Г. К. Граф

Революция и флот. Балтийский флот в 1917–1918 гг.

©Гончаренко О.Г., предисловие, 2011

©ООО «Издательский дом «Вече», 2011

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Прощание с императорским флотом

Композиционно разделенный на две части, труд контр-адмирала Г.К. Графа «На “Новике”», оказался столь насыщен историческими событиями, описываемыми автором, что вполне мог бы претендовать на многотомное исследование о событиях Первой мировой, или Великой войны на Балтийском море. В первом и втором издании обе части составили один, не очень объемный том, объединенные общим замыслом запечатлеть инволюцию русского флота: от успехов на внешнем фронте до самоубийственной бездеятельности власти в период февральского переворота и последовавших за ним лет гражданской смуты.

С учетом возросшего в последнее десятилетие читательского интереса к событиям, послужившим к распаду могущественной империи, обстоятельства крушения командования армией и чудовищные по последствиям действия правительства в отношении боеспособных флотов, описанные Графом во второй части, представилось целесообразным выделить в отдельную книгу. Это разгрузило изобилующий фактологический материал первой части, и дало возможность провести своеобразный водораздел между двумя равноценно важными историческими вехами, не нарушая изначальный авторский замысел проследить пик славы и времена упадка Императорского флота.

Главной особенностью представленного Г.К. Графом материала является впервые (на момент выхода книги) вынесенные на суд общественности хроники разгрома русских военно-морских баз, проходившие в разгар войны – в начале марта 1917 года. Ценность описанных событий несомненна в силу того, что и сам автор застал начало разрушительных процессов на флоте. На страницах книги он дал емкие характеристики внезапных перемен не только в среде матросов, но и среди офицерства, часть которого, беззастенчиво политиканствуя, пыталась завоевать приязнь матросского дна, сделаться своим среди пропагандистов и разного рода комиссаров и уполномоченных от Временного правительства и Советов.

Политическое «брожение умов» явилось бы еще половиной беды, однако, как по команде, наделенные неимоверной властью матросские комитеты и их вожди вплотную приступили к арестам и казням морских офицеров, чиновников морского ведомства, должностных лиц стратегических портов империи – Кронштадта и Гельсингфорса. Эти действия сопровождались грабежами военного имущества, поджогами складов, срывом плановых инициатив по ремонту кораблей, проводившихся в зимнее время на этих крупных морских базах русского флота.

Лишь на первый взгляд в разразившихся беспорядках казалась некая бессистемность, похожая на пронесшуюся «бурю народного гнева», но вызывает сомнение тот факт, что действовала эта буря весьма избирательно, уничтожая в первую очередь ключевые фигуры русской военно-морской силы. Погибли адмиралы – Вирен и Непенин, Курош, Бутаков и Рейн… Офицеры арестовывались без причин, порой по указке агитаторов, призывавших к неповиновению. Бунты команд, всеобщая растерянность, случаи дезертирства, царящая вседозволенность – идеальная среда для сведения прежних счетов – такой была атмосфера переходного периода от монархии к республике.

Как следствие переворота – перемены не только в командном составе Минной дивизии, где служил автор, но и в командовании флотом вообще, не заставили себя ждать. Начальник дивизии контр-адмирал М.А. Кедров был вызван Временным правительством в Петроград и занял пост товарища морского министра. На место Кедрова встал один из наиболее талантливых офицеров – капитан 1-го ранга А.В. Развозов. Несмотря на массовые расправы, прокатившиеся по русским морским базам, кадровый состав флота был еще довольно полон и блестяще подготовлен для замены выбывших из строя начальников, что было вообще характерно для условий военного времени, где сменяемость командиров было, по обыкновению, обычным делом.

Наследство, доставшееся произведенному в контр-адмиралы А.В. Развозову, оказалось нелегким. С началом зимней кампании 1917 года постепенное разложение дисциплины в матросской среде грозило обернуться потерей боеспособности флотских экипажей, и лишь благодаря кипучей энергии Развозова, первое время опасные тенденции удавалось сдерживать путем усиления дисциплины и направленными на это последовательными мерами.

В целом, автор дает полномасштабную картину тревожного времени в политической жизни России, отражавшуюся на моральном состоянии её войск и флота. Царящая разруха в головах членов Временного правительства, противоречивые и порой предательские приказы, спускаемые флоту из Петрограда, постепенно отразились и на состоянии плавсредств. Неготовность матросов, как прежде, неукоснительно соблюдать команды офицеров, их небрежное и наплевательское отношение к казенному имуществу, а порой и готовность обсуждать приказы о выходе в море, дали свои плоды. В короткий промежуток погибли три подводные лодки, причем одной из них командовал единственный сын покойного адмирала Эссена – молодой офицер-подводник, обладавший хорошим опытом подводного плавания, именуемого сослуживцами настоящим «искусством». Подлинные причины этого происшествия с «АГ-14» на момент написания книги так и не были раскрыты. Две другие подлодки стали жертвами неприятеля, однако и в этом случае отрицать человеческий фактор автор не стал: неизвестно, смогли бы они избежать гибели, оставайся дисциплина экипажей на прежнем, «дореволюционном» уровне…

До конца лета 1917 года и падения Риги под напором германских войск атмосфера на Балтике оставалась довольно спокойной. К моменту, когда германский флот и сухопутные силы начали активные действия на этом участке фронта, командование всеми морскими силами уже перешло к контр-адмиралу М.К. Бахиреву, человеку больших способностей, сумевшему мобилизовать силы для организации отпора противнику.

Повествование автора не только простирается на знаменитые морские операции данного периода, но и ярко рисует образы современников – талантливых и не очень, сильных и посредственных морских военачальников, оказавшихся во главе флота в самую трудную его пору.

Оборона позиций Рижского залива окончилась для русских вооруженных сил драматически: под напором противника пришлось отступить, теряя корабли и людей, перечеркивая былые тактические достижения минувших кампаний. До роковых октябрьских событий 1917-го оставалось совсем немного времени. Последовавшие перед тем сдача батарей на Сворбэ, гибель «Грома», бой на рейде Кувайст, гибель «Славы» и уход русских из Моонзунда, стали звеньями одной цепи продолжившегося разрушения флота.

В книге Графа читатель найдет множество характеристик, данных ни сколько самой эпохе, столько поступкам сослуживцев, решениям командиров кораблей и командования флотом в целом. С сожалением пишет он о предательстве в офицерской среде, бесчестии адмиралов А.С. Максимова, А.В. Немитца, Е.А. Беренса, перешедших на сторону «революции».

Данью глубокого уважения проникнуты те страницы книги, где автор повествует о подвиге адмирала Щастного, и о «благодарности» Троцкого за спасение русских военных кораблей, уведенных адмиралом из-под носа германцев и союзников – из Гельсингфорса на петроградский рейд, выразившейся в скороспелом процессе и последующем расстреле адмирала. Казнь, обоснованная карой «за измену», по существу, последовала за лишение возможности Троцкого получить от британских союзников весомой суммы за каждый взорванный русский корабль, оставленный на рейде Гельсингфорса.

Вопросы исторического осмысления событий предшествуют у Графа нравственной оценке поступков людей, оказавшихся в непростой ситуации, потребовавшей ясного определения собственного места в борьбе России и геополитических противников. Автор тем самым оказал неоценимую услугу будущим историкам, снабдив их ценным материалом в части отдельных, пусть даже разрозненных фактов по истории великой смуты, запечатленных на страницах книги.

Вышедшая в начале 1920-х годов, книга Графа оказалась очень популярной, и её тираж быстро разошёлся в Германии, среди большого количества русских читателей в эмиграции, а также часть книг была вывезена в СССР, где с ними знакомились специалисты по военно-морской науке – многие из числа бывших сослуживцев автора. О переиздании книги на родине автора в то время не могло идти и речи: многие факты, отраженные автором, рисовали нелицеприятные картины разрушительной роли большевистской партии в тяжелое для страны время мировой войны. По иной причине книга Г.К. Графа не дождалась своего переиздания и в эмиграции: решающим фактором для этого в ряде случаев являлась неплатежеспособность самого автора.

Между тем выпущенные экземпляры читались, и читались весьма охотно. Об этом можно судить по состоянию немногих из них, сохранившихся до наших дней. Одну из таких книг автор предисловия привез из поездки во Францию. На ней в верхнем правом углу потускнувшими синими чернилами Гаральд Карлович Граф оставил посвящение одному из известных читателей-современников: «Великому князю Дмитрию Павловичу подносит автор свой труд. Сен-Бриак, апрель 1935 г.» Этот подарочный экземпляр так и остался в почти идеальном состоянии, ибо великий князь любовью к чтению морской литературы не отличался…

В наши дни, с волной массовых переизданий эмигрантской литературы, петербургские издатели выпустили первую в современной России переизданную книгу «На “Новике”» в 1997 году, небольшим тиражом, и с тех пор она не переиздавалась.

Второе издание на родине автора призвано сделать этот, без сомнения, ценный труд достоянием более широкой части читающей аудитории и тем самым восполнить имеющуюся потребность в изучении Балтийского флота в один из критических периодов его истории.

О.Г. Гончаренко

20 сентября 2011 г.

I

Накануне смуты. Роль адмирала Непенина в дни кризиса. Отзвук событий на «Новике». Переворот в Гельсингфорсе. Ночь на 4 марта. Революционные интриги адмирала Максимова. Убийство адмирала Непенина. Государь император и флот. Бунт на «Андрее Первозванном». Подвиг капитана 1-го ранга Г.О. Гадда и его железная выдержка. Убийства офицеров на кораблях и берегу. Виновники крови. Ревель. Моонзунд. Кронштадт. Смерть Вирена, Бутакова и Рейна. Последние дни на «Новике»

С января нового года начался зимний период с его обычной жизнью: отпусками, ремонтами, занятиями, комиссиями и тому подобными зимними развлечениями. В этом году все как-то старались бесшабашно веселиться. В последние месяцы это стало носить даже какой-то дикий отпечаток, будто людям было нечего терять впереди, и они, махнув на все рукой, торопились забыться…

Так прошел незаметно январь, и уже подходил к концу февраль. К этому времени истек срок необходимого для меня пребывания в должности старшего офицера. Я был назначен на новую должность – 1-го флагманского минного офицера штаба Минной обороны и должен был покинуть «Новик».

Мысль о разлуке с «Новиком» для меня была ужасно тяжела. Я провел на нем почти три года, причем меня связывало с ним столько воспоминаний и переживаний, и я положил на него столько труда и забот, что он мне стал бесконечно близок и дорог. Но что делать – всему бывает конец; приходилось и мне проститься с «Новиком».

К концу февраля внутреннее политическое положение России стало сильно обостряться. Из Петрограда стали доходить чрезвычайно тревожные слухи. Они говорили о каком-то перевороте, об отречении государя и об образовании Временного правительства.

Передавали, что среди взбунтовавшихся частей гарнизона был и Гвардейский экипаж, который, не веря в сочувствие своих офицеров перевороту, стал вести себя по отношению к ним самым угрожающим образом. Все офицеры, находившиеся при исполнении служебных обязанностей, были тотчас же им арестованы, и матросы поговаривали о том, что следует арестовать и остальных, а после уже заодно расправиться со всеми. В конце концов, положение настолько обострилось, что командиру экипажа великому князю Кириллу Владимировичу[1] ничего не оставалось, как, для предупреждения печальных эксцессов, лично вести экипаж, по его требованию, к Государственной Думе.

Пришло также известие, что на крейсере «Аврора», стоявшем в Неве, был убит командир – капитан 1-го ранга М.И. Никольский[2], пытавшийся не пустить к себе на крейсер банду неизвестных подозрительных лиц. Со старшим офицером он вышел ей навстречу и загородил собою путь. Его тут же убили и ворвались на крейсер.

Наконец железнодорожное сообщение с Петроградом прервалось; всякие слухи прекратились, и дальнейшие сведения стали поступать только через штаб флота, который был непосредственно связан с Генеральным штабом в Петрограде аппаратами Юза.

Неожиданно командующий флотом адмирал Непенин получил от председателя Государственной Думы Родзянко телеграмму. В ней сообщалось, что в Петрограде вспыхнуло восстание, которое разрастается с каждой минутой. Ввиду якобы очевидного бессилия правительства, Государственная Дума, чтобы предотвратить неисчислимые бедствия, образовала Временный комитет, который и принял власть в свои руки. На сохранение династии может быть надежда только в том случае, если государь отречется от престола в пользу наследника цесаревича, при регентстве великого князя Михаила Александровича. Кроме того, в телеграмме указывалось, что Временный комитет Государственной Думы уже признан великим князем Николаем Николаевичем и несколькими главнокомандующими фронтов. В силу создавшегося острого положения Родзянко просил Непенина дать срочный ответ.

Такая телеграмма страшно поразила Непенина. Ему, всегда стоявшему в стороне от внутренней политики, было непонятно это движение и сильно пугало последствиями; он предчувствовал плохой конец. В глубоком раздумье, заметно волнуясь, он ходил по каюте, не зная, как быть. Тот факт, что переворот происходил, видимо, с одобрения великого князя Николая Николаевича и других главнокомандующих, говорил о наступлении грозного кризиса. Чувствуя, как гибельно отразился бы в такой острый момент, как война, раскол среди главных военачальников, и стремясь сохранить в боеспособном состоянии вверенный ему флот, адмирал Непенин после долгой внутренней борьбы решил признать Временный комитет Государственной Думы.

В этом смысле он и послал ответ Родзянко.

Увы! Не знал того всеведущий в своей сфере адмирал Непенин, что он жестоко спровоцирован. Положение вовсе не было таким, как его обрисовал Родзянко. Тот понимал, как склонить на свою сторону адмирала, который, находясь вдали от центра политики, не мог быть в курсе происходившего. Вероятно, так же, как и Непенин, были спровоцированы и некоторые главнокомандующие фронтов, и, таким образом, получалось впечатление, что переворот единодушно признан всем высшим командованием.

Медлить адмиралу Непенину было нельзя, так как на флоте уже поползли зловещие слухи о внутренних событиях, причем некоторые корабли были уже ненадежны; очевидно, пропаганда с берега работала не покладая рук. Непенину оставалось только идти впереди событий, чтобы не упустить инициативы. Нет сомнения в том, что пришли Родзянко телеграмму другого характера, чем та, которая была получена, Непенин, несмотря ни на что – ни на беспорядки на флоте, ни на грозившие быть убийства офицеров, ответил бы отказом в признании. Но лукавая телеграмма говорила только о передаче власти наследнику цесаревичу, причем в ней сквозил намек, что это только временная мера, диктуемая необходимостью момента. Если бы было не так, то адмирал Непенин сумел бы умереть. Он много раз уже видел смерть перед своими глазами и всегда был готов к ней. Когда в ноябре 1904 года на рейде Порт-Артура броненосец «Севастополь» под командой славного Эссена отбивал бесчисленные атаки японских миноносцев, рядом с ним бок о бок вел бой и погиб маленький миноносец «Сторожевой». Командиром его был будущий командующий Балтийским флотом, в то время капитан 2-го ранга А.И. Непенин. И теперь бы он поддержал честь своего Георгиевского креста, полученного им еще за Артур…

Адмирал Непенин после посылки телеграммы ходил как убитый. Он не сочувствовал и не мог сочувствовать тому, что творилось там, в Петрограде. Прежнего жизнерадостного, деятельного адмирала нельзя было узнать. Он как-то сразу весь осунулся и постарел за несколько часов.

Непенин говорил своим близким, что предвидит гибель флота. На следующий же день он послал Родзянко вторичную телеграмму, которой предупреждал, что, если не будут приняты экстренные меры, Балтийский флот неизбежно развалится.

Отослав ответ, адмирал немедленно устроил у себя на «Кречете» собрание всех флагманов, на которое пригласил и коменданта крепости. Когда все собрались, он объявил о телеграмме Родзянко и о своем ответе, прибавив, что если кто-либо из присутствующих не согласен с его решением, того он просит прийти к нему в каюту.

Все присутствовавшие на собрании флагманы признали решение командующего правильным. Они, разумеется, не приветствовали разыгрывавшихся событий, но считались, как тогда представлялось, с их неизбежностью.

Только один из флагманов никак не мог согласиться с логичностью приводимых доводов.

Этот флагман был – адмирал Михаил Коронатович Бахирев.

Сейчас же после заседания он прошел в каюту к адмиралу Непенину и заявил ему, что остается верен его величеству, а потому не считает для себя возможным продолжать службу.

В ответ на это он услышал тихий, сдавленный голос Непенина: «Слушай, Михаил Коронатович, неужели ты хоть на минуту мог усомниться в том, что я не так же верен государю, как и ты… Я еще не представляю себе, как все это могло случиться, каким образом и кем государь поставлен в такое положение… Теперь война, которую необходимо довести до конца. Я верю, что после окончания ее государь, если ему только будет благоугодно, снова примет власть в свои руки. Мы же теперь должны не уходить, а оставаться и бороться как с внешними, так и с внутренними врагами путем умелого руководства вверенных нам масс. Иначе, если мы уйдем, то этим только сыграем им в руку…»

«А мне кажется, – ответил Бахирев, – что сделать ничего нельзя, если только последует отречение. Сегодня потребуют передачи власти наследнику цесаревичу, завтра этим уже не удовлетворятся, потребуют республики, а послезавтра приведут Россию к гибели. Ты говоришь – сейчас война; считаешь, что необходимо оставаться. Может быть, ты и прав; а может быть, мы с тобой уже и не дождемся ее окончания, так как от нас предпочтут избавиться. Конечно, когда нет государя, все же пока есть Россия, которой мы должны служить. Я остаюсь, но только до конца войны…»

Кроме адмирала Бахирева, отрицательное отношение к вынесенному на собрании флагманов решению высказал временно исполнявший должность начальника 2-й бригады линейных кораблей капитан 1-го ранга Г.О. Гадд; но его мнение командующий флотом узнал только позже, так как по какому-то недоразумению Г.О. Гадд не был приглашен на заседание.

На основании своего ответа, данного Родзянко, адмирал Непенин счел долгом донести об этом через Ставку и государю императору. 1 марта генерал Лукомский передал в Псков по прямому проводу: «Адмирал Непенин доносит, что не признал возможным протестовать против призыва Временного Комитета. Таким образом, Балтийский Флот признал Временный Комитет Государственной Думы».

2 марта командующий флотом послал на имя государя императора вторую телеграмму:

«С огромным трудом удерживаю в повиновении флот и вверенные мне войска. В Ревеле положение критическое, но не теряю еще надежды его удержать. Всеподданнейше присоединяюсь к ходатайствам Главнокомандующих Фронтами о немедленном принятии решения, формулированного Председателем Государственной Думы. Если решение не будет принято в течение ближайших часов, то это повлечет за собою катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей Родины. 23 час. 40 мин. 2-го марта 1917 года № 260, Вице-Адмирал Непенин».

Эти две телеграммы, в особенности – последняя, как бы указывают, что адмирал Непенин был сторонником переворота и считал необходимым принятие требований Государственной Думы. Но мог ли он думать, что именно Государственная Дума и явилась очагом возникшей смуты, а вовсе не думала о ее ликвидации. Родзянко представлял ему общее положение совершенно безвыходным. Полученные им по прямому проводу из Петрограда от Морского генерального штаба сведения рисовали картину точно такой же. Кроме того, к нему все чаще и чаще стали поступать донесения начальников частей и контрразведок, что среди команд наблюдается сильное брожение и вот-вот может вспыхнуть бунт. Что ему было делать? Как мог он не верить тому, что слышал со всех сторон? Как мог подозревать обман со стороны Временного комитета Думы, признанного великим князем Николаем Николаевичем и большинством главнокомандующих фронтов? Как, наконец мог он не обратить внимания на те грозные симптомы бунта на флоте, которые были слишком очевидны?

Адмирал Непенин не участвовал и даже не знал о заговоре, который в это время расцвел пышным цветом; не мог он подозревать и измены в рядах главнокомандующих.

Все время, пока Гельсингфорс находился в изолированном положении, командующий флотом, получая известия, немедленно все их сообщал посудам, чтобы никто не мог заподозрить его в замалчивании событий и верить злонамеренным слухам. В этом отношении он вел себя безусловно правильно, с полным пониманием момента и всей ответственности, ложившейся на него. Он передал офицерам, что за все происходящее на флоте отвечает исключительно он, и только просил вполне положиться на него и беспрекословно исполнять все его требования.

Никто не имел нравственного права упрекнуть Непенина в утаении или извращении фактов: все было гласно, все объявлялось так, как информировалось из Петрограда.

Команды на судах пока вели себя спокойно и никакой подозрительности не выказывали, очевидно, как и большинство офицеров, не отдавая себе отчета в происходившем.

3 марта утром был получен текст акта об отречении государя императора. Адмирал Непенин просил немного обождать с его объявлением на судах, в силу особых политических соображений.

Настроение команд с утра этого дня стало заметно повышаться; очевидно, среди них велась усиленная агитация. В 5 часов вечера я съехал с корабля. В городе все было спокойно, и жизнь текла своим обычным порядком. Встречные матросы отдавали аккуратно честь и имели свой обычный подтянутый вид. К 7 часам я вернулся на миноносец, так как командующий флотом требовал, чтобы все офицеры и команды с 7 часов вечера находились бы на кораблях.

В 8 часов, ввиду начавших циркулировать в городе тревожных слухов о получении телеграммы об отречении государя, командир решил объявить ее команде, не дожидаясь приказаний из штаба; почти одновременно оттуда было получено аналогичное приказание.

Акт об отречении наша команда приняла спокойно, и на меня произвело впечатление, что она уже была знакома с ним. После прочтения его я остался в палубе побеседовать с командой. Вдруг туда спустился командир и сообщил, что ему по телефону передали, что на «Андрее Первозванном» и «Павле I» вспыхнули беспорядки; на них есть убитые и раненые. Со своей стороны он высказал уверенность в благоразумии команды и просил ее сохранять спокойствие.

В начале десятого я ушел из палубы; тогда команда была в совершенно спокойном настроении и очень хорошо относилась к офицерам.

Когда я пришел в кают-компанию, мне сообщили, что получены дополнительные сведения о том, что взбунтовались еще 5-й и 9-й дивизионы миноносцев[3] и что там тоже есть убитые офицеры.

В это время с «Кречета», то есть из штаба флота, были затребованы по два делегата от команд каждого корабля. Наша команда выбрала старшего телеграфиста Уломского и строевого боцманмата Самусевича, которые немедленно и ушли.

Около 10 часов ко мне пришли два представителя команды и попросили спуститься в палубу. Когда я туда пришел, от меня потребовали выдать всей команде револьверы. На мой вопрос, для чего это нужно, матросы ответили, что в городе назначен митинг, на который со всех кораблей должны явиться вооруженные команды. Я стал убеждать их никуда не ходить, так как это может иметь очень печальные последствия. Однако мне сразу стало ясно, что всякие уговоры бесполезны; решение идти, очевидно, было принято под давлением извне, и сопротивление офицеров только вызвало бы лишние жертвы. Мне пришлось дать свое согласие, о чем я и доложил командиру.

Затем я опять спустился в палубу. Там команда попросила меня выдать ей и патроны. Было ясно, что это – простая «вежливость» и что если я добровольно их не дам, то они будут взяты силой.

Надо отдать должное, настроение команды оставалось вполне доброжелательным. Было заметно, что многие и рады были бы не ходить, да боятся осуждения остальной команды. В это время в палубу спустилось еще несколько офицеров. Они пробовали отговорить матросов идти в город, но как и следовало ждать, это ни к чему не привело. Всего собралось идти около 40 человек, которые и стали сходить по сходне на берег. Там уже собрались команды соседних судов, и раздавались окрики с требованием, чтобы наша команда торопилась; при этом слышались угрозы, что она плохо исполняет «общий долг» и что ее следует подогнать.

Во время ухода команды на берег к сходне подошел наш командир. Он стал громко доказывать всю бессмысленность идти куда-то ночью, вооруженными, когда все страшно нервно настроены и при малейшем недоразумении в темноте могут легко перестрелять друг друга. Его выслушивали, но все же шли. Я стал сильно опасаться, что его услышат чужие команды на берегу и тогда произойдут эксцессы. Поэтому я просил его лучше уйти с палубы, что он нехотя и исполнил, махнув рукой.

Затем ко мне подошел фельдфебель и от имени команды попросил усилить наружные посты, на что я, конечно, охотно согласился.

Когда команда ушла на берег, у нас на миноносце стало совсем тихо. Но на душе у всех нас, офицеров, было далеко не спокойно: мы очень боялись за судьбу офицеров на других кораблях.

В момент ухода команды кто-то, очевидно, согласно общему распоряжению, прервал телефон, о чем и было сообщено с берега.

Через некоторое время, выходя из кают-компании, один из наших офицеров увидел часового, стоявшего недалеко от ее двери, что имело вид, будто офицеры находились под арестом. Я сейчас же пошел узнать, в чем дело, и строго спросил часового, зачем и по чьему приказанию он поставлен. Тот очень сконфуженно ответил: «Не могу знать, ваше высокоблагородие». Тогда я тот же вопрос задал вахтенному, который объяснил, что вышло распоряжение, чтобы команды арестовали своих офицеров и отобрали у них оружие. Это уже исполнено на большинстве судов; наша же команда, всецело доверяя своим офицерам, но не желая в то же время навлекать на себя неудовольствие со стороны других кораблей, поставила часового у входа в кают-компанию только для видимости…

Около 2 часов ночи, на 4 марта, в полном порядке и не использовав ни одного патрона, вернулась с берега команда, ходившая на митинг. Сейчас же был убран часовой, соединен телефон и все легли спать.

Через некоторое время из госпиталя по телефону позвонил один наш больной офицер и передал, что к ним то и дело приносят тяжелораненых и страшно изуродованные трупы офицеров.

После всех этих событий наконец попробовали лечь спать и мы, офицеры, но с тяжелым, неприятным чувством, что произошла какая-то ужасная, непоправимая катастрофа.

Около 4 часов утра вдруг у меня в каюте зазвонил телефон. Когда я взял трубку, отозвался штаб Минной дивизии. флаг-офицер сообщил, что большая толпа вооруженных винтовками солдат и матросов направляется к кораблям, стоящим у Сандвикского завода, чтобы на них убивать офицеров, то есть как раз туда, где стоял «Новик». Известие уже не произвело на меня никакого впечатления: так морально и физически я устал за истекшие сутки. Представив всю безнадежность нашего положения в случае прихода этой банды, я решил, раньше чем поднимать тревогу, подождать дальнейших событий. Целый час я лежал и прислушивался, не раздадутся ли приближающиеся крики, но все было тихо, и только изредка в городе слышались отдельные ружейные выстрелы. Остаток ночи прошел для нас совершенно спокойно, и если бы не выстрелы, можно было бы думать, что и в городе все стало тихо. Но они красноречиво свидетельствовали, что под влиянием чьей-то злой воли творятся акты безрассудного зверства, жертвами которого являются неповинные люди или виновные только в том, что в такой момент, как революция, оказались на положении начальников, а следовательно, и лиц, на которых должна обрушиться злоба мятежников.

Можно ли представить, что переживали в эти ужасные часы родные и близкие несчастных офицеров! Ведь с флотом они были связаны самыми тесными узами, самым дорогим, что у них было в жизни: там находились их мужья, отцы, сыновья и братья…

Слухи о бунте на кораблях быстро распространились по городу; конечно, все передавалось в сильно преувеличенном виде. К этому времени на улицах началась беспорядочная ружейная стрельба, стали раздаваться дикие крики и то и дело с бешеной скоростью носиться автомобили. Эти автомобили, переполненные вооруженным сбродом, прорезывая воздух жуткими протяжными гудками, заставляли всех цепенеть от ужаса. В воображении семей офицеров невольно стали рисоваться мрачные, безнадежные картины. Казалось – все погибло и никто из офицеров уже не уцелеет…

Непрерывно трещали телефоны. Знакомые справлялись друг у друга, нет ли хоть каких-нибудь сведений, и друг другу передавали все, что удавалось услышать. Эти разговоры еще больше волновали, еще больше сбивали с толку. Трудно было разобраться, что – правда, а что – вымысел.

Вдруг телефоны перестают работать. По чьему-то приказанию они все – выключены. Волнение и тревога достигают апогея. О сне уже никто и не помышляет. Все терзаются мыслями, что происходит там, в порту и на рейде. Живы ли те, которые так бесконечно близки и дороги? Осторожно, чтобы не быть замеченными и чтобы не попасть под шальные пули, по временам со звоном влетающие в комнаты, жены, матери и дети не отходят от окон, всматриваясь в темноту.

Спустя некоторое время из госпиталя, куда стали привозить раненых и тела убитых офицеров, некоторым семьям сообщили, что в числе привезенных находятся близкие им люди. В первые минуты несчастные женщины совершенно теряли всякую способность соображать и как безумные метались взад и вперед… Стоны, женские рыдания и детский плач сливались в один безудержный взрыв отчаяния. Неужели это – правда? Ведь всего несколько часов тому назад он был здесь. За что же могли его убить, когда на корабле его так любили?…

Все в слезах, в чем только попало, несчастные женщины бегут туда, в госпиталь, в мертвецкую… Все-таки где-то там, в тайниках души, у них теплится маленькая надежда, что, быть может, это – не он, это – ошибка…

Вот они – в мертвецкой. Боже, какой ужас!.. Сколько истерзанных трупов!.. Они все брошены кое-как, прямо на пол, свалены в одну общую ужасную груду. Все – знакомые лица… Безучастно глядят остекленевшие глаза покойников. Им теперь все безразлично, они уже далеки душой от пережитых мук…

«Это – те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили их кровью Агнца. За это они пребывают ныне пред Престолом Бога…»

К телам не допускают. Их стерегут какие-то человекоподобные звери. С площадной бранью они выгоняют пришедших жен и матерей, глумятся при них над мертвецами.

Что делать? У кого искать помощи, защиты?.. Кто отдаст им хоть эти изуродованные трупы? К новым, революционным властям, авось они растрогаются… Скорей – туда! Но там их встречают только новые оскорбления и глумливый хохот. Кажется, что в лице представителей грядущего, уже недалекого, Хама смеется сам Сатана…

Брезжит рассвет, и чудится, что в сумраке его витают зловещие флюиды свершившихся злодеяний. С новой силой встают в памяти кошмары прошлой ночи, и жгучая волна отчаяния опять заполняет безутешные души.

Близится день. Улицы полны шумом, криками, стрельбой. Над Гельсингфорсом встает багровое солнце, солнце крови. Проклятая ночь! Проклятое утро!..

4 марта в 8 часов 30 минут утра по просьбе командира я выстроил во фронт команду в носовой палубе. Он хотел с ней поговорить о текущем моменте и в частности – о вчерашнем уходе. Когда я спустился в палубу, команда уже построилась. Ко мне навстречу вышел боцман и от ее имени просил немедленно списать трех офицеров, одного кондуктора и двух сверхсрочнослужащих как нелюбимых командой. Я стал убеждать, что это – вредно, немыслимо сделать.

Пришел командир. Узнав, в чем дело, он, в свою очередь, стал уговаривать и доказывать, насколько это вредно отзовется на боеспособности корабля. Однако все было тщетно: команда стояла на своем. Впоследствии один из наиболее наглых наших матросов в моем разговоре с ним довольно цинично заявил, что команда не тронула их только из уважения ко мне и чтобы не запятнать кровью «Новик». Поэтому, несмотря на расправы на других судах, она ограничилась только требованием о немедленном списании. Нет сомнения, что это было только бахвальство: я определенно знаю, что уж совсем не так матросы ненавидели всех этих лиц. Все было главным образом сделано для показания своей власти и чтобы быть «не хуже» команд других судов. Недаром уже слышались упреки, что старая новиковская команда настроена реакционно и не идет в голове революции. Подобное обвинение в тот момент считалось среди команд самым большим оскорблением.

После инцидента часть команды ушла на берег, и на миноносце опять стало тихо.

В полдень вернулось уже большинство команды. Быстро пообедав, они пришли в кают-компанию приглашать командира, меня, старшего механика и еще одного офицера идти на Вокзальную площадь встречать приезжающих из Петрограда членов Временного правительства и Петроградского совета солдатских и рабочих депутатов. Командир не захотел оставить корабль в такой серьезный момент; пришлось идти мне и остальным «приглашенным».

На большой Вокзальной площади для встречи депутатов собралась огромная толпа представителей армии и флота в Гельсингфорсе, причем все солдаты и матросы были вооружены, а все офицеры – безоружны.

Когда наша группа входила на площадь, все ранее пришедшие части приветствовали нас криками «ура», как бы показывая радость по поводу присоединения к перевороту еще одной воинской части.

С левой стороны главного вокзального подъезда, тогда еще бывшего против гостиницы «Фенния», стояли моряки, а с правой – сухопутные. Всем этим сборищем старался распоряжаться и привести в нечто стройное комендантский адъютант прапорщик Бриллиантов. Многотысячное революционное стадо повиновалось плохо. Был невообразимый хаос. Вдруг среди общего гама откуда-то раздалось несколько выстрелов. С перепуга некоторые солдаты схватились было за винтовки, но оказалось, что обращаться с ними не умеют. Винтовки эти, только что присланные из Америки, были похищены из разгромленного арсенала, и солдаты их не знали. Произошло несколько случайных выстрелов. Тогда те, которые не видели, отчего они произошли, решили, что кто-то открыл огонь из окон окружающих домов. Началась бессмысленная стрельба. Все это многотысячное революционное воинство обуяла неимоверная паника. Одни сейчас же кинулись к зданию вокзала, давя и опрокидывая передних; другие, побросав ружья, лежали ничком на мостовой, а некоторые ползли на четвереньках, судорожно стараясь спрятать голову…

К чести матросов «Новика» надо сказать, что никто из них не поддался чувству животного страха, и они продолжали спокойно стоять.

Для успокоения обезумевшей толпы оркестру было приказано играть какой-то марш, и тогда понемногу все стали приходить в себя. Когда наконец все успокоились и заняли свои места, для безопасности и предотвращения вторичной паники была оцеплена вся площадь, а караулы обыскали и заняли прилегающие дома.

Паника началась с того, что в автомобиль, в котором ехал генерал Н.Ф. Котен, влезли вооруженные солдаты и в грубой форме потребовали от генерала выдачи оружия. Генерал отказался исполнить требование и выхватил револьвер; тогда его тут же убили.

Поезд с депутатами сильно запоздал, и мы все продолжали ждать.

В 3 часа дня разнеслась весть, что в 1 час 20 минут в воротах Свеаборгского порта предательски, в спину, убит шедший на Вокзальную площадь командующий флотом вице-адмирал А.И. Непенин. В командование флотом сейчас же вступил, как старший, вице-адмирал Максимов, который, кстати, стал немедленно величать себя первым революционным адмиралом. Вскоре мы имели случай убедиться в справедливости слухов: на площадь въехал автомобиль с адмиралом Максимовым, украшенным огромным красным бантом и окруженным несколькими офицерами своего штаба и вооруженными матросами. Команды приветствовали его громкими криками «ура». Получалось впечатление, что это один из популярнейших вождей переворота и враг «старого режима», но никак не вице-адмирал, проведший всю жизнь на службе его величества[4].

Позднее выяснились небезынтересные подробности как убийства адмирала Непенина, так и вступления Максимова на пост командующего флотом.

Адмирал Максимов всегда отличался карьеризмом и мелочно-честолюбивым характером. Не имея ни по заслугам, ни по уму никаких данных, чтобы претендовать на занятие высокого поста командующего флотом, он был в страшной претензии, когда не он, а адмирал Непенин был назначен на этот пост. Ведь Непенин был моложе его!..

При первых же признаках революции Максимов почувствовал, что пришла наконец пора осуществить свои честолюбивые замыслы. Он стал тайно агитировать среди своих подчиненных, чтобы те выбрали его на пост, который ему так хотелось занять. Добиться этого было не трудно. Скоро при содействии своего расторопного флаг-офицера старшего лейтенанта Василевского, человека той же формации, что и он сам, его избрали… писаря его же штаба. Но так как этого было как будто недостаточно, то при помощи того же флаг-офицера была собрана толпа матросов так называемой «береговой роты», которой заведовал все тот же флаг-офицер. К толпе присоединились случайные солдаты и просто всякий сброд, и по наущению специальных лиц она-то и приступила к выборам нового командующего флотом.

При этом не обошлось без маленького, но характерного инцидента. Дело происходило на улице. Случайно мимо проходил старший лейтенант А.П. Гедримович. Увидев подобного рода выборы, он вскочил на первую попавшуюся бочку и громко, при хохоте окружавших его матросов, крикнул: «Что вы делаете? кого выбираете командующим флотом? дурака выбираете!!..» Это выступление, хотя и принятое сочувственно, все-таки не помешало успеху выборов Максимова. Тотчас же после них он и его главные помощники, капитан 2-го ранга Л. Муравьев и старший лейтенант К. Василевский[5], увешанные красными бантами и лентами, сели в автомобиль. Этот автомобиль был буквально весь облеплен вооруженными матросами, тоже в красных бантах. В таком виде Максимов отправился на «Кречет», чтобы объявить адмиралу Непенину о своем избрании. Но тот ему определенно заявил, что никаких выборов не признает, что он и флот подчинились Временному правительству и кому оно укажет, тому он и сдаст командование.

Максимов уехал, но с самовольно поднятым на автомобиле значком командующего флотом. Так он вскоре направился и на Вокзальную площадь. Тем временем был убит адмирал Непенин, и, таким образом, командование флотом уже фактически перешло к нему как к старшему. Адмирал Максимов стал командующим флотом!..

Убийство адмирала Непенина произошло при следующих обстоятельствах. Большинство команды «Кречета» отправилось на площадь, чтобы встретить членов Временного правительства. В это время к «Кречету» подошла большая толпа, конечно, вся вооруженная, и стала шумно требовать, чтобы адмирал тоже пошел на площадь встречать депутацию. Опасаясь, как бы она не ворвалась во внутренние помещения штаба, где хранились разные важные документы, шифры и так далее, и чтобы все это не было расхищено, адмирал Непенин решил пойти и в сопровождении своего флаг-офицера лейтенанта П.И. Тирбаха[6] сошел на берег. Они шли впереди, а за ними толпа, среди которой находился и будущий убийца адмирала, одетый в морскую унтер-офицерскую форму. Он шел все время сзади адмирала, держа наперевес винтовку. Передают, что у него на ленточке была надпись «Гангут», но определенно утверждать этого нельзя. Вернее всего, это был специально нанятый убийца[7].

Когда адмирал был уже у ворот порта, к флаг-офицеру подошло из толпы несколько матросов. Эти матросы сказали ему: «Уйдите, г-н лейтенант, здесь будет нехорошее дело». И как бы в подтверждение их слов, едва только адмирал стал выходить из ворот порта, сзади него раздался выстрел. То убийца в матросской форме совершил свое злое дело. Адмирал упал, но и тогда в него было сделано еще несколько выстрелов из винтовок и револьверов.

Флаг-офицер в момент первого выстрела и последовавшей затем свалки был насильно оттащен своими доброжелателями-матросами в сторону и этим спасен.

Этот случай определенно показывает, что тут преследовалась цель убить именно адмирала Непенина вне связи с убийствами офицеров вообще.

Наконец, около 4 часов пришел столь долгожданный поезд, и на нем приехали: министр по делам Финляндии Родичев, депутат Скобелев и два представителя Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.

Все четверо сказали витиеватые речи о необходимости прекратить бесчинства и поддерживать дисциплину. Как из рога изобилия сыпались слова: «товарищи», «завоевания революции», «революционная честь» и так далее. Присутствовавшие остались ими вполне довольны и много и долго кричали «ура». Что будет дальше – никто не знал, а пока – невольно вставали пред глазами окровавленные тени убитых во имя революции офицеров…

После встречи все спокойно разошлись по своим частям, и всюду наблюдалось очень оживленное настроение.

По возвращении на миноносец команда попросила меня выйти на палубу. Выборный от нее сказал мне речь, в которой от имени матросов благодарил за справедливое и заботливое отношение к ним в прежнее время и в знак признательности просил разрешения меня покачать. Затем они качали командира и других офицеров.

Вечером, ввиду общего успокоения, всем было разрешено идти на берег. Заботы команды обо мне простерлись так далеко, что когда я собрался идти, она очень просила меня не ходить одному по улицам, так как боялась, что, ввиду случаев нападения неизвестных матросов и солдат на офицеров, то же самое могло случиться и со мной; меня просили всегда брать с собой в провожатые кого-либо из наших матросов.

5 марта, к вечеру, ко мне пришли представители команды и несколько смущенно заявили, что последняя считает неудобным, чтобы в кают-компании продолжали висеть царские портреты, а потому просит их снять. Надо заметить, что в то время, когда на всех кораблях тотчас же после переворота были сняты и уничтожены портреты государя и его августейшей семьи, на «Новике» они еще продолжали висеть.

У нас портрет государя был с его личной надписью, сделанною им во время смотра на миноносце, когда он выходил на нем в море. Это была реликвия корабля.

Когда я подошел к портретам, невольно нахлынул целый ряд воспоминаний.

28 января 1904 года. Я – старший гардемарин Морского корпуса. Весь корпус живет только одним: вновь вспыхнувшей войной с Японией. Все наши мысли невольно прикованы к Тихоокеанской эскадре, и на все лады обсуждается неожиданное нападение японских миноносцев на наши корабли; занятия совершенно не идут на ум.

Утром нам вдруг объявили, что около 2 часов дня государь император посетит корпус. Хотя больше ничего сказано не было, но приезд государя в такой момент уже сам по себе обещал что-то особо выдающееся в жизни корпуса…

Огромная столовая зала, видевшая столько поколений будущих морских офицеров, казалось, в этот день была настроена особенно торжественно. Спокойная, величественная статуя великого основателя флота, как всегда, покровительственно смотрела на нас. В конце залы стоял наш старый бриг «Меркурий», с которым у нас было связано столько воспоминаний. Все это была хорошо знакомая нам картина, но в этот день даже она производила какое-то необычное впечатление.

Вскоре после того как корпус был выстроен, раздались условные звонки, означавшие, что государь уже приехал, и мы все замерли на своих местах.

Еще несколько минут, бесконечно долгих в нашем представлении, и в зал вошли государь и государыня в сопровождении великого князя Кирилла Владимировича, управляющего Морским министерством, директора корпуса вице-адмирала Чухнина, и других лиц свиты.

Приветливо поздоровавшись с нами, государь обошел весь фронт и затем что-то тихо сказал директору корпуса. Раздалась команда: «Старшие гардемарины, десять шагов вперед, шагом, марш!..»

Государь обратился к нам с речью, и мы жадно схватывали каждое его слово. Он сказал, что вопреки его стремлению сохранить мир пришлось все-таки начать войну с Японией, что флот в Артуре уже принял боевое крещение и что для него теперь очень нужны офицеры, а потому он производит нас в мичмана на три месяца раньше срока.

Наши сердца дрожали и были заполнены беспредельной любовью и преданностью нашему монарху. Прошло несколько мгновений после того, как государь поздравил нас с производством в офицеры, прежде чем мы вышли из охватившего нас полузабытья, и наш бурный восторг сказался в одном громовом, безудержном «ура»…

Едва государь с государыней, простившись, стали выходить из зала, мы стремглав бросились за ними; ни приказания, ни просьбы – ничто не могло остановить нас. Окружив их плотной стеной в швейцарской, мы наперебой стали умолять государя отправить нас всех на Артурскую эскадру. Государь, улыбаясь, возразил, что если он нас всех туда отправит, то кто же тогда будет служить на Балтийском и Черноморском флотах, но все же обещал предоставить нашему выпуску несколько вакансий.

Та величественная простота и милостивое отношение к нам, которые царственная чета выказала, нас окончательно ободрили, и мы осмелели. Наша просьба к ним дать что-нибудь на память поставила их в затруднение. Государь и государыня переглянулись и сказали, что сейчас с ними ничего нет. Тогда мы стали просить отдать носовые платки и пуговицы от пальто. В следующие же секунды платки были разорваны на мельчайшие куски, и на пальто государя и государыни не было ни единой пуговицы; вскоре в наши руки перешло даже боа государыни… Лица свиты тщетно пытались оградить их от нас и хоть несколько умерить наш порыв. А государь и государыня по-прежнему ласково улыбались и шутили над нами…

Наконец они сели в карету. Еще миг – и мы все были на улице и облепили экипаж. Наиболее предприимчивые и решительные умудрились даже взобраться на крышу кареты, хотя, правда, скоро им пришлось спрыгнуть, так как опасались за целость рессор. Карета тронулась, а вслед за ней, без фуражек и шинелей, с криками «ура» неслись мы все. Как сравнительно ни тихо ехала карета, но, к нашему отчаянию, мы отставали все больше и больше, и только свита государя, взяв нас в свои сани, да подоспевшие извозчики спасли положение. Как бы там ни было, но когда у подъезда Зимнего дворца государь и государыня вышли из кареты, мы все оказались тут же. Они были страшно обеспокоены, что мы можем простудиться, так как мороз доходил до 12 градусов, и приказали немедленно подать нам чаю и вина, а тем временем – послать в корпус за шинелями. Еще раз простившись с нами и пожелав нам счастья, наши державные хозяева проследовали в свои покои…

Такими счастливыми, как тогда, никто из нас еще никогда, да и потом тоже, не был. Впоследствии, когда государь встречал кого-нибудь из нас и узнавал, что мы выпуска 1904 года, по его лицу скользила приветливая улыбка и он говорил: «А-а, вы моего выпуска…»

Наш выпуск был первым «царским» выпуском. Мы вступили в жизнь, встреченные царской милостью. Быстро неслись года. Многих из нас уже нет: одни еще тогда же, в японскую войну, погибли в Порт-Артуре и при Цусиме; другие – в эту войну; третьи, может быть, стоят уже на очереди…

И другие мысли приходят на ум. Государь часто бывал на флоте и очень его любил.

Мне лично много раз приходилось участвовать на его смотрах. Я помню смотр 2-й Тихоокеанской эскадры перед ее отправлением на Восток; помню, как государь выходил на эскадренном миноносце «Пограничник», с адмиралом Эссеном, во главе всей Минной дивизии, в море; смотры миноносцев, участвовавших в охране яхты государя «Штандарт»; выход на заградителе «Амур» для постановки мин; выход его на крейсере «Рюрик» и смотр в Гельсингфорсе 25 февраля 1915 года…

Каким бурным, восторженным «ура» приветствовали тогда государя команды. Чувствовалось, что в этом «ура» не было ничего искусственного, ничего натянутого: оно росло и ширилось, идя от самого сердца, из самой глубины русской души.

Все эти смотры вносили в нашу среду большое оживление и подъем духа; мы их ждали, мы к ним тщательно готовились и их не боялись, как других смотров. Флот был счастлив видеть у себя государя.

Всегда неизменно приветливый, с доброй улыбкой на лице, красивыми, задумчивыми и скорбными глазами, он всегда умел сказать нам задушевное слово, вызвать какое-то особо трогательное чувство к себе. Он обладал удивительной памятью на лица и легко вспоминал офицеров, которых ему приходилось видеть хотя бы только два-три раза.

Обаяние его личности, сила блеска монаршей власти, олицетворение в нем величия и мощи России – все это окружало его каким-то особым, притягательным ореолом. И все-таки как-то невольно чувствовалось, что, несмотря на всю его безграничную любовь к России и народу, эта власть давит его тяжким бременем, что он несчастен и что на нем лежит какая-то особая роковая печать грядущего мученичества…

Но почему теперь вдруг родилась такая злоба, такая ненависть?.. Почему еще несколько дней назад ее не было? Кем она вызвана, откуда явилась?.. Ведь искусственность, неестественность ее чувствовалась хотя бы сегодня здесь, на «Новике», в том смущении, с каким представители команды требовали удаления портретов… Что теперь делается там, где государь? Остался ли ему кто-нибудь верен, или же он очутился лицом к лицу только с изменой, окружен только своими врагами?..

Портреты у меня в руках… Какая-то щемящая тоска заползает в душу. Я прихожу к себе в каюту, и как-то случайно мне бросается в глаза фотография «Рюрика» под брейд-вымпелом государя…

Как будто это было вчера… А что будет теперь?.. К чему мы идем, пока никто еще не в состоянии ответить, но чувствуется, что добра не будет.

Раз уж на стеньгах висят красные флаги, то, может быть, придется пережить флоту и такой момент, когда какой-нибудь самозваный правитель из разряда фаворитов революции произведет ему смотр… под своим флагом!.. Не дай Бог дожить и услышать об этом!..

Пусть же эти портреты хранятся как зеница ока! Быть может, уж не на этом «Новике», а на другом, но верится, что они опять в кают-компании займут свое место…

Прошло несколько дней. В Гельсингфорсе и на флоте все находились еще под впечатлением страшной, кровавой ночи с 3-го на 4 марта. Каждый момент можно было ожидать повторения вспышек, новых насилий, новых убийств. Однако притупившиеся нервы отказывались уже реагировать на что-либо.

Постепенно стали выясняться подробности того, что происходило на кораблях в ту ночь. Если, в общем, слухи, циркулировавшие тогда в городе, были преувеличены, то в отношении некоторых кораблей они были очень близки к истине.

Гельсингфорсский рейд спит под покровом тяжелого льда. Сверху глядит ясное звездное небо. Блестит снег. На белом фоне неясно вырисовываются темные контуры линейных кораблей и крейсеров. Тут сосредоточены главные силы, главный оплот России на Балтийском море. Мористее других кораблей выделяется бригада дредноутов; здесь же виднеются «Андрей Первозванный», «Император Павел I», «Слава», «Громобой», «Россия», «Диана». Спокойные дымки, поднимающиеся лентой к небу, говорят о том, что на них кипит неугомонная жизнь. Кругом – тихо. Ничто не указывает, что близится трагедия…

Вдруг, как будто по какому-то сигналу, здесь и там, на всех кораблях замелькали ровные, безжизненные огни красных клотиковых фонарей. Проектируясь на темноте ночи, они производили жуткое впечатление и вызывали предчувствие чего-то недоброго.

Это были буревестники революции, злодеяний и позора.

Сухой треск беспорядочных винтовочных выстрелов, прорвавшийся сквозь тишину ночи, служил разъяснением самовольных красных огней. Начинался бунт, полилась кровь офицеров…

Более остро, чем где-либо, он прошел на 2-й бригаде линейных кораблей.

Вот что происходило на «Андрее Первозванном», по рассказу его командира капитана 1-го ранга Г.О. Гадда. Вместе со своими офицерами он пережил эту ночь при самых ужасных обстоятельствах.

«1 марта, утром, корабль посетил командующий флотом адмирал Непенин и объявил перед фронтом команды об отречении государя императора и переходе власти в руки Временного правительства.

Через два дня был получен акт государя императора и объявлен команде. Все эти известия она приняла спокойно.

3 марта вернулся из Петрограда начальник нашей бригады контр-адмирал А.К. Небольсин[8] и в тот же вечер решил пойти на “Кречет”, в штаб флота.

Около 8 часов вечера этого дня, когда меня позвал к себе адмирал, вдруг пришел старший офицер и доложил, что в команде заметно сильное волнение. Я сейчас же приказал играть сбор, а сам поспешил сообщить о происшедшем адмиралу, но тот на это ответил: “Справляйтесь сами, а я пойду в штаб”, – и ушел.

Тогда я направился к командным помещениям. По дороге мне кто-то сказал, что убит вахтенный начальник, а далее сообщили, что убит адмирал. Потом я встретил нескольких кондукторов, бежавших мне навстречу и кричавших, что “команда разобрала винтовки и стреляет”.

Видя, что времени терять нельзя, я вбежал в кают-компанию и приказал офицерам взять револьверы и держаться всем вместе около меня.

Действительно, скоро началась стрельба, и я с офицерами, уже под выстрелами, прошел в кормовое помещение. По дороге я снял часового от денежного сундука, чтобы его не могли случайно убить, а одному из офицеров приказал по телефону передать о происходящем в штаб флота.

Команда, увидев, что офицеры вооружены револьверами, не решалась наступать по коридорам и начали стрелять через иллюминаторы в верхней палубе, что было удобно, так как наши помещения были освещены.

Тогда с одним из офицеров я бросился в каюту адмирала, чтобы выключить лампочки. Но в тот же момент через палубный иллюминатор была открыта сильная стрельба. Пули так и свистали над нашими головами и сыпался целый град осколков. Почти сейчас же нам пришлось выскочить обратно, и мы успели потушить только часть огней.

Тем временем офицеры разделились на две группы, и каждая охраняла свой выход в коридор, решившись если не отбиться, то, во всяком случае, дорого продать свою жизнь.

Пули пронизывали тонкие железные переборки, каждый момент угрожая попасть в кого-нибудь из нас. Вместе с их жужжанием и звоном падающих осколков стекол мы слышали дикие крики, ругань и угрозы толпы убийц.

Помещение, которое мы заняли, соединяло два коридора, ведущих к адмиральскому салону, и само не имело палубных иллюминаторов. Но зато оно имело выходной трап на верхнюю палубу, люк которого на зимнее время был обнесен тонкой деревянной надстройкой. Пули, легко проникая через ее стенки, достигали нас, так что скоро был тяжело ранен в грудь и живот мичман Т.Т. Воробьев и убит один из вестовых.

Через некоторое время, так как осада все продолжалась, я предложил офицерам выйти наверх к команде и попробовать ее образумить.

Мы пошли… Я шел впереди. Едва только я успел ступить на палубу, как несколько пуль сразу же просвистело над моей головой, и я убедился, что пока выходить нельзя и придется продолжать выдерживать осаду внизу.

Уже три четверти часа продолжалась эта отвратительная стрельба по офицерам, как вдруг мы услышали крик у люка: “Мичмана Р. наверх!” Этот мичман всегда был любимцем команды, и потому я посоветовал ему выйти наверх, так как, очевидно, ему никакая опасность не угрожала, а наоборот – его хотели спасти. Вместе с тем он мог помочь и нам, уговаривая команду успокоиться.

Но стрельба и после этого продолжалась все время, и не видя ей конца, я опять решил выйти к команде, но на этот раз один.

Поднявшись по трапу и открыв дверь деревянной надстройки, я увидел против себя одного из молодых матросов корабля с винтовкой, направленной на меня, а шагах в двадцати стояла толпа человек в сто и угрюмо молчала. Небольшие группы бегали с винтовками по палубе, стреляли и что-то кричали. Кругом было почти темно, так что лиц нельзя было разобрать.

Я быстро направился к толпе, от которой отделилось двое матросов. Идя мне навстречу, они кричали: “Идите скорее к нам, командир”.

Вбежав в толпу, я вскочил на возвышение и, пользуясь общим замешательством, обратился к ней с речью: “Матросы, я, ваш командир, всегда желал вам добра и теперь пришел, чтобы помочь разобраться в том, что творится, и оберечь вас от неверных шагов. Я перед вами один, и вам ничего не стоит меня убить, но выслушайте меня и скажите: чего вы хотите, почему напали на своих офицеров? Что они вам сделали дурного?”

Вдруг я заметил, что рядом со мной оказался какой-то рабочий, очевидно, агитатор, который перебил меня и стал кричать: “Кровопийцы, вы нашу кровь пили, мы вам покажем…”. Чтобы не дать повлиять его выкрикам на толпу, я в ответ крикнул: “Пусть он объяснит, кто и чью кровь пил”. Тогда вдруг из толпы раздался голос: “Нам рыбу давали к обеду”, а другой добавил: “Нас к Вам не допускали офицеры”.

Я сейчас же ответил: “Неправда, я, ежемесячно опрашивая претензии, всегда говорил, что каждый, кто хочет говорить лично со мной, может заявить об этом, и ему будет назначено время. Правду я говорю или нет?”

И я облегченно вздохнул, когда в ответ на это послышались голоса: “Правда, правда, они врут, против Вас мы ничего не имеем”.

В этот самый момент раздались душераздирающие крики, и я увидел, как на палубу были вытащены два кондуктора с окровавленными головами: их тут же расстреляли; а потом убийцы подошли к толпе и начали кричать: “Чего вы его слушаете, бросайте за борт, нечего там жалеть…” С кормы же раздались крики: “Офицеры убили часового у сундука”.

Воспользовавшись этой явной ложью, я громко сказал: “Ложь, не верьте им, я сам его снял, оберегая от их же пуль”.

Тем временем толпа, окружавшая меня, быстро возрастала и я видел, что на мою сторону переходит большая часть команды, и потому, уже более уверенно, продолжал говорить, доказывая, что во время войны всякие беспорядки и бунты для России губительны и крайне выгодны неприятелю, что последний на них очень рассчитывает, и так далее.

Вдруг к нашей толпе стали подходить несколько каких-то матросов, крича: “Разойдись, мы его возьмем на штыки”.

Толпа вокруг меня как-то разом замерла; я же судорожно схватился за рукоятку револьвера. Видя все ближе подходящих убийц, я думал: мой револьвер имеет всего девять пуль: восемь выпущу в этих мерзавцев, а девятой покончу с собой.

Но в этот момент произошло то, чего я никак не мог ожидать. От толпы, окружавшей меня, отделилось человек пятьдесят и пошло навстречу убийцам: “Не дадим нашего командира в обиду!” Тогда и остальная толпа тоже стала кричать и требовать, чтобы меня не тронули. Убийцы отступили…

Избежав таким образом смерти, я, совершенно усталый и охрипший, снова обратился к команде, прося спасти и других офицеров.

Однако мой голос уже отказывался повиноваться, и я невольно должен был замолчать. Этим, конечно, могли бы воспользоваться находившиеся поблизости агитаторы и опять начать возбуждать против меня толпу. Чтобы выйти из этого опасного положения, стоявший рядом со мной мичман Б., которого команда вызвала наверх, так же, как и мичмана Р., громко крикнул: “А ну-ка на “ура” нашего командира”, – и меня подхватили и начали качать.

