Морские титаны

Калантаев Александр Александрович

Моему деду, Иванову А. П., беззаветно любившему море, посвящается

© Калантаев А. А., 2011

© ООО «Издательский дом «Вече», 2011

КРЕЙСЕР «ВАРЯГ»

ПРОРЫВ В БЕССМЕРТИЕ

Не скажет ни камень, ни крест,

где легли.

Во славу мы русского флага.

Из песни о «Варяге»

Январское утро обещало быть солнечным и удивительно теплым. Внезапно налетевший сильный порыв ветра всколыхнул кроны деревьев и заросли густого кустарника на острове Филипс и, через мгновение, обрушился на стоящие неподалеку корабли. Приветствуя нечаянного гостя, радостно заполоскались вымпелы и боевые стяги на мачтах, и их причудливый, хлопающий звук слился с криками кружащих над серыми стальными гигантами чаек.

Хронометр в боевой рубке «Нанивы», крейсера Объединенного флота Японии, показывал 11 часов. Стоявший у нактоуза (стойка с магнитным компасом) командующий вторым боевым отрядом 2–й эскадры флота контр–адмирал Сото Уриу был тревожно сосредоточен и задумчив. Казалось, что корабельная суета вокруг, до последней мелочи регламентируемая различными уставами морской службы, лишь оттеняет полную безучастность этого человека. Рука контр–адмирала, периодически поднимавшаяся к лицу, сжимала великолепный германский бинокль — командующий смотрел в сторону далекого корейского порта Чемульпо. Флаг–офицер Номура, почтительно склонившись, обратился к Уриу, как и подобает, в третьем лице:

— Господин командующий считает, что русские рискнут в отлив выйти из Чемульпо на встречу с доблестными воинами нашего императора? Господин полагает, бой неизбежен?

Уриу опустил бинокль и, сохраняя достоинство самурая в общении с нижестоящим, медленно произнес:

— Посмотрим.

Послав ультиматум русскому капитану Рудневу, контрадмирал Уриу не оставлял противнику выбора. Русские будут вынуждены покинуть Чемульпо, если не хотят быть расстрелянными прямо на рейде. А примут ли они бой? Под флагом контр–адмирала были собраны внушительные силы: рядом с «Нанивой» коптили небо своими трубами еще пять крейсеров, среди которых исполинскими размерами выделялся броненосный «Асама»; восемь миноносцев ясно просматривались на фоне острова Филипс.. Вступить в сражение с этими силами для двух русских кораблей было бы явным самоубийством. Впрочем, кто знает этих русских. Война, к которой так долго готовились на Императорском флоте и в армии, шла всего несколько часов, и, хотя новости об удачной атаке российской эскадры в Порт–Артуре миноносцами адмирала Того дошли до второго отряда, нервозность не покидала Уриу.

Время, отведенное русским, истекало… Крик сигнальщика был так неожиданен, что на мостике «Нанивы» все невольно вздрогнули.

— Лево пятнадцать, вижу дымы!

Вслед за адмиралом десятки офицеров эскадры вскинули свои бинокли. Да, это были русские!

Впереди медленно шел крейсер 1–го ранга «Варяг», величественно огибая отмели коварного фарватера, прозванного мореплавателями «Флаинг фиш ченнел» — «Каналом летающей рыбы». За крейсером осторожно пробирался невероятно старомодный «Кореец». Мачты этой канонерской лодки, приспособленные нести паруса, русские до половины обрубили, чтобы затруднить пристрелку неприятелю. Уриу невольно улыбнулся. На прорыв в такой компании не ходят — «Кореец» едва развивал 13 узлов (24 км/ч).

Контр–адмирал приказал поднять сигнал с предложением сдаться. Флаги медленно поползли к реям фок–мачты «На- нивы». В сторону русских, натужно гудя электромоторами, развернулись дальномеры, нащупывая дистанцию, и первые данные для стрельбы поступили к орудиям главного калибра японского крейсера. Сбросив оцепенение и продублировав поворот дальномеров в сторону противника, развернулись и пушки эскадры, готовые открыть огонь по приближавшемуся врагу. Наступила тишина. Японская бронированная фаланга замерла в тревожном ожидании. «Варяг» оказался не только упорен в своем стремлении на этот несокрушимый строй, но и абсолютно безмолвен — сигнал с «Нанивы» русские проигнорировали. Часы показывали 11 часов 44 минуты. Казенники орудий японского флагмана с жутким чавканьем заглотили первые снаряды. Контр–адмирал Уриу опустил бинокль. Уже стало ясно, что никакой капитуляции не будет.

К началу XX века Россия держала на Дальнем Востоке весьма внушительные военно–морские силы. Основания на то были, и немалые. В этом далеком регионе в конце XIX столетия затянулся такой узел политических и экономических противоречий среди основных колониальных держав, что скатывание к войне казалось неизбежным. Открытым оставался лишь один вопрос — кто будет воевать и с кем? Разлагающийся как государство Китай притягивал политических грабителей и концессионеров со всего мира, словно магнит, и Россия исключением не являлась. Не зря это тревожное и быстротечное время историки позднее окрестили «эпохой политики канонерок» — периодом колониальной экспансии и невиданного ранее грабежа. Тон в этом деле, конечно, задавали беспринципные и непомерно жадные англосаксы. Британцы грабили Китай больше других.

Пока Александр III и позднее его сын Николай II думали о преобразовании восточного фасада своей империи и тянули к Владивостоку тонкую линию железной дороги, «просвещенные мореплаватели» (англичане) мощью своих броненосных эскадр «вырвали» у китайской императрицы Цыси отличный порт Гонконг. Правда, в документах оговаривалась аренда — сроком на 101 год! Не поменяйся мир так кардинально и не прикажи Британская империя долго жить, Китай и по сей день не получил бы Гонконг обратно. Почти одновременно с Гонконгом англичане аннексируют «бесхозный» Сингапур (в стремлении к чужим землям сыны Альбиона оказались фаворитами). Французы, опоздав украсить своими крейсерами колоритный вид Сингапура, были вынуждены довольствоваться бедным, как в ту пору казалось, Аннамом (будущим Вьетнамом). Тогда любые притязания, подкрепленные главным калибром орудий броненосцев и крейсеров, быстро становились легитимными.

Удивляет, что Россию, выходящую своей восточной границей к этим землям (в частности к Китаю) и, казалось бы, имеющую здесь обоснованные политические и торговые интересы, другие державы пытались единодушно вытолкнуть «из игры». Дипломатические страсти между Вашингтоном, Лондоном, Парижем и Берлином сменялись громкоголосицей о «несправедливых аннексиях» или «неправомочных концессиях», как только речь заходила о притязаниях Санкт–Петербурга. Янки, осваивавшие в регионе баснословно прибыльный наркотрафик, завязанный на торговле опиумом, препятствовали экономической активности России всеми доступными методами, не забывая расталкивать локтями и других европейских конкурентов.

Николай II, продолжая дело своего деда и отца, верно оценил значение Дальнего Востока для будущего нашей страны, но его политика здесь оказалась не то чтобы неуклюжей и недальновидной, а скорее чрезмерно деликатной и заторможенной. В Санкт–Петербурге разыгрывали шахматную партию теми фигурами, которые были в наличии. К тому же играть приходилось с дельцами мирового масштаба, за которыми стояли крупнейшие финансовые кланы. В те годы, оправдывая колониальный грабеж, европейская пресса разглагольствовала о культрегерстве (цивилизационной миссии) белого человека и приобщении желтой расы к благам мировой цивилизации. Газеты деликатно умалчивали о том, что кроется за этим понятием поголовное обнищание, болезни и невиданная ранее эксплуатация туземного населения.

Кайзер Германии Вильгельм И, зная повадки подданных своей бабушки, английской королевы Виктории (представители большинства правящих домов Европы состояли в родстве с ней), по–прусски отреагировал на британский пассаж с «арендой» Гонконга Воспользовавшись убийством двух немецких миссионеров, германцы в 1897 году захватили город–порт Киао–Чао (Циндао). Это не на шутку встревожило Петербург. Единственный крупный порт и военно–морская база России — Владивосток замерзал на долгие пять месяцев, ограничивая навигацию, рейд китайского Чифу был неудобен и узок, а разрешение пользоваться японскими портами, которые нравились российским адмиралам и офицерам из‑за хорошего, мягкого климата и незабываемых гейш, политически не значило ровным счетом ничего. Ситуация со стационированием (нахождением) флота России в подходящей базе становилась критической. В реальности шанс был один — и в Петербурге использовали его на все сто процентов. Контр–адмиралу Дубасову 29 ноября 1897 года было приказано без церемоний занять китайский Порт–Артур. Уже тогда все понимали, что опаздывают! Дубасов, разведя пары своей эскадры и попивая в своей каюте крепкий «адвокат» (флотское название хорошо заваренного чая), снисходительно поругивал начальство, однако, думается, внутренне клял все на свете. Приказ был получен в Нагасаки. Командующего всерьез беспокоило, что рядом на рейде виднелись громады британских кораблей, находившихся под командованием адмирала Бульера. Намерения англичан, после аннексии Сингапура, Шанхая и Гонконга, были более чем понятны. Обе эскадры обозревали друг друга через прорези боевых рубок и оптику дальномеров. В те годы Россия не имела более сильного и коварного врага, чем Англия, и лишь тонкая игра министров и дипломатов удерживала обе страны от прямого военного столкновения.

Тревогой был наполнен воздух Нагасаки. В одну из безлунных ночей англичане тихо исчезли. Дубасов мгновенно осознал, что его провели, и кинулся к Порт–Артуру, предчувствуя грядущую катастрофу. Советский писатель B. C. Пикуль в романе «Три возраста Окини–сан» живо рисует картину противостояния двух эскадр на рейде Порт–Артура: «Бульер выстроил свои крейсера так, что они загораживали русским проход в гавань. Стало ясно, что англичане решили сделать из Порт–Артура примерно то же, что им удалось с Шанхаем и Гонконгом Дубасов подобрал самые грубые слова, чтобы расшевелить столичных дипломатов… После русского ультиматума крейсера Альбиона, жалобно подвывая сиренами, будто их очень обидели, покинули Порт–Артур».

На самом деле все было прозаичнее — никого «выдавливать» с рейда не пришлось. Воды Порт–Артура были пусты, и единственная приемлемая для флота России стоянка оказалась свободной. Дубасов вздохнул с облегчением, но сыны Альбиона «оплошали» не просто так. Оперировавшим в Порт–Артуре судам приходилось подстраиваться под временной график царящих здесь приливов. Это создавало огромные неудобства, что позднее сильно сказалось на положении I Тихоокеанской эскадры российского флота (следует уточнить, что понятия «I и II эскадра» вошли в обиход с началом формирования последней на Балтике. До этого все корабли, базировавшиеся на Дальнем Востоке, составляли Тихоокеанский флот империи). Однако выбирать не приходилось. Тут же подмахнули договор с китайцами об аренде на 25 лет и недалеко от новой базы заложили форпост русского влияния в регионе — городок Дальний. Британцы же, знавшие о подобном гидрографическом неудобстве, с ходу пересекли Печилийский залив и захватили очередной китайский приз — порт Вэйхайвэй. Отсюда легко отслеживались все действия русских и контролировался проход из Желтого моря в Японское. Позднее этим воспользуются союзники Великобритании, японцы, для нападения на спящие в Порт–Артуре корабли России, а пока…

Наступило временное затишье. Расстановка сил завершилась, и стрелка весов мировой политики трепетно указала на равновесие. Англия начала готовить удар. Россия, в противовес американцам, пошла на сближение с Кореей. С этого момента в Петербурге строят или заказывают за границей боевые корабли с более чем конкретной пометкой — «для нужд Дальнего Востока».

На переломе веков Россия обзавелась в этом периферийном районе значительным флотом, способным отстоять интересы империи от посягательств любого агрессора. И флот этот продолжали усиливать. Англичане, чувствуя возрастающую мощь России, разыгрывают японскую партию. Лондон подписывает в 1902 году договор о дружбе и взаимопомощи с Токио, и с этого момента щедрые кредиты лондонского Сити вливаются в экономику нового хищника, уже ощутившего свои силы. Военные советники из США и Германии готовят и перевооружают армию императора Мацухито. Флот Страны восходящего солнца становится прерогативой англичан. Именно они выковали тот стальной таран, о который разбились корабли России: броненосцы типа «Сикисима» и крейсера типа «Асама» были созданы на далеких туманных островах фирмами Виккерса и Армстронга. Япония уже «обагрила свои белоснежные клыки кровью» — самураи без особых усилий разбили армию и флот Китая в небольшой, но кровопролитной войне 1895 года. Теперь вектор их агрессивности был направлен на Россию. Эта страна вместе с Германией лишила японцев законных плодов их победы, установив формальный протекторат над Кореей и арендовав на 25 лет китайский Порт–Артур с полуостровом Ляотешань и прилегающими территориями. Здесь стоит отметить мало известный историкам факт: почти всю тяжесть финансовой контрибуции, наложенной Японией на разгромленный Китай, Россия взвалила на себя, щедро вливая полновесные золотые рубли в японскую казну. Позднее об этом прийдется горько пожалеть. Не церемонились с победителями и немцы, но их советники готовили армию микадо, и в Токио были вынуждены молча проглотить обиду. Теперь газеты стали приучать японцев к мысли, что сначала надо расправиться с русскими, а уж затем начать покорение Азии.

Сторонник активной внешней политики граф Окума, очень заинтересованный в природных богатствах русской Сибири, открыто призывал к войне с Россией. Не отставала от воинственного чиновника и токийская газета «Ници–Ници», писавшая в те дни: «Мы обязаны водрузить знамя Восходящего солнца на вершинах Урала!» В Лондоне и Вашингтоне радостно потирали руки и отсчитывали деньги. Стрелка и без того шатких весов в любой момент могла начать катастрофическое скольжение, нарушавшее хрупкое равновесие в расстановке сил. А это означало только одно — войну.

Все это, разумеется, понимали в Петербурге. И все же мало кто верил, что европейцы смирятся с появлением нового мирового игрока, претендующего на равноправное партнерство в «благородном» деле расхищения Китая. Возможность военного столкновения с Японией в России рассматривали скорее гипотетически, не учитывая реалий времени и относясь к японцам как к нации, которую нельзя воспринимать всерьез. Победы над феодальным Китаем считались закономерными, но представить конфликт с любой из европейских держав, и тем более с необъятной Россией, ни царь, ни его окружение не могли. То, насколько быстро учатся японцы и как силен победоносный дух этой уникальной нации, из столичных парадизов не рассмотрели. А жаль! И пока в самодержавных верхах тешили себя мыслью о восстановлении статус–кво — одной лишь демонстрацией силы (флота, собранного в китайском порту Чифу) — и проводили бесконечные совещания и штабные игры, в Токио готовились к войне всерьез. Уже восходила яркая звезда нового командующего — адмирала Хейхатиро Того. Бывший командир крейсера «Нанива», отличившийся в войне с Китаем, слушатель английской военно–морской школы, Того поднял свой огромный боевой флаг над броненосцем «Микаса» — детищем фирмы «Армстронг». Услужливые англичане предоставили своему ученику тот самый Вэйхайвэй. Именно отсюда было рукой подать до опорной базы России в Порт–Артуре. Весь этот пролог имел самое непосредственное отношение к событиям, описанным в начале главы, когда бронированная фаланга японских крейсеров, с «Нанивой» во главе, взяла на прицел идущие по фарватеру «Флаинг фиш ченнел» два русских корабля.

Что и говорить, к тем грозным событиям Россия оказалась готова скорее номинально. В те времена правила политического приличия требовали перед началом боевых действий обменяться вербальными нотами и разорвать дипломатические отношения. Однако пока в Петербурге мыслили категориями Крымской войны, в Токио правилами приличий себя не обременяли.

Вера в невозможность открытого столкновения была настолько твердой, что ни антироссийская истерия, ни массовый исход японцев (парикмахеров, торговцев, учителей) из Дальнего, Владивостока и городов Кореи даже не насторожил русское командование. Все считали это странным недоразумением. Причем японцы стали покидать свои места, бросая все имущество, оставляя слуг, экипажи и т. д.., за два дня до начала войны. Что касается обмена вербальными нотами, то и здесь японцев понять можно. 31 декабря 1903 года Токио в ультимативной форме потребовал от Петербурга вывести войска из Маньчжурии, на что предпочли ответить молчанием (!). 24 января японцы пошли на прямой разрыв дипломатических отношений, и снова никакой реакции. Разумеется, сообщать столь заторможенному противнику о начале атаки никто не собирался. Неожиданность позволяла сразу же захватить стратегическую инициативу, что очень важно при нападении с моря, да еще на столь мощного противника (кстати, Россия сама имела подобный опыт, без объявления войны атаковав в 1806 году Турцию, а в 1808 году Швецию). Неудивительно, что при подобном нападении флот России в Порт–Артуре сразу же понес ощутимые потери. А вот вероломство японцев скорее на совести наших дипломатов и службы разведки.

Корабли Тихоокеанского флота были разбросаны по региону, и это облегчало японцам выполнение их стратегической задачи. Во Владивостоке базировался крейсерский отряд адмирала Рейценштейна, в состав которого входили четыре корабля первой линии: «Россия», «Громобой», «Рюрик» и «Богатырь»; в Порт–Артуре находилось ядро флота — броненосцы и крейсера под флагом вице–адмирала Старка. По многочисленным китайским портам были разосланы миноносцы и канонерские лодки, выполнявшие роль стационеров (судов, охраняющих интересы своей страны).

Разделенные двумя морями, Японским и Желтым, эскадры России ждали своего часа. Незадолго до начала войны против подобного распыления флота высказывался адмирал Скрыдлов, но спорить с наместником императора на Дальнем Востоке Алексеевым, внебрачным сыном Александра II, разумеется, не решился. Летом 1903 года Владивосток последний раз видел всю морскую мощь России на своем рейде — затем броненосцы ушли, а осиротелые крейсера тоскливо проводили их в Порт- Артур пронзительными гудками корабельных сирен. Еще никто не предполагал, что эскадры более не увидят друг друга.

Крейсер 1–го ранга «Варяг» в силу обстоятельств оказался в стороне от эпицентра надвигавшихся тревожных событий. Когда в 1903 году в Корее восстали тонхаки, в Сеуле началась паника среди многочисленных зарубежных миссий и посольств. Все представительства огласились призывами о помощи и обеспечении их охраны. Посол России в Корее А. И. Павлов исключением не стал, и, чтобы важную персону случайно не подвергли излишнему риску, в порт Чемульпо из Порт–Артура пришли крейсер «Варяг» и канонерская лодка с символичным названием «Кореец». По распоряжению наместника канлодка являлась посыльным судном, олицетворяя, очевидно, некоторое тугодумие этого самого наместника. «Кореец» едва выжимал из своих машин 13 узлов (около 24 км/ч), а наличие основательного парусного вооружения более скоростным этот корабль не делало. Для связи подошел бы любой номерной миноносец, но как‑то это… маловнушительно. Не исключено, что наличие в корейском порту столь мощного по вооружению соединения подчеркивало особые виды России на Корею и остужало ретивые головы остальных «миролюбивых миссионеров», чьи корабли заполнили гавань Чемульпо. Почти одновременно с русскими кораблями в корейском порту бросили якоря французский крейсер «Паскаль», итальянский крейсер «Этна» и американская канонерская лодка «Виксбург». Чуть далее от остальных серой громадой возвышался британский крейсер «Тэлбот», командир которого, сэр Бейли, являлся старшим на рейде и должен был координировать действия международной эскадры в случае непредвиденных обстоятельств.

Пришедший с «Варягом» пароход «Сунгари» высадил для охраны посольства команду матросов с броненосца «Севастополь» и полуроту казаков. К удивлению самих русских моряков и некоторых современных историков, крейсер оказался самым сильным среди прибывших кораблей международной эскадры. Позднее этот факт также инкриминируют наместнику Алексееву; и все же почему в стационеры назначили «самый лучший» (по многим источникам) крейсер мира, объяснить только одним желанием «дальневосточного сатрапа» трудно. Могли отправить «Аскольд», например, или «Новик». Сборную команду защитников миссии эти корабли и без «Сунгари» доставили бы, да и ходоки они были отличные. Однако промолчал и вице–адмирал Старк. И это при том, что незадолго до описываемых событий была проведена оперативно–командная игра, в которой вариант блокирования русских кораблей в Чемульпо предполагаемым противником рассматривался досконально. Алексеев, Старк и младшие флагманы результатами игры остались довольны. На карте ретивый миноносец мгновенно предупреждал об опасности, и сгационеры спешно оттягивались в Порт–Артур. Все вводные игры решались образцово, возможность внезапного нападения не рассматривалась даже теоретически.

Однако вернемся к «самому лучшему» и «самому сильному» крейсеру мира. Последняя фраза, кстати, взята из знаменитого художественного фильма «Крейсер «Варяг»», снятого в 1946 — 1947 годах по личной просьбе И. В. Сталина. В этом потрясающем для своего времени блокбастере снялся другой известный корабль — крейсер «Аврора». Для «символа революции» это была последняя возможность подымить из труб и пострелять холостыми зарядами из своих шестидюймовок, изображая «Варяг». Сразу после съемок крейсер окончательно обрел статус корабля–музея в Ленинграде и встал на вечный якорь.

Бронепалубный крейсер 1–го ранга «Варяг» заказали в США у фирмы «Крэмп и сыновья», в городе Филадельфия, специально по программе усиления Дальневосточного флота Тут же, кстати, строился еще один красавец, и для этих же нужд — эскадренный броненосец «Ретвизан». С фирмой Крэмпа русское правительство сотрудничало давно и плодотворно, постоянно размещая заказы на новые суда Задолго до «Варяга» и «Ретвизана» верфи Филадельфии сдали России великолепные крейсера «Европу», «Азию» и «Африку». «Варяг», по замыслу морского ведомства, являлся улучшенным вариантом крейсеров типа «Паллада». Именно к этому типу относится и скандально знаменитая «Аврора». Усилению подвергли артиллерийское вооружение и значительно увеличили скорость хода Американцы строили настолько качественно и быстро, что русские наблюдатели невольно были восхищены, — правда, это не мешало им постоянно нервировать Крэмпа, внося изменения в готовый и утвержденный проект. Окончательная стоимость крейсера с броней фирмы Карнеги, но без вооружения, составила (по В. Катаеву) 4 233 240 рублей.

Примечателен интересный факт: почти одновременно с постройкой кораблей русские эмигранты с разрешения властей Филадельфии заложили здесь фундамент Андреевского собора Русской православной церкви. Храм возводился так: же быстро, как и строившиеся корабли. Когда наступил торжественный момент спуска «Варяга» на воду, берега реки Делавэр заполнила многотысячная толпа, причем большей частью это были русские! Здесь же присутствовали представители американского правительства, посол и военные атташе России в США. Заложенный в мае 1899 года (по некоторым документам — в декабре 1898 года), в январе 1901–го крейсер уже вступил в строй. 10 марта того же года Филадельфия тепло попрощалась с русским красавцем, который номинально значился как один из самых быстроходных кораблей этого класса в мире. Еще бы! Проектная максимальная скорость — целых 23 узла (42,6 км/ч)! Увы, расхожее мнение о том, что «Варяг» являлся не только самым сильным, но и самым быстроходным крейсером мира, абсолютно несостоятельно. Для примера, только в российском флоте второй и третий корабли после «Варяга» — «Аскольд» и «Богатырь», разрабатывавшиеся по одному техническому заданию, развивали идентичную скорость («Богатырь» умудрился на приемных испытаниях разогнаться до 23,5 узла). В июле 1900 года американцы разогнали крейсер аж до 24,59 узла, но на очень короткое время. Дальше начались неприятности.

В ходе испытаний на «Варяге» были пережжены котлы, после чего он едва давал 19–20 узлов (35–37 км/ч), да и те держал нестабильно. Так что рысак изначально оказался стреноженным. С безнадежно испорченными машинами, о чем, кстати, упоминает военный историк С. Семанов в книге «Последние адмиралы», проку при эскадре от крейсера было мало, и ему нашли самое разумное применение — показ флага и стационирование в корейском порту Чемульпо. (Так что Алексеев, а с ним Старк и другие старшие офицеры, принимали не только гибельные для флота решения.) Странно, что об этом «скоростном неприличии» корабля мало кто упоминает, кроме нескольких авторов, но зато настойчиво выдвигается версия о «подставе лучшего из лучших». К слову, о «мучениях» с машинами и котлами Никлосса рассказывает и писатель Виктор Катаев в своей замечательной монографии «Крейсер «Варяг». Легенда российского флота».

Имел крейсер и ряд серьезных конструктивных недостатков. О чем думали в морском ведомстве, заказывая корабль с 36 орудиями калибра от 152 до 75 и 37 мм, абсолютно не предусмотрев защиту их прислуги, непонятно. Ведь прошедшие совсем недавно Американо–испанская и Японо–китайская войны отчетливо продемонстрировали страшную разрушительную силу скорострельных пушек. Конечно, наличие бронепалубы и боевой рубки, обшитой стальными плитами толщиной 15 см, давало экипажу некоторую уверенность. Радовали моряков и шесть торпедных аппаратов, но вот орудия… Прикрыть их пусть не башнями, но хотя бы щитами можно было? Комендоры двух носовых и шести кормовых 152–мм пушек, разнесенных по бортам, встречали град осколков грудью, что позднее и привело к высоким, неоправданным потерям. Так что «самый мощный» оказался скорее самым красивым. Для корабельной архитектуры начала прошлого века крейсер выглядел шикарно, не перегружая свой силуэт массивными надстройками и выдающимся далеко вперед, по моде того времени, шпироном — тараном. Палево–белая окраска при черно–оранжевых симметрично установленных четырех трубах делала,«Варяг» всеобщим любимцем эскадры и многочисленных фотографов. Снимки потрясающе красивого корабля обошли тогда весь мир. Остальные крейсера на его фоне смотрелись явно неубедительно. «Аскольд» просто вызывал недоумение, вздев к небу кроме двух мачт еще и целых пять (!) тонких, будто отощавших, труб. Правда, этот корабль имел великолепные германские машины и, в отличие от нашего героя, проблем с ходом не имел. Надо признаться, что и «родственник» «Варяга» броненосец «Ретвизан» тоже был по–корабельному до неприличия красив и лаконичен. Променад порт–артурских обывателей всегда состоял из дефиле по набережной и небрежного лорнирования трех флотских жемчужин: «Варяга», «Ретвизана» и «Цесаревича».

Поражал корабль и целым рядом технических новинок: от телескопических мачт, стеньги (верхние части) которых задвигались внутрь при переходе под низкими мостами, до роскошной, изысканной мебели офицерских кают и салонов, полностью сделанной из штампованного… металла! Ненадолго задержавшись в Порт–Артуре и проведя время в бесконечных ремонтах и регулировке машин, «Варяг», перекрашенный в оливковый цвет, ушел, а изучать корабли русской эскадры стали японские шпионы, наводнившие Порт–Артур задолго до начала войны.

Оказавшись в Чемульпо, русский крейсер действительно подавлял своей мощью. На рейде, после «Варяга», взгляд мог задержаться разве что на британском «однокласснике» русского стационера — бронепалубном крейсере «Тэлбот». Этот тип корабля, некогда вызвавший переполох в морском ведомстве своими техническими характеристиками и послуживший толчком к появлению «Паллады» и «Авроры», теперь не только смотрелся неубедительно (вес 5600 тонн против 7022 тонн у «Варяга»), но и «недотягивал» по вооружению. Имея 25 орудийных стволов, англичане невольно диву давались авторитету и значимости посла Павлова, чью бесценную жизнь охраняли 36 пушек, не считая артиллерии «Корейца». Думается, информация о печальной судьбе машин «Варяга» до японцев не дошла, учитывая численность и состав подошедшей эскадры контр–адмирала Уриу. Но об этом позднее.

Сейчас японцы готовят удар и вторжение в Корею. Чемульпо — морские ворота в Сеул. Порт и столицу разделяют всего 26 километров. В воздухе висит тяжелое ощущение грядущего кровопролития. Командир «Варяга» капитан 1–го ранга Всеволод Федорович Руднев проводит бесконечные совещания со своим другом, командиром «Корейца» Григорием Павловичем Беляевым. Уже витает вокруг запах войны, и тревогу этих двух офицеров понять можно. Посол Павлов никаких собственных инструкций не дает, сам находясь в информационном вакууме. К тому же этот чиновник, судя по отсутствию необходимой инициативы, в передряге, которую уже предчувствует, никогда не бывал. Из Сеула идет поток телеграмм наместнику. Ответ Алексеева уклончив, в духе будущего 1941 года — на провокации не поддаваться, сохранять спокойствие.

По версии B. C. Пикуля, Павлов вызвал Руднева в Сеул: «Всеволод Федорович, — сказал он Рудневу, — я не уверен, что Петербург информирован о нашем положении, и поэтому «Кореец» хорошо бы отправить в Порт–Артур с дипломатической почтой». Руднев ответил:

— Я вообще не понимаю, зачем наместник заслал моего «Варяга» в Чемульпо… Не кажется ли вам, господин посол, что наши корабли уже обречены на гибель? Скорее всего, мы будем интернированы.

— До этого не дойдет. Японцы за последние годы цивилизовались достаточно, если разрыв и произойдет, то прежде всего последует официальное объявление войны…» Здесь Пикуль лукавит и, по–советски «отхлестав» царедворцев за «глупые директивы», невольно бросает тень на компетентность командира корабля. Действительно, представить, что до офицера не довели боевой приказ и не поставили конкретной задачи, просто немыслимо! Конечно, Руднев все отлично понимал и пребывание вверенного ему корабля в корейском порту упущением командования считать не мог. От его «Варяга» в случае боя в составе артурской эскадры толку было бы немного, и нахождение корабля в Артуре ситуацию никоим образом не меняло. Все последующее в этом диалоге могло быть абсолютной правдой, и войн без объявления тогда можно было насчитать по пальцам одной руки. Капитану крейсера стоит посочувствовать. Он отвечал за судьбу своих кораблей и за жизнь почти 700 человек в экипажах, думал о сохранении престижа России и чести Андреевского флага.

Не получив вразумительных директив от Павлова относительно дальнейших действий в быстро меняющейся обстановке, командир стационера принимает единственно правильное решение — отправить «Кореец» в Порт–Артур. Его друг и соратник капитан Беляев попытался вырваться из Чемульпо, но выход уже был блокирован, и канонерская лодка, чудом избежав попаданий трех выпущенных в нее торпед и огрызнувшись огнем, вернулась к крейсеру. Ситуация накалялась до предела. Японцы не только преградили русским путь, но и готовили высадку десанта. Связи нет — противник уже контролировал телеграф! Японцы еще с 3 января ввели новые правила отправки телеграмм, распространив их на ряд корейских станций. Корейцы подобному произволу не противились, и к концу месяца любые депеши просто арестовывались без уведомления посылателя. Чемульпо к этому моменту был буквально наводнен японской агентурой, что еще более осложняло положение русских.

Наконец от Павлова и американского атташе, прибывшего из Шанхая, капитан Руднев узнает о высадке японцев в Корее (район Пусаня) и возможном начале боевых действий 27 января. Но посол дальнейших инструкций не дает и дать не может — голову потеряли чины и позначительней. Начинать «свою», местную войну капитан 1–го ранга Руднев права не имеет. Для этого нужно не только гражданское мужество, но как минимум колоссальный дар предвидения. Требовать от командира стационера, находящегося в чужих водах, принятия подобного решения, да еще с учетом воспитания, менталитета и традиций того времени, — глупость. Да и проявление любой инициативы во флоте (в царском, как и в советском) — вещь немыслимая. В этой неопределенности Руднев метался между долгом и приказом (а точнее, отсутствием такового), и ему было проще погибнуть на мостике, чем взять на себя ответственность за принятие решения при такой сумме неизвестных исходных данных. Сейчас многие историки обвиняют его в необдуманных действиях, приведших к потере двух русских кораблей в первые часы начавшейся войны. Ну что же, каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны. Нет сомнений — тогда офицер поступал правильно!

Непосредственно «Варяг» не атакован, а японские миноносцы и крейсер «Чиода» подошли вплотную, направив на русские корабли жерла орудийных стволов и торпедных аппаратов, демонстрируя желание обеспечить ход операции на берегу. Атаку «Корейца» можно с уверенностью расценить как провокацию. Но означает ли это войну? Ночь прошла тягостно и тревожно. Комендоры русских орудий не смыкали глаз, готовые в любой момент открыть ответный огонь.

26 января 1904 года через «Канал летающей рыбы» (узкий фарватер с отмелями) прошел японский конвой. Транспорты с десантом прикрывали три легких крейсера и четыре миноносца. Они беспрепятственно высадили войска на корейском побережье. Российский историк А. Широкорад, приводя общее количество орудий, прямо заявляет об оплошности Руднева По его мнению, «Варяг» обладал весомым огневым преимуществом, но капитан даже не развел пары! А ведь были еще и «специальные тараны» (по Широкораду), и, развеяв десант, русские корабли могли изменить ход первого периода войны. Предположение смелое (даже гипотетическое отражение десанта не помешало бы японцам блокировать русские корабли и лишь привело бы к их скорейшему уничтожению), но… Нет приказа! Артур недосягаем, Павлов молчит! Вернувшись после неудачного прорыва, капитан 2–го ранга Беляев докладывает флагману:

— Атакован минами (торпедами), открыл ответный огонь, — и, помолчав, добавляет:

— Неужели, Всеволод Федорович, война?

Утвердительного ответа капитан «Варяга» дать не может!

И уж тем более, разведя пары, ринуться в узкий канал отражать десант. При наличии у противника четырех миноносцев подобная попытка превращается в самоубийство. Да еще при ограниченном маневре и невозможности дать полный ход, что является залогом успешного отражения торпедной атаки. Сейчас уже нетрудно предположить, во что вылился бы для «Варяга» подобный бой. Известный военно–морской историк, профессор и капитан 1–го ранга БД. Доценко в своей нашумевшей книге «Мифы и легенды российского флота», касаясь щекотливой темы «инцидента в Чемульпо», попытался вскрыть всю неразумность принимаемых Рудневым решений, приведших к плачевному результату — гибели российских кораблей. Интересно его замечание о качестве стрельбы «Варяга». «Есть основания считать, что артиллерия (русских) применялась не совсем грамотно. Японцы имели огромное превосходство в силах, которое они с успехом реализовали. Это видно из тех повреждений, которые получил «Варяг». Как утверждают сами японцы, в бою при Чемульпо их корабли остались невредимыми». Эта цитата относится к сражению, происшедшему во время неудачной попытки прорыва сквозь строй эскадры Уриу. Но сути это не меняет. Вряд ли русские комендоры стреляли бы лучше при отражении японского десанта на корейский берег. Впрочем, об артиллерийской подготовке мы еще поговорим.

Что касается японских миноносцев, то их действия в ту войну заслуживают высочайшей оценки. Еще до страшной катастрофы при Цусиме в мае 1905 года, когда уже разбитую эскадру адмирала Рожественского эти маленькие, веретенообразные демоны смерти (водоизмещение миноносцев того времени едва доходило до 300 — 400тонн) терзали практически всю ночь, атакуя торпедами одиночные русские корабли с запредельно коротких дистанций в 100 — 150 метров, в Артуре, намного раньше, их доблесть оценили все русские моряки.

Когда участь I Тихоокеанской эскадры была уже предрешена и японцы начали планомерное уничтожение кораблей России в гавани, гражданское мужество проявил капитан 1–го ранга Н. О. Эссен — будущий командующий Балтийским флотом. Не желая бесславно погибать в порт–артурской западне, он, с разрешения начальства, повел свой броненосец «Севастополь» в прорыв. Корабль, подобно «Варягу», от рождения страдал дефектами машин левого борта и, замеченный японцами, сумел добраться лишь до бухты Белого Волка (недалеко от Порт–Артура). Этот последний русский броненосец адмирал Того решил уничтожить любой ценой, бросив почти все миноносцы своего флота и даже паровые катера с броненосцев «Фудзи» и «Микаса» в страшную, самоубийственную атаку.

«Севастополь», обложившись противоторпедными сетями (специальные приспособления, предохраняющие линкор или крейсер от попаданий торпед), отбивался, как израненный лев от стаи гиен. Непрерывные атаки японцев продолжались каждую ночь с 27 ноября по 3 декабря. Под градом торпед, выпускаемых в упор, броненосец на стоп–анкере (якорь, позволяющий зацепиться за берег) подтянулся кормой на мелководье, чтобы окончательно не затонуть, и продолжал вести ураганный огонь по наседающему противнику. О действиях японских морских истребителей пишет участник боя лейтенант Дмитриев: «Японцы, несмотря на слепившие их прожектора, на убийственный огонь наших орудий, неумолимо шли вперед, поддерживая расстояние, как на маневрах. Подойдя ближе, выпускали торпеды и затем в том же порядке уходили на юго–восток. В этом стройном движении была такая уверенность много и хорошо плавающих людей, что невольно вырвалось:

— Ловко идут! Равнение как держат! Точно по дальномеру!

Когда имеешь дело с таким противником, то любая удача еще более поднимает дух». Плотность огня «Севастополя» была почти пулеметной, и в маленькие корабли японцев стреляли даже офицеры из револьверов. С таким же врагом предлагалось встретиться и «Варягу», да еще при наличии у противника трех легких крейсеров. В эту первую для себя войну с сильной европейской державой японцы сражались отчаянно и с потерями не считались! Так что результаты неслучившегося отражения десанта предсказать нетрудно.

Но даже если виртуально допустить подобный бой, где гарантия, что на чудом уцелевший и вернувшийся на рейд крейсер не примчится из Сеула посол Павлов и, схватившись за голову, не передаст срочную телеграмму за подписью наместника Алексеева, в которой правительство микадо извиняется за инцидент с атакой «Корейца» (в тумане не разглядели) и выражает уверенность, что Россия поймет притязания Японии на земли Кореи. В этом случае Рудневу остается лишь доложить, что, к сожалению, войну он уже начал, и, став виновником международного скандала, спокойно уединиться в своей каюте и либо написать рапорт об отставке, либо в ствол револьвера — воды и ствол в рот — по старой флотской традиции- В реальности капитан сохранил достойное хладнокровие и проявил недюжинную выдержку.

Тот же историк Широкорад пишет; «За несколько дней до начала войны царь Николай II публично заявил в присутствии иностранных дипломатов, что введение японских войск в Корею — это casus belli, то есть повод к войне с Россией. А вот до офицеров Дальневосточной эскадры эти слова доведены не были! Но Руднев уже своими глазами видел десант японцев. А он был не просто капитаном 1–го ранга, а командиром стационера, обязанного защищать интересы государства за тысячи километров от границы». Здесь явно определенная неувязка — словесные эскапады императора до офицеров не довели, но они, находясь в нейтральном корейском порту, должны защищать государство. Какое? Если Корею, то где приказ? Наличие десанта на чужой территории — еще не повод к открытию огня. Самураи высаживались в Инчхоне (Чемульпо), а не во Владивостоке! Так что же требовать от Всеволода Федоровича Руднева? Он офицер, а не военный аналитик, и уж тем более не ясновидящий. Какое тут разведение паров, если сам посол Российской империи в Корее впал в коматоз. «Варяг» якорей не поднял! Японцы без стрельбы обосновались в городе, а у острова Филипс неясными бликами мелькнули зловещие тени — эскадра Уриу перекрывала единственный выход в море. Наступало утро 27 января 1904 года Приближался последний парад.

Теперь обратимся к двум рапортам самого В. Ф. Руднева один — наместнику, от 6 февраля 1904 года, другой — управляющему Морским министерством, от 5 марта 1905 года. Несмотря на почти годовую разницу в написании этих документов, они содержат практически идентичную информацию. Капитан «Варяга» был предельно честен, и излишнюю его эмоциональность можно понять. Старшим на рейде Чемульпо, как уже отмечалось, являлся капитан–коммодор Бейли. К этому англичанину и обратился командир крейсера еще 26 января, посетив «Тэлбот» и «холодно побеседовав». Это уже не из рапорта. Так пишет АЛ. Степанов в романе «Порт–Артур». Он постарался собрать гигантский архивный материал, встречался с десятками очевидцев, но закончил свое произведение в 1941 году, что уже говорит о многом Отображать в те годы реальные события было делом непростым Конечно, британцы без обиняков поддерживали Японию, но присутствие целой международной эскадры заставляло создавать видимость «fair play» — честной игры. Руднев, знавший о разрыве дипломатических отношений между Россией и Японией из донесений посла от 24 января, но не уверенный окончательно в начале военных действий, попросил англичанина прояснить обстановку. Бейли, по нормам международного права того времени и по долгу старшего офицера на рейде, отправился с визитом к японскому адмиралу. Степанов считает, что именно тогда Сото Уриу предложил Бейли взятку за попытку убедить капитана «Варяга» не взрывать крейсер, если прорыв не удастся. Поверить в эту версию трудно — события могли развиваться непредсказуемо: от интернирования русских кораблей до гибели Руднева в бою. Доподлинно известно главное: Бейли прямо заявил японцу, что не допустит нападения на рейде и даст отпор всеми силами и средствами объединенной эскадры. Контр–адмирал Уриу идет на соглашение весьма охотно, понимая, что для кораблей России это уже ничего не меняет.

Японцы занимаются захватом города, пока стоящие у бортов «Варяга» миноносцы–соглядатаи держат его в прицелах своих торпедных аппаратов — на случай, если Руднев все же отважится развязать свою маленькую «победоносную» войну. Наконец

27 января в 7 часов 30 минут утра все стационеры, кроме русского, были извещены, что война объявлена и адмирал Уриу атакует силами своей эскадры корабли Российской империи прямо в гавани, если до полудня они не покинут Чемульпо. Этот ультиматум доставил на «Варяг» капитан «Паскаля» Виктор Сене, безусловно симпатизировавший русским.

B.Ф. Руднев снова отправляется на «Тэлбот» — на очередное совещание. Здесь, по сути, альтернативы уже не было: либо выходят русские, либо они остаются, а рейд покидают корабли международной эскадры. Все заверения Бейли о поддержке «Варяга» и «Корейца» развеялись как дым. И дело не только в безвольном поведении командиров стационеров. Чемульпо уже контролировали японцы, да и выступать в роли третейских судей никто не пожелал. В такой ситуации каждый думает о себе, и подвергаться риску быть расстрелянным вместе с русскими охотников не нашлось. К тому же большинство «союзников по борьбе с тонхаками» подобная ситуация устраивала—британцы и янки завуалированно поддерживали Японию. Пожалуй, только французы и итальянцы смотрели на все происходящее как на опасное и волнующее приключение, свидетелями которого им посчастливилось стать. Меньше всего капитанов волновали нарушение нейтралитета Кореи и то, что порт Чемульпо уже окрасился в цвета флагов Страны восходящего солнца.

Сэр Бейли долго не тянул и вручил капитану русского корабля следующее послание, переданное через консула (по AJHL Степанову): «Командиру крейсера «Варяг» Императорского российского флота. Сэр! Ввиду начала военных действий между Японией и Россией я имею честь почтительнейше просить Вас покинуть со всеми судами, находящимися под Вашей командой, порт Чемульпо до полудня 9 февраля (27 января по русскому стилю) 1904 года В противном случае я атакую Вас в порту. Имею честь быть Вашим почтительнейшим слугой.

C. Уриу, контр–адмирал Императорского японского флота и командующий японской эскадрой на рейде в Чемульпо».

Русский капитан, похоже, только сейчас вздохнул с облегчением:

— Господа, мои корабли до полудня покинут гавань и примут бой. Честь имею.

Ошеломленный Бейли фальшиво воскликнул;

— Но это безумие! —

Всегда эмоциональный Сене принялся с восторгом трясти руку Руднева;

— Вы… вы настоящий храбрец! Я не нахожу слов!

Командир итальянского крейсера «Этна» капитан Бореа,

вскинув ладонь к козырьку, смущенно промолвил;

— Синьор, я могу только аплодировать. Храни вас Господь!

Отдав честь, капитан «Варяга», в сопровождении мичмана Нирода, отправился к шлюпке. Возле его корабля уже не маячили японские миноносцы и крейсер «Чиода», прибывший сюда, в Чемульпо, еще год назад. Он также бесследно исчез. Контрадмирал Уриу стягивал свои силы в единый кулак, готовясь либо дать русским бой, либо принять их капитуляцию. Тогда противники еще не знали друг друга, и в реальности предстояло первое серьезное столкновение «больших кораблей» в начале XX века. О том, что ночью эскадра Старка была атакована миноносцами адмирала Того, капитан Руднев, разумеется, не подозревал, и именно ему приходилось открывать счет в этой смертельной игре, где враждующие стороны сходились лоб в лоб, а не коварно торпедировали дремавшие на рейде корабли, как случилось в Порт–Артуре.

Нет сомнении в том, что офицеры, даже по незнанию недооценивая японцев, все же прекрасно осознавали, что прорыв, скорее всего, будет фатальным. Ни для кого не было секретом, что меч для «коварных азиатов» ковался в Англии, и это давало повод к размышлениям. Сыны божественного микадо не могли позволить себе стартовать с неудачи — это была их первая война с серьезным противником (разгром полуфеодального Китая и кровавая вакханалия в Корее в 1895 — 1896 годах были не теми конфликтами, где требуется высокое воинское искусство), и они воспользовались всеми преимуществами, которые так любезно предоставили им география, время и отсутствие здравого смысла в правящих кругах России.

Адмирал Того отрядил на расправу с «Варягом» и «Корейцем» (пароход «Сунгари», находившийся в Чемульпо, боевым судном не являлся) основательные силы, стремясь свести риск к минимуму. Русские корабли, готовые идти на прорыв, в строе пеленга (шеренгой) от острова Риху ожидали 6 крейсеров и 8 миноносцев, за кормой которых проступали очертания острова Филипс Уже во время боя в этой компании опознают и «старого приятеля» по стационированию — «Чиоду», но главным здесь был крупнейший корабль эскадры — броненосный крейсер «Асама». Этот «солист», построенный в Англии по проекту британца Ф. Уаттса, был отлично сбалансирован, нес 4 орудия калибром 203 мм и 14 шестидюймовых (152 мм) пушек Арсенал дополняли 4 торпедных аппарата и еще 20 орудийных стволов меньшего калибра. Одетый в бронированный пояс толщиной 178 мм, он надежно укрывал своего адмирала в массивной боевой рубке, защита которой была почти линкоровской — 356 мм! Правда, проектную скорость 22 узла он не держал, но при целой своре легких крейсеров и миноносцев вопрос о преследовании и полном уничтожении противника, над которым поработает своими орудиями вышеописанный исполин, беспокоил Уриу меньше всего. Один «Асама» мог делать с «Варягом» все что хотел, выбрасывая в бортовом залпе почти вдвое больше стали, чем русский крейсер. И все же на участие в первой ответственной операции у берегов Кореи адмирал Того выделили боевой отряд 2–й эскадры Императорского флота Японии.

Уже приняв решение, капитан В. Ф. Руднев собрал офицеров и сообщил им о начале военных действий. Он приказал мичману Черниловскому–Соколу при угрозе захвата крейсера взорвать его. Это решение диктовалось соотношением сил. В 1829 году такой же приказ дал А. И. Казарский — капитан геройского брига «Меркурий», вступившего в неравный бой с двумя линейными кораблями турок

После короткой речи командира перед экипажем (смысл которой сводился к следующему: мы пойдем на прорыв эскадры, как бы сильна она ни была) в 11 часов 20 минут (согласно рапорту) «Варяг» снялся с якоря и начал свой путь в бессмертие (для одних) и скандальной известности (для других). Сцена прощания была щемящей до слез. Выстроенные «во фрунт» экипажи стационеров при проходе «Варяга» мимо их кораблей играли «Боже, царя храни». Оркестр крейсера отвечал им гимнами их держав. Виктор Сене напишет в рапорте своему начальству: «Мы салютовали этим героям, шедшим так гордо на верную смерть». Подобного история войн на море еще не знала! Позади крейсера снялся с якоря и пошел «Кореец», готовый до конца испить последнюю чашу с флагманом.

Сейчас большинство военно–морских специалистов сетуют на неразумность этого решения: тащить за собой тихоходную канлодку, когда нужна скорость при прорыве, — абсурд. Однако писать об этом намного проще, чем участвовать в том самом прорыве. Русские корабли на выходе из канала ждали 43 торпедных аппарата и 182 орудия эскадры, способной одним залпом выбросить 7 тонн (!) смертоносного груза. Не взять в бой «Кореец» — это заведомо лишить себя двух 203–мм орудий (калибр «Асамы»), одной 152–мм пушки и четырех 107–мм пушек, не считая торпедного аппарата и мелкокалиберной артиллерии. Правда, обе восьмидюймовки стреляли дымным порохом и долго перезаряжались, но главное — они стреляли! А не нанесение ли максимального ущерба врагу есть смысл боя? Что до скорости, то, во–первых, «Варяг», по сути, крался по фарватеру, полному отмелей, да и, если помните, ходок он был неважный. Во–вторых, Руднев меньше всего рассчитывал на ход своего корабля, имея под командованием бронепалубный крейсер, скорее попадающий под американскую классификацию скаутов–разведчиков или, по русским меркам, «истребителям торговли», мало приспособленных для подвигов такого рода. Но и имей крейсер исправные машины — шансов почти не было! В реальности «Варяг» шел на расстрел! На расстрел за ним шел и «Кореец».

Обозрев русские корабли в бинокль, контр–адмирал. Сото Уриу приказал поднять сигнал о сдаче. В своем рапорте Руднев этот сигнал упоминает, но ответа на него русские не дают. Хронометр отсчитывает последние секунды перед залпом. Дебютирующим японцам нужна только победа! Русским нужно другое — как можно дороже продать свои жизни! Обвинять капитана крейсера в том, что он отправился «отрабатывать номер» перед лавиной будущих упреков начальства, его же и подставившего своей нерасторопностью и недальновидностью, просто язык не поворачивается. В тот момент, находясь за заслонками смотровых щелей рубки, о своей будущей карьере Всеволод Федорович Руднев не задумывался. Он не послал корабли на смерть, а повел! Разница существенная! Шансов остаться в живых у капитана 1–го ранга было чуть больше, чем у застывших со снарядами в руках комендоров орудий крейсера! И все же в предстоящем бою Руднев, ни на минуту не прекращавший выполнение своих обязанностей, был ранен осколком в голову (по другой версии, контужен). Но и тогда, получив первую помощь, капитан не оставил свой пост и, перевязанный, вышел на крыло мостика, желая воодушевить матросов.

В 11 часов 45 минут «Асама» (в некоторых источниках — легкий крейсер «Нанива» — бывший флагманский корабль адмирала Того во время войны с Китаем, а теперь флагман Уриу) дает первый пристрелочный выстрел для определения дистанции и, не дождавшись, когда опадет серо–зеленый столб воды при недолете, передает откорректированную дистанцию остальным кораблям. «Чиода» открывает огонь вторым, после чего начинает работу вся эскадра. Миноносцы держатся за строем крейсеров, готовые по первому сигналу обрушиться на израненного врага и добить его торпедами. «Варяг» на огонь не отвечал, сокращая дистанцию, что разумно при выяснении отношений с таким бойцом–тяжеловесом, как «Асама». Орудия крейсера заговорили, когда противников разделяли 45 кабельтовых (более 8 км). Японцы к этому моменту уже изрядно пристрелялись, да и в первой фазе боя «Варяг» мог отвечать двумя–тремя орудиями правого борта, сближаясь с противником под острым углом. Уриу свой шанс упускать не хотел, и его армада начала скатываться на зюйд (к юго–западу от острова Филипс). Контр–адмирал шел на пресечку курса русских, перекрывая выход в море и ставя под кинжальный огонь всей эскадры один бронепалубный крейсер. По «Корейцу» огонь не велся вообще, но свою роль в этой трагедии он все же сыграл…

Бой длился уже 27 минут, когда при проходе траверза острова Иодольми были перебиты рулевые приводы и избиваемый «Варяг» рыскнул на курсе. (Рысканье — произвольное уклонение корабля в сторону от курса) Именно в это время сталью осколков снаряда, попавшего в рубку, и был ранен капитан и убиты его горнист и барабанщик Комендоры крейсера выкашивались осколками, словно по кораблю хлестали из чудовищной митральезы. Оттаскивая убитых, другие моряки становились к оптике прицелов и снарядной подаче, продолжая стрелять, стрелять, стрелять, пока очередной японский снаряд не поражал этих доблестных людей у их орудий и не калечил станины, стволы и надстройки крейсера.

К 12 часам 15 минутам правый борт «Варяга» уже был истерзан, и корабль, пытаясь выйти из‑под огня и едва управляемый работой винтов, на время дал задний ход и стал медленно разворачиваться. Затем случилось непредвиденное. Вибрируя корпусом, с металлическим скрежетом крейсер вполз на каменистую отмель. Это была кульминация битвы, когда неподвижный исполин был засыпан градом лиддита (взрывное вещество, начиняемое в снаряды). Казалось, по палубе пронесся огненный смерч! «Кореец» прикрыл флагмана, дав несколько залпов и скрыв его в густом черно–желтом дыму от выстрелов тех самых, так не полюбившихся историкам, восьмидюймовых орудий. Японцы, похоже, не догадывались о бедственном положении «Варяга», но ситуацию, ставшую критической и безнадежной, изменить уже ничто не могло. Избиваемый снарядами, с горящей кормой, «Варяг» был обречен! И тут случилось то, что многие посчитали чудом. То ли от ударов снарядами, то ли от работы винтов, но крейсер неожиданно сошел на глубокую воду, имея в обшивке днища внушительную пробоину. (Кстати, факт посадки на мель, упущенный большинством историков и не отображенный в рапорте Руднева, подтверждают и поздние японские документы.) Развернувшись и подставив левый, неповрежденный борт, русский крейсер огрызнулся огнем кормовых плутонгов (батареи из нескольких орудий, стреляющих по одной цели) и начал отход. Руднев посчитал, что именно в этот момент «Асаме» дали сдачи. Сам «Варяг» уже начал садиться кормой и получил крен на правый борт. С итальянского стационера «Эльба» сделали снимок, ставший впоследствии знаменитым, — подбитый и садящийся в море крейсер волочит за собой жирный, извилистый шлейф густого дыма…

Прорыв, как и предполагалось, не получился. В 12 часов 45 минут, практически через час после боя, японцы отстали, а точнее, они почти не преследовали доблестный русский корабль, и «Варяг» стрельбу задробил (окончил). Примечателен интересный факт погони броненосного крейсера «Асама» за русскими, о чем упоминает в своей работе Виктор Катаев. Восьмидюймовые снаряды японского корабля накрывали «Варяг» и у места якорной стоянки, что послужило причиной объявления боевой тревоги оставшимися в Чемульпо кораблями союзной эскадры. Лишь после этого, следуя приказанию Уриу, «Асама» ретировался и «Варяг» смог занять то самое место на рейде, с которого совсем недавно ушел в бой. Позднее перед начальством отчитались: 39 погибших и почти 100 раненых, из которых 70 человек тяжело. Все дальнейшее происходит почти сразу после боя — с момента постановки израненного крейсера на якорь в том же месте, откуда он час назад начал свой путь в легенду.

Как уже отмечалось, писатель А. Н. Степанов в романе «Порт–Артур» приводит версию сговора коммодора Бейли с японцами. Ему, дескать, заплатили хорошие комиссионные, и раненому Рудневу он настоятельно порекомендовал корабль не взрывать, а топить открытием кингстонов (специальных кранов, впускающих забортную воду внутрь корабля). Однако в самом рапорте, без литературных домыслов, В. Ф. Руднев прямо указывает. «Пришлось остановиться на потоплении крейсера вследствие заявления иностранных командиров не взрывать корабль ввиду крайней опасности для них и тем более, что крейсер уже начал погружаться в воду». Стоит добавить, что артиллеристы японской эскадры действительно «успешно реализовали свое огневое преимущество», — по меркам того времени от крейсера толку было уже мало. Русский капитан подчеркивает в том же первом донесении: «Не желая дать неприятелю возможность одержать победу над полуразрушенным крейсером…» Верный долгу и не желая оказаться неблагодарным в отношении командиров стационеров, чьи санитарные команды без устали работали на палубе, перевязывая раненых русских моряков и свозя их на свои суда, Руднев пошел навстречу пожеланиям офицеров. «Кореец» взорвали. «Варяг» затопили, открыв кингстоны и клинкеты.

Последнее время многие историки вменяют это Рудневу в вину, утверждая, что он «подарил» крейсер японцам. Во время отлива погибший герой больше чем на четыре метра «вырастал» из воды, и японские специалисты без труда ввели его в строй своего флота, поменяв, к слову, детали котлов, артиллерию и изменив часть внутренних помещений. В частности, корабельные гальюны (уборные) перестроили под низкорослых, тщедушных японцев. Получив новое имя «Сойя» и став учебным, крейсер ходил под японским флагом до момента его покупки Россией в 1916 году.

О факте «сдачи» корабля японцам пишет и профессор В. Д. Доценко: «Крейсер, по существу, был «подарен» японскому флоту. Мотивировка Руднева, что взрыв мог повредить иностранные корабли, несостоятельна». В оправдание капитана «Варяга» стоит отметить, что о тревоге за свои сгационеры высказались почти все командиры. Виктор Сене, капитан французского крейсера «Паскаль», в своем рапорте начальству не забыл отметить это решение русского командира Руднев действительно не стал устраивать на рейде «маленькую Хиросиму», взрывая искалеченный крейсер с оставшимся боезапасом. Рейд Чемульпо невелик, и таскать на буксире погружающийся корабль, подыскивая безопасное место, одновременно занимаясь эвакуацией экипажа и перевозкой раненых на суда международной эскадры и берег (часть тяжелораненых варяжцев осталась в госпитале Чемульпо), — занятие бесперспективное. Крейсер мог от полученных пробоин лечь на грунт в самом неподходящем месте. Важен и психологический фактор: после страшного часового боя корабль флага перед врагом не спустил, дрался с целой сворой крейсеров и миноносцев, понес тяжелые потери, что же еще требовать от русского капитана? Этот храбрый офицер, впервые столкнувшись с японцами, не мог предвидеть и ход самой войны, и виртуозность инженеров и водолазов спасателей контр–адмирала Араи Юкаи. Это его специалисты позднее поднимут «Варяг». Русско–японская война явила миру такое количество различных инноваций в области научно–технического прогресса, что военным морякам можно только посочувствовать. Очень скоро их шаблонное мышление и методики обучения, принятые в середине XIX века, потребуют кардинального пересмотра Война лишь убыстрила этот процесс.

Возвращаясь к «роковой ошибке с затоплением корабля», отмечу интереснейший факт: японцы начали восстановительные работы на русском крейсере задолго до капитуляции Порт- Артура и подняли «Варяг» 26 июля 1905 года, почти сразу включив его в состав своего флота Об этих работах знали и офицеры I эскадры, что больно ранило сердца русских моряков. Однако складывается впечатление, что чудеса гениального японского «реставратора» адмирала Сибаямы (этот человек возглавлял отдел флота по подъему затопленных судов) остались тайной за семью замками. Иначе как объяснить, что капитан 1–го ранга Э. Н. Щенснович, подписавший акт капитуляции Артура от лица флота, передал свой броненосец «Ретвизан» (строился в США одновременно с «Варягом») вместе с «остальным морским имуществом крепости» (формулировка из документа). Разрушили на вверенном капитану корабле все, что можно и нельзя, и предположить, что негодный броненосец японцы восстановят за считаные месяцы, Щенснович, разумеется, не мог. Переименованный в «Хизен», «Ретвизан» еще долгое время будет верой и правдой служить флоту микадо и в годы Первой мировой войны с броненосным крейсером «Асама» (убийцей «Варяга») пробороздит Тихий океан в поисках германской эскадры вице–адмирала фон Шпее. Вот парадоксы истории и судеб корабельных. Хотя прискорбно сознавать, что «Ретвизан», как и «Варяг», выходит, тоже «сдали». Только историки на этом внимания не заострили. Также «подарили» японцам броненосец «Полтаву», переименованный в «Танго», броненосец «Пересвет», получивший новое имя «Сагами», и броненосец «Победу». Последний под именем «Суво» тоже сражался в годы мировой войны. Большинство кораблей топились в спешке, часто под огнем противника, но и это не оправдывает их капитанов. Крейсер 2–го ранга «Боярин», базировавшийся во Владивостоке во время одного из выходов, сел на мель и был… просто брошен офицерами и экипажем! И это без всякого присутствия неприятеля и его огневого воздействия. Дескать, после войны разберемся.

Как видим, недооценка противника и стереотипное мышление сыграли свою роль, причем здесь речь идет о броненосцах (случай с «Боярином» даже упоминать стыдно — историки его «деликатно забыли»), а не о крейсере 1–го ранга! Разумеется, офицеры не сомневались в своем образцовом выполнении воинского долга. Так, капитан 1–го ранга Дмитриев, командир «Пересвета», после попадания в его корабль 10 японских снарядов и опасаясь взрыва (!) открыл кингстоны и посадил броненосец на грунт артурского рейда. После затопления на мелкой воде офицер приказывает подорвать все, что имеет хоть какую‑нибудь ценность. Сомнения его не терзают, и слухи о ремонте «Варяга» кажутся, очевидно, чем‑то далеким и фантастическим. Лейтенант Черкасов, руководивший разрушением «Пересвета», искренне пишет, перечислив все повреждения броненосца: «Из всего этого видно, что поднять корабли, затопленные в Артуре, представляется делом весьма сложным, трудным, кропотливым и страшно дорогим. Починка кессонами (приспособление, позволяющее заделывать огромные пробоины корабля на плаву, не прибегая к постановке в сухой док), как чинили мы свои корабли, теперь невыполнима, так как кессон может присосаться только к находящимся на плаву кораблям. Следовательно, для подъема наших кораблей японцам придется построить кругом каждого броненосца по сухому доку и, откачав воду, чинить повреждения, если только от стоянки на грунте корабли не развалятся сами собой. Понятно, что постройка одного только такого дока займет два–три года работы и обойдется дороже современного броненосца!» и т. д.

Кстати, абсолютно так же думали и англичане — главные законодатели военно–морских технологий. Однако появлялся гениальный Сибаяма, и начиналось что‑то невероятное! Не прошло и года, как уже другой русский офицер, капитан В. Семенов, напишет в своем дневнике: «17 августа 1905 года «Пересвет» вышел из дока и пошел куда‑то… Боже, какой позор! Больно глядеть. Как ударило по сердцу! Идет под своими машинами, под японским флагом!» Добавлю: «Пересвет» пошел в Японию на перекраску и участие в большом параде в честь победы над Россией. История печальная, но снимающая с капитана 1–го ранга В. Ф. Руднева все обвинения. Если, конечно, подходить к эпопее с «Варягом» объективно.

Нельзя исключить и версию о полной уверенности командира корабля в скорой победе над японцами и, разумеется, вводе в строй «Варяга» под родным флагом. А в этом случае уничтожение даже тяжело поврежденного корабля являлось бы откровенной глупостью, граничащей с преступлением. В успешный десант на Японские острова тогда верили все и даже всерьез готовились к параду в Токио. Достаточно почитать газеты того времени.

