрытого ящика и проведет пальцем по верхней планке.

«Работал!» – Борис Борисович обязательно вскинет подбородок, оскорбленно и даже с некоторым возмущением.

«Это я знаю, следы работы здесь видны очень хорошо. Спилы, царапины, опилки металла… Совсем недавно здесь действительно кто-то работал».

«Неужели вы в самом деле можете предположить, что я, задумав взять этот идиотский Сейф, вот так бы наследил на собственном столе?! Я живу в отдельной квартире! Вам не кажется, что гораздо удобнее было бы все проделать дома?»

«Вы переоценили неприкосновенность своей должности. Ну, ладно, с опилками мы еще разберемся. Отдадим на экспертизу, установим, что это за металл такой, чем сделаны эти вмятины… Разберемся. А как вы объясните остальное?»

«Что остальное? Что?!» – не сможет сдержаться Квардаков.

«А эта странная история с сумочкой вашего кассира, этот Ключ, напильники… Помните, в каком виде вы появились в бухгалтерии?»

Да, не забыть про напильнички, подумал Анфертьев и бросил несколько надфилей в нижний ящик стола. Напильнички легко соскользнули в узкую щель между папками, бланками, скоросшивателями и стали невидимыми. Они проваляются там никем не замеченные до самого следствия. А уж тогда обнаружатся обязательно. Анфертьев поднялся с кресла и с улыбкой пошел навстречу помолодевшему Квардакову – тот входил в кабинет, не отрывая взгляда от снимков.

– Старик, я хочу тебе помочь, – сказал Квардаков так непосредственно, будто проучился с Анфертьевым все десять лет в школе за одной партой. Что делать, незавидность положения неизбежно толкает человека к пониманию того, что все люди братья.

– Помочь? Как? – осторожно спросил Анфертьев, занимая прежнее положение в шаге от стола.

– Скажи честно, тебе не надоело сидеть в нашей дыре?

– У вас на примете есть дыра пошире?

– Ха-ха! Дыра пошире… Как-то ты выражаешься непристойно… У меня есть племянник. И он работает в театре, – Квардаков поднял указательный палец, давая понять, что его племяш – не фунт изюма. – Скажем так – в одном небольшом московском театре. В центре. Среди посольских особняков и вообще. Понял? Завхозом. И вот он вчера говорит – от них ушел фотограф.

– Ушел все-таки, – обронил Анфертьев.

– В лучший мир ушел! – строго поправил его Квардаков.

– Довели человека…

– Сам дошел. Достиг среднестатистической продолжительности жизни и ушел. Как порядочный.

– На что не пойдешь, чтобы поддержать нашу науку – социологию, статистику, геронтологию… Ведь от меня будут ждать того же?

– От тебя будут ждать хороших фотографий!

– Снимать нынче все научились. А вот назначать… Угасло мастерство.

– Какое еще мастерство угасло? – подозрительно спросил Квардаков.

– Я же говорю – мастерство назначать.

– А! Ха-ха! Это ты очень правильно сказал. Одобряю. По себе знаю, на своей шкуре чувствую. Так вот – смотри. Могу замолвить. Все-таки не передовиков в фуфайках на морозе снимать, не свалки и металлолом, а народных артистов, красавиц… А что, там и красавицы попадаются. Меня племяш водил как-то, показывал… Все сплошь в атласных платьях, кружевах, хахали ихние при шпагах, лентах, орденах… Обалдеешь. Опять же каждый вечер бесплатное представление, буфет… Правда, за буфет платить придется. Но ты освоишься, я в тебя верю. Бабу свою в театр поведешь, пусть культурки глотнет маленько. Нынче в театр – попробуй проникни! Станешь нужным человеком. Почет и уважение. Зуб просверлить – пожалуйста, температура прихватит – тебе больничный в карман. Продавец колбасы оставит – и то дело. Наш Подчуфарин на поклон придет. И тогда уж тебе решать, как с ним поступить, достоин ли, оправдает ли! А! Есть и побочный заработок – артисты страшно свои портреты любят, когда они в роли дворян! А если ты им размер дашь, глянец наведешь… В ногах кататься станут, позабудут все свое дворянство. Ну ладно, шутки шутками, а хвост, как говорится, набок. Подумай. Кстати, и ставка там побольше. Опять же среди людей искусства будешь жить. Матерятся они, правда, не меньше любого грузчика, но, бывает, и понятное слово проскочит. Подумай. Шанец такой есть.

Анфертьев стоял в сторонке и смущенно ковырял ногой плашку паркета. Подцепив носком паркетину, он обнаружил под ней небольшое углубление, в которое мог поместиться металлический рубль, авторучка, Ключ… Главное, туда мог поместиться Ключ. Правда, плашка от такого вложения будет выступать, но это даже хорошо. Не заметить ее невозможно…

Как и положено фотографу, Анфертьев улыбался, разводил руками, прижимал их к тому месту, где, по его представлениям, должно было находиться сердце, даже приседал, слегка ошарашенный той непомерной заботой, которой окружил его заместитель директора завода. Но в это время самый-самый уголок анфертьевского глаза холодно следил за движениями Квардакова: вот он еще раз взглянул на снимки, словно бы ненадолго прощаясь с ними, бросил их в ящик и снова закрыл его. Борис Борисович не заметил повреждений. А если заметит потом, это уже не будет иметь значения, когда в кабинете был Анфертьев, зам ничего не заподозрил.

– Спасибо, Борис Борисович! Я подумаю. – Анфертьев осторожно взглянул в маленькие, узко поставленные глазки Квардакова, но увидел в них лишь доброжелательство. У двери повторил еще раз: – Спасибо. – И покосился на плашку. Все-таки она выступала, наверно, под нее набились грязь, мусор, камешки. А если туда сунуть еще и Ключ, она станет слишком уж заметной. Придется все выгрести, прочистить, чтобы были видны свежие следы чьей-то деятельности. Ну а уж чьей – пусть решает Следователь.

– Дерзай, Вадим, – Квардаков поднялся из-за стола и приблизился к Анфертьеву. – Если дело пойдет, глядишь, и за границу смотаешься, посмотришь, как люди живут, себя покажешь. Наберется снимков побольше – альбом сварганим, нынче издают такие альбомы. Мой племяш у них завхозом, должность обалденная. Знаешь анекдот, – Квардаков почему-то перешел на шепот. – Придумали горшок для малогабаритной квартиры. Все как у обычного горшка, только ручка внутри. Так вот, сидя в кабинете, я напоминаю себе иногда эту самую ручку. Но это же между нами, – Квардаков заговорщицки поднял указательный палец. – А то смотаться бы нам обоим отсюда, а? Племяшу повышение светит, на главного режиссера тянет мужик, он им там такие постановки выдает – закачаешься. Пока, правда, не на сцене, пока в коридорах, но ничего, доберется и до сцены. Мужик обалденно талантливый. И я пошел бы туда завхозом, а ты фотографом. Ох, и развернулись бы мы с тобой, ох развернулись! На всю страну прогремели бы, на всю Европу! Билетов не достанешь! Если актеры слабаками окажутся – декорациями задавим! А?

– Это можно, – кивнул Анфертьев. – Это мне нравится.

– Но не сразу, конечно, – спохватился Квардаков. – Подожду маленько. Авось еще и этот заводик из дыры вытащу.

А может быть, моя затея вовсе не подлость? Но то, что я делаю с этим убогим замом, иначе не назовешь. С другой стороны, высокопарная лживость освобождает нас, и несправедливость освобождает нас, и молчание, и умолчание освобождает нас… Черт с ним, с этим Сейфом, но если я начинаю послушно восторгаться вещами, над которыми вчера смеялся, презирать людей, перед которыми преклонялся, если я стыжусь собственных желаний, вместо того чтобы гордиться ими, – разве это лучше? Нет. Безопаснее. И только.

Придумывая уловки и ложные ходы, предугадывая будущие вопросы Следователя и заранее готовя ответы на них, выстраивая свои отношения с людьми в расчете на будущее, я все дальше удаляюсь от самого себя… Или приближаюсь к себе истинному?

Во всяком случае, похоже на то, что сегодня я уже не тот, каким меня знают приятели, жена, сотрудники заводоуправления…

И так ли уж важно – возьму я Сейф или нет…

«Скажите, Анфертьев, вы знаете, как открывать Сейф, закрывать его? Вы подходили к нему?»

«Я подходил к кассиру, следовательно, подходил и к Сейфу».

«Вы смогли бы открыть его?»

«А почему нет? Образование позволяет, есть опыт общения с техникой, в том числе с точной техникой».

«А вам никогда не хотелось забраться в Сейф?!»

«Отчего же, я постоянно испытывал желание вскрыть его. Мне казалось несправедливым, что без дела валяется такая куча денег».

В красном сумраке лаборатории были видны только лицо Анфертьева – лицо мыслителя, мастера, мистика – и его руки, покачивающие ванночку с проявителем. Остальное как бы растворялось в темноте, как бы не существовало вовсе. Анфертьев прощался с жизнью, которая еще имела для него значение, но с каждым днем отдалялась. Зато все ближе становилось нечто угрожающее и бесформенное. Оно притягивало к себе, как пропасть. Анфертьев не мог остановиться, все ближе подползая к ее краю, чувствуя шорох камней под собой, пытаясь вытянуться вперед, руками нащупать провал. И наступил момент, когда его ладони ощутили пустоту – пропасть была на расстоянии вытянутой руки. Другими словами, через неделю обещали зарплату и квартальную премию, а это означало, что в кассе окажется около пятидесяти тысяч рублей.

Здесь, в лаборатории, Анфертьев решился наконец задать себе несколько вопросов, решился ответить на них. Не до конца, не откровенно, но давайте согласимся, ребята, что даже наедине с самими собой мы стараемся найти для наших поступков причины поблагообразнее, такие, чтоб не стыдно было в приличном обществе раздеться, простите, раскрыться. Не отрывая взгляда от волн проявителя, перекатывающихся от одного края ванночки к другому, глядя на завалы металлолома, которые возникали на снимке все отчетливее, становились все тяжелее и внушительнее, спросил Анфертьев у себя:

Скажи, Вадя, на фига тебе сдался этот Кандибобер? Зачем?

Лучше спросить – почему? Потому, что жизнь моя пуста, я не знаю, как изменить ее, как измениться самому. Мой труд не дает мне ничего, кроме зарплаты. Но я не могу работать только для зарплаты.

Какой бы она ни была?

Да если Подчуфарин будет платить мне не сто рублей, а двести, триста – это ничего не изменит. Общество сказало мне: не стоит жить ради денег. Я убедился, что это правда.

Но ты идешь на… ради денег?

Наверное, я запутался. У меня нет сил ждать, пока кто-то решит, что мне уже можно жить не на сто рублей, а на сто десять.

Ты хочешь бросить вызов?

Разве что вызов самому себе. Я не хочу умирать заводским фотографом.

А кем бы ты хотел умереть?

Я согласен умереть и фотографом, но перед этим должен хоть что-нибудь предпринять, чтобы этого не случилось. Предпринять – это главное. Независимо от результатов. Зачем люди лезут в горы, поднимаются на вершины, которые никому не нужны? Зачем погружаются на морское дно, зная заранее, что, кроме расползающихся червяков, там ничего нет? Зачем люди прыгают с парашютом, зная, что внизу их не ждут ни друзья, ни враги? Зачем?

Ты решил испытать себя Сейфом?

Можно сказать и так, хотя я не уверен, что это будет правильно.

Женись на Свете – это и приятнее, и безопаснее. А тревог, волнений, суеты будет не меньше, чем с Сейфом.

Я так бы и поступил, приди мне эта мысль раньше.

А что мешает сейчас?

Сейф стоит на дороге, я не могу его обойти. И не хочу.

Тебе не кажется, что ты тронулся?

Я думал об этом… Очень даже может быть.

Неожиданно раздался несильный, но внятный стук в дверь. Анфертьев вздрогнул, бросился что-то убирать, но тут же опустился на стул. Прятать было нечего. Кроме мыслей. «Ну даешь, Вадя», – пробормотал Анфертьев и, опустив снимок с металлоломом в закрепитель, откинул крючок. Света проскользнула в едва приоткрывшуюся дверь, тут же быстро закрыла ее за собой: она уже знала, как надо входить в лабораторию, когда внутри горит красный свет.

– Привет, – сказала она. – Все ушли на обед.

– Это хорошо. – Анфертьев поднялся, обнял Свету, запустив пальцы в ее волосы. – Какая ты молодец, что пришла… Ты не возражаешь, если я тебя поцелую?

– Не возражаю.

– Это хорошо, – повторил он, прижимая ее к себе. – Как я тебя люблю, если бы ты знала, как я тебя люблю, – шептал Вадим Кузьмич, глядя в ее темные при красном свете глаза.

– Скажи лучше, что я тебе нравлюсь.

– Почему лучше?

– Меньше ответственности.

– Я не хочу уменьшать свою ответственность.

– Как жаль, что у тебя здесь только стул…

– Я знаю место, где есть и другая мебель, не такая жесткая.

– Где? – спросила Света.

– У тебя дома.

– Кроме мебели, у меня есть еще и соседи.

– Гори они синим огнем.

– Хорошо, – сказала Света. – Но мы должны прийти раньше них.

– Придем.

В этот вечер Анфертьев впервые побывал у Светы. Это была трехкомнатная квартира. В одной комнате жили молодожены с неимоверно крикливым ребенком, во второй две сестры, состарившиеся в этой коммунальной квартире. Сестры были на удивление одинаковы в повадках, обе считали себя здесь хранительницами очага, носителями нравственности, обе ходили в длинных цветастых халатах, шаркали шлепанцами и оберегали Свету.

План был такой. Света звонит в дверь, Анфертьев остается на нижней площадке. Если дома никого нет, Света открывает дверь своим ключом и входит в квартиру вместе с Анфертьевым. Они запираются в ее комнате и делают вид, что их там нет. И только вечером, когда сестры, вернувшись из магазинов, где они работали уборщицами, сядут к телевизору смотреть программу «Время», а молодожены начнут укладывать своего вампира спать, Анфертьев выскользнет на площадку и вниз, вниз по ступенькам на свободу, подальше от блуда, распутства, от любви, от счастья и блаженства, пока цел, пока чист и не пойман. Глаза блестят, колотится сердце, плащ распахнут, пояс болтается на одной петле. И – по лужам, по листьям, подальше, подальше!

Все получилось как нельзя лучше. Дома никого не оказалось. Света, приготовив ужин на скорую руку, заперла свою комнату и включила репродуктор – вроде бы забытый с утра. У них оказалось три часа чистого времени, которые они полностью посвятили друг другу. Лампу не включали, в комнате становилось все темнее, наступили сумерки, но это их нисколько не огорчало. Сестры-уборщицы обязательно увидели бы свет из-под двери, и тогда Анфертьеву не удалось бы уйти незамеченным. А так – удалось. Отойдя от дома на безопасное расстояние, он нашел окно Светы, увидел ее контур, помахал рукой и скрылся в свежей листве, освещенной фонарем.

Для Натальи Михайловны у него была приготовлена забавная история о срочной работе, неудавшихся снимках, перепроявленной пленке, которую пришлось ослаблять красной кровяной солью, но потом красная кровяная соль дала такое зерно, что пришлось все начинать сначала… Но эта история не понадобилась, поскольку Наталья Михайловна была озабочена своими взаимоотношениями с пылинками – последнее время они вели себя слишком уж нахально.

– Картошка на плите, – сказала она, услышав движение за спиной.

Анфертьев пошел на кухню, тщетно пытаясь вытравить из своих глаз сумасшествие любви и счастливой ошалелости. Опасаясь встретиться взглядом с Натальей Михайловной, Анфертьев присел к телефону и позвонил Вовушке. Тот отозвался сразу, неожиданно близко.

– Привет, старик, – сказал Анфертьев. – Ты не возражаешь, если я буду называть тебя дон Педро? – спросил и тут же спохватился, ужаснулся – не сказал ли чего лишнего? У него со Светой установилась игра: «Ты не возражаешь, если я расстегну эту маленькую вредную пуговицу?» – «Не возражаю». – «Ты не возражаешь, если я…» – «Не возражаю», – отвечала она, не дослушав. И сейчас вот вырвалось.

– Не возражаю, – ответил Вовушка. – Но ты можешь меня называть и с приставкой «фон».

– Побывал?

– Недолго, совсем недолго. А я уже начал забывать твой голос.

– Это нехорошо, – заметил Анфертьев. – Нельзя забывать голоса родных и близких. Как поживает испанский меч?

– Ничего. Висит, улыбается. Скучает по Толедо. Он тебя помнит, чем-то ты ему понравился. Что Танька?

– Нормально. Спасибо. Леших рисует, кикимор, недавно вурдалака изваяла.

– А красавица жена?

– Спасибо.

– А сам?

– Спасибо.

– Старик, что случилось? – спросил Вовушка.

– Случилось? Ничего. По тебе маленько соскучился.

– Темнишь!

– В наши края не собираешься?

– Собираюсь. Через неделю.

– Ну, давай! Посидим, поокаем. Хорошо?

– Хорошо-то хорошо, да чует мое сердце, что ничего хорошего. А?

– Нет-нет… Полный порядок. – Вадим Кузьмич уже жалел, что позвонил. – В общем, пока… Будь здоров…

– Стой! – закричал Вовушка. – Дай трубку Наталье! Хочу говорить с Натальей!

Вадиму Кузьмичу ничего не оставалось, как взять аппарат и потащить к столику Натальи Михайловны, благо длина шнура позволяла. Он поставил телефон прямо на ее рукописи, рядом положил трубку.

– Вовушка, – сказал он.

Разговор был недолгий, стремительный. Вовушка выразил свою радость слышать столь приятный голос. Наталья была счастлива узнать, что у Вовушки все в порядке, на его вопрос о муже, не задумываясь, сказала, что у Вадима Кузьмича дела идут неплохо, он влюбился, и, похоже, всерьез.

– Ну, тогда у него в самом деле полный порядок, – улыбнулся Вовушка и тут же застеснялся, сообразив, что говорить жене такие слова не совсем хорошо.

Наталья Михайловна бросила трубку на рычаги, отодвинула телефон и снова углубилась в бумаги. Когда Вадим Кузьмич попытался что-то сказать ей, решив, что глаза его приняли нормальное выражение, та сунула ему в руки телефон и сказала, не отрываясь от бумаги:

– Сгинь!

Вадим Кузьмич послушно отнес телефон в прихожую, потом прошел в спальню, разделся с некоторой острасткой, боясь, что на нем остались криминальные следы недавней встречи со Светой. И отправился в ванную. Пока упругие струи разбивались вдребезги о плечи, о голову, у него состоялся разговор с Квардаковым. Тот сам начал, и Вадиму Кузьмичу ничего не оставалось, как втянуться в неприятную беседу.

«Скажи, Вадим, почему именно меня ты решил принести в жертву?» – спросил Квардаков обиженно и недоуменно.

«Мне кажется, Борис Борисович, что вы как раз тот человек, про которого никак нельзя подумать…»

«Другими словами, ты топишь меня потому, что уверен – я не утону?»

«Можно сказать и так».

«Ты ошибаешься, Вадим. Тонут все. И потом, чем бы все ни кончилось, мне предстоит пройти через заключение, допросы, через подозрения и насмешки – это все за что?»

«А кого бы вы предложили?»

«Если уж ты решился на этот Кандибобер, попытайся сделать так, чтобы ни на кого не падало подозрение».

«Тогда виноватой окажется Света. Мне бы этого не хотелось. Когда пропадают деньги, а все вокруг чисты, значит, их взял кассир».

«Но почему я?!»

«С вами все удобнее проделать. Вы, Борис Борисович, слишком простодушны, мне легче с вами».

«Но у меня своя жизнь, надежды… Тебя это не смущает?»

«Не настолько, чтобы все переигрывать. И чего вам, в конце концов, опасаться – деньги-то возьмете не вы! Их возьму я. Мне и дрожать. А истина, истина восторжествует».

«Ага, тебе дрожать, а мне отвечать?»

«Разделение труда, товарищ Квардаков. Кому-то надо быть директором, кому-то фотографом, кому-то принимать позы, а кому-то прыгать с фотоаппаратом. Все, Борис Борисович, все. Отстаньте».

Голос Квардакова смолк, и Анфертьеву стало одиноко. Он включил воду, отодвинул в сторону красноватую штору и посмотрел на себя в зеркало. По ту сторону стекла стоял тощий человек с бледным телом и мокрыми волосами, он выглядел несчастным, и была в его глазах обреченность. Анфертьев улыбнулся, но и улыбка получилась какая-то ненастоящая, будто кто-то сзади подошел и пальцами растянул его рот в стороны.

– Ты еще там не утоп? – Наталья Михайловна постучала в дверь.

– Как знать, дорогая, как знать, – ответил Анфертьев, не в силах оторвать взгляд от зеркала.

Однажды Анфертьев испугался того, как легко все у него идет, все стыкуется. Нет ли в его действиях некой очевидности, которую Следователь установит сразу? Может быть, уже давно ясна его затея и все только посмеиваются да ждут, когда он раскроет себя губительно и необратимо? А тогда уж вволю посмеяться над бедолагой. Оперативники не смогут даже надеть на него наручники – так их будет корчить от смеха над его тупостью и самонадеянностью…

Но, поразмыслив, Анфертьев решил, что страхи напрасны. Все его действия до того момента, когда он, открыв Сейф, возьмет первую пачку денег, совершенно невинны. Подумаешь, поцарапал стол Квардакову, подбросил напильнички в нижний ящик, паркетную плашку слегка потревожил… Ну и что?

Уверившись, что все предыдущее прошло гладко, Анфертьев решился на следующий шаг. Если уж выразиться точнее, то к этому шагу его подтолкнул Автор, прожженный лицедей и провокатор.

Света решила купить швейную машинку, поскольку угнаться за нарядами со своей зарплатой никак не могла. А за модой Света следила, старалась в меру сил следовать ей, но, сами понимаете, возможности ее были весьма ограниченны. О чем говорить, если платье сафари из выбеленной мешковины стоило ей примерно месячной зарплаты! Как-то взяв у соседей машинку, она за один вечер сшила себе роскошное платье из двух завалявшихся льняных мешков. Даже фирменный лоскуток встроила в карман. Бухгалтерия ахнула, увидев ее в новом наряде, и все почему-то посмотрели на Анфертьева, будто знали наверняка, что такое платье мог подарить Свете только он.

– Вадим, – сказала Света с решительностью, которая обычно выдает неуверенность, – ты должен мне помочь.

– С радостью, – ответил он так твердо, что согласие еще ни о чем не говорило.

– Как ты себя чувствуешь физически?

– Я? – Анфертьев так на нее посмотрел, что Света смутилась.

– Да нет, – сказала она. – Я имею в виду твои способности по переноске тяжестей. Хочу купить машинку, понимаешь… Швейную. Это недалеко. Как ты? Поможешь?

– А рубашку сошьешь?

– Договорились.

– Только из таких же вот мешков.

– У меня больше нет таких…

– Мешки за мной. Я знаю один завалящий хозмаг, там их навалом.

– Тогда и на мою долю.

– Заметано, – сказал Анфертьев и тут увидел, как из глубины коридора приближается Борис Борисович Квардаков, посланный непутевой своей судьбой. И сразу сложная цепочка из слов, жестов, поступков и явных и тайных смыслов пронеслась перед Анфертьевым, и еще до того, как понимающе-злорадная улыбка созрела на лице зама, Анфертьев уже знал, что сейчас скажет, что услышит в ответ и чем все кончится.

– Все воркуем? Все никак не наворкуемся? Ох, быть аморалке! – Квардаков приближался большими шагами прыгуна, его мохнатый пиджак светился на фоне окна, узко поставленные глазки сверкали отблеском чужой тайны.

– Борис Борисович! – воскликнул Анфертьев. – Вы единственный человек, к которому можно обратиться за помощью.

– Ну что вы! – смутился Квардаков. – В нашем коллективе много хороших людей. Мне, конечно, приятны ваши слова, но должен сказать… должен сказать… Так в чем дело?

– Людей у нас много, но таких, у которых есть «Жигули», можно сосчитать по пальцам, – уверенно шел Анфертьев по открывшемуся перед ним пути.

– Машина? А какое она имеет отношение к моим душевным качествам? – насторожился Квардаков.

– Дело в том, Борис Борисович, что Света, кормилица наша, которая два раза в месяц дает нам пропитание, попала в безвыходное положение и…

– Света?! В положение?!

– Борис Борисович, у вас ложное направление мыслей. Трудности у нее чисто транспортные. Света решила приобрести недвижимость.

– Дом? – буркнул Квардаков.

– Пока нет! – рассмеялась Света. – Машинку, швейную машинку.

– Фу! – облегченно вздохнул Борис Борисович и тем самым замкнул вокруг себя нерасторжимую цепь улик. Что может спасти его после того, как он произнес это свое «фу»? Если откровенно, то теперь его уже ничто не спасет. А впрочем, не для того ли он здесь появился, чтобы в конце концов оказаться офлажкованным хитроумным фотографом? – А я уж подумал, что за положение такое у нашей Светы… Значит, так – нет ничего проще. Я большой знаток швейных машинок и буду рад, если мои знания и опыт окажутся полезными. Итак, – он посмотрел на часы, как полководец перед боем, – мы заканчиваем в семнадцать ноль-ноль. Магазины работают до девятнадцати. Времени предостаточно. В семнадцать пятнадцать я жду вас в машине. Договорились?

– Договорились! – Света, не сдержавшись, поцеловала Квардакова в щечку, чем привела его в счастливое смущение.

– А знаете, аморалка все-таки не исключена! – зловеще проговорил Анфертьев.

– А знаете, – ответил Квардаков, – я не против! Если мы со Светой свалимся в какую-нибудь историю, то пострадаете прежде всего вы, Анфертьев! Такое у меня возникло подозрение.

– Чему быть, того не миновать, – сокрушенно развел руками Вадим Кузьмич и подумал: сколько же сил скопилось в этом человеке, сколько жажды деятельности и как же он одинок, если такая ничтожная просьба всколыхнула его, если вспыхнули его белесые глаза, заострилось лицо, как перед чем-то рисковым, на что он идет с радостной самоотверженностью!

Анфертьев наверняка знал, что Квардаков не откажет в просьбе. Жил Борис Борисович в однокомнатной квартире, был одинок, ездил в красных «Жигулях», любил потолкаться в заводском гараже, потрепаться с водителями о запчастях, бензине, правилах движения и прочих тонкостях, в которых он разбирался лучше любого шофера. А вот в заводоуправлении его сторонились, видя в нем человека временного, да и директора Подчуфарина остерегались, зная, что тот относится к Квардакову неодобрительно.

Квардаков откинулся на спинку сиденья, вперед смотрит внимательно, но все-таки находит возможность улучить секунду-вторую и взглянуть на Свету – она сидит рядом. На заднем сиденье расположился Анфертьев с сумочкой Светы. Он сам взял ее, чтобы она от избытка чувств не потеряла ее, не оставила бы где-нибудь. Тут же на заднем сиденье стоит коробка со швейной машинкой. Машина въезжает во двор, мягко останавливается. Анфертьев выносит машинку, захлопывает дверцу. Света благодарно целует Бориса Борисовича, тот опять смущается, его глаза влажнеют.

– Ребята, – говорит он. – Понимаете… Как-то не так мы живем, как-то все у нас косо-криво… Надо по-другому, иначе… так нельзя, нельзя… Приезжайте ко мне, а? Хоть сейчас! Поехали! У меня холодильник есть, он неплохо работает, поехали, а?

– Спасибо Борис Борисович, – Света в растерянности, она готова ехать, но Анфертьев непреклонен. Он твердо знает, что сегодня позволено, а что – ни в коем случае.

– Свете надо с покупкой разобраться, – говорит Вадим Кузьмич. – Мне нужно дите в саду забрать… Не получается, Борис Борисович.

– Давайте завтра! А что – прекрасный день! Дите заберем заранее, машинку Света к тому времени освоит, а?

– Мы же завтра увидимся, – говорит Анфретьев. – И договоримся.

– Пусть так! – соглашается Квардаков. – Главное, чтобы мы не забывали друг о друге, чего не бывает в жизни, ребята! Если бы вы знали… Договорились, а?

Квардаков мимолетно обнимает Свету, жмет руку Анфертьеву, садится в красную машину, хлопает дверцей, улыбается, машет рукой и отъезжает. Не заметив даже, вот простак! Не заметив даже, что на заднем сиденье осталась сумочка Светы с проездным билетом, удостоверением кассира и ключами от сейфа. До сумочки ли ему, если у него появились друзья, они договорились встретиться, если завтра, ну, не завтра, на следующей неделе к нему придут гости, он будет их угощать, доставать из холодильника бутылки, пакеты, банки, комната наполнится смехом Светы, ее словами, духами, она будет смотреть на него своими глазами, что-нибудь расскажет этот Анфертьев – незадачливый фотограф, но, похоже, неплохой парень. И Свету можно понять: до сумочки ли ей, если она купила наконец машинку и сможет шить себе наряды из чего только душа ее пожелает, до сумочки ли ей! А Анфертьев! Ему ли думать о чужих сумочках, если он все сделал, о чем его просили: достал машину, помог выбрать покупку, сейчас тащит ее на какой-то там этаж, распаковывает и устанавливает на столике… Какая сумочка, ребята, о чем вы говорите!

Наутро Анфертьев зашел за Светой, но та была очень расстроена – пропала сумочка. Вадим Кузьмич как мог успокоил ее, сказал, что почти наверняка сумочка осталась в машине Квардакова, и он, без сомнения, привезет ее, и оснований для беспокойства нет никаких. И столько было теплоты в голосе Вадима Кузьмича, что Света согласилась идти к заводу дальней дорогой, по набережной Яузы, которая в это летнее утро была так хороша, будто протекала не в каменном коридоре, а на просторе лугов и полей, и не бетонные громады высились по ее берегам, а трепетные березняки, и не бензиновый угар висел над ней, а самый настоящий речной туман. Короче говоря, Анфертьев и Света опоздали на пятнадцать минут, и все это время разнесчастный Квардаков бегал по заводоуправлению с сумочкой, всем рассказывал, как неловко получилось, как он подвел Свету Лунину, но все только посмеивались над бестолковым замом, который так разволновался из-за пустяка.

К тому времени, когда появились подзагулявшие Анфертьев и Света, их новый друг Борис Борисович Квардаков успел едва ли не трижды обежать заводоуправление с женской сумочкой, из которой временами доносился тяжелый перезвон ключей. При желании в нем нетрудно было уловить сходство с приближающейся грозой. О, если бы слышал Квардаков раскаты будущего грома, если бы знал, какую улику против себя так безоглядно творит своей легкомысленной беготней. Будут, будут к нему вопросы, и уже сейчас Анфертьев представлял их достаточно полно…

«Скажите, Квардаков, – вежливо спросит Следователь, – у вас была возможность снять копию Ключа?»

«Да я его в глаза не видел!»

«Многие утверждают, что вы могли это сделать. Помните историю с сумочкой кассира? Как получилось, что ключи пробыли у вас целую ночь?»

«Я только утром увидел сумочку в машине! Если бы я заметил ее вечером, то тут же отвез бы Луниной. Как вы этого не понимаете!»