Это была победа, и я был окончательно спасен. Но остальные офицеры продолжали быть в большой опасности, и, слыша продолжающуюся по ним стрельбу, я решил опять заговорить о них.

Так как дело происходило на открытом воздухе, а я был без пальто, то наконец совсем продрог. Это заметили окружающие матросы, и один из них предложил мне свою шинель. Но я отклонил предложение, и тогда было решено перейти в ближайший каземат.

Там я снова обратился к команде, требуя спасти офицеров. Я предложил ей дать мне слово, что ничья рука больше не подымется на них; я же пройду к ним и попрошу отдать револьверы, после чего они будут арестованы в адмиральском салоне, и их будет охранять караул.

Мне на это ответили: “Нет. Вы будете убиты, не дойдя до них”.

Тогда мне пришла мысль вызвать офицеров к себе в каземат. И хоть это было сопряжено с риском, но, оставаясь по-прежнему в корме, они все неизбежно были бы перестреляны.

Команда на это предложение согласилась, но с условием, что по телефону будет говорить матрос, а не я. Мне, конечно, только оставалось выразить свое согласие, но чтобы офицеры, не зная, жив ли я, не подумали, что их хотят заманить в ловушку, стоя у телефона, я стал громко диктовать то, что следует передавать. Таким образом, мой голос был слышен офицерам, и они поняли, что этот вызов действительно исходит от меня.

Позже выяснилось, что, когда шайка убийц увидела, что большинство команды на моей стороне, она срочно собрала импровизированный суд, который без долгих рассуждений приговорил всех офицеров, кроме меня и двух мичманов, к расстрелу. Этим они, очевидно, хотели в глазах остальной команды оформить убийства и в дальнейшем гарантировать себя от возможных репрессий.

Во время переговоров по телефону с офицерами в каземат вошел матрос с “Павла I” и наглым тоном спросил: “Что, покончили с офицерами, всех перебили? Медлить нельзя”. Но ему ответили очень грубо: “Мы сами знаем, что нам делать”, – и негодяй, со сконфуженной рожей, быстро исчез из каземата.

Скоро всем офицерам благополучно удалось пробраться ко мне в каземат, и по их бледным лицам можно было прочесть, сколько ужасных моментов им пришлось пережить за этот короткий промежуток времени.

Сюда же был приведен тяжелораненый мичман Т.Т. Воробьев. Его посадили на стул, и он на все обращенные к нему вопросы только бессмысленно смеялся. Несчастный мальчик за эти два часа совершенно потерял рассудок. Я попросил младшего врача отвести его в лазарет. Двое матросов вызвались довести и, взяв его под руки, вместе с доктором ушли. Как оказалось после, они по дороге убили его на глазах у этого врача.

Еще раз потребовав от команды обещания, что никто не тронет безоружных офицеров, я и все остальные отдали свои револьверы. После этого мы все прошли в адмиральское помещение, у которого был поставлен часовой, с инструкцией от команды: “Никого, кроме командира, не выпускать”.

Хорошо еще, что пока команда была трезва и с ней можно было разговаривать. Но я очень боялся, что ее научат разгромить погреб с вином, а тогда нас ничто уж не спасло бы. Поэтому я убедил команду поставить часовых у винных погребов.

Время шло, но на корабле все еще было неспокойно, и банда убийц продолжала свое дело. Мы слышали выстрелы и предсмертные крики новых жертв. Это продолжалась охота на кондукторов и унтер-офицеров, которые попрятались по кораблю. Ужасно было то, что я решительно ничего не мог предпринять в их защиту.

Нас больше уже не трогали, и я сидел или у себя в каюте, из которой была видна дверь в коридор, или был у офицеров.

Вдруг я услышал шум в коридоре и увидел нескольких человек команды, бегущих ко мне. Я пошел им навстречу и спросил, что надо. Они страшно испуганными голосами ответили, что на нас идет батальон из крепости: “Помогите, мы не знаем, что делать”. Я приказал ни одного постороннего человека не пускать на корабль. Мне ответили “так точно”, и стали униженно просить командовать ими.

Тогда я вышел наверх, приказал сбросить сходню, и команда встала у заряженных 120-мм орудий и пулеметов.

Мы прожектором осветили толпу, идущую по льду мимо корабля, но, очевидно, она преследовала какую-то другую цель, потому что прошла, не обратив никакого внимания на нас, и скрылась в направлении города. Как позже выяснилось, она шла убивать всех встречных офицеров и даже вытаскивала их из квартир.

После того как команда, столь храбрая на убийство горсточки беззащитных людей и струсившая при первом же призраке опасности настолько, что у тех, кого только что хотела убить, готова была просить самым униженным образом помощи, успокоилась, я опять спустился к себе в каюту.

Находясь на верхней палубе, я видел, что на всех кораблях флота горели зловещие красные огни, а на соседнем “Павле I” то и дело вспыхивали ружейные выстрелы.

Весь остаток ночи я и офицеры не спали и все ждали, что опять что-нибудь произойдет, так как продолжали не доверять команде. Но, наконец около 6 часов утра начало светать, и сразу стало легче на душе; да и выстрелы на корабле окончательно затихли, и все как будто успокоилось.

Тогда я пошел к себе в каюту, думая немного отдохнуть. Осмотревшись в ней, я увидел, что все стены, письменный стол и кровать изрешечены пулями, а пол усеян осколками разбитых стекол иллюминаторов и кусочками дерева.

Печальный вид каюты командира линейного корабля во время войны и после боя, но не с противником, а со своей же командой!..

Позже, из беседы с офицерами, мне удалось выяснить обстановку, при которой был убит адмирал Небольсин.

Оказывается, он после разговора со мной сошел с корабля на лед, но не успел еще пройти его, как по нему была открыта стрельба. Тогда он сейчас же направился обратно к кораблю и, когда всходил по сходне, в него было сделано в упор два выстрела, и он упал замертво.

Что касается вахтенного начальника лейтенанта Г.А. Бубнова, то он был убит во время того, как хотел заставить караул повиноваться себе. Для этого он схватил винтовку у одного из матросов, но в тот же момент был застрелен кем-то с кормового мостика.

Потом тела как адмирала, так и лейтенанта Бубнова были ограблены и свезены в покойницкую.

На следующее утро команда выбирала судовой комитет, в который, конечно, вошли все наибольшие мерзавцы и крикуны. Одновременно был составлен и суд, которому было поручено судить всех офицеров. Он не замедлил оправдать оказанное ему доверие и скоро вынес приговор, по которому пять офицеров были приговорены к расстрелу, в том числе и младший доктор: очевидно, только за то, что был свидетелем гнусного убийства раненого мичмана Воробьева.

Вечером с готовым приговором ко мне пришли члены судового комитета и заявили о желании прочитать его офицерам.

Теперь, таким образом, для меня явилась новая трудная задача: задержать исполнение приговора, а потом уговорить комитет и совсем его отменить. Для начала я предложил комитету перевести осужденных офицеров в мой кабинет, с тем, что ни я к ним без членов комитета, ни они без меня не смели бы входить. Они на это согласились, и эти несчастные офицеры были помещены в кабинете, а остальные освобождены из-под ареста без права съезда на берег.

Двое суток я употребил на непрерывные разговоры, уговоры и убеждение команды отменить этот нелепый приговор, но все было напрасно. Между тем больше медлить было нельзя, ибо приговор должен был быть приведен в исполнение на следующий день в три часа дня. Тогда я решил прибегнуть к последнему средству спасти их: это – использовать приезд членов Временного правительства. В этом духе я стал инспирировать команду, говоря, что странно, что члены правительства посетили все корабли, кроме нас. Да и действительно было странно, что они не посетили нас, когда здесь их помощь особенно была нужна, и этого не мог не знать командующий флотом адмирал Максимов!..

Наконец на следующий день, утром, мне удалось убедить команду пригласить на корабль приехавшего в числе депутации Родичева. Под контролем одного из членов комитета в 10 часов утра я передал как бы от имени команды ее желание теперь же видеть Родичева. Я старался придать такой оттенок своему разговору, чтобы в штабе поняли, что если он не приедет, то опять произойдут печальные события.

Но все же, не будучи совершенно уверен, что моя просьба будет исполнена, я через час вторично позвонил в штаб и сказал, что команда ждет Родичева и необходимо торопиться.

В час дня я звонил еще раз, и мне подтвердили, что Родичев к двум часам приедет на корабль. Я сказал, что это самый последний срок, что команда больше не хочет ждать и повторил: “Вы понимаете меня?” Мне ответили: “Мы Вас понимаем, это будет исполнено”.

После этого началось мучительное ожидание. Время шло чрезвычайно быстро; скоро было уже два часа, а затем оставался всего один час до приведения в исполнение приговора. Если Родичев вопреки всем моим просьбам все же не приедет, то последняя надежда на спасение рухнет, и несчастные пять офицеров на наших глазах будут расстреляны.

Наконец пробило два часа, и через несколько минут мне сообщили, что в автомобиле едет Родичев. Я облегченно вздохнул.

Взойдя на корабль, он вполголоса меня спросил, есть ли арестованные офицеры. Я ответил, что пять человек ожидают с минуты на минуту приведения в исполнение смертного приговора.

Речь Родичева в защиту офицеров произвела сильное впечатление на команду, и она с криками “ура” снесла его на автомобиль. Арестованные офицеры были освобождены, и приговор отменен.

Так кончилась пытка этих трех дней, и, кроме адмирала, двух офицеров да нескольких кондукторов, остальные жертвы были спасены. Но эти три кошмарных дня не прошли бесследно и навсегда запечатлелись в наших душах.

Тем не менее команда все еще не была совершенно спокойна, и агитаторы с утра до вечера произносили речи, стараясь ее настроить против офицеров и, в частности, подорвать мое влияние. Они никак не могли простить мне, что оно имело большее значение, чем вся их агитация.

Все вечера, до поздней ночи, мы с офицерами просиживали в кают-компании. Они не хотели расходиться по своим каютам, будучи уверены, что в этом случае в ту же ночь они по одиночке будут перебиты.

Как результат пережитого было то, что два офицера совершенно потеряли рассудок, и их пришлось отправить в госпиталь. Среди кондукторов трое сошли с ума. Из них одного вынули из петли, когда он уже висел на ремне в своей каюте. Другой же, одевшись в парадную форму, вышел из каюты и стал кричать, что он сейчас пойдет к командиру и расскажет, кто кого убивал. Это очень не понравилось убийцам, и они тут же его расстреляли.

В последующие дни в команде все продолжалась агитация против меня. Указывалось на случай с Родичевым как на то, что я обманул команду. Потом был пущен слух, что офицеры, желая отомстить команде, решили взорвать корабль и всех матросов утопить. Все это действовало на нее, и хотя до открытого мятежа не доходило, но все время чувствовалось приподнятое настроение, и приходилось быть начеку. То и дело приходилось разъяснять всякие глупейшие недоразумения, успокаивать и убеждать относиться более критически ко всему происходящему. Пока это удавалось, но не было никакой гарантии, что вдруг опять не возникнут эксцессы.

В скором времени на место убитого начальника бригады был назначен я. Таким образом, мне пришлось возиться уже с тремя кораблями, на которых царил полный развал; недаром наша бригада после переворота была прозвана “каторжной”.

Через некоторое время опять стало заметно сильное брожение среди команд и пришлось опасаться повторения мартовских событий. Причиной этому послужила усиленная агитация за снятие с офицеров и кондукторов погон, а с унтер-офицеров нашивок как ярких отличий “старого режима”.

Когда командующему флотом было донесено об этом, он объявил, что немедленно снесется с правительством по вопросу об изменении формы всего личного состава флота. При этом форма будет без погон.

Однажды, когда я приехал на корабль, меня встретили унтер-офицеры без нашивок, и старший офицер доложил, что команда волнуется и требует, чтобы офицеры и кондукторы немедленно сняли погоны.

Я сейчас же вызвал к себе судовые комитеты со всех кораблей бригады и объяснил им, в каком положении находится дело об изменении формы, что необходимо подождать некоторое время, пока она будет выработана и ею обзаведутся офицеры. Комитеты со мной согласились и обещали успокоить команды.

Во время этих переговоров мне дважды докладывали, что поведение команды на “Андрее” становится все более и более угрожающим. Когда после окончания совещания я вышел в коридор, то увидел взволнованного старшего офицера и нескольких других, которые вопросительно смотрели на меня, как бы ожидая моего выступления в их защиту.

Тогда я решил положить конец агитации и оградить офицеров от новой опасности. Выйдя на палубу, я громко приказал поднять сигнал: “Ввиду предстоящего изменения формы, предлагаю офицерам и кондукторам бригады снять погоны, а унтер-офицерам нашивки”.

Когда же все корабли ответили на сигнал, я снял и свои погоны. За мной наблюдали. Но, кажется, ни один мускул не дрогнул на моем лице, хотя меня и душили слезы…

Но этого с меня было совершенно достаточно. Очевидно, что такого рода издевательствам не предвиделось конца. Поэтому я решил при первом удобном случае уйти с бригады и вообще покинуть службу на флоте, так как становилось ясным, что больше рассчитывать не на что и что он с каждым днем все ближе и ближе к полному разложению…»

Позже относительно бунта на «Андрее Первозванном» мне приходилось беседовать с его офицерами. Пережитые ужасы оставили в их памяти неизгладимый отпечаток. «Никогда нам не забыть уже этих дней», – говорили они. «То, что мы испытали – был какой-то ад, хуже ада… Все произошло так неожиданно, что мы не успели даже опомниться. Безусловно, нас всех бы перебили, вдоволь поиздевавшись над нами, если бы не железная выдержка и мужество нашего командира. Как он был тогда великолепен! Всегда впереди, готовый умереть за каждого из нас, первым принять удары убийц… В его глазах горел какой-то особый стальной блеск, блеск непоколебимой решимости и безграничного самопожертвования. Твердо и уверенно, как будто ни в чем не бывало, он вышел к команде, чтобы попытаться ее успокоить. Когда мы были уже арестованы и находились в адмиральском помещении, он, с целью преградить путь толпе матросов, если бы она вздумала расправиться с нами самосудом, уселся сзади дверей, вслушиваясь в малейший шум, доносившийся извне… Мы его очень любили и раньше, но тут он стал бесконечно дорог нам и таким останется для нас уже навсегда».

Когда происходили вышеописанные события на «Андрее Первозванном», на соседнем «Императоре Павле I» наблюдалась картина еще ужаснее.

Бунт вспыхнул с того, что в палубе был поднят на штыки штурманский офицер лейтенант В.К. Ланге, якобы за то, что числился агентом охранного отделения; в действительности, конечно, ничего подобного не было.

На шум, поднятый во время этого убийства, немедленно пошел старший офицер старший лейтенант В.А. Яновский, предварительно послав дежурного офицера мичмана Шуманского[9] передать распоряжение офицерам, чтобы они шли по своим ротам.

Передав это приказание, мичман Шуманский и несколько других офицеров быстро направились по коридорам к ротам. В коридоре им навстречу шла группа матросов. Мичман Шуманский ее как-то случайно проскочил, а следующий, лейтенант Н.Н. Савинский, был остановлен. Матросы просили Савинского не ходить далее, так как его убьют.

Лейтенант Савинский был совершенно безоружен и на это предупреждение только поднял руки кверху и сказал: «Что же – убейте…» И в тот же момент, действительно, был убит ударом кувалды по затылку. Его убил подкравшийся сзади кочегар Руденок, из крестьян Полтавской губернии.

Когда предупреждавшие Савинского матросы хотели его перенести в лазарет, убийца еще несколько раз ударил его по голове кувалдой.

Той же кувалдой кочегар Руденок убил и проскочившего толпу мичмана Шуманского. Он же убил и мичмана Булича.

Старший офицер, старавшийся на верхней палубе образумить команду, был ею схвачен, избит чем попало, за ноги дотащен до борта и выброшен на лед.

Командир этого корабля капитан 1-го ранга С.Н. Дмитриев[10] на защиту своих офицеров выступить не решился, успокоить команду не пытался и просидел в течение всего острого момента в кают-компании, предоставив каждому действовать по своему усмотрению.

В тот же вечер начала вести себя крайне вызывающе и команда на крейсере «Диана». Хотя убийств пока не было, но у всех офицеров было отобрано оружие, а старший офицер капитан 2-го ранга Б.Н. Рыбкин и штурман были арестованы. Всю ночь эти офицеры, сидя в своих каютах, слышали за стенками разговоры, что их надо расстрелять, спустить под лед и так далее. Самочувствие их было самое ужасное.

На следующий день, 4 марта, их продолжали держать арестованными. К вечеру же они узнали, что их якобы решено отвести на гауптвахту и потом судить.

Действительно, около захода солнца им было велено одеться. С караулом в три или четыре человека, вооруженных винтовками, их вывели на лед и повели по направлению к городу.

Пока они находились на палубе и сходили по трапу, вокруг них собралась толпа матросов и слышались площадная брань и угрозы. Невольно у них закралось сомнение, действительно ли их ведут на гауптвахту и не покончат ли с ними по дороге.

Конвой по отношению к ним вел себя очень грубо и тоже угрожал. Когда их группа уже была на порядочном расстоянии от корабля, а город был еще далеко, они увидели, что им навстречу идут несколько человек в матросской форме и зимних шапках без ленточек, вооруженных винтовками.

Поравнявшись с арестованными офицерами, они прогнали конвой, а сами в упор дали несколько залпов по несчастным офицерам. Те сейчас же упали, обливаясь кровью, так как в них попало сразу по несколько пуль. Штурман, хотя и был тяжело ранен, но не сразу потерял сознание. Он видел, как убийцы подошли к капитану 2-го ранга Рыбкину. Тот лежал без движения, но еще хрипел; тогда они стали его добивать прикладами и еще несколько раз в него выстрелили. Только убедившись окончательно, что он мертв, подошли к штурману. Тот притворился мертвым, и они, потрогав его и несколько раз ударив прикладами, ушли. Эти люди-звери с легкой руки убили двух человек и как ни в чем не бывало ушли, ушли с таким видом, точно исполнили свой долг!

Вскоре после этого штурман лишился чувств. Когда же он очнулся, то увидел, что уже довольно темно и что недалеко от него проходит мальчик лет пятнадцати, финн.

Он подозвал его слабым голосом, попросил помочь встать и отвести в какой-нибудь дом. Мальчик сейчас же подошел; штурман кое-как встал, и общими усилиями они побрели. Но это было трудно, мальчик был слишком слаб, а штурман почти не мог держаться на ногах. Таким образом, падая, отдыхая и ползя, им удалось немного отойти в сторону от дороги. Там мальчик оставил штурмана, а сам побежал в город за извозчиком.

Спустя некоторое время он приехал на извозчике, и вместе они положили раненого на дно саней и покрыли полостью. Через час штурман уже лежал в частной лечебнице с промытыми и перевязанными ранами. А через месяц, несмотря на то что у него было три раны навылет, его здоровье поправилось уже настолько, что он мог уехать тайком в Петроград, а затем и бежать за границу. Все время болезни персонал больницы тщательно его оберегал от возможных встреч с командой «Дианы», скрывая даже, что он офицер. Конечно, это сильно облегчалось тем, что все были убеждены в смерти штурмана…

На 1-м дивизионе тральщиков команда была тоже в очень приподнятом настроении, но убийств не производила; исключением стала команда тральщика «Ретивый», на котором были убиты командир лейтенант А.Н. Репнинский и мичман Д.Н. Чайковский.

Большинство офицеров дивизиона в это время отсутствовало, но как только были получены тревожные сведения, сейчас же все поехали на свои суда. Один из командиров, старший лейтенант В.Н. Кулибин, возвращаясь на свой тральщик, встретил по дороге большую толпу из матросов, солдат и рабочих. На него тут же набросились, хотели арестовать и, пожалуй, прикончили бы, но за него вступились матросы с его дивизиона; благодаря им он был отпущен.

Добравшись до своего судна, он ничего особенного на нем не заметил. Команда была совершенно спокойна и к нему очень доброжелательна, так как он был ею любим. Поговорив с ними о происходящем, Кулибин спустился к себе в каюту.

Через некоторое время он вдруг услышал, что его кто-то зовет с верхней палубы. Поднявшись на нее, он увидел, что у трапа с револьвером в руке стоит матрос с «Ретивого». Так как виду него был угрожающий, то Кулибин хотел спуститься в каюту и взять револьвер. Но было уже поздно. Раздалось несколько выстрелов, и он упал, раненный двумя пулями. Матрос же продолжал стрелять, пока одна из пуль, рикошетировав от стальной стенки люка, не попала ему самому в живот, и он упал. Сбежалась команда тральщика, сейчас же их обоих отнесли в госпиталь, но убийца, промучившись несколько часов, умер.

Кулибин был очень тяжело ранен, так как одна из пуль задела позвоночный столб, и он больше года пролежал почти без движения, имея парализованные ноги и руки. Убийцу же причислили к «жертвам революции» и торжественно хоронили в красном гробу…

Было и еще несколько убитых офицеров на Дивизии траления, но не своими командами, а никому не известными лицами в матросской форме. Ими был убит командир тральщика «Взрыв» капитан 2-го ранга К.П. Гильтебрандт, командир тральщика «№ 218» старший лейтенант Л.К. Львов и командир тральщика «Минреп» лейтенант А.Г. Бойе.

В первый день переворота, на стенке, у которой стояла Сторожевая дивизия, собралась большая толпа из матросов и солдат, вооруженных винтовками и револьверами. Она требовала выдачи офицеров и при этом страшно шумела. Услышав, что на берегу творится что-то неладное, на палубы кораблей вышли некоторые офицеры и матросы. Между ними был и командир «Меткого» старший лейтенант П.Г. Витт.

Увидев, в чем дело, и убедившись, что его миноносцу ничего не угрожает, он повернулся и собирался спуститься вниз, но в этот момент был убит из винтовки каким-то солдатом из толпы.

При аналогичных обстоятельствах были убиты командиры посыльного судна «Куница» лейтенант А.П. Ефимов и сетевого заградителя «Зея» лейтенант граф В.М. Подгоричани-Петрович.

В первый же день революции, очевидно, те же убийцы появились и на бонах, у которых стояли, ошвартовавшись, 9-й и 5-й дивизионы миноносцев. Дело было около полудня, когда почти вся команда ушла на Вокзальную площадь. По-видимому, рассчитывая на это, толпа их подошла сначала к 9-му дивизиону и стала требовать от вахтенных матросов выдачи офицеров. Но те прогнали их вон, не пропустив даже на палубу. Тогда они пошли к 5-му дивизиону. На ближайшем от края миноносце «Эмир Бухарский» как раз в это время вахтенный отсутствовал. Получив «свободу», он стал ею пользоваться в самых широких размерах и, не сменившись, пошел обедать. Негодяи беспрепятственно вошли на миноносец и быстро спустились в кают-компанию. Там сидели за обедом три офицера: старший лейтенант Варзар, мичман Лауданский и мичман Нейберг. Быстро расправившись с ними самым зверским образом, убийцы также быстро и скрылись. Вероятно, они собирались таким же способом поступить и с офицерами других миноносцев, но их случайно заметил офицерский вестовой, который нес в кают-компанию второе блюдо. Он моментально поднял тревогу. Тогда злодеи бежали и, опасаясь погони, скрылись с бонов.

Накануне вечером на этом же дивизионе, на миноносце «Уссуриец» были убиты его командир капитан 2-го ранга М.М. Поливанов и механик старший лейтенант А.Н. Плешков.

Командир «Гайдамака», услышав выстрелы, послал туда своего мичмана Биттенбиндера узнать, что случилось. Но только мичман вошел на палубу, как в него, почти в упор, было выпущено несколько пуль из нагана. Три из них попали ему в живот. Он сейчас же упал, но у него все же еще хватило сил проползти от сходни до носа «Уссурийца». Оттуда его взяла команда соседнего «Всадника» и перенесла на его миноносец.

Промучившись несколько часов, он умер. На похороны его пошла вся команда «Гайдамака», которая его страшно жалела. Но вместе с тем матросы считали, что он – неизбежная жертва революции и этим оправдывали его убийство командой «Уссурийца».

На второй или третий день после переворота были убиты командир Свеаборгского порта генерал-лейтенант В.Н. Протопопов и молодой корабельный инженер Л.Г. Кириллов. Первый был очень гуманный человек, и его все любили, а второй только что начал свою службу и даже не успел себя ничем проявить. Таким образом, нельзя и предположить, чтобы причиной убийства могло послужить их отношение к подчиненным. Тем более, что они были убиты из-за угла какими-то неизвестными лицами, которые безнаказанно скрылись.

Но далеко не везде убийцам удавалось их гнусное дело. Когда, например, подойдя к дредноутам, они потребовали выдачи офицеров, им в ответ были вызваны караулы. Это заставило их разбежаться.

С крейсера «Россия» этим же мерзавцам для того, чтобы разойтись, было дано только несколько минут, иначе угрожали открыть огонь.

Так прошел переворот на флоте, на берегу же убийства офицеров происходили в обстановке, еще более ужасной.

Их убивали при встрече на улице или врываясь в их квартиры и места службы, бесчеловечно издеваясь над ними в последние минуты. Но и этим не довольствовалась толпа зверей-убийц: она уродовала и трупы и не подпускала к ним несчастных близких, свидетелей этих ужасов.

Передают, что труп одного из офицеров эти изверги поставили стоя в угол покойницкой и, с кривляньями подскакивая к нему, говорили: «Ишь ты, стоит!.. Ну, постой, постой…, и мы пред тобой когда-то стояли навытяжку!..»

Даже похоронить мучеников нельзя было так, как они того заслуживали своей кончиной: боялись издевательств во время погребения, и ни революционные организации, ни революционный командующий флотом не брались оградить от этого. Они были тайком ночью отвезены на кладбище и наскоро зарыты. Первое время над их могилами нельзя было сделать и надписей на крестах, так как по кладбищам бродили какие-то мерзавцы, которые делали на крестах различные гнусные надписи.

Последующие дни прошли спокойно, и убийства офицеров в Гельсингфорсе почти прекратились, а если и были, то только отдельные случаи. Но что сделано – того не вернешь, и «бескровный» переворот в Гельсингфорсе стоил жизни тридцати восьми[11] морским офицерам, не считая сухопутных, большинство из них погибло от рук таинственных убийц в форме матросов и солдат, но были павшие и от рук своей собственной команды…

Разбираясь в этих убийствах, в связи с существовавшими взаимоотношениями на флоте между офицерами и командами, нельзя не прийти к убеждению, что то, что произошло, было не случайным явлением, а кем-то организованным, преднамеренным убийством. Но с какой целью?

Мы тогда терялись в догадках, стараясь найти причину убийства наших несчастных офицеров. Некоторые приписывали это германским агентам, с целью расстроить боеспособность флота; другие – какой-то таинственной организации, тем более что в городе появился список офицеров, намеченных к убийству, причем в него были помещены все командиры, старшие офицеры и старшие специалисты. Если бы убийства действительно были бы по нему выполнены, то флот оказался бы совершенно без руководителей. Но так или иначе для всех было ясно, что все эти эксцессы были вызваны искусственно, под влиянием агитации, совершены просто подосланными убийцами, а не были вспышкой негодования за отношение начальства к подчиненным.

Только значительно позже, совершенно случайно, один из видных большевистских деятелей присяжный поверенный еврей Шпицберг в разговоре с несколькими морскими офицерами пролил свет на эту драму[12].

Он совершенно откровенно заявил, что убийства были организованы большевиками во имя революции. Они принуждены были прибегнуть к этому, так как не оправдались их расчеты на то, что из-за тяжелых условий жизни, режима и поведения офицеров переворот автоматически вызовет резню офицеров. Шпицберг говорил: «Прошло два, три дня с начала переворота, а Балтийский флот, умно руководимый своим командующим адмиралом Непениным, продолжал быть спокойным. Тогда пришлось для “углубления” революции, пока не поздно, отделить матросов от офицеров и вырыть между ними непроходимую пропасть ненависти и недоверия. Для этого-то и были убиты адмирал Непенин и другие офицеры. Образовывалась “пропасть”, не было больше умного руководителя, офицеры уже смотрели на матросов как на убийц, а матросы боялись мести офицеров в случае реакции…»

Шпицберг прав. Мы не забудем этих дней, этих убийств. Но ответственность за них мы возложим не на одураченных матросов, а на устроителей и вождей революции.

Эти убийства были ужасны, но еще ужаснее то, что они никем не были осуждены. Разве общество особенно требовало их расследования, разве оно их резко порицало?.. Впрочем, о чем же и толковать, раз сам военно-морской министр нового правительства Гучков[13] санкционировал награждение Георгиевским крестом унтер-офицера запасного батальона Волынского полка Кирпичникова за то, что тот убил своего батальонного командира…

В свое время господа Керенские, Гучковы, Львовы, Милюковы и так далее объявили амнистию всем таким убийцам и этим не только покрыли убийства во имя революции, но и узаконили их после переворота. Этим они взяли на себя кровь, пролитую наемными убийцами, которые были посланы «вырыть пропасть»; этим они заслужили вечное проклятие и от близких этих жертв, и от всей России!..

Целый ряд надмогильных крестов на кладбищах Гельсингфорса всегда будет служить живым укором этим господам и требовать отмщения…

В каждом из других портов Балтийского моря переворот имел свои характерные черты и проявлялся спокойно или бурно в зависимости от того, какие корабли и части на них базировались, и, главным образом, насколько подпольная агитация обратила серьезное внимание на данный пункт.

Второй базой действующего флота был Ревель. В нем зимовали: 1-я бригада крейсеров, Дивизия подводных лодок и часть Минной дивизии. Это были все корабли, много плававшие и часто входившие в соприкосновение с неприятелем. Поэтому их настроение было значительно бодрее, чем на дредноутах и броненосцах. Команды были более сплочены, лучше знали своих офицеров и, находясь не один раз в тяжелых боевых переделках, научились ценить начальников, понимая, как трудно их заменить.

1 марта на судах было объявлено о перевороте в Петрограде и переходе власти к Временному комитету Государственной Думы. Затем пришло известие об отречении государя императора и наследника цесаревича. Все эти известия команды приняли совершенно спокойно; ни на одном корабле не возникло беспорядков, и ни одного морского офицера не было убито. Команды то и дело обращались к офицерам за разъяснениями по поводу текущего момента, советовались с ними и относились во всех случаях с должным чинопочитанием.

Служба на кораблях не только не опустилась, но стала еще строже, команда старалась добросовестнее относиться к своим обязанностям и следила друг за другом. Было полное желание воевать, и о мире никто не хотел и слышать.

Такое спокойное отношение команд к текущим событиям позволило даже, параллельно с возникновением революционных организаций матросов, организовать и офицерский союз для защиты прав офицеров и урегулирования нового положения.

В городе переворот прошел не так спокойно. Там собралась большая толпа черни, выпустила арестантов, подожгла тюрьму и то же самое сделала и с гауптвахтой. Во время столкновения ею был убит караульный начальник, сухопутный прапорщик, и избит приехавший успокаивать ее комендант крепости.

В Моонзунде, на передовой позиции, всю зиму стояли линейный корабль «Цесаревич» и крейсер «Адмирал Макаров». На них известие о перевороте ничуть не испортило отношений между офицерами и командами.

В третьем большом порту, на который Действующий флот во время войны не базировался, кроме нескольких учебных судов и транспортов, других кораблей не было. Но зато там был огромный контингент молодых матросов, обучавшихся в специальных классах; были береговые команды из старых матросов, списанных с кораблей за плохое поведение и отбывших наказание в тюрьмах и дисциплинарных батальонах. Уже только по своему составу матросов этот порт был благодатной почвой для мятежа. Молодые матросы призыва 1917 года явились на службу наполовину распропагандированными и не желавшими воевать. Еще в деревнях услужливые агитаторы вдалбливали им в головы, что воевать не надо и что начальство, которому великолепно живется за счет казны, только и занято угнетением своих подчиненных. Итак, они явились готовыми жадно внимать всякой подпольной агитации о «мире во что бы то ни стало» и про то, что офицеры – это их злейшие враги. Про другой же элемент матросов, штрафованных, побывавших в тюрьмах и дисциплинарных батальонах, говорить не приходится. Они всегда были готовы на все, тем более что и терять-то им было нечего.

Главным командиром и военным губернатором Кронштадта был адмирал Р.Н. Вирен[14], человек по натуре прямой, властный и храбрый, но бесконечно строгий и требовательный. Он был неумолим ко всякой мелочи и немилосердно распекал всех на каждом шагу. Угодить ему было невозможно: и то было плохо, и это нехорошо, и чуть что – пощады не жди. Матросы как угорелые мчались от главного командира в разные стороны, стремясь спрятать фуражку: при малейшем упущении адмирал Вирен немедленно требовал ее, чтобы узнать номер. По этому номеру потом находили провинившегося.

В своем порту, не только в военное время, но и в мирное, адмирал Вирен завел такие строгие порядки, что матросам во время отпуска в город решительно некуда было деваться: все запрещалось. Бродить же по улицам было скучно, да и опасно, так как можно было попасться на глаза главному командиру или другим офицерам, которые под влиянием предъявляемых им требований тоже становились чрезмерно взыскательными. Оставалось, чтобы за какой-нибудь пустяк не попасть на гауптвахту, скрываться по разным сомнительным притонам.

Строевых офицеров в Кронштадте почти не было. Большинство из начальников частей и штабных уже давно отошло от строевого флота и потеряло с ним всякую связь, а слушатели Минных классов, присланные на зиму туда учиться, не имели никакого отношения к командам. Ни они кронштадтцев, ни кронштадтцы их не знали.

Матросами заведовали офицеры, числившиеся по Адмиралтейству, из которых очень много было перешедших из армии; другая же часть их состояла из подпоручиков и прапорщиков, произведенных во время войны из моряков торгового флота и кондукторов.

Офицеры по Адмиралтейству совершенно не были подготовлены к обращению с матросами и не понимали их, а те, видя в них «чужих офицеров», не питали к ним должного уважения хотя бы потому, что они были «армейскими». Что же касается подпоручиков и прапорщиков, то они, как вообще временный элемент, уже не пользовались в матросской среде никаким авторитетом. Вполне понятно, что воспитать в надлежащем духе своих подчиненных они не могли.

Во главе учебных отрядов стоял вице-адмирал Л.Д. Сапсай[15], человек малоэнергичный и замкнутый, всегда сторонившийся команд. Они его совсем не знали.

Количество учеников-матросов доходило до 3 тысяч человек. Из-за недостатка офицеров все они и на занятиях в классах, и все вечера, то есть круглые сутки, находились на полной ответственности своих инструкторов из унтер-офицеров и фельдфебелей. Инструкторы же эти сами по себе были не слишком надежны, так как из-за большого спроса на них приходилось брать каждого, кто, казалось, мало-мальски удовлетворял требуемым условиям и изъявлял на это желание. Ученики-матросы и в грош не ставили своих инструкторов; наоборот, те сами подпадали под их влияние. Таким образом, создавалась благоприятная обстановка для революционной пропаганды.

Находясь вблизи Петрограда и имея в своем распоряжении прямой провод, высшее начальство Кронштадта было всегда в курсе происходивших событий. Когда там вспыхнуло восстание, оно должно было тщательно разобраться в обстановке и осветить все так, как это было в действительности. Вместо того начальство предпочло все скрыть, как будто ничего и не случилось. Были введены еще новые строгости. Матросов решительно никуда не выпускали, и они безвыходно находились на кораблях и в казармах. Для усиления присмотра за ними по всем учебным судам были расписаны офицеры-слушатели, которые, не принося никакой пользы, очутились благодаря этому в очень опасном положении. Они были чужды этим командам и в такой критический момент только зря возбуждали против себя злобу.

Наивно было думать, что какие-либо меры могли совершенно изолировать такое большое количество людей от внешнего влияния. Конечно, из нелегальных источников к ним доходили все известия, но уже в сильно извращенном виде. Злоба и ненависть, возбуждаемые агитаторами, накапливались все больше и больше; положение обострялось с каждой минутой. Начальство же все еще не прозревало.

Вот тут-то и произошла трагедия. Когда у главарей революции в Кронштадте составилось впечатление, что положение восставших в Петрограде окрепло, а следовательно, они мало чем рискуют, ими было поднято восстание.

Ночью взбунтовавшиеся команды стали врываться в каюты офицеров с вопросом, признают ли они Временное правительство? Что могли отвечать офицеры на подобный вопрос? Если «никакого Временного правительства не знаю», – «враг народа», и, в лучшем случае, арест, а то – удар штыком… К чести офицеров, надо сказать, что, несмотря на всю трагичность своего положения, они давали отрицательные ответы.

Одновременно дикие, разъяренные банды матросов, солдат и черни, со зверскими лицами и жаждой крови, вооруженные чем попало, бросились по улицам города. Прежде всего выпустили арестантов, а потом, соединившись с ними, начали истребление ненавистного начальства.

Первой жертвой этой ненасытной злобы пал адмирал Р.Н. Вирен.

Когда толпа подошла к дому главного командира, адмирал Вирен, услышав шум и крик, сам открыл дверь, однако оставив ее на цепочке. Увидев матросов, он стремительно распахнул ее настежь и громко крикнул: «Что нужно?!» Матросы, еще так недавно трепетавшие при звуке его голоса, и теперь сразу притихли и растерялись. Только когда из задних рядов послышались единичные выкрики: «Тебя надо, кровопийца, вот кого нам надо», – толпа опять взволновалась, заревела и, бросившись на адмирала, стащила его полуодетым вниз и поволокла по улицам.

Матросы улюлюкали, подбегали к Вирену, плевали ему в лицо и с площадной бранью кричали: «А ну-ка покажи свой номер!..»

Толпа была одета в самые фантастические костюмы: кто – в вывернутых шерстью наружу полушубках, кто – в офицерских пальто, кто – с саблями, кто – в арестантских халатах, и так далее. Ночью, при свете факелов, это шествие имело очень жуткий вид, точно демоны справляли свой адский праздник. Мирные жители, завидев эту процессию, с ужасом шарахались в стороны.

Посреди этой толпы шел адмирал. Он был весь в крови. Искалеченный, еле передвигая ноги, то и дело падая, медленно двигался мученик навстречу лютой смерти. Из его груди не вырывалось ни одного стона, что приводило толпу в еще большее бешенство. Ее вой напоминал собой вой шакалов, чувствующих близкую добычу…

Когда-то, в дни Порт-Артура, в неравном бою с несколькими японскими крейсерами и миноносцами погибал миноносец «Страшный». Разбитый неприятельскими снарядами, он парил. Пар этот был предсмертным дыханием умирающего бойца… Японские корабли уже готовились было его захватить. В это время на выручку «Страшному» несся «Баян». На командном мостике стоял его командир, тогда еще капитан 1-го ранга Вирен. Впившись глазами вперед, он все время приказывал передать в машины, чтобы дали еще больший ход. Крейсер уже перешел пределы своей скорости и летел, рассекая волны, чтобы прикрыть «Страшного». Весь корпус его дрожал. Еще немного, и он опоясался бешеным огнем… Японские суда повернули, а «Баян», подлетев к месту недавнего побоища, застопорил машины. «Страшного» уже не было, он скрылся под волнами. Подобрав оставшихся людей, «Баян», при общем восторге, возвратился в Артур… Что, если бы теперь пред этой зверской толпой вдруг встали бы те матросы, которые были тогда спасены «Баяном»? Что сказали бы они убийцам адмирала Вирена? Сумели бы отстоять ему жизнь?..

Пожалуй, нет. Толпа уже была опьянена кровью; в ней проснулся многоликий зверь, который не отдает назад своей добычи.

Мукам Вирена приближался конец. Пресытившись терзанием жертвы, палачи окончательно добили ее на Якорной площади, а тело сбросили в овраг. Там оно лежало долгое время, так как его было запрещено хоронить.

На следующий день, рано утром, был арестован и начальник штаба порта контр-адмирал А.Г. Бутаков[16]. На просьбы близких уехать из Кронштадта он отвечал решительным отказом, сказав, что предпочитает смерть бегству. На двукратное предложение матросов признать новую власть адмирал, не задумываясь ни на одно мгновение, ответил: «Я присягал государю и ему никогда не изменю, не то что вы, негодяи!» После этого его приговорили к смерти и расстреляли у памятника адмиралу Макарову. Первый залп был неудачен, и у адмирала оказалась простреленной только фуражка. Тогда, еще раз подтвердив свою верность государю, адмирал спокойно приказал стрелять снова, но целиться уже как следует…

Очень зверски также был убит командир 1-го Балтийского флотского экипажа генерал-майор Н.В. Стронский, нелюбимый матросами за свою требовательность.

Командир учебного корабля «Император Александр II» капитан 1-го ранга Н.И. Повалишин был убит на льду, когда он, видя, что ему неизбежно грозит смерть, хотел скрыться от преследователей. Его заметили и тут же расстреляли.

Старшего лейтенанта Н.Н. Ивкова, плававшего на учебном судне «Африка», команда живым спустила под лед.

Всю ночь убийцы рыскали по квартирам, грабили и вытаскивали офицеров, чтобы с ними расправиться. В числе убитых были капитаны 1-го ранга К.И. Степанов и Г.П. Пекарский; капитаны 2-го ранга А.М. Басов и В.И. Сохачевский; старшие лейтенанты В.В. Будкевич, В.К. Баллас и мичман Б.Д. Висковатов. Остальные – были офицеры по Адмиралтейству, подпоручики и прапорщики. Только по официальным сведениям штаба, очень неполным, убитых было свыше двадцати пяти человек. Кроме того, было убито много кондукторов и сверхсрочнослужащих[17].

Оставшиеся в живых на кораблях офицеры находились уже в это время под арестом; у них было отобрано оружие и сняты погоны. Жившие на берегу были заключены на гауптвахту, среди них – вице-адмиралы А.Д. Сапсай, А.П. Курош и контр-адмирал Н.Г. Рейн. Адмирал Курош всего только три дня тому назад приехал в Кронштадт, чтобы принять должность коменданта крепости. Контр-адмирал Рейн тоже совсем недавно приехал в Кронштадт, где получил Учебно-минный отряд. Как Курош, так и Рейн держали себя во время ареста и допросов с редким достоинством и стойко переносили глумления.

Всех офицеров непрерывно допрашивали, предъявляя им самые нелепые обвинения. Часть из них была расстреляна на площади перед гауптвахтой. Офицер, который вызывался, мог быть почти уверен, что его расстреляют.

Когда вызвали адмирала Рейна, старого Георгиевского кавалера, он спокойно простился со всеми и сказал, что идет на смерть. Действительно, через несколько минут его уже расстреляли. Во время расстрела его хладнокровие поразило даже самих убийц. На его гордом, красивом лице при виде заряжаемых винтовок мелькнула только презрительная усмешка…

Далее для тех несчастных офицеров, которые пережили этот бунт, потянулись долгие дни тюремного заточения. Маленькие камеры были так переполнены ими, что одновременно все не могли лежать. Спать приходилось на голых досках; заставляли исполнять самые грязные работы и зачастую «забывали» кормить… Пища же, которую давали узникам, была до того отвратительна, что принимать ее можно было только с самым неприятным чувством. Родственников не допускали; провизия, приносимая ими, или не передавалась, или просто не принималась. О нравственных пытках говорить нечего: разнуздавшиеся хамы были очень изобретательны на этот счет. Особо утонченным издевательствам подвергался адмирал Л.П. Курош, на котором старательно вымещали энергичное подавление им Свеаборгского бунта в 1906 году.

Через две недели, благодаря хлопотам приехавших депутаций от команд кораблей Действующего флота, были отпущены офицеры – слушатели Минных классов. Остальные же заключенные, несмотря на увещевания слабого Временного правительства, на которые Кронштадт «плевал», продолжали томиться в тюрьмах, одновременно служа заложниками и объектами слепой ненависти.

Кронштадт прогремел на всю Россию. Можно бы написать целую книгу относительно этой революционной вакханалии, к прекращению которой Временное правительство боялось принять должные меры. Вся психология Кронштадтской эпопеи носила грубый, варварский, настоящий революционный характер. Ничего идейного в ней не было: было только стремление разрушить, уничтожить дотла все, что создано веками, стремление удовлетворить свои животные инстинкты.

Вот в какой обстановке узурпаторы власти готовили тип нового матроса, своего верного клеврета, который должен был сыграть решающую роль по «углублению революции», превратить Россию в один сплошной, мрачный советский застенок…

После переворота я задержался на «Новике» всего несколько дней. Порядок пока еще держался, но дисциплина стала заметно падать. Матросы ходили, как в угаре: большинство из них, несмотря на свою «ультрареволюционную» окраску, совершенно не понимало смысла и значения совершившихся событий. Ко мне неоднократно обращался то один, то другой матрос и с несколько сконфуженным видом задавал какие-нибудь вопросы политического характера. Некоторые из них спрашивали меня, почему отрекся от престола государь, что такое был Распутин, что за люди взяли теперь власть и так далее. Часто, ни к селу ни к городу, во время разговора они приплетали какое-либо мудреное «модное» слово, слышанное ими случайно на берегу. Иногда повторялось что-то вроде общеизвестного приветственного крика мятежных солдат 14 декабря 1825 года: «Да здравствует Константин и жена его Конституция!»… Так, мне высказывали свой взгляд о том, что «как бы было хорошо, если бы царь остался и скрепил “Золотой Грамотой” все завоевания революции»… Насколько только позволяла обстановка, я разъяснял им весь ход и смысл событий, приводил примеры клеветы из истории, просил не доверяться красивым словам различных «болтунов» и так далее. Матросы с глубоким вниманием меня выслушивали, благодарили «за науку» и уходили. К чести их, могу сказать, что ни один из таких интимных разговоров со мной не был никому ими передан.

Тем временем революционная агитация делала свое дело. Среди команд начал уже наблюдаться «сознательный» элемент. Раньше он являлся исключением, а теперь был сплошь и рядом. Примеры Кронштадта, особо революционных кораблей, усталость от трехлетней войны, а главное, сплошные ошибки Временного правительства и нового, революционного командующего флотом, старавшегося подольститься под Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов и судовые комитеты – все это вело к развалу флота, означало его близкую смерть…

После моего ухода с «Новика» я не переставал поддерживать с ним связь. Несколько человек из старой команды перешли со мной на «Чайку»; многие же, которые уже плавали пять лет, были списаны, по их просьбе, на берег. Прежний состав команды совершенно изменился. На вакантные места были присланы молодые матросы призыва 1917 года, из числа участников кронштадтских зверств. Тут были совсем другие веяния, чем у старой боевой команды «Новика». Понемногу начинался беспорядок и развал на корабле; молодые, ничего не понимавшие в морском деле матросы, принеся шаблонные лозунги о «мире во что бы то ни стало» и кичась «революционными заслугами», благодаря своему большинству захватили в свои руки все влияние. Это были развращенные до мозга костей круглые невежды. Что они могли дать, кроме развала?..

II

Положение в Рижском заливе до наступления неприятеля. Гибель «Барса», «Львицы», «АГ-14», «Лейтенанта Буракова» и «Стройного». Вступление вице-адмирала М.К. Бахирева в командование Морскими силами Рижского залива. Вице-адмирал М.К. Бахирев. Гибель «Охотника». Наступление неприятеля. Действия на Кассарском плесе. Положение на сухопутном фронте. Сдача батарей на Сворбэ. Гибель «Грома». Бой на рейде Куйваст. Гибель «Славы». Уход из Моонзунда. Причины падения обороны Рижского залива. Жизнь «Новика»

Как следствие мартовского переворота явились большие перемены в командном составе флота вообще и Минной дивизии в частности. В первые же дни революции начальник дивизии контр-адмирал М.А. Кедров был вызван в Петроград и назначен товарищем морского министра. Его место занял капитан 1-го ранга А.В. Развозов, один из самых выдающихся офицеров нашего флота.

Всю весну «Новик» продолжал ремонт, но работы, благодаря революционным порядкам, шли медленно. Только в середине мая ему удалось оторваться от Сандвикского завода и присоединиться к другим судам дивизии в Рижском заливе. Сейчас же начальник дивизии перенес на него свой флаг.

Личный состав «Новика» тогда уже сильно изменился не только в отношении команды, о чем упоминалось выше, но и офицеров. Из старого состава остались только командир, штурман и младший механик; остальные все были новые. Под влиянием этих перемен изменил свое лицо и «Новик». С большим трудом только можно было узнать в нем прежний корабль, боевыми подвигами которого так гордился старый личный состав.

Весь первый период кампании 1917 года в Рижском заливе и Моонзунде прошел сплошь в борьбе с процессом разложения судовых и береговых команд. Под влиянием усиленной пропаганды они, прикрываясь революционными лозунгами, прилагали все усилия, чтобы избежать малейшей для себя опасности. Такое гибельное разложение до известной степени пока еще сдерживалось благодаря поразительной энергии, твердой воле и удивительному умению говорить с командами начальника дивизии контр-адмирала АВ. Развозова. Подчиняя своему влиянию лучший матросский элемент, он тем самым заставлял их влиять уже на остальных. Все же это было невероятно трудно, так как развал всего государства шел быстрыми шагами и неизбежно передавался на флот. Никакая сверхчеловеческая воля отдельных начальников не могла этому помешать.

В июле распоряжением Временного правительства был смещен с должности командующего флотом не в меру «дальновидный» адмирал Максимов. Его сменил контр-адмирал Д.Н. Вердеревский[18]. Однако его командование длилось весьма недолго: после известного конфликта с Временным правительством адмирал был вызван в Петроград и там арестован. На его место заступил вице-адмирал А.В. Развозов. Должность начальника дивизии перешла к капитану 1-го ранга Ю.К. Старку[19], человеку очень порядочному, но совершенно непригодному для такой роли в разгар революционного брожения и полного сумбура понятий. С этого момента дела пошли совсем плохо.

Общая разруха, постигшая флот после переворота, неизбежно отразилась и на военном счастье. За один этот период погибли три новые подлодки – «Барс», «Львица» и «АГ-14».

«Барс», отправившись в двухнедельное крейсерство в Балтийское море, больше уже не возвратился.

«Львица», уйдя к неприятельским берегам, тоже не вернулась. Находившаяся тогда недалеко от южной оконечности острова Готланд английская подлодка «Е-19» случайно напала на след ее гибели. Заметив какой-то вертикально плавающий предмет, она подошла ближе и увидела мину без зарядного отделения. По номеру удалось установить, что эта мина принадлежала «Львице». Во время осмотра «Е-19» подверглась атаке неприятельской подлодки и чуть сама не сделалась ее жертвой. Возможно, что «Львица» была взорвана той же подлодкой.

«АГ-14» погибла во время обычного дежурства в районе Либавы. Ее командиром был единственный сын покойного адмирала Н.О. Эссена[20], молодой офицер, подававший очень большие надежды. Он был опытным командиром и со своей лодкой показывал прямо «фокусы». Сделался ли он жертвой неприятельской подлодки или попал на заграждение, так и осталось невыясненным.

Произошло также несчастье и с подлодкой «АГ-15», правда, окончившееся сравнительно благополучно. Эта лодка затонула из-за того, что в момент погружения главная горловина не была плотно задраена, в силу чего туда хлынула вода. В последнюю минуту всем удалось спастись. «АГ-15» затонула на мелком месте, и ее вскоре подняли.

Наконец, 30 июля посыльное судно «Лейтенант Бураков» наткнулось на мину, поставленную неприятелем в Лед-Зунде, у острова Оланд; часть команды спаслась, но офицеры все погибли.

В военном отношении весь период, до падения Риги 22 августа, в Рижском заливе прошел очень спокойно. Неприятель почти ничем себя не проявлял. Но с этого момента атмосфера уже стала сгущаться. Чувствовалось, что настало время, когда неприятель приступит к решительным действиям.

В конце августа недалеко от мыса Кави, у Ирбенского пролива, по небрежности своего командира выскочил на мель миноносец «Стройный». Этот командир, выбранный матросами, явился удивительно ярким выразителем пресловутого «выборного начала». Немедленно приступили к снятию миноносца, но неприятель, проведав об этом, стал ежедневно присылать аэропланы. Уже при одном их появлении все бросали работу и прятались. После того как в миноносец попало несколько бомб, причинивших ему большие повреждения, работы пришлось бросить. С течением времени «Стройный» был окончательно разбит штормами.

Тем временем, согласно распоряжению командующего флотом, главное командование над всеми силами в Рижском заливе принял на себя вице-адмирал М.К. Бахирев, который и руководил всеми операциями до самого последнего момента.

Вице-адмирал Михаил Коронатович Бахирев был моряк до мозга костей. Всю свою службу он провел в беспрерывных плаваниях; для него море и флот были все; все его интересы сосредоточились только на них. Но он был не только моряк: был и военачальник «Божией Милостью», что блестяще доказал еще в японскую войну, командуя миноносцем «Смелый», который под его командованием проявлял всегда чудеса храбрости и отваги.

Великая война застала М.К. Бахирева в должности командира крейсера «Рюрик». Блестящие военные дарования быстро выдвинули его в начальники бригады крейсеров, потом – бригады дредноутов и, наконец начальники Минной обороны.

Кто не знал у нас на флоте Михаила Коронатовича, кто его не любил и не относился к нему с глубочайшим уважением! Всегда ровный, спокойный, выдержанный, в минуты опасности никогда не теряющийся и безупречно храбрый, исключительно храбрый. При этом необходимо отметить, что он при такой своей храбрости, прежде чем послать в опасность свои корабли, долго взвешивал и обдумывал, как бы подвергнуть их меньшему риску, и потом все время болел душой, пока они не вернутся обратно.

На вид суровый, молчаливый, но совершенно далекий от какого-либо самомнения, он в кругу офицерской семьи был всегда просто всеми любимый, почитаемый и обаятельный соплаватель. Ему не надо было делать начальнического вида; его и так уважали, и никому даже на ум не пришло бы принять по отношению к нему фамильярный тон.

Адмирал не любил «слов»; он признавал только дело. Катастрофа февральского переворота на него подействовала удручающим образом. Он хотел от всего сразу же совершенно отстраниться, но тяжелое положение, в которое попала Россия после революции, заставило его, верного сына своей Родины, еще остаться на некоторое время, пока не кончится война. Он привел к достойному финалу русский Балтийский флот, доблестно выведя его навстречу сильнейшему врагу, во время боя в Моонзунде.

Потом же, когда война закончилась, он не счел возможным больше оставаться на службе, вышел в отставку и, несмотря на весь риск в то время работы на возрождение прежней Великой России, в особенности в положении столь выдающегося адмирала, как всегда презирая опасность, взял на себя главное руководство подготовлявшимся восстанием на флоте. После неудачи он пал от руки правителей-зверей.

Политики адмирал терпеть не мог и презирал партийных говорунов, губивших страну. Он просто и честно любил Россию, любил всей силой своей самобытной, гордой души, мучился и страдал за нее. Вся красота души М.К. Бахирева сказалась в его словах во время допроса: «Никакой партии я не сочувствую, но люблю Россию», и в ответе на смертный приговор: «Ну что же, над телом вы вольны, но духа моего вы не убьете».

Он был героем и умер, как умирают герои. Его имя никогда не изгладится из истории Русского флота, которому он отдал всю свою душу и жизнь. Это имя – синоним Чести, Веры и Верности, и мы, офицеры Российского императорского флота, всегда будем гордиться нашим незабвенным героем-адмиралом.

В сентябре в заливе с каждым днем становилось все тревожнее и тревожнее. В Ирбенском проливе неприятельские тральщики начали вести упорное траление. По ночам были видны огни и не только в проливе, но и на W от маяка Церель. Это доказывало, что работа ведется не только днем, но и ночью. Очевидно, неприятель, имея сведения о существовании нашей 12-дюймовой батареи, боялся ее обстрела, а потому подготовлял безопасный район для своих кораблей, чтобы ее первым делом уничтожить.

13 сентября погиб, подорвавшись на мине, эскадренный миноносец «Охотник», находившийся в дозоре на Ирбенской позиции. Как только раздался взрыв, команда стремглав бросилась спасаться: разобрала койки, спасательные пояса и стала спускать шлюпки. Вскоре все они были переполнены матросами, из которых никто и не подумал предложить офицерам место. Они же, считая для себя недопустимым просить об этом, остались на миноносце, молча наблюдая за уходившими шлюпками. Миноносец погружался, и скоро вода подступила к палубе, на которой стояли офицеры… С «Охотником» погибли – его командир старший лейтенант В.А. Фок, лейтенант В.К. Панферов и еще два офицера.

Все это время наши летчики беспрестанно доносили о каких-то пароходах в устьях Гросс– и Клейн-Ирбен, а также и о большом количестве мелких тральщиков, систематически работающих вдоль берега.

Неприятельские аэропланы тоже начали проявлять очень живую деятельность, производя непрерывные разведки не только в Ирбенском проливе, но долетая и до Куйваста. Их полеты не ограничивались лишь одной разведкой, и несколько раз они сбрасывали бомбы на нашу 12-дюймовую батарею. Один из таких ночных налетов был для неприятеля очень удачен: бомба попала в погреб для снарядов, который загорелся и почти моментально взлетел на воздух. Не говоря уже об огромной материальной потере для нас, этот взрыв стоил жизни 40 человекам, в том числе доблестным офицерам – капитану 2-го ранга К.В. Ломану и лейтенанту Д.М. Тимофееву.

Таким образом, час от часу положение становилось все более угрожающим. Было ясно, что в ближайшем будущем можно ожидать решительных действий со стороны неприятеля. При нашем внутреннем брожении это создавало особенно нервное и тяжелое настроение.

29 сентября пришло известие, что неприятель под прикрытием морских сил, в состав которых входят и дредноуты, высаживает десант в бухте Таггалахт.

В силу такого известия, все силы Рижского залива получили приказание быть в получасовой готовности.