Теперь о потерях японцев и малоэффективной стрельбе русских в том знаменитом бою. Без сомнений, стреляли комендоры «Варяга» плохо! Даже в тех страшных условиях могли бы лучше. Однако этот порок был свойственен всему Тихоокеанскому флоту империи. Перед войной артиллерийским учениям времени уделяли очень мало, сказывался и дефицит снарядов, чаще доставляемых через всю страну по железной дороге из столицы либо же пароходами, что занимало долгие месяцы. Эскадра периодически меняла свой состав, пополнялась новыми кораблями, и в условиях бешеной гонки за лидерство в регионе учебе отводилась самая незавидная роль — последняя. В Петербурге торопились! Так, например, построенный во Франции эскадренный броненосец «Цесаревич» прямо с приемных испытаний в Средиземном море пошел на Дальний Восток! На усиление флота. При этом корабль имел серьезные проблемы с орудийными башнями и был боеспособен примерно на 60 процентов. Россия играла мускулами, но к серьезной войне здесь готова не была. И это объективная реальность, а не оправдание. Но и в этом случае моряки I Тихоокеанской эскадры стреляли намного лучше, чем артиллеристы русских кораблей II эскадры, погибшей при Цусиме в мае 1905 года. Это отмечают и японцы. «Варяг» же вступил в сражение с багажом боевого опыта, который имел. Долгое стационирование выучки экипажа не повышает, скорее наоборот. До Владивостока и Артура далеко, да и там каждый снаряд на вес золота. И все же в никудышной стрельбе русских в их первом бою позволю усомниться. В хронике службы крейсера часто упоминаются так называемые стволиковые стрельбы — огонь из мелкокалиберных пушек, прикрепленных к стволам орудий большего калибра. Так что капитан делал все что мог для поддержания боеготовности вверенного ему корабля.

В отчете Руднев пишет: «Итальянские офицеры, наблюдавшие за ходом сражения, и английский паровой катер, возвращавшийся от японской эскадры, утверждают, что на крейсере «Асама» был виден большой пожар и сбит кормовой мостик; на двухтрубном крейсере между труб был виден взрыв, а также потоплен один миноносец, что впоследствии подтвердилось». Увы, не подтвердилось!

За время боя «Варяг» выпустил 1105 снарядов, целясь в основном в «Асаму». Официальное издание японского Морского Генерального штаба «Описание военных действий на море в 37–38 гг. Мейдзи» (1904–1905 годы по европейскому летоисчислению) отмечает: «В этом бою (с «Варягом») неприятельские снаряды ни разу не попали в наши суда и мы не понесли ни малейших потерь». А в фильме, посвященном этим событиям и вышедшем к их столетию на канале РТР, потомки корейцев, живших в Чемульпо, пересказывают воспоминания своих близких и говорят прямо:

— Море выбрасывало тела моряков на берег, и наши родственники хоронили их недалеко от прибрежной полосы, в общей могиле. Тел японцев было очень мало, но и те подбирались конными разъездами и увозились. Значит, потери все‑таки были, и, скорее всего, японские информагентства того времени просто скрыли правду от своего народа. Слишком многое было поставлено на кон в этой первой войне с европейским государством.

Подобную практику японцы применяли и позднее. За примером есть смысл обратиться к хронике другой войны — Второй мировой. Япония вступила в нее в декабре 1941 года, одерживая одну победу за другой. К середине 1943 года этот калейдоскоп удач закончился, и начался период поражений и вынужденных отступлений. С июня того же года из японских университетов стали исчезать студенты, родители которых узнавали о судьбах своих детей лишь через несколько меся–цев. К этому моменту юноши проходили усиленную летную подготовку: стране катастрофически не хватало пилотов! Но оповещать об этом убаюканное победами население кабинет генерала Тодзио не считал нужным. Дальше — больше: в мае 1945 года, за несколько месяцев до полной капитуляции страны, население Японии было уверено, что война выигрывается! Куда там советскому агитпропу! Искусство обмана японцы довели до совершенства, это являлось частью их военной этики и комплекса «бусидо». И был ли на троне император Мацухито или Хирохито — значения не имело. Секретность — превыше всего!

Конечно, факт потопления миноносца утаить трудно, и его, разумеется, никто и не топил. Что же видели впечатлительные итальянцы и педантичные, дотошные в подобных делах англичане? И почему броненосный крейсер «Асама» после боя сразу ушел на ремонт? Японские источники хором твердят, что ремонт плановый, в основном очистка днища от ракушечника. Интересно, что это за плановый ремонт корабля первой линии и в первые дни начавшейся войны? А ведь флот Японии готовился образцово. Значит, в самый ответственный момент у «Асамы», и без того страдающего тихоходностью из‑за проблем с котлами, еще и днище обросшее. Скорость в таких случаях резко падает! Прилипшие ракушки и многометровые водоросли сильно снижают ход корабля. Преступная халатность, или все же «Варяг», как говорят моряки, «сорвал банк при отходе», сокрушив кормовой мостик японского тяжеловеса своими снарядами? Корабли японцы ремонтировали виртуозно и, главное, быстро, а откровенничать со своим населением, которое буквально впряглось в эту войну, рассказами о даже незначительных потерях среди героических экипажей флота было бы неразумно.

Результаты беспримерного сопротивления двух кораблей целой эскадре из 14 вымпелов отразил в своей великолепной книге «Господа офицеры» писатель А. Харитоновский. Исследователь, собравший колоссальный фактический материал, упоминает о 30 погибших японских моряках, захороненных после знаменитого сражения на берегу залива Асан. С этого забытого богом уголка броненосная эскадра Того 25 февраля 1904 года вышла на первую бомбардировку кораблей России в гавани Порт–Артура. Тут же, на скалах Асана, японцы построили станцию беспроволочного телеграфа. Харитоновский пишет и о 200раненых, отправленных на крейсере «Такачихо» в Японию. Даже если это преувеличение, то допустить, что «Варяг» и «Кореец» в течение часа, ведя интенсивный огонь и истратив более 1000 снарядов, ни разу не попали в корабли противника, просто невозможно. Да еще на расстоянии, для морского боя незначительном, — 7 километров! Вопрос этот не так однозначен, как трактует его японская историография, и остается открытым по сей день. Если вспомнить старую аксиому, что «объективности следует учиться у противника», то и тут наталкиваемся на несоответствие.

Дело в том, что сразу после войны японское правительство, отдавая дань глубокого уважения и преклоняясь перед мужеством, наградило капитана Руднева орденом Восходящего солнца. Высшей наградой самурая! Это как понимать? Как оценку неудачно проведенного боя? Японцы профинансировали и создание музея памяти героев в Сеуле. Будет ли нация, свято почитающая глубокие военные традиции и воинскую доблесть, оказывать подобные почести противнику, усилия которого оказались ничтожны? И будет ли он когда‑нибудь удален из списка тайн этого невероятного боя, категорично утверждать невозможно.

Еще большее удивление вызвала версия замечательного российского историка А. Б. Широкорада о возможности прорыва экипажей погибших кораблей, озвученная им в работе «Падение Порт–Артура». Историк считает, что Рудневу следовало возглавить моряков «Варяга», «Корейца» и парохода «Сунгари», и через сопки пробиваться навстречу вышедшим в рейд казакам Мищенко. Подобное решение могло существенно повлиять на оперативно–тактическую расстановку сил в самом начале войны. Версия писателя красива. Остается лишь уточнить, что Руднев и другие офицеры — профессиональные моряки, а не коммандос, подготовленные для подобных рейдов. Да, действительно на кораблях был большой запас винтовок, пулеметов и несколько легких орудий Барановского. Требовалось вооружить моряков, установить пушки на катера и уцелевшие шлюпки и с боем брать с моря уже захваченный японцами корейский порт. Мало того, что подобная операция требует длительной подготовки и специальных сил, но даже если представить невозможное, то как повести за собой людей, вышедших из страшного боя (по сути — расстрела) на новое самоубийство? И тем немногим, кто смог бы добраться до Чемульпо, а не погиб в момент высадки под шквалом японского огня, что делать? Сдаваться в плен, вести уличные бои или под огнем строиться в колонны и двигаться в сопки? Где‑то там, за многие сотни километров, рейдируют казаки Мищенко. Где конкретно? Как наладить связь? Да и знал ли капитан 1 -го ранга о планах армии в начавшейся кампании? Как видите, вопросов больше, чем ответов.

Версия эта красива лишь априори и так же неубедительна, как вид раненного в голову Руднева, сидящего на отбитом у японцев жеребце с палашом в руке, в окружении ошалевших от крови моряков. Сразу после сигнала горна — последний прорыв! В сопки, к казакам Мищенко, за лихим капитаном- рубакой! Можно ли такое представить, читатель? Думается, с трудом.

После «акта харакири» (обряда самоубийства), как высказался Хейхатиро Того о затоплении крейсера и взрыве «Корейца», их экипажи были приняты на борт кораблями международной эскадры под статусом «терпящих бедствие на море». Тяжелораненых иностранцы переправили в миссионерский госпиталь Чемульпо. Позднее, демонстрируя свою «цивилизованность», сюда прибыли врачи с крейсера «На- нива», принесшие подарки и выразившие свое восхищение поведением русских моряков в неравном бою. Эти эмиссары контр–адмирала Уриу низко кланялись и хитро улыбались, но появление их в госпитале носило исключительно разведывательный характер — японцев интересовали потери русских.

Под предлогом отсутствия инструкций своего правительства, в помощи пострадавшим морякам отказал командир американской канонерской лодки «Виксбург» — капитан Маршалл. Янки выслали несколько шлюпок, но перевозили русских раненых исключительно на французский крейсер «Паскаль». Это вызвало гневную реакцию у темпераментных французов и, к удивлению, задело англичан. Политика политикой, но в минуты тяжелых испытаний люди должны оставаться людьми. «Американский флот еще слишком молод, чтобы проникнуться идеями морского братства», — укололи американских моряков британские газеты.

Большую часть пострадавших экипажей взяли на борт французы. Капитан Виктор Сене любезно предоставил каюты своего стационера и для представителей русской дипломатической миссии в Сеуле. Японцы, уже прочно обосновавшиеся в Чемульпо, подобной эвакуации не препятствовали.

Крейсер доставил героических пассажиров в Шанхай, где уже находилось переехавшее из Токио русское посольство во главе с бароном Розеном — одним из косвенных виновников вспыхнувшей войны, чьи бодрые телеграммы в Петербург перед самым конфликтом окончательно усыпили царских генералов и адмиралов. Впрочем, и в Шанхае настроение было шапкозакидательским. Офицеры много шутили и заключали пари о сроках подписания мира в столице Японии. В долгую войну с таким «несерьезным» противником верить не хотелось. Только через несколько месяцев, после череды сокрушительных поражений и военных провалов, призрак фатальной катастрофы стал все отчетливее вырисовываться, подобно восходящему над вершиной Фудзиямы солнцу.

Именно из Шанхая В. Ф. Руднев и отправляет свой первый рапорт о происшедшем бое на имя наместника Алексеева. Принято считать, что это донесение, написанное по «горячим следам», и послужило документальной основой для беспрецедентного в истории флота России награждения экипажей двух боевых кораблей.

Но пока предстоял долгий путь в Россию, где героям была приготовлена торжественная встреча. Варяжцев чествовали и Одесса, и Москва, и Петербург. Профессор В. А. Доценко считает, что все это действо организовали высшие сановники, так бездарно «подставившие» стационеры в Чемульпо. Более того, часть кадровых офицеров флота осудила действия капитана Руднева. Однако на фоне дальнейших блеклых и невыразительных операций российского флота в этой войне что‑либо предъявлять командиру «Варяга» не имеет смысла.

Так неожиданно свалившаяся почти всемирная слава буквально ошеломила капитана. Еще по дороге на родину, в Джибути, от имени абиссинского негуса Рудневу вручили уникальный подарок — африканский головной убор, отделанный жемчугом. Но главные награды ждали героев в России. Весь экипаж обоих кораблей был награжден Георгиевскими крестами, и, что поразительно, впервые этой боевой награды были удостоены механики и судовые врачи! Всеволоду Федоровичу Рудневу пожаловали царским указом флигель–адъютантские погоны, что автоматически включало его в свиту императора.

По приезде из шумно встречавшей их Москвы в Петербург состоялось грандиозное шествие моряков по Невскому проспекту от Николаевского вокзала до сердца столицы — Зимнего дворца В Народном доме для нижних чинов был дан роскошный обед, после которого матросы были удостоены еще одной, не менее почетной награды — серебряных именных часов с гравировкой «Герою Чемульпо» и датой памятного скоротечного боя. Толпы петербуржцев ликовали, творилось что‑то невообразимое! Это был огромный патриотический подъем, способный, казалось, превратить колониальную войну в войну народную. На вокзалах гремели торжественные марши, очередные офицеры отъезжали на невероятно далекий Дальний Восток под мелодии, рожденные в те тревожные дни. Ставший в одночасье знаменитым вальс «На сопках Маньчжурии» захлестнул и очаровал столицу.

В феврале 1904 года случилось еще одно примечательное событие. Немецкий поэт Рудольф Грейнц написал потрясающее стихотворение Der «Warjag» («Варяг»), опубликовав его в 10–м номере журнала «Югенд». Впервые перевод этого произведения появился в петербургском «Новом журнале иностранной литературы» (номер 14 за 1904 год), причем переводов было два — Н. К. Мельникова и EJvL Студенской. Работу женщины признали более удачной, а вскоре появилась и подходящая музыка. Встречавший варяжцев на улицах Петербурга музыкант 12–го гренадерского Астраханского полка АС Турищев сочинил мелодию, ту самую —щемящую, проникновенную. Так родилась песня, ставшая всенародно любимой на долгие годы. И хотя песен о легендарном крейсере несколько, эта, первая, — наиболее яркая.

Варяжцам, конечно, воздали должное, однако никому не хотелось думать о серье? носги и подлинном трагизме положения. Войну с Японией, повторюсь, воспринимали как курьезное недоразумение, не осознавая, что руками японцев с Россией сражаются сильнейшие империалистические державы мира. Любое совещание по Дальнему Востоку всегда содержало бесконечные уверения генералитета: в случае чего Токио возьмут через неделю- другую. Не отставал в своих победных реляциях и флот. Адмирал Скрыдлов говорил царю о «втором Синопе» (знаменитая победа российского флота над турецким в 1853 году) для японцев. Те же экипажи «Варяга» и «Корейца», отправляясь домой, были стопроцентно уверены, что пока дойдут до Одессы и Петербурга, война окончится. Серьезного сопротивления от Страны восходящего солнца не ждали. Анализ скандальной войны Японии с Китаем (в 1895 году) серьезных опасений не вызывал: все было предсказуемо и понятно — победил сильнейший! На этом и строили концепцию усиления флота и общую стратегию.

Только с чередой бесконечных поражений наступило отрезвляющее прозрение, окончившееся страшным, кровавым похмельем цусимского разгрома. Не пройдет и года, как чувство горечи за утраченные территории, похороненный имперский престиж, невосполнимые потери и почти полное уничтожение морского флота охватит всех русских людей. Еще долго в памяти народной будет кровоточить незаживающей раной страшное, парализующее волю слово «Цусима».

Но ничего этого тогда, в первые дни своего триумфа, 49–летний капитан Руднев знать не мог. Продолжая службу на флоте, под гнетом свалившейся на него славы, обласканный верхами и любимый народом (редкое явление для России), офицер был назначен командиром достраивавшегося броненосца «Андрей Первозванный». Шел 1906 год. Варяжцы успели отличиться в вооруженных выступлениях на Черном море, где мятежи на крейсере «Очаков» и броненосце «Князь Потемкин Таврический» потрясли устои как самой власти, так и вековых флотских традиций, явившись предвестниками еще более страшных, кровавых событий. Причем отличились георгиевские кавалеры в самом прямом смысле слова—полностью проигнорировав происходящий на флоте беспредел. По приходу в Одессу восставшего броненосца варяжцы в полном составе (более 50 человек) просто покинули корабль и отправились к месту службы в Севастополь. Страна кипела и билась в конвульсиях зарождающейся революции, а точнее, новой смуты. Организовать работы и сплотить вверенный ему экипаж капитан 1–го ранга не смог или не захотел. Что, кстати, не одно и то же.

Некоторые историки склонны объяснять это тем, что флигель–адъютант, видимо, еще не совсем пришел в себя от тяжелого бремени популярности. Может быть. Его сняли с корабля, произвели в контр–адмиралы, и в конце концов офицер подал в отставку. Профессор В. Д. Доценко считает: это произошло, верно, потому, что коллеги не приняли Руднева в свою семью. Ситуация, прямо скажем, странная. О том, как командовали эти офицеры, уже упоминалось. Таких, как капитан броненосца «Севастополь» Эссен или командир миноносца в ту войну Колчак, было немного.

Большинство офицеров заплатили своими жизнями за неготовность России к первому серьезному конфликту на заре XX века. Из всех боевых столкновений на море в этой войне достойно выглядели: «Варяг» с «Корейцем»; броненосцы «Севастополь», «Князь Суворов», «Бородино», «Александр III», миноносец «Стерегущий», чья гибель также окутана ореолом тайны и полна мистификаций; крейсер «Рюрик» и броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков». Ущерб неприятелю эти корабли причинили небольшой, но, в силу обстоятельств, гибли, принимая неравный бой при подавляющем превосходстве японцев, не спустив Андреевского флага и не запятнав чести своих экипажей. Все это Руднев как раз и понимал, вызывая злобные нападки и завистливые уколы коллег по цеху.

Комплекс неполноценности, подобно страшной инфекции, поразил тогда флотское офицерство, мечтавшее после унизительного разгрома о реванше в новой, теперь уже необходимой войне с Японией, планировавшейся на 1921— 1923 годы.

Заклеванный злопыхателями, командир «Варяга» подал в отставку, а в 1913 году ушел навсегда. Новой войны, теперь уже мировой, к которой Россия опять оказалась не подготовленной, герой боя у Чемульпо не увидел. Памятники Всеволоду Федоровичу поставлены в Туле и деревне Русятино Заокского района Тульской области. Его доблестный корабль сумел пережить своего капитана..

Так был ли все‑таки подвиг? И о чем так горячо по сей день спорят военные историки? Как расценивать события 107–летней давности: как отчаянную попытку прорыва или формальный бой обреченных кораблей, позднее подаренных противнику? Может быть, стоит довериться памяти народной. Мы не только помним — мы забывать не хотим.

Не скажет ни камень, ни крест, где легли

Во славу мы русского флага.

Лишь волны седые прославят в веках

Геройскую гибель «Варяга».

В годы Первой мировой войны Россия, потерявшая практически весь флот, остро нуждалась в кораблях для обеспечения безопасности морских перевозок на Севере. В то время союзники наладили поставки необходимых грузов, обеспечивая обескровленной России дальнейшее участие в войне. Правительство послало запрос в Токио с просьбой продать часть русских кораблей, некогда захваченных японцам. Японцы, теперь уже союзники, согласились продать России учебный крейсер «Сойя» и пару броненосцев (бывшие «Полтаву» и «Пересвет»). В 1916 году корабли были выкуплены и зачислены в состав флотилии Северного Ледовитого океана («Пересвет» родины так и не увидел, подорвавшись на минах в районе Порт–Саида). Примечательно, что факт покупки от обывателей скрыли, раструбив в прессе о безвозмездном даре Японии.

«Варяг» прибыл из Владивостока в порт Романов–на–Мурмане (город Мурманск). Нужно было отремонтировать его и перестроить внутренние помещения под европейские стандарты. Работы решили проводить в Англии, куда корабль и ушел. Как оказалось — навсегда.

Сыграли свою роковую роль отсутствие финансирования и революционные потрясения в России. После 1917 года британцы отказались возвращать многострадальный крейсер и открыто интернировали корабль, разогнав малочисленную команду. В России о нем попросту забыли…

Во время очередного перехода, уже под британским флагом, «Варяг» выкатился своим килем на камни у шотландского городка Лендалфут в Ирландском море. Эта нечаянная посадка на мель оказалась роковой. Крейсер бросили и позднее продали немцам В 1925 году германские и английские рабочие на месте разобрали останки избитого штормами легендарного корабля, не тронув труднодоступные части корпуса. Говорят, эти небольшие фрагменты можно увидеть во время отлива и сейчас.

На берегу залива Ферт–оф–Клайд, неподалеку от Лендалфута, 8 сентября 2007 года шотландцы открыли памятник доблестному крейсеру. Не забыли героический корабль и в Филадельфии. В том самом соборе, который строился вместе с ним, 4 июля 1976 года был открыт музей «Варяга» и образован мужской хор его имени. Каждый год, в день битвы у Чемульпо, звучит под сводами Андреевского храма легендарная песня о русском титане, чей жизненный путь окончился в чужом Ирландском море. Но по волнам нашей памяти крейсер 1–го ранга «Варяг» продолжает свой путь по сей день.

БРОНЕНОСЕЦ «ЦЕСАРЕВИЧ»

ЧЕРЕЗ ВОЙНЫ И РЕВОЛЮЦИИ

Не все ли равно, где помирать!

Контр–адмирал В. К. Витгефт

— Нечаев, Левченко, ходи в башню!

Крик мичмана Сполатбога совпал с оглушительным залпом левого двенадцатидюймового орудия, и из открытой двери башни вывалились трое моряков, упавших на палубу с жутким кашлем. Из утробы башни валил густой, желтосерый дым, окутывавший все вокруг тяжелой, удушающей пеленой, и в этом аду нельзя было рассмотреть даже ладонь собственной руки.

— Левченко, чего зеваешь! — снова послышался окрик, и комендор, прикрыв лицо ладонью, метнулся в башню, где уже слышался лязг металла и шипение компрессоров. За ним в чадящий проем кинулись еще пятеро.

— Орудие до места, вашбродь! — доложил мичману заряжающий Ненюков.

— Правое, огонь! — сбиваясь на фальцет, кричал с высоты мичман. Его кресло, подвешенное под бронеколпаком стотонной башни, раскачивалось над казенниками гигантских орудийных тел, и казалось, еще залп, и этот акробат в погонах кубарем слетит на суетящихся, бесконечно кашляющих людей. Комендоры открыли рты, завыл ревун, и новый грохот неимоверной силы наполнил все вокруг тяжелым, погребальным звоном Гигантскую бронированную кастрюлю подбросило на барбете, и компрессора привычно отработали откат после залпа. Откинут затвор, и из зева казенника хлынул едкий дым Люди присели, закрыв лица руками, и через мгновение кинулись в спасательную пустоту дверей! Находиться у орудий было невозможно.

— Комендоры! Следующий! — хрипел сорвавшимся голосом Сполатбог.

— Заряжай, братцы! Давай, дава–а-а–ай!! — и заходился кашлем, доходящим до спазма… Шестеро матросов, дождавшись за броней башни, когда из чадившей утробы выпали корчившиеся от удушья товарищи, быстро перекрестившись, бросались им на смену…

Было 28 июля 1904 года, 16 часов 47 минут. В этой части Желтого моря летние сумерки наступают медленно и день кажется бесконечно долгим. Русским кораблям оставалось продержаться чуть более трех часов и дальше — положиться на машины и Николая Чудотворца — святого покровителя моряков. Прорыв во Владивосток казался реальностью! Шла вторая фаза знаменитого боя, когда ведомая контр–адмиралом В. К. Виттефтом I Тихоокеанская эскадра России могла выполнить приказ своего императора прорваться во Владивосток и когда стоявший на мостике флагманского броненосца «Микаса» адмирал Хейхатиро Того был готов признать себя побежденным Полоща на ветру гигантское полотнище боевого флага, «Микаса» уже горел, но продолжал изрыгать из своих стволов длинные языки пламени в сторону упрямо шедших к своей цели русских кораблей.

Противников разделяло чуть более 20 кабельтовых (около 4 км). Огонь российской эскадры становился все действеннее. Носовая башня японского броненосца после каждого залпа разворачивалась по курсу корабля, и Того клял творения фирмы Армстронга, перезарядить которые можно было только таким образом Орудия заглатывали 305–миллиметровые снаряды весом в 400 кг каждый, и конструкция, скорее напоминающая барбет, чем полноценную башню, вновь упиралась жерлами двух гигантских стволов в идущий головным русский броненосец «Цесаревич»… На мостике русского флагмана, бравируя храбростью, стоял контр–адмирал Виттефт. Начальник его штаба Матусевич тянул командующего в рубку, за плиты брони:

— Вильгельм Карлович, опасно… вниз!

Контр–адмирал, опустив бинокль, бросил взгляд на шедший позади «Ретвизан» и скрывшийся в огромных столбах воды (японцы пристрелялись) второй флагман, броненосец «Пересвет».

— Господа, я должен быть молодцом сегодня! Да и не все ли равно, где умирать!

Носовая башня «Цесаревича», лишенная исправной системы вентиляции, в очередной раз огрызнулась залпом, теперь уже дуплетом, и, укрытая не только густым дымом, но и внезапно нахлынувшей массой воды от упавших в недолете вражеских снарядов, приняла очередную смену комендоров. Условия боя были для русских чудовищными! Однако закат близился…

И вот на фок–мачту сочашегося пробоинами «Микасы» взлетел, трепеща флагами, сигнал; «Эскадре принять к исполнению…» Бронированная колона серых, бьющих огнем гигантов отрепетовала флагману: «Готовы, ждем^1» Броненосец «Асахи», шедший в колоне третьим, распустил изорванные флаги ответа на леерах ходовой рубки — русские снаряды изрубили реи его мачт… Японская эскадра ждала, продолжая поддерживать почти невозможный темп стрельбы. Напряжение становилось невыносимым Неужели русские прорвались!

До захода солнца оставалось чуть больше часа, когда «Цесаревич», дав залп, сам вдруг вздрогнул от чудовищного удара в основание фок–мачты…

Пожалуй, ни один флот передовых морских держав не строился такими высокими темпами, как флот Российской империи сразу после скандальной Крымской войны. Россия смогла явить миру такое ноу–хау, что у лордов Адмиралтейства в Лондоне слегка приподнимались от удивления напудренные парики на их просвещенных головах. К концу XIX века такое случалось не раз, и, что закономерно, за этими фантастическими успехами всегда стояли имена талантливых русских инженеров.

Прошло не так уж много времени с момента появления у Севастополя в 1854 году всемирной сенсации конструктора Дюпюи де Лома в виде 90–пушечного французского линкора «Наполеон», с его трубами и винтами, а корабли уже стали одеваться в броню, пробить которую пушечные ядра были не в силах. И если сражение на Хэмптонском рейде во время Гражданской войны в США ознаменовало собой пришествие мониторов (низкосидящих броненосцев), то знаменитая битва между австрийцами и итальянцами у острова Лисса в 1866 году окончательно ставила перед фактом — мир вступил в эпоху броненосцев.

В 1869 году в Петербурге, на Галерном острове, россияне заложили уникальный для своего времени корабль — башеннобрустверный монитор «Кремль». К 200–летию со дня рождения Петра I это творение переименовали в «Петр Великий». Построенный корабельными инженерами А. Е. Леонтьевым и ММ Окуневым по проекту адмирала АЛ. Попова, именно этот корабль послужил прототипом будущих эскадренных броненосцев империи.

При водоизмещении 9665 тонн и длине 100,6 метра «Петр Великий» уже в то время нес четыре орудия калибра 305 мм в двух башнях и оснащался беспрецедентной системой живучести в виде двойного дна и водонепроницаемых переборок Мощное бронирование делало «Петра» одним из десяти лучших в своем классе, а по совокупности тактико–технических характеристик (ТТХ) — сильнейшим в мире.

Поздно очнувшиеся британцы, традиционно считавшиеся вне конкуренции по технологиям в этой области, вдруг с ужасом осознали, что «русское диво» аналогов не имеет и (что постыдно, как ржавчина на якорях!) их собственный разрекламированный броненосец «Девастейшн» больше напоминает слоненка на фоне русского мастодонта.

В те дни Альбион охватило смятение. Англичанам Россия всегда виделась главным и наиболее неудобным противником. Чтобы слегка подсластить горечь от пилюли, английские газеты единодушно выстрелили: «Ага, этот русский проект заимствован у нас!» Тут ахнул с недоумением главный инженер британского флота Э. Рид, которому и инкриминировали соавторство с русскими. В сентябре 1872 года в газете «Таймс» он писал: «Этот проект — творение А. А. Попова, человека одинаково достойного как в военное, так и в мирное время. Было бы большой честью в отношении ко мне считать меня в Англии за составителя проекта этого судна, но я не имею никакого желания принимать на себя эту незаслуженную честь, и было бы пагубным самообольщением думать, что прогресс во флотах других держав исходит из Англии. Русские успели превзойти нас как в отношении боевой силы существующих судов, так и в отношении новых способов постройки. Их «Петр Великий» совершенно свободно может идти в английские порты, так как представляет собою судно более сильное, чем всякий из собственных наших броненосцев».

От балтийцев не отставали и черноморцы. Запрет на создание морских сил в регионе перед угрозой вечно обозленной Турции послужил сигналом к созданию вообще невиданных кораблей. В 1874 году на Черном море появился «Новгород». Этот абсолютно круглый броненосец был вооружен двумя громадными орудиями и обшит 457–мм броней. Позднее к этому удивительному творению добавился еще один корабль, получивший имя создателя — А. А. Попова. Эти плавучие крепости с их удивительной формой, сразу прозванные «поповками», вызвали большой резонанс в мире.

Хотя эти броненосцы береговой обороны страдали массой неизлечимых болезней, как то: вращение корпуса после выстрела и практическая неуправляемость на курсе, — свое дело они сделали честно. Когда под Севастополем появился турецкий флот, «Вице–адмирал Попов» развел пары и медленно пошел на врага. Признаться, как потопить эту бронированную тарелку, используя оружие того времени, включая таран, — вопрос, открытый по сей день. Минных (торпедных) катеров османы не имели, да и это проблематично. «Попов» не стрелял — турки не настаивали, и вскоре их паруса исчезли с горизонта. Следует добавить, что эти, скорее экспериментальные, корабли несли шесть (!) винтов, каждый из которых обслуживался своей паровой машиной.

Предвидя улыбки скептиков относительно вышеописанных судов, следует помнить, что в условиях послевоенного экономического кризиса и необходимости обезопасить свое черноморское побережье эти боевые машины оказались как нельзя кстати. Для переходов через океаны они не предназначались, а вот дело свое выполняли исправно. Что касается вращения на курсе после выстрела, то уж лучше подобный русский недостаток, чем английский способ вращения вокруг диаметральной плоскости корабля. Иначе говоря, обычный «оверкиль». Тот самый «маневр», так лихо продемонстрированный британским броненосцем «Кэптен» в 1870 году. Тогда англичане решили показать миру, кто является законодателем в области морских технологий, создав глубокосидящий бронированный утюг с вращающимися башнями и полным парусным вооружением! Мир удивиться не успел. «Кэптен», ошарашенный высотой своих мачт, быстренько перевернулся у берегов Испании, забрав с собой почти всю команду и своего создателя Кольза.

На инженерные инновации российских корабелов накладывался отпечаток перспективного видения интересов политиков, и если Балтийский флот создавался для неизбежного столкновения с Англией, то черноморцам указывалось царственным перстом в сторону Проливов. Надежда вернуть Константинополь под «десницу православия» глубоко засела в головах наших царей, и оружие для этого ковалось соответствующее. Впрочем, и здесь об Англии не забывали. Битва в узостях Босфора с армадой английского Средиземноморского флота виделась адмиралам как столкновение бронированных эскадр в лоб. На контркурсах!

В 1884 году в Севастополе корабельные инженеры Арцеулов и Торопов заложили первую серию однотипных черноморских броненосцев, начав ее постройкой корабля «Синоп». Его систершипы (однотипные корабли) «Чесма», «Екатерина II» и «Георгий Победоносец» несли целых три (!) башни главного калибра, две из которых располагались в носовой части, сосредотачивая мощь огня именно по курсу корабля. Не меньше удивляли броненосцы последующих серий. Так, скандально знаменитый «Князь Потемкин–Таврический» нес не только элементы цементной брони, но и был самым сильным кораблем этого класса в России по вооружению.

Страна невиданными темпами создавала новый могучий броненосный флот. К концу XIX века Россия уже прочно входила в четверку лидеров и готовилась отодвинуть по количеству броненосцев чванливую Германию, амбиции которой начинали нервировать весь цивилизованный мир.

В 1889 году на Балтийском море вошел в строй первый океанский броненосец российского флота «Император Александр II», а уже к началу нового столетия империя имела 30 кораблей этого класса; 20 — на Балтике и 10 — на Черном море.

Это был путь проб и ошибок, смелых решений и удивительных открытий. Талантливые российские умы впитывали все лучшее в этой области со всех концов света, и судостроение в общем русле экономического подъема не стало исключением

С 1898 года Обуховский завод уже льет знаменитую крупповскую (широко известный германский концерн Круппа) броню по лицензии. Морское ведомство тесно сотрудничает с Англией, Францией и Германией, покупая у них технологии и заказывая корабли. И хотя строительство судов за рубежом было выгоднее и, как считают некоторые историки, дешевле, Россия копила свой уникальный опыт и продолжала идти семимильными шагами по пути создания именно национальной судостроительной школы. Рывок был беспрецедентным! Казалось, еще немного—и флоты Северной Пальмиры бросят вызов «повелительнице морей» — Британии. Так казалось, и основания тому были!

Англичане «закрывали» XIX век, развязав войну с бурами (потомками голландских переселенцев) в Африке под саркастические аплодисменты германского кайзера Вильгельма II, под шумок поставлявшего восставшим пулеметы и великолепные винтовки Маузера Великобритания, эта великая островная держава, вдруг увидела себя абсолютно неподготовленной к серьезному конфликту. Наличие 62 броненосцев у Королевского флота, в то время как остальной мир имел их 95, не мешало отчаянным бурским ополченцам из Трансвааля отстреливать британских солдат, как вальдшнепов на охоте. Мир потешался — Англия теряла престиж!

В последнее пятилетие XIX века оскорбленные англосаксы не на шутку схлестнулись с Россией на периферийных для Европы Дальнем Востоке и Индокитае. В Лондоне постоянно блефовали, угрожая войной, а на Певческом мосту, в Министерстве иностранных дел России, в это постоянно верили, и далекий край сопок и цветущего багульника, как насос, начинал откачивать от западных границ живительные силы крепнущей огромной империи.

Морское министерство уже без обиняков стало заказывать корабли под штемпелем «для нужд Дальнего Востока». Грязножелтые воды гавани Порт–Артура приветливо встречали русские броненосцы Тихоокеанского флота Здесь собрались по–своему уникальные боевые машины, созданные отечественными корабелами, — три броненосца типа «Полтава», заложенные в 1891 — 1892 годах и, не затяни верфи их постройку, они могли бы стать сильнейшими кораблями последнего десятилетия уходящего века Это было ядро флота, и вокруг него стали сосредотачиваться остальные морские силы России в этом неспокойном регионе. В то грозное время о себе уже заявила воинственная Япония. В 1895 году самураи жестоко растерзали Китай, но воспользоваться плодами своей победы им не дали европейцы. На подобную несправедливость в Токио отреагировали весьма своеобразно — самураи вторглись в Корею.

— Япония доиграется, что окончательно разозлит меня, — с улыбкой произнес в Петербурге царь Николай II, обращаясь к японскому послу. Тот лишь многозначительно улыбнулся в ответ.

18 января 1902 года Лондон и Токио подписали судьбоносный для обеих стран союзный договор. Лорд Ленсдаун восторженно потирал руки. Япония получила финансовую помощь и надежно увязла в обеспечении британских интересов на Дальнем Востоке на ближайшие 20 лет. Тот инструмент, которым готовились выбить зубы русскому медведю, уже был готов. Британцы с 1894 года строят для Страны восходящего солнца мощный, хорошо сбалансированный флот.

К 1903 году становится понятно, что Петербург здесь опаздывает, — тлеет лишь надежда, что войны с Англией не будет. А ее и не будет! Англия начнет битву, бросив в атаку японскую армию и бронированные эскадры флота микадо. Сработав на опережение, на Даунинг–стрит наконец расслабились. Впрочем, хитросплетения и геополитические рокировки на далекую перспективу в Петербурге всегда понимались с трудом. Но усиление флота продолжалось вплоть до самого начала войны.

Последним большим кораблем Российской империи и ее весомым аргументом в пользу мира (как тогда казалось) стал броненосец, не имевший аналогов по ряду характеристик как в России, так и в мире. Именно он послужил прототипом для самой большой серии отечественных кораблей этого класса И только он, единственный из погибших и сдавшихся в будущей войне собратьев, вернется на родину под Андреевским флагом.

Эскадренный броненосец «Цесаревич» 19 ноября 1903 года под гром салюта эскадры бросил свои семитонные якоря в гавани Порт–Артура С ним пришел и собрат по стране, давшей им жизнь, крейсер «Баян». Империя ставила японцам мат! Российский флот с приходом «Цесаревича» мог брать море «с боя», имея семь исполинов. Решатся ли японцы бросить вызов — у них в Сасебо дремлют под неусыпным оком брандвахты шесть гигантов, но «последний русский» превосходит любого из них!

Это был действительно великолепный корабль. «Цесаревич» воплощал в себе самые передовые, инновационные идеи своего времени, став венцом эпохи брони и пара. Когда в апреле 1898 года Морской технический комитет разослал технические задания российским и иностранным заводам на разработку проекта броненосцев примерным водоизмещением 12 тысяч тонн, победителями оказались французы и американцы. Комитет не тянул и выдал заказ. Такое рвение диктовалось и наличием весомых кредитов. Париж щедро субсидировал постройку шести русских кораблей. Разумеется, это был и политический демарш — Франция начинала сближение с Россией в противовес крепнущей и пугающей своей мощью Германии.

Так российский флот получил два современных броненосца, построенных за рубежом: в американской Филадельфии заложили казематный «Ретвизан», а во французском Тулоне — башенный «Цесаревич», где уже строился и крейсер «Баян». За основу проекта последнего броненосца был взят французский бронеуродец (глядя на него, точнее не скажешь) «Жорегиберри». Это детище инженера А. Лаганя так в свое время поразило русских специалистов, что уже первая серия кораблей для нужд Дальнего Востока (тип «Полтава»), бронируясь по английской системе, вооружалась с оглядкой на передовой опыт французского кораблестроителя. Являясь продолжателем школы и традиций талантливого конструктора Дюпюи де Лома, чьи шедевры сражались под Севастополем в Крымскую войну, Лагань создавал корабли размашисто и смело до авантюризма Так пьют портовую марсалу и любят женщин. Одним словом — по–французски. Морской комитет уже имел опыт сотрудничества с великим «морским экспрессионистом». К тому же общество «Форж и Шантье де ля Медитерране», основанное еще в 1835 году, строило свои суда качественно и быстро. Морской комитет внес в проект ряд изменений, иначе (в оригинальном, французском варианте) броненосец мало чем отличался бы от корабля–гоблина типа «Массена» или «Жорегиберри».

Лагань раскинул по периметру броненосца шесть двухорудийных башен с шестидюймовой (калибр 152 мм) артиллерией, разместив их на частично вынесенных за пределы корпуса площадках на разной высоте. Это решение чудаковатого инженера позволяло как при отходе, так и при движении вперед вести огонь сразу из 10 орудий (включая главный калибр). Развал бортов «Цесаревича» был запредельный, напоминая об ушедшей эпохе парусов и абордажа; когда броненосец прибыл в Россию, петербургские остряки сразу же окрестили его «пузаном». При такой кривизне бортовой брони корабль был похож на утюг, плывущий по поверхности моря. Но он был великолепен! Черно–оранжевый, с оливковым отливом, броненосец нес две трубы и две мачты с огромными боевыми марсами (открытые или полностью закрытые площадки в средней части мачт, служащие для крепления канатов, наблюдения и ведения огня из мелкокалиберного оружия). Эти пережитки прошлого достались броненосным судам в наследство от великих парусников, но лишь французские кораблестроители довели их до размеров мавзолея, напичканного небольшой артиллерией и беспрецедентным количеством пулеметов. Не исключено, что последний подвиг французских моряков, когда в Трафальгарской битве, в 1805 году, с подобного марса мушкетной пулей был сражен «адмирал всех адмиралов» Горацио Нельсон, сильно повлиял на последующие технические идеи. Эти несуразные бронированные площадки позднее демонтируют, окончательно убедившись в их бесполезности, сразу после Русско–японской войны. Оригинально решил Лагань и проблему спуска–подъема шлюпок, соорудив между трубами две кран–балки п–образной формы. Эти фантастические конструкции заваливались на борт, требуя от моряков просто цирковой сноровки в работе с футштоками и десятками концов. Новики (первогодки) приходили в ужас от подобной шлюпочной эквилибристики, понося гениального француза на чем свет стоит.

«Цесаревич» строился невиданными темпами, изумляя своего будущего капитана Григоровича, наблюдавшего за работой на верфях, качеством сборки. Корабль спустили на воду через 1 год и 10 месяцев—срок по тем временам рекордный. «Из‑под шпица» (адмиралтейства) торопили, но тут пошли нелады с башнями главного калибра. Станки под них делали питерцы на Путиловском заводе, и эти важнейшие детали оказались слабы на прочность. Опять же, русские двенадцатидюймовки (орудия калибра 305 мм) не влезали в изящные французские башни. Сразу добавлю: проблемы с артиллерией, с электроприводами всех башен и системой вентиляции воздуха после выстрела останутся головной болью корабля на долгие годы. Недостаточным оказался и запас хода — броненосец брал мало угля, что и понятно. Лагань проектировал корабль для Средиземного моря, а русские, получив щедрые кредиты, закрыли на это глаза. И конечно, серьезным дефектом стали низко расположенные порты (отверстия) батареи противоминных орудий, в свежую погоду черпавшие воду. И все же на фоне остальных кораблей эскадры «Цесаревич» выглядел грандом, пришедшим в это китайское захолустье из будущего. Соперничать с ним мог только построенный в США броненосец «Ретвизан», но, как публицист И. Бунич, все единодушно отдавали предпочтение «Цесаревичу». Один молодой восторженный офицер назвал его «красой нашего флота».

Корабль нес крупповскую броню, достигавшую 32 процентов от водоизмещения, и не имевшую аналогов в российском флоте броневую противоторпедную переборку длиной почти 90 метров. Такую же систему имел и «крестный отец» — «Жорегиберри», но, глядя на последний — с его несуразными кранами, десятками портов и какими‑то невзрачными одноорудийными башнями, даже не верилось, что этот «участок сталепрокатного цеха» способен еще и держаться на воде. Дизайн Лаганя был потрясающ! Казне новый корабль обошелся в 14 004 286 рублей.

Но стоит запомнить главное: толкая новый броненосец бесконечными телеграммами на Дальний Восток, адмиралтейство пригнало в Порт–Артур наполовину боеспособный корабль. Несмотря на это, наместник Алексеев готов был идти в Сасебо и причинить неприятелю «второй Синоп». Рвение Алексеева не знало границ. Игнорируя успокаивающие телеграммы императора, наместник 22 января выводит эскадру к Шантунгу, с целью нанести японцам упреждающий удар. Торопились так, что на перекрашенном в боевой оливковый цвет «Ретвизане» краска даже не успела обсохнуть. Этот демарш испугал всех: бронированные колоссы одним своим видом привели в трепет случайных корейских и китайских рыболовов, чьи джонки крутились по курсу эскадры. Подобно косяку испуганных рыб, «тресколовы» шарахались в сторону от кованых форштевней тысячетонных бронтозавров. Не меньше был напуган и адмирал Того, ошарашенный непредсказуемостью русских. Опасаясь удара, командующий 24 января привел свой флот в боевую готовность, ускорив сроки нападения на Тихоокеанский флот России. Неизвестно, чем закончилась бы эта история, если бы от ужаса не оцепенели в Петербурге. Особым повелением эскадру вернули в Артур. Офицеры и матросы недоумевали — куда ходили и зачем? Алексеева на время утихомирили, пошла череда банкетов и дружных тостов за невозможность войны и быструю победу в случае таковой. А пока адмиралы тешили себя иллюзиями, на «Цесаревиче» продолжалось противоборство между русскими пушками и французскими башнями.

Приемная комиссия подписала акт о выполнении работ 20 января 1904 года. До порт–артурской побудки (нападения японцев) оставалась одна неделя. Не успели высохнуть чернила на документах принимавших работу чиновников, а две башни левого борта уже не проворачивались как следует. Починим!

Под веселье адмиралов и готовность подписать мир в Токио — не сделали главного. Диспозиция кораблей на рейде словно приглашала к атаке. Пересматривать ее не стали. Очевидно, один только облик бронированных гигантов должен был остудить горячие головы разрезвившихся не на шутку «узкоглазых островных малышей», как выразилась одна из петербургских газет. Часть историков оправдывает выдвижение лучших броненосцев эскадры к выходу из гавани, ссылаясь на вполне разумную необходимость ввести их в бой первыми при появлении линейного флота противника. С учетом опыта Американо–испанской войны подобная расстановка сил сомнений не вызывала. Любые корабли противника сразу же рисковали нарваться на мощный огонь двух лучших кораблей соединения и понести потери. Все хорошо! Жаль, Того этого не знал, и вместо «Микасы» и «Шикишимы» на рейд пожаловали смертоносные истребители–миноносцы. Причем японцы использовали дестройеры типа «Ярроу», силуэтом здорово напоминающие русские миноносцы типа «Сокол», сделав опознание в режиме «свой — чужой» почти невозможным.

Дальше историками муссируется история с балом — так называемым днем Марии. Якобы жена А. М. Стесселя, коменданта Порт–Артура, устроила 26 января грандиозную вечеринку, пригласив почти всех старших офицеров эскадры и гарнизона на свои именины. Именно в эту ночь японцы атаковали русскую эскадру! Собственно, реальность бала никакими документами не подтверждается. Более того, после броска к Шантунгу на кораблях частично держали пары и сохраняли бдительность. Об отлучке офицеров в сложившейся обстановке и говорить не приходится. Но даже если бал и имел место, существенно на потери эскадры не влиял. Адмирал Того просчитал все до мелочей, бросив дивизионы миноносцев с великолепно вышколенными экипажами на релаксировавшего в гавани противника Это была первая атака XX века, проведенная таким образом, и в том что Российский флот «подставился», нет ничего удивительного. Трагедия была неминуема!

Когда эскадра вела ураганный огонь по японским морским истребителям, утюжившим гавань в свете прожекторов, крейсер «Паллада» уже был подорван, броненосец «Ретвизан» с развороченной в носовой части бортовой броней метался в поисках отмели, в 23 часа 40 минут капитан 1–го ранга Иван Константинович Григорович увидел мчавшуюся на его корабль торпеду. «Цесаревич» оказался третьей жертвой великолепно спланированной атаки.

Адмирал Того мог торжествовать — хребет русского флота был надломлен. По версии некоторых военных историков, броненосец оказался и косвенным виновником трагедии — уникальная кривизна его бортов не позволяла разместить на них крепления для противоторпедных сетей (специальные приспособления, препятствующие попаданию торпеды в корпус корабля). Для их монтажа требовался дорогостоящий процесс отжига брони, поэтому Лагань решил обойтись без них, а Морской технический комитет деликатно промолчал. Адмиралы, восхищаясь «Цесаревичем», не стали утруждать себя постановкой сетей и на остальных кораблях эскадры. Кстати, «Цесаревич» оказался единственным броненосцем флота России, лишенным подобной защиты.

Оттащенный буксирами на мелководье, броненосец умудрился открыть огонь из шестидюймовой башни по приближавшимся главным силам японцев. На эскадре и в Порт–Артуре царило уныние. Искалеченный «Ретвизан» перегородил своим корпусом часть выхода из гавани, и его теперь уже не дремлющая вахта по ночам слепила море мощными прожекторами и открывала огонь по любой замеченной шаланде. С этим «американским» кораблем серьезных проблем не возникало — его борт был почти перпендикулярен воде, и подвести кессон для ремонта было лишь делом времени, чего не позволял «Цесаревич», с его «французской» кривизной обводов. Вдобавок подвести кессон невиданной формы под корму, куда пришлось попадание, мешали и винты.

Гигантский корабль терпеливо ждал своего часа, отправляя роты моряков экипажа на сухопутный фронт и иногда занимаясь стрельбой по наседавшим на крепость японцам.. Появление нового командующего флотом — адмирала Степана Осиповича Макарова — в Порт–Артуре было сродни нападению противника, с той лишь разницей, что его ждали как мессию. Человек неукротимой энергии, миноносник по натуре, чей лозунг был «в море — дома», он привез с собой из Петербурга замечательного инженера Кутейникова Прошло четыре месяца после подрыва, и наконец 24 мая 1904 года «Цесаревич» снова вступил в строй. Увы, единственная надежда флота и России, по–настоящему талантливый моряк, вице–адмирал Макаров этого уже не увидел…

31 марта при выходе эскадры в море подорвался на букете японских мин флагманский броненосец «Петропавловск». Выловили изорванную, окровавленную шинель — все, что осталось от командующего. С Макаровым погиб и талантливый художник–баталист В. В. Верещагин. «Великий Князь Кирилл Владимирович, находившийся при штабе, спасся Промыслом Божьим», — отреагировала на катастрофу столичная печать того времени.

После высадки японцев на Ляодунский полуостров Порт- Артур оказался в тисках смертельной, плотной блокады. Теперь надеяться на Промысел Божий смысла не было: еще две–три недели — и самураи, выкатив мортиры на высоты, начнут крушить тяжелыми снарядами русские корабли прямо в гавани! К этому моменту часть эскадры уже пострадала от перекидного огня противника Флот должен не только уйти, но и прорваться во Владивосток. Иначе — конец!

25 мая на «Цесаревиче» поднял свой флаг контр–адмирал Вильгельм Карлович Виттефт. Теперь их судьбы (адмирала и корабля) будут связаны одной нитью до самого конца Вильгельм Карлович был талантливым штабистом, что и определило его дальнейшее поведение как флагмана Он слыл человеком мягким и добродушным. Нельсоном себя не мнил, что не удивительно при службе на берегу с 1899 года, но к приказу наместника Алексеева отнесся с должным рвением К слову, Вильгельм Карлович, еще будучи в звании капитана 1–го ранга и занимаясь минным делом, о возможности неудачного исхода войны с Японией догадывался. Потому, став вице–адмиралом, слал на имя командующего рапорты с просьбой прислать на Дальний Восток пару–тройку подводных лодок. Причем везти их на палубах пароходов открыто, с обязательным заходом в японские порты, — пусть потенциальный враг полюбуется. Морское ведомство этим просьбам вняло, и лодки в Артуре появились. Субмарины в те годы были примитивные, пугавшие больше своих конструкторов и моряков. Но даже такое оружие серьезно обеспокоило японцев. Во время подрывов на русских минах броненосцев «Яшима» и «Хатцусе» ошеломленные японцы вели ураганный огонь по воде, уверенные в атаке русской субмарины. И в гибели этих двух кораблей «виновен» вице–адмирал Виттефт, вспомнивший об уникальном минном заградителе «Амур». Именно на его минах, поставленных по приказу командующего, подорвались японские броненосцы. В те дни Артур ликовал — любимец флота С. О. Макаров был отомщен! Жаль, что сам Степан Осипович «Амур» игнорировал до последнего, являясь при этом минером и миноносником высочайшего класса.

Теперь, после ввода в строй поврежденных кораблей и серьезных потерь у японцев, встал вопрос о попытке прорыва из осажденной крепости. Вопрос, решение которого новый флагман откладывал до последней минуты. Алексеев настаивал, выпихивая флот из мышеловки, — штаб и Виттефт сопротивлялись до последнего, реально понимая, с каким противником им предстоит иметь дело.

О чем мог думать Вильгельм Карлович сейчас? О злом роке или фортуне, отвернувшейся от флота России? Впрочем, не приехавшего вовремя адмирала Скрыдлова, назначенного новым командующим, в сердцах, думается, клял до седьмого колена. Ответственность, возложенная на него, оказалась слишком тяжелой.

10 июня 1904 года 57–летний адмирал, выполняя приказ, повел эскадру на прорыв во Владивосток. Следует отметить странную закономерность. На мостике «Цесаревича», с момента вступления в строй, почти всегда находились мужественные и достойные офицеры. Иван Константинович Григорович, первый капитан броненосца, следивший за его постройкой в Тулоне, — живая легенда российского флота. Глубоко трагично пережив боль поражения в войне, этот офицер с марта (по некоторым источникам, с конца апреля) занял пост морского министра и практически из руин воссоздал тот организм, который к 1914 году смог хоть что‑то противопоставить немцам в начавшейся Первой мировой войне.

К контр–адмиралу Витгефту мы еще вернемся. Позднее именно в рубке «Цесаревича» окажется другой капитан, а с 1911 года — начальник бригады линейных кораблей Балтийского моря, адмирал Николай Степанович Маньковский, чей поступок по защите чести Андреевского флага на рейде порта Фиуме до сих пор является примером и личного, и гражданского мужества. В когорте офицеров 1–й эскадры (не слишком яркой) руководство броненосца вызывает уважение — и помощник командира, капитан 2–го ранга Шумов, возглавлявший ремонт корабля, и командир, капитан 1–го ранга Н. Иванов, тяжело раненный во время знаменитой битвы 28 июля.

Итак, 10 июня 1904 года в 4 часа утра эскадра стала выходить в море с приливом! Японцы появились примерно в 6–м часу вечера, и дальше началась комедия ошибок. Присутствовавший на мостике «Микасы» английский офицер Сеппинг- Райт (ему прямо инкриминируют какое‑то гипнотическое влияние на адмирала Того) отметил появление у русских большего числа броненосцев, чем ожидалось. С дальномерного поста сразу доложили: «Ведущими у русских — «Цесаревич» и «Ретвизан»!» В рубке повисла гнетущая тишина. Японцы не просто удивились — они впервые испугались. Того испытал бы меньшее потрясение, рассмотри он в оптику атомный подводный ракетоносец. Однако шутки в сторону. Совсем недавно флот Страны восходящего солнца умудрился потерять два первоклассных броненосца: «Яшиму» и «Хатцусе». Притом пренебрежении к противнику, которое испытывали самураи, эта минная катастрофа, умноженная на появление двух самых мощных русских кораблей, могла вылиться в крупное поражение их флота. Того молчал недолго. На мостике «Цесаревича» не выдержали нервы Виттефта. Не зная об эфемерной панике, прокладывающей путь в потрясенные сердца железобетонных японцев, 1–я эскадра, описав гигантскую циркуляцию, повернула обратно. «Хорошо хоть строй не сломали, раз уж опозорились», — заметил капитан Семенов. Причина столь постыдного бегства историками расценивается однозначно — личная трусость Витгефта. Спорить не берусь. Фатальная предопределенность намертво засела в сознании не только Вильгельма Карловича, но и большинства офицеров его штаба. Думается, командующий эскадрой к прорыву был готов — но в тот день он просто не решился умереть! В подобном исходе русский адмирал не сомневался! Во всяком случае, ею диалоги с коллегами по несчастью прямо говорят об этом

Не принявшая боя компания бронированных неудачников вновь привычно украсила собой постылый пейзаж Порт–Артура. И тут же, с 14 июня, после памятного заседания высшего командного состава, на котором моряки пытались оправдаться перед героически погибающим на сопках гарнизоном крепости, буквально взорвался и до этого несдержанный наместник Алексеев. Телеграфные аппараты «Дюкретэ» устилали многометровым серпантином стол контр–адмирала, требуя прорыва, прорыва любой ценой! Когда это неслыханное в военной истории нежелание флота воевать дошло до государя, тот не колеблясь выпихнул эскадру из порт–артурской западни личным повелением — идти во Владивосток! Выбора не было. Впрочем, его не было и раньше — лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Поторопили эскадру и японцы, прорвавшие внешнее кольцо обороны крепости. Теперь их артиллерия с Волчьих гор начала накрывать корабли в гавани. Командующий находился в боевой рубке «Цесаревича», изучая карту театра, когда осколок очередного снаряда больно хлестнул по руке. Календарь показывал 26 июля. Это было уже слишком! На совещании офицеров твердо решили — уходить во Владивосток. Любой ценой!

28 июля контр–адмирал В. К. Виттефт снова ведет эскадру на прорыв! В 9 часов отягощенный собственной значимостью и не слишком исправной артиллерией эскадренный броненосец «Цесаревич» вздымает сигнал на фок — мачте: «Флот извещается, что государь–император повелел идти во Владивосток». Открывался последний акт трагедии, известный в военной истории как бой в Желтом море. Несмотря на тяжелейшие условия боя, русский адмирал и его корабли навсегда остались в нашей памяти если не победителями, то уж точно и не побежденными. Флот России проявил и решимость, и доблесть, и традиционное для русских людей в тяжелую годину пренебрежение к смерти. Это отмечают и японцы. Выяснение отношений в первой фазе этого столкновения бронированных армад таких разных, по сути, империй, носило до предела ожесточенный характер. Русская эскадра выстилала путь к вожделенному и такому далекому Владивостоку, не пренебрегая при этом ни здравым смыслом, ни тактическим маневром Весь гений хваленого Хейхатиро Того сводился к одному базисному тактическому приему тех времен. Японский адмирал делал «crossing the Т», то есть, используя преимущество в скорости, пересекал курс противника по перпендикуляру впереди его ведущего, флагманского корабля. Это позволяло сосредоточить весь огонь на вражеских передовых броненосцах, не подставляясь под массированный ответный удар. При удачном «заходе» японцам могли отвечать лишь носовые башни двух–трех российских кораблей. Отдавая должное штабисту Виттефту, замечу: эскадра, ведомая «Цесаревичем», периодически как бы сдвигала свой курс на два–три румба в сторону, не позволяя японскому командующему выполнить чистый прием охвата. Корабли адмирала Того великолепно стреляли, но тактически они мазали неоднократно.

Вильгельм Карлович, стоя на левом крыле мостика своего темного двухмачтового исполина (все корабли эскадры были перекрашены в традиционные для военного времени серооливковые тона, и лишь у некоторых только трубы остались либо черно–оранжевыми, либо желтыми), даже не обладая ярким флотоводческим талантом, интуитивно предугадывал бросок японского удава и ломал замысел врага, невольно «отжимаясь» эскадрой на параллельные курсы. В этом случае до противника доставал своей артиллерией даже отставший от остальных кораблей и покалеченный от рождения доблестный броненосец «Севастополь».

Позднее, когда в очередной раз начнут проводить анализ боя и по–русски искать, «кто виноват», погибшему командующему незаслуженно поставят на вид, что брать с собой броненосцы «Полтава» и «Севастополь», как наиболее тихоходные корабли, было явной ошибкой. Однако в оправдание адмирала отмечу, что в подобной ситуации сказывается не оценка качества, а нормальное, человеческое желание — идя на более сильного врага, иметь под рукой хоть на чуть–чуть, но весомый количественный аргумент. Осознание ошибки придет потом! И конечно, ни для кого уже давно не секрет, что почти все броненосцы Витгефта были не ахти какие ходоки. Несмотря на то что старая флотская аксиома гласит: «Скорость эскадры измеряется по самому тихоходному кораблю соединения», априори определить, кто из шедших на прорыв русских броненосцев был самым тихоходным, невозможно даже сейчас, имея под рукой горы справочной литературы. «Полтава» и «Севастополь», однотипные с погибшим «Петропавловском», к 1904 году устарели (морально) по всем показателям, кроме артиллерии главного калибра. Броненосец «Полтава» и на приемных испытаниях едва «перелез» за 16 узлов (29,6 км/ч). «Севастополь» был тихоходным от рождения, имея дефекты машин и компенсируя этот недостаток здоровым авантюризмом и мужеством своего командира и команды. Те самые украшения эскадры, которыми так восторгались офицеры и порт–артурский бомонд — «Цесаревич» и «Ретвизан», — прошли кессонный ремонт, сказавшийся на их мореходном здоровье не самым лучшим образом Первый имел проблемы с рулевой машиной и периодически вскидывал на нок–рею черный шар — сигнал остановки хода из‑за потери управления. Очевидцы пишут о его метании на курсе и нестабильной скорости. О последнем факте на эскадре знали все, знал это, очевидно, и противник Еще на приемных испытаниях в Средиземном море «Цесаревич» имел проблемы с эксцентриками золотниковых приводов цилиндров высокого давления. И, разумеется, попадание японской торпеды не прошло без следа. Его друг по несчастью — «Ретвизан» — в этом прорыве больше напоминал камикадзе. Броненосец выходил в море, имея в носовых отсеках порядка 500 тонн поступающей в пробоину воды, с которой постоянно боролись аварийные партии. При увеличении хода до 15 узлов (27,8 км/ч) носовая переборка могла не выдержать давления, что привело бы к гибели броненосца. Зная это, В. К. Виттефт рекомендовал командиру корабля капитану 1–го ранга Э. Щенсновичу в случае катастрофы эвакуировать экипаж на идущий с эскадрой в прорыв транспорт «Монголия». Так что это еще вопрос — кто кого сдерживал. Вся четверка броненосцев первой линии была больна неизлечимо.

Оставшиеся два корабля типа «Пересвет» скорее напоминали раздутые в размерах броненосные океанские крейсера, строившиеся с оглядкой на ранний, удачный проект крейсера «Россия» и задуманные как дальние рейдеры для уничтожения британской торговли. 28 июля с эскадрой в прорыв шли двое: «Пересвет» и «Победа». Эти корабли несли по четыре десятидюймовых (254–мм) орудия и потребляли уголь для своих машин в невероятных количествах (хотя создавались как высокоавтономные корабли). Стоит отметить, что «Победа» имела самый мощный передатчик на 1–й эскадре, и именно этот корабль стал первенцем в радиоэлектронной борьбе с противником Он умудрялся глушить радиопереговоры японцев, чем особенно злил адмирала Камимуру. Правда, подобный атрибут пассивной борьбы упорно игнорировали для собственных нужд, больше полагаясь на привычные флаги, фонари Табулевича, прожекторы и просто голосовую связь. Кроме передатчика «Победа» нес приличную пробоину в корпусе от подрыва на мине, заделанную кое‑как с помощью деревянных (!) распорок.

Как видим, весь корабельный состав был не только частично искалечен, но и неоднороден по составу. И все‑таки даже эти корабли могли надеяться на успех. Первая часть боя благодаря вразумительному и толковому командованию адмирала Витгефта прошла на равных. Понимание этого термина для русских означало почти победу — для японцев было равнозначно поражению.

После 16 часов наступило временное затишье. Флот японцев, описывая огромную кривую, начал настигать русских. Того снова делал «crossing the Т»… До Владивостока было еще так далеко!