«Но не отвезли. А как оказались напильнички в вашем столе?»

«Понятия не имею. Впервые вижу».

«А этот Ключ вам знаком?»

«Нет».

«Его также нашли в вашем кабинете. Он был тщательно спрятан под паркетом. Одна плашка вынималась, и в это углубление помещался Ключ. Выяснилось, что опилки, оставшиеся в надфилях, из того же металла, что и Ключ. Следовательно, Ключ изготовлялся именно этими напильничками. И то и другое найдено в вашем кабинете!»

«Совпадение!»

«Исключено, Квардаков. Как следует из заключения экспертизы, в настоящее время такой металл не выплавляется. Он довольно невысокого качества, со своеобразным химическим составом. Это металл прошлого века. Опилки из этого же металла обнаружены на ящике вашего стола. Мы сфотографировали вмятины на деревянной планке ящика. Они полностью совпадают с формой Ключа. Таким образом, цепь доказательств замкнулась. До сих пор было неясно лишь одно: как, когда вы смогли снять оттиски Ключа, как вы смогли изготовить копию? Но история с сумочкой отвечает и на этот вопрос…»

Вот такие примерно мысли пронеслись в склоненной голове Анфертьева, когда он увидел в конце коридора стремительно несущегося навстречу Квардакова. Борис Борисович шел широко, размашисто, и в его вытянутых руках в такт шагам раскачивалась сумочка, а Анфертьеву казалось, что это сам Квардаков раскачивается из стороны в сторону. Закачался зам, ох закачался.

– Ребята! – воскликнул он. – Так же нельзя! Я весь исстрадался из-за этой сумки. Избавьте меня от нее!

Никогда тебе от нее уже не избавиться, подумал Анфертьев. Наверно, я нехороший человек, наверно, я достоин осуждения. А Квардакова никто не считает плохим человеком. Бездельник, тупица и карьерист, он грабит государство на триста рублей в месяц, не давая ничего взамен, и за последние десять-пятнадцать лет взял из Сейфа больше, чем надеюсь взять я, но остается хорошим человеком. Что же получается… Стоит растянуть преступление во времени, и оно перестает быть преступлением? Если очистить Сейф за десять минут – это ужасно, за этим светит расстрел. Если же в этом Сейфе взять те же деньги, но не за десять минут, а за десять лет – сойдет! Все знают, что деньги Квардаков берет давно, много и безвозмездно. И это вписывается в мораль общества. Он сидит в президиуме за красным столом, осуждающе качает головой, сурово хмурит брови, заметив отступление от нравственности, от производственной и технологической дисциплины, вот-вот станет директором…

Но, если это так, значит, и мне кое-что позволено.

Борис Борисович Квардаков, имевший когда-то успехи в спорте, прыгун не то с шестом, не то с вышки, а может, просто прыгун на дальние или ближние дистанции, ныне заместитель директора по хозяйственной части, в зауженных штанах и мохнатом пиджаке, который самым необъяснимым образом умел воспринимать настроение хозяина – шерсть вздыбливалась каждый раз, когда Квардаков приходил в гнев, становилась мягкой и шелковистой, как на котенке, стоило Квардакову приблизиться к кассиру Свете, – так вот, этот самый Квардаков маялся, ходил по кабинету из угла в угол, и шерсть на его замечательном пиджаке висела клочьями – он был растерян и обезображен неуверенностью, не зная, как напомнить Свете и Анфертьеву, что он ждет их в гости!

Как понятны Автору его страдания! Не так уж просто, оказывается, пригласить ныне человека в гости. О, сколькими опасениями обрастает это благороднейшее дело! Не показаться бы навязчивым, не заподозрили бы в делячестве, в том, что хочешь ты выбить из своих гостей какие-то блага, льготы, услуги, не решил ли ты застольем расплатиться с ними за вещи, расплачиваться за которые постыдно, нет ли у тебя шального расчета через своих гостей познакомиться с зубным техником, мясником, театральным кассиром, членом приемной комиссии торгового техникума, не задумал ли ты поселить свою мать у себя в Москве и тем самым преступно нарушить законодательство?

И шагал, шагал из угла в угол бедный Квардаков, пока совсем не ошалел от непосильных мыслей. Хлопнув дверью, он вышел из кабинета, спустился во двор заводоуправления. И тут увидел в прозрачной рощице полузасохших деревьев мило прогуливающихся Анфертьева и Свету. И направился к ним широким шагом спортсмена – прыгуна с шестом в воду. Его небольшие глаза горели решимостью, кулаки были бледны от напряжения, шерсть на пиджаке встала дыбом.

– Значит, так, – сказал он тоном заместителя директора завода, – обязательства надо выполнять. Ясно?

– В самых общих чертах, – улыбнулся Анфертьев.

– Уточним в рабочем порядке, – отчеканил Квардаков.

– И в рабочее время? – спросила Света.

– Нет! Мы не можем тратить рабочее время на посторонние дела. Вы давали обязательство прийти ко мне в гости? Давали. Сегодня после работы едем. Вопросы есть?

– Есть, – Света сняла с пиджака Квардакова паутинку. – Форма одежды парадная?

– Рабочая!

– Добираемся своим ходом?

– Нет! На моей машине! В семнадцать ноль-ноль! Вопросы есть?

– А какой повод, Борис Борисович?

– Никаких поводов. Никаких предлогов. Никаких причин. Никаких самоотводов. Вопросы есть?

– Разрешите выполнять? – Анфертьев вытянулся, щелкнул каблуками.

– Чего выполнять? – растерялся Квардаков.

– Ну, это… то-се…

– Ребята! – воскликнул Квардаков облегченно, и шерсть на его пиджаке улеглась, заиграла на солнце радужными переливами. – Все есть. Ни о чем не думайте. Когда вы меня пригласите, можете смотаться за бутылочкой, за баночкой… Ребята, – он перешел на таинственный шепоток, – стынет в холодильнике… Стынет, – свестяще повторил он, и его маленькие глазки закрылись в предчувствии неземного блаженства.

Квартира Квардакова являла собой смесь бедности и достатка хозяина. Голые стены, пустой подоконник, плотные шторы, свободный от ненужных вещей стол, самые простые стулья, почти табуретки, и тут же стенка с баром, японский магнитофон с мигающими красными лампочками, с двумя гнездами для кассет, с дюжиной блестящих кнопок, с микрофонами по углам, магнитофон, вызывающий непреодолимое желание возобладать им немедленно и навсегда. В туалете у Квардакова висела японка, почти совсем голая, которая, как и магнитофон, тоже вызывала желание возобладать ею немедленно. И навсегда? – невольно возникает вопрос. И навсегда – хочется тут же ответить, не раздумывая. С одним только условием: чтобы не исчезала с ее губ невинно-порочная улыбка, заставляющая цепенеть неподготовленного посетителя, чтобы не просыхали капли на ее матовых плечах, чтобы плескалось море за ее спиной, и солнце вот так бы навсегда зависло, едва коснувшись алым краем теплых волн, и чтобы в глазах у юной японки навсегда осталась жажда обладания тобой, уважаемый товарищ, чтобы не надоел ты ей, чтобы находила она в тебе все новые достоинства и прелести как физического, так и нравственного характера. Чтобы устраивали ее твое семейное положение, зарплата, должность, гражданство…

Вот с такой японкой общался каждое утро Борис Борисович Квардаков, к ней торопился после работы. Она утешала его, выслушивала жалобы на жизнь, на то, что Света гуляет по заводской рощице с никчемным фотографом Анфертьевым, а не с ним, с заместителем по хозяйственной части, бывшим прыгуном и будущим директором.

– Я сейчас, – сказал Квардаков, появляясь в проеме двери в переднике и с закатанными рукавами. Он, не глядя, ткнул пальцем в зубастый ряд магнитофонных клавиш, и комната заполнилась мужественными мужскими стенаниями. Роскошный и страдающий ухажер пел о том, как он принял суровое решение вернуть любимой женщине ее портрет, который она когда-то, в пору расцвета их чувств, подарила ему на долгую и добрую память. И вот он возвращает портрет, не упрекая ее в измене, хотя в этой измене и не сомневался. Однако каждый раз, когда ему приходилось вдохнуть аромат розы, он сразу вспоминает тенистый сад и то давнее объяснение в любви, которое тревожит его и поныне…

На столе тем временем возникли жаренная в духовке курица, две бутылки сухого вина, хлеб и баночка с чем-то бурым и острым.

– Аджика! – пояснил Квардаков так яростно, будто произносил арабское заклинание. – Вы пробовали аджику? Я привез ее из Пицунды. В Пицунде на базаре продается потрясающая аджика. Есть курицу без аджики – это все равно что пить сухое вино не из фужера, а из фуражки. Я сейчас! – и Квардаков опять исчез на кухне.

Света прошла вдоль единственной комнаты, постояла перед книжной полкой, заполненной едва ли наполовину: пособия по прыжкам, сказка про Конька-Горбунка – видимо, Квардакова интересовали необыкновенные прыжки горбатенького жеребчика, дореволюционное издание поваренной книги и статистический справочник «Москва в 1985 году». Были еще школьные учебники по географии, астрономии и истории древнего мира. Тут же стоял небольшой кубок, какие вручают спортсменам за победы в соревнованиях. Крышку кубка украшало изображение прыгающего человека, однако понять, куда он прыгает, откуда и каким способом, было невозможно. Рядом лежала олимпийская медаль. Света с удивлением повертела медаль перед глазами, показала Анфертьеву. В это время в комнату опять ворвался Квардаков, весь в горении, запахах, с вилками и тарелками.

– Так вы олимпиец, Борис Борисович? – спросила Света.

Квардаков бросил взгляд на медаль и умчался на кухню.

– Да! – донесся его голос. – Я призер Токийской олимпиады. Мне удалось там неплохо прыгнуть. Хотя в это и трудно поверить. Но ничего, мы еще попрыгаем, ребята, мы еще попрыгаем!

Анфертьев ходил по квартире, трогал пальцами клавиши магнитофона, любовался на японку в туалете, потоптался на кухне, но Квардаков его прогнал, чтоб не мешал. Анфертьев чувствовал себя лазутчиком, проникшим во вражеский лагерь, где все принимают его за своего. Обойдя стенку, он увидел приколотую небольшую фотографию – женщина в прыжке. Спортивное трико, волосы отброшены назад, лицо вдохновенное и целеустремленное.

– Кто это? – спросил Анфертьев, когда Квардаков появился в комнате с бутылкой водки, покрытой изморозью.

– А-а, – протянул он. – Моя жена. Бывшая. Она разлюбила меня и ушла к другому.

– Она тоже прыгала?

– Она допрыгалась! Теперь он разлюбил ее и ушел к другой.

– А она не хочет вернуться?

– Хочет.

– Но вы не хотите? – спросила Света.

– И я хочу. Но не допущу. В этом будет что-то нехорошее. Как вы думаете, Света?

– Трудно сказать.

– Да, – кивнул Квардаков. – Сказать трудно. Поступить проще. Поступки не обязательно сопровождать объяснениями, извинениями, обоснованиями. Поступи, и баста! Верно, Вадим?

– Да, в этом что-то есть, – уклончиво ответил Анфертьев. – Наверно, вы правы.

– Знаешь что? Кончай, понял? Хватит мне выкать! Мы друзья, вы мои гости, и я не допущу, чтобы здесь кто-то кому-то выкал. Света, вы не возражаете?

– Как я могу, Борис Борисович…

– С Борисом Борисовичем тоже кончаем. Давайте выпьем. Знаете, где самая лучшая водка? В Калуге. Мне эту бутылку по большому блату привезли из Калуги. И мы ее выпьем. Калужская водка отличается не только приятным вкусом, удивительным запахом, она отличается даже цветом! Бутылка, самая паршивая бутылка, наполненная калужской водкой, начинает светиться, как хрустальная. Смотрите! Есть еще одно качество калужской водки, которое делает ее непревзойденной, – она не угнетает, не одурманивает, она воодушевляет. Что они в нее сыплют, как варят, через какие трубы прогоняют, остается неизвестным, но калужская водка воодушевляет. Не верите?! Прошу! Будем убеждаться. Давайте, ребята, почаще убеждаться. В собственной правоте, в честности своих друзей, в красоте женщин, в непревзойденных качествах калужской водки! Вперед! Будем друзьями! Будем называть друг друга по имени, приглашать в гости и петь песни нашей молодости, когда утомленное солнце нежно с морем прощалось, а ты призналась, что нет любви. Дурь собачья. Любовь была. Иначе не было бы песни.

Квардаков выпил, отставил стакан. В глазах его не было ни веселья, ни воодушевления. Он разорвал курицу на части, положил каждому в тарелку щедрый кусок, не забыв и себя. Потом, словно вспомнив о чем-то, встал, перегнувшись через стол, снял фотографию прыгающей женщины, изорвал ее и бросил под стол. И снова занялся курицей.

– Зачем вы, Борис Борисович? – воскликнула Света.

– Во-первых – Борис. Во-вторых – ты. В-третьих – поступки не нуждаются в объяснениях. А если уж они очень нужны, могу сказать – после того, как здесь побывала ты, Света, этой прыгунье в моем доме делать нечего. Попрыгала, и хватит. Если вы, ребята, не против, я повешу другую фотографию. – Квардаков встал, вынул из ящика снимок и приколол его на то место, где совсем недавно летела в прыжке целеустремленная девица с мощными ляжками. Теперь там красовался портрет Светы. Она смотрела исподлобья, улыбалась, и на ее щеке светился солнечный зайчик.

– Где… ты его взял? – воскликнула Света.

– А! – Квардаков махнул рукой. – У Вадима в лаборатории спер. У него их там много. Он даже не заметил. А эту… С глаз долой, из сердца вон.

Анфертьев диву давался – в каждом слове Квардакова было столько уверенности в собственной правоте, решительности, твердости, что, будь у него все это на заводе, в служебном кабинете, он бы давно стал директором и товарищу Подчуфарину пришлось бы уйти на повышение.

Отвернемся на минуту от служебных бумаг и любимых начальников, от красивых женщин и милых нашему сердцу обязанностей, посмотрим внутрь себя. О, сколько смелости, сколько дерзких и крамольных мыслей мы носим в себе, сколько отчаянных решений в нас скопилось, сколько мужественных поступков рвется наружу! И ведь все они продуманы, многократно разыграны перед друзьями, перед зеркалом, перед сном, когда голова утопает в подушке, когда мы сами утопаем в усталости и осторожности.

Но больше всего удивило Вадима Кузьмича выражение, с которым Квардакова слушала Света. Она смотрела на него всерьез. Она видела его впервые. Анфертьев окинул взглядом голые стены, похвальную грамоту в самодельной рамке под стеклом, мигающие красные точки магнитофона, мохнатый пиджак на спинке стула, узкую кушетку, застеленную пледом. Квардаков захмелел, его светлые глазки светились доброжелательством, он говорил что-то, говорил увлеченно, раскованно, убежденно, Анфертьев без устали снимал и складывал где-то внутри себя изображения квартиры Квардакова, его портреты, смятенные глаза Светы.

Потом наступил час прощания, и они действительно прощались не меньше часа. Квардаков рассказал, как удобно от него добраться и Свете, и Анфертьеву, потом рванулся было развезти их на машине, но воспротивилась Света. Тогда Квардаков в каком-то паническом страхе, боясь остаться один, рванулся по квартире в поисках подарков для гостей. Он выдвигал ящики и тут же задвигал их, распахивал дверцы стенки, потом блуждающий взгляд его скользил по голым стенам, он хлопал себя ладонями по карманам, убегал на кухню, возвращался, и во взоре его была безутешность.

– О! – воскликнул он просветленно и поднял указательный палец. – Света! Я подарю тебе кассету с песнями Божественной Аллы.

– Но у меня нет магнитофона, – смущенно произнесла Света.

– Да? – остановился в движении Квардаков. – А у тебя, Вадим, есть магнитофон?

– Какой-то есть…

– Держи! Прекрасная кассета, не то японская, не то германская, но певица на ней наша, отечественная. Держи. Так, с тобой мы разобрались…

– Спасибо, – Анфертьев озадаченно рассматривал царский подарок Квардакова. – Я тебе этого не забуду, – пошутил он.

– Очень на это надеюсь! – захохотал Квардаков. – Теперь, Света, будем разбираться с тобой. Так… – он опять принялся шарить глазами по ящикам, но уже не выдвигая, лишь мысленно перетряхивая их содержимое. – Так… так… Это отпадает, этого у меня уже нет, это не годится, это тебя не достойно. – Квардаков водил указательным пальцем по ящикам, полкам, чемоданам, пока наконец его сильный, тренированный палец прыгуна не остановился в направлении единственной книжной полки. И, следуя этому направлению, не убирая руки, словно по натянутой нити, Квардаков шел и шел, пока палец его не уперся в толстый кожаный, золоченый, тисненый и таинственный корешок тома. Палец изогнулся и выдернул книгу из жидковатого ряда. – Вот! Так и называется… «Подарок молодой хозяйке».

Света дрогнувшими руками взяла книгу, благодарно и румяно взглянула на Квардакова.

– Ребята, а вы не знаете, сколько он стоит? – спросил Анфертьев.

– Ну? – обернулся к нему Квардаков.

– Не меньше сотни. А то и больше.

– Не может быть! – счастливо воскликнул Квардаков. – А я уже боялся, что рухлядь вручаю. Света, ты должна обязательно угостить меня хотя бы одним блюдом, приготовленным по рецепту из этой книги. Открываю наугад… Ну, вот хотя бы этим… На обед тебе придется приготовить суп из рябчиков или фазанов с шампанским, к нему гренки с сардинами и пирожки с фаршем из телятины… Вино нам советуют знающие люди такое… Херес, мадера, портвейн белый… Прошу заметить – это на первое. Переходим ко второму… Филей из серны или лося, но портвейн уже красный, можно портер, не возбраняется шато-лафит. Любители могут отведать майонез из цельной фаршированной рыбы с соусом, а из вин к этому блюду более всего подходят мозельвейн, бургундское, сотерн или рейнвейн… Вы такого не слышали? Жаль.

– Хватит, Борис, – сказал Анфертьев. – Нет сил!

– Нет-нет, пусть продолжает, – остановила его Света.

– Ребята! Впереди еще десерт! Итак… Каштаны с красным вином, подойдет рейнское, шато-д’икем, можно и мускат-люнель, на худой конец – токайское. Идем дальше… это все обед… Пуш-гляссе лимонный с мараскином… Ну и закуска – жаркое из рябчиков с салатом и шампанским, а для дам – мороженое тутти-фрутти или желе из ягод и фруктов… А для беседы – фрукты, чай, кофе, а к ним – коньяк, ром, ликеры… Ну как, Света? Справишься?

– О, нет ничего проще! Продукты ваши, работа моя!

– Заметано! – вскричал Квардаков, и в этот миг никто бы не мог заподозрить в нем заместителя директора завода.

Потом они шли к троллейбусу дворами и переулками, прячась за выступами домов и за зелеными насаждениями, за водосточными трубами и театральными афишами, за газетными витринами и журнальными киосками, передвигаясь короткими перебежками по всем правилам военного искусства. Только в одном месте им пришлось прибегнуть к ползанию по-пластунски – когда они пересекли совершенно открытую дорожную магистраль, а подземным переходом воспользоваться не могли, там стоял наряд милиции. Они избегали встреч с милицией, поскольку от них пахло калужской водкой, грузинским вином и японским виски, которым угостил их на посошок неугомонный хозяин. С Квардаковым, оказалось, можно было смело идти в разведку – без потерь он вывел свою группу незамеченной к троллейбусной остановке, замаскировал всех в придорожных кустах и, когда до приближающегося троллейбуса оставалось не более десяти метров, выскочил на дорогу, дав понять водителю, что неплохо бы на этой остановке остановиться. А едва захлопнулась дверь, едва Анфертьев и Света успели проскочить в этот светящийся ночной аквариум, как из подземного перехода выскочили несколько милиционеров и рассыпались в цепь, захватывая остановку в кольцо. Но они опоздали – троллейбус уже тронулся, а Квардаков как сквозь землю провалился. Исчез.

Автор знает, куда он делся, конечно же, не сквозь землю – рухнул наземь, вкатился под скамейку и замер там, как может замереть человек, спасающий свою жизнь. И лишь когда патруль скрылся за углом, Квардаков ожил, выкатился из-под скамейки, отряхнул с себя окурки и отправился домой.

Лето оказалось жарким и душным. Москва опустела, все, кто мог уехать, уехали. Подчуфарин отбыл на юг и через день звонил Квардакову, интересовался выполнением плана, обязательствами, производительностью труда и другими очень важными делами. И Квардаков вынужден был постоянно сидеть в кабинете, на случай если из Гагры позвонит Подчуфарин и спросит о ремонте бульдозера или экскаватора. Без этого и море ему не море, и пальмы не пальмы.

– О, море в Гаграх, о, пальмы в Гаграх, – напевал Квардаков в своем кабинете. Он сидел, подперев щеку кулаком и с невыразимой тоской глядя в стенку. Рукава его рубашки были закатаны, разморенный жарой мохнатый пиджак висел на спинке стула поникше и безвольно.

Когда кончался рабочий день, солнце полыхало почти над головой, Анфертьев прогуливался по набережной Яузы в египетской маечке с собакой на груди и в затертых, а потому особенно приятных джинсах производства Венгерской Народной Республики. Часто его сопровождала Света. Она сшила себе потрясающее платье из серой мешковины, и Анфертьев рядом с ней чувствовал себя польщенным. Света загорела, собранные назад волосы открывали высокую шею, платье позволяло видеть плечи, спину, руки. Света любила жару. Иногда они подходили к ее дому и, убедившись, что сестры-старухи во дворе, а молодая семья расположилась на детской площадке, порознь проскальзывали в подъезд, ныряли в квартиру и запирались в комнате Светы до темноты, пока не улягутся старухи, не затихнут и молодожены с суматошным сыном. Только тогда Света тихонько поворачивала ключ, бесшумно открывала дверь – Анфертьев сам закапал машинное масло в петли. Он поспешно целовал Свету на площадке, нырял в лифт и проваливался, проваливался до утра. Но это было нечасто. Что-то мешало. Оба чувствовали в этих свиданиях нечто недостойное. И шли на них, когда нельзя было иначе, когда достоинство уже не имело слишком большого значения.

Анфертьев скользил взглядом по высокой шее Светы, вместе с потоками жаркого воздуха оказывался за отворотами изысканнейшей мешковины и возвращался счастливый, с затушенным взором.

– У тебя какая-то негуманная шея, – сказал он Свете.

– Это как?

– Ее нельзя показывать людям.

– Почему?

– От нее им плохо. Снижается производственная активность. Правда, повышается другая…

– Ты испорченный человек, Анфертьев.

– Ничего подобного. Я был испорченным, когда ничего этого не видел, не знал, не понимал. А сейчас ничего, исправляюсь.

– Знаешь, похоже, я тоже изменилась. Только не знаю в чем, как… Хорошо ли это…

Они остановились на мостике над рекой. Смотрели на воду, на проносящиеся по насыпи электрички, на черную громаду небоскреба, который вот уже лет десять стоял незаселенный. Все тридцать этажей его были пустыми, и не бегали по ним секретарши с папками, не стояли конструкторы за чертежными досками и начальники не сидели в своих кабинетах, поскольку при строительстве вкралась небольшая ошибка и дом стал медленно клониться набок. Как бывший шахтостроитель и маркшейдер, Анфертьев знал, что только нерешительность владельцев, которые никак не могут подобрать статью, чтобы списать неудачное сооружение, хранит его в московском небе, а то бы уже давно разобрали на блоки.

А на следующий день Анфертьев вот так же на этом самом мостике стоял с Вовушкой, рассказывая ему историю обреченного небоскреба. Вовушка приехал накануне вечером – постучал, протиснулся боком в приоткрытую дверь, поставил на пол предмет под круглым железным колпаком и виновато улыбнулся. Дескать, простите, дескать, больше не буду. Под железным колпаком оказался теодолит с лазерной приставкой, которая позволяла создавать светящиеся плоскости под разными углами к горизонту, позволяла измерять углы между домами, между звездами, между всеми видимыми и невидимыми предметами. Здесь, на мосту, Вовушкина лысина матово сверкала под московским солнцем, а в глазах мелькала какая-то шалая мыслишка.

– И сколько он вот так клонится? – спросил Вовушка, показывая на темный небоскреб, затаившийся в предчувствии плохих перемен.

– А! – Анфертьев махнул рукой. – Лет десять, не меньше.

– И на сколько в год?

– А черт его знает! Верхние этажи метра на три в сторону ушли. Не один миллион в трубу вылетел. И хоть бы хны! Виновных нет.

– Какой-то ты ворчун стал, – Вовушка взял Анфертьева под локоть и повел с мостика. – А ну-ка пойдем посмотрим, что с ним…

– С кем?

– С домиком. Может, он не так уже и безнадежен.

Отогнув какую-то доску, Вовушка проник на запретный участок, крадучись прошел между завалами мусора, щебня, металлолома, приблизился к стене, поцарапал ее ноготком, потом присел на корточки и, взяв щепку, принялся ковырять землю. Анфертьев наблюдал за ним со смешанным чувством озадаченности и сочувствия. А Вовушка, забыв об Анфертьеве, обошел вокруг дома, пиная комья окаменевшей на июльском солнце глины, поднимая железки, деревяшки, пластмашки. Потом, задрав голову, долго смотрел в слепящее небо, где в немыслимой вышине кончался небоскреб.

– А чей это дом? – спросил он у Анфертьева.

– Черт его знает! По-моему, все уже давно отреклись от него.

– Напрасно, – обронил Вовушка.

Вовушка нашел незадачливого хозяина и узнал, что небоскреб обошелся нам с вами, дорогие товарищи, в десять миллионов рублей, если, конечно, Вовушка не ослышался по телефону, а ослышаться он мог, потому что больше говорил, нежели слушал. Он предлагал выпрямить небоскреб и просил взамен метров десять в этом сооружении, чтобы мог останавливаться там, когда бывал в Москве. Подобный намек в министерстве приняли как оскорбление и ответили, что скорее сами завалят небоскреб, чем удовлетворят наглые притязания заезжего шамана. Тогда Вовушка попросил оплатить ему командировочные и устроить на две недели в гостиницу или уж на худой конец в общежитие студентов этого министерства, а он за это время выправит небоскреб. Но министр отверг и это предложение, сославшись на то, что не может транжирить государственные средства. Тогда Вовушка, к тому времени полюбив небоскреб и привязавшись к нему, как детский врач к больному ребенку, согласился провести две недели своего отпуска у постели, простите, у стен небоскреба, ночевать в сторожке на фуфайке, питаться сосисками из соседнего гастронома и пить пиво у метро за одно лишь разрешение выправить небоскреб. Но министр ответил, что с частными лекарями дел иметь не желает. Вовушка все больше веселился, и блудливый огонек в его глазах к концу первой недели превратился в лесной пожар. Если бы упрямый министр увидел его хотя бы раз в таком вот настроении, он содрогнулся бы от дурного предчувствия и сам пошел бы в чернорабочие – Вовушка просил двух помощников, без них, сказал он, ему не выпрямить небоскреб, верхние этажи которого мало кто видел в Москве, поскольку они постоянно скрывались в облаках.

– Тебе не надоело? – спросила однажды Наталья Михайловна.

– Что? – не понял Вовушка.

– Да вся эту унизительная затея с небоскребом! Гори он синим огнем! Не хотят – не надо.

– Что ты, – застеснялся Вовушка. – Ведь иначе не бывает.

– И ты заранее знал, что все так и будет?

– Я был готов к худшему. А сейчас все идет просто блестяще. Мне разрешили спать в подвале, разрешили взять несколько досок, и я сделал себе нары; сторож оказался прекрасным стариком, он побывал едва ли не во всех концлагерях у немцев, отовсюду сбегал, а его рассказ о том, как он вывалился из тележки, когда его везли в крематорий… Только ради этого стоило затевать дело. Представляете, было еще темно, шел дождь, а крематорий все ближе, ближе, а они лежат в этой тележке и знают, ведь знают, что их в печи везут… Дед, а он тогда был еще молодым парнем, взял да и выкатился из тележки в канаву. А француз, дружок его, не смог, зацепился штаниной за какую-то железку. И тогда крикнул моему деду, что за третьей доской на нарах спрятан кусок хлеба в тридцать граммов, чтоб не пропал, съесть его надо. А министр и говорит: пусть, дескать, моя организация напишет письмо его организации, что она просит разрешить выпрямить небоскреб. А моя организация отвечает, что письма написать не может, поскольку такие работы не выполняет. Вот новый небоскреб возьмется построить, а старый выпрямить под силу только хорошему, четко направленному землетрясению.

– Где же выход? – возмутилась Наталья Михайловна.

– Ну как же, – Вовушка совсем устыдился. – Это я… Начал. Мы со сторожем уже неделю выпрямляем… Верхний этаж на полметра вернулся, куда ему надо. Только никому! – Вовушка, кажется, всерьез испугался. – Нам еще неделя понадобится.

– Откуда ты знаешь, что небоскреб сдвинулся? – спросил Анфертьев.

– А вон, – Вовушка кивнул в сторону своего теодолита, установленного на подоконнике. Накрытый тускло отсвечивающим колпаком, он казался неземным предметом. – Вадька, ты должен помнить… Навел на низ, навел на верх, кое-что умножил, кое-что разделил, ввел коэффициенты… Это все чепуха. Главное – пошел домик, пошел. Я все боялся, что мне его с места не стронуть. Стронул. Завтра пойду на прием к министру, буду пальцы ломать, буду дураком прикидываться, глаза подкатывать, он тоже будет пальцы ломать, руки к груди прижимать, дескать, не знаю, как вам помочь… Глазки делать будет, звонить куда-то. Причем так будет спрашивать: правда, ведь мы не можем разрешить?.. Ну, конечно, я так и думал, я так и доложил товарищу Сподгорятинскому… А товарищ Сподгорятинский уже неделя как в преступном сговоре со сторожем.

– А зачем в это ввязываться сторожу? – Наталья Михайловна передернула все еще красивым плечом, когда оно прикрыто какой-нибудь тканью.

– Ему надоело на этом гиблом объекте. Говорит, что с тех пор, как из концлагерей бегал, не испытывал ничего остренького. Откровенно говоря, – Вовушка перешел на шепот, – мы со сторожем, с Сергей Иванычем, поначалу рванули лишку, и небоскреб повело больше, чем нужно. Теперь на место ставим.

– Вы его так раскачаете, потом и середину не найдете? – осторожно спросила Наталья Михайловна.

– И такое бывало. – Вовушка снял с теодолита серебристый колпак, обернулся к Анфертьеву: – Сейчас в соседних домах с минуту не будет света. Ну, ничего, стерпят.

И действительно, когда Вовушка нажал неприметную кнопку на своем приборе, свет в домах начал медленно гаснуть. И вдруг из анфертьевского окна вырвался тонкий желтоватый луч и, пронзив облака, уперся в чернеющий контур небоскреба. Потом ночную темноту пронзил еще один луч, и Вовушка выключил теодолит. Снова вспыхнули окна и продолжилась многосерийная передача о поимке опасного преступника.

