Юрий Шинкаренко

Дубовые дощечки

Рисунки Сергея Григорькика

Я долго не мог придумать, как назвать цикл заметок о нынешних ребятах, материала для которого накопилось достаточно много. А однажды, отвлекаясь от неуютной повседневности (а значит, и от тинейджерских проблем), взялся полистать монографию о фламандской живописи.

Неожиданно внимание привлек малозначащий в общем-то факт: большинство живописных миниатюр XVI века фламандские художники писали на дубовых шлифованных досках.

«Дубовая основа»… Это словосочетание как-то насторожило, вывернулось для меня своим сленговым смыслом (слово «дубовый», полагаю, не нужно объяснять, переводить с жаргона?). Дубовая основа… Дурацкая основа… Основа шизофренической логики…

Разве все то, что будет изображено на миниатюрах, не порождено дубовой основой нашего недавнего, да и нынешнего бытия? Разве не глупостью общественного уклада вызваны почти все ребячьи беды и несуразности их быта, о которых я должен рассказать? Я полистал свои записи разных лет, которые собираюсь обнародовать, и лишний раз утвердился в мысли, что почти за каждой ситуацией, за каждым юношеским портретом, за каждым символом и каждой эмблемой подросткового существования просвечивает дубовая доска, дубоватая наша жизнь.

Кому-то может показаться, что подобное название диктует и свой подход к реальности, усекает многообразие жизни, что все светлое, чистое, духовное может остаться за рамками этих заметок… Отнюдь!

Искать, разглядывать, анализировать светлые поступки цельных натур и любоваться ими я намерен с большим рвением, чем копаться в отходах истории человеческого духа.

И тогда «дубовая доска» — лишь гарант прочности, долговременья, хорошей сохранности… В конце концов, некоторые иконы, если не ошибаюсь, тоже исполнялись на дубовых досках.

Разве нежна она?

Жаргонное слово «усявые» (скорее, полунеологизм, только-только входящий в жаргонный пласт) можно перевести не только на общий литературный язык (там оно значит: убогие, незащищенные, странные), но и на точный язык криминологической науки: виктимные личности, что есть — потенциальные жертвы преступного мира.

Об «усявых» мне много и подробно рассказал Ерч. Ему восемнадцать лет. Он нигде не работает. Профессии никакой нет. Но к «усявым», тем не менее, интерес у него профессиональный: Ерч каждый день выходит в центр города бомбить «усявых».

«Их сразу видно, — говорит он. — Они — не обязательно хилые и слабые. Внешне они могут быть богатырями. Они не обязательно «социологи» (т. е. в очках — Ю. Ш.), могут иметь и хорошее зрение. Но у них есть как бы локаторы: они моментально чувствуют, что их «ведут», что они попали в поле моего интереса. И тогда они начинают делать ошибку за ошибкой. Какой дурак, видя «хвост», попрется в уединенное место? — Эти прутся. Какой дурак, заметя, что гопота села на след, выйдет из автобуса на пустынной остановке, — эти выходят.

Когда я раньше вел жертву, старался, чтобы она меня не заметила. Сейчас, наоборот. Идет какой-нибудь гаврик, на меня косянит, а я не скрываю, что иду за ним н что мне понравилась его американская куртка. Чем быстрее он убедится, что я буду его бомбить, тем быстрее подставится…

Самое смешное, когда усявые начинают защищаться.

Однажды мы с Бритым стояли у «Орбиты». Вдруг оттуда вываливает патлатый хиппарь. Купил себе брелок со свистулькой, идет, посвистывает. (На нем, помимо долбаного хипповского прикида — хорошие мокасины, в комке такие меньше чем за полтора куска не возьмешь). И в арку завернул.

Я Бритому говорю: «Подожди, сейчас я его разую, У меня кроссовки совсем развалились».

Бритый: С ума сошел, днем?

Я догнал патлатого. Сигарету попросил. Тот по карманам водит, а видно, что и не курил ни разу в жизни; Меня это сразу взорвало. Я ему вделал по кумполу. Тот упал. Ногой пару раз вделал, чтобы понял, что с ним не шутки шутят. Бритый подоспел, тоже вделал.

Хиппарь: Что вам надо, ребята? — Жалостным голоском. Я объяснил…

— А я в чем пойду?

Я ему на свои «ураллаптевские» кроссовки показал и еще пару раз этими кроссовками вделал ему под г…

Кто бы видел, как он быстренько свои мокасины снял. Прямо выпрыгнул, из них.

Спрашивает: — Ну, я пошел?

Мы с Бритым отвалили. Но потом я решил с хиппаря и часы снять. Я их сразу заметил, японские, с музыкой.

Возвращаюсь, а клиент еще под аркой. Я ему — про часы. А он вдруг в карман лезет и брелок-кнопарь достает. Распахивает его и, ублюдок, даже показать-то по-настоящему не умеет: руку с ножичком стыдливо за штанину прячет.

Я даже расхохотался:

— Ты?! На меня?! С ножом?!

Он что-то вяк-вяк, и — от хохота можно задохнуться — ножичек складывает и опять к себе в карман.

Тут женщина какая-то появилась. Я решил, фиг с ними, с часами… Женщины часто за «усявых» впрягаются. Ушел.

Мы с Бритым с одной стороны «Орбиты» на трамвайную остановку вышли. А хиппарь — с другой, с задворок. Стоим, я — в его мокасинах, он в моих лаптях… Тут меня вообще наглость разобрала. Подхожу к нему:

— Прости, брат, лайф есть лайф…

А он вдруг, чуть не плача:

— Да оби-идно просто…

Я ему снова:

— Слушай, а на такси не обидно троячок нам подкинуть?

Он осмелел (народ все-таки кругом):

— Ну, вы совсем обнаглели! — и прыг в трамвай. И деру в моих кроссовках. Будто это он их с меня снял и теперь вот концы прячет.

А другой «усявый» так защищался.

Я его у ЦУМа приглядел. «Социолог». Бреду за ним, не прячусь. Жду, когда он в какое-нибудь спокойное местечко забредет. Он меня запеленговал и — нырк в ЦУМ. Я стою жду. Выходят вдвоем с каким-то мужиком. «Социолог» на меня показывает, чго-то мужику говорит. А мужики, я-то знаю, редко за «усявых» впрягаются. Мужик довел его до своей машины, развел руками и уехал. «Социолог» — снова прыжками в ЦУМ. Я — за ним. Побродили по отделам. Тот снова к какому-то мужику подкатывает. Жалуется, слышу. Мужик — ко мне:

— Ты что к мальчику пристаешь?

— Я и слова ему не сказал… — отвечаю. Мужик этот довел «социолога» до троллейбусной остановки, сам сел в троллейбус. «А «социолог» стоит, как меня ждет. Путаются они в таких ситуациях, я же говорю.

Я подошел к нему. Палец ему под ребро выбросил, как нож. Тот аж взвизгнул.

— Ну чего тебе от меня надо?

— Денег.

— У меня всего три рубля.

— Гони три… — я так быстро соглашаюсь, потому что вижу, к остановке катит мент. И «социолог» видит. Ну, думаю, пора срываться. Сейчас они общий язык найдут. Но «социолог», знаете, что делает? Ввек не отгадать! Он крадливо подсовывает три рубля под мой локоть, прижатый к куртке. Как взятку дает… Это, значит, чтоб мент не увидел. Ну, как после этого не бомбить «усявых»!

