Бертольд Брехт

Господин Пунтила и его слуга Матти

Народная комедия

По рассказам и наброску пьесы Хеллы Вуолийоки

Действующие лица

Пунтила – хозяин имения

Ева Пунтила – его дочь

Mатти – его шофер

Официант

Судья

Атташе

Ветеринар

Эмма-самогонщица

Девушка-фармацевтка

Коровница

Телефонистка

Толстяк

Работник

Рыжий работник

Тощий работник

Красный Сурккала.

Лайна – кухарка

Фина – горничная.

Адвокат

Пастор

Пасторша

Лесорубы

Пролог

(Произносится исполнительницей роли коровницы)

Почтенный зритель! Пусть борьба трудна!

Уже сегодня нам заря видна.

Но, не смеясь, нельзя добраться до вершин.

Поэтому мы вас сегодня посмешим.

И смех отвесим вам в веселых чудесах

Не граммами, не на аптекарских весах,

А центнерами, как картошку, и притом

Орудуя, где надо, топором.

Сейчас откроем занавес, и в дверь

Ворвется жадный допотопный зверь –

Жестокий деревенский богатей,

Известный бесполезностью своей.

Там, где он водится, тупой и твердолобый,

Он бич земли, он полон дикой злобой.

Вы видите, как он, бесстыдный и опасный,

Проходит по земле Финляндии прекрасной.

Хотя из-за кулис не выйдет та страна,

Поэзия ее из текста вам видна:

Бидонов звон и рощ березовых покой,

И белой ночи свет над медленной рекой,

И пенье петухов в селе, в глухом затишье,

И утренний дымок над черепичной крышей –

Все это, мы надеемся, сейчас

В именье «Пунтила»[1] откроется для вас.

I. Пунтила находит настоящего человека

Отдельный кабинет в Парк-отеле в Тавастхусе. Помещик Пунтила, судья и официант. Судья, пьяный, валится под стол.

Пунтила. Послушайте, мы давно здесь?

Официант. Двое суток, господин Пунтила.

Пунтила (с упреком, судье). Всего два денька, слышишь? А ты уже сдал, прикидываешься сонным! Мне же хочется поговорить с тобой по душам, рассказать о себе – я так одинок! Потолкуем хотя бы о нашем парламенте! Все вы меня бросили, не выдержали! Да, дух силен, а плоть немощна! Где доктор? Вчера он готов был померяться силами с целым светом! Потом начальник станции помог его вынести, а к семи часам и он тоже скапутился, – правда, он боролся героически… Как он тут болтал! Здесь еще аптекарь торчал. Куда он девался? И это почтеннейшие люди округа, смотреть на вас стыдно! (Спящему судье.) Какой пример вы подаете тавастландцам – ты об этом подумал? Судья – и не может высидеть часок в ресторане! Да если бы мой батрак так пахал, как ты пьешь, лентяй этакий, я бы его выгнал в два счета. Ах ты пес, сказал бы я ему, я тебе покажу, как относиться к своим обязанностям спустя рукава! Ты только подумай, Фредрик, ты человек образованный, на тебя вся надежда, ты должен показывать пример выдержки, на тебя весь народ смотрит, неужели ты лишен чувства ответственности? Почему ты не можешь взять себя в руки, сесть, поговорить со мной, слабый ты человек! (Официанту.) Какой сегодня день?

Официант. Суббота, господин Пунтила.

Пунтила. Не может быть! Сегодня должна быть пятница!

Официант. Виноват, сегодня суббота.

Пунтила. Не противоречь! Хорош официант! Хочешь разогнать всех посетителей, грубишь. Принеси-ка еще водки, только слушай хорошенько, не перепутай, – чтоб мне была водка и пятница, понял?

Официант. Так точно, господин Пунтила. (Уходит.)

Пунтила (судье). Да проснись ты, слабосильная команда! Не бросай меня! Сдался перед какой-то несчастной бутылкой водки! Ведь ты ее только понюхал. Кругом море разливанное, а ты забрался в лодку и боишься нос окунуть, стыдно! Смотри! (Изображает.) Иду по морю, как посуху, вокруг меня водочка плещет, а мне хоть бы что! Не утону! (Видит шофера Матти, который уже некоторое время стоит в дверях.) Ты кто такой?

Матти. Ваш шофер, господин Пунтила.

Пунтила (недоверчиво). Кто? А ну повтори!

Матти. Я ваш шофер.

Пунтила. Это каждый так может назваться. Я тебя не знаю.

Матти. Может, вы меня не разглядели как следует, я у вас всего пятую неделю.

Пунтила. А откуда ты тут взялся?

Матти. С улицы. Я вас два дня жду в машине.

Пунтила. В какой машине?

Матти. В вашей, в студебекере.

Пунтила. Будет врать. Ты сначала докажи!

Матти. Больше я вас ждать не намерен, вот что! Сыт по горло! Так с человеком не обращаются.

Пунтила. С человеком? А разве ты человек? Только что ты сказал, что ты шофер! Ага, поймал – сам себе противоречишь! Признавайся!

Матти. Вот вы сейчас узнаете, человек я или нет. Не позволю я обращаться с собой, как со скотиной, – два дня сижу и жду, когда вы наконец соизволите выйти.

Пунтила. Ты, кажется, утверждал, что не намерен меня ждать?

Матти. Вот именно. Заплатите мне сто семьдесят пять марок, а бумаги я возьму у вас в имении «Пунтила».

Пунтила. Знакомый голос. (Ходит вокруг Матти, рассматривает его, как диковинного зверя.) Голос-то у тебя человеческий. Садись, выпей, давай познакомимся.

Входит официант, несет бутылку.

Официант. Ваша водочка, господин Пунтила, и сегодня пятница.

Пунтила. Вот это верно! (Кивнув на Матти.) Мой друг.

Официант. Да, это ваш шофер, господин Пунтила.

Пунтила. А-а, так ты шофер? Всегда говорил – в дороге встречаешься с замечательными людьми. Наливай!

Матти. Что-то я вас не пойму! Не знаю, выпить с вами или нет?

Пунтила. Вот недоверчивый какой! Я тебя понимаю. С чужими людьми за стол садиться опасно. Напоят, уснешь, а они тебя обчистят. Я – хозяин Пунтила, из Ламми, я честный человек, у меня девяносто коров, вот! Со мной можешь пить спокойно, братец!

Матти. Ну, так и быть. А я – Матти Альтонен. Рад познакомиться!

Чокаются.

Пунтила. У меня сердце доброе, я сам этому рад. Один раз я даже поднял жука-рогача с дороги и отнес в лес, чтобы его не переехали. Вот какой я хороший! Я ему подставил прутик, он так и пополз по прутику. У тебя тоже сердце доброе, сразу видно. Терпеть не могу, когда люди воображают – «я, я, я!» Кнутом бы их отстегать. Есть, знаешь, такие богатеи – батракам кусок хлеба жалеют. А вот я с удовольствием кормил бы свою челядь жареным мясом. Разве они не такие же люди, как я? Им тоже хочется хорошо покушать, так пусть и кушают! Ты со мной согласен?

Матти. Вполне.

Пунтила. Неужели я заставил тебя сидеть на улице? Свинство с моей стороны, простить себе не могу! Я тебя прошу, если я когда-нибудь еще так поступлю – возьми гаечный ключ и трахни меня по башке! Матти, ты мне друг?

Матти. Нет.

Пунтила. Спасибо, Матти, я так и знал. Посмотри на меня. Кто перед тобой?

Матти. С вашего разрешения – толстая образина, пьяная в дым.

Пунтила. Видишь, до чего внешность обманчива! Совсем я не такой! Матти, я больной человек!

Матти. И даже очень больной.

Пунтила. Вот, правильно! Это не каждый понимает. Посмотреть на меня – ни за что не догадаешься. (Мрачно и пристально смотрит на Матти.) Я припадочный.

Матти. Что вы говорите?

Пунтила. Слушай, тут не до смеха. Это со мной бывает раза четыре в год. Просыпаюсь – вдруг чувствую: трезвый в стельку!

Матти. И часто у вас эти припадки повторяются?

Пунтила. Регулярно. Начинается так: обычно я совсем нормальный, вот такой, как сейчас. В здравом уме и твердой памяти, вполне владею собой. И вдруг начинается припадок. Сначала что-то делается со зрением. Вместо двух вилок (поднимает вилку) я вижу только одну!..

Матти (испуганно). Значит, слепнете наполовину?

Пунтила. Да, я вижу только половину всего мира. А потом еще хуже: как накатит на меня этот самый припадок трезвости, я становлюсь совершенной скотиной. И никаких задерживающих центров. Меня даже осуждать нельзя, братец, за то, что я делаю в этом состоянии. У кого есть сердце, тот сразу поймет, что я человек больной. (С ужасом.) Я становлюсь вполне вменяемым! А ты понимаешь, братец, что такое вменяемый человек? Это человек, который способен на все. Он уже не может думать о своей семье, заботиться о детях, дружба для него – ничто! Он готов переступить через свой собственный труп. И все это потому, что он, как говорят юристы, вполне вменяем.

Матти. А вы лечитесь от этих припадков?

Пунтила. Братец ты мой, я с ними борюсь как могу. Делаю все, что в человеческих силах! (Берет свой стакан.) Вот оно, единственное мое лекарство. Глотаю, глазом не моргну, и уж, конечно, не чайными ложечками, поверь. Честно скажу – я с этими припадками безудержной трезвости борюсь как мужчина. Но разве с ними справишься? Они меня постоянно одолевают. Смотри, например, как я был невнимателен к тебе, к такому замечательному парню! Слушай, поешь говядинки! И какой счастливый случай свел меня с тобой? Как ты ко мне попал?

Матти. Уволили меня с прежнего места – и, между прочим, зря.

Пунтила. Как же это случилось?

Матти. Привидения видел.

Пунтила. Настоящие привидения?

Матти (пожимает плечами). Да, в имении господина Паппмана. До меня там никогда никаких привидений не бывало. Если хотите знать, привидения появились потому, что там прескверно кормили. Когда в желудке не еда, а сплошной клейстер, обязательно привидится плохой сон, а то и кошмар! Не выношу, когда скверно кормят. Хотел сразу взять расчет, да другого ничего не предвиделось. Взяла меня тоска, я и поговорил на кухне про страшное, глядишь – судомойкам привиделось, что на заборе торчат детские головы. Девки все до одной сбежали! Скотнице я рассказал, как из хлева выкатилось что-то серое, круглое – вроде человеческой головы, ну, она сразу – хлоп в обморок. И горничная взяла расчет! Я ей сказал, что видел, как вечером, часов в одиннадцать, из бани вылез какой-то черный человек: несет свою голову под мышкой, а сам просит у меня прикурить. Господин Паппман на меня раскричался: ты, говорит, мне всю челядь разгонишь, нет у меня никаких привидений! А я ему – ошибаетесь, говорю, я, к примеру сказать, своими глазами видел. Когда хозяйку отправили в родильный дом, так из кухаркиного окошка две ночи подряд вылезало белое привидение и лезло в окошко самого господина Паппмана. Тут уж он ни слова не сказал, сразу рассчитал меня. Перед уходом я ему и говорю: может, если у вас людей будут лучше кормить, привидения оставят вас в покое, они, например, мясного духа совсем не выносят.

Пунтила. Значит, ты потому потерял место, что там работников плохо кормили? Уважаю за то, что любишь покушать! Ты только води трактор как следует, не дерзи, воздай Пунтиле пунтилово, и все будет хорошо! У меня всего хватит, как дров в лесу! Договоримся! С Пунтилой легко договориться. (Поет.)

Ну зачем тебе, милашка, судиться со мной?

Мы ведь ладили в постели отлично с тобой.

Эх, рубил бы Пунтила с вами березы, корчевал бы поле, водил бы трактор! Да разве мне позволят? Надели на меня крахмальный воротничок, я об него уже два подбородка стер. «Папочке не пристало пахать, папочке не пристало щекотать девчонок, папочке не пристало с работниками кофе пить»! Нет, теперь папочке надоело, что ему все не пристало! Вот поеду в «Кургелу», сосватаю дочке дипломата, а потом сниму пиджак, сяду за стол, и к черту всякую опеку, пусть эта Клинкманша заткнется, я ее так прижму, что… А вам всем прибавлю жалованья – мир велик, лес у меня останется, всем хватит – и вам, и хозяину «Пунтилы».

Матти (громко хохочет). Правильно. Вы только успокойтесь. И давайте разбудим господина судью, но только тихонечко, а то он с перепугу засудит нас лет на сто.

Пунтила. Но я должен быть уверен, что между нами нет пропасти! Ну скажи – нет между нами пропасти?

Матти. Раз вы так приказываете, господин Пунтила, значит, пропасти нет.

Пунтила. А о деньгах мы должны поговорить?

Матти. Обязательно!

Пунтила. Фу, какая мелочность – говорить о деньгах!

Матти. Ну, тогда не надо.

Пунтила. Неверно! А почему бы, я тебя спрашиваю, почему бы нам и не быть мелочными? Свободные мы люди или нет?

Матти. Нет.

Пунтила. Вот видишь! А раз мы свободные люди, значит, можем делать что хотим. Хотим быть мелочными – пожалуйста! Нам надо раздобыть приданое для моей единственной дочки, значит, надо все обдумать спокойно, трезво, то есть – пьяно! Есть две возможности: продать лес или продаться самому. Ты как посоветуешь?

Матти. Зачем себя продавать, если можно продать лес?

Пунтила. Как? Продать лес? Ну, я в тебе окончательно разочаровался! Да знаешь ли ты, что такое лес? Что это, по-твоему, – десять тысяч кубометров дров? Или это – зелень, радость людям? И ты хочешь продать зелень, радость! Как тебе не стыдно!

Матти. Ну, тогда продайте себя.

Пунтила. И ты, Брут! Неужели ты вправду хочешь, чтобы я себя продал?

Матти. Да кто вас купит?

Пунтила. Госпожа Клинкман.

Матти. Хозяйка «Кургелы»? Тетенька дипломата? Мы ведь к ней едем?

Пунтила. Она ко мне неравнодушна.

Матти. И вы хотите торговать своим телом? Какой ужас!

Пунтила. Ничего ужасного. Только вот свободы мне не будет, братец! И все-таки я собой пожертвую! Ну что я такое?

Матти. Это-то верно.

Судья (просыпается, шарит вокруг себя, звонит в воображаемый колокольчик). Прошу в зале суда соблюдать тишину!

Пунтила. Он думает – раз он спит, значит, он в суде. Братец, ты решил вопрос: теперь ясно, кому больше цена – такому лесу, как мой, или такому человеку, как я. Ты – замечательный малый. Вот, возьми мой бумажник, расплатись и спрячь, не то все равно потеряю. (Показывая на судью.) Поднять его и вынести! Все я теряю, лучше бы у меня ничего не было. Деньги воняют, запомни! Как я мечтаю, чтоб у меня ничего не было и мы с тобой брели бы пешком по нашей чудесной Финляндии, правда, можно и проехаться в какой-нибудь маленькой двухместной машине, неужели нам не накачали бы даром немножко бензина? А устанем – зайдем в кабачок, выпьем стаканчик, а за это наколем им дров – для тебя это раз плюнуть, братец мой.

Уходят. Матти тащит спящего судью.

II. Ева

Сени в усадьбе «Кургела». Ева Пунтила ждет отца и ест шоколад. Атташе Эйно Силакка показывается наверху, на лестнице. Он совсем сонный.

Ева. Представляю себе, как расстроена госпожа Клинкман.

Атташе. Моя тетушка никогда, не расстраивается надолго. Я еще раз справлялся по телефону. Говорят, мимо Кирхендорфа проехала машина и в ней двое что-то вопили.

Ева. Они! Я своего папашу узнаю из тысячи. Сразу понимаю, о ком речь. Если услышу, что кто-то гнался за батраком с плеткой или дарил бедной вдове машину, я сразу догадываюсь – это мой папочка!

Атташе. Но здесь он не у себя дома! Я боюсь только скандала. Я, может быть, плохо разбираюсь в арифметике и не помню, сколько литров молока мы посылаем в Каунас, – я сам молока не пью. Но у меня удивительный нюх на скандалы. Когда атташе французского посольства в Лондоне после восьмой рюмки коньяку крикнул герцогине Кэтремпл, что она потаскушка, я сразу предсказал – непременно будет скандал. И я оказался прав. Кажется, они! Знаешь, дорогая, я немного утомлен. Надеюсь, ты простишь, если я удалюсь к себе. (Поспешно уходит.)

Со страшным грохотом вваливаются Пунтила, Матти и судья.

Пунтила. А вот и мы. Только, пожалуйста, без церемоний. Не надо никого будить, мы разопьем в тесной компании бутылочку и ляжем спать. Ты счастлива?

Ева. Мы ждем вас третий день.

Пунтила. Да, нас задержали в дороге, но мы все привезли. Матти, снимай чемодан, надеюсь, ты ничего не разбил, не то мы тут помрем от жажды. Мы очень торопились, боялись, что ты заждалась.

Судья. Можно тебя поздравить, Ева?

Ева. Папка, ты нехороший. Целую неделю я торчу тут, в чужом доме, читаю один и тот же старый роман и сижу с атташе и его теткой. Можно просто лопнуть от скуки!

Пунтила. Мы так спешили, я их все время торопил, говорил – не засиживайтесь, мне надо потолковать с дипломатом насчет помолвки. Я радовался, что ты тут, в гостях у своего атташе, что тебе есть с кем поговорить, пока мы задерживаемся. Осторожней, Матти, как бы чего не случилось. (С бесконечными предосторожностями вносит вместе с Матти чемодан.)

Судья. Может быть, ты поссорилась с атташе, иначе ты бы не жаловалась, что вам скучно вдвоем.

Ева. Ах, не знаю. С ним даже поссориться нельзя.

Судья. Пунтила, по-моему, Еве этот брак не по душе. Говорит, что с атташе даже поссориться нельзя. Я вел однажды дело о разводе: жена заявила, что муж ни разу не дал ей по физиономии, когда она швыряла в него лампой. Она пожаловалась в суд, что он к ней невнимателен.

Пунтила. Так. Ну что ж, это тоже очень удачно. За что Пунтила возьмется, все будет удачно. (Еве.) Значит, ты несчастлива? Я тебя понимаю. Мой тебе совет – брось этого атташе. Разве он мужчина?

Ева (видит, что Матти ухмыляется). Я только сказала, что, кажется, мне с ним вдвоем скучно.

Пунтила. А я что говорю? Выходи за Матти. С ним не соскучишься.

Ева. Папа, ты невозможный человек! Я только сказала – кажется. (Матти.) Отнесите чемодан наверх!

Пунтила. Постой! Вынь-ка сперва пару бутылочек! Мы с тобой, дочка, сейчас обсудим за бутылочкой – подходит мне атташе или нет. Ты хоть помолвлена с ним?

Ева. Нет, о таких вещах мы даже не разговаривали. (Матти.) Не открывайте чемодан.

Пунтила. Что? Вы еще не обручились? За три дня? Чем же вы занимались? Что же он за человек после этого? Вот я – в три минуты обручусь с кем угодно! Давай его сюда, твоего атташе, а я приведу всех судомоек и покажу, как я обручусь – молниеносно! Давай бутылки, там бургундское. Нет, лучше давай ликер!

Ева. Нет, больше пить я не позволю! (Матти.) Отнесите чемодан ко мне в комнату, вторая направо.

Пунтила (в испуге, видя, что Матти поднимает чемодан). Евочка, это нехорошо с твоей стороны! Неужели ты родного отца заставишь умереть от жажды? Обещаю тебе, я потихонечку выпью с кухаркой или с горничной бутылочку – и Фредрику дадим, видишь, он тоже помирает от жажды. Надо его пожалеть!

Ева. Я нарочно не ложилась спать, чтобы ты не будил служанок.

Пунтила. Я уверен; что Клинкманша – а где она, кстати? – сама с удовольствием посидит со мной. Фредрик устал, пусть идет спать, а я кой о чем поговорю с Клинкманшей, я давно собирался с ней поговорить, мы всегда были неравнодушны друг к другу.

Ева. Пожалуйста, возьми себя в руки. Госпожа Клинкман и без того разозлилась, что ты опоздал на три дня. Вряд ли она и завтра к тебе выйдет.

Пунтила. А я к ней постучусь – и все улажу. Я знаю, как с ней обращаться, в этом ты, Ева, ничего не понимаешь.

Ева. Я одно понимаю, что с тобой ни одна женщина слова не скажет, когда ты в таком виде. (Матти.) Несите чемодан. Хватит с меня этих трех дней.

Пунтила. Евочка, будь же умницей! Если ты против, чтобы я шел к Клинкманше, приведи сюда эту толстушечку – она экономка, что ли, – я хоть с ней кой о чем поговорю.

Ева. Папа, не доводи меня, не то я сама потащу чемодан и, наверно, по дороге нечаянно уроню его.

Пунтила в ужасе отшатывается. Матти уносит чемодан наверх. Ева идет за ним.

Пунтила (сражен). Вот как дочка обращается с отцом! (Поворачивается, собираясь уйти.) Фредрик, идем!

Судья. Что ты опять затеял, Иоганнес?

Пунтила. Уезжаю! Мне тут не нравится. А я-то спешил, приехал ночью, а где объятия, где поцелуи? Пусть я похож на блудного сына, Фредрик, но для него заклали тельца. А что, если бы его встретили попреками? Нет, вон отсюда!

Судья. Куда?

Пунтила. И ты еще спрашиваешь? Разве не видишь, что мне родная дочка рюмки водки жалеет? Выгоняет ночью из дому, приходится искать, кто мне даст бутылку-другую!

Судья. Пунтила, образумься, где ты возьмешь водку в три часа ночи? Без рецепта тебе даже в аптеке спирту не дадут, это запрещено законом.

Пунтила. И ты меня предаешь? Значит, мне никто не даст законной водки? Нет, я тебе покажу, как я достаю законную водку хоть днем, хоть ночью.

Ева (на лестнице). Папа! Сейчас же сними пальто!

Пунтила. Тише, Ева! Чти отца твоего и матерь твою – и долголетен будешь на земле. Хорош дом, где из гостей тянут кишки и вешают сушить, как белье на веревку! И жены мне тут нет! Я тебе покажу, будет мне жена или нет! Скажи своей Клинкманше, мне ее общество не подходит! Для меня она как неразумная дева, которая забыла налить масло в светильник[2]. Нет, вон отсюда! Как загремлю, так все повороты от страха распрямятся! (Уходит.)