Флагманский броненосец, дав залп, сам вдруг вздрогнул от сокрушительного удара — двенадцатидюймовый снаряд весом почти в полтонны разорвался между нижним и верхним мостиками корабля, там, где врастает в его тело огромная пустотелая бронетруба — фок–мачта. Именно здесь, на высоте между морем и небом, бравировал своей храбростью и вел эскадру в прорыв отмеченный роком контр–адмирал Виттефт. Его смерть была мгновенна, как вспышка молнии. Позднее среди обломков металла и обезображенных трупов офицеров штаба (с Вильгельмом Карловичем погибли мичман Эллис, флаг–офицер лейтенант Азарьев и были тяжело ранены контрадмирал Матусевич и с ним другие младшие офицеры) найдут все, что осталось от командующего, — обрубок ноги, узнанный по метке на белье. Капитан «Цесаревича» Иванов, уже контуженный, осколком следующего снаряда будет ранен в голову, находясь в рубке с теми немногими, кто еще оставался в этом аду. К несчастью, именно в эту минуту броненосец резко вильнет влево, в очередной раз потеряв управление. Следующий за ним «Ретвизан» продублирует маневр флагмана, не подозревая о случившейся трагедии. Корабль в этот момент управлялся с центрального поста в низах его бронированных отсеков лейтенантом Пилкиным Это была кульминация битвы!

Под бронеколпаком рубки «Микасы» адмирал Того, приготовившийся отдать приказ об отходе, нервно теребил свои белые лайковые перчатки. Молчание боялся нарушить даже консультант–наблюдатель при эскадре англичанин Сеппинг- Райт…

— Отставить, лейтенант Хираяса, мы продолжаем битву, — отчеканил Того, не сводя глаз с дымящегося флагмана русских. — Капитан Номото, усильте огонь!

В командование «Цесаревичем» вступил капитан 2–го ранга Шумов, приказавший поднять сигнал о передаче руководства младшему флагману — адмиралу Ухтомскому, идущему на «Пересвете». В сплошном дыму, при разбитой мачте, флаги развернули на леерах ограждения крыла мостика. Сигнал отрепетовал лишь проскочивший рядом крейсер «Аскольд». «Пересвет» получил к этому моменту более 40 японских снарядов и повести эскадру дальше уже не смог. Корабли российского флота смешали строй и повернули назад, в Порт–Артур. Это было началом конца! (Последний акт трагедии будет сыгран через 10 месяцев, но уже в Цусимском проливе.) Разбитые, деморализованные русские, отошедшие от артурской гавани примерно на 100 миль, вновь оттягивались в эту западню, и теперь уже навсегда.

Избитый «Цесаревич», отстав от эскадры, остался один, в наступившей темноте приготовившись к отражению обязательных в таких случаях атак миноносцев противника. Были погашены все огни и прожектора из тех немногих, уцелевших в бою, и любой зазевавшийся матрос, споткнувшись о комингс (порог), мог услышать упрек, приправленный матом:

— Тише, холера... Видишь, в пасть к Тогову идем.

Японцы чудом нашли одинокий русский флагман и атаковали его — пять раз! Безрезультатно!

— Николай Чудотворец оберег, не иначе, — шептались в экипаже.

В этот вечер самураи были неубедительны в своем победном рвении. «Цесаревич» остался невредим. Решили пробиваться во Владивосток, не разочаровывая дух покойного Виттефта, чьи останки, укрытые Андреевским флагом вместе с другими 16 погибшими, предадут морю позднее.

Осмотр повреждений корабля развеял мужественные иллюзии, не оставив радужных надежд. Броненосец, по версии историка И. Бунича, получил 15 попаданий тяжелых «чемоданов» (так называли двенадцатидюймовые снаряды матросы и офицеры 1–й эскадры) в подводную часть корпуса, но особо серьезных проблем корабль не имел. Писатель А. Н. Степанов в романе «Порт–Артур» цифры дает те же, но добавляет: «Вследствие подводных пробоин оба отсека с правого борта оказались залиты водой. Рулевое отделение было совершенно разрушено, руль поврежден. Внутри оказались разбитыми адмиральская каюта, лазарет и много других помещений…»

По сути, самым серьезным и неприятным явилось то роковое попадание, оборвавшее жизнь адмирала. Снаряд разворотил основание многотонной фок–мачты, и эта искореженная конструкция грозила рухнуть в сторону кормы, сминая переднюю трубу и доламывая крышу рубки. Этот последний «подарок» японцев и предопределил дальнейшую судьбу российского броненосца. Попытки закрепить качающуюся массу металла талями (тросами) обрекались на неудачу — требовался серьезный капитальный ремонт в ближайшем нейтральном порту.

Так эскадренный броненосец «Цесаревич» оказался в китайском порту Циндао, аннексированном немцами. Рядом с его массивным корпусом волны играли еще двумя русскими кораблями: крейсером «Новик» и миноносцем «Бесшумный». Позднее «Новик» уйдет, влекомый все тем же фатальным приказом о далеком городе, примет бой около поста Корсаковского, схлестнувшись при приемке угля с крейсером «Цусима», и, получив страшные раны, будет затоплен своим экипажем Матросы отправятся в сопки, и этот прорыв к вожделенному Владивостоку одного из осколков обреченной 1–й Тихоокеанской эскадры тоже не случится… Но «Цесаревич» об этом не знал Подставив свой огромный серый борт в разводах ржавчины и черных подпалинах от попаданий еще двум пришедшим из Порт–Артура миноносцам, он притих на гостеприимном рейде. На корабле 31 июля приняли поздравительную телеграмму от государя со словами благодарности за героический бой и прорыв, а уже через два дня над избитым броненосцем в страшном бело–кровавом саване поднялся призрак, некогда витавший над легендарным «Варягом» в корейском Чемульпо, — история неотвратимо повторялась: на горизонте грязными дымящими пятнами замаячила эскадра японского адмирала Дева, Развернули дальномеры, оценили противника — силы приличные, головным — старый знакомец по Порт–Артуру, броненосный крейсер «Якумо». Чуть поодаль чернили небо однотипный «Адзума» и демоны смерти —миноносцы. Наступал последний парад и для «Цесаревича».

Немцы, единственные из европейцев, хоть как‑то симпатизировавшие России в этой малопонятной войне, сделали все возможное по оказанию помощи экипажу корабля. Комендант крепости капитан Труппель полагал, очевидно, что русские сохранили боевой дух. Практически лишенный реального командования «Цесаревич» на безнадежный прорыв не пошел. То, что со своими машинами броненосец не дойдет ни до Владивостока, ни даже до опостылевшего Порт–Артура, сомнений не вызывало ни у кого (от офицера до трюмного машиниста).

Тогда, в июле 1904 года, капитан Труппель вздохнул с облегчением — «Цесаревич», поколебавшись, поднял зеленый флаг интернирования. Война, открывшая кровавый счет XX века, для корабля, пришедшего на нее последним в 1–й эскадре империи, окончилась… Будут затоплены и позже обретут другую, японскую, жизнь его броненосцы — побратимы по Порт–Артуру. Кильватерными следами прочертят путь от Балтики до Тихого океана корабли 2–й эскадры, среди которых будут четыре самых могучих броненосца российского флота — «Суворов», «Александр III», «Бородино» и «Орел», улучшенные копии «Цесаревича».

Три первых корабля найдут свою могилу в свинцовых водах Японского моря, в проливе Цусима, изжаренные снарядами, начиненными страшной взрывчаткой — шимозой. Четвертый, «Орел», избитый и переполненный ранеными, под злые взгляды матросов взденет на рее, по адмиральскому приказу, белую тряпку. Позднее этот символ капитуляции снимут, а флагшток украсит огромное знамя Страны восходящего солнца. Случится невиданный в истории флота и государства позор, и на его фоне унижение другой страны, Испании, в ее морской битве с янки за Кубу в 1892 году будет казаться чем‑то малозначительным и жалким.

С лучшими броненосцами империи уйдут на дно и другие корабли, все те, кто предпочтет смерть позору плена Россия потеряет практически все то, что создала для войны, которую так неосмотрительно спровоцировала и недооценила. В Либаве, на Балтике, начнут наскоро собирать 3–ю эскадру, и лишь Портсмутский мир спасет новых несчастных и обреченных…

В итоге из 15 броненосцев, принимавших участие в войне с Японией, уцелел один — эскадренный броненосец «Цесаревич». 14 ноября 1905 года последний герой начал свой путь домой, туда, где он еще никогда не был. Одинокому кораблю, успевшему за этот год изрядно постареть и превратиться в ветерана, лишенному одной мачты (срезали в Циндао) и потерявшему былой оливковый лоск, предстоял путь через два океана и несколько морей. Капитан 2–го ранга Шумов, георгиевский кавалер, человек, не раз выводивший броненосец из крутых передряг, довел своего любимца до Либавы за два с половиной месяца. С «Цесаревичем» на Балтику пришли броненосные крейсера «Россия» и «Громовой» из Владивостокского отряда, бронепалубные крейсера «Аврора», «Диана», «Богатырь» и «Олег» из 2–й эскадры. Вместе со вступившим в строй в 1905 году эскадренным броненосцем «Слава» — пятым из серии «Бородино» — они представляли теперь главные силы Балтийского флота.

«Надо было создавать флот заново», — напишет А Поленов, сын командира «Авроры» в 1920–х годах. Для осуществления хоть каких‑то имперских планов у России оставался лишь один боеспособный инструмент — флот Черноморский, загнанный в тесную акваторию Понта и, в случае проблем с Турцией, рискующий остаться в стратегической западне. Но не о стратегических замыслах приходилось думать тогда. Редкий народ прощает своим правителям проигранные войны, да еще проигранные с таким треском Огромная Российская империя вступала в полосу хаоса и безвременья — начиналась кровавая вакханалия революций и переворотов. Теперь это уже будет борьба своих против своих.

Еще до прихода «Цесаревича» в Россию, в октябре 1905 года вспыхнуло восстание моряков Кронштадта, подавленное стянутыми к столице войсками. Кронштадт еще не раз будет бросать вызов власть имущим, став в эти тревожные годы своеобразной матросской вольницей. Здесь одинаково ненавидели сначала царя, затем не по–русски блеклое и бесхребетное Временное правительство, и на излете умирающих иллюзий о свободе, равенстве и братстве сойдутся в смертельном порыве с озверевшими от крови и безнаказанности большевиками. Столица резонировала с мятежной крепостью студенческими выступлениями и рабочими стачками. Юг России уже пылал: крейсер «Очаков» и сильнейший броненосец российского флота «Князь Потемкин Таврический» изрядно подпортили репутацию и нервную систему как адмиралам, так и государственным мужам Мятежи подавлялись все с нарастающей жестокостью, но вспыхивали вновь, уже в другом конце России, на Дальнем Востоке…

Под огнем 28 орудий, 10 пулеметов и почти полка пехоты приткнулся между зданиями Окружного и Военно–морского судов Владивостока пылающий миноносец «Скорый». Крошечный кораблик с огромным красным полотнищем на мачте носился по гавани города больше часа, отстреливаясь всем, чем мог! Прорыв в море не удался, а после безвыходного выброса на берег рассвирепевшие жандармы кинулись на миноносец добивать и вязать уцелевших. Здесь приклад полицейского оборвал жизнь первой морской мятежницы — Марии Масликовой! (По другой версии, ошеломленные жандармы деликатно снесли революционерку в ближайший госпиталь, где та и скончалась, проклиная самодержавие и своих спасителей.)

Шел октябрь 1907 года, и большевики, не гнушаясь никакими методами, начинали расшатывать основы самодержавия — его флот и армию. В. И. Ленин в те дни писал: «Во флоте мы видим блестящий образец творческих возможностей трудящихся масс, в этом отношении флот показал себя как передовой отряд».

Пройдет чуть больше 10 лет, и от «передового отряда» станет плохо уже самому Ленину с его опричниками. Сделав все, чтобы дезорганизовать такой уникальный, чуткий к потрясениям и тонкий организм, как флот, вождь мирового пролетариата, использовав моряков в своем стремлении к власти, отшвырнет их позднее под сабли и штыки красногвардейцев. Перед этим, разумеется, устроив невиданную вакханалию террора по отношению к морским офицерам.

А пока, в июле 1906 года, вновь полыхнуло матросским гневом Восстал гарнизон крепости Свеаборг. Карать мятежников решили основательно. Подошли и с суши, и с моря. Пока подтягивали верные части из Прибалтики, крепостью уже вплотную занимались броненосцы. То, что каменные стены крушили снаряды орудий «Славы», сомнений не вызывает. Участвовал ли в этой акции «Цесаревич», до сих пор не совсем понятно. Историки к единому мнению не пришли. Броненосец, вернувшись в воды Северной Пальмиры, сразу прошел серьезный ремонт; ему основательно заделали все японские повреждения и срезали французский изыск в виде все тех же ранее упоминавшихся боевых марсов. Слегка подправили конфигурацию надстроек, и теперь отличить его от внучатого племянника — «Славы» — стало делом непростым.

Два корабля дополнили отремонтированным владивостокским ветераном — крейсером «Богатырь» и сформировали особый, позднее Балтийский, отряд флота. Целью этой эскадры было обучение гардемаринов Морского корпуса и Инженерного училища императора Николая I. Восстания восстаниями, а кадры готовить надо. Все, кто особо в революцию не заигрывался, твердо верили, что так высоко взлетевших японцев обязательно разобьют лет через 15 — 16. А пока Балтийский отряд отправили под стены Свеаборга. Только их орудия могли вразумить смутьянов, скрытых за каменным панцирем

О ведении огня «Цесаревичем» прямо пишет историк А. Широкорад, остальные исследователи деликатно молчат, то ли в силу дальнейшей роли этого корабля в революционном беспределе, то ли просто забыли. Обстрел Свеаборга был потрясающим! Два линкора периодически швыряли гигантские двенадцатидюймовые снаряды в своих соотечественников не хуже, чем их братья вели некогда контрбатарейную борьбу с японцами в Порт–Артуре. Стреляли долго, старательно…

Когда крепость падет и 43 человека будут расстреляны, а 860 мятежников раскидают по каторгам, тюрьмам и штрафным ротам, морские артиллеристы изумленно почешут затылки. Орда Батыя с его осадным машинным парком причинила крепости намного больше бы вреда, чем пушки кораблей, так грозно ходивших перед стенами. Орудия выбрасывали снаряды со специальными колпачками, задерживающими взрыв. Эти уникальные болванки вообще не взрывались, густо усеивая подворье свеаборгской твердыни. Становилось обидно и больно — это был тот самый боезапас, с которым и отправили «брать море с боя» 2–ю эскадру адмирала З. П. Рождественского. Защемило в сердцах. Не можем стрелять тем, чем надо, будем хотя бы плавать. Эволюции и маневры японцев на долгое время становятся тем несбыточным идеалом, на котором воспитывалось не одно поколение моряков. Приходилось не только переоценивать результаты случившейся катастрофы, но и начинать «демонстрировать флаг», иначе о России, несмотря на ее морские устремления, могли просто забыть. Пошла череда заграничных плаваний: Киль, Варде, Гаммерфест, Гриннок, Бизерта, Тулон. «И офицеры и матросы делали все возможное, чтобы вернуть доверие своей страны», — пишет историк И. Бунич.

В декабре 1908 года благодарные жители города Мессина, что на Сицилии, аплодисментами и цветами провожали русский отряд, оказавшийся как нельзя кстати подле этого древнего архипелага. Небывалое землетрясение изуродовало залитый солнцем город, и теперь на его обагренные кровью улицы ступили российские моряки. Работали как никогда. Особо отличились авроровцы и экипаж крейсера «Адмирал Макаров». С русской бесшабашностью кидались в огонь, и офицеры окриками останавливали эту молодецкую удаль. Спасали сицилийцев себя не жалея! Еще не восстановив флот, уже поднимали престиж России.

В учениях и плаваниях шло время. В конце августа 1910 года эскадренный броненосец «Цесаревич» едва не стал участником конфликта, выступив на защиту чести Андреевского флага. Возглавляемая «Цесаревичем» эскадра, в составе которой были крейсер «Богатырь» и новейший, построенный в Англии броненосный крейсер «Рюрик», пенила воды Средиземного моря. Формально соединением командовал начальник гардемаринского отряда адмирал Николай Степанович Маньковский. Формально, ибо вояжировал с эскадрой великий князь Николай Николаевич, да еще с супругой, черногорской принцессой. Сановные пассажиры тешили себя видами изумительных берегов и удивительно легким климатом, периодически съезжая на берег для очередного фуршета или протокольных встреч. Эскадра, уже под флагом Маньковского, стала втягиваться на внешний рейд австро–венгерского порта Фиуме, и здесь случился конфуз.

Предусмотренный в таких случаях салют наций, после 21 залпа российских кораблей, крепость проигнорировала. Австрийцы демонстрировали неуважение, словно напоминая, чем стал флот России после проигранной войны с Японией. Великий князь, заслуженно прозванный в Гвардейском экипаже «лукавым», при этот акте поношения флага своего государства с улыбкой предложил адмиралу Маньковскому… утрясать все самому. И был таков! Опера не ждала, шампанское в Вене рисковало быть охлажденным до неприличия.

Бросили якоря, осмотрелись. На горизонте дымы. Австровенгерская эскадра в 20 вымпелов под флагом морского министра и командующего ВМФ двуединой монархии вицеадмирала Рудольфа Монтекуккули втягивалась на рейд. «Цесаревич» снова произвел положенный залп салюта, и его тотчас продублировал красавец «Рюрик». «Богатырь» приветствовал австрийцев в унисон второму кораблю. Однако ни броненосец «Эрцгерцог Франц Фердинанд», ни его мателот (корабль, идущий следом) «Габсбург», уже занимавшие свои места на рейде, на приветствие, подобно крепости, не ответили.

Оскорбленные чувства россиян понять нетрудно. Получить такое поношение, да еще от австрийцев! Последние, правда, от чванливой рефлексии опомнившись, выслали шлюпку с офицерами штаба и лично господином Монтекуккули. Маньковский, умница (иначе не скажешь), велел капитану 2–го ранга Русецкому послать этих гостей куда подальше, ибо он пьет чай. Эскадра держала пары; Николай Степанович передислоцировал свой маленький флот на рейде, перекрыв броневой тушей «Рюрика» выход в открытое море. Заодно австриякам просемафорили: «С утренним подъемом флага нет салюта — начинаем бой! Невнятные извинения и сетования на организацию службы не принимаются». В подтверждение своих намерений и к ужасу «победителей итальянцев у Лиссы» российские корабли расчехлили орудия. Дело принимало скверный оборот. Так некстати затеянный местечковый скандал грозил перерасти в международный инцидент с далеко идущими последствиями. Связи с Петербургом не было, но и это не остановило русского флагмана.

Наступившая ночь тянулась медленно и тревожно. Не давая себе скучать, резвился броненосный «Рюрик», вращая периодически кормовую башню и играя стволами десятидюймовых (калибр 254 мм) орудий. С рассветом в башне устали, и оба ее ствола, после доворота, уперлись черными, пустыми глазницами в серый борт австрийского «Габсбурга». Легкий ветерок перебирал фалы и играл флагами обеих эскадр. Ждали…

Не князю в пример, а потомкам в назидание стоит отметить — все 20 вымпелов «великих гореплавателей» с утра дали такой пушечный концерт, что оглушенные чайки Фиуме десятками падали в воду. Рыбу в акватории доглушили залпы крепости…

За решительность в защите достоинства России и Андреевского флага адмирал Н. С. Маньковский был награжден медалью «За храбрость».

Вот в таких трудах праведных «Цесаревич» подходил к еще одному этапу своей корабельной жизни. Над Европой сгущались тучи мировой войны, бессмысленной и страшной. Корабль в 1911 году наконец обрел новые орудийные системы и надлежащим образом перебранные машины. После чего вмерз во льды Гельсингфорса (нынешний город Хельсинки), и зимние фотографии того времени удивляют парадоксом; стоящие у причала «Слава» и «Цесаревич», у форштевней которых уютно примостилась полосатая будка с городовым, а рядом с батарейной палубой, у трапа — санная двойка гнедых: господа офицеры на службу изволили. Но надвигалось грозное время, и сразу после визита в Петербург французского президента Пуанкаре и эскадры теперь уже союзников — англичан, во главе с импозантным «бульдогом» адмиралом Дэвидом Битти, никто не сомневался: смерть разложила свой чудовищный пасьянс, и скоро мир вздрогнет от невиданного ранее ужаса, XX век набирал обороты, и отлаженная работа его машин обеспечивалась самой универсальной смазкой — человеческой кровью.

Война, абсолютно неожиданная, возникшая, по меткому выражению молодого Черчилля, из‑за очередной глупости на Балканах, свалилась на плечи не набравшей силы России непомерно тяжелым грузом, и через три года этого пресса прежняя страна исчезнет и, уже в другом обличье, погрузится во мрак гражданского противостояния. Впрочем, эта нелогичная, на первый взгляд» Первая мировая застала врасплох не только Россию. Легкомыслие сквозняком продувало сановные головы всех генералов и адмиралов, участвующих в предстоящем спектакле. Неунывающий германский кайзер, напялив островерхую каску «фельдграу», напутствовал своих роботоподобных гренадеров оптимистичным заверением:

— До осеннего листопада вы вернетесь домой! Причем с победой!

— Хох, хох! — кричали экзальтированные воины II рейха.

В Англии не кричали, но настроения были более чем благодушные, что и неудивительно, — как всегда, отстаивать британские интересы, кроме экспедиционного корпуса, будут полчища готовых умереть «по велению сердца» французов и русских.

В Париже гремели оркестры, святая месть за позор Франко–прусской войны 1871 года наполняла сердца праведным гневом. Пехотинцы маршировали по бульвару Мадлен в необыкновенно ярких; сине–красных мундирах, сливаясь с морем тех цветов, которыми их осыпала парижская толпа. А прекрасный, величественный Санкт–Петербург торжественно прощался с маршировавшей по Невскому проспекту «железной гвардией». Бесконечный поток парней — косая сажень в плечах — под истерические вопли и радостные, воинственные кличи петербуржцев, грозно чеканя шаг, продефилировал от Марсова поля до Царскосельского вокзала. Вышедшее из‑за туч солнце отразилось в луковицах куполов и заиграло бликами тысяч штыков. Это был чудесный, незабываемый день! Православное воинство шло брать Берлин, впитывая, как елей, проливавшуюся на него любовь жителей столицы.

«Ура, ура!» — ликовали обыватели, и нескромные дамы бросали в воздух зонты и чепчики! Война виделась с невских балюстрад короткой и веселой…

Под этот невообразимый шум ура–патриотов и напутственные речи генералам, как правильнее брать столицу проклятых крестоносцев, другой столп империи — ее флот — приготовился умирать. Так нечаянно разразившаяся катастрофа надвигалась на Балтику призраком гибельного самоубийственного поединка с невероятно сильным Гохзеефлотте — армадами германских эскадр Флота Открытого Моря. Толковых стратегических проектов в Адмиралтействе не имели, и с 1912 года муссировали один, наиболее приемлемый, — «План операции морских сил Балтийского моря на случай европейской войны». Краеугольным камнем этого этюдного документа, одобренного царем Николаем II, являлось предотвращение прорыва германского флота в Финский залив и баталии на заранее отведенной позиции. Ее директриса простиралась через узость пролива от острова Норген до мыса Поркаллауд. Этой мелководной ловушке чужих кораблей дали громкое название «Центральной минно–артиллерийской позиции» и прикрыли ее фланги в сторону Твермин густыми минными полями, а в сторону Моонзундзского горла — береговыми батареями.

Командующий флотом Н. О. Эссен (легендарный командир броненосца «Севастополь» во время Русско–японской войны), рискуя карьерой и проигнорировав директивы императора, послал минные заградители сеять мины до объявления войны! От содеянного у него засосало под ложечкой, и адмирал расправил богатырские плечи только после известия о вручении германским послом Пурталесом ноты об объявлении войны российскому министру Сазонову.

Пока растерянный начальник Генерального штаба Янушкевич невразумительно убеждал царя в необходимости начала мобилизации армии, на флоте писали завещания и прощались с близкими. Предстояла схватка со вторым в мире, после английского, флотом. Жребий был брошен, и из состава балтийских кораблей отрядили смертников — прикрыть операцию по постановке мин. 31 июля 1914 года, еще до официального объявления войны, «Цесаревич», «Слава» и «Павел I» выбрали якоря…

Этот первый рейд «на рать идущих» носил весьма примечательный характер. Командование флотом четко определилось наперед, кому, когда и куда ходить. Сразу внесу ясность. К 1914 году Балтийский флот России включал в себя линейные корабли «Император Александр II» (1889 год ввода в строй), «Цесаревич» (1903), «Слава» (1905), «Андрей Первозванный» (1912), «Император Павел I» (1912), броненосные крейсера «Россия» (1897), «Громовой» (1900), «Рюрик» (1908), крейсера 1–го ранга «Адмирал Макаров» (1908), «Баян» (1911), «Паллада» (1911), «Аврора» (1903), «Диана» (1902), «Богатырь» (1902), «Олег» (1904), 57 эскадренных миноносцев (до 1908), 6 минных заградителей, 6 канонерских лодок, 12 субмарин и несколько тральщиков. Эти данные почерпнуты из судового списка Императорского флота России на 1914 год. Сюда же следует добавить и вступивший в строй новейший эсминец «Новик» — корабль по своим характеристикам уникальный и аналогов в мире на тот момент не имевший. Не случайно это «технологическое чудо с неимоверной скоростью» поначалу определили в отряд крейсеров.

Правда, Л. Л. Поленов в своей книге «Крейсер «Аврора»» заявляет, что кроме «Новика» российский флот на Балтийском море не имел в своем составе ни одного современного корабля. Значит, британцы и немцы провоевали всю войну, используя одно старье, — большинство их кораблей были постарше тех же «Паллады» или «Баяна». Или «современный» означает, во вторник корабль в строй вступил, а в среду германский посол Пурталес передает Сазонову ноту о начале войны! Так не бывает, и корабли строятся минимум лет на 25 — 30. Если проект удачный — некоторые и по 50 лет службу несут. Тот же монитор–броненосец «Петр Великий» в Первую мировую еще блокшивом и плавучей казармой работал, а ведь родился в 1878 году! Так что Балтийский флот к началу войны оказался не старее других. Сетования на слабость будут продолжаться и дальше, пока пришедшие к власти большевики не поставят жирную точку в любых активных действиях флота, развалив его как целостный организм окончательно и бесповоротно.

Командующему Н. О. Эссену с началом перестройки поют сладкоголосые рулады в духе того самого древнего гусляра, в честь которого и назвали бронепалубный «Баян». Адмирал действительно был большим молодцом, но проглядел главное — возможность захватить инициативу на Балтике с первых дней войны. Ему, однако, вменяют другой, более дальновидный посыл — практически все его ученики категорически не приняли советскую власть. Умирая в 1915 году в возрасте всего 55 лет и иногда приходя в сознание, Николай Оттович, убиваемый крупозным воспалением легких, хрипел лишь одно:

— Никого, кроме Колчака, только его можно ставить над флотом

Имя этого легендарного адмирала очень хорошо знакомо любителям истории, которые, конечно, не воспринимают его так однобоко и примитивно, как предлагают создатели фильма «Адмирал» с Константином Хабенским в главной роли. Жизнь этого человека полна тайн и загадок и к тому же связана с исчезновением золотого запаса России. Колчак был натурой сложной, противоречивой, но большевизм считал самым страшным бедствием для России. Не менее радикальными взглядами отличался в те годы и будущий комфлота адмирал Канин.

Теперь вернемся к «Цесаревичу». Три броненосца, громко именуемые линкорами (с появлением в 1906 году британского «Дредноута» все броненосцы переименовали в линкоры, хотя правильнее называть их додредноуты), вышли в район мыса Пакерот. В том, что жить обреченным оставалось до появления на горизонте первого дыма, не сомневался никто. Приближение фатального боя особым образом сказывалось на людях. Так, офицеры «Павла I» раздали своим матросам конфеты и другие сладости из корабельного буфета для высших чинов. Командир «Цесаревича», георгиевский кавалер времен Русско–японской войны Николай Готлибович Рейн, часами не покидал мостик, «лорнируя» горизонт в цейсовский бинокль. Вдали дымили крейсера дальнего дозора — они отойдут сразу при появлении германских дредноутов, прикрывшись артиллерией броненосцев империи…

Немцы так и не появились. В Киле и Вильгельмсхафене (военно–морские базы Германии) царила еще большая пани‑ка и неразбериха, чем в Петербурге и Кронштадте. Причем прямо пропорциональная количеству тех кораблей, которые могла выставить «владычица морей» — Англия в споре за трезубец Нептуна. Все понимали, что удар Альбиона будет сокрушительным Германские офицеры не только писали завещания, но и каждый день пили за приближающийся «der Tag» — день Армагеддона, — когда их корабли вступят в неравную схватку с несокрушимым Гранд–Флитом (флотом Великобритании). Хотелось надеяться, что подобное случится нескоро.

Разумеется, атака Санкт–Петербурга с моря в Берлине не планировалась в принципе. Правда, не в меру разошедшийся гросс–адмирал Альфред фон Тирпиц — создатель германского дредноутного флота, нервно сбиваясь на неприличный его званию фальцет, доказывал кайзеру, что кутать флот в вату — величайшая глупость! Он предлагал немыслимое — атаку Гранд–Флита в его базах. От такой перспективы Вильгельм II становился ниже ростом и начинал конвульсивно подергивать поврежденной при рождении рукой. Предпочтя фальцету баритон, кайзер нашел наконец удобного и не воинственного вице–адмирала Фридриха фон Ингеноля. Тирпица тихонько услали подальше от командования флотом, который он так самозабвенно хотел угробить.

Ингеноль, оправдывая оказанное ему доверие, сразу написал; «Нашей непосредственной задачей является нанесение противнику ударов с использованием всевозможных методов, своего рода партизанской войны». Кайзер был доволен, а про Балтику не забыли лишь в силу инерции мышления — раз идет война, надо в нее поиграть и послать кого‑нибудь для приличия. Воевать с русскими пошел (или поплыл) принц Генрих Прусский, к слову, очень напоминавший внешне российского самодержца. В подчинение ему дали «армаду» легких крейсеров в составе: «Амазоне» под флагом контр–адмирала Мишке, «Аугсбурга», «Магдебурга», «Любека», «Ундине», «Тетиса» и «Газелле». Британский военно–морской историк Херберт Вильсон по этому поводу указывает, что–только второй и третий были современными кораблями.

Немцы понесли потери сразу, и без помощи русских. «Магдебург» решил попробовать своим килем прочность балтийских камней и нечаянно выкатился на отмель у Оденсхольмского маяка. Камни балтийских узостей оказались прочнее, и попытки стянуть бедолагу на большую воду с помощью буксиров успеха не имели. Пока теперь уже четверка ратоборцев (к эскадре броненосцев добавился линкор «Андрей Первозванный») разминалась у своей минной банки, вездесущие русские крейсера идентифицировали «Магдебург» и пошли на сближение. Германца прикрывал только малютка миноносец V-26, но и он, заметив приближающихся «Богатыря» и «Палладу», умчался прочь, успев получить несколько попаданий и понеся потери в экипаже. В спешке немцы не уничтожили документацию с секретными кодами, а, нарушив инструкции, попросту утопили.

Командующий флотом Эссен, выслушав водолазов, нашедших ценный груз, в целях дезинформации влепил им нагоняй за отвратительную работу, мимоходом подписав отпускные и наградные листы. Найденными шифрами Балтийский флот поделился с союзниками. В течение первого года войны англичане будут точно знать о всех действиях германского Флота Открытого Моря.

С введением в 1914 — 1915 годах в строй четырех дредноутов типа «Севастополь» преимущество балтийцев над противником стало абсолютным Пока был жив адмирал Эссен, флот, уверовавший в свою силу и в бесхребетность противника (отсутствие его линкоров), не покидал акватории Финского залива, устраивая набеговые операции в глубь Балтийского моря. Над недавно спущенными на воду дредноутами Морской Генеральный штаб в Петербурге дрожал не меньше, чем над своими большими кораблями трепетал кайзер. Хронология боевых действий Балтийского флота с августа 1914 года по октябрь 1917–го не может не удивить. Русские гиганты выходили в море всего пару раз — на прикрытие минных постановок флота.

В 1915 году дредноуты «Петропавловск» и «Гангут» появились южнее острова Готланд. Никого не испугав, корабли отошли в Гельсингфорс, позднее в Ревель (ныне Таллин), где и простояли до конца войны. Их экипажи занимались народным творчеством, спортивными состязаниями, а заодно и неуместной на флоте политикой — от безделья хотелось кричать мощное «ура» лекторам–большевикам, развившим на линкорах просветительскую деятельность. Так что трудовую лямку тянули эсминцы, крейсера и броненосцы, а когда потерь и бардака стало больше, дырки в обороне остались латать худшие из лучших: «Цесаревич» и «Слава». Их было не жаль, читатель. Они были стариками.

11 октября 1914 года случилась беда. При возвращении из дозора крейсера «Паллада» и «Баян» были обнаружены германской субмариной U-26. Капитан–лейтенант Беркхейм атаковал «Палладу», и итог был страшным — торпеда попала в крюйт–камеру (хранилище боеприпасов). Взрыв был такой силы, что пригнул многотонный «Баян» к воде. С облаком пара, огня и дыма «Паллада» исчезла в мгновение ока. Когда дым рассеялся, с неба пошел какой‑то странный дождь, напоминающий листопад. Море покрыли удивительные, разноцветные хлопья. Баяновцы, многие из которых вмиг поседели, набожно крестились, шепчась о неумирающей душе. Душ было 584! Казалось, весь флот, а за ним и Петроград (столицу переименовали сразу с началом войны) вскрикнули от боли! Это была угроза, которую не учли. Субмарины все громче заявляли о себе и готовились окончательно потеснить и унизить дредноуты. После случившегося в Балтику придут английские лодки. Союзники таким образом пытались активизировать действия впадающего в спячку российского флота и нейтрализовать германские субмарины. Выходы броненосцев на позицию были прекращены — с подводной опасностью приходилось считаться. Но время «Цесаревича» еще наступит!

Война шла своим чередом, сея смерть и разрушения везде, куда прикасалась ее костлявая, крючковатая лапа. Германский флот, действовавший по всем океанам планеты своими одиночными крейсерами–рейдерами и стаями подводных лодок–убийц, собрался наконец в один кулак и 31 мая 1916 года бросил вызов мечущему гром и молнии британскому Гранд–Флиту. Битва титанов немцами не предполагалась. Их корабли вышли в очередной рейд к берегам Альбиона с целью обстрелять побережье и пресечь морскую торговлю, но англичане, читая коды противника (даже измененные), решили «выгулять» Гохзеефлотте по своему сценарию. Армады (немцы имели 99 кораблей, британцы в полтора раза больше) сошлись у полуострова Ютланд в Северном море, и долгожданный Армагеддон грянул залпами сотен тяжелых орудий. Англия ставила немцам на вид, мстя за давние обиды и пустое хвастовство кайзера, осмелившегося оспорить мощь островной нации в океанах. Суетливые перестрелки легких сил продолжались почти двое суток. Ярость дредноутов была короткой — их поединок длился всего 50 минут. Безрезультатно! Эти чудовища оказались малочувствительны к огневому воздействию. Британский адмирал Битти сражался отчаянно, сцепившись с кораблями немца Хиппера, но потерял два новейших линейных крейсера: «Куин Мэри» и «Индефатигейбл». Корабли сгинули в одночасье, почти как русская «Паллада», после проникновения германских снарядов в их артиллерийские погреба. Импозантный адмирал, кумир флота, пренебрегший вековыми офицерскими устоями, женившись на американке, Битти огорченно бросил командиру флагманского «Лайона»:

— Четфилд, что‑то нашим кораблям сегодня чертовски не везет! Вам не кажется?

И опять пошел на сближение с противником! Британцам не повезло снова — рвануло на спардеке «Инвинсибла», и крейсер, разломившись, унес в пучину за считаные секунды 1026 человек команды и адмирала Горацио Худа — последнего отпрыска легендарного рода…

Однако огненная многокилометровая дуга сотен гигантских снарядов британских дредноутов адмирала сэра Джона

Джеллико уже кромсала корабли вице–адмирала Рейхарда Шеера, и, ослепленный ее сиянием, потрясенный германский командующий развернул свои избиваемые линкоры и позорно бежал. Гранд–Флит понес больше потерь в людях и кораблях, и это дало основание приведшему свои истерзанные эскадры домой Шееру высокопарно заявить:

— Ютландское сражение наглядно продемонстрировало всему миру, что непобедимость английского флота — миф. Хох!

Все выжившие участники этой битвы получили награды от ликующего кайзера, окончательно убедившись в обратном: еще одна такая «заварушка» — и от Гохзеефлотте останутся одни воспоминания в песенных балладах германского фольклора. До конца Первой мировой войны корабли Германии лишь несколько раз рискнут выйти из своих баз. Их экипажи холодели при мысли о встрече с флотом, который они так здорово «победили». Окончательно уяснив, что фарватеры Северного моря не для них, немцы ринулись на русскую Балтику.

Для «Цесаревича» пришло время, поднатужившись брашпилем (механизмом подъема якорей), снова выдергивать свои ржавые якоря из придонного ила…

К началу 1917 года то, некогда грозное, государственное образование под названием Российская империя уже агонизировало и всесокрушающей массой неслось под откос истории, ломая все: судьбы людей, идеалы, любовь, традиции, промышленность, армию, флот… Все! Это был страшный финал новой Византии, пролонгированный во времени жалкими потугами чванливо–убогой буржуазии поиграть в революцию и попыткой явить миру обновленную демократическую Россию. В феврале 1917 года к власти пришло Временное буржуазное правительство во главе с Керенским. Новая власть оказалась слабой и не подготовленной к изменившимся реалиям. Столицу охватила волна насилия, грабежей и полного хаоса. Флот разваливался!

Началась вакханалия убийств и расправ над офицерами. На штабном судне «Кречет» был зверски убит адмирал Непенин. Он лишь открывал тот длинный список, окончание которого будет дописываться намного позднее, в годы уже сталинских репрессий. Буйствовали неуправляемые экипажи линкоров. В далеком от войны Гельсингфорсе пропаганда большевиков и патронировавших их немцев, как кислота, разъедала многовековые устои имперского величия. Керенский мотался по фронтам, уговаривая не бросать союзников и драться за новую Россию. Терпеливые и рассудительные адмиралы Бахирев и Развозов под дулами револьверов объясняли пьяным от свободы и оскотинившимся от водки матросам, что будет, если немцы начнут «рвать Ригу и Петроград!» И немцы начали! Для «Цесаревича» надвигалось время последней битвы. Рижский залив мелкой зыбью бил могучее тело броненосца, и, натужно гремя машинами, он держал свой курс на Моонзунд…

Революционеры вышвырнули прочь (хорошо не убили) командира броненосца — капитана Рейна, а 13 апреля 1917 года замазали серо–грязной краской его гордое название. «Цесаревич» умер, как и империя, его породившая. Защищать новый, буржуазный, российский хаос от надвигающихся тевтонов пошел броненосец «Гражданин».

1 сентября немцы без особого труда взяли Ригу. О чем думал командующий германскими войсками фон Гинденбург перед началом операции с многозначительным названием «Альбион», остается загадкой. Брать столицу государства, которое, словно спелый плод, само падало в руки победителей, он, разумеется, не собирался. Не для того вкладывались средства (и немалые) в большевиков, добивающих собственную страну похлеще любого завоевателя. Официально, по документам, обеспечивался фланг армии, готовящий операции в Финском заливе и дальнейший захват Финляндии. На самом деле немецкое командование прекрасно осознавало и уже в полной мере ощутило, что означает бездействующий и к тому же голодающий флот. После «победы» над Англией у Ютланда ее корабли затянули смертельную удавку морской блокады, добивая упорных германцев таким образом. Результаты были неотвратимы — похудевшие, осунувшиеся матросы Гохзеефлотте решили не отставать от своих русских братьев по классу, в которых их собственное правительство так методично вливало жизненные силы. На некогда спаянном железной дисциплиной флоте начались мятежи. Случаи эти были скорее единичные, о чем свидетельствует реакция властей. После недоразумений на трех кораблях перед судом предстали всего 77 человек, из которых пятерым посулили расстрел, но, одумавшись, казнили только двоих. Имена этих первых героев сохранились для истории: Макс Рейхпетч и Альбин Кебич.

Однако первый звоночек прозвенел, и, боясь подобных прецедентов и желая отвлечь матросскую массу от «пагубных» мыслей о вкусной и здоровой пище, кайзер собственноручно издает приказ: «Для господства в Рижском заливе и обеспечения фланга Восточного фронта надлежит совместным ударом сухопутных и морских сил овладеть островами Эзель и Моон и запереть для неприятельских сил Большой Зунд».

Великолепный знаток военной истории, А Больных отмечает: «Германский флот отнесся к операции более серьезно, хотя, скорее всего, причиной этому было затянувшееся безделье».

В Балтийское море были отправлены главные силы Гохзеефлотте. Просмотрев список корабельного состава германских морских сил, выделенных для операции «Альбион», невольно начинаешь подозревать, что после «разгрома виртуального русского флота» (иначе не скажешь) германцы готовились к высадке на Британские острова Только нежелание расстреливать своих матросов, страдающих от голода, могло вынудить Берлин пригнать в свинцовые воды Балтики две эскадры дредноутов, девять легких крейсеров и пять флотилий миноносцев (51 морской истребитель). Для преодоления плотных минных полей этот флот получил почти 90 тральщиков. С воздуха корабли прикрывала авиация.

Экспедицию возглавлял вице–адмирал Эрхардт Шмидт, державший свой флаг на линейном крейсере «Мольтке». Среди флагманов эскадр оказался и скандально известный по севастопольской побудке 1914 года любитель острых ощущений адмирал Вильгельм Сушон, о чьих подвигах мы поговорим позже, в главе, посвященной крейсеру «Гебен». Наши черноморцы, в отличие от балтийцев, введя в строй свои дредноуты, очень быстро лишили вице–адмирала работы на Черноморском театре. Его флагманский «Гебен», загнанный в турецкие бухты, стал объектом тренировок русских минеров и английских летчиков. В море корабль выходить не рисковал. Адмирал Сушон мигом возвратился в Германию и охотно принял участие в балтийской авантюре. Весь этот пролог имеет самое прямое отношение к линкору «Цесаревич» (неподходящее для заслуженного корабля название «Гражданин» невольно не ложится на слух).

Какой бы ни была обстановка на флоте, факт налицо — часть моряков решила сражаться. Кроме политического бардака и отсутствия элементарной дисциплины ситуация усугублялась непредвиденным ранее гидрографическим фактором Тот малоизвестный пролив, именем которого B. C. Пикуль назвал свой знаменитый роман, Моонзунд страдал труднопроходимостью, особенно для тяжелых кораблей. Он был мелок, его периодически углубляли (последний раз в 1916 году), но больше девяти метров для навигации он предложить не мог. Уже одно это автоматически сокращало численность российских кораблей, готовых драться с противником Эсминцы и крейсера еще смогут огрызнуться немцам, но вот из линкоров на бой могли выйти только те два, которым позволяла осадка. В очередной раз неразлучная пара броненосцев, практически однотипных, решила сыграть в русскую рулетку со смертью. На верную смерть пошли «Цесаревич» и «Слава»!

Описание самого хода столь туманной операции, как «Альбион», не входит в данное повествование. Этому посвящены десятки работ с подробным, скрупулезным анализом Да и в контексте жизнеописания отдельного корабля это не имеет большого смысла. Скажу главное — немцы, не особо напрягаясь, прошли через русскую оборону, «как горячий нож сквозь холодное масло». Именно так охарактеризовал их действия историк А. Больных. С прозрачным намеком на отсутствие подобных операций в начале войны. Не вызывает сомнений, что в 1914 году центральная минно–артиллерийская позиция оказалась бы бесполезной, и только мощь британского флота спасла русских от поражения.

Единственный аргумент в пользу балтийских моряков — это желание сражаться в начале войны, абсолютно неадекватное коллапсу патриотизма и порядка на флоте в 1917 году. Но даже при тех скудных силах, которые вывел навстречу германской военно–морской машине вице–адмирал Михаил Коронатович Бахирев, крошечный флот смог нанести пару- тройку болезненных уколов прущим мощью своих дредноутов немцам.

Главную опасность представляли мины, и адмирал Шмидт это прекрасно понимал. Десятки немецких тральщиков начали свою кропотливую многочасовую игру со смертью. Корабли Гохзеефлотте продвигались в Рижский залив, периодически подрываясь, но продолжая шаг за шагом выталкивать русских с островов архипелага — Эзеля, Даго, Моона. Пока десанты занимались захватом и зачисткой последних, маленькие тральщики расчищали путь многопушечным гигантам.

Бахирев, чей благородный порыв отразить врага большевики оценят в 1919 году, выстрелив адмиралу в затылок, держал свой флаг на бронепалубном крейсере «Баян», справедливо считая, что его два броненосца с их восемью двенадцатидюймовками протянут недолго. К началу своего последнего боя «Цесаревич» неудачно отстрелялся по собственной, оставленной прислугой батарее на острове Церель, в целях не допустить ее захвата противником, и, забрав гарнизон Сворбе, отошел к Куйвасте. При этой эвакуации линкор вел огонь своими зенитками по наседающим германским самолетам XX век брал свое!

Теперь обстановка прояснилась окончательно: русским не давали закрепиться в акватории Кассарского плеса, «продавливая» их через узости Моонзундского канала. Решили держаться до последней крайности. Историк И. Бунич пишет: «Неизвестно, какие мысли теснились в голове командира «Гражданина», капитана 1–го ранга Руденского, когда, обратившись к офицерам в рубке, он сказал:

— Господа, это последний бой под Андреевским флагом!

Говорил ли командир линкора о результате сражения или о своей карьере и жизни, останется загадкой, но слова его оказались пророческими…»

Начав пристрелку по работающим тральщикам, русские корабли тут же попали под плотный огонь германских дредноутов. Немцы стреляли на удивление отвратительно, больше занимаясь слаломом между непротраленными минными банками, но позднее, сократив невыгодную дистанцию и сближаясь на острых курсовых углах, очень вразумительно продемонстрировали, кто такие призовые комендоры Флота Открытого Моря. Первым попал под удар линкор «Слава». В романе «Моонзунд» В. С. Пикуль упоминает о личной просьбе кайзера адмиралу Шмидту утопить «это русское корыто». Чем этот несчастный, разваливавшийся русский броненосец досадил германскому императору, догадаться сложно, и, думается, кайзер Вильгельм от подобного опуса советского писателя удивился бы не меньше. Но одно из первых попаданий оказалось фатальным — снаряд поднырнул под броневой пояс и разворотил борт. Хлынувшая вода (порядка 1200тонн) мгновенно «просадила» линкор, увеличив его осадку и гуляя по отсекам, брошенным запаниковавшими моряками. К ужасу адмирала Бахирева, из‑за дефектов (как обычно) «Слава» не мог провернуть носовую башню главного калибра. «И тогда он пошел на врага кормой!» — пишет изумленный Пикуль. «С креном, весь дымящийся, он начал отползать к Моонзунд- скому каналу», — пишет неизумленный автор.

Время броненосца вышло! Его мертвые братья, лежащие на дне Цусимы, казалось, звали его, так надолго пережившего их…

Еще более древний «Цесаревич» превзошел самого себя, посылая в недосягаемого противника огромные снаряды, пока германский дредноут «Кениг», подняв вокруг русского корабля 40 — 50–метровые столбы воды от неточных попаданий, наконец не добился своего. Удар был сокрушителен! «Цесаревич» испытал тремор корпуса и присел в воде — в 12 часов 39 минут (по вахтенному журналу) его броня пропустила два полутонных 305–мм снаряда.

Немцы, пристрелявшись, скрыли старый корабль в сплошных всплесках, и встревоженный Бахирев все чаще поглядывал на эту картину апокалипсиса, в душе надеясь на чудо. Осевшая грязная вода открыла горевший на шканцах (в средней части) броненосец, а через мгновение уже новые 10 — 12 водяных столбов кипящими гейзерами вздымались вокруг него…

Попрактиковавшись в стрельбе по русским ветеранам, дредноут «Кронпринц» с дистанции, запредельной для орудий эскадры Бахирева, поджег крейсер «Баян». Со стороны так страшно выглядевший пожар удалось погасить, и вице–адмирал дал приказ об отходе. Избиение закончилось.

Рыскавший на курсе, агонизировавший броненосец «Слава» своим штевнем дробил камни ставшего для него мелководным канала, подобно исполинскому грейдеру. Броненосцы едва не столкнулись, но, процарапав днищем дно, «Цесаревич» буквально пролез по фарватеру вслед за обгоревшим флагманским «Баяном». «Слава» остался, пытаясь своей смертью остановить врага.

Выполняя последний для него приказ адмирала, броненосец вгрызался в ворота Моонзунда, круша килем грунт, но пройти в глубь канала он не смог. Так не вовремя подвернувшийся «Цесаревич» отвел курс собрата от намеченной цели. Добитый торпедами эсминца «Туркменец Ставропольский», линкор «Слава» умер! Экипаж сняли. Фарватер остался открытым!

В этом последнем бою флота под Андреевским флагом «Цесаревич» выжил вновь — ему в который раз повезло. Казалось, ничто теперь не остановит немцев! Потрепанная эскадра вернулась в Гельсингфорс Хорошего не ждали. Воображение, подхлестнутое мощью противника, жутко вырисовывало силуэты германских крейсеров на фоне цитаделей Петропавловской крепости, а марширующие колонны немецких гренадеров мерещились на мостовых Невского проспекта. Британские подводные лодки, бросив обреченного союзника, выскользнули из Рижского залива, и над морем, играющим свинцово–желтыми волнами, опустилась звенящая, мертвенная тишина. Казалось, надвигается что‑то ужасное. Не ожидая перемен, флот решил менять все сам!

Историк И. Бунич пишет по этому поводу: ««Гражданин» включился в бурную политическую жизнь. Было совершенно очевидно, что война проиграна и Россия накануне национальной катастрофы: экономический хаос в сочетании с военными поражениями был не той ситуацией, с которой могло справиться слабое Временное правительство». В противовес угрюмому молчанию Балтики корабли гремели топотом матросских ботинок по крутым трапам, шумными резолюциями, митингами и отчаянными потасовками на немытых, заплеванных палубах.

«Цесаревич» и здесь оказался в эпицентре бушующих страстей. На нем то поднимали флаг новые (очередные) министры и командующие, то ширококлешная братва, отвергнув «демократов», дружно ратовала за большевиков, предлагая топить артиллерийским огнем штабное судно «Кречет», где все еще держал свой флаг адмирал Развозов. Пошалив и слегка передравшись, решили наконец, по старой доброй привычке, идти интернироваться в Швецию (до Циндао было далеко). Из штатного экипажа в 750 человек на линкоре осталось чуть более половины, и почти отсутствовали офицеры. На полупустом корабле поднял свой флаг капитан 1–го ранга Модест Иванов. Протрезвев и помитинговав, решили устанавливать народную власть. Ленин обещал мир и невиданные свободы!

После залпа «Авроры», на случай провала переворота забитой золотом петроградских банков и углем, с расчетом перехода ленинских путчистов до скандинавских портов, матросы линкора приняли участие в штурме Зимнего дворца. Среди нескольких моряков и солдат, погибших в перестрелке с эмансипированным женским охранным батальоном дворца, оказался один матрос с «Цесаревича». Пока свергнутый министр Керенский метался по городу в поисках убежища, его оппонент Ульянов–Ленин, гордо вскинув руку, оповестил о свержении Временного правительства и установлении нового режима. Нечаянно брошенное слово «диктатура» вспугнуло слушателей, и, спохватившись, вождь мирового пролетариата залепетал о мире без аннексий, земле и прочих прелестях для наивного электората. Однако с немцами, рвущимися к Петрограду, надо было договариваться, иначе Гинденбург мог покончить с новой властью одним броском своих железных легионов. Корпус генерала фон дер Гольца уже начал вторжение в Финляндию.

Германцы, потерявшие в ходе операции «Альбион» 184 человека убитыми и 202 ранеными и взявшие в плен почти 21 тысячу русских солдат, решили выслушать эмиссара большевиков Льва Бронштейна (Троцкого). Этот ленинский «миротворец» в первых числах января 1918 года появился на мирной конференции в Брест–Литовске, где стал призывать к всеобщей революции и миру без аннексий. Немцы от подобных опусов едва не ошалели и, дабы вразумить большевиков, продолжили наступление на Псков. Пришлось срочно, 3 марта 1918 года, подписывать унизительный Брест–Литовский мир и передавать Германии территорию общей площадью около 800 тысяч квадратных километров с населением более 56 миллионов человек.

Восторженные немцы, сами стоявшие на грани военной и национальной катастрофы (скорее второе), очень быстро наладили институт экспроприации на захваченных территориях. Вывозилось все — от хлеба насущного с Украины до шпал, рельсов и паровозов из Риги или Полоцка.

Ленин, предельно цинично заявивший на VIII съезде партии летом 1918 года о необходимости крайне несправедливого, унизительного договора, отдающего страну на разграбление, лишь бы сохранить власть, не мелочился. Над жалкими остатками Балтийского флота, оказавшимися на рейде Гельсингфорса, нависла угроза захвата… После дебатов, особенно горячих и страстных, до хрипоты в голосе и рукоприкладства, экипажи кораблей принятой резолюцией единогласно осудили мнение представителей броненосца «Цесаревич» о «доведенной до абсурда порт–артурской традиции топиться на рейде» и решили пробиваться сквозь ледяные поля в Кронштадт…

22 декабря 1917 года выбрали якоря, и поход начался. Линкор, работая в непривычной для себя роли ледокола, медленно вел за собой крейсера «Диана» и «Россия». Караван великомучеников, с бортами, изрядно помятыми льдом, морской форпост столицы — Кронштадт встретил неприветливо. По опустевшим улицам города–крепости гулял пронизывающий ледяной ветер. В Петрограде окончательно утвердилась советская власть. Все с тревогой ждали перемен.

11 февраля 1918 года особым декретом Совнаркома Императорский флот России был объявлен ликвидированным Позднее тяжелые мачты броненосца–ветерана навсегда расстались с родным бело–синим полотнищем овеянного славой громких побед и не менее тяжелых поражений Андреевского флага. Со 2 марта его заменил флаг морских сил РСФСР.

Под этим клочком материи эскадренный броненосец «Гражданин» (под красными флагами «Цесаревичи» не ходят) принял участие в первом морском параде флота Республики рабочих и крестьян. На набережной Кронштадта блестели медные трубы, рвался в небо «Интернационал», а остряки, коих много на флоте, по меткому замечанию историка И. Бунича, тихо посмеивались: «Наш пузан пошел. Русский корабль под флагом Занзибара, в финских водах, на немецкие деньги, под французский гимн». Это была тяжелая ирония. Броненосец, словно в отместку за поруганную старость, одряхлел в одночасье и, скрипя шпангоутами, под унылый реквием чаек приткнулся к стенке Кронштадтского завода, не «предложив» себя новым властям.

Моряки его экипажа отчаянно сражались на полях Гражданской войны, но сам корабль остался безучастным, лишь снабдив обезумевших соотечественников, истребляющих друг друга, частью своей артиллерии. Он словно не видел себя вне империи, символом которой являлся. Коварная судьба напомнила старику, что Бог ныне на стороне тех, кто его отвергает, и во время антисоветского мятежа опомнившихся матросов с фортов «Серая лошадь» и «Красная горка» чудом залетевший снаряд послал дремлющего титана в нокаут, провалив ему листы брони в носовой части левого борта. «Крепок ли ты, старик? Иди на битву!» — звала его сталь. Ветер играл в мачтах имперского корабля, полоща ошметки грязных вымпелов.

«Это не его битва», — свистел балтийский норд–ост, отвечая за ветерана Пустые глазницы черных иллюминаторов, еще увидят кровавую резню Кронштадтского мятежа, и это грозное для большевиков событие окончательно предопределит судьбу корабля и флота в целом Большевики, испугавшись восстания моряков, подпишут флоту смертный приговор. Современные дредноуты будут поставлены на долговременный капитальный «ремонт», а остальные корабли Балтийского флота будут отправлены на разборку. Исключение сделают только для крейсера «Аврора», десятка эсминцев, подводных лодок и нескольких вспомогательных судов. Осенью 1924 года груда серо–бурого, в потеках ржавчины металла, силуэтом напоминающая эскадренный броненосец начала века, двумя буксирами была протащена в Петроград — на окончательную разборку. С достоинством проживший свой век, прошедший три войны (включая братоубийственную) корабль, казалось, жаждал смерти и уходил туда, где гремят цепями якорей, переливами боцманских дудок, шумом компрессоров его погибшие братья — броненосцы Тихоокеанской эскадры. Они звали его, последнего из по–настоящему легендарных броненосцев умершей империи. И только с ними «Цесаревич» был счастлив!

ЛИНКОР «ДРЕДНОУТ»

КЛЮЧ К БЕЗРАЗДЕЛЬНОМУ ГОСПОДСТВУ

Славен был «Дредноут» не тем, что сделал, а тем, чем был.

Д. Ховард

Рано утром 18 марта 1915 года главные силы Гранд–Флита, состоявшие из 24 линкоров, вышли на учения под командованием адмирала Джона Джеллико. Огромные серые гиганты, разбитые на шесть колонн по четыре корабля в каждой, крушили воды Северного моря своими форштевнями, двигаясь на запад — к острову Фэр. Эта точка на карте не намного больше в реальности. Именно здесь, севернее Оркнейских островов, Большой Флот чувствовал себя в безопасности от германских субмарин и мог заниматься практическими стрельбами. По обе стороны гигантской эскадры, на расстоянии двух миль, рыскали многочисленные эсминцы охранения, еще дальше — крейсера дальнего дозора Шла война, и флоту приходилось быть начеку!

— Не своди глаз с мачт флагмана, — едва слышно прошептал матрос Сэм Ригби стоявшему рядом приятелю Майклу Лернеру. Оба вахтенных сигнальщика украдкой взглянули на спину капитана, обладавшего богатырской фигурой, и вновь подняли бинокли к глазам Капитан 1–го ранга Майкл Олдерсон напряженно ждал.

— Сэр, сигнал с «Мальборо» адмиралу Стэрди, — громко доложил Ригби. — Начать поворот на зюйд — идти в Кромар- ти! — Олдерсон, командир линейного корабля «Дредноут», лишь кивнул головой — приказ Джеллико на крайней левой колонне линкоров давно ждали. Теперь все пять кораблей адмирала Доветона Стэрди (командовавшего 4–й эскадрой, которую возглавлял «Дредноут») должны были склониться к югу, пройдя за кормой огромного флота, и двигаться на базу.

На мачте «Мальборо» затрепетали флаги подтверждающего сигнала, и флагман Стэрди — «Дредноут» отреагировал незамедлительно.

— Сигнальщики, исполнительный к подъему! — баритон Олдерсона обладал металлическим тембром, и все невольно съежились. Адмирал находился в штурманской рубке — палубой ниже, но командиру корабля доверял всецело.

Лернер стал перебирать нужные флаги, одновременно распутывая концы фалов, когда шипящий звук донесся от рубочного окна, заглушив монотонный гул турбин. Капитан Олдерсон, не отрывавший взгляда от картушки компаса, невольно вздрогнул. Корабельный кот Чилдерс, любимец команды и всей эскадры, взъерошив шерсть, бил лапой по стеклу иллюминатора. И почти сразу же где‑то рядом послышался хлопок. Ракета прочертила дымный яркий свет, отчетливо видимый с ходового мостика. Она еще не успела погаснуть, как раздался новый выстрел. С «Темерера», мателота (следующего за флагманом корабля) «Дредноута», с криком пускали фальшфейеры.

— Сэр, сигнал с «Мальборо»: «Опасность! Вижу подводную лодку!» — взволнованно отчеканил Ригби.

Едва сигнальщик закончил доклад, как с фор–марса, с высоты треногой мачты, раздался крик:

— Торпеда, след к «Нептуну»!

Наблюдатель, повиснув над ограждением марса, вытягивал руку в сторону второго после «Мальборо» линкора 1–й эскадры.

Моментально сориентировавшись в обстановке, Олдерсон перевел ручки машинного телеграфа в положение «full speed» («полный ход»), резко оттолкнул рулевого и довернул штурвал на два румба влево.

— Перископ по курсу, левее двадцать градусов! — прокричали с крыла мостика, и почти сразу все находившиеся в рубке увидели белопенный бурун — труба «всевидящего ока» субмарины кромсала легкую зыбь моря, поднятая над поверхностью почти на три фута. «Дредноут», начавший плановый поворот, резко увеличил ход и, пересекая курс своей колонны, склонился еще левее. Каково было удивление капитана Олдерсона, когда справа в окна ходовой рубки заползла серая громада «Темерера» — мателот почти шел на обгон!

Перископ вражеской субмарины был замечен в 12 часов 15 минут на «Мальборо» и, с опозданием в полторы минуты, — на самом «Дредноуте». За это время ход флагмана возрос до 19 узлов (35 км/ч), хотя вся 4–я эскадра двигалась с 16–узловой скоростью (29,6 км/ч). Тревогу не объявляли — субмарина находилась в мертвой зоне, недосягаемой для орудий, и любой выстрел уходил в перелет.

На «Темерере» были настроены решительно — стволы его 102–мм противоминной артиллерии пришли в движение, пытаясь нащупать дистанцию до врага. Десятки биноклей не отрывались сейчас от двух огромных, серо–черных силуэтов, идущих полным ходом на своего едва видимого, но смертельно опасного противника! Глядя в перископ, немцы проводили неудачно выпущенную торпеду, след которой еще держался на воде и уходил под корму «Нептуна». Риск был смертельный, но игра стоила свеч! Нечасто можно подобраться к главным силам Королевского флота, удачно миновав завесу рыскающих по сторонам эсминцев охранения и крейсеров дальнего дозора.

Субмарина шла под тупым углом к двум мчавшимся мстителям Еще мгновение — и она, заметив опасность, уйдет на спасительную глубину. У леерных ограждений носовой части «Дредноута» собрались все свободные от вахты. Люди в возбуждении игнорировали опасность! Не меньшая толчея наблюдалась и на баке «Темерера». Прошли долгие 10 минут с момента обнаружения противника, и субмарина наконец увидела, что надвигается на нее. Перископ стал уходить в глубину, британские моряки отчаянно кричали, вновь хлопнул фальшфейер, а затем вдруг наступила звенящая тишина. Олдерсон на мгновение отпустил штурвал и, разочарованный, повернулся к старшему офицеру Рону Гринвуду:

— Проклятье, они успели! Этот гунн просто счаст… — капитан осекся на полуслове: после сильного удара раздался жуткий металлический скрежет, а еще через мгновение — свист вырывающегося под давлением воздуха.

Немцы не успели! Кованый штевень «Дредноута» мгновенно разрезал субмарину, не оставив малейшего шанса на спасение. Корма ушла на дно сразу, обрекая на страшную гибель своих обитателей, а вот нос лодки с искореженной боевой рубкой, раздавленной корпусом многотонного исполина, поднялся вертикально, подобно небольшой башне.

«Дредноут» прошел место тарана почти полностью, когда рассеченное тело подводного убийцы исчезло с глади Северного моря. Кильватерная струя играючи разбросала плавающие деревянные обломки. На поверхности расплывалось огромное маслянистое пятно. Все притихли. Люди искали глазами выживших. Напрасно. Лодка забрала с собой всех!