Опасаясь прорыва неприятеля на Кассарский плес, адмирал Бахирев послал для охраны Соэло-Зунда миноносцы «Генерал Кондратенко» и «Пограничник». Однако было уже поздно: через два часа «Кондратенко» донес, что на плес прорвался неприятельский миноносец, с которым завязался бой. На поддержку была выслана канонерская лодка «Грозящий». Кроме того, было решено при первой же возможности заградить Соэло-Зунд, для чего предназначить плоскодонный заградитель «Припять».

В течение всего дня продолжали поступать сведения об удачной высадке неприятельского десанта. Наши батареи, расположенные в этом районе, оказали противнику очень слабое сопротивление и скоро были сбиты его огнем. Только батарея Сэрро оказала более действенное сопротивление, и ей даже удалось потопить неприятельский миноносец[21].

Почти одновременно другой миноносец подошел к нашей воздушной станции в Паппенгольме и обстрелял ее. Нашим летчикам ничего не оставалось, как перелететь с Эзеля.

Около 4 часов дня «Кондратенко» донес, что на Кассарский плес прорвалось еще несколько миноносцев. Адмирал немедленно выслал на помощь «Изяслава», «Грома», «Забияку», «Самсона» и «Новика», который был свободен, так как начальник дивизии находился в Рогокюле.

Когда отряд подошел к Кассарскому плесу, он увидел, что в NO-й части плеса, курсом SO, идут наши миноносцы, имея головным «Десну» под флагом адмирала Старка, который на ней пришел из Рогокюля, затем – «Кондратенко» и «Пограничник». Сзади была видна сильно отставшая канонерская лодка «Грозящий».

В направлении на SW от наших сил, приблизительно тем же курсом, шли неприятельские миноносцы. В наступавшей темноте было очень трудно определить их количество и тип. Казалось, что они были сравнительно старой постройки.

С темнотой бой прекратился и, оставив два миноносца в дозоре, с остальными начальник дивизии вернулся в Куйваст.

На следующее утро, 30 сентября, с рассветом, на Кассарский плес для разведки вышли: «Новик» (флаг начальника дивизии), «Гром», «Изяслав», «Константин», «Победитель» и «Забияка». Обойдя весь плес, отряд не обнаружил неприятеля, только на горизонте были видны какие-то уродливые силуэты пароходов. Расстояние до них было 60–65 кабельтовых. «Новику» и «Грому» было приказано по ним открыть огонь. По-видимому, снаряды сразу же стали ложиться удачно, так как пароходы, сильно задымив, начали уходить. В это время к ним на помощь из-за мыса вышел крейсер типа «Грауденц» и открыл по «Новику» сильный огонь. «Новику», совсем близко подошедшему на этом курсе к острову Даго, пришлось круто повернуть на Ost и уходить. Неприятельские снаряды ложились очень хорошо: после третьего залпа он начал крыть «Новика» и накрывал все время, пока тот не вышел из пределов огня. Трудно объяснить, почему в него не попало ни одного снаряда, так как, уходя, он даже не вилял, а все время шел прямым курсом, причем снаряды ложились у самого борта.

За «Новиком», в строе фронта, отошли и все остальные миноносцы, став на якорь в некотором расстоянии от пролива.

Во время этих боев молодой командир «Новика» капитан 2-го ранга А.К. Пилкин вел себя так, что его предшественник, М.А. Беренс, мог быть вполне спокоен за боевую честь любимого корабля. Своей выдержкой и присутствием духа А.К. Пилкин невольно подчинял себе весь миноносец. Легко ориентируясь в обстановке, он как бы ловил маневры противника и противопоставлял им должные меры. Его советы сильно помогали адмиралу в руководстве боями.

Около 4 часов дня к борту «Новика» ошвартовался заградитель «Припять», который пришел с минами из Рогокюля для заграждения выхода с плеса в море. Команда «Припяти» была очень ненадежна, и потому возникло сомнение, что постановка заграждения будет удачна.

К вечеру погода стала портиться. Ветер сильно засвежел, и начало моросить. Еще засветло начальник дивизии приказал всем миноносцам перейти на якорное место на Шильдауском створе и только сам, на «Новике», остался на том же месте, чтобы лично отправить «Припять» на постановку. Когда же она, конвоируемая миноносцем «Разящий», вышла для выполнения операции, адмирал перешел тоже на Шильдауский створ, где и стал на якорь вместе с остальными миноносцами.

Приблизительно через полтора-два часа после этого было получено радио от «Разящего»: «Экспедиция не удалась, возвращаюсь с “Припятью”». Скоро подошли и они сами.

На следующий день выяснилось, что под влиянием агитации трусливой части команды остальные отказались выполнить постановку, мотивируя слишком большой опасностью; пролив остался открытым для прохода неприятеля. Подобные случаи возможны только, конечно, в революционное время, когда они остаются безнаказанными.

С рассветом 1 октября «Новик» пошел в Куйваст, а «Победителю», «Забияке», «Грому» и «Константину» было приказано идти в дозор на Кассарский плес. В помощь им еще пошла канонерская лодка «Храбрый».

Что касается сухопутного фронта, то к 1 октября в руках неприятеля был уже весь остров Эзель; собирались защищать только остров Моон. Для этого у переправы был поставлен отряд добровольцев с «Цесаревича», «Славы» и других больших кораблей, который сдерживал натиск неприятеля до прибытия ударного батальона из Ревеля.

На острове Эзель продолжала еще держаться 12-дюй-мовая батарея на полуострове Сворбэ, которая в начале высадки неприятеля была настроена очень воинственно, но потом, по мере развертывания событий, стала терять мужество и требовала прислать для поддержки большие корабли. 2 октября туда был послан «Цесаревич», но помощь уже не понадобилась: батарея сдалась. Ему было приказано принять людей, уничтожив ее своим огнем.

Около полудня 1 октября было получено радио «Победителя», что дозорные миноносцы обстреляны неприятельским дредноутом и что в «Гром» попал снаряд, вследствие чего он на буксире канонерской лодки «Храбрый» уходит с плеса.

За этим последовало и второе радио «Победителя», в котором он сообщал, что на плес прорвалось несколько неприятельских миноносцев и что наши миноносцы вступили с ними в бой. На подмогу им была послана канонерская лодка «Хивинец».

Около 3 часов дня было получено третье радио «Победителя», что наши миноносцы с боем отходят и просят помощи. Адмирал Бахирев немедленно послал на плес «Новик», под флагом начальника дивизии, «Самсон» и пять угольных миноносцев.

Подходя к Кассарскому плесу, этот отряд увидел шедшего впереди всех «Забияку» с креном на правый борт и сбитой кормовой пушкой. За ним шли «Победитель», «Константин» и немного в стороне – «Хивинец» и «Храбрый». «Грома» с ними не было. На горизонте, кабельтовых в 60, виднелись почти неподвижные неприятельские миноносцы. Обе стороны поддерживали слабый огонь.

С «Победителя» передали, что «Гром» погиб. Действительно, на горизонте можно было рассмотреть в полупогруженном состоянии какой-то корабль, весь объятый пламенем и дымом. Потом к нему подошел неприятельский миноносец и, очевидно, пытался взять его на буксир. Но вскоре «Гром» окончательно затонул.

По мере того как отряд подходил к месту боя, вокруг него все чаще и чаще стали ложиться снаряды. Подойдя ближе, он увидел, что из-за узости места все наши миноносцы сбились в кучу. Находясь под неприятельскими снарядами и не имея возможности быстро перестроиться, они подвергались очень большому риску, а потому начальник дивизии приказал всем отходить по способности.

Медленно подвигаясь назад, наши суда наконец вышли из сферы огня. Оставив дозор, начальник дивизии с остальными миноносцами вернулся в Куйваст.

Придя туда и ошвартовавшись к транспорту «Либава», все узнали, что там находится командир «Грома» лейтенант АП. Ваксмут[22], которого считали погибшим. Гибель «Грома» произошла при следующих обстоятельствах. Когда неприятельские миноносцы прорвались на плес, наши миноносцы, уходя, дали слишком большой ход, чем развели на мелководье сильное волнение, из-за которого лопнули швартовы, соединявшие «Гром» с «Храбрым». «Храбрый» начал было опять подходить к нему, чтобы взять на буксир, но к этому времени остальные наши суда успели уже отойти. Неприятель, увидев беспомощное состояние «Грома», сосредоточил по нему огонь; в него попало несколько снарядов. Командой овладела паника. Когда подошел «Храбрый», матросы вместо того, чтобы подать швартовы, бросились на него как безумные. Офицерам только и оставалось, что перейти туда же. Командира, который не хотел покидать корабль, увели почти силой. Когда с «Грома» сходили последние из его экипажа, он сильно горел. Пожар особенно свирепствовал в помещении кают-компании, откуда ничего не удалось спасти.

В этом бою «Храбрый» потопил артиллерийским огнем неприятельский миноносец; сам же он не получил никаких повреждений. Вообще действия «Храброго» надо отметить как безукоризненные в военном и высокодоблестные в моральном отношении.

Еще утром того же дня из Рогокюля на «Финне» пришел командующий флотом с некоторыми чинами своего штаба для совещания с адмиралом Бахиревым. Выяснилось, что сухопутные части отказываются сражаться и что рассчитывать на них совершенно нельзя.

1 октября с целью поднять дух батарей на Сворбэ к Церелю выходил «Баян» под флагом адмирала Бахирева, который к вечеру вернулся обратно. На следующий день, как выше упоминалось, эти батареи сдались.

2 октября пришлось констатировать, что Кассарский плес находится в полной власти неприятеля, который его больше не покидает. По инициативе начальника 3-го дивизиона капитана 1-го ранга К.В. Шевелева[23] было решено попытаться вновь овладеть плесом. Туда пошли «Изяслав» (брейд-вымпел начальника 3-го дивизиона), «Автроил» и «Гавриил». Около полудня туда же на «Новике» вышел и начальник дивизии.

Когда «Новик» подошел к плесу, миноносцы капитана 1-го ранга Шевелева уже возвращались. Он доложил адмиралу, что навстречу отряду на плес вышло около семи неприятельских миноносцев; начался бой. Большой перевес в силах противника заставил наши миноносцы повернуть. При этом во время большого хода «Изяслав» коснулся винтами грунта и помял лопасти, а в «Автроил» попал снаряд и сделал ему небольшую пробоину у ватерлинии.

Миноносцы еще некоторое время продержались на плесе, причем подошедшим канонеркам было приказано обстрелять неприятельские дозорные миноносцы. После нескольких залпов с нашей стороны они повернули на W и выпустили дымовую завесу, которая совершенно закрыла их.

За эти дни неприятель еще больше укрепился на острове Эзель. Остров Моон был еще в наших руках. На него с грехом пополам удалось высадить два полка пехоты и ударный батальон. На случай, если бы неприятель начал наступление на остров Моон, для обстрела переправы была поставлена «Слава», которая могла ее обстреливать, сделав себе крен.

Утром 3 октября от Цереля вернулся «Цесаревич», привезя часть батарейных команд со Сворбэ. Из рассказов выяснилось, что неприятель предложил батареям сдаться, обещая всему составу самые лучшие условия плена, если только он ничего не взорвет. 12-дюймовая батарея уже была готова пойти на это, но другие категорически восстали; батареи все же были уничтожены.

Больше на Кассарский плес наши миноносцы проникнуть уже не пытались. Для охраны у его восточного входа были поставлены две канонерки и несколько миноносцев, а затем еще придан и крейсер «Адмирал Макаров», который мог обстреливать всю восточную часть плеса.

Утром же были получены сведения, что неприятель собирается высадить десант с NW-й стороны острова Моон и уже провел на плес транспорты. Помимо того в пролив между островами Эзель и Моон прошли миноносцы, которые начали обстреливать переправу, находившуюся пока в наших руках. «Славе» было приказано их обстрелять; после нескольких ее выстрелов неприятельский огонь прекратился.

Для воспрепятствования высадке со стороны плеса адмирал Бахирев решил ночью атаковать угольными миноносцами неприятельские транспорты и миноносцы, вошедшие на плес и в пролив. Днем на транспорте «Либава» были собраны начальники дивизионов и командиры миноносцев для обсуждения общего плана атаки. В атаку миноносцы было решено выпускать парами, а очередь пар определить жребием.

После заседания начальник дивизии на «Новике» пошел на Шильдауский створ, откуда он должен был лично посылать миноносцы в атаку. В сумерки туда подошли 5-й и 6-й дивизионы, которые должны были идти в атаку. Однако немного спустя пришло радио, что экспедиция отменяется. В дальнейшем выяснилось, что причиной отмены послужило несочувствие некоторых командиров этой операции. После общего совещания начальник 6-го дивизиона капитан 2-го ранга Лекимов собрал у себя особое совещание командиров своих миноносцев, на котором было решено, что экспедиция слишком опасна по сравнению с ожидаемыми результатами. С несколькими командирами он поехал к адмиралу Бахиреву. Видя такое настроение, адмирал отменил операцию. Этот случай доказывает, что общее разложение коснулось не только команд, но и части офицерства.

С рассветом 4 октября «Новик» снялся с якоря и пошел в Куйваст. На пути им было принято радио миноносца «Деятельный», находившегося в дозоре у южного входа в Моонзунд, что на SW видно 17 дымов.

Стало ясно, что неприятель прошел Ирбенскую позицию и что теперь настал решительный момент борьбы. Падение Моонзунда было неизбежно.

Придя в Куйваст, «Новик» ошвартовался к «Либаве». Как раз в это время транспортам было приказано идти в Рогокюль; спешно снявшись с якоря, они потянулись туда.

Одновременно с неприятельскими кораблями над Куйвастом появилась целая туча аэропланов, которые забросали бомбами рейд и пристань. Всюду стояли огромные столбы дыма и воды.

Приблизившись, неприятельские корабли открыли огонь по Вердеру, но вначале были большие недолеты.

В это время наши корабли во главе с «Баяном» под флагом адмирала Бахирева, «Цесаревичем» и «Славой» держались в кильватерной колонне на рейде Куйваст, по направлению О – W; при них держались миноносцы 6-го и 9-го дивизионов. При приближении неприятельских тральщиков наши силы открыли огонь.

Около полудня «Баян» стал на якорь и поднял сигнал: «Команда имеет время обедать». Вскоре после этого, когда неприятельским тральщикам удалось очистить необходимое пространство для больших кораблей, весь рейд оказался под их обстрелом.

Неприятель поддерживал очень сильный огонь. Вокруг находившегося еще на якоре «Баяна» стояла целая стена воды от разрывов снарядов; казалось, что он неизбежно должен погибнуть. Возле «Славы» тоже вставали громадные столбы воды; в ее борту, около носовой башни, отчетливо виднелось несколько пробоин. С большим креном на левый борт и сев носом, она большим ходом шла на север.

«Баян», которому удалось выйти из-под обстрела сравнительно благополучно, шел с пожаром на баке, держа «Славе» сигнал «С», то есть «стоп машины». По-видимому, адмирал Бахирев опасался, что она, сев в канале, закупорит выход всем остальным.

Последним медленно отходил на север «Цесаревич», который энергично отстреливался из своих 12-дюймовых орудий. Он также имел несколько попаданий.

Наконец «Баян» и «Цесаревич» вошли в канал, а «Слава», которая по своей осадке не могла туда войти, была затоплена миной у входа[24], но неудачно, ибо не закупорила канал, как это было желательно. Ее команда была снята миноносцами 6-го дивизиона и отвезена в Рогокюль. В это время там уже приступили к полной эвакуации и уничтожению всего, что нельзя было вывезти.

К 5 октября все силы Рижского залива сосредоточились у Вормса. В ту же ночь адмирал Бахирев предполагал вывести их из Моонзунда, так как поступили сведения, что неприятель намеревается отрезать и уничтожить в Моонзунде все наши корабли.

Однако в эту ночь выйти судам из Моонзунда не удалось: тральщики не протралили выходной фарватер. Только через сутки все суда прошли в Финский залив. Утром 7 октября силы Рижского залива были в Лапвике.

Там мы получили известие, что 5 октября один из неприятельских миноносцев, идя Шильдауским створом, наскочил на нашу мину и быстро затонул. Это был миноносец «S-64».

Короткий переход в Лапвик был очень труден, так как у входа в Моонзунд неприятелю удалось поставить заграждение. Оно было затралено в самый последний момент и то только благодаря личной энергии начальника отряда тральщиков. Несмотря на полное нежелание команд работать ночью, в свежую погоду, он все-таки заставил их это сделать.

Так кончилась эпопея упорной защиты Рижского залива и Моонзунда, длившаяся целых три года. Все труды, все жертвы, положенные на это дело, пошли прахом; все было потеряно из-за предательства и трусости гарнизонов островов и команд батарей. Конечно, нельзя всецело винить в этом только серую массу солдат и матросов, в которую в самый решительный момент войны были брошены лозунги о мире и тем самым преднамеренно подорваны дисциплина и авторитет офицеров. Главная вина лежит не на них, а на тех февральских заговорщиках и деятелях революционного подполья, которые своим переворотом толкнули Россию на путь позора и гибели…

Никогда бы неприятелю не удалось так легко овладеть Рижским заливом и Моонзундом, если бы не революция. Благодаря мероприятиям императорского правительства, его оборона в 1917 году становилась действительно грозной.

Так, весной могла уже действовать начатая постройкой в ноябре 1916 года 12-дюймовая батарея у Цереля, а две легких – были совершенно готовы. На Мооне и Вердере батареи были закончены еще раньше. С прорытием Моонзундского канала до 30 футов в залив беспрепятственно вводились все крейсера, «Цесаревич» и «Слава». В этом году он был бы доведен до 40 футов глубины, а тогда в Рижский залив в любое время можно было ввести «Андрея Первозванного», «Императора Павла» и даже дредноуты. К этому следует еще добавить, что в строй вошли все новые миноносцы и подводные лодки, которые, базируясь на Рижский залив, значительно усиливали его оборону. Хорошо обученный, прошедший через ряд непрерывных боев личный состав кораблей и опытная прислуга батарей, которые были до революции, не будь ее, тоже являлись бы гарантией должного отпора противнику. Только наступивший развал довел оборону залива до такого жалкого состояния, что неприятелю не надо было ни умения, ни особого геройства, чтобы его занять. Одного его вида было достаточно, чтобы деморализованные сухопутные части немедленно впадали в панику и сдавались без сопротивления[25]. Что же касается флота, то и на его относительную боеспособность положиться было нельзя.

После сдачи Моонзунда «Новик» еще некоторое время находился в составе Минной дивизии, стоявшей в Лапвике; затем он был отправлен в капитальный ремонт на Балтийский завод в Петрограде и, таким образом, уже ни в чем участия не принимал. Впрочем, военно-морских действий больше уже и не было. Балтийский флот быстро разлагался в гаванях Гельсингфорса, Кронштадта и Петрограда.

В моем представлении рисуется «Новик»; не прежний гордый красавец, но скорбный и забытый…

Его не узнать. Облупившаяся серая краска, голые мачты, кое-где – доски, которыми заколочены разные отверстия; всюду – грязь и ржавчина. Внутри – та же мерзость запустения. Только грациозные обводы свидетельствуют о его былой, совершенной красоте.

Кругом высятся мрачные эллинги со стеклянными крышами, стапели для больших кораблей, закопченные здания мастерских. Все – на прежних местах, как было и много лет тому назад. Но тогда это жило и работало: неугомонно шумели станки, стучали зубила чеканщиков, молотки клепальщиков, жужжали пневматические сверла. Сотни рабочих рук трудились днем и ночью, создавая морскую мощь России. Теперь все это погружено в мертвый сон; не клубится больше дым из высоких заводских труб, не слышно гудков и грохота вагонеток.

У набережной, против Балтийского завода, стоят огромные корпуса недостроенных линейных крейсеров «Измаил» и «Кинбурн». Там же ошвартовались и многие другие суда, пришедшие было для ремонта после долгих, тяжелых плаваний. Всюду – гробовая тишина, в которую не врывается ни один посторонний звук извне. Только Нева спокойно и плавно несет свои воды и, омывая корабли, что-то тихо журчит им в утешение.

«Новик», «Новик»!.. За что Тебе, пережившему иные дни, дни блеска и подвигов, суждена такая горькая участь? Встают ли в Твоей душе воспоминания о прошлом, когда Ты, как стрела носился по водной шири, бороздя ее по разным направлениям?..

Еще находясь на стапеле, Ты уже привлекал к себе внимание всего мира. Ты был гордостью своих строителей. Тобою все любовались как совершенством судостроительной техники. На пробе Ты превзошел ожидания, дав больший ход, чем все предполагали.

Вот Ты в строю, и Балтийский флот гордится Тобою как лучшим кораблем. Государь назначает смотр и идет на Тебе в море. Под императорским брейд-вымпелом Ты гордо, будто сознавая, кого несешь на себе, летишь вперед…

Государю Ты очень понравился, и с большим интересом он всего Тебя осмотрел, побывав и в турбинных отделениях, и в кочегарках.

Война… С первых же дней ее Ты – всегда впереди. Без Тебя не проходит ни одной операции, ни одного похода. Ты все время в Рижском заливе, где сосредоточивается главная борьба.

С начала весны, при не растаявшем еще льде, и до зимы Ты непрерывно плавал. Штормы, туманы, пурга – ничто Тебя не останавливало. Днем и ночью, по первому же зову, Ты был готов сняться с якоря. Ты бесшумно скользил в темноте ночей, неся во вражеские воды свои гибельные мины. Часто Ты возвращался совершенно обледенелый, но неизменно счастливый и гордый выполненной задачей…

Ты был неуязвим. Ни мины, ни снаряды, ни бомбы не коснулись Тебя, и как завороженный. Ты ходил среди заграждений. Сам же, участвуя в боях, перестрелках и постановках мин, Ты нанес противнику тяжкий вред: от Твоих мин и снарядов погибло и потерпело повреждения не менее двенадцати его кораблей…

Твоя жизнь была краткой, но яркой[26]. Ты сумел поддержать славу и традиции порт-артурского крейсера. Дай Бог, чтобы на той высоте, на какой Ты был, оказался и будущий «Новик».

Пронеслись годы, и Ты превратился в старика. Может быть, Ты уже и не увидишь возрождения Царской России и ее флота. Передай же преемнику своего имени Твою душу, Твое счастье и лихость. Да будет тот «Новик» самым лучшим, быстроходным и красивым кораблем нашего флота! Пусть Твое имя говорит флоту о великих и страдных днях, пережитых Тобою, говорит о Твоей безупречной службе Царю и России…

III

Судовые комитеты. «Центробалт». Натравливание команд на офицеров. Снятие погон. Уничтожение званий кондукторов и сверхсрочнослужащих. Переименование кораблей. Образование союзов. Делегация офицеров у Керенского. Смещение Максимова и назначение контр-адмирала Д.Н. Вердеревского. Его конфликт с Временным правительством. Назначение А.В. Развозова. Корниловское выступление. Убийство четырех офицеров «Петропавловска». Взгляд Керенского на это злодеяние. «Углубление революции» на флоте. Выборы в Учредительное собрание. Большевистский переворот. Гибель «Гепарда» и «Бдительного». «Морская коллегия». Модест Иванов. Упразднение должности командующего флотом. Уход Развозова, Бахирева, Беренса и других офицеров. Декрет о «красном флоте». Беспокойство команд в связи со слухами о германском десанте. Избрание вице-адмирала Развозова и его арест. Германская эскадра в Гангэ. Уничтожение «АГ-11», «АГ-12», «АГ-15», «АГ-16», «Оланда» и «Ястреба». Ультиматум об уходе из Гельсингфорса. Уничтожение английских подлодок. Переход флота в Кронштадт. Суд и казнь А.М. Щастного Первой большой реформой после переворота в организации флота явилось образование судовых комитетов. Возникли они самочинно, но почти немедленно были узаконены Временным правительством, которое приказало, чтобы выборы были произведены на всех кораблях.

Этот выборный орган встал между командным составом и матросами. По идее он должен был ведать только вопросами внутренней жизни команды: распределением на работы, кормлением, съездом на берег и наказаниями. Однако вскоре комитеты стали вмешиваться во все решительно распоряжения по кораблю. Несмотря на военное время, они созывали общее собрание команды для обсуждения приказа о выходе в море, выносили порицания и выговоры всем офицерам, не исключая и командира, и так далее; попутно решался и какой-либо политический вопрос государственного значения. Резолюции публиковались обыкновенно в одном из демократических органов. Бывало, например, что судовой комитет от имени команды какого-нибудь сторожевого судна «Куница», состоявшей всего из двадцати человек, требовал немедленного заключения мира «без аннексий и контрибуций», передачи всей власти советам или еще что-нибудь в том же роде, причем заявлял, что готов с оружием в руках поддержать эти требования.

Чем дальше шло углубление революции, тем больше комитеты забирали в свои руки власть. Главным образом они старались «показать свои права» командному составу, авторитет которого благодаря этому падал с каждым днем. Среди матросов комитеты, за редким исключением, пользовались большим влиянием. Но и тут все шло гладко только до тех пор, пока их распоряжения не шли вразрез с желаниями команды. Едва лишь выносились неприятные постановления, вроде ограничения съезда на берег или увольнения в отпуск, требования исполнения некоторых обязанностей, наложения наказаний и так далее, как сейчас же шел ропот и начинались требования о переизбрании комитета.

В первое время в комитеты выбирались наибольшие крикуны, особенно проявившие себя во время переворота. Вскоре, однако, ввиду возникновения всевозможных революционных организаций – комиссий, съездов и тому подобных, требовавших ежедневно все новых и новых представителей от кораблей, все они разъехались. На кораблях остался хотя и более спокойный элемент, но совсем серый, который не мог сам разобраться в возникающих вопросах. Он слепо действовал по указаниям центральной инстанции, которая сосредоточивалась сначала в местных советах депутатов, а потом в Центральном комитете Балтийского флота, или же следовал нашептываниям негласных агентов большевиков.

Бывали случаи, что в состав комитета выбирались и офицеры, которые пользовались любовью команды; тогда, если они были энергичны, им легко удавалось руководить комитетом и проводить в нем любое решение. Впрочем, они держались там недолго и забаллотировывались при следующих же выборах. Упорная агитация достигала своей цели. Чем дальше шло время, тем реже становились случаи выбора офицеров; комитеты уже состояли исключительно из матросов.

Центральный комитет Балтийского моря, или сокращенно – «Центробалт», возник несколько позднее и состоял из уполномоченных от отдельных частей флота и портов, например: бригад линейных кораблей и крейсеров, Минной дивизии, Кронштадтского порта и так далее… Устав его был выработан на первом съезде представителей Балтийского флота в Гельсингфорсе. Центробалт сразу же стал домогаться полноты власти и вел непрерывную борьбу со штабом флота и самим командующим. Имея энергичную поддержку в центральных революционных инстанциях, он понемногу стал захватывать административную часть, а впоследствии даже добился того, что должность командующего флотом была вообще уничтожена и вся власть передана ему[27]. Соответственно с ростом значения Центробалта увеличивался и его состав, почти исключительно состоявший из матросов (только вначале там был один офицер). Раньше скромно ютившийся на пароходике «Виола», он забрал теперь в свое распоряжение императорскую яхту «Полярная Звезда», а потом – и «Штандарт».

Члены Центробалта по своему умственному развитию были несколько выше комитетов, но настроены значительно резче в революционном духе. В специальных вопросах техники морского дела они ровным счетом ничего не смыслили. На этот комитет возлагались все отрасли управления флотом, кроме одной – оперативной; главным образом, конечно, политические дела.

Вопросы разбирались секциями; незначительные – ими же и решались, а более важные обсуждались на «пленарном» заседании всего комитета. Если вопрос был чрезвычайной важности, когда комитет не хотел брать на себя всей ответственности, то назначалось общее собрание вместе с судовыми комитетами или представителями от различных кораблей.

Мне пришлось быть на одном «пленарном» заседании Центробалта на «Штандарте». В столовой яхты, еще совсем недавно роскошной, а теперь уже сильно загрязненной, сидело около тридцати человек, весьма мало похожих на матросов. Это были какие-то дегенераты, с невероятными прическами, одетые, как придется: кто – просто в тельниках, кто – в синих фланелевых рубахах «навыпуск» и так далее. Часть из них сидела, развалясь, вокруг стола и нещадно дымила папиросами; другие же полулежали на диванах вдоль стен. Председатель, читая рассматриваемые вопросы, часто путал содержание и немилосердно коверкал сложные слова; произношение их, видимо, доставляло ему огромное удовольствие. Когда дело шло о каком-нибудь сложном техническом вопросе, члены «собрания» слушали его очень рассеянно; такой вопрос проходил быстро, без всяких прений и споров, хотя бы и был чрезвычайно важен для флота. Но стоило только зайти речи о понятной сфере, как – о жалованьи, обмундировании, отпусках, кормлении и в особенности о политике, моментально из-за каждого пустяка поднимался настоящий «сыр-бор»: прения, споры и в конце концов – личная перебранка отдельных членов комитета. Страсти то разгорались, то остывали. Нередко в таком сумбуре слов и понятий предлагались самые курьезные постановления и с серьезным видом обсуждались в течение долгих часов. Это было заседание детей, старавшихся походить на взрослых.

Так началось коллективное управление – сначала отдельными кораблями, а потом и всем флотом. История всех стран и веков осудила и доказала полную абсурдность такой системы управления военной силой. Но революционные деятели упорно проводили этот принцип и старались на разных собраниях и митингах доказать его жизненность, ссылаясь на недоверие масс к единоличному управлению. Этим они достигли того, что флот стал разлагаться и терять боеспособность. Впрочем, так как их цель заключалась именно в этом, то они только избрали более верный и скорый способ действий.

Следствием процветания комитетов явилось обсуждение вопросов о выходах в море и на стрельбу, о зимовке, относительно выполнения приказаний о постановке мин или какой-либо другой боевой операции и тому подобное. Часто команды отказывались исполнять приказания, полученные и от самого командующего флотом. Например, «Слава» пошла в Моонзунд только после целого ряда уговоров; заградитель «Припять» в самый решительный момент защиты Кассарского плеса отказался идти ставить заграждение, а тральщики отказывались работать. Можно много еще насчитать подобных случаев, явившихся следствием коллективного управления.

В то время как одна часть флота находилась на передовых позициях и готовилась оказать сопротивление врагу, другая – «митинговала» в тылу.

Главное старание агитации было направлено на то, чтобы ни в коем случае не допустить единения офицеров с матросами, дабы последние не могли подпасть под их влияние.

Когда после переворота стало ясно, что в Гельсингфорсе и Кронштадте офицерство больше не опасно, то есть не пользуется никаким влиянием, сейчас же должное внимание было обращено и на Ревель. Как выше упоминалось, переворот носил там совершенно мирный характер, и офицерство пока не утратило влияния на команды.

В конце марта и в начале апреля там уже началась усиленная агитация, очень умно рассчитанная на более или менее воинственное настроение части команд. В городе и на кораблях стали циркулировать упорные слухи, что среди офицеров есть много германских агентов, причем указывалось на всех офицеров с иностранными фамилиями. Это возымело действие. Были арестованы: начальник 4-го дивизиона миноносцев, командир миноносца «Пограничник», начальник 2-й партии траления, заведующий обучением отряда подводного плавания и один летчик. К целому ряду других офицеров с иностранными фамилиями были предъявлены обвинения в «шпионаже».

Этого было мало. Вскоре всюду стали распространяться и другие слухи, слухи о злоупотреблениях при кормлении команд и ремонте кораблей. Команды с жадностью ухватились за них, рассчитывая получить деньги, которые можно было бы поделить между собою. Без всякого основания подверглись аресту бывшие ревизоры «Рюрика», «Баяна», «Двины» и многих других кораблей, а несколько командиров оказалось под подозрением.

Хорошие отношения сразу начали портиться; возникло недоверие. Видя опасность такой агитации, офицеры стали было энергично бороться против нее, но из этого ничего не вышло.

Одновременно с арестами на кораблях произошел и еще один инцидент, но уже в городе, с адъютантом коменданта крепости. Его команды не любили за строгость. Во время переворота он, предугадывая месть, хотел скрыться из Ревеля, но был задержан и привезен обратно. Сперва его посадили в командный карцер, но потом решили перевести в береговое арестное помещение и среди белого дня повели туда под конвоем четырех матросов. Собравшаяся вокруг толпа переобула его в лапти, повесила другую пару на шею, а в руки заставила взять метлу. В таком виде она провожала его, награждая побоями, до самого арестного помещения. Ни конвой, ни члены «советов» нисколько не пытались прекратить это бесчинство.

Этот инцидент дискредитировал офицерство и, пройдя совершенно безнаказанно, позволял поднять голову его врагам. Одним словом, Ревель стал догонять Гельсингфорс и Кронштадт.

Следующими причинами обострения отношений между офицерами и командами на флоте послужили вопросы о снятии погон и уничтожении званий кондукторов и сверхсрочнослужащих.

Офицерство очень дорожило своей исторической формой, которая уже больше века держалась на флоте, но, понимая момент, готово было подчиниться требованию об ее изменении. Этот вопрос был особенно взвинчен на 2-й бригаде линейных кораблей, «каторжной бригаде», где едва не произошли новые эксцессы.

Для срочной ликвидации этого вопроса в Гельсингфорсе было собрано общее собрание морских и сухопутных офицеров.

Собрание вышло очень многолюдным и бурным. Офицерам воочию пришлось убедиться, что и в их среде далеко не все обстоит благополучно.

Так, генерал-майор Алексеевский, говоря с эстрады, сорвал с себя погоны и бросил их на пол со словами: «Довольно!.. я не могу больше носить царских погон: они давят мне плечи… Если вы думаете, что они для меня что-нибудь значат, то жестоко ошибаетесь…» Офицеры были прямо ошеломлены диким поступком седого генерала, который так легко отрекся от всего того, чему служил всю свою жизнь…

Не менее позорное выступление было и со стороны подполковника корпуса гидрографов А. Ножина. Он тоже сорвал свои погоны, тоже бросил их на пол, но пошел еще дальше: стал топтать ногами… «Эта проклятая эмблема царской власти жжет меня, – истерически выкрикивал он, ударяя себя в грудь. – Я всегда стыдился этой ливреи и краснел за нее, встречая товарищей – борцов за свободу…»

Было ясно, что своим поведением и Алексеевский, и Ножин рассчитывали обратить на себя внимание присутствовавших тут же представителей совета рабочих, солдатских и матросских депутатов. На протесты возмущения некоторых офицеров Ножин, потрясая кулаками, начал уже выкрикивать угрозы о «расправе». Тогда председатель собрания категорически потребовал от него прекратить подобное выступление.

В силу создавшегося положения, собрание решило послать своих представителей к командующему флотом с просьбой разъяснить им его отношение к вопросу. В ответ на это Максимов сорвал с себя погоны и сказал, что он издает приказ об их уничтожении. Тогда собрание, во избежание новых эксцессов, приняло резолюцию – немедленно снять погоны и надеть нарукавные нашивки. Однако в последующие дни было много случаев, когда на улицах Ревеля и Гельсингфорса толпы солдат и матросов нападали на офицеров, не снявших еще погоны.

Так обстояло дело с погонами. Второй вопрос – о кондукторах и сверхсрочнослужащих – был гораздо серьезнее. С их уходом флот лишался своей главной технической силы, а они между тем выбрасывались на улицу, без всяких средств к жизни; в большинстве же случаев это были многосемейные люди. Все они долголетней практикой приобретали огромный опыт и являлись лучшими помощниками офицеров по всем отраслям техники. Упразднением этих корпораций был нанесен непоправимый вред боеспособности флота: он оказался без главных специалистов.

Агитация против кондукторов и сверхсрочнослужащих велась очень упорно. Она была основана на том обвинении, что при прежнем режиме они играли роль «жандармских и полицейских агентов», так как обо всем доносили по начальству. Подобная агитация имела огромный успех, и жизнь этих бедных людей на кораблях, в особенности на больших, прямо висела на волоске. Никто, кроме офицеров, за них не заступался; меньше же всего в этом отношении сделал командующий флотом, хотя, казалось, кому, как не ему, было важно не допустить проведения такой меры. Заступничество офицеров имело, конечно, скорее отрицательный, чем положительный, результат. Командующий флотом, с такой же легкостью, как снял погоны, издал приказ и об уничтожении этих корпораций.

В числе других революционных реформ Временного правительства нельзя не отметить еще признания им переименования командами своих кораблей.

От самого зарождения нашего флота с наречением имен кораблям была связана особая традиция. Имена давались обыкновенно в честь верховных вождей флота, в честь его героев, в память былых побед и Святых, в дни которых были одержаны эти победы. Когда корабль за старостью кончал свою службу, погибал в бою или при крушении, то его именем назывался какой-либо из вновь строившихся кораблей.

Таким образом, славные имена не терялись, а переходили из поколения в поколение, и каждый корабль имел свое прошлое, свою историю. Со старым именем в молодой корабль как бы вселялась душа его предшественника; к нему переходили его былые заветы и традиции. Его экипаж гордился делами своих предков и старался в свою очередь поддержать их славу, вплести новые лавры в их венок.

Имя корабля всегда было дорого для личного состава. С военно-воспитательной точки зрения это имело огромное значение.

Когда вспыхнула революция, команды под влиянием всеобщего угара принялись переименовывать свои корабли на революционно-демократический лад. В большинстве это коснулось тех кораблей, которые носили имена императоров или императорские титулы.

Так, линейный корабль «Император Павел I» был переименован в «Республику» и маститый «Цесаревич» – в «Гражданина».

В этом отношении особенно старался «красный» Кронштадт. Старый линейный корабль «Император Александр II», некогда – гордость России, принимавший участие в подавлении мятежа на острове Крит, получил название «Заря Свободы»; учебное судно «Рында», представитель еще парусного флота, совершившее не одно кругосветное плавание, превратилось в «Освободителя».

Немного позже совершенно новый эскадренный миноносец «Владимир» был назван «Свободой», а учебное судно «Двина» стало опять «Памятью Азова»: это имя было отнято у него за бунт в 1906 году, во время которого команда перебила офицеров.

Не миновал той же участи и Черноморский флот. Новым линейным кораблям были даны следующие названия: «Императору Николаю I» – «Демократия», «Императрице Екатерине Великой» – «Свободная Россия» и «Императору Александру III» – «Воля». Мне лично пришлось наблюдать в Цусимском бою гибель предшественника последнего из этих кораблей. Весь разбитый японскими снарядами, без труб и в дыму непрерывного пожара, он шел во главе эскадры вместо выбывшего из строя флагманского броненосца «Суворов». Его минуты были сочтены; он кренился все больше и больше. Но перед тем как совсем уже перевернуться, «Император Александр III» послал противнику еще один, последний залп… С него не спасся ни один человек.

Линейный корабль «Пантелеймон» и крейсер «Кагул» получили прежние названия – «Князь Потемкин Таврический» и «Очаков», которых они лишились за бунт в 1905 году. Однако вскоре первый был опять переименован, на этот раз уже в «Борца за свободу». Имя «великолепного князя Тавриды» было сочтено недемократичным.

Только случайно старик «Ростислав», самый образцовый корабль Черноморского флота, всегда высоко державший знамя верности, избег той же участи и не был переименован в «Единение». Сначала ему ничего не угрожало, но потом вдруг нависла опасность. В Севастополь приехал сын известного предводителя бунта на «Очакове» в 1905 году лейтенанта П. Шмидта. Ему устроили торжественную встречу. Увидев на ленточках у некоторых матросов надпись «Ростислав», Шмидт сказал: «“Ростислав” – да? Ваш корабль это грязное пятно на всем Черноморском флоте: он усмирил “Очакова”, а его команда расстреливала моего отца…» Поднялся страшный галдеж. В тот же день на «Ростиславе» экстренно собрался судовой комитет. Долго спорили, кричали, и дело доходило чуть ли не до драки, но ни на чем не порешили и по случаю ужина отложили заседание до следующего дня. На следующий же день вопрос утратил остроту и как-то больше уже не поднимался.

Все эти новые официальные названия прививались плохо. Они мало что говорили флоту и совершенно не выражали лица корабля; даже сугубо революционные матросы часто называли свои корабли старыми именами.

Одним из характерных явлений революции было возникновение на флоте бесчисленных союзов политического и профессионального характера. Объединялись решительно все «товарищи»: музыканты, шоферы, доктора, фельдшера, санитары, чиновники и так далее. При объединении они прежде всего должны были выяснить свое отношение к революции, показать свое «политическое лицо», или иначе – «платформу».

Эти союзы сейчас же принимались вырабатывать для своих членов новые права; повышать ставки заработной платы или жалование, уменьшать число рабочих часов и вести непримиримую борьбу с какой-нибудь организацией «буржуев». Это называлось защищать интересы своей корпорации. Чем демократичнее был союз, то есть чем из более низших служащих он состоял, тем имел больший успех в своих домогательствах. Например, «союз санитаров» забрал главную роль в госпиталях; «союз фельдшеров» оттеснил докторов; «союз вольнонаемных служащих портовой конторы» вмешивался в управление портом и так до бесконечности.

Офицерство было меньше всех подготовлено к борьбе за свои права и прерогативы. Кроме того, насколько приветствовались всякие профессиональные союзы, настолько косо смотрели на «объединение» офицеров. Революционные власти видели в этом опасность для «завоеваний революции» и зорко следили за офицерами, ограничивая все их попытки возвысить голос в свою защиту. Если же кто и нуждался в защите, так это именно офицерство, которое безнаказанно подвергалось оскорблениям, арестам и всевозможным притеснениям.

В Гельсингфорсе, где положение офицеров было особенно тяжелым, среди них возникла идея организовать тоже союз, но без всякой политической окраски. Однажды они собрались на учредительное собрание. Про это сразу стало известно Совету рабочих, солдатских и матросских депутатов, который сейчас же прислал своих представителей. Они стали доказывать, что раньше чем составить союз, офицеры должны установить «платформу», чтобы демократия убедилась в их искренности. Как ни старались офицеры доказать, что они стоят вне политики и беспрекословно исполняют распоряжения Временного правительства, члены совета упорно стояли на своем и стали угрожать, что не допустят образования союза. Пришлось изобретать «платформу». Какой же могла быть платформа офицеров? Воспитанные в понятиях старых традиций и старого духа, они тем не менее не могли не считаться с обстановкой момента. Поэтому им оставалось только принять платформу законности, права и порядка.

Платформа вышла несложной. В ней не говорилось ни про «завоевания революции», ни о всемирном пролетариате и власти советов, но только о подчинении Временному правительству. Местным демагогам она не понравилась: они остались при убеждении, что офицерство – ненадежно и что за ним надо посматривать.

В то время политика настолько вскружила всем головы, что нельзя было подойти даже к самому простому вопросу, чтобы не потратить бесконечные часы на споры о политической платформе.

Характерным примером в этом отношении явился 1-й Всероссийский съезд офицеров армии и флота в Петрограде. Созвал его Петроградский союз офицеров, кстати настроенный очень «революционно». Офицеры съехались со всех концов России, но, конечно, офицеров тыла было больше, чем с фронта. Приехали и морские офицеры от флотов всех морей.

Кадровые офицеры фронта и морские просто понимали задачу, а именно – что они должны выяснить общее состояние армии и флота, свое положение после переворота и выработать то направление, которого следует держаться. Другие же офицеры, главным образом из недоучившихся студентов, еще с университетской скамьи зараженных социализмом и политиканством, требовали прежде всего выяснить отношение офицерства к революции. Полились нескончаемые прения. Каждый старался блеснуть красноречием и преданностью «завоеваниям революции». Заседания тянулись по десять – двенадцать часов в сутки и привели только к тому, что все разделились на три группы: первая стояла на платформе Временного правительства, вторая – на платформе Совета рабочих и солдатских депутатов и третья – вне политики, то есть «дикие».

Когда же наконец через неделю обсуждение платформы закончилось, то на остальную программу осталось всего три дня. Ее, конечно, пришлось скомкать, благо к тому времени многие уже разъехались. Съезд кончился ничем. Он только внес в души многих офицеров горькое разочарование в возможности единения офицерства.

Несмотря на все препятствия, все же на Балтийском флоте возникли два офицерских союза: один в Ревеле, а другой, позже, в Гельсингфорсе. Впоследствии они слились вместе и просуществовали до перехода флота в Кронштадт.

Роль этих организаций была очень незначительной, так как офицерам нельзя было даже громко заявлять свое мнение; иначе союз разогнали бы сейчас же. Да и само офицерство как-то мало приспособлялось к политике и к подобным организациям относилось весьма скептически, прибегая к ним только в случаях большой опасности.

Вышеописанный период охватывал конец марта, апрель и начало мая и, таким образом, совпал с приготовлением к летней кампании. Пока что флот еще держался, и те корабли, которым надлежало быть в Рижском заливе, вышли туда своевременно. Другие работы по восстановлению позиций были тоже выполнены, и, таким образом, в техническом отношении обороноспособность Балтийского театра оставалась нормальной.

Конец мая и июнь ничего нового не принесли; положение было по-прежнему неопределенным и служило отражением событий в Петрограде. Во всяком случае, настроение было далеко не спокойным. Работа по «углублению революции» шла полным ходом, и команды левели с каждым днем. По адресу Временного правительства все громче и громче стали раздаваться брань и угрозы.

Тогда среди офицеров на флоте преобладал еще взгляд, что Керенский, бывший одновременно и главой правительства и военно-морским министром, является исключением из общереволюционного синклита. У нас на него смотрели как на «русского Монка». Впрочем, не одни только морские офицеры ошибались в оценке Керенского: о его «удивительной порядочности и честности» почему-то твердила вся Россия.

Поэтому, когда на флоте стали усиливаться большевистские течения, то, чтобы в Петрограде не заблуждались относительно истинного положения на нем, офицерский союз послал к Керенскому делегацию из двух лиц.

Приехав в Петроград, эти офицеры явились на квартиру морского министра, где в то время жил Керенский, и объяснили цель своего приезда. Им было предложено несколько обождать в приемной, так как «министр завтракает». Прождав час, офицеры спросили, долго ли им придется еще ждать. Оказалось, что «министр лег немного отдохнуть». Прошел еще час. Опять напоминание о своем существовании. Ответ гласил: «Министр уже встал, но спешно вызван на митинг. Он сказал, что скоро вернется». Только через полтора часа в приемную вошел дежурный офицер, который наконец сообщил, что Керенский просит пройти в кабинет, куда сейчас придет.

Керенский вошел туда, окруженный целой свитой, со снисходительно-величественной улыбкой на лице. Поздоровавшись с делегатами и пригласив всех сесть, легким наклоном головы он дал понять, что готов слушать.

Один из делегатов начал подробно излагать положение вещей, которое и тогда имело уже катастрофические симптомы. Казалось бы, эти сведения не могли не интересовать морского министра и главу государства. Ведь ему говорили офицеры, только что прибывшие с места и отлично знакомые с состоянием флота. Кроме того, это была не случайная беседа, а специальное сообщение уполномоченных от офицеров Балтийского флота; таким образом, их устами как бы говорили все наши офицеры.

Проговорив несколько минут, делегат взглянул на «министра» и… осекся. На бледном, бесцветном, с маленькими глазками лице «народного вождя» он прочитал не только безразличие, но и смертельную скуку: скоро ли, мол, меня оставят в покое… Было ясно видно, что ему решительно все равно и до делегатов, и до пославших их офицеров, и до самого флота.

Несколько минут длилось глубокое молчание. Офицеры ждали со стороны Керенского хоть малейшей реплики, чтобы знать, продолжать ли говорить дальше. Однако Керенский был точно в забытьи. Тогда кто-то из лиц его свиты почтительно напомнил ему, что «доклад уже кончен». Очнувшись, тот пробормотал несколько слов благодарности за «столь ценную информацию» и стал прощаться.

Офицеры вышли в полном недоумении и молча переглянулись. Они поняли, что если во главе армии и флота останется присяжный поверенный, то добра ждать нечего. Пожалуй, любая делегация от «товарищей-матросов» с требованием об увеличении жалования или пайка встретила бы другое отношение, но что за смысл «возиться» с офицерами!

Увы! У власти стоял не «Монк», а просто… Керенский.

Июль ознаменовался тем, что Временное правительство наконец отстранило от командования флотом Максимова и назначило на его место контр-адмирала Д.Н. Вердеревского. Смена не обошлась без инцидента. Максимов сначала категорически воспротивился этому. Он был поддержан сильно обольшевистившимся дредноутом «Петропавловск», который даже ультимативно заявил, что откроет огонь по «Кречету», если только в должность вступит новый командующий флотом. При этом «Петропавловск» демонстративно поднял второй флаг командующего флотом.

Адмиралу Вердеревскому пришлось долго уговаривать Максимова. В конце концов, тот согласился и послал телеграмму на «Петропавловск», которой «умолял» спустить флаг и подчиниться новому командующему. Инцидент был исчерпан, и адмирал Вердеревский вступил в командование.

Новый командующий хорошо понимал положение, в котором находился флот. С первых же шагов ему стало ясно, что едва ли теперь, после хозяйничанья Максимова, можно что-либо изменить к лучшему. Дни проходили в непрерывных переговорах и уговорах: на разных кораблях то и дело возникали самые невероятные конфликты и недоразумения. Только и приходилось что-нибудь улаживать, объяснять, разъяснять и доказывать.

В это время в Гельсингфорсе собрался 1-й съезд представителей всех портов и частей Балтийского флота. Приехали и кронштадтские представители, из-за которых начались новые недоразумения. Они требовали введения мер демократизации, самочинно проведенных ими в Кронштадте: уничтожения кают-компаний и передачи их в пользование матросов, уничтожения чинов, и, наконец уничтожения должности командующего флотом. Только благодаря представителям Минной дивизии, бригады крейсеров и влиянию самого командующего флотом удалось отклонить эти пожелания.

В начале июля в Петрограде вспыхнуло первое восстание большевиков. Временное правительство очутилось в очень критическом положении и в момент паники потребовало от командующего флотом немедленной присылки нескольких миноносцев. Центробалт энергично восстал против поддержки правительства, и команды не пожелали идти. Тем временем правительство одержало верх. Почувствовав под собою почву, оно потребовало от адмирала Вердеревского отчета и приказало ему явиться в Петроград.

Адмирал немедленно отправился туда на миноносце и по приходе сейчас же поехал на квартиру морского министра. Там его встретил только дежурный офицер, хотя всем заранее уже было известно о его прибытии. Дежурный офицер ничего не мог объяснить толком и имел растерянный вид. Вдруг через несколько минут в комнату во главе солдат вошел караульный офицер, который объявил адмиралу, что он арестован именем Временного правительства. Вердеревский был отведен в одну из пустых квартир в доме Морского министерства.

Этот арест страшно возмутил не только офицеров, но и команды. Немедленно был потребован отчет уже от самого Керенского. После нескольких настойчивых запросов наконец пришел ответ, что адмирал обвиняется в государственной измене и что для разбора дела назначено чрезвычайное следствие. Первые дни казалось, что ему угрожает серьезная опасность, но потом как-то вышло, что следствие ни к чему не привело, и адмирал был выпущен на свободу, а позже даже сделан морским министром.

Вместо адмирала Вердеревского на должность командующего флотом был назначен самый популярный в то время адмирал – начальник Минной дивизии Л.В. Развозов.

Его назначению радовались все офицеры и команды, ибо он как нельзя лучше подходил для роли командующего флотом в такое тревожное время.

Стали надеяться, что ему авось что-нибудь удастся сделать для флота.

Действительно, первое время как будто начался просвет. Адмирал умел влиять не только на команды, но даже и на демагогов из различных комитетов и советов. Он как бы забрал комитеты в руки, тем более что им очень сильно импонировала та поддержка, которую находил Развозов в командах миноносцев.

26 августа в Петрограде опять вспыхнуло восстание. Сперва даже нельзя было разобраться, кто против кого восстал, но понемногу стало все выясняться. Оказалось, что Керенский, предварительно сговорившись с генералом Корниловым, когда дело дошло до действий, жестоко спровоцировал и предал генерала. В свое оправдание он разослал по всем армиям и флоту юзограмму, в которой говорилось, что Корнилов потребовал от него передачи всей полноты власти с тем, чтобы по своему усмотрению составить новое правительство. «Усмотрев в этом предъявлении требований угрозу завоеваниям революции, – писал Керенский, – я, для спасения Родины, Свободы и Республиканского строя, по уполномочию Временного Правительства решил принять энергичные меры».

В чем же заключались эти энергичные меры? В провокации и предательстве.

При посредстве пропаганды между нижними чинами ему удалось расшатать шедший на Петроград конный корпус генерала Крымова и остановить его продвижение. После этого он вызвал Крымова для объяснений. Во время них награжденный генералом пощечиной Керенский, как говорят, поспешил «укрыться» под стол. В этот момент сзади, с револьвером в руках, бесшумно прокрался Б. Савинков. Раздалось несколько выстрелов, и Крымов, пораженный в спину, упал замертво. На выстрелы в комнату вбежали юнкера Николаевского кавалерийского училища, которые как раз несли там караул, а с другой стороны – солдаты. Савинков сейчас же вышел, а Керенский, придерживая распухшую щеку, объяснил, что генерал только что покончил с собой. Вслед за тем были арестованы в Ставке сам Корнилов и ряд других генералов. После Алексеева, временно принявшего должность главнокомандующего, на это место был назначен известный своими большевистскими тенденциями генерал Клембовский.

Корниловское выступление имело для нас, морских офицеров, самые печальные последствия. Таким удобным случаем, как «контрреволюционный заговор генералов», сейчас же не преминули воспользоваться большевистские агенты. От всех офицеров была отобрана подписка о признании Временного правительства и непричастности их к корниловскому выступлению. Очевидно, было рассчитано на то, что часть офицеров откажется выполнить требование, а тогда можно будет использовать это в целях агитации.

Фактически морские офицеры никак не могли участвовать в этом выступлении и даже ничего заранее не знали, но вполне понятно, что когда оно произошло, то все в душе ему сочувствовали.

Было очень тяжело отказаться от него и лишний раз подтвердить свое подчинение Временному правительству, которое все презирали. Однако этот вопрос надо было решить немедленно, так как уже вставали грозные признаки новой расправы с офицерами.

Командующий флотом, находившийся тогда в Ревеле, учитывая такой момент, поспешил издать приказ, в котором напоминал, что во время войны офицеры должны быть в стороне от всякой политики и только исполнять свое прямое дело. Этим он как бы отстранял всех морских офицеров от участия в событиях. Мы подписали подчинение Временному правительству.

Тем не менее без эксцессов не обошлось. В Або, по подозрению в сочувствии корниловскому выступлению, был расстрелян лейтенант А.И. Макаревич, а на «Петропавловске», якобы за отказ дать подписку, арестованы и тоже расстреляны лейтенант Б.П. Тизенко и мичманы Д. Кандыба, К. Михайлов и М. Кондратьев.

Арест и убийство этих офицеров командой «Петропавловска» произошли при следующих обстоятельствах.

30 августа, когда, в сущности, корниловское выступление было уже ликвидировано, судовой комитет «Петропавловска» созвал общее собрание команды. Председатель его объявил, что революционный комитет в Гельсингфорсе постановил взять у всех офицеров подписку в том, что они не подчинятся генералу Корнилову, а будут исполнять только распоряжения советов. Команда, как всегда в таких случаях, вынесла громкую резолюцию с требованием немедленной смертной казни Корнилову и передачи всей власти советам.

После собрания члены судового комитета обратились к старшему офицеру с вопросом, когда офицеры подпишут эту резолюцию. Им было сказано, что они вынесут и огласят свою собственную, а не предъявленную. Немного спустя в кают-компании собрались все офицеры и вынесли следующую резолюцию: «Отнесясь отрицательно к выступлению генерала Корнилова, вызывающему гражданскую войну, офицеры не подчинятся его распоряжениям, а будут исполнять приказания Правительства, действующего в согласии со Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом Совета Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов».

Ее подписали все офицеры, кроме мичманов Кандыбы и Кондратьева. В конце концов удалось уговорить и их; таким образом, она была подписана всеми.

После завтрака, около часу дня, судовой комитет пригласил офицеров к себе и там ему была передана их резолюция. Она не удовлетворила ни комитет, ни присутствовавшую команду: они требовали, чтобы офицеры подписали именно их резолюцию.

Прения длились полтора часа и привели к тому, что офицеры согласились добавить к своей резолюции еще фразу: «…и приказания Центрального Исполнительного Комитета, в согласии с местными организациями и выбранными ими органами».

Во время прений, в присутствии комитета и большого количества команды, конечно, не могло быть и речи о каких-либо переговорах офицеров между собою. На перенесение же этого вопроса опять в кают-компанию не соглашался комитет. Офицерам приходилось решать и действовать самостоятельно.

В результате новую резолюцию, уже с добавлением, не пожелали опять подписать мичманы Кандыба и Кондратьев, а также лейтенант Тизенко, который только что приехал из отпуска и прямо с вокзала попал на собрание; в подписании первой резолюции он не участвовал.

Эти три офицера подали особое заявление: «1. Мы, нижеподписавшиеся, обязуемся беспрекословно подчиняться всем боевым, направленным против внешнего врага России, приказаниям Командующего флотом, назначенного Временным правительством, опирающимся на центрально-демократический орган; 2. Не желая проливать кровь русских граждан, совершенно отказываемся от всякого активного участия во внутренней политике страны; 3. Решительно протестуем против обвинения нас в каких-либо контрреволюционных взглядах и просим нам дать возможность доказать нашу преданность России посылкою нас на Церельский фронт, в самое непосредственное соприкосновение с внешним врагом нашей родины».

Мичман Михайлов, который все это время стоял на вахте, по каким-то соображениям тоже подписал не общеофицерскую резолюцию, а отдельное заявление.