Ева (бежит вниз). Эй, кто-нибудь! Задержите этого господина!

Матти (за ней). Поздно. Уж очень он прыткий.

Судья. Пожалуй, я ждать не стану. Годы мои уже не те, Ева, а с ним, наверно, ничего не случится. Ему всегда везет. Где моя комната? (Идет наверх.)

Ева. Третья справа. (Матти.) Придется нам посидеть и проследить, чтоб он не напился со служанками и не стал с ними фамильярничать.

Матти. Да, это очень неприятная штука, когда хозяин с тобой запанибрата. Я служил на бумажной фабрике, так тамошний сторож потребовал расчета за то, что господин директор стал его расспрашивать, как поживает его сын…

Ева. Все злоупотребляют слабостью отца. Он слишком добрый.

Матти. Для всех счастье, что он хоть иногда напивается. Он становится такой добрый, что даже зеленого змия готов погладить, если он ему привидится.

Ева. Мне не нравится, что вы так говорите о своем хозяине. И прошу вас не понимать буквально то, что отец говорит – хотя бы про атташе. Я не желаю, чтобы вы разболтали все его шутки.

Матти. Ах да, про то, что атташе – не мужчина. На это можно смотреть по-разному. Служил я у одного хозяина, а у него была дочка, вот она зовет меня в купальню и говорит: «Ах, подайте мне мой купальный халат, я так стесняюсь! На меня все мужчины смотрят, когда я вхожу в воду!» А сама стоит передо мной в чем мать родила!

Ева. Не понимаю, что вы имеете в виду.

Матти. Ничего, просто рассказываю, чтобы вы не скучали. Когда я с господами говорю, я ничего не имею в виду, и вообще у меня своего мнения нет – они этого не любят.

Ева (после паузы). Атташе пользуется большим уважением в дипломатических кругах, ему предстоит блестящая карьера, так и знайте. Он один из самых умных молодых дипломатов.

Матти. Понятно.

Ева. Я только хотела сказать – вот тогда, при вас, – что мне с ним было не так интересно, как предполагал мой отец. Конечно, совсем не важно, интересно с человеком или нет.

Матти. Я знал одного – вот уж с кем было неинтересно, а нажил он на маргарине и на сале целый миллион.

Ева. Нас давно собираются обручить. Мы с детства росли вместе. Может быть, я просто очень жизнерадостный человек и не люблю скучать.

Матти. И поэтому сомневаетесь.

Ева. Ничуть я не сомневаюсь. Странно, почему вы никак не можете меня понять? Вы, наверно, устали. Почему же вы не ложитесь спать?

Матти. Составляю вам компанию.

Ева. Совершенно незачем. Я только хотела подчеркнуть, что атташе очень умный, очень добрый человек, что нельзя судить по наружности, или по разговору, или по тому, что он делает. Он очень ко мне внимателен. Угадывает каждое мое желание. Никогда он не поступит вульгарно, никогда не станет фамильярничать, не будет хвастаться, что он настоящий мужчина. Я его очень высоко ценю, очень! Вы, кажется, засыпаете?

Матти. Нет-нет, говорите, я только закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться.

III. Пунтила обручается с ранними пташками

Раннее утро в деревне. Деревянные домики. На одном вывеска «Почта», на другом – «Ветеринар», на третьем – «Аптека». Посреди площади – телеграфный столб. Пунтила наехал на столб и ругает его на все корки.

Пунтила. Давай мне зеленую улицу, по всему Тавастланду! Прочь с дороги, чертов столб, не мешай Пунтиле! Кто ты такой! Лес у тебя есть? Коровы есть? Ага, нету! Прочь с дороги! Погоди, вот позвоню полицмейстеру, зацапает он тебя за то, что ты красный, тогда будешь отпираться! (Вылезает из машины.) Ага, отодвинулся! Давно пора! (Идет к домику, стучит в окно.)

Выглядывает Эмма-самогонщица.

С добрым утром, сударыня! Как изволили почивать? У меня к вам есть дело, высокоуважаемая. Я, видите ли, хозяин Пунтила из Ламми, и мне необходимо достать законным образом спирту для моих коровушек; они, бедняги, тяжело больны скарлатиной. Где тут у вас изволит проживать господин ветеринар? Слушай, я всю твою вонючую халупу разнесу, если ты мне сию минуту не покажешь, где ветеринар!

Эмма-самогонщица. Ух ты! Какой сердитый! Вон там дом нашего ветеринара. Но, кажется, вы сказали, что вам угодно спиртику? У меня есть спирт – хороший, крепкий, сама делаю!

Пунтила. Убирайся, скверная баба! Как ты смеешь предлагать мне незаконный спирт! Я пью только законный, другой мне в глотку не полезет. Лучше подохну, а против финских законов не пойду, я не из таких! Нет, я все делаю по закону. Захочу кого-нибудь убить, если можно в рамках законности, – убью, а нет – воздержусь!

Эмма-самогонщица. Да пусть вас холера скрутит, сударь, от вашей законной водки. (Уходит в домик.)

Пунтила бежит к дому ветеринара, звонит. Ветеринар выглядывает в окно.

Пунтила. А, коровий лекарь, наконец-то я тебя нашел. Я хозяин Пунтила, из Ламми, у меня девяносто коров, а у них у всех скарлатина. Дай мне немедленно рецепт на спирт! Чтоб все по закону!

Ветеринар. Вы не по адресу обращаетесь, милейший, идите-ка отсюда!

Пунтила. Ветеринар, не разочаровывай меня, наверно, ты и не ветеринар, не то ты бы знал, что дают Пунтиле, когда у него коровы болеют скарлатиной! Я же не вру! Если б я сказал, что у них – ящур, это было бы вранье, а раз я говорю – у них скарлатина, так это просто тонкий намек между честными людьми.

Ветеринар. А если я не понимаю намеков?

Пунтила. Не понимаешь? Может быть, мне намекнуть, что у Пунтилы самый сильный кулак в Тавастланде? Про меня даже песню сложили. У меня на совести уже три ветеринара. Теперь понял намек, господин доктор?

Ветеринар (смеется). Теперь понял. Конечно, такому могучему человеку нельзя отказать. Но если б я был уверен, что у них действительно скарлатина…

Пунтила. Слушай, доктор, они же все в пятнах – бурых, рыжих, а у одной даже черные пятна – конечно, это скарлатина в самой тяжелой форме! А думаешь, у них голова не болит? Да они всю ночь не спят, ворочаются, наверно, только и думают что о своих грехах.

Ветеринар. Да, чувствую, мой долг облегчить их страдания. (Бросает рецепт в окно.)

Пунтила. А счет пошлешь в поместье «Пунтила», в Ламми. (Бежит к аптеке, звонит.)

Из своего домика выходит Эмма-самогонщица.

Эмма-самогонщица (поет песенку и моет бутылки)

Раз, когда созрели сливы,

На лошадке, на гнедой,

К нам приехал гость красивый –

Парень с рыжей бородой.

(Возвращается к себе в домик.)

Из окна аптеки выглядывает девушка-фармацевтка.

Девушка-фармацевтка. Что вы звонок обрываете?

Пунтила. Лучше я оборву звонок, чем стану дожидаться. Цып-цып-цып! Мне нужен спирт для моих коров, у меня их девяносто голов, слышишь, толстушечка?

Девушка-фармацевтка. Вам полицейский нужен, вот я его сейчас кликну!

Пунтила. Деточка, деточка! Такому человеку, самому Пунтиле из Ламми, грозить полицией! Одного все равно мало, зови уж сразу двоих! А зачем их звать, я их и так люблю, у них ноги большущие, по пять пальцев на каждой, они молодцы, они за порядок, и я – за порядок! (Дает рецепт.) Вот тебе, голубка, законная бумажечка, все в порядке!

Девушка-фармацевтка идет за спиртом. Пока Пунтила ждет, снова появляется Эмма-самогонщица.

Эмма-самогонщица (поет)

И, пока мы сливы рвали,

Он, валяясь на траве,

Любовался, – но едва ли

Облаками в синеве…

(Уходит.)

Девушка-фармацевтка (приносит спирт. Смеется). Ну и бутылка! Не забудьте наутро дать вашим коровам опохмелиться и селедочки на закуску! (Отдает бутылку.)

Пунтила. Буль-буль-буль! Эх, финская музыка – лучше ее на свете нет! О господи, чуть не позабыл, водка есть, а подружки нет! А у тебя и водки нет и дружка нет! Красавица моя аптечная, давай обручимся с тобой!

Девушка-фармацевтка. Благодарю вас, господин Пунтила, но я признаю обручение только по закону – с колечком и с глоточком вина.

Пунтила. Согласен, лишь бы ты со мной обручилась. Тебе давно пора выходить замуж, разве это жизнь? Расскажи-ка мне про свою жизнь, должен же я знать, кто такая моя невеста!

Девушка-фармацевтка. Про свою жизнь? Живу я так: училась четыре года, а теперь аптекарь платит мне меньше, чем кухарке. Половину жалованья отсылаю матери в Тавастхус, у нее слабое сердце, и у меня тоже. Дежурю через ночь. Аптекарша меня ревнует к мужу, он мне покою не дает. Рецепты разбирать трудно, почерк у доктора прескверный. Один раз я уже перепутала рецепты, а лекарствами я вечно прожигаю платья, да и стирка дорогая. Друга у меня нет, все кругом женаты – и полицмейстер, и директор кооператива, и книготорговец. Нет, жизнь у меня невеселая.

Пунтила. Вот видишь! Держись за Пунтилу! Вот выпей глоточек!

Девушка-фармацевтка. А где кольцо? По закону сперва кольцо, потом винцо!

Пунтила. У тебя есть кольца для занавесок?

Девушка-фармацевтка. Вам одно или много?

Пунтила. Давай, давай побольше, милашка! Пунтиле всего надо побольше! Одну девочку он может и не заметить. Понимаешь?

Пока девушка-фармацевтка ищет палку для занавесок, снова выходит Эмма-самогонщица.

Эмма-самогонщица (поет)

Стали мы варить варенье,

Парень тоже не зевал,

Приводил нас всех в смущенье –

Пальцем пенку он снимал.

Девушка-фармацевтка подает Пунтиле кольца от занавесок.

Пунтила (надевает ей кольцо). Приходи в поместье «Пунтила» в воскресенье через неделю. Будет торжественное обручение. (Бежит дальше.)

Навстречу идет Лизи-коровница с подойником.

Стой, пташка! Мне тебя нужно. Куда так рано?

Лизи-коровница. Коров доить!

Пунтила. Так и сидишь всю жизнь, а между коленок ничего, кроме ведра, нет! Тебе мужа надо! Разве это жизнь! Расскажи-ка про свою жизнь, я тобой заинтересовался.

Лизи-коровница. Живу я так: в половине четвертого встаю, хлев убираю, коров чищу. Потом – дойка, потом – мойка. Все руки разъедены содой и какой-то едкой дрянью. Потом опять навоз убирай, а потом – кофе дают, а он вонючий – больно дешевый! Съем хлебца, посплю малость. В обед сварю картошки, сделаю подливку, мяса никогда не вижу, разве что экономка подарит яичко или сама найду. Потом – опять мойка, опять дойка, опять уборка: в день надо сто двадцать литров надоить. На ночь поем хлеба с молоком, мне два литра полагается, а остальное я покупаю. Раз в месяц дают выходной в воскресенье, но я и в другие вечера иногда хожу на танцы, случается, до того дотанцуешься, что от этого даже дети бывают. У меня есть два платья и велосипед.

Пунтила. А у меня есть поместье, и паровая мельница, и лесопилка, а жены нет! Хочешь со мной обручиться? Вот тебе кольцо, вот винцо – все по закону! Приходи через неделю ко мне в «Пунтилу». Сговорились?

Лизи-коровница. Сговорились! (Уходит.)

Пунтила (бежит дальше). Надо по всей деревне пробежаться. Интересно, кто тут еще встал? Лучше ранних пташек никого нет, вылезет этакий розанчик из постельки, глазки такие ясные, такие грешные! А мир еще такой молодой! (Подходит к телефонной станции.)

В дверях – Сандра-телефонистка.

С добрым утром, зоркие глазки! Ты ведь всезнайка, тебе по телефону все известно!

Телефонистка. С добрым утром, господин Пунтила! Что так рано?

Пунтила. Невесту ищу.

Телефонистка. Вас тут всю ночь разыскивали по телефону.

Пунтила. И все-то ей известно! А ты полночи не спала – и все одна! Расскажи мне про свою жизнь!

Телефонистка. Какая у меня жизнь: получаю пятьдесят марок и за это вот уже сколько лет невылазно сижу в своей телефонной кабинке. За домом у меня клочок земли, сажаю там картошку, копчушки к ней прикупаю, а кофе все дорожает. Знаю все, что делается в селе и даже дальше. Вы бы удивились, сколько я знаю. Потому и замуж не берут. Я – секретарь рабочего клуба, отец у меня был сапожник. Картошку варю, телефоны соединяю, все знаю – вот вся моя жизнь.

Пунтила. Пора, пора переменить жизнь. И поскорее. Посылай телефонограмму в главное управление: выхожу, мол, замуж за Пунтилу из Ламми. Вот тебе кольцо, вот винцо, все по закону – через неделю, в воскресенье, приходи ко мне в поместье!

Телефонистка (смеется). Приду, спасибо. Я знаю, вы будете праздновать обручение дочки.

Пунтила (Эмме-самогонщице). Вы, очевидно, слыхали, сударыня, что я тут со всеми обручаюсь. Надеюсь, вы тоже придете?

Эмма-самогонщица и фармацевтка (поют)

А когда варенье ели,

Был тот парень далеко.

Но о шутках и веселье

Позабыть не так легко!

Пунтила. Еду дальше, через лес, мимо пруда, и как раз поспею на базар, чтоб нанять батраков. Эх, вы, девушки, цып-цып-цып! Сколько лет зря вставали рано, пока Пунтила не приехал – для него стоило рано встать! Все ко мне! Эй, вы, ранние пташки, все, кто огонь раздувает и дым в глаза пускает, бегите ко мне по травке босиком, травка вас приветит. Пунтила вас встретит!

IV. Наем батраков

Базар на площади в деревне Ламми. Пунтила и Матти выбирают батраков. Ярмарочная музыка, шум голосов.

Пунтила. Я и то удивлялся, как это ты отпустил меня одного из «Кургелы». Но вот что ты не ждал меня, пока я вернусь, и что мне тебя пришлось из постели вытаскивать, чтобы ехать нанимать батраков, – этого я тебе ни за что не прощу. Ты меня бросил, как апостолы Христа в Гефсиманском саду. Заткнись, уж я теперь знаю, что за тобой надо присматривать. Ты воспользовался тем, что я выпил лишний стаканчик.

Матти. Так точно, господин Пунтила.

Пунтила. Спорить с тобой я не буду. Я слишком устал. Я тебе говорю по-хорошему: будь скромным, тебе же будет лучше. Начинается всегда с жадности, а кончается кутузкой. Не станет хозяин терпеть работника, у которого глаза вылезают от жадности, когда он, например, смотрит, как едят господа. А скромного всегда держат на работе. Видят, что он из кожи вон лезет, старается, ну, ему никто и слова не скажет. А если он хочет вечно праздновать да требует бифштексов величиной с крышку от унитаза, это уж противно – его и гонят к черту! А тебе небось хочется, чтобы все было наоборот.

Матти. Так точно, господин Пунтила. Я как-то читал в «Хельсинки саномат», в воскресном приложении, что скромность – это признак образованности. Если человек сдержан и умеет, как это говорится, обуздывать свои страсти, он может далеко пойти. Вот, например, Котилайнен, у которого три бумажные фабрики под Выборгом, он, наверно, самый скромный человек. А не пора ли нам отобрать работников, пока не увели самых лучших из-под носа?

Пунтила. Мне нужны посильнее. (Оглядывая рослого детину.) Этот неплох, и сложение у него примерно подходящее. Вот только ноги мне не нравятся. Ты, наверно, больше на месте сидишь, а? А руки у него короче, чем у того, низенького. Но у того руки уж совсем не по росту. (Низенькому.) Как ты насчет торфоразработок?

Толстяк. Разве вы не видите, что я договариваюсь с этим человеком?

Пунтила. Я тоже с ним договариваюсь. И не желаю, чтоб вы вмешивались.

Толстяк. Кто вмешивается?

Пунтила. Что за бесстыдный вопрос! Терпеть этого не могу! (Работнику.) В «Пунтиле» я плачу полмарки за метр. Можешь явиться в понедельник. Как тебя зовут?

Толстяк. Это хулиганство! Я стою и договариваюсь с этим человеком, как я его устрою со всей его семьей, а вы встреваете. Некоторых людей вообще нельзя допускать на рынок.

Пунтила. А, у тебя есть семья! Я могу всех пристроить. Твоя жена может работать в поле? Она у тебя сильная? Сколько у тебя детей? Сколько им лет?

Низенький работник. У меня трое. Восемь, одиннадцать и двенадцать лет. Старшая – девочка.

Пунтила. Пригодится на кухне. Вы точно для меня созданы. (Матти, так, чтобы толстяк слышал.) Ну что ты скажешь! Видишь, как нынче себя люди ведут?

Матти. Просто слов нет.

Работник. А как у вас насчет жилья?

Пунтила. Жить будете по-княжески. Дай-ка твою расчетную книжку, я посмотрю ее в кафе. Стань там, у стены. (Матти.) Вот тот бы мне подошел по росту. Но у него слишком хорошие штаны. Он не годится. Ты должен особенно приглядываться к одежде. У кого она слишком хороша, тот сам слишком хорош для работы. У кого чересчур рваная, у того, значит, характер плохой. Я человека насквозь вижу с первого взгляда. На возраст я не смотрю. Старики работают не меньше, а то и больше: боятся, что их уволят. Для меня главное, какая у человека душа. Жуликов мне, конечно, не надо, и чересчур умных я тоже не люблю. Целый день высчитывают рабочие часы. Этого я терпеть не могу. Я хочу быть в дружеских отношениях с моими людьми! Мне надо бы еще коровницу нанять, напомни мне. Но сначала подбери еще одного или двух батраков, чтобы у меня был выбор. А мне надо по телефону поговорить. (Уходит в кафе.)

Матти (рыжему работнику). Мы ищем работника для поместья «Пунтила». Для торфоразработок. Я только шофер, мое дело маленькое. А сам пошел звонить по телефону.

Рыжий. А как там, в – «Пунтиле»?

Матти. Средне. Четыре литра молока. Молоко хорошее. Картошку, говорят, тоже дают. Каморки маловаты.

Рыжий. А школа далеко? У меня девчонка школьница.

Матти. Час с четвертью ходу.

Рыжий. По хорошей погоде – это пустяки.

Матти. Летом – пустяки.

Рыжий (после паузы). Я бы охотно взял это место. Я ничего хорошего не нашел. А уж скоро конец биржи.

Матти. Я с ним поговорю. Я скажу ему, что ты скромный, он это любит. И не жулик. А он сейчас «поговорит по телефону» и станет добрее. Вот он идет!

Пунтила (выходя из кафе в самом лучшем настроении). Ну, нашел что-нибудь? Мне еще надо поросенка купить. Марок примерно за двенадцать. Напомни мне.

Матти. Вот этот – стоящий парень. Я запомнил, как вы меня учили, и обо всем его расспросил. Штаны он зачинит, только у него сейчас ниток нет.

Пунтила. Хорош. Огневой парень. Пойдем со мной в кафе, там договоримся.

Матти. Надо с ним поладить, господин Пунтила. Скоро конец биржи, и ничего другого он уже не найдет.

Пунтила. Почему же нам не поладить, раз мы друзья? Я всегда полагаюсь на твой глаз, Матти. И тогда все идет хорошо. Я тебя знаю и ценю. (Указывая на тощего работника.) Этот тоже был бы неплох. Мне его глаза нравятся. Мне нужны люди для торфоразработок, но и в поле пригодятся. Идем со мной, поговорим.

Матти. Господин Пунтила, не хочу вам противоречить, но этот вам не подойдет, он у вас не выдержит.

Тощий работник. Ну, слыханное ли это дело, откуда ты знаешь, что я не выдержу?

Матти. Там летом работают одиннадцать с половиной часов! Я не хочу, чтобы вы потом разочаровались в нем, господин Пунтила. Вы же его потом сами прогоните, если он не выдержит или если вы на него посмотрите завтра.

Пунтила. Пойдем в кафе.

Первый работник, рыжий и тощий идут за Пунтилой и Матти по направлению к кафе, где все садятся на скамью.

Эй, вы там, кофе! Прежде чем мы начнем, я должен выяснить с моим другом одну вещь. Матти, ты уже заметил, что у меня чуть не начался припадок? Помнишь, я тебе рассказывал о моих припадках? Я очень плохо разговаривал с тобой. Если бы ты мне тогда влепил хорошую оплеуху, я бы тебя понял. Можешь ты меня простить, Матти? Я не могу целиком отдаться делам, когда я думаю, что между нами что-то стоит.

Матти. Все давно забыто. Не будем этого касаться. Надо бы сначала подписать с людьми контракты. Уладили бы вы это поскорее!

Пунтила (пишет что-то на клочке бумаги). Я тебя понимаю, Матти. Ты меня отталкиваешь. Ты хочешь мне отплатить, оттого ты со мной разговариваешь так холодно и только о делах. (Обращаясь к первому работнику.) Я записываю, о чем мы договорились. И насчет твоей жены тоже. Я даю молоко и муку, зимой – бобы.

Матти. А теперь задаток. Без задатка – это не контракт.

Пунтила. Не наседай на меня. Дай мне спокойно выпить кофе. (Официантке.) Еще стакан, или лучше дайте большой кофейник, мы сами будем наливать. Смотри, какая у нее фигурка! Не выношу этой рабочей биржи. Когда я покупаю лошадь или корову, я иду на рынок и ни о чем не думаю. Но ведь вы люди. Неправильно, что вас нанимают на рынке. Верно я говорю?

Тощий работник. Конечно.

Матти. Позвольте, господин Пунтила. Вы неправы. Им нужна работа, а вам нужны работники, значит, вы и договариваетесь, а на бирже или в церкви – это не важно, все равно везде рынок. И прошу вас, кончайте вы эти дела поскорее.

Пунтила. Ты сегодня на меня злишься. Поэтому ты споришь со мной, хотя ясно, что я прав. Разве ты проверяешь, какие у меня ноги, словно я жеребец, которому ты смотришь в зубы?

Матти (смеясь). Нет, я вас принимаю на веру. (Указывая на рыжего.) У него есть жена, а девчонке надо еще в школу ходить.