— Сэр, это U-29, номер был виден… — Лернер выглядел потрясенным, — как же так, сэр…

На мостик «Дредноута» поднимался адмирал Стэрди, и все стали приводить себя в порядок, поправляя форму. Коренастый сэр Доветон был внешне невозмутим и спокоен, словно его флагману каждый день приходилось таранить субмарины кайзера. Однако лицо его выражало крайнюю озабоченность человека, пропустившего нечто важное. Едва переступив комингс рубки, командующий огорошил офицеров:

— То, что мы утопили сейчас, — случайно, не наше?

Олдерсон ответил дерзко и иронично:

— Сэр, по последним сводкам, мы можем уничтожить наши лодки чуть севернее, миль на 450, — дерзкий ответ Олдерсона содержал неприкрытую иронию, но адмирал пропустил ее мимо ушей.

— Ну что же, великолепно! Идем в Кромарти. Да, передайте приказ эсминцам — пусть подберут спасшихся и проверят этот квадрат.

Лернер вновь принялся за флаги, а Олдерсон вернулся к машинному телеграфу. Стэрди молчал, вспоминая что‑то. Опустив руку в карман кителя, с огорчением бросил;

— Джеллико всегда берет себе на флагман самых глазастых сигнальщиков. Старый хитрец! — Присутствующие офицеры улыбнулись — командующий флотом был моложе Стэрди на несколько лет. Олдерсон остался верен себе и сейчас:

— Сэр, лодку первыми заметили не с «Мальборо». Отличился наш экипаж.

— Вот как! Наши марсовые?

— Нет, сэр, мой бобтейл, Чилдерс, у переднего окна ходовой рубки…

IV эскадра, ведомая «Дредноутом», держала курс на Англию. Корабли направились в Кромарти. Основные силы Гранд–Флита продолжили свой путь к острову Фэр. На грот- мачте флагманского линкора «Мальборо» реяли флаги сигнала, видимые всему флоту; ««Дредноуту». Отлично сделано!»…

Только намного позднее выяснится, что потопленной субмариной U-29 командовал один из самых известных и знаменитых подводников германского флота—Отто Веддиген. Именно этот капитан–лейтенант совершил атаку века, потопив 22 сентября 1914 года сразу три (!) британских броненосных крейсера: «Абукир», «Кресси» и «Хог»! Подобного мировая история еще не знала! Потери англичан оказались чудовищными. Из 2296 человек экипажей трех кораблей погибли 62 офицера и 1397 матросов. Спаслось лишь 837 человек. Не только Королевский флот испытал шок — дыхание затаил весь мир.

Кайзер наградил счастливчика Железными крестами первого и второго класса сразу. Последней наградой щедрый император одарил и весь экипаж субмарины U-29. Случай этот, кстати, просто уникальный! Настоящим подарком для молодого командира был его перевод и назначение на новую, более современную лодку U-29. Веддигену везло, но 18 марта 1915 года удача изменила офицеру: выпущенная торпеда страдала дефектом гирокомпаса — прибора, удерживающего смертоносный снаряд на заданном курсе. Это спасло «Нептун»! Подводник увлекся, играя со смертью: держать перископ над водой при небольшой волне на виду у противника — полное самоубийство. Форштевень корабля, ставшего при рождении символом военного кораблестроения первой половины XX века, настиг свою жертву. И хотя война продолжалась, более «Дредноут» не отличился. Он даже не стрелял по врагу! Но переоценить значение этого линкора в истории прошлого столетия просто невозможно.

В контексте событий, происшедших сразу после Русско- японской войны, публицист И. Бунич (редкий для нашего времени англофил) пишет, подводя итоги не только самого конфликта, но и целой эпохи в кораблестроении: «Класс эскадренных броненосцев окончательно вымирал. Однако смерть всего старого и рождение нового происходит в муках. В огненном вихре Русско–японской войны, поглотившем весь боеспособный русский флот (кроме Черноморского), англичане увидели новый класс корабля, а сами русские увидели только то, что их корабли никуда не годятся». О флоте России мы еще поговорим, а вот на том, что увидели англичане, стоит остановиться подробнее.

Так уж традиционно повелось в литературе, посвященной кораблю Его Величества «Дредноуту», что его появление неразрывно связывали с обобщенным опытом Русско–японской войны, англо–германским военно–морским соперничеством и, разумеется, гениальным предвидением адмирала и Первого Морского Лорда, сэра Джона Арбутнота Фишера.

Конечно, все не так однозначно, и история корабля, вооруженного значительным количеством тяжелых орудий, — так называемая концепция «oil big gun» («все пушки большие»), — началась задолго до конфликта на Дальнем Востоке и реализации планов германского императора Вильгельма II оспорить у англичан скипетр властелинов морей.

Острое желание найти выход из тупика, в котором оказалась вся тактика и стратегия морской войны в конце XIX века, послужило катализатором новых поисков и идей. Научнотехнический прогресс способствовал развитию морских технологий, намного опережая костное, заиндевевшее мышление адмиралов, водивших эскадры в бой и продолжавших мыслить категориями далекого прошлого. Адмирал Нельсон, разбивший франко–испанский флот в 1805 году у мыса Трафальгар, был образчиком для всех последующих поколений морских офицеров, как и тактика времен Крымской войны 1854 — 1856 годов, когда броня держала удар любого снаряда, а пар начал вытеснять паруса. И если в кораблестроении ясно обозначился технологический прорыв, то в адмиралтействах царил полный «мозговой штиль».

Когда в 1866 году произошло знаменитое сражение между флотами Австрии и Италии у острова Лисса в Средиземном море, это сразу же вызвало широкий резонанс и в политических, и в военных кругах. Флоты двух противоборствующих сторон были молоды и, разумеется, не отличались такой боевой мощью, как тот же британский или французский. Однако в условиях отсутствия тактических инноваций их опыт восприняли как откровение свыше.

Австрийский адмирал Тегетгоф, буквально возродивший флот своей империи из металлолома, атаковал броненосцы своего итальянского оппонента — адмирала Персано, решив окончательно покончить с противником на Средиземноморском театре.

Так, 20 июня 1866 года началось первое, после Трафальгара, крупнейшее морское сражение XIX века. Тегетгофу, сразу перехватившему инициативу, стоит посочувствовать — бой случился в эпоху, когда броня была непроницаема для снарядов, и жалкие попытки броненосцев решить спор с помощью артиллерийского огня приводили лишь к невообразимому грохоту и незначительным потерям в личном составе. Грохот и в самом деле стоял неимоверный, но результат нулевой. Поняв, что шансов потопить противника и хоть что‑то изменить в этой битве мало, Тегетгоф, скорее от отчаяния, превращает сражение в свалку и своим флагманским броненосцем «Фердинанд Макс» таранит борт итальянского корабля «Ре д’Италия». Штевень австрийского броненосца сделал пробоину в 16 квадратных метров, и, как только «Фердинанд Макс» дал задний ход, в нее хлынули сотни тонн воды. Ошалевшие итальянцы едва успели покинуть свой обреченный корабль, затонувший через три минуты. После катастрофы адмирал Персано ретировался со всей своей эскадрой, удрученный таким «варварским» способом ведения морской войны.

Теперь, с легкой руки отчаянного австрийца, любой, даже небольшой, военный корабль оснащался специальным шпироном — тараном Флоты некоторых государств даже обзавелись специальными таранными судами, чей шпирон выдавался вперед на 2— 3 метра. Англичане и здесь оказались новаторами, построив уникальный корабль — «Полифемус». Названный именем мифического циклопа, ослепленного Одиссеем, этот «плавающий таран» снабдили скорострельными пушками и парой торпедных аппаратов. По замыслу создателей, «Полифемус», разметав из орудий вражеских канониров, окончательно добьет противника, вонзив в его борт свой бивень. Таран у «циклопа» был выдающийся — 3,5 метра!

Восхищенные американцы, увидев «Полифемуса», похоже, окончательно утратили здравый смысл. В 1893 году флот США обзавелся собственным «технологическим чудом». Судно- таран «Катадин» обшили броней, но не вооружили совсем! Однако подобная тактика означала скорее регресс, больше напоминая эпоху греко–персидских морских битв IV века до нашей эры. Теорий по этому поводу (таран как средство достижения победы над противником) выпустили много, но без реальной пользы. При всей своей радикальности, подобный метод ведения боя напрочь перечеркивал возможности артиллерии и сводился, в реальности, к абордажной сватке. Да и таранить противника — дело весьма опасное для атакующего корабля. Не всегда могло повезти так, как Тагетгофу у Лиссы. Понимали это все, и поэтому более таран в морских сражениях не применялся. Чаще от случайных столкновений со шпироном гибли гражданские суда и корабли собственного флота. Проблема к концу XIX века стала настолько злободневной, что российский вице–адмирал Макаров предложил одевать на корабельный бивень особые «колпачки».

Вопрос об уничтожении противника, недосягаемого для артиллерии вследствии мощного бронирования, оставался открытым до тех пор, пока не произошли кардинальные изменения в способе плавления стали и улучшении ее прочности путем различных добавок. Новаторами здесь выступили англичанин Гарвей и немец Крупп, чей металл в последней четверти XIX столетия не имел конкурентов. Значительный прогресс произошел и в производстве нарезной артиллерии большого калибра. Заметно возросла дальность и скорострельность пушек. Твердосплавному снаряду придавали теперь коническую форму, и вероятность пробития толстой брони существенно возрастала. Важнейшим фактором становилась скорость снаряда. На полигонах ведущих морских держав — Великобритании, Франции, России, Германии — шли непрерывные испытания самых различных артиллерийских систем Бронеплиты расстреливались под разными углами и с разных дистанций.

К сожалению для адмиралов и политиков (и к счастью для моряков), серьезных морских сражений в тот период почти не было и проверить в реальных условиях инновации инженеров и конструкторов можно было, лишь практикуясь в стрельбе по хижинам туземцев где‑нибудь в дельте африканской реки Руфиджи или глиняным укреплениям арабских бедуинов. Конечно, это был не тот оселок, на котором оттачивается боевое мастерство и проверяется техника.

Мир активно вступал в эпоху «политики канонерок». Страсти тогда кипели нешуточные. Шел небывалый раздел и захват «бесхозных» территорий в самых различных уголках земного шара. В этом беспрецедентном колониальном разбое лидерами всегда были англичане. Их флот, ставший после Трафальгара чем‑то вроде недосягаемого идеала и законодателя мод для остальных морских держав, в реальности представлял из себя огромный и неуклюжий организм. Эвентуальный противник подавлялся авторитетом старых имен, памятью о громких победах прошлого, консерватизмом вековых традиций и количеством кораблей. Вопрос о качестве с повестки дня не снимался, но и особо не рассматривался.

Во–первых, почти 100 лет Британии никто не решался бросить вызов на морях, во–вторых, флоты потенциальных противников были и слабее, и хуже. Особняком в этом списке стояла Франция, имевшая самобытную кораблестроительную школу, но потерявшая интерес к собственному флоту после Крымской войны. Иногда удивляла мир Россия. Уже упоминалось о шоке британцев при появлении на Балтике монитора- броненосца «Петр Великий». В последнее десятилетие XIX века вызов владычице морей — Британии бросят немцы. И все же «просвещенные мореплаватели» (англичане) могли не беспокоиться — над их империей никогда не заходило солнце, а фактор ее стабильности и процветания обеспечивался самым «совершенным боевым инструментом в истории человечества» (по словам молодого У. Черчилля) — Королевским флотом В это хотелось верить, и этому верили!

Поддержанию иллюзии небывалой мощи, позволяющей почивать на лаврах, способствовали и события в июле 1882 года, когда правительство королевы Виктории взялось урегулировать политический кризис в нестабильном Египте. Хедив страны Исмаил–паша, взяточник и казнокрад, с легкостью передал англо–французам контроль над важнейшей стратегической магистралью — Суэцким каналом Пока Лондон и Париж пытались согласовать финансовую сторону этой «законной сделки» с хедивом, в столице Египта Александрии вспыхнуло народное восстание. Возглавил его некий Араби–паша, что наталкивает на мысль скорее о нежелании Исмаила делиться с этим оппозиционером, чем о подлинно народном протесте. Однако, погромы в городе начались, и пострадали в первую очередь европейцы.

Пока в Париже раздумывали, в Лондоне решили действовать незамедлительно. Терять такую лакомую добычу, как Суэц, в Уайт–Холле не собирались, и вскоре в виду Александрии появилась эскадра адмирала Сеймура. Почтенный лорд привел под своим началом 14 кораблей, восемь из которых были броненосцы!

11 июля 1882 года Сеймур начал бомбардировку старых и только возведенных фортов древней столицы. Британская эскадра несла 97 крупных и 270 мелких современных орудий, позволяющих стереть с лица земли любые укрепления и сломить самое упорное сопротивление. Египтяне, укрепившиеся в тринадцати фортах, отвечали атакующим из 44 нарезных пушек и 250 старинных (даже не старых) гладкоствольных, дульнозарядных мортир и орудий времен легендарных сражений конницы мамелюков с пехотой Наполеона Бонапарта. Часто лафеты этих архаичных, почти музейных, экспонатов разваливались после первого выстрела.

Корабли самого могучего флота в мире начали операцию по «приведению фортов к молчанию» в 7 часов утра. Канонада стояла невообразимая. Всю Александрию заволокло дымом и пылью. Такой же чад стоял и над морем — эскадра изрыгала огонь, стараясь не отстать от флагманского броненосца Сеймура «Александра». Наконец, потеряв пять человек убитыми и сорок восемь ранеными, корабли стрельбу задробили. Бой длился до 17 часов 30 минут и продолжился утром следующего дня. Особо отличился броненосец «Темерер», подошедший к берегу вплотную и развивший ураганный огонь. Эскадра Сеймура неистовствовала до тех пор, пока египтяне не подняли белый флаг. Их потери оказались внушительнее: пало 150 защитников фортов, около 400 оказались ранены. Все было завершено! Окончательно очаговое сопротивление подавил высаженный с броненосцев десант…

Итак, адмирал Сеймур еще раз, после Трафальгара, напомнил миру, кто правит морями железной рукой. В Лондоне пышно отметили победу, и имя адмирала стало таким же олицетворением морской доблести, как имя лорда Китченера — символом успехов британского оружия на суше. Будущий фельдмаршал Китченер впервые в истории массово применил пулеметы, уничтожив в Африке несколько тысяч махдистов (восставших суданцев), вооруженных кремневыми ружьями и холодным оружием Сейчас такой способ ведения войны назвали бы варварским, но не тогда. В Лондоне ликовали. И только часть прогрессивно настроенных молодых офицеров сделала противоположные выводы, которые позднее выкристаллизуются в проект «идеального линкора для флота Его Величества». Среди обеспокоенных результатами акции в Александрии был и командир броненосца «Инфлексибл» молодой капитан Джон Арбутнот Фишер. Пройдет совсем немного времени, и это имя навсегда свяжут с самым знаменитым и концептуальным линкором XX века — «Дредноутом». А пока…

Военно–морской историк Альфред Штенцель пишет: «С военной точки зрения эта операция в Александрии не содержала в себе ничего особенного, но за донесениями о ней везде следили с большим интересом, ожидая новых данных о действиях современных снарядов». При дефиците серьезных боевых столкновений подобный интерес закономерен. Опытом этого боя воспользовались позднее флоты всех государств, наделав, как и британцы, массу ошибок.

За громом победных фанфар просмотрели невероятно долгое время бомбардировки и, как следствие, просто чудовищный перерасход боеприпасов. Опустили и тот факт, что орудия египтян были не столько уничтожены, сколько просто засыпаны грудами земли, а значит, подлежали восстановлению. И будь восставшие храбрее, неизвестно, как сложилась бы судьба кораблей Сеймура, даже при их подавляющем превосходстве.

Сразу после боя в одном из писем своему другу капитану Джону Джеллико командир «Инфлексибла» Фишер прямо указывает, что будь у Сеймуры под рукой броненосцы с большим количеством тяжелой артиллерии, «дело окончилось бы за пару часов и с меньшим количеством кораблей». Джеллико корректно, по–джентльменски, отметил недостатки в системе управления огнем (точнее, в отсутствии таковой). Пока это были только разговоры двух близких по духу и устремлениям людей. Всё, о чем они (и не только они) говорили или писали, казалось в те дни фантастикой. Но это были крупицы фундамента, на котором очень скоро встанет новый, по–настоящему могучий флот.

Тревожить своими рапортами почтенных лордов Адмиралтейства офицеры не решились — требовалась скрупулезная проверка их умозаключений. Иными словами, необходим был очередной конфликт с привлечением сил флота. И такой случай вскоре представился.

В 1894 году, не поделив своего влияния в Корее, стали на путь вооруженного противостояния два разделенных морем государства — полуфеодальный Китай и набирающая силу Япония. Это была еще не та Япония, чьи миноносцы в 1904 году дерзко атаковали спящие русские корабли I Тихоокеанской эскадры на рейде Порт–Артура. К началу военных действий с Китаем флот Страны восходящего солнца имел всего четыре крошечных броненосца водоизмещением около 3000 тонн и вооружением из 6 — 10 орудий и семнадцати крейсеров, из которых только семь несли палубную броню и 6 — 12 артиллерийских стволов. Японцы обладали флотилией миноносцев в сорок вымпелов, прикрывающей силы основного ядра флота. Экипажи этих кораблей по своей выучке заслуживали самой высокой оценки. Высочайшим профессионализмом отличался офицерский состав молодого японского флота.

Китайские ВМС насчитывали около 80 кораблей различных классов с 500 орудиями на борту. Эту армаду обслуживали 9000 офицеров и моряков. С учетом возраста кораблей силы противников были примерно равны, но сказывалась разница в подготовке и боевом духе личного состава. Японцы были на голову выше, что и сказалось в ряде сражений, решающим из которых было столкновение двух флотов в 80 милях от устья реки Ялу.

Это вторая, после Лиссы, крупная морская битва началась 17 сентября 1894 года около полудня. Японской эскадрой командовал вице–адмирал граф Ито, чей флаг реял над бронепалубным крейсером «Мацусима». Японцы шли в бой, имея 120 корабельных орудий таких фирм, как Канэ, Крупп и Армстронг. Пушек большого калибра, стреляющих бездымным порохом, было около 15. В распоряжении китайского адмирала Тина (в прошлом полковника кавалерии, что уже говорит о многом) находилось 14 кораблей различных типов. Основу эскадры составляли три небольших барбетных броненосца и три бронепалубных крейсера Китайские моряки готовились встретить «алчных островитян» огнем 48 тяжелых крупповских орудий и почти сотни пушек поменьше. Но главным козырем флота Поднебесной империи (Китая) являлись его военные советники: пятеро немецких и английских офицеров под общим командованием капитана Ганнекена Адмирал–кавалерист Тин, стоя на мостике своего флагманского броненосца «Тин–Иен» и обмахиваясь огромным цветным веером, ловил каждый взгляд этого эксперта, предпочитая разделить с ним не только радость победы, но и тяжесть возможного поражения…

Японцы открыли огонь первыми с дистанции около трех километров, и вскоре огонь скорострельных пушек и выучка их комендоров дали о себе знать. Через несколько минут броненосец «Тин–Иен» лишился мачт, оставив эскадру без управления. Второй броненосец, «Чи–Иен», ринулся, в панике, на таран собственного крейсера В отличие от свалки при Лиссе, японцы предпочитали описывать вокруг китайской эскадры круги, держа противника под сосредоточенным обстрелом на дистанции двух–трех километров. Китайцы отвечали беглым, но малоэффективным огнем К тому же их действиями никто не управлял — флагманский «Тин–Иен» нещадно дымил и с его бортов в воду гроздьями сыпались люди. В просветах серо–бурой пелены мелькал цветастый веер незадачливого адмирала Тина. Через полтора часа случилось непоправимое — избитые китайцы окончательно израсходовали свой боезапас! Их последние снаряды смогли‑таки достать флагман графа Ито, крейсер «Мацусиму». На этом скромные успехи моряков Поднебесной империи окончательно завершились и их корабли бросились наутек. Ито поднял сигнал общей погони, но преследовал врага осторожно, опасаясь его миноносцев, и дал возможность Тину укрыться в мелководье Порт–Артура. Складывалось впечатление, что пишется пролог следующей трагедии. Ровно через 10 лет подобная ситуация повторится с I Тихоокеанской эскадрой Российской империи. Но оружие и тактика будут кардинально усовершенствованы.

Бой при Илу длился около пяти часов. Львиная доля времени ушла на маневрирование и выбор дистанции, что японцы проделали блестяще. В западной прессе замелькали ранее не известные, но теперь многообещающие имена капитанов эскадры Ито: Того, Дева, Камимура, Уриу. К началу войны с Россией все из этой когорты наденут адмиральские эполеты.

Китайцы лишились пяти крейсеров, а их броненосцы, хотя и не пропустили снаряды сквозь свой панцирь, получили от 150 до 200 попаданий в незащищенные части надстроек и корпуса. От японского огненного шквала в разной степени пострадали все корабли эскадры Тина. Граф Ито, перенесший свой флаг на крейсер «Хашидате», принял доклад о потерях: 94 убитых и 160 раненых моряков. Ни одного корабля флот Страны восходящего солнца не потерял! И хотя убыль в китайских командах оказалась меньшей (всего 36 человек убитыми и 90 ранеными), что объяснялось желанием моряков скорее прыгнуть за борт, чем сражаться, для флота Поднебесной империи это был разгром. Избитая эскадра «закупорилась» в теснине Порт–Артура, оставив торжествующим японцам власть над морем и абсолютную стратегическую инициативу.

Так победа при Илу стала триумфом, предопределившим и сам исход Японо–китайской войны. Через несколько месяцев блокированный с моря Артур и ряд других крепостей будут взяты штурмом со стороны суши. В следующем 1895 году японцы овладели Вейхайвэем — крепостью недалеко от мыса Шантун. Огромное значение флот сыграл и в этой операции, периодически обстреливая китайские укрепления и корабли с запредельной для того времени дистанцией — пять–семь километров! Китай, с потерей важнейших стратегических пунктов, сопротивление прекратил. Действия флота Страны восходящего солнца вызвали в мире шок!

Подводя итог этой далекой от Европы и Америки войны, А. Штенцель отмечает: «Конечно, это единичное сражение (при Илу) между противниками неодинаковой силы и качества не могло дать определенных тактических аксиом, но дало все‑таки во всех отраслях военно–морского дела сильный импульс к дальнейшему развитию. Значение флота было снова доказано…»

Военные эксперты отреагировали на происшедшее однозначно — роль скорострельной артиллерии и быстроходности кораблей оказалась важнейшей. Адмирал граф Ито сам выбирал дистанцию, диктуя противнику условия боя. Новый лозунг — «быстро подойти и сильно ударить» — в одночасье нашел апологетов по обе стороны океана. Скорость и огневая мощь кораблей — залог успеха в будущих морских сражениях! Эта аксиома как никогда импонировала Джону Фишеру, ставшему незадолго до Японо–китайской войны, в 1891 году, контр–адмиралом. От открывающихся перспектив и возможностей перехватывало дыхание. Теперь Фишер мог использовать и свои связи, и немалую власть. План реорганизации флота Великобритании пока не созрел, но дальность и плотность огня кораблей графа Ито оставили в душе контр–адмирала неизгладимый след. К идее создания мощного броненосца с большим количеством тяжелых, дальнобойных орудий был сделан еще один шаг!

Японо–китайская война стала значительной вехой в развитии военного кораблестроения. Небольшие броненосцы адмирала Тина выдержали сильнейший огонь, оставшись при этом на плаву и не потеряв боеспособности. Разумеется, сожженные шлюпки и разбитые мачты повлияли на решение Тина ретироваться в Порт–Артур не так категорично, как закончившийся боезапас и разбегающиеся моряки. В реальности, одержав победу, Ито так и не смог утопить ни одного бронированного корабля противника. И если где‑то в прессе звучала иногда критика дорогостоящих и неуклюжих броненосцев, то теперь сомнения были развеяны — только эти корабли, с их мощной артиллерией и способностью «держать удар», могли быть тем ядром, вокруг которого формируется остальной флот.

Крейсера, миноносцы, канонерские лодки и тральщики выполняют функции разведки, рейдерства, добивания врага или его блокирования, очистки фарватеров от мин и обеспечивают тем самым успешные действия «капитальных» кораблей — броненосцев. Термин «капитальный» вошел в обиход с легкой руки англичан, оценивавших морских бронированных аристократов как по стоимости постройки, так и по их значению в артиллерийском бою.

Несмотря на дороговизну подобных исполинов, мир охватила броненосная лихорадка. Великобритания, имевшая развитую судостроительную промышленность, сразу оказалась в лидерах, завалив свои верфи заказами на постройку собственных и чужих броненосцев. Флот королевы Виктории рос как на дрожжах, прочно занимая главенствующее положение как по количеству («two power standard»), так и по качеству создаваемых линкоров. Мнения военных историков относительно качества неоднозначны. Живуч стереотип, что Королевский флот той эпохи, подобно жене Цезаря, вне подозрений.

Итак, классический «капитальный» линейный корабль конца XIX — начала XX века—это двух-, трех- или четырехтрубный гигант весом от 10 до 16 тысяч тонн, который нес, как правило, четыре больших орудия (калибр от 10 до 13 дюймов, или 254 — 330 мм) в двух башнях, или барбетных установках, расположенных в передней и задней частях корабля. Эти четыре орудия и являлись тем разящим мечом, которым броненосцы крушили противника, решая судьбы морских сражений. В качестве артиллерии вспомогательного калибра (так называемой противоминной) использовались 20 — 40 пушек, размещенных по бортам в казематах (подобно парусникам прошлых веков) или в башнях меньшего размера (как, например, на «Цесаревиче»). Своим названием эта артиллерия обязана все тем же англичанам. Британец Уайтхед, создав одну из первых в мире торпед, окрестил свое детище «самодвижущейся миной». Вскоре те небольшие корабли, которые вооружались торпедными аппаратами, стали называть миноносцами.

Угрозу эти быстроходные морские истребители представляли огромную, но вести по ним огонь из орудий главного калибра было немыслимо — так же, как стрелять по воробьям из пушки. Для этого и ввели на броненосцах артиллерию поменьше. Все свободное пространство на марсах, многочисленных мостиках, прожекторных площадках, крышах башен конструкторы старались «нашпиговать» самым различным арсеналом: от 37–мм скорострельных артсисгем до вошедших в моду пулеметов.

Броненосцы в полном вооружении напоминали рассерженного дикобраза — стволы различных пушек, подобно иглам, смотрели во все стороны, и подступиться к подобному чудовищу было непросто. Часто в подводной части корпуса монтировались торпедные аппараты. Но все без исключения броненосцы, как и корабли меньших классов, оснащались многотонным кованым тараном — тактический прием адмирала Тегетгофа у Лисы наложил свой отпечаток на идеи кораблестроителей.

Широко распространенным калибром вспомогательной артиллерии броненосцев являлись шестидюймовые орудия (152 мм). Когда в атаку выходили миноносцы врага, 12 — 16 подобных пушек могли с легкостью отразить нападение.

О наращивании огневой мощи линкоров после сражения при Илу заговорили много, но дело шло гораздо медленней, чем хотелось бы. Такие корабли, как российские броненосцы типа «Синоп», вооруженные целыми шестью (!) тяжелыми орудиями, воспринимались скорее как исключение. Две башни (а точнее, барбета с четырьмя пушками) устанавливались на баке (носовой части корабля) и рассчитывались на встречный бой в узостях турецких проливов с английскими броненосцами. Барбеты стояли бок о бок и могли вести огонь только по курсу броненосца сразу из четырех орудий. При стрельбе бортом в ансамбль включалась кормовая установка, но автоматически выпадала одна носовая с противоположной стороны. Как ни крути, а общее число орудий, доведенное в этом проекте до шести единиц, при залпе давало «магическую» цифру — четыре. Дальше эксперимента дело и не пошло. Россия ограничилась четырьмя такими броненосцами («Синоп» и «Георгий Победоносец», «Чесма» и «Екатерина II») и вновь вернулась к традиционной схеме.

Не менее оригинальными оказались и американские проекты. Так, в 1900 году в США вошли в состав действующего флота два броненосца типа «Кирсардж», чья артиллерия главного и вспомогательного калибров эшелонировалась по высоте. Придерживаясь традиционной схемы, американские конструкторы установили две двухорудийные башни на баке и корме линкоров, но водрузили на них сверху (!) башни поменьше — с орудием калибром 203 мм Эта «артиллерийская этажерка» имела весьма внушительный и устрашающий вид, однако страдала целым рядом недостатков. Во–первых, башни были намертво приклепаны друг к другу и не могли действовать самостоятельно. В случае отражения атак миноносцев управлять четырьмя восьмидюймовками (203 мм) приходилось, вращая и главный калибр. Во–вторых, при ведении совместного огня прислуга четырех башен буквально глохла от грохота и звона внизу (или вверху), а вести прицельную стрельбу реальной возможности не имела — мешал густой дым от выстрела соседей «по этажу». Опробовать действия своего нововведения в боевых условиях флоту США не довелось, и страдающее манией величия после разгрома испанцев Морское министерство утвердило еще одну серию подобных броненосцев.

В 1904–1905 годах на воду спустили четыре линкора с эшелонированным вооружением Головным в серии шел «Нью- Джерси». И хотя янки предпочитали учиться на своих ошибках, чаще игнорируя чужой опыт, следует отдать им должное. Флот США одним из первых пошел на увеличение главного калибра своих «капитальных» кораблей. Пока корабли остальных стран грозили противнику двенадцатидюймовыми орудиями (305мм) и считали это достаточным, броненосцы упомянутых выше серий несли по четыре пушки калибром 330 мм! Эго был несомненный прогресс, докатившийся до европейцев только с началом «дредноутной гонки».

Прошло чуть более трех лет после окончания Японокитайской войны, как в другом конце света, у берегов далекой Америки, возник новый конфликт, ход и последствия которого в очередной раз продемонстрировали возросшую роль флота и капитальных кораблей.

В 1898 году началась Испано–американская война. Это событие мировой истории особого внимания писателей и исследователей не заслужило. Небольшая, маловыразительная война, где‑то на периферии цивилизованного мира, стерлась из памяти намного быстрее, чем, скажем, Англо–бурская. Но менее значимым в военной истории этот конфликт не стал.

Во–первых, это была первая империалистическая война. Да- да, читатель! Задолго до всемирного пожара 1914 — 1918 годов две державы западного мира решили доказать свое право на колониальные владения. Во–вторых, итоги этого противостояния оказались знаковыми, ясно продемонстрировав — в Западном полушарии появилась страна, чьи имперские амбиции и захватнические устремления следует учитывать остальным державам И, в–третьих, американский успех подхлестнул дальнейший перераздел пока еще свободных «ничейных территорий» (Китая, Кореи, многочисленных тихоокеанских островов и т. д.), что привело к очередному витку гонки морских вооружений.

Подоплекой конфликта стало стремление Соединенных Штатов установить свой контроль над зоной Панамского канала. Для Западного полушария эта важнейшая рукотворная артерия имела не меньшее стратегическое значение, чем Суэц для полушария Восточного. На Панамский канал положили глаз англичане, а допустить его захват европейской державой могло означать ущемление торговых и транспортных интересов США. В 1893 году с просьбой о протекторате (защите) или принятии в союз к Вашингтону обратилась Республика Сандвичевых островов. После подобного прецедента возникло желание подчинить и другие территории в зоне Мексиканского залива. И тут, как нельзя кстати для янки, вспыхнуло восстание против испанского господства на острове Куба Инсургенты (восставшие) сражались отчаянно, и Мадрид был вынужден перебросить на мятежный архипелаг 150 тысяч своих солдат. В Вашингтоне упустить подобный шанс не могли, и в 1897 году президент США Мак–Кинли впервые озвучил идею признания восставших воюющей стороной. Правда, и без подобного демарша поток оружия и добровольцев на «жемчужину Антильских островов» — Кубу шел непрерывно. Благодарные островитяне еще не знали, чем обернется для них эта помощь. Озлобленный Мадрид выслал в Нью–Йорк один из своих боевых кораблей — начиналась игра нервов. Бронированный посланец еще не успел пересечь океан, а в бухте столицы Кубы — Гаваны бросил свой якорь броненосец ВМФ США «Мэн». Дальше случилась трагедия, ставшая столь необходимым Вашингтону «казусом белли» — поводом к войне.

15 февраля 1898 года в 21 час чудовищный взрыв разворотил три четверти американского корабля, погубив 250 моряков. Газеты всего света затрубили об испанской диверсии, и конгресс США моментально создал следственную комиссию. И хотя позднее выяснилось, что причиной взрыва стало возгорание пороха в крюйт–камере броненосца, в Вашингтоне сразу «окрасились в боевые цвета». Принимать извинения и искать политические компромиссы мистер Мак–Кинли не стал — началась война!

Боевые действия развернулись в основном на Кубе и водах, омывающих остров. Американцы имели на тот момент очень символическую армию, но весьма мощный, хорошо сбалансированный флот: 6 броненосцев, 2 броненосных крейсера, 14 бронепалубных крейсеров, 11 канонерок и 10 миноносцев. Не покладая рук трудились рабочие на верфях, готовясь сдать своим ВМС еще 6 линкоров и 16 миноносцев. Выше всяческих похвал была подготовка офицерского состава. В США обучение моряков носило строго научный характер, и нет ничего удивительного, что именно капитан американского флота Тайер Мэхэн в 1890 году выпустил в свет свою знаменитую книгу «Влияние морской мощи на ход истории», ставшую настольной для политиков и военных всего мира. Позднее этот труд сыграет свою роль, предвосхитив появление «Дредноута» и оправдывая развернувшуюся после появления этого корабля беспрецедентную гонку морских вооружений.

Все, что смогла выставить королевская Испания против неприятеля, это, по меткому выражению писателя Джека Лондона, «свое желание сражаться и спасти честь монархии». Испания конца XIX столетия являлась совсем не тем государством, чьи галеоны еще два–три века назад бороздили океаны всей планеты, внушая трепет и страх остальным флотам Европейского континента. Тогда короли Кастилии и Наварры владели целой империей, дающей им золото, рабов и небывалое могущество. Времена эти ушли навсегда, и все, что смогла собрать дряхлеющая монархия в борьбе за собственную колонию — Кубу, не шло в сравнение с силами, брошенными в бой американцами.

Опасаясь увидеть корабли противника в водах метрополии, Мадрид спешно отрядил в экспедицию адмирала Серверу, чья эскадра формировалась на островах Зеленого Мыса. Сил было явно недостаточно, но на Кубе Серверу ждали 4 старых крейсера, два из которых едва держались на плаву, 5 допотоп–ных канонерских лодок и еще 4 минных крейсера. О качестве эскадры испанцев красноречиво свидетельствует яркий эпизод: один из немногих современных броненосных крейсеров Серверы — «Кристобаль Колон» — шел в бой, не имея в башнях орудий главного калибра!

Машинные команды испанцев были укомплектованы наемниками–иностранцами. Случай уникальный в истории мировых войн. Приняв под свое командование спешно собранный и плохо укомплектованный флот, Сервера отправился снимать морскую блокаду Кубы. Так и не попав в блокированную флотом США Гавану, корабли испанского командующего оказались заблокированными сами. Но уже в порту Сантьяго. Теперь для американцев уничтожение кораблей Серверы становилось первоочередной задачей. Осуществить подобный замысел поручили контр–адмиралу Сэмпсону.

Первое, что предпринял блокирующий флот, была попытка закупорить испанцев в узком выходе из гавани затопленным брандером Сервера был начеку, и, когда в узости появился старый пароход «Мерримак» с командой из семи добровольцев во главе с лейтенантом Хобсоном, сильнейший артиллерийский огонь с кораблей и фортов изрешетил судно. «Мерримак» лег на грунт в стороне от фарватера. Проход остался открытым, и испанцы, боясь быть расстрелянными в гавани, решили прорываться! Так 3 июля 1898 года началось следующее, после Илу, крупное морское сражение броненосных кораблей.

Сервера пошел на прорыв в 9 часов 30 минут, держа свой флаг на броненосном крейсере «Инфанта Мария Тереса», благо у этого корабля в наличии имелись орудия главного калибра. За флагманом, в кильватерном строю, вышли остальные корабли эскадры. Чуть поодаль от главных сил резво бежали номерные испанские миноносцы. Маленькие смертоносные корабли могли бы здорово помочь своему адмиралу, но выучка их экипажей оставляла желать лучшего. При единственном торпедном залпе миноносники умудрились промахнуться с расстояния 500 метров!

Сэмпсон сразу пошел на противника, хотя его эскадра держала малый пар в котлах и не могла дать полный ход. Ближе всех к уходящим испанцам оказался «Бруклин», развивший жаркий огонь по концевым кораблям Серверы. С поднятием паров в бой постепенно вступали новые американские броненосцы. Всех превзошел «Орегон», чья стрельба была на редкость меткой — в 10 часов пылающий «Инфанта Мария Тереса» выбросился на берег. Вскоре судьбу корабля разделили еще один миноносец и два крейсера — «Охендо» и «Вискайя». Почти безоружный «Кристобаль Колон» продержался дольше остальных, пройдя около 50 миль на запад. Корабль едва развивал 13 узлов (24 км/ч), настолько отвратительно работали его машины и обслуживающий их персонал. «Бруклин» и флагманский «Нью–Йорк» покончили с «Колоном» в половине второго. Броненосный крейсер испанцев спустил свой флаг и также выбросился на берег. Океан стащил корабль на мелководье во время бури, где он, затонувший, покоится по сей день, как немой свидетель гибели флота некогда великой и могучей империи. Пустые глазницы его башен стали идеальным пристанищем осьминогов и мурен.

Испанцы потеряли 400 человек убитыми и 150 ранеными. Еще 1800 моряков попали в американский плен. По свидетельству некоторых историков, контуженного и окровавленного адмирала Серверу бравые янки подцепили багром за портупею и втащили на палубу «Нью–Йорка».

Сэмпсон мог праздновать блестящую победу: потери флота США в этом бою оказались ничтожны — всего один моряк (по данным историка Т. Харботла). Теперь дальнейший захват Кубы становился лишь делом времени.

Не успели в Мадриде прийти в себя, как последовал новый разгром. 1 июля 1898 года коммодор Дьюи нанес поражение эскадре контр–адмирала Монтохо при Кавите, на Филиппинских островах. И хотя бой шел на дистанции от 1800 до 3000 метров, американцы начали пристрелку с 6 километров, постепенно увеличивая темп стрельбы и сокращая расстояние.

Сразу после сражения о необходимости усиления огневой мощи броненосцев заговорили и в США. Серьезных изменений требовало и качество стрельбы — расход боеприпасов оказался просто огромен, а процент попаданий крайне низок. К счастью, испанцы стреляли намного хуже, либо не стреляли совсем (как лишенный орудий главного, 203–мм калибра «Кристобаль Колон»),

Америка, успешно завершив войну, приобрела острова; Гуам, Ваке, Мидуэй, часть Самоа и Филиппины. Кубу заняли войска США, против которых опять вспыхнуло восстание — кубинцы очень скоро почувствовали железную руку своих освободителей. Досталась американцам и Формоза. На последнюю имели виды японцы, и зерна будущего конфликта сразу попали в благодатную почву. В большей степени, чем Япония, США, после разгрома испанских войск и флота, стали играть заметную роль в мировой политике. Теории капитана Тайера Мэхэна нашли живой отклик в сердцах «настоящих патриотов», мечтающих об Америке от полюса до полюса.

Президент Мак–Кинли еще до войны с Испанией убедил конгресс выделить на постройку кораблей 50 миллионов долларов. После войны, на волне истерии от легких побед, ассигнования будут увеличены вдвое! Придавая большое значение огневой мощи, флот США пошел на повсеместную замену шестидюймовой (калибр 152 мм) артиллерии на восьмидюймовую (203 мм), что значительно усилило американские броненосцы. Понимая, кому могут угрожать эти корабли, на увеличение калибра противоминной артиллерии пошла и Япония. Это был колоссальный шаг вперед. И только консервативная законодательница морской моды — Великобритания — осталась безучастной. Главный «ниспровергатель вековых устоев» Джон Фишер никогда не довольствовался полумерами. Требовалось что‑то более значительное и революционное!

В 1899 году Фишер становится командующим Средиземноморского флота — должность для вице–адмирала невероятно престижная и почетная. Будущему реформатору всего 58 лет, и не вызывает сомнений, что дальнейший карьерный рост будет стремителен. Теперь, купаясь в лучах южного солнца, можно забыть о дерзновенных проектах молодости. Но нет! Фишер буквально затретировал флот чередующимися маневрами и состоянием боевой готовности. Капитан Райли пишет о тех «веселых» днях: «В те недолгие часы, когда на мачтах «Реноуна» (флагманский броненосец командующего) не было никаких сигналов эскадре, мы знали, что наш Джеки спит. Флот сожалел лишь об одном — Джеки почти не спал!» «Первейшей обязанностью флота является постоянная готовность нанести удар по врагу, — писал вице–адмирал, — достичь каковой возможно лишь путем концентрации сил в кораблях, чья высокая боеспособность не вызывала сомнений». То, что подобные корабли у Англии скоро появятся, и не без участия командующего Средиземноморским флотом и его соратников, сомневаться не приходилось. Жизненное кредо Фишера — «Отвали или навались!» — помогало вице–адмиралу в самые тяжелые моменты его жизни и приводило к достижению цели. Подобному принципу Джеки был верен с юношеских лет.

Фишер родился 25 января 1841 года на острове Цейлон в семье кофейного плантатора и отставного капитана флота. Его отец, служивший некогда адъютантом губернатора острова, и привил мальчишке страстную любовь к морю. Видимо, с урожаем кофе в те времена было туго, ибо Джона и его шестерых братьев и сестер отец был вынужден отправить в метрополию, надеясь, что там, в Англии, им не дадут умереть от голода многочисленные родственники. Начало было удручающим, но мальчик не унывал. В 13 лет он становится кадетом морского корпуса, где, по его словам, «работает как слон». Результаты его упорства и рвения не замедлят сказаться на аттестации — в 20 лет он отличник по большинству дисциплин, а уже через полгода — инструктор на трехпалубном «Экселленте». Сказать, что юный моряк любил больше — корабли или их артиллерию, — теперь сложно. Очевидно, что и то и другое, раз подобный сплав привел его к воплощению проекта «Дредноута» — тяжелого артиллерийского корабля. С момента практики на «Экселленте» и «Виктори» начинается и научно–техническая деятельность Фишера на флоте. В марте 1863 года офицер гордо ступает на палубу первого броненосного фрегата флота Его Величества «Уорриор». Корабль являлся символом морского могущества Великобритании и адекватным ответом подобному французскому «Глуару». С великолепными рекомендациями в 1881 году Джон Арбутнот Фишер получает в командование свой первый броненосец — «Инфлексибл». Здесь, на палубе громоздкого, стального левиафана, капитан знакомится с молодым и предприимчивым инженером Филипом Уотсом Позднее последний станет широко известен, возглавив через много лет британский Отдел кораблестроения, а пока двое людей, страстно любящих свое дело, обсуждают необходимость перевооружения стандартного «капитального» корабля.

Первые соображения этого тандема, изложенные на бумаге, напрочь отметаются главным строителем флота Натаниэлем Барнаби. Фишер слегка обескуражен, но упорен, как «индийский мул», в отстаивании своих взглядов. Он уже «навалился», и все кто не согласны, должны будут очень скоро «отвалить». Бомбардировка Александрии эскадрой Сеймура лишь укрепила его взгляды…

Сейчас, в чине командующего Средиземноморским флотом, вице–адмирал занялся экспериментами по стрельбе на дальние дистанции. Справедливо полагая, что самым страшным врагом линкора является миноносец с его торпедами, Фишер старался держать этот тип корабля на почтительном расстоянии. «Нужен предельно точный залп из нескольких пушек, — отмечал он, — и требуется прибор, позволяющий выстрелить из них предельно точно». К идентичной идее чуть позднее придет друг Фишера, капитан корабля Его Величества «Сцилла» Перси Скотт, начавший свои опыты с ПУАО (прибором управления артиллерийским огнем) в далеком 1898 году. Подопечные Скота стреляли остро отточенными карандашами из тренажерной пушки по бумажным мишеням, но через 14 лет, в 1912 году, прибор, созданный Скотом, станет неотъемлемым атрибутом любого дредноута.

В1901 году отличился еще один соратник Фишера—Артур Уилсон. На больших ежегодных маневрах флота этот тактик- теоретик впервые применил «crossing the Т» — охват головы колонны противника и сосредоточение огня по его ведущим кораблям Это ноу–хау сразу стало классикой тактики морского боя и вожделенной, несбыточной мечтой всех флотоводцев мира вплоть до 50–х годов XX столетия. Осуществление этого приема «вчистую» удавалось немногим, и лишь несколько раз (дебютантом здесь стал адмирал Того в Цусимском бою), так как требовало значительного превосходства над противником в скорости. Теперь к проблеме усиления вооружения добавлялась еще одна — необходимость быть быстрее!

Прорывным стал 1903 год, когда сразу несколько человек прямо озвучили то, о чем многие (в том числе и Фишер) говорили вполголоса. Пока корабли ведущих флотов мира увеличивали свой вспомогательный калибр, итальянский кораблестроитель Витторио Куниберти начертал перспективный проект совершенного броненосца.

По выкладкам итальянца, линкор водоизмещением 17 тысяч тонн нес 12 (!) пушек стандартного для броненосцев 305–мм калибра в восьми двух- и одноорудийных башнях. Жизненно важные части линкора Куниберти прикрыл броней под стать калибру. Толщину броневого пояса и палубы он довел до тех самых 12 дюймов (305 мм). Не прошло и двух недель, как циклопический броненосец в «синьке» лег на стол морского министра в Риме. Увы! Несмотря на блестящую репутацию и весомый авторитет создателя, проект заморозили. Италия на тот момент представляла собой слишком бедную страну, чтобы осуществить задуманное талантливым конструктором.

Министр извинился, а одержимый идеей Куниберти выплеснул ее на страницы популярного военно–морского справочника «Джейн. Боевые корабли», издающегося, кстати, по сей день. Инженер, что называется, «бил в точку», озаглавив статью «Идеальный линкор для Британского флота». Не считаться с мнением человека, создавшего снарядные электроподъемники и вращающуюся корабельную орудийную платформу, в военно–морских кругах не могли.

Проект вызвал огромный резонанс — благо к нему и так шли уверенно, но черепашьими темпами. Все словно прозрели! Фишер ликовал, прочитав работу. Его близкий друг и главный конструктор базы ВМФ на Мальте В. Гард стал еще одним человеком, кто смог на бумаге не менее смело, чем Куниберти, обрисовать мечту адмирала. Чуть ранее, в 1900 году, Гард, по личной просьбе Фишера, продумал и изобразил нечто потрясающее — броненосец исполинских размеров с 10 орудиями всесокрушающего калибра! Не без доли претенциозности проект окрестили «Антэйкебл» («Недосягаемый»).

Особо импонировало Фишеру то, что вариант Гарда был еще более быстроходным, чем итальянский, — 25 узлов против 24 у Куниберти. Оба революционных предложения вызвали споры. В статье, опубликованной в популярном лондонском журнале «Инджинир», указывалось: «Наступит день, когда подобный корабль появится на нашем флоте, но пока, по общему мнению, — еще не скоро». Непререкаемый авторитет в области кораблестроения сэр Уильям Уайт сказал: «А нужен ли такой броненосец нам, чье морское могущество не вызывает сомнений?»

Пока англичане вели жаркие дискуссии, на другом конце Атлантического океана, в США, к власти пришел президент Теодор Рузвельт. В вопросах кораблестроения он разбирался чуть лучше, чем его сеттер Чак играл в гольф. Но пытливый ум хозяина Белого дома уловил те перспективы, которые открывал проект Куниберти. США по праву (после победы над Испанией в 1898 г.) считали себя одной из ведущих морских держав, и уговаривать налогоплательщиков раскошелиться долю не пришлось. Конгресс проявил редкое в таких случаях единство с главой страны и субсидировал строительство двух (!) новейших, революционных кораблей.

Законопроект был утвержден в самом начале 1904 года и, разумеется, к последствиям Русско–японской войны отношения не имел. Когда в Вашингтоне дали добро, Тихоокеанская эскадра России только подверглась нападению и была блокирована в Порт–Артуре. О «тяжелых боях» Фишера и его команды с собственным Адмиралтейством в Вашингтоне, разумеется, не догадывались. Без сомнений, отправной точкой авангардной кораблестроительной программы американцев стала статья Куниберти и взгляды их соотечественника Альфреда Мэхэна Головным в серии строился «Мичиган». Его проектная документация была готова, когда в Великобритании Фишеру приходилось с пеной у рта доказывать свою правоту.

Очень чуткие к любому шороху из‑за океана, развернули свою программу и японцы, намереваясь заложить свои два суперброненосца. И только коллапс финансов, тающих в схватке с Россией, не позволил сделать все задуманное быстро. Не хватало японцам и опыта, но это уже другой вопрос Как ни крути, а британцы оказывались аутсайдерами. Команда Фишера и оппозиция, словно машины одного корабля, работали винтами «враздрай» — один вращался влево, а другой вправо. Пены и шума много, но все вертелось на одном месте. У оппонентов «идеального линкора» был железобетонный аргумент — на английских верфях строились самые современные броненосцы империи типа «Кинг Эдвард VII» и «Лорд Нельсон». Корабли весили порядка 16 000 тонн и, главное, кроме привычных четырех двенадцатидюймовых пушек несли по четыре (тип «Эдвард VII») и по десять (тип «Нельсон») орудий калибром 234 мм! К тому же первая серия броненосцев оказалась многочисленной — после «Эдварда VII» на воду намеревались спустить еще шесть единиц. Верфи работали не покладая рук! Взбешенный Фишер, примерявший под себя кресло Первого Морского Лорда, просто «выпотрошил» оппозиционеров, напомнив им о маневрах и стрельбах Королевского флота в 1903 году.

Здесь стоит обратиться к военному историку Александру Больных и его работе «Схватка гигантов». Об упомянутых стрельбах читаем следующее: «До сих пор 234–мм орудие пользовалось любовью британских моряков, и действительно было неплохой артиллерийской системой, но выяснилось, что действенность огня этого орудия чуть ли не в десять раз меньше, чем 305 мм Зато корректировать стрельбу главного калибра всплески этих орудий мешали изрядно. Про средний калибр уже никто не говорил». Все предельно ясно! Фишер гвоздил доводами, словно сам был двенадцатидюймовым орудием. Наконец, последний оплот консерватизма пал! Великобритания кинулась догонять остальных (во всяком случае, Японию — по документации и США — по реализации). Фишер метал молнии — «навались или отвали!»

Прежде чем реализовать проект «идеального линкора», Джеки начал коренную реорганизацию Королевского флота. Столь глубоким структурным изменениям не подвергался ни один военный организм со времен обновления македонской армии царя Филиппа (отца Александра Великого) или реформ прусского короля Фридриха II. Фишер ураганом прошелся по всем составляющим флотской жизни — от формирования и обучения личного состава до отправки на слом старых, слабо бронированных и плохо вооруженных кораблей, содержание которых обходилось государству в копеечку. «Как только нога сэра Джона переступила порог Адмиралтейства — начался шторм», — писал о тех днях адмирал Джеллико. Фишер распрощался с должностью командующего Средиземноморским флотом в 1902 году и сразу занял вакантное место Второго Морского Лорда.

Его реформам впору посвятить отдельный литературный труд. Значение их трудно переоценить. Достаточно сказать, что обновленный флот, с легкой руки адмирала, стал тем могучим сплавом людей и техники, который помог Великобритании выстоять и победить в двух мировых войнах. Энергия этого человека стала просто вулканической, когда наконец он перебрался в 1904 году в кресло Первого Морского Лорда. Ни на минуту не забывая о своем непобедимом «капитальном» корабле, Фишер создает особый комитет, должный окончательно переустроить британский флот.

Пока под сводами Адмиралтейства бушуют страсти, члены комитета — мозговой штаб Первого Лорда — пытаются решить самый актуальный вопрос каким быть новому линкору? Свою лепту в окончательное решение проблемы внес президент знаменитой фирмы «Армстронг» Э. Нобл. С Фишером они дружили очень давно, и в один из пасмурных лондонских дней на малиновое сукно адмиральского стола Нобл положил эскизный чертеж линкора с 16 десятидюймовыми (калибр 254 мм) орудиями. Фишер невольно ахнул, и неизвестно, каким бы стал еще не рожденный корабль, если бы не адмирал Г. Джексон и член комитета А. Бэкон. Именно эти люди настояли на увеличении калибра до 12 дюймов. Во время «мягкой» дискуссии Нобл, как судостроитель–практик, невольно съежился — такого количества тяжелых пушек броненосцы еще не несли, и предположить, как поведет себя корабль во время стрельбы, не мог никто. Опасения президента были оправданы, и тогда импульсивный Первый Морской Лорд решил все одним росчерком пера. В окончательном варианте орудий будет десять, с калибром 305 мм Но даже в этом случае ничего подобного практика мирового судостроения еще не знала!

Будущий символ эпохи и морского господства заложили в мае 1905 года на Королевских верфях Портсмута. По некоторым источникам, линкор начали постройкой 2 октября, а в мае на верфи только отправили проектную документацию. Как бы там ни было, но принято считать, что корабль построили в рекордные сроки — за один год и один день! Стандартные эскадренные броненосцы того времени проводили на стапеле, а затем в достройке (на плаву) от двух до трех с половиной лет. Легенда о невероятной скорости ввода в строй корабля подобного класса (один год и один день) вот уже почти столетие кочует по различным историческим и специализированным морским изданиям Работа Портсмутской верфи находилась под пристальным вниманием Первого Морского Лорда, который нашел применение своей кипучей энергии и здесь.

Постоянно посещая верфи и торопя рабочих, Фишер придумал и внедрил множество новаций, экономивших время на каждой стадии постройки. Одним из таких новшеств стали стандартные, то есть взаимозаменяемые, части конструкции корпуса. Как раз в то время, когда Комитет разрабатывал проект «Дредноута», на стапеле достраивался броненосец «Кинг Эдвард VII», массивный корпус которою склепывался из нескольких тысяч стальных пластин разной конфигурации. Фишер настоял, чтобы корпус нового линкора большей частью состоял из взаимозаменяемых листов прямоугольной формы.

По мнению большинства историков, это простое новшество сберегло почти целый год рабочего времени. «Корпус «Дредноута» буквально на глазах изумленных докеров обрел очертания всего за 18 недель — срок ничтожно малый», — пишет Дэвид Ховард. И, конечно, большую роль сыграло наличие готовых башен с орудиями главного калибра. Первый Лорд, одержимый своим «идеальным» линкором, просто изъял готовые башни броненосцев «Агамемнон» и «Лорд Нельсон», поставив их на свое детище. Признаюсь, причины подобной поспешности Фишера понять сложно.

Даже если до его ушей доходила информация о создании подобного линкора в США, то эту страну потенциальным противником не считали и на морские достижения американцев в Британии смотрели сквозь пальцы. Дело, скорее всего, в бешеном, совсем не английском темпераменте Джона Арбутнота Фишера.

3 октября 1906 года новый броненосец, получивший гордое имя «Дредноут» («Неустрашимый») — традиционное для кораблей Королевского флота, — вышел на ходовые испытания. Стрельба всем бортом, что больше всего волновало конструкторов и адмиралов, прошла успешно: «Корабль слегка вздрогнул», — отмечает сэр Ф. Уоттс, директор Портсмутских верфей. Все облегченно вздохнули, когда линкор выпустил в небо почти 5 тонн стали одним залпом!

«Дредноут» прошел от берегов Англии дальний путь в Средиземное море, после чего его курс пролег в Атлантику, к острову Тринидад. На обратном пути случился ряд поломок, и линкор вернули на верфи — устранять дефекты. Окончательно флот принял новый корабль только в декабре 1906 года. Не так давно англичане предали огласке документы Портсмутских верфей, где началом постройки значится май 1905 года.

Получается, что срок не такой уж и рекордный — 20 месяцев. С устранением неполадок (регулировка привода рулей и установка на место оторванного куска обшивки) сюда следует приплюсовать еще 90 дней. Для английских верфей получившийся срок в 23 месяца чем‑то экстраординарным не являлся. Так, знаменитый броненосец «Мажестик» (по типу которого строился флагман адмирала Того «Микаса») передали флоту через 20 месяцев после закладки. Расхожий миф об одном годе и одном дне рассеивается, как лондонский туман, но и в этом случае для абсолютно нового (по технологиям) корабля срок постройки изумляющий.

Новорожденный исполин поразил не только Англию — «Дредноут» удивил весь мир! Во всех отношениях новый линкор являлся самым сложным техническим устройством своего времени. «Дредноут» был длиннее (160 м при ширине 25 м), имел большую осадку (порядка 9 м), чем любой броненосец, построенный до него.

Нормальное водоизмещение корабля достигало 18120 тонн, что минимум на 2 тысячи тонн превышало вес линкоров старшего поколения. Подобное увеличение размеров диктовалось необходимостью усилить артиллерийскую мощь корабля, ради чего, собственно, этот шедевр и создавался. Впервые в истории на палубе увеличенного броненосца разместили целых пять башен с десятью орудиями главного калибра. Три установили по диаметральной плоскости: на баке, шкафуте и корме (в передней, средней и задней частях корабля). Еще две разместили по сторонам от носовой надстройки, концентрируя, таким образом, огонь шести 305–мм пушек из трех башен по курсу нового линкора. Фишеру подобное ромбовидное расположение артиллерии импонировало больше всего. Теперь, по его мнению, от его детища неприятель мог только убегать, а «Дредноут» в носовом залпе в полтора раза превосходил бортовой залп любого броненосца того времени.

Идея была хороша, но работала лишь при отсутствии подобных новейших кораблей у противника. Более того, ведение морского боя по принципу погони, свойственного крейсерам- рейдерам или эскадренным миноносцам, напрочь перечеркивало всю концепцию линейной тактики. Исход битвы и после появления «Неустрашимого» решал бортовой огонь кораблей, идущих один за другим в кильватерной колонне. Эту изначальную ущербность проекта британцы вскоре подкорректируют, сдвинув боковые башни относительно друг друга, что давало возможность стрелять в сторону противоположного борта. По такому же пути пошли и немцы, слепо доверившись опыту «просвещенных мореплавателей». При бортовом залпе «Дредноута» в дело вступали четыре башни с восемью орудиями соответственно, что превосходило огневую мощь любого броненосца в два раза.

Но особо следует отметить не артиллерию, а машины нового корабля. «Дредноут» стал первым в мире «капитальным» военным кораблем, оснащенным паровыми турбинами. До этого подобное нововведение было скорее экспериментальным и применялось на небольших судах.

В прошлое уходили времена громоздких паровых машин, чей грохот сводил с ума техников и кочегаров, работающих в этом аду до изнеможения. Люди, вооруженные лопатами и тачками, перекидывали сотни тонн угля в сутки, питая прожорливые топки броненосцев необходимым горючим. Кроме невообразимого шума в машинных отделениях стояла жуткая грязь от угольной пыли, воды, конденсата и технических масел. Турбины радикально изменили всё: 8 агрегатов системы Парсонса, питаемые 18 котлами, развивали мощность 23 тысячи л. с., что позволяло новому кораблю двигаться с уникальной для линкора скоростью — 21 узел (почти 38,9 км/ч)! В те годы подобными показателями могли похвастаться лишь крейсера. А здесь линейный корабль!

Подлинная революция произошла и в обеспечении жизнедеятельности экипажа нового линкора. «Дредноут» обслуживали 733 матроса и офицера. Ломая вековые устои, проектировщики (с подачи Фишера) разместили кубрики рядового состава в кормовой части корабля — над машинным отделением. Офицерские каюты сдвинули к носу — под надстройку и переднюю башню главного калибра До появления «Дредноута» Королевский флот селил личный состав по обратной схеме: бак — матросам, ют — офицерам. И, без сомнения, возросшие размеры корабля позволили создать невиданный ранее комфорт для его обитателей.

Позаботились конструкторы и о живучести своего шедевра. Прикрыв все жизненно важные части линкора броней в 280 мм, корпус разделили на 18 герметичных отсеков, что, по мнению специалистов, позволяло выдержать попадание двух торпед.

Несмотря на невероятный пиар со стороны британской прессы, не оставлявшей в покое всю деятельность Джона Фишера с момента появления его в Адмиралтействе, детище Первого Морского Лорда имело и ряд серьезных недостатков. Так, слепая вера в мощь основной артиллерии почти лишила первый концептуальный корабль артиллерии вспомогательной. Скорее для приличия «Дредноут» вооружили 24 пушками калибра 76 мм, установив их на прожекторных площадках, крыльях мостика и (по две штуки) на каждой башне главного калибра. В последнем случае эти небольшие орудия стояли абсолютно открытыми, не имея даже противоосколочных щитов. Говорить о неэффективности подобных артсистем для морского боя не приходится. Причинить реальный ущерб вышедшим в атаку миноносцам врага эти пушки могли лишь в непосредственной близости, что чревато катастрофой — «Дредноут» рисковал быть «нашпигованным» торпедами даже подбитого противника.

Вызывала нарекания и мачта, расположенная за первой дымовой трубой. Мало того, что с боевого марса, из‑за дыма, сигнальщики и корректировщики ничего не видели, они еще и рисковали при спуске на палубу. Скобы трапа внутри пустотелой трубчатой мачты во время хода корабля нагревались от горячего воздуха в трубе так, что становились травмоопасными. Наблюдатели решили проблему с помощью толстых перчаток, но дышать в шахте мачты было очень тяжело. Этот недостаток откроется позднее, а пока газеты восторженно писали об «обобщенном и учтенном опыте морских сражений, воплощенном в конструкции новейшего линейного корабля Королевского флота».

Англичане, проанализировав боевые повреждения броненосцев в Японо–китайской и Испано–американской войнах, впервые сделали мачту трехногой, что значительно повышало ее живучесть. Позднее такая конструкция станет обычной и широко распространенной почти во всех флотах мира.

Пока же складывалось впечатление, что воплощенная в металле концепция «all big gun» полностью заслонила от Фишера реалии ведения морской войны. К сожалению, фраза: ««Дредноут» следовало бы переименовать в «Крутое яйцо». Почему? Потому что его невозможно разбить!» — написанная восторженным Первым Морским Лордом в декабре 1906 года (сразу после вступления корабля в строй), стала руководством к действию и зацементировала ошибки конструкторов (и самого Фишера), за которые позднее английские моряки расплатятся своей кровью.

Корабль обошелся налогоплательщикам в астрономическую сумму — 1 783 883 фунта стерлингов (почти втрое дороже обычного броненосца). В Адмиралтействе злопыхатели и завистники в очередной раз укололи Джона Фишера, окрестив его суперлинкор «воплощением буйного и безудержно расточительного тщеславия». Первый Морской Лорд реагировал с холодной надменностью и молчаливым презрением

Как бы там ни было, но даже при наличии серьезных недоработок и просчетов, что естественно для первопроходцев, англичане смогли создать корабль, ставший эпохальным явлением как в истории кораблестроения, так и в военной истории в целом Значение этого линкора трудно переоценить, и оно вполне сопоставимо с появлением после Второй мировой войны баллистических ракет, стратегических бомбардировщиков или атомных подводных лодок.