Обычно рассказы Ерча я воспринимаю без менторских комментариев. А на последнем, про «социолога», чуть было не сдержался… Но вовремя остановился. Сдержанно поблагодарил Ерча:

— Давай надеяться, что те подробности, которые ты добавил к психологии гопников и их жертв, кому-то из читателей помогут.

Ерч рассмеялся:

— Ну-ну, я думаю, читателям будут интереснее другие подробности. С гопничеством я теперь завязываю. Берусь за взрослое дело. Продам куртку, ту, что снял… да печатку, ту, что снял, да… Слетаю в Москву. Накуплю коньяку «Солнечный берег». Там по 35 рублей. А у нас в комках, я уже узнавал, его возьмут по 90. На выручку куплю два ящика водки. Полечу на Север. Обменяю: бутылка водки на литровую банку красной икры. Бутылка водки здесь — полтинник, а банка икры — 200 рэ… Я уже в магазин заходил: они говорят, вези, только справку найди, что это нам кооператив поставляет… Ох, и раскручу бизнес!

Ерч оказался прав. Детали его «взрослого» дела затмили все, что он рассказал прежде, выросли до обобщенного символа неуютных наших перемен. Мне сразу представился надменный мальчик из «комка». Вот он протягивает пыльную бутылку коньяка за 90 рэ, в которые превращены мокасины хиппаря, и усмехается про себя. И продавщица кафетерия представилась. Она, играя золотом на пальцах и во рту, подает мне маленький кофейный бутерброд с икрой и делает какие-то пометки в тетради… Может, прикидывает, каким наваром лично для нее оборачивается литровая банка икры за 200 рублей, три из которых когда-то принадлежали «социологу».

Представил это и понял, что отныне в любом преуспевании современных дельцов я буду пытаться разглядеть недобровольный вклад «усявых». А на вопрос, можно ли крутую перемену нашего уклада назвать «нежной» революцией, — отвечать не стану. Разве нежна она для «усявых», эта р-р-революция?

9.10.91.

Так ему и надо !

Близнецами они показались лишь издалека. Когда я приблизился, две фигуры на мокрой скамье перед снесенным домом вдруг проявили различия. Первый — а были то мальчишки, — выглядел барчуковато. Модная курточка поблескивала продуманной фурнитурой, щегольские кроссовки да и джинсы выбраны явно не в спешке и с примеркой… Прическа его выказывала то старательное соответствие последним рекламным снимкам в парикмахерской, которое встретишь, пожалуй, лишь у провинциалов (потом узнал, что эта стрижка называется «под теннис»: широкая, на глаза челка и бритые затылок с висками…).

Место, через которое я возвращался с работы и где наткнулся на ребят, даже в солнечный день не радовало. А уж поздним вечером… Это был старый квартал. Тут до последнего времени жили пьяницы да милиционеры. Одни — от безысходности, другие — из-за каких-то мудрых комбинаций с пропиской и в надежде на скорое новоселье. Трогательный симбиоз алкашей и милиции недавно, наконец, нарушили: жильцов переселили, а домишки и засыпные бараки снесли. В осенней мокрой темноте удушливо пахло холодной сажей. Под ногами то всхрустывало битое стекло, то горбилась не дающая опоры скользкая глина…

Мальчик в широкой, с накладными плечами куртке и джинсах выглядел здесь неуместно. По крайней мере, когда район был еще жив, еще дышал сивушными дымами да вонью казенных портянок, — юные денди с прическами «под теннис» хаживать сюда остерегались.

А вот второй мальчишка поначалу и удивления у меня не вызвал. Грязный, взъерошенный, в одежонке, у которой одно точное имя — «тряпье», — он как и вырос здесь, Я подумал, не прежний ли жилец вернулся на развалины своего дома? И не конфликт ли здесь между случайно встретившимися юнцами, между миром благополучным и миром униженным?

Но все оказалось не так. Оба они были здесь пришельцами. Беглецами. Их поспешный, суетливый маршрут через областной центр, через эти развалины тянулся аж с северного Урала.

Пашу ударил отец. Да так ударил, что через весь висок, оголенный прической «под теннис», тянулось несколько царапин. Ухоженность ребенка и след от родительской руки так не стыковались, что я ждал истории, схожей по накалу страстей и неожиданностям с шекспировскими трагедиями. Но история была банальной. Пашкин отец организовал какое-то малое предприятие. Стал получать бешеные деньги. А вот излишком этих денег распоряжаться не научился. И стал расходовать их на водку. Запил. А может, совесть точила, — кто знает наших нынешних растиньяков, чем достается им светское роскошество и как они себя в нем чувствуют.

Пашка, который видел, как былую легкость и естественность в семейных отношениях вытесняют раздражительность, какие-то недоговорки, — всю вину с Датской непосредственностью свалил на водку. И однажды, в порыве тоски по прежней жизни, выхватил из-под отцовского носа бутылку и остатки водки выплеснул в унитаз.

Больше всего Пашку возмутила не отцовская оплеуха. Его обидел, унизил и растоптал отцовский вопрос, который тот задал, прежде чем коротко взмахнуть своей мозолистой рукой. Если бы отец спросил: «Зачем ты это сделал?» — Пашка не постеснялся бы разреветься, он бы все объяснил, он бы упросил отца не пить больше… Но отец лишь зло поинтересовался: «Ты знаешь, придурок, сколько эта бутылка стоит? Импортная бутылка водки «Попофф»?» И ударил Пашку коротко и деловито, словно отмерял удар по стоимости загубленной «попоффки».

Пашка удрал из дома. А Володька, его друг, вместе с ним.

— А зачем на эти развалины пришли? — спросил я.

— Мы думали, что пустые дома все еще стоят. И в них можно переночевать, — неласково ответил погруженный в себя Павел. — В прошлый раз мы здесь с таким шиком устроились, почище чем в какой-нибудь гостинице.

— Так вы не первый раз в бегах? — поинтересовался я.

— Нет, не первый, — на этот раз заговорил Володька, окинув меня равнодушнейшим взглядом. — Первый раз сбежали из-за меня… Я проговорился про одну вещь, и меня начали в классе изводить кличкой.

— Какой?

— Однояйцевый близнец.

— А почему такая кличка? — назойливо спросил я. Никчемность затеянного разговора и усталость, измотанность, явно удручали Володьку. Сил не было ни огрызаться, ни врать, и он ответил искренне, вынужденно искренне:

— Потому что у меня действительно одно… там… — он показал рукой в сторону паха. — Второе до сих пор не опустилось.

Он поднялся с мокрой скамейки, коротко бросил другу:

— Пойдем на вокзал, там перекантуемся.

А я лихорадочно рылся в своих скудных сведениях но медицине и наконец вспомнил: крипторхизм, неопущение яичка… если до полового созревания не сделать операцию — болезнь грозит бесплодием…

— Послушай, — заторопился я, — ведь это очень опасно. Твои родители знают про это?

— Нет, — отрезал Володька.

— Даже отец? Он что, голышом тебя ни разу не видел? Ты обязательно скажи ему! Это действительно опасно! У тебя может не быть детей…

Володька молчал.