Пунтила. А она хорошенькая? Вот опять этот толстяк. Когда появляется такой тип, у рабочего человека кровь кипит от злости. Чего он корчит из себя барина? Бьюсь об заклад, что он шюцкоровец[3] и заставляет своих людей по воскресеньям проделывать под его командой военные упражнения, чтобы победить русских. Как по-вашему?

Рыжий. Моя жена может стирать. Она за полдня наработает больше, чем другие за целый день.

Пунтила. Матти, я замечаю, что между нами еще не все забыто и похоронено. Расскажи им историю про привидения, это их позабавит.

Матти. Потом. Кончайте сначала с задатком. Я же вам говорю – уже поздно, вы задерживаете людей.

Пунтила (пьет). А я не дам задатка. Я не допущу, чтобы ты из меня делал какого-то зверя. Я хочу сблизиться с моими людьми, прежде чем мы свяжем друг друга обязательствами. Я должен им сперва рассказать, что я за человек, чтобы они знали, смогут ли они со мной ужиться. Что я за человек – вот в чем вопрос!

Матти. Господин Пунтила, позвольте вас уверить, им это совсем не нужно знать, им контракты нужны. Я вам советую взять этого человека (указывает на рыжего), он вам, наверно, подойдет, вы это теперь сами можете видеть. (Тощему работнику.) А вам я советую: подыщите себе что-нибудь другое. На торфоразработках вы и на корку хлеба не заработаете.

Пунтила. Вот идет Сурккала. Что он тут делает на рынке?

Матти. Ищет место. Вы же обещали пастору, что выгоните Сурккалу, потому что он, говорят, красный.

Пунтила. Что? Выгнать Сурккалу? Единственного умного человека в моем имении? Отнеси ему сейчас же десять марок задатку, он должен вернуться, мы отвезем его назад в студебекере, велосипед мы привяжем позади, и чтобы не было больше никаких глупостей, никуда он от нас не уйдет. У него четверо детей, что он обо мне подумает? Пусть этот пастор поцелует меня в одно место, я его больше на порог не пущу, бесчеловечный он злодей! Сурккала первоклассный работник.

Матти. Сейчас я его догоню. Это не к спеху. Вряд ли он найдет что-нибудь при такой своей репутации. Я бы хотел, чтобы вы здесь покончили дело с этими людьми. Но я вижу, вы всерьез этого делать не собираетесь. Вам просто поговорить охота.

Пунтила (горько улыбаясь). Вот, значит, как ты на меня смотришь, Матти. Плохо же ты меня знаешь, хотя я давал тебе возможность узнать меня получше.

Рыжий. Может, вы теперь подпишете мой контракт? Пока у меня еще есть время поискать работу.

Пунтила. Матти, ты отпугиваешь от меня людей. Ты, как настоящий тиран, заставляешь меня, чтобы я поступал против своей натуры. Но я тебе докажу, что Пунтила совсем другой. Я не покупаю хладнокровно людей, я им даю домашний очаг в «Пунтиле». Верно?

Рыжий. Так я лучше пойду. Мне работа нужна. (Уходит.)

Пунтила. Стой! Ну вот, ушел! А он подходящий. Мне все равно, какие у него штаны, я смотрю глубже. Не хочу я заниматься делами, когда я выпил стаканчик. Какие там дела, мне петь хочется, оттого что жизнь так хороша. Сейчас я воображаю, как мы приедем домой. Всего милее «Пунтила» кажется мне вечером – эх, какие там березки… Мы должны выпить еще. Тут вам есть чего выпить, веселитесь вместе с Пунтилой, я на это смотрю с удовольствием и не считаю денег, когда сижу с хорошими людьми. (Быстро раздает каждому по одной марке. Тощему работнику.) Не давай себя гнать, это он против меня. А ты выдержишь. Я тебя возьму на паровую мельницу. Там работа легкая.

Матти. Почему же вы тогда не подписываете с ним контракт?

Пунтила. Зачем? Ведь мы уже знаем друг друга! Я вам даю слово, что все в порядке. А вы знаете, что такое честное слово тавастландского хозяина? Гора Хательма провалится, хотя навряд ли, – но она может провалиться. Замок в Тавастхусе может обрушиться, тоже возможно. Но слово тавастландского хозяина крепко, это все знают. Вы можете поехать вместе со мной.

Тощий работник. Спасибо, господин Пунтила, я, конечно, поеду с вами.

Матти. Это вместо того чтобы сбежать! Я ничего не имею против вас, господин Пунтила, но мне людей жалко.

Пунтила. Вот это разговор, Матти! Я знал, что ты не злопамятный. Я ценю твою прямоту. Мне нравится, что ты стараешься, чтоб мне было лучше. Хотя я могу себе позволить делать так, чтобы мне было хуже, это ты должен понять! Но я хочу, Матти, чтобы ты всегда мне говорил, что ты обо мне думаешь. Обещай мне это. (Остальным.) Вы знаете, как он потерял место в Таммерфорсе? Его хозяин сел за руль и так дернул ручку скоростей, что там все затрещало. Тогда Матти сказал хозяину, что из него вышел бы хороший палач.

Матти. Это была глупость с моей стороны.

Пунтила (серьезно). Я тебя уважаю за такие глупости.

Матти (встает). Ну, пойдем, что ли. А как будет с Сурккалой?

Пунтила. Ах, Матти, Матти, до чего же ты недоверчивый! Разве я тебе не сказал, что мы его возьмем с собой? Потому что он первоклассный работник, и он человек, который мыслит самостоятельно! Это мне напоминает о том толстяке, который хотел увести у меня людей из-под носа. Я ему еще скажу словечко, это типичный капиталист.

V. Скандал в «Пунтиле»

Двор в имении «Пунтила» с финской баней, внутренность которой видна зрителю. Утро. Фина, горничная, и Лайна, кухарка, прибивают над дверью дома щит с надписью: «Добро пожаловать на помолвку!» Через ворота во двор входят Пунтила, Матти и несколько лесорубов, среди них и «красный» Сурккала.

Лайна. Добро пожаловать в «Пунтилу»! Мадемуазель Ева, господин атташе и господин судья уже приехали, они завтракают.

Пунтила. Первое, что я хочу сделать, это извиниться перед тобой. И перед твоей семьей, Сурккала. Я даже хочу просить тебя, пойди и приведи твоих детей – всех четверых, я им лично выражу сожаление, что из-за меня они, как это говорится, пребывали в страхе и неизвестности.

Сурккала. Не стоит, господин Пунтила.

Пунтила (серьезно). Нет, стоит!

Сурккала уходит.

Эти господа остаются у меня на службе. Поднеси им водочки, Лайна, я их назначу на лесные работы.

Лайна. А я думала, вы продаете свой лес.

Пунтила. Я? Нет, никакого леса я не продаю. У моей дочки приданое имеется от природы, верно я говорю?

Матти. Может быть, теперь мы могли бы выдать задаток, господин Пунтила, чтобы вам больше об этом не думать.

Пунтила. Я иду купаться. Фина, принесите этим господам водочки, а мне кофе. (Идет в баню.)

Тощий работник. Как ты думаешь, наймет он меня на работу?

Матти. Если будет трезвый и увидит тебя, не наймет.

Тощий работник. Но когда он пьяный, он не подписывает контракта.

Матти. Я вас предупреждал, чтобы вы не ехали сюда, пока не подпишете контракт.

Фина приносит водку – батраки берут по стаканчику – и уходит.

Работник. А сам-то он какой?

Матти. Уж очень в душу лезет. Вам-то это все равно, вы в лесу, а я с ним все время сижу в машине, я в его воле, не успеешь оглянуться, он вдруг расчувствуется. Видно, придется расчет брать.

Сурккала возвращается с четырьмя детьми. Старшая несет маленького.

(Тихо.) Ради бога, скройся с глаз! Он сейчас вылезет из баньки, надерется кофе и протрезвеет как миленький. Не дай бог, увидит вас тут. Советую, не попадайтесь ему на глаза в ближайшие два дня.

Сурккала кивает и хочет увести детей.

Пунтила (раздеваясь, пытается подслушать, но не расслышал последних слов. Выглянув из бани, увидел Сурккалу и его ребят). Сейчас я к вам выйду! Матти, иди сюда, будешь меня обливать. (Тощему работнику.) Ты тоже входи, я хочу с тобой поближе познакомиться.

Матти и тощий работник идут вслед за Пунтилой в баню. Матти обливает Пунтилу. Сурккала с детьми быстро уходят.

Хватит одного ведра, я ненавижу воду!

Матти. Потерпите. Еще парочку ведер, потом чашку кофе, и можете принимать гостей.

Пунтила. Я их и так могу принять! Ты просто ко мне придираешься.

Тощий работник. Я тоже думаю, хватит. Господин Пунтила не любит воды, я это сразу понял.

Пунтила. Видишь, Матти, он меня жалеет. Расскажи ему, как я расправился с толстяком.

Входит Фина.

А, золото мое, пришла, принесла мне кофейку! Крепкий? Дай-ка рюмочку ликерцу.

Матти. Зачем же тогда кофе? Не будет вам ликеру.

Пунтила. Я знаю, ты на меня сердишься за то, что я заставляю людей ждать, и ты прав. Расскажи им про толстяка, пусть Фина тоже послушает. (Рассказывает.) Попался нам на рабочей бирже один толстяк, противный такой, прыщавый, настоящий капиталист, хотел у меня оттягать работника. Я его прогнал, а потом мы подходим к машине, а его упряжка стоит рядом. Рассказывай дальше, Матти, я буду пить кофе.

Матти. Он так разозлился, когда увидел господина Пунтилу, что схватил кнут и давай лупить своего коня. Конь так и взвился на дыбы.

Пунтила. Не терплю, когда животных мучают.

Матти. Господин Пунтила взял коня под уздцы, успокоил его, а толстяку сказал пару теплых слов – я думал, тот и его съездит кнутом, но, видно, толстяк не решился – нас было больше. Он только буркнул себе под нос что-то насчет некультурности, думал, мы не услышим, но у нашего господина Пунтилы слух замечательный, когда ему кто не по нутру. Он все услышал и спрашивает: а сами-то вы очень культурный? Знаете, например, что такое инсульт и как это опасно для толстых?

Пунтила. Расскажи, как он покраснел, точно индюк, и от злости даже не сумел ответить похлеще при всем честном народе.

Матти. Он покраснел, как индюк, а господин Пунтила ему говорит, что не надо, мол, волноваться, это ему вредно при такой болезненной полноте. И пускай, мол, он остерегается – это плохой признак, кровь бросается в голову, а это нехорошо, пусть хоть наследников своих пожалеет.

Пунтила. Ты забыл, что обращался-то я к тебе, а не к нему, как будто хотел его поберечь, чтобы он не волновался. Ему от этого еще тошней стало.

Матти. Мы про него говорим, будто его нет, народ хохочет, а он весь побагровел. Вот тут-то он и стал красный, как индюк, а то он больше был вроде недожженного кирпича. Так ему и надо, пусть не бьет лошадей! Я однажды сам видел, как у одного пассажира пропал билет – он его нарочно засунул за ленту шляпы, чтобы не потерять, а билет упал; так этот тип от злости свою собственную шляпу растоптал ногами! А в купе было полным-полно народу.

Пунтила. Погоди, ты отвлекся. Я этому толстому еще сказал, что ему вредно всякое физическое напряжение. Ему даже бить лошадей вредно!

Фина. Всем вредно, особенно лошадям!

Пунтила. Вот за это тебе, Фина, следует рюмочка ликеру. Принеси-ка, живо!

Матти. Хватит с нее кофе. Наверно, вы теперь чувствуете себя лучше, господин Пунтила?

Пунтила. Нет, хуже.

Матти. Уважаю господина Пунтилу за то, что он так отделал этого толстяка. Он ведь мог себе сказать: какое мне дело? Зачем наживать врагов среди соседей?

Пунтила (постепенно трезвеет). Я врагов не боюсь.

Матти. Верно, верно. Не каждый так может сказать, а вы можете. И кобыл вы можете посылать на случку в другое место.

Фина. Почему в другое место?

Матти. Да мне потом сказали, будто толстяк недавно купил мызу «Суммала», а там единственный племенной жеребец на всю округу в восемьсот километров, который годится для наших кобыл.

Фина. Новый хозяин «Суммалы»! Как же вы сразу не узнали!

Пунтила встает, идет в глубину бани и выливает себе на голову еще одно ведро.

Матти. Нет, мы и тогда знали. Господин Пунтила сказал толстяку, что для наших кобыл у его жеребца – как это? – кишка тонка, что ли? Как это вы выразились?

Пунтила (сухо). Как-то выразился.

Матти. Да не как-то, а очень остроумно.

Фина. Вот беда, где же мы теперь будем случать кобыл, бог знает куда придется ездить!

Пунтила (мрачно). Еще кофе!

Фина наливает.

Матти. Говорят, тавастландцы славятся любовью к бессловесным тварям. Оттого я так удивлялся на этого толстяка. Кстати, мне потом сказали, что он зять самой госпожи Клинкман. Наверно, если б господин Пунтила это знал, он бы его еще чище отделал.

Пунтила смотрит на Матти.

Фина. Кофе достаточно крепкий?

Пунтила. Не спрашивай глупостей! Видишь, я его выпил. (Матти.) Эй, малый, не околачивайся тут, хватит лентяйничать, иди, чисти сапоги, вымой машину, а то она опять будет у тебя, как навозная бочка. Не возражай, а если посмеешь распространять сплетни и гнусные слухи, я тебе все впишу в твое свидетельство, так и запомни! (Выходит мрачный из бани, кутаясь в халат.)

Фина. Как вы допустили, что он поссорился с хозяином «Суммалы»?

Матти. А что я ему – ангел-хранитель, что ли? Я вижу, он великодушничает, дурит, делает широкие жесты себе же во вред, так что же мне его удерживать, что ли? Когда он пьян, он герой. Он стал бы меня презирать, а я не хочу, чтобы он меня презирал, когда он пьяный.

Пунтила (зовет). Фина!

Фина идет к нему, несет одежду.

(Фине.) Слушайте меня внимательно, иначе опять все мои слова переврут до неузнаваемости. Вот этого я бы взял (показывает на одного из работников), он не будет ко мне подлизываться, он работать будет, но я передумал, я никого не возьму. Лес я вообще продам, скажите за это спасибо тому негодяю, который нарочно от меня скрыл то, что я должен был бы знать! И это меня еще наводит на мысль. (Зовет.) Эй, ты!

Матти выходит из бани.

Да-да, ты! Давай мне свою куртку. Давай куртку, слышишь?

Матти дает ему свою куртку.

Теперь я тебя поймал, красавчик! (Вынимает свой бумажник из кармана Матти.) Вот что у тебя в кармане! Я так и знал, с первого взгляда я узнал, что ты тюремная птица. Мой это бумажник? Отвечай!

Матти. Так точно, господин Пунтила.

Пунтила. Теперь ты пропал – десять лет тюрьмы. Сейчас позвоню в полицию.

Матти. Так точно, господин Пунтила.

Пунтила. А, обрадовался? Хочешь баклуши бить, валяться в камере, лентяйничать, жрать хлеб несчастных налогоплательщиков? Это как раз по тебе. Сейчас, во время жатвы! Хочешь увильнуть, чтоб не работать на тракторе! Но я тебе все запишу в свидетельство, понял?

Матти. Так точно, господин Пунтила.

Пунтила, разгневанный, идет по направлению к дому. На пороге стоит Ева с соломенной шляпкой в руке. Она все слышала.

Тощий работник. А мне куда идти, господин Пунтила?

Пунтила. Ты мне не нужен, тебе тут не выдержать.

Тощий работник. Да биржа-то кончилась, куда же я денусь?

Пунтила. Раньше надо было думать! Не пользоваться моим хорошим настроением. Я всех вижу, кто этим пользуется! (Мрачный, уходит в дом.)

Работник. Все они такие! Привез на машине, а теперь топай девять километров пешком. И без места. Вот верь им после этого, когда они с тобой любезничают.

Тощий работник. Я буду жаловаться!

Матти. Куда?

Работники, рассерженные, уходят со двора.

Ева. Почему вы не защищались? Мы все знаем, что он всегда отдает бумажник другим, чтобы за него расплачивались, когда он пьян.

Матти. Он бы все равно не понял, если б я стал спорить. Я заметил – господа не любят, когда с ними спорят.

Ева. Не притворяйтесь святошей и скромником. Мне сегодня не до шуток.

Матти. Конечно, помолвка с атташе – не шутка.

Ева. Не грубите. Атташе – милейший человек, только не для того, чтобы выходить за него замуж.

Матти. Это бывает. За всех милейших людей замуж не выйдешь и за всех атташе тоже, надо выбрать одного.

Ева. Отец предоставил мне полную свободу, вы это сами слыхали, потому он мне и сказал – могу выйти замуж хоть за вас. Но он обещал атташе мою руку и теперь боится, чтобы его не упрекнули в нарушении слова. Ради отца я, может быть, все-таки выйду за атташе.

Матти. Да, попали вы в переплет.

Ева. Ни в какой переплет, как вы вульгарно выразились, я не попала. Я вообще не понимаю, зачем я с вами разговариваю о личных делах.

Матти. Человеческая привычка – разговаривать. В этом наше преимущество перед животными. Если бы коровы могли поговорить между собой, бойни давно перестали бы существовать.

Ева. При чем тут это все, когда я просто не знаю, буду ли я счастлива с атташе и не придется ли ему отступиться, только как ему на это намекнуть?

Матти. Ему простой палкой не намекнешь, ему надо намекнуть дубиной.

Ева. Что вы хотите сказать?

Матти. Я хочу сказать, что я мог бы ему намекнуть, я ведь грубый.

Ева. Разве вы могли бы помочь мне в таком деликатном деле?

Матти. Предположим, я бы расхрабрился после ласковых слов господина Пунтилы, когда он спьяну сказал, чтобы вы меня взяли в мужья. И вас вдруг привлекла бы моя грубая сила. Ну вспомните, например, Тарзана. А тут бы атташе нас и застукал и сказал себе: она меня не стоит, она завела шашни с шофером.

Ева. Нет, такой жертвы я от вас потребовать не могу.

Матти. Что вы, это же было бы просто исполнением служебных обязанностей, скажем, как мыть машину. Да и дела-то всего на четверть часика. Надо только показать ему, что мы в близких отношениях.

Ева. Как вы это покажете?

Матти. Могу при нем назвать вас по имени.

Ева. Например, как?

Матти. Ева! Сзади блузка расстегнулась.

Ева (хватается за воротник). Нет, она застегнута. Ах, это вы уже сыграли! Нет, ему будет все равно, не такой он щепетильный – слишком у него много долгов.

Матти. Могу, будто нечаянно, вытащить с носовым платком ваш чулочек, так, чтоб он видел.

Ева. Это уже лучше, но он скажет, что вы потихоньку стащили мой чулок, потому что тайно влюблены в меня. (Пауза.) У вас, как видно, неплохое воображение, особенно в таких вещах.

Матти. Стараюсь как могу, барышня! Пытаюсь вообразить себе всякие ситуации и всякие двусмысленные положения, в какие мы с вами можем попасть, авось набреду на какую-нибудь подходящую мысль.

Ева. Ну, уж это вы оставьте.

Матти. Ладно, оставлю.

Ева. А вы что-нибудь придумали?

Матти. Если у него такие огромные долги, придется нам вместе выйти из бани, иначе ничего не подействует, он всему сумеет найти оправдание, так что получится совсем безобидно. Ну, скажем, если я вдруг вас расцелую, он объяснит, что я просто нахал и не мог удержаться при виде вашей красоты. Ну и так далее.

Ева. Никак не пойму – то ли вы серьезно, то ли смеетесь надо мной? С вами нельзя быть уверенной.

Матти. А зачем вам быть уверенной? Вы же не вкладываете деньги в предприятие. Неуверенность куда человечнее, как говорит ваш папаша. Люблю неуверенных женщин.

Ева. Могу себе представить!

Матти. Вот видите, у вас воображение тоже работает.

Ева. Я только сказала, что никогда не знаешь, чего вы хотите.

Матти. Этого даже не знаешь, когда сидишь в кресле у зубного врача, мало ли что он с тобой хочет сделать!

Ева. Нет, когда вы так разговариваете, я вижу, что с баней ничего не выйдет, я уверена, что вы используете создавшееся положение.

Матти. Вот видите, теперь вы уверены. Ей-богу, барышня, если вы так будете раздумывать, у меня пропадет всякая охота вас компрометировать.

Ева. И гораздо лучше, если вы будете действовать без всякой охоты. Знаете, я согласна насчет этой бани, я вам доверяю. Они сейчас кончат завтракать, выйдут на балкон и начнут говорить о помолвке. Пойдемте сейчас же в баню.

Матти. Ступайте вперед, а я схожу за картами.

Ева. Зачем вам карты?

Матти. Надо же как-нибудь убить время в этой бане. (Идет в дом.)

Ева медленно идет по направлению к бане. Навстречу идет кухарка Лайна с корзинкой.

Лайна. С добрым утром, барышня! Пойдемте со мной собирать огурчики!

Ева. Нет, у меня голова болит, пойду купаться. (Входит в баню.)

Лайна качает головой. Из дому выходят Пунтила и атташе с сигарами.

Атташе. Знаешь, Пунтила, пожалуй, мы с Евой поедем на Ривьеру – я попрошу барона Никудайнена дать мне свой «роллс-ройс». Это будет хорошая реклама для Финляндии и финской дипломатии. Много ли у нас в дипломатическом корпусе таких представительных дам, как Ева?

Пунтила. Где моя дочь? Она только что вышла сюда.

Лайна. Она в бане, господин Пунтила. Говорит, у нее болит голова, хочет выкупаться. (Уходит.)

Пунтила. Вечные капризы. Не слыхал, что при головной боли купаются.

Атташе. Да, это оригинально, но знаешь, Пунтила, мы уделяем слишком мало внимания нашим финским баням. Я даже говорил об этом в министерстве, когда зашел разговор, как нам получить заем. Надо пропагандировать финскую культуру совершенно по-другому. Почему, например, нет финской бани на Пиккадилли?

Пунтила. Ты лучше скажи мне, приедет твой министр к нам в «Пунтилу» на помолвку или не приедет?

Атташе. О да, он мне это твердо обещал. Он мне обязан, я его ввел в дом к Летиненам, из коммерческого банка, мой министр интересуется никелем.

Пунтила. Хочу с ним поговорить.