«Дредноут» настолько опережал время и превосходил все ранее созданные боевые корабли, что все броненосные эскадры можно сразу отправлять на слом — они моментально устарели. Как следствие, все основные (и второстепенные) морские державы в срочном порядке развернули строительство аналогичных кораблей у себя или заказали их в странах, способных построить подобные колоссы. Теперь, с легкой руки англичан, имя их первенца станет нарицательным для целого класса могучих артиллерийских исполинов.

Мир охватит небывалая по масштабам гонка морских вооружений, более известная как «дредноутная лихорадка». Иметь в составе своего флота подобные корабли станет на долгие годы предметом престижа страны. Это желание сродни нынешнему стремлению ряда государств обзавестись ядерным оружием

С 1906 года «идеальный британский линкор» на долгие годы определил пути развития инженерной кораблестроительной мысли и самой стратегии морской войны. Все последующие линейные корабли мира после появления «Дредноута» уже не несли в себе ничего нового, являясь, по существу, увеличенной и более вооруженной моделью того самого проекта, который «выстрадал» Джон Фишер и реализовали верфи Портсмута. В 1906 году ничего этого Первый Морской Лорд и его Комитет знать не могли.

На сером борту «Дредноута» красовался герб броненосца — рыцарская перчатка, сжимающая золотой ключ. Очень символичный знак! Только подобные корабли открывали дверь безраздельному господству в океанах. Но один корабль не мог помешать другим претендентам эту дверь захлопнуть. Как ни был совершенен «Дредноут», противостоять эскадрам устаревших броненосцев в одиночку он не мог. Срочно требовался дредноутный флот! И пока на английских верфях закладывались новые «властелины морей», неуемный Фишер выдвинул очередную революционную идею. Симбиоз мощной артиллерии и высокой скорости привел к появлению еще более невиданных кораблей — линейных крейсеров! Здесь Фишера окончательно понесло, и «борзые океана» (как метко окрестили этот тип журналисты), пугавшие врага своими размерами, скоростью и десятками огромных орудий, оказались слабо защищенными. За спринтерские качества приходилось платить! Сам Фишер боготворил эти корабли, но отвечали они ему черной неблагодарностью, взрываясь при огневом контакте с противником и унося тысячи жизней своих экипажей в пучину. Первым из этой серии «борзых» стал линейный крейсер «Инвинсибл» («Непобедимый»), вошедший в строй в 1908 году и вызвавший колоссальный резонанс.

Теперь стоит вернуться к роли Русско–японской войны в вышеописанных событиях. Если вспомнить высказывание историка И. Бунича, то именно в «ее огненном вихре англичане увидели новый класс корабля». Скорее косвенно! Самое крупное морское сражение этой войны — Цусимское — произошло в мае 1905 года, когда «Дредноут» окончательно был оформлен в чертежах и заложен на верфи. Конечно, в Адмиралтействе с интересом следили за ходом боев, благо Япония являлась стратегическим союзником Великобритании, и получали о них самую достоверную информацию. Причем, что называется, из первых рук. О набившем оскомину всем, в том числе и адмиралу Того, офицере и журналисте по совместительству Сеппинге–Райте упоминалось неоднократно. Менее известен контр–адмирал сэр Уильям Пакенхэм, который буквально дневал и ночевал на кораблях микадо, давая советы и составляя обширные рапорты для своего начальства. Не исключено, что оценка этого офицера послужила заключительным аккордом в принятии решения о создании трехногих мачт. Еще бы: только в роковом для русских бою в Желтом море 28 июля 1904 года единственный снаряд, попавший в основание грот–мачты флагманского броненосца «Цесаревич», не только перебил весь штаб, но и едва не вывернул мачту вместе с боевой рубкой.

Последствия огня японцев в Цусимском бою были еще значительней. В первые 30 — 50 минут сражения ведущие линкоры эскадры З. Рожественского сразу лишились и большинства мачт, и части труб. Однако утверждать, что Фишера осенило обновить Королевский флот на основе рапортов военных советников, просто несерьезно. Скорее итог разгрома русских эскадр лишь подтвердил правильность пути, по которому Морской Лорд и его соратники шли не один год

Подтверждается это и американской кораблестроительной программой. Свой многопушечный, «капитальный» корабль в США заложили всего на два месяца позже англичан, хотя конгресс ратифицировал проект его создания еще в 1904 году. Если бы не медлительность американцев, то новый класс мог носить название не дредноутов, а мичиганов. Но в США не торопились, и ввели в строй свой «Мичиган» только в 1909 году! Во–первых, у американцев не было Фишера, а во–вторых, необходимости в подобных темпах строительства. Флот США ориентировался на предстоящую в перспективе схватку с Японией, о чем свидетельствует принятие в 1907 году так называемого «желтого плана» — превентивного удара по Японским островам

В том же году президент–миротворец Т. Рузвельт послал в большое плавание свой «Великий Белый флот». Армада из 16 броненосцев, сияющих белоснежной краской, посетила крупнейшие порты мира, включая японские. Японцы восторженно кивали головами, хитро улыбались, а затем попросили непрошенных янки убраться по добру–по здорову. И Формоза, и Гавайские острова превратились в яблоко раздора.

Несмотря на подготовку технической документации, перейти к реальному созданию своих дредноутов Япония пока не могла: мешали большой послевоенный государственный долг, отсутствие материальной базы и опыта. Желание не всегда означает возможность. И только опираясь на помощь Великобритании, Токио в 1909 году заложил свои линкоры — два корабля типа «Кавачи». Так, с некоторым опозданием, Страна восходящего солнца включилась в изнурительную гонку морских вооружений, ориентируясь на своего главного конкурента — Соединенные Штаты.

Американцы, имея запас времени, строили свои дредноуты добротно и обстоятельно, часто выдавая «на гора» технические решения, которые не пришли в голову британцам. Пока Фишер экспериментировал с ромбовидным расположением башен, закладывая очередную серию линкоров, в США сразу перешли на линейно–возвышенный способ их установки (башни монтировались ступенчато, одна за другой на разной высоте). Очень быстро это переняли и другие флоты, оценив рациональность открытия.

Принадлежит американским кораблестроителям и приоритет в способе бронирования своих дредноутов. Их линкоры типа «Невада» впервые в мире защищались по принципу «все или ничего». Броня прикрывала цитадель, палубы, орудийные башни и другие жизненно важные центры корабля, но отсутствовала в оконечностях и части надстроек. В условиях морского боя тяжелые снаряды с легкостью прошивали незащищенные места американских линкоров, не взрываясь и не влияя на их боеспособность. Зато орудия, боезапас, машины, рулевые приводы и посты управления были прикрыты просто монументально! Подобная схема давала колоссальный выигрыш в весе и очень скоро завоевала своих поклонников в Европе и Японии. Британцы и немцы поначалу бронировали абсолютно все, кроме мачт, труб, воздухозаборников и другой палубной мелочи. Коммодор Кийз как‑то заметил: «Если бы немцы могли, то одели бы в металл свои знамена». Большие снаряды тонкая в оконечностях и надстройках броня не держала, а вот привес в тоннах давала внушительный.

Англичане очень скоро оценили американский опыт, а вот немцы остались верны себе, предпочитая экономить на калибре тяжелых орудий и весе их башен. Как следствие, все дредноуты Гохзеефлотте и, позднее, кригсмарине, обладая уникальной живучестью, выглядели недовооруженными.

На фоне вялой и не очень выразительной конкуренции Токио и Вашингтона противостояние между Лондоном и Берлином выглядит просто эпическим Неслучайно историк А Больных окрестил военно–морское соперничество двух европейских держав «схваткой гигантов». И хотя неубедительные попытки оспорить у Англии ее титул «владычицы морей» в Германии предпринимались с конца XIX века, подлинные страсти разгорелись с того момента, когда корабль Его Величества «Дредноут» предстал перед восхищенными взорами военных моряков и обывателей Портсмута. Правда, и здесь стоит оговориться. Появление столь концептуального корабля не было вызвано стремлением англичан «поставить тевтонов на место», как часто трактуют события многие историки. Фишер, начав кардинально перевооружать и реорганизовывать флот, мыслил категориями имперскими. Иными словами, рыцарская перчатка в гербе нового броненосца была брошена всем, кто мог представлять угрозу британской короне в любом уголке необъятной империи.

Великобритания, руководствуясь в политике приоритетом собственных интересов, редко имела постоянных противников и союзников. Список первых и последних всегда был изменчив, подобно графику приливов в Ирландском море, и зависел от баланса сил в мире.

Амбициозный и честолюбивый кайзер Вильгельм II, мечтавший о замене англосаксонского мироустройства на германское, оказался не в том месте и не в то время. Во всяком случае, для англичан. Немцы считали себя не только обделенными при колониальном разделе мира, но и способными ответить на вызов британцев. Особо не задумываясь о последствиях, германский император и его единомышленник, гросс–адмирал Альфред фон Тирпиц, перчатку, брошенную Фишером, подняли. Однако Германии требовался собственный золотой ключ! Появление «Дредноута», подобно катализатору, накалило страсти до предела и вовлекло обе державы в бешеную гонку на выживание. В1914 году смертельное морское родео закончится мировой войной!

К скипетру Нептуна немцы присматривались давно. Имея мощнейшую сухопутную армию, Германия содержала флот на правах нелюбимого пасынка. Но когда к власти в 1888 году пришел по–прусски жесткий и вместе с тем романтичный Вильгельм II, ситуация резко изменилась. Бабушкой молодого императора являлась «королева всех королев» — Виктория, чье имя стало синонимом целой эпохи. Частенько Вилли (так уменьшительно — ласкательно называли самодержца в родственных кругах) гостил в Англии, где его генетическая страсть к морю находила свой выход. Его каникулы у знаменитой английской бабушки проходили на палубах яхт и боевых кораблей. Виктория первой подметила больное честолюбие внука и его уникальную способность «сталкивать людей лбами». К сожалению при наличии короны на голове, сталкивать можно и страны. Амбиции захлестывали молодого Гогенцоллерна и, унаследовав от отца трон, Вильгельм получил власть над страной, чья доля в мировом объеме производства достигла в конце XIX столетия 22%. Германия уходила в экономический прорыв, оставляя позади большинство развитых стран, и только глупец мог предположить, что здоровая конкуренция на рынках выльется в вооруженное противостояние. Даже при отсутствии обширной империи немецкие добротно сделанные, качественные товары находили своего потребителя по всему миру. Но кайзеру этого было мало!

Страсть к интригам и двойственность натуры методично делали свое дело. В довершение к собственным недостаткам Вилли страдал комплексом неполноценности по отношению к своему дяде — будущему английскому королю Эдуарду VII. Без преувеличения можно сказать, что этот душевный порок вылился в желчную неприязнь ко всему английскому. И когда в 1897 году Германия превзошла Англию по объему выпуска стали, а двумя годами раннее обеспечила свое стратегическое доминирование сразу в двух морях — Балтийском и Северном, прорыв Кильский канал, германский император решил «срубить сук, на котором сидит Эдди (Эдуард VII)». О том, что упадет не только он сам, но и его страна, Вильгельм II Гогенцоллерн не мог и предположить. Его безапелляционное приветствие своему кузену Ники (русскому императору Николаю II): «Адмирал Атлантического океана (кайзер) приветствует адмирала океана Тихого!» — могло шокировать кого–угодно. При таких раскладах Эдуарду оставались озеро Лох–Несс и пара прудов в лондонском Гайд–парке. Причем без альтернатив. То, что флот его дяди вдвое сильнее, чем флоты России и Германии вместе взятых, императора волновало мало. Под его чутким руководством немцы впряглись в тяжелую работу по воссозданию морского имперского величия.

Желание кайзера свергнуть «владычицу морей» с ее океанского престола нашло горячий отклик в душе другого, не менее честолюбивого немца — адмирала Альфреда фон Тирпица.

Тирпиц родился в 1848 году в городе Бранденбург, что неподалеку от Берлина. Отец будущего создателя германской военно–морской мощи был обычным прусским чиновником Альфред, подобно Джеки Фишеру, пошел на флот совсем юным — в 16 лет. Карьерный рост молодого Тирпица, благодаря его феноменальным способностям, оказался так же стремителен, как и его оппонента из Альбиона. В1895 году он уже контр–адмирал и командующий крейсерской эскадрой на Дальнем Востоке, где Германия усиливала свое влияние, пытаясь «отхватить» торговые концессии и часть ничейной (точнее, китайской) территории.

Современники рисуют Альфреда фон Тирпица человеком очень мягким, тактичным и необыкновенно скромным Ко всему, контр–адмирал кроме незаурядного математического ума обладал блестящим чувством юмора, что являлось большой редкостью для прусского офицера. Нужно иметь немалую долю злой иронии к себе и своим соотечественникам, чтобы позволить подобное высказывание: «Пруссак всегда выглядит так, словно проглотил шомпол своего ружья». К слову, сам шутник отличался отменной выправкой и в зрелые годы. Но особо выделялся офицер своим вкрадчивым, высоким голосом, сбивавшимся при волнении на фальцет, и очень своеобразной, окладистой, раздвоенной бородой.

Труд американца Мэхэма произвел на Тирпица ошеломляющее впечатление. И хотя книга «О влиянии морской мощи» в большей степени адресовалась Королевскому флоту, доминирующему на тот момент, германский контр–адмирал увязал теории автора с насущными политическими и экономическими потребностями своей страны. «Если мы намерены выйти в мир и укрепить наши торговые позиции с помощью моря, — утверждал Тирпиц, — и не позаботимся о создании достаточно мощного флота, постройка наша будет весьма непрочной». Свои взгляды он изложил в ряде докладных записок, направленных в Берлин.

Подобное рвение и забота о нуждах своего государства не остались незамеченными императором Вильгельмом, мечтавшем о создании сильнейшего ВМФ. Тирпица мгновенно катапультировали с Дальнего Востока на родину и сразу предложили должность статс–секретаря по военно–морским делам. Означало это одно — контр–адмирал очутился в министерском кресле с почти неограниченными возможностями. Кайзер, торопившийся во всем, сразу потребовал приступить к делу. «Англия заигралась, — кричал он, — нужно поставить ее на место!» Уловив настроение своего императора, Тирпиц в 1897 году, после вступления на должность, выпустил секретный меморандум для старших офицеров армии и флота, где указывалось, что «ситуация противоборства с Англией требует введения в строй линейных кораблей в возможно больших количествах». Однако стоит отдать должное проницательности и хитрости статс–секретаря. Всегда деликатный и невозмутимый, он вкрадчиво говорил министру иностранных дел: «Политика — ваша забота. Я лишь строю корабли».

И пока кайзер демонстративно грозил Британии безоружным (пока) кулаком, Тирпиц тихонько отправил своих дочерей в женский колледж в английском Челтенхэме. Кстати, что не может не удивлять, общепринятым языком общения при дворе германского владыки был английский, подобно тому, как в Петербурге дворянство общалось на французском. Несмотря на такую разность темперамента и характера, кайзер и статс–секретарь взялись за общее дело с недюжинной энергией и совсем не прусским энтузиазмом И если Фишеру приходилось ломать старый уклад и перекраивать военно–морской организм по–новому, то Тирпицу оказалось еще труднее — он начал создавать германский флот с нуля!

В отличие от англичан, широко не афиширующих флотские дела и проблемы и решающих их кулуарно, немцы пошли по пути прямо противоположному. В стране развернули широчайшую общенациональную кампанию, захватившую все слои населения Германии. Альфред фон Тирпиц создал так называемую Морскую лигу, в чьи обязанности входило «вдалбливание» в головы обывателей постулата о необходимости иметь мощный флот. В школах на эту тему писались сочинения, выпускались почтовые марки и открытки, устраивались экскурсии в портовые города и на верфи.

В декабре 1897 года рейхстаг большинством голосов проголосовал за коренную модернизацию германских ВМС. Немцы скрупулезно подсчитали свои финансовые возможности и объективно решили строить 69 новых кораблей различных классов. На семидесятый, судя по всему, средств не хватило, но и в этом случае налогоплательщику предстояло затянуть пояса—новая амбициозная программа обходилась в 408 миллионов марок! Предполагалось строить сразу 29 (!) броненосцев, из которых 19 являлись первоклассными линкорами водоизмещением от 12 до 13,5 тысяч тонн. Остальные 10 кораблей планировались как небольшие броненосцы береговой обороны.

Надо отдать немцам должное — постарались они на славу! К 1901 году их флот получил 5 новых линкоров типа «Кайзер Барбаросса» и еще 5 типа «Виттельсбах». Корабли были укрыты отменной крупповской сталью толщиной от 50 мм (палуба) до 250 мм (рубка и башни). Не все оказалось ладным для достойного ответа британцам с артиллерией: главный калибр всех десяти мастодонтов оказался малоубедительным — всего 240мм Британские колоссы типа «Мажестик» несли орудия в 12 дюймов (305 мм). Тирпица подобные обстоятельства сильно не огорчили — германские оружейники осваивали технологии производства новых, более мощных стволов, и следующая серия линкоров — типа «Брауншвейг» — вооружалась уже 11–дюймовой (280–мм) артиллерией.

Пока же верфи стабильно давали три корабля ежегодно, статс–секретарь вносит в рейхстаг новое предложение. В 1900 году депутаты поддерживают очередное предложение Тирпица по изменению, модернизации и укреплению верфей, гаваней и портов. Субсидируются средства на открытие многочисленных училищ для подготовки личного состава ВМФ по всей стране. По мнению большинства историков, успех законопроекта обеспечили представители среднего класса — те самые люди, которые еще два года назад смеялись над чванливым императором и его потугами «щелкнуть дядю Эдварда по носу». Великолепно организованная пропагандистская компания сделала свое дело: немцы твердо решили — флоту быть!

Реакция англичан на «тевтонский вызов» была более сдержанной и двойственной. Когда Эдуард VII с Первым Лордом Адмиралтейства графом Сэлборном посетили Германию, тщеславный кайзер продемонстрировал гостям свой крепнущий флот. Яхта императора «Гогенцоллерн» прошла между рядами новых и старых броненосцев в гавани Киля. Вильгельм сиял, а Эдвард многозначительно перебрасывался едва слышными фразами с Сэлборном. Ситуация была пикантной, и на палубе яхты чувствовалась напряженность. И английские, и германские офицеры свиты молчали. Праздник не удался. Кайзер ликовал!

Тирпиц был в бешенстве — в отличие от своего патрона он предпочитал делать дело, особо не афишируя результатов. Но от статс–секретаря в подобных обстоятельствах ничего не зависело. В конце концов кайзер мог язвительно напомнить своему подчиненному то самое недавнее высказывание: «Я строю корабли. Политика ваша забота». Другого от Тирпица и не требовалось!

Парад в Киле британцев не испугал — их броненосный флот подавлял любого противника и мощью, и численностью, однако попытку немцев сделать свои корабли реальным инструментом политики и фактором непосредственной угрозы теперь приходилось учитывать. Правительство Великобритании отреагировало увеличением ассигнований на ВМС и загрузило верфи заказами на очередные броненосцы. Совсем иначе реагировал на кильские события лорд Фишер. Мало того, что–торговый флот Германии с 1895 года увеличился в 1904 году на 234 %, так еще и эти проклятые германские линкоры! В противовес кайзеру Первый Морской Лорд был отъявленным германофобом Его реплика: «Для Британии флот жизненная необходимость, а для Германии — это ненужная роскошь!» — просочилась на страницы лондонских газет и вызвала очень неоднозначную реакцию.

Импульсивному Джону Фишеру этого показалось мало. Уже готовя удар проектом своего суперлинкора (причем всему миру, а не только немцам), он предлагает не тянуть с развязкой «германской проблемы» и «копенгагировать» флот Вильгельма в его базах! О чем прямо и написал королю. Термин вошел в обиход с 1806 года, когда адмирал Нельсон, решив «наказать» датчан за их торговлю с наполеоновской Францией в обход английской блокады, своей эскадрой бомбардировал Копенгаген с моря. Датчане тогда серьезно обиделись, но, оставшись без кораблей и части доков, английские условия приняли безоговорочно. С тех пор прошло почти 100 лет, и король оказался большим реалистом Прекрасно понимая, что «копенгагирование» немецких баз означает начало европейской войны, ответ Фишеру последовал незамедлительный и без лишних куртуазных оборотов: «Вы просто спятили, сэр Джон!». Фишер посчитал себя непонятым и занялся, подобно Тирпицу, строительством кораблей и реорганизацией флота

Неизвестно, чем закончилось бы это противостояние, если бы в 1906 году не появился «Дредноут». Немцы взялись за дело столь основательно, что к началу Первой мировой войны их флот насчитывал 22 броненосца, прочно заняв второе место в Европе после Великобритании, имевшей к августу 1914 года 40 устаревших линкоров.

Тирпицу не позавидуешь — он из кожи вон лез в своем стремлении добиться паритета с Англией по линейным кораблям Фишеру было проще — он едва успевал списывать в утиль всякое старье, съедавшее бюджетные средства И тут, в довершение ко всем немецким проблемам, — очередной сюрприз британцев.

Шок в Берлине при известии о закладке «Неустрашимого» и его характеристиках трудно передать словами! «Мы вогнали Германию в ступор», — написал Первый Морской Лорд, и был недалек от истины. В 1906 году Тирпиц и кайзер заслуженно гордились своим новоиспеченным Флотом Открытого Моря, чей костяк — 15 линкоров — стоял на якорях в гаванях Киля и Вильгельмсхафена И тут такой удар! Теперь все приходилось начинать сначала!

Немцы, едва не потерявшие самообладания, быстро пришли в себя и заложили свой первый дредноут в июле 1906 года, когда британский исполин уже возводился на стапелях. Тирпиц, проглотивший горькую пилюлю, нашел позитив и в дурных (для немцев) известиях о работах в Англии. Он писал: «С одной стороны, действия англичан показывали, что они принимают нас и нашу программу модернизации флота всерьез, а с другой — мы не могли не понимать, что подоплекой их действий было желание напугать нас».

Британцы уже поставили производство дредноутов на поток, однако они с нетерпением и тревогой ждали появления германского первенца. Немцы спустили на воду свой корабль в Киле в июле 1909 года (чуть позднее американского «Мичигана») при огромном стечении народа, чиновников, в присутствии статс–секретаря и самого кайзера Германский первенец получил имя «Нассау», в честь рейнского герцогства Тут же, на верфях Круппа, строились «Позен», «Рейнланд» и «Вестфален». Историк Дэвид Ховарт объективно заметил, что «Нассау» явил собой образец неуверенного подражания и компромиссных инженерных решений.

Действительно, при водоизмещении 18 670 тонн новый линкор был вооружен 12 орудиями главного калибра в 6 башнях и отлично забронирован: толщина пояса и стен рубки достигала 300 мм! На «Дредноуте» пояс и рубка были укрыты 280–мм броней. Но на этом преимущества заканчивались. Имея на два тяжелых орудия больше, чем у «Неустрашимого», немцы установили на «Нассау» артиллерию калибром 280 мм Вновь повторялась история с двумя первыми сериями броненосцев. Немцы не хотели рисковать и ставили надежные, проверенные артсистемы. Пресса подняла шум! Тирпиц попытался то ли объяснить обывателям, то ли оправдаться перед ними, заявив о «большей начальной скорости снаряда и его броне- пробиваемости у 280–мм орудия», но… Для простых немцев 280 мм выглядели не так внушительно, как английские 305!

В поисках компромисса и желания «удержать» вес корабля, конструкторы установили четыре башни по бортам—две слева и две справа В бортовом залпе сюда добавлялись четыре орудия носовой и кормовой башен, но общее число задействованных стволов ограничивалось восемью—столько же и у «Дредноута». Две башни с противоположной стороны огонь вести не могли. Немцы скрупулезно продублировали ошибку англичан с их ромбовидным расположением артиллерии. И все же вес залпа «британца» был тяжелее. Излишним оказалось и огромное количество противоминных орудий.

Немцы установили на «Нассау» 12 пушек калибра 150 мм и 16 пушек — 88 мм, дополнив этот арсенал 6 торпедными аппаратами (у «Дредноута» их 5). Такое перенасыщение вооружением неизбежно вело к увеличению экипажа. Германский дредноут обслуживали 963 человека, и если офицеры неудобств не испытывали, то матросам приходилось ютиться в тесных кубриках. Особые нарекания вызывала машина линкора. Не рискнув установить турбины, проектировщики ограничились традиционной возвратно–поступательной паровой машиной, сообщавшей кораблю 19 узлов (35 км/ч).

Подлинный прорыв немцы совершили в жизнеобеспечении своего детища. Впервые была применена так называемая «противоторпедная наделка» — продольная переборка, идущая вдоль обеих бортов и защищавшая важнейшие центры корабля. Благодаря ей у «Нассау» имелась как бы еще одна, внутренняя оболочка, размещенная во внешней корпусе. Помимо этого все объемы корабля были разделены на десятки небольших отсеков, напоминающих соты. Утопить подобный линкор стоило большого труда, и эту традицию — делать «капитальные» корабли с высоким коэффициентом живучести — немцы сохранят до спуска на воду своих последних дредноутов и линейных крейсеров перед началом Второй мировой войны. Ряд историков заслуженно отмечают и заботу германских конструкторов о жизни моряков. На «Нассау» экипаж снабдили индивидуальными спасательными жилетами. Причем яркооранжевого цвета, С оглядкой на немцев, это нововведение введут во всех флотах мира.

Не останавливаясь на достигнутом, немцы в 1908 году закладывают свой «ответ» на британский линейный крейсер «Инвинсибл». Их новый корабль, названный «Фон дер Танн», был построен за 24 месяца и, по мнению большинства специалистов, превзошел своего британского «одноклассника» почти по всем показателям Разумеется, кроме калибра тяжелых орудий. Немцы очень торопились, и не успел «Фон дер Танн» коснуться воды, а на верфях уже приклепывали обшивку к шпангоутам двух следующих крейсеров: «Мольтке» и «Гебена». Последний станет широко известен в годы Первой мировой войны…

Примерно с 1910 года, когда «дредноутная лихорадка» была в разгаре, началась «гонка калибров». Англичане уже имели 10 «капитальных» кораблей с двенадцатидюймовой артиллерией, когда до ушей Фишера и его комитета дошли слухи о начале строительства в Германии серии кораблей с 350–мм артиллерией. Учитывая критику Тирпица, ожидать подобного шага приходилось в любой момент. Но, увы, информация оказалась блефом, но Морской Лорд «наживку заглотил». Так появились британские дредноуты типа «Орион» с орудиями калибром 343 мм! Эти корабли больше испугали американцев и японцев, и реакция оказалась однозначной — и те и другие поторопились с введением в строй линкоров с 356–мм артиллерией. Снаряды подобных циклопических орудий весили более 700 кг! Не успокоившись на достигнутом, Джон Фишер и его новый молодой друг Уинстон Черчилль, ставший Первым Лордом Адмиралтейства, решили окончательно добить конкурентов. В 1912 — 1913 годах закладываются самые мощные и сбалансированные линкоры в мире. Пять кораблей типа «Куин Элизабет» стали подлинным воплощением совершенства и силы, неся каждый по восемь орудий калибром 381 мм! Серия этих дредноутов вызвала откровенную зависть и желание подражать во всем мире. Историки единогласно признали за ними титул супердредноутов. Вся пятерка линкоров прошла через две (!) мировых войны, оставив о себе добрую память тысяч моряков и солдат страны, за которую они сражались…

Как ни старался Тирпиц, а «дредноутную гонку» Германия проигрывала. Великобритания очень быстро уходила в отрыв. Когда разразилась Первая мировая война, англичане имели 20 новейших линкоров и 9 линейных крейсеров. Еще 13 гигантов находились в постройке. Немцы смогли ответить 15 дредноутами и 4 крейсерами. Их верфи работали над созданием 8 кораблей, среди которых было 5 линкоров. Война положила конец самым смелым проектам и спутала грандиозные планы.

Дэвид Ховарт пишет: «Дредноуты были так бесценно дороги — в прямом и переносном смысле, — что страны, обладавшие ими, боялись их потерять. Созданные для того чтобы своей быстроходностью и мощью держать под контролем моря, эти морские исполины из ударной силы превратились в средство сдерживания».

Встретились флоты двух противоборствующих сторон только один раз! Битва титанов произошла 31 мая 1916 года, но артиллерийский поединок грозных «повелителей морей» длился всего 50 минут. Казалось, ярости исполинов не было предела! На небольшом пятачке Северного моря сошлись более 200 кораблей. Вокруг гибли эсминцы, крейсера, броненосцы и даже линейные крейсера, но дредноуты остались невредимы! Отделавшись незначительными повреждениями, две бронированные армады разошлись, полыхая огнем и оставив после себя плавающие обломки и сотни трупов. Немцы считали битву выигранной, но после «победы» прочно осели в своих портах. До конца войны их «капитальные» корабли выходили в море два–три раза. Страх перед Гранд–Флитом прочно сковал действия Гохзеефлотте. Тирпиц тщетно доказывал необходимость нового боя. Кайзер считал иначе и отправил в отставку теперь уже ненужного и надоедливого адмирала. А вскоре, в 1918 году, с бесчестьем сдался и флот Германии. Свидетелем этих грандиозных событий был и родоначальник класса новых линкоров — сам «Дредноут».

Не прошло и пяти лет с момента его появления, как этот, по сути, «океанский броненосец нового тактического уровня» безнадежно устарел. Его собратья, спущенные на воду позднее, отличались и большими размерами, и невероятными характеристиками. «Дредноут» стал флагманом 4–й эскадры линкоров Гранд–Флита в августе 1914 года, а через два года возглавил 5–ю эскадру флота Канала, состоящую из тех кораблей, которые он так беспощадно «списал» в исторический утиль, — броненосцев. Здесь оказались и его давние знакомые по Портсмуту, «одолжившие» линкору свои башни главного калибра. Сейчас «Лорд Нельсон», «Агамемнон» и еще восемь последних броненосцев империи послушно выполняли приказы «Дредноута». Но знаменитому кораблю так и не удалось выстрелить по противнику. Ни разу!

В Ютландской битве места ему не нашлось. Оказался «Дредноут» и единственным линкором новой формации, не оснащенным системой Перси Скотта (ПУАО). Отличился корабль только раз — но зато как! Именно его форштевень в марте 1915 года разрубил германскую субмарину U-29, отомстив ее командиру Веддигену за гибель сразу трех британских крейсеров — «Абукира», «Кресси» и «Хога» — в самом начале войны.

Линкор списали из состава действующего флота в конце 1918 года (по некоторым источникам — в начале 1919–го). Ему пришлось поработать учебным кораблем и даже плавучей казармой. Короткая (по корабельным меркам) жизнь «Дредноута» оборвалась в 1921 году — гигант ушел на слом Но десятки кораблей разных стран, которым он подарил свое имя, еще сойдутся на океанских просторах, меряясь силой, пока новые «повелители морей» — авианосцы и атомные субмарины — окончательно не поставят точку в истории, начатой Куниберти и так удачно продолженной адмиралом Джоном Фишером.

Остается добавить, что строительство кораблей этого класса началось и в России. Страна вышла из Русско–японской войны практически без флота. На Балтику вернулся один броненосец «Цесаревич». Здесь к нему добавился достроенный линкор «Слава» — последний из пяти кораблей типа «Бородино», избежавший участи цусимского разгрома. Защищая Балтику и столицу двумя (!) броненосцами, трудно рассчитывать на успех.

В1903 году в Санкт–Петербурге были заложены два новых корабля, являвшихся улучшенной моделью «Бородино» — «Андрей Первозванный» и «Павел I». Эти «гермафродиты» несли на себе следы окончательного вырождения броненосцев как класса. С учетом горького опыта Цусимы проект постоянно перерабатывали, и корабли смогли войти в строй только в 1912 году, когда «Дредноут» перестал быть чем‑то из ряда вон выходящим и, к слову, успел устареть. Оба броненосца получили ажурные «американские мачты», напоминавшие знаменитую башню Эйфеля. Этот чужой «опыт» срезали сразу, с первых дней войны, — подобные трубчатые колонны демаскировали корабли за много миль. Но выбирать не приходилось, и броненосцы, оказавшиеся последними подобными кораблями в России, пополнили немногочисленный Балтийский флот.

После опроса оставшихся в живых офицеров—участников боев с японцами Главный морской штаб разработал проектное задание своих дредноутов. Предполагалось строить корабли со скоростью 21— 22 узла (39 — 41км/ч) и вооружением из восьми орудий калибром 305 мм. На дворе стоял 1906 год, страну накрыла волна забастовок и военных мятежей — продолжалась вакханалия 1905 года, и проект отложили. Возникли проблемы и с финансированием В конце 1907 года в дело вмешался император Николай II, утвердивший «малую судостроительную программу». Следуя общепринятой практике, был объявлен конкурс на лучший проект среди ведущих судостроительных фирм мира. Правда, была существенная оговорка — строить только в России. Пакетов с технической документацией оказалось 51! Вариант выбрали немецкий. Инженеры компании «Блом унд Фосс» обстоятельно учли все требования русских заказчиков. И тут вмешалась политика. Россию активно «включили» в Антанту, и такое, казалось, необходимое сближение с Германией оборвалось на старте. Деликатно отказали и итальянской фирме «Ансальдо», после чего Балтийский завод в начале 1909 года подготовил окончательный проект. В июне того же года в Петербурге заложили первые дредноуты России.

Всего серия состояла из четырех кораблей: «Севастополя», «Петропавловска», «Гангута» и «Полтавы». Проект разрабатывался при активном участии таких авторитетов, как академик А. Н. Крылов и профессор И. Г. Бубнов. Не обошлось дело и без англичан — их компания «Джон Браун» активно занималась машинами кораблей. Все четыре дредноута вошли в строй в роковом 1914 году, практически перед самой войной. Мнения историков о «Севастополе» и его «систершипах» диаметрально противоположны. Эти линкоры часто сравнивают с английскими дредноутами типа «Айрон Дюк», вошедшими в строй в то же время, и это обстоятельство перечеркивает многие достоинства русского проекта. При первом взгляде на линкоры складывается впечатление, что перед нами длинные (более 180 метров), низкосидящие мониторы — абсолютно ровная палуба от носа до кормы, две башенноподобные надстройки, две трубы и четыре гигантских орудийных башни с тремя двенадцатидюймовыми (305 мм) орудиями в каждой. Очень незамысловатая архитектура: башня — надстройка с трубой — вторая башня — вновь дымовая труба — третья башня — кормовая надстройка и, наконец, четвертая башня главного калибра. Просто артиллерийская баржа, не иначе! Борт усеян 16 противоминными 120–мм пушками, расположенными по старинке — в казематах. Сам борт низкий, отчего отвратительная мореходность. Однако все становится на свои места, если вспомнить, что эти плавучие бастионы водоизмещением 23 288 тонн каждый создавались исключительно для мелководного, туманного Балтийского театра. Корабли типа «Севастополь» для рейда в Атлантику не предназначались, тем более что новую войну с Японией отложили в долгий ящик, а главный враг — Германия — был рядом

Для конкретных задач на Балтике корабли оказались оптимальными. Более того, Крылов и команда инженеров Балтийского завода учли и ледовую обстановку — форштевни дредноутов уникальны по гидродинамическому сопротивлению и обладают ледокольной формой. Позднее это не раз выручит все четыре корабля. Что касается незатейливой архитектуры русских кораблей, то без влияния итальянцев здесь не обошлось. Несмотря на отказ фирме «Ансальдо», концепция размещения башен и надстроек напоминала итальянский линкор «Данте Алигьери».

При мощности машин 52 000 л. с. линкоры исправно держали 21–22 узла (39–41км/ч), с легкостью форсируя ход до 24 узлов (44,5 км/ч). Сама стратегия морской войны с Германией предусматривала удержание позиции, укрепленной тысячами мин на дальних подступах к Финскому заливу. Для этих целей лучших кораблей не придумаешь!

Повоевать дредноутам не довелось — их берегли пуще зеницы ока. Пару раз корабли вышли в море, прикрыв минные постановки в 1915 году, но после этого «отвоевались» навсегда, став надежным оплотом большевиков на флоте. После войны и смены власти дредноуты были переименованы: «Севастополь» — в «Парижскую коммуну», «Петропавловск» — в «Марат», а «Гангут» — в «Октябрьскую революцию». «Полтава» после пожара в 1919 году была списана.

Звездный час грозных исполинов пришелся на Великую Отечественную войну, когда их артиллерия вела контрбатарейную борьбу с гитлеровцами во время блокады Ленинграда Немцев плавучие цитадели затретировали настолько, что пикирующая авиация устроила на них персональную охоту. Линкоры в море не выходили, отшвартованные у пирсов Ленинграда и Кронштадта, что существенно облегчало задачу противника Гитлеровцы пошли на беспрецедентные меры по нейтрализации огнедышащих гигантов. Под Ленинград были привезены 500- и 1000–кг бомбы.

16 сентября состоялся первый крупный налет на линкор «Марат», но немцам удача не улыбнулась — полутонная бомба, попавшая в корабль, не смогла пробить палубу! И все же судьба оказалась неблагосклонна к «Марату» — 23 сентября 1941 года (некоторые историки указывают другую дату — 21 сентября) в его носовую часть попала 1000–кг бомба с пикирующего бомбардировщика Ju-87 «Штука», пилотируемого известным саморазрекламированным асом, обер–лейтенантом Хансом–Ульрихом Руделем из знаменитой эскадры пикировщиков St. G.2 «Иммельман». Произошла детонация боезапаса носовых погребов! Носовую часть с передней башней и надстройкой оторвало чудовищным взрывом, и корабль, с тяжелыми потерями в личном составе (погибли 325 моряков и капитан корабля), сел на грунт. Краснофлотцы укрепили переборки, предотвращая доступ воды, и уже 31 октября 1941 года три оставшиеся башни вновь открыли огонь по врагу! Сила взрыва двенадцатидюймовых снарядов была таковой, что германские танки T‑III могло отбрасывать на десятки метров, оставляя машины без колес, гусениц и башни.

«Парижская коммуна» и «Октябрьская революция», получившие в ходе боев десятки повреждений от снарядов и бомб, исправно дослужили до 1956 года, являясь «становым хребтом» Краснознаменного Балтийского флота. А вот черноморским дредноутам России повоевать в Первую мировую довелось, и весьма успешно!

Три корабля типа «Императрица Мария» были заказаны в рамках судостроительной программы «об ассигновании средств на усиление Черноморского флота», принятой в конце 1911 года. В этом же году заводами «Руссуд» и «Наваль» в городе Николаеве все три линкора (кроме «Марии» в серию входили «Императрица Екатерина Великая» и «Император Александр III») начаты постройкой. От своих балтийских собратьев «черноморцы» отличались уменьшенными размерами корпуса («Севастополь», при длине 181,2 метра, был почти на 13 метров длиннее «Марии») и не столь высокой скоростью — порядка 20–21 узла. Проектировавшие корабли инженеры М. И. Сошниковский и Л. Л. Коромальди очень удачно воспользовались пропорциями корпуса, защитив меньший объем более толстым броневым поясом. Условия Черноморского театра, по мнению Морского ведомства, требовали и большего количества противоминной артиллерии. Линкоры, в отличие от своих северных собратьев с их 16–120–мм пушками, получили 20 орудий калибром 130 мм. И, что примечательно, первые русские дредноуты николаевского производства оснащались индивидуальными дальномерами для каждой башни, далеко опередив в этом вопросе флоты остальных держав.

«Императрицы» не имели уникальных ледокольных форштевней — «среда их обитания» была более теплой. В целом обе серии дредноутов очень походили друг на друга, но судьбы их сложились по–разному.

С началом Первой мировой войны в Константинополь прорвался (точнее, сбежал) германский линейный крейсер «Гебен». Его 12 орудий калибром 280 мм надолго определили общую стратегию и тактику морских боев в Черноморье. Дерзкий набег «Гебена», легкого крейсера «Бреслау» и турецких кораблей на портовые города — Одессу, Севастополь, Ялту и Новороссийск — поначалу парализовал действия флота России, вызвав легкую панику. Имея только устаревшие броненосцы, командующий Черноморским флотом адмирал Эбергардт очень осторожно вел набеговые операции в водах противника. Пять русских броненосца были сильнее «Гебена», но только тогда, когда держались вместе. С вводом в строй черноморских дредноутов ситуация кардинально изменилась.

С 1915 года стратегическая инициатива полностью перешла к флоту России, и попытки командующего германотурецкими силами адмирала Сушона переломить ситуацию раз за разом разбивались о броню николаевских исполинов и решимость их экипажей покончить с «Гебеном». Линейный крейсер несколько раз спасала его более высокая скорость, но даже на дистанции в 100 кабельтовых (18,5 километра) «Императрица Екатерина» едва не достала наглеца своими двенадцатидюймовыми орудиями.

В1916 году, 7 октября, случилась беда — в Северной бухте Севастополя взорвался линкор «Императрица Мария». По официальной версии, «от взрыва погребов снарядов калибром 130 мм в носовом каземате… Вина полностью ложится на преступную халатность личного состава».

Однако можно с уверенностью сказать, что дело не обошлось без диверсии! Корабль подняли в 1919 году, а в 1925–м передали на разделку одному из заводов. Но башни линкора, установленные на суше, причинили войскам Ман- штейна (командующего ударной группировкой германских войск), рвавшимся к Севастополю в 1941 году, значительные потери…

Линкор «Императрица Екатерина Великая» в декабре 1917 года перешел в состав советского Черноморского флота. В апреле дредноут, без части экипажа, вырвался из захваченного немцами Севастополя и прибыл в Новороссийск. Ленин устроил подлинные византийские игры с немцами, выторговывая власть большевиков в обмен на все, что требовали в Берлине. Флот исключением не стал. Ильич дредноут «пощадил»: 18 июня 1918 года эскадренный миноносец «Керчь» своими торпедами отправил несчастный корабль на дно! Лозунг «Так не доставайся ты никому!» большевики методично претворяли в жизнь. По свидетельству очевидцев, бронированный колосс после попадания первой торпеды «тяжело выдохнул», словно потрясенный тем, что его топят свои, и долго не хотел тонуть.

Единственный «император» — «Александр III» — подобной участи избежал и в эти страшные дни вернулся обратно в Севастополь, который незадолго до этого оборонял от немцев. Последние сорвали красные флаги с его мачт и подняли знамена Гохзеефлотте. Пока решался вопрос, как переименовать линкор (большевики назвали корабль «Воля»), Германия подписала перемирие с Антантой и новыми хозяевами «Александра III» стали англичане. Правда, экипаж частично состоял из французов. Британцы увели дредноут в порт Измир, в Мраморном море. Союзники очень быстро передали корабль белогвардейцам С октября 1919 года теперь уже «Генерал Алексеев», верой и правдой служил в морских силах Юга России. Для белых ситуация оказалась критической, и контроль над морем мало способствовал реальным успехам на суше. Когда красные подошли к Севастополю, началось повальное бегство как армии, так и тех, кто не принимал новую власть.

14 января 1920 года дредноут ушел в Стамбул, переполненный врангелевскими офицерами и их семьями. Там его уже ждали французы, отправившие изгнанника в Бизерту. Это африканское «корабельное кладбище» принимало любые обездоленные корабли со всего мира. Советская власть о «Воле» не забыла, и в 1924 году переговоры о возвращении дредноута завершились успехом. Но тут вновь вмешалась политика, и многострадальный корабль, поменявший бесчисленное количество хозяев, был разобран во французском Бресте в 1936 году.

В Николаеве, в 1915 году, заложили еще одного «императора» — «Николая I». Недостроенный линкор захватили немцы, решившие переоборудовать его в гидроавиатранспорт. Но не судилось. В Николаев вошли части Красной армии, и приговор оказался однозначен — на слом Линкор, так и не послуживший, окончил свой корабельный срок в 1927 году.

На Балтике подобная судьба была уготована еще четырем могучим гигантам — линейным крейсерам типа «Измаил», заложенным в 1913 году на заводах Санкт–Петербурга. Эти уникальные корабли водоизмещением 32 ООО тонн, вооруженные 12 орудиями калибром 356 мм (!), могли стать одними из лучших в своем классе! Но средств не хватило, а потом началась «всероссийская революционная смута». Постройку «Измаила», «Кинбурна», «Бородино» и «Наварина» прекратили к 1916 году. А жаль…

Заканчивая главу о «повелителях океанов» — дредноутах, нельзя не вспомнить о совсем уж самобытных кораблях этого класса — аргентинских линкорах «Морено» и «Ривадавиа».

Аргентина захотела иметь свои «символы морского владычества» в 1908 году, как только стало известно, что заклятые враги аргентинцев — бразильцы заказали в Англии сразу два подобных корабля. Противостояние этих двух латиноамериканских стран длилось не один десяток лет и носило почти эпический характер. Широкого резонанса эти события не получили в силу их «местечковости» и незначительности. Но страсти по ту сторону океана кипели недюжинные. Это был словно футбольный матч двух сборных на Кубке мира! Правда, тогда, в 1908 году, дело было менее серьезным: все же корабли для латиноамериканцев — это не футбол.

Буэнос–Айрес, испуганный дредноутами своих соседей, выдал проектное задание фирмам Старого и Нового Света, Документацию предоставили пятнадцать компаний! Аргентинцы — ребята не промах — изучили все (!) чертежи, подбили дебет с кредитом и выдали потенциальным исполнителям новые требования. Но теперь уже их линкор представлялся как «интернациональный» (по технологиям). Европейцев подобное поведение заказчика обидело, и строить дредноуты взялись американцы. И «Морено», и «Ривадавиа» заложили в 1910 году в Куинси и Кэмдене, соответственно.

Когда же в 1915 году эти линкоры принял аргентинский ВМФ, бразильцы ахнули! И дело было не только в том, что «аргентинцы» оказались крупнее, быстрее и лучше бронированы. Просто, глядя на оба корабля, невольно удивляешься их внешнему облику: артиллерийские башни размещены и линейновозвышенны (по–американски), и ромбовидны (по–английски), при этом сами башни по форме аналогичны германским. Схема бронирования дредноутов исключительно британская, но вот машинные отделения размещены в корпусе по проекту итальянской фирмы «Ансальдо». А мачты… Невольно немеешь! Передняя — ажурная и трубчатая, при взгляде на которую представляются линкоры США, а вот задняя — трехногая, с марсовой площадкой, явно перекочевавшая с тех гигантов адмирала Фишера, которые сошлись с Гохзеефлотте в мае 1916 года у берегов Ютландии. Вот так! Чего не сделаешь ради желания обладать самыми великими и сильными кораблями первой половины XX века!

А началось все в далеком 1906 году, когда Эдуард VII разбил бутылку вина о борт нового линкора Королевского флота Великобритании— «Дредноута». И славен был этот корабль совсем не тем, что сделал, — а тем, чем он был. И таким, в истории он останется навсегда!

КРЕЙСЕР «ГЕБЕН»

ГРОЗНЫЙ СОКРУШИТЕЛЬ ИМПЕРИЙ

Народам Среднего Востока «Гебен» принес больше крови, страданий и разрушений, чем любой другой корабль в мировой истории.

У. Черчилль

Вечером 28 октября 1914 года командир минного заградителя «Прут» капитан 2–го ранга Быков был вызван к командующему Черноморским флотом адмиралу Эбергарду. В Севастополе штаб командующего располагался на старом двухтрубном броненосце «Георгий Победоносец» — единственном крупном военном корабле, чей экипаж поддержал некогда восстание на броненосце «Князь Потемкин–Таврический».

Человек, отвечающий за морской южный фланг империи, вольготно развалился сейчас в большом кожаном кресле, внимательно изучая карту постановки минных полей. Время было тревожное, и слухи о возможной войне настойчиво проникали даже сквозь броню переборок адмиральского салона.

Командующий встретил капитана легким кивком головы и сразу перешел к делу:

— Вы, батенька, вот что… — голос адмирала отличался особой вкрадчивостью и просто музыкальным тембром, — сходите‑ка в Ялту на вашем «Пруте» и заберите там пехотный батальон — на усиление нашего гарнизона Как у вас с машиной?

— В порядке, котлы чистили совсем недавно, ваше высокопревосходительство, — Быков стоял, вытянувшись во фрунт и не сводя глаз с сияющих эполет командующего, — но у меня мины на борту. Почти половина арсеналов наших складов — 710 штук! Прикажете начать разгрузку немедленно?

Адмирал неторопливо поднялся:

— Нет, Георгий Александрович, тут надо бы быстрее. Завтра хочу видеть пехоту в Севастополе. Дело, видите ли, безотлагательное. Светлейший князь намекает на скорую войну. Идите с минами, батенька.

Быков, уловивший настроение адмирала, так же перешел на неофициальный тон:

— Что, Андрей Августович, неуж‑то решатся турки? Не начать ли мне «сеять» мины по приходу из Ялты?

— Ну, панику разводить рано. Если и решатся — то не скоро, да и не турки. Там, видите ли, в Константинополе, бал правит немец Сушон. Да–с, с этим франтом поосторожней нужно. А мины сеять… — адмирал на миг задумался, — без князя Николая Николаевича — наместника царя, такие вопросы решать не станем Ступайте, голубчик, и Бог вам в помощь! — Эбергард грузно опустился в кресло.

Быков взял под козырек и, не опуская руки, спросил:

— Прикажете выходить в море немедленно?

— Не тяните с этим..

Закрыв дверь адмиральского салона, капитан 2–го ранга столкнулся с адъютантом командующего бароном Штильма- ном Тот участливо взял Быкова за обшлаг рукава:

— В Ялту идете, Георгий Александрович? — спросил барон. — За пехотным батальоном?

— А вы уже в курсе? Да, иду.

— Вы там поосторожнее будьте. Вот, только получены, — Штильман держал в руке бумаги срочных радиодепеш. — С наших пароходов, «Ольги» и «Великого князя Александра», видели линейный крейсер «Гебен».

— «Гебен» в море? — удивился Быков. — Где?

— Пока разбойника видели у выхода из Босфора, а куда его понесет… Будем надеяться на лучшее. Вас завтра встретят наши миноносцы.

Капитан 2–го ранга, получив неприятное задание, срочно покинул штабной броненосец. Ближе к 6 часам вечера бывший пароход Добровольного флота «Москва», а ныне минный заградитель (минзаг) «Прут», подняв якоря, вышел из Севастополя. Перед самым отходом минзаг покинул со своим штабом начальник минной дивизии контр–адмирал Львов, пожелавший Быкову удачи:

— Не мне, вас, коренного черноморца и отличного моряка, на путь истинный наставлять. Дело‑то пустяковое! Завтра к утру ждем вас. И сразу прошу ко мне, на чай, — контр–адмирал пожал Быкову руку, — семь футов под килем, капитан!

Под мерный стук машин Быков листал старый номер «Морского вестника» в своей каюте. Взгляд не цеплялся за строчки в журнале, и в голове пульсировала только одна мысль: ««Гебен» у выхода из Босфора. Куда же пойдет этот стервец?»

Далеко за полночь, когда открылись огни почти сказочной Ялты, на «Прут» пришла срочная радиограмма из штаба: «Ночь держаться в море. После рассвета возвращаться в Севастополь, вскрыв, если появится неприятель, пакет 4–Ш». Пакет 4–Ш включал в себя распоряжения на случай начала военных действий. Быкову стало нехорошо.

— Идем обратно и держитесь мористее, — приказал он старшему офицеру лейтенанту Люткевичу. Огни Ялты дружелюбно переливались в кильватерной струе развернувшегося корабля, и, бросив прощальный взгляд на ночной город, Беляев пошел вскрывать пакет под лаконичным штемпелем 4–Ш. К счастью, неприятель еще не появился, но в том, что в Севастополе что‑то стряслось и война уже идет, сорокалетний капитан даже не сомневался. Старший минный офицер корабля лейтенант Рогузский развеял последние сомнения:

— Георгий Александрович, получено общее радио заградителям — завтра приготовиться ставить мины!

— Неужто решились турки? — спросил лейтенант.

— Похоже на то, — голос капитана был заметно взволнован, — а мы, с минами, круизы совершаем. Сейчас главное — до Севастополя дойти.

Ночь прошла тревожно. Командир усилил наблюдение, а «Прут» шел без положенных для навигации огней. Не дожидаясь приказов, моряки расчехлили десяток мелкокалиберных пушек — все, что мог противопоставить врагу бывший грузопассажирский пароход, призванный на военную службу. Корабль скрывала обволакивающая темнота октябрьской ночи, и только предательский глаз луны простирал по воде сияющую дорожку. Матросы заградителя нервничали — настроение на мостике быстро передалось экипажу.

— Ишь, вытаращилась окаянная, — шептались сигнальщики, пристальнее всматриваясь в темноту. Словно в предчувствии беды, не спал корабельный священник отец Антоний, слоняясь без дела по палубе и набожно крестясь.

В 5 часов 20 минут вновь пришло общее радио флоту: «Война началась». Теперь нервное напряжение стало просто невыносимым. Когда через час в эфире отчетливо стали прослушиваться переговоры «Лейтенанта Пущина» и «Жаркого» — эскадренных миноносцев 4–го дивизиона, — капитан Быков заметно повеселел:

— Молодцы, ребята! Встречают! — командир не смыкал глаз всю ночь, и близость своих кораблей вселяла надежду на скорый успешный приход на базу. Эсминцы временно затихли, а затем их размытые и прилизанные силуэты по правому борту заметили сигнальщики.

— Три корабля, курс зюйд–ост, дистанция 25 кабельтовых! — прокричали с крыла мостика. Быков успокоился окончательно — дозорные корабли пришли в точку рандеву (место встречи), а встречать любые неприятности всегда лучше вместе. Да и обошлось вроде все: до Севастополя рукой подать — 20 миль. Еще немного, и откроется херсонесский маяк.

— Неясный силуэт, курс ост, дистанция… — сигнальщик не успел доложить, как со стороны Севастополя донесся утробный, отчетливый гул. Сомнений не было — огонь велся из артиллерии большого калибра!

Тремя дозорными эсминцами командовал капитан 1–го ранга князь Трубецкой. Именно его корабли были опознаны сигнальщиками «Прута», почти одновременно с вступлением в визуальный контакт с самим минзагом. Эсминцы двинулись навстречу кораблю Быкова, когда из утреннего тумана на них выполз длиннющий, подавляющий своими размерами, серый гигантский корабль. Красавец и баловень судьбы князь Трубецкой мигом влетел в ходовую рубку «Лейтенанта Пущина»:

— Господа, красота необыкновенная! Это «Гебен»! — и затем, почти с мольбой, главному механику: — Николай Андреевич, выжмите из машин все, что можно! Что нельзя — тоже выжимайте!

Командир дивизиона принял единственно верное решение — на мачте флагманского эсминца затрепетал призывный, отчаянный сигнал: «Атака!» Небольшие морские истребители, резко увеличив ход, приготовились дать торпедный залп. Счет шел на секунды! Четвертый дивизион, вздев боевые стяги, ринулся на надвигающегося могучего врага. Другой возможности прикрыть «Прут» у Трубецкого не было!

Немцы были готовы к подобному маневру русских, и с расстояния в 70 кабельтовых (почти 13 км!) «Гебен» открыл огонь из орудий калибра 150 мм Комендоры адмирала Сушона оказались на высоте — четвертый залп пришелся по идущему в атаку «Лейтенанту Пущину»…

«Прут», находившийся в момент начавшегося боя в пределах видимости со скал древнего Херсонеса, продолжал идти к месту схватки, даже не уменьшив ход. Капитан Быков, осунувшийся и почерневший, в 7 часов 15 минут запросил Севастополь по радио о своих дальнейших действиях, заодно обозначив свои координаты.

Город оказался глух и нем! В обстрелянном с моря германским крейсером Севастополе царила паника. Штаб напрочь забыл о «Пруте», как и о включении (активации) минного поля, по которому «гарцевал» незваный гость. Но не забыл о минном заградителе русских германский адмирал Сушон! Отчаянный порыв трех храбрецов оказался бесполезным — через несколько минут после начала атаки «Лейтенант Пущин», иссеченный осколками, медленно погружался, забирая воду носом На флагманском эсминце 7 моряков были убиты, еще 16 — ранены Радио в Севастополь ничего не дало — база ответила гробовым молчанием Князь Трубецкой повел погружающийся корабль домой, просемафорив «Жаркому» и «Живучему»: «Окажите помощь «Пруту»». Но все, что могли сделать два небольших истребителя, это стать свидетелями очередного убийства, «Гебен» опознал русский минзаг в тот самый миг, когда ключ радиста «Прута» настойчиво призывал Севастополь дать какие‑либо инструкции. В 7 часов 18 минут капитан 2–го ранга Быков прильнул к окну ходовой рубки и похолодел:

— Матерь Божья, это «Гебен»! Рулевой, два румба влево, к берегу, к берегу! Быстрее!

Но было уже поздно. Зловещая тень германского корабля неумолимо надвигалась на обреченный минный заградитель. На фок–мачте линейного крейсера ясно читался флажной сигнал: «Предлагаю сдаться».

— Ваше высокоблагородие, радио с Севастополя, — радист был бледен и дрожащей рукой протягивал квитанцию Быкову.

— «Если положение безвыходное, топитесь и уничтожьте секретные шифры», — прочитал вслух капитан. — Опомнились! Вот вам и не разводить панику!

Быков отбросил бумагу в сторону и поспешил на крыло мостика:

— Братцы, шлюпки на воду! Живее, родненькие! Сигнальщики, радист, книги с шифрами за борт!

— Не уйдем, Георгий Александрович? — вопрос лейтенанта Люткевича прозвучал как гром среди ясного неба.

— Как же, не уйдем! Уйдем! Прямиком на грунт! Минами трюмы забиты: любое попадание — заклепок не останется!

Словно поторапливая русских, в 7 часов 35 минут артиллерия «Гебена» дала по «Пруту» первый залп…

— Дальше, дальше отплывайте, — кричал Быков морякам в шлюпках, — а вы, лейтенант, бегом вниз! Открывайте кингстоны!

Первые два залпа легли недолетами, обдав палубу «Прута» каскадами воды и дробью осколков.

— Сохрани и помилуй, Господи! — причитал отец Антоний, мешая суетящимся у шлюпок матросам. Со свистом и протяжным воем в море упали еще три снаряда — это был перелет. Артиллеристы называют подобное «вилкой» — недолет, перелет, а следующий залп…

На борту погибающего русского корабля ждали своего часа 710 мин — почти половина всего флотского арсенала!

Телефон в салоне «Георгия Победоносца», словно колокола громкого боя, разрывался на столе. Казалось, зуммер аппарата звучит громче залпов «Гебена», разрывающего своими орудиями беззащитный русский корабль. Дверь салона нараспашку — пусто!

Запыхавшийся Штильман — эполет сорван, болтается аксельбант — прямиком к телефону:

— Барон Штильман у аппарата! Что у вас?

— Мичман Лавренев, с наблюдательного поста херсонесского маяка. Господин барон, немцы топят «Прут»! Корабль сдается — флаг спущен! Доложите адмиралу!

— Этого не хватало! Там же мины, шифры, карты! Быков — трус и сволочь! — ярость адъютанта не знала границ…

Одним из снарядов третьего залпа была перебита мачта, и изорванный Андреевский флаг как‑то жалко, безнадежно и укоряюще повис над самой палубой, едва заметный даже с ходового мостика.

— Всего хорошего, господа. Храни вас Бог, — капитан пожимал руки офицерам, и вдруг его взгляд упал на перебитый гафель покосившейся мачты:

— Друзья, срам‑то какой! Флаг, флаг, господа! Поднять немедленно!

Когда в «Прут» попала очередная серия снарядов линейного крейсера, моряки едва ли не силой затащили Быкова в последнюю шлюпку. Офицер был ранен, но присутствие духа не терял, стараясь подбадривать матросов.

В 8 часов 40 минут, под многоголосое «ура» плавающих вокруг людей, зарывшись кормой, минный заградитель «Прут» ушел на дно. Вместе с ним отправились на глубину и 710 мин из арсенала Севастополя. Как не добрались до них осколки и пламя — одному Богу известно. Погибли минный офицер лейтенант Рогузский, открывший кингстоны, мичман Смирнов, корабельный священник и 25 нижних чинов. Над волнами стояли пар и дым, местами плавали деревянные обломки, что‑то горело — огонь не отдавал остатки добычи алчному, неразборчивому морю. Моряков разбросало, и лишь немногие, сгрудившись вокруг переполненной шлюпки с капитаном, продолжали плавать у места гибели своего корабля. Им было не стыдно — «Прут» ушел из жизни с развевающимся Андреевским флагом на перебитой, но не упавшей мачте!

Быков, временно потерявший сознание, пришел в себя, когда к борту шлюпки подошел миноносец На палубе слышалась чужая, лающая речь, а на гафеле длинной, как шест, мачты полоскалось ярко–красное полотнище турецкого флага. Уйти русские моряки не могли — на всю шлюпку–шестерку уцелело одно весло! Эсминцы 4–го дивизиона едва видимыми точками крутились у берега, подбирая большую часть команды незадачливого корабля, сумевшую добраться до своих.

Капитана поднимали на палубу одним из первых. Матросы «Прута», как могли аккуратнее, обвязали своего командира брошенным с миноносца концом.

— Якши, якши! О–о-о, гяур–капудан! Халих малек, — щебетали двое турецких моряков, принимавших Быкова у леерных ограждений.

Это были первые пленные начавшейся на Черном море войны. Эсминцы сопровождения «Гебена» — «Самсун» и «Ташос» — выловили еще 74 русских моряка. 202 члена экипажа, покинувшие «Прут» раньше, вернулись домой. Их подобрали эсминцы и вышедшая из Севастополя подводная лодка «Судак».

«Гебен», устроивший погром у русских берегов, успел уйти. Только шлейф черного дыма грязно висел в октябрьском воздухе. Эсминцы турок развили самый полный ход, догоняя линейный крейсер. Война, в которую так не хотелось верить командующему Черноморским флотом адмиралу Эбергарду, началась. Но корабль, шедший к турецким берегам, еще вернется к Севастополю.

Так что же это был за корабль, серым призраком появившийся у берегов Крыма и посеявший панику не только среди обывателей, но и среди моряков Черноморского флота России? И как получилось, что один из лучших линейных крейсеров кайзеровской Германии оказался вдруг у ворот Севастополя?

Российский историк Александр Больных пишет: «Значение этого корабля в мировой истории западные историки считают более серьезным, чем у крейсера «Аврора». Залп «Авроры» возвестил о наступлении новой эры, однако наступила она лишь потому, что «Гебен» появился в Константинополе. Строится примерно такая логическая цепочка: «Гебен» пришел в Константинополь, поэтому Турция вступила в войну на стороне Германии, это привело к закрытию черноморских проливов и союзники не смогли наладить нормальные поставки в Россию техники и вооружения, Россия была разгромлена, что и привело к власти большевиков».

Нужно сказать, что западная историография часто грешит необъективностью, и сага о «Гебене» исключением не стала. И все же свой весомый вклад в расстановку сил перед Первой мировой войной и в ее конечный итог этот замечательный корабль внес Но начнем по порядку.