Тогда было созвано общее собрание команды, на котором председатель огласил как общую резолюцию офицеров, так и отдельное заявление. Выслушав их, матросы отнеслись к ним совершенно спокойно, а потому офицеры считали, что вопрос уже исчерпан.

Вечером началась агитация. 4-я рота заявила, что она не желает иметь в своем составе лейтенанта Тизенко и мичмана Кандыбу и требует назначения нового ротного командира. Одновременно команда запретила Тизенко и Кандыбе съезжать на берег.

На следующее утро старший офицер позвал председателя судового комитета матроса-электрика Дючкова, чтобы как-нибудь уладить инцидент. Тот посоветовал переговорить с ротами всем офицерам, подавшим отдельное заявление.

Так и было сделано. Вскоре мичман Кондратьев доложил старшему офицеру, что ему не удалось прийти к какому-либо соглашению с ротой. Остальные три офицера должны были говорить позже.

Около 11 часов 30 минут к командиру корабля капитану 1-го ранга Д.Д. Тыртову пришел Дючков и заявил, что он боится самосуда и считает, что будет лучше, если все четыре офицера будут арестованы и отправлены на берег, в распоряжение революционного комитета. Он добавил еще, что революционный комитет предоставил решить самой команде, удовлетворительна ли такая подписка или нет.

После обеда комитет пригласил к себе старшего офицера; с ним пошел и командир. Придя туда, они увидели там всех этих офицеров. Очевидно было, что шел допрос.

Им задавались чисто провокационные вопросы, например: «Если командующий флотом перейдет на сторону Корнилова, то будете ли Вы исполнять его приказания?» или: «Если Центральный комитет прикажет Вам идти в Петроград, занятый войсками Корнилова, исполните ли Вы такое приказание?» Три офицера лаконично отвечали: «Нет, не исполним», а четвертый, Кондратьев, сказал, что считает подобные вопросы совершенно праздными и, во всяком случае, исполнит только приказания командующего флотом.

Против постановки таких вопросов заявили протест командир, старший офицер и один из членов судового комитета – офицер. Конечно, это не помогло.

Когда опрос был закончен и составлен протокол, то Кандыба и Кондратьев обратились к командиру с просьбой перевести их туда, где можно воевать, а не заниматься только политикой. Слышавший это председатель Дючков сказал, как бы про себя: «Ну, что касается Кондратьева, то это можно».

Судовой комитет решил их окончательно арестовать, но, во избежание самосуда, отправить на берег, в революционный комитет.

Когда для зачтения протокола собралась вся команда, среди нее стали раздаваться голоса, требовавшие немедленного самосуда. Председательствовавший Дючков предложил голосовать. Более умеренные элементы стали возражать, но Дючков, не обращая на них внимания, все-таки поставил на голосование вопрос – «отправлять ли их в революционный комитет или немедленно убить». За второе предложение было всего около 30 человек, а присутствовало – 800.

В это время на корабль приехали два представителя Центробалта, до которого дошел слух о готовящемся самосуде. Они потребовали, чтобы им были выданы офицеры, но судовой комитет отказал, говоря, что нет никакого основания опасаться самосуда и что все равно вечером их отправят в распоряжение революционного комитета. Комитет особенно настаивал на отправлении вечером, так как говорил, что иначе боится эксцессов.

Вскоре затем к старшему офицеру явился дежурный по комитету и доложил, что арестованные хотят с ним говорить. Когда он пришел, они попросили его устроить им возможность переодеться во все чистое, собрать умывальные принадлежности и проститься с кают-компанией. Первые две их просьбы были удовлетворены комитетом, а на третью – сказано, «что они еще увидятся».

У каюты мичмана Кандыбы, где находились арестованные офицеры, все время толпились матросы. Они вели себя крайне вызывающе. Слышались угрозы, брань и насмешки. Старшему офицеру приходилось несколько раз требовать от членов комитета, чтобы они их отгоняли.

Вечером, перед отправкой офицеров на берег, состоялся митинг, но не на верхней палубе, как обыкновенно, а в нижнем помещении. Как потом выяснилось, на нем было постановлено расстрелять этих офицеров. О постановлении команды судовой комитет ничего не сказал офицерам и даже скрыл, что был митинг.

Наконец, в 8 часов 45 минут, был подан катер и туда посажены арестованные под конвоем шестнадцати матросов, выбранных комитетом. Часть из них была вооружена винтовками, а другая – револьверами. Председатель Дючков заявил для успокоения, что кроме того поедут члены комитета – гальванер Климентьев и комендор Кокин. В конвой, между прочим, входили гальванер Мамонов (бывший сельский учитель) и матрос Гилев. Арестованных следовало доставить на Эспланадную пристань, против Мариинского дворца, где их должны были уже ожидать представители Центробалта.

Однако вместо того, чтобы идти туда, катер направился на Елизаветинскую пристань, в стороне от центра города. Увидев это, офицеры стали требовать, чтобы их везли именно на Эспланадную пристань, но конвой объявил им, что они приговорены к смерти и сейчас будут расстреляны!

На подходе к пристани мичман Кондратьев, обладавший большой физической силой, прыгнул с чемоданчиком через головы матросов в воду и стал кричать о помощи, в надежде обратить внимание рядом стоящих частных судов. Действительно, его крик был услышан, но, боясь вооруженных матросов, никто не решился оказать помощи.

Матросы на катере стали ловить Кондратьева. Он был отличный пловец, и им было очень трудно его поймать; тогда они ударили его веслом или прикладом и сломали левую руку, между локтем и плечом. Затем Кондратьев был вытащен на катер, где матросы принялись бить его прикладами и ногами.

Когда офицеры были высажены, их выстроили спиной к морю, в двадцати шагах от углового дома; один из матросов отправился за автомобилем.

Им предложили проститься. Они только молча пожали друг другу руки. Раздался залп, и мичманы Кандыба и Кондратьев упали, а лейтенант Тизенко и мичман Михайлов остались еще стоять. Они были все в крови.

Лейтенант Тизенко вскрикнул: «Что вы, негодяи, делаете?!», а у Михайлова вырвался возглас: «Добивайте, мерзавцы, меня до конца…»

Матросы, как дикие звери, бросились на офицеров, стали их расстреливать в упор из револьверов, колоть штыками и бить прикладами. В результате вся грудь у них была изрешечена пулями, каждый имел не менее шестнадцати ран. Удары наносились в головы, от чего оказались пробиты черепа и выбиты зубы. Лейтенант Тизенко долго не умирал и просил его скорее добить. Несколько матросов прикладами выбили ему зубы, сломали нос и исковеркали все лицо.

Потом их тела были посажены в автомобиль и отвезены в покойницкую, где и брошены на пол.

Вид убитых был ужасен: платье изодрано в клочья, некоторые были без сапог, все грязные и так изуродованы, что страшно было смотреть.

Приблизительно четверть часа спустя после того, как катер с арестованными офицерами отвалил от борта «Петропавловска», командиру и старшему офицеру, находившимся как раз вместе, было доложено, что в районе порта слышна стрельба. Это их сильно встревожило.

Вскоре на корабль приехали два члена революционного комитета: солдат и матрос, оба – в штатском.

Они держали себя как-то странно: сначала говорили о дурных слухах относительно «Петропавловска», а потом благодарили команду за ее единодушие и организованность.

После их приезда среди команды стал передаваться слух, что все четыре офицера расстреляны. Старший офицер немедленно потребовал к себе Дючкова и спросил, что это значит. Тот, не моргнув глазом, ответил, что решительно ничего не знает и что конвою передал только пакет, который должен быть доставлен вместе с арестованными в революционный комитет.

Тогда старший офицер приказал ему, как только вернется конвой, узнать все как следует и сейчас же доложить.

Конвой наконец вернулся, но раньше, чем явился Дючков, за ним пришлось посылать три раза. Придя, он лаконично заявил: «Пакет-то доставили, а вот офицеров убили»; где находятся тела убитых, он говорить не хотел.

Для отыскания тел и посылки телеграмм командующему флотом и отцу Кондратьева, адрес которого оказался известен, немедленно на берег были отправлены два офицера. Сначала комитет не хотел было их пускать и уступил только после долгих пререканий. Было уже за полночь, и потому им не удалось разыскать убитых.

На следующее утро, 1 сентября, на розыски был послан уже флаг-офицер. Он отправился в революционный комитет, где ему и удалось получить копию того письма, которое дал конвою Дючков. Оно гласило так: «При сем препровождаются тела четырех офицеров, растрелянных по приговору команды».

Таким образом, и Дючков, и комитет, уверяя, что все их действия ведут к спасению офицеров, нагло обманывали как командира, так и старшего офицера. В действительности же они сами их приговорили к смерти и сами организовали расстрел и только выполнение его поручили уже доверенным палачам из команды.

Тому же флаг-офицеру удалось получить и разрешение на их погребение.

Сторож покойницкой, после того как ему посулили денег, согласился обмыть и одеть тела. При помощи приехавших офицеров корабля они были положены в гробы и в тот же вечер, на грузовиках, перевезены в часовню на кладбище.

3 сентября при огромном стечении народа состоялись их похороны. Это убийство глубоко возмутило в Гельсингфорсе не только русских, но и местных жителей. Отдать последний долг погибшим явилось много совершенно посторонних флоту лиц. Могилы были сплошь усыпаны цветами.

Убитые офицеры были еще совсем мальчики: всего 18–19 лет. В политике они не принимали никакого участия, так что не было ни малейшего основания подозревать их в участии в каких-либо заговорах. Это были жертвы зверских инстинктов шайки преступников, свивших себе прочное гнездо на «Петропавловске».

Несмотря на все усилия офицеров, убийцы остались совершенно безнаказанными, ибо убийства офицеров правительство Керенского считало в полном порядке вещей.

В Казанском соборе на панихиде по этим офицерам, кроме родных и друзей убитых, собралось так много молящихся, что их едва мог вместить в себя обширный храм. В числе духовенства, служившего панихиду, был и отец одной из жертв совершившегося злодеяния – старый, убеленный сединами протоиерей. Невыразимо больно было глядеть на его носившее отпечаток глубокой скорби лицо, на слезы, порою скатывавшиеся из глаз по изможденным старческим щекам, и слышать его голос.

Многие плакали в соборе. По временам то здесь, то там передавались слова «революционного вождя армии и флота» Керенского, который ничего лучшего не мог найти, как сказать: «Эти жертвы неизбежны… Необходимо было таким образом прорваться буре народного негодования…»

Помнит ли сейчас господин Керенский эти слова или, может быть, у него хватит наглости отрицать, что он их произнес?

Кончился инцидент с Корниловым, и все пошло еще хуже; несмотря на все усилия адмирала Развозова, флот продолжал катиться по наклонной плоскости.

В сентябре последовало наступление неприятеля на Рижский залив. После печальной эпопеи защиты Моонзунда флот отступил в Лапвик, вскоре был сдан и Ревель, а те корабли, которые на него базировались, перешли в Гельсингфорс.

Тем временем большевистская пропаганда шла полным ходом. Корабли, все время находившиеся в Моонзунде, считались далеко не надежными в революционном отношении, а потому, для приведения их в должный вид, туда была послана известная «Маруся» Спиридонова. Опять на палубах послышались речи: «Товарищи, не верьте вашим офицерам, следите за ними и, если заметите что-нибудь, уничтожайте их».

Немного спустя начались выборы в Учредительное собрание. Организованы они были самым циничным образом и происходили под давлением и вмешательством судовых комитетов. Матросы могли выбирать только большевистских кандидатов.

Что касается офицеров, то их было так мало, что эти голоса не имели никакого значения. Они имели своих кандидатов – офицеров же, которых и выбирали, хоть заранее уже знали, что из этого ничего не выйдет. Не выбирать же каких-нибудь Милюковых, Керенских, Черновых, Троцких, Дыбенок, Прошьянов и так далее…

24 октября вспыхнуло большевистское восстание. На этот раз Центробалт уже сам потребовал посылки миноносцев в Петроград, но не для поддержки, а против Временного правительства, для содействия большевикам. Миноносцы пошли по выбору общего собрания Центробалта и представителей всех судов. С тяжелым сердцем офицерам пришлось вести свои корабли в Петроград, но другого исхода не было. Все старания командующего флотом убедить собрание отказаться от этой посылки ни к чему не привели.

Однако офицеры этих миноносцев категорически заявили командам, что непосредственного участия в выступлении они не примут. Это не везде прошло даром. Так, на миноносце «Деятельный» были арестованы все офицеры, кроме командира, которому удалось скрыться. Их отправили в Кронштадт, где собирались судить как «врагов народа». Стараниями командующего флотом эти офицеры, к счастью, были спасены и отделались только двухнедельным арестом.

Придя в Петроград, миноносцы ошвартовались к различным пристаням. Стоявшая у Франко-Русского завода «Аврора» переменила свое место и стала на якорь посреди Невы, у Николаевского моста. Глазам обывателей представилась необычная картина превращения Петрограда в военный порт. Среди них с ужасом передавалось, что корабли обстреляют город в момент выступления большевиков. Прохожие вдоль набережных и мостов боязливо косились на орудия «красной Авроры» и миноносцев, как на чудовища, готовые каждую минуту отправить их в тот мир, где «нет ни свобод, ни революции, ни воздыхания»…

Страхи, как всегда, оказались преувеличенными. За все дни переворота, кроме «Авроры», ни один корабль не дал ни одного выстрела. «Аврора» же, действительно, для острастки сделала несколько выстрелов, но только холостыми патронами.

Участь Временного правительства была уже решена. Так энергично клявшийся умереть за революцию Керенский, переодевшись не то матросом, не то женщиной, спешно удирал на автомобиле по направлению Гатчины. Заседавший в Зимнем дворце, под защитой женского батальона, Совет министров был в полном составе арестован большевиками и препровожден в Петропавловскую крепость. Власть – пала.

Взвешивая обстоятельства переворота, нельзя не признать, что решающая роль в нем принадлежала флоту. Не кончись так успешно восстание, безусловно, и «Аврора», и миноносцы не задумались бы бомбардировать Петроград, который не мог оказать им никакого сопротивления. Так или иначе, но большевики, имея в своем распоряжении флот, обеспечивали себе хотя бы временный захват столицы.

В связи с переворотом рассказывали очень интересный эпизод, имевший место в Петрограде, в котором видную роль должна была сыграть подлодка «Ерш». Она как раз заканчивала свою постройку и стояла среди других военных кораблей на Неве. В это время на «Аврору», команда которой состояла исключительно из большевиков, переехали все большевистские главари, как Ленин, Троцкий и другие. Они собирались бежать на ней в случае неудачи. Туда же было перевезено и «социализированное» золото, процентные бумаги и другие драгоценности. Троцкий говорил команде, что если она спасет их жизни, то имя «Авроры» останется бессмертным в истории революции. Матросы обещали «камня на камне не оставить» от Петрограда, если только одержит верх Временное правительство[28].

Узнав такое намерение «Авроры», а также, что на ней находятся Ленин и Троцкий, небольшая группа смельчаков решила обезоружить команду «Ерша», захватить подлодку и потопить «Аврору». Их план случайно был открыт. Когда об этом узнали «аврорские затворники», то первым же вопросом их было: «А как другие суда, все ли надежны?» Несмотря на утвердительный ответ, они все-таки предпочли съехать с крейсера и впопыхах чуть было не забыли все свое добро, что вызвало дружный смех даже среди ультрареволюционной команды.

Всех офицеров в Гельсингфорсе опять хотели заставить дать подписку, но на этот раз уже в неподчинении правительству. Однако ее удалось оттянуть, а после этот вопрос потерял свою остроту. Новый переворот прошел для офицеров бескровно. К этому периоду офицерство впало в полную апатию, так как рассчитывать было больше не на что, и всюду казалось непроглядно темно. С водворением большевиков стало ясно, что война скоро окончится, а следовательно, смысл пребывания офицеров на флоте совершенно изменится.

Все шло уже совсем плохо. Результаты операций, которые всегда служат ярким показателем состояния боевой силы, ясно говорили об ее упадке. Не говоря уже про сдачу Рижского залива и Моонзунда и потерю там линейного корабля «Слава» и эскадренного миноносца «Гром», мы за эту кампанию потеряли еще восемь боевых кораблей. В сумме, если не считать тральщиков, это равнялось нашим потерям за все три года войны.

В октябре погибла еще одна новейшая подлодка «Гепард». Она только что закончила ремонт на заводе и делала первый переход. Главные работы производились уже во время революции, а потому велись очень небрежно. На первой же пробе выяснилось много недочетов; так например, в одном из цилиндров мотора была найдена забытая гайка. Обыкновенно, чтобы избежать таких случаев, раньше сам экипаж строго наблюдал за всеми работами, но теперь всем было не до того: сидению в лодке предпочитали митинги и прогулки в городе. После исправления обнаруженных неисправностей командир все же решился выйти в поход, но из него уже не вернулся.

Наконец, 14 ноября погиб миноносец «Бдительный», который подорвался на неприятельской мине в районе города Раумо и спустя полчаса затонул. Шлюпок было недостаточно, и все офицеры остались на погибавшем миноносце. В числе их был и начальник 7-го дивизиона капитан 1-го ранга В.К. Кедров[29]. Это был ученый и, как все ученые, замечательно рассеянный человек. Он имел свои маленькие странности: из формы признавал только коротенький сюртучок, любил без конца ходить взад и вперед по палубе, а также вертеть, подбрасывая и ловя, коробок спичек. Когда шлюпки были уже далеко от почти погрузившегося миноносца, с них еще видели начальника дивизиона, который, как всегда, быстро ходил по палубе, играя с коробком спичек; только фалдочки его сюртучка развевались по ветру. Через несколько минут миноносца не стало.

Гибелью «Бдительного» закончился цикл наших потерь за 1917 год: с одной стороны, военных действий больше не было, а с другой – властно заявляла свои права приближавшаяся зима.

В середине ноября управление морским ведомством было преобразовано и во главе его встала «Морская коллегия», состоявшая из представителей матросов всех морей; для решения же технических вопросов в нее вошел офицер, приблизительно с правами морского министра. На эту должность был избран капитан 1-го ранга Модест Иванов[30].

19 ноября Иванов приехал в Гельсингфорс и поднял на «Гражданине» (б. «Цесаревич») флаг морского министра. Он рассчитывал, что к нему немедленно явится командующий флотом, но жестоко ошибся. Адмирал Развозов передал, что он его не признает и как представителю власти комиссаров не подчинится. Возник конфликт. Центробалт, конечно, сейчас же встал на сторону Иванова и постановил отстранить от должности адмирала Развозова за непризнание власти Совета народных комиссаров.

Тогда командующий флотом собрал у себя совещание флагманов. На нем они решили сложить с себя обязанности в случае ухода Развозова. Конфликт обострился, что в тот момент было весьма нежелательно. С одной стороны, было важно удержать А.В. Развозова у власти, а с другой – все-таки теплилась надежда, что через восемь дней, с открытием Учредительного собрания, наступит конец большевистской власти.

Учтя такие обстоятельства, председатель Офицерского союза командир линейного корабля «Севастополь» капитан 1-го ранга П.В. Вилькен отправился на «Гражданин» к Иванову, чтобы уговорить его уладить инцидент. Иванов согласился, так как был сильно всем обескуражен и не знал, что ему предпринять дальше. П.В. Вилькен посоветовал ему немедленно отправиться на «Кречет», где как раз происходило заседание флагманов, и там выяснить создавшееся положение.

На «Кречете» Иванов дал флагманам полный отчет, причем заявил, что он вовсе не член правительства большевиков и назначен не им, а выбран морским съездом в Петрограде. После этого флагманы согласились его признать, но только как выборное лицо, а не представителя Совета комиссаров. Инцидент был улажен, и адмирал Развозов остался командовать флотом.

Личность самого капитана 1-го ранга Модеста Иванова очень любопытна. Она показывает, какие ничтожества пошли в первую голову на службу к большевикам.

Иванов не пользовался на флоте ни любовью, ни уважением и только в молодости славился громкими скандалами. Во время последней войны, командуя старым крейсером «Диана», он показал себя только с плохой стороны. Так, в бытность крейсера в Рижском заливе, при появлении неприятеля он поехал к адмиралу и в присутствии многих офицеров стал доказывать, что крейсер не имеет никакого значения для защиты Рижского залива и его надо немедленно отпустить. Он долго умолял об этом, но все-таки, к крайнему своему огорчению, выпущен не был.

Он был очень честолюбив; прямо спал и видел себя контр-адмиралом. Однако начальство как-то не шло навстречу его мечтам и в адмиралы не производило.

Когда произошла революция, Модест Иванов стал усиленно играть в популярность и внушать команде, что ей следует требовать его производства в адмиралы. Однажды на «Диану» приехал революционный «управляющий морским министерством» Лебедев[31]. Иванов, со свойственным ему апломбом, стал требовать своего производства. Ни команда, ни Лебедев не помогли; его все же не производили. Лишь после большевистского переворота он наконец был «оценен» по заслугам и, как уже говорилось, получил назначение, что-то вроде морского министра[32], а накануне упразднения чинов был произведен… в контр-адмиралы, правда, только Центробалтом, но все же в адмиралы.

После большевистского переворота сразу же, ускоренным темпом, пошли разные демократические реформы. В первых числах декабря морская коллегия уже прислала декрет об упразднении должности командующего флотом и передаче всей власти Центробалту.

Офицеры заволновались. Это казалось уж слишком. Во главе всего становились грубые, невежественные матросы, а адмирал Развозов, их заступник и последняя надежда, покидал флот.

4 декабря по этому поводу командующий флотом собрал заседание флагманов. Кроме адмирала А. Ружека[33], все они категорически высказались против подобной реформы. Что касается Ружека, то он был совершенно аналогичен Модесту Иванову и в адмиралы был произведен только командой.

В тот же вечер в Морском собрании было созвано и общее собрание офицеров, чтобы решить, что предпринять и как не допустить этой реформы. Заседание было чрезвычайно многолюдно и бурно. Многие из офицеров прямо призывали к открытому протесту. Настроение становилось все более возбужденным. В результате было решено ультимативно предупредить Центробалт, что если должность командующего флотом будет уничтожена, то все офицеры сложат с себя свои обязанности.

Это сейчас же стало известно Центробалту, который прислал в Морское собрание двух своих представителей. Они приехали, когда резолюция была уже вынесена. После неудачной попытки запугать тем, что команды на кораблях, узнав про собрание, начали волноваться, они пустились было в объяснение и защиту нового проекта. Это был просто лепет, из которого явствовало, что члены Центробалта совершенно не разбираются в вопросе. Кроме того, было видно, как они смущены и испуганы возбуждением многолюдного собрания офицеров. Некоторые из присутствовавших даже заметили, что один из них передал другому револьвер. Поздней ночью собрание, оставшись при своей резолюции, спокойно разошлось.

На следующий день выяснилось, что так или иначе, но под давлением из Петрограда эта реформа все равно будет проведена. Во главе военного отдела, которым заменялась оперативная часть штаба флота, должен был встать адмирал Ружек. Возбуждение офицеров обрушилось на него. Тогда он, чтобы оправдать себя, написал на имя председателя общего собрания письмо, в котором усиленно пытался доказать, что офицерство не разбирается в данном моменте, когда только и возможно коллективное управление флотом.

Центробалт был сильно обеспокоен неожиданным протестом офицеров и старался как-нибудь уладить дело. Для этого он пригласил их на общее собрание в Мариинский дворец.

Офицеров собралось опять очень много, но уже в другом составе и настроении. Одни из них боялись последствий энергичного шага; другие – принадлежали к числу тех, кто не брезговал заискивать даже у большевиков. Только сравнительно немногие остались тверды в принятом накануне решении.

Заседание обещало быть бурным уже с самого начала. Члены Центробалта старались с мест всячески мешать ораторам, высказывавшимся против реформы, и, наоборот, шумно поощряли ее сторонников. Было очень грустно слышать речи некоторых офицеров, часто уже немолодых, отстаивавших действия, которые должны были в корне убить флот. Особенно неприятное впечатление производила речь исполнявшего должность начальника Дивизии подводного плавания капитана 2-го ранга В. Дудкина[34]. С заискивающим тоном обращаясь в сторону членов Центробалта, он усиленно доказывал, что эта реформа не только приемлема, но даже спасительна для флота, а потому офицеры должны ей беспрекословно подчиниться. Трудно верилось, что говорит это старый офицер, капитан 2-го ранга…

Более четырех часов тянулось это кошмарное заседание. Центробалт прилагал все усилия, чтобы собрание отменило резолюцию вчерашнего дня и чтобы офицеры согласились подчиниться реформе. Но это не удалось. Новая резолюция гласила, что до тех пор, пока вопрос не будет окончательно решен на делегатском собрании представителей всех кораблей, он остается открытым; данное же собрание его не вправе ни отменить, ни утвердить.

Как и следовало ожидать, из этого первого и последнего открытого протеста офицеров Балтийского флота ничего не вышло. Они были и слабы, и нерешительны для таких серьезных выступлений. Они подчинились, да и не могли не подчиниться, так как были очень мало сплочены и материально зависели от службы. Может быть, это житейски и понятно, но грустно.

Ушел адмирал Развозов, и его место занял наглый и глупый комиссар матрос Измайлов[35]. Он просто третировал своего помощника, «товарища Ружека», несмотря на то что последний всячески перед ним заискивал и лебезил.

Теперь флот катился вниз еще быстрее и был уже на грани полного развала… Матросы, пользуясь безнаказанностью, бежали с него, когда только хотели. На некоторых судах оставалось всего по несколько человек, да и те упорно ничего не хотели делать.

Что касается офицерства, то оно сильно изменилось к худшему. Далеко не все из него сохраняли свое достоинство. Несмотря на его тяжелое положение, на берегу сплошь и рядом происходили кутежи и скандалы. Совсем молодые офицеры старались спихнуть при помощи команды своих начальников, чтобы самим занять их места. Было даже три случая, когда офицеры скрылись с солидными казенными суммами. Стало ясно, что без сдерживающих начал и офицерство не может держаться и падает все ниже и ниже.

Вслед за вице-адмиралом Развозовым ушел и вице-адмирал М.К. Бахирев, а с ним – его популярный начальник штаба капитан 1-го ранга М.А. Беренс и много еще других офицеров. Души флота не стало…

29 января 1918 года Совет Народных Комиссаров объявил его демобилизацию и издал декрет об организации нового, «красного флота», уже не под Андреевским, а под красным флагом. Декрет начинался так: «Российский флот, как и армия, приведены преступлениями царского и буржуазных режимов и тяжелой войной в состояние полной разрухи, а потому флот, существовавший на основании всеобщей воинской повинности царских законов, объявляется распущенным и организуется социалистический, рабоче-крестьянский флот…»

«Преступлениями царского режима!» Какая специфическая клевета, жгучая ненависть и циничный подлог проглядывают в этих словах! Дай Бог, чтобы любой флот так рос и развивался, как русский царский флот в последние годы перед революцией. Никогда он не достигал еще такой силы, такой подготовки личного состава, такого оборудования своих позиций. Все было доведено почти до совершенства. Когда началась война, мы обладали лишь горсточкой устаревших кораблей да несколькими мелкими батареями на побережье. И вот через самый короткий промежуток лет, лет самой тяжелой войны, которую когда-либо вела Россия, флот имел уже и современные линейные корабли, и быстроходнейшие в мире эскадренные миноносцы, и новейшие подлодки; имел и целый ряд батарей самого крупного калибра на побережье заливов. Он рос не по годам, а по месяцам и дням: то в его строй входил какой-нибудь дредноут, то – какой-нибудь «новик», то – подлодка… Каким усиленным темпом и как планомерно шло созидание морской силы, показывает хотя бы то, что заводы, заваленные работой, все же в 1917 году должны были сдать два линейных крейсера типа «Кинбурн» и два крейсера типа «Светлана». Возможность такого усиления отняла у нас только революция. Флот был силен своим духом, становился сильным и своей материальной частью. Учитывая это, враг не смел соваться в наши воды, а когда только два раза сунулся, жестоко поплатился за свои попытки…

Настала революция. Явились «буржуазные режимы» Львова и Керенского, зашевелились большевики. Не прошло и года, как от флота осталось только одно печальное воспоминание. Шаг за шагом, путем пропаганды и разложения команд непрошеные хозяева России вели его к преступной разрухе. Они лишили флот силы его мозга, убили в нем душу…

Царское правительство умело создавать и создало нашу мощь как на суше, так и на море, доведя ее до полного расцвета. Революция уничтожила все плоды его долголетних усилий, разрушила в корне все могущество страны.

Нынешний декрет о создании «красного флота» говорит только, как мало способны большевики что-либо создать. Он показывает все их невежество в военно-морском деле. Наскоро сфабриковав подобный декрет, они даже не потрудились справиться о том, насколько им это позволят сделать их ресурсы.

Так называемый «рабоче-крестьянский» флот должен быть вольнонаемным, то есть офицеры и матросы будут служить по контракту, причем получать огромные оклады жалования. По-видимому, большевистские мудрецы, составлявшие проект, взяли за основу организацию английского флота до войны и, несколько видоизменив, перенесли ее на отечественную почву. В результате содержание, хотя бы и сильно урезанного флота, обойдется государству в колоссальные суммы, которые оно никогда не будет в состоянии выплатить. Ведь и теперь оно уже сплошь и рядом задерживает выдачи жалования и денег на кормление. Помимо этого, декрет уже нежизненен потому, что он опять-таки проводит коллективное управление флотом, несмотря на то что на практике недавнего прошлого, кажется, было достаточно возможностей убедиться в его полной несостоятельности.

Все эти попытки большевиков создать нечто новое не выдерживают ни малейшей критики. Только безграмотные мужики, очутившиеся во главе флота, да евреи-комиссары, имевшие о нем весьма своеобразное понятие, и могли придумать такую нелепость.

Новые реформы проходили туго. Демократические органы управления флотом оказывались совершенно непригодными к жизни.

В январе в Финляндии вспыхнуло большевистское восстание. Центробалт старался поддержать его не только материально, но и людьми. Однако матросы шли в финские красные войска очень неохотно; наблюдались лишь единичные случаи.

К концу февраля стали доходить угрожающие слухи о неудачах финских красных, о продвижении армии генерала Маннергейма и предстоящем германском десанте. На кораблях среди команд началось беспокойство и недовольство Центробалтом. По инициативе команд Минной дивизии стали собираться митинги, на которых открыто говорилось о необходимости возвращения адмирала Развозова на пост командующего флотом.

Дезорганизация власти сказывалась во всем. Характерными примерами в этом отношении явились случаи побегов ледоколов «Волынец» (б. «Царь Михаил Федорович») и «Сампо», которые перешли на сторону белых финляндцев. В Гельсингфорсе повсюду шла бойкая распродажа различного казенного имущества с кораблей и из порта. Продавались: продукты, материалы, масла, топливо, мебель кают-компаний, револьверы, винтовки и пулеметы. Бывали случаи, когда судовые комитеты продавали даже шлюпки. Никому и в голову из них не приходило, что они совершают преступление; все казалось в порядке вещей. «Ведь это – все наше, народное», – говорили матросы, когда кто-либо из офицеров пытался остановить грабеж.

Лучше всех держалась Минная дивизия. Благодаря ей было собрано общее собрание представителей всех судовых команд и членов Центробалта, которое постановило просить адмирала Развозова вернуться.

Перед адмиралом встал трудный вопрос: принять ли предложение или отказаться от него. Было ясно, что улучшить положение флота уже нельзя, но долг перед родиной повелевал сделать все, чтобы спасти его от расхищения и возможного захвата неприятелем. Скрепя сердце, адмирал согласился, но предупредил собрание, что советской власти он все же не признает.

Такой неожиданный поворот на флоте сильно обеспокоил Смольный, который немедленно послал на флот комиссара Раскольникова[36] с тем, чтобы тот так или иначе, но убрал Развозова. Приехав в Гельсингфорс, Раскольнков отправился на «Штандарт», на котором помещался Центробалт. Созвав заседание, он выразил ему неудовольствие за недосмотр, а потом в сопровождении нескольких членов пошел на «Кречет». Там, случайно, в коридоре, он встретил адмирала, подойдя к которому сразу же задал вопрос: «Признаете ли Вы власть народных комиссаров?», и адмирал, не задумываясь, ответил: «Конечно нет; я ведь об этом уже заявил при своем избрании…»

В ту же ночь адмирал Развозов был арестован. По требованию команд он был выпущен на следующий день, но на пост командующего флотом больше не вернулся. Раскольников сейчас же заставил Центробалт собрать новое общее собрание, в котором приняли участие только команды, настроенные против адмирала, и вооруженная охрана Центробалта. Уже при одном ее давлении могло быть вынесено какое угодно постановление. Новая резолюция гласила о смещении адмирала Развозова и о передаче всей власти Центробалту.

Оперативная часть перешла к капитану 1-го ранга А.М. Щастному[37], как старшему в бывшем штабе командующего флотом. Благодаря совершенной непригодности Центробалта к управлению флотом, особенно в такой серьезный момент, он стал распоряжаться им почти самостоятельно.

21 марта германский флот появился перед Ганга и высадил десант. При его приближении были уничтожены находившиеся там подлодки «АГ-11», «АГ-12», «АГ-15» и «АГ-16», а также их матка – пароход «Оланд» и сторожевое судно «Ястреб».

Немедленно к вице-адмиралу Мейреру, командовавшему оккупационной эскадрой, выехала делегация, состоявшая из нескольких офицеров и матросов.

Этой делегации было передано требование, чтобы к 30 марта весь русский флот покинул Гельсингфорс; те же корабли, которые по своему состоянию принуждены будут остаться, должны в условленный час поднять флаг «Щ». Это значило бы, что на них осталось минимальное количество команды, необходимое лишь для охраны, и то, что они не примут никакого участия в борьбе немцев с финскими красными. В случае неисполнения этих требований германский адмирал угрожал принять активные меры.

По возвращении делегации капитан 1-го ранга Щастный решил во что бы то ни стало вывести все корабли в Кронштадт. Совершенно не считаясь ни с двусмысленными приказаниями Москвы, требовавшей то вывода, то оставления флота, ни с определенным давлением со стороны англичан, требовавших его уничтожения, Щастный приступил к выполнению такой трудной задачи.

Началась лихорадочная подготовка к предстоящему переходу. Лед еще был довольно прочный, в особенности от Гогланда до Кронштадта, а потому сильно опасались, что часть кораблей, не осилив его, затонет во время пути. Однако рассуждать не приходилось; затих даже Центробалт. Было решено послать все суда, даже и те, которые стояли в ремонте, с разобранными машинами. Они должны были идти на буксире ледоколов.

Работа кипела. Команды, напуганные слухами, что немцы будут вешать матросов без суда и следствия, работали так, как не работали и в доброе старое время. Один за другим корабли быстро готовились к выходу в море.

В порту творилось что-то невообразимое. День и ночь там грузились баржи и подводы; грузились провизией, углем и всем, что только можно было захватить на корабли. Это делалось без всякой системы и учета: масса продуктов пропадала, многое раскрадывалось и под шумок продавалось на сторону частным лицам. Все думали только о том, как бы побольше захватить и награбить.

На многих кораблях всевозможным добром были завалены все палубы, каюты и коридоры. Между прочим, на одном из линейных кораблей возник вопрос – куда девать огромные запасы муки, чтобы она не подмокла. Думали недолго: решено было спрятать в… орудийные башни. В результате многие механизмы оказались испорченными.

В момент ухода флота англичане вывели к маяку Грохара и взорвали там свои подлодки «Е-1», «Е-8», «Е-9» и «Е-19». Кроме этих, больших подлодок, ими были уничтожены еще и маленькие – «С-26», «С-27» и «С-35».

Невольно вспоминаются прошлые заслуги английских подлодок и та помощь, которую они оказали нашему флоту. Находясь в Балтийском море и работая рука об руку с нами, они совершили много подвигов, нанесли огромный вред противнику. В свое время «Е-1» подорвала линейный крейсер «Мольтке»; «Е-8» потопила крейсер «Принц Адальберт»; «Е-9» потопила крейсер «Хела» и подорвала линейный корабль «Поммерн», а «Е-19» потопила крейсер «Ундине». Некоторые из них потопили еще несколько миноносцев и пароходов. Им не суждено было вернуться на родину; но они стали жертвами не врага, а русской разрухи.

Первыми, еще задолго до прихода германцев, ушли дредноуты. Потом потянулись другие большие суда: линейные корабли, крейсера, заградители и транспорты. Наконец, в последнюю очередь – миноносцы, тральщики, яхты «Штандарт» и «Полярная Звезда» с членами Центробалта и посыльное судно «Кречет» с А.М. Щастным. Больше всех волновались и торопились члены Центробалта, которые боялись, что германцы не выпустят яхты из Гельсингфорса и всех их немедленно расстреляют.

В Гельсингфорсе осталось лишь самое незначительное число судов, не имевших никакого боевого значения. Согласно условию, они в назначенный час подняли флаг «Щ».

30 марта германская эскадра вошла на Гельсингфорский рейд и, одновременно с войсками, ее десант занял город.

Переход в Кронштадт был особенно труден маленьким кораблям. С большим трудом ломая лед, они страшно медленно продвигались вперед. При нормальных условиях этот переход занял бы всего 10–12 часов; теперь же многие миноносцы совершили его в 8–9 дней. Однако, несмотря на такие трудности, все корабли благополучно дошли до Кронштадта, и только несколько миноносцев оказались с сильно продавленными бортами. Многие корабли дошли, имея у себя самое ничтожное количество команды, едва достаточное, чтобы обслуживать котлы и машины на одну смену. Также мало на многих кораблях было и офицеров – иные дошли только с одним командиром.

Это был исторический, но вместе с тем и глубоко трагический поход русского флота, так недавно мощного, в блестящем состоянии, а ныне разрушенного, не пригодного ни к какой борьбе. Во время этого последнего похода во флоте еще раз вспыхнула искра прежней энергии, прежнего знания дела, и личный состав сумел привести его развалины в последнюю базу.

Главная заслуга в том, что флот был приведен в Кронштадт, без сомнения, принадлежит капитану 1-го ранга А.М. Щастному. Только благодаря его энергии он не был оставлен неприятелю или затоплен, как того хотели союзники.

Придя в Кронштадт, часть судов перешла в Петроград и расположилась там вдоль всей Невы; часть же миноносцев и тральщиков была поставлена в Шлиссельбург для охраны берегов Ладожского озера.

Теперь флот оказался вблизи от центра власти, под непосредственным влиянием и неусыпным наблюдением Смольного. Тем не менее на нем далеко не все было спокойно, в особенности на Минной дивизии. На многолюдных митингах, на которых выступали и офицеры, там стали раздаваться речи против власти комиссаров и призывы к открытому восстанию. Наряду с этим готовился и план овладения Петроградом после переворота на флоте.

Смольному, конечно, сейчас же стало об этом известно. Немедленно начались аресты, как среди офицеров, так и среди команд. Миноносцы как ненадежные корабли были переставлены значительно выше по течению Невы, вне черты города.

Одним из первых был арестован и затем отправлен в Москву А.М. Щастный, которому предъявили обвинение в измене. Депутация от команд, выехавшая туда, чтобы требовать его освобождения, не была никуда допущена.

Обвинение, предъявленное А.М. Щастному, было формулировано так:

«Щастный, совершая героический подвиг, тем самым создал себе популярность, намереваясь впоследствии использовать ее против Советской власти».

Такая странная формулировка обвинения не может не поразить каждого здравомыслящего человека, тем более что на суде не было ни одного факта, ни одного свидетеля, показывавшего против А.М. Щастного. Наоборот, все показания в один голос говорили в его пользу.

Против Щастного выступал только один – Троцкий. У него не было фактов; он высказывал лишь предположения, но все же утверждал, что Щастный искал популярности, чтобы направить ее против советской власти.

А.М. Щастного защищал присяжный поверенный В.А. Жданов. Он произнес блестящую речь. Защищать было легко, так как за подсудимого говорил его подвиг.

Присутствовавшие ни одной минуты не сомневались, что будет вынесен оправдательный приговор.

Когда судьи наконец удалились в совещательную комнату, Троцкий, бывший только «свидетелем», тоже моментально шмыгнул туда: он боялся, что под влиянием речи защитника судьи вынесут оправдательный приговор.

Суд вышел. Председатель верховного революционного трибунала громко и раздельно прочитал смертный приговор.

Все остолбенели, не хотели верить своим ушам. Кажется, привыкли уже ко всему, но такой явной и возмутительной несправедливости никто не ждал.

Защитник спросил: «Куда можно обжаловать приговор?» «Приговор революционного трибунала кассации не подлежит, хотя можно еще обратиться к Президиуму Центрального Исполнительного Комитета», – ответил ему, уходя, председатель.

По статусу верховного трибунала, приговор мог быть отменен только пленарным заседанием ЦИКа. Однако председатель последнего, Свердлов, заявил, что ранее 24 часов ЦИК созван быть не может, а по истечении этого срока созывать его бесполезно, так как Щастного уже расстреляют…

На рассвете 22 мая 1918 года во дворе Александровского военного училища Щастного расстреляли; расстреляли – за спасение Балтийского флота.

Брожение на флоте, и главным образом – на миноносцах, продолжалось еще до начала июля. После целого ряда арестов среди офицеров и команд, а также бегства от почти неминуемого расстрела одного из главных инициаторов возмущений лейтенанта Г.Н. Лисаневича[38] флот окончательно замер, то есть стал только сборищем кораблей, без руководителей и личного состава. Кронштадт и Петроград превратились в кладбище его прошлой мощи и славы, а сами корабли – в живые трупы…

IV

Офицерский состав флота. Его отношение к перевороту. Офицеры-ренегаты. Причины признания Временного правительства. Взаимоотношения между офицерами и матросами. Борьба за влияние на команды. Офицеры в революцию. Тип русского матроса. Его воспитание. Условия жизни и службы на корабле. Пропаганда на флоте. Аналогия между русским и французским флотами в революции. Речь эмигранта Лебедева. Взгляд матросов на революцию. Ее влияние на них. Общественное мнение о матросах. Нагорный и Седнев. Сапун. Железняков. Тип революционного матроса. Матросы как часть народа

Неожиданный взрыв революции, перевернувший весь уклад жизни русского государства, поставил всех офицеров в тяжелое положение, особенно – морских. Они росли и воспитывались в традициях монархического строя, принесли присягу на верность царю и Родине и никогда не допускались до политики. Поэтому им были совершенно чужды те лозунги, которые были выдвинуты революцией.

Временное правительство встретило их недоброжелательно и с полным недоверием, сказавшимся в оскорбительном отношении и натравливании на них подчиненных. Это не могло завоевать симпатий, и с первых же дней офицеры стали к нему в оппозицию. Вскоре, однако, убедившись, что без офицеров никакая военная сила немыслима и будет только разнузданной толпой, правительство стало заискивать перед ними.

Среда морских офицеров была очень однородной. Большинство из них были кадровые офицеры, вышедшие из Морского корпуса. Война не повлияла на такую однородность, так как за все время потерь было очень мало. Таким образом, все главные должности, как например – начальников бригад, дивизий, отрядов, командиров судов, старших офицеров и специалистов, были заняты кадровыми офицерами. Только младший состав на кораблях был частью из мичманов «военного времени», да должности в тылу флота замещались офицерами из запаса, моряками торгового флота и произведенными кондукторами. Таким образом, в общей массе офицерство было монархично и совершенно не сочувствовало перевороту. Только среди офицеров «военного времени», в число которых вошло довольно много студентов, были его сторонники. Между прочим, именно среди них выделился мичман Ильин (Раскольников), который, как потом оказалось, стал морским офицером только для того, чтобы удобнее вести революционную агитацию.

Но и среди кадровых офицеров встретились такие, что решили использовать революцию и сразу «перекрасились», то есть стали ярыми сторонниками новой власти. Здесь были и молодые, и старые офицеры, которым в прежнее время по службе «не везло», а потому они считали себя обиженными. Теперь все они, не гнушаясь никакими средствами, стремились сделать карьеру. Можно привести целый ряд имен офицеров, запятнавших себя своим поведением во время революции, например: вице-адмирал А. Максимов (революционный командующий флотом), контр-адмирал В. Альтфатер (прежде состоявший при Ставке Верховного Главнокомандующего, впоследствии – правая рука Троцкого); капитаны 1-го ранга: А. Немитц (ныне командует советским Красным флотом и имеет орден Красного Знамени), А. Ружек (коммунист), Модест Иванов (командует судами, находящимися в распоряжении Чека) и В. Шельтинга (коммунист); капитаны 2-го ранга: В. Мякишев (агент Чека), барон В. Майдель, И. Третьяков и Н. Пини; старшие лейтенанты: В. Янкович, Б. Радзиевский и К. Василевский; лейтенанты: С. Калакуцкий (агент Чека), Б. Элленбоген и П. Ламанов; подполковник корпуса гидрографов А. Ножин (коммунист) и прапорщик С. Гарфильд (один из главных деятелей переворота в Гельсингфорсе) и так далее[39].

Вряд ли, однако, большевистское правительство имеет в них надежных слуг. С той же легкостью, с которой они в первый раз изменили своим старым взглядам, они изменят и во второй и в третий разы, едва почувствуют первое колебание власти.

Главная масса офицерства признала переворот и Временное правительство только потому, что считало его принявшим власть законным порядком и совершенно не знало закулисной стороны. Офицерам казалось, что государь добровольно отрекся от престола и добровольно передал власть.

Знай же они, что власть захвачена Временным правительством насильно, большинство из них продолжало бы твердо стоять за государя. Весь переворот был произведен за спиною офицеров, которые были всецело поглощены войной и не могли ждать никакой революции. Они были глубоко преданы государю и любили его, и хотя бы уже потому переворот не встретил среди них сочувствия. За них решили главнокомандующие, командующие и другие высшие начальствующие лица, на которых и лежит вся ответственность. Офицеры явились только статистами в этой величайшей трагедии, разыгранной либеральными кругами русского общества при благосклонном содействии союзников.

Кто думает, что офицеры только потому были так привержены монархии, что она давала им хорошее положение и материальные выгоды, – тот ошибается. Они были убежденными монархистами, так как, кроме всего остального, понимали, что для России, при ее самобытности, только царская власть могла и может дать спокойное развитие и силу. Они понимали все безумие проведения утопических идей социализма, отрицания отечества и признания какого-то «всемирного III Интернационала».

Многие из них уже в самом начале революции ушли бы из флота, если бы не война. Они остались только из-за чувства долга в борьбе с внешним врагом Родины. Но, оставшись, они как бы не замечали того, что творилось вокруг, совершенно игнорировали «всех и вся» от революции.

Видным представителем такой части офицерства прежде всего был вице-адмирал М.К. Бахирев, который и в революцию являлся исключительно адмиралом службы его величества. Из всех его действий, разговоров и отношений к революционным порядкам неизменно вытекало полное презрение. Команды как-то сразу поняли, что с адмиралом разговоры будут коротки и все равно ни к чему не приведут; поэтому они «махнули на него рукой», тем более что признавали за ним недюжинные военные способности.

Рядом с адмиралом Бахиревым все время находился и бывший командир «Новика», а тогда – командир «Петропавловска» капитан 1-го ранга М.А. Беренс. Он тоже никак не мог примириться с революционными веяниями.

М.А. Беренс был очень любим командой своего корабля и пользовался полным авторитетом не только среди нее, но и на всем флоте. Агитация не могла бы ему повредить: матросы просто-напросто «заткнули бы глотку» любому «крикуну». Но в один прекрасный день такое отношение сменилось сильной враждой. Без ведома команды М.А. Беренс принял на корабль одного офицера. По этому поводу судовой комитет, потребовав от него объяснений, заявил, что команда не желает этого офицера. Беренс молча выслушал членов комитета и спокойно ответил: «А команду я не спрашиваю; это – не ее дело». В тот же день, по постановлению комитета, он был арестован. Тогда штаб флота, опасаясь печальных последствий, добился его перевода на «Кречет». Вслед за тем М.А. Беренс получил другое назначение.

Среди молодых офицеров своей нетерпимостью к «завоеваниям революции» особенно выделился лейтенант Г.Н. Лисаневич. Он не останавливался ни перед чем и не раз находился на волоске от смерти, от которой спасался только благодаря своей храбрости и находчивости.

Однажды, идя в форме по одной из улиц Гельсингфорса, он увидел, что в подъезд какого-то дома непрерывно идут матросы, солдаты, русские рабочие и даже финны. Он заинтересовался и решил узнать, в чем дело, и, когда оказалось, что там происходит митинг, вошел туда вместе с остальными.

Зал был переполнен. С импровизированной трибуны неслись самые зажигательные речи. До тех пор, пока только восхваляли революцию, Лисаневич сдерживался, но только кто-то попробовал заикнуться о «преступлениях старого режима», лейтенант был тут как тут. Перебив оратора, он с места принялся возражать ему в самых резких выражениях. В первую минуту собрание «обалдело» от такой дерзости, но потом послышались негодующие крики и угрозы. Вместо того чтобы замолчать, Лисаневич стал говорить еще громче, еще резче и, в конце концов, довел «товарищей» до белого каления. В следующий момент к нему уже протянулись десятки матросских и солдатских рук, чтобы тут же расправиться с ним. Окрик Лисаневича – «Назад!» – не остановил нападавших. Тогда он выхватил кортик и ударил им одного из подступивших матросов; тот упал. Воспользовавшись первым замешательством, Лисаневич растолкал всех и выскочил на улицу. За ним бросились в погоню, но его – и след простыл.

Просто каким-то чудом Лисаневич уцелел во всех передрягах, в которых ему довелось быть и по доброй воле, и злой неволей. Понемногу он стал приобретать значение и, зная его «отчаянность», с ним начали считаться и команды. Вполне понятно, что в момент начавшегося среди матросов недовольства большевиками такой человек легко захватил влияние над ними. Они верили каждому его слову и тщательно охраняли от возможных репрессий советской власти.

27 мая 1918 года по требованию из Москвы комиссары флота отдали приказ об увольнении со службы в красном флоте «военного моряка» Лисаневича. Приказание осталось только на бумаге: Лисаневич продолжал командовать «Капитаном Изыльметьевым». Наконец, большевики решили предпринять против него и его сторонников радикальные меры: 3 июля, после похорон Володарского, была сделана попытка их арестовать, но неудачно. Для этой цели решено было использовать один из отрядов кронштадтских матросов, приехавших для вооруженной демонстрации против буржуев и белогвардейцев; все они были при винтовках и ручных бомбах. Когда по дороге выяснилось, что он должен будет арестовать «врагов народа», Лисаневича и его людей, перебежчики матросы немедленно дали знать об этом на Минную дивизию.

Тогда на ней решили перевести «Изыльметьева» от Невского к Обуховскому заводу, где было безопаснее. Под вечер к миноносцу, стоявшему с разобранными турбинами, подошли буксиры. Сам Лисаневич был на мостике. Выходя из-за других, рядом стоявших, миноносцев, «Изыльметьев» случайно зацепился винтом за якорный канат соседа. Как раз в это время предназначенный для ареста отряд под командой Гуркало (бывший «черный» гардемарин, то есть выпускник Гардемаринских классов) входил на соседний миноносец. Команда «Изыльметьева» встала к орудиям и пулеметам. Гуркало крикнул изыльметьевцам, что он хочет выяснить недоразумение, перепрыгнул к ним и подозвал к себе прислугу орудий; по недомыслию те отошли от орудий и столпились вокруг него. Неожиданно Гуркало поднял бомбу и скомандовал «руки вверх». Казалось, что Лисаневич погибнет. Однако произошла полная неожиданность: он будто сквозь палубу провалился. Три раза Гуркало обыскивал «Изыльметьева», но тщетно; тщетно он грозил немедленным расстрелом и арестованным одиннадцати матросам – команда, в которой было 92 человека, не выдала своего командира. Через два дня Лисаневич и еще несколько матросов были укрыты ею в надежном месте на берегу, а оттуда бежали на Архангельский фронт.

Приведенные нами примеры достаточно ярко свидетельствуют о том, что в корне своем офицеры нисколько не переменились и, за исключением некоторого числа ренегатов, совершенно не пошли за революцией. Как Бахирев являлся представителем старшего в чинах офицерства, так Беренс был выразителем более младших, а Лисаневич – совсем молодых офицеров. От адмирала до мичмана все чувствовали одинаково, у всех были одни и те же взгляды, верования и переживания…

Напрасно говорят, что офицеры не знали простой народ, что с ним их разделяло различие происхождения и социального положения. Ни общественные, ни революционные деятели, в особенности – из разряда эмигрантов, не имели такой возможности изучить его, какая представлялась офицерам.

Из года в год мимо каждого из офицеров непрерывными рядами проходили представители народа – новобранцы. Они являлись из деревень, городов, заводов, из всех губерний и областей обширной территории России. В течение пяти лет все эти люди находились под непосредственным воспитательным влиянием офицеров, которые самым основательным образом знакомились с ними, узнавали их не только в смысле пригодности к военной службе, но и просто как русский народ. Матросы охотно несли офицеру все свои заботы, горе и радости, охотно делились полученными известиями из деревни, спрашивали совета, просили писать письма, прошения и рассказывали о своих семейных делах. Часто в часы досуга они говорили о жизни в деревне, о своем материальном положении и заработках. Благодаря этому у офицеров составлялось определенное понятие о народе, о его положении в различных частях России, его интересах, характере и способностях.

Офицеры были практически знакомы с народом, так как имели дело с ним всю свою службу и любили и умели ценить его. Они отлично понимали, что для него хорошо и полезно и что может ему принести вред. В этом отношении они были гораздо ближе к нему, чем профессора, адвокаты и вообще русская интеллигенция, которая ставила его на какой-то недосягаемый пьедестал, называла «народом-богоносцем» и верила в его особую миссию. И вот – народ заговорил, но вместо мудрого слова откровения выказал только дикие животные инстинкты. Его сейчас же развенчали, стали бранить и ненавидеть. Народ же остался только тем, чем он всегда был, то есть грубым, неразвитым и часто жестоким, но не злым, сметливым и способным.

Времена сурового обращения с матросами на флоте давно уже отошли в предание. После японской войны, когда началось возрождение флота, отношение к матросам было гуманным и справедливым, основывалось на строгих рамках закона. Случаи, чтобы команда какого-нибудь корабля ненавидела своих офицеров за плохое обращение, были исключительно редки. За последние десять лет можно указать только на один такой случай, а именно – на «Андрее Первозванном», в бытность там старшим офицером капитана 2-го ранга М.Н. Алеамбарова. Матросов уже никто и никогда не бил, а если обнаруживался подобный факт, то виновный шел под суд. Большей частью команды кораблей очень любили своих офицеров. Особенно хорошие взаимоотношения в период войны были на «Севастополе», «Гангуте», «Полтаве», «Андрее Первозванном», «Цесаревиче», «России», «Адмирале Макарове», «Баяне», «Богатыре», «Новике», «Десне», «Громе», «Сибирском Стрелке», «Пограничнике», «Генерале Кондратенко», на маленьких миноносцах и подводных лодках.

Будь офицеры более сведущи в политике, они сумели бы после переворота удержать в своих руках команды. Будь они хоть несколько опытны в ораторском искусстве, им было бы легко бороться против пропаганды, которая сплошь и рядом велась совершенно невежественными агитаторами. Выступая перед толпой матросов, эти господа только и могли, что выкрикивать отдельные заученные фразы, вроде: «Товарищи, я такой же, как и вы, рабочий», «я двадцать лет томился на каторге», «я подвергался гонениям царских палачей», «товарищи, не верьте вашим офицерам: офицеры буржуи, золотопогонники, царские опричники»; «углубляйте революцию, стремитесь закреплять ее завоевания» и так далее. Слушатели неистово хлопали, и никому в голову не приходило обратить внимание на то, что оратор был прилично одет, упитан и совершенно не походил на рабочего: часто его характерные уши и нос свидетельствовали не столько о каторге, сколько о черте еврейской оседлости.

Офицеры не решались выступать на митингах и перед собраниями команд. Конечно, встречались исключения, и тогда нередко ораторам-евреям приходилось плохо. На одном митинге на «Севастополе» после ответных речей, сказанных командиром и несколькими офицерами, команда готова была побросать «агитателев» за борт. Злополучные ораторы взмолились о защите к тем же офицерам, которые, сжалясь над ними, отправили их на берег с другого трапа, на первой попавшейся шлюпке. Экзальтированные речи капитана 2-го ранга Н. Зубова так действовали на матросов, что они становились на колени и приносили клятву о борьбе за Россию. Речи капитана 2-го ранга П.П. Михайлова способствовали тому, что вокруг него образовалась группа матросов, которая, по приходе флота в Петроград, возмутилась против комиссаров. Адмирал А.В. Развозов имел такое влияние на матросов, что на собраниях обыкновенно выносились решения, предложенные им.

Однако все это были единичные случаи, а большинство офицеров все же стояло в стороне от всяких митингов и собраний, которые им претили до глубины души. Осуждать их за это, конечно, нельзя, тем более что теперь определенно можно сказать, что все равно флот пришел бы к тому же концу.

Революция выдвинула на первый план социалистическое учение, которое сулило народу жизнь на основах «свободы, равенства и братства». Это был главный козырь революции, притворно-радужные краски которого дурманили простому народу головы. Офицеры не могли не понимать, в какую бездну толкает народ и всю Россию подобный обман. Но для того чтобы обоснованно разъяснять лживость социалистических тезисов, необходимо было их тщательно изучить, а они ни самого учения, ни его истории почти не знали. Впрочем, им все равно не поверили бы: такое уж тогда было время.

Были случаи, что некоторые офицеры после переворота сами увлеклись кажущейся идейностью и гуманностью социализма, в особенности если им приходилось слышать медовые речи корифеев революции. Но не было случая, чтобы через месяц такой офицер не прозревал, и тогда блестящие речи ему уже не казались такими красивыми и увлекательными. Первые же шаги революционных деятелей были так далеки оттого, что говорилось, что это не могло не бросаться в глаза.