Атташе. Знаешь, он питает ко мне слабость, все в министерстве так говорят. Он мне сказал – вас можно послать куда угодно, вы никаких оплошностей не допустите, вы политикой не интересуетесь. Он считает, что я отлично умею представительствовать.

Пунтила. Да, Эйно, голова у тебя варит! Если ты при этом не сделаешь карьеры, черт подери… Но, пожалуйста, отнесись к этому серьезно – я требую, чтобы министр приехал на обручение, я настаиваю, тогда я увижу, как там к тебе относятся.

Атташе. Пунтила, тут я уверен. Мне всегда везет. В министерстве это вошло в пословицу. Стоит мне что-нибудь потерять – непременно все само собой находится. Абсолютно.

Матти с полотенцем через плечо идет в баню.

Пунтила. Ты чего шляешься, малый? Я бы постыдился так лентяйничать. Подумал бы – а за что я деньги получаю? Не дам я тебе рекомендации! Можешь тогда пропадать, как гнилая селедка, которую никто есть не желает, потому что она упала рядом с бочкой.

Матти. Так точно, господин Пунтила.

Пунтила поворачивается к атташе. Матти спокойно проходит в баню. Сначала Пунтила ничего не видит в этом плохого, потом вдруг соображает, что Ева тоже там, и растерянно смотрит вслед Матти.

Пунтила (атташе). Какие у тебя отношения с Евой?

Атташе. Прекрасные. Она ко мне относится несколько прохладно, но это в ее характере. Это напоминает мне наши отношения с Россией. На дипломатическом языке это называется корректные отношения. Пойдем! Видишь ли, я хочу собрать для Евы букет белых роз…

Пунтила (идет за ним, косясь на баню). Да, пожалуй, лучше уйдем отсюда.

Матти (в бане). Они видели, как я вошел. Все в порядке.

Ева. Странно, что отец вас не задержал. Кухарка ему сказала, что я тут.

Матти. Он слишком поздно сообразил, наверно, у него с похмелья здорово голова трещит. Да это было бы и некстати – компрометироваться, так уж как следует. Надо, чтобы хоть было к чему придраться.

Ева. Боюсь, что у них не будет никаких мыслей: среди бела дня – что тут может быть?

Матти. Не скажите! Это указывает на особую страсть. Сыграем в шестьдесят шесть? (Сдает карты.) Я служил в Выборге у хозяина, так он мог есть в любое время дня и ночи. Днем, перед кофе, вдруг велит зажарить курицу. У него, видите ли, была страсть к еде. Он служил в министерстве.

Ева. Ну как можно сравнивать!

Матти. А почему нет? В любви тоже бывает ждать невтерпеж. Ваш ход. Думаете, в коровнике всегда дожидаются ночи? Сейчас лето, раздолье. Правда, всюду народ. Вот и прячутся в бане. Ну и жара! (Снимает пиджак.) Вы бы тоже расположились по-домашнему. Боитесь, чтобы я вас не сглазил? Не бойтесь. Будем играть на полпенни, ладно?

Ева. По-моему, вы говорите пошлости. Имейте в виду, я вам не коровница.

Матти. А я ничего не имею против коровниц.

Ева. Вам не хватает почтительности.

Матти. Да, это я часто слышал. Шоферы народ непочтительный, их всегда попрекают, что они без уважения относятся к господам. А это оттого, что мы слышим, о чем наши господа между собой разговаривают, когда мы их возим. У меня шестьдесят шесть, а у вас?

Ева. Я привыкла в монастырской школе в Брюсселе только к пристойным разговорам.

Матти. Да я не о том, что пристойно, что непристойно. Я – про глупости. Вам сдавать. Погодите, надо снять, а то вы еще сплутуете!

Пунтила и атташе возвращаются.

Атташе (несет букет белых роз). Она очень остроумна. Я ей говорю: «Ты была бы совершенством, если бы не была так богата!» И она, даже не подумав, отвечает: «А по-моему, быть богатой – это даже приятно!» Ха-ха-ха! И знаешь, Пунтила, то же самое ответила мне мадемуазель Ротшильд, которой меня представила баронесса Никудайнен. Она тоже очень остроумна.

Матти. Хихикайте, как будто я вас щекочу. Иначе они, бессовестные, просто пройдут мимо.

Ева слегка хихикает, сдавая карты.

Не очень-то убедительно.

Атташе (останавливается). Кажется, голос Евы?

Пунтила. Нет-нет, ничего подобного, это кто-то другой.

Матти (сдает карты. Громко). А вы, оказывается, боитесь щекотки.

Атташе. Что это?

Матти (тихо). Да отбивайтесь же.

Пунтила. Там, кажется, мой шофер. Отнеси-ка лучше букет в комнату.

Ева (играет, громко). Нет! Не надо!

Матти. А я буду!

Атташе. Знаешь, Пунтила, очень похоже на голос Евы.

Пунтила. Как ты смеешь!

Матти (тихо). Давайте на «ты» и понемногу прекращайте бесполезное сопротивление.

Ева (громко). Нет! Нет! Нет! (Тихо.) Что еще говорить?

Матти. Скажите, чтоб я не смел! Да войдите вы в роль! Больше жизни!

Ева (громко). Не смей, перестань!

Пунтила (громовым голосом). Ева!

Матти (тихо). Дальше, дальше! Изображайте слепую страсть! (Убирает карты, они продолжают любовную сцену.) Если он войдет, мы должны обняться, иначе ничего не выйдет.

Ева. Ну нет, я не согласна!

Матти (опрокидывая ногой скамью). Ну ладно, выходите тогда, как нашкодивший пудель!

Пунтила. Ева!

Матти старательно треплет Еве волосы; она расстегивает воротник блузки и выходит.

Ева. Ты звал меня, папочка? Я хотела переодеться и пойти купаться.

Пунтила. Ты чем это занимаешься в бане? Думаешь, у нас уши заложило?

Атташе. Не сердись, Пунтила. Почему бы Еве и не быть в бане?

Выходит Матти, останавливается позади Евы.

Ева (не замечая Матти, слегка смущенно). А что ты мог слышать, папа? Ничего не было.

Пунтила. Так это, по-твоему, ничего? Может, ты обернешься?

Матти (играя смущение). Господин Пунтила, мы с барышней только сыграли в шестьдесят шесть. Вот карты, если не верите. Тут какое-то недоразумение.

Пунтила. Молчать! Ты уволен! (Еве.) Что о тебе подумает Эйно?

Атташе. Знаешь, Пунтила, если они играли в шестьдесят шесть, значит, ты действительно ошибся. Принцесса Бибеско однажды так волновалась за баккара, что разорвала на себе жемчуг. Я принес тебе белые розы, Ева. (Отдает ей розы.) Пойдем, Пунтила, сыграем на бильярде! (Тянет его за рукав.)

Пунтила (угрожающе). Я с тобой еще поговорю, Ева! (Матти.) Если ты скажешь моей дочке хоть «му-у», вместо того чтобы содрать свою грязную кепку и стать смирно и стесняться своих немытых ушей – молчать! – то можешь укладывать свои драные носки! Ты должен взирать на дочь своего благодетеля и кормильца снизу вверх, как на высшее существо, которое снизошло до тебя. Пусти, Эйно, думаешь, я допущу такое безобразие? (Матти.) Повтори, что я сказал!

Матти. Должен взирать на нее, как на высшее существо, которое снизошло, господин Пунтила.

Пунтила. Глаза должен выпучить в изумлении, болван, что на свете бывает такое.

Матти. Глаза должен выпучить в изумлении, господин Пунтила, что на свете бывает такое.

Пунтила. При виде такого невинного существа ты должен краснеть как рак за то, что у тебя еще до конфирмации были нечистые мысли про женщин, должен сквозь землю провалиться, понял?

Матти. Понял.

Атташе уводит Пунтилу в дом.

Ева. Ничего не вышло.

Матти. Видно, у него долгов еще больше, чем мы думали.

VI. Разговор о раках

Кухня в имении «Пунтила». Вечер. Издали время от времени слышна танцевальная музыка. Матти читает газету.

Фина (входя). Вас спрашивает барышня Ева.

Матти. Хорошо. Только допью кофе.

Фина. Можете из-за меня не притворяться, что вам не к спеху. Очень уж вы воображаете, оттого что барышня с вами иногда заводит разговоры. Ей тут нет подходящего общества, вот она и скучает. С кем-нибудь же ей надо поговорить.

Матти. В такой вечер и вправду хочется что-нибудь вообразить. Скажем, если б вы, Финочка, захотели прогуляться со мной к речке, так я будто бы и не слышал, что барышня меня звала.

Фина. А мне кажется, у меня нет охоты с вами гулять.

Матти (берет газету). Все об учителе мечтаете?

Фина. Ничего у меня с учителем не было. Он очень хороший и образованный человек, хотел, чтобы я училась, дал мне книжку.

Матти. Жаль, что ему за образованность так мало платят. Я получаю триста марок, а он – двести. Правда, моя работа потрудней. Ведь если учитель ничего не умеет, так в крайнем случае мужики не научатся читать газету. Раньше, конечно, это считалось бы отсталостью, темнотой, а теперь газеты и читать не стоит. Все равно там из-за цензуры ничего путного не пишут! Я вам даже вот что скажу: если бы совсем убрать учителей, так цензуры не надо, государство бы сэкономило на жалованье цензорам. А вот если я застряну в дороге, господам придется шлепать по грязи, и они наверняка свалятся в канаву с пьяных глаз. (Жестом подзывает к себе Фину, она садится к нему на колени.)

Входят судья и адвокат с полотенцами, прямо из парильни.

Судья. Не найдется ли у вас чашечки этой чудной сыворотки, которой вы нас угощали?

Матти. Может, горничная вам отнесет?

Судья. Нет, вы нам покажите, где она стоит.

Матти половником наливает им сыворотки. Фина уходит.

Адвокат. Великолепная сыворотка!

Судья. Всегда пью ее в «Пунтиле» после бани.

Адвокат. Замечательные у нас в Финляндии белые ночи!

Судья. Ох, сколько у меня из-за них работы. Все алиментные процессы – это Песнь песней в честь белых ночей. В зале суда только и понимаешь, как хорошо в березовом лесу. А река? Они как пойдут на берег, так у них сразу ножки подкашиваются. Одна девчонка жаловалась мне на суде, что во всем сено виновато – слишком хорошо пахнет. За ягодами хоть не ходи, коров доить и то опасно. Все кусты при дороге надо бы обнести колючей проволокой. В баню парни и девушки, конечно, ходят врозь, чтоб соблазна не было, а на лужок – обязательно вместе. Летом им просто удержу нет. С велосипедов соскакивают, на сеновал забираются, – на кухне всякое случается оттого, что там слишком жарко, а в поле оттого, что там ветер гуляет. То у них ребята родятся оттого, что лето слишком короткое, то оттого, что зима слишком долгая.

Адвокат. Приятно только, что и более пожилые люди могут принимать участие, хотя бы косвенно. Я говорю о свидетелях, которых потом вызывают. Они все видят. Видят, что парочка скрылась в лесу, что под сеновалом стоят деревянные башмаки, видят, как у девушек от собирания ягод раскраснелись щеки, а собирать чернику совсем не такое утомительное дело, если не стараться чересчур. Свидетели не только все видят, они и все слышат: подойники звенят, кровати скрипят, свидетелям приятно, будто им летом тоже кое-что перепало, хотя они принимали участие только глазами и ушами.

Судья (слыша настойчивый звонок, Матти). Может быть, вы посмотрите, что им там нужно? Впрочем, мы скажем, что вы тут желаете соблюдать восьмичасовой рабочий день.

Судья и адвокат уходят. Матти опять берется за газету. Входит Ева, держа в зубах длиннейший мундштук с сигаретой. Идет, вихляя бедрами, подражая кинозвездам.

Ева. Я вам звонила. Вы сейчас заняты?

Матти. Я? Нет, я буду занят только завтра с шести утра.

Ева. Вы не могли бы отвезти меня в лодке на остров? Хочу наловить раков к завтрашнему пиру, к помолвке.

Матти. Как будто уже поздновато, не пора ли на боковую?

Ева. Я совсем не устала. Летом мне вообще не спится, сама не знаю почему. Неужели вы сейчас могли бы заснуть?

Матти. Еще как!

Ева. Завидую вам. Тогда приготовьте мне сети. Отец хочет, чтобы к столу были раки. (Поворачивается на каблучке и идет к двери, опять подражая кинозвездам.)

Матти (уже в другом настроении). А пожалуй, я все-таки отвезу вас на остров.

Ева. А вы не устали?

Матти. Нет-нет, я уже проснулся, я совсем бодрый. Вы бы переоделись, чтоб легче было идти вброд.

Ева. Сети в кладовой. (Уходит.)

Матти надевает куртку. Ева возвращается в очень коротеньких брючках.

А где же сети?

Матти. А мы будем ловить руками. Так гораздо красивей, я вас научу.

Ева. Но сетями удобнее.

Матти. Недавно мы с кухаркой и горничной были на острове, так мы все ловили руками, очень красиво получалось. Можете у них спросить. Я быстро ловлю. А вы? Конечно, есть такие, у которых руки крюки. Раки увертливые, да и камни скользкие, зато ночь совсем светлая, ни облачка, я только что выходил.

Ева (нерешительно). Все-таки сетями удобнее. Больше поймаем.

Матти. А вам много нужно?

Ева. Мой отец не станет есть, когда чего-нибудь мало.

Матти. Ну, значит, дело серьезное. А я-то думал, парочку поймаем, а потом побеседуем, ночь такая красивая.

Ева. Да не говорите вы про все на свете «красиво»! Принесите лучше сети.

Матти. Не будьте вы такая серьезная и не гоняйтесь так свирепо за раками. Хватит, если набьем карманы. Я знаю место, где мы за пять минут наберем достаточно – будет что показать.

Ева. Что вы хотите сказать? Вы вообще раков ловить собираетесь?

Матти (после паузы). Пожалуй, сейчас и вправду поздновато. Мне завтра в шесть надо выезжать на студебекере на станцию встречать атташе. А если мы часов до трех или четырех будем бродить по острову, когда же тут выспаться? Конечно, я могу отвезти вас на остров, если желаете.

Ева молча поворачивается и уходит. Матти снимает куртку, садится, берет газету. Из парильни выходит Лайна.

Лайна. Фина и скотница спрашивают, не придете ли вы к реке? Они там гуляют.

Матти. Я устал. Был на рынке, потом водил трактор на болото, порвал тросы…

Лайна. Я тоже ног под собой не чую, весь день пекла пироги, ох уж эти мне помолвки! Хотела лечь, но не могу себя заставить. Ночь такая светлая, грех спать! (Уходя, смотрит в окно.) Может быть, все-таки пойти погулять? Конюх будет опять на гармошке играть. Люблю послушать! (Уходит усталым, но решительным шагом.)

В ту минуту как Матти хочет уйти в другую дверь, входит Ева.

Ева. Я хочу, чтобы вы меня отвезли на станцию!

Матти. Придется минут пять подождать, пока я подам машину. Подъеду к парадному.

Ева. Отлично. Но вы даже не спрашиваете, зачем я еду на станцию?

Матти. Я бы сказал, что вы хотите поспеть к одиннадцатичасовому поезду в Хельсинки.

Ева. Кажется, вас это ничуть не удивляет.

Матти. А зачем мне удивляться? Если шоферы начнут удивляться, все равно ничего не изменится и ни к чему не приведет. Никто не обратит внимания, да и никакого значения это не имеет.

Ева. Я еду в Брюссель, к приятельнице, на две-три недели и не хочу, чтобы отец узнал. Вам придется одолжить мне двести марок на билет. Разумеется, отец немедленно с вами расплатится, как только я ему напишу.

Матти (неохотно). Ладно.

Ева. Надеюсь, вы не боитесь за свои деньги? Хоть моему отцу и безразлично, с кем я обручусь, но в долгу он у вас не останется.

Матти (осторожно). Не знаю, будет ли он считать себя в долгу, – деньги-то я даю не ему, а вам.

Ева (помолчав). Очень сожалею, что я вас об этом попросила.

Матти. Не думаю, что вашему отцу безразлично, если вы среди ночи вдруг уедете от помолвки, когда, как говорится, еще пироги не поспели. Напрасно вы на него сердитесь, что он вам посоветовал вести знакомство со мной, – это он просто сгоряча. Ваш отец, барышня, желает вам только добра. Он мне сам сказал. А когда он налижется, то есть, виноват, выпьет лишнего, он сам не знает, что для вас – добро, тут он живет только чувством. Зато, когда он трезвый, он опять живет умом, покупает вам стоящего атташе, вы будете атташихой в Париже или в Ревеле, можете делать, что вам угодно, если придет охота, вот в такой хороший вечер, а не захотите – не надо.

Ева. Значит, вы мне советуете выйти за господина атташе?

Матти. Не такое у вас, барышня, материальное положение, чтобы огорчать отца.

Ева. Я вижу, вы изменили свое мнение. Вы – настоящий флюгер.

Матти. Правильно. Только не надо обижать флюгер, это несправедливо. Флюгер – железная вещь, крепче ничего нет, только у него нет твердой опоры, его ничто не поддерживает. У меня тоже, к сожалению, никакой твердой опоры нет. (Потирает большой и указательный палец, намекая на деньги.)

Ева. К сожалению, мне придется поосторожнее относиться к вашим добрым наставлениям, раз вам не хватает твердости для честного ответа. И вы говорите красивые слова насчет того, что мой отец желает мне добра, просто потому, что боитесь одолжить мне денег.

Матти. Я и за свое место боюсь. Зачем терять хорошее место?

Ева. А вы, как я вижу, порядочный материалист, господин Альтонен, или, как говорят в вашем кругу, вы знаете, с какой стороны хлеб маслом намазан. Во всяком случае, я еще никогда не видела, чтобы человек так откровенно показывал, как он боится за свои деньги и вообще за свое благополучие. Я вижу, что не только богатые думают о деньгах.

Матти. Простите, если я вас разочаровал. Но что поделаешь, раз вы так прямо попросили денег. Вот если бы вы только намекнули, так сказать, оставили бы вопрос висеть в воздухе, как говорится, между строк, тогда бы нам и вообще не пришлось говорить о деньгах. Денежные дела всегда портят отношения.

Ева (садится). Я не выйду за атташе.

Матти. В сущности говоря, непонятно, почему вы не хотите выходить именно за него? По-моему, что один, что другой – все они похожи, я с ними имел дело. Люди они образованные, сапогами в вас бросать не станут, даже если напьются, с деньгами не считаются, особенно с чужими, сумеют оценить вас – они в этом толк знают, как в вине, их этому обучали.

Ева. Не выйду я за атташе. Я, кажется, выйду за вас.

Матти. Как прикажете понять?

Ева. Отец мог бы отдать нам лесопилку.

Матти. Вы хотите сказать – вам.

Ева. Нет, нам – раз мы поженимся.

Матти. Служил я в Карелии, в одном имении, там хозяин раньше был батраком. Когда приходил в гости пастор, хозяйка посылала мужа удить рыбу. А при других гостях он сидел за печкой и раскладывал пасьянс – его только звали бутылки откупоривать. У них уже дети были большие. Отца по имени звали: «Виктор, принеси галоши! Только не копайся!» Нет, барышня, это мне не по вкусу.

Ева. Ну, вы, конечно, хотите командовать. Могу себе представить, как вы будете обращаться с женой.

Матти. Вы об этом уже думали?

Ева. Конечно, нет. Вы, наверно, воображаете, что я целыми днями только и думаю о вас. Не знаю, откуда у вас такое самомнение. Во всяком случае, мне надоело, что вы только о себе говорите, что вам нравится и чего вам хочется, о чем вы где-то там слышали. Я вас насквозь вижу – то притворяетесь невинным барашком, то дерзите мне! Я вас вообще не выношу, терпеть не могу эгоистов, так и знайте! (Уходит.)

Матти садится и берет газету.

VII. Союз невест господина Пунтилы

Двор в «Пунтиле». Воскресное утро. На балконе дома Пунтила, бреясь, ссорится с Евой. Издали слышны церковные колокола.

Пунтила. Ты выйдешь замуж за атташе – и крышка! Иначе ты от меня гроша не получишь. Я отвечаю за твое будущее.

Ева. То ты говоришь, чтобы я за него не выходила, что он не мужчина, то опять… Сам сказал – выходи за того, кого полюбишь.

Пунтила. Мало чего я говорю, когда выпью лишнюю рюмку. Не смей толковать мои слова вкривь и вкось! И если я тебя еще раз поймаю с шофером, я тебе задам! Хорошо, что не было посторонних, когда ты вышла с ним из бани! Вот был бы скандал! (Смотрит в поле, орет.) Зачем коней пустили в клевер?

Голос. Конюх недосмотрел!

Пунтила. Гони прочь! (Еве.) Стоит на один день уехать – тут все идет вверх тормашками. Почему кони в клевере? Потому что конюх завел шашни с садовницей. А почему телку, которой всего год и два месяца, уже случили, так что она больше расти не будет? Потому, что коровница путается с практикантом и у нее, конечно, уже нет времени следить, чтобы бык не лез к молодым коровам. Она дает ему полную волю. Свинство! А если бы садовница не гуляла с конюхом – вот я с ней поговорю! – я бы продал не сто кило помидоров, а гораздо больше! Да разве ей до моих помидоров? Их любить надо, это золотое дно! Нет, я запрещу все эти шашни у себя в имении, слишком дорого они обходятся. Слышишь, так себе и зарубите на носу – ты и твой шофер! Я не позволю разорять имение! Я с этим покончу.

Ева. Я не разоряю имение.

Пунтила. Я тебя предупреждаю. Скандала я не потерплю. Устраиваешь ей свадьбу в шесть тысяч марок, все делаешь, чтобы достать ей жениха из самых лучших кругов, мне это стоит целого леса, ты понимаешь, что такое лес? А ты водишь дружбу с кем попало, даже с шофером.

Матти вошел во двор, остановился под балконом, слушает.

Я дал тебе тонкое воспитание! Не затем в Брюсселе деньги платил, чтобы ты бросалась на шею всякому шоферу, а затем, чтобы ты не якшалась с прислугой, иначе они тебе на голову сядут. Их на десять шагов подпускать нельзя, никаких фамильярностей, не то в доме будет хаос. Тут я – железный человек! (Уходит в дом.)

В воротах появляются четыре женщины из Кургелы. Они о чем-то советуются – снимают платки, надевают венки из соломы, одна из них идет во двор. Это Сандра-телефонистка.