Германия, в ответ на появление у англичан линейного крейсера «Инвинсибл», заложила в 1909 году свой корабль подобного типа— «Фон дер Танн». Линейные крейсера, развившиеся из класса броненосных крейсеров, являлись в принципе разновидностью линкоров, правда, менее защищенных броней, но обладавших более высокой скоростью. Именно последнее качество, в совокупности с мощной артиллерией, более всего импонировало «неутомимому реформатору» Королевского флота Великобритании адмиралу Джону Фишеру. Только такой корабль, по его мнению, мог считаться идеальным.

Линейные крейсера развивались одновременно с дредноутами, быстро сравнявшись с ними, а затем и перегнав по своим размерам. Скорость становилась приоритетной. Масса их машин составляла 11— 15 процентов от общего водоизмещения, в то время как на линкорах вес паросиловых установок не превышал 7 —8,5 процента Именно погоня за мощностью (и соответственно скоростью) приводила к увеличению внутренних объемов судна, отведенных под машинное отделение. Разумеется, разрастался и весь корабль.

Не являясь из‑за ослабленной брони рекордсменами по весу, по длине эти гиганты превышали даже авианосцы. Нет ничего удивительного, что в период между двумя мировыми войнами самым большим кораблем оказался опять‑таки линейный крейсер. Им стал британский «Худ», ведущий свою родословную от любимца Фишера, знаменитого «Инвинсибла». Но это будет несколько позднее, а пока, перед Первой мировой войной, только три страны мира смогли обзавестись подобным дивом — Англия, Германия и Япония.

«Инвинсибл» («Непобедимый») произвел сенсацию в военно–морских кругах и стал предметом особого обожания и гордости флота и страны. О недостатках проекта тогда старались не говорить, а точнее, просто не догадывались. Слабой являлась броневая защита, но имелись и другие минусы. Чего стоило одно лишь размещение башен главного калибра на спардеке (в средней части корабля). Так как, по мнению Фишера, от подобного корабля всегда будут убегать все, кроме дредноутов, две башни разнесли по бортам, что позволяло вести огонь вперед по курсу линейного крейсера. С учетом носовой башни мощь огня «Инвинсибла» была в этом случае внушительной — 6 орудий калибром 305 мм каждое. О том, как работать наводчикам на спардеке после выстрела этой башни, в сплошном дыму, закрывающем нос корабля, проектировщики не подумали. Впрочем, ведение огня при погоне «нос в хвост» случалось крайне редко, и морским артиллеристам здорово повезло.

Для традиционного боя — бортом к противнику — инженеры применили на «Инвинсибле» неординарное решение: башни, расположенные по разным бортам, были сдвинуты относительно друг друга, что позволяло пушкам работать в одном направлении, развернув башню левого борта вправо, и наоборот. Это английское «ноу–хау» так поразило мир, что прочно вошло в концепцию строительства крейсеров в нескольких странах.

Германским ответом на британский чудо–корабль стал «Фон дер Танн», вошедший в строй в 1911 году. Проект оказался более сбалансированным, чем английский, за счет уменьшения скорости и увеличения броневой защиты. Сами немцы остро критиковали своего адмирала реформатора Альфреда фон Тирпица за «незначительность» орудий главного калибра (280 мм против 305 мм у «Инвинсибла»), но отец Гохзеефлотте парировал все выпады, внятно объяснив, что видимость в Северном море почти круглый год не превышает 12 — 14 километров и подобный калибр вполне достаточен для такой дальности боя.

По «горячим следам» заложили еще два улучшенных образца: «Мольтке» и проект «Н». Причем Тирпиц очень торопился, и постройка двух гигантов началась без одобрения рейхстага. Оба корабля по компоновке имели много общего с первым германским кораблем подобного класса, но отличались большими размерами и установкой пятой, кормовой башни главного калибра, что увеличивало число тяжелых орудий до десяти (на «Фон дер Танне» их восемь). Не обошлось и без английского влияния — башни на спардеке были смещены относительно друг друга. Строительство поручили компании «Блом унд Фосс» в Гамбурге. Проект «Н», который сначала хотели продать Турции, вскоре получил гордое имя «Гебен» и создавался исключительно для усиления флота Германии. Но Турция линейный крейсер еще увидит!

28 марта 1911 года будущий «ужас Черноморского флота» был спущен на воду и окончательно введен в строй в августе 1912 года. Имя, которым окрестили новый крейсер, ко многому обязывало. Август Карл фон Гебен (1816–1880) — прусский генерал и писатель. Участвовал в судьбоносной для Германии войне с Францией в 1870–1871 годах, в ходе которой, командуя армией, разбил противника в ряде битв: при Гравелотте, Амьене и Сен–Кантене.

Выпустил несколько книг по военной истории и тактике. Столь знаменитому имени новорожденный корабль был под стать: при водоизмещении 25 300 тонн крейсер длиной 186 метров и шириной 29 метров нес в 5 башнях 10 орудий калибра 280 мм Вооружение дополнялось 12 пушками калибра 150 мм и таким же числом орудий калибром поменьше — 88 мм В подводной части корпуса «Гебен» имел четыре торпедных аппарата. Плавучую цитадель обслуживали 1053 человека экипажа. Броневой пояс толщиной 270 мм и защита палубы (50 мм) и броневой рубки (350 мм) обеспечивали обитателям крейсера безопасность и надежность. «Гебен» на испытаниях выжал из своих машин (52 тысячи л. с) почти 26 узлов (48 км/ч) и заслуженно вошел в когорту наиболее быстрых кораблей подобного класса в кайзеровском флоте.

В 1912 году вспыхнула Первая балканская война между Болгарией, Сербией и Грецией с одной стороны и Оттоманской империей с другой. Германия, имевшая в этом регионе свои интересы, тут же послала в Средиземное море соединение своих кораблей. Кайзер Вильгельм II мелочиться не стал и, несмотря на протесты адмирала Тирпица, отрядил в «горячую точку» линейный крейсер «Гебен» и легкий крейсер «Бреслау» водоизмещением 4500 тонн, относящийся к типу «таун» («город»). Теперь эта пара станет неразлучной, и «Бреслау», до своей гибели в 1918 году, будет верным спутником своего «старшего брата».

Разумеется, Тирпицу нельзя отказать в правоте — отсылать столь мощный корабль на периферию в условиях острого соперничества с британцами в Северном море и тем более с усилением напряженности в мире было откровенной глупостью. Но кайзер был честолюбив и обожал бряцать оружием. К тому же император подошел к этому вопросу весьма объективно. «Гебен» не обладал отличной мореходностью, имея низкий надводный борт. Для условий Средиземноморского театра, где штормы редки и не столь свирепы, как в северных широтах, корабль подходил идеально. Под стать кораблям был и их командующий — контр–адмирал Вильгельм Сушон, известный среди офицеров флота под прозвищем Дипломат. Сушону к началу войны исполнилось 50 лет, и этот крепко сбитый темноволосый человек был великолепным моряком

Контр–адмирал, по темпераменту напоминавший незабвенного Джона Фишера, родился в 1864 году в Лейпциге и уже в 17 лет стал флотским офицером Командовал различными кораблями: от канонерской лодки «Адлер», действовавшей в Тихом океане при захвате Самоа, до броненосца «Веттин» в Северном море. Став начальником штаба немецкого флота на Балтийском море, Сушон был произведен в контр–адмиралы. Лучшей кандидатуры на пост командующего Средиземноморской эскадрой кайзеру и искать не пришлось. С исполнительностью и педантичностью германца, контр–адмирал обладал поистине французским темпераментом и итальянской склонностью к авантюрам Его любовь к пиратским романам в детстве удивляла не только родителей, но и учителей. Эта страсть проявится, как только адмирал ступит на мостик линейного крейсера. Контр–адмиралу Вильгельму Сушону будет приказано любыми методами способствовать защите турецкой столицы от греков и болгар. Впрочем, до штурма Стамбула (Константинополя) удачливыми союзниками дело не дошло — они умудрились перессориться друг с другом и пошли на мир с Портой. Но турки из этой заварухи сделали радикальные выводы. Причем имевшие непосредственное отношение к дальнейшим событиям, в которые окажется вовлечен «Гебен» и его командующий.

16 декабря 1912 года у выхода из Дарданелл произошло первое и единственное сражение турецкого и греческого флотов. Несмотря на численный перевес турок, греки учинили им полнейший разгром, и флот мусульман, потеряв 40 человек ранеными и 18 убитыми, ретировался к мысу Хеллес После подобного позора в Стамбуле стали лихорадочно искать пути модернизации и усиления своих морских сил. Решали задачу кардинальным способом — попыткой купить готовые дредноуты у Бразилии и Аргентины. Линкор «Рио‑де–Жанейро» бразильцы османам продали, а вот с аргентинцами дело не заладилось — вмешались обеспокоенные русские. Тогда турки по подписке собирают деньги со всего населения и заказывают в Англии, у фирмы Армстронга, линкор «Фатих Султан Мехмед». Еще раньше на подобные средства верфи Виккерса начали постройку другого линейного корабля — «Решадие». Как писал И. Бунич, «не было на анатолийском берегу крестьянина, кто не отдал бы последние гроши во имя будущего флота своей страны».

Но, по причинам не совсем понятным, британцы летом 1914 года просто реквизировали дредноуты и включили их в состав своего Гранд–Флита. Очевидно, фразу Черчилля о Турции как о «больном человеке Европы» следовало понимать буквально. А раз так, то и хорошие отношения со столь «дикой, вечно больной» страной стоили намного меньше, чем два линкора для флота Великобритании. Пройдет совсем немного времени, и в Англии еще не раз вспомнят о таком опрометчивом поступке — при очень большом желании удержать Стамбул на своей стороне в предстоящей мировой войне. Разумеется, что Уайт–холл, реквизировав «народные» дредноуты, даже не счел нужным извиниться.

А пока, после убийства австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда в сербском городке Сараево 28 июня 1914 года, все с обеспокоенностью и страхом ждали дальнейшего развития событий. Линейный крейсер спешно отправился на австрийскую военно–морскую базу Пола — на ремонт. Котлы плохо держали пар, и Сушон, в предчувствии беды, делал все возможное для поддержания боеспособности вверенной ему маленькой эскадры. К концу июля вопрос о неотвратимости войны уже не стоял. Оставались неизвестными лишь сроки ее начала и дальнейшая политика будущих союзников и врагов. С Австро–Венгрией проблем не возникало. Еще в марте 1914 года Сушон и командующий австрийским флотом адмирал Антон Гаусс решили, что главной задачей является пресечение возможности переброски колониальных французских войск из Африки в Европу. В совместные планы входила и поддержка легких крейсеров Италии. Но с нарастанием конфликта итальянцы «ушли в нейтралитет», отказывая немцам в угле и пополнении припасов.

Позднее, парализованный отсутствием конкретных задач и страхом перед британцами, австрийский флот сделается пассивным. Крошечная эскадра контр–адмирала Сушона окажется в очень скверном положении. Особенно с учетом тех сил, которыми располагала Антанта.

Перед началом Первой мировой войны наиболее сильным на Средиземноморском театре являлся флот Франции, состоявший из 16 дредноутов и броненосцев, 6 крейсеров и 24 эсминцев. Союзники Франции — англичане имели не менее внушительные силы, состоявшие из 4 броненосных крейсеров водоизмещением по 14 тысяч тонн каждый, 4 легких крейсеров, подобных «Бреслау», и 14 эскадренных миноносцев. Но ядром этого флота были три мастодонта: линейные крейсера «Индефатигейбл», «Индомитейбл» и «Инфлексибл». Эти улучшенные копии знаменитого «Инвинсибла» весили от 18 тысяч тонн и выше и несли по восемь тяжелых орудий калибром 305 мм Вся тройка могла уничтожить любое судно, находящееся в пределах досягаемости их чудовищных пушек. Любое! Кроме дредноутов. Но дредноуты были только у Австро- Венгрии, а ее позиция в начавшейся войне была пассивной и инертной, особенно на море.

При подобном стратегическом пасьянсе ни в Лондоне, ни в Париже «Гебен» серьезных опасений не вызывал. А зря. До тех пор пока не был выработан общий план, французы и британцы действовали по своему разумению. Французская эскадра вышла из Тулона 3 августа, направляясь к африканскому побережью. Приказ командующему флотом вице–адмиралу Буэ де Лапейреру не ограничивался лишь перевозкой войск — при встрече с германскими кораблями последние надлежало уничтожить. Однако соединение Сушона не появилось, и французы полностью сосредоточились на транспортировке воинских контингентов.

Что касается командующего Средиземноморским флотом Великобритании адмирала Беркели Милна, то он предпочитал строго выполнять распоряжения Адмиралтейства Словно из Лондона видели лучше, чем он на месте. Лорд Фишер не зря считал Милна «паркетным адмиралом и полным ослом». Сэр Беркели созидал карьеру на скачках и светских раутах, а не на обветренном мостике своего флагмана. В реальности, адмирал сделал все, чтобы упустить «Гебен».

Отсутствие у союзников координации и инициативы давали Вильгельму Сушону шанс. Пока Лондон третировал Милна бесконечными приказами, а французский конвой полз к берегам Африки, немцы 3 августа взяли курс на остров Сардинию. На коротком совещании с офицерами германский командующий решает атаковать алжирские порты Бон и Филиппвиль сразу после сообщения о начале войны. Чуть позднее контр–адмирал получает секретный приказ идти в Константинополь, в связи с подписанием накануне германо–турецкого соглашения о союзе.

Дальше началось то, что в одних исторических источниках назвали громким словом «погоня» или «прорыв», а в других — «ползанием сонных мух по акватории Средиземного моря». Но так или иначе, даже получив приказ, адмирал–авантюрист решает сделать первые выстрелы этой войны — «Гебен» и «Бреслау» идут к алжирскому побережью. Теперь немецкий адмирал с повадками корсаров из романов Сабатини ведет корабли к Гибралтару, надеясь таким образом дезориентировать противника.

О подобном шаге немцев Милна предупреждало и Адмиралтейство, приказав срочно отправить в Гибралтар два линейных крейсера из трех: «Индомитейбл» и «Индефатигейбл». В Лондоне и представить не могли, что немцы имеют другие планы. Рассматривались две возможности: либо германская эскадра с боем прорывается в Атлантику и Северное море на соединение с Гохзеефлотте, либо интернируется в любом нейтральном порту. Вариантов не было! Во всяком случае, так считали союзники по Антанте. Вильгельм Сушон думал иначе.

Пока же на поиски беглецов Милн отрядил легкий крейсер «Чатам». Тот посетил Мессину и, никого не обнаружив, известил флагмана об исчезновении противника. Адмиралтейство охватила легкая паника. Дело усугублялось и тем, что Германия находилась в состоянии войны с Францией, но еще не воевала с Великобританией. Сушон в это время, проигнорировав (временно) приказ из Берлина, ринулся демонстрировать «германскую мощь».

На рассвете 4 августа «Гебен» появился у Филиппвиля, а «Бреслау» — у Бона, начав обстрел побережья, длившийся порядка 10 минут. «Возбуждение первого боя радостно охватило всех», — позднее докладывал контр–адмирал. Немцы израсходовали 103 снаряда на обе цели и быстро отошли, как только ответили французские гаубицы. Смысла в этой бомбардировке не было, разве что кости размять и флаг показать. Кстати, некоторые историки (среди них И. Бунич) утверждают, что германские корабли во время обстрела подняли русские флаги. Кого хотел обмануть Сушон таким образом (если это действительно правда), также неясно. Разве что совсем уж недалеких туземцев и их верблюдов. Россия не просто не имела линейных крейсеров в этом районе — она не имела их вообще! Четыре начатых перед войной корабля подобного типа так и не были достроены. Но это к слову, о флагах. Потешив себя (хотя в рапорте говорилось о серьезном ущербе портам и задержке отправки колониальных войск), немцы поворачивают на восток — к Константинополю. Наступало время уносить ноги.

Флот Лапейрера находился в этот момент у Балеарских островов, и встреча с его кораблями для немцев не сулила ничего хорошего. Но, удачно разойдясь с медлительными французами, в 10 часов 15 минут эскадра Сушона обнаруживает дым на встречном курсе. Буквально через минуту незнакомцы определились — у немцев перехватило дыхание! На них надвигались британские исполины — «Индомитейбл» и «Индефатигейбл». Англичане, идущие в Гибралтар, были ошарашены не меньше.

Взревели колокола громкого боя, и гиганты, не обменявшись традиционным салютом, развернули свои башни, уткнувшись друг в друга жерлами громадных орудий. Британские корабли мгновенно развернулись и легли на курс преследования. Открыть огонь крейсера не могли — между Великобританией и Германией официально все еще сохранялся мир. Черчилль в Лондоне испытывал муки Тантала, бросив в эфир: «Держите его, война будет объявлена в любой момент!» Политику, не меньше чем германскому адмиралу, не терпелось пустить первую кровь.

Началась «полная трагизма» погоня! Все три корабля развили максимально возможный ход. Сушон прекрасно понимал, что теперь он в цейтноте, и ему нужно не только оторваться от преследователей, а уйти на расстояние, недосягаемое для британских 305–мм орудий. Позднее немецкая историография назовет эту погоню «эпической», красочно описывая, какие чувства владели всеми, кто находился на мостике корабля. Тем, кто находился в низах — в машинном отделении, было не до волнений — там шла адская, тяжелая работа. Немцы выжимали из машин все возможное, и Сушон в своем рапорте прямо указывает на смерть нескольких кочегаров от жары и переутомления. Пока что «Гебен» поддерживал скорость 22,5 узла (около 42 км/ч), временами развивая 24 узла (44,4 км/ч), несмотря на неисправности в котлах, которые так и не удалось устранить.

У англичан были свои проблемы: их крейсера давно не были в доке и не проводили чистку днищ от водорослей и ракушечника, а их кочегарные команды были укомплектованы по штату мирного времени, то есть имели меньше людей, чем требовалось в подобных обстоятельствах. Неудивительно, что уже через несколько часов марафона преследователи начали отставать. В Лондоне наконец опомнились и послали радиограмму с разрешением атаковать «Гебен», если только он нападет на французские порты, что германский корабль уже сделал.

Адмирал Милн получил этот приказ только в 17 часов, но к 15 часам 36 минутам Сушон уже так оторвался от преследователей, что в бинокли едва различались их дымы. Некоторое время контакт с германской эскадрой поддерживал примчавшийся из Бизерты легкий крейсер «Дублин», но вскоре отстал и он. И пока в умах лордов в Адмиралтействе и адмиралов на месте событий роились взаимоисключающие мысли, Сушон и его корабли исчезли.

Во время этих драматических событий в своей позиции окончательно определилась Италия. Страна покинула Тройственный союз (Германия, Австро–Венгрия, Италия) и официально объявила о своем нейтралитете. Впрочем, контр–адмирал получил приятное известие: германский морской атташе в Риме передал на его эскадру. «Несмотря на участие в Союзе (!), Италия остается нейтральной, но флотское командование не одобряет этого и расположено дружески к нам». Поэтому, пока британские корабли прочесывали северный вход в Мессинский залив, Сушон, не колеблясь, повел свои корабли в Мессину, где оставался до вечера 6 августа, принимая уголь и выслушивая невнятные претензии итальянских властей о нарушении срока пребывания в нейтральном порту. Действительно, немцы пробыли в Мессине 36 часов вместо положенных 24–х.

Теперь все складывалось как нельзя удачно, но тут грянул гром Вангенгайм, посол Германии в Турции, выступил категорически против попыток адмирала Тирпица склонить турецкое правительство на сторону немцев — путем посылки «Гебена» и «Бреслау» в Константинополь. Такая неоднозначность мнений привела к срочной депеше из Берлина: «По политическим соображениям переход в Константинополь невозможен. Вы должны следовать в Полу или Адриатику». Это означало лишь одно — тесное взаимодействие с флотом Авсгро–Венгрии. Общие планы оговаривались Сушоном и адмиралом Гауссом, командующим австро–венгерским флотом, еще до начала войны, в марте 1914 года. Сушон срочно телеграфирует Гауссу призыв о помощи и… получает отказ! Даже несмотря на то что двуличные (лучше не скажешь) австрийцы сформировали эскадру в Адриатике, выходить в Средиземное море они не собирались.

Контр–адмирал, проклиная политиков в Берлине и союзников в Вене, был вынужден позаботиться о себе сам! Кстати, чего испугались австрийцы, непонятно до сих пор. Войны с Англией у них на тот момент не было, а французский флот был больше озабочен перевозкой своих воинских контингентов, действуя по принципу: вы не трогаете нас, мы не беспокоим вас Но в любом случае, адмирал Вильгельм Сушон оказался перед необходимостью принять весьма трудное решение. Правильно предположив, что британцы ждут его прорыва на запад, он 6 августа покидает Мессину и идет на восток. У восточного входа в Мессинский пролив немцы неожиданно сталкиваются с легким крейсером «Глостер» под командованием великолепного моряка, капитана Говарда Келли. Сюрприз оказался неприятным — британский разведчик «сел на хвост», и его радиопередатчик уже начал свою работу.

Стратегическое чутье не подвело германского корсара. Британским адмиралам можно было якорь на головах разбивать, но догматическая убежденность о прорыве «Гебена» на запад засела в их головах, подобно статьям Морского устава Королевского флота. Корабли англичан разворачивались в завесу, дозаправлялись углем, крутились у мыса Матапан и украшали собой унылую акваторию острова Мальта. Преследовать «Гебен» решился адмирал Траубридж с четырьмя устаревшими броненосными крейсерами, но затем впал в «мозговой ступор». Своему начальнику штаба он обронил потрясающую фразу:

— Я не могу отвернуть, подумайте о моей чести. — После чего, расплакавшись (!), все же отвернул! Этот поступок позднее стоил ему карьеры. Адмиралтейство, воспевавшее нетленные традиции легендарных адмиралов прошлого с Нельсоном, Хоу и Родни во главе, не терпело подобной нерешительности!

Однако Говард Келли был не из робкого десятка — его «Глостер» мчался за немцами, нервируя Сушона и путая ему все планы. Наконец адмирал не выдержал. Пройдя мыс Матапан, германский командующий решает отогнать «Глостер» огнем В полдень 7 августа «Бреслау» получает флажной сигнал флагмана, а в 13 часов 40 минут немцы открывают огонь с расстояния 50 кабельтовых (9,3 км). «Глостер» незамедлительно ответил. Легкие крейсера разошлись не на шутку, и в схватку вскоре вмешался «Гебен», вынудив Келли отступить. Но не потерять контакт!

Отойдя за пределы дальности тяжелых орудий, «Глостер» продолжил преследование. И только на траверзе Матапана, когда почти закончился уголь, коммодор Келли прекратил погоню и, развернувшись, пошел на Мальту. Сушон еще не знал, что опасные игры с Королевским флотом для него закончились. Курс его кораблей лежал в турецкие территориальные воды.

Адмирал Милн, дозаправив топливом свои линейные крейсера, вновь вышел в море. Шестое чувство подсказало командующему, что «Гебен» займется морским разбоем, топя транспорты Антанты, и настичь его будет лишь делом времени. Однако то самое чувство не подводило Милна только в одном — при игре в покер. Так, во всяком случае, считал Джон Фишер.

Англичане опаздывали, и их оплошность усугубила директива из Адмиралтейства, Там вдруг решили, что Австро- Венгрия вступила в войну и линейные крейсера Милна нужно срочно перегонять в Адриатику. Когда ошибка выяснилась, передатчик «Индомитейбла» принял радиограмму: «Войны с Австрией нет. Преследуйте «Гебен»». Но было поздно! Отрыв составлял более суток. Причем немцы так спешили, что даже не задержали французский пароход «Фригия», идущий из Стамбула в Марсель.

Утром 9 августа оба крейсера подошли к заливу Денуза. Приняв уголь с парохода «Богадир», Сушон стал ждать ответа на свой запрос «Можем ли мы войти в турецкие воды?» К 16 часам стал ясен ответ. В сопровождении двух турецких кораблей немецкая эскадра двинулась в пролив Дарданеллы. А 10 августа к Денузе подошел Милн. Два турецких офицера, прибывших на флагманский корабль британской эскадры, сообщили сногсшибательную новость: «Оба германских корабля куплены турецким правительством^1» Теперь короткая средиземноморская эпопея превращалась в долгую черноморскую. Разумеется, не все было так просто. Западная историография (особенно англо–американская) трактует дальнейшие события, связанные с приходом «Гебена» в Константинополь, очень одиозно. Строится логическая цепочка — линейный крейсер пришел в Босфор, и Турция, получив такой козырь, объявила союзникам войну, перекрыв Проливы. Примерно такой же англосаксонской концепции придерживался известный писатель И. Бунич. В своем труде «Черноморская Цусима 1914 — 1921» он прямо указывает: «Какие же в итоге причины привели к гибели Черноморского флота? Конечно, огромную роль сыграло появление в Черном море немецкого линейного крейсера «Гебен»». Правда, Бунич позднее уточняет: «Однако несмотря на то многое, что сделал «Гебен» для обеспечения 4 черноморской Цусимы», говорить о ею решающей роли и триумфе, конечно, не следует».

Приблизительно такая же версия выдвигается и историками США. Бунич идет еще дальше, инкриминируя столь блестящий ход с прорывом кораблей зловещему авантюристу, финансисту и радикалу Александру Парвусу. Тому самому, кто курировал всю деятельность Ленина и его соратников, а позднее профинансировал переворот в октябре 1917 года. Глобальные авантюры этого зловещего человека заслуживают отдельного внимания, но именно его директивы Тирпицу и давление на германского посла Вангенгайма и сыграли, по мнению Бунича, решающую роль. Причем Парвус настаивал, в случае несогласия адмирала Тирпица в Берлине, дать радио лично Сушону и сообщить, что контр–адмирал нужен ему з Константинополе. Сейчас!

Просто детектив, не иначе. И что за «Цусима» такая приключилась с Черноморским флотом Российской империи с появлением германского линейного крейсера «Гебен» у берегов Константинополя?

Нет сомнений, что Турция в августе 1914 года была не в состоянии воевать. Терзаемая внутренними противоречиями, страна едва выпуталась из серии Балканских войн, приведших ее к экономическому и политическому коллапсу. Османская империя уже к 1912 году раскололась на несколько частей: в результате войны обрела независимость Болгария; Крит, Салоники и острова Эгейского моря отошли к Греции (кстати, этот очаг напряжения тлеет и сейчас); Италия захватила Триполи и Додеканезские острова. Британцы вовсю хозяйничали в Египте и аннексировали Кипр.

И Антанта, и Тройственный союз были заинтересованы в нейтралитете Турции. Другое дело, что шли они к этому разными путями. Об истории с линкорами, строившимися в Англии, мы уже упоминали. Правда, вездесущие и бесцеремонные британцы держали в Стамбуле свою военно–морскую миссию под началом адмирала Лимпуса. Его деятельность по возрождению турецкого флота была под стать чванливому уединению посла Великобритании в Порте сэра Луи Маллета. Последний не снисходил до общения и налаживания тесных контактов с правящими кругами страны, в которой он был аккредитован.

Немцы вели другую политику. Когда радикально настроенные младотурки мягко «задвинули» султана Гамида в результате политического переворота, к реальной власти в Константинополе пришла партия сомнительного толка с весьма обнадеживающим названием «Единение и прогресс» с несколькими авантюристами во главе. Прежде всего это были Энвер, Талаат, Кемаль, Махмед Шевкет и Джавид, еврейский финансист из Салоник. Тандем Джавида и Энвера играл решающую роль, сводя внешнюю политику Турции к роли неуступчивой невесты. Кто больше заплатит, с тем «красна девица с полумесяцем на платье» и будет. Младотурки выставляли страну на аукцион. И пока просвещенные умы Европы воротили свои чувствительные носы от выскочек и реакционеров, в Берлине решили их поддержать. Немцы «нашпиговали» турецкую армию своими советниками во главе с талантливым и предприимчивым генералом от кавалерии Лиманом фон Сандерсом.

В Турции родилось то самое ощущение беспомощности, которое и заставило страну обратиться к внешнему миру в поисках союзников. Выбор был невелик: Германия или Англия. Альянс с Германией был более очевиден, тем более сам кайзер ратовал за союз и мечтал поставить турецкую армию на ноги. Но немцев, увы, в Турции традиционно не любили. Досадная осечка. Тот же особый уполномоченный при американском посольстве в Константинополе Льюис Энштейн в своих записках утверждает, что турки всем иностранцам предпочитали англичан.

Расчет Энвера был точным — Англия была самой богатой страной мира, правила морями и среди своих союзников имела могучую Францию и не менее мощную Россию. С последней державой у османов была «вечная вражда», но главное — был мир. А воевать Турция, хоть с «Гебеном», хоть со всеми новейшими линкорами в составе своего флота, не собиралась. И прояви Лондон чуть больше энтузиазма, все сложилось бы иначе. Лондон «проявил»!

Когда младотурки прибыли на Альбион с предложениями союза, их вежливо, по–английски, выпроводили. Британцы поддерживали свергнутого «породистого аристократа» султана Г амида и иметь дело с путчистами не желали. Таким образом, Уайтхолл сам толкнул младотурков в объятия немцев. И тут кайзер делал ставку на своего посла фон Вангенгайма. Историк Алан Мурхед пишет об этом тевтонце: «Это был громадный человек, под два метра ростом, с круглой головой и пронзительными наглыми глазами, а вера его в кайзера была абсолютной. Это был человек одновременно и опасный, и образованный, и смешной: что‑то вроде животного в жестком панцире манер». В Берлине посла ценили столь высоко, что позволили говорить и совершать определенные действия от имени Германии (статус посла в ранге полномочного министра).

Имея такую характеристику, нуждался ли Вангенгайм в консультациях и советах Парвуса? Не исключено. Парвус- Гельфанд являлся финансовым экспертом турецкого правительства и играл при дворе заметную роль. Его вклад в германскую переориентацию Стамбула несомненно являлся весомым Неудивительно, что в начале 1915 года Гельфанд оказался в Берлине, где, поддержанный канцлером Бетман–Гольвегом, Яговым и Циммерманом, стал готовить свой проект сокрушения Российской империи с помощью большевиков. Но был ли его голос решающим в планировании морских операций и бегстве «Гебена»? Возможно, хотя главную роль здесь сыграл Вангенгайм Младотурок он стал обхаживать как несговорчивую невесту. И козырь у посла был весомый — военная миссия. Сандерс так вышколил полк турецких солдат, что когда те продефилировали прусским гусиным шагом перед членами правительства, у последних слегка отвисли челюсти. Особенно на фоне печальных воспоминаний о поражении от болгар и греков в Балканских войнах. Энвер, сам ярый поклонник германской военной школы (он был в свое время армейским атташе в Берлине), просто сиял! После подобного парада число немцев в миссии стало расти как на дрожжах. Послов (особенно русского) убеждали, что с окончанием обучения армии «германские консультанты» покинут страну.

Обеспокоенность дипломатов Антанты была понятной — через Босфор и Дарданеллы шла львиная доля товарооборота между Россией и ее союзниками. Причем в Европу по этому морскому пути поступало 90 % российского хлеба! В случае разрыва этой важнейшей морской магистрали все экспортноимпортные перевозки могли осуществляться через Владивосток и северные портовые города: Архангельск и Мурманск. И если Владивосток лежал в восьми тысячах километров от Москвы, то две северных портовых точки зимой замерзали (даже сейчас навигация в этих широтах возможна лишь в летние месяцы или же при содействии ледоколов). Да и какой тут лед, если в случае войны Балтика будет сразу блокирована силами Гохзеефлотте.

Разумеется, пока британский посол Маллет играл в гольф, российскому послу Гирсу приходилось, при такой перспективе, либо ублажать турок, либо даже угрожать им войной, по прямому распоряжению Петербурга Турки согласно кивали, улыбались и, похоже, сами не знали, что их ждет. Лишь два человека в Константинополе не питали ложных иллюзий: фон Вангенгайм и Энвер–паша Думается, еще до прихода «Гебена» и «Бреслау» в голове лидера партии «Единство и согласие» Энвера сложилась выгодная комбинация. И если кабинет, в котором до консенсуса было далеко, видел свое смутное будущее вне войны, то главный «младотурок» уже окрасился в боевые цвета!

К несчастью для союзников, ключевой вопрос Наполеона; «Кто будет владеть Константинополем?» — англичане решили одним махом, реквизировав злополучные линкоры. Узел политических противоречий затягивался еще туже.

2 августа великий визирь подписал договор с Германией, по которому Турция должна была вступить в конфликт, если Россия выступит против Австрии и Германии. Но и теперь это ничего не решало — засомневались Талаат и Халил. Министры решили выжидать, что взбесило воинственного Энвера — «Азиаты верны себе», — бросил сэр Луи Маллет и… отправился в отпуск в Европу (!). А через несколько дней к Дарданеллам подошли два германских корабля…

Ну а пока «Гебен» и «Бреслау» играли в прятки с Королевским флотом, фон Вангенгайм имел самую оживленную связь с Берлином Адмирал Тирпиц дорожил своими кораблями больше, чем собственной репутацией, и уж конечно никакой Александр Парвус с его личным пожеланием иметь линейный крейсер в нужное время и в нужном месте (по версии И. Бунича) не смог бы заставить Вильгельма Сушона ослушаться приказа из Берлина В создавшейся ситуации выбор был невелик При полном превосходстве англичан адмирал мог принять неравный бой и с честью погибнуть, либо уходить в нейтральный порт и интернироваться. В обоих случаях для флота и страны это означало потерю современного боевого корабля, каким являлся «Гебен». Бросок в Константинополь давал Сушону шанс Во всяком случае — избежать гибели. Остальное зависело от таланта, упорства и дара убеждения германского посла.

Отделавшись от Милна, Вильгельм Сушон оказался в положении слепого в темной комнате. Ему оставалось только ждать! Это доказывает и тот факт, что немецкая эскадра подходила к мысу Хеллес с орудиями, подготовленными к бою. Но форты турок молчали!

Сами англичане расценили бегство «Гебена» и «Бреслау» как малопонятный и позорный акт. Еще бы — враг уклонился от боя! Британский официоз «Нэйвал энд милитари рекорд» писал, в те дни: «При одном виде легкого крейсера «Глостер» германские корабли удрали под прикрытие Дарданелл. Чем бы ни кончилась война, это событие навсегда останется непонятным Маловероятно, чтобы германский морской штаб выступил наконец с разъяснениями и признался германскому народу в бесславном жребии, выпавшем на долю обоих кораблей в Средиземном море». Все претензии с адмиралов Милна и Траубриджа были сняты. Пока! Очень скоро ситуация изменится.

11 августа немецкий посол Вангенгайм, во избежание интернирования, предлагает военному министру Энверу «купить» корабли. На фоне жгучей обиды за реквизированные британцами дредноуты сделку оформили очень быстро. Уже 16 августа на крейсерах поднимают флаги ВМФ Турции, а германские офицеры меняют свои черные кайзеровские фуражки на малиновые фески. «Гебен» отныне называется «Султан Явуз Селим», а «Бреслау» — «Мидилли». Константинополь празднует — огромный серый исполин, какого еще не видела столица, украсил собой бухту Золотой Рог. Теперь у Стамбула две гордости: храм Айя София и «Явуз».

Историк Алан Мурхед пишет: «По ночам кофейни полны торжествующих, буйных немцев… Штабные машины, разрисованные кайзеровскими орлами, разъезжают улицами, выставляя себя напоказ, а энверовское военное министерство все больше становится похожим на германский военный штаб.

Унылый каламбур пронесся по иностранной колонии: «Deutschland liber Allah» («Германия превыше Аллаха»). Наконец опомнились срочно вернувшийся из отпуска сэр Луи Маллет и другие послы Антанты. На их протесты им с улыбкой объяснили, что пришедшие корабли теперь турецкие, а их экипажи укомплектованы немцами, так как лучшие моряки отправлены в Англию получать новые линкоры. Те самые, которых турки так и не дождались! Ситуация накалялась.

Немцы 11 октября окончательно развеивают сомнения Энвера, пообещав заем в 100 миллионов франков. 26 октября прибыла первая партия золота. Энвер окончательно ставит на Берлин! Пока правительство медлит, военный министр проводит консультации с контр–адмиралом Сушоном Турция полностью отдает себя в руки Германии и с получением первых слитков золота закрывает Проливы. Сотни пароходов, скопившихся по разные стороны Босфора, вынуждены развернуться и уйти домой. Теперь Россия отрезана от союзников окончательно! Сушон выводит турецкий флот в море на маневры, Энвер нервничает, министр внутренних дел Талаат все чаще пропадает в ресторанах… Войны боится, хотя первый шаг сделан. В Лондоне полным ходом идет трибунал над Милном, адмирал Фишер и молодой Черчилль прикидывают, можно ли взять Константинополь с моря, пробиваясь к русским, а на «Гебене» ждут сигнала. Энвер (не Сушон!) решается и передает контр–адмиралу секретный пакет…

27 октября турецкие корабли выбрали свои якоря. В 17 часов «Гебен» трижды повторил приказ флоту: «Сделайте все возможное во имя будущего Турции».

Курс эскадры лежал на восток — в Черное море. Ликующий германский посол герр Вангенгайм добился своего. Косвенно в выигрыше оказался и Парвус, ибо все, что шло во вред России, являлось благом для этого авантюриста. Энвер втянул Порту в войну против Антанты. Теперь, кроме закрытия проливов, требовалось ее эффектно начать!

Сушон–паша (теперь так!) разработал план атаки черноморского побережья России: «Гебен» и два эсминца должны были атаковать Севастополь (по некоторым источникам, с ними должен был находиться минный заградитель «Нилю- фер»); крейсер «Хамидие» — обстрелять Феодосию; «Бреслау» и минный крейсер «Берк» — обрушить снаряды и мины на Новороссийск. Два эсминца отряжались и к Одессе. Канонерской лодке «Пейки–шевкет» поручили перерезать телеграфный подводный кабель Варна — Севастополь. На всё Сушон отводил три дня! Контр–адмирал бросил встревоженному военному министру:

— Я раздавлю Черноморский флот!

И все же назвать дальнейшие события «черноморской Цусимой» (или ее началом) язык не поворачивается. Сушон, подобно всем европейским офицерам, глубоко презирал флот России после ее поражения в войне с Японией. Подобное пренебрежение к противнику всегда чревато серьезными просчетами и неминуемой оплеухой в ответ.

Дислокация российского флота перед атакой немецкого корсара выглядела так; в Севастополе находилось семь броненосцев постройки конца XIX и начала XX века. Они были разнотипными, но вместе могли не только дать линейному крейсеру достойный отпор, но и отправить его на дно. Калибр орудий трех из них составлял 305 мм, и уступали древние линкоры немцам лишь в скорости: 16–18 узлов (30–33 км/ч) было для них пределом. В главной базе флота стояли три крейсера, одна канонерская лодка, пять эсминцев, четыре подводные лодки, четыре минных заградителя и четыре транспортно–посыльных парохода.

В Евпатории дислоцировались 13 эсминцев; в Одессе стояли две канонерки и один минный заградитель. В море же на момент атаки находились три эсминца и минный заградитель «Прут». Флот имел подавляющее превосходство над любым противником в акватории Черного моря, и даже приход «Гебена» особого значения не имел. Во всяком случае, при совместном действии додредноутов.

Командовал всеми этими кораблями адмирал Андрей Августович Эбергард. Это о нем хлестко высказался адмирал С. О. Макаров:

— Не может командовать кораблем в военное время.

Но император Эбергарда ценил, и в первую очередь за великолепное знание русской поэзии и умение быть душой светских раутов. Этакий русский Милн. Впрочем, это к слову.

А пока, в 4 часа 15 минут утра 29 октября 1914 года, с дежурного парохода сообщили в Севастополь: «Турецкий миноносец взорвал «Донец», ходит в Одесском порту и взрывает суда».

Командующий немедленно оповещает флот о начале войны с Турцией и… более не делает ничего! Даже не отдает приказ о включении минных заграждений на подходах к Севастополю. Сотни мин приводились в боевое положение с помощью электроэнергии, подающейся с берега, но Эбергард молчит.

В Севастополе ждут возвращения минного заградителя «Прут», отправленного с минами в Ялту за батальоном пехоты. Транспорт — лучше не придумаешь! Сигнальщики с мыса Сарыч доложили о подходящем к базе «Пруте» в 5 часов 30 минут. Позднее минзаг опознали с мыса Лукулл, а затем опустился утренний туман. В полной тишине и из‑за плохой видимости слышались лишь пронзительные гудки нескольких тральщиков, работающих у входа в акваторию севастопольского порта. Через полчаса у командира этой группы перехватило дыхание — черно–серой тенью на них наползал гигантский силуэт двухтрубного корабля. Если это и был «Прут», то слишком увеличившийся в размерах!

В 6 часов 33 минуты линейный крейсер «Гебен» (а это был он) с расстояния 40 кабельтовых (более 7 км) открыл огонь из орудий главного и вспомогательного калибров. Надо отдать должное севастопольцам — ответ последовал незамедлительно! Через несколько минут ответили береговые батареи, а затем ударили орудия брандвахтенного (дежурного) броненосца «Георгий Победоносец». Крейсер «Гебен» выпустил 59 снарядов и вел огонь около 17 минут, крутясь среди гейзеров от русских снарядов на том самом минном поле. Мины активировали, когда крейсер, подобно призраку, уже исчез в тумане.

«Гебен», уничтожая Черноморский флот, сам получил три попадания. Из строя вышел один котел, а палуба местами напоминала овощную терку — осколки русских снарядов искромсали доски настила. Уходя из‑под огня, немцы наткнулись на дивизион русских эсминцев и перенесли огонь на эти смертоносные корабли. Начальник дивизиона капитан Трубецкой бросил свои корабли в атаку, но под плотным огнем противника поврежденные эсминцы отошли. Снаряды врага жестоко искалечили «Лейтенанта Пущина», осыпав осколками «Живучего» и «Жаркого».

А что же возвращавшийся из Ялты «Прут»? В общей суматохе командование о нем забыло. На борту «Прута» находилось 710 мин! Поняв, что гибели не избежать, капитан минзага Быков приказал открыть кингстоны и затопить корабль. Турецкие эсминцы подобрали 75 человек из его экипажа.

К этому моменту «Бреслау» уже отстрелялся по Новороссийску, потопив один пароход и подпалив баки с нефтью. Поставив 60 мин в Керченском проливе, маленький спутник «Гебена» тоже пошел домой. Бомбардировке подверглись Одесса, Феодосия и Ялта. Несколько пароходов были потоплены, и причинены незначительные повреждения строениям и зданиям в портах. Канонерской лодке «Пейкешевкет» так и не удалось перерезать кабель, связывающий Варну и Севастополь. Позднее не преуспел в этом и «Бреслау». Корабли оттягивались к Босфору. Обещание Сушона «раздавить Черноморский флот» ограничилось гибелью минного заградителя «Прут», канлодки и нескольких пароходов. Но главная задача была выполнена — немцы втянули Турцию в войну!.

31 октября в 17 часов 05 минут британское Адмиралтейство передало приказ своим кораблям: «Немедленно начать военные действия против Турции. Подтверждение». Россия, на удивление, объявила войну позднее — лишь 2 ноября, и то после личного вмешательства императора Николая II. Чего ожидали в Петербурге, непонятно, ведь именно Россия являлась пострадавшей стороной. 3 ноября англо–французская эскадра, скорее для демонстрации, обстреляла Дарданеллы, а 12 ноября возмущенные турки объявили «джихад» — священную войну странам Антанты.

Дипломатические миссии покидали Константинополь — рушились надежды, сжигались документы, слышался разноязычный гомон. И лишь стоящий на якоре «Гебен» был молчалив и монументален. Свое дело он сделал.

Надо отдать должное черноморцам. После «севастопольской побудки», как назвали историки набег турецкогерманского флота на русские порты и базы, «раздавленный» Сушоном Черноморский флот сразу же предпринял активные боевые действия. Русские моряки с должным уважением относились к «Гебену», что и неудивительно при его 10 орудиях калибра 280 мм и скорости в 24 узла, но особого страха и ужаса, так часто приписываемого русским, перед этим кораблем не испытывали.

Рано или поздно противники должны были встретиться, что и произошло утром 18 ноября 1914 года. Историки прозвали эту короткую встречу «боем у мыса Сарыч». Российский историк А. Больных пишет: «15 ноября флот в составе 5 броненосцев, 3 крейсеров и 13 эсминцев вышел в море для действий у берегов Анатолии. 17 ноября был обстрелян Трапезунд, а 18 ноября минные заградители «Константин» и «Ксения» поставили мины… Сушон немедленно вышел в море и направился к берегам Крыма, чтобы перехватить русскую эскадру. Утром 18 ноября германский адмирал отправил «Бреслау» вперед для разведки». Иными словами, Черноморский флот занимался своей обычной работой, а не «трепетал» перед германской мощью. Но продолжим. «Бреслау» (капитан 2–го ранга Кеттнер) сначала обнаружил русский крейсер «Кагул» или «Алмаз» (немцы не определились). Не успел сигнальщик оповестить флагмана, как из тумана выползли, подобно чадящим бронтозаврам, пять русских броненосцев: «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три Святителя» и «Ростислав».

Увидев русских, «Гебен» увеличил ход и пошел на пресечку курса, стараясь занять место впереди колонны противника. Это давало возможность ввести в бой всю артиллерию пяти башен главного калибра, сосредоточив огонь на головных броненосцах Черноморского флота Адмирал Эбергард, также опознав врага, сделал поворот на восемь румбов, ложась на параллельный курс. Видимость была отвратительной, и корабли едва различали друг друга при расстоянии 40 кабельтовых (более 7 км). Нервы русского командующего не выдержали, и флагманский «Евстафий» в 12 часов 20 минут дал пристрелочный залп. Несмотря на ошибку в определении дистанции — ас дальномерного поста поступил доклад о 37,5 кабельтова, — промахнуться из орудий калибра 305 мм при стрельбе почти в упор было невозможно. Пристрелочный залп русских стал роковым — снаряды проломили броню каземата левого борта германского крейсера, вызвав сильный пожар. Погибло 16 человек, 24 моряка были ранены. К счастью для немцев, пламя не перекинулось на снаряды вспомогательной артиллерии.

«Гебен» ответил через 50 секунд и… промазал! Немецкий историк Герман Лорей ссылается на затруднение в определении дистанции до русских кораблей. Подобное утверждение до глупости наивно, особенно с учетом качества германских дальномеров. Скорее немцы просто расслабились. Но затем старший артиллерист крейсера капитан 3–го ранга Книспель «отработал на совесть». «Евстафий» получил 4 снаряда в течение нескольких минут. Погибли 33 матроса и офицера, еще 25 человек экипажа броненосца оказались ранены. К этому моменту эскадра развила ураганный огонь, причем снаряды русских стали падать даже у борта «Бреслау», державшегося за своим старшим товарищем. Однако не все было так просто и на этот раз. В реальности огонь эскадры был спонтанным и никем не управлялся. Тот же «Святой Пантелеймон» (бывший мятежный «Князь Потемкин Таврический») вообще не сделал ни единого выстрела, а «Ростислав», проигнорировав «Гебен», вцепился своими орудиями в «Бреслау». Так что с линейным крейсером выяснял отношения один флагман «Евстафий», открывший беглый огонь из всего, что стреляло (кроме десантных пушек совсем уж ничтожного калибра), благо дистанция была подходящей.

Не считая снарядов меньшего калибра, русская эскадра выпустила порядка 30 снарядов тяжелой артиллерии (305 и 254 мм), но в 12 часов 35 минут бой внезапно прекратился. Несмотря на кичливые заявления Сушона и его готовность «растерзать» русских, карта прокладки курса показывает ясно — «Гебен» отвернул в сторону! Позднее поворот совершил и броненосный отряд. «Русский флот исчез в тумане», — записал немецкий адмирал. ««Гебен» скрылся так же внезапно, как и появился», — отметил в своих записях Эбергард.

Немцы впервые убедились, что уничтожение ядра русских броненосцев в их полном составе — дело безнадежное. Севастопольцы тоже не огорчились. Бить врага можно, лишь бы в рубках адмиралы не подвели. Комендоры–черноморцы действительно заслуживают похвалы, чего об адмиралах как раз не скажешь. Столкновение у мыса Сарыч стало уникальным в истории морских сражений. Пожалуй, ни один бой не может похвалиться таким количеством командующих, принимавших в нем участие. Факт удивительный, но на пяти русских броненосцах находились целых три адмирала! На флагманском «Евстафии» держал свой флаг командующий флота А.А. Эбергард; на «Пантелеймоне» находился начальник дивизии линкоров контр–адмирал. Новицкий; на «Трех Святителях» — начальник 2–й бригады линейных кораблей, также контр–адмирал князь Путятин.

Крейсера действенного участия в бою не принимали, но и ими командовал адмирал. При таком количестве высших чинов, да еще при весомой, подавляющей остальных харизме Эбергарда и результаты оказались скромными. У семи нянек, как известно, и «Гебен» без присмотра.

После злополучной встречи Сушон не терял надежды навязать русскому флоту бой и, пользуясь преимуществом в скорости, расчленить эскадру броненосцев, успев уничтожить часть из них до подхода остальных кораблей. Это просто‑таки маниакальное желание немецкого контр–адмирала будет стоить ему еще немалых проблем. Но и без встречи с броненосцами ему следовало быть осторожнее. По уровню минного дела флот России занимал одно из ведущих мест в мире, и «Гебен» очень скоро почувствовал это на своей крупповской броне.

5 ноября 1914 года номинальным правителем Порты и Верховным главнокомандующим был провозглашен султан- калиф Мехмед V. Начальником штаба у этого «спасителя отечества» стал немец — генерал Бронзарт фон Шеллендорф, а личным адъютантом — генерал–фельдмаршал К. фон дер Гольц. Этот обер–советник по «некультурным и отсталым нациям» приехал в декабре консультировать султана, младотурок и самого Сушона по вопросам ведения войны с Россией.

Высказав мнение, что с Рождеством активность русских будет желать лучшего, советник решил выйти в море на «Гебене» для ознакомления с театром военных действий. Думается, у Вильгельма Сушона по поводу праздности противника мнение было другое. Во всяком случае, контр–адмирал, решил остаться на берегу. В море уже находился «Бреслау» с отрядом миноносцев, перехвативший русский пароход «Атос».

Большую активность проявили и черноморцы — флот проводил операцию по блокированию угольного района Зонгулдака. Для прикрытия легкого крейсера «Гебен» и вышел из Босфора. Приняв пленных с «Атоса», линейный крейсер с важной персоной на борту двинулся обратно. Уже были видны входные буи и сторожевые суда пролива, когда под днищем гиганта рванула мина. Толчок едва не сбил всех с ног, и тут корабль наполз (иначе не скажешь) на второй смертоносный снаряд. Причем обе мины взорвались в носовой части «Гебе- на» по разным бортам, проделав две здоровенные пробоины общей площадью более 100 квадратных метров. Крейсер сразу же принял 600 тонн воды, и лишь переборки предотвратили дальнейшее поступление ее внутрь корпуса Заметно осев носом, корабль потащился к Константинополю.

Фон дер Гольц был огорчен, Сушон взбешен — в турецкой гавани не было сухого дока для заделки пробоины подобных размеров. Виновниками этого удручающего события, происшедшего 26 декабря 1914 года, стали русские минные заградители «Константин» и «Георгий». Теперь мины станут неотъемлемым спутником «разрушителя империй». А пока корабль решили латать. Одна проблема — как? За время обсуждения этого вопроса русские мины преподнесли еще один подарок — 2 января на этом же минном заграждении подорвался турецкий линейный заградитель «Берк».

Так как подрыв «Гебена» произошел на глазах моряков сторожевого охранения, да и высокопоставленный гость из Берлина с его офицерами штаба скрытностью не отличались, факт тяжелого повреждения корабля утаить не удалось. Причем не от русских. Последние как раз некоторое время оставались в полном неведении. Впрочем, к этому мы еще вернемся. А пока в Константинополе началась паника. Народ толпами хлынул к морю. Слух о том что «Явуз Султан Селим» погиб, липким страхом начал заползать в души османов. Корабль, так некстати ввергнувший и без того обездоленную страну в мировой конфликт, успел стать и символом военного могущества, и гордостью нации. Сушон, понимая, какой эффект могут вызвать слухи о катастрофе, приказал отшвартовать «Гебен» на виду султанского дворца — с видом на Сераль. Издали, с пробоинами, прикрытыми пластырем (брезент, накрывающий пробоину с внешней стороны борта), корабль выглядел абсолютно целым и боеспособным И конечно, контр–адмирал развил бурную деятельность по спасению своего флагмана.

Ремонтировать линейный крейсер решили с помощью кессона, подводимого к пробоинам (так же как и броненосцы Порт–Артурской эскадры после нападения японцев в 1904 году). Сушон испытывал немалые трудности с ремонтом корабля. Благо еще, что разветвленная сеть железных дорог позволила доставить из Германии через Австрию нужные материалы и специалистов. Ремонт длился целых четыре месяца, и здесь многие историки склоняются к версии об упущенном шансе русских. Якобы «выход из строя «Гебена» мог бы существенно изменить всю обстановку на Черном море», но русская агентура докладывала о совершенно исправном корабле. Ну разумеется, ведь немецкий корабль был «ужасом для черноморцев» и полностью парализовал их действия.

Согласиться с этим трудно. Думается, подрыв тайной для русского командования не был. Крейсер долгое время стоял на одном месте, да и скрыть факт постановки кессона длиной 17 метров и глубиной 10 просто невозможно, даже если разворачивать корабль поврежденной стороной от берега. Достаточно иметь хороший бинокль и знакомых владельцев небольших лодок, снующих через Босфор сотнями. И не обязательно турок, а например армян или греков, симпатизирующих русским.

По большому счету вынужденный простой немецкого гиганта стратегически ничего не менял! Если заглянуть в хронологию войны на Черном море в этот период, то можно увидеть, что севастопольцы занимались своей обычной боевой рутинной работой: обстреливали Зонгулдак; с 28 марта начали методичные бомбардировки босфорских входных укреплений; пресекали турецкую морскую торговлю и, конечно, весьма успешно обеспечивали фронт Кавказкой армии. Деятельность флота России не прерывалась и с окончанием ремонта «Гебена». Встречи с ним русские моряки не искали, но после боя у мыса Сарыч «должный пиетет» перед противником у них прошел, а посему и к новому бою они были готовы. Вскоре такой момент вновь настанет.

Работы затянулись до 1 мая, но еще в апреле не на шутку разошедшиеся русские вынудили «Гебен» выйти в море. Турецкая морская торговля была близка к коллапсу. Порта потеряла более трети своих торговых судов. Вездесущие русские эсминцы топили даже парусные шхуны и мотоботы. Где уж там «поставить Россию на колени», если 9 ноября 1916 года контр–адмирал Сушон откровенно доложил министру Энвер- паше, что флот больше не может гарантировать доставку угля морем.

Германский корсар затребовал у Берлина переброски на Черное море пары подводных лодок. Моргенштаб отказал и туркам пришлось строить новые железные дороги для подвоза топлива в Константинополь по суше. Это, к слову, о результатах действий того человека, что еще два года тому назад обещал: «Я раздавлю Черноморский флот». Теперь вернемся к событиям более ранним. К началу 1915 года наконец прозрели в Лондоне. Запад зависел от торговли с Россией не меньше, чем сама Россия от Запада, И если русской армии не хватало вооружения, то союзники остро нуждались в продовольствии. В черноморских портах скопилось к концу 1914 года более 350 000 тонн грузов для французов и англичан. Фишер и Черчилль решили проблему со свойственной этой парочке категоричностью и долей авантюризма. Собрав старые броненосцы, союзники решают прорвать Дарданеллы с моря, разметав огнем тяжелых орудий турецкие укрепления и прорвавшись к Константинополю.

Зараженные оптимизмом французские и британские моряки взялись за дело решительно. Союзники пригнали в Эгейское море армаду броненосцев и даже два новейших корабля: линейный крейсер «Инфлексибл» и супердредноут «Куин Элизабет», вооруженный невероятными для того времени орудиями калибра 380 мм.

18 марта 1915 года союзный англо–французский флот пошел на прорыв! Командовал операцией адмирал де Робек. В Константинополе царили паника и хаос — город готовился к капитуляции. Сдали нервы даже у хладнокровного немецкого посла Вангенгайма — он переносил часть документации в американскую миссию. Энвер был близок к истерике. Талаат на время исчез. А что же «Гебен»? Да ничего! «Явуз Султан Селим» даже не высовывался. И дело не только в ремонте. Теперь корабль оказывался между молотом и наковальней—с востока его давили русские, с запада союзники. Шансов уцелеть, столкнувшись с «Куин Элизабет» в бою, у «разрушителя империй» не было, и Сушон понимал это как никто другой.

Что же касается британцев, то вопрос о «Гебене» даже не обсуждался в Адмиралтействе. Два новейших корабля были посланы на «обкатку», а не на поединок с немецко–турецким героем. И это лишний раз доказывает, что в контексте общей стратегии германский линейный крейсер ничего не менял. Ни по ту сторону Проливов, ни по другую. Он лишь «цементировал» разношерстный турецкий флот и являлся идеальным подспорьем для решения тактических задач.

Несмотря на острое желание овладеть Константинополем и прорубить коридор к русским, союзников постигла неудача Недостаток тральщиков и упорство турецких солдат, окопавшихся в укреплениях, созданных под чутким контролем неутомимого Лимана фон Сандерса, решили исход дела Корабли сравнивали укрепления с землей, но уже на следующий день турки воздвигали их вновь, откапывая орудия и продолжая наносить врагу невосполнимый урон. Эта битва меньше всего походила на бомбардировку Александрии в 1882 году! Но самым страшным оружием оказались мины. Потери понесли и французы и англичане. В облаке страшного взрыва за секунду исчез броненосец «Буве», позднее погиб британский «Оушен»…

Наконец в дело вступил исполинский дредноут «Куин Элизабет». Это его капитану П. Ч. Хоупу Фишер пророчил лавры победителя фортов и, конечно, «Гебена». Немецкий крейсер шел «на десерт» после вхождения в воды Константинополя. Но и почти тонные снаряды колосса оказались бессильны перед обычной землей и упорством турок. Де Робек затребовал подкреплений. Становилось ясным, что без пехоты овладеть вожделенными проливами не удастся. Вскоре адмиралу пришлют АНЗАК—Австралийский и Новозеландский армейский корпус Парни из далеких британских доминионов еще не знали, что Дарданеллы станут их могилой…

Пришедшие в себя турки, выстоявшие в борьбе с самым мощным оружием того времени — Королевским флотом Великобритании, под лозунгами Энвера и вновь воспрянувшего духом Талаата, устроили невиданную резню армянского населения. Это был кровавый реванш в понимании младотурок! Но Сушону было не до подобных «национальных курьезов».

Теперь вернемся к «Гебену». Через шесть дней после окончания ремонта, 7 мая 1915 года, русские корабли в очередной раз вышли в море, чтобы нанести удар по так называемому Угольному району. Увлеклись черноморцы всерьез! 9 мая был обстрелян порт Козлу, возле Эрегли крейсер «Память Меркурия» топит 27 парусников (!) и 2 парохода. На побережье смятение и паника. В Константинополе даже получают известие о начале высадки русских войск! Вот уж действительно, у страха глаза велики! «Гебен» сразу выходит в море! Русская эскадра держит курс к Босфору, следуя на традиционный для русских обстрел побережья. Контр–адмирал Сушон, как всегда, торопится, и заклятые враги расходятся на встречных курсах, не заметив друг друга.

Разумеется, Эбергард не стал держать броненосцы в едином строю, выделив для обстрела «Трех Святителей» и «Пантелеймона» в сопровождении гидроавиатранспорта «Александр I» и крейсера «Алмаз». Пока ветераны утюжили берег из своих огромных орудий, остальные корабли эскадры держались севернее, на расстоянии 45 километров. Еще мористее резали волну серые силуэты крейсеров — в дозоре шли «Кагул» и «Память Меркурия». Эбергард, не рискуя подвергать опасности весь флот, умудрился сделать немцам отличный подарок. Эскадра России была разделена на три части. Это была сбывшаяся мечта германского корсара — контр–адмирала Вильгельма Сушона.

В 5 часов 15 минут утра из Босфора выскочил турецкий эсминец «Нюмуне», чей сигнальщик заметил на севере грязнобурые пятна дыма, а уже в 5 часов 40 минут радиостанция разведчика призвала «Гебен»: «Русский флот у входа в пролив! Попал под обстрел броненосцев!»

Сушон среагировал подобно тигру. Вздев огромные боевые флаги, линейный крейсер развернулся и кинулся на врага! Первым разъяренного исполина опознал крейсер «Память Меркурия». Корабль сразу подставился под удар, получив… нет, не залп, а издевательский сигнал прожектором, передавший позывные «GB» (Я — «Гебен»). С крейсером Сушон связываться не стал — впереди маячили три броненосца Эбергарда, спешащие на соединение с «Пантелеймоном» и «Тремя Святителями». В итоге русский командующий был обречен на бой. «Гебен» имел большое превосходство в скорости. Все, что мог сделать Эбергард, это, прикрывая самый слабый броненосец эскадры «Ростислав» с орудиями калибра 254 мм, снизить скорость до 5 узлов (9 км/ч) и приказать открыть огонь. Флагманский «Евстафий» в 7 часов 53 минуты с дистанции 94 кабельтовых (17,4 км) произвел первый залп. Сушон спешил как никогда — «Гебен» развил такой ураганный огонь, что флагман русских исчез в сплошных всплесках от падающих в воду снарядов. Удивительно другое — в этом почти пулеметном темпе стрельбы немцы не достигли ни одного попадания! Сказывалась разность в скорости. Старший артиллерист «Гебена» Книспель и предположить не мог, что русская колонна тащится на пяти узлах! Зато «Пантелеймон» выжал из машин 17,5 узла (32,4 км/ч) — больше, чем на приемных испытаниях! Вслед за ним натужно гремел поршнями машин «Три Святителя». Спешащие на выручку броненосцы закоптили полнеба, но не сбрасывали оборотов.

«Святой Пантелеймон» по праву считался самым сильным броненосцем Черноморского флота, на котором впервые в России была применена цементная броня (между двумя листами стали заливался особый состав бетона). В далеком1905 году корабль вздел красное знамя восстания и даже обстрелял Одессу (без особого вреда для последней), посеяв ужас и смятение как среди обывателей, так и среди командования флотом Теперь старый ветеран несся спасать своего флагмана!

В 8 часов 6 минут носовая башня «Пантелеймона» дала двухорудийный залп. Броненосец так торопился в битву, что стрелял через массивный корпус «младшенького» любимца флота «Ростислава». Изрыгающий огонь линейный крейсер почти сразу оказался в патовой ситуации — три снаряда «Пантелеймона» достигли цели. Один поднырнул под броневой пояс и пробил борт ниже ватерлинии. В девятом часу утра Сушон вышел из боя, в очередной раз не сумев сдержать данное Энверу обещание. Флот, который он хотел раздавить, без потерь уходил в Севастополь. «Гебен», развив почти максимальный ход, исчезал в воротах Босфора. Последний шанс германского контр–адмирала был упущен. За 22 минуты артиллерийского боя «Гебен» израсходовал сто пятьдесят снарядов калибром 280 мм.