– Все в порядке, – сказал Вовушка. – Осталось около восьмидесяти сантиметров. Сегодня к утру верхний этаж пройдет с полметра. Хочешь посмотреть?

Когда они подошли к необъятной громаде, поднимающейся с земли и теряющейся среди звезд, на строительной площадке никого не было. Но вскоре из тени вышел старик.

– Воду не перекрыли, Сергей Иванович? – спросил Вовушка.

– Перекрыли. Но я договорился со сторожем на напорной станции. Две бутылки запросил, охламон поганый!

И тут Анфертьев увидел, что из толстой пожарной кишки вытекает струя воды и уходит в какую-то щель. Сколько ни пытался он обнаружить следы работ, усилия его были напрасны.

– Ну что? – подошел к нему Вовушка. – Догадался? Мы закачиваем воду, размягчаем грунт, и вся дура начинает клониться в эту сторону. Вот и все. Главное – рассчитать количество воды, характер закачки, особенности грунта, вес сооружения, глубину фундамента, местонахождение луны, все это увязать и соответствующим образом рассчитать.

– Луна-то здесь при чем?

– А притяжение! Я даже поправку на комету Галлея ввел, – шепотом похвастался Вовушка, и глаза его при свете фонаря диковато сверкнули. – Через неделю можно приглашать новоселов. Сколько же канцелярий здесь поместится, сколько директоров с секретаршами, сколько шкафов с бумагами… А как красиво засветятся окна зимним вечером или осенью сквозь мокрую листву…

– И все ради того, чтобы окна светились? – хмыкнул Анфертьев.

– Конечно, нет! – Вовушка приблизился к нему и жарко зашептал на ухо: – Когда небоскреб станет на место, будет проще доказать полезность моего теодолита. Во время концерта Несравненной Аллы мне не удалось доказать его силу. Все решили, что это Алла затеяла шутки с пространством и временем. Представляешь, в чудеса верят, а в науку – нет! Вот и приходится по ночам небоскребы выравнивать. Но это еще ничего, спокойная работа… Приходилось поезда останавливать, самолеты сажать. А помнишь ту историю со спутником?

– Неужели ты?! – задохнулся от ужаса Анфертьев.

– Да как тебе сказать… – стыдливо потупился Вовушка. – Там с кристаллом накладка вышла – ромбододекаэдр перекошенным оказался, у него одна грань отсутствовала. А спутник ничего, его потом восстановили.

Стоял знойный вечер, и настырное солнце палило прямо в окна опустевшего заводоуправления, пробивая насквозь вылинявшие шторы. Где-то на втором этаже с размеренностью дня и ночи, зимы и лета, жизни и смерти слышались шаркающие звуки швабры. Покинув красноватые сумерки лаборатории, Анфертьев пересек комнату бухгалтерии и вышел в коридор. Здесь было тихо и пусто. Воняло перегретыми бумагами, потными телами, заводской гарью. Сквозь щель в двери, подпертой половинкой кирпича, проникало яростное солнце, и сухая мелкая пыль в его горячих лучах висела в воздухе, вихрилась галактиками, но не было рядом Натальи Михайловны, которая всмотрелась бы в пылинки, и поняла бы их, и сумела бы им понравиться. Раздвигая и круша эти вселенные, Анфертьев прошел сквозь них, заперся в бухгалтерии и задернул штору, стряхнув с нее несколько миллиардов вселенных, наполненных жизнью, страстями и бедами, до которых никому в нашем мире не было никакого дела.

Ручка у Сейфа была прохладной. Это удивило Вадима Кузьмича, ему казалось, что весь мир в эти минуты должен быть раскален. Он постоял несколько мгновений, давая возможность Сейфу узнать его. И, лишь ощутив соучастие, сунул руку в карман. Ключ был теплым. Со знакомым металлическим стуком он вошел в прорезь. Повернулся раз, второй. Ушли в пазы стальные стержни. Из темного нутра пахнуло спертым воздухом, пахнуло преступлением. В глубине мерцала зеленоватая стеклянная банка, на треть заполненная мелочью. Это была ловушка – медяки, пересыпанные каким-то порошком. Стоило коснуться монетки, и пальцы тут же покрывались несмываемыми красными пятнами. И чем старательнее смывать их, тем они будут становиться ярче, сильнее, постепенно охватывая всю ладонь. Упаси вас Бог, ребята, коснуться в этот момент лица – оно тоже сделается преступно красным, и тогда ничто не спасет вас от разоблачения.

Все это Анфертьев знал.

Кое-что вычитал в детективах, кое о чем догадался сам, да и Света не всегда должным образом хранила служебную тайну. Что делать, бывают случаи, когда, кроме одного человека, весь остальной мир не имеет ровно никакого значения, более того, вы сомневаетесь, что он вообще существует, что есть на свете что-то еще, кроме… В общем, понимаете.

Вадим Кузьмич надел резиновые перчатки на случай, если меченой окажется и сама банка, взял ее, встряхнул и ссыпал в приготовленный целлофановый пакетик около дюжины монет. Больше ему не требовалось. Поставил банку с мелочью на место, закрыл Сейф, вынул Ключ. Все это он проделал одной рукой. А во второй, отставленной в сторону, держал пакетик с монетами. В лаборатории положил пакет в ванночку, снял печатки, бросил их в раковину, залил водой. Вода осталась чистой. Тогда он отряхнул печатки и положил на полочку. Вернулся в бухгалтерию. Внимательно осмотрел Сейф, ближние столы, пол – не наследил ли. Только после этого отодвинул щеколду входной двери. Вернулся в лабораторию. Заклеил целлофановый пакет, чтобы не вылетела ни одна пылинка зловещего порошка. Но одну монету оставил, чтобы проверить возможности порошка. Осторожно подцепив монету пинцетом, Анфертьев бросил ее в раковину. Вода тут же запылала алой струей – из раненой монеты хлынула кровь.

– Очень хорошо, – сказал Анфертьев и, вынув пробку, спустил воду. Потом проточной водой смыл краску с монеты. Содой протер раковину и снова все смыл. – Ну, вот и все, – проговорил Анфретьев и, положив пакет с монетами в коробку из-под пленки, сунул ее в нижний ящик стола. – Ну, вот и все, – повторил Вадим Кузьмич, ощущая в душе прохладный сквозняк. Кто знает, ребята, не дует ли вот такой сквознячок постоянно, не пронзает ли нас время от времени насквозь, внушая дерзкие желания, устремления, поползновения? И можно ли сказать твердо, когда мы бываем счастливы: прячась годами от этого сквозняка или когда мы, продырявленные им и потому бесшабашные, готовы в дорогу, готовы любить и ненавидеть, говорить правду и улыбаться, будто это нам ничем не грозит? И как нужно жить – залечь в окопы или подняться во весь рост под пронизывающий сквозняк, дующий откуда-то из глубин Вселенной? Знать бы вот только, кто его запускает к нам, с какой целью, какую такую форточку там открывают, направляя сквозняк в нашу сторону и сбивая с пути истинного людей добропорядочных, правопослушных, с высшим горным образованием… Но не будем искать причины в глубинах мироздания. Они в нас самих, все вселенные начинаются и заканчиваются в нас самих. И сквозняки тоже.

Медленно и отрешенно, под слепящим солнцем шел в тот вечер Анфертьев по горячей тропинке к щели в заборе. Неожиданно больно он ощутил полнейшее свое одиночество. О самом важном, что ожидало его, он не мог сказать ни единому живому существу. И как бы успешно ни закончился его Кандибобер, он и в будущем никогда не сможет рассказать о своей победе, о смертельном риске, о безумной попытке прорваться в лучшую свою жизнь, жизнь, которая неслась рядом, соблазняя и отпугивая. И дело даже не в том, посадят его на пятнадцать лет или сочтут за лучшее расстрелять. Об этом исходе Вадим Кузьмич не думал. Такая вероятность была настолько страшной, что организм Вадима Кузьмича взял на себя заботу о его умственном и физическом здоровье, запретив об этом даже вспоминать. И Вадим Кузьмич думал только о неприятностях, которые мог понять, осмыслить, которые надеялся преодолеть. Он уже знал, что звенящий нерв в его душе никогда не ослабнет и уже никогда он не будет чувствовать себя беззаботным. Что-то в нем тихонько, прерывисто скулило, постанывало, тянущая боль не отпускала.

– Ты похудел, Анфертьев, – сказала Наталья Михайловна вечером, наблюдая, как Вадим Кузьмич раздевается перед сном.

– Да? Возможно. Это хорошо или плохо?

– Смотря какая причина… Влюбился?

– От этого разве худеют?

– От всего худеют. От счастливой любви, от неудачной любви, от успехов на работе и от провалов, от надежд и безысходности, от взлетов и падений… Толстеют те, с кем ничего не происходит. Ты влюбился?

– Думаешь, могу?

– Можешь, – кивнула Наталья Михайловна, решив что-то про себя. – Вполне. Так кто же она?

– О! – Анфертьев сел на кровать, скрестив босые ноги и глядя на них брезгливо и разочарованно. Какими-то хилыми они показались ему, бесцветными, даже волосатости приличной не было. И свой живот ему тоже не понравился. Дряблое брюшко неудачника, уходящая вглубь раковина пупка, красноватая гармошка от резинки отечественных трусов в синий горошек. Сколько раз собирался купить белые, облегающие трусы югославского производства. А то ведь раздеться в приличном обществе стыдно. Руки… Руки ничего. Длинные пальцы музыканта и преступника, усмехнулся Анфертьев. Линии любви, сердца, ума, бугорки Венеры, Марса, Меркурия… Чистая, ровная линия жизни без точек и пересечений выражает долгую спокойную жизнь в довольстве, а иногда при больших средствах. А вот линия головы, соединенная с линией жизни, обещает счастье и удачи, а прямая, ясная – сулит жизненный путь, освещенный разумом. Хорошо развитый бугорок Юпитера означает умеренную разумную радость. Разветвляющаяся линия сердца приносит богатство и счастливые случайности. Поперечные черточки на третьем и первом суставах указательного пальца обещают получение неожиданного выигрыша. А точки на бугорке Меркурия выдают человека, склонного к воровству. И все линии куда-то ведут, от чего-то уводят, все таят в себе будущее – Анфертьев пристально всматривался в ладонь и все больше проникался таинственным преклонением перед чем-то неведомым ему, живущим где-то рядом, наблюдавшим за ним и про себя усмехающимся.

– Так кто же она? – спросила Наталья Михайловна.

– О! Это прекрасная девушка с лучистыми голубыми глазами, со светлыми волосами… У нее нетронутые губы, и грудь у нее тоже…

– А в остальном она тронутая?

– В остальном? – переспросил Анфертьев озадаченно. – Надо разобраться.

– Когда разберешься – скажешь. Меня это очень волнует. А сейчас гаси свет.

– Обязательно, – пообещал Анфертьев. – Надо только разобраться… Не откладывая, не передоверяя никому…

– Если сам к тому времени не тронешься, – прозвучал в темноте голос Натальи Михайловны.

– И это не исключено. Такие вещи не даются легко, как ты сама понимаешь.

– Отощал ты, брат, ох отощал. Но таким ты мне больше нравишься, – проговорила Наталья Михайловна тем редким для нее голосом, которым пользовалась в полной темноте, в постели, в хорошем настроении и самочувствии. Анфертьев давно потерял надежду увидеть в этот момент ее глаза.

– Тогда я буду нравиться тебе все больше, – неосторожно сказал Анфертьев, но Наталья Михайловна в эту минуту слышала только голос своего чувства.

Глава 3

Теперь Автор получил возможность сделать кое-какие признания. Дело в том, что именно на этом месте кончился его отпуск на берегу Черного моря. И ему пришлось выдернуть из машинки едва начатую страницу и заняться упаковкой чемодана, что оказалось работой не столь простой, как это может показаться, – попробуйте в небольшой чемодан затолкать пишущую машинку, двести страниц рукописи, обувку, одежку, пряности с местного базара, дырявые камни с берега, несколько так и не прочитанных книг. Потом был дальний перелет на самолете рядом с красивой девушкой по имени Марина. Она была худенькой и смуглой, в красном платье и с распущенными волосами. Марина нервничала, все больше волновалась и, когда самолет благополучно приземлился во Внукове, совершенно потеряла самообладание. Она наспех кивнула Автору, наспех улыбнулась ему, наспех махнула рукой и скрылась в аэропортовской, внуковской, мечущейся толпе, оглушаемой дикторскими командами, прожигаемой безжалостными лучами августовского солнца. Скрылась. Похоже, навсегда. С тех пор как были написаны эти строки, Марина действительно не появилась никаким образом. Нет, Автор не осудил ее, но лишь печально улыбнулся своему понимаю и предвидению и, подхватив чемодан с незаконченной постельной сценой супругов Анфертьевых, направился к стоянке такси.

Очевидно, Марина ждала, что ее кто-то встретит, и ей не хотелось, чтобы встречающий видел ее с Автором, поскольку это могло навести того на тягостные раздумья о нравах на южном побережье в районе поселка Пицунда. Кроме того, внешность Автора была не столь изысканна, чтобы это могло польстить ее самолюбию. Ладно, простим девушку Марину и забудем ее. Забудем. Навсегда. И даже если в будущем она вломится в сознание Автора, в его жизнь и судьбу, он ее не узнает. Не вспомнит ни распущенных волос, ни красного платья, ни загорелых и обласканных морем плеч, ни ее волнения в самолете, не вспомнит прощальной улыбки, взмаха тонкой руки, ничего не вспомнит. А какая же у нее фамилия… У нее была красивая фамилия, как у кинозвезды, а может быть, даже еще лучше… Нет, не будет у нее фамилии. Перебьется.

Итак, с тех пор, как Наталья Михайловна призналась своему мужу Вадиму Кузьмичу в том, что он ей нравится похудевшим, прошло полтора года. И все это время не было у Автора возможности продолжить повествование о злоключениях Анфертьева. Грустно столь надолго расставаться с героем, далеко тебе не безразличным, но что делать, ребята, что делать! Текучка, текучка, текучка. Проваливаются в какую-то прорву дни, недели, месяцы, годы, проносятся грузовыми составами – только грохот от них, вздрагивающая под ногами земля, только ветер от них, и пыль, и запах уносящейся массы. И тишина. Не успеешь понять и постичь эту тишину, как снова перекрыт шлагбаум, и снова несется грузовой состав с машинами и песком, щебнем, бетонными блоками, танками и ракетами, туристами, школьниками, пенсионерами. Несутся составы, вздрагивает земля, звенят провода, наполненные электричеством, прогибаются рельсы… А ведь это годы твои несутся, и ничто их не остановит, ничто не вернет, не замедлит их хода.

В общем, как бы то там ни было – полтора года прошло, а девушка Марина в красном развевающемся платье… Стоп. Сейчас осень, падают листья, льет дождь, в окно видно болтающееся на балконах мокрое белье – похоже, оно никогда не просохнет. Аэропорт Внуково закрыт из-за низкой облачности, в небе тишина, через пустырь бредет человек в черном длинном пальто и с зонтиком, рядом с ним большая мокрая собака, а у соседнего дома сидит белый кот с желтыми презрительными глазами. И вот в такую погоду Автор делает третью попытку закончить правдивое повествование о заводском фотографе Анфертьеве, с которым он так щедро делится своими мыслями, друзьями, чуть было даже не отдал ему и девушку Марину в красном платье. Лишь в последний момент спохватился и оставил ее себе.

Закончить эту работу будет непросто, и Автор прекрасно это знает. Снова за спиной появилась литературная дама с поджатыми губами, бдительно прищуренными глазами и алыми ногтями на концах пальцев. От нее несло валидолом и средством для растирки суставов, от нее несло смутной угрозой, дама была мстительна и бездарна. Она не любила Автора и гордилась этим. Но тут все ясно – уж больно подозрительный тип этот Анфертьев, да и дело затеял нехорошее. Не об этом надо писать, не к этому призывать подрастающее поколение. И даже то, что Автор не корит своего героя, не выискивает в глубинах его подсознания зловещие и сугубо отрицательные качества, говорит не в его пользу, а уж если назвать вещи своими именами – разоблачает Автора и его лукавые попытки оправдать Анфертьева.

Дама ушла, но остался после нее в комнате запах валидола и суставной мази. И осталось в воздухе ощущение непроизнесенной угрозы. И Автор дрогнул. Черт его знает, как оно обернется, подумал он и решил пригласить Анфертьева и попытаться отговорить его от задуманного. Анфертьев вошел в дом и, не раздеваясь, не стряхивая воды с плаща и намокших волос, присел на подоконник. Он выглядел похудевшим и каким-то ожесточенным. В свете пылающих за окном кленов его лицо могло показаться прекрасным, если бы не издерганность и какая-то затравленность.

«Скоро закончатся твои приключения, твое ожидание, все закончится», – начал Автор.

«Скорей бы… У меня уже почти три года все готово. То я торчал в этой идиотской приемной Подчуфарина, то в кровати провалялся… Не могу больше».

«Может, откажешься?»

«Нет. Мне нечем будет заполнить пустоту в душе. Понимаешь, пустота и холод. Если я откажусь, вообще станет невмоготу».

«А любовь? Ведь у тебя есть достойный выход, неужели любовь прекрасной женщины, правда с незавидной должностью, не заполнила…»

«Нет… Любовь тоже оказалась привязанной к Сейфу. Представь себе человека, который всю жизнь готовился к космическим полетам, прошел все многолетние тренировки, подготовки, отказавшись ради будущего полета от всех радостей жизни, а однажды ему говорят, что полет отменяется, возраст, дескать, вышел… Нет-нет, я пойду».

«Но это нехорошо…»

«Не надо! Я все знаю. Объяснения только раздражают. Никого еще проповеди не спасли от греха. Более того, возникает желание поступить наоборот, пойти поперек… Я не смогу уважать себя, если не совершу этого».

«А если совершишь – будешь уважать?»

«Но я уже покатился с горы и не хочу останавливаться. Я уже выпил одну рюмку, а вторая стоит наполненная. Этот проклятый Сейф не дает мне жить, спать, я не могу ничего делать, я думаю только о нем».

«Хорошо. Будем брать».

«Когда?!»

«Скоро. Дождемся, когда зарплата совпадет с квартальной премией, и… И с Богом. Только предупреждаю – счастья не будет».

«Там разберемся».

«Ты будешь разочарован».

«Авось!»

«Тебе будет тяжелее, чем сейчас».

«Пусть!» – Анфертьев был непреклонен.

«Возможны последствия, о которых ты не думаешь, возможны неожиданности, вернее, они будут обязательно. Дело в том, что… Ладно, скажу… ты исчезнешь. Тебя не будет. Вместо тебя возникнет другой человек, внешне похожий. Некоторые даже не заметят, что это уже не ты, и будут принимать тебя за прежнего Анфертьева…»

«Ну и черт с ним!»

«Послушай, – Автор решил прибегнуть к последнему доводу, – я не уверен, что тебе захочется жить после всего, что произойдет. То, что тебя еще как-то радует сегодня, все эти маленькие радости, маленькие слабости… Они потеряются, превратятся в труху. Дело в том, что и Танька…»

«А вот сюда не лезь! – Анфертьев спрыгнул с подоконника и запахнул плащ, собираясь уходить. – Понял? Не надо. Ты все сказал? Предупредил? Совесть твоя чиста? Ты думаешь, что все знаешь обо мне? Думаешь, что можешь предугадать каждый мой шаг, каждый поступок? Не утешайся этим. Может быть, ты совершенно меня не знаешь. Тебе известна только моя внешняя, шутовская, скоморошья сторона. Я другой, уважаемый Автор. Я другой. Ты вбил мне в голову эту затею с Сейфом и думаешь, что это никак на меня не повлияло? Думаешь, я остался прежним? Ты пугаешь меня тем, что я стал другим? Бедный ты, бедный! Я давно уже стал другим, давно уже исчез тот Анфертьев, которым ты умилялся на первых страницах. Его уже нет. И будь добр принять это к сведению».

«Ты очень азартен, Анфертьев».

«Это не азарт. Это что-то другое. Я разрушен, мне уже не стать прежним. Сейф вломился в меня, во мне дыра во всю спину от этого Сейфа. Ты заметил, что я ничего не говорю о деньгах? Я о них уже не думаю».

«Но в Сейфе не цветы. Там деньги».

«Тем лучше».

«Ну, ладно… Авось».

Да, Автор только сейчас, спустя полтора года, смог вернуться к Анфертьевым.

Поскольку Автор только сейчас, спустя полтора года, смог вернуться к Анфертьевым, он тем самым заставил бедных супругов все это время проваляться в кровати без дела, и они маялись, сердечные, не зная, чем заняться, как вести себя друг с другом, зачем оказались вместе.

И вот наконец сырой и желтой осенью Автор раскрыл рукопись, вложил в машинку начатую страницу, и Наталья Михайловна проговорила заветные слова любви своему мужу, проговорила особенным ночным тембром голоса, и оба сразу поняли, как им быть дальше.

Оставим их. Пусть.

Войдем к ним в спальню позже, когда Наталья Михайловна, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, вдруг спросит негромко:

– Так кто же эта женщина?

– Думаешь, она есть? – усмехнулся Анфертьев.

– Да. Я в этом уверена. Кто же она?

– Это имеет значение?

– Как сказать… Мне кажется, будет легче, если я ее увижу.

– Оставим это, – сказал Анфертьев. – Оставим. Ты ошибаешься.

Положив ладонь на мягкий живот жены, он заснул и не видел, как из глаз Натальи Михайловны выкатились две слезинки и, сбежав по вискам, затерялись в седеющих волосах. В эти самые секунды Анфертьев в полном одиночестве переносился в осенний лес. Где-то рядом чувствовалась Света, но он не пытался ее найти. Медленно брел он среди деревьев, видел солнечные лучи, пробивающиеся сквозь черные прочерки ветвей, холодное синее небо и боялся опустить голову, зная, что бредет не в листьях, а в шелестящих деньгах, раздвигает их ногами, ощущая, как пружинят они под его тяжестью. Деньги были сырые, мятые, будто в самом деле все лето их трепало ветром на этих ветвях, и вот, омертвев, они осыпались на землю и лежат никому не нужные, бесцельные и бесполезные…

Проснувшись, он тихо лежал в сером сумраке и наблюдал, как возникает из темноты переплет рамы окна, ручка двери, узоры обоев. И как-то незаметно пришло к нему понимание непреходящей вины, с которой он живет уже столько лет. Он был виноват, поздно вернувшись домой, не выстояв очередь за картошкой, не поклонившись Подчуфарину в пронесшейся мимо машине. Не купил подарок Наталье – виноват. Мало денег заработал, снимки не сдал вовремя, не улыбнулся продавцу в колбасном отделе, не бросил всю свою прежнюю жизнь ради Светы – виноват, виноват, виноват. И он улыбается, кланяется во все стороны, извиняется, говорит дерзости, меняет галстуки, подшучивает над Квардаковым и все надеется скрыть пропитавшую его вину, притворяется, будто не чувствует, как виноват кругом, как виноват…

И день настал.

А чего тянуть кота за хвост?

Вообще-то можно увлекательно и нравоучительно описать поездку Анфертьева в никудышный город Малая Виска, где уже который год мается от неопределенности чувств и желаний давний его друг Семидольский, или в город Ялту, где безысходно нежится на солнце другой его друг – Макар Козов, или в город Днепропетровск, куда как раз вернулся после долгого отсутствия еще один его друг – рыжебородый болтун Кравчук, можно было бы занятно описать его поездку к Шестакову и его молодой жене Татьяне, к Бондарчику в Ленинград, к Ткачеву в горы Чечено-Ингушетии, и все это было не лишним, потому что в поездки Анфертьев бросался, чтобы хоть немного заглушить в себе непрекращающийся внутренний скулеж, который все усиливается с приближением квартальной премии. В этих поездках и встречах Вадим Кузьмич пытался найти уверенность, а может быть, оправдание, чтобы проделать все бестрепетной рукой. Но нет, ничего он не обрел. Кравчук умер в больнице после укола грязной иглой. Козов переживал трудные времена в личной жизни, у Шестакова обвалилась крыша, и он вместе со своей молодой прекрасной женой месил глину, заделывал провал в бездонное ночное небо, усыпанное роскошными звездами, но звезды не радовали ни Шестакова, ни его жену, поскольку из проломленного потолка они смотрятся не так красиво. Семидольский был под хмельком по случаю перемены места работы, Ткачев покинул Чечено-Ингушетию и проживал в Сыктывкаре, Бондарчик ловил рыбу где-то у берегов Африки, а Вовушка снова собирался в Пакистан, несмотря на то, что в Исламабаде начались массовые волнения, вызванные трагической смертью Зия уль-Хака.

Не обретя желанной твердости, Анфертьев вернулся уставший и растерянный, хотя поездки эти он совершил однажды утром, не поднимаясь с кровати, – только и того, что рано проснулся и не мог заснуть.

И день настал.

Настал, ребята. Пора.

Убрав руку с живота жены своей Натальи Михайловны, Анфертьев прислушался. Но ничего, кроме шума дождя за окном, не услышал. Дождь стучал по оставшимся листьям, сбивая их на землю, по крышам легковушек, мокнущих у подъезда, по зонтикам прохожих, которые торопились занять свои места за канцелярскими столами, прилавками, станками. Часто и звонко стучали капли дождя по молочным пакетам в соседнем мусорном ящике, бесшумно сочились по забытому белью на веревке, слезами стекали по лицу бронзового классика. И постепенно Анфертьев ощущал, как в этот мирный перестук капель тревожными ударами тамтама входит биение собственного сердца. Вадим Кузьмич начал волноваться, еще не поднявшись с постели.

Он долго ходил босой в полосатой бело-голубой пижаме, мыл тарелки, чистил картошку, срезая в ведро подгнившие бока. Где-то за его спиной набирала дневные обороты Наталья Михайловна – шуршала платьем, грохотала сковородкой о газовую плиту, что-то выкрикивала хриплым со сна голосом. Нечаянно подняв глаза от ведра с картофельной шелухой, Анфертьев увидел, что перед ним стоит Танька.

– Слушаю вас, – сказал Анфертьев.

– Скажи, папа, когда ты будешь снова маленьким, как тебя будут звать?

– Ты думаешь, что я снова когда-нибудь сделаюсь маленьким?

– Конечно. Ведь я уже была большая.

– Да? Это интересно… И кем же ты была? Какая жизнь была у тебя?

– Неважная, – серьезно ответила Танька. – Мой муж был пьяницей, я его два года била, а потом прогнала.

– Даже так, – погрустнел Анфертьев. – А что произошло потом? Ты жила одна?

– Нет, у меня к тому времени уже родился ребенок, но он часто болел.

– Понимаю, – сказал Анфертьев, бросая картофелину в кастрюлю с водой. – А замуж ты больше не вышла?

– Кому я нужна с больным ребенком от пьяницы, – вздохнула Танька и отошла.

– Чем же кончилась твоя прежняя жизнь? – спросил Вадим Кузьмич уже вслед.

– Наверно, я умерла.

– А ребенок?! – чуть не закричал Анфертьев. – Где он сейчас?

– Не знаю… – Танька пожала плечами. – Он уже старый.

– Тебе его не жалко?

– Нет, ведь это была моя прошлая жизнь. Если мы встретимся, я его даже не узнаю и он меня не узнает. – Танька помолчала, потом, обернувшись, пристально посмотрела на Анфертьева: – Мне кажется, что мой ребенок – это ты.

– Ну, ты даешь! – единственно что нашелся сказать Вадим Кузьмич.

Наталья Михайловна жарила картошку, и было у нее такое выражение, будто картошка виновата во всех ее прошумевших бедах и в бедах, которые к ней только приближались, а Вадим Кузьмич был соучастником картошки, он вроде с ней в преступном сговоре, и самое сильное их желание – насолить Наталье Михайловне, испортить ей жизнь, ту самую жизнь, от которой уже почти ничего не осталось, разве что десяток лет, наполненных жареной картошкой и такими вот судорожными, торопливыми, унизительными утрами, когда она вынуждена метаться от зеркала к сковородке, от вешалки к спальне и бояться, бояться опоздать на автобус, в метро, опоздать проскочить в стеклянные двери своей конторы, и ее вызовут, спросят, почему она опоздала к заждавшимся пылинкам, затосковавшим без нее пылинкам, взбудораженным ее отсутствием пылинкам, и не желает ли она написать объяснение, и может ли поклясться, что подобное никогда не повторится. И никто на белом свете не посочувствует ей, не спросит, что же она сделала полезного за весь рабочий день, а если не сделала ничего, то это никому не интересно, потому что главное в ее работе – прийти вовремя и уйти ни на минуту раньше положенного.

Вадим Кузьмич и Танька шарахались от проносящейся шутихой Натальи Михайловны, прижимались к стенам, втягивая животы, но та все равно задевала их, касаясь лиц рукавом платья, обдавая горячим дыханием, пронзая насквозь, пригвождая к замусоленным обоям напряженным взглядом опаздывающей женщины. И наконец, прошуршав плащом, сверкнув зонтом, простучав каблуками, словно бы в последней попытке спастись, выжить, она рванулась к выходу, успев на прощание вскрикнуть: «Пока!»

И все.

Подойдя к окну и прижавшись лбом к холодному стеклу, Вадим Кузьмич увидел внизу жену. И что-то в нем дрогнуло. Наталья Михайловна Анфертьева, в девичестве Воскресухина, потеряв всякое достоинство, совершенно неприлично, на виду прохожих, подламывая каблуки, бежала по мокрому асфальту, прыгала через лужи, уворачивалась от летящей из-под колес грязи и бежала, бежала, чтобы успеть к приближающемуся автобусу. Стояли еще ранние осенние сумерки, и увидела она не автобус, а лишь его огни, смазанно двоившиеся в залитом дождем асфальте. Вадим Кузьмич испытывал еще большее потрясение оттого, что понимал – его жена в этот миг была счастлива, она успевала на автобус, значит, она успеет к своим пылинкам. И сегодня будут прорабатывать кого-нибудь другого, кто-то другой будет выцарапывать на бумаге покаянные слова. Наталья Михайловна бесстрашно и расчетливо стала у самой проезжей части, и, едва автобус остановился, жарко дышащая за ее спиной толпа внесла, вдавила ее в распахнувшиеся двери. Потом со скрежетом, будто навсегда, двери захлопнулись, автобус присел, крякнул, поднатужился и поплыл, поплыл, оставив на асфальте мечущихся от горя неудачников.

Утро получилось довольно долгим. Вадим Кузьмич брился, одевался, долго и придирчиво выбирал галстук, словно от этого что-то зависело. Уже надев плащ, он взглянул на себя в зеркало, вдруг заподозрил галстук в недоброжелательстве и тут же снял его, надел другой. Но в чередовании сине-красных полосок Вадим Кузьмич увидел намек на милицейские цвета, да и узел ему показался каким-то тощеватым, твердым, как желвак, – сразу видно, что человек, у которого на галстуке такой узел, нервничает и дрожит. Следующий галстук оказался не лучше, в нем чувствовалась расхлябанность, Анфертьев ощущал себя некрасивым и обреченным. И он снова прошел в спальню, раскрыл шкаф и, сев на кровать, долгим раздумчивым взглядом уставился на висевшие галстуки.