— …Обязательно поговори с отцом. Он найдет тебе врача. И не стесняйся. Хирургами чаще всего бывают мужчины. Вот увидишь — отец бросит все и займется тобой. Он в этом больше всех заинтересован. Ведь он может остаться без внуков.

— Без внуков? — спросил Володька. И вдруг его лицо осветилось неожиданной радостью. Он вольно и непосредственно расхохотался:

— Так ему и надо!

Они уходили с развалин. Уходили по-разному: Пашка выискивал ступнями места посуше и почище, Володька пер напролом. Но чем дальше они удалялись от меня, тем больше вновь казались близнецами. Они уходили с неприютных развалин, чтобы, пройдя сквозь засыпающий город, промчавшись на поезде мимо живых огоньков городских квартир и деревенских домов, вновь оказаться на развалинах. На развалинах несостоявшихся семей.

Как горько пахнет холодная сажа и разворошенные бульдозером кусты сирени.

Сентябрь, 91.

Сленг как зеркало партийного влияния

До недавнего времени казалось, что КПСС уверенно держит свою вездесущую руку на молодежном пульсе… Что юноши и девушки «заветам верны»… Что воспитаны они «в духе»… (далее к «духу» плюсовались громоздкие дополнения, и это-то к слову, в принципе не требующему никаких дополнений, дух — он и есть дух).

Но вот получилось: партия руководила детьми, молодежью, а они руководствовались совсем другими указаниями. Они симпатизировали нравам «неформалов», их лепили «воровские законы», их пленяла масскультура, что просачивалась сквозь плотные кордоны Отечества и несла на своих мутных — вот парадокс! — волнах именно то представление о Духе, которому во все времена следовали лучшие души человечества.

«Эка новость», — хмыкнет кто-то… Но я вовсе не о том. Я не собираюсь разбирать здесь причины, по которым КПСС упустила, проворонила самое последнее поколение юных ленинцев. Я просто хочу вместе с вами еще раз полюбоваться, как точно и всеобъемлюще молодежный жаргон отражает состояние (быт, нравы, идеалы) своих создателей.

В моей сленговой картотеке тьма слов демонстрирует попеременно увлечение тинейджеров самыми модными неформальными течениями. Есть целые языковые пласты, связанные с западной масскультурой. Много слов и фраз, горчащих от того, что навязаны, вместе с законами и устройством быта, воровской кастой. Вот только одного нет в. моем словаре, хоть и составлялся он далеко не год и не два: слов, связанных с КПСС и с ее «молодежной политикой». Жаргонный словарь напрочь отрицает, что хоть какие-то «партийные установки» были восприняты поколением 80-х, вывернуты в бытовое сознание и, через сленг, закреплены там.

Хотя… Несколько образчиков, хоть и косвенно, но связанных с недавней «направляющей силой современного общества», я отыскал.

Первое слово. ЛЕНИН. Значение: везучий в игре. (Прет, как Ленину. Он по игре вышел, — повезло по заходу, хотя не Ленин). Синонимы: профессор, умащенный, фортож…ый. Слово зарегистрировано в 1987 году. Думаю, что нынче, после волны разоблачений, справедливых и. нет, после базарной дискуссии о Мавзолее, ни один из юных картежников не решился бы поставить в ряд слова «Ленин» и «везучий».

Второе слово. ВОВА. Просто-напросто дополнительный синоним к первому..

Третье слово. ДЗЕРЖИНСКИЙ. Значение то же. Лишь есть угадываемый оттенок легкой иронии, перекочевавшей от блатарей времен НЭПа.

Вот и все находки.

Юноша и Девушка едут в желтом автобусе, а кругом - октябрь

Я бы, конечно, все равно обратил на них внимание. И на паренька с живыми движениями лба. Он стоял в центре автобусного салона, облокотившись на запасное колесо. Его брови то сходились, то расходились, а левая все уплывала вверх, — лицо, в частности лоб, жило эхом какого-то чувства.

И на девушку. Она, усмирив молодую овчарку-альбиноса, замерла напротив своего попутчика. Когда собака пыталась подняться, невесомые груди девушки вздергивались от набранного в легкие воздуха, — но требовательной команды не звучало. Девушка, приоткрыв рот, осторожно выдыхала несостоявшийся окрик…

Я бы обратил на них внимание. Но как-то по-другому, если б прочел утром газеты. Но я не дождался газет, не втянул в себя привычного запаха типографской краски.

И вышел на улицу, так и не извещенный о новой крови, новых пожарах… И вдруг оказалось, что двор еще умеет дышать винным запахом опавших яблок-дичек, что октябрь — ретивый соперник модельера Зайцева — успел придумать своим нежным женщинам — березам, рябинам, яблоням тем же — неповторимые, в разной мере цвета и обнажения, наряды.

И стоял у песочницы малыш. И смотрел, как на бланж промытого дождем песка высветленными бликами ложатся березовые листья.

Мне малыш сказал: «Вот все листья опадут, тогда и моя стрела опадет… Еще летом в ветвях застряла».

И мне радостно стало, что малыш знает: стрела не упадет, а опадет. То были слова не Марса, но Купидона. Ведь только он, Амуришко, разбрасывает свои стрелы так, что они становятся частью природы, частью ее несуетного естества. В свой срок мчатся кверху, в свой срок опадают… И ничто не может повлиять на их лёт: ни национальная самозамкнутость, ни нищета государственных и вызывающее роскошество коммерческих прилавков, ни отголоски разрушенных социальных мифов и ни опасная мимикрия мифов новых, рожденных августом 91-го…

Разве вот эти подростки, которые едут по холодному октябрю в желтом автобусе и которым все сейчас до лампочки, кроме друг друга, — не подтверждение этому?

…Ребята все чаще переглядывались, все смущеннее, все неотрешеннее, все неслучайнее… (Для них, наверное, стрела с осенней березы уже опала, — и какая им теперь разница, чем занято остальное человечество: мастерит ли каменные топоры, изобретает ли порох, подделывает талоны на сахар или читает Фрейда…).

Автобус тряхнуло. Овчарка, взмахнув белыми, пушистыми волосами, испуганно вскочила, провернулась под расслабленным поводком и… лизнула руку, которую успокаивающе протянул к ней — неожиданно для самого себя — парень. Подросток отдернул руку.

— Не пугайся! — сказала девушка неизвестно кому. И парень, торопясь продолжить этот — хоть через овчарку — миг единения, спросил:

— А собака у тебя какой… — немного замялся и добавил: — …фирмы?

Это была оговорка. Обмолвка. Fehlleistung, говоря языком Фрейда, — ошибочное действие.

Слово «фирма», нечаянно произнесенное вместо «порода», выдало ту мысль мальчика, которую он не собирался афишировать, о которой, может, даже не подозревал, но которая была неотъемлемой частью его сути, его мироощущения.

За точность этой потаенной мысли я, посторонний свидетель, не ручаюсь. Но об общем смысле догадываюсь.

То может быть горькая, денно и нощно преследующая юношу мысль о собственно люмпенском «прикиде» (поношеная куртка дает основания для такого предположения)… Когда видишь вокруг разодетых «по адидасу» товарищей, когда знаешь, что многие девочки влюбляются в то, во что ты «упакован», а не в то, чем полна твоя душа, — эта не дающая покоя проблема может оставить в подсознании незаживающую рану.