И. Бунич пишет об этом эпизоде так: «В дальнейшем «Гебен» и русский флот маневрировали. «Гебен» стремился не допустить русские корабли к Босфору, а русские, забыв о поставленной задаче, стремились отрезать «Гебен» от пролива Убедившись в безнадежности этих усилий, Эбергард в 14 часов 10 минут приказал своим кораблям ложиться на обратный курс После этого попытки русского флота бомбардировать Босфор надолго прекратились». И дальше уже не о бое: «Катастрофа на суше стала сказываться и на море, а еще больше на политическом положении России». Последняя фраза касается вступления 6 сентября 1915 года в войну Болгарии, причем на стороне Германии. И тут без «Гебена» не обошлось — он пришел в болгарский порт Варна, чтобы «придать болгарам, опасавшимся удара русского флота, больше уверенности». Надо признать, что этот факт на термин «катастрофа» для России не тянул, хотя чувство обиды осталось. Болгары — исконно славянский народ

Что же касается вышеописанного боя, то он скорее показал очередную невозможность что‑либо противопоставить русскому флоту. Сушон оказался бессилен даже при просчете Эбергарда!

Примечательный факт—бой окончился в 8 часов 16 минут, когда капитан «Гебена» Акерман увеличил дистанцию. Русские до двух часов дня пытались перекрыть немецкому кораблю путь домой, и это при колоссальном скоростном преимуществе противника Эскадра, которую только что «проучили», так себя вести не будет. «Гебен», развив целые 26 узлов (почти 47 км/ч), просто кинулся на прорыв в Босфорский пролив, даже не пытаясь вновь вступить в огневой контакт. Следовательно, «сокрушитель империй» своими действиями так «ошарашил» черноморцев, что те более к Босфору не ходили. И вновь не в «Гебене» дело, читатель! Бомбардировки Босфора всегда носили лишь характер демонстрации и не претендовали на столь значительные результаты, как действия флота союзников у Дарданелл. У Эбергарда и своих проблем было достаточно: охрана конвоев с войсками; поддержка флангов сухопутной армии; обеспечение относительной безопасности протяженного побережья и т. д. И это с пятью старыми линкорами в первой линии! Да и прорыв в Босфор в первые годы войны в задачу флота России не входил.

Планы широкомасштабной операции подобного рода появятся позднее, и их образцовому исполнению (в прямом смысле этого слова) помешал не «Гебен», а крах самодержавия и приход к власти большевиков. Если обстрелы и прекратились, то заслуги Сушона в этом нет. Анализ неудачных действий флота де Робека в Дарданеллах и смещение акцентов на борьбу с перевозкой сырья (в частности угля) стали тому причиной. И, судя по докладу Сушона Энверу от 9 января 1916 года, о котором писалось выше, Черноморскому флоту России это блестяще удалось. Но и до наступления нового военного года немцы получили такой букет неприятностей, что впору применить тот самый термин — «катастрофа».

В своей книге «Борьба за Дарданеллы» историк Алан Мурхед поведал удивительную легенду. Когда «Гебен» стоял на ремонте, украшая гавань Константинополя с берега, то русские, «трепещущие» перед линейным крейсером, пускали мины по течению (!) с целью уничтожить знаменитый корабль. Течение действительно существует, причем надводное — в Средиземное море, а подводное — в Черное. В этом уникальность этого водного бассейна, что в свое время отмечал адмирал СО. Макаров, изучавший это явление. Справедливости ради скажем, что подобный миф так же верен, как и легенда о том, что «Гебеном» командует сам кайзер. С таким же успехом можно пускать мины по течению Днепра и через месяц–два ждать взрыва авианосцев вероятного противника в Бискайском заливе. Разговор о минах не случаен. Проливы были нашпигованы ими до крайности, и тральщики обеих воюющих сторон работали не покладая рук Пожалуй, фраза, что «мины станут неотъемлемым спутником нашего героя», едва передает истинное положение вещей. Крейсер притягивал их с фатальным постоянством, рискуя прослыть рекордсменом по количеству подрывов.

Первым, кто серьезно пострадал от этого страшного оружия, оказался верный спутник «Гебена». 18 июля 1915 года при проводке конвоя с углем подорвался «Бреслау». Легкий крейсер принял 640 тонн воды, 8 человек погибли. Повреждения были столь значительны, что ремонт корабля окончился лишь в феврале 1916 года. Согласно хронике боевых действий Черноморского флота, заслуга в этом полностью принадлежит уникальному русскому кораблю — подводному заградителю «Краб». Несмотря на существенные конструктивные недостатки, «Краб» стал неоценимым помощником флота, еще раз доказав превосходство России в минном деле. Историк Ю. Ф. Каторин приписывает подрыв «Бреслау» на минах, выставленных надводными заградителями «Ксенией», «Константином» и «Георгием». Впрочем, немцам от этого было не легче.

27 октября 1915 года российский флот появился у Варны и бомбардировал город. Немцы расположили там свою радиостанцию, которая была уничтожена бомбами с гидропланов. Но не это существенно. В этот день вступил в строй первый черноморский дредноут «Императрица Мария». Чуть позднее из Николаева пришел второй корабль этого типа — «Императрица Екатерина Великая».

Каждый из этих гигантов нес 12 орудий калибра 305 мм в четырех башнях и доставал «Гебен» на запредельных для него дистанциях боя. Теперь и без того рискованное плавание по Черному морю становилось для немцев игрой в кошки–мышки с русскими левиафанами. Немецкий адмирал был не из тех, кто отказывается от риска, но теперь стратегическая ситуация менялась бесповоротно. Один германский офицер с «Бреслау» написал; «С появлением у русских «Императриц» мы стали спринтерами». А дальше начались погони, погони и еще раз погони.

Дальнейший ход событий красноречиво иллюстрирует радиограмма командира «Бреслау» контр–адмиралу Сушону от 22 июля 1916 года. Легкий крейсер вышел на минирование моря возле Новороссийска Немцам не повезло — они наткнулись на дозор русских эсминцев, а дальше… Дальше текст радиограммы: «Нахожусь в квадрате 19–61, курс зюйд–вест, «Императрица» обстреливает, несколько эскадренных миноносцев держатся в соприкосновении. Необходима поддержка при входе, крейсер в угрожаемом состоянии.«Бреслау»». Остается добавить, что «Императрица Мария» начала обстреливать наглеца с дистанции 20,5 километров (!). Легкий крейсер шел в накрытиях сквозь сплошную стену водяных гейзеров от снарядов линкора и все же дал еще одно красноречивое радио флагману, с просьбой не выходить (!) из пролива Впрочем, Сушон и не собирался рисковать. Обстреливаемый корабль понадеялся на свою скорость и наступление темноты. Несмотря на потери (7 человек оказались ранены) немцам повезло. Сбросив оставшиеся мины по курсу русских, «Бреслау» нырнул в дождевой шквал…

Подобный сюжет будет повторятся почти всегда, и только удивительное везение позволяло контр–адмиралу Сушону сохранять свое маленькое соединение. С появлением у противника мощных линейных кораблей Вильгельм Сушон более не рисковал своими силами.

Весь 1916 год «Гебен» провел в бездействии, являясь скорее фактором стабильности для Константинополя, чем реальной угрозой союзникам по Антанте. «Бреслау» был более активен, часто возглавляя охрану конвоев и набеговые операции на русское побережье. Легкий крейсер несколько раз едва избежал гибели, но Сушон был вынужден рисковать — Турция терпела поражение за поражением, и требовалось показать, что флот тоже воюет. Последний боевой поход в акваторию Черного моря «Бреслау» совершил 10 ноября 1917 года, украсив свою мачту полотнищем турецкого флага огромных размеров. Деморализованная армия османов оставила город Трапезунд, и «Мидилли» («Бреслау») походом к его берегам поддержал моральный дух солдат.

В 1916 году на рейде Севастополя в результате диверсии взорвался первый черноморский дредноут «Императрица Мария». Некоторые историки, и А. Солженицын в их числе, приписывают организацию этой операции тому же Парвусу. Но для «Гебена» гибель «Марии» ситуации не упрощала. В строй Черноморского флота вошли еще два линкора, а сам флот возглавил талантливый и энергичный адмирал А. Колчак. Только теперь всерьез встал вопрос о подготовке десанта в Босфоре, чем новый командующий и занялся с присущим ему рвением Инициатива теперь полностью перешла к русским.

Бóльшую половину 1917 года линейный крейсер «Гебен» провел в крошечном заливе Стения–Крик. Рядом с кораблем стоял уголыцик «Генерал» с4000тонн отличного кардиффского угля. Контр–адмирал Сушон держал этот стратегический запас на самый экстренный случай. Теперь крейсером занялись англичане. Свернув неудачные попытки прорваться через Дарданеллы, они оставили сторожить выход в Эгейское море два броненосца и пару мониторов, выказывая тем самым полное неуважение к «сокрушителю империй». А пока решили разбомбить надоевший корабль с воздуха.

Для этих целей задействовали гидроавианосцы «Бен- Май–Кри», «Анни» и «Рэйвен II» с гидропланами «Хэндли- Пейдж». Командир звена бомбардировщиков Сэйвори долго планировал операцию, утвержденную в Лондоне, и 9 июля беспримерный рейд начался. После двухчасового перелета под гидропланом Сэйвори показались ночной Константинополь и «Бреслау», освещенный прожекторами. Отчаянного пилота встретил шквал зенитного огня, но, добравшись до Стения- Крик и сделав три круга над невидимым «Гебеном», Сэйвори произвел бомбометание.

Сами турки (и немцы) результаты атаки описывают следующим образом — «Две бомбы разорвались во дворе военного министерства, одна бомба упала рядом с базой подводных лодок, две бомбы просто ушли в воду, а еще одна, предназначавшаяся «Гебену» разворотила нос стоявшему рядом с крейсером эсминцу». Маленький корабль вскоре затонул, 29 человек погибли. Так эсминец «Ядигар и Миллет» открыл исторический счет кораблей, потопленных авиацией, а у Сушона и его небольшого флота появился новый опасный враг. Правда, теперь это станет головной болью другого командующего — вице–адмирала фон Ребейра–Пашвица, заменившего знаменитого корсара Сушона Последний был срочно отозван на Балтику, где принял участие в упоминавшейся ранее операции «Альбион»… Но его любимый «Гебен» все же окажется в Севастополе.

10 декабря 1917 года англичане захватили Иерусалим, развивая дальнейшее наступление на Палестину. В сложившихся обстоятельствах Энвер–паша провел совещание с Рейбер- Пашвицем, обсудив возможность бомбардировки базы флота союзников на острове Мудрое Будет ли подобным способом ослаблено давление британцев на палестинском фронте, с уверенностью сказать никто не мог. Но ранним утром 19 января 1918 года «Гебен» и «Бреслау» подняли якоря. Путь эскадры лежал в Мраморное море.

В 6 часов 10 минут утра крейсер вновь (в который раз) наполз на мину. Взрыв прошел вскользь, и Пашвиц решил продолжить операцию. На следующее утро британские эсминцы дозора передали тревожное сообщение: «У мыса Кефало виден «Бреслау»!»

Немцы почти сразу открыли огонь, а затем часть горизонта закрыл надвигающийся серый стальной исполин — после долгой стоянки могучий хищник «Гебен» вновь вышел на охоту. Пока два британских броненосца разводили пары в гавани Мудроса, залпами своих орудий германский крейсер буквально разорвал оказавшиеся у него на пути мониторы. В небе появились английские самолеты, и, чтобы отразить их атаку, «Гебен» пропустил «Бреслау» вперед. Легкий крейсер, обходя флагман, поочередно напоролся на две мины и застопорил ход, Павшиц пытался взять раненый корабль на буксир, но тут под «Гебеном» взорвалась еще одна мина Понимая, что попали в ловушку, немцы попытались уйти. Корабль отошел к Дарданеллам, бросив своего маленького спутника, и у мыса Нагара сел на мель!

К этому моменту «Бреслау», отчаянно маневрировавший на минной банке, подорвался еще два раза и мгновенно затонул. Англичане спасли 162 человека и перевели дух — наконец‑то один из кораблей, принесший столько бедствий их русским союзникам, исчез в морской пучине. Но оставался «Гебен»! Севший на мель линейный крейсер в течение нескольких дней подвергся 276 (!) налетам авиации. Летчики сбросили 15,4 тонны бомб, однако израненный исполин не пострадал, став единственным кораблем Первой мировой войны, подвергшимся такому беспрецедентному количеству атак с воздуха

27 января «любимец народа и султана» дошел до Константинополя, снятый с мели буксирами и броненосцем «Торгуд Рейс». Корабль остро нуждался в ремонте: корпус тек по швам, скорость упала до 20 узлов, днище обросло водорослями. Требовалась постановка в сухой док, где он не был уже много лет. И фон Пашвиц решает вести «Гебен» в Севастополь…

С приходом к власти большевиков ситуация кардинальным образом изменилась. Теперь с востока Константинополю никто не угрожал. Российская империя пала, и огромную роль здесь сыграли немецкие деньги, без которых приход к власти Ленина был бы невозможен. В качестве благодарности Владимир Ильич заключил Брестский мир и передал Германии почти половину европейской части страны, умудряясь при этом интриговать против Берлина, дабы окончательно не потерять власть в стране, расколовшейся на несколько непримиримых лагерей. Но как бы там ни было, а 2 мая 1918 года линейный крейсер «Гебен» встал на рейд города русской славы и главной военно–морской базы Черноморского флота — Севастополя. Рядом дымили из своих давно не окрашенных труб его старые соперники — все пять броненосцев эскадры России.

Казалось — вот он, триумф! А уже через несколько месяцев так же бесславно падет другая империя — германская!

Не выдержав удавки британской морской блокады и колоссального напряжения сил, немцы пошли на подписание перемирия. Одним из его условий была сдача союзникам Флота Открытого Моря. Наступало время позора для страны и ее флота

Прошедший докование «Гебен» после подписания 1 ноября 1918 года перемирия между Турцией и Антантой был проведен в Стению, где немецкий экипаж покинул корабль. Под охраной английских и греческих эсминцев легендарный линейный крейсер покорно ждал своей участи. После ухода конвоиров о «Гебене» забыли на долгие годы.

Лишь в 1925 году турецкое правительство купило в Германии плавучий док для проведения капитального ремонта корабля. В декабре 1926 года «Явуз Султан Селим» привели в порт Измит, где при помощи специалистов французской фирмы «Пено Сент–Назер» (строившей позднее лайнер «Нормандия») осуществили ремонт.

В марте 1930 года корабль вошел в строй турецкого флота и на долгое время стал почетным стражем Проливов. В1936 году его переименовали в «Явуз», а в 1941 году усилили зенитное вооружение — турки опасались налетов советской авиации. Линейный крейсер с 1948 года в море уже не выходил, являясь украшением Измита и живым воплощением эпохи давно ушедшей войны.

14 ноября 1954 года ветерана освободили от почетного бремени и продали на слом Корабль перевели в Гельджук, где он благополучно простоял еще». 15 лет! Затем началась совсем уже темная история. Одни документы и историки свидетель–ствуют о желании Германии приобрести легендарный крейсер и сделать его памятником Это был бы раритет! В мире не осталось ни одного боевого корабля той славной эпохи, когда создавались подобные шедевры кораблестроения. Но турки немцам отказали! То ли цена в полтора миллиона марок оказалась малой за корабль, которому исполнилось 60 лет, то ли… Впрочем, по другой версии, именно Стамбул предложил «Явуз» немцам, но те, боясь обвинений в реваншизме, деликатно отклонили предложение.

В 1970 году невостребованный линейный крейсер повторно определили на слом В 1976 году «Гебен–Явуз», так много сделавший для Германии и Турции в их противостоянии с государствами Антанты, был окончательно разобран, оставив о себе лишь скандальную память как о корабле, способствовавшем вступлению Турции в войну против России. Но флот России так и не победившем!

ЛАЙНЕР «НОРМАНДИЯ»

Роскошь плавучего Версаля

Да откройте же кингстоны, адмирал!

В. И. Юркевич

Там где широкая река многочисленных автомобилей и тысяч прохожих с Бродвея встречается с таким же, не менее полноводным потоком 12–й авеню, у края перекрестка стоял непримечательный коричневый «бьюик». Нависая над автомобилем, вращался сияющий огнями хрустальный глобус рекламы компании «Бинго», и ее неоновый свет падал на лица двух респектабельных джентльменов на заднем сиденье машины. Мужчины вели неспешный диалог, стараясь выглядеть непринужденно и буднично. Однако разговор их для бурлящею суетой вечернего Нью–Йорка мог бы показаться странным

— Я отплываю завтра пароходом до Стокгольма, герр Людвиг. Советую вам подумать и взвесить любые возможные варианты предстоящего дела. В верхах рейха озабочены американским проектом У нас масса проблем с английскими авианосцами, а тут столь серьезный прецедент, — говорящий курил сигарету, наблюдая из‑под широкополой шляпы за бесконечным потоком машин.

— Прошу, оставьте, пожалуйста, ваши немецкие замашки! Какой, к дьяволу, «герр», мистер Стентон! Здесь не Фридрихштрассе и не ваш родной Гамбург. Кругом глаза и уши ФБР!

— О, вы изрядно напуганы, Людвиг. Все так плохо? — Стентон сдвинул шляпу на затылок. — Удивительный город этот Нью–Йорк. Настоящий вселенский хаос.

Собеседника в великолепном твидовом пальто разговор начинал раздражать:

— Поживите здесь с мое, и посмотрел бы я на вас. С декабря 1941 года, как только Штаты вступили в войну, все мы — немцы, итальянцы и даже испанцы — постоянно «на крючке» у здешних федералов. С нас не сводят глаз, и работать очень тяжело.

— Мой дорогой мистер Курт Людвиг (Стентон учел замечания), бросьте скулить. Японцы после 8 декабря (дата начала войны между Японией и США) в этой стране объявлены вне закона и живут, как индейцы, в резервациях. Не так ли? А вы жалуетесь на условия.

— Я не жалуюсь. Давайте вернемся к «Нормандии». Гигантский лайнер янки захватили 12 декабря, и сейчас корабль передали флоту. Об этом трубили все здешние газеты. Корабль мы можем увидеть хоть сейчас, если проедем по 50–й улице к причалу номер 88. Боюсь, это не имеет смысла, — смотреть там нечего. Изложенный вами план нейтрализации лайнера кажется мне сырым и непродуманным.

— Успокойтесь, господин Людвиг. План не мой. О нем меня просили уведомить всех наших агентов в Нью–Йорке в ведомстве адмирала Канариса. Я лишь эмиссар. Но переделка «Нормандии» в гигантский авианосец недопустима! Вы же понимаете! Кстати, как янки переименовали пароход? — Стентон снял шляпу, положив ее на колено, и, словно устраняясь от разговора, уставился вверх: вращающийся глобус «Бинго» обещал волшебное удовольствие от игры крикетными клюшками компании.

— Теперь это «Лафайет» — очень символичное имя. Кажется, этот французский генерал сражался с англичанами, когда американцы решили объявить свою независимость от метрополии в XVIII веке. В этой стране всегда придают значение подобным мелочам Что касается озабоченности абвера (разведки) ходом работ на судне, то мне они понятны. Впрочем, есть сведения, что «Лафайет» планируют переделать в транспорт, — Курт Людвиг несколько успокоился и даже стал небрежен в разговоре.

— В гигантский транспорт, господин Людвиг. Эта лохань сможет перебрасывать в Европу полноценную пехотную дивизию, укомплектованную тяжелым вооружением Кто ведет работы на судне? Очевидно, флот?

— Флот курирует процесс Занимаются подрядчики, в основном гражданские, — агент вспоминал свою недавнюю прогулку подле причала номер 88 компании «Френч–Лайн», пытаясь воскресить все детали.

Стентон очень заинтересовался последней фразой и, вновь надев шляпу, задал новый вопрос:

— У вас есть выход на рабочих? И нет ли среди них сочувствующих Германии?

Курт Людвиг задумался лишь на мгновение:

— Есть, мистер Стентон. Два итальянца — оба сварщики. Правда, эти ребята еще со второй волны эмиграции 1928 года, но назвать их патриотами Америки, боюсь, нельзя.

— Вот и отлично. Охрана «Лафайета» круглосуточная?

— Охрану ведет полиция. По ночам военные патрули. Но дело это не облегчает, — Людвиг взвешивал каждое слово, будто приказ об уничтожении огромного парохода категорически требовал исполнения в течении ближайшего часа.

— Какие проблемы опять? Неужели ФБР? —ирония Стентона пришлась собеседнику не по вкусу. Ответ оказался хлестким, как удар боксера:

— Уничтожать подобные корабли — это не разъезжать с поручениями из Берлина, мистер Стентон, — Курт выдержал паузу, смакуя результат словесного выпада, — требуются подготовленные люди, и не просто рабочие. Нужны специалисты по взрывчатке и люди, знающие устройство трюмов «Лафайета».

Стентон остался невозмутим Он покачал головой, посмотрел на часы и отчетливо проронил:

— Я понимаю. Вы правы, Курт. Где же мой водитель? У меня еще две встречи. А вы все же займитесь этим делом безотлагательно. Считайте мою просьбу отнюдь не пожеланием Прощайте, Людвиг!

Агент Курт Фредерик Людвиг примирительно кивнул и, пожелав Стентону счастливого пути, покинул «бьюик». Его ждали не менее срочные дела…

После этого памятного разговора прошло больше месяца Весь январь 1942 года Людвиг и его связной Отто Штайнер собирали всю необходимую информацию по колоссальному плавучему сооружению, стоящему у причала номер 88. Была налажена бесперебойная связь с Берлином, освещающая кипучую деятельность немецких агентов. Вопрос с итальянцами остался открытым: довериться им окончательно Курт Людвиг не рискнул, но кое–какие результаты, о которых не стыдно сообщить в верха, были достигнуты.

Предоставив подложные документы и представившись журналистом одной из бостонских газет, Штайнер смог купить карту–схему внутренних помещений «Лафайета» у инженера, занимавшегося перестройкой нижних палуб корабля. К концу января немцы предприняли беспрецедентный шаг оба агента, обвешавшись фотоаппаратами и набив карманы записными книжками, беспрепятственно проникли на палубу огромного лайнера и даже сделали несколько снимков. Дело оставалось за малым: найти исполнителей задуманной акции. О своих шагах Людвиг педантично докладывал в Берлин.

Наконец судьба свела двух агентов с неким испанцем — Алонсо Хорхе Арканадой, работавшим клепальщиком в трюмах «Лафайета». От прошлого этого человека немцы пришли в неописуемый восторг участвовавший в гражданской войне у себя на родине, он сражался на стороне мятежников генерала Франко и умудрился спасти германского пилота, сбитого республиканцами над Альхесирасом Тяжело раненный сам, он каким‑то чудом избежал расстрела, когда попал в плен. Его отчаянное мужество оценили захватившие пленника американские наемники из интербригады. Никто не знает, что творилось в душе бесшабашного испанца, но желание увидеть свою родину свободной от республиканцев и коммунистов он вдруг поменял на прелести западной демократии. Впрочем, Людвиг заметил главное в этом человеке: Арканада больше всего на свете любил деньги!

Тщательно перепроверив темное прошлое испанского авантюриста, германские агенты, посоветовавшись с Берлином, планируют уничтожение бывшей «Нормандии» на первые числа февраля 1942 года. Хорхе запросил за услугу 10 ООО долларов, пообещав вывести из строя гигантский корабль минимум на год–полтора Немцы снабдили испанца взрывчаткой и обеспечили ему прикрытие в случае провала. Сразу после взрыва лайнера Арканада отбывал в Мексику, где его уже ждали люди из абвера.

Некоторую нервозность вносило командование разведки, до конца не решившее, предпринимать акцию сейчас или подождать окончательного завершения работ на гигантском пароходе. Людвиг настаивал на скорейшем проведении операции, ссылаясь на широкие возможности завербованного испанца. К тому же американцы начали усиливать охрану объекта.

Возникла вынужденная пауза, и, пока в Берлине решали, агент назначил встречу Арканаде в одном из пабов 59–й улицы. Требовалось обговорить окончательные детали предстоящего дела и передать клепальщику необходимые инструкции. Договорились увидеться 9 февраля, сразу после окончания утренней смены рабочих причала номер 88.

Курт Людвиг брился, когда в дверь его квартиры позвонили. Ругая непрошеного гостя и вытирая лицо полотенцем, немец открыл дверь. На пороге стоял возбужденный, раскрасневшийся Отто Штайнер. Предчувствуя неладное, Курт, не здороваясь, втолкнул пришедшего в комнату, умышленно уронив полотенце за дверью. Нагнувшись, окинул взглядом лестничный проем и окно, ведущее на улицу.

Вошедший жадно глотал охлажденный оранжад, едва переводя дыхание:

— Курт, либо мы не все знаем, либо наш испанец опережает события, либо, — Штайнер поставил бутылку на стол и расстегнул пальто, — либо мы с тобой пешки в чужой игре!

Курт Людвиг был взволнован не меньше своего напарника, и, не понимая, о чем речь, продолжал молча стоять с полотенцем в руках. Наконец, собравшись с мыслями, Людвиг поинтересовался причиной такой бурной, эмоциональной тирады.

— Черт возьми, Курт, ты что, ничего не слышал? — Штайнер от волнения с трудом подбирал слова — «Нормандия» пылает, как пороховой склад! Там сейчас половина Нью–Йорка Зрелище неописуемое! Час назад пароход стал валиться на левый борт. Его тушат и с пирса и с пожарных буксиров, людей прорва, там уже суетятся военные и сотни журналистов! Ты что‑нибудь понимаешь, Курт?

Разумеется, германский агент Курт Фредерик Людвиг ровным счетом ничего не понимал. В большом смятении, все что он мог сделать, это в назначенный час отправиться на рандеву с испанцем.

Людвиг прождал больше трех часов, слушая разговоры завсегдатаев паба о катастрофе, случившейся у причала номер 88. Немец терпеливо ждал, попивая крепкий кофе и пытаясь сложить цельную картину из обрывков тех фраз, которыми перекидывались посетители. Наконец, окончательно убедившись в тщетности ожидания Арканады, встревоженный Людвиг направился к выходу. За барной стойкой в проеме большого овального окна открывались небоскребы Нью- Йорка, затянутые пеленой серо–черного дыма. Ветер гнал его с Гудзона — оттуда, где уже больше восьми часов пылала «Нормандия» — самый знаменитый и быстроходный лайнер Франции и, пожалуй, красивейший пассажирский пароход мира...

С окончанием Первой мировой войны Германия лишилась своего некогда могучего военного флота, но не прекратила борьбу за обладание призом за скорость больших пассажирских пароходов — Голубой лентой Атлантики.

В конце 20–х — начале 30–х годов прошлого века мир охватил экономический кризис, получивший в США мет–кое название «великой депрессии». И когда французские и британские трансатлантические лайнеры застряли в портах, парализованные последствиями «неравномерного развития мировой экономики» (по К. Марксу), немецкие предприниматели решились на дерзновенный шаг. Германия была обложена репарациями (выплатами победителям); казна почти пуста; стоимость одной буханки хлеба доходила в условиях инфляции до одного миллиона марок, и германский рабочий мог позволить себе, принеся домой скудное пропитание, раскошелиться на пачку сигарет. На этом месячный заработок заканчивался!

Но далеко за океаном, на другом континенте, простирались сказочно богатые Соединенные Штаты Америки. И зная, сколь высоко котируются германские суда на мировом рынке, немецкие судовладельцы обратились к американским финансистам с предложением сотрудничества. Подсчитав возможные дивиденды и оценив степень риска, те не отказали! Так при содействии заокеанских капиталов возникли два совместных американо–германских консорциума: «Норддойчер Ллойд—Америкэн мейл компании» и «Гамбург—Америка — ЮС лайн». Остальное было делом времени и техники.

В середине 1920–х годов в Атлантике безраздельно властвовали лайнеры «Мавритания» и «Аквитания», принадлежавшие знаменитой британской компании «Кунард Лайн». Печальная судьба постигла еще один, последний пароход из этой серии: в 1915 году «Лузитания» не смогла избежать попаданий германских торпед в Средиземном море.

«Мавританию» и «Аквитанию» подвергли кардинальной модернизации, переведя их с угля на жидкое топливо. Разумеется, подобные улучшения благотворно сказались на всеобщих любимцах публики по обе стороны Атлантического океана. Так, «Маври» смогла развить скорость 26 узлов (около 48 км/ч), пройдя из Нью–Йорка в Шербур за 5 суток 1 час 49 минут. Это был рекорд! Обыватели, требующие после войны развлечений, удовольствия и сенсаций, рукоплескали. Однако немцы уже готовили сюрприз, и на просторы океана скоро выйдут невероятные морские скороходы! Настоящие возмутители английского спокойствия. И вот 15 и 16 августа 1928 года, в присутствии президента Германии Гинденбурга, на воду сошли два великолепных лайнера: «Европа» и «Бремен». Похожие друг на друга как две капли воды, новые германские спринтеры поражали воображение обводами корпусов и необычайным комфортом для всех (!) классов пассажиров. Были тут и горячий душ в каждой каюте, и коллекции лучших итальянских и французских вин, и ставший обязательным гидроплан, запускаемый с трансатлантика за 600 миль до порта Таким образом, почта прибывала на место раньше лайнера почти на сутки.

Немцы постарались — американцы профинансировали! И хотя во время достройки на «Европе» вспыхнул пожар и его ввод в строй затянулся еще на год, всем стало ясно, что и один «Бремен» свергнет могучего кунардовского конкурента Золотое время «Мавритании» уходило навсегда.

Выйдя на просторы Атлантики, «Бремен» не просто установил новый рекорд — он поверг мир в шок! Его результаты: 4 суток 17 часов и 42 минуты при фантастической скорости 28 узлов (52 км/ч) не оставляли ни малейшего шанса британцам. Все, что мог сделать капитан «Мавритании» Мак Нейл, — это поздравить своего коллегу капитана Цигенбаума с отличным результатом. Правда, «Маври» улучшила свой собственный рекорд на четыре с половиной часа, но «Бремен» был непреступен, как средневековая крепость Тевтонского ордена, и уже в следующем рейсе пошел на побитие своего результата Когда к фавориту присоединилась восстановленная после пожара «Европа», в Англии всерьез забили тревогу! Теперь сердца падких на сенсацию любителей «океанских гонок» и потенциальных пассажиров были отданы германским скороходам. И хотя истинные ценители удовольствия остались верны лайнерам Кунарда и французскому морскому экспрессу «Иль де Франс», требовалось что‑то предпринять. Ситуация с мировым кризисом, охватившим все отрасли промышленности, включая судостроение, продолжала усугубляться. И все же первыми в себе нашли силы ответить на «немецкий вызов» не смирившиеся с положением дел французы.

К моменту триумфа германских трансатлантиков Франция имела в своем арсенале великолепный лайнер. Это был один из самых знаменитых пароходов мира — «Иль де Франс».

Спущенный на воду в 1927 году в Сен–Назере, он сразу завоевал сердца миллионов людей. За роскошь своих салонов лайнер получил неофициальный титул «Рю де ля Пэ» океана — по названию известной своими дорогими магазинами и отелями парижской улицы. Огромный плавучий дворец (длина 241 м, ширина 28 м) мог на равных соперничать с германскими претендентами во всем Кроме, разумеется, скорости. За свою долгую карьеру — с 1927 по 1959 год — он 620 раз совершал рейсы на линии Гавр — Нью–Йорк. И ни разу не пустовала ни одна из его 1345 пассажирских, в основном двухместных, кают. Приключения же «Иль де Франса» в годы Второй мировой войны достойны пера романиста. Пароход стал знаменитым сразу — с первого рейса. На его палубе пел свои песни известный французский шансонье Морис Шевалье, после которого играл Шопена и Листа виртуоз рояля Падеревский. Гостями парохода, названного в честь провинции, где расположена столица Франции, в разные годы были Тосканини и Шаляпин. Неописуемый восторг вызвала легендарная русская балерина Анна Павлова, танцевавшая «Умирающего лебедя» прямо под открытым небом, над океанской бездной. Ради подобного спектакля капитан изменил курс, поставив «Иль де Франс» по ветру, чтобы уменьшить качку. Широко известный как «Ковчег знаменитостей», прошедший всю Вторую мировую войну, — «Иль де Франс» снискал заслуженную любовь своих горячих поклонников.

Пароход с уникальной судьбой и в послевоенное время вышел на свой рабочий пост. 26 июля 1956 года лайнер отличился при спасении другого парохода — итальянского «Андреа Дориа», столкнувшегося в океане со шведским грузопассажирским «Стокгольмом». Тогда «Иль де Франс» стал подлинным спасителем для сотен пассажиров итальянского корабля. Но в 1928 году перед французскими кораблестроителями остро встал вопрос недостатка скорости гиганта. Особенно на фоне немецких достижений.

На Апеннинском полуострове, в южной и амбициозной Италии, пришедшие к власти фашисты во главе с Бенито Муссолини тоже времени зря не теряли. В 1932 году в Атлантику вышли два блистательных океанских спринтера: «Рекс» и «Конте ди Савойя». Несмотря на массу недоделок и производственных дефектов, «Рекс» незамедлительно отобрал у германцев Голубую ленту, превысив скорость чемпиона — «Бремена» на целый узел. И в подобных условиях французы наконец‑то решились дать противнику бой!

Как это ни парадоксально, но в создании нового суперлайнера французам помогли русские и главные конкуренты — немцы. В 1928 году на работу в компанию «Пено» устроился консультантом талантливый русский инженер–судостроитель Владимир Иванович Юркевич. Бывший штабс–капитан российского корпуса корабельных инженеров, Юркевич не принял революции и вместе с семьей отправился на поиски лучшей жизни в Турцию.

Мусульманская страна приняла тогда первую волну российской белой эмиграции. Бывшие царские офицеры были вынуждены работать кельнерами и вышибалами, посудомойщиками и грузчиками. Не стал исключением и Юркевич, освоивший работу жестянщика и ремонтника велосипедов. Денег это почти не приносило, и семья едва сводила концы с концами. Позднее судьба забросила его во Францию. Богатый опыт и исключительные знания делали его одним из лучших специалистов в своей области в мире. Основным направлением Юркевича было проектирование корабельных корпусов. Еще перед Первой мировой войной он принял участие в разработке первых русских дредноутов типа «Севастополь» и линейных крейсеров «Бородино» и «Измаил». К сожалению, в условиях начавшихся в России революционных потрясений строительство последних двух кораблей было прекращено.

В 1915 году штабс–капитана Юркевича перевели в отдел подводного плавания Балтийского завода и назначили строителем лодок «Ерш» и «Форель». На предприятии им созданы 11 субмарин и разработан проект подводного минного заградителя флота, который получил лучшую оценку конкурсной комиссии Морского министерства и затем, в 1918 году, был принят к постройке. Но и тут свои коррективы внесла революция.

Имея огромный список удачных теоретических решений, воплощенных в жизнь, Владимир Иванович с подобным багажом как нельзя кстати оказался во Франции. Там он занимался проектированием яхт, и в 1928 году ему улыбнулась удача: он устроился на завод фирмы «Пено», которая являлась во Франции монопольным строителем всех крупных лайнеров для трансатлантической компании «Френч Лайн». Трудно сказать, кому повезло больше — Юркевичу или французам. Но одно не вызывает сомнений: талантливый русский инженер–эмигрант оказался в необходимом месте и в нужное время! Компания «Пено» как раз получила заказ на постройку лайнера–гиганта, который должен был стать «быстрее, больше и лучше» других. Под «другими» в первую очередь подразумевались немцы.

Будущий океанский экспресс задумывался с большим размахом: длина более 300 метров, валовая вместимости почти 80 тысяч регистровых тонн (объем пустого пространства корабля). Юркевич, решивший спроектировать корпус нового лайнера, сумел заинтересовать дирекцию компании. Закипела напряженная работа. Помимо Юркевича в создании нового трансатлантика принимала участие большая группа других специалистов–эмигрантов: В. П. Аршаулов, И. Ч. Бохановский, В. Э. Вержебский, художник А. Е. Яковлев. Кстати, все эти люди даже не получили французского гражданства, однако их талант и упорный труд обеспечили Франции грандиозный триумф.

Пока же было изготовлено 15 моделей корпуса, и тут пригодились немцы. Дело в том, что во Франции не нашлось бассейна, необходимого для проведения опытов, и талантливому конструктору пришлось ехать в Гамбург, к главным конкурентам. В «Пено» были не в восторге, но другого выхода не видели. Гамбургский опытовый бассейн являлся одним из лучших в Европе. И Юркевич с готовыми моделями пересек границу Германии.

Прежде чем избрали окончательную форму обводов корпуса будущего гиганта, в бассейне провели сотни испытаний всех 15 моделей, привезенных русским инженером В итоге лучшей оказалась именно та форма, которую отстаивал русский проектировщик. Начальный скептицизм инженеров «Пено» был сломлен! Окончательно «добили» французов немецкий доктор Форестер, конструировавший знаменитый трансатлантик «Фатерланд», и заведующий бассейном доктор Кемпф, известный беспристрастностью своих заключений, который с горечью воскликнул:

— Подумайте, если бы наш «Бремен» имел ту же форму, он дал бы на целый узел больше!

Наконец 26 января 1931 года на стапеле верфи компании «Пено» в Сен–Назере был заложен новый огромный корабль, ставший впоследствии национальным символом и гордостью Франции. В условиях кризиса тысячи людей получили работу, и эта работа закипела с невиданной быстротой. Уже в октябре 1932 года изящный корпус колосса длиной 314 метров был спущен на воду. Грандиозная махина плавно соскользнула со стапелей под аплодисменты десятков тысяч зрителей и высокопоставленных гостей во главе с президентом республики А. Лебреном. Путь к родной стихии длился всего 7 секунд, и, когда судно вошло в воду, на берег устремилась многометровая волна, накрывшая сотни рабочих, полицейских и гостей. К счастью, купание под звуки национального гимна Франции окончилось для всех благополучно. Судно стали достраивать на плаву.

Благодаря прессе широкая общественность узнала, что уникальные обводы корпуса нового трансатлантика проектировались мало кому известным на Западе русским эмигрантом В. И. Юркевичем. Своим проектом инженер открыл новую страницу в гражданском судостроении. Стоявшие на лайнере трехлопастные винты создавались также россиянином — инженером А.М. Петровым. Забегая вперед, отметим: их конструкция оказалась неудачной, вызывая на больших оборотах турбины высокую вибрацию.

Пока корабль стоял у достроечной стенки, возник вопрос о его названии. Имя будущего покорителя океана обсуждалось на самом высоком уровне, и вопрос затронул все слои французской общественности. Большую шумиху по этому поводу подняла пресса. Прежде всего напрашивалось название «Париж», но такой пароход уже бороздил океанские просторы (позднее он пострадал от сильного пожара). Тогда остановились на знаменитом для французов названии одной из древнейших провинций страны — Нормандии. Именно отсюда в 1066 году герцог Вильгельм начал свой удачный поход на Англию. Правда, «ответом» немцам здесь и не пахло, скорее вызов бросался англичанам, но… звучало красиво! Газеты и тут не остались в стороне: спор о частице «ля» или «ле» перед названием корабля длился несколько месяцев, причем на первом варианте настаивали французские коммунисты и социалисты, на втором — демократы. Однако, несмотря на дискуссии, главное случилось! Великий корабль не только родился, но и получил по–настоящему гордое имя.

Лайнер стал исключительным событием в жизни Франции. Его имя было у всех на устах! В 1935 году постройка завершилась. «Плавающая столица Франции» была готова к первому рейсу. Разумеется, без прессы не обошлось и здесь, и некоторые журналисты окрестили «Нормандию» «плавучим долгом». В условиях экономического кризиса постройка корабля обошлась компании и правительству в астрономическую сумму — 59 миллионов долларов. Это сейчас голливудский блокбастер «Троя» с Б. Питтом в главной роли стоит 180 миллионов «зеленых», и это никого не удивляет. Но по курсу тех лет, да еще с учетом того, что нынешние американские деньги, в отличие от валюты тех лет, не подкреплены золотом, сумма, выплаченная за трансатлантик, просто гигантская. Хотя, по сегодняшним меркам, за современные 59 миллионов не удалось бы даже оснастить каюты первого класса «Нормандии».

Еще до начала эксплуатации лайнера одна из парижских газет выпустила интересную иллюстрацию: трансатлантик, поставленный на корму, устремляет свой летящий форштевень в небо. Рядом, для сравнения, возвышается символ Парижа — Эйфелева башня. Высота обоих творений человеческого гения разная: башня уступает «Нормандии» несколько метров! При валовой вместимости 83 тысячи тонн «Нормандия» оказалась первым в мире турбоэлектроходом–трансатлантиком с мощностью двигателей 160 тысяч л. с! Судов с подобной энергетической установкой на тот момент в мире существовало очень мало, и наиболее известные из них — это американские авианосцы «Лексингтон» и «Саратога». Разумеется, они относились к кораблям специальной военной постройки. Их машины выдавали чудовищную мощность — 180 тысяч л. с! Но это были не лайнеры.

«Нормандия» принимала на борт 1972 пассажира, которых обслуживали 1300 членов экипажа. Поражали воображение невероятная роскошь салонов и обводы корпуса корабля. Последние были просто идеальны с точки зрения гидро- и аэродинамики. Юркевич, без преувеличения, спроектировал гигантскую яхту! Не давал усомниться в этом и дизайн надстроек все швартовые устройства на палубе бака (носовой части корабля) были прикрыты декоративным спойлером, получившим название «китовая спина». Корма трансатлантика вообще не имела аналогов. Надстройки спускались к ней подобно гигантским террасам, а сам обрез был изящно закруглен и лаконичен. Проектировал этот корабельный изыск французский художник и архитектор Альберт Себилл. Подобная форма кормы позволяла также проводить замену руля без установки судна в док. Кстати, террасирование палуб станет обязательным атрибутом для современных круизных лайнеров и супердорогих яхт. «Нормандия» несла 11 палуб, связанных между собой десятком лифтов и грузовых подъемников для автомобилей. Окрашенная в черный цвет, с белыми надстройками и красными трубами, «гигантская яхта» завораживала своей красотой и величием Это была скорость, отлитая в металле!

Весь мир замер в ожидании первого рейса. Особенно нервничали итальянцы, чей «Реко не знал себе равных по скорости и безраздельно владел Голубой лентой. Французы беспокоились не меньше. Их «Нормандия» — первая серьезная попытка оспорить пальму первенства у конкурентов и сделать Атлантику «французским озером».

Теперь трудно передать те чувства, что овладевали человеком, сумевшим прикоснуться к этому невиданному великолепию во время его пребывания на палубе грандиозного сооружения под названием «Нормандия». Газеты не зря окрестили лайнер «плавающим Версалем». Упомянутый дворец во многом уступал убранству огромного трансатлантика. Так, обеденный салон для пассажиров первого класса размерами 90 на 13 метров был на 16 метров длиннее знаменитого Зеркального зала в Версале. Поражающий воображение зал «Нормандии» был рассчитан на 700 мест и оформлен картинами в стиле ар–деко. Ф. И. Шаляпин признавался, что так изысканно, как на «Нормандии», он не обедал даже в лучших ресторанах Европы. Что и неудивительно. И главный зал, и все три ресторана «Нормандии» курировал шеф–повар Гастон Марен. К услугам обитателей парохода было меню из семидесяти блюд. Впервые на трансатлантиках зарплата ведущего кулинара была равна сумме, которую получал еще один человек — сам капитан.

На французском пароходе издавалась собственная утренняя газета— «Ля Атлантик». Она раздавалась в каютах или отдыхающим в шезлонгах на солнечной палубе (самой верхней из 11 палуб). Следил за этим первый стюард корабля Бартелло, некогда известный балетный танцовщик труппы С. П. Дягилева.

Для богачей на «Нормандии» имелись апартаменты с четырьмя спальнями, гостиной, столовой, четырьмя ванными комнатами и даже с изолированной площадкой для прогулок на открытой палубе. На лайнере были оранжереи, зимний сад, несколько торговых центров, молельные помещения на любой вкус, спортзалы, библиотека на 4 тысячи книг, рестораны, турецкие бани и сауны, салон красоты, каюты для кошек и собак, размещенные в третьей дымовой трубе, и даже площадка для стрельбы по тарелочкам. Это занятие очень любил знаменитый писатель Антуан де Сент–Экзюпери, часто путешествовавший на «плавающем Версале».

О роскоши корабля оставили свои воспоминания и два российских литератора — Илья Ильф и Евгений Петров: «Мы отправились осматривать пароход, на котором плыли в Америку. Первый класс — это и есть «Нормандия». Он занимает по меньшей мере девять десятых всего парохода. Все громадно в первом классе: и палубы для прогулок, и рестораны, и салоны для курения, и салоны для игр в карты, и специальные дамские салоны, и оранжереи, где толстенькие французские воробьи прыгают на стеклянных ветвях, а с потолка свисают сотни орхидей, и театр на четыреста мест, и бассейн для купания с водой, подсвеченной зелеными лампами, и торговая площадь с универмагом, и спортивные залы, и ковер в самом главном салоне весом 30 пудов (480 кг)». Разумеется, все это не могло не восхищать.

Наконец была объявлена дата первого рейса — 29 мая 1935 года. Специальный поезд доставил в Гавр, откуда уходил лайнер, балетную труппу парижской Гранд–Опера, чтобы на прощание дать концерт в роскошном салоне исполина Несмотря на то что в первом рейсе приняли участие всего 1013 пассажиров (цена билета в первый класс составляла 4 тысячи франков — зарплата рабочего за пять месяцев), «Нормандия» без проблем преодолела 3192 морские мили (5912 км) до Нью- Йорка со средней скоростью 29,68 узла (55 км/ч) за четверо суток, 11 часов и 33 минуты.

В первом рейсе лайнера супруги Юркевичи плыли как частные лица в каюте первого класса, причем компания потратилась на скидку в 50 процентов от стоимости билета в один конец только Владимиру Ивановичу. Обратный путь чета совершила на знаменитом трансатлантике «Иль де Франс». В порту Нью–Йорка гигантский пароход ожидали около 100 тысяч встречающих, наслышанных о красоте и мощи нового покорителя океана. Над «Нормандией» кружил самолет, с борта которого через усилитель гремела «Марсельеза» (гимн Франции). Портовые буксиры и пожарные катера вздымали в небо струи воды, встречая французского великана ревом сирен и рукоплесканиями экипажей. Величественный колосс медленно, с достоинством, прошел к специально углубленному пирсу номер 88 (осадка корабля составляла более 11 м) и бросил якоря у причала «Френч Лайн». Нос лайнера, словно огромная стрела, показывал на Мидлтаун — центральную часть Манхэттена. Тут же проходила автострада, и тысячи автомобилей клаксонами приветствовали пришвартовавшийся пароход. Мэр Нью–Йорка мистер Гардиа, потрясенный размерами колосса, высказался кратко: «Когда‑то Франция подарила нам статую Свободы, теперь к нам в гости пришел сам Париж!»

Покорив сердца американцев, «плавучий Версаль» отправился в обратный путь. Теперь «Нормандия» шла на рекорд! Путь до Гавра был проделан за 4 суток, 3 часа и 5 минут со скоростью 30,36 узла (56,2 км/ч). Словоохотливые итальянцы на этот раз промолчали. Немцы просто ахнули — их рекорд был превзойден на 10 часов и 53 минуты! «Нормандия» сразу стала «королевой Атлантики», вздев на мачте Голубую ленту — эмблему рекордсмена, отобранную у германского «Бремена» и итальянского «Рекса». Это был национальный триумф франции! И, конечно, для многих людей лайнер стал символом «красивой жизни» и предметом разговоров, вплоть до начала Второй мировой войны. Но даже лишившись Голубой ленты, отобранной английскими скороходами позднее, лайнер с первых своих рейсов не просто вошел в историю — он стал легендарным!

Несмотря на экономический кризис, «Нормандия» только за первый год эксплуатации принесла своим владельцам 200 тысяч фунтов стерлингов чистой прибыли. Билеты на скоростной «плавающий дворец» раскупались с невероятной быстротой даже при баснословных ценах. Помимо рекорда скорости «Нормандии» принадлежало и другое достижение. Почти пять лет, до появления английского лайнера «Куин Элизабет», французский корабль являлся самым большим в мире. И хотя на предельных оборотах машин гигант испытывал значительную вибрацию (впоследствии его трехлопастные винты заменят на четырехлопастные), плавание на нем было настоящим удовольствием Могучий океан получил достойного соперника.

Все те же Ильф и Петров в своей книге «Одноэтажная Америка» так описывают поведение «Нормандии» в штормовом океане: ««Нормандия» раскачивалась медленно и важно. Она шла, почти не уменьшив хода, уверенно расшвыривая высокие волны, которые лезли на нее со всех сторон, и только иногда отвешивала океану равномерные поклоны. Это не было борьбой мизерного создания человеческих рук с разбушевавшейся стихией. Это была схватка равного с равным». Не меньшее восхищение пароходом высказали писатель И. Эренбург и прославленные советские летчики В. Чкалов, Г. Байдуков и А. Беляев, возвращавшиеся на лайнере в Европу после своего рекордного перелета из России в Америку.

Удивителен был ход судна. Юркевич спроектировал подводную часть корпуса так, что корабль словно скользил по водной глади, почти не образуя волн! И это при валовой вместимости 83 тысячи тонн! Упомянул о знаменитом корабле и художник Юрий Анненков, эмигрировавший из России во Францию и знакомый с большинством писателей, художников и политических деятелей постреволюционной России. В своей книге «Дневник моих встреч» художник описывает проводы известного писателя Бориса Пильняка в США «Пильняк уезжал на новом пароходе «Нормандия», только что побившем все имевшиеся до того рекорды скорости. Этим успехом «Нормандия» была обязана аквадинамической линии киля, изобретенной русским инженером — кораблестроителем Юркевичем, личным другом Евгения Замятина, у которого я раз или два встречался с Юркевичем Меня очень интересовала «Нормандия», и я поехал провожать Пильняка в Гавр. Пароход по тому времени имел действительно весьма величественный вид, и мы стали его осматривать во всех доступных нам подробностях. Аквадинамического киля, конечно, мы не видели. Но чрезвычайный комфорт кают, роскошь салонов, простор палуб произвели на нас очень сильное впечатление. Одна неожиданная деталь нас особенно удивила: салоны были мастерски расписаны… русским художником Александром Яковлевым. Осмотр парохода, и в особенности яковлевских фресок, был настолько интересен и затянулся довольно долго…»

Действительно изящный и величественный корабль не мог не восхищать. Но по другую сторону Ла–Манша, в Англии, росло острое желание свергнуть «стального французского триумфатора». И амбиции англичан были более чем понятны.

1930–е годы явились пиком трансатлантического судоходства, Авиация, особенно гражданская, делала тогда еще робкие шаги в освоении воздушных трасс и била рекорды дальности и высоты. Разумеется, самолеты того времени не могли обеспечить пассажиров таким уровнем комфорта и безопасности, как огромные пароходы. Просторы Атлантики бороздили настоящие плавучие города. Ими гордились, их обожали и боготворили. Лайнеры воплощали в себе самые передовые достижения научно–технического прогресса и являлись символами государств, которые их создали.

Водная дорога из Европы в Америку перед Второй мировой войной напоминала загруженный автобан. Гигантские стремительные лайнеры ходили с точностью и частотой курьерских поездов, и каждый из них имел своих почитателей. Немцы восхищались «Европой» и «Бременом», итальянцы — «Рексом» и «Конте ди Савойей». В океане кунардовские «Аквитания» и «Мавритания» приветствовали гудками шедшие навстречу «Иль де Франс» и «Нормандию». Последняя стала подлинной жемчужиной в этом ожерелье шедевров кораблестроения. Сравниться с ней не мог никто, и только с появлением британского парохода «Куин Мэри» («Королева Мэри») «Нормандия» получила достойного конкурента и соперника. Все предвоенные годы прошли под знаком борьбы за первенство между этими кораблями. Даже опытные специалисты не могли отдать предпочтение ни одному из трансатлантиков. Лайнеры были практически одинаковы по размерам, мощности, уровню комфорта и настолько удачно дополняли друг друга, что один датский журналист, которого попросили сказать, чем отличается «Нормандия» от английской «Королевы», ответил:

— Французы построили отель и вокруг него соорудили судно, а англичане создали судно, а внутри него оборудовали отель.

Пиком перевозок через океан стали три последних предвоенных года: с 1936 до 1939–го. В Германии к власти пришли нацисты, и в 1936 году Гитлер решил удивить мир размахом Олимпийских игр, проходивших в Берлине. Уже тогда в Европе чувствовалась напряженность: спортивные празднества немцы превратили в демонстрацию превосходства арийской нации над остальным миром.

После захвата Чехословакии в 1939 году сотни тысяч жителей Европы в предчувствии скорой войны заполнили палубы океанских экспрессов. Люди торопились в Америку. И мостом между треволнениями и неопределенностью Старого континента и спокойной и сытой жизнью Нового Света в очередной раз стали великолепные морские гиганты. 1939 год для «Нормандии» оказался удачным. До августа знаменитый турбоэлектроход совершил 139 рейсов и перевез 133 170 пассажиров.

23 августа лайнер вышел из Гавра и 28 числа бросил якорь на своем привычном месте — у причала номер 88 компании «Френч Лайн». Обратный путь капитан корабля Р. Пунье планировал начать по графику, в последний день лета Но из Европы непрерывным потоком шли тревожные вести, и к вечеру 1 сентября стало понятно — случилось непоправимое. Германия вторглась в Польшу!

По приказу президента США Франклина Рузвельта все лайнеры, находившиеся в Нью–Йорке, были задержаны на неопределенный срок. В компании с «Нормандией» оказались английская «Аквитания» и германский «Бремен». И если первые были задержаны до прояснения обстановки в Европе, то последний скороход — с явным умыслом США четко определились, кого будут поддерживать в наступающей мировой войне, и попытались сделать все возможное для устранения будущих потенциальных противников. Агенты ФБР и портовые власти устроили досмотр германского лайнера, а затем тренировочный спуск на воду шлюпок. Пока американцы «третировали» немцев, к месту событий срочно выдвигался британский тяжелый крейсер «Бервик».

Каким‑то чудом германскому лайнеру «Бремен» удалось выйти в море. Погасив все огни, трансатлантик развил максимальный ход и сразу оторвался от нежелательного спутника, «Бервик» исчез за кормой, а «Бремен», сбивая след, пересек за восемь дней Атлантику и, пройдя Датский пролив и обогнув Скандинавский полуостров, прибыл в~ советский порт Мурманск. СССР в войну пока не вступил, и два диктатора, Сталин и Гитлер, чем могли помогали друг другу. Пробыв в России несколько дней, капитан Аренс повел «Бремен» на родину. В Северном море гигант оказался обнаруженным английской подводной лодкой, которая, однако, не получила приказа атаковать пассажирские суда.

Знаменитому французскому трансатлантику газеты прочили великое военное будущее. Еще бы: при таких размерах его можно перестроить в самый большой авианосец в мире. При дооборудовании дополнительных мест «Нормандия» способна перевозить полнокровную пехотную дивизию (12–16 тысяч солдат). Газеты и журналы ежемесячно публиковали самые невероятные проекты и различные предложения. Тем временем из экипажа «Нормандии» в 1400 человек на борту для поддержания порядка осталось всего 115. Французы спешили на родину, к семьям и родным, туда, где полыхало зарево страшной войны. Все это время не спускала глаз с парохода и германская разведка, чьи агенты десятками проникали в США. Пока строились всяческие проекты, очень скоро, летом 1940 года, Франция капитулировала!

Марионеточное правительство Виши (города, где размещался французский кабинет, лояльный нацистам) потребовало немедленно вернуть лайнер. Что за этим требованием могли стоять немцы, никто не сомневался. К этому моменту Рузвельт более четко определился со своими политическими пристрастиями. Даже не вступив в войну с Германией, американцы, отдав пароход, рисковали испортить отношения со стратегическим союзником — Великобританией. Теперь вопрос — «что делать с пароходом дальше» — не стоял!

12 декабря 1941 года «Нормандия» была официально конфискована и на ней подняли звездно–полосатый флаг. Помня о старой дружбе с Францией, корабль переименовали в «Лафайет». Имя этого французского генерала, сражавшегося когда‑то за независимость США, было известно всему миру. То самое будущее, о котором трезвонили американские газеты, началось с кардинальной перестройки огромного лайнера. От идеи авианосца отказались и решили переоборудовать «Лафайет» в супертранспорт на 10 тысяч мест с полным арсеналом и продовольственными складами. Процесс был не слишком трудоемким, и делать все решили прямо возле причала номер 88, благо французские суда теперь туда не приходили. Работа спорилась! Надо знать американцев: сказали — сделали.

Ежедневно на палубе «Нормандии» копошились тысячи рабочих. Велась разборка всей небывалой роскоши. Убирали ясеневую мебель, снимали хрустальные богемские люстры, дубовый паркет меняли на невзрачный серый линолеум. О ходе реконструкции знали и в Вашингтоне, и, разумеется, в Берлине. До «великого военного будущего» оставался один шаг.

Работа кипела вовсю, когда 9 февраля 1941 года в 14 часов 30 минут в центральном салоне (том самом, превышающем своими размерами зал Версаля) неожиданно вспыхнул пожар. Здесь были свалены 1100 тюков с капковыми спасательными поясами. При ведущейся на судне реконструкции пищи для огня было достаточно. Мгновенно занялись отделка, неубранная мебель и ковры. По длинным коридорам гулял сквозняк, и огонь моментально достиг шлюпочной палубы, где, подхваченный северо–западным ветром, перекинулся на капитанский мостик и палубу для прогулок.

Особой паники не было, и первые пожарные машины появились на причале номер 88 буквально через 12 минут. Мощные струи воды из брандспойтов ударили со стороны берега. Еще более мощные потоки обдали вспыхнувший лайнер с подошедших пожарных катеров. Густые облака серо–черного дыма затянули причал и потянулись к центру Нью–Йорка. Ветер не унимался, и разбушевавшаяся огненная стихия продолжала свое наступление.

В ходе тушения выяснилась малоприятная деталь: разъемы французских гидрантов не подходили под американский стандарт, что делало невозможным борьбу с огнем на самом пароходе. В спешке не закрыли часть иллюминаторов и завалили строительным мусором шпигаты (сливные отверстия). Катера лили воду беспрерывно, и та, скапливаясь, заполняла помещения левого борта.

Уже через час гигант стал заметно крениться. К месту событий прибыл руководитель спасательной операции адмирал Эндрюс «Нормандию–Лафайет» успели покинуть более 2 тысяч человек, но около 200 рабочих оказались отрезанными на носу корабля стеной огня. Пока их снимали с помощью пожарных лестниц, катера и буксиры продолжали заливать обреченный пароход тысячами тонн воды. Попытка привести в действие помпы и насосы ничего не дала: их забил мусор, а вскоре отключилось электричество.

К 21 часу 30 минутам крен достиг 17 градусов, а через 2 часа стал угрожающим — 40 градусов. Несостоявшийся военный транспорт терял остойчивость!

10 февраля в 2 часа 39 минут потоки грязной воды и жидкого ила со дна Гудзона хлынули через десятки открытых иллюминаторов во внутренние помещения самого дорогого судна в мире. Начиналась агония! Буквально сразу к месту трагедии примчался взволнованный Юркевич. Конструктор жил и работал в США с 1938 года, и страшная новость привела его к любимому детищу. Позади взволнованного русского стоял капитан Пунье.

— Пустите нас на лайнер, мы знаем систему переборок и можем открыть клинкеты и кингстоны, — кричал Юркевич Эндрюсу, — адмирал, торопитесь! Корабль нужно затопить на ровном киле (без крена)! Да откройте же кингстоны!

Однако Эндрюс был непоколебим.

— Мы знаем свое дело не хуже французов, — высокомерно отвечал янки.

Тут же, на месте событий, он решил дать интервью наседающим газетчикам:

— 128 человек получили сильные ожоги и 92 из них, попавшие в госпиталь, по всей вероятности, умрут, — сообщил Эндрюс и, оценив эффект от сказанного, продолжил: — Один газорезчик срезал с колонны канделябр в главном салоне, и искры из‑под его резака случайно попали на груду капковых жилетов. Капок очень горюч, поэтому огонь и распространился так быстро по палубе, заваленной поясами. Подозрений на диверсию нет!

Продолжавшего что‑то кричать Юркевича даже не пропустили за линию оцепления! Едва журналисты окончили записывать речь «главного спасателя», как послышался жуткий треск: рвались пеньковые канаты толщиной в две человеческие руки, связывавшие «Нормандию» с причалом номер 88. Корабль еще мог терпеть огонь, но вылитые на него 100 тысяч тонн воды были ему не под силу. Перепуганный Эндрюс вспомнил о кингстонах, но… Поздно! Измученный лайнер повалился на левый борт, подобно морскому гигантскому чудовищу. Толпа в ужасе отпрянула. Нос колосса сразу лег на каменный грунт, но корма» своими винтами диаметром более 7 метров и весом по 24 тонны каждый, подрубила сваи причала, и падающий лайнер увлек за собой огромный кусок пристани компании «Френч Лайн» — Из отверстий поврежденного титана били струи воды и горячего пара, кругом кричали люди, а суетившиеся репортеры щелкали фотокамерами: на обломке вырванного причала едва не повис легковой «Форд» с истошно гудящим сигналом. Капитан Пунье закрыл лицо руками. Юркевич плакал…

В 1965 году, через год после смерти В. И. Юркевича, его жена О. В. Юркевич–Крестовская передала, согласно завещанию мужа, большое количество личных документов и дневников инженера в Центральный государственный архив народного хозяйства СССР. Среди этих уникальных бумаг есть записи, рассказывающие о встрече Юркевича с американскими журналистами. Пресс–конференция состоялась на следующий день после случившейся катастрофы. Разумеется, всех интересовал вопрос, как судно, имеющее репутацию непотопляемого, так быстро загорелось и опрокинулось. По обоим вопросам русский инженер дал предельно четкие и краткие ответы.

— Потому, — отвечал Юркевич, касаясь пожара, — что во время переделки были удалены некоторые водонепроницаемые переборки, и потому, что пожарная система корабля была отключена и даже частично разобрана. Большое количество свежей краски на борту также способствовало распространению огня.

Второй ответ лаконичен и обстоятелен:

— Судно перевернулось потому, что балластные отсеки двойного дна не были заполнены; слишком много воды было налито на верхние палубы и надстройку, и не был гарантирован ее быстрый сток.

Косвенно проектировщик корабля подтверждал официальную версию. Во всяком случае, последствий катастрофы. О причинах трагедии на тот момент поспешили согласиться с адмиралом Эндрюсом Уже 11 февраля 1942 года газета «Нью- Йорк геральд трибюн» подытожила: «Халатность сыграла на руку врагу с такой же эффективностью, как диверсия».

Лежащая с креном 80 градусов «Нормандия», так и не переименованная в «Лафайет», стала подлинным украшением города На проходящей рядом с причалом дороге приостанавливались автомобили, а по вечерам у места гибели парохода любили гулять горожане. «Нормандия», и полумертвая, продолжала приносить людям прибыль и удовольствие. Рядом с причалом «Френч Лайн» открылись киоски и сувенирные лавки. Фотографии лайнера, лежащего на боку, были не менее популярны, чем открытки с Сантой и Мики–Маусом. Особо ценились снимки, сделанные с самолета.