Наконец «праздник революции» окончился, иллюзии рассеялись, и все свелось к жестокой Гражданской войне, деятельными участниками в которой оказались неизбежно и офицеры. Много пришлось им претерпеть, и прежде всего и всех страдали они. Их силой заставляли сражаться в рядах большевистских армий, угрожая расстрелом не только им самим, но и их семьям. Тем не менее большая часть из них все-таки бежала и поступила в добровольческие армии. Другие же хоть и покорились, но только в силу обстоятельств и скрепя сердце. Только немногие из морских офицеров, чьи имена все известны, сделались верными клевретами еврейской власти, служа ей не за страх, а ради милостей и наград. В их рядах много старых знакомых по началу революции: А. Максимов, Модест Иванов, А. Зеленый, А. Немитц, С. Кукель, В. Кукель, A. Сполатбог, Н. Пини, В. Винтер, С. Ставицкий, М. Петров, B. Шельтинга, А. Ружек, Л. Гончаров 1-й, В. Гончаров 2-й, Э. Панцержанский, М. Богданов, А. Ножин и другие.

Так распылилось морское офицерство по белу свету. Кто бедствует, найдя приют на чужбине, кто несет свой крест в Советской России, униженный и доведенный до полного отупения, а кто спит уже вечным сном после мук в советских застенках или тяжелой страды Гражданской войны.

Настанет ли время, когда офицеры опять соберутся на родные корабли и подведут итоги всему пережитому? Но будут ли они теми же, не наложили ли на них тяжелая жизнь и материальные лишения своего неумолимого отпечатка?

Может быть, среди них и окажется такая горсточка, которая любит по-старому флот и найдет в себе силы приняться за его воссоздание, когда Родина призовет к этой тяжелой и ответственной работе.

Перейдем теперь к матросам и постараемся выяснить те причины, которые могли из них создать тот отрицательный тип «матроса», который с первых же дней революции вызвал к себе отвращение и презрение всей России.

Русский флот всегда страдал недостатком природных моряков, выросших на берегу моря, любивших его и не понимавших иначе жизнь, как на палубе корабля. Русский матрос никогда не был определенным типом «моряка-матроса», как, например, матрос английского флота. Тот действительно обладает всеми присущими этому призванию характерными чертами и всею душой предан морю и кораблю. Наш же матрос – это только крестьянин или рабочий, который попал на флот для отбывания воинской повинности.

На флот ежегодно являлись партии новобранцев, случайно туда назначенных. Также случайно их распределяли и по специальностям, руководствуясь лишь степенью грамотности и знанием ремесел. После короткой строевой подготовки начиналось классное обучение различным теоретическим наукам, вроде физики, электричества, электротехники, радиотелеграфии и других специальных наук, а параллельно – учили грамоте и арифметике. Под влиянием новой обстановки, массы новых впечатлений и учения новобранец сразу терялся и с трудом разбирался во всем. Проходило несколько месяцев, и молодой матрос уже понемногу осваивался, начинал привыкать к новой жизни и разбираться в науках. Он быстро развивался и становился другим человеком.

Среди новобранцев были и такие, которые уже получили до службы начальное образование. Из них выбирались кандидаты на унтер-офицеров, которых особо учили по их специальности в течение двух лет. Эти матросы получали довольно серьезное образование, которое в некоторых отношениях даже было немногим ниже общесреднего. Таким образом, из них получались уже полуинтеллигенты.

Однако какой бы хороший специалист ни выходил из матроса, все же он не становился настоящим моряком. Да и не мог стать в такой короткий срок, ибо все его знакомство с морем ограничивалось двумя-тремя переходами из Кронштадта в Ревель, Гельсингфорс или Транзунд. Имея звание матроса, он оставался глубоко сухопутным человеком. Даже на свою специальность, которую в большинстве случаев матросы очень любили, они смотрели с той точки зрения, насколько она может быть полезной после службы, в частной жизни, а не на корабле. Этим и объяснялось, почему большинство стремилось попасть в машинисты, электрики или радиотелеграфисты и довольно неохотно шло в комендоры, минеры, сигнальщики и так далее. Мысли русского матроса всегда сосредоточивались около родной ему суши, а не чуждого моря.

Это необходимо подчеркнуть, чтобы указать, что матросы тяготились жизнью на кораблях. Как бы хорошо им там ни жилось, они все же всегда тянулись на берег и оставались в душе теми же крестьянами или рабочими, которыми были до службы.

Плавания, полученное на службе образование, обращение со сложными механизмами и само море – сильно развивали матросов. Через два-три года в них нельзя было уже узнать прежних простоватых крестьянских парней или рабочих: они становились вполне развитыми людьми, способными разбираться во многих явлениях окружавшей жизни.

Вместе с тем, отлично питаясь, хорошо одеваясь и даже имея сравнительно большие карманные деньги, матросы приобретали внешний лоск и апломб, считали себя выше своей среды и в особенности земляков-солдат. Те же, кому удалось побывать еще и за границей, кое-что увидеть и встретиться с новыми людьми, уже и ног под собой не чувствовали от важности и к своей деревне относились не иначе, как с презрением. В последние годы среди команд сильно развилось франтовство, любовь к театрам, танцам и вообще к общественной жизни. Начальство очень охотно поощряло матросов, так как считало, что это отвлекает их от вредных подпольных влияний. Оно всячески старалось развить в них любовь к спорту: катанью под парусами, на коньках, на лыжах, рыбной ловле и так далее; кроме того, разрешало также устраивать на кораблях спектакли, вечеринки и елки, на которые приглашались знакомые матросов. Они это очень ценили, и один корабль старался щегольнуть перед другим своими вечерами. В военное время, когда на корабли нельзя было приглашать гостей, для вечеров специально снимались помещения, приглашалась музыка и шли танцы. На эти вечера неизменно приглашались и офицеры, которые очень любили их посещать, так как действительно, было любопытно поглядеть на неподдельное веселье, увлечение танцами и наивно-грубоватое ухаживание.

Команды на кораблях жили по специальностям, в отдельных помещениях, что их очень сильно сплачивало. Все вечера и вообще все свободное время матросы проводили только в своей среде, почти без наблюдения офицеров. Технически такой надзор очень труден, в особенности на больших кораблях, где обойти сразу бесчисленные отдельные помещения совершенно немыслимо. На них всегда можно найти такой уголок, где никто не потревожит, и спокойно вести там любые разговоры.

Ближайшим начальником каждого матроса являлся унтер-офицер его специальности, с которым он вместе работал и жил. Это создавало между ними совсем другие взаимоотношения, чем между унтер-офицером и солдатом в армии. В своем унтер-офицере матрос-специалист видел не столько начальника, сколько авторитет в специальности. Сами условия жизни и одинаковое происхождение совершенно сглаживали в глазах матроса различие их положения на корабле. Отношения между ними почти всегда были чисто товарищескими, но с долей уважения, если унтер-офицер умел поставить себя на должную высоту.

В машинные команды, то есть в машинисты и кочегары, чаще всего назначались молодые матросы из бывших заводских. Между ними сплошь и рядом попадались члены социалистических партий, которые и на службе продолжали тайно поддерживать старые связи. Они-то и вели пропаганду среди команд.

Времени для нее было много, подходящего места – сколько угодно. Матросы, скучавшие на кораблях, сначала от нечего делать, а потом – все внимательнее и внимательнее вслушивались в сладкие речи о земле, воле, равноправии и других социалистических «благах». Одновременно их настраивали и против начальства, якобы повинного в их «угнетенном» положении.

Помешать такой агитации было почти невозможно, так как пришлось бы все время следить за командой, что сильно затруднялось условиями морской жизни, а сыск был противен всем традициям флота. Кроме того, сыск на кораблях неизбежно развращал бы команду, ибо пришлось бы пользоваться услугами матросов из той же команды. Им надо было бы особо платить, делать льготы и исключения, а так как на это пошел бы только худший элемент, то он мог легко злоупотреблять своим положением. Возникни же хоть малейшее подозрение, взаимоотношения между офицерами и командой стали бы моментально портиться и породили бы недоверие и злобу, а в конце концов только дали бы новый козырь той же агитации. Но это вовсе не означало, что команды оставались совсем без наблюдения: старшие офицеры тщательно следили за их настроением. Иногда случайно удавалось обнаружить «домашнего» агитатора, но, конечно, уже проработавшего долгое время.

На кораблях с командой в 800, 1000 или 1200 человек такой партийный работник легко мог найти некоторое количество последователей и, таким образом, развить дело пропаганды. Немудрено, что к началу революции на больших кораблях оказались целые ячейки революционно настроенных матросов.

Еще одним очень важным обстоятельством, усугублявшим успех пропаганды к началу революции, было то, что война длилась уже третий год. Команды устали не столько физически, сколько нравственно. Им становились невмоготу суровый режим военного времени и связанное с ним ограничение свободы. За все время войны большинство линейных кораблей так и не видело неприятеля и стояло на якоре в Гельсингфорсе, Ревеле или шхерах. Команда отъедалась, отсыпалась и томилась однообразием.

Благодаря войне многие из матросов, только что отбывшие пятилетнюю воинскую повинность, были снова призваны на действительную службу. Призывы 1909–1912 годов вместо пяти тянули уже лямку по шести, семи и даже восьми лет.

Если бы еще в русском народе была сильна идея патриотизма, как в Германии или Англии, тогда можно было бы заставить его терпеть. Но любовь к Родине как целому в нем почти отсутствовала. «Какие мы – русские, – говорили мужики, – мы – вячкие, до нас немец не дойдет; чего мы будем воевать – пущай воюют те, до кого он дошел…» Подобные рассуждения всех этих «вячких», «калуцких» и «скопских» философов ярко характеризуют взгляд русского народа на войну и понимание им своего долга. Идея союза народов, их взаимоотношения и политические задачи России были для него мертвым звуком. С такой психологией он не мог воевать идейно, а шел только «из-под палки», куда прикажет начальство. К его распоряжениям он относился покорно и апатично, ибо был убежден, что так надо; начальство, мол, лучше знает, что делать, – на то оно и начальство. Но он был недоволен нарушенным покоем, разлукой с семьей, трудностями и опасностями войны. Поэтому каждая мысль, каждое слово, говорившее о бесцельности и необходимости окончить войну, были ему приятны.

Кроме матросов общего типа, по своей натуре простых и хороших, на каждом корабле был еще, хотя и небольшой, уголовно-преступный элемент. Как ни старались от него избавиться, но на кораблях, в особенности больших, всегда можно было найти 10–15 человек, способных на все. Революции ничего не стоило привлечь их на свою сторону, посулив деньги, право грабежа и полную безнаказанность.

Из приведенной характеристики матросов и условий их жизни на флоте явствует, почему они так легко поддавались любой пропаганде; в особенности – во время затяжной войны. Так обстояло дело не только на русском, но и на других флотах, и это отлично учитывали тайные руководители всех революций. Первое внимание обыкновенно обращалось на флот. Достаточно взять хотя бы французскую революцию. Вот что говорит в своих очерках Оскар Гавар:

«Ни одна страна в мире не обладала таким составом морских офицеров, как Франция. Это были представители лучших французских фамилий, потомки целых поколений моряков, преданных своему делу, несравненных по подготовке, возлюбивших Родину и ее славу превыше всего. С 1676 по 1782 год французский флот имел 21 морское сражение, из которых было проиграно только три.

Как только началась революция, главный ее удар был направлен именно на флот. В Тулоне разлагающая работа пошла быстро, но в Бресте, где флот состоял из бретонцев, связанных с офицерством старыми узами, коим командовал любимый матросами граф д’Эктор, – дело шло несколько тише, хотя столь же успешно.

Через девять лет после взятия Бастилии от великолепного творения Людовика XVI остались одни обломки. К 1798 году наши корабли частью погибли, частью – попали в руки неприятеля; офицеры казнены или изгнаны; экипажи инертны или взяты в плен; арсеналы опустошены; рейды запущены, а порты пустынны».

В начале германской революции 1918 года можно видеть ту же картину: прежде всего восстание происходит на флоте, который оказывается гораздо более развращенным, чем армия. Из всех кораблей только крейсера «Регенсбург» и «Дрезден» остались верны своему императору и ушли из Киля, от красного флота, в Свинемюнде.

Итак, русский флот не явился исключением. Медленно, но систематично внутренние враги России готовили в лице матросов оружие будущего всероссийского бунта. Как протекала их работа, каковы были приемы агитации на флоте, достаточно выпукло свидетельствует о том речь эмигранта Лебедева, приведенная в труде Ф.В. Винберга «Крестный путь».

«Мне довелось, – говорит автор, – от очевидца слышать рассказ об одном митинге, состоявшемся в апреле 1917 года в Петрограде, в Александринском театре. На этом митинге выступало с речами несколько видных “деятелей” из партии социалистов-революционеров, которые собрали публику для ее просвещения в новом духе вновь образовавшегося (?) социалистического государства, именовавшегося “Российской республикой”».

Публика слушала разинув рот и бурно приветствовала каждого оратора. Состояла она главным образом из рабочих, солдат, матросов и «их дам», но также были тут же и любопытствовавшие офицеры[40] и всякий «интеллигентский» люд. Между другими ораторами говорил «лейтенант французской службы», как он сам отрекомендовался, Лебедев, бывший эмигрант, поспешивший вернуться в Россию после переворота.

Этот господин имел очень большие связи в высшей эмигрантской «аристократии», ибо был женат на дочери Кропоткина. В ту же весну 1917 года он был назначен товарищем морского министра, что для лейтенанта, да еще иностранной службы, представляло недурную карьеру: вероятно, помогали не одни заслуги «партийного работника», но и «высокая» протекция. Лебедев с большим апломбом рассказывал, каким путем его партия достигла того, что в громадном своем большинстве матросы русского флота оказались верными слугами революции. Нигде пропаганда не имела таких крупных успехов, как именно среди них, и все сделано было не в самой России, но за границей, трудами эмигрантов.

По словам Лебедева, его партия, вполне понимая значение вооруженной силы в стране и стремясь ее подчинить своему влиянию, прежде всего избрала флот как поприще для своей пропаганды, ибо матросы во время заграничных плаваний и стоянок в различных портах были гораздо доступнее агитаторам для «обработки», чем нижние чины армии.

К тому же среди матросов было много людей, особенно восприимчивых для революционной пропаганды: на флот по набору попадало много рабочих, преимущественно из уроженцев приволжских губерний, матросов коммерческих судов, разных техников с фабрик и заводов – одним словом, все народ бывалый и прожженный.

Результаты работы оказались блестящими: флот удалось революционизировать настолько удачно, что в нужный момент он весь встал на поддержку революции.

Пропаганда на Балтийском флоте в России была почти невозможна, когда во главе его стоял Эссен. Громадная популярность и обаяние имени адмирала Эссена, умевшего сосредоточить в своих руках и неукоснительно строгую дисциплину, и порядок службы, и доверие и уважение подчиненных, в том числе и матросов, препятствовали развратительным попыткам оголтелых изуверов. Кроме того, – и это обстоятельство являлось как бы последствием первого, – для «героев подполья» пропаганда представляла слишком много личной опасности, чтобы стоило, из-за малого результата, которого можно было достигнуть в неблагоприятных условиях, рисковать своими агентами.

Этот риск тем более был бы неблагоразумен, так как у социал-революционеров имелся другой путь, совершенно безопасный и гораздо более действенный, а именно – деятельность за границей, где русская, или, вернее, еврейская, эмиграция была очень многочисленна и где в распоряжении заправил имелось сколько угодно ловких и исполнительных агентов.

Как известно, целый ряд наших судов ежегодно отправлялся в заграничное плавание. Когда и какие суда отправлялись, – эмигранты узнавали своевременно и прекрасно знали маршрут каждой русской эскадры, благодаря своей, отлично поставленной, разведке.

По приходе русской эскадры в какой-нибудь иностранный порт там ее уже поджидали заранее высланные «партийные работники».

Когда матросов отпускали «на берег», эти «партийные работники» как бы случайно на улице сталкивались с ними и вступали в разговор. Начиналось с того, что высказывалась радость встрече с земляком за границей, и мало-помалу разговор принимал дружеский, задушевный характер.

Затем новые знакомцы любезно приглашали матросов зайти в ресторан выпить и закусить. Таким образом, знакомство закреплялось, и в течение короткого времени удавалось заложить в головы матросов нужные мысли, причем обрабатывание этих голов в революционном духе делалось постепенно, с осторожной последовательностью. Первые знакомцы закладывали только «фундамент»: развитие мыслей, внушенных ими, зависело уже от ловкости других «партийных работников», которые поджидали в следующем порту, где предстояла стоянка корабля, попавшего в обработку злейших врагов России.

Иногда стоянки бывали длительные, и тогда сразу в одном пункте достигались уже гораздо большие результаты: завязывались, таким образом, не только мимолетные знакомства, но и тесная дружба и единение, так что, покидая очередную стоянку, судно увозило много готовых, распропагандированных эсерами матросов, считавшихся между тем матросами его величества, защитниками царя и Родины.

Так эсеры получали кадры «сознательных» матросов: термин еще более пошлый, чем – «партийный работник», как режет ухо каким-то неприятным звуком это глупое слово – «сознательный».

«Сознательные» матросы по возвращении в Россию привлекали на сторону будущих разрушителей Русского государства все больше и больше приверженцев как на самом флоте, так и вообще в населении, среди своих родных, друзей и знакомых.

Как рассказывал Лебедев, особенно «кипучей» была деятельность его и его единомышленников в период 1909–1913 годов. Как самохвально и иронически выразился он: «Все эти “Цесаревичи”, “Славы”, “Олеги”, “Богатыри”, “Авроры” и “Дианы” возвращались из заграничного плавания, имея на себе громадные грузы нелегальной литературы, которую матросы сноровисто проносили на корабль…» Можно себе представить, сколько вреда приносил в России такой груз!

Далее продолжал Лебедев:

«Во флоте нам нужно было только нажать кнопку, чтобы там, где бы мы ни захотели, поднялось восстание.

Так было в 1905 году с “Потемкиным”, “Очаковым”; в 1906-м со “Свеаборгом” и “Памятью Азова”; в 1907-м – во Владивостоке, с миноносцем “Скорый”. Так было организовано и неудавшееся восстание в Черном море в 1912 году.

Раз мы решали, что пора где-нибудь поднять флот, то наши руководители оказывались тут как тут, и часто матросы узнавали в них тех знакомцев, с которыми встречались за границей.

Во время войны наша связь с матросами порвана не была, хотя, конечно, когда флот находился в море, возможности сношений с ним не было. Но зато в Балтийском море 1-я бригада линейных кораблей (“Петропавловск”, “Гангут”, “Полтава” и “Севастополь”) и часть 2-й бригады (“Андрей Первозванный” и “Император Павел I”), не принимавшие участия в боях, стояли в Гельсингфорсе и были под непосредственным нашим влиянием. Именно тут мы делали последние приготовления тех борцов за свободу, которые по справедливости могут быть названы красой и гордостью революции».

Так закончил свою речь пресловутый «лейтенант» Лебедев.

Если читатель припомнит, что в то время, когда происходил митинг, именно эти «борцы за свободу» уже убили в Кронштадте героя Вирена, в Гельсингфорсе Непенина и зверски замучили многих из своих офицеров, то согласится, что господин Лебедев, назвав этих мерзавцев «красой и гордостью революции», как себе самому, так и революции дал достаточно яркую характеристику…

Очевидно, в самой природе флота, вне зависимости от национальности, заложены данные к восприимчивости команд к революционной пропаганде. Условия жизни и сама морская стихия способствуют выработке и накоплению человеческой энергии, порождают запросы и искания. Оставаясь не вполне использованным и удовлетворенным, все это является горючим материалом для тайных пагубных влияний.

Вот почему иногда и хорошие матросы попадались в хитро расставленные вокруг сети пропаганды. Сперва они шли, как бабочки на огонь, а потом – уже катились по наклонной плоскости. Для развращения их в ход пускались все средства и способы. В этой области работали не только простые, рядовые агитаторы, но и будущие «светила» революции. По собственному признанию Керенского, подолгу находясь на лечении в санатории Гранкулла под Гельсингфорсом, он тоже имел полный контакт с флотом.

Вот как велась пропаганда, вот откуда у матросов взялась вражда к офицерам.

И несдобровать бы большинству из них во время переворота, если бы на флоте не было такого хорошего отношения к командам, не царил бы такой образцовый порядок!

Только поэтому и не оправдались надежды главарей революции, рассчитывавших, что при перевороте автоматически возникнет резня царских офицеров.

Первые же шаги революции доказали, как она понималась в широких массах населения. Все, от вождей переворота до рабочего или крестьянина, торопились удовлетворить лишь свои материальные интересы; показная сторона революционных знамен была уже забыта. Минимум труда и максимум оплаты – вот главные лозунги того периода.

Особенно резко жажда денег сказалась на флоте. Команды сейчас же принялись делить экономические суммы, скопленные от кормления и служившие для улучшения пищи. Если же, паче чаяния, на корабле таких сумм не оказывалось, то командиру и ревизору предъявлялось обвинение и без всяких данных их долгое время держали в тюрьме. Одновременно производилась проверка отчетностей и за предыдущие годы, но все старания найти какое-нибудь злоупотребление и тут ни к чему не приводили.

На некоторых кораблях были суммы, подаренные заводами, где их строили или ремонтировали. Они обыкновенно предназначались на приобретение для команд граммофонов, музыкальных инструментов, кинематографа, лыж, коньков и так далее. Чем больше был корабль, тем эти суммы достигали больших размеров. Команды сейчас же ухватились и за них. Происходил сложный и длительный дележ, сопровождаемый целым рядом нескончаемых споров, брани и даже драк. С кораблей, где подобных денег не было, немедленно посланы были на соответствующие заводы делегации с предложением выплатить определенную сумму. Подобные делегации редко встречали отказ, ибо запуганные правления заводов предпочитали отделаться от них как можно скорее.

Когда наконец все было разделено и денежные сундуки совершенно опустели, команды принялись изыскивать новые источники «доходов». Так, с соответствующими угрозами Временному правительству было предъявлено требование об увеличении жалования. Этот вопрос стал оживленно обсуждаться во всех советах, на кораблях и в береговых командах. Никогда, кажется, прения не были так бесконечны и жарки, как при обсуждении этого вопроса. Никакие доказательства, что государство не в состоянии платить такие огромные оклады, не принимались в расчет. Даже самые умеренные матросы, когда заходила речь о деньгах, прямо теряли голову, и ничто их не могло убедить. Матросы высказывали удивление, и им очень не нравилось, что офицеры считают для себя недопустимым тоже требовать увеличения жалования. По их понятию, это было в порядке вещей и так естественно, что поведение офицеров им казалось подозрительным: вот, мол, ничего не хотят принимать от революции…

Когда появились деньги, то матросы прежде всего начали франтить. Появились высокие лакированные сапоги или даже просто резиновые, с голенищами, что – зеркало; короткий бушлат в талию, с пуговицами на кавалерийский манер; фланелевая рубаха в обтяжку и навыпуск; фуражка набекрень, а летом – даже соломенная шляпа… Особое внимание уделялось волосам, стричь которые считалось положительно неприличным. Шик был в наибольшем «коке» и лихо закрученных усах. Получался самоуверенный, наглый и в то же время жалкий вид.

С деньгами появились и другие потребности: захотелось в рестораны, кафе, театры и кинематографы. Это требовало денег, которых все-таки не хватало. Лишить себя развлечений матросам было уже трудно; поэтому они не брезговали никаким источником, где можно было хоть что-нибудь достать. Нравственность быстро падала.

Матросов все боялись. Революционная власть всячески заискивала перед ними и предоставляла им большие привилегии: они получали лучший паек, беспрепятственно ездили по железным дорогам, ходили даром в государственные театры и так далее. Все это, вместе взятое, кружило им головы.

В результате они окончательно развратились: научились бездельничать, грабить и убивать. Худший элемент, продолжая жить в командах, постепенно развращал и остальных.

Так вырабатывался тип столь ненавистного всем революционного матроса.

Он именно вырабатывался, а не был таким по природе. Революция избрала матросов своим оружием и умело отточила его для своих целей. В частности, использовали их и большевики, которые отлично учли впечатление общества от кронштадтских и гельсингфорских зверств. Продолжая крепко держать в своих руках матросов, они их натравливали уже не только на офицеров, но и на «буржуев». Когда же «революционных матросов» не хватало, то ими стали переодевать просто всякий сброд, готовый на какие угодно преступления.

Вина лежит не столько на матросах, сколько на тех, кто их развращал, развратил и довел до низин нравственного падения. Лиха беда – начало, а конец только венчает дело: начали эсеры, продолжили большевики…

Русский матрос был другим. Он не раз проливал кровь за Родину, доказывал отвагу и героизм духа. Севастополь, Дунай, Порт-Артур и многие другие события свидетельствуют о подвигах, вписанных им в Историю.

Вспомним и более близкое время. Сколько осыпанных милостями царедворцев отвернулось от царя и его семьи в трудную минуту, а простые матросы Нагорный и Седнев остались ей верны и преданы до самой смерти.

Когда, благодаря всеобщей измене, государь император с семьей оказался в плену у революции, в группе оставшихся до конца ему верных слуг были и эти два матроса. Царское Село, Тобольск, Екатеринбург… Они неизменно служили старым богам, отринутым взбунтовавшимся народом.

Кому приходилось, читая воспоминания благородного П. Жильяра о царской семье, видеть там фотографию богатыря-матроса с чисто русским, добродушным лицом, вряд ли тот не проникся невольной симпатией к этому, жизнь свою отдавшему за царя, простому человеку. Не мудрствуя, он исполнил долг пред царем, как то повелевала ему сделать совесть.

Мне представляется Тобольск, наследник цесаревич Алексей Николаевич, гуляющий в сопровождении верного Нагорного. Он не спускает глаз с цесаревича, готовый принять на себя и первую опасность, и первый удар ради спасения Надежды Грядущей России. Мне передавали, что когда Нагорному предлагали покинуть царскую семью, удивляясь тому, как он, матрос, продолжает еще служить ей, Нагорный дал гордый, полный достоинства, ответ: «Своего цесаревича я никогда не покину…»

Увы! Ему пришлось покинуть цесаревича, но не доброй волей, а по злой неволе.

10 мая, в 2 часа дня, августейшие дети их величеств прибыли из Тобольска в Екатеринбург. Когда они выходили из вагона, шел мелкий весенний дождик. С ними обращались грубо. Они сами должны были нести свои вещи. Великой княжне Татьяне Николаевне было уже не под силу нести тяжелый саквояж; она прерывисто дышала и еле шла. К ней стремительно шагнул Нагорный: «Ваше императорское высочество, позвольте мне его взять…» В следующий момент, под ударом кулака одного из конвойных, Нагорный упал… Он молча поднялся, и на одно мгновение в его глазах сверкнули молнии, но потом сразу потухли: матрос понял, что он не имеет права ничего сделать красноармейцу, должен стерпеть и грубую площадную брань; должен все перенести ради тех, с кем он был…

12 мая в числе других лиц, остававшихся при царской семье в заточении, Нагорный был взят из дома Ипатьева в тюрьму. Когда его выводили, он послал последний привет царской семье: перекрестил дом, в котором она находилась.

Он был расстрелян вместе с другими заложниками 19 июля, причем, идя к месту казни, ободрял других «смертников». Последние минуты его неизвестны, но, вероятно, он умер так, как дай Бог встретить смерть каждому…

Вместе с ним был расстрелян и Седнев, который вел себя так же хорошо, так же доблестно.

Когда Екатеринбург был уже занят белыми войсками, тела расстрелянных заложников были найдены за городом, на свалочном месте.

10 августа состоялись торжественные похороны жертв красного террора. Улицы утопали в массе народа. Солнце, сверкая на золотых ризах духовенства, скользило по простым деревянным гробам, окруженным близкими погибших. Сзади стройно шли войска как почетный эскорт мученикам за Родину. Печальное пение церковного хора сменялось заунывными звуками траурного марша. Кружась и падая, шелестели пожелтевшие листья…

Особое внимание привлекали два гроба. Они были усыпаны цветами более, чем другие. «Кто это?» – спрашивали в толпе. «Нагорный и Седнев, слуги царской семьи, бывшие матросы со “Штандарта”», – отвечали шедшие за гробами…

Это те, скажем мы, кто смертью запечатлел раз принесенную ими присягу на верность…

Но, кроме Нагорного и Седнева, есть еще и другие безвестные пока рыцари долга из простых матросов. Резким контрастом встают они на безотрадном фоне революции, свидетельствуя о том, что не во всем русском народе умер в сердце и совести Бог… Мне хочется написать несколько имен, утвердить их в благодарной русской памяти, но… еще не время.

Приходилось мне слышать от лиц, бывших в Перми в июне 1918 года, рассказ о слухах относительно спасения великого князя Михаила Александровича. Говорили, что в числе отважных заговорщиков был и матрос, сыгравший видную роль в обеспечении тайны пути следования…

Таких исключительно верных матросов было, конечно, очень мало, как мало настоящих верноподданных осталось и во всей России. Но нельзя забывать, что сама судьба предназначила им так красиво проявить стойкость чести и духа.

Были и такие матросы, которые, находясь в общей среде и ничем решительно из нее не выделяясь, тоже являлись хорошими, честными русскими людьми. Вспоминается мне один случай, имевший место на Минной дивизии. Матрос, имени которого я называть не буду, еще до революции вытатуировал у себя на груди огромный вензель государя, а вокруг слова: «Боже, Царя храни!» Понятно, что после переворота «товарищи» не давали ему покоя и всячески над ним глумились. Матрос сумрачно отмалчивался на все насмешки и только выше закрывал грудь. Когда прошли первые восторги революции и многие матросы превратились из оплота советской власти в ее заклятых врагов, матрос, убедившись, что он не ошибался, высоко поднял голову и больше вензеля не прикрывал. В 1918 году на Невском видели матроса с царским вензелем на груди. Он нисколько не скрывался и шел с полным сознанием своего достоинства. Не так давно мне был задан вопрос именно одним из тех лиц, которые его видели, – не знаю ли я, что это за матрос. Я, конечно, сейчас же стал расспрашивать о его наружности, а также поинтересовался узнать, когда точно его видели. Оказалось, что в самый разгар красного террора, после ранения Ленина и убийства Урицкого. Когда мне его описали, я больше не сомневался, что это – он. Жив ли этот матрос или пал уже жертвой чрезвычайки, я не знаю, но он встает в моей памяти как одно из характерных явлений в матросской среде.

Еще один из матросов, уже – не исключение, но типичный представитель своей среды. Имя его – Сапун. Это был блондин невысокого роста, довольно коренастый, с широким и смышленым лицом. В прежнее время он был исправным и толковым матросом. Отслужив свой срок, он остался на сверхсрочную службу и честно служил и воевал. Наступила революция, с которой рушилось все, что раньше казалось таким простым, понятным и незыблемым; руководителей не было. Офицеры, которым раньше верили, за которыми шли в огонь и воду, сами не могли точно во всем разобраться, не могли удовлетворить и любознательность матросов, подобных Сапуну, просивших их объяснить массу новых слов, понятий и явлений. Сапуна опьянили митинги, казавшаяся ему красота революционных лозунгов. Понятия Вера, Царь, Родина для него отошли на задний план; их сменили чуждые раньше слова: завоевания революции, демократия, пролетариат и так далее. В конце концов, Сапун стал истым большевиком и спасение от всех зол разрухи стал видеть в торжестве советской власти. Полный веры в себя, в свое право и умение идти во главе всего, он принял на себя командование одним из батальонов отряда известного Дыбенко во время наступления немцев на Нарвском фронте. Вот тут-то и произошла трагедия: несмотря на личную храбрость и самого Сапуна, и его матросов, немцы вдребезги разбили отряд. «Ударившись до крови мордой об стол», Сапун прозрел. «Да я не только батальоном, а и взводом не могу командовать», – говорил он с отчаянием и смертельно возненавидел советскую власть. Во время выступления на митингах большевистских ораторов и Сапун, и его друзья прямо не давали им говорить, заглушая их слова криками: «Позор, довольно, долой…» На нежелательное влияние Сапуна на матросов советская власть не могла не обратить должного внимания. 27 мая 1918 года тем же приказом, которым увольнялся со службы Лисаневич, был уволен и Сапун, ставший его правой рукой. Как и Лисаневич, он остался на своем миноносце 7-го дивизиона, а после неудавшегося их ареста бежал вместе с ним на Архангельский фронт. Более нетерпимого, более свирепого врага большевиков, чем Сапун, трудно было встретить: он с лихвой расплачивался с ними за их обман, за предательство, за обиды, причиненные России, и за пролитую ими кровь. Не явился ли он прообразом будущей мести народа всем иноплеменным угнетателям?..

Продолжая рассматривать состав матросов, нельзя не упомянуть еще одного яркого представителя из них, уже из категории «красы и гордости революции». Имя его неразрывно связано в истории с разгоном пресловутого Учредительного собрания. Это – Железняков[41]. Он сыграл очень эффектную роль в торжественных похоронах одного из бессмысленных мечтаний нашей интеллигенции, думавшей путем «четыреххвостки» перестроить всю Россию на свой лад. Инстинктивно, но как нельзя лучше Железняков выразил отрицательный взгляд народа на такой способ изъявления «его» воли. Вспомним хотя бы, как проводились выборы, сколько было допущено разных подлогов, подтасовок и мелких обманов. Еще «блаженной» памяти Временное правительство всеми правдами и неправдами старалось оттянуть срок созыва Учредительного собрания, находя, что «деревня пока не совсем готова». Тщательно обрабатывая ее в желательном духе, оно так ни в чем и не успело, ибо на смену им явились большевики. Последние тоже не стеснялись в давлении на выборы. В результате Учредительное собрание оказалось в своем составе большей частью из самых отъявленных преступников, а меньшей – из весьма подозрительных личностей. Председателем его был избран бывший министр правительства Керенского Чернов, как известно, принимавший некогда самое деятельное участие в экспроприации в Фонарном переулке. Не менее «удачный» выбор был произведен и в товарищи председателя, которым оказалась «популярная» Маруся Спиридонова[42]. По собственному признанию этой представительницы революционного подполья, во время «старого режима» она вела самую энергичную пропаганду среди солдат и матросов, которым, кроме речей, «ради пользы дела» предлагала и себя…

В самый разгар заседания Учредительного собрания неожиданно в зале появился отряд матросов во главе с Железняковым, который предложил немедленно всем разойтись. Возмущенный Чернов, вскочив на трибуну, стал что-то говорить о насилии над народными представителями, но речи своей не кончил. «Ты – не представитель, а просто св…, – перебил его Железняков. – Пошел вон!..»

Озадаченный Чернов поторопился исполнить столь категорическое требование, и члены собрания стали спешно покидать зал, оставляя даже свои вещи. Среди доставшихся «трофеев», между прочим, была найдена записная книжка одного из «народных представителей», которая достаточно ясно свидетельствовала о своем владельце: тут были медицинские рецепты «специалистов», весьма интимная переписка и стихи довольно пикантного содержания. Как бы там ни было, но Железняков дал отличный урок и отличную оценку всем сливкам русской революции, показал, что с ними церемониться нечего. В этом – его заслуга, и в силу этого он выделен нами тоже как своеобразный тип матроса…

Анализируя суть матросской среды, в качестве примеров мы привели здесь случаи, в которых действующими лицами были отдельные матросы. Синтез матросской среды тоже очень интересен и колоритен, так как рисует ее психологию и отличительные свойства.

В последние дни защиты Моонзунда, когда сухопутные части, предпочитая бою – плен, отказывались драться, небольшая, сборная с нескольких кораблей, горсточка матросов продолжала защищать перешеек между островами Эзель и Моон. Несмотря на то что там все они были совершенно добровольно, они не только не сдались, но и отказались отойти. Весь отряд лег до одного человека.

Началась Гражданская война. Юг России превратился в сплошной район междуусобной борьбы. Весна 1918 года. Армавир. Тяжелое время Добровольческой армии. Сжатая в кольцо большевиков, она судорожно отбивает их непрерывные атаки. Большевистские цепи следовали одна за другой, причем впереди – во весь рост, с винтовками на руку, одетые в летнюю белую форму, шли матросы. Как подкошенные падали они под огнем пулеметов, но оставшиеся продолжали идти вперед. Из них никто не уцелел, но сами добровольцы признавали, что дойди матросы – им пришлось бы очень плохо. Меня просили дать объяснение такой безумной храбрости, такого мужества пред лицом смерти. Я мог только ответить: «Это коренится уже в самой природе матросов. Опасность на суше, в сравнении с опасностями на море, казалась им ничтожной».

Независимо от того, где, кем и во имя чего проявляется храбрость, – она должна цениться всеми. Отдавали должное матросам и в Добровольческой армии, хотя их смертельно там ненавидели и беспощадно уничтожали. Тут кстати будет привести мнение одного из главных вождей Добровольческой армии, генерала Драгомирова, который сказал, что наибольшая опасность в большевистской армии для добровольцев заключается именно в матросах, что ими там все только и держится.

Правильно учитывая значение матросов, высшее командование Добровольческих армий, однако, никак не могло отрешиться от предубеждения против них даже в тех случаях, где было бы выгодно с военной точки зрения думать и действовать иначе. Морские офицеры, находившиеся тогда в армии, предложили испытать матросов, как боевой элемент, но получили ответ, что это – немыслимо, так как слишком велика общая ненависть к «синим воротникам». Эту ненависть можно объяснить только тем, что многие отожествляют всех матросов, отказываются верить, что среди них есть хорошие люди. Казалось бы, уж кому ненавидеть матросов, так это – морским офицерам; но они отнюдь не ослеплены чувством мести и строго разбираются в каждом отдельном случае.

Руденок, Дючков, Измайлов, Дыбенко и другие, если только они еще живы, должны примерно расплатиться за свои злодеяния. Это все – старые матросы, но таких было немного.

Убийцы же в Гельсингфорсе и Кронштадте, а также герои Петрограда были большей частью или «ряженые», или молодые матросы, еще не имевшие никакого представления о флоте.

К этой же формации принадлежала и команда «Хивинца», укомплектованная по выбору Смольного. Большевистский переворот и демобилизация застали «Хивинца» в Неве, и матросы с него играли видную роль при первых шагах новой власти. Вот из кого состояли те «матросские» патрули, которые посылались большевиками для производства обысков и арестов, неизменно сопровождавшихся грабежами и насилиями. «Хивинец» был даже непосредственно соединен с Гороховой, 2 полевым телефоном, по которому и получал распоряжения. Команда его ни в чем не нуждалась: она получала от Смольного особое денежное довольствие, неограниченный паек и белый хлеб. Но среди них не было ни одного настоящего старого матроса.

Именно такого рода были и те матросы с «Рюрика», которые служили палачами в кронштадтской чрезвычайке, за плату в 125 рублей с головы расстрелянного.

Но какое отношение к флоту имеют все они, не видевшие не только войны, но даже моря? Их срок службы был не старше – 1917 и 1918 годов.

Была и совершенно особая категория «красных матросов». Так, когда часть Минной дивизии из-за своей большевистской «неблагонадежности» была уже переведена поближе к Обуховскому и Невскому заводам, под угрозу орудий «Хивинца», на нее был назначен комиссаром некий Буш. Матросом он никогда не был и надел матросскую фланелевку и фуражку только в феврале 1918 года. Прошлое его терялось во мраке неизвестности, а относительно настоящего не могло быть сомнения, что это – платный агент Смольного. Всегда расфранченный, донельзя вежливый и аккуратный, он скорее напоминал не простого матроса, а бывшего студента. Неужели и его следует причислить к среде матросов и на этом основании делать какие-нибудь выводы?..

Отвращение, питаемое обществом к матросам, вытекает именно отсюда, из таких примеров. Обобщать – легко, хотя следовало бы и разобраться.

Являются ли матросы печальным исключением из русского народа? Большая часть их, несомненно, – глубоко преступна, но разве меньшее количество таких же злодеев можно найти среди солдат, рабочих или крестьян? Революция развратила весь народ. Матросы же – плоть от плоти и кровь от крови этого народа, со всеми его плюсами и минусами, – не избежали той же участи. Почему же обобщают только матросов, но не обобщают весь русский народ?

Когда был здоров народный организм – были хороши и все его составные части, когда же яд разложения коснулся Русского Колосса, то в нем оказался отравлен каждый атом. Вот такими-то атомами и являются матросы. Действие яда не осуждают, но с ним борются, стараются локализовать дальнейший процесс разрушения. Матросы будут опять хороши, когда выздоровеет Россия.

V

Международное политическое положение после войны. История союза России с державами Согласия. Роль русской «общественности» в подготовке войны. Война, Россия и союзники. Требования союзников и резолюция государя императора. Участие представителей союзных держав в февральском заговоре. Сэр Джордж Бьюкэнен. Отказ представителей Англии в содействии спасению царской семьи. Деятельность союзников на юге России. Обзор состояния Черноморского флота до 18 июня 1918 г. Совещания относительно его судьбы. Виновники Новороссийской трагедии. Союзники в Севастополе. Вторичный уход флота в Новороссийск. Ликвидация Севастопольской крепости и оставшихся кораблей. Остатки Черноморского флота в Бизерте. Английская политика на Балтийском море. Англичане в Северной области. Смерть адмирала А.В.Колчака. Россия и державы Согласия. Результаты и выводы мировой войны на море. Памяти Русского флота

Кончилась мировая война.

Молчат орудия; не работают пулеметы; опустели окопы… Не бороздят морей грозные эскадры дредноутов; не рассекают волны легкие, грациозные корпуса крейсеров, и быстроходные миноносцы не снуют по необъятной шири водных пространств; не видно больше и коварного перископа, незаметно подбирающегося к своей жертве. Моря опустели, но вот понемногу, по всем направлениям, поползли неуклюжие «купцы», уже спокойно везущие свои грузы. В воздухе – тишина, и не носятся в нем легкокрылые стальные птицы, венец творения человеческого гения; не плывут воздушные корабли, бесшумно направляясь к чужим городам, чтобы под покровом темноты сбросить там свои бомбы…

Почти пять лет длилась война, и Европа стояла, залитая потоками крови. Сколько убитых и искалеченных! Сколько лишено крова и обездолено! Огромные цветущие районы превращены в пустыни, а города – в развалины; уничтожены дивные памятники искусства; сведена на нет упорная работа целых поколений. Пройдет много времени, прежде чем все будет восстановлено и жизнь опять войдет в старое русло.

Эти годы великой борьбы видели много героизма, много чудес храбрости обеих противных сторон. Такой войны еще никогда не знала история ни по оружию, ни по способам ведения, ни по количеству жертв. Человеческий гений неустанно работал над средствами истребления, и с изумительной быстротой совершенствовались аэропланы и воздушные корабли, подводные лодки и мины, орудия, пулеметы, газы и так далее. Вся энергия мира была направлена исключительно на то, чтобы достичь наибольших результатов в области разрушительной техники.

Все на фронт! Все для войны! Война до полной победы! – вот лозунги, которыми проникся и жил обезумевший мир.

Исход войны был уже заранее предрешен, так как Германия, героически боровшаяся одна против многочисленных врагов, не могла победить. Не побежденная в военном искусстве, она пала, раздавленная численностью противников.

Германия была добита; принуждена была склонить свою гордую голову пред неумолимыми врагами. Но, кроме нее, есть еще и другие жертвы этой войны, и среди них – Великая Россия. Она – тоже в числе побежденных, но побеждена не в борьбе, а происками союзников и внутренними врагами. Прежде державная и могучая, ныне она – нищая, несчастная, безответная раба иноплеменных правителей и иностранных вожделений.

Результаты войны для России и Германии невольно вызывают в уме картину смертельной борьбы между двумя орлами, схватившимися в воздухе. Вокруг них, в ожидании конца боя, вьются многочисленные вороны. Удары орлиных клювов следуют один за другим, и одна за другой наносятся страшные раны… В пылу борьбы орлы не слышат зловещего крика вороньей стаи, которой сами же себя обрекли в добычу. Только почуяв предсмертную тьму и камнем летя из-под небесных высей на чуждую землю, они замечают наконец опасность, но поздно: они обессилены и сопротивляться не могут… Торжествуя, набрасывается на них воронье, терзает и тащит по кускам могучие орлиные тела…

Как бы там ни было, но цель, поставленная союзниками в начале войны, была достигнута. Германия была побеждена, «русская опасность» – ликвидирована. Не выдержали нервы русского и германского народов; не хватило терпения, которое к тому же умело подтачивалось и тайной работой революционных партий. Из войны родились революции, и, кроме победы Антанты, она несла с собой разрушение императорским тронам и рабство народам под пятой красного интернационала.

Гуманные принципы, торжественно возвещенные Вудро Вильсоном в его пресловутых 14 пунктах, прозвучали жестокой насмешкой. Они были использованы лишь в выгодах победителей, и мирный договор, выработанный через год, был полон небывало суровых требований к побежденным державам. Он лишал их армий и флота, наносил страшный удар промышленности и всему благосостоянию стран, втаптывал в грязь народную гордость. Чаша весов справедливости была резко перетянута пристрастием и корыстью…

Скрепя сердце, с непримиримой ненавистью центральные державы подписали мир и эту ненависть глубоко затаили в себе. Своими чрезмерными требованиями союзники зародили в них идею будущего реванша, укрепили ее и подготовили опасность нового пожара войны.

Правда, в мирном договоре среди имен побежденных держав России не было, но ее не было и в ряду торжествующих победителей. Все державы Согласия требовали себе вознаграждения за понесенные во время войны жертвы. Только Россия не могла иметь никаких претензий, и никто ни о чем ее не спрашивал. Наоборот, пользуясь ее временной слабостью, союзники принялись систематически ее расчленять и отнимать даже то, что искони ей принадлежало. Думается нам, что, когда возродится Россия, державы Согласия симпатий в ней не встретят.

Итак, война не разогнала черных туч, не установила политического равновесия. Страсти продолжают бурлить: вновь созданные государства, влача жалкое существование, непрерывно враждуют друг с другом, а большие, не уверенные в прочности сфабрикованного мира, продолжают все время быть наготове. Торжествует принцип: «Хочешь мира – готовься к войне!» Революционные смуты вспыхивают то здесь, то там и подтачивают вековые устои государств. Всем тяжело, все недовольны…

На Дальнем Востоке начинают сгущаться новые грозовые тучи и слышится, пока далекое, бряцание оружия. Проблема Тихого океана встала на очереди, и куда она приведет, не может предсказать ни один мудрый политик.

А сквозь темную завесу грядущих лет вырисовывается еще и новая борьба: побежденных держав с державами-победительницами. Дорого заплатит Антанта за свою недальновидную политику, за свои роковые ошибки.

В этой будущей войне народов Россия должна сыграть главную роль. Пусть сейчас она вся лежит в развалинах, но срок ее воскресения уже недалек. Как бы ни старались тайные и явные влияния помешать ей снова встать на ноги – она все-таки будет восстановлена. Вместе с царской властью к ней сказочно быстро вернется ее былая мощь, ее мировое значение. Она предъявит длинный счет всем своим недругам, потребует расплаты за пережитые ею муки и унижения.

Из лабиринта мировой политики уже выхватывается и сводится в один итог целый ряд фактов, свидетельствующих о русских обидах. Большая часть из них нанесена России ее бывшими союзниками, которые черной неблагодарностью отплатили ей за все ее бесчисленные жертвы во время последней войны.

Картины прошлого проносятся перед глазами, будя тяжелые воспоминания… Чудятся кровавые нивы мировой войны, поля, усеянные костьми русских воинов, победные восторги ликующей Антанты и наряду – несчастья России, вызванные стараниями ее мнимых друзей…

Но пусть молчат комментарии и говорят только факты… Отрешимся на миг от текущей жизни и перенесемся немного назад, чтобы проследить постепенный темп действия злополучного для России союза с державами Согласия.

Года за два или за три до войны в Россию вдруг что-то часто стали наезжать иностранные гости. Начались роскошные банкеты и рауты; речи о симпатии к нашей Родине, ответные «излияния русских чувств»; заверения о трогательной преданности русских «общественных сил» державам Согласия: таковы, в плоскости политиканства и легкомысленных шатаний части русского общества, были первые моменты союзной дружбы.

Все старое было как-то сразу забыто. Улетучились из памяти наших либералов, ставших неожиданно ярыми шовинистами, даже недавние воспоминания о Русско-японской войне, о том, как тогда Франция относилась к России, об интригах Англии, имевших целью колебать мощь Северного Колосса… Забылось многое, что следовало помнить и из круга своих мыслей и расчетов не выпускать.

Когда эскадра адмирала Рожественского совершала свой крестный путь, ни одна из нейтральных держав не относилась к ней так недружелюбно, как Франция. Русским кораблям, ради соблюдения «строжайшего нейтралитета», ни под каким видом не позволяли оставаться больше 24 часов на «дружественном» рейде и «покорно просили» уйти, «во избежание каких-либо международных конфликтов».

Злосчастный инцидент в Гулле был полон загадок. Но так или иначе, он был создан Англией, чтобы по возможности скомпрометировать эскадру.

Германия не давала спокойно спать державам Согласия. Не по дням, а по часам растущая мощь ее и слабый расчет на свои собственные силы заставляли союзников обратить свой благосклонный взор в сторону России. Началась работа по «завоеванию» русских симпатий. Огромную пользу в этом деле, разумеется, могла принести пресса. И путем искусных махинаций и крупных денежных субсидий союзникам удалось фактически заполучить в свои руки главнейшие органы русской печати.

Немало миллионов Антанты при посредстве некоторых, скорее менее, чем более, почтенных общественных деятелей перешло в редакции «Нового Времени», «Голоса Москвы», «Речи» и других менее крупных и влиятельных газет.

Печальной памяти Гучков, Милюков, князь Львов и прочие «общественные деятели» отлично играли в руку «союзникам», и, повинуясь их камертону, гремели, одна вслед за другой, газетные статьи, направленные против Германии и толковавшие о неизбежности грядущего столкновения с ней.

А.И. Гучков, состоявший одно время председателем редакционного отдела «Нового Времени», по рассказам хорошо знакомых с ним лиц, требовал к себе в кабинет для просмотра статьи и вычеркивал из них все, что только не согласовалось с интересами держав Согласия. Ради этого он не стеснялся даже искажать самый смысл статей, говоря сотрудникам: «Побольше, господа, как можно больше бряцайте оружием, так, чтобы через каждую строку можно было бы уже слышать гул будущей орудийной канонады…»

Успех пропаганды делал свое дело. Предостерегавшие голоса правых о том, что война с Германией может иметь роковые последствия для России, заглушались общим хором газетной свистопляски.

Тайные пружины политики действовали безошибочно.

Стремление государя императора избежать войны было парализовано целым рядом искусно предпринятых ходов.

Война вспыхнула. Железные германские армии, сломив сопротивление, проникли вовнутрь Франции. Казалось, что Париж будет неминуемо взят… Но для отвлечения неприятельских сил Россия предприняла наступление в Восточную Пруссию. Эта операция для нее не только была бесполезна, но даже не соответствовала целесообразности плана кампании, но она спасла Францию от разгрома, казавшегося уже неизбежным. Так, ценою жизни сотен тысяч лучших, отборных русских воинов из германских рук было вырвано уже близкое торжество.

Бурей восторга, ликований и приветствий по адресу России была охвачена вся французская печать. «Temps» писал, что Франция никогда не забудет того, что Россией было сделано ради ее спасения, и что в благодарной памяти каждого француза никогда не изгладится воспоминание о погибших русских героях.

Каждый раз, когда начинался натиск германцев на Францию, Россия приходила на помощь своим очередным наступлением.

В сущности, со стороны союзников Россия была главной участницей войны, и энергия, затраченная ею, была несоизмеримо больше союзной.

Как же вели себя союзники? Оставим в покое давно, кстати, заглохшие и забытые похвалы их прессы русской доблести и проследим, что скажут факты.

Россия без снарядов. Она должна получить их вот-вот… На американских заводах их изготовлено огромное количество, но… не России достаются они, хотя заказ сделан именно ею. Союзники перехватывают их для своих надобностей, а переговоры и переписка по этому поводу ни к чему не приводят.

И русская армия принуждена была отступать. Что же делали в это время союзники? Они стояли на старых позициях, и их штабы торжественными телеграммами оповещали весь мир: «В Вогезах мы продвинулись на 135 метров вперед и взяли двух пленных…» и так далее.

Но и без помощи союзников Россия оправилась от своих неудач и продолжала борьбу с еще большим рвением…

Начало 1917 года. Зимнее затишье. На фронте страшной, но ненужной войны стальною стеной стояли русские войска. Внутри России на заводах и фабриках неугомонно работали станки. По железным дорогам, один вслед другому, неслись поезда, подвозя фронту боевые припасы…

Весна была не за горами: отдохнувшие и пополненные армии ждали ее, чтобы идти в наступление. Никто в армии не знал, никто и не предполагал, что Россия уже находилась у порога жесточайшей смуты и полного развала. Меркла звезда царской России – всходила комета революции…

Союзникам русское наступление уже не требовалось. Они и без нее теперь рассчитывали справиться с обескровленной Германией. Они боялись, что победа усилит Россию, даст ей в руки чашу весов международной политики. «Русская опасность» тревожила неумолчной угрозой, и ее было решено ликвидировать еще в зачаточном состоянии.

Было два исхода. Первый – дипломатическим путем подчинить Россию своему влиянию, сделать ее беспрекословной исполнительницей своих предписаний. Второй, в случае неудачи первого, – войти в сношения с русскими либеральными и революционными партиями, субсидировать их и приспособить для своих целей; когда же почва окажется достаточно подготовленной, посредством государственного переворота свергнуть царскую власть и у кормила правления водворить преднамеченных ставленников, покорное подчинение которых обеспечит дальнейшее использование России.

В 1917 году, летом, член Государственной Думы Е.П. Ковалевский, бывший после революции комиссаром народного образования, рассказывал, как подготовлялся февральский переворот, непосредственным участником которого был и он.

В январе 1917 года в Петроград прибыла союзная миссия в лице представителей Англии, Франции и Италии.

После совещания с английским послом сэром Джорджем Бьюкэненом, французским послом Палеологом, Гучковым, бывшим в то время председателем Военно-промышленного комитета, князем Львовым, председателем Думы Родзянко, Сазоновым, Милюковым, генералом Поливановым и некоторыми другими лицами эта миссия имела наглость представить нашему государю требования следующего рода:

I. Введение в Штаб Верховного Главнокомандующего союзных представителей с правом решающего голоса.

II. Обновление командного состава всех армий по указаниям держав Согласия.

III. Введение конституции с ответственным министерством.

Государь император на эти «требования» положил такие резолюции.

По первому пункту: «Излишне введение союзных представителей, ибо Своих представителей в союзные армии, с правом решающего голоса, вводить не предполагаю».

По второму пункту: «Тоже излишне. Мои армии сражаются с большим успехом, чем армии Моих союзников».

По третьему пункту: «Акт внутреннего управления подлежит усмотрению Монарха и не требует указаний союзников».

В английском посольстве сейчас же после того, как сделался известным ответ государя, состоялось экстренное совещание при участии вышеупомянутых лиц.

На этом роковом и преступном совещании, имевшем для России бесповоротно гибельное значение, было решено «бросить законный путь и выступить на путь революции», причем время для переворота было назначено на первый же отъезд государя в Ставку. На полученные от союзных представителей деньги начала вестись усиленная агитация в пользу переворота.

Так как русские участники заговора были уведомлены о том, что министр внутренних дел Протопопов что-то подозревает, то в силу этого, боясь ареста, они пристроились при членах союзнической миссии и жили у них на квартирах. Так, сам Ковалевский пристроился при генерале Кастельно. Для обсуждения же вопросов текущего времени и более подробной разработки плана будущего выступления собирались на квартире английского посла Бьюкэнена.

Как активно шла работа по подготовке переворота, говорит хотя бы деятельность лазарета для раненых при английском посольстве, которым заведовала мисс Бьюкэнен. Там открыто шла агитация среди солдат, и им прививался яд злобы и ненависти против существующего строя. Кроме того, когда за английскими подарками в посольство являлись приезжавшие с фронта солдаты, им, жадно схватывавшим последние новости о положении и настроении в тылу, передавались как неоспоримые факты разные клеветнические вымыслы про царскую семью, министров и так далее. Где было серому уму солдат разобраться в тонкостях злостной интриги! Вернувшись в окопы, они служили бессознательными проводниками союзных замыслов. Дорого обошлись России эти английские подарки.

Результаты превзошли ожидания. Петроград занялся заревом многочисленных пожаров, и забушевал бессмысленный, дикий бунт. Беспрерывная стрельба, красные флаги, возбужденный вой озверелой толпы, сплошь состоявшей из отбросов и подонков столицы, которые, как по мановению какой-то волшебной палочки, все вышли из своих подполий на улицы. В эти дни пролились целые потоки крови, и лучшей русской крови: крови тех, кто оставался верен присяге и долгу.

Успех заговора был полный. Со звуками «Марсельезы» к зданиям союзных посольств потекли «манифестации». Французская набережная кишела народом, а на балконе своего посольского дома сэр Джордж Бьюкэнен распинался перед толпой и через переводчика выражал свой восторг видеть русский народ освобожденным от «царского деспотизма», и приветствовал революцию как от имени своего народа, так и от себя лично… А рядом с Бьюкэненом, в полном сознании своего революционного достоинства и достигнутого успеха, красовались Милюков, Родичев и многие другие члены Временного правительства.

Переворот совершился, и с этого времени началась медленная агония России. Громы и молнии сыпались на нее от союзников за то, что она изменяет данному слову, что ее фронт стал для них обузой… Они же привили России яд разложения – и они же еще были в претензии на нее, когда, начиная действовать все сильнее и сильнее, этот яд скрутил по рукам и ногам русскую боевую мощь…

До наступления большевизма союзники дали еще несколько примеров неверности своего слова и злого предательства.