Телефонистка. С добрым утром, я хотела бы видеть господина Пунтилу.

Матти. Пожалуй, сегодня он с вами не станет разговаривать, он не в настроении.

Телефонистка. Я думаю, свою невесту он все-таки примет.

Матти. А вы что – помолвлены с ним?

Телефонистка. По-моему, да.

Голос Пунтилы. И я тебе запрещаю даже произносить слово «любовь». Это все равно что «свинство», а я никакого свинства у себя в «Пунтиле» не потерплю. Помолвка назначена, свинью закололи, оживить ее я не могу, она мне в угоду не воскреснет и не вернется в стойло жрать помои из-за того, что ты передумала идти замуж, и вообще я все уже решил и желаю жить один, в тишине и спокойствии, а твою комнату я запру, так и знай!

Матти берет метлу и подметает двор.

Телефонистка. Знакомый голос.

Матти. Ничего удивительного – это голос вашего жениха.

Телефонистка. И похож и не похож. В Кургеле он разговаривал как-то иначе.

Матти. А-а, вы познакомились в Кургеле? Кажется, он там доставал «законный» спирт?

Телефонистка. Может быть, голос кажется незнакомым потому, что тогда все было по-другому, у него было такое любезное лицо, он сидел в машине, и на его лице играла утренняя заря.

Матти. Знаю я и это лицо и эту зарю. Шли бы вы домой.

Во двор входит Эмма-самогонщица. Она делает вид, что незнакома с телефонисткой.

Эмма-самогонщица. Господин Пунтила здесь? Мне надо его видеть.

Матти. К сожалению, его нет. Но вот его невеста – можете поговорить с ней.

Телефонистка (играет). Кажется, это Эмма Такинайнен, которая тайком гонит водку?

Эмма-самогонщица. Что, что я гоню? Водку? Да я только каплю делаю, чтобы жене полицмейстера ногу массировать, у меня жена начальника станции берет спирт для вишневой наливки, видишь, все по закону. А кто тут невеста? Телефонистка из Кургелы хочет выдать себя за невесту моего жениха, господина Пунтилы, который, как я понимаю, проживает тут! Крепко завинтила, дрянь этакая!

Телефонистка (сияя). А это что у меня, ты видишь, самогонщица? Что у меня на пальце?

Эмма-самогонщица. Бородавка! А у меня на пальце что? Я с ним обручилась, а не ты. С колечком и с глоточком винца!

Матти. Значит, обе дамы из Кургелы? Видно, там наших невест, как воробьев в марте.

Во двор входят Лизи-коровница и Мада-фармацевтка.

Лизи-коровница и Мада-фармацевтка (одновременно). Не здесь ли живет господин Пунтила?

Матти. Вы из Кургелы? Нет, ваш Пунтила тут не живет, я-то знаю, я – его личный шофер. Наш господин Пунтила, наверно, однофамилец того господина, с которым вы обручены.

Коровница. Да я же Лизи Яккара, со мной он действительно обручился, я могу доказать. (Показывая на телефонистку.) И она тоже может доказать, он и с ней обручился.

Эмма-самогонщица и Сандра-телефонистка (одновременно). Да, мы можем доказать, мы обе – законные невесты!

Все четыре хохочут во все горло.

Матти. Ну, я рад, что вы можете это доказать. Я вам прямо скажу, если бы пришла одна законная невеста, я бы особенно не стал интересоваться. Но я узнаю голос масс, где бы я его ни услышал. Предлагаю организовать союз невест господина Пунтилы. И тут возникает любопытный вопрос: что вам здесь нужно?

Телефонистка. Рассказать ему, что ли? Видите ли, господин Пунтила лично пригласил нас к себе в гости, всех четырех, на праздник, на помолвку дочки.

Матти. Ну, этому приглашению цена – как прошлогоднему снегу. Он на вас посмотрит как на уток, которые прилетели с болота, когда охотник уже давно ушел домой.

Эмма-самогонщица. Ой, что-то не похоже на хороший прием!

Матти. Я не говорю, что он вас плохо примет. Вы рановато пришли, вот в чем беда. Надо будет мне улучить минуту и провести вас к нему, когда он будет в подходящем настроении, тогда он вас узнает и приветит как своих невест.

Фармацевтка. Ну, это только шутка, мы просто хотим потанцевать, повеселиться.

Матти. Если выбрать время удачно, любая шутка сойдет. Когда настроение хорошее, можно и пошутить. Тогда могут прийти сразу четыре невесты. Пастор обалдеет от удивления, а судья будет рад и счастлив, когда увидит, как пастор обалдел. Только нужно, чтобы все было в порядке, не то господин Пунтила не захочет вас признать, если мы ввалимся в зал как союз невест – с пением тавастландского гимна и со знаменем, сшитым из нижней юбки.

Все громко хохочут.

Эмма-самогонщица. Значит, по-вашему, нас и кофейком угостят, и потанцевать можно будет?

Матти. Может быть, вашему союзу и удастся провести эти требования в жизнь – они вполне справедливы: вам подали надежду, вы пошли на расходы – ведь вы приехали поездом, верно?

Эмма-самогонщица. Во втором классе.

Фина несет в дом глыбу масла.

Коровница. Сливочное масло!

Фармацевтка. Мы прямо с вокзала. Скажите – не знаю вашего имени, – не можете ли вы дать нам по стакану молока?

Матти. Стакан молока? Только не перед обедом: нельзя портить аппетит.

Коровница, Не беспокойтесь, не испортим.

Матти. Для вас было бы полезнее, если б я мог вашему жениху дать стакан чего-нибудь – только не молока, конечно.

Телефонистка. Да, голос у него был суховат.

Матти. Сандра – она телефонистка, она все знает и все узнает. Она понимает, почему я не бегу за молоком для вас, а соображаю, как бы мне напоить спиртом его!

Коровница. А разве неправда, что у вас в «Пунтиле» девяносто коров? Я так слыхала.

Телефонистка. А голоса его ты не слыхала.

Матти. Будьте умницами, пока что с вас хватит и запаха еды.

Конюх и Лайна несут в дом тушу свиньи.

Женщины (хлопают в ладоши). Всем хватит!

– Только бы корочка поджарилась!

– Майорану положить не забудьте!

Эмма-самогонщица. Как вы думаете, можно будет за обедом расстегнуть крючки так, чтобы никто не видел? Мне юбка узковата.

Фармацевтка. А вдруг господин Пунтила посмотрит?

Телефонистка. За обедом он на тебя смотреть не будет.

Матти. Знаете, какой это будет обед? Вы будете сидеть рядом с господином окружным судьей из самого Выборта. Я ему скажу (втыкает в землю метлу и говорит, обращаясь к ней): «Ваша честь, вот четыре бедные женщины, они очень боятся, что им откажут в иске. Они долго шли по пыльным дорогам и наконец пришли к своему жениху. Потому что рано утром десять дней назад к ним в деревню приехал толстый господин в студебекере, обменялся с ними кольцами и назвал их невестами, а теперь он как будто хочет от них отречься. Исполните свой долг, вынесите свой приговор, и я вас предупреждаю, если вы их не защитите, так в один прекрасный день ни вас, ни вашего суда и в помине не будет!»

Телефонистка. Браво!

Матти. С вами и адвокат будет чокаться за столом. Что ты ему скажешь, Эмма Такинайнен?

Эмма-самогонщица. Скажу, что рада с ним познакомиться, может, он мне составит налоговый листок, да пускай построже обойдется с акцизными. У вас, скажу, язык хорошо подвешен, может, уговорите начальство, чтоб не держали так долго моего мужа на военной службе, мне в поле одной не справиться, а полковник у него препротивный. Похлопочите, скажу, чтоб меня лавочник не обставлял, когда я беру у него в долг сахар и керосин.

Матти. Вот что значит правильно использовать знакомство. Но насчет налогов тебе придется заботиться, только если не выйдешь за Пунтилу. Кто его получит в мужья, может платить сколько угодно! Вам с доктором тоже придется чокнуться, что вы ему скажете?

Телефонистка. Господин доктор, скажу, у меня опять поясницу ломит, не смотрите таким зверем, не бойтесь терять на меня время, я вам заплачу, когда выйду за господина Пунтилу. И не торопитесь, нам еще только подали кашу, а кофе еще даже не поставили кипятить, а вы отвечаете за здоровье народа.

Два работника катят к дому две бочки пива.

Эмма-самогонщица. И пива припасли!

Матти. Ну а вам придется сидеть за столом рядом с пастором. Что вы ему скажете?

Коровница. Скажу: теперь у меня будет время, смогу ходить в церковь по воскресеньям, если придет охота.

Матти. Какой же это разговор? Я уж от себя добавлю: господин пастор, скажу, видите, Лизи-коровница сегодня ест с фарфоровой тарелки, уж вы-то должны радоваться больше всех, в Писании сказано – перед Богом все равны, а уж перед господином Пунтилой и подавно. Если она станет хозяйкой в имении, вам непременно что-нибудь перепадет, ко дню рождения пошлют вам, как полагается, две бутылки белого, проповедуйте на здоровье про небесные луга, потому что, слава богу, на земных лугах ей больше коров доить не придется!

Пока Матти разглагольствует, Пунтила вышел на балкон и мрачно слушает.

Пунтила. Когда закончите – скажите. Кто эти бабы?

Телефонистка (со смехом). Ваши невесты, господин Пунтила! Неужели не узнали?

Пунтила. Что? Я вас не знаю!

Эмма-самогонщица. Сейчас узнаете – по кольцам!

Телефонистка. От занавесок, из кургельской аптеки.

Пунтила. Что вам тут нужно? Скандалить пришли?

Матти. Господин Пунтила, может, сейчас время неудачное, рановато еще, но мы тут обсуждали, как поразвлечь гостей за обедом, мы организовали «Союз невест господина Пунтилы».

Пунтила. Почему уж сразу не профсоюз? Там, где ты околачиваешься, что-нибудь такое может прямо из-под земли вырасти, я тебя знаю, я знаю, какую ты газету читаешь!

Эмма-самогонщица. Да мы же в шутку, нас бы только угостили кофейком.

Пунтила. Знаю я ваши шутки! Шантажировать меня пришли, чтоб я заткнул вам глотки подачкой!

Эмма-самогонщица. Ну-ну, потише!

Пунтила. Я вам покажу, пришли тут покутить на мой счет, пользуетесь моей любезностью? Убирайтесь-ка подобру-поздорову, пока я не позвал полицию! Ты там, я тебя узнал, ты телефонистка, вот я позвоню в контору, спрошу, разрешают они своим служащим вытворять такие безобразия? Я и про вас всех узнаю, кто вы такие!

Эмма-самогонщица. Все понятно. Знаете, господин Пунтила, хотелось просто повеселиться, чтобы было что вспомнить на старости лет. Ну-ка, сяду я на вашу землю, чтобы можно было сказать: посидела и я в гостях у Пунтилы, он сам меня пригласил. (Садится на землю.) Вот, теперь никто не посмеет спорить – села и сижу. А рассказывать, что я не на стуле сидела, а на голой тавастландской земле, я не стану, хоть про нашу землю во всех учебниках пишут: труда в нее надо вкладывать много, но и прибыли она много приносит, только вот не пишут, кто труд вкладывает, а кому прибыль идет. Нанюхалась я и жареной телятины, видела, сколько масла понесли, да и пива тут хватало! (Поет.)

Синь озер, выси гор, стаи тучек над горой –

Все так мило тавастландскому люду:

И зеленый лес, и в Або корабельных верфей строй.

Правильно я говорю? Ну-ка, подымите меня, не век же мне тут сидеть в исторической позе!

Пунтила. Убирайтесь из моего дома!

Женщины снимают соломенные венки, бросают их на землю и уходят. Матти сметает солому в кучу.

VIII. Финские рассказы

Проселочная дорога. Вечер. Четыре женщины идут домой.

Эмма-самогонщица. Откуда же можно знать, в каком настроении они тебя встретят? Когда хорошенько насосутся, они шутят и щиплют тебя где попало. Вырываться приходится, а то совсем распояшутся и затащут тебя тут же в малинник. А то вдруг им что-то заскочит в печенку, и они готовы звать полицию. У меня в башмаке, кажется, гвоздь торчит.

Телефонистка. И подметка отваливается.

Коровница. Не для таких дорог наши башмаки сшиты.

Эмма-самогонщица. Совсем истрепала башмаки, а они должны бы еще год послужить. Мне бы камешек найти.

Все садятся.

(Забивает гвоздь в башмаке.) Вот я и говорю, нельзя на господ рассчитывать. Они то такие, то эдакие, а потом опять такие. Вот, например, полицмейстерша часто посылала за мной среди ночи, чтобы я массировала ей ноги – они у нее отекали. И каждый раз она была разная – смотря как поладит с мужем. У него что-то там было со служанкой. Когда она мне раз подарила шоколад, я уж знала, что он эту служанку прогнал. А потом он, верно, опять с ней спутался, потому что полицмейстерша сразу позабыла, сколько раз я ее массировала – шесть или десять. Такая скверная память у нее вдруг сделалась.

Фармацевтка. Иногда у них память бывает чересчур хорошая. Вроде как у нашего Пекка-американца. Он там нажил состояние, а через двадцать лет вернулся к родным. Они были до того бедные – у моей матери картофельную шелуху выклянчивали. А когда он приехал, они его угостили жареной телятиной, чтобы задобрить. А он телятину съел и давай вспоминать, как он когда-то одолжил бабушке двадцать марок. И все только головой покачивал, жалел, что им так плохо приходится, даже долг отдать не могут.

Телефонистка. Это они умеют. Ну да ведь с чего-то им и надо богатеть. Вот у нас зимой в тысяча девятьсот восьмом году один помещик хотел ночью перейти озеро по льду. Он знал, что где-то есть полынья, так он мужику, который его вел, велел идти двенадцать километров впереди дорогу пробовать. Обещал ему за это лошадь подарить. Вот они дошли до середины, и тут помещик говорит: «Если доведешь до берега и я не провалюсь, получишь теленка». Потом показались огни деревни, и он сказал: «Ты уж постарайся – часы заработаешь». Когда до берега оставалось шагов пятьдесят, он уже стал говорить о мешке картошки. А как добрались до места, дал он ему одну марку и говорит: «Долго же ты, брат, провозился!» Мы, глупые, не разбираемся в господских штучках. А что же? Они ведь с виду такие же люди, как мы. Вот мы и попадаемся. Были бы они похожи на медведей или гадюк, мы бы уж как-нибудь поостереглись.

Фармацевтка. Не надо с ними шутки шутить. И брать у них ничего не надо!

Эмма-самогонщица. Ничего не брать! Как же это: ведь у них в руках все, а у нас – ничего. Попробуй-ка ничего не взять у реки, когда пить хочется!

Фармацевтка. Да, что-то здорово пить хочется.

Коровница. Мне тоже.

Телефонистка. Мы всегда в накладе остаемся.

Коровница. В Каузале одна связалась с хозяйским сыном, где она батрачила. Он сделал ей ребенка, а на суде в Хельсинки от всего отрекся, чтобы не платить алиментов. Ее мать взяла адвоката, и тот все его письма из армии выложил на стол судье. Письма были такие, что из них все было ясно. И он должен был получить свои пять лет за лжесвидетельство. Но только судья начал читать первое – нарочно медленно стал читать, – она сразу говорит: давайте письма обратно. Никаких алиментов ей и не присудили. Идет она из суда, слезы ручьем текут, мать сердится, а он хохочет. Вот она какая, любовь!

Телефонистка. Ну и глупо ничего с них не брать.

Эмма-самогонщица. Нет, иногда умно. Один парень из-под Выборга ничего у них не брал. В восемнадцатом году он был у красных, а потом его за это посадили в лагерь в Таммерфорсе, он был совсем молодой парнишка, он там траву жрал с голоду, им ничего есть не давали. Мать его навестила и кое-что принесла. Она пришла за восемьдесят километров. Она батрачила у помещика, и помещица дала ей с собой рыбу и фунт масла. Она шла пешком, а когда какой-нибудь крестьянин подсаживал ее на телегу, она ехала часть дороги. Она говорила крестьянину: «Я иду в Таммерфорс навестить моего сына Ати. Он сидит в лагере для красных, а помещица, добрая душа, дала мне для него рыбу и фунт масла». Когда крестьянин слышал это, он говорил, чтобы она слезала, потому что у нее сын – красный, но, когда она проходила мимо женщин, которые стирали на речке, она опять рассказывала: «Я иду в Таммерфорс навестить моего сына в лагере для красных, а помещица, добрая душа, дала мне для него рыбу и фунт масла». И когда она пришла в лагерь в Таммерфорсе, она и коменданту сказала эти самые слова, и он засмеялся и позволил ей войти, хотя это вообще запрещалось. Перед лагерем еще росла трава, но за колючей проволокой не было ни одной зеленой травинки, ни одного листика на деревьях, они там все съели. Это все правда, слышите вы? Своего Ати она не видела два года, пока он был на гражданской войне, а потом в плену, и он был очень худой. Она говорит: «Ну, здравствуй, Ати, вот я тебе принесла рыбу и масло, помещица дала». Ати поздоровался с ней, спросил насчет ее ревматизма и насчет некоторых соседей, но рыбу и масло он не хотел взять ни за что на свете, он очень разозлился и сказал: «Ты это выклянчила у помещицы? Ну так можешь нести все это обратно, от них я ничего не возьму». И она должна была снова завернуть свои подарки, а ее Ати был такой голодный, и она сказала: «Прощай» – и отправилась обратно, снова пешком, и, только когда ее подсаживали, ехала в телеге. Батраку, который ее подвез, она сказала: «Мой Ати в лагере для военнопленных, он не взял рыбу и масло, потому что я выклянчила их у помещицы, а от них он ничего не берет». Дорога была длинная, а она уже старая, и она по временам присаживалась у края дороги и откусывала немного рыбы и масла, потому что это все уже начало портиться и даже немного провоняло. Но женщинам у реки она теперь сказала: «Мой Ати в лагере для военнопленных. Он не захотел рыбы и масла, потому что я выклянчила их у помещицы, а он ничего у них не берет». Это она говорила всем, кого встречала, так что люди узнали про Ати по всему ее пути, а путь был – восемьдесят километров.

Лизи-коровница. Да, бывают такие, как ее Ати.

Эмма-самогонщица. Мало их очень.

Они встают и молча идут дальше.

IX. Пунтила обручает свою дочку с настоящим человеком

Столовая с маленькими столиками и огромным буфетом. Пастор, судья и адвокат стоя курят и пьют кофе. В углу молча сидит и пьет Пунтила. В соседней комнате танцуют под патефон.

Пастор. Настоящую веру нынче редко найдешь. Везде сомнения, равнодушие, тут и сам усомнишься в нашем народе. Я им вбиваю в головы, что без Божьей воли ни одна черничная ягода не вырастет, а они принимают дары природы как должное, жрут все, как будто так и надо. Отчасти их неверие объясняется тем, что они в церковь не ходят, – сколько раз я проповедовал перед пустыми скамьями, как будто нельзя приехать на велосипедах, у каждой коровницы есть велосипед. Но, конечно, это и от врожденной испорченности. Представьте себе, на прошлой неделе у постели умирающего я рассказываю, что ждет человека на том свете, а он мне вдруг преподносит: «А не повредят, по-вашему, эти дожди картофелю?» После этого поневоле спросишь себя, а кому мы нужны, вся наша работа идет псу под хвост!

Судья. Отлично вас понимаю. Нести культуру в эту чернь – не сахар.

Адвокат. Нам, адвокатам, тоже нелегко. Мы всегда жили за счет хозяйственных мужичков с железным характером, они лучше по миру пойдут с клюкой, чем поступятся своими правами. Теперь они тоже любят ссориться, да им скупость мешает. Они бы с удовольствием оскорбляли друг друга, даже ножи в ход пускали бы, сбывали бы хромых кляч, но как только начинаются судебные издержки, так они сразу сдают, они из-за денег готовы прекратить самое роскошное дело.

Судья. Коммерческий век, ничего не поделаешь! Мельчают люди, прошло старое доброе время. Сколько сил надо, чтобы не разочароваться в нашем народе и все время пытаться приобщить его хоть немножко к культуре.

Адвокат. Пунтиле хорошо: у него хлеб сам растет в поле. А выпестовать хороший процесс – нелегкое дело, тут поседеешь, прежде чем у тебя вырастет хорошее толстенькое дельце. Иногда думаешь – ну, конец, дальше никакие кляузы не помогут, все доказано, и дело испустит дух, не успев расцвести, а потом, глядишь, оно и ожило, поправилось. Опаснее всего, когда дело только-только вылупилось, когда оно, так сказать, еще сосунок. Тут смертность выше всего – того и гляди прекратят. А если довести дело до солидного возраста, выкормить, вынянчить, тут оно само дальше пойдет, и если протянет лет пять-шесть, так есть надежда, что до седых волос доживет. Но попробуй затяни его на столько лет! Нет, у нас собачья жизнь!

Входят атташе с пасторшей.

Пасторша. Господин Пунтила, вы забыли своих гостей. Господин министр сейчас танцует с вашей дочерью, но он уже спрашивал о вас.

Пунтила молчит.

Атташе. Госпожа пасторша только что изумительно сострила – министр ее спрашивает, по вкусу ли ей джаз. Никогда в жизни я не ждал с таким интересом: как-то, думаю, она выйдет из такого щекотливого положения? Она немножко подумала и говорит: «Под орган танцевать нельзя, так пусть играют на каких угодно инструментах – мне все равно!» Министр чуть не умер от смеха. Что ты скажешь, Пунтила?

Пунтила. Ничего, я своих гостей не осуждаю! (Жестом подзывает к себе судью.) Фредрик, нравится тебе эта физиономия?

Судья. Ты про кого?

Пунтила. Про атташе. Нет, серьезно.

Судья. Осторожней, Иоганнес, пунш очень крепкий.

Атташе (напевает мелодию, которую играют рядом, и пританцовывает). Так и подмывает, не правда ли?

Пунтила (еще раз подзывает судью, тот старается не обращать внимания). Фредрик! Говори правду: нравится или нет? Я за эту морду отдал целый лес!

Все остальные напевают: «Везде ищу Титину, Титину, Титину…»

Атташе (ничего не подозревая). Я никогда не запоминаю слов, еще в школе не мог ни одного слова запомнить, но ритм у меня в крови.

Адвокат (видя, что Пунтила упорно подзывает его). Здесь что-то душно, пойдем в гостиную. (Хочет увести атташе.)