Провел по ним рукой, словно проверяя их готовность к делу важному и рисковому. Рука его сама остановилась на тускло-красном, в котором на изломе возникала легкая, почти незаметная голубизна. Узел получился мягким, свободным, но в то же время достаточно строгим. Внизу галстук едва касался пряжки ремня. Это тоже было хорошо. Узел не вдавливался в шею, висел свободно, с воздухом. Анфертьев содрогнулся, вспомнив, что чуть было не вышел с маленьким, напряженным от усердия узелком, который, кажется, даже лоснился от натуги, во всяком случае, его блеск, его стянутые морщины вызывали у Анфертьева отвращение. А от этого, красного с голубым отливом, исходила спокойная уверенность.

Лишь теперь Вадим Кузьмич осмелился взглянуть себе в глаза. И удивился, не увидев ничего, что обращало бы на себя внимание. Ни страха, ни затравленности, ни отчаянной решимости не заметил Анфертьев в своих глазах. Пустота, забитость. Ну что ж, решил он, может быть, так даже лучше. Пустота и забитость.

Улучив момент, когда Танька отвернулась, он быстро взял на высокой полке под потолком Ключ и опустил его в карман. Ключ улегся весомо, вошел будто патрон в ствол. Анфертьев сжал его в кулаке, но Ключ не отозвался. Он отвергал все эти нежности и оставался холодным, как наемный убийца.

– Пошли, – сказал Анфертьев. – Пора.

– Пошли, – отозвалась Танька.

– Не опоздаем?

– Уже опоздали.

– Ну и ладно, – обронил Анфертьев.

– Они уже привыкли.

– Кто они?

– Ну эти… – Танька махнула рукой в пространство. – Воспитатели.

– Они тебе не нравятся?

– Не знаю, – ответила Танька с полнейшим равнодушием к вопросу.

Вот они идут по осенним лужам, усыпанным опавшими за ночь листьями, Анфертьев держит Таньку за маленькую холодную ладошку, и это касание заменяет им общение. Из котельной со свистящим шумом вырывается пар, и ветер уносит его рваные клочья. Над пустырем кружатся черные вороны, хриплым лаем оглашая окрестности. Из-за поворота время от времени доносится металлический визг трамвая на повороте. Надо же, подумал Анфертьев, осенью и люди выглядят неприкаянно, будто их тоже сорвало ветром и несет куда-то вдоль улицы, заметает в метро, в подземные переходы, загоняет в трамваи… И несутся они, раскрыв зонтики, ловят этими перепончатыми парусами порывы ветра, пытаются менять направление, управлять полетом, но все равно их несет совсем не туда, куда они стремятся, куда им хочется…

Подведя Таньку к калитке детского сада, Анфертьев легонько подтолкнул ее в спину и пошел по дорожке вдоль забора. Танька, вцепившись пальцами в железную сетку, ограждающую двор, неотрывно смотрела ему вслед, ожидая, когда он оглянется. Анфертьеву хотелось до самого поворота идти спиной вперед, чтобы все это время видеть Таньку, ее лицо, исполосованное прутьями ограды. Но он держался и только в конце дорожки обернулся и помахал рукой. Танька не ответила, как бывало обычно. Для нее эти пустые формальности уже ничего не значили. Оба постояли, глядя друг другу в глаза, и молча, почти одновременно разошлись.

Сунув руки в карманы плаща, подняв воротник, Вадим Кузьмич брел дворами, обходя лужи, усыпанные листьями. Неожиданно он остановился перед торчащей из земли ржавой скобой и уставился на нее с напряженным вниманием, словно пытаясь понять какой-то скрытый смысл, заключенный в ней.

И он вспомнил. Сегодняшний сон. Да, это оно…

Из белоснежных облаков, разрывая их, вывалился громадный, черный Сейф и понесся, понесся вниз, слегка поворачиваясь в воздухе, так что Анфертьев, задравший голову где-то на маленькой Земле, видел его поблескивающие на солнце ручки, запоры, видел днище, затянутое паутиной и заросшее мусором, ржавые колесики по углам. Сейф приближался с нарастающим пронзительным свистом, а в облаках так и осталась рваная дыра, и сквозь нее виднелось страшноватое темно-фиолетовое небо, хотя вокруг облаков оно было обычного цвета – нежно-голубого, каким ему и положено быть. И еще показалось Анфертьеву, что там, в дыре, что-то происходило, там шла какая-то возня, сдвиги, перемещения. А Сейф все приближался и никак не мог достичь поверхности земли, и Анфертьев стал понимать, что он летит из неимоверной дали, чуть ли не из другой галактики. Но вот Сейф закрыл полнеба, вокруг Анфертьева потемнело, как при солнечном затмении, лишь на горизонте осталась светлая полоска, а все вокруг погрузилось в тень. Момент падения Анфертьев не помнил. Следующее его воспоминание – он подходит к лежащему Сейфу и сквозь подошвы чувствует почву, разогретую ударом. Сейф упал в такие же мокрые желтые листья и почти весь погрузился в землю. Анфертьев подошел ближе, пнул железный угол ногой и отшатнулся – Сейф дышал. Мерно поднималась и опускалась его задняя стенка, причем движение было живое, стенка выгибалась, как выгибается при дыхании спина живого существа. Раздвигая сомкнувшуюся над ним землю, Сейф начал приподниматься, с него сыпались мокрые комья. Анфертьев хорошо запомнил прилипшие к его бокам листья, хриплое дыхание и выгибающуюся при входе стальную плиту… И бросился бежать.

Надо же, он начисто забыл сегодняшний сон и, только увидев железную скобу, вспомнил свои ночные страхи. Ладно, подумал Анфертьев, Сейф все-таки рухнул, свалился из заоблачной выси и не видел, чтобы ему удалось приподняться. Он рухнул. И все. И будем считать, что это был счастливый сон. И потом, так ли уж важно, как это все кончится, лишь бы кончилось.

«Лукавите, Анфертьев! – услышал он голос Следователя. – Если вам все равно, как объяснить кропотливую подготовку, на которую ушло больше года, как объяснить эти кружева из улик, сплетенные вокруг несчастного Квардакова? Ведь вам стоит потянуть за веревочку, и все эти невинные кружева превратятся в стальную сеть!»

И потяну! – подумал Анфертьев. И отстань. Отвали. Потом поговорим, если будет желание. Сейчас не до разговоров. Да и не о чем пока говорить.

Сразу за щелью в заборе к Анфертьеву подошла Света – похоже, она прогуливалась по тропинке, поджидая его. Коснулась рукой локтя Вадима Кузьмича и молча пошла рядом. На ней было серое свободное пальто, черные высокие сапожки, которые великодушные спекулянты уступили ей за полторы месячные зарплаты, и вязаная шапочка. Лицо ее стало строже, во взгляде уже не было той безоглядной надежды увидеть нечто счастливое за ближайшим поворотом. Сейчас в глазах Светы застыла полнейшая уверенность в том, что ничего не ждет ни за этим поворотом, ни за следующим. Разве что там будет маячить нескладная фигура Анфертьева в светлом плаще с коротковатыми рукавами и поднятым воротником. Потом, когда пройдут годы после сегодняшнего утра, когда не будет в ее жизни Анфертьева, завода, Сейфа, бухгалтерии, когда это уйдет в далекое прошлое, как-нибудь случайно, в хлопотах она вспомнит нескладные встречи, свидания в коммуналке за запертыми дверями, в темноте, чтоб соседи не догадались, хотя те прекрасно знали, что она дома, догадывались по шорохам и воровскому шепоту, невнятно доносящемуся из-за ее двери, так вот ей покажется, что это и было счастье. Но до прозрения еще далеко, пройдет много времени, с ней много чего случится, будут в ее жизни другие мужчины, и получше Анфертьева, и гораздо хуже его, но эти годы не войдут в наше повествование, и скомканные ее будущие свидания, и затяжные встречи, до пресыщенности, до отвращения, все это нам, ребята, не понадобится.

– Что скажешь, Анфертьев? – спросила Света, свернув с дорожки в густую опавшую листву, раздвигая ее черными сапожками производства нейтральной Австрии.

– Прекрасная погода, не правда ли? – ответил вопросом Анфертьев, пытаясь придать голосу игривость.

– Где? Где прекрасная погода? В небе? Во мне? В мире?

– А, – улыбнулся Анфертьев. – Хорошее уточнение. Я полагаю…

– Дальше не надо. Ты ответил достаточно полно. Достаточно того, что ты полагаешь. Остальное не важно.

Вадим Кузьмич сошел к Свете в листву, повернул ее к себе. Она не отвела глаза в сторону, но смотрела на него с любопытством. Ну-ну, дескать, что ты еще скажешь?

– Света, давай не будем. Ведь мы с тобой и без этого еще понимаем друг друга.

– Без чего?

– Без выяснений отношений. Слова мешают человеческому общению, Света. Надо произносить их как можно реже, в случае самой крайней необходимости. А кроме того, далеко не все слова годятся для общения, большинство лишь все обостряют, углубляют, раздражают…

Света прошла вперед, под клены с громадными красноватыми листьями. Листья отламывались от веток со свежим хрустом. Но даже на земле они еще сохраняли упругость. Света вошла в низкую ветку клена, лицом коснулась холодных листьев и остановилась, ощущая щеками, губами их вязкость.

– Возможно, я веду себя не так, как тебе хочется… Но я не могу вести себя иначе, не могу поступать, как хочется мне, – проговорил Анфертьев, глядя ей в спину. Он хотел сказать больше, подробнее, но остановился. Так уж устроилось в нашей жизни, что даже собственные чувства не кажутся нам настолько важными, чтобы о них говорить кому бы то ни было. Мы и таимся, мы стесняемся. Как-то незаметно привилась грубоватость. Человек, обронивший о себе что-то искреннее, долго страдает и мается, будто сморозил вопиющую бестактность.

– Ты не можешь жить, как хочется мне, не живешь, как хочется тебе, Наталья Михайловна, по твоим словам, тоже от тебя не в восторге… Как же ты живешь? Для кого? Для чего?

– Ты забыла упомянуть еще одного человека.

– Танька? Думаешь, она одобрит тебя, когда все сможет понять?

– Мне достаточно того, что она не осуждает меня сейчас.

– Немного же тебе надо.

– Ты так думаешь? – спросил Анфертьев серьезно, входя в листья и найдя в них глаза Светы. – Ты ошибаешься.

– Я знаю. Я знаю, Вадим. Прости. Я слегка раскисла. Буду исправляться.

– Ну что ж, давай исправляться вместе.

– А знаешь, они пахнут. Листья, – Света отломила большой лист клена.

– Чем?

– Листьями. Мертвыми листьями.

– Хороший запах?

– Да, мне нравится. Он настоящий. Честный. Спокойный.

– А как пахнут деньги? – неожиданно спросил Анфертьев и сам испугался своего вопроса.

– Деньги? – Света быстро взглянула на Анфертьева и отчужденно пошла по дорожке. Остановилась, поджидая. А он задержался немного, услышав вопрос, который задаст Свете Следователь: «Не говорил ли кто-нибудь с вами в то утро о деньгах?» – «Нет», – ответит она. И в ее глазах будет воспоминание, может быть, даже понимание. «Понимание? – содрогнулся Анфертьев. – Неужели понимание?»

– Пошли, – он взял ее под руку, надеясь, что она забыла о его вопросе.

– Спрашиваешь, как пахнут деньги, – проговорила Света. – Плохо пахнут. Неприятно. От них исходит какой-то нервный зуд. Мечутся из рук в руки, будто ищут настоящего хозяина и не могут найти. И к кому бы ни попали, им кажется, что хозяин их не достоин. Лезут в душу, им все интересно, любопытно, везде гадят, у них мелкий и пакостный смех. Знаешь, так может смеяться последняя сволочь, поймав хорошего человека на какой-то слабости… При этом пыжатся, изображая из себя нечто значительное. О нас, о людях, они думают плохо, пренебрежительно, с издевкой. Я это знаю.

– А что думают о нас листья?

– Листья о нас не думают. Они общаются с солнцем, дождем, ветром… Мне кажется, они воспринимают людей как некую враждебную бездумную силу, предугадать действия которой невозможно. Как мы воспринимаем ураган, землетрясение, извержение…

Ключ в кармане источал мелкую дрожь, словно в нем бился какой-то моторчик, то останавливаясь, то снова начиная работать, и его содрогание передавалось в ладонь. Анфертьева охватила медлительность, как это бывает у спортсменов, которым через некоторое время необходимо проявить скорость, силу, безошибочность в принятии решений. Он плелся за Светой, едва волоча ноги. Проницательный человек, зная о том, что задумал Анфертьев, мог бы подумать, что тот колеблется, что его охватили не то сомнения, не то угрызения совести. Но это была ошибка. Никаких сомнений Вадим Кузьмич не испытывал. Он молча прощался со Светой, понимая, что сегодняшний его Кандибобер сомнет все его нынешние отношения с людьми и весь мир после обеда будет другим, он перешагнет какую-то черту и окажется там, где никогда не был до сих пор и где ему предстоит остаться навсегда. Может быть, в том мире земля окажется плоской, может быть, звезды там похожи на окна и все небо усыпано этими окнами, как новые микрорайоны в Москве в праздничный вечер. А этот мир, где земля круглая, а звезды похожи на острия цыганских игл, мир, где красть плохо, а честность угнетает и кажется неподъемным грузом, где Света все недоступнее и желаннее, этот мир отшатнется куда-то в сторону Тибетских гор, Марианской впадины, Бермудского треугольника, отшатнется и пропадет.

Ну и черт с ним, вяло подумал Анфертьев. Может быть, по ту сторону Сейфа мне повезет больше. Там идет другая жизнь, и я там другой… Разберемся.

В бухгалтерию Анфертьев вошел порывисто, приветствовал женщин поднятой рукой, и те тоже заулыбались, загалдели. Трудовой день еще не начался, и, сидя на своих протертых, покрытых тряпочками стульях, они впихивали в волосы железные скобы, выравнивали перед зеркальцем носы, брови, губы, дорисовывали недостающее, закрашивали излишнее, одергивали кофты, у всех почему-то были тесные кофты, раскладывали бумажки с таким нечеловеческим старанием, что Анфертьев, увидев все это, сказал про себя – надо. Только так ты сможешь все поставить на место и восстановить в себе хоть какое-то равновесие. Сдвинут ты, Вадим, перекошен, искорежен и жить дальше в этом состоянии не сумеешь, загнешься.

Не было, конечно, в душе Анфертьева радости от встречи с родным коллективом бухгалтерии, он притворялся, причем так увлеченно, что Света с удивлением посмотрела на преобразившегося Анфертьева. Но ничего не сказала.

Войдя в лабораторию, Анфретьев заперся, снял плащ, повесил на гвоздь. Ключ от Сейфа переложил в карман пиджака. Нашел коробочку с крашеной мелочью. Из-за увеличителя достал еще два ключа – от кабинета Квардакова и от соседней двери в архив. Все эти заботы и приготовления как-то гасили нервную дрожь. Выключив верхний свет, оставив лишь красный фонарь, он сел на единственный стул и вжался в угол. Он просидел так не меньше получаса, не находя сил подняться. А когда все-таки вышел с фотоаппаратом через плечо, глаза его были беспомощно сощурены от яркого света, на губах играла добродушная улыбка. За то время солнце рассеяло осенний туман и теперь заливало большую комнату бухгалтерии. Яркий свет слепил пожилую женщину у окна, и Анфертьев заботливо задернул штору.

– Спасибо, Вадик, – сказала женщина, продолжая перебирать короткими пальцами бумажки, сжатые громадной канцелярской скрепкой. Глядя на нее, Анфертьев вдруг ясно вспомнил, как давным-давно, когда он, босоногий, в одних лишь длинных черных сатиновых трусах, бегал по глиняным кручам, к ним во двор заглянул старик с ящиком, на котором сидела белая крыса с красными глазами и маленькими лапками выдергивала из ящика почти такие же вот бумажки. Развернув их, можно было прочитать, что тебя ожидает в ближайшем будущем. Тогда за кусок хлеба, который он отдал старику, крыса вытащила пустую бумажку. Старик предлагал ему попытаться еще раз, но Анфертьев отказался. Он не хотел знать своего будущего, оно страшило его.

– Что нового на финансовом фронте? – спросил Вадим Кузьмич весело.

– Ну как же! – укоризненно воскликнула женщина с тощим узлом волос на затылке. – Вот Свету отряжаем за деньгами.

– Донесет ли?

– Люди добрые помогут.

Разговор продолжался безобидный и необязательный, обычный разговор в день зарплаты – о том, что неплохо бы сбегать за бутылкой и отметить премию, о том, что у кого-то в баночке остались соленые грибочки, но проделать это безнравственное мероприятие лучше после обеда, когда начальство, и Подчуфарин и Квардаков, сами отправятся куда-нибудь пропустить стаканчик-другой, когда можно будет попросту закрыть бухгалтерию на часок, да и посидеть, попригорюниться в тесном женском кругу. Анфертьев, участвуя в этом разговоре, подшучивая и подтрунивая, ни на секунду не прекращал беседы со Следователем.

«Скажите, Анфертьев, вы ничего странного не заметили утром в бухгалтерии?»

«Как же, заметил. Царило всеобщее оживление. Это был день зарплаты, кроме того, обещали выдать квартальную премию».

«Да, это я знаю. Послушайте… Единственное окно, через которое с заводского двора можно видеть все происходящее в бухгалтерии, было задернуто шторой. Остальные окна выходят на глухую стену цеха. Вам не кажется, что все это было продумано? Некоторые свидетели утверждают, что это окно задернули вы?»

«Если свидетели утверждают, значит, так оно и есть».

«Зачем вы это сделали?»

«Солнце светило в глаза женщине, которая работает за столом у окна… Но если это сделал действительно я, то в самом начале рабочего дня, потому что потом солнце уходит за цех».

«Видите ли, в чем дело… Женщина эта подтверждает, что вы задернули штору, но она настаивает на том, что отдернули ее через час, поскольку в ней уже не было надобности. Но, когда я пришел в бухгалтерию, штора была задернута. Как вы это объясняете?»

«Можно допустить, что кто-то задернул штору после всего случившегося, чтобы рабочие, столпившиеся у окна, не мешали следствию».

«Да, пожалуй».

Не услышав больше вопросов от Следователя, Анфертьев вышел из бухгалтерии и направился к заместителю директора Квардакову Борису Борисовичу.

– А! – закричал тот, едва Анфертьев появился в дверях. – Заходи!

– Здравствуй, Борис Борисович, – сдержанно поздоровался Анфертьев.

– Привет! Слушай, я говорил тебе о театре. Берут. Ты понял? Я показал твои снимки, целую папку вывалил. Они ошалели. Они пришли в восторг, ты понял?! Они никогда не видели ничего подобного. Понял? Подобного они не видели. И не увидят. Говорят, эти снимки делал большой мастер своего дела, настоящий художник.

– Это я, что ли? – не то удивился, не то озадачился Анфертьев.

– Ну не я же! – расхохотался Квардаков, и ворс его мохнатого пиджака приподнялся дыбом от нахлынувших чувств. – Сегодня же, понял? Сегодня после обеда мы едем с тобой в театр. Они хотят тебя видеть.

– Думаешь, стоит?

– Да тут и думать нечего! Ты будешь работать в театре, снимать актеров, ездить на гастроли, твои снимки будут печатать газеты и журналы! Глядишь, и меня когда-нибудь тиснешь, а? По старой памяти в знак благодарности. А какая там у них фотолаборатория, слушай! – Квардаков обхватил ладонями лицо и застонал, раскачиваясь из стороны в сторону. – Знаешь, одно время я занимался прыжками, имел успехи… В спорте, понял? Так вот однажды…

– И мы сможем поехать прямо сегодня?

– Сразу после обеда. Сразу. Я освобождаю тебя до конца рабочего дня. Возьмем машину и шуранем.

А пиджак он не снимает, озадаченно подумал Анфертьев. Сегодня холодно, и пиджак не висит, как обычно, на спинке стула. Это плохо. Надо что-то придумать.

Вадим Кузьмич осторожно осмотрелся. Паркетина на месте, никто ее не вогнал в гнездо, не приклеил, стол тот же, ящики, как и прежде, забиты папками, и вряд ли Квардаков обратил внимание на забившиеся в щели надфили, подумаешь, надфили… Если он не снимет пиджак, придется все менять на ходу. Вымазать ему спину известкой и заставить снять пиджак? Пусть он снимет его на минуту и отлучится на десять секунд. И все. Сливай воду. Надо же, похолодало, а батареи еще не включили. Такой пустяк – холодные батареи, и все оказывается под угрозой… Ладно, Борис Борисович, ладно. Договорились. Заметано. Едем в театр. Но с одним условием: до этого ты должен будешь зайти в туалет и помыть руки. Можно это сделать и в рукомойнике возле буфета. Как будет угодно. Это ведь не очень обременительно? А потом пожалуйста, хоть в театр, хоть в цирк… Но, боюсь, после этого тебе и дома оказаться будет весьма сложно…

– Я очень благодарен, – с неожиданной церемонностью произнес Анфертьев и тут же устыдился своих слов, столько было в них надсадной уважительности, а если уж говорить точнее – столько в них откровенной подлости. Но, странное дело, Борис Борисович Квардаков принял эти слова за настоящие и даже растрогался. С повлажневшими глазами он подошел к Анфертьеву и с чувством пожал ему руку.

– Ничего, Вадим, – сказал Квардаков крепнущим голосом. – Пробьемся. Главное – держаться друг друга. Мы еще немного попрыгаем. Должен сказать, что прыжки – далеко не самое худшее в мире занятие.

– А ты долго занимался прыжками? – полюбопытствовал Анфертьев.

– Было дело, – сразу замкнулся Квардаков.

– Ну что ж, будем стараться.

– Стараться?! – с шалым восторгом воскликнул Квардаков. – Стараться мало. Надо рвать и метать. Понял? Рвать и метать!

– Да, наверно, ты прав, – промямлил Анфертьев. – Спасибо, Борис Борисович. Я пойду. Мне надо.

– Вперед без страха и сомнений! – крикнул ему вслед Квардаков слова, услышанные им на каком-то спектакле и запомнившиеся своей бесшабашной удалью.

«Многие свидетели утверждают, что вы были в кабинете Квардакова незадолго до обеда, это верно?» – тут же в коридоре спросил Следователь.

«Наверняка не помню. Но, если они так утверждают, возможно, это и было. Могу назвать вам десяток причин, и по каждой из них я мог заглянуть к Борису Борисовичу. Например, для того, чтобы решить вопрос с альбомом, который мне поручено сделать, чтобы согласовать размеры стенда, его решено установить у проходной. На нем предполагается вывешивать снимки, поощрительные, порицательные… Я мог заглянуть к нему и по личному вопросу».

«Какому?»

«Мне бы не хотелось говорить об этом. Борис Борисович хорошо ко мне относится… Дело в том, что он предложил мне другую работу. Более интересную».

«Вам не показалось, что в день ограбления Квардаков выглядел странно? Может быть, возбужденно, или он был замкнутым, молчаливым?»

«Нет, Борис Борисович всегда ровен с подчиненными. Ничего необычного в его поведении я не заметил. Разве что уже в бухгалтерии, а перед этим в буфете… Но на его месте каждый мог бы потерять самообладание».

«Пожалуй… Знаете, Анфертьев, вы единственный человек, который говорит о Квардакове столь доброжелательно. Чем это можно объяснить?»

«На многих подействовало само событие, и они невольно, сами того не замечая, ищут в Борисе Борисовиче нечто отрицательное. Если бы оказалось, что Квардаков завтра летит в космос, вы не представляете, сколько самых восторженных показаний принесли бы вам те же люди о Квардакове. Мнение людей – понятие растяжимое. Вы ищете преступника, и все включаются в вашу работу. Если бы вы искали героя, начались бы другие игры».

«В столе Квардакова нашли его фотопортреты. Это ваша работа?»

«Моя».

«Как это понимать?»

«Как угодно. Подобные снимки вы можете найти во многих столах заводоуправления».

«Уже нашли. И тут вы правы. Знаете, почему я задаю вам столько вопросов? Только у двух сотрудников заводоуправления была возможность снять оттиски Ключа. У вас – по причине особых отношений с кассиром, мы знаем об этом, включая запорожские похождения, и у Квардакова – это злосчастная история с сумочкой. Но и здесь замешаны вы… Странно, не правда ли?» – Следователь попытался заглянуть Анфертьеву в глаза.

«Нет. Странной выглядит ваша логика, гражданин Следователь. Оттиск Ключа мог сделать каждый сотрудник заводоуправления, знакомый Луниной, сосед или соседка, оттиск мог снять любой посетитель нашей бухгалтерии год, два, три, пять лет назад, пришел, чтобы подписать какую-нибудь бумажку, постоял, рассказал занятную историю, покрутил ключи на пальце, ткнул Ключ в кусок пластилина, зажатый в другой руке, и ушел посвистывая».

«Тоже верно», – вынужден будет согласиться Следователь.

Как ни медленно шло время, оно все-таки шло, и стрелка часов над входной дверью, преодолевая силы всемирного тяготения, неумолимо поднималась к двенадцати. Заглянув в очередной раз в бухгалтерию, Анфертьев увидел, что Светы нет, сумочка ее не висит на спинке стула, а стол убран и безжизнен. Он испугался, вбежал в свою каморку, тут же снова выскочил:

– Где Света?

– Что, прозевал свою Свету? – рассмеялись женщины. – За деньгами поехала.

– Ах да! Опять эти деньги.

Анфертьев присел за стол Светы. Покосился на Сейф. Попытался понять его настроение. Холод. И пренебрежение. Больше ничего не уловил. Откинувшись на спинку стула, коснулся затылком стальной двери. На какой-то миг ему показалось, что Сейф дышит, как в сегодняшнем сне… Дверь выгибалась, потом опадала, снова выпирала…

– Наверно, Света до обеда не вернется, – сказала одна женщина. – И зарплата, и премия…

– Может и успеть, – ответила ей другая.

– Если уж очень повезет.

– Света везучая.

– Ничуть. Просто молодая, верно, Вадим Кузьмич? И красивая, да?

– Вам виднее, – Анфертьев резко поднялся и вышел в коридор, оставив за спиной беззлобный смех.

Тощая рощица играла на солнце бледными стволами. Пройдя по шуршащим листьям к дальней скамейке, Анфертьев сел, захлопнул плащ, сунул руки поглубже в карманы, поднял воротник.

– Так, – проговорил он вслух. – Батареи холодные, Квардаков ходит в пиджаке, Света не успевает к обеду, меня ждут в театре… Неужели все срывается?

– Ничего не срывается, – сказал подошедший человек в сером берете и в плаще с капюшоном. Он сел рядом с Анфертьевым, оставив просвет, чтобы не коснуться его.

Да, дорогой читатель, это был Автор. Не мог он оставить своего героя в столь ответственный момент, в столь трудную минуту, в столь опасный день. Разумеется, Автор не одобрял действия Анфертьева, более того, он искренне осуждал его, но бросить на произвол судьбы… Нет, это было было слишком. Кроме того, Автор отвечал за ту громадную сумму, которую собирался похитить его герой. А кто может предсказать действия человека, который вдруг становится обладателем пятидесяти тысяч рублей? Никто, и даже сам обладатель не сможет внятно ответить, как он поступит через минуту. Он попадает в некое силовое поле, которое начисто лишает его способности поступать разумно, трезво, здраво. Весь мир предстает перед ним в искаженном виде, смещаются обычные понятия, некоторые исчезают вовсе, а вместо них возникает в сознании нечто совершенно непристойное. Ближние могут подумать, что он влюбился, что он пишет стихи, собирается поразить мир чем-то возвышенно прекрасным, а все оказывается куда проще – человек кассу хапнул. Автор заверяет читателя, что все сказанное вовсе не досужий вымысел или домысел, призванный украсить эту страничку, нет, все сказанное зиждется на документальной основе.

Да, так бывает. Человек разумно тратит большие деньги в мечтах, а стоит ему найти на дороге четвертную, его сердце колотится до следующего утра. Автору известен случай, когда женщина, найдя сотенную, потеряла сознание. С тех пор прошло много лет, но до сих пор эта находка – самое яркое впечатление в ее жизни. Кто знает, может быть, в последний миг перед ее затухающим взором промелькнет мятая сотня, обещая все радости мира и не давая их, кто знает. Помня об этом, Автор оставил свой стол и со скоростью мысли примчался на заводской двор, едва успел Анфертьев опуститься на холодную скамейку.

«Все остается в силе», – добавил Автор, видя неуверенность Анфертьева.

«Посмотрим», – недоверчиво сказал тот и неприязненно посмотрел на Автора. Так же вот смотрит хозяин на слесаря, который пришел чинить ему унитаз.

«Света успеет вернуться к обеду. Шпингалет сработает. Об этом тоже не беспокойся. Ты помнишь о шпингалете?»

«Помню! Дальше!» – нетерпеливо бросил Анфертьев.

«Борис Борисович останется в пиджаке. Он слегка простыл, когда вчера возился с машиной».

«Что же делать?» – Анфертьев капризно скривил губы.

«В кабинете висит его пальто».

«А на кой мне пальто Квардакова?»

«В карманах мелочь».

«Ну и что?»

«Не могу же я тебе все время подсказывать. В конце концов, ты собрался на это дело, а не я… Пальто ничуть не хуже. Даже лучше. Безопаснее. И если уж тебе все так тяжело дается, могу сказать… В буфет завезли кефир».

«Не может быть!» – воскликнул Анфертьев.

«Завезли. Пришлось поработать», – скромно заметил Автор.

«Вот за это спасибо! – с воодушевлением сказал Анфертьев, поднимаясь. – Это уже кое-что».

И он быстро, не оглядываясь, зашагал к заводоуправлению. Но прежде чем войти в дверь, обернулся. Скамейка была пуста. Анфертьев нервно взбежал на второй этаж, подошел к запертому буфету и, наклонившись, приник к еле заметной щели. В тесном закутке мерцали голубовато-зеленые бутылки с кефиром. Все правильно, четыре ящика. Бутылки, видимо, совсем недавно стояли в холодильнике – на них сверкали маленькие капельки влаги. Проволочные ящики тихонько вздрагивали от ударов кузнечного пресса в соседнем цехе, и из буфета доносился еле слышный перезвон бутылок.

Спустившись в бухгалтерию, Анфертьев увидел, что Света на месте. Что-то она рановато сегодня, подумал он.

– Что-то ты рановато сегодня, – не удержавшись, сказал Вадим Кузьмич.

– Представляешь, как повезло! – радостно откликнулась Света. – Только подъезжаем к банку, а тут директор. Здрасьти, говорит, Светлана Николаевна, что-то вас давно не видно! И под локоток, под локоток в общий зал, к окошку. Выдайте, говорит, срочно, это мое личное указание! – Света рассмеялась.

Что-то заставило Анфертьева обернуться, и он на секунду сквозь закрытую дверь увидел всеведущую физиономию Автора. Дверь захлопнулась, и Автор исчез. Да и был ли он?

– А в буфет кефир привезли, – промолвил Анфертьев как бы между прочим. И хотя слова его были негромки и сказаны безразличным тоном, в бухгалтерии, в самых дальних и ближних ее углах, наступила тишина. Из своей каморки выглянула даже Зинаида Аркадьевна и настороженно уставилась на Вадима Кузьмича.