Когда-то они клялись русскому царю быть в крепком союзе с ним; клялись в готовности разделить самые трудные тяготы ради общей цели.

Император Николай II сдержал свое слово до конца, а союзники по отношению к нему оказались клятвопреступниками.

Дважды обращались к англичанам русские люди с просьбой помочь им в освобождении томившихся в тяжкой неволе государя императора и его августейшей семьи.

Первый раз – это было в апреле 1917 года – обратились за содействием к Бьюкэнену. Требовалось только, чтобы он снесся со своим правительством и оно выслало бы навстречу русскому крейсеру английский корабль, который принял бы на свой борт государя и августейшую семью. В то время, невольно поддаваясь обаянию личности нашего царя, этому плану сочувствовал даже Керенский. Потому-то казалось, что удастся совершить великое дело спасения чистых, невинных жертв безвременья и безлюдья.

Но сэр Джордж Бьюкэнен ответил решительным отказом, сказав:

«Есть ли когда об этом думать! Теперь все заняты гораздо более серьезными вещами. Да к тому же, я не хочу обременять моего государя и мое правительство лишними осложнениями…»

Не менее характерный ответ в июле того же года на такого же рода просьбу дал английский военный агент генерал Нокс, к которому, кстати, в дни величия и счастья России очень милостиво относились при нашем дворе.

«Англия, – сказал Нокс, – нисколько не заинтересована в судьбе русской императорской семьи…»

Когда Временное правительство безвременно слетело со своих курульных кресел и на их местах водворились вожди большевизма, союзники забили тревогу и стали кричать, что большевизм – это дело немецких рук, «погубивших» таким образом Россию…

Да, Ленин и другие приехали в «запломбированных» вагонах; но не будь февраля, не было бы и октября. Большевизм – это естественное следствие керенщины, отцами которой были союзники.

С водворением большевиков центральная Россия стала союзникам недоступной, а потому они перенесли свою «просвещенную деятельность» на Юг, где стала формироваться Добровольческая армия и где среди казаков росло движение против большевизма.

«Помощь, поддержка – что хотите», но только на словах, а не на деле… А факты говорят другое и обнаруживают явную враждебность к вопросу о восстановлении Великой России, сложную сеть интриг и утонченное предательство.

В говоре волн Черного моря слышится ропот. То, свидетелем чего ему привелось быть, вопиет к небу, ибо на суд человеческий – надежда плоха, а кроме того, многое скрыто…

Былой мощи России на нем уже нет. Одна часть Черноморского флота нашла свою могилу в глубинах тех вод, на которых еще так недавно господствовала; другая – лежит искалеченной в своей базе; третья – ютится в иностранном порту. Краткий обзор состояния Черноморского флота после переворота, составленный капитаном 2-го ранга Н.Р. Гутаном[43], а также другие данные позволяют представить ход событий и указать виновников этого разгрома.

«Черноморский флот, идя крупными шагами с первых дней революции к полному развалу, окончательно перестал существовать, как таковой, к декабрю месяцу 1917 года. До этого момента, несмотря на то что дезорганизация была уже полная и флотом распоряжались и Совет, и Центрофлот, и различные комиссии, все же время от времени миноносцы продолжали еще высылаться к неприятельским берегам. В море, по инерции, команды держались в повиновении и сохранялась даже видимость некоторой организованности, которая сразу исчезала при возвращении на рейд.

К декабрю 1917 года, благодаря разным декретам и приказаниям, были окончательно уволены в запас последние старые матросы. К этому времени в Севастополе успел окончательно свить себе гнездо большевизм, чему способствовало большое число съехавшихся в этот город как немецких агентов, так и специальных комиссаров и агитаторов, присланных из Москвы и Петрограда.

В Севастополе начинает играть видную роль, а затем Совнаркомом назначается даже комиссаром флота некто Спиро – тип талантливого международного афериста, по слухам, имевший отношение к австрийскому Генеральному штабу.

Все же на Минной бригаде нижние чины разлагались сравнительно медленнее, чем на больших судах, где они занимались исключительно митингованием, вынесением модных резолюций, обысками и отбиранием оружия у офицеров и гражданского населения. В ноябре велась очень сильная агитация против Дона и главным образом его атамана – покойного генерала Каледина.

Благодаря этой агитации, матросы стали формировать сухопутные отряды, отправлявшиеся походным порядком против Дона; туда уже вошли и команды Минной бригады. Отряды эти в пути таяли, так как большинство расходилось по городам и селам с целью грабежа; меньшинство же, доходя до фронта, несло поражения. Обозленность против офицерства усиливалась с каждым днем.

Было ясно, что назревает резня. Начались аресты, сначала лиц, якобы причастных к подавлению предполагавшегося мятежа на Черноморском флоте в 1912 году. По приказанию комиссара, матроса Роменца, были арестованы адмиралы: Новицкий, Каськов, Александров; генерал Кетриц; капитаны 1-го ранга: Кузнецов, Свиньин; капитан 2-го ранга Салов и несколько других офицеров. Тогда же, за отказ идти с командой против Дона, были арестованы командир миноносца «Пронзительный» капитан 2-го ранга Каллистов и почти все его офицеры. Первым сигналом к расстрелу офицеров было убийство среди бела дня на миноносце «Фидониси» гулявшего по палубе мичмана Скородинского. Убит он был в спину из машинного люка[44].

В эти же дни командующий флотом адмирал Немитц с капитаном 2-го ранга Максимовым и флаг-офицером срочно выехал в Петроград на какое-то совещание, но на пути все они неизвестно куда скрылись. За день перед ними в Петроград выехал и комиссар Роменец. Уезжая, Немитц за себя оставил начальника штаба адмирала Саблина[45].

Вечером 15 декабря, в день похорон мичмана Скородинского, командой миноносца «Гаджибей» были арестованы и затем расстреляны на Малаховом кургане командир капитан 2-го ранга Пышнов и все офицеры миноносца, за исключением одного. Ночью же матросами, среди которых видную роль играли вернувшиеся с похода против Дона, были в экипаже расстреляны и все арестованные офицеры с адмиралом Новицким во главе. На следующий день происходили почти поголовные аресты офицеров, из которых в ближайшие ночи были расстреляны: капитан 1-го ранга Климов, капитан 2-го ранга Орлов, старший лейтенант Погорельский, лейтенант Дубницкий и другие. В большинстве случаев расстрелы производились из-за личной мести. Дня через два-три разными революционными организациями были приняты меры к прекращению расстрелов, которые, конечно, не помогли бы, если бы они не прекратились сами собой. Далее были лишь отдельные случаи убийств в других портах. Всего офицеров было убито человек тридцать пять – сорок. В это время Спиро и был назначен комиссаром флота.

В январе месяце выяснилось;,что несмотря на пресловутый Брест-Литовский мирный договор, немцы продолжают вести наступление и что целью этого наступления является завладение Черноморским флотом и портами Черного моря. Среди так называемой революционной демократии появляется обычный лозунг «борьбы до конца – до последнего снаряда». Появляется упорное желание, на словах, оборонять Крым путем создания Перекопского фронта. Эту идею особенно рьяно пропагандирует, вплоть до разрыва с Совнаркомом, комиссар Спиро.

Между тем, из Москвы приходят директивы – с одной стороны, военных действий не открывать, так как немцы в Крым не пойдут; с другой же, секретно предписывается приспособить Новороссийск для перехода туда флота, а сам флот, в том числе и все старые корабли, давно стоявшие уже у стенки без команд, готовить к эвакуации. От прямых ответов, грозит ли Севастополю и Крыму захват со стороны немцев, Совнарком уклонялся.

В середине января было спровоцировано наступление на Севастополь каких-то несуществующих Крымских войск. Дело в том, что после декабрьских событий большое число морских офицеров бежало из Севастополя. Часть их остановилась в Симферополе, где в это время, под призрачной охраной образовавшегося Крымского правительства, собралось значительное количество офицеров армии. Был образован штаб Крымских войск, но самих войск, кроме 2—3-х татарских эскадронов на весь Крым, не было. Штаб этот повел дело очень легкомысленно и, быть может, даже иногда «бряцал оружием». Конечно, это был достаточный повод для провокации, и 11 января, ночью, было объявлено о татарском наступлении на Севастополь. Были срочно призваны и вооружены матросы и рабочие, и отряд, численностью около 7 тысяч, отправился на Симферополь. Не встретив никакого сопротивления, этот отряд вступил туда и стал избивать не успевших бежать офицеров и местных богачей. Часть офицеров бежала в Ялту, а часть – в Евпаторию, где они решили оказать сопротивление.

Поэтому в эти порты были посланы отряды и, кроме того, миноносцы, преимущественно типа «Гаджибей».

Миноносцы ходили с одним или двумя офицерами, иногда забирая чуть ли не первых попавшихся на улице. По Ялте и Евпатории ими было выпущено несколько сот снарядов, расстреляно и утоплено около 200 человек, преимущественно офицеров.

К этому времени относится также эвакуация нами Дуная (Совнарком считал себя на положении войны с Румынией), где в конце концов румынские мониторы артиллерийским огнем заставили уйти нашу, пытавшуюся, как всегда в таких случаях, «наступать», Дунайскую флотилию.

В январе же месяце для получения прямого ответа от Совнаркома о политическом положении, в связи с наступлением немцев на Юге России, были посланы в Москву Спиро, старший лейтенант Левговд и один матрос. Этим лицам было поручено достать денежные средства на содержание флота, к тому времени уже перешедшего на вольнонаемные начала. В Москве Спиро, называвший себя левым эсером, был арестован за непризнание Брестского мира, за ослушание советской власти и за пропаганду обороны Крыма.

С отъездом Спиро в Севастополе начинают играть видную роль председатель Центрофлота Романовский (строевой унтер-офицер с «Пантелеймона») и капитан 2-го ранга Богданов, назначенный советом начальником революционного штаба, главной задачей которого ставилась борьба с контрреволюцией. В Севастополе все это время заседал революционный трибунал, разбиравший дела офицеров по доносу на них матросов. Были присуждены: к бессрочной каторге капитан 1-го ранга Карказ, якобы за издевательство над лейтенантом Шмидтом в 1905 году; адмирал Львов к 10-ти годам и капитан 2-го ранга Цвингман к 12-ти годам – за подавление мятежа на флоте в 1912 году. Кроме того, еще много офицеров было осуждено на различные сроки и по различным поводам. Содержались все они в городской тюрьме.

Почти весь февраль прошел под знаком митинговой обороны от немцев; всюду трубилось о единении всех партий для дела обороны. Призывались также и офицеры. В середине февраля усиленно ходил слух и писалось в газетах о присутствии в Дарданеллах английского флота под командой адмирала Колчака. Слухи эти всячески провоцировались.

В ночь с 23-го на 24 февраля (нового стиля), сравнительно неожиданно произошло первое избиение состоятельного населения города. Хотя убийства определенно и не были направлены против офицеров, тем не менее помимо ряда домовладельцев и купцов, были убиты и многие офицеры, в том числе и содержавшиеся в тюрьме Львов, Карказ, Цвингман, Бахтин и другие. Эта резня была организована председателем Центрофлота Романовским с ведома председателя Совета матроса-балтийца Пожарова, и, очевидно, капитана 2-го ранга Богданова. В первую ночь было убито и вывезено за боны около 250 человек. Убийства продолжались еще и в ближайшие две ночи, но уже в значительно меньшей степени. Затем они прекратились, и имели место только беспрестанные обыски.

Март протекал сравнительно спокойно, но зато под влиянием приближения украинских («гайдамаки») и германских войск еще более стали трубить о необходимости защищаться на Перекопе, и наконец газеты возвестили об образовании Перекопского укрепленного фронта. На самом деле там под видом армии собралось, бог весть откуда, около сотни китайцев и несколько сот красноармейцев, грабивших окрестные хутора и села.

С начала марта появляется рознь между матросами и рабочими порта. Под влиянием грабежей, убийств и обысков матросов, от которых начали страдать и семьи рабочих, а главное, из-за нежелания матросов признать правильность требуемой рабочими какой-то денежной прибавки за несколько месяцев назад, рабочие почти открыто встали против них. Они начали вооружаться и, образовав сильную и хорошо вооруженную дружину, взяли ночную охрану города в свои руки. Надо отдать справедливость, что грабежи и кражи почти совершенно прекратились. Эта дружина, неся охрану города совместно с организовавшейся к этому времени городской самоохраной из обывателей, принесла некоторое успокоение и сильно мешала повторным «варфоломеевским ночам». Кроме всех этих разногласий между матросами и мастеровыми, для розни между ними появилась еще одна причина. Среди рабочих все чаще и чаще говорилось, что обороняться против украинцев не следует, что они на «фронт» не пойдут и так далее. Это весьма понятно, так как Севастополь, отрезанный отовсюду, сведения о том, что делается на Украине и в России, черпал только из большевистских газет, так как другие газеты были закрыты.

Поэтому все считали, что при поддержке германцев украинские части наступают на Крым исключительно с целью освободить его от большевиков. Среди же рабочих порта было много малороссов.

Не имея абсолютно никакой иной информации о том, что действительно совершается на Украине, какие войска наступают на Крым и с какой целью, командование флотом тайно лелеяло мысль спасти суда и материальную часть флота под украинской вывеской.

В середине апреля на происходившее в Морском собрании заседание Центрофлота и партий эсеров и социал-демократов были приглашены командиры судов, а также адмирал Саблин. Адмирал Саблин заявил, что он не видит спасения флота в переводе его в Новороссийск, который не является базой и совершенно не приспособлен для этого, и что с момента выхода флота за боны наступит момент его гибели. Тем не менее на всякий случай адмирал Саблин послал в Новороссийск на гидрокрейсере «Троян» комиссию из морских офицеров под председательством капитана 1-го ранга Лебединского – подготовить этот порт для стоянки хотя бы только боеспособных судов.

В двадцатых числах апреля германо-украинские части без всякого сопротивления «Перекопских армий» вступили в Крым и двинулись на Симферополь. Красноармейцы, попытавшись оказать сопротивление передовым частям германских войск под Симферополем, бежали в Севастополь и под командой капитана 2-го ранга Богданова стали спешно грузиться на транспорта.

С этого момента в Севастополе начинается паника и наступает какая-то вакханалия власти. На судах и на берегу беспрерывно идут митинги, даже – ночью. Все ищут власть, способную их спасти. В один и тот же день решают: призвать вновь к власти ушедшего адмирала Саблина, дав ему диктаторские полномочия; уволить Саблина и назначить комиссию с матросом во главе; повиноваться лишь Центрофлоту; упразднить Центрофлот и просить командира «Воли» капитана 1-го ранга Тихменева[46] спасти положение и прочее, и прочее. Все эти постановления, носившие самый категорический характер, отменяли друг друга. Толпа обезумела и агонизирует. Совдеп готовится к бегству.

Наконец 29 апреля (боеспособные суда все время стоят на первом положении) неприятельские разъезды появляются в районе Севастополя. Все притихли и ждут, что скажут дредноуты. В это время команды «Воли» и «Свободной России», срочности ради не пригласив даже представителей других кораблей и миноносцев, решают: просить капитана 1-го ранга Тихменева и выбранную наскоро делегацию от дредноутов найти адмирала Саблина и просить его как единственного человека, могущего теперь спасти положение, принять единоличное командование флотом; все, что ни будет приказано адмиралом, будет исполняться беспрекословно, а неповинующиеся суда будут приведены к послушанию 12-дюймовыми орудиями дредноутов, в чем команды последних клянутся адмиралу.

Капитан 1-го ранга Тихменев с представителями от этих команд едут на берег на квартиру адмирала Саблина и уговаривают адмирала. Адмирал, после короткого колебания, соглашается и едет на «Георгий». Около 4-х часов дня на «Георгии» поднимается сигнал: «Поднять украинский флаг». Дредноуты исполняют приказание сразу, остальные же суда, особенно миноносцы, колеблются. В то же время адмирал Саблин дает телеграмму на Украину и германскому командованию о том, что Черноморский флот украинизировался и что, посылая парламентеров, просит приостановить наступление на Севастополь. Парламентерами в Симферополь едут: контр-адмирал Клочковский, капитан 1-го ранга Черниловский-Сокол и чиновник дипломатической части Тухолка.

В этот момент на Минной бригаде происходит следующее: часть миноносцев поднимает украинский флаг, большинство (флаг уже спущен) решают ждать до утра и только один «Пронзительный» не желает спускать красный флаг и готовится к выходу в море. Командующий флотом объявляет командиру «Пронзительного» лейтенанту Бессмертному, что если миноносец не повинуется, то пусть уходит в море не позже 11 часов 30 минут ночи, но без права возвращения на рейд. Едва об этом пронюхали команды других миноносцев, как во всей бригаде появляется неудержимое желание бежать. Почти все миноносцы, за исключением «Дерзкого», «Гневного», «Звонкого» и «Зоркого», готовятся к походу. Внешняя сторона решения – спасти суда от неприятеля; истинная причина – шкурный вопрос. Большинство командиров и офицеров миноносцев разъясняют командам необходимость подчиняться и ждать приказания командующего флотом, но, не имея успеха в этом, идут с миноносцами в море, дабы переходом в Новороссийск хоть временно отдалить гибель судов, ибо мало кто из офицеров верил в призрачную возможность спасти суда под украинской вывеской.

В полночь выходят в море «Калиакрия», «Керчь», «Гаджибей», «Беспокойный», «Пронзительный», «Пылкий», «Громкий», «Поспешный», «Лейтенант Шестаков», «Баранов», «Жаркий», «Живой», «Стремительный» и «Сметливый»[47]. Одновременно с ними, тоже в Новороссийск, выходят три или четыре транспорта с бегущей Красной армией и ее «вождями». «Гневный», «Дерзкий» (брейд-вымпел начальника бригады капитана 1-го ранга Лебедева)[48], «Звонкий» и «Зоркий» выходят на рейд и становятся на якорь у дредноутов, оставаясь в повиновении у командующего флотом.

Переход миноносцев в Новороссийск является кризисом в настроении команд. Едва ли не сейчас же после выхода на некоторых миноносцах люди начинают обращаться к офицерам за советами: хорошо ли поступили, что суда ушли в Новороссийск? Не поздно ли вернуться в порт? Что делают корабли, оставшиеся в Севастополе? Все ли подняли украинский флаг?

Кроме того, появилось определенное течение, о котором уже не боялись громко высказываться – это, по приходе в Новороссийск, присоединиться к генералу Корнилову. К сожалению, тогда о Добровольческой армии в Севастополе не имелось никакого понятия, а сама армия в этот момент переживала самый тяжелый период своего существования – период, следовавший после смерти генерала Корнилова, когда армия в числе едва ли большем, чем тысяча здоровых бойцов, отступала из-под Екатеринодара на север. Будь иначе, быть может, удалось бы спасти флот. Теперь приходишь к выводу, что этот исход был вполне возможен.

Кризис больных большевизмом команд разрешался в положительную сторону. Команды начинали выздоравливать. Причиною служило обстоятельство, что почти все лица, замешанные в расстрелах, бежали еще раньше. Оставшаяся команда, в большинстве своем представлявшая индифферентную массу, тяжелым опытным путем вынесла результат управления флотом коллегиальными учреждениями, вроде Центрофлота. Команды воочию увидели, куда их завели революционные кумиры, в опасную минуту оставившие флот и поспешно бежавшие, захватив при этом, как полагается, казенные и общественные деньги. Люди сами убедились, что наступают не «какие-то банды международных белогвардейцев и контрреволюционеров», как о том всюду писалось и проповедовалось, а самые настоящие регулярные германские войска. Доказательством правильности этого взгляда служит сравнение судов, испытавших несколько эвакуаций, с судами, которые ее не испытали. Команда эскадренного миноносца «Дерзкий», бывшего свидетелем оставления нами под натиском германских войск не только Севастополя, но и Дуная и Трапезунда, сделалась наиболее лояльной и больше всех проповедовала о присоединении к генералу Корнилову. Эскадренный миноносец «Фидониси», не испытавший ни одной эвакуации и связанной с ней вакханалии, до конца пребывал в хаотическом настроении. Этот миноносец присоединился к идущему в Новороссийск флоту, выйдя из Феодосии, где он стоял довольно долго.

Утром 1 мая миноносцы пришли в Новороссийск.

В Севастополе в это время происходило следующее: адмирал Саблин узнал, что немцы оставили украинские части за Перекопом, а сами наступают дальше. Были получены от наших парламентеров известия, что командующий германскими войсками в Крыму генерал фон Кош наших парламентеров не принял, а просил письменно изложить свои заявления. Он предупредил, что это заявление должен переправить фельдмаршалу Эйхгорну в Киев, откуда ответа можно ожидать не ранее двух недель, и что, во всяком случае, приостановить наступление он не может.

Одновременно с нашими парламентерами выезжали в Симферополь еще две делегации: одна от города Севастополя, другая от украинских организаций. Первая была принята генералом Кошем очень любезно, а вторая – сухо.

Получив такие известия, адмирал приказал парламентерам возвратиться, а всем судам, могущим идти в море, приготовиться к походу. Оставшиеся корабли было приказано контр-адмиралу Остроградскому, по уходе флота, взорвать, для чего еще раньше была сформирована подрывная партия, человек в сто – сто двадцать. Съемка была назначена в 10 часов вечера. Еще раньше было приказано «Дерзкому» выйти в море и стать маячным судном на повороте канала у Херсонесского маяка. Ночь была очень темной.

В это время немцы уже заняли часть Северной стороны и установили полевую артиллерию и пулеметы на Константиновской батарее, против бонов и на Братском кладбище. Однако кораблям сняться своевременно не удалось, так как обнаружилось, что все в порту разбежались и нет ни катеров, ни людей, чтобы развести боны. В конце концов, в двенадцатом часу боны были разведены контр-адмиралом Клочковским, Черниловским-Сокол, капитаном 2-го ранга Погожевым, Протасовым и еще несколькими офицерами, вышедшими на адмиральском катере «Пулемет» и еще на какой-то шлюпке.

Едва дала ход «Воля», как немцы в упор открыли по кораблям огонь. За «Волей» (флаг командующего) снялась «Свободная Россия» (командир – капитан 1-го ранга Терентьев). Кораблям в абсолютной темноте, под огнем неприятеля пришлось с места на рейде дать полный ход; при этом, должно отметить, что корабли развили ход, едва ли не превышающий контрактную скорость. В «Свободную Россию» попало несколько снарядов, причинивших пустячные повреждения в надстройках и легко ранивших пять человек.

На огонь неприятеля отвечать было запрещено, так как адмирал не хотел дать лишний повод немцам утверждать, что мы не выполняем Брестского договора, на основании чего они юридически могли бы продолжить операцию по захвату наших судов в свою пользу. Один только комендор не выдержал и выстрелил противолодочным снарядом.

Эскадренный миноносец «Гневный» снимался за кораб-лями. Под впечатлением неприятельского огня в команде произошла паника, и, ошалев, в машине дали при разворачивании вместо «назад» – «вперед» правой машине. Заметив это, командир лейтенант Крейчман дал правой «полный назад», но в машине снова дали наоборот – «полный вперед», и миноносец выскочил на берегу Аполлоновой балки. Все попытки сняться не увенчались успехом, и командир взорвал корму.

Из-за того, что подрывная партия, которой было поручено взрывать оставшиеся корабли порта и сооружения, разбежалась, все осталось неповрежденным. Только миноносец «Заветный», стоявший в ремонте, был взорван и затоплен своим командиром старшим лейтенантом Краснопольским.

На всех оставшихся в Севастополе судах был снова поднят украинский флаг и в командование ими вступил контр-адмирал Остроградский[49], известивший украинское правительство и германское командование о том, что не пожелавшие украинизироваться суда ушли в море, а все остальные подняли украинский флаг и остались в Севастополе.

Придя 1 мая, утром, в Новороссийск, миноносцы застали там следующую обстановку. Новороссийск входил в состав Кубанско-Черноморской советской республики, в которой вовсю процветала большевистская власть. В самом Новороссийске сосредоточились почти все главные руководители большевизма на Юге, бежавшие своевременно из Одессы и всех городов Крыма. Здесь были Гавен, Пожаров, капитан 2-го ранга Богданов, Алексакис, Басов, Шерстнев, Роменец и за месяц приехавшая в Новороссийск известная Островская[50]. На рейде стояло несколько транспортов с беженцами из всех портов Крыма и с красноармейцами, присутствие которых терроризировало не только мирное население, но даже наводило панику на местный революционный комитет.

От прихода флота население тоже не ожидало ничего хорошего, так как вполне справедливо у жителей сложилось самое ужасное мнение о флоте на основании всей его предшествовавшей преступной деятельности. Всем был памятен приход в январе месяце миноносца «Керчь», расстрелявшего ни за что ни про что 42 офицера Варнавинского пехотного полка.

Не успели миноносцы ошвартоваться, как к флоту обратились за помощью местные революционные власти, просившие обезвредить красные части. На срочном заседании командиров судов и представителей судовых комитетов было решено разоружить все прибывшие красноармейские банды и затем отправить их за пределы Новороссийска. Особенно внушал опасения транспорт «Евфрат», на котором было около 1500–2000 красноармейцев, заявивших, что они скорей взорвутся, чем выдадут оружие. На транспорте было около 2000 пудов различных взрывчатых веществ и, кроме того, имелось огромное количество денег, золота и серебра, награбленного на южном берегу Крыма. Разоружить «Евфрат» было предложено миноносцу «Поспешный», который подошел к нему и предъявил ультиматум: немедленно сдаться, угрожая в противном случае его потопить. «Евфрат» сейчас же поднял белый флаг и выдал оружие и все ценности, сданные после в Государственный банк – увы, в те же большевистские руки.

Немного спустя командир «Поспешного» (старший из командиров миноносцев) получил радио от адмирала Саблина: выйти навстречу со всеми исправными миноносцами и вступить в охрану кораблей, подходивших уже к берегам Новороссийска. К сожалению, исправных миноносцев не оказалось: большинство было почти без нефти и воды. В море вышел один «Поспешный», который, встретив флот, совместно с ним и «Дерзким» в 7 часов вечера вошел в Новороссийскую гавань.

Здесь уместно указать на то обстоятельство, что неприятель ни разу не попытался помешать переходу наших судов, несмотря на то что еще при вступлении немцев в Крым германское командование запретило русским судам выходить из портов и объявило, что отдало распоряжение своим подлодкам топить все выходящие суда. Неприятельские лодки все время появлялись под Севастополем, даже в надводном положении. Потопить миноносцы было очень легко, так как шли они малым ходом и на некоторых из них командирами пошли мичманы последних выпусков. Вообще миноносцы не представляли собой никакой вооруженной силы. Видимо, либо неприятель проглядел выход судов, так как оба выхода были ночью, либо считал, что суда уже в таком состоянии, что выйти не могут. Есть сведения, что немцы, войдя в Севастополь, говорили, что они считали невозможным уход судов, так как ими против этого были приняты все меры.

К вечеру 1 мая все боеспособные суда собрались в Новороссийске. Кроме миноносцев, с дредноутами из Севастополя перешло одно отделение (восемь штук) исправных быстроходных катеров. Через день из Керчи пришел еще миноносец «Летчик». В ночь на 2 мая ожидалось в Новороссийске выступление большевиков и каких-то южных анархистов. Для предотвращения этого были приготовлены две роты: одна – с Минной бригады, другая – с кораблей. Ночь прошла спокойно. С первого же момента сосредоточения в Новороссийске всех боеспособных, вернее – новейших, судов среди команд появляется желание окончательно установить определенную организацию управления и командования флотом. Дело в том, что, как было сказано выше, адмирал Саблин принял единоличное командование 29 апреля в критическую минуту для флота лишь по просьбе дредноутов; Минная же бригада об этом оповещена не была. Поэтому среди команд миноносцев появилось (они чувствовали как бы обиду) желание тоже присоединиться к избранию командующего. Было созвано общее собрание командиров, комитетов и по пяти человек с каждой сотни команд. На этом собрании было обрисовано общее политическое положение на юге, а старшим лейтенантом Левговдом и матросом, ездившими совместно со Спиро в Москву за деньгами для флота и вернувшимися уже прямо в Новороссийск, было обрисовано положение в Москве. Особенно клеймил советскую власть матрос, ездивший с Левговдом, фамилию которого, к сожалению, сейчас не помню. Все речи говорили о необходимости единоличного командования, без всяких комитетов и комиссий, и что единственный человек, который должен быть назначен на это место, это – адмирал Саблин. Здесь, видимо, сказалась старая привязанность, уважение и глубокая вера в адмирала Саблина, которая существовала среди команд еще задолго до войны. Между прочим, характерно, что на этом собрании выступили два матроса-анархиста: Шелестун (бывший раньше в Центрофлоте) и Кедров («Пылкий»). Оба начали с того, что как анархисты они не признают никакой власти, но, переходя к данному чрезвычайному моменту, власть необходима, и оба заявили, что стоят за вручение единоличной власти адмиралу Саблину.

Таким образом, всеми судами единогласно был избран командующим с полной властью адмирал Саблин, о чем ему сейчас же было сообщено поехавшей к нему делегацией. Ответ был получен следующий: адмирал занят и приехать сам не может, но передает собранию, что на основании опыта он не верит такому избранию и что единственная возможность для него принять командование – это исполнение следующих требований:

1. Он должен быть избран не делегатским собранием, а всеобщим референдумом всех команд.

2. Все, не желающие избрания адмирала с единоличной властью, должны покинуть корабли, хотя бы для этого и пришлось сократить число кораблей (из-за некомплекта) до минимума.

3. Адмиралу должна быть предоставлена единоличная власть на основании морского устава и законоположения военного времени.

4. Право по личному усмотрению отдавать всех без исключения провинившихся лиц суду, образуемому при штабе, за провинности по службе и неисполнение приказания начальства.

5. Отмена всякого выборного начала.

6. При исполнении всех вышеуказанных условий адмирал принимает командование, но только с подъемом на всех судах Андреевского флага.

Произведенный референдум дал следующий результат: из всего состава команд численностью около 3000 человек за вручение власти адмиралу подало 2433, против – 237. Остальные или воздержались, или были за него, но с некоторыми поправками.

Когда результат референдума был сообщен адмиралу, он прибыл на «Троян», где находились все командиры, комитеты и представители команд. Поблагодарив за доверие, адмирал сказал несколько слов, без всяких ораторских приемов, но настолько сильных, что произвел на всех глубокое впечатление:

«Принимая власть на таких условиях, я, при поддержке команд, надеюсь привести суда в боеспособное состояние, но спасти флот не берусь и не могу, так как это зависит не от меня. Спасти флот можно только, имея хоть небольшие, но дисциплинированные сухопутные войска, которые могли бы защитить Новороссийск с суши в случае наступления немцев. Войск же таких нет и получить их неоткуда. Сейчас вот вы обратились ко мне и к офицерам, тем офицерам, которых вы расстреливали, унижали и оскорбляли. Офицеры эти, в количестве немногим более сотни, забыли все и, бросив все и даже свои семьи, ушли с вами, дабы спасти корабли. Вот как сильна в них любовь к России и преданность родному флоту. Так уважайте же и берегите своих офицеров. Сейчас вы сами видите, куда вас завели красные лозунги и фразы излюбленных вами революционных вождей, ваших кумиров. Наступила тяжелая минута, и ваших кумиров нет с вами. Где они?

Покинутые ими, вы вновь обращаетесь ко мне – больному, изможденному старику, и просите спасти. Должен вас еще предупредить, что против офицеров и, в частности, против меня, будет вестись агитация; уже сейчас есть среди вас подлые гады, которые начинают свое дело, но вы должны сами вырвать их из своей среды. Да здравствует наша дорогая, истерзанная, несчастная Россия! да здравствует славный Андреевский флаг!»

Ответом было могучее «ура», а когда было провозглашено: «Да здравствует командующий флотом адмирал Михаил Павлович Саблин!», – «ура» перешло в сплошные овации.

На другой день, в страстную субботу, 4 мая (нового стиля), в 8 часов утра был поднят с церемонией Андреевский флаг, и адмирал вступил в командование флотом.

В эту же ночь (на 4 мая) на берегу состоялось собрание местных большевиков совместно с другими упомянутыми выше деятелями, приехавшими из всех городов Крыма, с Островской во главе. На этом заседании было решено посеять среди команд флота панику и тем заставить их в большей части покинуть корабли, а тогда уже «ликвидировать» и командный состав. В 4 часа утра в каюту начальника Минной бригады капитана 1-го ранга Лебедева пришел матрос-анархист Кедров и доложил об этом заседании и решении, прося принять меры. Однако никаких мер принимать уже не пришлось, ибо в своем огромном большинстве команды совершенно не реагировали на агитацию, и вся работа большевиков в этом направлении свелась лишь к бегству 40 человек со всего флота и распродаже матросами лишнего обмундирования.

Население города, со страхом смотревшее на пришедший флот и ожидавшее самых тяжелых для себя испытаний, с нескрываемым удивлением увидело, что флот взял в свои руки охрану города. Ежедневно для поддержания порядка назначались две роты: одна – с кораблей, а другая – с Минной бригады; корабли взяли охрану города, а Минная бригада – Стандарта. Кроме того, флот взял несение всех караулов в городе, а по ночам отправлял патрули, которые никого не пропускали после полуночи, не исключая даже революционных властей; пароль же сообщался лишь командирам дежурных кораблей, караулам и патрулям. Все самочинные обыски, разбои, кражи и убийства, бывшие до того времени обыденным явлением в Новороссийске, сразу прекратились. Красноармейцы почти совсем исчезли из Новороссийска, перекочевав преимущественно в Екатеринодар.

Команда «Воли», узнав от одного присяжного поверенного, что в тюрьме с 4 января находится 49 пленных корниловских офицеров, ожидавших с приходом флота верной смерти, послала своих представителей в местный совдеп узнать, правда ли, что такие офицеры содержатся в тюрьме и предъявлено ли им какое-нибудь обвинение.

Совдеп, тоже возлагавший большую надежду на поддержку флота, радостно объявил, что такие офицеры действительно есть, но что пока никаких обвинений им не представлено. К удивлению совдепа, ему было заявлено, что «Воля» предлагает срочно выпустить всех этих офицеров и что, если это не будет исполнено, она примет свои меры и сама освободит всех арестованных. Совдеп в срочном порядке в ту же ночь решил освободить офицеров, и на следующий же день они были выпущены. Тогда команда «Воли» предложила желающим из них поступить на вольнонаемных началах в их команду. Шесть офицеров поступили на должности комендоров и матросов, и отношение к ним со стороны команды было самое доброжелательное; их даже не допускали до грязных работ. Параллельно с этим в командах все громче и громче стали говорить о необходимости «взять на мушку» всех приехавших из Крыма главарей большевизма. Особенно много говорилось по адресу Островской. Правда, разговоры в исполнение приведены не были; но найдись человек, который стал бы во главе этого движения, планы были бы осуществлены. К сожалению, офицерам стать во главе этого дела тогда было еще преждевременно. Тем не менее такие слухи дошли до главарей большевизма, и вся эта клика, и чуть ли не местный большевистский комитет, покинули Новороссийск и переехали в Екатеринодар, центр Кубанско-Черноморской республики.

Флот начал приводить себя в порядок и подтягиваться. Были запрещены увольнения на берег до окончания работ и занятий; выработан порядок дня, и вновь составлены и проверены все боевые расписания; во время занятий и работ не допускались митинги и собрания. Под председательством адмирала была образована комиссия из старших начальников для выработки и некоторых изменений караульного и морского уставов. Производились артиллерийские и минные учения и все тревоги.

Среди команд миноносцев началось соревнование в приведении их в порядок и исправность. Чистились и выщелачивались котлы, перебирались механизмы, весьма запущенные за время стоянки в Севастополе. Миноносцы чистились и красились от киля и до клотика, причем на некоторых из них команды не признавали даже время отдыха. Это был момент действительного оздоровления команд и заметного подъема среди них.

Только одна мысль мрачно сверлила мозг всех, особенно офицерского состава: оставят ли немцы флот в Новороссийске в покое или же поведут наступление по побережью и на этот порт, так как на Пасху немцы уже заняли Ростов. Боялись также десанта на Тамань из Керчи. Ввиду этого, адмиралом был образован штаб из находящихся в Новороссийске офицеров с начальником штаба капитаном 1-го ранга Лебединским во главе, который наметил план сухопутной обороны. Было приступлено к рытью батарей, на которые решили поставить часть судовых орудий. Начальником сухопутной обороны был назначен артиллерийский генерал Тарачков. Кроме того, адмирал телеграфировал в Москву Совнаркому о присылке с севера орудий и снарядов, а также хоть двух полков. Конечно, на это требование адмирал не получил ответа. С первых дней прихода к адмиралу явился командующий советскими войсками на Северном Кавказе некто Автономов (казачий офицер). Он предложил адмиралу свои войска, которых рассчитывал мобилизовать 20 тысяч. Адмирал мало верил в помощь подобных войск, но тем не менее пользовался сведениями автономовской разведки. По всему побережью и особенно на берегу Керченского пролива была налажена морская Служба связи; в Крым и Севастополь посланы агенты. Против возможной высадки неприятеля на Тамань и где-нибудь под Новороссийском были тоже приняты соответствующие меры, и один дивизион миноносцев, преимущественно 2-й, так как у него было больше нефти, постоянно стоял на втором положении.

Через неделю по приходе флота в Новороссийск адмирал Саблин получил от фельдмаршала Эйхгорна телеграмму следующего содержания: «Новороссийск. Генералу Саблину. Суда бывшего Черноморского флота, находящиеся в настоящее время в Новороссийске, не раз нарушали Брест-Литовский мирный договор и принимали участие в борьбе против германских войск на Украине. Поэтому никакие дальнейшие переговоры немыслимы до тех пор, пока суда не вернутся в Севастополь. Если это условие не будет исполнено, то германское верховное командование на востоке будет считать себя вынужденным продолжить наступление по побережью. Подписал Эйхгорн». В ответ на это адмиралом Саблиным была послана следующая телеграмма: «Киев. Главнокомандующему германскими войсками на Востоке. Сообщаю, что Черноморский флот, стоящий в Новороссийске и находящийся под моим единоличным командованием, плавает под русским военным флагом. Суда флота мирный договор не нарушали и никогда не принимали участия в борьбе против германских войск на Украине. Прошу прислать более конкретные данные по этому поводу, иначе принужден считать Ваши обвинения голословными. Вместе с тем, если Вы найдете полезным, прошу меня уведомить о времени и порте, куда я мог бы послать на миноносце своих представителей для переговоров и восстановления истины с Вашими представителями. Подписал адмирал Саблин». Надо заметить, что, по имевшимся тогда сведениям в штабе флота, немцы считали суда в Новороссийске лишь хорошо организованной бандой. На свою телеграмму адмирал не получил никакого ответа. После обмена этими телеграммами немцы стали заметно следить за Новороссийском. Ежедневно, по утрам, над городом и флотом стал летать германский аэроплан, который с каждым днем снижался все больше и больше и наконец стал летать, почти задевая клотики наших судов. Параллельно с этим, на высоте Суджукской косы, ежедневно начала появляться большая германская подлодка, державшаяся с утра и до вечера в надводном состоянии в 50–55 кабельтовых от Новороссийска. Характер этих наблюдений со стороны германцев был явно издевательский, в особенности если принять во внимание запрещение адмирала открывать в таких случаях по неприятелю огонь. Но иначе поступить адмирал и не мог, так как действия немцев носили провокационный характер и они только вызывали нас первыми открыть огонь. Под влиянием этого личный состав нервничал и все больше и больше становился удрученным. Наконец адмирал послал радио фельдмаршалу Эйхгорну, в котором заявил, что германские начальники отдельных частей, видимо, не понимают условий Брестского мира, так как на днях германская подлодка обстреляла наш быстроходный катер, шедший в Анапу с почтой. Ежедневные появления аэро– и гидропланов носят враждебный характер и вызывают сильное озлобление даже среди мирного населения. При повторении подобных случаев по ним может быть открыт огонь частными, безответственными лицами, за которых флот и адмирал отвечать не могут. Кроме того, адмирал объявлял, что у Новороссийского порта и Кавказского побережья имеются минные заграждения и просил, во избежание несчастных случаев, отдать приказание всем германским и союзным с ними судам не приближаться к нашим берегам ближе 10 миль, или, в крайнем случае, просить лоцманов, каковые имеются в штабе адмирала. На эти телеграммы тоже никакого ответа не последовало, но подлодки стали держаться менее вызывающе, а гидропланы, если и прилетали, то держались на очень большой высоте.

Около середины мая неожиданно пришло из Москвы извещение, что главным комиссаром флота назначается некто Глебов-Авилов[51], бывший комиссаром почт и телеграфов, уже находившийся довольно долго в Новороссийске. Извещение это всех возмутило, и даже среди команд стали раздаваться возгласы: «довольно комиссаров». Тем не менее открыто не признать и выслать этого господина было нельзя, так как флот тогда был бы объявлен вне закона. Ни топлива, ни денежных средств, ни материалов в самом Новороссийске не было, а все это ожидалось из России, и только посланному в Царицын инженер-механику мичману Полякову удалось оттуда, обманным путем, перегнать в Новороссийск три или четыре маршрутных поезда с нефтью. Следующий поезд был уже задержан. Тем не менее благодаря столь энергичной деятельности мичмана Полякова, миноносцы получили по полному запасу нефти, которой уже на некоторых миноносцах оставалось всего по 5–6 тонн. Глебову-Авилову, явившемуся к адмиралу, было заявлено, что адмирал в политическую жизнь флота не вмешивается, но что и его, Глебова, просят также не нарушать судовой жизни кораблей. С этого момента Глебов-Авилов на судах почти никогда не показывался и лишь изредка на берегу собирал председателей комитетов, которые тоже вскоре перестали его посещать. Глебов всплыл опять на поверхность и сыграл крупную роль лишь впоследствии, при ликвидации флота. Что касается судовых комитетов, то они хотя и не были уничтожены, тем не менее отошли на второй план и почти исключительно занимались хозяйственной жизнью команд. Были даже случаи, когда команды просили их упразднить. В двадцатых числах мая была перехвачена чинами штаба телеграмма Глебова-Авилова в Москву Троцкому, в которой он сообщал, что Черноморский флот, благодаря деятельности Саблина и Тихменева, крупными шагами идет к поправению. Тогда же был сменен, объявлен врагом народа и советской власти и вызван в Москву для дачи объяснений командующий советскими войсками на Северном Кавказе Автономов. Характеристикой настроения команд в то время может служить следующий факт. Из Закавказья прибыл некто Кереметчи, стоявший во главе армянской дружины, отправившейся в свое время из Севастополя защищать Армению от турок. Этот Кереметчи, социал-демократ, меньшевик, спасший в Севастополе жизнь не одному офицеру во время бывших там избиений, в Новороссийске оказался уже большевиком. По его просьбе было разрешено собрание команд Минной бригады, на котором Кереметчи доложил о положении в Закавказье. Весь этот доклад носил характер чистого большевизма.

Кереметчи прямо говорил, что теперь и он сам стоит на том, что за офицерами надо присматривать. Закончил он свой доклад тем, что раньше он, мол, заблуждался, и взгляды его расходились с матросами, но что теперь он весь с ними. Затем Кереметчи предложил данному собранию резолюцию в самом большевистском духе, причем требовал посылки миноносцев куда-то на Кавказское побережье. Результат получился весьма забавный. Его никто не поддержал, и только послышались отдельные возгласы: «Если Вы этого хотите, то обратитесь к командующему флотом, он прикажет, а нас это не касается». Председатель, все тот же анархист, матрос Кедров, заявил, что он подобную резолюцию даже не может поставить на голосование, ибо посылка миноносцев в море зависит исключительно от командующего флотом. В силу этого он предложил собранию просто разойтись. Явление оригинальное, так как неожиданно матросы и Кереметчи поменялись ролями.

Отношение команд к офицерам во время стоянки флота было самым благожелательным, хотя, правда, внешней выправки и дисциплины не существовало. Все приказания исполнялись без оговорок. Нельзя обойти молчанием того обстоятельства, что на команды особенно сильное впечатление произвел факт развода офицерами бонов 30 апреля в Севастополе; команды громко говорили, что офицеры спасли флот.

Казалось, что налицо были все данные для спасения наших новейших судов. Обстановка складывалась самым благоприятным образом, но одна мысль каждому офицеру и, наверное, многим из матросов не позволяла ни на минуту считать положение надежным. Этой мыслью было твердое убеждение, что немцы не позволят довести дело спасения флота до конца и что, в вольном или невольном союзе с Совнаркомом, они примут все меры, чтобы его обезвредить, если не удастся совсем погубить. Такое напряженное состояние раньше всего отражалось на командующем. Его нервная система расшаталась вконец.

В самых последних числах мая флот узнал о перевороте на Украине. Несколько позже в большевистских газетах, ибо никаких других не было, сообщили о провозглашении донским атаманом генерала Краснова. Все эти сведения получались в специфически большевистском духе. Об истинном положении дел за пределами Новороссийского района никто ничего не знал. О Добровольческой армии тем более ничего известно не было. Единственное, что не подлежало сомнению, так это то, что в Керчи происходит накапливание германских войск, что там стоят некоторые суда германо-турецкого флота и что некоторые части кубанского казачества мечтают призвать на свою территорию германские войска для освобождения от большевиков. Все это еще более взвинчивало нервы личному составу, и даже самая беспечная часть команд начала ясно сознавать безвыходность положения.

Помощи, поддержки, хотя бы моральной, ждать было неоткуда. Портов, куда флот мог бы перейти в случае захвата немцами Новороссийска, тоже не было, ибо Туапсе, куда не могли войти большие корабли, считать было нельзя. Кроме того, стало известно, что объявившая себя самостоятельной Грузия приняла германскую ориентацию и что германские войска распространяются по побережью от Поти и Батума до Сочи и севернее.

При такой обстановке наступил неожиданный конец. 2-го или 3 июня из Петрограда в Новороссийск, к адмиралу Саблину, приехал член морской коллегии Вахрамеев (бывший матрос подводного плавания Балтийского моря, полуинтеллигент)[52], который привез документы чрезвычайной секретности. Ознакомившись с документами и посвятив в их содержание только начальника штаба и командира «Воли», командующий флотом срочно сообщил в Москву, что ему необходимо прибыть туда для объяснений. Еще раньше адмирал, под различными предлогами, уже подымал вопрос о своем приезде в Москву. Не получая никакого ответа на свои многочисленные требования о присылке орудий, снарядов и других материалов для флота и укрепленного района, адмирал думал лично все это добыть на севере.

На следующий день адмирал спешно выехал в Москву, взяв с собою своего флаг-офицера мичмана Гурского, старшего лейтенанта Левговда и охрану в 30 человек матросов при офицере. Перед отъездом адмирал приказал собрать на «Трояне» командиров судов, комитеты и представителей от всех команд. На собрании адмирал заявил, что ему необходимо ехать в Москву, чем еще надеется спасти флот. «Вместо себя, – сказал он, – я оставляю доблестного командира “Воли”, капитана 1-го ранга Александра Ивановича Тихменева, которого давно знаю, с которым много плавал и взгляды которого на службу те же, что и у меня». Заметно волнуясь, адмирал подошел и обнял Тихменева.

После его ухода счел почему-то нужным выступить и находившийся здесь Глебов-Авилов. Он признавал отъезд адмирала чрезвычайно важным, хотя находил, что события идут настолько быстро, что, быть может, судьба флота решится прежде, чем командующий доедет до Москвы. В ответ со всех сторон сейчас же послышались резкие возгласы: «Покажите нам все пункты и условия Брест-Литовского договора». Подобные фразы неизбежно раздавались каждый раз, когда Глебов-Авилов присутствовал на собраниях. Глебов попытался, как всегда в таких случаях, отделаться общими фразами и поспешил удалиться.

После собрания было решено просить одного офицера и одного матроса поехать на «Волю» к адмиралу и от лица всего личного состава флота выразить ему глубокую признательность за деятельность на пользу флота, благодарить за вывод из Севастополя, пожелать полного успеха в Москве и просить скорее вернуться. Этим представителям адмирал сказал, что у него есть слабая надежда улучшить положение и обещал вернуться в Новороссийск. В 2 часа ночи адмирал уехал.

На следующий день временно командующий капитан 1-го ранга Тихменев пригласил к себе исполняющего должность начальника бригады кораблей капитана 1-го ранга Терентьева (он же командир «Свободной России»), начальника Минной бригады капитана 1-го ранга Лебедева и начальника штаба флота капитана 1-го ранга Лебединского, которым прочитал привезенный Вахрамеевым документ. Это был доклад начальника Морского генерального штаба на имя Верховной военной коллегии или Высшего совета республики. В нем говорилось, что, несмотря на гарантии, немцы под разными предлогами продолжают все время продвигаться вперед как на Балтийском побережье, так и на берегах Черного моря; по-видимому, они стремятся к захвату кораблей, доков, мастерских и запасов. Основываясь на бывших уже примерах, Генеральный штаб считает необходимым заблаговременно, если германцы поведут наступление на Новороссийск, принять меры к уничтожению находящегося там флота, дабы не отдать его в руки неприятеля. На докладе имелась резолюция Троцкого, состоявшая из двух частей. Первая из них как бы одобряла мероприятия по своевременному уничтожению флота, а во второй было сказано о его немедленном уничтожении. В результате же, за подписью Ленина, Троцкого и «за начальника Морского генерального штаба», Альтфатера, командующему флотом категорически предписывалось немедленно уничтожать все суда. Во всей этой переписке не было ни одного намека на политическую обстановку и совершенно не объяснялось, почему вдруг так экстренно понадобилось топить флот.

Между тем на месте обстановка казалась сравнительно благоприятной, так как немцы после занятия Ростова дальше не шли, а со стороны Керчи тоже ничего не угрожало. Наоборот, даже имелись сведения, что часть германских войск оттуда ушла. Поэтому приказание «немедленно уничтожить все суда» показалось подозрительным и вызвало общее негодование.

Одновременно стало известно, что в Москве за неисполнение аналогичного приказания расстрелян капитан 1-го ранга Щастный, выведший Балтийский флот из Гельсингфорса в Кронштадт.

Капитан 1-го ранга Тихменев в присутствии флагманов объявил Вахрамееву и Глебову-Авилову, что он преждевременно взрывать корабли не будет, ибо уверен, что если при данной обстановке он отдаст подобное приказание, то команды скорее выбросят за борт его, офицеров и Вахрамеева с Авиловым, чем потопят корабли. Оба комиссара как бы согласились с тем, что местная обстановка не требует выполнения приказания Москвы; однако прибавили, что не исполнить его тоже нельзя. Тогда Тихменев предложил комиссарам самим объявить все командам, от чего те сейчас же отказались, заявив, что их, конечно, не послушают, а кроме того, это противоречит принципу единоличного командования, каковой принят на флоте. Комиссары просили дать ответ завтра.

На следующий день собрание флагманов составило такую телеграмму: «Москва. Ленину и Троцкому. Совет флагманов, собравшись 7-го июня с. г. на линейном корабле “Воля” и ознакомившись с секретным докладом Морского генерального штаба за №… и предписанием за №…, постановил: ввиду того, что никакая реальная опасность от наступления германских войск как со стороны Ростова, так и Керченского пролива Новороссийску не угрожает, то корабли уничтожать преждевременно. Попытка отдачи подобного приказания будет принята за явное предательство. Подписали: капитан 1-го ранга Тихменев, капитан 1-го ранга Терентьев, капитан 1-го ранга Лебединский и капитан 2-го ранга Гутан 2-й». Последний присутствовал на заседании как старший из командиров миноносцев вместо больного начальника Минной бригады. Эта телеграмма была прочитана и прибывшими комиссарами, которых просили тоже подписаться, если только они согласны с нею. Оба согласились и ее подписали. Один экземпляр телеграммы со всеми подписями Тихменев взял себе, а другой был отдан комиссарам, которые решили лично ее зашифровать, несмотря на то что им предложили сделать это сообща. Однако по каким-то «техническим причинам» эта телеграмма была отправлена только на другой день, то есть 8 июня, и то лишь после того, как Глебов-Авилов заявил, что он снимает свою подпись. По-видимому, Вахрамеев и Глебов-Авилов тоже послали телеграмму, прося разъяснений, почему необходимо тотчас же топить флот.

10-го числа был получен ряд телеграмм, из которых одна – шифрованная. Из них флот узнал, что в Киеве между Совнаркомом и германским командованием относительно флота ведутся какие-то переговоры. Раньше же было только известно, что в Киеве идет какое-то совещание, на котором, судя по обрывкам перехваченных радиотелеграмм, был затронут также вопрос и о флоте. Ничего не сообщил по этому поводу и приехавший член Морской коллегии Вахрамеев.

Кроме того, из полученных 10 июня телеграмм флот узнал, что Германией предъявлен Совнаркому ультиматум о переходе флота в Севастополь, где суда должны быть интернированы на все время войны. Последним сроком выполнения своего требования противник назначил 16 июня, но потом продолжил его до 19 – го числа. Дальше говорилось, что если флот к 19 июня не перейдет в Севастополь, то германское командование будет вынуждено прекратить дальнейшие переговоры и продолжать наступление по всему фронту. В силу этого ультиматума, в срочном порядке предписывалось уничтожить как боевые корабли, так и все другие суда, находящиеся в Новороссийске, а всему личному составу предписывалось эшелонами отбыть в Саратов, где формировались какие-то морские батальоны.

Что касается шифрованной телеграммы, то она по своему цинизму превзошла все ожидания. В ней говорилось: «Вам будет послана открытая телеграмма – во исполнение ультиматума идти в Севастополь, но вы обязаны этой телеграммы не исполнять, а наоборот: уничтожить флот, поступая согласно привезенному Вахрамеевым предписанию».

Когда карты Совнаркома, благодаря этой телеграмме, были окончательно раскрыты и обнаружено его двуличие, командующий флотом созвал на «Воле» первое собрание командиров, председателей комитетов и представителей команд. На этом же совещании присутствовали Вахрамеев и Глебов-Авилов. Командующий объявил, что им получены чрезвычайной важности документы из Москвы, которые он просит выслушать самым серьезным и внимательным образом, ибо ими решается судьба флота. Затем он предложил обоим комиссарам прочитать собранию все полученные документы и телеграммы в порядке их получения. Комиссары попробовали было отказаться, прося это сделать командующего, но последний стоял на своем, и они, поторговавшись друг с другом, решили, что документы прочтет Глебов-Авилов. Чтение их не раз прерывалось возгласами недоверия и возмущения. Огласив простые телеграммы, Глебов, однако, скрыл текст шифрованной. Тогда командующий заявил ему, что он не прочитал еще одной телеграммы, по его мнению – самой важной. Сильно растерявшись, Глебов попытался что-то пролепетать о секретности и несвоевременности объявления. В ответ на это Тихменев объявил всем, что есть еще одна телеграмма, которую комиссар почему-то скрыл и, взяв ее из рук Глебова, прочитал собранию. Чтение этой телеграммы прямо ошеломило присутствовавших; негодованию не было границ. Послышались голоса: «Эти предатели хотят свалить на нас вину в потоплении флота, хотят поставить нас вне закона» и так далее. После длинного ряда пререканий собрание постановило принять предварительные меры к уничтожению кораблей. Для этого было решено на каждом корабле образовать особую команду из наиболее надежных людей, которая под руководством своих командиров и офицеров уничтожила бы суда в минуту опасности. Постановление это носило, впрочем, лишь предварительный характер, так как многие из команды считали, что раньше, чем принимать окончательное решение, необходимо осведомить обо всем команды.

С этой целью в заседании был сделан перерыв, и условными холостыми выстрелами (это было на отряде условлено с самого начала его стоянки в Новороссийске) были собраны на корабли все отсутствовавшие офицеры и команды. На каждом корабле командам была разъяснена обстановка и все ознакомлены с документами, полученными из Москвы. За немедленное потопление не высказался ни один корабль, но никто тоже не высказался и за переход в Севастополь. Почти все суда вынесли решение оставаться в Новороссийске, причем опять появились лозунги: «борьба до последнего снаряда», «борьба до последней капли крови» и так далее. Многие, высказывая их, были убеждены, что это только слова, а при приближении действительной опасности все разбегутся в горы, а суда останутся неуничтоженными.

В полночь на «Воле» опять началось прерванное заседание, продлившееся до утра, но опять ни к какому окончательному решению оно не привело. Было лишь ясно, что сейчас топить суда никто не станет. Все больше и больше выставлялось третье решение – «война до конца». Появлялись выкрики и относительно необходимости сношений с генералом Красновым, но все же этот вопрос как-то больше обходили молчанием. Решено было запросить Москву о том, какую же телеграмму исполнить: открытую или шифрованную. Между тем по адресу обоих присутствовавших представителей советской власти ненависть и угрозы росли настолько заметно, что оба комиссара среди заседания предпочли удрать на берег.

На этом заседании впервые появились представители водного транспорта (организация, ведавшая управлением торгового флота) во главе с неким Кремлянским (механик торгового флота), назначенным состоять во главе водного транспорта лично Лениным, который отпустил ему на дела транспорта два миллиона рублей, причем последний расходовал эти деньги по своему личному усмотрению. Представителей торгового флота сначала не хотели допускать на заседание, но затем они были допущены на том основании, что в предписании уничтожить флот указывалось также на потопление коммерческих судов. Кремлянский своими ультрабольшевистскими выступлениями на всех дальнейших собраниях сыграл немалую роль в потоплении судов в Новороссийске, помимо всего прочего агитируя еще против адмирала Саблина, капитана 1-го ранга Тихменева и вообще командного состава. Надо сказать, что с самого начала разговоров о потоплении флота в городе велась определенная агитация в том смысле, что уничтожение судов выгодно только офицерам и что этот план измышлен офицерами. В последний же день, день уничтожения судов, уже проповедовалось иное, а именно – что офицеры не хотят топить корабли, а решили их увести в Севастополь. Вся эта агитация на матросов не имела никакого влияния, но у населения пользовалась большим успехом.