Атташе. Но недавно я все-таки запомнил целую строчку: «Уи хев но бананас»[4]. Значит, можно надеяться, что память у меня исправится, – я вообще оптимист!

Пунтила. Фредрик! Смотри – и суди! Слышишь, Фредрик!

Судья. Знаете анекдот, как еврей забыл свое пальто в кафе? Пессимист говорит: «Ему обязательно вернут пальто!» А оптимист говорит: «Нет, не вернут никогда!»

Все смеются.

Атташе. Ну и как, вернули?

Все смеются.

Судья. Вы, кажется, не поняли, в чем соль.

Пунтила. Фредрик!

Атташе. Тогда объясните мне, пожалуйста. По-моему, вы перепутали ответы. Наверно, оптимист говорит: «Да, ему вернут пальто!»

Судья. Нет, это говорит пессимист. Понимаете, соль в том, что пальто старое, и лучше, если оно пропадет!

Атташе. Ах, вот оно что – пальто старое! Но вы забыли это сказать. Ха-ха-ха! Изумительно остроумно! В жизни так не смеялся!

Пунтила (мрачно встает). Придется мне вмешаться. Такого человека я терпеть не обязан. Фредрик, ты не желаешь отвечать мне прямо на вопрос, что ты скажешь про эту физиономию, которая лезет ко мне в зятья. Но у меня хватит смелости самому решить. Человек без юмора – не человек. (С достоинством.) Извольте оставить мой дом, да, да, именно вы, не оглядывайтесь, как будто речь идет о ком-то другом.

Судья. Пунтила, это ты уж слишком.

Атташе. Господа, прошу вас забыть этот инцидент. Вы не представляете, насколько щекотливо положение членов дипломатического корпуса. Из-за малейшей тени на репутации человеку могут отказать в аккредитовании. В Париже, на Монмартре, теща секретаря румынского посольства избила зонтиком своего любовника, и сразу получился скандал.

Пунтила. Саранча во фраке! Лесной вредитель! Сожрал мой лес!

Атташе (горячо). Вы понимаете, дело не в том, что у нее был любовник, это вполне принято, и не в том, что она его поколотила, это вполне понятно, – но зонтиком! Это вульгарно. Все дело в нюансах.

Адвокат. Пунтила, он прав. Его честь легко уязвима. Он дипломат.

Судья. Пунш на тебя слишком сильно действует, Иоганнес.

Пунтила. Фредрик, ты не понимаешь всей серьезности положения.

Пастор. Господин Пунтила несколько возбужден. Анна, может быть, ты пройдешь в гостиную…

Пунтила. Сударыня, прошу вас не беспокоиться за меня – я держу себя в руках. Пунш на меня не действует, на меня действует только физиономия этого господина, она мне глубоко противна, вы это можете понять.

Атташе. О моем чувстве юмора очень лестно отозвалась принцесса Бибеско: она сказала леди Оксфорд, что я смеюсь при каждом каламбуре или шутке заранее – это значит, что я очень быстро соображаю!

Пунтила. У него чувство юмора? Фредрик!

Атташе. Пока не называют вслух имен, все еще поправимо, но если оскорбление, так сказать, именное – тогда уже это неисправимо.

Пунтила (с горьким сарказмом). Фредрик, что мне делать? Я забыл его фамилию, теперь я от него не отделаюсь, слышал, что он сказал? Ох, слава богу, вспомнил: я видел его фамилию на векселе, который мне пришлось выкупить. Он – Эйно Силакка! Может, он теперь уберется, как ты думаешь?

Атташе. Господа, имя названо. Теперь надо взвешивать каждое слово, каждый звук.

Пунтила. Ничем не проймешь. (Вдруг орет.) Уходи немедленно, чтоб духу твоего не было в «Пунтиле», не отдам свою дочь саранче во фраке!

Атташе (поворачивается к нему). Пунтила, ты, кажется, хочешь меня обидеть? Ты переходишь ту еле уловимую границу, когда твоя попытка удалить меня из дому может вызвать скандал.

Пунтила. Нет, это слишком! Всякое терпение лопнет! Я решил было намекнуть тебе, что твоя физиономия мне действует на нервы и тебе лучше исчезнуть, но ты меня заставляешь прямо сказать: «Вон, поганец!»

Атташе. Пунтила, теперь я на тебя обиделся. Всего лучшего, господа. (Уходит.)

Пунтила. Не смей идти так медленно! Ты у меня побежишь, я тебе покажу, как дерзить! (Бежит за атташе.)

Все, кроме судьи и пасторши, бегут за Пунтилой.

Пасторша. Вот это уже скандал!

Входит Ева.

Ева. Что случилось? Что это за крик во дворе?

Пасторша (бежит к ней). Дитя мое, крепись! Случилась пренеприятная история, будь мужественной, собери все силы!

Ева. Что случилось?

Судья (подает ей стакан хереса). Выпей, Ева! Твой отец выпил целую бутылку пунша и вдруг почувствовал идиосинкразию – не мог смотреть на лицо Эйно и выгнал его.

Ева (пьет). Херес отдает пробкой, жаль. Что же он ему сказал?

Пасторша. Как, ты не приходишь в отчаяние?

Ева. Нет, почему же? Прихожу.

Пастор (возвращается со двора). Это ужасно.

Пасторша. Что такое? Что там случилось?

Пастор. На дворе была страшная сцена. Он закидал его камнями.

Ева. И попал?

Пастор. Не знаю. Адвокат бросился между ними. И министр тут, рядом, в гостиной!

Ева. Дядя Фредрик, пожалуй, теперь он действительно уедет. Хорошо, что мы пригласили министра. Без него и наполовину не вышел бы такой хороший скандал.

Пасторша. Ева!

Входит Пунтила, за ним Матти, Фина и Лайна.

Пунтила. Теперь я вижу, как глубоко испорчен свет. Вхожу в гостиную с самыми лучшими намерениями, объявляю, что я по ошибке чуть не выдал свою единственную дочь за дипломатическую саранчу и теперь спешу исправить ошибку и обручить ее с настоящим человеком, рассказываю всем, что я давно решил выдать свою дочь за отличного человека – Матти Альтонена, – он превосходный шофер и мой личный друг. Прошу их всех выпить за счастливую молодую чету. И что же, вы думаете, мне отвечают? Министр, которого я считал порядочным, культурным человеком, посмотрел на меня, как на ядовитый гриб, и велел подавать свою машину. Другие, конечно, собезьянничали – тоже ушли. Да, печально, печально! Я почувствовал себя, как христианский мученик перед львами, и не стал скрывать своих, убеждений! Министр вылетел пулей, но я, к счастью, успел нагнать его у машины и сказал, что я и его считаю поганой рожей. По-моему, я выразился в вашем духе.

Матти. Господин Пунтила, может, – пойдем на кухню, обсудим дело за бутылочкой пунша?

Пунтила. Зачем же на кухню? Мы еще помолвку не отпраздновали, та не в счет! Ну-ка, составьте столы, накрывайте как следует. Будем пировать. Фина, садись рядом со мной! (Садится посреди столовой.)

Все составляют столики, накрывают на стол. Ева и Матти вносят стулья.

Ева. Не смотри на меня, как отец смотрит на несвежее яйцо к завтраку: помнится, ты на меня смотрел по-другому.

Матти. То было для проформы.

Ева. Когда ты ночью собрался со мной ловить раков на острове, ты не раков собирался ловить.

Матти. Так то было ночью, да и то я о свадьбе не думал.

Пунтила. Пастор, садись рядом с Финой. Госпожа пасторша, поближе к кухарке! Фредрик, посиди и ты хоть раз в приличной компании!

Все нерешительно садятся. Молчание.

Пасторша (кухарке). Вы уже солили грибы?

Лайна. Я их не солю, я их сушу.

Пасторша. А как вы их сушите?

Лайна. Режу большими кусками, нанизываю на нитку и вешаю на солнце.

Пунтила. Я хочу сказать несколько слов о женихе моей дочери. Матти, я незаметно изучал тебя, и теперь я знаю, что ты за человек. Не в том дело, что, с тех пор как ты живешь тут, все машины целы, отремонтированы, никогда не ломаются. Нет, я уважаю в тебе человека. Думаешь, я забыл, что случилось сегодня утром. Я видел, какими глазами ты смотрел на меня, когда я стоял, точно Нерон, на балконе и прогонял дорогих гостей. Я был как в тумане, ничего не соображал – я ж тебе говорил про эти мои припадки. И за столом ты, наверно, заметил, а если тебя тут не было, то ты, наверно, догадался, как я сидел молча, всем чужой, и представлял себе, как эти четыре бедняжки топают пешком в Кургелу, а им даже глотка пунша не дали, только обругали. Не удивлюсь, если они во мне усомнились. Но я тебя прямо спрашиваю: можешь ты забыть об этом, Матти?

Матти. Господин Пунтила, считайте, что я все забыл, только, пожалуйста, скажите вашей дочке со всем вашим авторитетом, что ей нельзя идти замуж за шофера.

Пастор. Совершенно справедливо.

Ева. Папа, мы с Матти тут поспорили, пока тебя не было. Он не верит, что ты нам дашь лесопилку, и считает, что я не выдержу и не смогу жить с ним как жена простого шофера.

Пунтила. Что скажешь, Фредрик?

Судья. Не спрашивай меня, Иоганнес, и не смотри на меня, как раненый олень. Спроси лучше Лайну!

Пунтила. Лайна, я тебя спрашиваю, неужели ты считаешь меня способным скаредничать по отношению к моей дочке, неужто мне для нее жаль лесопилки, и мельницы, и леса.

Лайна (ее прервали, она все время шепчется с пасторшей, обсуждая заготовку грибов, что видно по их жестам). Да, да, господин Пунтила, я сейчас сварю вам кофе.

Пунтила (Матти). Матти, ты умеешь пристойно обращаться с женщинами?

Матти. Говорят, умею.

Пунтила. Это ерунда! А вот умеешь ли ты с ними непристойно обращаться? Это главное. Нет, нет, не отвечай, я знаю, что ты себя хвалить не любишь, тебе неловко. Но у тебя с Финой что-нибудь было? Тогда я могу ее спросить. Нет? Вот уж не понимаю.

Матти. Будет вам, господин Пунтила.

Ева (которая успела выпить лишнее, встает и произносит речь). Милый Матти! Прошу тебя жениться на мне. Пускай у меня тоже будет муж, как у всех, и если хочешь, мы сейчас же пойдем ловить раков без всяких снастей. Я о себе ничего особенного не воображаю, как ты, наверно, думаешь, и могу жить с тобой, даже если нам туго придется.

Пунтила. Браво!

Ева. А если не хочешь ловить раков, может быть, тебе это кажется глупой забавой, так я могу сложить чемоданчик и поехать с тобой к твоей маме. Отец возражать не будет…

Пунтила. Напротив, буду только приветствовать.

Матти (тоже встает, залпом выпивает два стакана). Вот что, барышня, я готов делать любые глупости, но к своей матери я вас не повезу, старушку может хватить удар. У нее всего одна кушетка. Господин пастор, опишите барышне, какая у бедных кухня и где они спят.

Пастор (серьезно). Обстановка чрезвычайно убогая.

Ева. Зачем описывать? Сама увижу.

Матти. Да, и спросите мою старую маму, где у нее ванна!

Ева. Могу ходить и в баню.

Матти. На деньги господина Пунтилы? Вы думаете, я стану владельцем лесопилки? Ничего из этого не выйдет, завтра господин Пунтила придет в себя и образумится.

Пунтила. Не говори, ничего не говори о том Пунтиле, тот Пунтила наш общий враг, я его, подлеца, утопил сегодня в бутылке пунша! А я – вот он! Я стал человеком, пейте все, станьте и вы людьми, не бойтесь!

Матти. Поймите, не могу я привезти вас к моей матери. Хотите знать правду? Она меня отхлещет туфлями по щекам, если я ей приведу такую жену, так и знайте!

Ева. Матти, зачем ты так говоришь?

Пунтила. Да, ты перехватил, Матти. Конечно, у Евы есть свои недостатки, она, наверно, разжиреет, как ее покойная матушка, но это будет лет в тридцать – тридцать пять, а теперь она – хоть куда!

Матти. Я не о том, что она растолстеет, я о том, что она непрактичная и не годится в жены шоферу.

Пастор. Я того же мнения.

Матти. Зря вы смеетесь, барышня. Вам не до смеха будет, когда моя матушка устроит вам экзамен. Вы сквозь землю провалитесь.

Ева. Давай попробуем, Матти. Как будто я уже твоя жена, шоферская жена, скажи, что мне делать?

Пунтила. Вот это здорово! Принеси-ка бутерброды, Фина, мы устроим уютный ужин, а Матти проэкзаменует Еву так, что с нее три пота сойдет!

Матти. Сиди, Фина, у нас никакой прислуги нет. Если к нам неожиданно придут гости, так мы подадим то, что сами всегда едим. Принеси-ка селедку, Ева.

Ева (весело). Бегу! (Убегает.)

Пунтила (кричит ей вслед). Масло не забудь! (Матти.) Приветствую твое решение – жить самостоятельно и не принимать от меня ничего. Не каждый бы так поступил.

Пасторша (кухарке). Но шампиньоны я не солю, я их варю в масле, с лимоном, они должны быть малюсенькие, как пуговки. А грузди я мариную.

Лайна. Груздь – гриб простой, но вкусный. Благородные грибы только шампиньоны и белые.

Ева (вносит тарелку с селедкой). У нас в хозяйстве масла нет, верно?

Матти. Да, вот она, голубушка! (Берет тарелку.) Ее сестрицу видел только вчера, а другую родственницу – позавчера, и так каждый день, с тех пор как себя помню. (Еве.) Сколько раз в неделю вы готовы есть селедку?

Ева. Раза три, Матти, если уж так надо.

Лайна. Нет, хочешь не хочешь, а придется есть почаще.

Матти. Многому вам еще надо научиться. Моя мать, когда служила в имении кухаркой, подавала селедку людям пять раз в неделю, а вот Лайна ухитряется подавать восемь раз. (Берет селедку за хвост.) Привет тебе, селедочка, кормилица бедняков! Тобой во всякое время будешь сыт, от тебя и живот болит – больно солона! Из моря пришла, а в землю уйдешь. Ты силу даешь леса рубить, поля засевать, ты хорошее топливо для машин, называемых челядью, пока они еще не стали перпетуум-мобиле. Селедка ты, селедочка, пес тебя дери, если бы не ты, мы бы, пожалуй, стали требовать у хозяина свинины на обед – пропала бы тогда наша Финляндия! (Кладет сельдь на тарелку, режет и раздает всем по кусочку.)

Пунтила. Для меня это просто деликатес, редко приходится пробовать. Нельзя допускать такое неравенство. Будь моя воля, я бы все доходы с имения складывал в общую кассу, и кому из служащих что нужно – пусть берет на здоровье! Ведь без них в кассе было бы пусто. Правильно я говорю?

Матти. Не советую так делать. Вы разоритесь в два счета, и банк все заграбастает.

Пунтила. По-твоему – так, а по-моему – иначе. Ведь я – без двух минут коммунист. И если б я был батраком, я бы этому Пунтиле такую жизнь устроил – сущий ад! Ну, экзаменуй ее дальше, интересно послушать.

Матти. Как подумаю, что надо уметь девушке, которую я приведу в дом к моей матери, так сразу вспоминаю про носки. (Снимает башмак, подает Еве носок.) Умеете вы, например, штопать?

Судья. Ну, это уж слишком! Я молчал, когда ты заставил ее есть селедку, но даже любовь Джульетты к Ромео не выдержала бы штопки носков. Опасна любовь, которая способна на такие жертвы, от нее жди неприятности, слишком пылкая страсть легко может привести на скамью подсудимых.

Матти. В бедных семьях носки штопают не от страсти, а из экономии.

Пастор. Не думаю, чтобы добрые сестры, которые воспитывали ее в Брюсселе, готовили ее к таким обязанностям.

Ева уже принесла иголку и нитки и начинает зашивать носок.

Матти. Да, придется ей наверстывать запущенное воспитание. (Еве.) Я, конечно, не попрекаю вас вашей необразованностью, раз вы так стараетесь. Не повезло вам в выборе родителей, ничему путному вас не научили. Уже по селедке видно было, какие огромные пробелы в вашем воспитании. Я нарочно дал вам носок, надо же посмотреть, на что вы способны.

Фина. Давайте я покажу барышне, как штопать.

Пунтила. Старайся, Ева! У тебя голова хорошая, ты сообразишь.

Ева робко подает носок Матти. Он подымает его и смотрит с кислой усмешкой – носок безнадежно испорчен.

Фина. Без штопального грибка и я бы лучше не сумела.

Пунтила. Почему не взяла грибок?

Матти. Темнота, серость.

Судья хохочет.

Нечего смеяться, пропал мой носок. (Еве.) Для вас выйти замуж за шофера – настоящая трагедия, придется по одежке протягивать ножки, а одежка очень уж короткая, вы и представления не имеете до чего. Ладно, проверим еще раз, может, вам легче будет от меня отстать.

Ева. Сознаюсь, с носком вышло неудачно.

Матти. Представим себе, что я служу шофером в имении, а вы помогаете стирать белье, а зимой – топить печи. Вот, скажем, вернулся я вечером домой – как вы со мной будете обращаться?

Ева. О, это я хорошо сумею. Иди домой, Матти!

Матти отходит на несколько шагов и как будто входит в двери.

Матти, милый! (Бежит к нему, целует.)

Матти. Первая ошибка. Нельзя лезть с нежностями, когда я усталый прихожу домой. (Как будто идет к умывальнику, моется. Протягивает руку за полотенцем.)

Ева (начинает болтать). Бедненький мой Матти, устал, да? Я целый день думала, как ты там мучаешься. Ах, я бы с радостью избавила тебя от этой работы!

Фина сует ей в руки салфетку, она растерянно подает ее Матти.

Прости, я не поняла, что тебе нужно полотенце.

Матти что-то неприветливо бурчит, садится к столу, протягивает Еве ногу. Она пытается стащить сапог.

Пунтила (встает, напряженно смотрит). Тяни!

Пастор. Я считаю это очень полезным уроком. Вы видите, как все это противоестественно.

Матти. Не всегда же я так делаю. Сегодня, к примеру, я пахал на тракторе и устал до смерти – надо с этим считаться. А ты что сегодня делала?

Ева. Стирала, Матти.

Матти. Сколько штук белья они заставили тебя выстирать?

Ева. Целых четыре – и все простыни.

Матти. Фина, объясни ей.

Фина. Вы не меньше семнадцати штук перестирали, да еще два бака цветного.

Матти. Воду тебе насосом подавали или пришлось ведрами таскать, может, и у вас насос испорчен, как в поместье «Пунтила»?

Пунтила. Так мне и надо, Матти, крой меня, гадкий я человек!

Ева. Ведрами носила.

Матти. Ногти у тебя (берет ее руку) все переломаны от стирки или от растопки. Ты бы смазала их жиром, у моей матери вот как распухли руки (показывает) и вечно красные. Конечно, ты устала, но придется тебе постирать еще мою рабочую одежду, чтобы утром я мог надеть все чистое.

Ева. Хорошо, Матти.

Матти. За ночь все высохнет. А чтобы погладить, тебе раньше половины шестого вставать не придется. (Шарит по столу, чего-то ищет.)

Ева (испуганно). Чего тебе?

Фина. Газету.

Ева вскакивает и будто протягивает Матти газету. Матти не берет, мрачно шарит по столу.

Положите на стол!

Ева кладет воображаемую газету на стол, но она забыла снять второй сапог. Матти нетерпеливо топает ногой.

Ева (садится на пол. Стянув сапог, встает, облегченно вздыхает и начинает поправлять волосы). Я вышила себе передничек, Матти, все-таки так наряднее, правда? Всегда можно сделать поизрядней, и денег не надо тратить, только надо уметь. Нравится тебе мой передник, Матти?

Матти помешали читать газету, он кладет газету на стол и страдальческими глазами смотрит на Еву. Она испуганно умолкает.

Фина. Нельзя разговаривать, когда он читает газету!

Матти (вставая). Ну, видали?

Пунтила. Ах, Ева, не ожидал я от тебя!

Матти (почти сострадательно). Все не так. Селедку собирается есть всего три раза в неделю, грибок для штопки забыла, а когда я прихожу домой вечером, никакой чуткости – нет того, чтоб держать язык за зубами! А вдруг меня ночью вызовут – надо ехать за хозяином на станцию, что тогда?

Ева. Я тебе покажу, что тогда. (Как будто высовывается из окна и кричит скороговоркой.) Что, среди ночи? Мой муж только что вернулся, ему выспаться надо! Нет, это безобразие! Пусть ваш хозяин сначала проспится где-нибудь в канаве! Не отпущу я своего мужа, я его штаны спрячу!

Пунтила. Неплохо! Признайся, Матти!

Ева. Будить людей ночью! Хватит, что вы их днем мучаете! Мой муж как придет домой, так и валится на кровать, мертвец мертвецом! Ладно, давайте мне расчет! Ну как, хорошо?

Матти (хохочет). Молодец, Ева! Правда, меня за это выгонят со службы, но, если ты разыграешь такую комедию перед моей матушкой, ты ее купишь! (Шутливо хлопает ее пониже спины.)

Ева (сначала онемела от возмущения, потом гневно). Не смейте!

Матти. Что такое?

Ева. Как вы смеете шлепать меня по… этому месту?

Судья (встал, похлопал Еву по плечу). Нет, под конец ты все-таки провалилась на экзамене.

Пунтила. Да что с тобой?

Матти. Обиделись? Что, нельзя было вас шлепнуть, а?

Ева (опять смеется). Папочка, я боюсь, ничего у нас не выйдет.

Пастор. Ну разумеется.

Пунтила. То есть как это – не выйдет?

Ева. Видно, мне дали неправильное воспитание. Пожалуй, я уйду к себе.

Пунтила. Нет, я не допущу! Сию минуту сядь на место, Ева!

Ева. Папа, мне лучше уйти. К сожалению, из помолвки ничего не вышло. Спокойной ночи. (Уходит.)

Пунтила. Ева!

Пастор и судья тоже собираются уйти. Но пасторша увлечена разговором с Лайной про грибы.

Пасторша (живо). Вы меня почти убедили, но я так привыкла солить грибы, как-то уверенности больше. Но сперва я их чищу.

Лайна. Это ни к чему. Надо только стереть с них грязь.

Пастор. Анна, пойдем, уже поздно.