– Вы что-то сказали, Вадим Кузьмич? – спросила она.

– Кефир, говорю, завезли.

– Ну и шуточки у вас! – Зинаида Аркадьевна хотела было уйти, но что-то ее остановило.

– Сам видел, – сказал Анфертьев, пожав плечами.

– И молчите?! – возмутилась главный бухгалтер, с грохотом закрыв дверь. Впрочем, она тут же вновь раскрыла ее и спросила у Светы: – У вас нет лишней авоськи?

– Лишней нет… Но вы можете взять мою, – виновато ответила Света. – Если вам нужно.

– Спасибо, Светочка! Спасибо, милочка! – Зинаида Аркадьевна что-то сделала со своим лицом, оно сморщилось так, что на нем затерялись и исчезли все черты. Потом Зинаида Аркадьевна еще что-то сделала, и черты проступили снова, правда, немного другие, но все же главного бухгалтера можно было узнать.

Женщины затихли, прикидывая емкость сумочек, и мысленно были уже там, на втором этаже, уже толпились у буфета. Но пока они были еще в бухгалтерии, пока до обеденного перерыва оставалось еще минут пятнадцать. Однако, когда женщины устремили свои взоры на часы, стрелка, не выдержав массового гипноза, прямо на глазах поползла к двенадцати.

Не дожидаясь, пока стрелка коснется вертикальной черточки, Анфретьев позвонил своей жене Наталье Михайловне в далекий и недоступный институт, где она общалась со своенравными пылинками. Наталью Михайловну долго искали, бегали за ней по коридорам, объявляли по местному радио, и Анфертьев слышал в трубке голос диспетчера: «Наталья Михайловна Анфертьева! Вам нужно срочно подойти к телефону! С вами будет говорить ваш муж! Наталья Михайловна! Ваш муж срочно вызывает вас к телефону!»

– Слушаю! – прозвучал наконец в трубке запыхавшийся сипловатый голос.

– Тут у нас кефир завезли, – сказал Анфертьев, и вся бухгалтерия посмотрела на него с уважением – прекрасный семьянин, заботливый отец, любящий муж. – Может, взять?

– И ты спрашиваешь?! – привычно возмутилась Наталья Михайловна, поскольку она частенько возмущалась словами, поступками, самим видом Вадима Кузьмича. – Конечно! Возьми пять бутылок. Деньги найдешь?

– Найду, – подумав, сказал Вадим Кузьмич. – Надеюсь, мне без очереди разрешат взять, учитывая, что я первым принес эту новость, – он вопросительно посмотрел в бухгалтерское пространство.

– Разрешим, разрешим, – закивало, заулыбалось пространство.

И опять все пятнадцать женщин, впрочем, вполне возможно, что их было пятеро, с таким напряжением уставились на минутную стрелку, и столько было в их глазах нетерпения, мольбы и страсти, что стрелка, замедлившая было свой ход, с новой силой рванулась к заветной цифре «двенадцать», когда всем можно будет сорваться с места и помчаться, помчаться, помчаться по стонущей лестнице на второй этаж, где в запертом помещении стояли четыре ящика с кефиром.

Поведение стрелки никого особенно не удивило, бухгалтеры частенько прибегали к подобным шалостям. Однако они знали меру и не озорничали со временем в конце квартала, месяца, года. Дело в том, что в те самые мгновения, когда они дружными усилиями ускоряли бег часов в своей комнате, сами собой передвигались стрелки и на всей территории завода – в цехах, на столбе у проходной, в кабинетах и конструкторских бюро и даже на волосатой руке директора Подчуфарина. Никто не догадывался о бухгалтерских проказах, и все только дивились тому, как трудно в иной день выполнить производственное задание. Казалось бы, всего в достатке – и сырья, и заказов, и никто не прогулял, и начальство на месте, нигде не ездит, не совещается, не конференничает, а план выполнен процентов на семьдесят, не больше…

Желая подольше сохранить в тайне свои злоупотребления со временем, бухгалтеры переставляли иногда запятые в отчетных ведомостях. И надо же – сходило. Ни одна ревизия не обнаружила обмана. Чудно это было и непонятно, какая-то нечистая сила таилась в сумрачном помещении с двумя окнами, затянутыми легкомысленно выгнутыми железными прутьями, чтобы облагородить впечатление, чтобы никому и в голову не пришло назвать эти прутья решеткой. Подчуфарина зазывали поделиться опытом, он, разумеется, щедро делился, не подозревая даже об истинных пружинах и рычагах, действующих в заводоуправлении. Его хвалили, обещали повысить, сулили главк или трест, а если будет хорошо себя вести, то, может быть, и министерство, но пока ограничивались благодарностями к праздникам.

Если бы кто-нибудь простодушный и простоватый заглянул в бухгалтерию в эти минуты, он не заметил бы ничего необычного – сидели женщины и обрабатывали важные финансовые документы. Но человек, обладающий проницательностью, сразу бы заметил, что все неотрывно и пристально смотрят на часы – сквозь дырочки в чеках, сквозь счеты, поверх очков, в отражениях настольного стекла, сквозь друг друга, что многие уже выставили ноги из-под стола, чтобы в тот самый миг, когда большая стрелка займет вертикальное положение, рвануться и, сшибая стулья, роняя счеты и кипы бумаг со столов, понестись и упиться радостью победы, чувством молодости и превосходства – когда удастся первой коснуться выкрашенной коричневой краской ручки буфета. Человек наблюдательный заметил бы, что в плотных кулаках женщины сжимают авоськи и рублевки, заметил бы их учащенное дыхание, порозовевшие щечки, глаза, сверкающие азартом предстоящей борьбы, – все настраивалось на перегрузки, вполне сопоставимые с космическими, хотя они не принесут ни славы, ни звезд.

Анфертьев прошел по извилистому проходу между столами и скрылся в своей лаборатории. Света проводила его взглядом, поскольку не смотрела на часы. Она подумала, что Вадим Кузьмич, пользуясь положением свободного художника, мог бы не торопясь подняться к буфету, но нет, почему-то остался здесь.

Когда стрелка коснулась наконец заветной черточки и женщины необузданно умчались вон из бухгалтерии, чудом не вынеся дверь вместе с рамой, Света лишь посмотрела им вслед, и не было в ее взгляде ни усмешки, ни осуждения. Возможно, она их и не видела, не слышала топота над головой, не заметила, как легкой рябью пошел потолок. Она подошла к двери фотолаборатории и, изогнув указательный палец, легонько постучала в картонную дверь, уверенная, что Анфертьев там, в красных своих сумерках. Но никто не ответил ей, хотя Вадим Кузьмич всегда узнавал ее стук и всегда радостно откликался. «Бегу! – кричал он. – Спотыкаюсь! Теряю калоши!» И Света заранее улыбалась, чувствуя, что Анфертьеву приятно ее видеть.

Но сегодня Вадим Кузьмич не отозвался. Он сидел, затаив дыхание, презирая себя, и оставался твердым в своем злом замысле. Света удивилась, постучала еще раз и, не задерживаясь больше, набросила пальто, прихватила сумочку и вышла, заперев за собой дверь. Анфертьев слышал, как проворачивается в замке ключ, как Света для верности дергает дверь с той стороны. Уже с той стороны. Он услышал даже стук удаляющихся каблучков, и стук этот отозвался в его душе безутешной болью. Все в этот проклятый день происходило в последний раз, все обрывалось, все исчезало в пропадающем времени, хотя и оставалась у него немыслимая надежда, что не все гибнет, не навсегда, что можно еще кое-что сохранить, оставить на черный день. Ошибка. Единственное, что удается в таких случаях, – оттянуть конец, только оттянуть, но это сделает его еще страшнее. Ничего не останется.

Где-то там, в оставленном мире, слышались голоса, чьи-то шаги, хохот, глупый, безудержный хохот людей грубых и бездушных. Что делать, в таких случаях самый мелодичный смех кажется вопиюще неуместным. Мы все слышим время от времени такой смех, ненавидим его и потом стыдимся своих чувств.

Из своей преступно-красной комнаты Анфертьев видел плотную очередь бухгалтерских женщин, втянувших животы, чтобы быть ближе к прилавку с кефиром, видел Свету в пронизанной осенними лучами рощице, Квардакова в мохнатом пиджаке и со сжатым кулаком, плотно лежащим на холодном стекле стола, Таньку в детском саду – ее взгляд был устремлен на часы, висящие между домами у подземного перехода. Танька с нетерпением ждала, когда за ней придет отец, Вадим Кузьмич Анфертьев, обуреваемый в эти минуты страстями подлыми и корыстными. На какое-то мгновение его охватило полнейшее безразличие и к Сейфу, и к его содержимому, но он подавил в себе это чувство как слабость, как страх перед неизвестностью и, казнясь, страдая… поднялся и откинул крючок.

Шагнув в залитую солнечным светом бухгалтерию, придирчиво осмотрел ее, заглянув за шкафы, под столы – не остался ли кто за вешалкой, чтобы подтянуть рейтузы, или почесать между лопатками, или пришить пуговицу. Но нет, бухгалтерия была пуста. Тогда еще раз проверил снаряжение.

Ключ от Сейфа? В кармане.

Перчатки резиновые? Есть.

Меченые монеты? На месте. Потерпите, дорогие, недолго осталось.

Пакет для денег? Держись. Совсем скоро.

Ключ от двери в комнату архива? Есть.

Ключ от кабинета Квардакова? Где же он?! Черт! Ага, нашелся.

Все?

Или что-то упущено?

Кажется, все.

Анфертьев вышел на свободное пространство комнаты и остановился в солнечном квадрате. За окнами ходили люди в промасленных прожженных спецовках, отъезжали машины, кто-то кого-то искал, кто-то от кого-то прятался – обычная производственная жизнь. Анфертьев не удержался, задернул штору. Мало ли кому придет в голову – расплющить поганую свою морду о стекло и заглянуть в бухгалтерию. И Вадим Кузьмич старательно поправил складки пыльной шторы. Подошел к двери и опустил кнопку запора – теперь никто не войдет. Будет ковыряться с замком, будет чертыхаться и звать на помощь, но не войдет. Не помешает. Не застанет.

Подошел к Сейфу.

Никаких чувств, исходящих от этой громадины, уловить Анфертьеву не удалось. Перед ним стоял железный сундук и ничего более. И ладно. И хорошо.

По прикидкам Анфертьева получалось, что у него было пять минут, не более. Две минуты уже прошло. Оставалось три. Те самые три надежные минуты, в течение которых ни одна из женщин не начнет колотить в двери, не вернется Света, чтобы подготовиться к выдаче денег, не придет шальная мысль в непутевую голову Квардакова.

С улыбкой, более походившей на оскал, Вадим Кузьмич Анфертьев натянул резиновые перчатки, пошевелил в воздухе припудренными тальком пальцами и с такой же напряженной улыбкой, с какой его отец когда-то резал свинью, приговаривая: «Потерпи, милая, сейчас все пройдет, все будет хорошо, потерпи немного, вот видишь, тебе уже не больно…» – ласково говорил, жалеючи и сострадая этой захлебывающейся кровью свинье, проталкивая тем временем в нее длинный, отточенный накануне нож с деревянной надколотой ручкой, вот с такой же улыбкой Анфертьев протолкнул в Сейф длинный тяжелый Ключ и не заметил даже, как произнес те же слова: «Потерпи, дорогой, я быстро, я сейчас… Вот тебе уже и не больно…»

Оглушительно прозвучал щелчок в глубинах замкового устройства, потом еще один, уже потише. Тяжелая литая рукоять повернулась легко, даже охотно, словно поощряя Анфертьева к решительным действиям – так старая красотка бесстыдными телодвижениями и доступностью подталкивает наивного парнишку к поступкам запретным и срамным.

Дверь знакомо поплыла в сторону, раскрывая темное нутро Сейфа. На металлической полке лежали пачки денег, излучая желтый, зеленый, фиолетовый свет. «Пятьдесят тысяч или больше, – обронила в разговоре с кем-то Света. – Думаешь, легко тащить на себе пятьдесят тысяч!» – сказала она, и, хотя Анфертьева не было в бухгалтерии, он услышал эти слова через несколько комнат и коридоров, стен и потолочных перекрытий, через кирпичные простенки, слои штукатурки, ободранный кафель туалета. То ли опасность обострила его чувствительность, то ли нечистая сила взялась помогать ему в том подлом деле, а может, он и не слышал этих слов – они сами возникли в нем…

С ласковой улыбкой, будто он все еще вдавливал нож во вздрагивающую свинью, Анфертьев принялся сгребать деньги, захватывая сразу несколько пачек и сбрасывая их в целлофановый мешок. Он ожидал, что это будет долгая работа, но с удивлением увидел, что деньги на полке кончаются, что осталось всего пять, три, одна пачка, потом и она с легким шелестом соскользнула в прозрачный похрустывающий мешок.

Все.

Сейф пуст!

Тише! – приказал себе Анфертьев. Ему показалось, что он слишком громко захлопнул дверцу. Впрочем, возможно, пустой Сейф всегда закрывается громко, посрамленно, будто причитая от горя.

– Ну, вот и все, – проговорил Анфертьев вслух. – Видишь, как хорошо все получилось… А ты, дурочка, боялась, переживала, крик подняла… – Так говорил когда-то усатый Кузьма, поднимаясь от затихшей свиньи и снимая с рук ее кровь, как снимают мыльную пену.

А мешок и в самом деле был тяжеловатым, для нежных рук Светы уж во всяком случае. Надо же, и никого не посылают в подмогу, кроме хромоногого охранника с разболтанным револьвером, из которого последняя пуля ушла еще в гражданскую войну, когда выясняли между собой отношения махновские хлопцы.

Теперь в архив. Ключ пляшет в руке, вырывается, тычется тупой своей железной дурной мордой вокруг дырки и все никак не может в нее попасть, а где-то голоса, топот по лестнице, кто-то пробежал мимо двери бухгалтерии, а ключ все никак, а в пальцах легкость, в ногах слабость, тошнота, а ключ дребезжит о края скважины, но наконец проникает внутрь, и картонная дверь проваливается. Анфертьев бросает мешок и тут же в два прыжка возвращается к входной двери, откидывая кнопку стопора. Боже! Как он вспомнил о ней! Если бы не вспомнил – все бы пропало! Вся его затея лопнула бы! И вся хитрость и многомесячные прикидки рассыпались бы в пепел. Но – вспомнил. И опять в два прыжка в архив и тут же за собой дверь на ключ. И обессиленно привалился к стенке – пронесло.

Дальше проще.

Сквозь пыльные папки, разваливающиеся скоросшиватели, сквозь мешки с бухгалтерскими бумагами, которые никому на всем белом свете не нужны, но хранятся и одним своим существованием делают мир злым, Анфертьев пробрался к старой, заваленной, прогнувшейся, отвратительной полке. Выдернул из глубины приготовленную папку толщиной сантиметров двадцать. Мешок с деньгами вошел в нее легко, все тесемки завязались с первого раза – и продольные, и поперечные. Папка встала на свое место в дальнем углу, отсыревшем и пропыленном, населенном пауками, усыпанном дохлыми мухами, встала и притворилась непорочной, будто ничего не держала в себе, кроме документов о производственной деятельности предприятия по ремонту строительного оборудования, отчетов о перевыполнении планов, итогах соревнования, о премиях и зарплатах, выданных за работу честную и самоотверженную, – вот такой вид был у этой сволочной папки. Но Анфертьев затолкал ее еще дальше, вглубь, завалил папками потоньше, скоросшивателями потолще, с физиономиями попроще, поглупее, не вызывающими подозрений.

Отдохнуть бы, на юг, к морю, а уж потом закончить остальное. Но нет, нельзя, только сегодня, только сейчас, только в сию секунду нужно заканчивать все, а если останется хоть малая малость, то можно считать, что ничего не сделано.

Окно. Тот самый шпингалет. От всех прочих шпингалетов мира он отличается тем, что может упасть и сработать сам по себе, без прикосновения человеческой руки. Нужно только с той стороны посильней хлопнуть рамой, и шпингалет упадет в гнездо. Его железный глухой стук обезопасит преступника. Выпрыгнув в сухую, мертвую траву, Анфертьев закрыл за собой окно и в последний момент с силой ударил кулаком по раме. О, восторг, счастье и упоение! Стержень шпингалета – милый, дорогой, послушный! – соскользнул в уютную, приготовленную для него ямку в раме окна. Он стал в гнезде, как обученный солдат в окопе.

«Нет-нет! – раздался уверенный голос Следователя. – Это исключается. Окно в архиве заперто изнутри. Значит, преступник мог уйти только через бухгалтерию, только через коридор и главный выход. Но в коридоре все время были люди. Главный выход просматривается. И выйти незамеченным с такой кучей денег… Нет-нет».

– Нет так нет, – проговорил Анфертьев вслух, оказавшись между горой бракованных конструкций и глухой стеной заводоуправления. Наклонившись, он расправил смятые травинки, разровнял землю в том мечте, где отпечатались его подошвы после прыжка из окна, бросил сверху несколько пучков травы и быстро прошел за ржавые конструкции – их берегли, чтобы в трудный момент, когда будет решаться судьба квартального знамени, сдать как металлолом и обойти по этому важному показателю всех остальных конкурентов. О, Подчуфарин был большим мастером по выколачиванию знамен победителей соревнования.

В какой-то миг Анфертьеву показалось, что кто-то мелькнул за деревьями, краешком глаза он уловил движение. Судорожно дернулся, рванулся в сторону, выглянул из-за кучи железок, но нет, никого не увидел. И уже хотел было выйти из своего укрытия невинной походкой, с руками, небрежно сунутыми в карманы, но обнаружил, что в карманы они не проходят, что-то им мешает, за что-то они цепляются. И когда посмотрел на руки, то содрогнулся – на них все еще были резиновые перчатки. Стоило ему показаться в таком виде… Анфертьев содрал перчатки, разрывая их, скомкал в пружинящий комок и, приподняв балку, сунул перчатки под нее. Железка снова легла на место, плотно вдавив перчатки в пропитанную маслами землю.

Обойдя гору металла, Анфертьев вышел на открытое, залитое низким солнцем, пронизанное здоровыми честными отношениями пространство заводского двора. Вышел, сотрясаясь от ударов сердца, с пересохшим горлом, никого не видя, не узнавая, а со стороны казалось, что шел он спокойно, с ленцой, щурился, глядя на солнце, улыбнулся пробегавшему водителю подчуфаринской «Волги», поддал ногой камешек, понимая, глубинным своим нутром чувствуя, что этот простой жест говорит о незамутненном состоянии его духа, и каждый, взглянув на него, подумает только одно: «Делать дураку нечего». А он в эти рисковые секунды прикидывал, что ключ от архивной двери не забыл, кнопку зама поднял, шпингалет не обманул, сработал, в дверь никто не колотился…

– Ну и ладно, – сказал он себе. – И ладно. Потерпи немного, уже не так больно… Скоро тебе станет совсем хорошо. Потерпи.

И, глубоко вздохнув, словно расправляя слежавшиеся легкие, поднялся на второй этаж заводоуправления. Квардаков был на месте. Это плохо. Придется работать, подумал Анфертьев. И толкнул дверь. Квардаков сидел за своим столом, напряженно уставившись в телефонный диск.

– А! Анфертьев! – обрадовался он. – Заходи. У тебя все в порядке?

– Пока… вроде… все.

– После обеда едем в театр?

– Едем, – обронил Анфертьев. – Там кефир завезли в буфет… Не хотите?

– Кефир?! – Квардаков поднялся, его узко поставленные глазки загорелись, на спину упали солнечные лучи, и длинный ворс вспыхнул, засветился, шерсть на загривке поднялась. – Надо бы перед дорогой, да очередь, наверно?

– Вам-то дадут.

– Вообще-то да! Зам я или не зам?! – угрожающе проговорил Квардаков и выскочил в дверь. – Подожди меня! Я счас! – донеслось уже из коридора.

Анфертьев устало подошел к вешалке и вытряхнул в обвисший наружный карман квардаковского пальто меченые монетки из пакетика. Потом под плашку паркета положил Ключ от Сейфа. Прошел в туалет, бросил в унитаз пустой целлофановый пакетик, спустил воду. Из окна туалета открывался вид на бесконечное скопище ржавого металла. Размахнувшись, он запустил туда ключ от архивной двери.

И направился в буфет.

– На твою долю взять? – спросил его Квардаков, радостно сверкая очами: его без очереди пропустили к прилавку – женщины проявили великодушие к заместителю директора, поскольку кефира, похоже, должно было хватить всем.

– Можно, – ответил Анфертьев, мучаясь негаснущей заботой Бориса Борисовича.

– Деньги сейчас принесу, в пальто остались, – сказал Квардаков буфетчице и, вручив Анфертьеву две бутылки, две зеленоватые, холодные, покрытые капельками влаги бутылки, с улыбкой и ясным блеском глаз помчался навстречу своей погибели.

Анфертьев проводил его прощальным взглядом. Он видел Бориса Борисовича Квардакова последний раз. Через минуту-вторую в буфет войдет другой человек – войдет опасный преступник, и кто знает, чем все кончится, чем обернется, как скоро удастся ему снять с себя подозрение, да и удастся ли…

Вот он заходит, порывистый и счастливый, улыбается женщинам, и ворс на его пиджаке сверкает радостно, как одуванчик на весеннем солнце, отсчитывает в ладошке мелочь, что-то говорит, и все улыбается, потому что слова его приятны, он горит нетерпением побыстрее выпить этот холодный кефир и умчаться в театр, где его ждут, где он сделает доброе дело – представит талантливого фотографа. А Анфертьев, скосив глаза, уже видит, видит в ладони Бориса Борисовича расплывающееся красное пятнышко. Оно наливается силой, становится кровавым, будто Квардаков только что зарезал свинью и она, еще вздрагивающая, лежит здесь же, на полу буфета. Борис Борисович не видит этого красного пятна, он видит только монетки, передвигает их пальцем по ладони, набирает нужную сумму и вручает буфетчице. Анфертьев, взяв бутылку за горлышко, протягивает Квардакову. И едва тот коснулся ее, все маленькие голубенькие капельки на холодном боку становятся красными, стекают вниз, просачиваются сквозь пальцы. Квардаков оцепенело смотрит на бутылку с кровавыми отпечатками пальцев – кефир ли в ней?!

– Что это… – пробормотал Борис Борисович невнятно. – Что вы мне дали?

– Кефир, – растерянно ответила буфетчица – женщина с неимоверным количеством завитых медно-красных волос и с большими алыми губами. – Кефир, – повторила она тверже. Многолетний опыт работы в таких вот замызганных торговых точках подсказал ей единственно правильное решение – она бросилась в атаку: – Видно, руки у вас в чем-то, Борис Борисович! Где-то в краску влезли! Ничего страшного! Там в углу рукомойник, пройдите. А бутылку я вам заменю. Давайте ее сюда!

Квардаков тягучими какими-то шагами прошел в угол буфета, плечом отодвинул занавеску, открыл кран и, помедлив, поднес к струе руки, и… Вода окрасилась. А ладони не становились чище, они делались все краснее, и вода, которая скапливалась в рукомойнике, тоже была красного цвета.

Рядом стояла онемевшая буфетчица, из-за ее спины выглядывали женщины бухгалтерии, Анфертьев остался в отдалении – ему не было надобности приближаться к Квардакову, он знал, что происходит у рукомойника. В этот момент в буфет вошла Света. Она протиснулась сквозь толпу, встретилась глазами с Квардаковым.

– Понимаешь, Светочка, – Квардаков почему-то обращался только к ней, – это… краска какая-то… Я мою, а она все сильнее… Даже не знаю… Нигде вроде не был… В кабинете, здесь вот… Понятия не имею, – Квардаков повернулся ко всем лицом и с полнейшим недоумением показал растопыренные красные ладони.

Света отступила на шаг, выбралась из толпы и побежала вниз по лестнице легко и часто, как теннисный шарик, едва касаясь деревянных ступенек. В бухгалтерии уже кто-то был, она влетела в раскрытую дверь, бросилась к Сейфу, прижалась к нему, как Настенька к чудищу безобразному.

– Я уж подумала, что с Сейфом что-то случилось, – Света села на стул и улыбнулась беспомощно.

– А что с ним может случиться, – спросила женщина, натягивая нарукавники, чтобы не пачкать бумаги, чтобы дольше носилась кофта, чтобы не было ей сносу, чтобы напоследок еще можно было ее распустить и связать кофточку поменьше, для дочки, для внучки. – Ничего с ним не может случиться, – продолжала рассуждать учетчица, натягивая нарукавники, как натягивает хирург перчатки перед операцией.

– Мало ли… Борис Борисович в краску где-то влез, ну я и подумала…

– А, – протянула женщина, не слыша Светы. – Ну и слава Богу.

Вошел бледный Анфертьев. Увидев счастливое лицо Светы, он приблизился к ней, что-то сказал, но слов его никто не услышал – ни он сам, ни Света, ни женщины вокруг, потому что не было в этих словах ничего, кроме тихого, незатихающего визга, напоминающего комариный писк. В дверях появился Квардаков с красными, как у гуся, лапами и с доверчивой улыбкой. За ним в бухгалтерию протиснулись те, кто был в буфете, – узнать, чем это все кончится.

– Единственное, что меня утешит, – это зарплата, – пошутил Квардаков. – А, Света?

– Ну что ж, если вам нужно так мало, – Света беззаботно вставила Ключ в железную щель, повернула его два раза, обхватила тонкими пальцами литую латунную ручку, и Анфертьев с болезненной четкостью услышал стон в глубине Сейфа. Чудище будто оживало, будто просыпалось после гнетущего сна. Впрочем, вполне возможно, что стон прозвучал в глубинах самого Анфертьева.

Света потянула на себя тяжелую дверь Сейфа, и, когда внутрь ворвался солнечный свет, она невольно замерла на какое-то мгновение, словно не понимая, что с ней происходит, просунула руку в пасть чудищу, провела пальцами по пустой холодной полке и, обернувшись, виновато посмотрела на Квардакова.

– Здесь ничего нет, Борис Борисович, – Света не могла оторвать взгляда от его красных рук. И все, кто был в комнате, уставились на пылающие пальцы Квардакова. Вначале все колыхнулись в сторону, чтобы убедиться, что Сейф действительно пуст, потом раздался тяжкий общий вздох, а уж потом взгляды сами собой скрестились на руках Квардакова. И он сам, словно подчиняясь какому-то приказу, тоже уставился на свои ладони. В его маленьких, серых, узко поставленных глазках не было ничего, кроме полнейшего недоумения.

– Да, действительно… Ничего нет, – проговорил Квардаков, заглянув в Сейф.

– А до обеда деньги были на месте, – бесстрастно произнесла главбух Зинаида Аркадьевна, стоя в проеме двери своего кабинетика.

– Света, это не я! – твердо сказал Квардаков.

Девушка лишь пожала плечами. Дескать, как скажете.

– Это не я, ты слышишь?! – вдруг заорал Квардаков, схватив Свету за плечи и притянув ее к себе так, что их лица почти соприкоснулись. А Анфертьев не мог оторвать взгляда от красных рук Квардакова, впившихся в белую блузку Светы. – Ты мне веришь?!

– Верю, – Света передернула плечами. – Мне больно, Борис Борисович.

– Света, я не прикасался к этому вонючему ящику!

«Боже! – воскликнул про себя Анфертьев. – Да ведь он живой! Квардаков-то, оказывается, внутри живой! А я, я все время относился к нему, как какому-то ходульному существу… А он живой, у него внутри болит…»

Квардаков оттолкнул от себя Свету, оставив на ее плечах отпечатки красных ладоней, и, круто повернувшись, направился к выходу. Перед ним расступились. Он вышел, с грохотом захлопнул за собой дверь, и все услышали его шаги по лестнице.

– Надо позвонить в милицию, – сказал Анфертьев бесцветно. Он еще хотел что-то сказать, но смолк, споткнувшись о взгляд Светы. Она смотрела на него с бесконечным удивлением, и больше ничего не было в этот момент в ее прекрасных глазах. Только удивление. – Я сказал что-то не так? – спросил он.

– Нет-нет, все правильно, – Света часто заморгала. – В самом деле, надо позвонить… Все-таки пятьдесят тысяч…

– Не надо никуда звонить, – раздался голос Зинаиды Аркадьевны. – Я уже позвонила. Следователь сказал, чтобы никто не уходил. Всем оставаться на местах. Мужчины! Быстро к Квардакову. Его надо задержать.

– Как?! – вскрикнула Света и опять почему-то посмотрела на Анфертьева. Впрочем, все ясно – она просила его вмешаться, вступиться за Бориса Борисовича, не доводить дело до крайности. А то ведь, чего греха таить, люди мы простые, всяким тонкостям не обучены, и кто знает, в каком виде застанет Следователь Бориса Борисовича, если заводские ребята, лишенные зарплаты и премии, пойдут выполнять указание главного бухгалтера.

– Я пойду к нему, – сказал Анфертьев.

– Опасно! – предупредила Зинаида Аркадьевна. – Крыса, зажатая в угол, может броситься на человека.

– Борис Борисович – крыса?! – вскричала Света.

– Какая разница, кто он, – рассудительно заметила Зинаида Аркадьевна. – Может, крыса, может, змея… Я, например, тигр… Все это не важно. Денег-то нет, а на нем краска.

Света рванулась было за Анфертьевым, но Зинаида Аркадьевна с неожиданной ловкостью, преодолев несколько метров, перекрыла ей путь к двери.

– Тебе нельзя отсюда уходить, – твердо сказала главбух.

– Почему?!

– Потому что твой Сейф пуст.

– Но не съела же я эти пятьдесят тысяч!

– Об этом ты скажешь Следователю, – Зинаида Аркадьевна кивнула в сторону окна – на заводском дворе разворачивалась милицейская машина. Когда она остановилась, из нее вышел высокий человек в длинном черном пальто и шляпе с широкими полями. В руке он держал папку с никелированным замочком. Следователь безошибочно глянул в окно, из которого на него смотрели, и, наклонив голову, вошел в подъезд.

Ну вот, свершилось.

Совсем недавно, еще сегодня утром, один лишь вид Сейфа внушал почтение и острастку. Он олицетворял надежность на этом маленьком участке строительства нового общества. Теперь же, опустошенный и обесчещенный, он являл собой жалкую картину. Все вдруг увидели его дряхлость, ненужную и смешную громоздкость, за которой не стояло ничего, кроме никчемных потуг на значительность. Увидели и ржавчину, и облезлость, и грязь под его чугунными колесиками, и паутинку над ними. То, что вчера казалось надежностью и достоинством, сегодня предстало, простите, дурью собачьей. И все мечты о достатке, о красивой жизни, все надежды и упования, которые он возбуждал в душах слабых, глупых и нетерпеливых, тоже оказались дурью собачьей. Может быть, это покажется странным, но происшествие многих отрезвило – они увидели, что их зарплата не настолько значительна, чтобы к ней относиться с почтением. Уж если пятьдесят тысяч могут исчезнуть средь бела дня так легко и просто, то что говорить о сотне – она исчезает как с белых яблонь дым, сама по себе, без каких бы то ни было усилий со стороны владельца.