На следующий день с полдня опять было назначено заседание на «Воле», присутствовать на котором обещали и оба комиссара; однако они не пришли. Команды стали волноваться, и было решено вызвать их по телефону. Когда их не оказалось дома, был послан патруль, чтобы найти и привести их силой. Патруль вернулся и сообщил, что Вахрамеев и Глебов-Авилов в поезде Вахрамеева удрали в Екатеринодар. Негодованию команд не было пределов, и они стали изобретать различные способы, как бы догнать и арестовать комиссаров.

Вскоре была получена телеграмма с какой-то промежуточной станции. В этой телеграмме Вахрамеев сообщал, что, так как миссия им исполнена не была, он считает свое дальнейшее пребывание в Новороссийске излишним, а потому и уехал, взяв с собою и Глебова-Авилова, дабы вместе с ним доложить в Москве о всем происшедшем.

Утром, обещая присутствовать на заседании, Глебов-Авилов в разговоре с Тихменевым сказал: «Ввиду того, что среди команд стало преобладать решение воевать до конца, а это означает, что суда уничтожены не будут, то лучше в таком случае флоту перейти в Севастополь». Кроме того, на вопрос, как надо смотреть на последнюю телеграмму – идти в Севастополь, и та ли эта телеграмма, о которой говорится в шифрованном радио, что ее исполнять не надо, Глебов ответил, что теперь он и сам ничего не знает и что, пожалуй, эта телеграмма – новая. Это были его последние слова перед бегством.

На заседании, во время которого обнаружилось исчезновение комиссаров, было получено первое донесение о том, что немцы высаживаются в Тамани и что высадить предполагается отряд в 20 тысяч. Это известие окончательно убивало последнюю надежду остаться в Новороссийске.

С этого момента уже началась агония флота. Вконец издерганный личный состав морально умер. Команды перестали есть, спать, метались из стороны в сторону и, потеряв голову, только митинговали. Было несколько случаев дезертирства и самоубийства.

На следующий день после бегства Вахрамеева и Авилова из Екатеринодара прибыли в Новороссийск два эшелона с красноармейцами, которые стали держать себя по отношению к матросам весьма вызывающе. Ими были заняты все караулы в городе.

На городской площади был назначен митинг для населения, на котором должен был разбираться вопрос о судьбе флота. Из любопытства послушать пошло и много матросов. На этот митинг был приведен отряд вооруженных красноармейцев, которые с ручными гранатами в руках оцепили всю площадь. В это же время на вспомогательном крейсере «Троян» происходило очередное заседание флота, на которое прибыли представители Кубанско-Черноморской республики. Дело в том, что кому-то пришла шальная мысль спасти флот, присоединившись к Кубанско-Черноморской республике, которая якобы имеет достаточно войск, чтобы обороняться от немцев. На этом заседании представители означенной «республики» уверяли, что они порвали с Москвой, топить флот считают преступлением и готовы общими усилиями отстаивать Новороссийск. На вопросы, каким количеством штыков и артиллерией они обладают и какими финансовыми средствами располагают, эти представители, во главе с Рубиным (комиссар финансов), ответа не дали, а предложили послать представителей в Екатеринодар, где, по их словам, все будет выяснено.

На это заседание командующий прибыть отказался, а через капитана 1-го ранга Терентьева, обрисовавшего еще раз все безвыходное положение флота, передал, что он считает, что флот должен быть или уничтожен, или же переведен в Севастополь, но никакого третьего решения, к сожалению, быть не может.

Во время заседания одним из матросов был внесен вдруг срочный запрос: «На каком основании и по чьему приказанию прибыли в Новороссийск красноармейцы, ведущие себя столь вызывающе по отношению к флоту?» Начальник красноармейцев (по виду бывший офицер), почему-то оказавшийся на «Трояне», заявил, что их прислали для охраны города. Из дальнейших разговоров было выяснено, что они прибыли по требованию Глебова-Авилова против якобы взбунтовавшихся матросов. Здесь сразу сказалась ошибка большевистских главарей, которые прислали отряд всего лишь в 600 человек. Начальнику этих эшелонов тут же было заявлено, что он должен немедленно убраться из Новороссийска вместе со всем своим отрядом, ибо город пока еще охраняется флотом, и что если красноармейцами будет тронут хоть один матрос, то весь личный состав флота в количестве около двух с половиной тысяч человек выступит, как один, и снесет их с лица земли. Начальник красноармейцев заявил, что он только сейчас узнал истинный смысл его присылки и что немедленно с эшелонами покинет Новороссийск.

В конце заседания было все же решено послать в Екатеринодар представителей в лице двух или трех офицеров и двух матросов для выяснения на месте всех средств местной «республики».

Временно командующий флотом почти совершенно не принимал участия в заседаниях и ни разу не высказал командам своей точки зрения. Учитывая настроение матросов, которые вновь вспомнили митинговые лозунги, и зная на основании опыта, что на людей в таком состоянии в хорошем смысле повлиять нельзя, он ждал момента, когда они, испробовав все, придут и скажут: приказывайте, что нам делать.

За этот короткий, но тяжелый промежуток времени командующий всячески изыскивал способ спасти суда, но, к сожалению, выхода не представлялось. Увести корабли было некуда, так как не оставалось ни одного порта, где, хотя бы временно, суда могли укрыться; вести же флот куда-нибудь, чтобы топить его на мелком месте, было невозможно, так как большинство команд, не пошло бы в море, а разбежалось. Кроме того, флот с минимумом команды, а частью – на буксире, то есть в совершенно небоеспособном состоянии, вряд ли был бы пропущен неприятелем далее 10–20 миль.

Единственное, что мог сделать еще командующий, так это попытаться связаться с Доном и сообщить о трагическом положении флота недавно вступившему в должность донского атамана генералу Краснову. С этой целью с докладом к атаману он послал на шхуне окружным путем через Керчь в Таганрог инженера-механика мичмана Полякова, который благополучно проехал и был принят генералом Красновым и генералом Богаевским. Взгляд атамана на этот вопрос был таков, что в настоящее время флоту ничего другого не остается, как возвратиться в Севастополь, где все же есть надежда сохранить суда для будущего. Эту точку зрения Донского атамана мичман Поляков передал командующему флотом, насколько помнится, через одну гимназистку, проехавшую прямо через местность, занятую большевиками, и прибывшую в Новороссийск за несколько часов до того момента, когда окончательно надо было прийти к тому или другому решению.

Решений оставалось только два: или топить суда, или перевести их в Севастополь. Каждому человеку, естественно, покажется странным, что бывшие на судах флота в Новороссийске офицеры как бы считались с предписаниями Совнаркома, то есть той власти, которой никто из них не только не признавал, но считал чудовищно преступной. Кроме того, флот считался еще и с каким-то неизвестным германским ультиматумом. Для того чтобы хоть немного понять психологию тех сравнительно немногих офицеров, которые до конца связали свою судьбу с кораблями, на которых они плавали и с которыми сжились, особенно за время войны, надо ознакомиться с той обстановкой, в которой им приходилось решать тяжелый вопрос спасения флота. Помощи ждать было неоткуда. Оставаться в Новороссийске было нельзя, ибо такое решение было равносильно отдаче судов германцам в неповрежденном состоянии, ибо личный состав в последнюю минуту все равно разбежался бы и некому было бы взрывать суда.

Таким образом, оставались только два решения[53]. Первое – топить корабли, чтобы они не могли попасть в руки германцев и не были бы ими использованы против наших союзников. С узко военной точки зрения, такое решение было единственно правильным. Против него говорило соображение, что потопив флот, а не выполнив требования германцев вернуться в Севастополь, Россия тем самым давала юридическое право Германии продолжать наступление, то есть занимать новые области, наиболее богатые хлебом, в том числе и Кубань. Стремление немцев занять Кубань и вывезти из нее хлеб для большинства тогда было совершенно ясно, и казалось, что они ищут только повода для ввода туда своих войск. Если бы это действительно произошло, то вина в этом ложилась исключительно на остатки личного состава флота. Кроме того, факт подозрительного поведения Совнаркома в отношении флота, выразившегося в отдаче диаметрально противоположных друг другу распоряжений, толкал на мысль, что если не Германии важно уничтожить Черноморский флот, дабы в случае окончания мировой войны не в пользу Германии Россия все же долгие годы была бы беззащитна на Черном море, то во всяком случае это весьма желательно Совнаркому. Армия путем планомерной провокации и пропаганды была уничтожена. Личный состав флота был тоже тем же путем сведен на нет, но оставались еще корабли, которые при первом отрезвлении народа могли быть укомплектованы и подняться против них. Это стремление Совнаркома уничтожить военные суда с первого взгляда покажется маловероятным, но если вспомнить аналогичную попытку уничтожить своими руками суда Балтийского флота, притом в обстановке, далеко не такой безвыходной, как в Черном море, то окажется, что этот взгляд не только возможен, но имеет свой raison d’etre[54].

Второе решение было – вернуться в Севастополь для интернирования судов германцами. С точки зрения старых военных традиций и истории, это, конечно, казалось неприемлемым, но при той обстановке, когда вся история, традиции, воинская доблесть и дух были уже втоптаны в грязь, рассуждать приходилось только с государственной точки зрения. Не давая никаких гарантий, кроме бумажных, немцы, разумеется, могли в любое время использовать наши суда или, при неудачном исходе войны, их уничтожить. Но вряд ли немцам это сулило какие-нибудь выгоды, и вот почему: на Черном море, за отсутствием противника, немцам не надо было морской вооруженной силы, тем более что в их распоряжении имелись «Гебен» и суда турецкого флота. Об использовании судов против наших союзников не могло быть и речи, так как немцы, увеличив свои силы на два дредноута и десять миноносцев, все равно не были бы в состоянии состязаться с ними. Даже если бы ход военных действий повернулся не в пользу Германии, то и тут надо констатировать, что такое уничтожение нашего флота было бы страшно невыгодно Германии, ибо при мирных переговорах ей пришлось бы отчитываться перед Державами Согласия, которые заставили бы ее уплатить за уничтоженные суда. В крайнем случае, если бы даже это и произошло, то, по крайней мере, флот не был бы нами уничтожен преждевременно, а погиб только тогда, когда рушилась бы последняя надежда на возвращение нам кораблей после окончания войны. Суммируя все возражения «за» и «против», приходишь к выводу, что если и оставалась хоть маленькая надежда на спасение флота, то только в том случае, если он возвратится в Севастополь.

Вот те мысли и соображения, которыми руководствовался личный состав флота в последние минуты его жизни. В этом же смысле 14 июня командующий флотом выпустил приказ к командам. В нем Тихменев объявлял, что есть только два исхода: либо топить суда, либо перейти к 19 июня в Севастополь.

В среде личного состава по этому вопросу возник глубокий раскол, почему командующий, разъяснив еще раз общее положение, приказал его решить всему личному составу путем поименного тайного голосования. Результат голосования и должен был выполнить флот. Другие решения командующим совершенно исключались. Результат референдума был таков: за уничтожение флота высказалось около 450 голосов, за переход в Севастополь – больше 900 голосов и около тысячи воздержавшихся или желавших «бороться до последнего снаряда». Эту тысячу голосов было приказано не считать, как уклонившихся от прямого ответа. Необходимо заметить, что за возвращение в Севастополь подала голоса большая часть команд дредноутов. Таким образом, к полудню 15 июня (нового стиля) личный состав флота решил последний вопрос своего дальнейшего существования.

При подсчете голосов сторонники уничтожения судов пробовали доказать, что тысячу воздержавшихся, или голосовавших за третье решение, необходимо отнести к ним. Особенно горячо ратовали за это представитель водного транспорта вышеупомянутый Кремлянский, а также впервые открыто выступивший командир миноносца «Керчь» старший лейтенант В. Кукель. Их предложение было категорически отвергнуто, и представители команд и командиры судов, кроме Кукеля и еще двух или трех, заявили, что подчинятся только приказаниям командующего флотом. Командующий объявил, что раз большинство решило переходить в Севастополь, то он утверждает это тяжелое решение и поведет туда флот в надежде, что суда наши все-таки нам будут возвращены. С этого момента он потребовал безусловного исполнения всех своих приказаний.

Однако, к сожалению, появившийся в командах раскол уже не прекращался до самого конца. Ему очень способствовала позиция, занятая некоторыми офицерами со старшим лейтенантом Кукелем[55] во главе. Кукель стал горячо агитировать против возвращения флота в Севастополь. В офицерской среде он проповедовал это под тем соусом, что ему якобы не позволяет идти в Севастополь его офицерская честь и достоинство. Повторяя все время красивые фразы, Кукель увлек за собою человек пять-шесть молодых офицеров, поверивших искренности его убеждений. На самом же деле «достоинство старого офицера» не помешало Кукелю переодеваться матросом и в фуражке с черной лентой (а не Георгиевской – Черноморской)[56], с надписью «Керчь», пробираться в команды и агитировать за потопление судов уже на совершенно другой подкладке. Особенно он агитировал за это среди команд дредноутов. Тогда еще в Кукеле окружающие не видели большевика, хотя поведение его должно было внушать сильное подозрение. Позиция, занятая офицерами, пошедшими за Кукелем и явно вышедшими из повиновения командующему, не могла не усилить раскола в командах, в особенности – на миноносцах. Почти половина судов, раньше хотевших идти в Севастополь, в последнюю минуту решила топиться. К моменту трагедии флот уже окончательно разбился на две равные части. Может быть, если бы не было раскола в офицерской среде, весь флот поступил бы одинаково и все суда были бы сохранены для будущей России, но так как единодушия в ней не было, то судьба их была решена.

На последнем собрании, когда на основании большинства голосов было решено возвратиться в Севастополь, команды потребовали, чтобы, ввиду ликвидации флота, их обеспечили путем выдачи жалованья за несколько месяцев вперед, тем более что денежные суммы флота легко могли попасть в руки большевиков или быть отобраны немцами. Командующий объявил, что в денежные дела он вмешиваться не будет, а предоставляет решить вопрос финансовой комиссии при интенданте штаба флота. Комиссия эта, в состав которой входило несколько офицеров, но были и представители от команд, постановила выдать всем жалование за пять месяцев вперед и, кроме того, еще пособие в виде пенсии в зависимости от числа лет службы. Эти суммы было приказано принять судам от интенданта флота по требовательным ведомостям, а именные раздаточные ведомости с расписками представить в штаб.

К вечеру 15 июня обстановка на флоте была следующая. Командующим было приказано флоту к 9 часам утра быть на первом положении (положение № 1 предусматривает часовую готовность к съемке). В действительности же готовились к съемке с якоря лишь оба дредноута, миноносцы «Дерзкий», «Поспешный», «Беспокойный», «Живой» и еще несколько миноносцев, которые хотя и колебались, но тоже собирались в поход. На остальных миноносцах, главным образом на 3-м так называемом «ушаковском дивизионе» («Керчь», «Калиакрия», «Гаджибей» и «Фидониси»), все время шли сплошные митинги с участием разных посторонних лиц. На них особенно выделялся своими демагогическими выступлениями все тот же старший лейтенант Кукель. Тем не менее казалось, что в последнюю минуту с якоря снимутся все корабли, ибо в таких случаях всегда торжествует стадное начало. Хорошо помня опыт Севастополя, начальник Минной бригады и командиры «Поспешного», «Беспокойного» и «Дерзкого» решили с утра, не ожидая приказаний, выйти на внутренний рейд, где и встать. Самое главное – надо было оторваться от берега и подать пример. Весь вечер 15-го и ночь на 16 июня с кораблей сходили на берег с вещами матросы, не согласные возвратиться в Севастополь. Главным образом это был элемент, у которого, так или иначе, рыльце было в пушку…

Весть о предполагаемой съемке с якоря облетела весь город и заводы. Утром на следующий день, после целого ряда митингов, из города и с заводов к пристаням потянулись тысячные толпы народа с плакатами и красными знаменами с целью отговорить флот от ухода.

К утру 16-го развели пары оба дредноута, «Дерзкий», «Поспешный», «Беспокойный», «Живой», «Пылкий» и вспомогательный крейсер «Троян». На остальных же судах команды продолжали метаться и не знали, что делать: люди то сходили на берег, то переходили на суда, готовые к походу, то вновь возвращались на свои миноносцы и начинали разводить пары, как например, «Пронзительный», «Фидониси», «Гаджибей» и другие. К этому времени к миноносцам подошла толпа манифестантов, и опять начался митинг. Многие матросы из числа колебавшихся стали покидать суда. Стало ясно, что если миноносцы немедленно не оторвутся от берега, то ни один из них не уйдет. Между тем на те миноносцы, которые уже были почти покинуты командами, бросилась толпа и стала их грабить. Момент был критический. Поэтому «Дерзкий», «Поспешный» и «Беспокойный» снялись с якоря и под крики, проклятия и угрозы наседавшей, неиствовавшей толпы вышли на внутренний рейд, где встали недалеко от флагманского корабля «Воля».

В то время как часть толпы на берегу облепила оставшиеся у пристаней миноносцы с «Керчью» во главе, на которой, очевидно, под руководством Кукеля все время поднимались сигналы вроде: «позор и смерть судам, идущим в Севастополь», «изменники и предатели, одумайтесь» и так далее, другая многотысячная толпа направилась по внешним молам к дредноутам. На «Воле» представители этой толпы были встречены старшим офицером, который заявил, что он не может разрешить никакого собрания команде, потому что она занята судовыми работами, проводил их до трапа и на шлюпке отправил на берег. К сожалению, на «Свободной России» не были заблаговременно убраны сходни, а потому представителям толпы и рабочим удалось проникнуть в команду этого корабля. На «России» команда была менее стойка, чем на «Воле», и путем митингования удалось создать в ней раскол. Машинная команда почти в полном составе объявила о своем нежелании идти в Севастополь.

Атмосфера на рейде все больше сгущалась, и суда, вышедшие из повиновения командующего, уже выказывали явно враждебное отношение к тем, что решили идти в море. От них, а также от различных революционных организаций все время на катерах подходили многочисленные депутации, которые пытались заставить уходившие миноносцы вернуться к берегу. Команды начали сильно волноваться.

Не было сомнения, что если суда простоят еще хоть немного на внутреннем рейде, то, если не вся команда разбежится, во всяком случае, уйдет такая ее часть, что выход в море сделается невозможен. Однако командующий медлил уходить, так как все еще надеялся, что в конце концов с ним пойдут и остальные корабли. Кроме того, надо было еще подождать «Свободную Россию», которая принимала с транспортов уголь и нефть.

Около часу дня командующий поднял сигнал: «Сняться с якоря и выйти на внешний рейд». За флагманским кораблем сейчас же снялись «Поспешный», «Беспокойный», «Дерзкий» и «Живой», взявший вдобавок на буксир покинутого командой «Жаркого». Эти два миноносца почти всю войну проплавали вместе, и команда «Живого», на который перешло несколько человек с «Жаркого», не пожелала бросить своего боевого товарища на произвол судьбы. Кроме того, на внешний рейд вышел еще вспомогательный крейсер «Троян», а несколько позже – «Пылкий». Все эти суда стояли на якоре кабельтовых в пяти от входных маяков.

При выходе из гавани со стороны революционных организаций были сделаны еще последние попытки помешать уходившим судам, а именно: на катере пробовала подходить какая-то кучка людей, говорившая, что получены новые телеграммы, из которых будто выяснилось, что весь вопрос с уходом и потоплением судов – это немецкая провокация; призывали не слушаться своих офицеров и так далее. На все это команды отвечали лишь бранью. Вообще, стоило только дать машинам ход, как люди заметно успокаивались.

Выходить из гавани судам приходилось под дикий рев и проклятия огромной толпы, собравшейся на оконечностях обоих молов, что тоже сильно нервировало команды. Суда не были оставлены в покое и на внешнем рейде, где до самого вечера все время на катерах и шлюпках подходили к кораблям разные темные личности, пытавшиеся уговорить их вернуться.

Ввиду того, что на «Поспешном» было больше всего нефти, то командующий приказал ему подойти к «Воле» и перекачать на нее часть запаса. Приблизительно в это же время на «Волю» неожиданно прибыли с берега Глебов-Авилов и Вахрамеев. Они тоже просили командующего не уходить, а подписать приказ о потоплении судов. Командующий наотрез отказался от такого предложения. Тогда комиссары решили обратиться к команде, но сами это сделать не рискнули, а послали говорить с ней бывшего председателя судового комитета «Воли», тоже стоявшего за потопление судов и покинувшего свой корабль перед выходом на рейд. Едва тот раскрыл рот, как команда стала уже кричать, что и его, и комиссаров необходимо выкинуть за борт. После такого приема он, Глебов-Авилов и Вахрамеев спешно спустились по штормтрапу на катер и отвалили от борта. Из их слов стало известно, что для выполнения приказа об уничтожении кораблей Совнарком срочно командировал в Новороссийск члена Морской коллегии Раскольникова.

К вечеру на рейд вышел еще миноносец «Громкий», имея, однако, всего лишь несколько человек команды; идти в Севастополь он не собирался, а вышел из гавани лишь с целью затопиться.

Несколько позже выхода «Громкого» на «Волю» прибыли представители от команды «Свободной России». Эти представители просили команду «Воли» не действовать разрозненно и дать им последний категорический ответ: идет ли она в Севастополь или нет, так как если пойдет «Воля», то к ней присоединится и «Свободная Россия». На это один из матросов машинной команды «России» тут же заметил, что на них надеются напрасно, так как в Севастополь они не пойдут. «Воля» категорически ответила, что своего решения она все равно не изменит и пойдет в Севастополь, хотя бы в единственном числе.

Съемка с якоря и выход в море были назначены только в 10 часов вечера, потому что командующий все еще рассчитывал взять с собой и «Свободную Россию».

В 10 часов вечера снялись «Дерзкий», «Поспешный», «Беспокойный», «Пылкий», «Живой» и «Троян», имевший на буксире «Жаркого». На предложение начальника Минной бригады (брейд-вымпел на «Дерзком») взять «Громкий» на буксир последний, поблагодарив, заявил, что и сам дойдет до того места, куда ему надо. Некоторое время «Воля» задержалась еще на рейде, поджидая выхода из гавани других судов.

На «Россию» был командирован флагманский инженер-механик генерал-майор Берг[57] (плававший на «Дерзком»). Когда окончательно выяснилось, что машинная команда «Свободной России» не идет, а разбегается, то командующий сделал последнюю попытку спасти этот корабль, приказав всей оставшейся команде стать к котлам и механизмам, а капитану транспорта Добровольного флота «Херсон» Родзянко взять во чтобы то ни стало «Россию» на буксир. Однако это приказание исполнено не было, так как команда «Херсона», подговоренная к тому, по всем данным, Кремлянским, отказалась повиноваться.

Необходимо отметить, что незадолго до этого Кремлянский приказал всем транспортам и пароходам коммерческого флота спустить кормовые транспортные флаги и поднять красные с золотою надписью «Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика». Этот флаг был недавно признан Германией как русский кормовой флаг для военных и коммерческих судов, но на флоте о подъеме его никто и не заикался.

В ночь на 17 июня (по новому стилю) линейный корабль «Воля», нефтяные миноносцы «Дерзкий», «Поспешный», «Беспокойный», «Пылкий», угольные миноносцы «Живой», «Жаркий» и вспомогательный крейсер «Троян» под флагом временно командующего флотом капитана 1-го ранга Тихменева ушли в Севастополь. Несколько позже к отряду присоединилась еще база быстроходных катеров посыльное судно «Креста».

Линейный корабль «Свободная Россия», нефтяные миноносцы «Калиакрия», «Гаджибей», «Фидониси», «Керчь», «Пронзительный», угольные – «Лейтенант Шестаков», «Капитан-лейтенант Баранов», «Стремительный», «Сметливый», посыльное судно «Летчик» и около восьми быстроходных катеров-истребителей остались для самоуничтожения на Новороссийском рейде. Кроме того, там же осталось большое количество транспортов и пароходов.

После ухода части флота в Севастополь в Новороссийск прибыл Раскольников, который совместно с Глебовым-Авиловым, Вахрамеевым и Кукелем руководил взрывами и потоплением судов. Посещая суда, Раскольников произносил демагогические речи, доказывая, что к заключению позорнейшего Брестского мира Россию привели кадровое офицерство и дворянство. Личному составу флота приходится теперь уничтожать свои суда, благодаря исключительно тому же кадровому офицерству. Особого впечатления эти речи на матросов не производили, и ни один офицер в Новороссийске не был тронут. Только Раскольников приказал арестовать флагманского механика генерал-майора Берга за то, что он во время одной из речей Раскольникова на «России» громко крикнул: «Не кадровое офицерство привело Россию к позору, а такие мерзавцы и сволочь, как Вы и прочие комиссары». К счастью, генерал Берг вовремя успел на катере уйти из Новороссийска в Керчь.

Миноносцы топились на большой глубине, на внешнем рейде, посредством открытия кингстонов и небольших взрывов механизмов. Один или два миноносца, слишком медленно тонувшие, были взорваны миноносцем «Керчь». «Свободная Россия», выведенная на буксире на глубину в 26 сажен, была взорвана минным залпом того же миноносца.

Сама «Керчь», после потопления всех судов, под командой Кукеля ушла в Туапсе, где и была потоплена, после чего Кукель с командой уехал по Армавир-Туапсинской дороге. Есть основание предполагать, что «Керчь» ушла в Туапсе потому, что в Новороссийске население было слишком озлоблено против нее за январь 1918 года, когда ее командой были расстреляны офицеры Варнавинского пехотного полка и произведено много грабежей и других насилий.

Кроме военных судов по настоянию своих консулов на Новороссийском рейде были еще потоплены иностранные пароходы, которые были застигнуты войной на Черном море и зачислены в транспортную флотилию, а именно: французский «Оксус», английский «Тревориан», бельгийский наливной «Эльбрус» и итальянские «Женероза» и «Сербия».

Что касается быстроходных катеров-истребителей, то они почти все были отправлены по железной дороге на север с целью переброски их на Волгу.

Отряд судов, вышедший в Севастополь, заблаговременно известил по радио германское командование о времени своего подхода к этому порту, а также число и названия идущих кораблей. Кроме того, было сообщено, что остальные суда по техническим причинам, отсутствию команд и буксиров пришлось оставить в Новороссийске.

На этом переходе, благодаря недостатку команд, главным образом машинных, пришлось взять на буксир почти все миноносцы, и под своими машинами дошли лишь «Дерзкий» и «Живой». Благодаря этому, отряд шел самым малым ходом. К счастью, погода была штилевая, и он благополучно пришел в Севастополь».

Кто же был вдохновителем этого злого дела? По чьему наущению был уничтожен целый ряд совершенно новых, только что вошедших в строй кораблей?

Незадолго до рокового конца Черноморского флота из Москвы в Петроград, между прочим, приехал начальник большевистского Морского генерального штаба. Он пригласил к себе «посоветоваться» относительно положения на Черном море нескольких, пользовавшихся большим авторитетом, высших морских чинов, которые в то время уже находились в отставке. Скорбя за судьбу родного флота, они согласились принять участие в совещании.

По словам начальника генерального штаба, положение вещей представлялось совершенно безнадежным. Выходило, что отстоять Дон и Новороссийск от захвата немцами было невозможно, а благодаря этому вопрос о судьбе Черноморского флота приобретал особую остроту. «Бывшие союзники, – сказал он, – категорически заявили, что наши корабли не должны попасть в руки немцев, и настаивают на их потоплении. Уступая их требованиям, Совет народных комиссаров уже поручил Троцкому принять соответствующие меры, но боится, что в решительный момент, как это всегда было, команды начнут слушаться офицеров, а тогда вопрос о потоплении будет всецело зависеть от них. Поэтому важно иметь документ, который мог бы повлиять на офицеров, чтобы и они согласились уничтожить корабли».

Первое заседание кончилось ничем. После него один из участников совещания, капитан 1-го ранга С. Кукель, отправился в английскую и французскую миссии, чтобы непосредственно убедиться в таком требовании со стороны союзников. Там ему подтвердили, что Черноморский флот действительно должен быть уничтожен и, таким образом, не стать добычей немцев. В противном случае они угрожали, что события на юге России могут иметь самые печальные последствия.

Через несколько дней состоялось второе заседание. После долгих дебатов наконец было вынесено решение, что, если англичане и французы подпишут протокол о том, что флот уничтожается в их целях и по их настоянию, то один из членов совещания будет послан в Новороссийск к командующему флотом, чтобы ознакомить его с мнением совещания, скрепленным подписями союзников. Против такого решения восстал только один из присутствовавших. Он сказал, что если большевики настаивают на потоплении кораблей, то значит здесь дело нечисто и, кроме вреда, ничего России не принесет; что же касается требований союзников, то с ними считаться не следует. Он один отказался подписать протокол.

Союзники согласились подтвердить свое требование в протоколе, и с его копией в Новороссийск был отправлен лейтенант Вербов. К счастью, он приехал туда, когда часть флота уже перешла в Севастополь.

Как свидетельствовал впоследствии временно командовавший тогда флотом капитан 1-го ранга А.И.Тихменев, он, не задумываясь, потопил бы весь флот, если бы получил такой протокол.

Данный случай очень характерен, ибо он показывает, как стремились союзники к уничтожению Черноморского флота и насколько ловко содействовали им в этом большевистские руководители. Как объяснял их начальник Морского генерального штаба, они далеко не были уверены в том, что команды подчинятся такому требованию, а потому изыскали способ повлиять и на офицеров. План был несложен, но очень хитер и увенчался полным успехом: скрепленный авторитетом видных чинов флота протокол о необходимости потопления кораблей служил тому ярким доказательством. Участники заседания, совершенно не знакомые ни с общим политическим положением, ни с обстановкой на Черном море, поверили тому, что говорил начальник Морского генерального штаба, старый морской офицер, раньше пользовавшийся известным влиянием. Проверили в миссиях – все сошлось. Кроме того, тогда среди офицеров господствовало полное убеждение, что Россия должна непременно выполнить все свои обязательства по отношению к союзникам. Все это, вместе взятое, и убедило их в действительной необходимости уничтожения Черноморского флота. Больше же большевикам ничего и не требовалось. Как упоминалось выше, только один из участников как бы чутьем угадал, что в деле есть какая-то нехорошая закулисная сторона, но, не имея никаких данных, он не мог переубедить остальных. Ясно, что уничтожение Черноморского флота, судьбу которого, безусловно, уже выяснял Брест-Литовский договор, было важно не большевикам: все равно, если бы флот и подлежал выдаче, им было бы очень рискованно нарушить условия мира; если же он оставался в их руках, то топить его не было никакого смысла, потому что он находился в их полной зависимости. И если они его потопили, то только в силу требования союзников, предъявленного в тяжелый момент.

Тем временем, как уже говорилось выше, в Новороссийске, на флоте и в городе, собирались митинги, на которых решался вопрос: идти ли в Севастополь или затопить корабли. Среди матросов Минной бригады сновали какие-то подозрительные личности, что-то предлагая, что-то обещая и о чем-то уговариваясь. В некоторых из них нетрудно было даже угадать национальность и хотелось, обращаясь к ним на их родном языке, спросить: «Que faites vous ici?»[58].

Между прочим, Глебова-Авилова и Вахрамеева видели вместе с двумя неизвестными лицами, тоже, по-видимому, иностранцами, причем слышали, как один из комиссаров что-то многозначительно им обещал: «Не извольте беспокоиться – все, все будет исполнено, хотя бы относительно части».

На юге России передавалось как слух, из уст в уста, что виновниками уничтожения части Новороссийской эскадры являются французы; однако прямых доказательств не было.

Но нет ничего тайного, что бы не стало явным. Во французской миссии в Екатеринодаре сами же члены ее проболтались о похождениях некоего лейтенанта Беньо и капрала Гильома, агентов французской контрразведки, которым было поручено высшим командованием уничтожить Черноморский флот, не стесняясь ни способами, ни средствами.

Лейтенант Беньо нисколько не отказывался тогда от своего участия в этом деле, но, наоборот, весьма любезно сообщил некоторые подробности. По его словам, выполнить такое поручение было довольно трудно. Дело пошло значительно легче лишь после того, как им удалось завязать непосредственные сношения с Вахрамеевым, Глебовым-Авиловым, старшим лейтенантом В. Кукелем и несколькими матросами. В особое смущение их приводили дредноуты, которые первое время совершенно не поддавались агитации. Только потом уже представилась возможность склонить на свою сторону и часть команды «Свободной России», но она считалась весьма «ненадежной» (!). В распоряжении Беньо и Гильома имелись значительные суммы, из которых некоторую часть они передали на расходы своим «русским друзьям», уплатив им, кроме того, вперед часть условленного вознаграждения. Ввиду того, что подкупить все команды было немыслимо и представляло некоторый риск для пользы дела, было решено поднять вопрос об уплате личному составу всего флота пятимесячного жалования вперед и одновременно с этим распустить слух, что по приходе в Севастополь немцы отберут эти деньги как казенные. Не без влияния французских агентов была устроена и манифестация в последний день, против перехода флота в Севастополь. Сильное опасение вызывало то, что командующий не задумается открыть огонь по неповинующимся кораблям, так как это могло бы испортить все планы. Поэтому, когда «Воля» вышла на внешний рейд, все вздохнули свободно. В числе других обязательств, принятых на себя Кукелем, он взялся, между прочим, следить за «Свободной Россией», чтобы она не переменила своего решения. В случае, если бы она захотела все-таки присоединиться к «Воле», Кукель должен был настичь ее на «Керчи» и угрозами вернуть обратно. К счастью (!), обстановка сложилась так благоприятно, что большая часть флота была уничтожена.

Вот общая картина того, что происходило одновременно в Петрограде и в Новороссийске в момент решения судьбы Черноморского флота; вот кто в действительности организовал его потопление. Нельзя не подчеркнуть еще раз, что союзникам не было никакого основания бояться захвата и использования немцами наших кораблей, так как они всегда могли легко противопоставить им значительно большие силы. Их совести и выводам читателя мы предоставляем скорбную повесть крушения русской мощи на Черном море…

Время шло, война кончилась, и союзники вошли в Черное море. В октябре 1918 года их эскадра под начальством английского адмирала Кальсори в состав которой входили английские, французские, итальянские и греческие корабли, появилась перед Севастополем. Быстро приняв его от германского командования, союзники стали занимать русские суда караулами. Это носило такой вид, будто победители спешили овладеть своей добычей.

При этом были и очень характерные случаи. Среди других судов была подлодка «Тюлень», укомплектованная русскими офицерами. Ее существование было признано англичанами, с тем, чтобы она стояла без мин и снарядов. Вдруг однажды на нее является французский офицер с караулом и хочет ее занять. Командир «Тюленя» энергично воспротивился этому и отказался спустить флаг. Только благодаря натянутым отношениям самих союзников между собою подлодка была оставлена в покое.

По распоряжению английского адмирала все корабли были распределены между союзниками: англичане взяли «Волю» («Императора Александра III»), «Дерзкого» и «Счастливого»; французы «Беспокойного», а греки и итальянцы получили несколько старых миноносцев. После проб и обучений эти корабли были уведены в Измид и поставлены там с английским караулом.

Несмотря на то что Добровольческая армия вскоре стала ощущать большую потребность в нескольких миноносцах и речных канонерских лодках, она их никак не могла получить. Союзники под разными предлогами и ссылками на другие союзные командования отвечали неизменным отказом. Между прочим, относительно канонерок было сказано, что они находятся в руках французов и предназначаются для действий против большевиков. Но через месяц, когда союзники сдавали Николаев большевикам, эти канонерки были тоже переданы им, да еще с большим запасом снарядов и других материалов.

В марте 1919 года главное начальство на море перешло к французам, а именно к адмиралу Амету. На берегу же продолжали распоряжаться англичане в лице полковника Труссона. В это время большевики совершенно неожиданно прорвали Перекопскую позицию и стали подходить к Севастополю. Союзническое начальство уверяло, что город не будет сдан, и этому верили, имея на то полное основание, ввиду большого количества союзных кораблей. Но неожиданно последовал какой-то нажим из Парижа или Константинополя, и началась эвакуация.

Командующий русским флотом, которым опять был адмирал Саблин, получил приказание забрать все, что только возможно, и перейти в Новороссийск; то же, чего нельзя было взять, он должен был оставить под защиту союзников.

В конце марта и начале апреля Севастополь лихорадочно эвакуировался в Новороссийск. На месте ушедшего адмирала Саблина остался его начальник штаба капитан 1-го ранга граф П.Ф. Келлер[59], который, зная по опыту союзников, старался ничего не оставить на их попечение.

2 апреля союзная эскадра начала обстрел большевистских позиций, причем стреляла днем и ночью. Однако 5 апреля командование уже вступило в переговоры с большевиками.

Вскоре на французский линейный корабль «Франс», на котором адмирал Амет держал свой флаг, прибыла большевистская делегация. В результате переговоры привели к заключению перемирия, и, между прочим, было приказано спустить Андреевский флаг, а офицерам – не появляться в погонах.

После этого графу Келлеру и его офицерам ничего больше не оставалось, как покинуть Севастополь.

Через некоторое время в городе начались большевистские демонстрации, в которых приняли участие и французские матросы. Греческая пехота, чтобы разогнать демонстрантов, открыла огонь: среди толпы оказались убитые и раненые, в том числе и французские матросы. В связи с этим на «Франсе» возникли беспорядки, которые продолжались целый день: поднятый красный флаг красноречиво говорил о полном «alliance»[60] с русской революцией… Только с большим трудом офицерам удалось уговорить команду.

Через несколько дней союзная эскадра покинула Севастополь. Перед уходом французами были взорваны батареи, а англичане на старых линейных кораблях «Иоанн Златоуст», «Евстафий», «Пантелеймон», «Три Святителя», «Ростислав», «Двенадцать Апостолов» и крейсер «Память Меркурия» взорвали цилиндры высокого и низкого давления, упорные подшипники и другое. Кроме того, ими были выведены в море и приблизительно в полутора милях от Константиновской батареи взорваны и потоплены на большой глубине подлодки «Орлан», «Гагара», «Кит», «Кашалот», «Нарвал», «Краб», «АГ-21», «Скат» и «Налим», а на Северном рейде – «Карп», «Карась», «Лосось» и «Судак». На предложение греков вывести и сохранить для России эти корабли союзники ответили категорическим отказом.

В августе – октябре 1919 года, когда Добровольческая армия сильно окрепла и ее оружию сопутствовал ряд побед, союзники начали как бы снова считаться с Россией. Между прочим, высшее командование Добровольческой армии обратилось к ним с просьбой возвратить взятые в свое время корабли. После долгих переговоров ему, наконец были переданы «Император Александр III», «Беспокойный», «Дерзкий» и несколько старых миноносцев, но все – в самом плачевном виде.

Перед последней эвакуацией Одессы, в первых числах декабря 1920 года, англичанами были еще подорваны затонувшие подлодки «Лебедь» и «Пеликан».

После падения Крыма и ликвидации армии генерала Врангеля все оставшиеся корабли Черноморского флота были переведены в Бизерту, где они и находятся до сих пор. От всего флота остались: линейный корабль «Генерал Алексеев» (б. «Император Александр III», а потом – «Воля»), крейсер «Генерал Корнилов» (б. «Кагул»); миноносцы – «Дерзкий», «Беспокойный», «Пылкий», «Поспешный», «Гневный», «Цериго», «Капитан Сакен» и «Жаркий»; подлодки – «Буревестник», «Тюлень», «Утка» и «АГ-22»; посыльное судно «Алмаз», несколько ледоколов и пароходов. Только небольшая часть этих кораблей находится в исправном состоянии; большинство же требует ремонта. Среди них есть и недостроенные суда, как например «Цериго». Быстро движется время, и печальные остатки русского флота, находясь «под защитой Франции», постепенно приходят в полную негодность. Так некогда умирала в Лиссабоне эскадра адмирала Сенявина…[61]

На Черном море большевикам досталось лишь незначительное количество исправных кораблей: новый крейсер «Адмирал Нахимов»; миноносцы «Завидный», «Свирепый» и подлодки «Нерпа», «АГ-23» и «АГ-24». Все же остальные суда искалечены союзниками.

Приблизительно такие же цели, как на Черном море, союзники преследовали и относительно Балтийского флота.

Когда в апреле 1918 года вопрос о переходе флота из Гельсингфорса в Кронштадт сильно обострился ввиду занятия германцами Финляндии, англичане проявили самый живейший интерес к его судьбе. Морской агент кэптен Кроми несколько раз ездил в Гельсингфорс, чтобы добиться от капитана 1-го ранга A.M. Щастного потопления флота. Это требование было мотивировано боязнью, что корабли достанутся немцам.

Одновременно Кроми вел переговоры и с тайной организацией морских офицеров, имевшей целью уничтожение флота, если бы оправдались слухи о передаче его немцам, согласно секретным пунктам Брест-Литовского договора.

Инструкции Москвы были все время двусмысленны и сбивчивы: то они говорили о переводе флота в Кронштадт, то об оставлении в Гельсингфорсе, а то – о подготовке к уничтожению. Это наводило на мысль, что на советское правительство кем-то оказывается давление.

Все старания Кроми ни к чему не привели. А.М. Щастный определенно заявил, что он во что бы то ни стало переведет флот в Кронштадт. Офицерская организация тоже отказалась без явных доказательств топить свои корабли.

Вопреки заверениям англичан, что немцы обязательно заберут и используют флот, он спокойно перешел в Кронштадт.

Оказалось, что насчет его Германия не имела никаких домогательств.

Не та ли картина повторилась и на Черном море? И здесь и там союзникам было совершенно не опасно, что немцы овладеют нашим флотом. В частности, если германский флот был меньше английского почти в три раза, то русский был слабее германского раз в пять. Из активных сил нашего Балтийского флота имели значение только четыре современных линейных корабля, присоединение которых к германскому флоту не дало бы ему все-таки возможности состязаться с англичанами. Очевидно, англичане боялись не этого, и у них были свои какие-то особые соображения…

После окончания мировой войны и в полный разгар борьбы белых армий против большевиков в Балтийское море пришла союзная эскадра; главное руководство находилось в руках англичан.

Политика союзников клонилась всецело только к поддержке вновь образовавшихся Прибалтийских государств. В это время Эстония, боровшаяся с большевиками, была почти вся занята их войсками. На помощь ей тогда пришел только что образовавшийся Русский Добровольческий Северный корпус. Союзники обещали ему такую же полную поддержку, как и эстонцам, но их обещание и здесь, как это было и на юге, и на востоке, и на севере, так и осталось обещанием. В то время как эстонская армия, благодаря англичанам, ни в чем не нуждалась, русские войска ощущали во всем острый недостаток.

В ноябре 1918 года большевики, предприняв разведку к Ревелю, послали туда под начальством Раскольникова эскадренные миноносцы «Автроил» и «Спартак» (б. «Капитан 1-го ранга Миклуха-Маклай»). Войдя на Ревельский рейд и подойдя довольно близко к гавани, они заметили английские суда. Командиры миноносцев, которые не были большевиками, решили использовать благоприятный момент и передаться англичанам. Вместо того, чтобы попытаться уйти от преследования, они сами повернули к английским кораблям. Раскольников сейчас же спрятался среди команды[62].

Считая миноносцы своим «призом», англичане взяли с них все, что только им понравилось, не исключая даже офицерских вещей, вроде носильного и постельного белья, письменных принадлежностей, чемоданов и так далее. Между прочим, из кают-компании «Автроила» было взято пианино, поставленное затем на одном из английских кораблей. Экипажи передавшихся миноносцев были глубоко возмущены таким грубым и бесцеремонным отношением к себе, но сказать ничего не могли.

После продолжительных поисков Раскольников наконец был арестован и отправлен в качестве заложника в Англию. Позднее он был обменен на нескольких английских подданных.

Далее возник вопрос, что делать с миноносцами. Высшее русское командование стало настоятельно требовать, чтобы они были переданы ему для борьбы против большевиков, тем более что их поддержка левому флангу армии могла принести большую пользу. Одно время англичане как будто и соглашались на такую передачу, но потом они были переданы Эстонии[63].

Ранней весной 1919 года маленькое сторожевое судно «Китобой», находясь с несколькими такими же судами в дозоре, под обстрелом передалось английским кораблям.

С «Китобоем» повторилась та же история, что с «Автроилом» и «Миклуха-Маклаем»: он был немедленно дочиста разграблен, и его офицеры и команда лишились всего своего имущества. Опять начались нескончаемые переговоры по вопросу, кому передать «Китобой». Между тем с его экипажем обращались как с пленными. На этот раз «приз» был передан уже Северо-Западной армии и поднял Андреевский флаг. Только отсутствие боевого значения корабля решило вопрос в благоприятном для русских смысле; будь же он боевым кораблем, его, наверно, передали бы тем же эстонцам.

Тем временем англичане, имея свою базу в Бьоркэ, продолжали поддерживать блокаду Кронштадта. И насколько их помощь в отношении русской Добровольческой армии была инертна, настолько энергично, не жалея ни средств, ни жизней, они старались уничтожать корабли русского флота. С этой целью они завели целую флотилию быстроходных моторных катеров и перевезли много аэропланов. Благодаря развалу и распущенности, существовавшим тогда на большевистском флоте, набеги и налеты сходили им почти безнаказанно.

Так, 18 июня 1919 года моторному катеру под командой лейтенанта Эгара удалось незаметно подойти к крейсеру «Олег», находившемуся недалеко от Толбухина маяка, и выпустить в него мину. Произошел взрыв, и крейсер почти сейчас же затонул.

18 августа, рано утром, несколько таких моторных катеров предприняли уже целый набег на Кронштадт. Пользуясь тем, что внимание большевиков было отвлечено одновременным налетом аэропланов, они бешеным ходом внеслись в военную гавань и выпустили несколько мин. При этом были повреждены линейные корабли «Петропавловск» и «Андрей Первозванный», и потоплено учебное судно «Память Азова». Однако и англичане понесли сравнительно большие потери: из семи катеров три было потоплено; люди частью погибли, а частью – попали в плен[64].

После этого большевики стали осторожнее, и англичанам ничего больше потопить не удалось. Налеты аэропланов продолжались и дальше, но не приносили почти никакого вреда.

15 октября под давлением союзников Северо-Западная армия начала большое наступление на Петроград. Быстро продвинувшись вперед, она через несколько дней уже заняла Гатчину и Царское Село.

Весьма важным обстоятельством при наступлении являлась помощь флота, без поддержки которого нельзя было обеспечить левый фланг наступавшей армии и уничтожить батареи Красной Горки, являвшиеся ключом Кронштадта.

Подготовляя наступление, командование Северо-Западной армии вошло в сношения с частью гарнизона Красной Горки, обещавшей своевременно передаться на сторону белых. Кроме того, были подготовлены также кое-какие плавучие средства для переброски русского десанта в Кронштадт. Вдруг в самый последний момент союзные представители и эстонское командование, войска которого должны были принять участие в наступлении, заявили, что вдоль берега будут наступать лишь эстонские части, которые при помощи английских и эстонских морских сил займут Красную Горку и высадят десант в Кронштадт. Существовавшие взаимоотношения не позволяли противоречить, а потому даже приготовленные плавучие средства пришлось передать эстонцам. Англичане не хотели допустить русских занять Кронштадт, а собирались сделать это сами при посредстве эстонцев. Между англичанами и эстонцами на этот счет состоялось даже особое секретное соглашение: эстонцы получали различные запасы кронштадтских складов, необходимые им плавучие средства и даже некоторые корабли, но англичане забирали себе весь флот.

Как и следовало ожидать, помощь англичан со стороны моря оказалась недостаточной и выразилась только в постановке заграждения у Копорской бухты и слабых обстрелах большевистских береговых батарей. С этой целью туда вышли английские миноносцы и эстонский флот под начальством контр-адмирала Питка. 29 октября к бухте подошли большевистские миноносцы «Гавриил», «Константин», «Свобода», «Азард», «Всадник» и «Гайдамак». Этот отряд попал на поставленное заграждение, причем «Гавриил» и «Свобода» подорвались и тотчас же затонули. «Азарду» удалось спасти часть тонувших людей. Остальные миноносцы повернули и полным ходом ушли в Кронштадт[65].

По этому поводу Питка получил от английского адмирала Кована поздравление с «блестящей победой», а от эстонского правительства – производство в вице-адмиралы. Таким образом, из капитанов дальнего плавания Питка в один год шагнул в вице-адмиралы!..

Взять Красную Горку оказалось не так-то легко: сдаваться эстонским войскам она не захотела. Тогда англичане пообещали прислать для ее уничтожения два современных монитора, вооруженных крупной артиллерией. Время шло, наступление прекратилось, и наконец положение стало критическим, но мониторов все не было. Только потом уже пришел «Эребус», но другого так и не дождались. Как-то неохотно, неумело и безрезультатно он обстрелял раза два или три Красную Горку и затем ушел: оказалось, что у него не хватило снарядов.

Обстрелами Красной Горки фактически закончились и все морские операции в Балтийском море, так как с отступлением Северо-Западной армии и разоружением ее на эстонской территории продолжать их не было никакого смысла. Балтийский флот мог еще представить некоторую опасность как ядро для воссоздания морской мощи России только в руках белых, но отнюдь – не большевиков. В предвидении такой возможности англичане и топили русские корабли, благо они имели право сказать, что с большевиками стесняться не приходится. Когда же Северо-Западная армия пала, беспокоиться за флот было больше нечего: все равно большевики уже сами доводили его своими порядками до полной непригодности.

От обзора действий союзников на Балтийском море необходимо перейти к их действиям в Северной области, где фронт был образован исключительно по их инициативе.

Флот здесь не играл почти никакой роли, но его можно было бы очень выгодно использовать в борьбе с большевиками.

Северная область была освобождена от большевиков в ночь на 2 августа 1918 года. Вскоре туда стали прибывать союзные войска, составившие особый экспедиционный корпус. Вся власть, согласно распределению сфер влияния в России, была взята англичанами. В их руках, таким образом, оказались все боевые корабли и плавучие средства, которые благодаря этому не могли принять никакого участия в борьбе, вплоть до августа 1919 года, то есть когда Северная область была окончательно эвакуирована союзниками.

Помощь англичан за время их пребывания на Севере была весьма своеобразна. Над всем господствовал строжайший, но крайне медлительный и неорганизованный контроль. Если русские войска что-нибудь и получали, то всегда с огромными трениями и запозданием. Сравнительно легче проникали продукты и товары, которыми англичане вели частную торговлю, но ничего общего с нуждами фронта эта торговля не имела. Кроме того, англичане усиленно занялись вывозом из Архангельска запасов пеньки, смолы, строевого леса и так далее, объясняя это погашением русского долга.

Как потом оказалось, английское правительство отправило на Северный фронт офицеров-специалистов, которые только по званию числились офицерами, а в сущности являлись представителями торговых фирм и знатоками разных отраслей промышленности. До чего дошла эксплуатация русских богатств в этом крае, показывает хотя бы тот факт, что англичане вывезли весь знаменитый холмогорский скот. На официальном языке это называлось покупкой, но в действительности носило характер самой грубой реквизиции: была назначена цена в 120 рублей за голову, и никто не мог уже отказаться от подобной сделки.

На театре военных действий вся власть тоже принадлежала англичанам. Вместо того чтобы наступать, пользуясь тем, что Красная армия еще не сформировалась, они усиленно топтались на одном месте у моря, под прикрытием своего флота. Стараясь остаться полноправными хозяевами, они, между прочим, настояли на уводе всех войск других наций, главным образом – американских, помощь которых была наиболее существенной из всех союзников. В начале 1919 года англичане довольно-таки зазорно сдали Шенкурск, очень важный в стратегическом отношении пункт, откуда бежали, бросив на произвол судьбы все то, что только не содействовало быстроте их бега…

В отношении внутренней политики их цель заключалась в том, чтобы парализовать возможность широкого единения среди русских, так как создание твердой власти, опирающейся на все слои населения, совершенно не входило в их расчеты. С этой стороны им была очень выгодна деятельность правительства Чайковского, которое преследовало не общегосударственные задачи, но узкие партийные интересы. Так, за подписью Чайковского был выпущен декрет, объявлявший красный флаг национальным флагом; подтверждены все декреты большевиков по рабочему законодательству; была организована тайная пропаганда среди населения, направленная против мобилизации и так далее. Наряду с этим правительство вело также переговоры с иностранными капиталистами о продаже им всех лесных богатств Северной области. Понятно, что такого рода правительство, кроме вреда делу, ничего принести не могло.

Для характеристики состава правительства достаточно хотя бы только указать, что его глава, Чайковский, перевел на свое имя за границу несколько тысяч фунтов стерлингов. Остальные министры были не лучше и на первый план ставили только интересы своего кармана.

Чтобы наконец положить предел их преступной деятельности, группа офицеров во главе с капитаном 1-го ранга Г.Е. Чаплиным[66] приняла на себя решение арестовать правительство в полном составе, что ей и удалось выполнить 6 сентября 1918 года. Англичане, вначале относившиеся как бы сочувственно к перевороту, увидев, что он грозит образованием крепкой власти, поспешили изменить к нему свое отношение. Это создало раскол в армии и среди населения, что вызвало еще лишнюю неурядицу.

Когда началась эвакуация, англичане, вместо того чтобы передать свои запасы и снаряжение русской армии, предпочли уничтожить все, что они не могли почему-либо увезти. Ими были сожжены или брошены в воду автомобили, аэропланы, снаряды, патроны, топливо и большое количество всякого обмундирования, то есть все то, в чем так нуждались русские войска. Долгое еще время после их ухода водолазы извлекали все это из воды.

Сейчас же после эвакуации англичан высшее командование обратило серьезное внимание на организацию флота, с целью использования его в борьбе с большевиками. Наличные силы этого флота, с военной точки зрения, были настолько ничтожны, что англичане не обратили на них никакого внимания. Приспособить флот для активной борьбы и охраны побережья было поручено капитану 1-го ранга Чаплину, который энергично принялся за дело. Немного спустя флот принимал уже самое деятельное участие в действиях против большевиков.

Для охраны г. Архангельска, г. Онеги и устья реки Двины были предназначены: линейный корабль «Чесма», посыльное судно «Ярославна» и сторожевые суда «Рекорд» и «Прогресс» (буксиры, вооруженные 1 —3-дюймовым орудием и 2 пулеметами).

Флотилия Онежского озера состояла из канонерской лодки «Сильный», 10 быстроходных катеров (1 – 47-мм орудие и 1 пулемет), катера «Беспощадный» (1 – 47-мм орудие и 2 пулемета), сторожевого судна «Светлана» и нескольких буксиров.

Двинская речная флотилия – из плавучих батарей «Северянин» (2 – 6-дюймовых, 1 – 3-дюймовое орудие и 3 пулемета), «Ополченец» (2–4,7-дюймовых, 1 – 3-дюймовое орудие и 2 пулемета), «Партизан» (1–4,7-дюймовое, 1 – 3-дюймовое орудие и 2 пулемета), «Стрелок» (1–4,7-дюймовое, 1 —3-дюймовое орудие и 2 пулемета), «Доброволец» (1 – 6-дюймовое, 1 – 3-дюймовое орудие и 2 пулемета) и речной канонерской лодки «Опыт» (1–4,7-дюймовое, 3 – 3-дюймовых орудий и 4 пулемета). Плавучие батареи представляли собой обыкновенные стальные баржи, на которых в двухнедельный срок были установлены орудия и устроено помещение для офицеров и команды. Они передвигались при помощи буксиров.

Отряд сторожевых судов – из 4 английских моторных катеров (157-мм орудие и 2 пулемета) и 9 различных катеров, вооруженных мелкой артиллерией.

Отряд речного траления и боновой партии – посыльное судно «Курьер», 4 тральщика и 1 боновая баржа.

Кроме того, была организована еще база флотилии, состоявшая из плавучего госпиталя, плавучей мастерской, барж и 16 буксиров.

Вся эта огромная организационная работа могла бы быть выполнена еще при возникновении Северного фронта, но так как тогда во всем распоряжались англичане, сильно тормозившие все русские начинания, то ничего и не было сделано.

Остальные корабли – крейсера «Аскольд» и «Варяг», а также миноносцы фактически не принимали никакого участия в военных действиях. «Варяг» все время ремонтировался в Англии, но так и не был отремонтирован; впоследствии наш морской агент в Англии продал его на слом. Что касается «Аскольда» и миноносцев, то они были переведены в Англию, где и стоят разоруженными.

В феврале 1920 года Северный фронт окончательно распался, и все корабли достались большевикам.

Остается коснуться еще одного антибольшевистского фронта, фронта Белой Сибири. По территориальным условиям события на нем почти не касались флота, но во главе всего движения там стоял адмирал А.В. Колчак, собравший вокруг себя весьма большое количество морских офицеров, которые принимали активное участие в действиях как на реках, так и в рядах армии.

В нашу задачу входит освещение только тех фактов, которые непосредственно связаны с событиями на морях, в частности – в этой главе приводится описание действий бывших союзников, имевших целью уничтожение морских сил России. Поэтому, оставляя в стороне другие случаи вероломного поведения союзников, здесь нельзя обойти молчанием последних минут адмирала А.В. Колчака, погибшего исключительно благодаря предательству французского генерала Жанэна.

15 января 1920 года. На Иркутском вокзале сильное возбуждение. Взад и вперед снуют вооруженные рабочие с лицами, искаженными ненавистью и дикою злобой. Всюду идет смутный говор, похожий на морской рокот. Слышатся проклятия, площадная брань, угрозы «расправиться как следует».