Вероятно и то, что причина обмолвки — выверенный расчет. Почему бы не познакомиться с девочкой, у которой, судя по фирменным вещам, родители минимум кооператоры… Такое знакомство будет полезным. Привычно срабатывает в голове у паренька компьютер: куртка на девушке — три куска, сапоги — полторы тысячи. И собака не по дешевке куплена. Плюсы… Минусы… Нет, надо знакомиться. И вылетает размаскированное признание: «Какой фирмы собака?»

А может, совсем просто. Может, стоит несчастный потенциал-ухажер, наполненный изнутри сладостно-прохладным мороком предчувствования, и точит его червь сожаления: «Что за страна, где нельзя красиво любить, где трудно сделать своей девчонке подарок, трудно выбраться с ней в уютное недорогое кафе, трудно уберечь ее от грязи и скотства… Что за страна, для которой рядовые фирмы зарубежья — словно икона в алтаре? Что за время? Зачем я родился здесь и нахожусь сейчас?»

Я отвернулся от них от двоих. От тех, которые в отличие от меня, наверное, знают, что все мы — пленники времени, что вечных ценностей нет: каждая эпоха деформирует их по-своему. Но которым предстоит узнать, что в том и смысл каждого сегодняшнего дня, чтобы, как умеется, защищать это вечное от кореженья. Чтобы ни Любовь, ни Дружба, ни Верность, ни Все Остальное не осталось валяться мятыми алюминиевыми чайниками на помойке нашего столетия.

По деревенской улице катит трактор

Мальчик сидит на фундаменте разваленного дома. Осенний воздух волнами прокатывается по раскисшим верхушкам репейников, влажнеет на глазах. Мальчик туже стягивает на груди полы фуфайки. Теплее…

Мальчик никогда не любил осени, но сегодняшний день особенно раздражает его каждой приметой скорого зазимка. Мир выцвел. Все серо: и небо, и бегущие по небу тучи, и тени туч на шиферных крышах. Тишина, несносная мертвая тишина — не только здесь, на окраине деревни, в старых развалинах, куда мальчик сбежал ото всех, но и там, в центре, у сельсовета.

Темнеет. Тучи отчего-то замедляют бег и беспомощно снижаются — не аэростаты ли, теряющие газ? Водяная взвесь приходит в движение. «Ш-ш-ш…» — ровным шорохом заполняются окрестности. Порывы ветра меняют тональность этого шума, и слышится: «Ш-ш-ш… Шиш… Не поедешь… Ш-ш-ш… Шиш… Не поедешь…»

«Ну и не поеду! — зло думает мальчик. — Может, я сам не хочу!»

Он обманывает себя. Он очень хочет в эту поездку. Вечерами, закутавшись в одеяло, он ясно представлял, что стоит вместе с другими счастливчиками на автобусной остановке. Автобус, как всегда, опоздает, и все будут волноваться, не сломался ли он. Но вот бледно-зеленый «ПАЗик» спичечным коробком вынырнет из-за холма на горизонте и долго-долго будет приближаться к деревне, увеличиваясь в размерах. Смешной автобус, рессоры у него подняты высоко, и он похож на голенастого петуха. Милый голенастый автобус! Он лихо тормознет у будки — гравий скрипнет под колесами. Ребята торопливо счистят грязь с сапог и заберутся в теплый салон. И все, и отсюда начнется необычное Долгая туристическая поездка. Невиданный город Рига. Почерневшая (нет, говорят, она зеленеет от времени) медь флюгеров. Узкие брусчатые улицы, которые специально строили такими, чтобы не развернуться рыцарю, врагу-рыцарю-коннику. Средневековые крепости на холмах. Когда их возводили, раствор замешивали на взбитых яйцах, чтобы никакая сила не разрушила стен. Генка, который это вычитал, пообещал: «Проверим, когда приедем. Попробуем отколупнуть камушек…» Мальчик тяжело вздыхает. Генка-то сможет проверить. А мальчика не отпустили. Мать даже разговаривать не стала. Где денег столько набраться? Если б пальто попросил купить, а то — ехать на край света город смотреть, прихоть какая… И кто будет скотину управлять? Кто будет нянчиться с младшей? И пошло, поехало.

Кто-то сейчас уже на автобусной остановке, уже живет по другому времени (интересно, какая с Ригой разница во времени?), а кто-то сидит один-одинешенек в зарослях банальнейших репейников и знает, что и завтра, и послезавтра, и потом будет одно и то же. Встанешь утром — пройдешься по унылому, загаженному двору — вывезешь из сарая навоз — бесцельно побродишь по пустому, давно убранному огороду и пораньше уляжешься в кровать, чтобы побыстрее прошли каникулы. Какое уж тут необычное!

Мальчик поднимает голову. Прислушивается. В шорох дождя ворвался новый звук. Где-то за домами весело гремит трактор.

Мальчик хмыкает. «Все нипочем…» — думает он про трактор, на который не действует, усыпляюще-забубенное шептание осени. Мальчику хочется, чтобы машина промчалась мимо, чтобы двигатели проревели над самым ухом.

Хохоток двигателя нарастает. Наконец, из проулка выныривает остроносая голубая «Беларусь». Широко разворачивается и катит к мальчику. Глубокие колеи топорщатся комками подмерзшей грязи, и трактор бросает из стороны в сторону. Он приближается, и мальчик замирает. Такого он еще не видел.

Колеса трактора покрыл ершистый слой кленовых листьев. Желтых, медовых, опаловых, кричаще-золотых, янтарных, с багровыми, пурпурными пятнами, с прожилками цвета мореного дуба… Видимо, проехал трактор по какой-то вязкой луже, а потом — по ковру осыпавшихся листьев, и листья плотно облегли все четыре колеса. Кленовые ладони часто хлопают по мерзлой земле, стремительно выписывают в сером воздухе огненные круги.

А дождь, оказывается, кончился. Тучи раздвигаются, и неяркий луч спешит к земле, к маленькому кленовому листику, оброненному с колеса. Будто кто-то с неба указывает пальцем на то, что мальчик и без того видит.

Он смотрит. Он учится не погрязать в неприятностях, — зависти, скуке… Он готов понять, что не бывает «маленький радостей», что любая радость настолько велика, насколько ты приоткрылся ей…

Переводчик иного образа жизни

Символом поколения может стать и голос.

Впервые со всей яркостью это проявилось, пожалуй, в сороковые годы. Щупальца средств массовой информации — траурные черные «тарелки» — проникли в самые медвежьи углы. И не стало ни одного человека, кто бы не слышал:

«ГА-ВА-РИТ МАС-КВА! ГА-ВА-РИТ МАС-КВА!.. НЕ-МЕЦКА-ФАШИСКИЕ ЗАХ-ВА-ЧИКИ АСТАНОВЛЕНЫ НА РУБЕЖЕ… НАШИ ЧАСТИ ПЕРЕШЛИ В НАСТУПЛЕНИЕ…»

То был голос Левитана. Символ торжественный и трагический. Он единил людей в святом порыве к национальной свободе, к отстаиванию национальной самобытности. Но в другие времена и в других обстоятельствах этот же голос постоянно напоминал о несвободе внутренней (внутригосударственной), о навязывании заимствованного у европейских мудрецов Учения, заставлял помнить топор тоталитаризма, нависающий над головами…

Для нынешних подростков голосов-символов много. Кто-то из них решит, что знаком юности, символом 80-х стали песни Гребенщикова (Цоя, Кинчева, Бутусова), кто-то сошлется на «Белые розы». Не будет, естественно, обойден вниманием уже чуть призабытый голос Михаила Сергеича и набирающий силу глас Бориса Николаича.