Нет-нет, никому крамольный образ жизни не показался более привлекательным, но вот собственная жизнь, которая до сего дня была не так уж и плоха, после печального происшествия в заводоуправлении неожиданно предстала унизительно убогой. Достаточно было вообразить в своем кармане пропавшие пятьдесят тысяч, чтобы дух перехватило от появляющихся возможностей.

А Анфертьев, запершись в лаборатории, с безнадежностью думал, что никаких новых возможностей у него не возникло. Что он мог купить за эти деньги?

Написав последние строки, Автор подумал: а не удвоить ли сумму, похищенную Анфертьевым? Все-таки маловато ему досталось, учитывая переживания. Но, поразмыслив, решил этого не делать. В конце концов, так ли уж важно, сколько спер Вадим Кузьмич, ведь мы с вами прекрасно знаем, что не потратить ему и этих денег, несчастные пятьдесят тысяч не принесут ему ни радости душевной, ни счастья безоблачного, ни сытости беспросветной. А стащи он из Сейфа сто тысяч, они его попросту раздавят.

Ну да ладно, не будем об этом.

Анфертьева пригласили в кабинет Квардакова понятым. Он обязан был все видеть, понимать, а потом подписать составленный протокол и тем самым придать ему силу юридического доказательства. И Зинаида Аркадьевна тоже вызвалась в понятые. Они сидели рядом у стены и молча смотрели, как оперативные работники обыскивают кабинет. Сам Квардаков сидел тут же, в сторонке, и с интересом наблюдал за происходящим. На лице его застыла скорбная улыбка, глаза от переживаний стали вроде еще ближе друг к другу, ладони он сцепил вместе и зажал коленями. Впрочем, такое вот спокойствие ему удалось сохранять до того момента, пока один из оперативников не приподнял выступающую плашку паркета. Заглянув в углубление, он подозвал Следователя, который так и не снял широкополой шляпы и длинного черного пальто. Тот подошел, покачал головой, оглянулся на понятых, призывая их к внимательности, взял лежавший под паркетиной Ключ и показал его Квардакову.

– Борис Борисович, как это понимать?

– Впервые вижу! – Квардаков откинулся на спинку стула и схватился руками за сиденье, будто боялся упасть.

Следователь, не говоря больше ни слова, спустился в бухгалтерию, и, пока его не было, все сидели, остро ощущая, как где-то там, внизу, в эти самые секунды проворачивается Ключ в железных лабиринтах Сейфа.

– Подходит, – сказал Следователь, вернувшись.

Потом прошел еще час, еще час, и за это время добросовестный Следователь и его помощники нашли маленькие напильнички в нижнем ящике стола, увидели исцарапанную планку ящика стола, срезали несколько стружек вместе с въевшимися металлическими опилками и сложили их в целлофановые мешочки.

Закончив работу, Следователь сел за стол Квардакова и не торопясь составил подробный протокол обыска, прочитал вслух, отставив на вытянутые руки: видно, глаза его ослабели от многолетней кропотливой работы.

– Понятые, – обратился Следователь к Анфертьеву и Зинаиде Аркадьевне, – прошу вас подписать протокол. Как вы слышали, здесь перечислены наши находки. – Ключ, опилки, надфили, описан тайник в паркетном полу, отражено и то обстоятельство, что найденный в тайнике Ключ подошел к замковому устройству Сейфа. Прошу.

Анфертьев приблизился к столу, беспомощно оглянулся на Квардакова. Тот подбадривающе кивнул ему – подписывай, мол, куда деваться, сейчас от тебя ничего не зависит. И Анфертьев подписал, испытывая гадливое чувство к самому себе. Он надеялся, что такое ощущение не придет к нему, но нет, пришло. И осталось. Прислушиваясь к себе, Анфертьев убедился – гадливость не исчезла. Потом подписала Зинаида Аркадьевна.

– Нехорошо, Борис Борисович, – сказала она негромко, но напористо. – Я от вас этого не ожидала.

– Что делать, Зинаида Аркадьевна, мне очень неприятно видеть вас огорченной, – вежливо улыбнулся Квардаков.

– Прошу в машину, – прозвучал голос Следователя.

Квардаков, нескладно поднявшись, направился к выходу, почему-то сложив руки за спиной. Проходя мимо Анфертьева, остановился.

– Вадим, ты это… Скажи Свете, что я… Я не виноват. Скажешь?

– Скажу, – кивнул Анфертьев.

– Ты извини, но… Видишь, как получилось… Не можем мы сегодня в театр съездить. Никак не получится. Давай отложим на несколько дней. За это время все выяснится, и мы провернем наше дельце.

Следователь стоял рядом, его лицо в тени широкополой шляпы казалось сочувствующим.

– Боюсь, гражданин Квардаков, что вам не скоро представится возможность проворачивать делишки.

– Да? – живо обернулся Квардаков. – Ну, тогда… Вадим, тогда тебе придется съездить без меня. Все равно они тебя ждут. Покажешь снимки, и все сразу станет на свои места. Ни пуха.

– К черту! – ответил Анфертьев.

Анфертьев шел по вечерней Москве медленно и опустошенно. Он хотел выйти с завода вместе со Светой, но в последний момент обнаружил, что ее уже нет, ушла. Это его уязвило, он думал, что ей будет интересно обсудить с ним подробности происшествия, прикинуть дальнейшие события. Кроме того, он надеялся просто побыть со Светой, поговорить с ней, попытаться сгладить, убить в себе неприятное чувство, оставшееся после обыска у Квардакова. И еще ему нужно было убедиться, что Света ничего не подозревает, что между ними, как и прежде, все в порядке, и, кто знает, может быть, им удастся в этот вечер уединиться в ее комнатке за плотными шторами, за тяжелой дверью, отгораживающей их от остальной коммуналки. Но это было бы слишком хорошо, так не бывает. Смирившись, Анфертьев надел плащ и направился к знакомой щели в заборе. Он шел по мокрой тропинке и слышал собственные шаги по размокшим листьям, гудение пара в заводской котельной, редкие автомобильные гудки, слышал голоса сегодняшнего дня, и стояли перед ним недоуменные глазки Квардакова.

Он не ощущал никакого облегчения после страшного риска: ведь всем рисковал, всей оставшейся жизнью. И привычный разговор со Следователем получился без обычной напористости, Анфертьев отвечал вяло, нехотя, не испытывал никакого интереса к вопросам.

«Скажите, Анфертьев, вы не задумывались над тем, как удалось Квардакову вскрыть Сейф и унести добычу, чтобы этого никто не заметил?»

«Нет, не задумывался. А вы уверены, что это сделал он?»

«Кто же тогда? Я не встречал в своей жизни столько улик против одного человека».

«А это вас не настораживает? – спросил Анфертьев и тут же вычеркнул из своей памяти эти слова, будто он никогда их не произносил. – Но это же косвенные улики», – поправился он.

«Какие же они косвенные?! Ключ от Сейфа. Напильники. Опилки в ящике стола. А вспомните его красные руки! Это тоже косвенная улика? Во всем заводе есть только одно место, где можно вымазаться в эту краску, – внутри Сейфа».

«Вам виднее».

«Да, конечно, мне виднее. Но видите ли, в чем дело… Я восстановил по минутам весь обеденный перерыв Квардакова. И оказалось, что у него не было возможности войти в бухгалтерию незамеченным, не было времени возиться с Сейфом, выгребать оттуда эти пачки, у него ни на что не было времени».

«И как же вы это объясняете?»

«Он сумел убедить людей, что они видели его не в то время, когда они действительно его видели. Если у Квардакова все было хорошо подготовлено, ему вполне хватило пяти минут».

«А где деньги?»

«Скорее всего их унес сообщник».

«Никто не видел в заводоуправлении посторонних».

«Его сообщник не обязательно должен быть посторонний», – заметил Следователь проницательно.

«Вам виднее», – повторил Анфертьев и спустился по ступенькам в полуподвал пивного бара, оставив настырного Следователя под осенним дождем, на мокром асфальте Столешникова переулка. Здесь был слабый желтый свет, сводчатые потолки, запах пива и рыбьих внутренностей. Пожилая женщина в замызганном халате сгребала со столов шелуху, красные раковые панцири, сама с собой ругалась по матушке и, тяжело ступая больными ногами, уносила кружки и опустевшие бутылки. Анфертьев взял пива и устроился в самом углу. Опустив лицо, он ничего не видел, кроме стеклянного полумесяца кружки, отороченного пеной. Выпил, не ощутив ни вкуса, ни запаха, ни горечи пива.

– Ну и ладно, – время от времени проговаривал он. – Ну и ладно. Там будет видно. Разберемся.

– Вы что-то сказали? – добродушно спросил его красноватый детина, отгородившийся от напиравшего на него мира дюжиной кружек.

– Все в порядке, старик, – Анфертьев приветственно поднял руку.

– А почему ты не спросишь, отчего у меня такой красный нос? – улыбнулся толстяк.

– Действительно, отчего он у тебя такой красный? – послушно спросил Анфертьев.

– От беспробудного пьянства, деточка.

– Надо же, – проговорил Анфертьев и направился к выходу.

Неожиданно для самого себя он оказался на Садовом кольце, рядом с американским посольством. Прошел мимо расчетливо выставленных автомашин, которыми американцы пытались поразить воображение москвичей. Анфертьев только улыбнулся этой наивной хитрости заокеанских идеологов. Постоял перед высотным зданием на площади Восстания – оно возвышалось над ним, как Кара-Даг, который он помнил еще с тех пор, когда студентом на попутных рванул в Крым со своим другом Семидольским, для которого жизнь действительно уготовила не менее семи разных судеб: был Семидольский и начальником изыскательской партии, и домовладельцем, торговал мороженым, несколько лет прослужил горноспасателем, потом женился, еще раз женился, еще раз, но в конце концов оставил это занятие и уехал в свою глухую деревню, где занялся разведением кур и уток. Но, на его счастье или несчастье, мимо деревни вели дорогу. Семидольский нанялся геодезистом, через сотню километров стал главным инженером, продал дом вместе с живностью и переселился в вагончик дорожных строителей.

Обо всем этом Анфертьев вспомнил, пока стоял в очереди за водкой в гастрономе, расположенном в первом этаже высотки. Купил он водки, купил все-таки. Воровато, прячась от многочисленных служб, которые яростно пресекали потребление алкоголя. «Мы не допустим, чтобы Зеленого Змия занесли в Красную книгу!» – шутили москвичи, привыкшие ко всевозможным кампаниям. Не было в столице ни единого магазина с названием «Водка», над магазинами висело благовоспитанное слово «Вино». Не иначе как кому-то показалось, что само это слово может возвысить пьянство, и, кто знает, может быть, тогда и пьянство перестанет быть таковым, а превратится во что-то иное, более достойное.

Отстояв очередь в кассу, потом к прилавку, Анфертьев взял водку, сунул ее во внутренний карман плаща и, ощущая холод и тяжесть бутылки, вышел из магазина. Дверь рванулась из его рук, но в нее успел проскочить какой-то мужичонка в кожанке, и дверь тут же захлопнулась за ним, как мышеловка.

Может быть, дорогой читатель, все было совершенно иначе, может быть, освещенный разноцветными фонарями стоял под старыми липами доброжелательный павильон и в него входили оживленные, нарядные мужчины и женщины, покупали шампанское, марочные вина и высококачественную водку, изготовленную по старым рецептам из природной воды и отборной пшеницы, а милые продавщицы в белоснежных кокошниках заворачивали бутылки в яркие пакеты и желали всем праздника, счастья, желали приятного вечера в обществе любимых женщин и любезных друзей…

Но нет, не видел Вадим Кузьмич Анфертьев ни ярких огней, ни радостных улыбок. Он торопился уйти в какое-нибудь безопасное место, чтобы сорвать алюминиевую нашлепку с горлышка и, припав к нему, сделать несколько нетерпеливых больших глотков… Он миновал метро «Баррикадная» и шел дальше, не видя жизнерадостных афиш мультиков, где зверюшки выясняли отношения, ссорились и смеялись, искали друзей, обижали их, но потом все-таки мирились, они не могли не помириться со своими друзьями, потому что детишки, посмотрев фильм, могли усомниться в победе добра над злом, могли решить, что подлость выгодна, спесь вызывает уважение, а сила куда надежнее ума и совести.

Выпив в темноте подъезда почти половину бутылки единым духом, Вадим Кузьмич обнаружил, что заткнуть ее нечем. Подобрав с асфальта несколько кленовых листьев, он свернул их в плотный валик и, откусив бахрому, затолкнул бутылку этой осенней пробкой. Сунув ее в карман, Анфертьев уже безбоязненно вышел на свет фонаря. Теперь никто не может поймать его на распитии спиртного в общественном месте, никто не будет писать суровых писем на работу с требованием наказать его примерно, премии лишить, снять с очереди на получение квартиры, не давать путевок в пионерские лагеря его детям, не придет указаний плакат у проходной вывесить, чтоб все смеялись над ним, пальцами на него показывали, комья земли ему вслед бросали и улюлюкали и чтобы по телевизору его показали.

Миновав плотную группу дружинников, Анфертьев облегченно перевел дух. Удаляясь от мужчин и женщин с красными повязками, он невольно пошел четче, чуть ли не печатая шаг, и хотя проводили его взглядами, но не остановили. Пронесло. Внутренний скулеж, не затихавший с утра, отдалился, стал глуше и уже не вызывал болезненной дрожи в теле. Анфертьев обмяк и почти равнодушно думал об оставшейся на заводе добыче. Света вообще расплылась в его сознании и представлялась теплым радужным пятном. Оно немного грело, немного тревожило, но не настолько, чтоб думать об этом всерьез. Вскоре Света уплыла в темноту зоопарка, растворилась в сырой мгле, но перед Анфертьевым вдруг возникли пронзительные, узко поставленные глаза Квардакова – невидимый зам пронесся мимо на невидимой своей машине.

– Ну, ни пуха, старик! – сказал ему вслед Анфертьев. – Помогай тебе Бог.

И он рассмеялся пьяно и беззаботно. Потом уловил запах листьев клена, торчавших из бутылки, и посерьезнел, погрустнел. На какое-то время он словно исчез – Анфертьев не помнил себя два часа. В памяти остались лишь гул голубых вагонов метро, бесконечные лестницы с рифлеными ступеньками, полыхающие ночными факелами буквы М на столбах у подземных переходов, и он шел от факела к факелу, нырял под землю, снова оказывался на поверхности и, даже не узнав, где он, снова уходил вглубь, под город. И вдруг все это оборвалось, и Анфертьев обнаружил себя на сырой скамейке, перед ним раскачивался пасьянс окон большого дома, за шторами мелькали тени людей, изредка хлопали двери подъездов.

– Где я? – спросил Анфертьев у проходящего парня.

– В Москву тебя занесло на этот раз, – рассмеялся тот.

– Тогда еще ничего, – пробормотал Анфертьев и, вынув бутылку из кармана, убедился, что там еще кое-что осталось. Водка нагрелась и не холодила его левый сосок. Анфертьев догадался, что сидит во дворе дома, где живет Света. Да-да, все правильно. Он здесь уже бывал, и вот, надо же, опять его затащили сюда смутные желания. Потом он понял, что сидит на скамейке давно, не меньше часа, и ждет Свету. Он почему-то решил, что она обязательно должна почувствовать, что он здесь.

И тут он увидел Свету. Она вышла из подъезда в наброшенном на плечи пальто и с ведром в руке. Придерживая пальто, Света пробежала к мусорному ящику.

– Вот видишь, старик, твой расчет оказался верным, – похвалил себя Анфертьев и крикнул: – Света!

Она остановилась, посмотрела в его сторону и, увидев светлое пятно плаща, подошла:

– Вадим? Что ты здесь делаешь?

– Отдыхаю. Шел домой, решил передохнуть… Сейчас дальше пойду, – он махнул рукой вдоль двора.

– Но тебе в другую сторону!

– Ох, Света… Кто может сказать наверняка, какая сторона наша, в какую стоит идти, в какую не стоит… Где я смерть найду, где богатства, где красавица меня поджидает…

– Боже! Ты пьян!

– Самую малость, Света, самую малость… Присядь. Я это место и нагрел, и высушил… Садись, тебе понравится, – Анфертьев сдвинулся в сторону. – Хочешь выпить? – Он вынул из-за пазухи бутылку.

– Нет. Не хочется.

– А ты не будешь возражать, если я выпью?

– Пей, – Света передернула плечами.

Анфертьев запрокинул голову и двумя большими глотками допил водку. Повертев бутылку в руках, он осторожно поставил ее в ведро.

– Это ты виновата, что я так напился. Я хотел с тобой выйти, а ты сбежала… Нехорошо. Мне стало так горько, так обидно… Что я чуть было не заплакал.

– Сейчас уже легче?

– Да, отпустило маленько, – Анфертьев замолчал, будто прислушиваясь к себе. – Да, полегчало. Еще бутылку-вторую, и станет вообще легко.

– Ты уже был дома?

– Нет, только иду.

– Ты что же, пять часов добираешься?

– Может быть… Скажи, что я добираюсь пять лет, и я соглашусь с тобой еще охотнее. Не исключено, что я иду к себе уже пять тыщ лет и мне быть в пути еще столько же… Мы идем, бежим, едем, хотя заранее знаем, что никто нас нигде не ждет, что топать нам до самой смерти. А прийти куда-то и убедиться, что мы на месте, что путь окончен… Нет, этого нам не суждено. Представляешь ужас! Найдем ночевку – и уже считаем, что мы дома… Нам дадут какой-нибудь похлебки, а мы уже готовы выть от радости, что родню обрели… Где-то на работу взяли, жалованье определили, метлу в руки сунули, а мы уж кричим, что себя обрели…

– Как ты думаешь, – отрешенно проговорила Света, глядя на окна, разноцветными искорками светящиеся в ее глазах, – как ты думаешь, мог Борис Борисович взять деньги?

– Борис Борисович? Кто это? А, Квардаков… А почему бы и нет? Ведь он брал их всю свою жизнь и, не случись сегодня этого печального происшествия, продолжал бы брать до конца жизни.

– Ты имеешь в виду зарплату?

– Назови это зарплатой, жалованьем, пособием, взяткой… Какая разница? Он брал эти деньги из твоих рук, отлично понимая, что не заработал их. Но ни разу не отказался. Ведь ни разу?

– Но и ты не отказался.

– Я – другое дело. Мне платят меньше тех денег, на которые можно прожить.

– Как же ты живешь?

– Жена кормит. И потом, я свои деньги все-таки зарабатываю. Может быть, снимки не входят в число основной продукции нашего завода, но меня наняли делать снимки, и я их делаю. И неплохо справляюсь со своими обязанностями. Свои сто рублей я зарабатываю.

– Тебе платят сто двадцать.

– Нет, Света. Это в каких-то ваших бухгалтерских ведомостях стоит цифра «сто двадцать». Но ты хоть раз дала мне эти деньги? Нет. Ты даешь мне сто рублей, а все почему-то считают, что я получаю сто двадцать.

– Вот и о деньгах поговорили, – улыбнулась в темноту Света.

– Видишь ли, мы можем о них говорить, можем о них молчать, можем о них слагать стихи или распевать песни – все это не имеет ровно никакого значения, потому что мы о них никогда не забываем, как о собственной смерти. Предстоящей смерти, которая все ближе.

– Так ты никогда не говорил, Вадим, – озадаченно произнесла Света. – Что произошло?

– Большие деньги… Особенно в чужих руках заставляют смотреть на вещи трезвее. Даже после бутылки этой паршивой водки.

– Пей коньяк.

– Коньяк пусть пьет Квардаков. Если его выпустят.

– А могут и не выпустить?

– Откуда мне знать, – Анфертьев отгородился воротником плаща и от Светы, и от ее вопроса.

– Подожди, – сказала Света. – Какие-то слова ты произнес недавно, я все время пытаюсь понять, что стоит за ними… Да, ты сказал, что, не случись сегодня этого происшествия, Борис Борисович и дальше получал бы свою зарплату…

– Получал бы! – убежденно сказал Анфертьев.

– Я не о том. Из твоих слов выходит, что ты не веришь в его виновность?

– Света, – Анфертьев решился наконец положить ей руку на плечо, – так ли уж важно, во что я верю?

– Что же важно?

– То, как я поступаю. Как ты относишься ко мне, а я к тебе. Важно, сколько я зарабатываю, потому что это определяет мой образ жизни. И определит мой образ смерти.

– И качество потребляемых напитков.

– Я не прав?

– Нельзя же все время говорить о собственной смерти. Это попросту неприлично.

– Да? Извини. Это все она, – Анфертьев кивнул в сторону светящегося в темноте круглого горлышка бутылки, оно напоминало плавающее над землей колечко. – Маленько перебрал… Сказывается отсутствие опыта.

– Это дело наживное, – Света поднялась. – Тебе пора, Вадим. Да и я продрогла. Пока.

– Ты не будешь делать нехороших выводов?

– Там видно будет. Посмотрю на поведение.

– Я исправлюсь! – горячо воскликнул Анфертьев. Эти слова прозвучали куда серьезнее, нежели требовал полушутливый разговор. – Вот увидишь, я исправлюсь.

– Думаешь, это возможно?

– Надо верить в человека, Света!

– Ага, значит, все-таки надо во что-то верить… Пока, Вадим.

Света взяла ведро и направилась к подъезду. Оглянувшись, она увидела, что Анфертьев остался сидеть на скамейке. Поколебавшись, вернулась.

– Прости, – сказал он, вставая. – Задумался.

– О чем?

– О себе, о тебе… Если не возражаешь. Откровенно говоря, это единственное, о чем я думаю последнее время… Хотя… – он пьяно рассмеялся. – Прости, я вспомнил чьи-то слова… Люди думают – что-нибудь придумают, а мы начнем думать – из раздумья не выходим. Ты не помнишь, кто это сказал?

– Знаешь, мне вполне достаточно, что эти слова произнес ты. Пока.

Когда Света, поднявшись на площадку второго этажа, выглянула в окно, скамейка была пуста.

Пьяные мысли Анфертьева:

«Самыми жестокими часто оказываются близкие люди. Право на безжалостность дает им хорошее к тебе отношение. Любя и жалеючи, они посыпают твои раны солью, чтобы убить в них заразу… Сочувствуя, напоминают о самых постыдных твоих словах и поступках. Желая видеть тебя и дальше счастливым и здоровым, они вынимают тебя из петли, вылавливают в проруби, подсовывают тебе холостые ружейные патроны – ими ни за что не развалить себе череп…»

Горечь свершения…

Печаль исполненности…

Боль удачи…

Похолодало.

Дожди кончились, да и осень, судя по всему, шла к естественному своему завершению. Утра стояли ясные и звонкие, желтую траву покрывала изморозь, листья давно лежали на земле и каждую ночь промерзали насквозь. Они ломались и хрустели под ногами утренних бегунов, первых прохожих, под когтистыми лапами ворон, вразвалку шагающих у мусорных ящиков.

Автор хорошо слышал невеселый хруст, и его почему-то тревожил безобидный звук ломающихся мерзлых листьев. И белый кот из подвала соседнего дома тоже не оставлял Автора равнодушным. Когда-то он жил у хороших хозяев в этом же доме и пользовался самой горячей любовью всех членов семьи. Но однажды, выйдя подышать свежим воздухом и пообщаться с себе подобными, он понял вдруг, что нет у него никакого желания возвращаться в духоту квартиры, к сюсюкающей любви и навязчивым ласкам, он понял, что ненавидит вареную рыбу и теплую воду из надколотого блюдца. И не вернулся. Стал пить воду из холодных подмерзающих луж, охотиться за ленивыми голубями, пользовался благосклонностью чистеньких кошечек всех этажей, несмотря на то, что шерсть его потускнела, свалялась и стала весьма далека от той белоснежности, которой так гордились его хозяева. Иногда бывало – сядет кот под окна своей бывшей квартиры, взвоет страстно и безнадежно, как по безвозвратно ушедшей молодости, но не возникает в нем желания вернуться, нет. А в доме появилось немало белых котов, и с каждой весной их становится все больше…

Ну вот, отвлекся Автор, постоял у окна и снова за работу.

Набирайся мужества, Анфертьев. Самое тяжелое впереди. Самое тяжелое всегда впереди.

Можно было бы подробно рассказать о следствии, многочисленных допросах, свидетельских показаниях, но все это нетрудно представить по предыдущим описаниям, и вряд ли стоит возвращаться к тому, что уже известно читателю. А вот очная ставка нужна, поскольку она имеет важное значение для дальнейших событий.

Что, Анфертьев, готов посмотреть в глаза Борису Борисовичу Квардакову? Очень хорошо. Вот повестка, пожалуйста, к девяти утра будь добр явиться в кабинет Следователя. Пройди сквозь холодное утро, по мерзлым листьям, по булыжникам, покрытым изморозью, скользни взглядом по белому коту с желтыми глазами, по жирным голубям, роющимся в объедках, оглянись на одинокого бегуна, наматывающего спозаранку круги по школьному стадиону, помаши рукой Таньке, приникшей к железной решетке детского сада, подними воротничок плаща, сунь руки в карманы и шагай, не оглядываясь. Кто знает, будут ли у тебя в жизни еще столь радостные впечатления, кто знает? Во всяком случае, Автор еще не решил, как с тобой поступить, поэтому кое-что и от тебя зависит. Деньги пусть пока полежат в той каморке, вряд ли кому придет в голову мысль перебрать тысячи папок, так что можешь не беспокоиться. Там они могут пролежать и год, и два, и пять, пока не решит Зинаида Аркадьевна сдать весь этот хлам в макулатуру, чтобы купить Дюма или Дрюона. Если талон на книгу дается за двадцать килограммов макулатуры, то за бухгалтерский архив вполне можно приобрести полное собрание сочинений и того и другого. А сдав папку с целлофановым мешком, наполненным разноцветными тугими пачками в банковской упаковке, можно даже попытаться купить пару детективов Автора, но для этого нужно слишком уж невероятное везение. Оставим это, хотя Автор не прочь пощекотать собственное самолюбие рассуждениями на столь приятную тему…

– Входите, Анфертьев, – сказал Следователь, поднимаясь из-за стола. Был он высок, худ, в глубоко посаженных глазах таилось смущение человека, вынужденного задавать людям неприличные вопросы, подозревать их по долгу службы, уличать в непристойностях.

– Здравствуйте, – Вадим Кузьмич остановился у двери, не зная, как ему быть дальше.

– Раздевайтесь, разговор у нас достаточно долгий, – Следователь еле заметно улыбнулся.

Анфертьев повесил плащ, пригладил волосы перед маленьким зеркалом, приколоченным к боковой стенке шкафа, сел на предложенный стул.

– Прежде чем провести очную ставку с Квардаковым, я хотел задать вам несколько вопросов. Это даже не вопросы… Просто хочу поделиться сомнениями, – Следователь прошелся по кабинету. – Совершенно невероятное нагромождение улик, понимаете? Дикое нагромождение. Краска, Ключ, напильники, опилки… Для того чтобы задержать человека и предъявить ему обвинение, вполне хватило бы любой из этих улик. Одной. А тут все они вместе, все на поверхности, прямо в кабинете у Квардакова, на нем самом. Если он не круглый дурак, то должен был знать, что будут следствие, обыски, допросы… А если он круглый дурак, то где деньги? Что я хочу сказать… Подготовка проведена очень плохо. Грязно. Безграмотно. А все остальное – блестяще. Такое ощущение, что это делали два разных человека. Что вы об этом думаете, Вадим Кузьмич?

Анфертьев оказался в сложном положении. Он готов был отвечать на прямые, самые жестокие вопросы, но у него ни о чем не спрашивали, его просили поделиться соображениями, и он почувствовал подвох.

– Мне трудно об этом говорить, – начал Анфертьев, но Следователь перебил его:

– Почему?

– Вы знаете гораздо больше меня…

– Ничуть! – воскликнул Следователь. – Мои знания никак не связаны, они рассыпаются в руках, понимаете?

– Вы говорите о подготовке к ограблению… Мне об этом ничего не известно. Грамотно ли она проделана, проделана ли… Вы сказали, что все сделали два человека…

– Как бы два! – в горячности воскликнул Следователь. – Как бы два! А сколько на самом деле… Я этого не знаю.

– Вы говорите, что вина Квардакова доказана?

– Да!

– Мне трудно в это поверить, – осторожно начал Анфертьев. – Очевидно, доказательства имеют значение для суда, я же позволю себе… не поверить. У меня хорошие отношения с Борисом Борисовичем, и я…

– Другими словами, вы сомневаетесь в его вине? Вы что-то знаете? Скажите, помогите следствию… Уж если вы цените свои отношения с Квардаковым, то вы не можете безразлично относиться к его судьбе, вы должны ему помочь, верно?

Такого поворота в разговоре Анфертьев не ожидал. Он помолчал, глядя в пол, перекинув ногу на ногу, исподлобья посмотрел на Следователя:

– А как отнесся к вашим доказательствам сам Борис Борисович?

– У меня такое ощущение, что он все время думает о другом. Мои вопросы словно отрывают его от более важных мыслей… Он как-то спросил меня, допрашивал ли я вас… Потом поинтересовался показаниями Луниной, вашего кассира… Мне кажется, что он не всерьез относится к тому положению, в котором оказался. Как если бы слишком затянулась неудачная шутка, и вот-вот все прояснится и станет на свои места.

Ввели Квардакова.

Борис Борисович был все в том же своем мохнатом пиджаке, но теперь ворс совсем погас, свалялся комьями. Однако вошел он легко, увидев Анфертьева, быстро шагнул к нему и, двумя руками сжав ладонь Вадима Кузьмича, пытливо посмотрел в глаза, словно хотел спросить о чем-то, но так и не спросил. Анфертьев отметил про себя, что Борис Борисович похудел, черты лица его обострились, глаза стали еще ближе друг к другу, сделались меньше, и в них появилась смятенность. Квардаков сел на приготовленный для него стул, уставился в стену прямо перед собой, ожидая вопросов.

– Вадим Кузьмич Анфертьев – единственный человек, который не верит в вашу виновность, – бесстрастно произнес Следователь.

– Да? – живо обернулся Квардаков и посмотрел на Анфертьева с некоторой подозрительностью. – Это правда, Вадим? Но почему ты не веришь очевидному?

– Что очевидно, Борис Борисович? – с чувством произнес Анфертьев и вдруг осознал, что вот эти его слова, произнесенные так сочувствующе, едва ли не самое подлое из всего, что он сделал. Он мысленно усмехнулся своему падению, но не возникло в нем ни раскаяния, ни сожаления. Он начинал привыкать к этому нервному типу с бледным лицом и хорошим галстуком. Хотя прошло больше месяца после происшествия в заводоуправлении, Анфертьев не торопился брать деньги из папки. Но все чаще ловил себя на мысли, что и затягивать с этим делом не следует. Ему стали видеться кошмары, от которых он просыпался, вцепившись пальцами в подушку, – какие-то люди очищали архив, выбрасывали в окно пыльные папки, грузили в грязные машины, вывозили на городскую свалку и там сжигали их. А грузчики были неестественно веселы, они не знали, что ворочается в толстой папке, отчего из-под ее картонок просачивается такой тяжелый стелющийся дым – желтый, зеленый, фиолетовый. Струи его свивались, заворачивались в спирали и походили на галактики, которые Анфертьев видел когда-то в школьном учебнике по астрономии. И эти зеленые, красные, синие вселенные вертелись у него перед глазами, как шутихи в праздничном небе, сталкивались, кружились, возникали и гасли звезды, и миллиарды лет со свистом проносились мимо него, и миры корчились в денежном дыму, рождаясь и умирая в тяжелом воздухе городской свалки… – А что очевидно, Борис Борисович? – с чувством произнес Анфертьев, протянул руки к Квардакову, даже пальцами своими пытаясь послать волны сочувствия и скорби.