Призрак уже близкого преступления витал в воздухе, черными крылами своими касаясь очередной, обреченной жертвы смуты.

Отступала армия Колчака под напором большевистских сил. По железным дорогам медленно тянулись поезда с беженцами, снаряжением, припасами и так далее.

Поезд адмирала Колчака только что прибыл на станцию. На его окнах наклеены флаги пяти союзных держав: американский, английский, французский, японский и чешский – это должно было означать, что он находится под их защитой. Но флаги не помогли, а заверения союзных представителей, сделанные адмиралу, что все спокойно и ему ничего не угрожает, оказались грубым обманом.

Когда поезд был окружен вооруженными рабочими, в вагон адмирала вдруг вошел чешский офицер и заявил, что по приказанию генерала Жанэна чешская охрана снимается. Адмирал Колчак принял это заявление совершенно спокойно и только сказал: «Это значит, что союзники меня предали…»

В тот же день адмирал Колчак и все лица, его сопровождавшие, были отведены в Иркутскую тюрьму. Японский военный представитель, полковник Фукуда, послал к чешскому генералу Сыровы, находившемуся также на станции Иркутск, офицера с предложением передать охрану адмирала Колчака японскому батальону. Генерал Сыровы ответил, что адмирал, согласно приказанию Жанэна, уже выдан повстанцам. Тогда полковник Фукуда послал офицера к правительству эсеров, прося выпустить адмирала из тюрьмы и передать японским войскам. Эсеры наотрез отказались. 24 января власть в городе была захвачена большевиками и, таким образом, адмирал Колчак очутился в их руках. 7 февраля, в 5 часов утра, адмирал принял тяжелую, мучительную кончину.

Этого момента забыть нельзя, как нельзя забыть и предательства, благодаря которому погиб Колчак. Что же это в конце концов – ирония судьбы или урок Истории? Адмирал Колчак, работавший в Сибири совместно с генералом Жанэном, которого французское правительство прислало якобы ему в помощь, был выдан революционной черни по приказанию этого же самого Жанэна.

Кстати будет заметить, что адмирал Колчак был убежденным сторонником дальнейшего выполнения всех обязательств, принятых на себя императорским правительством по отношению к державам Согласия. Адмирал продолжал еще верить в искренность симпатий союзников к России и в их желание восстановить ее в прежнем могуществе. Он не знал, что катастрофические русские беды вызваны именно ими, не знал, что ими же уничтожен и столь близкий ему Черноморский флот, как не знал и того, что он погибнет по их же вине….

Сухой, отрывистый звук револьверного выстрела, штык, с сатанинским злорадством поворачиваемый в груди адмирала, предсмертный, еле слышный, вздох…

Где теперь генерал Жанэн? Встает ли пред ним, хоть временами, окровавленная тень преданного им Колчака? Не слышатся ли ему, хоть в тайниках его совести, жуткие слова покойного адмирала: «Это значит, что союзники меня предали…»

Потопление судов Балтийского и Черноморского флотов, а также действия союзников в Северной области и Сибири надо рассматривать как эпизоды все еще продолжающейся мировой войны. Только теперь объектом для нападения, кроме центральных держав, явилась также и Россия.

Сейчас же после окончания войны с Германией, несмотря на все дружеские заверения, политика союзников по отношению к России стала ясной. Сразу сделалось понятным, что союзники совсем не стремятся к подавлению большевизма в России. Они желали продолжения русской анархии и энергично поддерживали процесс раздробления.

В частности, для Англии было важно образование прибалтийских республик, так как это давало ей возможность базироваться на Балтийском море, предоставляло протекторат над этими народами и возможность парализовать германское соперничество на торговом рынке. Польша стала барьером между Германией и Россией, а закавказские республики дали возможность использовать нефтяные источники, что принесло им огромные выгоды.

Недаром на одном из заседаний Палаты общин, в начале 1920 года, Ллойд-Джордж обмолвился крылатой фразой: «Сильная Россия для Великобритании не подходит».

Для чего же тогда союзники помогали Колчаку, Деникину, Миллеру и Юденичу? Да потому, что они были им нужны, во-первых, как плотина, удерживающая большевизм только в пределах России; во-вторых, потому, что такой диверсией Индия, Персия и Афганистан в значительной степени ограждались от большевистского напора; наконец и потому, что упорная Гражданская война, обессиливая внутреннюю Россию, какой она еще осталась, тем самым парализовала возможность противодействия их аппетитам. Поэтому-то и помощь союзниками оказывалась постольку-поскольку: с одной стороны, принимались меры, чтобы большевики не одержали решительный верх, но с другой, чтобы и белые не могли их низвергнуть.

Если бы союзники искренно желали восстановления России, то они, прежде всего должны были бы признать правительство Колчака, когда его войска вели успешное наступление в районе Волги; Деникину вовремя доставили бы необходимое вооружение и военные припасы; высадили бы на Севере действительно необходимое количество войск, а не ничтожный по своей численности «экспедиционный корпус»; наконец оказали бы Северо-Западной армии энергичную поддержку с моря, когда она подошла к Петрограду.

Так отплатили союзники России за все ее жертвы во время войны. Они ее разложили, расчленили, обессилили и, в частности – чтобы затруднить ей восстановление морского могущества, приложили все старания уничтожить ее флот.

Среди вышеизложенных событий в России прозвучал заключительный аккорд мировой войны. Теперь уже можно сравнительно точно подсчитать ее результаты и попытаться сделать некоторые общие выводы. Ввиду того, что задачей этого труда исключительно является описание борьбы на море, необходимо вернуться обратно и еще раз бегло проследить всю деятельность флотов за время минувшей войны.

Можно считать, что крупные военные действия на море закончились Ютландским боем. После него деятельность флотов протекала в их обычной работе по охране берегов, конвоированию и нарушению грузовых сообщений.

Главное значение в борьбе на море имел, несомненно, английский флот, как самый могущественный в техническом отношении. Другие союзные флоты, как-то: французский, американский, итальянский и японский, играли уже второстепенную роль. Что касается русского флота, то его значение и задачи были совершенно особые, так как его деятельность протекала изолированно, в закрытых морях, и не могла координироваться по общим задачам других флотов. Он имел лишь скромное назначение охранять берега и поддерживать с моря фланги армий, и потому его действия должны рассматриваться совершенно отдельно.

С противной стороны главную роль играл, конечно, германский флот; австрийский же, турецкий и болгарский находились фактически в его подчинении и, хотя были в разных морях, руководились почти исключительно германским командованием.

При возникновении войны задачей английского флота явилось установление блокады Германии и полная ее изоляция от всего внешнего мира. Благодаря огромному перевесу в силах, английский флот легко справился с таким заданием: Германия оказалась заключенной в стальное кольцо. Однако, чтобы упрочить свое господство на море и чтобы парализовать возможность для Германии вырвать у него это господство, ему было необходимо разбить германский флот. В силу этого англичане все время искали с ним встречи, но она произошла только в конце второго года войны. Правда, в первый год это стремление носило несколько платонический характер, что можно объяснить относительной неготовностью английского флота.

Главная цель Германии на море лежала в противодействии тактике англичан. В первый год войны немцы, пожалуй, еще могли бы захватить инициативу в свои руки, но потом стало поздно: в генеральном бою со всем английским флотом они не имели шансов на победу, а разбивать его по частям не допустили бы англичане. Пришлось прибегнуть к менее решительным способам борьбы, то есть действовать на торговые сообщения союзников, нарушая подвоз войск, провианта, снаряжения для армий на континенте; наконец нападать на отдельные корабли и отряды. Помимо того, германский флот нес охрану своих берегов и поддерживал правый фланг армии.

Для выполнения этого задания немцы использовали свою крейсерскую эскадру, застигнутую войной в заграничных водах, и вспомогательные крейсера. Крейсерская война для них была очень удачна, и хотя в результате все крейсера были уничтожены, но своими действиями они успели нанести значительный вред противникам. После этого была начата «подводная война». Германия выслала все свои подлодки, которые сразу же стали бичом морей, беспощадно топя все встречные корабли. Союзникам было очень трудно бороться против них, и только к концу войны удалось изобрести кое-какие средства защиты, а главное – приобрести опыт в избежании атак. Иногда, кроме этого, немцы предпринимали крейсерские набеги на английское побережье с целью нарушить и осложнить блокаду. Обычно же германский флот нес дозоры легкими крейсерами и миноносцами, а главные силы стояли в базе, всегда находясь в полной готовности выйти навстречу неприятелю.

Вот в общих чертах характер работы флотов во время войны, на главном театре морских действий. Но у союзных флотов были еще и второстепенные операции, вроде прорыва Дарданелл, поисков и уничтожения легких крейсеров, действий в колониях и так далее. Однако они носили только частный характер и совершенно не отражались на главных событиях.

По работе флотов можно судить и о той роли, которую они сыграли в минувшую войну.

Английский флот, владея все время войны морем, тем самым имел возможность обеспечить подвоз своим армиям и парализовать все попытки неприятеля в этом отношении. Такой благоприятный результат обусловливался прежде всего его численным превосходством, а потом – помощью флотов Франции, Италии, Америки и Японии.

Как уже говорилось выше, германскому флоту только и оставалось, что наносить короткие удары на сообщения противника и таким образом вредить его операциям на суше. Это было большее, что он мог сделать, ибо был слишком слаб даже по сравнению с одним английским флотом, не говоря уже про соединенные флоты всех союзников.

Главнейшим событием войны на море явился Ютландский бой. Он мог бы сильно изменить создавшееся положение, но, благодаря нерешительности и отсутствию талантливости у командующего английским флотом, оказался безрезультатным: англичанам не удалось уничтожить германский флот. Правда, и немцы не достигли свой цели, то есть не разбили по частям английский флот, но причины этого лежат только в неблагоприятно сложившейся для них обстановке. Как бы там ни было, но Ютландским боем была окончательно решена проблема владения морем в эту войну.

В указанной роли флотов и заключалось все их значение для государств.

Русский флот на Балтийском и Черном морях имел, как уже упоминалось, свои обособленные задачи.

В момент объявления войны и все первые месяцы ее наш Балтийский флот находился в очень критическом положении. Крайне слабый по численности, без оборудованных опорных позиций, он не мог оказать серьезного сопротивления противнику в случае его попытки проникнуть в Финский залив. В этот период немцам ничего не стоило бы сломить его сопротивление, подойти к Кронштадту, высадить десант и оказаться у самой столицы государства. Если этого и не случилось, то только потому, что германский флот был связан в своих действиях войной с Англией. На второй год войны наш флот начал значительно усиливаться новыми линейными кораблями, миноносцами и подлодками, а опорные позиции, благодаря спешно законченным батареям и минным заграждениям, были уже на должной высоте. Флот становился надежным оплотом Петрограда.

Дальнейший ход событий, в связи с отступлением наших армий и переносом фронта на Двину, выдвинул на первый план значение Рижского залива. Весь последующий период войны борьба сосредоточилась именно в нем. Что же касается Финского залива, то по ходу военных действий можно было видеть, что противник попытается войти в него только в случае дальнейшего отступления наших армий. Если бы это произошло, то флот оказал бы противнику самое упорное сопротивление сначала на Передовой позиции (остров Даго – Гангэудд), а потом – на Центральной (острова Нарген – Поркалаудд). Кроме того, на линии Лавенсари – Соммерс все было подготовлено для устройства еще одной, тыловой позиции.

Балтийский флот выполнил свою задачу вполне успешно, положив за время войны огромный труд на свое развитие и усиление средств обороны. Нет сомнения, что он исполнил бы свой долг до конца, но революция сразу разрушила все результаты трехлетней работы.

Черноморский флот имел несколько иные задания. Он господствовал в своих водах и должен был, удерживая это господство, не допускать неприятеля пользоваться Черным морем как путями сообщения. Он тоже успешно выполнял свое назначение, и неприятель, рисковавший в начале войны делать набеги на наши берега, принужден был потом совершенно отказаться от них; также каждая его посылка пароходов в Зунгулдак или в другое место неизменно кончалась неудачей. Помимо своих главных целей Черноморский флот оказывал все время самую энергичную поддержку правому флангу Кавказской армии.

В тактическо-техническом отношении война, несомненно, дала очень много новых приемов борьбы на море. Уже с первых дней ее пришлось сильно изменить взгляд на старую тактику, ибо в ней были применены совершенно новые рода оружия.

Самое большое изменение в способах ведения войны внесли подлодки. Они совершенно связали свободу передвижения всех кораблей: от самых больших и тихоходных до самых маленьких и быстроходных. После целого ряда катастроф пришлось прийти к выводу, что большие суда при переходах должны конвоироваться малыми, а само передвижение быть таким, чтобы затруднить атаку подлодки. Все это сильно осложняло самые простые маневры, требовало большого расхода миноносцев и заставляло пользоваться для переходов преимущественно темным временем. Но все-таки этого было недостаточно и пришлось изобретать средства борьбы с подводным врагом.

Новыми факторами в борьбе явились также усовершенствованные орудия, торпеды, мины заграждений и большие скорости кораблей.

Благодаря дальнобойности артиллерии и огромной разрывной силе снарядов, которым не могла сопротивляться даже самая толстая и прочная броня, бои стали происходить на дистанциях в 8—10 миль, а это очень усложняло как стрельбу, так и маневрирование. Даже новейшие большие корабли выдерживали только известное число попаданий такими снарядами, а потом – погибали; более же устаревшие загорались уже от 1–2 снарядов: на них происходил взрыв погребов, и они тонули так быстро, что обыкновенно погибал весь экипаж. Скорострельность, быстрота и точность наводки, а также приборы стрельбы и передачи приказаний, благодаря техническим усовершенствованиям, достигли чрезвычайно высокой степени развития.

Торпеды увеличили свой ход, дальность и величину заряда, благодаря чему явилась возможность применять миноносцы даже для дневных атак, которые, как показал опыт Ютландского боя, имели большое моральное значение.

Мины заграждения тоже пережили сильную эволюцию: заряд их стал значительно больше; они сделались безопасными при постановках, и их можно было ставить на очень больших ходах; кроме того, особые механизмы позволяли им оставаться под водой в исправном состоянии в течение нескольких лет. Применение мин в эту войну приняло самые широкие размеры; под защитой огня кораблей или береговых батарей они служили серьезным препятствием для свободного продвижения неприятеля. Теперь их ставили не только специально приспособленные суда, но и крейсера, миноносцы и даже подлодки; в конце войны появились уже и подводные заградители. Мины стали страшным оружием, бороться против которого было очень трудно.

Размеры флотов возросли настолько сильно, что при столкновении главных сил в бою неизбежно должно было принять участие огромное количество кораблей. Это сильно осложняло управление боем и требовало совершенно особой организации как самого флота, так и передачи приказаний. Самой надежной сигнализацией оказалось радиотелеграфирование. Флаги же и другие способы наглядной сигнализации оказались малопригодными, ввиду больших расстояний и плохой видимости, из-за дыма труб и стрельбы.

Вот вкратце главные изменения в области ведения морской войны. Такой сильный толчок к развитию морской техники и тактики, какой дала мировая война, несомненно приведет в будущем к созданию еще более грозных, еще более губительных средств борьбы на море. По всем данным, центр ее тяжести должен переместиться в воздух и под воду.

Остается сказать о результатах Мировой войны на море. Несмотря на значительные потери судами во флотах участников войны, соотношение их сил осталось приблизительно прежним. Война имела трагические последствия только для флотов России и Германии. Германский флот был весь уничтожен или отнят; русский же – совершенно разложен, причем большая часть его черноморских сил потоплена и искалечена, а балтийские – только случайно избежали той же участи.

Уже при заключении перемирия Державы Согласия потребовали от Германии выдачи всего ее военного и торгового флотов, и она выдала им почти все корабли.

В 12 часов дня 19 ноября 1918 года германский флот вышел в последний поход из своей родной базы. Он шел уже не с гордым вызовом врагам, не на жестокий бой, но принять бесславие, вкусить горечь плена…

«Впереди его, как ходили всегда и раньше, шли гордые красавцы – линейные крейсера “Зейдлиц”, “Гинденбург”, “Дерфлингер”, “Мольтке” и “Фон дер Танн”; немного поодаль следовали и остальные суда обреченной эскадры» – вот как описывала немецкая печать крестный путь своего флота.

Передают следующие слова адмирала Битти, когда он вступил на германский флагманский крейсер: «Прекрасные корабли, и очень много с ними можно было бы сделать, если бы только у немцев было желание рискнуть».

Что происходило в это время в душе германских моряков, каким отчаянием, горем и незаслуженной обидой были наполнены их сердца?

Прошло полгода с лишним с этого памятного дня унижения, близилось заключение мира, и все германские суда, интернированные в Скапа-Флоу, должны были перейти в полную собственность союзников.

Они должны были стать «законными» призами войны, причем их стоимость даже не шла в счет наложенной на Германию контрибуции.

Но все расчеты победителей, поделивших между собой уже корабли, внезапно рухнули, и телеграф оповестил весь мир о свершившейся в Скапа-Флоу трагедии.

Все германские суда, находившиеся там, были затоплены своими командами, не сумевшими равнодушно отнестись к тому, чтобы они попали в руки торжествующих врагов.

Взрыв негодования союзных держав был ответом на героический поступок германских моряков. Особенно по этому поводу волновалась и горячилась французская печать, которая даже называла этот подвиг «бесславным делом» и «грязным поступком».

Видно, наш XX век, окончательно погрузившийся в мелочные дрязги житейской суеты, уже не в состоянии понять красоты героизма, воздать ему должную дань.

Однако дело было сделано, «и никогда германский флот не станет уже обстреливать родные берега, никогда в руках неприятеля он не будет угрожать своей стране…»

Необходимо отметить то высокое, проникновенное понимание долга и чести, ту солидарность и сплоченность между собой, что проявили германские моряки – участники Скапа-Флоуской трагедии, начиная от адмирала Рейтера и кончая экипажем эскадры.

Всю вину происшедшего адмирал Рейтер поспешил принять на себя, но все офицеры и матросы, как один человек, заявили о том, что они действовали вместе с ним и что они готовы разделить его участь, какова бы она ни была.

Вскоре же после события в Скапа-Флоу в печать начали проникать слухи о том, что Державы Согласия намереваются потребовать от Германии возмещения убытков, причиненных им уничтожением немцами своих кораблей, так как они уже считались полной собственностью союзников.

Впоследствии эти слухи подтвердились. Германии было предъявлено обвинение в преднамеренном потоплении флота в Скапа-Флоу, и в виде возмещения за это потребованы пять легких крейсеров: «Кёнигсберг», «Пиллау», «Грауденц», «Регенсбург» и «Страсбург», истребитель «В-98», машины и моторы с подлодок «U-137», «U-138» и «U-158», много коммерческих судов и 400 тысяч тонн плавучих доков и кранов.

Обвинение Германии в преднамеренном потоплении своего флота в Скапа-Флоу носило характер явного пристрастия.

Слишком тут очевидна инициатива офицеров и команд, чтобы можно было толковать о каком бы то ни было секретном правительственном приказе на этот счет. Такие дела делаются не по указу свыше, но диктуются решимостью действующих лиц, голосом чувства их гордости, и чужды чьего-либо влияния. Как поступили немцы, так поступил бы личный состав любого флота.

В своем тайном приказе интернированному флоту адмирал Рейтер, между прочим, пишет: «Со среды, 18 июня, необходимо всесторонне усилить бдительность как ночью, так и днем, и наблюдать не только за каждым необычным движением или действием англичан, но также и за сигналами, подаваемыми с “Эмдена”. Ввиду того, что нельзя всецело полагаться на экипаж, офицеры должны сами принять необходимые меры наблюдения и предосторожности.

Я имею намерение потопить корабли, если враг сделает попытку овладеть ими без согласия на то нашего правительства. Если же правительство, по условиям мирного договора, согласится отдать наши суда, то в таком случае они будут переданы, и пусть позор за это падет на тех, кто нас поставил в такое положение.

Офицеры командного состава должны сохранить этот документ в строгой тайне. Он не должен попасть в руки врага.

Подписал: фон Рейтер».

Развязка наступила скорее, чем это можно было предполагать. Уже 21 июня, по условному сигналу, личный состав потопил свой флот. Таким образом были уничтожены: линейные корабли «Баден», «Фридрих дер Гроссе», «Байерн», «Гроссер Курфюрст», «Кронпринц Вильгельм», «Маркграф», «Кениг», «Кениг Альберт», «Кайзерин», «Кайзер» и «Принц-регент Луитпольд»; линейные крейсера «Гинденбург», «Дерфлингер», «Зейдлиц», «Мольтке» и «Фон дер Танн»; легкие крейсера «Эмден», «Бруммер», «Бремзе», «Франкфурт», «Кельн», «Дрезден», «Карлсруэ», «Нюрнберг» и миноносцы – G-38,39,40, 86,89,92,101,102 и 103; S-32, 36, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 60, 65, 91, 131, 132, 136, 137 и 138; V-43, 44, 45, 46,70,73.78, 80, 81, 82, 83, 100, 125, 126, 127, 128и 129; В-109, 110, 111 и 112; Н-145.

Англичанам удалось поднять из воды лишь линейный корабль «Баден», легкие крейсера «Эмден», «Франкфурт», «Нюрнберг» и 19 миноносцев.

Эти и другие корабли германского флота по мирному договору были распределены между Державами Согласия следующим образом. Англии были переданы на слом: линейные корабли «Баден», «Гельголанд», «Позен», «Рейнланд» и «Вестфален»; легкие крейсера «Нюрнберг», «Штеттин», «Штуттгарт», «Данциг», «Мюнхен» и «Любек»; 39 больших миноносцев, 38 маленьких и 119 подлодок.

Франция получила для дальнейшего использования: легкие крейсера «Кёнигсберг», «Регенсбург», «Штральзунд» и «Кольберг»; большие миноносцы – S-113, 133, 134, 135, 139; V-79, 130; Н-146 и 147; 10 подлодок. На слом: линейный корабль «Тюринген», легкий крейсер «Эмден», 3 больших миноносца и 23 подлодки.

Италии достались для использования: легкие крейсера «Пиллау», «Грауденц» и «Страсбург», большие миноносцы V-116, В-97 и Б-63. На слом: 10 подлодок.

Соединенные Штаты получили на слом: линейный корабль «Остфрисланд», легкий крейсер «Франкфурт», 3 больших миноносца и 6 подлодок.

Япония – на слом: линейные корабли «Ольденбург» и «Нассау», легкий крейсер «Аугсбург», 4 больших миноносца и 8 подлодок.

Польша, для использования: миноносцы – А-59, А-64, А-68, А-69, А-80 и V-108.

Бразилия, для использования: миноносцы А-76, А-78, А-87, А-93, V-105 и V-106.

Кроме того, Германия обязалась разобрать все строившиеся суда и разломать: линейные корабли «Дейчланд», «Мекленбург», «Швабен», «Веттин», «Виттельсбах», «Кайзер Барбаросса», «Кайзер Карл дер Гроссе», «Кайзер Вильгельм дер Гроссе», «Кайзер Вильгельм II», «Кайзер Фридрих III», «Верт» и «Бранденбург»; броненосные крейсера «Роон», «Принц Генрих», «Фюрст Бисмарк» и «Кайзерин Августа»; легкие крейсера «Газелле» и «Гефион»; 8 броненосцев береговой обороны; 17 учебных и специальных судов; 127 миноносцев и 188 подлодок. Ей было оставлено для несения охранной службы только: 6 старых броненосцев, 6 маленьких крейсеров и 12 миноносцев. В резерве: 2 броненосца, 2 легких крейсера и 7 миноносцев.

Так закончил свое существование германский флот. Его полная гибель произошла уже после окончания войны; во время же военных действий он понес сравнительно небольшие потери, главным образом – в миноносцах и подводных лодках. В цифрах они представляются так: 1 устаревший линейный корабль, 1 линейный крейсер, 6 броненосных крейсеров, 17 легких крейсеров, 111 миноносцев, 178 подлодок, из них 82 – в Северном море и Атлантическом океане, 3 – в Балтийском море (U-10—? 6.15, U-26—?. 8/9.15 и UC-57—?. 11/12.17), 3 – в Черном море (UB-7 —?. 9/10.16, UB-45—6.11.16 и UC-13—29.11.15), 2 – в Ледовитом океане (U-28—2.9.17 и U-56 —2.11.16), 72 – у берегов Фландрии и 16 – в Средиземном море; 7 канонерских лодок. Кроме того, 21 подлодка взорвана экипажами, 6 речных канонерских лодок интернировано, а 29 тральщиков, 9 вспомогательных крейсеров и 22 вспомогательных судна разоружены или потоплены.

Потери личного состава флота выразились в 24 112 – убитых, 29 830 – раненых и 11 654 – попавших в плен.

Австро-венгерский флот, как и германский, по мирному договору тоже был совершенно ликвидирован, и его корабли распределены среди держав-победительниц. Англия получила на слом: линейные корабли «Эрцгерцог Фердинанд Макс», «Бабенберг», «Арпад», «Габсбург», «Будапешт» и «Монарх»; броненосные крейсера «Санкт-Георг», «Кайзер Карл VI»; легкие крейсера «Адмирал Шпаун», «Зигетвар», «Асперн», «Кайзерин унд Кенигин Мария-Терезия», «Пантер» и «Леопард», а также 13 маленьких миноносцев и 2 заградителя.

Франция получила для использования: легкий крейсер «Новара» и большой миноносец «Дукла». На слом: линейные корабли «Принц Ойген», «Эрцгерцог Фридрих» и «Эрцгерцог Карл»; большие миноносцы «Риека» и «Пандур», 4 маленьких миноносца, 6 канонерских лодок и 2 заградителя.

Италия – для использования: легкие крейсера «Гельголанд» и «Зайда»; 7 больших миноносцев. На слом: линейные корабли «Тегеттхоф», «Зриньи» и «Радецкий»; 8 больших миноносцев, 6 маленьких и 2 заградителя.

Греция – для использования: большой миноносец «Улан» и 7 малых миноносцев.

Чехо-Словакия – для использования: 11 маленьких миноносцев.

Румыния – для использования: 7 маленьких миноносцев.

Португалия – для использования: 6 маленьких миноносцев.

Что касается потерь союзников на море за время войны, то они значительно превышают таковые со стороны центральных держав.

Англия потеряла: 12 линейных кораблей, 3 линейных крейсера, 13 броненосных крейсеров, 22 легких крейсера, 27 сторожевых судов, мониторов и канонерских лодок, 100 миноносцев, 44 подлодки, 46 вспомогательных крейсеров, 22 вспомогательных судна и 15 госпитальных судов[67].

Франция потеряла: 4 линейных корабля, 4 броненосных крейсера, 1 легкий крейсер, 5 сторожевых судов, канонерок и заградителей, 26 миноносцев, 15 подлодок, 14 вспомогательных крейсеров, 7 вспомогательных кораблей и 1 госпитальное судно.

Италия: 3 линейных корабля, 2 броненосных крейсера, 1 специальное судно, 13 миноносцев, 6 вспомогательных крейсеров, 3 вспомогательных корабля и 1 госпитальное судно.

Япония: 1 линейный корабль, 1 броненосный крейсер, 3 легких крейсера, 3 миноносца и 1 подлодку.

Соединенные Штаты: 1 броненосный крейсер, 1 канонерскую лодку, 1 специальный корабль, 2 миноносца, 2 подлодки и 1 вспомогательное судно.

Потери русского флота за время войны были незначительны, а после нее не удалось его уничтожить и бывшим союзникам, но все же, как боевая сила, он больше не существует.

О том ли думал два века назад Великий Преобразователь России, когда своей железной рукой выводил ее на широкий путь?

Понимая все значение морской силы для великой державы, он начал созидать флот. Один за другим входили в строй новые, крепкие корабли, первенцы русского морского могущества. Немного спустя, в 1714 году, молодой флот уже разбил опытных в морском искусстве шведов и стяжал своему венценосному вождю и себе бессмертные лавры Гангэудда.

Созданному его державной волей флоту Великий Петр пожаловал Андреевский флаг, который должен был служить эмблемой морского величия России, являясь вместе с тем и знаменем корабля.

Время шло. Ширилась и крепла Россия; рос и развивался ее флот. В его истории длинной чередою прошла славная плеяда флотоводцев, и никогда в русской памяти не изгладятся имена Апраксина, Грейга, Чичагова, Спиридова, Ушакова, Сенявина, Лазарева, Корнилова, Нахимова, великого князя Константина Николаевича, Бутакова, Макарова, Эссена, Колчака и многих других морских вождей.

Много побед было одержано ими, и не раз, в дыму и огне, под грохот орудий, свист ядер и разрывы снарядов, Андреевский флаг гордо развевался на мачтах, напоминая заветы великого основателя флота. Гангэудд, Гогланд, Ревель, Чесма, Калиакрия, Корфу, Тенедос, Афон, Наварин, Синоп – какие это блестящие, красивые страницы!..

Нельзя счесть всех подвигов, свершенных русским флотом, которыми он завоевал себе почетное место в ряду флотов других держав: бриг «Меркурий», корабли – «Азов», «Императрица Мария», «Париж», пароход «Владимир», катера на Дунае, крейсер «Новик», миноносцы «Стерегущий» и «Страшный», крейсер «Рюрик», броненосцы – «Суворов», «Бородино», «Император Александр III», «Адмирал Ушаков», крейсера – «Дмитрий Донской», «Светлана», миноносцы «Буйный» и «Громкий» и, наконец уже в последнюю войну, канонерские лодки «Сивуч» и «Храбрый», наш «Новик» и еще целый ряд других примеров героизма хранит русская морская летопись…

Но и многих печальных моментов явился свидетелем Андреевский флаг: вот – эскадра адмирала Сенявина, интернированная в Лиссабоне; Черноморский флот, затопленный своими же руками на Севастопольском рейде, чтобы преградить путь врагу; 1-я Тихоокеанская эскадра, нашедшая себе могилу в Артуре; 2-я Тихоокеанская эскадра, погибшая в водах рокового Корейского пролива… Но всегда после таких тяжких потрясений наступал период возрождения его духовной и материальной мощи. Флот как бы воскресал к новой жизни, чтобы с лихвой наверстать то, что им было утрачено…

После Цусимской трагедии наш флот сумел быстро шагнуть по пути своего возрождения и развития. Условия, в которых ему довелось свершать эту работу, были не из легких. Как ни обидно, но у нас в России не могли понять значения для нее морской силы, не могли впитать в себя идею необходимости создания сильного флота. Впечатление от недавнего разгрома еще более усиливало такое убеждение. Когда же грянула война и Петрограду, казалось, угрожала большая опасность, все взоры обратились к флоту. Три года он с честью защищал от вторжения врага родные воды и берега и был всегда готов выйти ему навстречу, чтобы отразить его натиск.

Настал черный 1917 год. Захлестнувшая Россию революционная смута лишила ее многовековых святынь, а у флота отняла славный Андреевский флаг. Неслыханное, страшное дело свершилось на нем, и многие корабли оросились кровью своих офицеров. Эти жертвы, замученные во имя революции, являлись предвестниками бесконечного ряда таких же жертв ужасной катастрофы, разразившейся над Великой Страной. Вирен, Бахирев, Колчак, Непенин, Курош, Бутаков, Рейн, Развозов, Плен и многие сотни других морских офицеров – имена их, Ты же, Господи, веси – все они запечатлели кровью свое служение долгу и чести. Пусть в будущей, восстановленной России, никто не пройдет мимо их могил, не обнажив благоговейно своей головы…

Итак, Андреевского флага – больше нет. Там, где он развевался, теперь висит красный флаг, цвета крови, Гражданской войны, пыток и измены… Корабли, наша былая гордость, опозорены им, как опозорена и вся Россия. Горько, когда «Севастополь» превращается в «Парижскую Коммуну», «Петропавловск» – в «Марата», «Эмир Бухарский» и «Финн» – в «Якова Свердлова» и «Карла Либкнехта» и так далее…

Что же это – смерть? Для этих корабельных остовов – да, смерть, но для идеи флота – только летаргический сон. Придет пора, воскреснет Царская Россия и возродится флот. Тогда на мачтах его новых кораблей опять будет развеваться, колыхаемый ветром, белый, с синим косым крестом, Андреевский флаг…

Приложение

Список судов Балтийского флота к 1 марта 1917 г.

Вкладка

Императорский смотр броненосному крейсеру «Светлана»

Император Николай II на эскадренном миноносце «Новик»

Императорская яхта «Штандарт»

Адмиралы Российского флота на яхте «Штандарт»

Крейсер «Аврора»

Линкор «Андрей Первозванный»

Линкор «Император Павел I»

Эскадренный миноносец «Лейтенант Бураков»

Эскадренный миноносец «Охотник»

Подводная лодка «Барс»

Подводная лодка «АГ-14»

Подводные лодки «Гепард» и «Барс»

Дредноут «Петропавловск»

А.Ф. Керенский

Встреча генерала Л.Г. Корнилова на Николаевском вокзале в Москве. Август 1917 г.

2-я бригада линейных кораблей в Гельсингфорсе

Русские корабли в гавани Гельсингфорса. Аэрофотосъемка

Великий князь Кирилл Владимирович у кормовой башни бронепалубного крейсера «Олег»

Кабинет императора Николая II на императорской яхте «Штандарт»

Матросские будни на одном из кораблей Российского флота

Обед офицеров на одном из кораблей Российского флота

Посол Великобритании в России Дж. Бьюкенен

Николай II с супругой и детьми

Уход российских кораблей из Евпатории

Русские подводные лодки в Бизерте

Командование Русской эскадры в Бизерте

Команда линкора «Генерал Алексеев» в Бизерте

Памятник русским морякам в Бизерте

Примечания

1

Кирилл Владимирович (1876–1938) – великий князь, контр-адмирал (1915), в Русско-японскую войну был начальником военно-морского отдела штаба командующего флотом в Тихом океане (вице-адмирала С.О. Макарова), спасся при катастрофе броненосца «Петропавловск»: в 1915–1917 годах – командир Гвардейского экипажа, в 1917 году выехал в Финляндию. В эмиграции объявил себя местоблюстителем престола (1922), а потом – императором всероссийским (1924), скончался в Париже.

2

Никольский Михаил Ильич (1877–1917) – капитан 1-го ранга (1916), участник Русско-японской войны. Командовал «Авророй» с февраля 1916-го по февраль 1917 года.

3

Относительно 9-го дивизиона миноносцев сведения были неверны. Бунт вспыхнул не на нем, а на тральщиках.

4

Февральскую революцию 1917 года в действительности приняло подавляющее большинство офицеров и флагманов флота. О А.С. Максимове – см. п. 48 комментариев первой части.

5

Муравьев Лев Петрович (1885—?) – капитан 2-го ранга (1915), в 1915 году служил в Учебно-минном отряде преподавателем Минного офицерского класса и флагманским минным офицером. Василевский Кесарь Иванович (1886—?) – старший лейтенант (1915) – в 1914–1915 годах служил в Морском генеральном штабе.

6

Тирбах Петр Игнатьевич (1890–1953) – старший лейтенант (1916), кадетом участвовал в Русско-японской войне, флаг-офицер штаба командующего Морскими силами Балтийского моря (1913), исполняющий должность старшего флаг-офицера по оперативной части (1917). После Гражданской войны – в эмиграции.

7

Вице-адмирал А.И. Непенин, очевидно, был убит анархистами. Имя одного из убийц известно – это матрос Береговой минной роты П.А. Грудачев.

8

Небольсин Аркадий Константинович (1865–1917) – контр-адмирал (1915). Участвовал в Цусимском сражении старшим офицером крейсера I ранга «Аврора». С 1915 году командовал 2-й бригадой линейных кораблей Балтийского флота.

9

Список убитых в феврале – марте 1917 года в Гельсингфорсе и Кронштадте офицеров (80 фамилий) опубликован А.М. Чижовым в морском информационно-историческом вестнике «Андреевский флаг», № 3–4 за 1992 год. Отдельные данные этого списка нуждаются в дальнейшем уточнении.

По сведениям М.А. Беспяткина (Центральный военно-морской музей), общее количество жертв среди офицеров в событиях 1–4 марта 1917 года на Балтийском флоте достигает 95 человек, в том числе в Гельсингфорсе – 45, Кронштадте – 40, Ревеле – 5, Петрограде – 4. Пропали без вести 11 и покончили с собой 4 офицера. Кроме того, погибли более 20 кондукторов. В Кронштадте в перестрелке с полицией и жандармами были убиты семеро восставших.

10

Дмитриев Степан Николаевич (1878–1921) – контр-адмирал (1917). В Русско-японскую войну командовал миноносцем «Сердитый», на котором в 1904 году прорвался из Порт-Артура в Чифу. Кавалер ордена Св. Георгия 4-й степени и золотого оружия с надписью «За храбрость». Командовал линейным кораблем «Император Павел I» с 1915 года. В Гражданскую войну – в Красном aлоте, командовал Действующим отрядом судов Балтийского флота (1919–1920), организовав отпор английским интервентам, в 1920–1921 годах – начальник бригады линкоров, участвовал в Кронштадтском восстании 1921 года, за что был арестован органами ВЧК и расстрелян. Оценка этого выдающегося офицера Г.К. Графом, очевидно, объясняется тем, что Дмитриев остался служить в Красном aлоте.

11

См. п. 8. Количество убитых именно в Гельсингфорсе нуждается в некотором уточнении.

12

Версия автора об организации убийств офицеров именно «евреями-большевиками» представляется сомнительной. Убийства во многом носили стихийный характер, «Большевизация» флота наступила гораздо позже.

13

Гучков Александр Иванович (1862–1936) – организатор «Союза 17 октября», активный деятель Государственной Думы (III и IV созывов), в 1917 году – военный и морской министр Временного правительства. После Гражданской войны – в эмиграции.

14

Вирен Роберт Николаевич (1856–1917) – адмирал (1915), с февраля 1909 по февраль 1917 года – главный командир Кронштадтского порта и военный губернатор Кронштадта. Автор в целом дает ему очень верную характеристику.

15

Сапсай Алексей Дмитриевич (1860–1922) – вице-адмирал (1914), в 1915–1917 годы – командующий учебными отрядами и отдельно плавающими учебными судами Балтфлота, в Гражданскую войну – в Красном флоте, в 1918 году – арестовывался органами ВЧК, но был освобожден, затем служил в Управлении военно-морских учебных заведений РККФ.

16

Бутаков Александр Григорьевич (1861–1917) – сын знаменитого адмирала Г.И. Бутакова, контр-адмирал (1913), с 1913 года – начальник штаба Кронштадтского порта, расстрелян матросами в Кронштадте.

17

В Кронштадте было убито более 40 офицеров, кондукторов и унтер-офицеров (см. п. 8 комментариев), но и эти данные нуждаются в дополнении и уточнении.

18

Вердеревский Дмитрий Николаевич (1873–1947) – контр-адмирал (1916), в 1911–1914 годах командовал «Новиком», в 1914–1917 годах – крейсерами «Адмирал Макаров», «Богатырь» и Подводной дивизией Балтийского моря, в июне – июле 1917 года – Балтийским флотом, арестовывался и Временным правительством, и большевиками, но всякий раз освобождался, в сентябре – ноябре 1917 года был помощником военного и морского министра (военно-морским министром) А.Ф. Керенского. После Гражданской войны – в эмиграции.

19

Старк Юрий (правильно – Георгий) Карлович 1878–1950) – контр-адмирал (1917), участник Цусимского сражения на крейсере I ранга «Аврора», в Первую мировую войну командовал эскадренными миноносцами, дивизионами и с 1917 года – Минной дивизией. В 1918–1919 годах сражался на стороне белых у Колчака, в 1921–1922 годах – командующий белой Сибирской флотилией, которую увел в Гензан и далее – в Шанхай и Манилу (Филиппины), где продал корабли, разделив деньги между членами экипажей. Скончался в эмиграции в Париже.

20

Эссен Антоний Николаевич (1888–1917) – старший лейтенант (1915), окончил Морской корпус (1907), сын адмирала Н.О. Эссена и прекрасный офицер.

21

Батарея Серро (у автора Сэрро) не топила германских миноносцев. В Моонзундском сражении 1917 года российский Балтийский флот потерял линейный корабль «Слава» и эскадренный миноносец «Гром»; несколько эсминцев, линкор «Гражданин» (б. «Цесаревич»), крейсер «Баян» получили повреждения. Немцы потеряли эскадренный миноносец «S-64», сторожевые суда «Альтаир», «Дельфин», «Гутхель» и «Глюкштадт» (два последних – после отхода российского флота), тральщики «Т-56» и «Т-66» (бывшие миноносцы) и «Роланд III». Линкоры «Байерн», «Гроссер Курфюрст», плавбаза «Индианола», транспорт «Корсика», эсминцы «В-98» и «В-111» получили серьезные повреждения и вышли из строя.

22

Бой на Кассарском плесе 1 октября 1917 года описан автором по односторонним данным. Действительно, в неравном бою с противником отличились весь дивизион во главе с капитаном 2-го ранга Г.С. Пилсудским, в особенности эсминец «Победитель». «Гром», находившийся в беспомощном положении, был преждевременно покинут командой, но ее спасла канонерская лодка «Храбрый» под командованием старшего лейтенанта И.Э. Ренненкампфа. Своим огнем «Храбрый» отправил на дно поврежденный «Гром» и повредил германский эсминец «В-98», пытавшийся взять «Гром» на буксир. Более подробные сведения о Моонзундском сражении содержатся в следующих работах: Косинский A.M. Моонзундская операция 1917 г. Л., 1926; Грибовский В.Ю. Балтийцы в Моонзундском сражении 1917 г. // Судостроение. 1987.№ 7.

23

Шевелев Клавдий Валентинович (1881–1971) – контр-адмирал (1919). Участник Русско-японской войны, один из выдающихся командиров и флагманов периода Первой мировой войны, во время которой командовал эскадренными миноносцами «Генерал Кондратенко» и «Изяслав», 3-м дивизионом эсминцев Балтфлота. В Гражданскую войну – на стороне белых у Колчака, после войны – в эмиграции.

24

Линкор «Слава», поврежденный в бою с германскими дредноутами, был затоплен у кромки Моонзундского канала, но не преградил фарватер (германские дредноуты по своей осадке этим фарватером пройти не могли); позднее корабль разобрали эстонцы.

25

Как-то потом мне случайно пришлось видеть в кинематографе картину – снимок германцев пленных «товарищей-солдат» на острове Моон. Она представляла длинный фронт солдат, растерзанных и неопрятных, которых обходил германский генерал со своим штабом. Но недавней наглости, нахальства и развинченности не было и в помине. Прежние «товарищи» стояли навытяжку и «ели» глазами генерала… Где вы, посох Иоанна Васильевича Грозного и дубинка Великого Петра!..

26

Эскадренный миноносец «Новик» в 1918–1925 годах находился на долговременном хранении (в консервации), в 1929 году его ввели в строй после модернизации под наименованием «Яков Свердлов». Корабль погиб 28 августа 1941 года при прорыве кораблей Краснознаменного Балтийского флота из Таллина в Кронштадт от подрыва на мине.

27

Должность командующего флотом Балтийского моря была упразднена после Октябрьской революции 1917 года, командование флотом перешло к коллегиальному органу – Центробалту (Центральному комитету Балтийского флота).

28

Это слух, подхваченный автором в силу его политических убеждений (см.: Поленов Л.Л. Крейсер «Аврора». Л.: Судостроение, 1987).

29

Кедров Василий Константинович (1872–1917) – капитан 1-го ранга (1915), начальник 7-го дивизиона эскадренных миноносцев, до этого назначения служил помощником начальника Отряда подводного плавания.

30

Иванов Модест Васильевич (1875–1942) – контр-адмирал (1917), в период обороны Порт-Артура командовал Партией траления, удостоен золотого оружия с надписью «за храбрость». В Первую мировую войну – командир крейсера «Диана» (1915–1917), начальник 2-й бригады крейсеров (1917), в ноябре 1917 года председателем Совнаркома В.И.Ульяновым (Лениным) назначен управляющим Морским министерством. Уволен в отставку из Красного Флота в 1924 году, служил в Торговом флоте СССР капитаном ряда судов.

31

Лебедев Владимир Иванович – из политических эмигрантов, в июне 1917 года – управляющий Морским министерством.

32

Увы! «Модест» скоро лишился своего «высокого поста» и долгое время находился не у дел. Только три года спустя опять взошла его звезда: он получил в командование все суда, находившиеся в распоряжении Чека, то есть «чрезвычайки»… Что же! На этом месте он, пожалуй, и будет полезен советской власти.

33

Ружек Александр Антонович (1877–1930) – контр-адмирал (1917), в 1913–1916 годах командовал минзагом «Амур», в 1917 году – отрядом заградителей, в декабре 1917 года возглавил оперативную часть Центробалта (выполнявшую урезанные функции комфлота), с марта 1918 года – в отставке, с 1919 года – в Красном флоте, сменил множество должностей, с 1926 года – в отставке. За командование «Амуром» был награжден Георгиевским оружием (1914 год).

34

Дудкин Василий Федорович (1881—?) – капитан 2-го ранга (1914), командовал подводными лодками и 1-м дивизионом подлодок, в 1917 году – начальник Подводной дивизии Балтийского моря, в мае 1918 года – в отставке. Потом – в Красном Флоте, участвовал в Гражданской войне, в 1924 году уволен в отставку.

35

Измайлов Николай Федорович (1892–1971) – призван на флот в 1913 году, с 27 октября 1917 года – председатель Центробалта, потом – главный комиссар Балтийского флота, один из организаторов Ледового похода 1918 года, отличался крайне радикальными взглядами и непримиримостью к «врагам революции», активный участник Гражданской войны в составе Красного флота, с 1923 года – на хозяйственной работе.

36

Раскольников (Ильин) Федор Федорович (1892–1939) – один из выдающихся моряков-революционеров, молодых флагманов Красного флота. Окончил Отдельные гардемаринские классы (1917), лейтенант (1917), в 1918 году фактически – один из главных организаторов и руководителей Красного флота, лично командовал Волжской флотилией (1918), набегом на Ревель (в декабре 1918 года попал в плен к англичанам), Астрахано-Каспийской и Волжско-Каспийской военными флотилиями (1919–1920). Руководил победоносной Энзелийской операцией (1920), кавалер двух орденов Красного Знамени. В 1920–1921 годах командовал Балтийским флотом, но после Кронштадтского восстания 1921 года переведен на дипломатическую работу. Полпред (посол) СССР в Афганистане, потом – в Эстонии, Дании, Болгарии. В 1938 году, не желая погибать в застенках НКВД, не вернулся из Болгарии в СССР, а выехал в Париж. Во Франции написал и опубликовал известное «Открытое письмо Сталину» (1939). Внезапно скончался в Ницце от болезни.

37

Щастный Алексей Михайлович (1881–1918), капитан 1-го ранга (1917), активный участник Русско-японской и Первой мировой войн. В 1916–1917 годах командовал эскадренным миноносцем «Пограничник», с июня 1917 года – флаг-капитан по распорядительной части штаба командующего флотом Балтийского моря. С 17 апреля 1918 года – командующий Балтфлотом, возглавил знаменитый Ледовый поход 1918 года и спас флот от захвата немцами. В июне 1918 года пал жертвой неправедного суда, инспирированного наркомвоенмором Л.Д. Троцким, и был расстрелян.

38

Лисаневич Георгий Николаевич (1894–1938) – один из выдающихся офицеров отечественного флота, окончил Морской корпус (1914), после восстания в Минной дивизии (1918) уехал на Север и принимал участие в Гражданской войне на стороне белых, в 1920 году арестован, но вскоре освобожден, работал в промышленности и в научно-исследовательских учреждениях РКВМФ. Арестован органами НКВД и расстрелян в 1938 году по ложному обвинению.

39

Список «ренегатов», приведенный Г.К. Графом, может быть продолжен и займет не одну страницу. В Красном флоте служили очень многие бывшие офицеры Российского флота, при этом часть из них, например, такие выдающиеся, как A.М. Щастный и С.В. Зарубаев, погибли в результате сомнительных обвинений уже в 1918–1921 годах. Многие (П.Н. Леонов, М.В. Викторов, Н.И. Игнатьев, В.П. Римский-Корсаков и другие) пали жертвами репрессий 1937–1938 годов. Некоторые стали адмиралами Красного (Советского) флота, например, Ю.Ф. Ралль, Л.А. Галлер, С.П. Ставицкий, А.П. Шершов, Н.Б. Павлович, И.П. Чернышев, А.В. Шталь и т. д. Служба в Красном флоте являлась естественным продолжением службы в Российском флоте. Мотивы ее, естественно, были разными, как и у военнослужащих в настоящее время, после распада СССР (1991) и ликвидации советской власти (1993).

40

Офицеры, несмотря на требования публики, не встали, когда играли «Марсельезу». Затем, после приведенной здесь речи Лебедева, они все ушли.

41

Железняков Анатолий Григорьевич (1895–1919) – матрос Балтийского флота призыва 1915 года, анархист, активный участник революционных событий 1917 года и Гражданской войны на стороне красных. Погиб в бою, командуя бронепоездом. Отличался храбростью и инициативой.

42

Спиридонова Мария Александровна (1884–1941) – выдающаяся революционерка, в 1917–1918 годах – одна из лидеров партии левых эсеров. Отличалась смелостью и принципиальностью, летом 1918 года разошлась с большевиками, неоднократно арестовывалась, начиная с 1905 года, убита в тюрьме НКВД без суда в 1941 году. Оценка ее Г.К. Графом вызвана эмоциями автора воспоминаний.

43

Гутан Николай Рудольфович (1886—1940-е годы) – капитан 2-го ранга (1917), в Первую мировую войну служил на Черноморском флоте, с 1917 года командовал эсминцем «Поспешный», в белом Русском флоте на Черном море командовал эскадренным миноносцем «Дерзкий», который в 1920 году увел в Бизерту. Скончался в эмиграции, предположительно в Тунисе. Автор воспоминаний, опубликованных в сборнике «Гангут» (СПб.: издательство «Гангут», 1992–1994, выпуск 4–6).

44

Убийства офицеров в Севастополе в декабре 1917 – феврале 1918 года были вызваны разгулом анархии и отчасти бандитизма, который вышел из-под контроля растерявшегося Севастопольского совета. Жертвами этих расстрелов стали такие незаурядные флагманы и офицеры, как вице-адмирал П.И. Новицкий (1857–1917), контр-адмирал М.И. Каськов (1867–1917), капитан 1-го ранга И.С. Кузнецов (1871–1917), А.Ю. Свиньин (1870–1917), капитаны 2-го ранга Н.С. Салов (1885–1917), Н.Д. Каллистов (1883–1917), B.М. Пышнов (1884–1917), В.И. Орлов (1879–1917), старший лейтенант Б.В. Бахтин (1882–1918) и другие. Всего, по подсчетам известного историка А.Е. Иоффе, в 1917–1918 годах на Черноморском флоте были убиты 62 офицера (в т. ч. адмиралы и генералы), три морских врача и священник.

45

Немитц (Биберштейн) Александр Васильевич (1879–1967) – вице-адмирал (1941), в июле – декабре 1917 года командовал Черноморским флотом, незадолго до разгула убийств офицеров выехал из Севастополя в Москву. С 1918 года – в Красном флоте, в 1920–1921 годах командующий Морскими Силами Республики. Кавалер ордена Красного Знамени. С 1922 года – на штабной и преподавательской службе, с 1947 года – в отставке. Автор ряда научных трудов по истории и теории войны на море.

46

Тихменев Александр Иванович (1879–1959) – контр-адмирал (1919). В Первую мировую войну командовал на Черном море эсминцами «Жуткий», «Беспокойный» и дредноутом «Воля». В Гражданскую войну – в белом Русском флоте, с которым ушел в Бизерту, скончался в Тунисе.

47

В действительности Минную бригаду увел в Новороссийск старший лейтенант Евгений Сергеевич Гернет (1882–1943), командир эсминца «Капиакрия». В Гражданскую войну Е.С. Гернет служил в Красном флоте, в том числе командовал Азовской военной флотилией (1920). С 1922 года – в отставке, участвовал в гидрографических исследованиях и экспедициях, автор оригинальных научных трудов. В 1938 году сослан в Казахстан, где и скончался.

48

Лебедев Виктор Иванович (1881—?) – капитан 1-го ранга. Выпускник Морского кадетского корпуса (1900), командир эскадренного миноносца «Живой» (1914–1915), командовал эсминцем «Гневный» (1916), в 1918 году – начальник Минной бригады Черного моря. Награжден Георгиевским оружием (1915).

49

Остроградский Михаил Михайлович (1870–1921), контр-адмирал (1917), в Гражданскую войну – в белом Русском флоте.

50

Островская Надежда Ильинична (1881–1933) – состояла в РКП(б) с 1901 года, активная участница революции и Гражданской войны, в 1917 году – в Севастопольском совете, в мае – июне 1918 года – в Чрезвычайном Ччрноморском ревкоме по обороне Новороссийского района.

51

Глебов-Авилов (Авилов) Николай Павлович (1887–1942) – состоял в РКП(б) с 1904 года, с мая 1918 года – комиссар Черноморского флота. После Граждаской войны – на партийной и государственной работе. Арестован органами НКВД и погиб.

52

Вахрамеев Иван Иванович (1885–1965) – полковник (1949) – активный участник революции и Гражданской войны на стороне красных, в 1917 году служил машинным унтер-офицером на Балтийском флоте, в 1917–1918 годах – один из руководителей Красного флота, с 1921 года – на административно-хозяйственной работе, участвовал в Великой Отечественной войне.

53

Уже в 1920–1921 годах стало очевидно, что уничтожать корабли Черноморского флота в июне 1918 года не следовало, а если и требовалось, то надо было их топить на мелком месте, чтобы потом легко поднять. Однако в мае1июне 1918 года никто не мог предположить, что осенью 1918 года германская армия развалится и Германия капитулирует перед Антантой, не успев воспользоваться захваченными ею в Севастополе кораблями Российского флота.

54

Смысл, разумное основание (фр.). – Примеч. ред.

55

Кукель Владимир Андреевич (1885–1940) – капитан 1-го ранга (1937) – активный участник Гражданской войны на стороне красных, окончил Морской корпус (1905), кавалер ордена Красного Знамени, в 1921–1928 годах – на дипломатической работе, потом – в морских частях погранохраны ОГПУ и НКВД. Арестован в 1937 году органами НКВД и погиб (расстрелян?). Автор воспоминаний о потоплении кораблей Черноморского флота в Новороссийске.

56

С 1904 года матросы флотских экипажей Черноморского флота носили георгиевские (оранжево-красные) ленточки на фуражках в память об отличиях, проявленных моряками в период обороны Севастополя в 1854–1855 годы.

57

Берг Владимир Фердинандович (1875–1961) – инженер-механик, генерал-лейтенант (1920), окончил Морское инженерное училище (1896), в Гражданскую войну – в белом Русском флоте, с 1920 года – в эмиграции, скончался в Германии.

58

Что вы здесь делаете? (фр.) – Примеч. ред.

59

Келлер Павел Федорович (1883—?) – в 1919 году – начальник штаба белого Русского флота на Черном море, адмирал, участник Русско-японской и Первой мировой войн.

60

Союзе (фр.). – Примеч. ред.

61

Остатки белого Русского флота – так называемая Бизертская эскадра – были расформированы в 1924 году, после признания Францией СССР. Однако французское правительство не вернуло корабли, ссылаясь на долговые обязательства старого российского правительства, и корабли Бизертской эскадры в 1928–1936 годы пошли на слом.

62

Английский флот направил крейсерскую эскадру на Балтику в ноябре 1918 года по особому решению британского правительства. Эта эскадра (командующий – контр-адмирал Александер-Синклер), а потом и флот (адмирал Коуэн) должны были «сдержать большевиков» и поддержать существование лимитрофных государств в Прибалтике, отрезавших Россию от моря. Набег на Ревель в декабре 1918 года являлся авантюрой, предпринятой Л.Д. Троцким, В.М. Альтфатером и Ф.Ф. Раскольниковым. Эсминцы «Спартак» и «Автроил» находились в низкой степени готовности и практически оказались неспособными вести бой и даже развить полный ход. Поэтому они и стали легкой добычей англичан.

63

Англичане, действительно, спешили вооружить новоявленную Эстонию и передали ей «Спартак» (он стал называться «Вамбола») и «Автроил» («Леннук»). Однако эсминцы оказались «не по карману» Эстонии и в 1933 году были проданы в Перу, где и окончили свою службу. На вырученные средства эстонцы приобрели в Англии подводные лодки «Калев» и «Лембит».

64

Во время набега на Кронштадт 19 августа 1919 года английским торпедным катерам удалось потопить плавбазу подводных лодок «Память Азова» и легко повредить линкор «Андрей Первозванный», получивший торпедное попадание у форштевня. Два английских катера были потоплены огнем эсминца «Гавриил» (командир – В.В. Севастьянов, участник боя «Грома» 1 октября 1917 года), а один англичанам пришлось затопить при отходе.

65

На минную постановку в ноябре 1919 года в Копорский залив вышли четыре эскадренных миноносца, из которых на английских минах погибли три – «Гавриил», «Свобода» и «Константин». «Азарду» удалось выйти из района заграждения задним ходом.

66

Чаплин Георгий Ермолаевич (1886–1950) – выпускник Морского корпуса 1907 года, капитан 1-го ранга (1919), активный участник Гражданской войны на стороне белых на Севере.

67

Приведенные Г.К. Графом данные по потерям флотов воюющих держав содержат много неточностей. См., например: Вильсон Х. Линейные корабли в бою / Пер. с англ. М., Л., Военное издательство, 1938.

Content

Г. К. Граф
Революция и флот. Балтийский флот в 1917–1918 гг.

Прощание с императорским флотом

I

II

III

IV

V

Приложение

Вкладка

Примечания