Пунтила. Ева! Ну, Матти, я с ней не желаю иметь дела. Я нашел ей мужа, замечательного человека, осчастливил ее, она бы должна вставать утром и заливаться от радости, как жаворонок, а она нос воротит. Я ее прокляну! (Бежит к двери.) Лишаю тебя наследства! Складывай свое барахло и убирайся из моего дома! Думаешь, я не знаю, что ты чуть не вышла за атташе только потому, что я тебе приказал! Тряпка ты бесхарактерная! Ты мне больше не дочь!

Пастор. Господин Пунтила, вы сами не знаете, что творите.

Пунтила. Оставьте меня в покое, проповедуйте у себя в церкви, там хоть никто вас не слушает!

Пастор. Господин Пунтила, честь имею.

Пунтила. Да, уходите, оставьте несчастного отца, оскорбленного в лучших чувствах! Как у меня могла родиться такая дочь! Застукал ее на месте преступления – чуть не спуталась с дипломатической саранчой. Каждая коровница ей может объяснить, зачем Господь Бог сотворил ее в поте лица своего со всем, что полагается, и спереди и сзади! Затем, чтоб она замуж вышла, чтоб пальчики облизывала, когда видит настоящего мужчину. (Судье.) А ты тоже хорош, рта не раскрыл, хоть бы объяснил ей, что она ведет себя противоестественно. Убирайся отсюда!

Судья. Нет, Пунтила, хватит, меня ты изволь оставить в покое. Я умываю руки – ни в чем я не виноват. (Уходит улыбаясь.)

Пунтила. Ты уже тридцать лет умываешь руки, наверно, смыл до самых костей! Как они у тебя не отвалятся от мытья! У тебя были когда-то мужицкие руки, Фредрик, а стал судьей – и началось мытье!

Пастор (пытается оторвать жену от разговора с Лайной). Анна, пора домой!

Пасторша. Нет, я их не кладу в холодную воду, и, знаете, ножки я не варю. Сколько вы их кипятите?

Лайна. Раз даю вскипеть – и все.

Пастор. Анна, я жду.

Пасторша. Иду, иду! А я их кипячу десять минут.

Пастор уходит, пожимая плечами.

Пунтила (сел за стол). Разве это люди? Разве можно к ним относиться как к людям?

Матти. Нет, в общем-то они, конечно, люди. Знал я одного доктора, так он, когда видел, что мужик бьет лошадь, всегда говорил: «Опять по-человечески обращается со скотиной!» Слово «по-зверски» ему казалось недостаточно сильным.

Пунтила. Глубокая мудрость! С ним бы я выпил. Выпей еще полстаканчика! Мне очень понравилось, как ты ее проверял, Матти!

Матти. Конечно, я прошу простить, что шлепнул вашу дочку по неположенному месту, господин Пунтила, это не для проверки, хотелось ее подбодрить, но тут сразу видно стало, какая между нами пропасть. Вы, наверно, тоже заметили.

Пунтила. Мне нечего тебе прощать, Матти, нет у меня больше дочери.

Матти. Зачем же так непримиримо? (Пасторше и Лайне.) Ну как, хоть вы-то сговорились насчет грибов?

Пасторша. А вы сразу солите?

Лайна. Да, сразу.

Обе уходят.

Пунтила. Слышишь? Работники еще пляшут!

С пруда доносится пение красного Сурккалы.

В богатых владеньях графиня жила,

Где шведской земли рубежи.

– Лесничий, ослабла подвязка моя.

Упадет, упадет!

Ты наклонись и ее завяжи.

– Графиня, графиня, оставьте меня!

Я служу вам за черствый кусок.

Ваша грудь так бела, но топор словно лед!

Это – смерть, это – смерть!

Ласка сладка, но конец так жесток!

Лесничий вскочил на лихого коня,

Он к морю примчался в ту ночь.

– Рыбак, переправь меня в лодке своей

Далеко-далеко!

Добрый рыбак, ты мне должен помочь!

Вот так говорила лиса петуху:

– Люби меня, верный мой друг!

Прекрасна была их любовная ночь,

Но к утру, но к утру

Перышки только валялись вокруг!

Пунтила. Это про меня. Сердце щемит от таких песен.

Матти обхватил Фину и, танцуя, уводит ее из комнаты.

X. Ноктюрн

Двор поместья. Ночь. Пунтила и Матти вышли оправиться.

Пунтила. Я бы не мог жить в городе. А почему? А потому, что когда мне надо выйти по малому делу, я желаю идти прямо по земле, и чтобы звезды над головой, и воздух чистый. А иначе зачем мне это надо? Говорят, это примитивно. А чем земля хуже какой-нибудь фарфоровой посудины?

Матти. Я вас понимаю. У вас это вместо спорта.

Пауза.

Пунтила. Мне не нравится, когда у человека нет жизнерадостности. Я всегда смотрю за моими людьми: умеют ли они веселиться? Когда я вижу, что кто-нибудь из них нос повесил, я его увольняю. Такой мне не нужен.

Матти. Вполне вам сочувствую. Не понимаю, почему все ваши люди какие-то желтые, костлявые и старятся раньше времени. По-моему, они это вам назло. Иначе они не стали бы нахально ходить по двору, когда в имении гости.

Пунтила. Можно подумать, что они у меня голодают.

Матти. А хотя бы и так. Пора бы уж им привыкнуть к голоду в Финляндии. Не хотят привыкать, нет желанья. В восемнадцатом году их уложили восемьдесят тысяч[5]. Вот когда наступила тишь да гладь да божья благодать. Только потому, что голодных ртов стало меньше на восемьдесят тысяч.

Пунтила. Жалко, что нельзя было обойтись без этого.

XI. Господин Пунтила и его слуга Матти восходят на гору Хательма

Библиотека в поместье «Пунтила». Пунтила, обвязав голову мокрым полотенцем, охая, просматривает счета. Лайна стоит перед ним с тазом и вторым полотенцем.

Пустила. Если атташе еще раз будет полчаса разговаривать по телефону с Хельсинки, я отменю помолвку. Я ничего не говорю, когда у меня пропадает целый лес. Но от такого мелкого грабежа у меня кровь бросается в голову. А как ты цыплят записываешь? Сплошные кляксы. Что же, мне самому сидеть в курятнике?

Фина (входя). Пришел господин пастор и представитель от молочного товарищества. Хотят вас видеть.

Пунтила. Не хочу я их видеть. У меня голова трещит. Наверно, начинается воспаление легких. Веди их сюда!

Входят пастор и адвокат. Фина поспешно скрывается.

Пастор. Доброе утро, господин Пунтила, надеюсь, вы хорошо спали? Я вот случайно встретил господина адвоката, и мы подумали: а что, если заглянуть к вам на минуточку.

Адвокат. Ночь ошибок, так сказать.

Пунтила. Я уже говорил по телефону с Эйно, если вы об этом. Он извинился. В общем, дело улажено.

Адвокат. Милый Пунтила, тут надо, вероятно, принять во внимание один пункт: пока все эти недоразумения, происходящие в «Пунтиле», касаются жизни твоей семьи и твоих отношений с государственными деятелями, это все твое личное дело. Но, к сожалению, есть кое-что еще.

Пунтила. Слушай, Пекка, не ходи вокруг да около. Если я причинил ущерб, я заплачу.

Пастор. К несчастью, бывает ущерб, который нельзя оплатить деньгами, дорогой господин Пунтила. Короче говоря, мы пришли к вам, чтоб по-дружески обсудить вопрос о Сурккале.

Пунтила. А что там с этим Сурккалой?

Пастор. В свое время мы слышали ваши высказывания о том, что вы намерены уволить этого человека потому, что он заядлый красный и оказывает нездоровое влияние на всю нашу округу.

Пунтила. Ну да, верно, я говорил, что я его вышвырну.

Пастор. Срок его найма истек вчера, господин Пунтила. Однако Сурккала не уволен. Иначе я бы не видел вчера в церкви его старшую дочь.

Пунтила. Как не уволен? Лайна! Разве Сурккала не получил расчет?

Лайна. Нет.

Пунтила. Как же это случилось?

Лайна. Вы его встретили, когда нанимали рабочих, привезли обратно на студебекере и заместо того, чтобы уволить, дали ему десять марок.

Пунтила. Какая наглость! Берет десять марок, когда я сто раз ему говорил, что, как только кончится срок, он может убираться к черту! Фина!

Входит Фина.

Позови сейчас же Сурккалу!

Фина уходит.

У меня ужасно болит голова.

Адвокат. Кофе. Выпейте кофе.

Пунтила. Правильно, Пекка! Я, должно быть, был пьян. Я всегда выкидываю такие штуки, когда перехвачу лишний стаканчик. Я тогда могу себе голову оторвать. А он этим воспользовался. Его надо в тюрьму отправить.

Пастор. Конечно, господин Пунтила. Мы все знаем, что вы настоящий человек. Такое может произойти с вами только под влиянием напитков.

Пунтила. Это ужасно! (С отчаянием.) Что я теперь скажу своим шюцкоровцам? Это дело чести. Если об этом узнают, мне объявят бойкот. У меня не будут больше брать молоко. Это все Матти, шофер! Он знал, что я не выношу Сурккалу, и все-таки допустил, чтобы я дал ему десять марок.

Пастор. Господин Пунтила, не надо так трагически смотреть на вещи. Такое всегда может случиться.

Пунтила. Чего там может случиться! Бросьте! Нет, если так пойдет дальше, я должен попасть под опеку. Не могу же я сам вылакать все свое молоко. Я разорюсь. Послушай, Пекка, не сиди сложа руки, ты должен вмешаться. Ты же их юрисконсульт. Я сделаю пожертвование шюцкоровцам. Это все пьянство. Лайна, мне нельзя пить.

Адвокат. Значит, ты увольняешь Сурккалу? Его надо убрать. Он отравляет атмосферу.

Пастор. Ну, мы пойдем, господин Пунтила. Все можно исправить, была бы только добрая воля. Добрая воля – это все, господин Пунтила.

Пунтила (пожимая ему руку). Спасибо.

Пастор. Не за что. Мы все исполняем свой долг. Давайте же исполнять его скорее!

Адвокат. И, может быть, ты еще поинтересуешься биографией твоего шофера? Он тоже производит неважное впечатление.

Пастор и адвокат уходят.

Пунтила. Лайна, я больше капли в рот не возьму! Никогда! Сегодня утром я проснулся и стал думать. Это какое-то проклятие! И я решил: пойду в коровник и дам зарок! Люблю коров. Все, что я решаю в коровнике, это бесповоротно. (Торжественно.) Тащи сюда все бутылки из шкафчика для почтовых марок. Все спиртное, что есть в доме, я сейчас уничтожу! Все – до последней бутылки! И не говори, что это стоит денег, Лайна, имение дороже.

Лайна. Слушаюсь, господин Пунтила. Но вы уверены, что это нужно?

Пунтила. Скандал с этим Сурккалой, жаль, что я его не вышвырнул на улицу, – это мне урок. Пусть Альтонен тоже явится. Он – мой злой гений.

Лайна. О господи! Сурккала уже складывали вещи, потом опять раскладывали. (Убегает.)

Входит Сурккала со своими детьми.

Пунтила. Чего ты привел весь свой выводок? Мне с тобой надо рассчитаться.

Сурккала. Потому и привел. Пусть послушают. Это им полезно.

Пауза. Входит Матти.

Матти. Доброе утро, господин Пунтила. Как ваша голова?

Пунтила. А, вот он, свинья собачья! Что это ты опять проделал у меня за спиной? Смотри! Я же тебя еще вчера предупреждал, что выкину и не дам рекомендации!

Матти. Так точно, господин Пунтила.

Пунтила. Заткни пасть! Хватит с меня твоих дерзостей. Мои друзья мне объяснили, кто ты такой. Сколько тебе заплатил этот Сурккала?

Матти. Я не знаю, о чем вы говорите, господин Пунтила.

Пунтила. Может быть, ты будешь отпираться, что ты с ним заодно? Ты сам красный! Ты мне помешал разделаться с ним вовремя.

Матти. Позвольте, господин Пунтила, я только исполнил ваши приказания.

Пунтила. Что ж, ты не видел, что эти приказания дурацкие?

Матти. Простите, но ваши приказания не так уж сильно отличаются друг от друга, как вам кажется. Если я буду исполнять только разумные, тогда мне вообще будет нечего делать и вы меня уволите.

Пунтила. Не заговаривай мне зубы, злодей, ты отлично знаешь, что я не стану терпеть в своем имении подстрекателей, которые добиваются, чтобы мои люди не шли работать на болото, пока им не дадут яйцо на завтрак, большевик ты эдакий! Как я теперь уволю Сурккалу? Теперь ему надо платить за три месяца вперед! Я-то пьяный был, а ведь ты это все рассчитал!

Лайна и Фина непрерывно вносят бутылки.

Но теперь, Лайна, это уже всерьез. Теперь вы все сами видите – я не просто даю зарок, я действительно уничтожаю алкоголь! К сожалению, раньше я никогда до этого не доходил, и поэтому, когда я слабел, у меня всегда была бутылочка под рукой. Это и была главная причина всех неприятностей. Я как-то читал, что первый шаг к воздержанию – это вообще не покупать спиртного. Очень мало кто это знает. Но уж если есть спиртное, его надо по крайней мере уничтожить. (Матти.) Я как раз хотел, чтобы именно ты посмотрел, как я буду уничтожать его! Сейчас ты испугаешься, как в жизни не пугался.

Матти. Так точно, господин Пунтила. Прикажете разбить бутылочки во дворе?

Пунтила. Э, нет! Я сам. Ишь ты, висельник! Ты бы рад был уничтожить такую чудесную водку (любуясь, поднимает бутылку), ты бы ее высосал до дна!

Лайна. Не смотрите долго на бутылку. Бросьте ее в окошко, господин Пунтила!

Пунтила. Правильно. (Матти, холодно.) Ты меня больше не соблазнишь на выпивку, негодяй! Тебе нравится, когда человек валяется перед тобой, как свинья. Работы ты по-настоящему не любишь. Если бы не голод, ты бы пальцем не пошевелил, паразит! Вертишься около меня, рассказываешь всякие похабные истории, натравливаешь меня на моих гостей, потому что тебе приятно, чтоб все было вымазано в дерьме, из которого ты сам вышел. Я тебя в полицию отправлю! Я знаю, за что тебя отовсюду выгоняют, ты сам признался. Я тебя поймал, когда ты агитировал этих баб из Кургелы. Ты – подрывной элемент! (В рассеянности начинает наливать водку в стакан, который Матти ему услужливо подставляет.) Ты меня ненавидишь, я знаю. Думаешь, ты проведешь меня этим своим: «Так точно, господин Пунтила!»

Лайна. Господин Пунтила!

Пунтила. Ладно, ладно, не бойся! Это я просто пробую, не обманул ли меня виноторговец. И потом я хочу выпить за мое непоколебимое решение. (Матти.) А тебя я сразу раскусил, я следил за тобой, ждал, когда ты себя выдашь, и для этого я нарочно пил с тобой, а ты ничего не заметил. (Продолжает пить.) Ты хотел, чтобы я распутничал, а ты бы возле меня катался как сыр в масле, чтоб я сидел с тобой и только пьянствовал! Нет, брат, просчитался! Мои друзья открыли мне глаза на тебя, пью за их здоровье! Просто ужас берет, как вспомню, какая это была мерзкая, бессмысленная жизнь! Три дня глушили водку в Парк-отеле. Потом эта поездка за законным спиртом, эти бабы из Кургелы. Особенно эта коровница, ранним утром. Она хотела воспользоваться тем, что я под мухой, а у нее вот эдакая грудь. Как ее? Лизи, что ли? А ты там тоже все время крутился. А ведь хороша была поездочка, а? Признайся? Ну а дочку я тебе все равно не отдам. Ты свинья. Хотя ты, конечно, не слюнтяй, с этим я согласен.

Лайна. Господин Пунтила, вы опять пьете!

Пунтила. Я пью? Это ты называешь пить? Какую-нибудь бутылку или две! (Берет вторую бутылку, а пустую отдает Лайне.) На! Уничтожь ее. Разбей! Не желаю ее больше видеть. И не смотри ты на меня, как Иисус Христос на апостола Петра[6]. Терпеть не могу, когда меня ловят на слове! (Указывая на Матти.) Ну, я знаю – этот тип меня хочет совратить. Но вы – еще хуже! Вы хотите, чтобы я прокис, чтобы я тут ногти грыз от скуки. Что у меня тут за жизнь? Только людей мучаю и коровам корм рассчитываю. Вон отсюда, вы, недоноски!

Лайна и Фина уходят, качая головой.

(Глядя им вслед.) Мелюзга. Никакого воображения. (Детям Сурккалы.) Воруйте, грабьте, будьте красными, но только не такими недоносками. Это вам советую я, Пунтила! (Сурккале.) Прости, если я вмешиваюсь в воспитание твоих детей. (Матти.) Откупорь бутылочку.

Матти. Как пунш? В порядке? Не наперчен, как в тот раз? С этим виноторговцем надо держать ухо востро, господин Пунтила.

Пунтила. Знаю. Первый глоток я всегда делаю совсем маленький. Чтобы сейчас же выплюнуть, если что не так. А то наглотаешься всякой дряни. Ради бога, Матти, возьми себе бутылку. Надо же выпить за мое решение. Я его принял, и оно непоколебимо, черт бы его побрал! Твое здоровье, Сурккала!

Матти. Значит, им можно остаться, господин Пунтила?

Пунтила. И ты еще спрашиваешь? Ну, Матти, этого я от тебя не ожидал! Мы же тут все свои люди. Но только Сурккала сам тут не останется. Ему тут тесно. И я его отлично понимаю. Был бы я в его шкуре, я бы тоже так думал. Этот Пунтила был бы для меня просто капиталистом – и знаете, что бы я с ним сделал? Загнал бы его в соляные копи, чтобы он, паразит, понял, что такое работа! Верно я говорю, Сурккала? Ты со мной не миндальничай!

Старшая дочь Сурккалы. Но мы хотим остаться, господин Пунтила.

Пунтила. Нет, нет. Сурккала уходит. Его и десять лошадей не удержат. (Идет к секретеру, достает из кассы деньги и передает их Сурккале.) Минус десять марок. (Детям.) Радуйтесь, что у вас такой отец, который за свои убеждения готов на все. Ты, как старшая, Хэлла, будь ему опорой. А теперь давайте попрощаемся! (Протягивает Сурккале руку, но тот ее не берет.)

Сурккала. Пойдем, Хэлла. Надо укладываться. Теперь вы слышали все, что можно слышать здесь, в «Пунтиле». Пошли. (Уходит вместе с детьми.)

Пунтила (больно задетый). Видел? Не хочет мне руку пожать! Я думал, он на прощание мне что-нибудь скажет. Не сказал. Ему плевать на имение. У него нет корней. Родина для него – тьфу! Ничто! Вот потому я его и отпустил. Раз он сам этого хочет. Горькая страница в моей жизни. (Пьет.) Мы с тобой – другое дело, Матти. Ты мне друг. Ты мой путеводитель на трудном пути. Я как тебя увижу, чувствую, что мне выпить хочется. Сколько я тебе плачу в месяц?

Матти. Триста, господин Пунтила.

Пунтила. Я тебе прибавлю. Будешь получать триста пятьдесят. Уж очень я тобой доволен. (Мечтательно.) Матти, давай как-нибудь поднимемся на гору Хательма. Оттуда знаменитый вид! Увидишь, в какой стране ты живешь. Ты просто за голову схватишься – как ты этого до сих пор не знал! Полезем, а, Матти? Это совсем не трудно. Мы ведь можем туда мысленно полезть. Пара стульев – и все.

Матти. Я сделаю все, что вам нравится, пока я на работе.

Пунтила. Не знаю только, есть ли у тебя фантазия?

Матти молчит.

(Воодушевляясь.) Построй мне гору, Матти! Не жалей сил. Бери все! Тащи сюда самые большие обломки скал! А то гора не получится, и мы не увидим тот знаменитый вид.

Матти. Все будет, как вы хотите, господин Пунтила. И я знаю, что тут уж нечего думать о восьмичасовом рабочем дне, если вы решили строить гору на ровном месте. (Растаптывает ногами ценные стоячие часы и массивный шкаф для оружия и из их обломков и нескольких стульев со свирепым видом строит на большом бильярдном столе гору Хательма.)

Пунтила. Бери тот стул! У тебя получится отличная гора. Только ты выполняй мои указания, я знаю, что надо и чего не надо. Я ответственный. А то вдруг у тебя гора выйдет нерентабельная. Не будет открываться вид с ее вершины, и я не получу удовольствия. Тебе бы только найти работу, а я должен направлять ее – целе-со-об-разно! А теперь мне нужна дорога на гору. Чтобы я поднялся со всеми удобствами. А во мне два центнера. Если не будет дороги – плевал я на твою гору. Вот видишь – ты плохо соображаешь. Я умею распоряжаться людьми, мне интересно, как ты будешь сам собой распоряжаться.

Матти. Все. Гора готова. Можете всходить. У меня гора с дорогой. А не в таком недоконченном виде, как у Господа Бога. Он ведь свои горы в спешке делал. У него только шесть дней было. Так что ему пришлось натворить кучу батраков себе в помощь.

Пунтила (начиная восхождение). Э, эдак я могу себе шею сломать.

Матти (поддерживая его). Ну это вы можете и на ровном месте, если я вас не поддержу.

Пунтила. Потому я и беру тебя с собой, Матти. И ты бы иначе не увидел страну, которая тебя породила. Без нее ты был бы просто дерьмо. Благодари ее по гроб жизни!

Матти. По гроб жизни – это мало. Вот в газете «Хельсинки саномат» пишут, что надо благодарить и за гробом.

Пунтила. Смотри – сначала идут поля и лужайки, а потом лес. Лес, и с какими соснами. Они могут расти хоть на камнях и ничем не питаться. Просто диву даешься, как они существуют без всякой пищи.

Матти. Из них вышли бы замечательные батраки.

Пунтила. Мы поднимаемся, Матти. Дорога идет вверх. Всякие строения и прочие создания человеческих рук остались позади. Мы окунаемся в девственную природу. Она становится все суровее. Забудь сейчас все свои житейские заботы и отдайся величественным впечатлениям.

Матти. Отдаюсь изо всех сил, господин Пунтила.

Пунтила. О благословенный Тавастланд! Надо выпить еще два-три глотка, чтобы понять всю эту красоту!

Матти. Одну минуточку, я сейчас спущусь с горы и достану красненького. (Слезает вниз и снова забирается на стол с бутылкой.)

Пунтила. Вот мне интересно, можешь ты воспринимать красоту? Ты сам родом из Тавастланда?