Но мне, простите за нахальство, все эти выборки кажутся не совсем верными, поверхностными. Они лишь частично связаны с мироощущением нового поколения.

Голос, который точнее выражает и это новое мироощущение, и глубинные причины его, — вот он:

«— ТАЗАД! ПОВЕРНИ ТАЗАД! ТАЙ МНЕ РУКУ, СВОЮ, ПРАТИШКА!..

— ТАКОНЕЦ-ТО МЫ ВСТРЕТИЛИСЬ!..

— Я ТЕ МОГ РАТЬШЕ. Я ПРЕДСТАВИЛСЯ ТОЙ ДАМЕ КОТОРАЯ ПЫЛА ТАМ. ОТА ПРЕКРАСТА. ОТА СОБЛАГОВОЛИЛА МТЕ ПОМОЧЬ…»

Узнали этот голос, искаженный воспалением гайморовых пазух? Ну, конечно… Это тот самый голос, который значительно помог первому вкрадчивому проникновению в нашу жизнь западных видеофильмов… Голос, который на русском языке дублировал иностранную речь, прояснял чужие сюжеты… Голос, напрямую обращенный к подросткам, к поколению, вынужденному в конечном счете решать: принимать или не принимать перевод… нет, не фильма… перевод иного образа жизни. Жизни сказочно богатой, праздничной, яркой от дополнительных оберток Голливуда, но… все же, все же далеко не идеальной, ущербной в своем неистребимом индивидуализме.

Говоришь с рёбятами и все чаще чувствуешь: чужой образ жизни захватывает их, нас, страну…

ТАКОНЕЦ-ТО ОНИ ВСТРЕТИЛИСЬ, подростки и иноземная модель счастья?

Неустойка прошлому веку

В двадцать шесть лет Дмитрий Писарев, публицист и критик от революционеров-демократов, опубликовал свою статью. «Погибшие. .и погибающие». В ней он взялся сравнить «Очерки бурсы» Помяловского и «Записки из мертвого дома» Достоевского с тем, чтобы «почерпнуть самые достоверные и самые любопытные сведения о русской школе и о русском остроге сороковых и пятидесятых годов». Немножко лукавил Дмитрий Иванович, ограничивая себя .«сравнительно-экономическим' .этюдом», ибо какой «реальный критик» да не перекинет мосток от литературы к жизни в надежде воспламенить публику «огненным потоком великих идей»… Но идеи идеями, они живут собственными законами (живут, побеждают, раскаиваются в своих победах) — и не ради них тревожил я страницы старой статьи спустя 125 лет после ее написания. Когда-то привлекло меня там интересно задуманное сравнение ростовщических процентов — в духовной школе (бурсе) и в тюрьме. Этим маленьким частным сравнением Писарев не только доказал, что бурсацкие ростовщики лютее тюремных, что бурса криминогеннее, говоря современным языком, всякого острога, но и назвал причины погубления подростков.

К писаревскому сравнению мне захотелось приладить какие-то нынешние факты, какое-то явление, сопоставимое с прежним ростовщичеством, — и поглядеть уже на триаду: что гуманнее — царская школа, царский острог или родной двор советского подростка? Да и поразмышлять, откуда нынешняя преступность,’нынешнее зло в том светлом обществе, о котором так мечтали революционеры-демократы.

Я стал подбирать материал для такого сравнения, сидя на тесной кухонке, перебирал в голове те виды преступности, которые у тинейджеров в особом почете. И все сильнее жалел, что кончились сигареты, ибо знакомиться с наследием Писарева и всех тех, кто подготовил нашу счастливую жизнь, невозможно без волнения… Поэтому когда на моей кухне появился Миша, (ироничный взгляд полуспрятанного в воротник варенки лица…) и барским жестом предложил пачку дорогого «Монте Карло», я не стал кочевряжиться. Спросил только:

— Разбогател, что ли?

— Да. Картежный долг вернул и неустойку.

— Блестяще! — искренне обрадовался я. Миша опешил, почесал заживающую царапину под глазом, поддел:

— Понял, наконец, что предъявлять неустойку за всякие подлянки — это нормально?

— Нет, я другое понял… Что ты мне сегодня здорово поможешь. Подскажешь материал для одного исторического сравнения.

Миша приосанился. Устроился поудобнее и приготовился к вопросам.

— Договорим о ростовщичестве.

— Чего-чего?

— О ростовщичестве. Это предоставление денежных ссуд под высокие проценты. Я долго не мог понять, почему твои сверстники и компаньоны игнорируют такой простой способ делать деньги. Уж как только не ловчат ради пресловутого воздуха (денег), уж какие былинные рецепты разбогатеть не извлекают на свет… А про ростовщичество и не вспоминают. Случайные факты о случайных пэтэушниках-ростовщиках погоды не меняют, ведь они не представляют собой системы. Поголовной. Но загадка разгадалась просто, стоило лишь вспомнить о таком финансово-этическом понятии у подростков, как «неустойка».

— «Стоило лишь вспомнить»… — сыронизировал Миша. — Меня-то разбуди посреди ночи — я тебе сразу скажу, когда, какому чухану и какую я предъявил неустойку.

— Вот поэтому бери бумагу, — попросил я Мишу, — и распиши, пожалуйста, в цифрах всю свою ростовщическую арифметику.

Миша застрочил карандашом по бумаге.

Неустойка. В гражданском праве этот термин обозначает определенную законом или договором денежную сумму, которую должник обязан уплатить кредитору в случае неисполнения обязательств.

Среди подростков термин «неустойка» значит почти то же самое… С той лишь «маленькой» разницей, что обязательства определены совсем другими законами — «законами картежных игр», «правилами настоящего пацана» и другими дворовыми законами, то есть законами неписанными, трактуемыми широко, вольно и, как правило, в пользу сильных ребят. Неустойка может быть предъявлена слабачку за что угодно: за грубое слово, за неловкое действие, зa косой взгляд, не говоря уж о явном «беспределе». Это тоже форма денежного наказания, но наказывается не только финансовая необязательность, но и неподчинение тем, кто верховодит подростковым миром и лепит из него свое подобие.

Таким образом, регулярно, повсеместно и неоднократно тысячи, миллионы подростков оказываются перед фактом: кто-то предъявил им неустойку. С этого момента считается — внимание! — что деньги уже принадлежат «кредитору». Это как бы первый уровень взымания процентов: процентов за непослушание, за невыполнение «нравственного» долга… Но есть еще и второй уровень, уже не отличимый от собственно ростовщического. Если «должник» не готов выложить нужную сумму, «кредитор», конечно, подождет. Й день, и два, и месяц… Но не за красивые глазки… А… за проценты! (Вот они и выплыли, те самые разорительные проценты, слегка закамуфлированные сленговым выражением «платить по счетчику»).