– Но столько улик, Вадим! Откуда они?

– Для меня их не существует! – и ответил, и уклонился от ответа Анфертьев.

– Почему? Почему ты им не веришь, если уже я начинаю принимать их, если мне они уже кажутся убедительными?

– Я видел вас все обеденное время. До последней минуты. Мы с вами договаривались ехать в театр. Может быть, для кого-то, – он покосился в сторону Следователя, – эти напильнички имеют значение, но я знаю совершенно твердо – у вас не было времени совершить все это.

– А краска? – напомнил Следователь.

– Неужели она была в бутылке с кефиром? – вскинулся надеждой Квардаков.

– Но я тоже держал ее в руках, – заметил Анфертьев.

– Да, верно… Пока я ходил за деньгами, ты держал ее в руках. И твои руки остались чистыми. Ты был в театре? – спросил Квардаков.

– Был, – кивнул Анфертьев. – Им понравились мои снимки, они сказали, что у меня золотые руки.

– Тебя берут? – спросил Квардаков с таким напряжением, будто для него сейчас не было ничего важнее.

– Берут. Я сказал, что буду с месяц занят… Пока идет следствие. А потом готов отдать себя в полное их распоряжение.

– Ну и слава Богу, – облегченно откинулся Квардаков. – Хоть это удалось. А что Света?

– Нормально. Подписка о невыезде… Мы с ней почти не видимся.

– Почему?

– Не знаю. Она… переживает… От разговоров уклоняется. С ней что-то происходит… Мне так кажется…

– Вы не могли бы мне устроить очную ставку с Луниной? – обратился Квардаков к Следователю.

– Зачем? У вас нет расхождения в показаниях. А устраивать из очной ставки свидание… Так не принято.

– Я хочу ее видеть! Поймите, – Квардаков прижал руки к груди, – у меня нет других просьб, жалоб, нареканий… Мне нужно ее увидеть. Хотя бы для того, чтобы попрощаться. А?

– Скоро будет суд. Она вызвана в качестве свидетельницы. Увидитесь и попрощаетесь. Взглядами, – жестковато ответил Следователь.

– Вы думаете, будет суд? – спросил Квардаков со странной улыбкой.

– Совершенно в этом уверен.

– Суда не будет, – твердо сказал Квардаков, глядя невидяще в стенку прямо перед собой. – Вадим, скажи Свете, что суда не будет.

– У вас есть доказательства вашей невиновности? – растерянно спросил Следователь.

– Да. Есть.

– Так предъявите их!

– Я сделаю это, когда сочту нужным. А теперь прошу отвести меня в камеру. Я устал.

Квардаков вышел, не взглянув на Анфертьева.

Ближайшей ночью Квардаков покончил с собой в тюремной камере.

Он повесился на оконной решетке, использовав жгут, сплетенный из собственной рубашки, которую купил когда-то исключительно ради Светы, и был несказанно рад, когда она заметила его обнову. На рассвете сокамерники увидели раскачивающееся тело, подняли крик, вызвали дежурного. Срезали жгут, освободили шею, но было уже поздно. Борис Борисович провисел несколько часов.

Накануне он затребовал нотариуса и по всем правилам юридического искусства составил дарственную. Отныне его машина принадлежала Анфертьеву. Это были «Жигули» красного цвета, в отличном состоянии, поскольку Квардаков, слегка злоупотребляя служебным положением, время от времени поручал лучшим механикам завода посмотреть машину. Да и стояла она в заводском гараже – в безопасности, в тепле, всегда смазанная и заправленная.

А Свете завещал несколько подписных приложений к журналу «Огонек» на будущий год и японский магнитофон.

Произошло событие настолько значительное, что оно потребовало отдельный главы, подробного описания душевного смятения Бориса Борисовича Квардакова, чувства безысходности, охватившего его, возникла необходимость рассказать о тюремной камере, ее гнетущей обстановке, о сокамерниках, этих непрошеных советчиках, которые и убедили Квардакова в безнадежности его положения. Но Автору пришлось, не без колебаний правда, отвергнуть эти соблазны. Они нарушили бы все повествование, перекосили бы его в криминальную сторону. А кроме того, описывать, как Борис Борисович, в ужасе перед судом, на котором ему пришлось бы предстать опасным преступником, безнравственным, падшим человеком, расхитителем народного добра, не выдержал душевных мук и повесился – работа тяжелая и неблагодарная. Эти страницы обязательно вычеркнет знакомая нам литературная дама, и правильно сделает. В самом деле, только представьте: Квардаков раскачивает тюремную решетку, чтобы убедиться, что она выдержит его вес, небольшой в общем-то вес заместителя директора ремонтного завода, рвет на полоски белую рубашку, с которой у него связано столько воспоминаний и надежд, плетет из полосок жгут, захлестывает его на собственной шее и под равнодушный храп преступников…

– Нет, так нельзя, – убежденно скажет дама и перечеркнет страницу крест-накрест.

Но в то же время нужно заметить, что жизненные неурядицы, случавшиеся с Квардаковым до сих пор, были не слишком серьезными, они не закалили его, не воспитали в нем разумного недоверия или, скажем, здравого пренебрежения к общественному мнению. Наверно, не было у него случая убедиться, что мнение это не всегда справедливо и окончательно. Похоже, Квардаков был из тех людей, для которых самой страшной была мысль о том, кто что про них подумает, скажет, как посмотрит, в каком виде во сне увидит. Вообще-то все мы испытываем подобные страхи, но ведь не вешаемся же… Иначе некому было бы описывать такие вот истории, некому было бы их читать.

Задумаемся о другом: почему, собственно, Квардаков завещал свою машину Анфертьеву? Промашка Автора? Никакой промашки. Прежде всего, Квардаков был одинок. А те люди, с которыми его сталкивала судьба, не вызывали в его душе теплоты и привязанности. С Анфертьевым у Квардакова установились дружеские отношения достаточно давно. Анфертьев изготовил несколько превосходных портретов зама, тот, в свою очередь, отвел его в театр, где ему предложили работу более интересную и выгодную. Вадим Кузьмич на протяжении долгого следствия твердо придерживался мнения, что Квардаков ни в чем не виновен, что он честный человек и оказался втянутым в эту историю только по дикому стечению обстоятельств. И ни улики, обнаруженные Следователем, ни общее осуждение коллектива, ни доводы разума не могли поколебать Анфертьева. Приказав себе вести себя столь мужественно и благородно, Вадим Кузьмич этим как бы искупал собственную вину.

Шли дни, мелькали допросы и очные ставки, уточнялись минуты и секунды злосчастного обеда, Следователь заполнял документами третий том уголовного дела – Анфертьев оставался непреклонен. О, сколько знакомых, соседей, подчиненных и руководителей отшатнулись за это время от преступного Квардакова, сколько людей искали и находили в его характере, в его внешности, в прошлом столько отрицательного, что было даже удивительно, как он до сих пор оставался на свободе.

А Анфертьев твердил свое.

И постепенно само ограбление, которое он так ловко провернул, позабылось, подернулось дымкой времени, страхи ушли, а суть происшедшего измельчилась в вопросах Следователя, в бесконечном уточнении подробностей, в долгой череде дней, не приносящих ничего нового. И нет удивительного в том, что в предсмертный час перед мысленным взором бедного Квардакова возник именно Анфертьев, как человек неподкупной порядочности и высокой гражданской совестливости.

Дотошный читатель, однако, призадумается: а почему бы Борису Борисовичу не подарить машину Свете? Ведь, судя по некоторым скромным намекам Автора, он относился к кассиру далеко не равнодушно, и только его недоступная должность мешала Квардакову вести себя более раскованно и целеустремленно по отношению к Луниной. Знали, знали же о подавленных вздохах Квардакова и он сам, и, конечно, Света, она о них догадалась раньше самого Бориса Борисовича, знал и Анфертьев, относясь к ним со смешанным чувством ревности и снисходительности. Более всего умиляли Анфертьева томные взгляды узко поставленных глаз Квардакова – в них столько было любовной тоски и неги! И вздохи его умиляли, и новые несуразные галстуки, и даже кисточки, которыми Квардаков украсил окна своей машины, чтобы сделать ее более привлекательной для Светы.

Так почему же в таком случае «Жигули» не достались кассиру? При нынешнем повальном стремлении к обладанию автомобилями такой вопрос никому не покажется праздным.

Мелькнула у Квардакова мысль подарить машину Свете, мелькнула. Но, поразмыслив, он отказался от этой затеи. И правильно сделал. Подарок от человека, запятнавшего себя грязными делами, от человека, который повесился в тюрьме… Нет, дорогие товарищи, такой подарок мог пагубно отразиться на чести и достоинстве девушки. Едва только в смятенном мозгу Квардакова пронеслись слова «машина висельника», он тут же отказался от своего намерения. Анфертьеву же положено быть менее чувствительным к подобным нравственным тонкостям.

Было еще одно соображение. Хотя задержанным оказался один Квардаков, не снимались подозрения и со Светы. Она кассир, у нее ключи, во время знаменитого обеда она несколько раз отлучалась, якобы прогуливалась. Поэтому Следователь не обделял и ее своим вниманием. А теперь представьте, что Квардаков дарит ей свою машину, – подозрения только усугубятся. Значит, решат многие, между ними действительно был сговор! «Просто так невинным девушкам не дарят в наше время машины», – скажет испорченный жизнью обыватель. И будет прав.

И Борис Борисович Квардаков отказался от мысли подарить машину Свете. Он отписал ей магнитофон и приложения к журналу «Огонек», которые сумел как-то выбить, опять же злоупотребляя служебным положением. Вряд ли стоит осуждать его, поскольку подписаться в наше время на приличное издание можно лишь злоупотребив положением, деньгами, знакомством с театральным кассиром, с уборщицей поликлиники, с банщиком, официантом. Что делать, злоупотребляем старыми заслугами, орденами отцов, юными секретаршами, собственным происхождением, произношением и подписываемся, подписываемся, подписываемся! Но не будем каяться и посыпать голову пеплом. Что ни говори, а из своих скромных доходов мы оплачиваем полиграфическую промышленность крупнейшей державы мира, а потом, вовсе не исключено, что как-нибудь тихим одиноким вечером мы возьмем да и раскроем новенький, похрустывающий, попахивающий волнующим запахом клея и коленкора томик, возьмем да и прочтем страничку-другую, чего не бывает…

Когда Анфертьев получил очередную повестку от Следователя, его охватило состояние покорной безнадежности. Он еще не знал о трагическом происшествии в тюремной камере и поэтому лишь хмыкнул, прочитав приглашение.

– Что-то, я смотрю, не остывает у Следователя интерес к твоей особе, – сказала Наталья Михайловна. – Что ему от тебя нужно? – спросила она, не дождавшись ответа.

– Черт его знает, – вяло ответил Вадим Кузьмич, заталкивая руку в рукав плаща. Пиджак на нем сбился комом, плащ оказался перекошенным, но Анфертьев не замечал этого.

– Вадим! – произнесла Наталья Михайловна ошарашенно. – Да ты небрит!

– Думаешь, Следователь это заметит?

– Тебе мало, что заметила я?

– Если бы я взялся исправлять все недостатки, которые ты во мне видишь… У меня бы ни на что другое не осталось времени.

– А зачем тебе еще на что-то время? По-моему, самое достойное занятие для мужчины – исправлять недостатки, замеченные женщиной. Учти, Анфертьев, я вижу далеко не все, я ко многому привыкла, со многим смирилась. Свежий взгляд рассмотрит куда больше, он будет безжалостнее и потому справедливее.

– Ты полагаешь, что безжалостность и справедливость…

– Да! – ответила Наталья Михайловна уже из прихожей. – Да! – повторила она с лестничной площадки. – Да! – донесся ее голос с улицы.

Анфертьев отвел Таньку в сад, вернулся домой, медленно разделся, бросив в кресло плащ, пиджак, рубашку. Он хотел бросить в эту кучу и галстук, но с удивлением обнаружил, что на нем нет галстука. Анфертьев озадачился, пригорюнился. Надо же, подумал он, похоже, со мной что-то происходит…

– Так нельзя, с этим надо бороться, – проговорил он подвернувшиеся слова и отправился бриться. А через полчаса поймал себя на том, что сидит на краю ванны, уставившись в махровое полотенце производства Китайской Народной Республики. На полотенце были изображены диковинные птицы с длинными хвостами, но от многократной стирки хвосты поблекли, повылезли и птицы стали похожи на обыкновенных кур.

С трудом поднявшись, Анфертьев заставил себя побриться, надел голубую рубашку, постоял перед дверцей шкафа, выбирая галстук. Безошибочно взял темно-синий, гладкий и, остановившись перед зеркалом, неприязненно осмотрел себя.

– Да, старик, – сказал он вслух, – что-то, я смотрю, большие деньги если и повлияли на тебя, то далеко не в лучшую сторону. Хиреешь, старик. И что-то не торопишься вынести с завода эту паршивую папку с мешком внутри, не торопишься…

Он попытался понять почему. Страшно? Нет, теперь это можно сделать спокойно, вынести в фотосумке, можно каждый день брать по пачке, по две, по три… Нет. Он даже заметил за собой нежелание смотреть на дверь архива. Иногда накатывалось желание, чтобы в квартире сделали обыск и убедились в его честности, хотелось, чтобы за ним следили, записывали бы все его покупки и чтобы каждый раз убеждались: он не тратит ни копейки сверх того, что зарабатывает. Он стал брать билеты в автобусе, чего раньше избегал. Как-то продавщица дала ему лишнее яйцо, и Анфертьев с гордостью за самого себя это яйцо ей вернул. Как-то его охватила полнейшая уверенность в том, что за ним следят, и он начал вести себя подчеркнуто раскованно, показывая невидимым наблюдателям свою беззаботность. И даже то, что он не торопился брать мешок из архива, наполняло его надеждой, что все происшедшее еще может обернуться шуткой и он еще подумает, он еще решит, как ему поступить.

– Присаживайтесь, Анфертьев, – сказал Следователь, когда Вадим Кузьмич вошел в кабинет. – Что нового?

– Что у меня может быть нового… Сделал витрину передовиков производства, альбом для треста – история становления нашего завода. Подчуфарин сына в армию провожал, нужно было отснять пару пленок… Вот и все.

– Небогато, – вздохнул Следователь. – У нас тут события куда серьезнее… Борис Борисович Квардаков прошлой ночью покончил с собой.

– Не понял, – с трудом произнес Анфертьев, боясь поверить в услышанное.

– Да-да, – кивнул Следователь. – Так и есть.

– Квардаков умер? – выдохнул Анфертьев, ощутив вдруг тошноту и слабость.

– Повесился.

– Но ведь в камере люди!

– Он сделал это ночью, когда все спали. И потом, Вадим Кузьмич, камера – это не место, где царит атмосфера дружбы и взаимопомощи.

– И ничего нельзя изменить? Ничего нельзя сделать?

– Что сделать… Похоронить надо.

– Но почему он… почему он так поступил?

– Помните, я сказал ему, что будет суд… А он ответил, что суда не будет. Теперь вы понимаете, что он имел в виду? Предстоящий суд почему-то произвел на него очень сильное впечатление… Странно. Человек, решившийся на подобное преступление… не должен вешаться. Он уже через многое перешагнул, и ему в общем-то плевать, что о нем подумают, увидят ли в президиуме или на скамье подсудимых… А тут вдруг болезненно обостренная порядочность. Грабители так не поступают. Что вы думаете обо всем этом, Вадим Кузьмич?

– Что думаю… Похоже, я был прав, не веря в виновность Бориса Борисовича. Теперь и вы со мной соглашаетесь.

– Соглашаюсь, – кивнул Следователь, не сводя взгляда с Анфертьева. – Но ваша настойчивость или, скажем, упрямство… обрели другой смысл. То, что ваша правота подтвердилась столь неожиданно, необратимо и столь убедительно… меня настораживает.

– Вы поверили уликам, а я поверил человеку, – сказал Анфертьев первое, что пришло на ум.

– Хороший ответ. Но это слова… За ними пустота. Ни доводов, ни доказательств, ни объяснений.

– Если бы я постоянно умел объяснять свои поступки, обосновывать их, подкреплять доводами и доказательствами, то я не работал бы фотографом на заводе по ремонту строительного оборудования.

– И это хорошо. Четко. Но это как раз и доказывает, что при желании вы можете обосновать свои поступки, – улыбнулся Следователь, показав длинные желтые зубы. – А знаете, Квардаков завещал вам свою машину.

– Что?! – Анфертьев распрямился на стуле.

– Да-да, все так и есть. Накануне днем он вызвал в камеру нотариуса и оформил все необходимые документы. Теперь вы являетесь полноправным владельцем «Жигулей». Поздравляю.

– Спасибо, – механически ответил Анфертьев. – Большое спасибо… Но здесь какая-то ошибка… Он не мог… Это невозможно!

– Но почему же? Он поверил в вас так же, как и вы в него. – Следователь опять улыбнулся, и на этот раз Анфертьев заметил, что зубы у него необыкновенно высокие, с небольшими, еле заметными щелочками. – Вот эти документы… Взгляните… Все правильно, – вполголоса говорил Следователь, раскладывая перед Анфертьевым листки бумаги. – В том-то и дело, что все правильно. Это достойный подарок за вашу веру в человека… Хотя она и не согласуется со здравым смыслом.

– А много ли есть вещей на белом свете, которые бы полностью согласовывались со здравым смыслом? Истина, порядочность, любовь – все это в стороне от здравого смысла. Я вам назову десятки имен, которыми гордится человечество, но эти люди только и делали, что поступали против здравого смысла. Разве не так?

– Все правильно, – вздохнул Следователь. – Все правильно. Я еще раз убедился в том, что вы очень цепкий спорщик… когда это вам нужно. Если вы так отстаиваете право человека на отход от общепринятых норм, если вы видите в этом доблесть и готовы призвать в свидетели великих прошлого и настоящего… Это…

– Что это значит? – не выдержал паузы Анфертьев.

– Это говорит о многом, Вадим Кузьмич.

– О чем же?

– О вас.

– Интересно! – хмыкнул Анфертьев.

– Поясню, – тусклым голосом проговорил Следователь. – Видите ли, можно уходить от постылого здравого смысла, создавая хулиганские полотна. Можно придумывать безрассудно смелые философские, научные, политические теории. Можно бросать вызов манерой одеваться, вести себя, выражаться. Можно уходить от здравого смысла в любовь, как вы только что сказали… В чем же ваш уход? Одеваетесь вы вполне пристойно. Ведете себя нормально. Ваши фотографии хороши с технической точки зрения, но они в границах здравого смысла. Ни единого выплеска в сторону я не нашел, хотя просмотрел немало ваших фотопроизведений. Ваша любовь…

– Не надо! – испуганно вскрикнул Анфертьев.

– Надо, – негромко сказал Следователь. – Ваша любовь оказалась настолько… бесхребетной, что вообще можно усомниться: да была ли это любовь? Или всего лишь некоторое разнообразие в семейной и производственной жизни? Светлана Николаевна могла надеяться на более яркие чувства с вашей стороны. Нет, любовь не лишила вас здравого смысла. Так в чем же ваш уход? В чем хулиганство?

– А вы уверены, что оно есть? – с издевкой спросил Анфертьев.

– Конечно, нет, – улыбнулся Следователь. – Я только согласился с вами… На время. Когда вы сказали, что большие достижения разума стоят в стороне от разума. Я попытался примерить эту мысль к вам.

– И что же?

– Выяснилось, что эта мысль вам явно великовата. Она вам не по плечу.

– Благодарю.

– Как вы намерены поступить с машиной?

– Ах да… – Анфертьев опустил бледное лицо в ладони и на некоторое время замер. – Простите… Я что-то воспарил ввысь, забыв, что на земле остается…

– Да-да, на земле остается труп Бориса Борисовича Квардакова. И его «Жигули», которые отныне принадлежат вам.

Шутки кончились, подумал Анфертьев. Шутки кончились. Необычный холод охватил его сознание. Смерть Квардакова сделала все необратимым. Не сможет он теперь оправдаться даже перед самим собой, не сможет сделать вид, что волнения позади и жизнь прекрасна. Не сможет он и вернуть деньги. Собственно, он и не собирался возвращать их, но сама возможность такого решения давала надежду на освобождение. Можно было, например, позвонить Следователю и, не называя себя, сообщить, где лежат деньги. И он чист. И все чисты. И все позади. Но теперь… Что бы он ни сделал, чистым уже не быть.

– Вы уже сообщили на завод о смерти Квардакова? – спросил Анфертьев.

– Нет, вы первый. Можете сами рассказать.

– Мне бы не хотелось…

– Почему?

– Не знаю… Лучше это сделать официально.

– Вы так думаете? – Следователь с недоумением посмотрел на Анфертьева. – Если уж вы такого хорошего мнения о Квардакове и ваше мнение подтвердилось, вам должно быть важно сказать об этом… Ваш отказ для меня странен.

– Ничего странного, – буркнул Анфертьев. – Не привык я похоронки разносить.

– Думаете, к этому можно привыкнуть?

– Вам виднее!

– Вадим Кузьмич, простите меня, но вы стали нервным и обидчивым. Вы изменились. Погиб ваш добрый знакомый, тот самый, которого вы несколько месяцев расхваливали, и вдруг такой холод – не хочу разносить похоронки. И это о человеке, который подарил вам перед смертью машину.

– Что-то вы очень часто напоминаете мне о ней!

– Завидую, – улыбнулся Следователь, показав длинные желтые зубы.

– Нет, вы мне не завидуете. Вы меня прощупываете.

– А зачем мне это?

– Может быть, по случаю смерти основного подозреваемого вам требуется замена.

– Вадим Кузьмич, – укоризненно протянул Следователь. – Это вы напрасно. Подозреваемый – не выборная должность. Каждый подозреваемый, обвиняемый, преступник… Все они незаменимы.

– Во всяком случае, я хочу вам сказать, – вдруг быстро заговорил Анфертьев, – что тот обеденный перерыв я был у всех на глазах!

– Простите! – удивился Следователь. – Но все уже подтвердили это. И если я вызываю вас время от времени, то единственно надеясь на вашу помощь. Кроме того, ваше мнение о Квардакове отличается от прочих… Вы сами поставили себя в особое положение. А что касается сегодняшнего вызова, то ведь произошло чрезвычайное событие. Опять же, завещанная вам машина.

– Оставьте меня в покое! – вдруг закричал Анфертьев тонким голосом. Он вскочил, рванулся было к окну, потом подбежал к двери, но, вспомнив о плаще, вернулся к вешалке. – Что вы привязались ко мне с этой машиной?! Не нужна мне машина! Можете взять ее себе!

Следователь налил стакан воды и поднес Анфертьеву. Настоял, чтобы тот выпил до дна, поставил стакан на подоконник, подвел Анфертьева к стулу, заставил сесть.

– Извините, – проговорил Анфертьев слабым голосом. – Я вел себя глупо… Смерть Бориса Борисовича…

– Вы глупо вели себя не сейчас.

– А когда же?

– Когда мы разговаривали с вами о посторонних вещах, – жестко сказал Следователь. – Но вернемся к машине.

– О, Господи, – простонал Анфертьев.

– Да, нам надо закончить разговор о вашей машине. По документам она действительно принадлежит вам. Но, если вина Квардакова будет установлена в судебном порядке, его имущество подлежит конфискации. И тогда машину вы не получите. А Светлана Николаевна Лунина не получит приложения к «Огоньку». Все. Пока можете быть свободны.

– Пока? Почему пока? – осевшим голосом спросил Анфертьев.

Следователь рассмеялся, не сдерживаясь:

– Все мы свободны только пока. Разве нет?

– Вам виднее, – Анфертьев вышел, волоча плащ по полу.

А я-то, дурака кусок, придумывал хитрые вопросы, ответы и в результате перехитрил самого себя. Да, улики сработали, да, они погубили этого бедолагу Квардакова, но ты, Анфертьев, прокололся на другом, ты оказался не готовым к простой человеческой беседе. С напильниками ты управился, а с самим собой не смог. Но как знать, каким ты выйдешь из преступления, каким окажешься по ту сторону поступка… Это никому не известно. Одни не меняются вовсе, и это говорит только о том, что они изменились раньше. Другие попросту исчезают, перерождаются и становятся другими людьми, сохраняя разве что прежнюю оболочку, третьим не удается сохранить и ее…

Автор: Жизнь не прочь иногда исполнить самое заветное наше желание, самую невероятную мечту, когда та потеряет всякий смысл и не принесет ничего, кроме хлопот. Чего с ней делать-то, с мечтой? Как избавиться от этого громоздкого подарка, от сверкающей коробки, перетянутой лентами, – их не хочется даже развязывать…

В бухгалтерию Анфертьев вернулся в конце дня – повестка к Следователю давала ему право вообще в этот день не являться на работу. Женщины уже увязывали свои авоськи с дневными покупками, Зинаида Аркадьевна стояла на обычном своем месте – в проеме двери, зажатая в нем плотно и навсегда. В синих джинсах и сером свитере, Света сидела, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. Во всем ее облике ощущалось что-то вдовье. Сейф был уже заперт, сумочка с ключами и косметикой лежала на столе. Все ждали, когда большая стрелка коснется верхней черточки, чтобы тут же выйти из этой провонявшей бумагами комнаты на свежий воздух, за проходную, и – по магазинам.

– А вот и Вадим Кузьмич, – обронила Зинаида Аркадьевна. – Здравствуйте, Вадим Кузьмич! Вы что, на вторую смену пришли?

Анфертьев рассеянно улыбнулся, боком, наискосок протиснулся к столу Светы, улыбаясь все так же неопределенно, нащупал спинку стула, не глядя, придвинул его и сел лицом к Свете.

– Что с тобой, Вадим? – спросила Света, но не изменила позы, не посмотрела на Анфертьева.

– Со мной… Со мной ничего. А как у тебя?

– Нормально.

В ее ответе прозвучала холодность, даже неприязнь. Последнее время она разговаривала с Анфертьевым таким вот тоном, словно пытаясь оттолкнуть его, отдалиться самой. И то, что он открыто подошел к ней, сел рядом, уставился в глаза, не осталось незамеченным, потому что все уже привыкли к их отчуждению. Женщины переглянулись, состроили озадаченные гримасы и засобирались, не дожидаясь стрелки. Света тоже поднялась, взяла сумочку, требовательно посмотрела на Анфертьева сверху вниз – он сидел, загораживая проход.

– Пропусти, пожалуйста, – сказала она, глядя на часы, на женщин, на закат, на звезды, на светящуюся между домами факельную букву М, пылающую с неуместной яркостью.

– Останься, – сказал он тихо. Свете ничего не оставалось, как пожать плечами, взглядом извиниться перед женщинами и сесть. Сумочку она оставила на коленях, подчеркивая этим, что не собирается задерживаться. Анфертьев взял сумочку и положил на стол: мы, дескать, будем здесь столько, сколько потребуется.

– Потом закроешь, Света, – напомнила Зинаида Аркадьевна.

– Да, я все сделаю.

Бухгалтерия опустела. Свет не включали, и в комнате наступил густой полумрак. Только из окна бил яркий свет от фонаря. Тень от рамы лежала на столе черным крестом.

– Слушаю, – сказала Света нетерпеливо.

– Борис Борисович прошлой ночью повесился в камере.

Света не издала ни звука. Она сидела все так же, скрестив руки на груди и глядя в окно. На лице ее лежали голубоватые блики перекальной лампы, и вся она в это время казалась бледно-голубой.

– Откуда ты знаешь?

– Я только что от Следователя.

– Борис Борисович мертв?

– Да. Он завещал мне свою машину.

– Покатаешь?

– Обязательно.

– Я хочу, чтобы ты свозил меня в Крым.

– Поедем в Крым. А в дороге будем слушать магнитофон, который он завещал тебе.

– Ты счастлив, Вадим? – Она повернулась к Анфертьеву.

– Не знаю… Вряд ли.

– Но ведь ты теперь состоятельный человек?

– Что ты имеешь в виду? – Анфертьев похолодел. В словах Светы он услышал намек не только на машину, не только на машину, не только, ребята, на машину. – Что ты имеешь в виду? – снова спросил он, не дождавшись ответа.

– Все.

– Что все?! Что?!

– Все, – чуть слышно повторила Света. – Все… Это ведь ты сделал, я знаю.

Анфертьев молчал, глядя на Свету широко раскрытыми глазами, в которых метались огни перекальной лампы. Он ощущал неудобство своей позы, затекшие ноги, слишком уж круто повернутую голову к Свете, но не мог пошевелиться, сесть удобнее.

– Я видела, – сказала Света буднично. – Ты остался в лаборатории, когда все вышли и заперли бухгалтерию. Я хотела тогда с тобой поговорить, поэтому и заметила. Я стучалась к тебе, но ты не отозвался.

– Что же из этого… Я часто остаюсь в лаборатории…

– Я видела, как ты выпрыгивал из окна, – она кивнула в сторону архива, – как раз в тот обед. А потом ты с Борисом пришел в буфет… Там с ним все и случилось… Краска и прочее… Я все знаю, Вадим. Я знала с самого начала. Это ты все подстроил. Я хотела тебя просить вернуть деньги, но теперь, когда Бориса нет… Даже не знаю.

Анфертьев молчал, ощущая ломоту в шее, в спине и не решаясь повернуться. Трудно сказать, сколько это продолжалось. Спутники описали полный круг у Земли, комета Галлея удалилась на миллион километров, доблестные металлурги выплавили немыслимое количество чугуна и стали, родились миллионы детей, а миллионы стариков зарыли в землю, сталкивались машины, падали самолеты, извергались вулканы, в кого-то втыкали нож, гремели свадебные марши, люди предавались любви и ненависти, американцы высаживались в Гренаде, японцы – в Америке, французы – в Африке, иранцы – в Ираке, принц саудовский бороздил космический океан, пенсионер Енсен к исходу вторых суток заканчивал свой семитысячный анекдот, а эти двое молчали в полутемной комнате, пропитанной запахами пыльных бумаг, женского пота и заводской гари.

Потом Анфертьев поднялся, с беспомощной улыбкой подошел к архиву, подналег на дверь, открыл ее и через минуту вышел. Не говоря ни слова, положил папку на стол, вынул из сумочки Ключ от Сейфа. Света безучастно смотрела, как Анфертьев открывает Сейф и ссыпает туда тугие денежные пачки. Папку и мешок он скомкал и сунул в мусорное ведро. Уборщица заберет их, даже не догадавшись, какие важные улики уничтожает.

– К тому времени, когда у людей появляются миллионы, они теряют желание их тратить, – криво усмехнулся Анфертьев.