Матти. Да.

Пунтила. Тогда я спрашиваю тебя, где есть еще на свете такое небо, как над Тавастландом? Говорят, в других местах небо синей. Но облака у нас, безусловно, тоньше. И ветер в Финляндии гораздо нежней. И я не хочу ихней синевы, пусть мне даже не предлагают. А когда дикие лебеди взлетают с болотистых озер, так что воздух шумит от их крыльев, разве это не прелесть? Не слушай вранья о других странах, Матти! Держись за Тавастланд, я тебе правильно советую.

Матти. Так точно, буду держаться, господин Пунтила.

Пунтила. Одни озера чего стоят! О лесах я уж не говорю. Вон они – мои леса. Тот, который на мысу, я велю вырубить. Но возьми только озера, Матти. Только взгляни на озера. Ты про рыбу не думай, хоть ее и полно. Нет, ты только полюбуйся на озера утром – этого достаточно, ты уже никуда не захочешь уехать, потому что все равно истерзаешься с тоски на чужбине. А этих озер у нас в Финляндии восемьдесят тысяч!

Матти. Есть полюбоваться на озера!

Пунтила. Видишь этот маленький буксир, у которого грудь, как у бульдога? А бревна в утреннем свете – как они плывут по воде, крепко связанные и очищенные от коры. Целое состояние! Я слышу запах свежего дерева за десять километров. А ты? Запахи у нас в Финляндии – это целая поэма. Например, ягоды после дождя или березовые листья, когда идешь из бани, попарившись березовым веничком. На другое утро в постели еще слышен этот запах! Где ты еще найдешь такое? Где вообще есть такой вид?

Матти. Нигде, господин Пунтила.

Пунтила. А больше всего я люблю, когда все это начинает расплываться, расплываться. Это в любви бывают такие минуты – закроешь глаза, и все плывет. Впрочем, я думаю, такая любовь бывает только в Тавастланде.

Матти. А у меня на родине были пещеры. И там лежали камни – круглые и гладкие, как бильярдные шары.

Пунтила. И вы, конечно, туда забирались и сидели, вместо того чтобы пасти коров. Смотри – коровы! Плывут через озеро!

Матти. Да. Штук пятьдесят.

Пунтила. Шестьдесят, не меньше! А вон поезд. Если прислушаешься, можно различить, как гремят бидоны.

Матти. Если очень прислушаешься.

Пунтила. Да, я должен тебе еще показать Тавастхус, старый Тавастхус. Есть еще у нас города. Вон там Парк-отель, у них отличное вино, я тебе его рекомендую. Замок я пропускаю, там устроили женскую тюрьму для политических, пускай не лезут в политику. Но паровые мельницы издали – это чудная картина, они оживляют пейзаж. А посмотри, что ты видишь там, налево?

Матти. Да, что я там вижу?

Пунтила. Ну поля же! Поля ты видишь, насколько хватает глаз, поля вокруг имения «Пунтила». Вон та луговина – там такая жирная трава, что, когда я выпускаю в клевер коров, я могу их доить три раза в день. А хлеб там растет до самого подбородка и родится два раза в год. Подпевай!

И волны возлюбленной Ройны

Целуют прибрежный песок…

Входят Фина и Лайна.

Фина. Господи Иисусе!

Лайна. Всю мебель переломали!

Матти. Это мы стоим на вершине Хательмы и любуемся окрестностями!

Пунтила. Пойте с нами! Что, у вас нет любви к родине, что ли?

Все, кроме Матти, поют.

И волны возлюбленной Ройны

Целуют прибрежный песок!

Будь благословен, Тавастланд, – твое небо и озера, твой народ и твои леса! (Матти.) Признайся, что у тебя душа радуется, когда ты видишь наши леса!

Матти. Признаюсь. У меня душа радуется, когда я вижу ваши леса, господин Пунтила!

XII. Матти поворачивается к Пунтиле спиной

Двор в поместье «Пунтила». Раннее утро. Матти выходит из дома с чемоданом в руке. За ним Лайна с пакетом провизии.

Лайна. Вот, возьмите на дорогу, Матти. Не понимаю, почему вы уходите. Подождали бы, когда встанет господин Пунтила.

Матти. Ну нет. На это я не рискну. Сегодня ночью он так нализался, что к утру обещал отписать мне половину своих лесов. Да еще при свидетелях. Если он это вспомнит, он позовет полицию.

Лайна. Но что вы будете делать без рекомендации?

Матти. А на что мне его рекомендация? Он напишет или что я красный, или что я «настоящий человек». И так и так я места не найду.

Лайна. А без вас он себе места не найдет. Он к вам привык.

Матти. Пусть теперь справляется один. С меня хватит. После истории с Сурккалой я не выношу его излияний. Спасибо за провизию. До свидания, Лайна.

Лайна (хлюпая носом). Счастливого пути! (Возвращается в дом.)

Матти (сделав несколько шагов).

Пора прощаться! Путь открыт.

По горло Пунтилой я сыт,

Хотя таких встречал я постоянно.

Он человек почти, когда он пьяный.

Тогда – у нас душевное родство,

Но хмель пройдет, и снова – кто кого?

Зачем об этом плакать, если ясно,

Что не смешать вовеки воду с маслом.

Я знаю – день придет, и господину

Все слуги, как один, покажут спину.

Господ хороших мы отыщем сами,

Когда себе мы станем господами.

(Быстро уходит.)

Примечания к музыкальной части

«Баллада о лесничем и графине» написана на мелодию старинной шотландской баллады; «Песня о сливах» – на народную мелодию. «Песня о Пунтиле» положена на музыку композитором Паулем Дессау. Исполнительница роли кухарки Лайны во время перемены декораций выходит на авансцену в сопровождении аккордеониста и гитариста и перед опущенным занавесом поет после каждой сцены соответствующую этой сцене строфу. При этом она изображает приготовления к торжественной помолвке: метет пол, вытирает пыль, месит тесто, взбивает белки, смазывает формы для пирожных, моет стаканы, мелет кофе, вытирает тарелки.

Песня о Пунтиле

1

Три ночи Пунтила кутил,

Был очень пьян и весел.

Слуга, когда он уходил,

Поклона не отвесил.

– Эй, кельнер! Так себя ведут

В отеле Тавастхус?

– Ах, сударь, я замучен тут,

На ногах я едва держусь.

2

Раз дочь помещика взяла

Читать роман из шкафа.

И из романа поняла,

Что выйдет лишь за графа.

Но, увидав шофера, дочь

Спустилась с высоты.

– Я пошутить с тобой не прочь.

Говорят, что мужчина ты.

3

Увидел Пунтила во ржи

Доярку с грудью белой.

– Эй, пташка ранняя, скажи,

Куда ты полетела?

Привыкла с наступленьем дня

Ты для меня вставать,

Так привыкай же для меня

Залезать на мою кровать.

4

Стояла банька над прудом

На самом берегу.

С господской дочкой там вдвоем

Заметили слугу.

Сказал отец: – За атташе

Я выдать дочь хочу.

Ему все будет по душе:

Я долги за него плачу.

5

К шоферу барышня пришла

В ночь накануне брака.

Его с собой она звала

Ловить на речке раков.

Но ей шофер сказал в ответ

На нежные слова:

– Я не читал еще газет,

Дай газету прочесть сперва.

6

К помолвке дочери пришел

Союз невест папаши,

Но Пунтила был очень зол,

Невест он выгнал взашей.

– Овцу стригут, но ей не шьют

Овчинного тулупа.

Я б с вами спал, но в доме тут

Принимать вас, ей-богу, глупо.

7

Все женщины ушли назад

В родимое селенье.

Их ноги от ходьбы болят,

Пропало воскресенье.

Поистрепались башмаки…

Эх, сами виноваты!

Ведь верят только дураки

Обещаньям господ богатых.

8

Ударил Пунтила о стол

Да так, что стол загрохал:

– Я б лучше дочь к слуге отвел,

Чем к этой рыбе дохлой!

Но слугам честь их дорога.

– Уйдите, барин, прочь.

Я не женюсь, – сказал слуга, –

Не по вкусу мне ваша дочь.

Заметки по поводу цюрихской премьеры (1948)

1

Вместо обычного занавеса, который отделяет сцены, отрубая их, словно гильотина, снова была невысокая, легко развевающаяся полотняная штора, на которую проецировались названия сцен. Во время перемены декораций эта штора слегка освещалась и от этого как бы оживала, а зрители получали более или менее ясное представление о том, что для них готовилось на сцене. В частности, они видели верхнюю часть высоких стен, которые вносились на сцену, видели солнечный диск и лунный серп, спускавшиеся на веревках и еще не освещенные, так что заметна была их металлическая поверхность. Они видели также смену различных облаков.

2

Изображения солнца, луны и облаков, похожие на вывески лавок и трактиров, висели перед высокой и широкой стеной из березовой коры, являвшейся задником сцены на представлении «Пунтилы». При этом, в зависимости от того, что изображалось на сцене – день, сумерки, или ночь, – березовая стена освещалась сильнее, слабее или совсем не освещалась, в то время как сценическая площадка была всегда полностью освещена. Таким образом, внешние условия служили только фоном и были отделены от остального зрелища.

3

Цветное освещение совсем не применялось. Там, где мощность световой аппаратуры достаточна, свет должен распределяться по всей сцене равномерно, как в наших варьете во время исполнения акробатических номеров. Резкий свет прожектора делает лица актеров безжизненными, затемнения, даже относительные, вредят восприятию звучащих из тьмы реплик. Рекомендуется с помощью фотографии определить, какое освещение утомляет зрителя.

4

Цвета и контрасты может обеспечить театральный декоратор без помощи цветного освещения. В спектакле «Пунтила» цветная гамма для сцены состояла из синего, серого и белого, а для костюмов – из черного, синего, серого и белого. Костюмы были выдержаны в строго реалистическом стиле с особым вниманием к деталям (сумочки у женщин из Кургелы; батраки работают в воскресенье босиком, но в праздничных штанах, рубашках и жилетках и т. д.).

5

Трудовые моменты должны быть тщательно поставлены. Актриса, исполнявшая роль горничной Фины и казавшаяся девочкой из-за своего роста, сумела стать очень выразительной фигурой в тех сценах, когда она до самой ночи стирает белье (VI), тащит масло (VII) и наконец засыпает от усталости за столом Пунтилы (IX).

6

Как было упомянуто, постоянным обрамлением сцены была на заднем плане большая стена из березовой коры, а по сторонам на переднем плане – сооружения из тонких позолоченных брусьев. Декорации составлялись из отдельных элементов: так, например, в первой сцене их было два: 1) деревянная панель со столом, стульями, скатертью, испещренной красными винными пятнами, и дюжиной пустых бутылок, сложенных на полу, и 2) пальма в кадке (элемент украшения). Такие декоративные элементы в шестой сцене, как вход в дом и ворота двора, могут быть точно расположены на сцене во время репетиций. Другим элементом украшения, который не обыгрывался в спектакле, была аляповатая гипсовая фигура во второй сцене. Что касается свиной туши в пятой сцене, которая висела на сооружении из ярко-красных деревянных балок и медной штанги, то она не была элементом украшения, так как свидетельствовала о приготовлениях к обеду в честь помолвки, и, кроме того, в следующей сцене ее несли через двор. Уделялось большое внимание красоте и легкости этих отдельных элементов и живописности их группировки, при этом они должны были быть вполне реалистическими. Автомобиль в третьей сцене состоял только из передней части, которая была отрезана от остального корпуса, но сохраняла все подлинные детали конструкции.

7

Изношенность всех элементов сцены – костюмов и реквизита – нужна не только для реализма, она избавляет зрителей от впечатления, что все это новое, «с иголочки».

8

Каждый взгляд, брошенный на сцену, должен давать зрителю полноценную картину и в смысловом, и в пространственном, и в красочном отношении.

9

В немецком языке нет специального термина для обозначения пантомимы, которая в английском театре называется business (дело), и мы неохотно и робко включаем ее в театральное действие. Слово Kiste (ящик), применяемое нами для ее обозначения, доказывает то презрение, которое мы к ней питаем. Однако эти «ящики» являются одной из главных составных частей повествовательного театра. (Пунтила идет по морю водки, как по́суху (I), Пунтила нанимает лесоруба, потому что ему понравились его глаза (IV), женщины из «Кургелы» смотрят, как несут в дом их жениха масло, мясо и пиво (VII), и т. д. Это все, конечно, было полностью обыграно. Здесь помогает принцип временно́й последовательности («одно следует за другим»), от которого постоянно приходится отходить в драматургии экспозиции, узловых моментов и кульминации.

10

Решающим является показ классового антагонизма между Пунтилой и Матти. Роль Матти должна быть так исполнена, чтобы получился необходимый итог, то есть чтобы духовное превосходство оставалось за ним. Исполнитель роли Пунтилы должен в сценах опьянения остерегаться того, чтобы публика была настолько захвачена его жизненной силой и обаянием, чтобы потерять критическое отношение к нему.

11

К самым благородным персонажам спектакля принадлежат четыре женщины из Кургелы. Было бы совершенно неверным представлять их в комическом виде. Они сами полны юмора. Они должны быть очень привлекательными, так, чтобы их изгнание могло быть приписано только их низкому общественному положению.

12

Возможные сокращения: сцена IV (наем работников) вычеркивается. Отсюда кое-что добавляется в следующую сцену (скандал в «Пунтиле»).

Тогда сцена V начинается так:

Двор в имении «Пунтила» с финской баней, внутренность которой видна зрителю. Утро. Фина, горничная, и Лайна, кухарка, прибивают над дверью дома щит с надписью: «Добро пожаловать на помолвку!». Через ворота во двор входят Пунтила, Матти и несколько лесорубов.

Лайна. Добро пожаловать обратно в «Пунтилу»! Мадемуазель Ева, господин атташе и господин судья уже приехали, они завтракают.

Пунтила. Прежде всего я хочу знать, почему Сурккала укладывает вещи? Что с ним такое?

Лайна. Вы же обещали пастору, что выгоните Сурккалу, потому что он красный.

Пунтила. Что? Сурккалу? Единственного умного человека во всем моем имении? У него четверо детей, что он может подумать обо мне? Пастора я к себе больше на порог не пущу за его бесчеловечность. Пускай Сурккала сейчас же придет сюда, чтобы я мог извиниться перед ним и его семьей. И дети его тоже пускай придут, все четверо, чтобы я мог лично выразить им свое сожаление за тот страх и неуверенность, в котором они пребывали.

Лайна. Этого не нужно, господин Пунтила…

Пунтила (серьезно). Нет, нужно! (Показывает на работников.) Эти господа остаются у меня на службе. Поднеси им водочки, Лайна, я их назначу на лесные работы.

Лайна. А я думала, вы продаете лес.

Пунтила. Я? Нет, никакого леса я не продаю. У моей дочки имеется приданое от природы, верно я говорю? А этих людей я привез с собой, потому что я терпеть не могу нанимать работников на рынке. Когда я покупаю лошадей или коров, я иду на рынок как ни в чем не бывало. Но ведь вы же люди, и нельзя, чтобы вас покупали на базаре, верно я говорю?

Тощий работник. Конечно.

Матти. Позвольте, господин Пунтила, вы неправы. Им нужна работа, у вас есть работа, и вы договариваетесь между собой, а где это происходит – на базаре, в церкви или здесь – это все равно рынок.

Пунтила. Разве, когда ты на меня смотришь, ты проверяешь, какие у меня ноги, словно я жеребец, которому ты смотришь в зубы?

Матти. Нет, вас я принимаю на веру.

Пунтила (указывая на тощего работника). Этот неплох, мне нравятся его глаза.

Матти. Господин Пунтила, я не хочу вас отговаривать, но этот человек вам не годится, он не выдержит.

Тощий работник. Слыханное ли дело? Откуда ты знаешь, что я не выдержу?

Матти. Здесь работают одиннадцать с половиной часов, да еще летом! Я не хочу, чтобы вы потом разочаровались в нем, господин Пунтила. Вы же его потом сами прогоните, если он не выдержит.

Пунтила. Я иду в баню, пусть Фина принесет мне кофе. Пока я раздеваюсь, отбери еще двоих или троих, чтобы у меня был выбор. (Идет в баню, раздевается.)

Фина приносит рабочим водки.

Матти (Фине). Отнеси ему кофе.

Рыжий работник. Ну как здесь, в «Пунтиле»?

Матти. Средне. Четыре литра молока, молоко хорошее. Картошку, говорят, тоже дают. Каморки маловаты.

Рыжий. А школа далеко? У меня девчонка – школьница.

Матти. Час с четвертью ходу.

Рыжий. По хорошей погоде – это пустяки. А сам-то он какой?

Матти. Уж очень в душу лезет. Тебе-то наплевать, ты в лесу, а я с ним все время сижу в машине, я в его воле, не успеешь оглянуться, он вдруг расчувствуется, верно, придется брать расчет.

Входит Сурккала с четырьмя детьми.

Сурккала! Ради бога, скройся с глаз! Он сейчас вылезет из бани надерется своим кофеем, станет трезвым, как стеклышко, и не дай бог – увидит, что вы еще на дворе. Советую: не попадайтесь ему на глаза в ближайшие дни.

Сурккала кивает и хочет поспешно уйти вместе со своими детьми.

Пунтила (раздеваясь, пытался подслушать, но не разобрал последних слов. Выглянув из бани, увидел Сурккалу и его детей). Сурккала! Я сейчас выйду к вам. (Матти.) Дай ему десять марок задатку.

Матти. А не могли бы вы что-нибудь решить и насчет этих людей? Ведь они рынок пропустят.

Пунтила. А я не хочу с этим торопиться. Я не могу хладнокровно покупать людей. Я даю им дом в моей «Пунтиле». Я хочу, чтобы в моей «Пунтиле» они были как дома.

Рыжий работник. Тогда я лучше пойду, мне работа нужна. (Уходит.)

Пунтила. Стой! Ну вот, ушел. А он подходящий. (Тощему работнику.) Не давай себя отпугнуть! Ты выдержишь. Даю тебе слово… А вы знаете, что такое слово тавастландского хозяина? Гора Хательма провалится – хотя навряд ли, но может провалиться, но слово тавастландского хозяина крепко, это все знают. (Матти.) Входи сюда, ты будешь меня обливать. (Тощему работнику.) Ты тоже входи.

Пунтила. Матти и тощий работник входят в баню. Матти поливает Пунтилу водой. Сурккала с детьми быстро уходит.

(Далее, как было, начиная с этого места, и до этого места, потом):

Пунтила (Фине). Слушайте меня внимательно, какое я принял решение, иначе опять по обыкновению переврут мои слова до неузнаваемости. Этого работника я бы взял, но у него слишком хорошие штаны, он работать не будет. К одежде надо особо приглядываться; у кого она слишком хороша, тот воображает, что он сам слишком хорош для работы, а у кого слишком порвана, у того характер плохой. У садовника, например, могут быть заплатанные штаны, если заплатки на коленях, а не на заду, у садовника должны быть заплатаны колени. Я человека насквозь вижу с первого взгляда. На возраст я не смотрю. Старики работают не меньше, а то и больше: боятся, что их уволят. Для меня главное, какая у человека душа. Чересчур умных я не люблю, они целый день высчитывают рабочие часы, это мне ни к чему. Я хочу быть в дружеских отношениях с моими людьми. (Сильному работнику.) Ты можешь пойти со мной, я тебе дам задаток. Ага, я кое-что вспомнил! (Матти, который вышел из бани.) Дай-ка мне твою куртку. Слышишь, давай куртку! (Берет куртку Матти.) Ага, я поймал тебя, красавчик! (Показывает ему бумажник.) Вот что у тебя в кармане! Я так и знал, с первого взгляда я узнал, что ты тюремная птица. Мой это бумажник? Отвечай!

Матти. Так точно, господин Пунтила.

Пунтила. Теперь ты пропал – десять лет тюрьмы. Сейчас позвоню в полицию.

Матти. Так точно, господин Пунтила.

Пунтила. А, обрадовался? Хочешь валяться в камере, бить баклуши и жрать хлеб несчастных налогоплательщиков. Это как раз по тебе. Сейчас, во время жатвы! Хочешь увильнуть, чтобы не работать на тракторе. Но я все тебе впишу в твое свидетельство! Ты меня понимаешь?

Матти. Так точно, господин Пунтила.

Пунтила, разгневанный, идет по направлению к дому. На пороге стоит Ева с соломенной шляпкой в руках. Она все слышала.

Тощий работник. А мне куда идти, господин Пунтила?

Пунтила. Ты мне не нужен, тебе не выдержать.

Тощий работник. Но сейчас рынок уже закрылся.

Пунтила. Раньше надо было думать! Не пользоваться моим хорошим настроением. Я всех вижу, кто этим пользуется. (Работнику, который идет за ним следом.) Я вообще передумал. Я никого не найму. Лес я, вероятно, продам. Скажите спасибо за это вот ему! (Указывает на Матти.) Он нарочно скрыл от меня то, что я должен был бы знать. Ну я ему сумею отплатить! (Мрачный, уходит в дом.)

(Далее, как было, начиная с этого места).

Сноски

1

Все трехсложные собственные имена в этой пьесе произносятся с ударением на первом слоге (Пу́нтила, Ку́ргела и т. д.).

2

Намек на евангельскую притчу о «неразумных девах», не успевших к приходу «жениха» наполнить свои светильники маслом.

3

Шюцкоровцы – члены вооруженной организации финляндской буржуазии и кулачества, созданной в 1917 г. в целях подавления революционного движения в Финляндии.

4

«У нас нет бананов» (англ.)

5

Речь идет о революции 1918 г., которая была подавлена финской буржуазией с помощью германских войск.

6

По Евангелию, апостол Петр отрекся от Христа.

Content

Бертольд Брехт
Господин Пунтила и его слуга Матти
Народная комедия
По рассказам и наброску пьесы Хеллы Вуолийоки

Действующие лица

Пролог

I. Пунтила находит настоящего человека

II. Ева

III. Пунтила обручается с ранними пташками

IV. Наем батраков

V. Скандал в «Пунтиле»

VI. Разговор о раках

VII. Союз невест господина Пунтилы

VIII. Финские рассказы

IX. Пунтила обручает свою дочку с настоящим человеком

X. Ноктюрн

XI. Господин Пунтила и его слуга Матти восходят на гору Хательма

XII. Матти поворачивается к Пунтиле спиной

Примечания к музыкальной части

Песня о Пунтиле

Заметки по поводу цюрихской премьеры (1948)

Сноски