Вот и выявилась система. Система деформированного ростовщичества. Распространенная так же широко, как и в предкапиталистическую эпоху. Но более жестокая, чем раньше. Ведь ранее ростовщичество строилось на относительно добровольных отношениях. Нынешние же «должники» становятся должниками поневоле. А самое страшное неоростовщикам принадлежат не только ребячьи кошельки, но и ребячьи души.

…Миша закончил писать, протянул мне бумагу и пояснил:

— Значит, так. Один лох сел играть со мной в карты. Ну, я ему сделал реанимацию. За полчаса он мне влындил (т. е. проиграл) 250 рублей. И нет бы смирненько рассчитаться, так он на меня попер. Начал обвинять, что я фуфло двинул (т. е. обманул, «кинул»). Пришлось чиркануть его по макидре (ударить по голове)… А он, как последняя синявка, заверещал и — когтями мне по морде! (Вот царапина!). И слинял, ушел в загаску. Ладно, думаю. Собрал ребят. Сели на «девятку». Приехали к нему: Выходит. Затюканный, занюханный. Губешка трясется. Я, не долго думая, загнул его. По крыше пару раз вделал, чтоб понятно стало: с ним не шутят. И предъявил неустойку. Вот тут все записано. 250 рваных — картежный долг. И неустойка: 50 рублей — «за царапину под глазом», 50 рублей — «за то, что сами к нему приехали», 50 рублей — «за беспокойство».

— А петровский налог на бороду? — спросил я лишь потому, что хотелось отогнать в глубь сознания образ мальчика с трясущейся губой и ладонями, не умеющими сжиматься в кулаки.

— Не путай! — строго сказал Миша, обычно безупречно чувствующий иронию. — Какая борода? Он еще мокрым полотенцем бреется. Итого, насчитали мы с него 400 рваных. Он заявляет: у меня стипендия только 4 июня (а завалились мы к нему 25 мая). Ну мы не стали наглеть: поставили счетчик на малые обороты, по рублю в день… (Здесь ведь как кому в голову взбредет, утвержденных правил у счетчика нет). За то, что я ждал возврата долга с 25 мая по 4 июня — еще десять рублей набежало. Всего — 410 — Миша усмехнулся и добавил: — А то стал бы я тебя «Монте Карлом» подогревать!

Так у меня в руках оказались точные, по горячим следам восстановленные цифры. Можно было приступить к «сравнительно-экономическому этюду». Я вернулся к страницам, где Писарев сравнивает ростовщиков бурсы с ростовщиками царского острога:

«Кроме воровства, в мертвом доме и в бурсе Процветало с беспримерною силою ростовщичество. (…) г. Достоевский дает нам понятие о величине каторжного процента. Острожный ювелир и ростовщик Исай Фомич Бумштейн, под залог каких-то старых штанов и подверток, дает взаймы другому арестанту семь копеек, с тем, чтобы тот через месяц заплатил ему десять копеек. Три копейки на семь копеек — это значит 43 процента в месяц. В год получится, стало быть, .516 процентов, то есть капитал увеличится с лишком в шесть раз. Это очень недурно, но, в сравнении с бурсацкими процентами, это умеренно. Бурсаки и в этом отношении умудрились перещеголять каторжников. «Рост в училище, — говорит Помяловский, — при нелепом его педагогическом устройстве, был бессовестен, нагл и жесток. В таких размерах он нигде и никогда не был и не будет. Вовсе не редкость, а, напротив, норма, когда ДЕСЯТЬ КОПЕЕК, взятые на НЕДЕЛЬНЫЙ СРОК, оплачивались ПЯТНАДЦАТЬЮ КОПЕНКАМИ, то есть по общепринятому займу на год это выйдет ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ (вернее, двадцать шесть) РАЗ КАПИТАЛ НА КАПИТАЛ».

Вот теперь можно сопоставлять.

Сделав соответствующие вычисления, мы получим, что первоначальный капитал Миши (выигранные в карты 250 рублей) за десять дней вырос на 64 % (410 рублей). Именно вырос… Отдай неумеха-картежник свой долг сразу и смирненько — ни о каком бы росте не было речи. Но ситуация обернулась для него неустойкой. Поэтому мы вправе рассуждать о росте, танцуя при этом от как бы авансированных Мишей 250 рублей.

Поскольку рост капитала у Достоевского, Помяловского и у нас исчислен на разные сроки оборота, приведем цифры в соответствие. И сведем в одну таблицу:

рост капитала в десять дней:

14 % — у Достоевского (ростовщик в остроге)

83 % — у Помяловскрго (ростовщики бурсы)

64 % — наше время (Ироничный Миша)

рост капитала в месяц:

43 % — у Достоевского (ростовщик в остроге)

250 % — у Помяловскрго (ростовщики бурсы)

192 % — наше время (Ироничный Миша)

Годовые обороты ростовщиков прошлого и Мишин сравнивать некорректно. Все же Миша облагает ребят неустойками нерегулярно, время от времени. Кроме того, взимаемые им проценты, по его же признанию, непостоянны, зависят от того, что «в голову взбредет». А вот картина, представленная на уровне «десятидневок», отражает, на мой взгляд, реальный расклад, конкурентоспособность представителя светлого будущего, Миши, с тенями прошлого.

Что ж, хотя этот представитель и опередил каторжан XIX века, бурсы он не обогнал. Сенсация, которую мы внутренне ожидали, не состоялась. Но не будем забывать, что Миша — еще новичок в своем деле, он еще не оторвяга, он только учится. И кто поручится, что через месяц-другой он не заткнет за пояс самых бедовых бурсаков. Не будем забывать и о том, что первоначальный капитал (250 рублей) нашему ростовщику в фирменной варенке не принадлежит.

Так что еще не известно, кто кого обставил.

О таких потомках, как Миша, мечтал Д. И. Писарев?

И, наконец, чем же объясняет Дмитрий Иванович Писарев криминогенность бурсы, «неправильное передвижение собственности» в ней и какие видит дорожки спасения. Может, его взгляды помогут нам, всем, кто вместо светлого будущего оказался на пороге диктатуры преступности?

Дмитрий Иванович, действительно, подробно и убедительно объяснил бурсацкий беспредел массой социальна . прорух. Но главный вывод в этом скопище причин не затерялся: «… основное зло бурсы неизлечимо. Оно заключается в той антипатии, которая существует между умами учеников и бурсацкою наукою (богословием, надо полагать. Хотя антипатию у бурсаков вызывала зубрежка, т. е. метод овладения богословием. — Ю. Ш.). Эту антипатию невозможно искоренить, потому что бурсацкую науку невозможно сделать привлекательною».

О непривлекательности религии сказано деликатно, мягко, в расчете на цензора, но пафос ясен: долой Бога — и все исправится… На смену религии придут НОВЫЕ ИДЕИ. Появятся люди, озабоченные уже не «бестолковыми схватками с мелкими проявлениями общественного зла». СПЯЩИЕ допреж БОГАТЫРИ обогатятся НОВЫМИ ИДЕЯМИ и будут сражаться уже не С ВНЕШНИМИ СИМПТОМАМИ ЗЛА, а будут действовать «против настоящих причин зла, против тех общих условий и идей, вследствие которых тупоумные и недобросовестные личности могут отравлять жизнь своих умных и честных ближних».