– Там все? – спросила Света чужим голосом.

– Я к ним не прикасался.

– Приходи завтра за премией.

– Ты хочешь сказать…

– Приходите за премией, Вадим Кузьмич. Я шла сегодня мимо детского сада, видела Таньку… Ей нужны ботинки на осень. Она у вас до сих пор в босоножках бегает.

Они вместе вышли из заводоуправления, задержались, взглянули друг другу в глаза.

– Пока, – сказала Света.

Анфертьев боялся, что им придется разойтись в разные стороны, и в то же время хотел этого. Но, когда Света одним словом дала понять, что дороги у них разные, его охватило такое горе, что забылись все страхи, вся нервотрепка сегодняшнего дня. Простое «пока» оказалось куда безжалостнее всех подозрений Следователя.

Света привычно направилась к щели в заборе. Анфертьев хотел было пройти за ней, но не решился. Отныне он вынужден будет пользоваться проходной, он уже не имел права отличаться.

– Пойдем вместе? – Анфертьев сделал попытку повернуть колесо судьбы, вмешаться во вращение земного шара, подправить круговорот мировых событий. И конечно, за эту безрассудную попытку был тут же наказан – его отшвырнуло в прошлое, забросило в будущее, в безвременье, где уже нет никаких чувств, никаких привязанностей, нет ни любви, ни ненависти, есть только потребление пищи и отправление естественных надобностей.

– Послушай, – Света остановилась, повернулась к нему. – Борис некоторое время назад предложил мне жить вместе. Тебе понятно, о чем я говорю?

– Квардаков?

– Да, Борис, – подтвердила Света. – Теперь… не состоится. Здесь есть доля и твоей вины, правильно? Но ты не беспокойся, премию получишь. Там тебе около пятнадцати рублей причитается. Я, конечно, зря молчала, но… Понимаешь, все никак не могла решиться поговорить с тобой… А теперь уже ничего не изменить. – Света помолчала, глядя куда-то сквозь Анфертьева, потом тронула его за рукав, улыбнулась: – Не вздумай снова забраться…

Так, подумал Анфертьев. Еще раз по морде. Привыкай, дорогой. Отныне это будет самое обычное обращение с тобой.

Подняв воротник плаща, сунув руки в карманы, он мерно зашагал к проходной.

Наталью Михайловну Анфертьеву, в девичестве Воскресухину, ее муж Вадим Кузьмич Анфертьев застал в хорошем расположении духа. Она была возбуждена, щечки ее горели, пылали, светились, по дому Наталья Михайловна ходила походкой одухотворенной, на Вадима Кузьмича взглядывала усмешливо, свысока.

– Как поживаешь, дорогой? – спросила, обдав его душистым ветром, настоянным на духах из города Парижа, столицы прекрасной Франции. Спросила и тут же пропорхнула мимо, давая понять, что он отвечать вовсе не обязан, если уж это для него сложно, если слова у него тяжелы и громоздки, а сам он удручен и угнетен.

– Поживаю, – ответил Анфертьев, когда Наталья Михайловна была уже далеко, когда она уже забыла о своем вопросе и о странном человеке в мокром плаще, обреченно стоявшем посреди прихожей.

– Что-нибудь случилось? – снова спросила Наталья Михайловна, проносясь, как ласточка мимо завязшей в паутине мухи, – стремительно, нарядно, празднично.

– Нет, ничего, – выдавил из себя Анфертьев, как выдавливают засохшую зубную пасту из старого тюбика. – Завтра обещают премию.

– Премию? – игриво воскликнула Наталья Михайловна. – Тебе? За что?

– За хорошую работу.

– Они ничего не напутали?

– Скорее я напутал.

– О! Ничуть этому не удивляюсь.

– И кажется, даже рада?

– Анфертьев! Ты ненасытен. Тебе мало, чтобы твоя жена была красива, умна, счастлива! Тебе надо, чтобы я приходила в восторг, едва увидев тебя? Это слишком. Подойди к зеркалу и посмотри на себя. Ты бледен. У тебя потухший взор. Ты выглядишь старше своих лет, хотя у тебя и своих предостаточно. На тебе дешевый мятый костюм. Размокшие туфли. У тебя в кармане рубль с мелочью.

– Мелочь без рубля, – поправил Анфертьев. – Но зато у меня галстук ничего, – шуткой Вадим Кузьмич попробовал пресечь разоблачения жены.

– Да! – согласилась она быстро и решительно. – Галстук тебя вполне выдержит. Это единственное его достоинство. Анфертьев, у тебя были неплохие галстуки, а посмотри на этот! Он мят, он широк, как лопата, его узел перекошен и сморщен. И самое страшное – он у тебя коричнево-зеленого цвета. Где ты его взял?

– Не знаю, – растерянно проговорил Анфертьев. – Наверное, купил… Я только сейчас увидел его…

– Он тебя выдержит, – повторила Наталья Михайловна.

– Надо будет попробовать. – Анфертьев снял плащ и повесил его на дверь туалетной, чтобы на вешалке не намокло пальто Натальи Михайловны. Не нагибаясь, зацепив носком за пятку, снял размокшие туфли и, оставляя мокрые следы от носков, прошел в комнату.

Забравшись с ногами в кресло, Танька смотрела телевизор. Шла передача «Спокойной ночи, малыши!». Показывали мультик с привычным и весьма злободневным содержанием. «У тебя есть друг?» – спрашивает мышонок, зайчонок, медвежонок. «У меня нет друга!» – отвечает поросенок, утенок, кикиморенок. «Пойдем искать друга!» – предлагает нетопыренок, удавенок, упыренок. «А ты хочешь быть моим другом?» – предлагает скорпионенок, динозавренок, лохнессенок…

– Ну, что они там, все подружились? – спросил Анфертьев, опускаясь в соседнее кресло.

– Нет еще, завтра будет продолжение. Но я уже знаю, чем все кончится, они каждый месяц показывают одно и то же… Расскажи мне сказку, а? Расскажи! Ну расскажи!

– Сказку? – отрешенно спросил Анфертьев. – Хорошо. Расскажу.

– Новую? – Танька перебралась со своего кресла к отцу на колени.

– Да, совсем новую. Новей не бывает. Значит, так, жило-было Чудище поганое…

– Страшное?

– Не очень. Нормальное такое чудовище, но силой оно обладало неимоверной. И были у него несметные сокровища. И все эти сокровища Чудище всегда держало при себе.

– Вот такая жадина? – не выдержала Танька.

– Нет, дело не в этом. Просто ему поручили эти сокровища охранять. Но самое большое богатство, которое было у этого Чудища, – красавица принцесса. У нее были светлые волосы, голубые глаза, нежные руки, но сама она выросла смелой и решительной.

– В чем она ходила?

– Она носила синие джинсы и серый свитер.

– Значит, это была ненастоящая принцесса?

– Самая настоящая. Чудище очень берегло принцессу и не отпускало ни на шаг. Но нашелся однажды храбрый воин, который решил отобрать у Чудища все его богатства и освободить принцессу. Он долго готовился к схватке, тренировался, выбирал себе оружие и наконец схватился с Чудищем. Он сумел перехитрить его и победить.

– А сокровища?

– Воин отобрал у Чудища поганого все его богатства. Их было так много, что он набил ими все карманы, набил мешок, насыпал за пазуху и так загрузился, что у него не оказалось даже свободной руки, чтобы протянуть принцессе и увести с собой. И когда унес и припрятал все сокровища, он вспомнил, что принцесса осталась у Чудища.

– Какой дурак! – воскликнула Танька.

– Да, он был не очень умный, – согласился Анфертьев. – Бросился воин назад. Он готов был отдать за принцессу все сокровища, драгоценные камни, кольца, но опоздал. Красавица полюбила другого воина, ему не нужны были богатства, он хотел только освободить принцессу, но погиб в схватке с Чудищем. И тогда первый воин принес все богатства и отдал их Чудищу, чтобы тот отпустил принцессу.

– Но тот не отпустил, – упавшим голосом произнесла Танька.

– Ничего подобного! – воскликнул Анфертьев обиженно. – В том-то все и дело, что отпустил! Но принцесса сама отказалась идти к воину. И навсегда осталась с Чудищем.

– А воин? – настороженно спросила Танька.

– Он ушел куда глаза глядят.

– Наверно, плакал и рыдал?

– Да, поседел от горя и ушел в другие страны, где его никто не знал и никому он не был нужен.

– И уже не вернется? Принцесса его не простит?

Сказка была прервана стремительным появлением Натальи Михайловны. Будоража и смешивая воздушные струи, обрывая все разговоры отца и дочери, наслаждаясь и упиваясь собою, она внесла в комнату ощущение какого-то языческого праздника. Ощущение исходило от хрустящего, сверкающего пакета, распространявшего радужное сияние, точь-в-точь какое исходит от головы святых на картинах великих живописцев прошлого. Разноцветные блики замелькали, забегали на стенах, на лицах Вадима Кузьмича, Натальи Михайловны, Таньки, сверкнули в хрустальной вазе, на секунду затмили изображение на телевизионном экране, полоснули по оконным занавескам. Хрустящая упаковка раскрылась, как бутон волшебного цветка, и никто не мог бы сказать, что предстанет перед глазами изумленных домочадцев, когда развернется, откинется последний лепесток, послушный пальцам Натальи Михайловны. Все, кажется, сохранила она к сорока годам – цвет кожи, блеск глаз, даже срамные свои желания не растеряла. Только вот руки не смогла уберечь от разрушительного действия времени – ее мягкие, пухлые пальцы стали цепкими и крючковатыми, кожа сдвинулась и покрылась мелкими чешуйками, в ладонях появилась судорожность птичьей лапы.

Анфертьев, не отрываясь, настороженно смотрел на расцветающий бутон, Танька, чувствуя необычность происходящего, даже закрыла рот руками, чтобы не закричать от восторга, когда через секунду увидит нечто такое, что никогда не забудется, что навсегда останется с ней и будет светиться в ее прошлом, как несбыточная надежда на счастье. Наталья Михайловна, конечно, знала, что немногие могут вынести подобное зрелище, знала, что рискует здоровьем и жизнью своих близких, но решила идти до конца.

– Танька! Выключи телевизор! – приказала Наталья Михайловна, не отрываясь от пакета.

– Вадим! Убери ногу! Отодвинься!

– Танька, не дыши мне в ухо!

– Вадим! Перестань ухмыляться, как идиот!

Она хотела было отдать еще какое-то распоряжение, но уже не было надобности. Последний лепесток этого лотоса, этой розы, этого, в конце концов, рододендрона отошел в сторону, и глазам Анфертьева и Таньки предстал… том толщиной в ладонь, в мягкой обложке, украшенной очень красивыми и иностранными буквами. Среди букв были изображены люди в несказанно завидном образе жизни. Загорелые юноши и девушки смеялись, касались друг друга, преисполненные легкости, свободы и любви.

– Что это? – выдохнул Анфертьев.

– Каталог! – шепотом произнесла Наталья Михайловна, но так произнесла, что не поставить восклицательного знака после ее слова было никак нельзя. – Вадим, они выпускают вот такие… вот такие… и каждый может выбрать себе все, что он хочет! Представляешь?!

– Кто они?

– Ну там, – Наталья Михайловна показала большим пальцем за спину. – Иностранцы.

– А, – протянул Анфертьев разочарованно. – Это ихний посылторг. А выбрал бы я вот эту девушку в белых трусиках.

– Вадим, они предлагают не девушек, они предлагают трусики!

– А трусики я отдал бы тебе, Наталья.

– Вадим! Ты дурак! – Наталья Михайловна произнесла это с таким чувством внутреннего убеждения, что в другой вечер Вадим Кузьмич мог бы и обидеться. Но сейчас ее слова для него не имели значения.

– А ты дура, если за такие трусики не можешь простить мне такую девушку. Ты должна гордиться и говорить всем – посмотрите, какая девушка у моего мужа!

– Танька, иди спать! Вадим, прекрати! Я не шучу. Ты посмотри, как живут люди… Как живут! Скажи честно, ты хотел бы спать на такой кровати?

– С той девушкой? Конечно. Но при одном условии – трусики с нее ты взяла бы себе.

– Вадим, я снова говорю тебе – прекрати! Мне не до шуток. Ты только посмотри, какой холодильник! В него можно поместить что угодно, и даже если в него нечего помещать, пусть стоит пустой, пусть распространяет вокруг себя мягкое кошачье урчание, пусть только не содрогается как припадочный по ночам, пусть не рычит, не скрежещет, как наш. А какой лифчик! Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное? Нет-нет, не говори. Ничего не говори! Все, что ты можешь сказать, я знаю. Тебе чуждо, Анфертьев, чувство прекрасного. А в этих туфлях, вот с этими сережками, при таком ожерелье, в этой шляпке, под этим зонтиком, с этой сумкой, в этих мехах, при такой косметике я могла бы… я могла бы… Я могла бы ничего не делать на работе, и все были бы счастливы только видеть меня в конце коридора, поймать мой взгляд, мою улыбку. Они содержали бы меня, как англичане содержат свою королеву, они платили бы мне ставку, награждали бы каждый квартал премией, вручали бы к Новому году «тринадцатую зарплату» за то лишь, чтобы я хоть изредка появлялась у них, проходила бы по лабораториям, по двору института, по прилегающим улицам! А мои пылинки, мои несчастные малышки! Как бы они радовались, когда я приникла бы к микроскопу в таком наряде! Они бы открыли мне все свои тайны, и я наверняка защитила бы диссертацию и получала бы рублей на сто больше! Анфертьев! О Анфертьев! Ты посмотри, какой ковер! На этом ковре… Только не говори мне, пожалуйста, про ту худосочную девицу, которая пленила тебя на первой странице! Я уже знаю, что, как только произнесла слово «ковер», ты сразу вспомнил про нее! А какая кухня! Ты посмотри, какая кухня! Я готова питаться одной картошкой! На такой кухне!

– Одной картошкой ты прекрасно обходишься и на нашей кухне, – безжалостно произнес Анфертьев, чувствуя, как бешенство медленно, но неотвратимо пропитывает все его члены.

– На нашей кухне?! Выкрашенной синей масляной краской, с подтекающими кранами, с неработающей газовой конфоркой, с выщербленным ядовито-грязно-зеленым полом, на нашей кухне, размером в четыре квадратных метра?! Ты рехнулся, Анфертьев. Ты рехнулся, но еще не знаешь об этом. А посмотри, какие бутылки, какие на них этикетки! Пусть в них налит самогон, вонючий и сивушный, но я буду пить этот самогон и чувствовать себя счастливой, любимой, красивой женщиной, если ты, конечно, нальешь мне вот из этой бутылки, в эту рюмку, усадишь на такой диванчик перед таким вот столиком и подойдешь ко мне вот в этом костюме и улыбнешься, ну хотя бы приблизительно, отдаленно… ну вот как улыбается этот молодой человек… О, Анфертьев! – почти в бессознательном состоянии произнесла Наталья Михайловна, и Вадим Кузьмич понял, что через секунду-вторую его жене может стать плохо. Она была бледна, испарина покрывала лоб, пальцы потеряли уверенность и беспорядочно вздрагивали, скользили по страницам, словно ощущали поверхность ковра, холод стеклянных фужеров, ворс ткани. По телу Натальи Михайловны пробегала сладостная дрожь, она задыхалась и стонала каждый раз, когда переворачивалась страница этого посылторговского каталога, привезенного кем-то из солнечной Франции, из туманной Англии или сытой Америки. В уголках рта Натальи Михайловны появилась белая пена, шея покрылась красными пятнами, ее речь сделалась невнятной, и далеко не все слова можно было разобрать. – Анфертьев, – в полузабытьи, жарко дыша, шептала Наталья Михайловна, – Анфертьев, – и ее грудь вздымалась, – ты только посмотри, – и страстная судорога сводила ее руки…

Вадим Кузьмич осторожно, но твердо отодвинул бессильно припавшую к нему жену, отодвинул Таньку, потрясенную обилием красок, взял ставший ненавистным каталог, широко и резко шагнул к балконной двери, распахнул ее и вышвырнул том в шуршащую дождем темноту. Где-то там, среди луж, мусорных ящиков, размокших молочных пакетов и кошачьих сборищ, раздался тяжелый шлепок. Анфертьев захлопнул дверь, сел в кресло и уставился в серый, холодный экран телевизора.

Вначале Наталья Михайловна не поверила тому, что только что увидела своими глазами. Она беспомощно, ослабевшей рукой подняла упаковочную бумагу, заглянула под нее, посмотрела на пустой журнальный столик, оглянулась. И только тогда происшедшее начало просачиваться в ее сознание.

– Вадим, – слабым, как после опасной болезни, голосом сказала она. – Вадим, что ты сделал?

– Я вышвырнул его вон! – произнес Анфертьев. Ему, видимо, понравились эти слова, и он повторил: – Я вышвырнул его вон.

– Зачем, Вадим?

– Мне показалось, что так будет лучше. Да, так будет лучше. Мне показалось, что он, – Вадим Кузьмич кивнул в сторону двери, – смеялся надо мной. И над тобой тоже.

– Где каталог, Вадим? – спросила Наталья Михайловна, словно в бреду, словно не сознавая в полной мере, где она находится, что с ней, кто ее окружает.

– Я вышвырнул его вон.

– Да? – переспросила Наталья Михайловна.

– Да. Я вышвырнул его вон, – не то десятый, не то сотый раз повторил Анфертьев. – И так я поступлю с каждым, кто осмелится хамить в моем доме.

– Но мне дали его только на один вечер… Он стоит двести рублей. Это моя месячная зарплата вместе с премией.

– Послушай! – разъярился Анфертьев. – Зачем тебе этот каталог?! Зачем?! Ведь ты не можешь заказать себе даже те поганые трусики! Ты нигде не купишь ту поганую подушку, которая потрясла тебя на сто пятой или триста двадцать пятой странице! На кой черт тебе сдался этот поганый холодильник, в который нам нечего положить, кроме двух мешков картошки?! Это только картинки, красивые картинки на белой стене. И все! Мираж! Обман! Сон!

– Но я могу хотя бы посмотреть, как люди живут?

– Нигде и никто так не живет. Это реклама. Всем этим красавицам дорисовывают недостающие зубы, груди, пятки! Ретушеры добавляют им прически, румянец на щеках, делают им пупки, ягодицы и все остальное. Потом они наклеивают изображения на пальмы и небоскребы, на океанские волны и дурацкие лужайки!

– Но все эти вещи сфотографированы! Значит, они есть!

– Но нигде они не собраны в одном месте, в таком количестве, в таком виде! Это картинки. Посмотри живописцев, говорят, произведения великих мастеров что-то там развивают в организме!

– Анфертьев! – Наталья Михайловна справилась с потрясением, взяла себя в руки, скулы ее напряглись. – Анфертьев! Мне скучен Ренуар с его жирными бабами. Не говоря уже о жирных бабах Рубенса и Рембрандта. И наши отечественные жирные бабы меня не тревожат. Разве это не раскрашенные картинки? Разве художники не добавили бабам, которые им позировали, румянца на ягодицах? Разве они не дорисовывали им недостающие животы, груди, задницы? И я должна ими восхищаться и развивать в себе какие-то возвышенно-идиотские ощущения? А вещи, один только вид которых радует меня и утешает, я должна презирать? Да, я отлично знаю, что мне их никогда не иметь. Похоронят меня в других одеждах, если вообще найдется в чем. Но вечерок погрезить наяву… Неужели это так низменно? Неужели мечтать, просто мечтать мне не позволено? Ведь я не посылаю тебя в ночь за тряпьем, не требую от тебя ничего из этого тряпья. Я говорю – посмотри… И все. Я говорю – порадуйся вместе со мной эти полчаса… И все! Если уж на то пошло, то вещи, в которых я живу каждый день, которые каждый день с утра до вечера мельтешат у меня перед глазами, в которых ходишь ты и Танька, куда больше, сильнее, убедительнее воспитывают меня. Они куда важнее для каждого человека, нежели те пыльные картинки в золоченых рамках, спрятанные за тремя сигнализациями. Когда у меня будет все это, – Наталья Михайловна кивнула в сторону балкона, – когда я перестану мечтать обо всем этом, тогда я возьму тебя под локоток и пойду балдеть над тем тряпьем, которое изобразил когда-то Рембрандт. И я скажу тебе – посмотри, Анфертьев, как живописно, как прекрасно смотрится солнечный блик на мешковине этого блудного сына. И я буду говорить искренне. Не играя, не притворяясь. А пока я сама хожу в мешковине…

– Не такая уж на тебе мешковина, – проворчал Анфертьев.

– По сравнению с тем, – Наталья Михайловна указала пальцем в сторону мокнувшего под дождем каталога, – самая настоящая.

– Я, пожалуй, пойду его принесу, – сказал Вадим Кузьмич, поднимаясь.

– Не надо, – Наталья Михайловна повелительным жестом усадила мужа в кресло. – В таком виде он уже никому не нужен. Танька, марш спать. Укладывайся, я сейчас к тебе приду. Давай-давай! А теперь, Вадим, слушай меня внимательно. Я, кажется, рада, что все это произошло, это придало мне решимости. Прости, Вадим, но скажу сразу – ухожу от тебя.

– Прямо сейчас? – жалобно улыбнулся Анфертьев.

– Нет. Там идет дождь. Вот дождь кончится, и уйду. Я сыта. Всем, что можно найти в этом доме, всем, чем я питалась столько лет… Сыта.

– Надеюсь, ты не голодна?

– Смотря что иметь в виду. Картошки мне здесь всегда хватало. Но если говорить о… Если говорить о тепле, участии, понимании… Все это я получала по скудным блокадным пайкам.

– Тебе где-то предложили более сытую жизнь?

– Не надо, Анфертьев. Не надо. Этим ты меня не обидишь. Да и не тот случай, чтобы к таким приемчикам прибегать. Я все сказала всерьез. Таньку забираю. Квартиру будем разменивать. Все остальное решим в рабочем порядке. Вопросы есть?

– Нет. Все ясно.

– Анфертьев, не дуйся, – Наталья Михайловна подсела к мужу на подлокотник кресла, потрепала по волосам. – Все правильно, Вадим. Рано или поздно это должно было случиться. Я получала время от времени анонимки с твоего завода.

– Какие анонимки? – встрепенулся Анфертьев.

– Писали про какую-то Свету… Есть такая?

– Есть, ну и что?!

– Ничего. Я поняла только, что ты смотришь по сторонам… но безучастно. Не знаю, как далеко у вас зашло, да и не важно. Речь не об этом. Это я так, к слову. Вадим, я хочу сделать еще одну попытку.

– Сделай, отчего же не сделать… Прекрасно тебя понимаю. Я тоже недавно попытался кое-что изменить… Но попытка кончилась печально.

– Ты хотел уйти от меня? – ревниво спросила Наталья Михайловна.

– Нет, к сожалению, я действовал не столь решительно и не в том направлении. Как я сейчас понимаю, это была ошибка. Возможно, твой путь более правилен. Возможно…

– Темнишь, Анфертьев, – Наталья Михайловна взяла его лицо в ладони и повернула к себе. Вадим Кузьмич зажмурил глаза, не мог он сейчас смотреть в глаза жене, не мог.

– У вас все решено? – спросил он, не открывая глаз.

– Да.

– Коллега?

– Да!

– Небось надежды подает?

– Подает.

– Всем?

– Нет, – Наталья Михайловна убрала руки с головы Анфертьева, и, кажется, навсегда. – Только тем, кто в этом нуждается.

– Кроме надежд, он еще что-нибудь подает?

– Да. Пальто с вешалки.

– Но пальто из мешковины?

– Естественно. Но знаешь, это тот случай, когда даже мешковину приятно надеть на себя.

– Это уже серьезнее, – кивнул Анфертьев, словно уяснил для себя что-то важное. – Я тоже ухожу.

– К кому?

– С завода ухожу. В театр.

– Тоже будешь пальто подавать?

– Нет. Я не в гардероб. Буду актеров фотографировать.

– Билетик как-нибудь достанешь?

– Зачем? Проведу черным ходом. Посидите со своим официантом и на приставных стульях.

– С каким официантом? – Наталья Михайловна вскинула бровь.

– Ну… Который все подает. Особенно надежды. Скажи ему, пусть не забывает тарелки подогревать. У них там, за бугром, – Анфертьев ткнул большим пальцем в спину, там, где была балконная дверь, – только на горячих тарелках подают. Умеют люди жить.

– Не надо, Вадим. Не надо. Сегодня это ни к чему.

– Где мне ложиться?

– Можешь… там, где обычно.

– Это ему не понравится. Возьмет да и подаст не то…

– Какой-то ты сегодня не такой, – Наталья Михайловна пристально посмотрела на мужа. – Я думала, ты будешь вести себя иначе.

– Догадываюсь, как ты представляла себе наш разговор. Но что делать, сегодня я не могу себя вести иначе, не могу уговаривать тебя, просить подумать, не могу щипать Таньку, чтоб громче рыдала… Нет сил. Да и не хочу. Видишь ли, у меня такое ощущение, что сегодня произошло нечто более существенное…

– Да? – протянула Наталья Михайловна озадаченно. – Что же именно?

– Не знаю. Говорю же – ощущение. Такое у меня ощущение.

Анфертьев подошел к окну с таким чувством, будто перед ним нет стены и достаточно сделать один шаг, чтобы сорваться в сырую темноту, вслед за каталогом. Но вряд ли ему повезет упасть на землю, нет, его подхватит ветром, и, пронзаемый каплями дождя, он полетит сквозь подворотни и проезды, над булыжниками и трамвайными рельсами, его втянет в дыры метро и выбросит из канализационной трубы где-нибудь за городом…

Он еще стоял в своей комнате, а сбоку тоже образовалась пустота, стена исчезла, и, не глядя в ту сторону, он знал, что там стояла Света, и вместо Квардакова зияет черная дыра, и оттуда холод, усиливающийся ветер. Не просто осенний ветер, не просто зимний ветер, а какой-то стылый, будто из промерзшего подвала, и ветер обдувает его со всех сторон, и нет от него защиты. Ветер рвет его жиденькие одежки, продувает их насквозь, вышибает слезы из глаз, а он стоит на крохотном скользком пятачке, открытый ветрам и взглядам…

Все, что было до сих пор, чем он жил, на что надеялся, чего опасался, кончилось. Вокруг пустота и холод. И только маленькое светлое пятнышко где-то далеко среди звезд – Танька. Он ощутил, что от нее исходят тепло и надежда. И Анфертьев понял, куда ему идти, куда стремиться в бесконечном пространстве. Далеко впереди была жизнь, и он остро ощутил – там может быть какое-то спасение. Но это чувство было очень коротким. Его покачнуло ветром, Анфертьев не удержался на пятачке и, не выдержав напора, стал медленно заваливаться, опрокидываться навзничь. Он чувствовал, что теряет сознание, и это ему нравилось, потому что приносило облегчение.

Он упал на синтетический ковер производства Германской Демократической Республики, за которым Наталья Михайловна выстояла длинную очередь и по мере продвижения очереди исписала номерами обе свои суховатые ладошки, так жаждущие любви и достатка.

Вот, собственно, и вся история Вадима Кузьмича Анфертьева. Дальнейшие события очевидны. Наталья Михайловна быстро и на высоком техническом уровне провела размен квартиры, причем сделала это даже не без великодушия. Анфертьев получил однокомнатную квартиру на проспекте Мира, правда, с совмещенным санузлом, но, поскольку он теперь жил один, это не имело слишком большого значения. Сама Наталья Михайловна с Танькой тоже получили однокомнатную квартиру, но получше, поближе к центру, в старом доме на Сретенке. Мебель поделили без суда, кое-что даже осталось. Вещи, уместные в двухкомнатной квартире, оказались непригодными в однокомнатной. И Наталья Михайловна, и Анфертьев влезли в долги, поскольку при обмене пришлось доплачивать: не так просто разменять двухкомнатную на две однокомнатные. Вадим Кузьмич заказал на заводе грузовик и помог бывшей жене переехать на новое местожительство.

Танька тихонько плакала, жалась к Анфертьеву, теребила его штанины, вытирала о них зареванную свою мордашку. А Вадим Кузьмич легонько трепал ее за ухо и без конца повторял:

– Тише, Танечка, не плачь, не утонет в речке мяч…

– Утонет, вот увидишь, утонет, – упрямо твердила Танька.

– Не утонет в речке мяч, не утонет в речке мяч, – отвечал Анфертьев без улыбки, поскольку давно не улыбался и даже подзабыл, как это делается.

Прошло несколько лет.

Однажды ранней весной, когда тротуары были огорожены веревками, чтобы сосульки, падающие с высоких московских домов, не пронзали прохожих, когда у метро кавказские люди уже продавали мимозу, мне встретился Анфертьев. Радостный и оживленный, Вадим Кузьмич торопился перебежать через Тверской бульвар, недалеко от Театра имени Пушкина. Под мышкой у него был большой черный пакет, видимо, с фотографиями. Он кому-то помахал рукой, что-то крикнул, и в этот момент мне удалось заглянуть ему в глаза. Они были пусты. Не было в них ни радости, ни оживления. Он скользнул взглядом по мне, узнал, но тут же отвернулся, как от человека, который что-то знает о его прошлом, причем что-то неприятное, что вспоминается без удовольствия. На нем был распахнутый светлый плащ с коротковатыми рукавами, серый, довольно мятый костюм и галстук – глухо-красный, однотонный, с небольшим по нынешней моде узлом.

Остановившись у красных «Жигулей», Вадим Кузьмич оглянулся, чуть заметно улыбнулся мне и, открыв дверцу, легко соскользнул с тротуара в машину. Заметив, что рядом с Анфертьевым сидит еще кто-то, похоже женщина, я хотел подойти, но машина резко рванула с места и скрылась в сторону Никитских Ворот. Вроде это была Света, но с другой прической, и лицо женщины мне показалось незнакомым.

Впрочем, вряд ли это была она.

А там как знать…

Ну, вот и все.

Идет снег, первый снег в этом году. За окном носятся ошалевшие от дурных зимних предчувствий вороны и сгибают с балконов тонкие осенние сосульки. По пустырю бредет высокий человек с собакой. На нем длинное черное пальто и широкополая шляпа. Собака время от времени останавливается и вопросительно смотрит на хозяина. Тот что-то говорит ей, и они идут дальше. А внизу, под самым моим окном, сидит белый кот. Ему на уши, на спину, на хвост невесомо ложится снег и тает во всклокоченной шерсти. Кот смотрит на ворон у мусорного ящика. Глаза его презрительны и желты.

Последнее признание Автора.

А хотите правду? Разве дело в том, ограбил ли Анфертьев Сейф, нет ли, сделали это вы или я… Сейф – это так, условность. Разве мы с вами не идем на ограбление каждый день? А то и по нескольку раз… И так ли уж важно, в чем выражается этот наш Кандибобер? Мы кому-то позвонили или же уклонились, помогли или пригрозили, влюбились, отшатнулись от любви…

Разве меньше мы при этом рискуем, разве меньше страдаем и маемся?

Ничуть, ребята.

Ничуть.

Content

Виктор Пронин
Фотография с прицелом (сборник)

Фотография с прицелом

Смерть Анфертьева

Глава 1

Глава 2

Глава 3