Какие же НОВЫЕ ИДЕИ предлагает Писарев, отметая религию как причину зла? Что взамен ее предлагает? Мы не будем касаться других его статей, в «Погибших и погибающих» достает материала, чтобы иметь представление об этих идеях.

Носителей НОВЫХ ИДЕЙ Писарев находит в остроге, который противопоставлен неизлечимой бурсе, и с удовольствием акцентирует на них внимание. В «Записках…» Достоевского он восхищается неким Аким Акимычем, который все подаяние, попадающее в острог, делит меж каторжанами поровну. Конкретный литературный герой и конкретная литературная ситуация возведены Писаревым в ранг «новой идеи». Все поровну!.. В отличие от Писарева мы-то с вами уже знаем, во что оборотилась эта идея. Помним на себе и презрительную власть недавних аким акимычей, «людей у турникетов», и собственное нестарание, вызванное патологической надеждой: авось и нам что-нибудь достанется от общего пирога.

Если же посмотреть, какие методы предписывает Писарев для борьбы за НОВЫЕ ИДЕИ — оторопь берет. Несмотря на собственную осторожность (цензура, цензура!), он четок и последователен. Он пересказывает, как один разбойник у Достоевского хвастает убийством пятилетнего мальчика. Если рассказ об этом убийстве вызвал возмущение в острожной казарме, то воспоминание другого каторжанина находит, по мнению Писарева, сочувствие у острожников:

«Лучка рассказывает товарищам очень подробно, как он зарезал одного сердитого плацмайора, и все его слушают, и никто на него не кричит. Значит, об убийстве говорить можно…» — подытоживает Писарев, имея в уме далеко не разговоры. Если убийство совершено во имя НОВЫХ ИДЕЙ — оно оправдано…

То, о чем мечтал Дмитрий Иванович, сбылось. В продолжение писаревских мечтаний родились ИДЕИ. Проснулись БОГАТЫРИ и овладели этими ИДЕЯМИ. Рухнули церкви. Разговоры о справедливых убийствах стали руководством к действию, и кровавые реки заструились по городам и весям, по ГУЛАГу.

Много десятилетий излечивалось зло по писаревскому рецепту. Но не отступало, а даже крепло, словно вместо припарок мертвой водой, касалась его водица живая… И уже ясно всем: чтобы победить зло, преступность в частности, нужно внимательно пересмотреть наследие Писарева и тех, кто думал согласно с ним. Нужно не отворачиваться от религии (хотя бы от нравственной ее стороны, от того, что поможет' победить зло в самом себе). Нужно, памятуя о справедливости, тем не менее забыть уравниловку. И навсегда проклясть убийство. Любое.

Может, тогда мы перестанем платить неустойку — духовную и материальную — прошлому веку, идеям, которые он породил и в сети которых мы, как доверчивые пацаны, попались.

Июнь, 91

P. S. Когда материал готовился к печати, информационное агентство «УРАЛ-АКЦЕПТ» распространило сообщение, напрямую связанное с нашей темой:

«Достойный продолжатель дела бальзаковского Гобсека появился в Качканаре. Виталий Попов еще молод — ему 13 лет, но сообразителен не по годам. Давая взаймы своим друзьям по 50 рублей, он за каждый просроченный для платежа день требовал половину этой суммы, а чтобы взыскать проценты, приводил старшего товарища, ранее судимого. Юным Гобсеком заинтересовался народный суд».

Март, 92

На такую связь Пятнадцатый не выйдет

— Как-как? — переспрашиваю я.

— Сосальня, — без смущения повторяет Четырнадцатый (настоящего имени его я не знаю, а кличку он придумал себе сам: попросту перевел в прозвище год собственного существования на земле).

— И что это?

— Это? Техническая кабинка в нашем школьном туалете. «Кабинет» уборщицы. Старшеклассники, у которых много денег, приглашают меня туда, и…

Моя авторучка замирает над бумагой, словно дама из недавнего цензурного отдела — над возмутительно дерзким текстом. Я пытаюсь упредить Четырнадцатого и перевести на грамотный язык сексопатологии те его фразы, которыми он грубо и неряшливо описывает свой малый бизнес. (Хотя сексопатология ни при чем, — здесь нужны социальные термины). Подыскивая эвфемизмы, я стараюсь не для Четырнадцатого. Кроме него в моем кабинете еще один гость. Мальчонка лет восьми-девяти. Сводный брат Четырнадцатого. Он сидит за пишущей машинкой и «давит клопов» — коротает время. Иногда замирает, чутко прислушиваясь к нашему разговору.

— Он все знает про тебя? — вполголоса спрашиваю я и киваю на малыша.

— А как же… Не только знает, но и помогает. На шухере стоит. А, во-вторых, он же готовый свидетель… У нас с ним такая «сказка» сочинена про тех, кто потом не захочет расплачиваться. Любого в тюрьму по этой «сказке» можно упрятать.

— Зачем тебе все это?

— Деньги — зачем?! Я бы посмотрел, как вы завертелись, если б сейчас были пацаном. И если б ваш отчим, его вон папаша, был «синяком» по жизни.

— И сколько тебе платят, э… за эти связи?

— А сколько вы мне заплатите за информацию об этом? — оценивающе смотрит на меня Четырнадцатый.

Для него все упирается в деньги… Деньги — не прихоть, не средство для развлечений. Они нужны, чтобы выжить.

Лишний раз уверяюсь, что Четырнадцатый — вне интересов сексопатологов. Он нормален. Ненормален мир вокруг него.

…Четырнадцатый уходит, и я вдруг осмысляю некий новый надрывный смысл в им самим для себя придуманной кличке. Четырнадцатый… Уже не первый… И, наверное, далеко не последний… Может быть, тот же малыш, что сидел за моей машинкой, готов в скором времени подхватить «ремесло» старшего брата… Стать Пятнадцатым…

Я подхожу к пишущей машинке. Что он там настучал, этот юный «хранитель тела»?

Вначале ничего особого. Обычные «пробушки»:

«:,.—?ант—%ааитшгие:эж».

А потом… Потом!!!

И ошарашенно перечитываю маленький документ раз, другой, третий…

Поперек клочка бумаги, разбитая случайными знаками, но все же узнаваемая, читаемая, тянется строка:

«яхач?дамой.япридудамой№./»»? %наташялблтеб, бльшевсехтя! — бя!!лю)блюнаташ§№тебя, лблю!лбл!ю.§№—/::»

Делается пронзительно больно и тревожно за эту новую в мире любовь. Недавно рожденную, еще не окрепшую, но так горячо и страстно заявившую о себе.

Живи, любовь-новичок! Люби, новичок-влюбленный!

Люби, милый малыш, свою Наташу! Храни ее и себя от грязи, от грубых притязаний жестокого мира!

Люби несмо,—!търя ни+на как-ие по-мехи!!!.

Господи, да какие могут быть помехи Для одухотворенного сердца?! Люби, малыш! Сгорай от нежности… Не спи по ночам… Вспоминай, в какой узор сложены конопушки на Наташкином лице и как меняется этот узор, если Наташка улыбается… Тебе улыбается…

Я бережно вынимаю из машинки лист бумаги, отправляю его в ящик стола… Суеверно спохватываюсь: ведь там лежат другие бумаги, там — торопливый контекст беседы с Четырнадцатым. Не надо бы их вместе, эти непохожие странички! Но — поздно…

Да и не поможет ритуальное действие отвести от влюбленного малыша то, что навсегда осталось в нем, то, что впитано им у технической кабинки школьного туалета. Поздно…

Первобытный воздух пахнет тиной и полнится шумом жизни

Дождь. Такой, что тина из озера спокойно плавает в воздухе, как если бы поднялся уровень самого озера.

Наша палатка, самая крайняя в юнкоровском лагере, стоит на берегу.

Мы с физруком только что натянули над ней дополнительный тент, уберегая брезентовый борт и провисшую крышу от разбивающихся о камни волн. Пока, работали — промокли, продрогли. И я, чувствуя приближение простуды, решил не идти на ночной костер. Переоделся, проглотил аспирин и забрался в спальник.

Издалека, от столовой, доносились слаженные выдохи ребячьего смеха. Потом там затихло, — начался серьезный разговор.

А я погрузился в мир негромких звуков: воды, ветра, деревьев. Хорошо различалось по шуму, как приближается к лагерю крутая волна, как разбивается о сваи далеко вынесенного убогонького пирса, как хлюпает, пытаясь побольше набрать в свои ладони холодной тины, чтобы швырнуть ее на камни, на палаточный тент… А откатываясь, волна создает разрежение воздуха, — и тогда за ней со склона горы,' по верхушкам елей несется другая волна, уже воздушная, хотя не менее влажная.- Палатку осыпает крупная капель с еловых ветвей, — и я зримо представляю, как на парусине, измазанной илом, там-тут-тут-там вспыхивают чистые серебристые узорчики — уж не блинчики ли расплавленного свинца? В кромешной тьме палатки словно светлеет от этого.

…Я проснулся от того, что в соседнем отсеке (а палатка многоместная, из двух отделений) кто-то шептался.

— …А взгляд у этих девочек — подохнуть можно, — донесся до меня чей-то шорох губ и языка. Шепот был с легким приголосьем, он принадлежал мальчику десяти лет, еще не умеющему как следует Для долгой конспираторской фразы набрать воздуха в легкие.

— У них такой взгляд… — подтвердил другой собеседник. Его шепоток тоже прорезывался негромкими гласными. Может, еще и от волнения. — Одна смотрит на меня и спрашивает: «Дима, у тебя сколько в ответе?» А глаз не отводит. Я собрался с силами, спокойно на нее уставился. «Столько-то!» — отвечаю. А взгляда не отвожу. Она глазами, как шариками — фьють, фьють — и в сторону… Так я ее победил, мою…

Очередной плеск волны заглушил имя девочки.

— А у меня победить никак не получается. Такой у нее взгляд! В начале этого года меня хотели на первую парту посадить. Я прикидываюсь: плохо вижу, близко слишком… Тогда клаша говорит: «Иди обратно к Гале». Я иду. Как будто неохотно. Сажусь с ней. Она на меня взглянула — и такие искорки в глазах, что мне сразу кор-ко стало… Так я с ней до конца года и просидел. Как глазами встретимся, у меня такое чувство, будто… будто… Ну и взгляды у них!

Я решил было обнаружить себя, откашляться, что ли (тем более что простуженное горло уже горело огнем). Но сдержался. Не стал мешать «тайному» разговору. Его обрывки хотя и долетали до меня, — неудобства я не чувствовал. Ведь я не подслушивал. Разве это можно подслушать?

Разве можно подслушать плеск волны, тяжелую капель дождя, шершавый перебор еловых ветвей?

Холодно кипело озеро. Выплескивало на сушу крохи органической жизни. Как когда-то — первобытный океан, создающий живое. Шептались о любви мальчишки. И их шепот казался мне одним из тех смыслов, ради которых в течение миллионов лет природа усложняла и усложняла свои первые созидательные опыты…

Спичка

Он шел куда-то, осторожно-осторожно. Он чувствовал, как под зависшей босой ступней его происходит движение: еще плотнее льнут к земле листья подорожника, оберегая короткие свои стебельки.

Он дышал осторожно. Ему казалось, вздохни поглубже, — и ненароком втянешь в себя рой звездной пыли, которая недвижно висела над землей. Да, звезды, — темной ночью совершался тот поход. Молчаливым строем вытянулись вдоль тропки подсолнухи. Еще с вечера они закрыли свои шляпки, и желтые лепестки слабо проглядывали из бутонов, как зрачки из-под прикрытых век.

Позади остались сараи, баня, картофельное поле. Тропинка покатилась с пригорка к огороду. За огородом застыли в вышине сонные кроны верб. Они отражались в затоне, и маленький затон казался от этого бездонным.

Мальчик перевел дыхание. От его вздоха заколыхались в воздухе запахи свежих огурцов, укропа, речной тины.

Он покосился глазами влево, вправо. Дивного цветка не было. Он терпеливо подумал, что есть еще завтрашняя ночь, послезавтрашняя — лето долгое. И какая-то из них будет «на Ивана Купалу».

Он не знал, когда это — ночь на Ивана Купалу. И кто такой Иван Купала, не знал. Но он знал, что распускается в такую ночь «дивный цветок, каких видом не видывали». Кроме этого бабушка сказала, кто его сорвет, может найти клад. Но клад ему не нужен. Только бы взглянуть на цветок, распускающийся в ночи.

Где? Когда? Как? — ни одного вопроса не задал он бабушке. Лишь ждал. И вот однажды, доверившись чутью, стал спускаться к затону. По примятой осоке вышел на деревянный мостик, как плот, лежащий на воде. И замер.

На мостике лежала спичка. Она догорала.

Он многое успел увидеть. Спокойное красновато-желтое пламя, ползущее по спичинке, освещало пятачок мостика. Он разглядел трещины в подгнившем дереве. В трещинах — нити водорослей, пустое муравьиное яйцо.

Еще он увидел, как спичечный огонек отражается на стрельчатых листьях осоки: на тех, что ближе — крупно, что подальше от мостика — мельче.

Еще он успел взглянуть перед, собой. На черной воде в ладошке глянцевого листа лежала лилия. Он давно знал ее, но сейчас не узнавал. Нижняя часть венчика скрывалась легкой полутенью. Верхняя светилась едва-едва заметным серебром — не от звезд ли? Спичечное пламя отражалось на снежных лепестках, дрожало, словно изнутри цветка рвалось в ночь. В легких продольных бороздках оно казалось гуще, багрянее.

Спичка догорела и погасла.

Он долго стоял на берегу. Не двигался. И сумел не допытывать себя, откуда появилась на мостике эта спичка, случайный ли прохожий обронил, подстроил ли кто, сама отчего-то вспыхнула ль. Лишь одно маленькое насилие совершил над собой: пытался не забыть той картины, что открыло ему осторожное пламя спички и что длилась мгновенье.

Content

Юрий Шинкаренко
Дубовые дощечки

Разве нежна она?

Так ему и надо !

Сленг как зеркало партийного влияния

Юноша и Девушка едут в желтом автобусе, а кругом - октябрь

По деревенской улице катит трактор

Переводчик иного образа жизни

Неустойка прошлому веку

На такую связь Пятнадцатый не выйдет

Первобытный воздух пахнет тиной и полнится шумом жизни

Спичка