Пережившему душевную боль Юркевичу было не до сувениров. Он буквально сразу же начал тяжелую борьбу за свое многострадальное детище. Историк С. И. Белкин пишет: «Сразу же после гибели «Нормандии» Юркевич предложил американскому командованию план подъема корабля. Он предлагал закрыть все отверстия, находящиеся под водой, и начать откачивать воду, одновременно заполняя некоторые отсеки, расположенные над водой. В результате судно должно было подвсплыть, после чего его можно было бы установить точно посредине ковша (водного пространства между двумя причалами). После этого инженер предлагал откачать из‑под корпуса 7 — 8–футовый (2,5 м) слой грязи и ила Автор проекта рассчитывал, что все работы будут завершены в течение 6 — 8 месяцев. За свой план русский конструктор ручался и, надо признать, подобный оптимизм мог полностью себя оправдать. Но в Вашингтоне решили иначе».

По тем шагам, которые стало предпринимать американское командование, можно утверждать однозначно: интерес к полузатопленному кораблю был потерян окончательно, и в течение 22 месяцев рабочие и водолазы просто очищали акваторию Гудзона в районе причала номер 88 от ненужного металлического хлама. Но даже эта операция потребовала 3 миллиона долларов. Еще в 4 миллиона обошелся вывод из эксплуатации двух крупнейших пирсов. «Нормандию» буквально разбирали на месте, срезая мачты, трубы, палубы. Затем водолазы загерметизировали 356 иллюминаторов, и началась откачка 10 тысяч кубических метров ила и грязи. По ходу накладывали заплаты и устраняли течи. Наконец начали откачку воды и мощными лебедками стали оттаскивать корму из‑под обломков причала. Во время спрямления корпуса израненный лайнер пропорол себе нос Снова заплаты и борьба с водой. Тяжелая работа закончилась 15 сентября 1943 года, и, с креном 49 градусов, четыре мощных буксира потащили бывшую гордость Франции в сухой док.

Война близилась к концу. Американцы сказочно обогатились, и их ждал раздел флота побежденных Германии и Японии. Общественности и журналистам деликатно намекнули, что «Лафайет» при его размерах не пройдет Панамским каналом, и, следовательно, для ВМФ США интереса не представляет. И хотя в доке компании «Тодд шипярдс корпорейшн» в Бруклине корпус привели в порядок, судьба легендарного трансатлантика была предрешена.

Все это время не оставлял попыток предложить «Нормандию» кому‑нибудь из победителей неугомонный Юркевич. По его мнению, достаточно было 100 тысяч долларов, чтобы воскресить корабль, и в качестве авианосца он мог послужить в «новом гордом флоте» свободной Франции. С этой идеей конструктор обратился к французской диаспоре в Америке. Но нужной суммы собрать не удалось. Все было тщетно.

В 1946 году правительство США продало «Нормандию» фирме «Липсетт инкорпорейтед» по цене железного лома. «Плавучий дворец», некогда поражавший весь мир, был приобретен всего за 162 тысячи долларов!

29 ноября 1946 года в 7 часов 38 минут утра буксиры потащили обезображенный корпус корабля в Ньюарк. Даже это печальное зрелище постарались превратить в шоу. На берегу собралась многотысячная толпа, пришедшая попрощаться с колоссом, ставшим за эти годы одной из достопримечательностей Нью–Йорка. И, как всегда, не упускали своего шанса вездесущие журналисты. Вечером того же дня передовица «Нью–Йорк тайме» пестрела фотографиями последнего похода многострадального лайнера. Буксировку проводила фирма «Мезек тоунинг лайнз», и лоцман Т. Болл, руководивший работой, с сияющей улыбкой признался репортерам: «Несмотря на сильный ветер, «Нормандия» вела себя как настоящая леди и не доставила фирме «Мезек» никаких дополнительных треволнений».

Разделкой французского шедевра в течение восьми месяцев занимались 150 газорезчиков и крановщиков. Напомним, что строилась «Нормандия» три с половиной года, к ее созданию были привлечены 14 тысяч французских рабочих. Вот уж действительно, ломать — не строить. По меркантильным соображениям Вашингтон решил компенсировать Парижу моральный и материальный ущерб: верфи США передали французам 20 транспортных пароходов типа «Либерти» которые предприимчивый судостроитель Кайзер поставил на поток и выпускал их сотнями по цене в один миллион долларов за судно в течении всей войны. Те французы, кто видел и помнил величественную «Нормандию», не скрывали раздражения. Одна из парижских газет назвала эту сделку «пощечиной Франции».

После окончания войны неугомонный идеалист Юркевич разработал проекты двух уникальных лайнеров, которые могли стать новой вехой в развитии мирового судостроения. Причем планировал их инженер для публики небогатой и демократичной. Знаменательны названия этих кораблей: «Мир» и «Доброжелательство». Американцы обсуждали возможность их постройки до 1959 года, пока все так и не ушло в разговоры. Да и трансатлантики повсеместно вытеснялись пассажирской авиацией. Мир начинал жить по принципу «время — деньги».

Человек, любивший море и корабли со всей пылкостью своей русской души — Владимир Иванович Юркевич скончался после тяжелой болезни 13 декабря 1964 года, не дожив полгода до своего 80–летия. От пышных похорон было решено отказаться. Помпезности Владимир Иванович не любил. Поступавшие денежные средства от различных фондов, комитетов и просто людей, знавших конструктора, жена Юркевича просила перечислять в детские дома. На его рабочем столе, среди чертежей и писем, так и остался лежать небольшой кусок стальной обшивки его любимой «Нормандии» — русского проекта с французским воплощением.

Версии причин пожара выдвигались самые различные, причем с первых минут катастрофы. Удобнее всего было искать «немецкий след». Агенты германской разведки не спускали с лайнера глаз, а проникнуть на «Нормандию» не представляло большого труда. В свое время это сделал один американский журналист, надев рабочее платье и гуляя по палубе реконструируемого «Лафайета». После изучения ряда документов в ФБР даже нашли след «Коза ностра» (итальянской мафии). Высказывалось предположение, что один из самых влиятельных и матерых гангстеров американского преступного мира — Лакки Лучиано, являвшийся двоюродным братом короля бандитов, знаменитого Аль Капоне, — попытался скостить себе срок. Демонстрируя в условиях войны показной итальянский патриотизм, он неоднократно предупреждал руководство ФБР о возможных диверсиях нацистов в портах США. Тяжесть его преступлений была столь велика, что ФБР предпочло пропустить мимо ушей настойчивые сигналы своего узника. Взбешенный таким непониманием, Лакки устроил показательную «диверсию», жертвой которой стала «Нормандия».

Разумеется, все эти версии не меняли сути вещей. Немцы или итальянцы — финал один; лайнер погиб! Но вот факт подготовки к пожару (наглухо забитые шпигаты при открытых дверях переборок и иллюминаторах) наталкивает на другое предположение. Складывается впечатление, что лайнер готовили к гибели. А сделать это могли только сами американцы. Нежелание портить отношения с Англией и обострять противоречия с правительством маршала Петена в Виши делало «Нормандию» яблоком раздора. Марионеточное правительство требует пароход вернуть, но британцы подобный шаг просто не поймут. В Лондоне не сомневались, кто действительно стоял за спиной прогерманского кабинета престарелого маршала. Французы лишь требовали, сохраняя юридические формальности, но рано или поздно «Нормандия» украсила бы собой транспортный флот Третьего рейха. А нет корабля — нет и проблемы! Очевидно, поэтому «спасатели» и не пустили Юркевича и капитана Пунье на борт гибнувшего судна. При подъеме же водолазы просто ахнули: кингстоны левого борта были открыты! Заливали «Нормандию» пожарные катера с той же стороны. Крен трансатлантика был «обеспечен».

Без спецслужб США, действовавших по приказанию президента, не обошлось. Янки — мастера топить чужие корабли и подрывать собственные небоскребы. Обыватель все равно будет наивно верить в след мафии или арабских террористов. И все же тайна гибели легендарного творения Юркевича и компании «Пено» продолжает будоражить умы пытливых людей до сих пор.

ЛАЙНЕР «КУИН МЭРИ» И ДРУГИЕ

ЧЕРНЫЕ КОРОЛЕВЫ КУНАРДА

Атлантика — наша безраздельная монополия, если хотите — наше озеро!

Лорд Пальмерстон

Больше всего на свете капитан–лейтенант Гюнтер Райнер любил кубинские сигары. Он курил их всегда и везде: в кафешантанах французского городка Аориан, в нечастых и долгожданных поездках в родной Гамбург и в любую свободную минуту долгих, изматывающих боевых походов в Атлантику. Экипаж его субмарины, знавший о страстной привязанности своего командира, частенько баловал его подарочными наборами экзотического кубинского продукта. Моряки втайне гордились этим пристрастием своего капитана. Офицер не просто курил — он создал некий особый культ, окутанный ореолом мистической романтики, смешанной с лучшими сортами табака. Сигары любил и премьер–министр Великобритании Уинстон Черчилль, но, по мнению большинства моряков, так эффектно и солидно, как командир их субмарины, не курил даже он. Райнер расставался с сигарой только в тесных отсеках своей лодки, где каждый глоток воздуха на вес золота, а возможность использования регенерационных патронов (капсул с кислородом) строго регламентирована боевыми инструкциями.

Крупная, неровная зыбь вечернего океана била узкое, вытянутое тело германской субмарины всего в 150 милях от побережья Ирландии. Только вчера британские морские охотники жестоко потрепали лодку Райнера, забросав ее глубинными бомбами и загнав на запредельную глубину. Тогда казалось, что атакам не будет конца, но случилось чудо! Англичане отвязались, а субмарина, с жесточайшей фильтрацией корпуса и искореженным взрывами ограждением рубки, смогла всплыть на поверхность. Пламенел закат, и там, за далеко угадывающимся бескрайним простором океана, садилось ярко–красное холодное солнце.

Капитан–лейтенант Райнер поднялся наверх первым и тут же, вдохнув полной грудью опьяняюще–свежий воздух, достал из кармана кителя хоть и потрепанную, но вожделенную сигару. Его старый друг Курт Шепке, военный кинооператор из ведомства доктора Геббельса, услужливо поднес зажигалку. Перед самым походом Курта буквально навязали морякам по приказу самого командующего подводными силами рейха — адмирала Деница. Отснятый оператором материал должен был уйти в Берлин, в Министерство пропаганды Германии. Шел ноябрь 1944 года, и подвиги германских подводных «ангелов смерти» превращались в легенду. Кровавая кульминация битвы за Атлантику пришлась на конец 1942 года, после чего германские потери резко возросли. Англичане, потерявшие тысячи торговых судов, стали активно применять дальнюю авиацию и патрульные суда, оснащенные гидролокаторами и эхолотами, позволяющими обнаруживать субмарины врага и «отстреливать» без особых проблем Те беззаботные первые годы войны, когда беззащитные транспорты союзников можно было топить десятками, теперь ушли навсегда и казались красивой старой сказкой. Однако в Берлине требовали побед; снимать их отправили десяток кинооператоров, среди которых оказался и Курт Шепке. Вчера он с ужасом пережил свою первую в жизни подводную бомбардировку, но сегодня, глотнув свежего воздуха, был готов к кинематографическим подвигам.

Райнер не выкурил и четверти сигары, как далеко на востоке, в свете уходящего солнца, мелькнули едва различимые тени. Двое моряков торопливо пытались выровнять изогнутое ограждение рубки, а стоящий рядом недремлющий сигнальщик мгновенно доложил, опустив бинокль:

— Господин капитан, цель воздушная, предполагаю — «Каталина», курс 240, расстояние около 45 кабельтовых, идет параллельно нам!

Райнер напрягся — летающая лодка «Каталина» американской фирмы «Консолидейтед» была сущим бедствием для немецких подводников. Эта «черная ведьма» имела нескончаемые запасы топлива и могла сутками висеть над океаном, наводя на субмарины морских и воздушных убийц, а при случае атаковала и сама. Самолет вооружался обычными и глубинными бомбами.

— Гюнтер, это правда, что эти проклятые гидропланы оснащены кухней и туалетом? — вопрос Шепке застал капитана врасплох, но тут вновь отозвался сигнальщик:

— Семь самолетов типа «Спитфайр», курс прежний, 45 кабельтовых, идут параллельно нам!

Британские истребители были едва заметны на таком расстоянии в бинокль и выписывали странные круги.

— Погружаемся! Курт, ребята, быстрее! — бросил Райнер и с сожалением посмотрел на сигару.

— Я докурю ее потом, — сказал он сам себе и протиснулся в люк. Через минуту лодка с шипением провалилась в свинцовую глубину моря.

Прошли долгие 26 минут после погружения, когда акустик доложил о шуме винтов приближающихся кораблей. Вскоре звук, напоминающий визг циркулярной пилы, стал слышен всем Моряки замерли в тревожном ожидании, подняв головы. Тишина в лодке стояла такая, что была слышна дробь падающих капель конденсата с труб подачи воды к дизелям Сомнений не было — над субмариной шли эскадренные миноносцы. Затем до застывших в изумлении и тревожном ожидании подводников дошел глубокий, монотонный гул. Казалось, там, наверху, проходит гигантский железнодорожный состав.

— Вот это звук! — прошептал Райнер. — Хотел бы я знать, что прошло над нами?

— Гюнтер, самолеты тоже крутились не случайно, и «Каталина», — буквально в ухо капитану прошептал старший помощник Венцель.

— Похоже, сам Толстяк (так немцы часто именовали премьер–министра Черчилля) вновь отправился в гости к американскому президенту, не иначе. Над нами либо «Родни», либо кто‑то из «Кингов», — добавил помощник, имея в виду британские линейные корабли. Шум удалялся. Моряки молча переглянулись.

— Я никогда не прощу себе, если не увижу, кто прошел над нами! Это не винты линкора, это что‑то более огромное! — Райнер взялся за отполированные ручки перископа.

— Поднимаемся!

Лодка пошла на всплытие, и вскоре ее одинокий всевидящий глаз показался над поверхностью моря. Глубиномер остановился на отметке 10 метров, и перископ ушел вверх почти на всю длину. Океан казался темным и угрюмым — солнце почти село. В западном направлении мелькнули серо–бурые, неясные силуэты, а затем в чечевицу оптики «влезла» корма уходящего корабля. Он был уже далеко, но даже при таком расстоянии задняя часть его туши заполнила весь окуляр перископа. Прошедший колосс был полностью затемнен, и лишь отблески уходящего солнца поигрывали на его серой, контрастирующей с горизонтом обшивке. Райнер нервно сдвинул фуражку на затылок и машинально достал свою недокуренную сигару. Все молчали, вопросительно глядя на капитана, Шепке, по привычке, поднес зажигалку.

— Парни, это сама «Шварцкёнигин»! Нам безумно повезло.

Капитан жадно затянулся и вытер внезапно вспотевший лоб.

— Не может быть! — пролепетал Венцель и открыл рот от изумления.

— Гюнтер, мы торпедируем ее?! Я могу заснять атаку века! Гюнтер, это невероятная удача! Я слышал, за потопление «Шварцкёниген» всему экипажу наш фюрер обещал кресты и пожизненный пенсион.

— Ты кретин, Курт! Атаковать «королеву» может только безумец! Этот плавучий дворец носится по океану со скоростью более 30 узлов, и свора эсминцев скоро отстанет от него, как отстали и самолеты. Нам действительно повезло, что нас чудом не заметили и не завернули перископ вокруг шеи. Я не Отто Кречмер и тебе советую не гнаться за лаврами Лени Рифеншталь (известная документалистка Германии). Мы идем в Лориан, ребята. Фюрер пусть оставит кресты другим, а папе Деницу (командующему подводными силами кригсмарине) я доложу все сам Мы не могли атаковать прошедший над нами корабль, даже если бы он шел без охранения. Попасть в этот плавучий город — один шанс на миллион! — Капитан опустил руку с дымящейся сигарой и обвел всех собравшихся в отсеке моряков испытывающим взглядом

— Запомните, ребята, этот вечер! Над нами только что прошел самый большой и быстроходный трансатлантик в мире — лайнер «Куин Элизабет»!..

Конец 20–х, начало 30–х годов XX века знаменовались небывалым рассветом трансатлантических перевозок. После долгой и страшной Первой мировой войны европейцы стали уделять много времени туризму и морским путешествиям Люди жаждали удовольствий и готовы были платить. В карманы судовладельцев широкой рекой потекли деньги, дающие возможность модернизации старых судов и постройки новых. Просторы Атлантики бороздили германские лайнеры «Бремен» и «Европа», удерживающие скипетр победителей, пока он не перешел в другие, не менее надежные руки, — мир удивили итальянцы своими «Рекс и «Конте ди Савойя».

«Рекс» сразу показал свои беговые качества и гордо вздел Голубую ленту на грот–мачте! Правда, к некоторому огорчению диктатора Италии Муссолини, пароходы страдали «зубной болью» от бесконечных недоделок и дефектов. Так, на том же «Рексе» уже в первом рейсе перестали работать десять лифтов, а в каютах первого класса регулярно пропадала горячая вода. Многие пассажиры сдали билеты, не добравшись до Америки.

Спущенный на воду с не меньшей помпезностью «Конте ди Савойя» отправился в свой первый рейс 30 ноября 1932 года. Корабль впервые в истории гражданского судостроения был снабжен гидростабилизаторами — устройствами, снижающими качку. Как и с «Рексом», с этим пароходом случилась неприятность: когда до берегов Америки оставалась пара сотен миль, лопнул клапан одного из кингстонов, принимающих забортную воду. Холодная вода океана хлынула в помещение динамо–машин. «Савойя» сбавил ход, и экипаж в немалом волнении принялся ликвидировать последствия аварии. В этом случае о хорошем настроении пассажиров, пребывавших на борту, говорить не приходилось. Сказывались невероятная скорость постройки и низкое качество работ. И все же оба лайнера стали любимцами по обе стороны океана.

В порт английского Саутгемптона раз в месяц заходил величественный трехтрубный пароход «Иль де Франс». Французский лайнер сразу покорил сердца желающих пересечь Атлантику своим комфортом и уровнем сервиса на борту. В начале 30–х годов из Франции стали просачиваться еще более сенсационные слухи — в Сен–Назере фирма «Пено» готовит к строительству самый большой в мире трансатлантик. Уровень комфорта запредельный. В «Пено» не скрывали, что их детище будет турбоэлектроходом Проект готовит некий русский эмигрант, никому не известный Юркевич.

Что касается традиционного лидера — Британии, то ее пароходный парк безнадежно устарел. Учитывая реалии времени, сразу после войны знаменитых «Мавританию» и «Аквитанию» модернизировали, улучшив комфорт салонов и переведя с угля на жидкое топливо. Быстрее корабли не стали, но про них хотя бы не забыли. Такое положение вещей «владычицу морей» и родину дредноута устраивать не могло. Соперникам требовалось дать решительный и достойный ответ!

В конце 20–х годов прошлого века самая знаменитая и старейшая трансатлантическая компания «Кунард Лайн» оказалась на грани банкротства. Истинное положение вещей знали лишь члены совета директоров. В офисе компании, в сером каменном здании Ливерпуля, прошло экстренное совещание. Из окна кабинета была видна река Мерсей и идущие по ней пароходы. Стояла тишина. Все нервничали, пытаясь найти выход из сложившейся ситуации. И наконец представитель компании Бейтс, постукивая золотой авторучкой по столу, громко промолвил:

— Если мы не построим новое судно, мы погибнем!

С доводом согласились все, несмотря на его категоричность. Возможности модернизации старых судов себя давно исчерпали. Компания рисковала потерять не только своих клиентов и их деньги, но и имя, ставшее символом трансатлантических перевозок. Действительно, отец–основатель знаменитого брэнда — Сэмюэль Кунард — начал свое дело еще 1839 году, заложив фундамент безраздельного господства британских пароходов в водах Атлантического океана. Свое первое судно с символическим названием «Британия» Сэмюэль спустил на воду 7 февраля 1840 года, а уже 4 июля родилась первая пароходная линия, связавшая Европу и Америку. Сейчас, когда знаменитая компания подходила к своему 100–летнему юбилею, требовалось не только реанимировать былое величие, но и восстановить статус–кво. Фраза Кунарда «Северная Атлантика — озеро для моих пароходов» служила призывом и руководством к действию.

Совещание представителей мозгового центра длилось до поздней ночи. К выводу пришли однозначному — строить суперлайнер, который станет революционным в кораблестроении. Это должен быть дредноут гражданского флота, способный завоевать господство в океане и перечеркнуть «жалкие достижения и потуги» конкурентов. Если подобных кораблей будет два — еще лучше для компании. Превосходство станет подавляющим! К тому же речь идет не только об интересах «Кунард Лайн», но и о престиже британской короны. А уж если англичане за что‑то и берутся по–настоящему, так это в случае спасения этой самой короны с ее многовековым престижем Но сейчас — тише! Все остается в секрете.

28 марта 1928 года сэр А. Снаркс, глава «Кунарда», дал указание на разработку судна, которого не видел свет. Чертежники получили проектное задание и стали за свои доски. Теперь оставалось лишь ждать результат их работы. Отсчет начался! Незадолго до начала работ компания, в целях поддержания своего престижа, объявила о проектировании судна водоизмещением более 60 тысяч тонн и длиной 303 метра Предполагалось, что новый корабль будет оснащен машинами мощностью 120 тысяч л. с. Главный конкурент — французская «Нормандия» — также находилась в проекте, и «никому не известный Юркевич» начал свои переговоры с англичанами. Дирекция «Кунарда» переписывалась с русским эмигрантом несколько лет, тщательно следя за его модельными достижениями и испытаниями в бассейне Гамбурга Все закончилось тем, что заявленный британцами «великий пароход» оказался полной фикцией, а Юркевичу после трехлетних (!) переговоров дали понять — никакой русский не может быть полезен в строительстве судов для Великобритании. Англичане считали себя непревзойденными мастерами. Вся эта возня с бессмысленными словопрениями и несуществующими контрактами оказалась не пустой тратой времени. Во всяком случае, для компании «Кунард». Думается, британцы еще до спуска на воду французского лайнера, названного впоследствии «Нормандией», знали его характеристики и основную спецификацию. И когда дело дошло до подлинного проектирования собственного корабля, то показатели основного конкурента стали отправной точкой. Будущий английский шедевр поначалу задумывался меньшим, чем «Нормандия» (длина 300 м против 314 м у французов). При строительстве подобных кораблей обязательно учитывалась возможность маневрирования в акваториях крупнейших мировых портов, способность проходить Панамский канал и, конечно, осадка. Ранее уже отмечалось, что ковш причала номер 88 компании «Френч Лайн» пришлось срочно углублять специально для нового французского чемпиона.

Позднее английский вариант парохода увеличат, а пока, при исходных данных по основным размерениям, молено было подумать о выборе двигательной установки. В «Кунарде» рассматривали целых 14 типов двигателей и три вида топлива: кусковой уголь, порошкообразный и нефть (мазут). При этом учитывался существенный фактор: нефть Англия ввозила из других стран, а вот уголь у нее был свой. Нашли приемлемый вариант — установили турбину на нефти, но при необходимости машина могла питаться углем Впоследствии этот шаг конструкторов полностью оправдается в годы Второй мировой войны.

Долго спорили о количестве классов для пассажиров. Предложение создать судно–отель с одним классом для всех обитателей лайнера, что снимало проблему дублирования ресторанов, магазинов, спортзалов и т.д., отвергли. Традиционное мышление победило — решили оставить три класса и продублировать все необходимые судовые помещения. Во всяком случае, теперь потенциальный пассажир и миллиардер Рокфеллер не будет задавать резонный вопрос о нахождении в своем обществе ковбоя из Техаса или бюргера из Дрездена

Параллельно шли работы над корпусом Подобно Юркевичу, англичане изготовили целых 22 модели (русский инженер привез в Гамбург 15 моделей) длиной почти 5 метров. На этих мини–судах провели 8 тысяч (!) испытаний в опытовом бассейне, с тем чтобы определить наиболее оптимальные мореходные свойства будущего лайнера В пику конкурентам неугомонные британцы даже придумали волнопродуктор — прибор, создающий в бассейне уменьшенный вариант шторма Весь этот процесс снимали на пленку и затем изучали, раскладывая по «видеограммам». Таким же образом конструировали и винты. Наряду с этим шли работы по выбору оптимальных форм и размеров надстроек — палуб, мачт и труб. Здесь англичане впервые превзошли всех, применив для опытов… аэродинамическую трубу! Тут Юркевич просто «отдыхает»!

Справедливости ради стоит отметить, что будущий английский шедевр, даже «продутый» в уникальной трубе, будет выглядеть несколько топорным и угловатым по сравнению с детищем Юркевича Русский эмигрант строил гигантскую яхту, а британцы — пароход невероятных размеров!

1 декабря 1930 года в городе Клайдбэнке, на верфи фирмы «Джон Браун», торжественно заложили новый трансатлантик с прозаическим названием — заказ 534. Работы велись очень быстро, и к следующему году было приклепано 80 процентов наружной обшивки. Люди трудились в три смены, с короткими перерывами на обед. Тут же крутились вездесущие репортеры. Характеристики нового парохода «Кунард» озвучил в печати, и началась невиданная рекламная кампания. Будущий лайнер сразу окрестили визитной карточкой XX века и шедевром человеческого гения. Судно принимало на борт более 3 тысяч пассажиров и членов экипажа. Одна из газет дала «виртуальное» изображение гиганта, размещенного в центре Лондона — на Трафальгарской площади. Картина была впечатляющая! Сама колонна, на которой стоит бронзовый адмирал Нельсон, едва достигала верхней палубы корабля. По роскоши и отделке будущий скороход не уступал «Нормандии», разве что мебель на последней делалась из ясеня и ореха, а заказ 534 оборудовался изделиями из мореного дуба и красного дерева.

В невероятно большом обеденном салоне конструкторы разместили на одной из стен карту Атлантики с крошечной моделью судна и его маршрутом. Маленький кораблик «плыл» по карте, и любопытные обитатели плавучего дворца могли сразу определить, в какой точке океана они находятся. Изумительно красивой была подсветка воды в плавательных бассейнах! После такой пиар–кампании оставалось дождаться конца постройки и увидеть все это великолепие и роскошь своими глазами.

Но случилась беда. Работы по заказу номер 534 шли полным ходом, когда разразился мировой экономический кризис Добралась «великая депрессия» и до фирмы «Джон Браун». Когда 1 декабря 1931 года рабочие пришли на судоверфь, их ждали закрытые ворота и печальное объявление дирекции компании: «Настоящим доводится до сведения всех рабочих и служащих Клайдбэнкской судоверфи, что все работы по заказу номер 534 (компании «Кунард Лайн») прекращаются в полдень 11 декабря… Фирма выражает глубокое сожаление, что особые обстоятельства вызвали необходимость полностью приостановить все механические и корпусные работы по выполнению этого важного заказа». Так Клайдбэнк, строивший для «Кунарда» суда более полувека, стал городом безработных.

Руководство компании не сложило оружия. В обстановке полного доминирования немецких, итальянских и французских трансатлантических перевозчиков дирекция обращается с требованием субсидий и поддержки к правительству. В 1933 году министр финансов Чемберлен дает согласие на финансирование постройки заказа номер 534, но с одной, существенной в условиях кризиса, поправкой. Кабинет требовал объединения старых конкурентов в одну мощную монополию, способную отстоять интересы короны и Великобритании в сфере гражданского судоходства. Упустить такой шанс в столь тяжелое время было равносильно гибели!

Чемберлен добился своего, и компании «Кунард Лайн» и «Уайт Стар» объединились в один консорциум. Правительство выделило заем в сумме 9,5 миллиона фунтов: 3 миллиона на достройку заказа номер 534 и 5 миллионов на следующий корабль; оставшиеся 1,5 миллиона — на текущие расходы. Британский парламент принял законопроект 27 марта 1934 года. Компания торопилась, и уже через неделю на верфи трудились 3500 рабочих и служащих. Наступало время спуска на воду. И тут, как и в случае с «Нормандией», встал вопрос о названии лайнера А с именем корабля действительно возникла нешуточная проблема Многие десятилетия обе конкурирующие компании, ставшие сейчас единым организмом, свято хранили свои традиции, и спор о тех самых окончаниях «ик» или «ия» мог испортить все торжество. Дело в том, что с момента своего образования и «Кунард Лайн», и «Уайт Стар» окончательно и бесповоротно установили единый стандарт в названиях своих судов. Это было то, что выделяло их среди конкурентов и являлось визитной карточкой. Кунард предпочитал смягчать окончания, и со времен его первого парохода — «Британия» — эта традиция закрепилась навсегда Дальше пошли: «Олимпия», «Карпатия», «Атения», «Лузитания», «Мавритания», «Берингария» и т. д.

Спутать пароходы «Уайт Стар» с чем‑либо другим было не менее сложно, чем изделия «Кунарда». С момента прихода на британский рынок в 1871 году основатель компании «Белая звезда» («Уайт Стар») Томас Генри И смей ставил на борта своих судов яркие и запоминающиеся имена «Болтик», «Селтик», «Олимпик», «Оушеник», «Мажесгик», «Британник», «Титаник». Кроме традиций обеих компаний играл свою роль и консерватизм островной нации. Это французам легко — они особого значения таким мелочам не придают (во всяком случае, так думали в Англии), а вот британцам… К удивлению всего мира, новый лайнер получил гордое название «Куин Мэри» («Королева Мэри»). О происхождении подобного имени для корабля пишет историк С. И. Белкин: «Лорд Ройден, один из директоров компании и личный друг короля Георга V, взял на себя миссию испросить у короля разрешение назвать лайнер именем королевы Виктории и тем самым сохранить традицию Кунарда (окончание «ия»). Выбрав удачный момент, лорд обратился к Георгу V с просьбой назвать лайнер именем «самой яркой и великой из всех женщин, носивших британскую корону».

Король большим умом не блистал и, как следствие, скромностью не отличался. Во всяком случае, ответ его был великолепен: «Это самый приятный комплимент, сделанный мне и моей супруге»». Лорд опешил, но деликатно промолчал. Вполне возможно, что это всего лишь легенда, но королева Мария (Мэри) действительно впервые в своей жизни участвовала в церемонии спуска на воду пассажирского судна, подчеркивая всю значимость подобного события для Британии. Не исключено, что обе компании просто рвали с прежними традициями, давая понять всему миру, что их объединение не сулит конкурентам радужных перспектив. Как бы там ни было, а 26 сентября 1934 года хрупкая королева Мэри нажала кнопку, и стальной колосс, с ее именем на борту, устремился в голубую воду. После долгих пяти лет на стапеле пошла работа по достройке. «Нормандия» к этому моменту была почти готова.

24 марта 1936 года пароход дал протяжный басовитый гудок. «Куин Мэри» под командованием капитана Эдгара Бриттена прощалась с городом, давшим ей жизнь. Гиганту, осторожно, с помощью буксиров, пробирающемуся среди бесчисленных яхт, катеров и пароходиков по извилистой реке Клайд к океану, отвечали своими сиренами все суда, бывшие рядом На берегу реки стояли тысячные толпы народа — люди ехали со всех концов Англии увидеть и попрощаться с чернобелой красавицей «Мэри». Не работали магазины, закрыты были школы, на дорогах и мостах возле реки Клайд стояли автобусы и автомобили. По подсчетам лондонской газеты «Таймс», провожать «Королеву» в ее первое плавание пришло около миллиона граждан Соединенного Королевства. Теперь все ждали начала поединка между завоевавшей Голубую ленту французской «Нормандией» и новым британским претендентом!

В августе 1936 года «Куин Мэри» вышла в океан. Капитан Бриттен, следуя инструкциям по эксплуатации, не рисковал выжимать из машины полные обороты. Первый путь в Америку для европейских лайнеров всегда был обкаточным Но даже в этом случае мир ждала сенсация — 3 суток 21 час 48 минут при средней скорости 30,99 узла (57,4 км/ч).

Американцы, успевшие привыкнуть к неугомонности европейцев в стремлении перещеголять друг друга в скорости и красоте своих кораблей, устроили «Куин Мэри» такую же помпезную встречу, как и «Нормандии». Собралось свыше 100 тысяч человек. Причал «Кунард Уайт Стар Лайн» находился рядом с пристанью «Френч Лайн», и гиганты наконец встретились. Это было эпическое зрелище! «Нормандия» была на 4 метра длиннее английской красавицы, но на 20 сантиметров (!) уже. При таких размерах эти показатели особо в глаза не бросались, и жителям Нью–Йорка лайнеры показались одинаковыми по величине, но разными по архитектуре.

«Нормандия» несла 11 палуб, «Куин Мэри» была выше и вздымала над водой на одну палубу больше. Оба трансатлантика невольно приковывали к себе восхищенные взгляды и во время своих одновременных стоянок, казалось, добавляли Манхэттену еще один городской квартал. Разумеется, очень дорогой и фешенебельный. На обратном пути капитан Бриттен «отпустил поводья» и дал «фулл спид» («полный ход»). Взревели турбины, легкая вибрация охватила гигантское судно, а под форштевнем вспенился белоснежный бурун. «Королева» плавно набрала ход, и восхищенные пассажиры, обдуваемые ветром Атлантики, с замиранием сердца смотрели за борт — только по движению волн можно было оценить скорость корабля. Красный флаг с «Юнион Джеком» в верхнем углу полотнища (торговый флаг флота Великобритании) вытянулся подобно пергаменту. «Мэри» шла на рекорд! При переходе из Нью–Йорка в Саутгемптон машины лайнера выдали 31,69 узла (58,7 км/ч).

С подобной скоростью ходили лишь эскадренные миноносцы и линейные крейсера, и то не все! «Нормандия» не сдалась просто так! Капитан Пунье также разогнал свой лайнер до возможного предела. Лаг (показатель скорости) почти дошел до 31 узла, но… Неудачно спроектированные трехлопастные винты обеспечивали трансатлантику хороший ход, однако сопровождали нарастание скорости сильной вибрацией корпуса. В конце концов, рейс — это не перегоны мустангов, а дребезжащие фужеры в инкрустированных сервантах и выпадающие с полок книги радости обитателям «плавучего Версаля» не добавляли. «Комфорт прежде всего» — девиз компании «Женераль Трансатлантик» являлся незыблемым «Нормандия» уменьшила обороты! И все же попытки оспорить у «Королевы» ее Голубую ленту французский скороход предпринимал неоднократно. Вплоть до начала войны.

Теперь, когда просторы Атлантического океана бороздили шесть великолепных лайнеров, представляющих свои державы, наступил пик в перевозке пассажиров подобным видом транспорта. С улучшением экономической ситуации в ведущих европейских странах вновь стали задумываться о новых кораблях. Человеческий прогресс не знает границ. Французы в кальке чертежей обрисовали новый суперлайнер «Бретань». Огорченные подобным вызовом немцы амбициозно обсуждали свой проект — трансатлантик «Виктория». Причем название говорит само за себя и к имени бабушки кайзера Вильгельма II отношения не имеет. «Победа» должна была окончательно поставить точку в гонке пароходов, знаменуя триумф Третьего рейха и нацистской партии во главе с Гитлером.

Дальше всех продвинулись в своих планах англичане. Как помните, их кораблестроительная программа имела государственную поддержку, а при наличии денег дело идет быстрее. И пока в континентальной Европе грезили и мечтали, в фирме «Джон Браун» кипела работа.

27 сентября 1938 года вода реки Клайд приняла самый большой пассажирский лайнер в мире — вторую черную королеву Кунарда — «Куин Элизабет». Англичане всю свою историю строят корабли. Часто большие и иногда очень знаменитые. Но «Куин Элизабет» стоит в этом списке особняком.

Увидев это творение, журналист газеты «Пост» крикнул клепальщикам на верфи:

— Ребята, вот вы работаете, а уверенность, что эта громадина сразу не утонет, у вас есть?

Докеры ответили с присущим англичанам юмором:

— Сэр, эта штуковина не увидит океана и провалится под землю под своим весом, как только мы добьем нашу заклепку!

Шутки шутками, однако отметим, что до появления в 1960–х годах танкеров вместимостью 100 тысяч регистровых тонн и даже больше новый лайнер стал самым большим кораблем мирового флота! При длине 314,5 метра и ширине 36 метров гигант имел осадку больше 12 метров и валовую вместимость 83 673 тонны! 35 лифтов соединяли между собой 14 палуб, каждая из которых дарила пассажирам удивительный уют и невероятный комфорт. Здесь были греческий, римский и французский залы с произведениями искусства различных эпох и стилей. Поражали воображение три теннисных корта и фехтовальный зал. Два плавательных бассейна с вышками для прыжков в воду и с пляжами, укрытыми золотом египетских песков, не имели аналогов в индустрии комфорта трансатлантических перевозок. Детей ждал индивидуальный Диснейленд, и, попав на корабль, они вмиг забывали о родителях. Последние наслаждались потрясающей ресторанной кухней, джаз–оркестрами и кинотеатрами.

Дирекция компании «Кунард Уайт Стар Лайн» на вопросы о небывалой роскоши своего очередного произведения отвечала однозначно: «Все это лишь пять процентов от общей стоимости при постройке. Но на все сто процентов отвечает делу привлечения наших клиентов». «Королева Елизавета» стала последним лайнером, спущенным перед войной, и, к сожалению, не успела удивить мир своими достижениями. Ее час настанет через долгих шесть лет, а пока всю великолепную семерку скороходов («Бремен», «Европа», «Рекс», «Конте ди Савойя», «Нормандия», черные королевы Кунарда) ждали серьезные испытания. В сентябре 1939 года грянула Вторая мировая война. Пришло время лайнерам надеть военную форму.

О трагической судьбе французской «Нормандии» уже упоминалось, а вот английские гиганты оказались более удачливыми. Несмотря на огромный тоннаж торгового флота, Британская империя остро нуждалась в войсковых транспортах, и вопрос об использовании пассажирских исполинов решился сразу. Обе «королевы» поступали в распоряжение Адмиралтейства, С первых дней войны началась их боевая карьера. Лайнеры перекрасили в серый цвет, демонтировали всю непозволительную для войны роскошь и оборудовали каюты трех- и четырехъярусными койками, что позволяло перевозить более 5 тысяч (!) военнослужащих.

«Куин Мэри» выполняла задания в качестве гигантского перевозчика войск и грузов во всех уголках обширной империи. До вступления в войну США лайнер чаще видели в Тихом и Индийском океанах. «Королева» доставляла солдат из доминионов и колоний (Австралии, Новой Зеландии, Индии) на египетский фронт, в Грецию, на Мальту. Вторую «царскую особу» англичане использовали реже, но все изменилось с наступлением 1942 года. После договоренности премьер–министра Великобритании У. Черчилля и президента США Ф. Рузвельта было решено разместить в Северной Ирландии контингент американских солдат численностью 30 тысяч человек. К этому моменту с транспортными судами Великобритания испытывала кризис Битва за Атлантику достигла своего апогея. Росли потери от германских подводных лодок. Моряки торгового и военного флотов работали с огромным напряжением сил. С разрешения премьера, Адмиралтейство решило рискнуть.

Предполагалось, что за один рейс два гиганта перебросят целую армию из Америки в Европу. Подобной морской операции мир еще не знал! Корабли подвергли новой модернизации, заполнив койками все помещения, вплоть до лифтов и ящиков для хранения якорных цепей. При всех стараниях получалось 8 тысяч мест. Проблему размещения остальных солдат и офицеров решили весьма оригинально. У каждой койки было теперь два хозяина, и пассажиры спали по очереди. Так же, в несколько смен, солдаты принимали пищу. Во избежание хаоса и путаницы палубы лайнеров разбили на зоны: белую, красную и синюю. Заход на цвет другого подразделения строго воспрещался.

В условиях невероятной секретности «королевы» вышли из США к берегам Северной Ирландии. Переход был молниеносным, гораздо больше времени ушло на уговоры капитанов. Даже бывалые морские волки считали эту акцию «рейсом самоубийц». Еще бы! Просочись информация о подобной операции в Германию, и на пути храбрых авантюристов встала бы не одна субмарина адмирала Деница. Но смелым всегда улыбается удача! «Королевы» дошли, и первые солдаты армии США оказались в Европе.

Командование кригсмарине имело особые инструкции по уничтожению двух суперлайнеров англичан. Этот вопрос не раз поднимал лично Гитлер, требуя от подводников утопить эти «проклятые пароходы». Похоже, фюрер не понимал, как можно не попасть торпедой в гигантов длиной в четверть километра. К делу нейтрализации лайнеров подключили абвер и военно–морскую разведку во всех портах, где бывали бывшие трансатлантики. В таких условиях не менее напряженно приходилось работать и британской контрразведке. На совещании командования флотом Гитлер посулил высшие награды любому командиру и его экипажу, чья субмарина удачно атакует огромные пароходы. Но удивительным образом за всю войну лайнеры Кунарда не подверглись серьезной опасности. Дело было не только в невероятном везении. Прежде всего, образцово сработала британская разведка, устраняя возможность наведения германских лодок с берега.

Любой переход «королев» укрывался пеленой повышенной секретности и часто сами капитаны не знали, куда держат курс их корабли. Командиры получали специальный пакет из Адмиралтейства с приказом вскрыть его в море. Там указывался истинный маршрут пароходов. Покидая Ливерпуль или Саутгемптон, «Куин Мэри» и «Куин Элизабет» сопровождались истребителями прикрытия и гидропланами «Каталина», сканирующими море своими радарами. В охранении лайнеров шли один–два легких крейсера и несколько эсминцев. Но, отойдя от берега на 100–150 миль (185–280 км), гиганты прощались с эскортом и надеялись лишь на свои машины и рекордную скорость.

Немецкие подводники не раз видели лакомую добычу в свои перископы, но выйти в атаку на лайнер, идущий противолодочным зигзагом (корабль постоянно менял курс) со скоростью 60 км/ч, было делом почти безнадежным Так что оставалось лишь кусать локти и мечтать о вожделенных крестах, обещанных фюрером Когда окончательно убедились в тщетности своих усилий, редкие попытки повредить или потопить «королев» свелись к нулю. В лучшем случае ситуация могла напоминать ту, которая описана в начале главы. Разумеется, капитан–лейтенант Райнер и его лодка — фигуры вымышленные. Воспоминаний немецких подводников о встречах с двумя легендарными лайнерами почти не встречается в военной историографии. Без всяких сомнений, если подобное и случалось, то финал был однозначным — лодка ложилась на грунт или провожала лакомую, но недосягаемую добычу взглядом своего перископа.

Повезло с интересным фактом исследователю и историку Ю. Ф. Каторину. В своей замечательной книге «Парадоксы военной истории» он упоминает эпизод атаки «Куин Элизабет» германской субмариной U-176. Случилось это в 1943 году в Индийском океане. Лайнер вышел точно в точку пуска торпед. Имя командира лодки автор не указывает, но то, что немец промахнулся, сбитый с толку размерами корабля, сомнений не вызывает. «Королева» ушла, а вместе с ней и обещанные фюрером награды. Пока кунардовские скороходы делали свое дело, германские подводники топили по всем океанам сотни тихоходных и беспомощных судов. Союзники ввели систему конвоев с мощным охранением, и борьба стала еще более ожесточенной.

При подходе гигантского лайнера к порту назначения картина повторялась — за 200 миль от берега «королеву» брали в кольцо эсминцы, а в небе зависали две–три эскадрильи «Харрикейнов» или «Спитфайров». Дальний дозор вели гидропланы «Каталина», сканируя каждый метр моря чуткими локаторами. И, разумеется, надо учитывать, что немцы не имели дальней бомбардировочной авиации. В противном случае судьба лайнеров сложилась бы по–другому.

О важности и первостепенности знаменитых лайнеров свидетельствует печальный эпизод, происшедший недалеко от Ирландии 2 октября1942 года. «Мэри» шла из США, имея на борту 1100 американских солдат. Вокруг парохода стали в ордер охранения шесть эсминцев и крейсер ПВО «Кюрасао». Все соединение пошло противолодочным зигзагом со скоростью 28 узлов (около 52 км/ч), причем крейсер оказался впереди «королевы». Маневр двух кораблей не совпадал, и лайнер шел на сближение с «Кюрасао» во время очередного зигзага. Старший помощник Лири успокоил капитана лайнера:

— Парни на «Кюрасао» знают свое дело. Не стоит их тревожить!

Парни на крейсере, может, и знали, но предугадать очередной маневр надвигающегося на них гиганта не смогли. Отсутствие координации в действиях обоих капитанов обернулось трагедией. Попытка избежать катастрофы не удалась, и «Куин Мэри» с легким толчком (!) просто разрезала крейсер на две части. Лайнер пошел дальше, а морякам «Кюрасао», оказавшимся в воде, пришлось ждать помощи эсминцев. Разумеется, тем, кто уцелел. Погибло 318 человек. Адмиралтейство срочно начало судебное разбирательство, но вердикт был единогласным — виноват капитан крейсера, помешавший маневрам вверенного ему в охранение колосса. Останавливаться или даже уменьшать ход «королева» просто не имела права! Подобная заминка могла стать роковой для лайнера, его пассажиров и экипажа — германские подводники не дремали.

За долгие годы войны «королевы» доставили на театр военных действий 70 процентов (!) военнослужащих США, пройдя по 500 тысяч миль каждая. В 1944 году «Куин Элизабет» побила рекорд пассажировместимости, приняв на борт 15 200 (!) человек. Лайнеры были любимы и известны во всем мире. Их популярность еще более возросла с окончанием боевых действий. Теперь уже 95 процентов американцев вернулись на этих кораблях домой. Янки прозвали подобные круизы «экспрессом мира». Нью–Йорк вновь встречал победителей оркестром и цветами. И хотя победу одержали солдаты союзнических армий, огромный вклад в их доставку, а иногда и спасение сыграли экипажи двух великих трансатлантиков. В один из последних рейсов «Элизабет» в Бостон доставленные солдаты устроили лайнеру и его экипажу прощальную десятиминутную овацию. Но пришло долгожданное время перекрашиваться в довоенные черно–белые цвета с оранжевыми трубами и вновь возвращаться к привычной работе.

25 октября 1946 года «Куин Элизабет» вышла в свой первый послевоенный рейс Лайнер простоял на ремонте в Клайдбэнке, где ему поменяли 7 тысяч километров электропроводки, сняли старый линолеум, отремонтировали лифты, в кабинах которых также размещались подвесные койки, вернули мебель, картины, посуду. 31 июля 1947 года вышла в океан и «Куин Мэри». Только теперь, с 20–летним опозданием, сбылась мечта дирекции «Кунард Уайт Стар Лайн» о совместной работе суперлайнеров и их полном господстве на просторах Атлантики. Правда, основных конкурентов у англичан почти не осталось. Крупнейшие лайнеры Италии и Германии были либо уничтожены, либо разделены между победителями. На просторы Атлантики вышел только французский «Иль де Франс». Как всегда, стареющий пароход привлек на свои палубы множество почитателей и любителей морских путешествий, но конкурировать с «черными королевами» по уровню комфорта и скорости, разумеется, не мог. 10 ноября 1956 года легендарный корабль совершил свой последний переход из США в Европу. Перед продажей на слом одной японской фирме «Иль де Франс» оказался в роли кинозвезды. Лайнер снялся в роли парохода «Клариан» в фильме «Последний рейс», где работал «без дублера». Трансатлантик, согласно сценарию, нещадно взрывали и далее затопили на мелководье. После съемок ветеран ушел навсегда. Французская компания «Женераль Трансатлантик» ввела в строй новый лайнер — «Франс». В паре с ним стал работать рекордсмен среди скороходов, американский турбоход «Юнайтед Стейтс». В создавшихся условиях две крупнейшие британские компании вновь разделились, а на горизонте уже возник новый, непобедимый соперник — авиация.

Появление надежных скоростных авиалайнеров привело к закату эпохи великих трансатлантиков. Ушли они не сразу, и люди еще в 50–х и 60–х годах XX века могли воспользоваться услугами «плавучих дворцов». Но вердикт истории был неумолим, и в конце концов роскошные «повелители океанов» стали уходить навсегда.

После попытки приспособить корабли под круизный вариант компания Кунарда сочла дальнейшее использование «королев» нерентабельным. Историк С. Белкин пишет: «Прославленные рыцари Атлантики, герои Второй мировой войны, совсем еще недавно самые популярные в мире суда, перевезшие на своем веку четыре миллиона пассажиров, должны были пойти на слом по цене 14 фунтов за тонну, или по 650 тысяч фунтов за штуку».

Приговор «Куин Мэри» пришелся на осень 1967 года. «Куин Элизабет» шла на слом годом позже. В океане оставались последние трансатлантики: «Франс» и американский спринтер «Юнайтед Стейтс». Но и их время было сочтено. Болью в сердцах англичан отозвалось известие о вынужденной кончине их любимых кораблей. В стороне не осталась Организация Объединенных Наций, предложившая переоборудовать «Куин Мэри» в учебное судно. Британцы готовы были собирать средства с каждого дома в Соединенном Королевстве, лишь бы сохранить хотя бы одну из черных королев Кунарда. Идеи превращения трансатлантика в музей, казино, общежитие, приют для бездомных поступали со всех концов Великобритании. Накал страстей был таков, что часть патриотически настроенных граждан готова была выкупить «национальную гордость» и затопить лайнер в открытом море. Но бал в мире уже правили США и большие деньги. «Куин Мэри» была продана американцам за 3,25 миллиона фунтов стерлингов. 16 сентября 1967 года она вышла из Англии в свои юбилейный трансатлантический рейс. Лайнер пересекал океан в тысячный раз!

Утром 25 сентября произошла трогательная, щемящая встреча Их Величеств — «Куин Элизабет» шла из Америки. Суда разошлись, попрощавшись длинными, пронзительными гудками. Матросы и многие пассажиры не стыдились своих слез. Люди кричали, махали руками, делали прощальные снимки и долго смотрели вслед уходящим пароходам. Казалось, с «черными королевами» Кунарда уходило полное волнений и бед, но счастливое прошлое. С гигантами растворялась в безбрежном океане целая эпоха восторженной романтики и преданной, настоящей любви.

11 декабря 1967 года на «Мэри» навсегда спустили британский флаг. Теперь гордость Англии принадлежала США. Падкие на всякое шоу янки поставили «королеву» в порту Лонг–Бич и создали вокруг нее парк развлечений площадью 475 акров. Ему дали броское название «Остров удовольствий», и вскоре он стал достойным конкурентом знаменитого «Диснейленда». На самом лайнере, при поддержке и инициативе легендарного исследователя глубин Жака Ива Кусто, был открыт Музей моря. Выставленные здесь экспонаты поражают посетителей своей оригинальностью и размахом. Чего стоит только огромный стеклянный аквариум, сооруженный вокруг гигантских, медленно вращающихся винтов лайнера с плавающими возле них аквалангистами. А работающие в холостом режиме машины колосса приводят публику в неописуемый восторг. Открытый 10 мая 1971 года комплекс пользуется большой популярностью и посещается ежегодно миллионами любителей морской флоры и фауны, истории мореплавания и просто неравнодушными, пытливыми людьми.

Другая участь была уготована самому большому кораблю мирового флота — «Куин Элизабет». Судно выставили на аукцион сразу после того, как с ним попрощалась его крестная мать — королева Елизавета (здравствующая и ныне). Неизвестная американская компания приобрела лайнер за 7 миллионов 750тысяч долларов. Вторая «королева» должна была стать новым Лас–Вегасом — роскошным центром игральных автоматов, игорных залов, казино и баров. У новых хозяев что‑то не сошлось, и только на перестройку знаменитого трансатлантика они потратили 6 миллионов, обещанных «Кунарду». Пришлось отправить искалеченный лайнер владельцу. «Лизи» вернули первоначальный вид и открыли для посещения туристов. Позднее «королеву» вновь купила та самая американская компания и — вновь вернула! Многострадальный корабль наконец приобрел некий мистер Танг из Гонконга Теперь за неприкаянное судно заплатили 3,1 миллиона долларов. Прессу оповестили, что мистер Танг переименует лайнер в «Сиуайз юниверсити» («Морской университет») и выпустит в плавание в 1973 году. Вновь закипела работа.

9 января 1972 года случилась беда — на ремонтируемом колоссе вспыхнул пожар! Огонь тушили с катеров и вертолетов. Повторялась трагическая история с «Нормандией» —шпигаты забиты мусором, растет крен, пламя мгновенно пожирает надстройки. Тушение приостановили, а вертолеты спасли часть рабочих. Утром 10–го числа решили вернуться на выгоревший пароход, но… «Куин Элизабет» устала быть игрушкой в глупых и алчных руках. С креном в 80 градусов (как и у «Нормандии») «королева» легла на грунт, оставив взору людей ржавые, обугленные надстройки с одной трубой и перебитой фок–мачтой…

До сих пор ходит версия о поджоге в целях устранения лайнера конкурентами или получения страховки самим господином Тангом. Второе более вероятно — Танг в Гонконге фазу обналичил страховой бонус в 8 миллионов долларов. Некоторое время останки погибшего гиганта «украшали» собой акваторию порта, и проходившие мимо британские военные корабли часто салютовали знаменитому трансатлантику, приспуская флаг. Все было кончено, когда появились буксиры с рабочими, кранами и газорезами. Самое большое судно, верой и правдой служившее своей империи и носившее гордое имя ее номинальной владычицы, исчезло навсегда. Остается добавить, что подобная потеря огорчила обедневших, но гордых британцев, и в 1968 году, при личном содействии королевской семьи, был спущен на воду не менее величественный лайнер «Куин Элизабет II».

Вторая «королева» гораздо меньше первой (длина 293 м против 314 м у «Лизи»), но так же быстроходна. Лайнер развивает скорость 28,5 узла (52,8 км/ч) и несет величественные террасированные надстройки. Как у знаменитых предшественниц, его корпус выкрашен в черный цвет, удачно сочетающийся с белыми палубами и оранжевой дымовой трубой. Пришлось второй «королеве» и повоевать. В 1982 году разгорелся конфликт между Великобританией и Аргентиной за Фолклендские (Мальвинские) острова. К архипелагу была переброшена эскадра адмирала Вудворда, в задачу которой входило освобождение островов от аргентинских подразделений. Установив плотную блокаду, англичане приступили к реализации своего плана. Для наземной операции требовалась переброска из метрополии значительных воинских контингентов. Премьер- министр Великобритании Маргарет Тэтчер пошла на риск, послав в Атлантику «королеву». На палубах этого лайнера разместились элитные войска — коммандос и знаменитые гуркхи. Эти отчаянные солдаты, служившие короне со времен Наполеоновских войн, никогда не выходили в океан и были потрясены его мощью и величием Чтобы не потерять форму, гуркхи ежедневно проводили пробежку по верхней палубе, благо размеры корабля позволяли совершить многокилометровый тренинг. И, конечно, Адмиралтейство позаботилось о безопасности «жемчужины» своего гражданского флота — в охранении «Куин Элизабет II» шли многочисленные фрегаты и эсминцы. Дальнее прикрытие осуществляли атомные подводные лодки. Переброска войск оказалась успешной.

Тревога за судьбу оперативного соединения, развернутого у Фолклендов, привела к единственной в XX веке атаке надводного корабля атомной субмариной. 2 мая 1982 года подводный ракетоносец «Конкерор» под командованием капитана Реферда–Брауна потопил торпедами старый аргентинский крейсер «Хенераль Бельграно», некогда принадлежавший американцам и переживший трагедию Пёрл–Харбора,

Элитные войска с задачей справились, захватив острова и их столицу — Порт–Стэнли. «Королева» отправилась домой. Ее служба продолжалась еще долгие годы.

В заключение хочется отметить несколько интересных фактов из жизни знаменитых пароходов и их борьбы друг с другом, военными невзгодами и океаном Последним классическим трансатлантиком (роскошь салонов плюс традиционные три класса для пассажиров) стал французский лайнер «Франс». При длине корпуса 315 метров он был уже «Нормандии» и «королев» и немного меньше — валовая вместимость 67 тысяч тонн. При мощности машин 160 тысяч л. с «Франс» развивал скорость 31 узел и перевозил 2044 пассажира. Гигант был построен в 1962 году в Сен–Назере.

«Черные королевы» Кунарда — самые знаменитые суда в истории кинематографа. Так, «Куин Мэри» можно увидеть в фильмах с участием Мерилин Монро, Алена Делона, Луи де Фюнеса, Жана Маре, Клаудии Кардинале и многих других кинозвезд Даже недавний знаменитый голливудский блокбастер «Пёрл–Харбор» не обошелся без сцены, где участвовала «королева», правда, теперь уже компьютерная.

Последним официальным рекордсменом, завоевавшим Голубую ленту Атлантики, стал американский лайнер «Юнайтед Стейтс» («Соединенные Штаты»). Это был плод амбиций президента Трумэна и конгресса США, выступавших за установление «американской эры в Атлантике». Судно строилось в обстановке тотальной секретности и обошлось налогоплательщикам в астрономическую сумму 80 миллионов долларов — в пять раз дороже затрат на «Куин Мэри». Гигант вышел в первый рейс 3 июля 1952 года и поразил мир просто космической скоростью — 36,17 узла (65 км/ч)! Однако американцы в очередной раз обманули весь мир — лайнер задумывался как первоклассный военный транспорт и строился по стандартам Министерства обороны. Мощь его машин была чудовищной — 240 ООО л. с., а скорость, при желании, могла составлять 42 узла (76 км/ч)! В Вашингтоне такими «мелочами» при достижении цели себя не обременяют, и рекорд «Юнайтеда» в 3 суток 10 часов 40 минут остался недосягаемым Впрочем, янки, со своим «военным грузовиком» с элементами восточной роскоши, могли быть спокойны. Реальной конкуренции в Атлантике просто не было — настоящие морские гиганты, подлинные повелители океанов, уже ушли навсегда!

ЛИНКОР «БИСМАРК»

КРАХ ОКЕАНСКОЙ СТРАТЕГИИ

«Бисмарк» должен быть потоплен любой ценой!

У. Черчилль

Еще никогда предполетный инструктаж 825–й эскадрильи не был так короток. Капитан 2–го ранга Рейнальд заметно нервничал, стоя возле плаката с изображением германского линкора «Бисмарк».

— Парни, вот то чудовище, что разорвало наш доблестный «Худ». Зенитной артиллерии порядка 50–60 стволов. Ход при маневрировании, думается, узлов 29–30, — Рейнальд поигрывал стеком–указкой, бросая короткие взгляды на собравшихся летчиков.

— Да ясно все, сэр! Когда взлет? — верзила в кожаной летной куртке, обвешанный флягами, фальшфейерами, флагами, кобурой и несуразным, напоминающим керосиновую лампу сигнальным фонарем, раскачивался на задних ножках складного стула.

Капитан ожидал вопрос от кого угодно, только не от этого здоровенного парня, но парировал сразу:

— Поллард, объясните, зачем вы все это нацепили на себя? Сейчас пока еще инструктаж

— Сэр, вы же знаете, я вечно не успеваю. Боюсь, ребята стартуют, пока я буду облачаться в этот «ужас», — Поллард говорил настолько серьезно, что все невольно прыснули смехом

— Мне нравится, что у вас отличное настроение, но все же — будьте предельно внимательны! Последний радиолокационный контакт с «Бисмарком» был меньше часа назад, и расстояние составляло около 120 миль. Сейчас мы поднажали как могли, но вам времени будет в обрез. Поэтому атака должна быть при первом заходе! Сбрасываете торпеды, и сразу домой, иначе… — Рейнальд сделал паузу, — между «германцем» и берегом только мы! От вас сейчас зависит — быть ликующим немцам дома или сполна заплатить за наших ребят на «Худе».

— Сэр, в целом мы готовы, — теперь говорил всеобщий любимец корпуса морской авиации капитан–лейтенант Эсмонд Найт, — готовы и сделаем все, что в наших силах.

— Спасибо, господа! Отдыхать некогда, поэтому всем экипажам, кроме «Торопыги» Полларда, немедленно экипироваться…

Через 25 минут все 27 летчиков ударного соединения заняли места возле своих торпедоносцев «Свордфиш», даже не предполагая, что ждет их дальше. Впереди, у самой кромки палубы авианосца, привязанный страховочными ремнями, балансировал «акробат» Джим Симпли. От него зависел взлет девяти торпедоносцев британских воздушных мстителей. В его задачу входило дать отмашку большими флагами в момент, благоприятствующий отрыву самолета от палубы: авианосец начинал проваливаться между гребнями гигантских волн, и требовалось взлететь с этого качающегося аэродрома в момент его восхождения на водяную вершину. Летчики за показным весельем скрывали вполне оправданный страх, переживая не за атаку, а за саму возможность начать полет. Все украдкой посматривали на часы и на мостик корабля — ждали приказа

— Сколько просил Джима изменить фамилию, а он ни в какую! — смеялся бывший инструктор торпедной школы, а теперь командир второго звена торпедоносцев Перси Гайк — Стоит ему встать на срезе, и всегда проблема со взлетом.

— Сегодня погода — дрянь! Океан словно взбесился.

— Джима, конечно, можно убрать с горизонта, но взлететь с нашего качающегося «ведра» все равно будет сложно, — Найт подытожил то, что беспокоило пилотов. Однако летчики оценили юмор своих командиров и невольно посочувствовали счастливчику Симпли, чья фамилия (от англ. symply — «просто») не обещала легкого взлета. Глядя на парнишку в дождевике с огромными флагами в руках, едва удерживающегося на ногах у края бездны, Эсмонд приветливо помахал ему рукой.

В 22 часа, когда солнце заканчивало свой путь за горизонт, капитан авианосца «Викториес» Бовелл развернул корабль под ветер и снизил скорость. С мостика последовало разрешение на взлет. Командир не отрываясь следил за процессом посадки своих летчиков в старомодные, обтянутые перкалем, громоздкие бипланы и молил Бога, чтобы этим смельчакам сегодня улыбнулась удача. Но больше всего офицер надеялся увидеть экипажи вновь. Из этих отчаянных молодых парней только трое обладали боевым опытом Найт, Поллард и Гайк — командиры звеньев. Остальные — совсем юнцы — поднимались в первую торпедную атаку в своей жизни. И очень не хотелось Бовеллу, чтобы этот вынужденный, почти импровизированный рейд стал для пилотов последним.

Новейший авианосец Королевских ВВС «Викториес» со 2–й эскадрой легких крейсеров направлялся на остров Мальта, в Средиземное море. Защитники крошечного каменистого клочка суши остро нуждались в прикрытии с воздуха. Воздушные бои над стратегически важной точкой Средиземноморья становились с каждым днем все более напряженными: немцы и итальянцы надеялись опрокинуть англичан в море, облегчив доставку грузов армии генерала Роммеля в Африке. 24 мая 1941 года «Викториес», мерно качаясь в такт разбушевавшемуся океану, огибал Британские острова с запада. В ангарах и на палубе авианосца стояли 48 истребителей «Харрикейн». К этому моменту капитан Бовелл уже получил страшное известие, взволновавшее весь Королевский флот и потрясшее страну. Ближе к полудню ошеломляющая новость распространилась по необъятным отсекам и бесчисленным кубрикам спешащего к берегам Мальты «Викториеса»: «Линейный крейсер «Худ», вступивший в бой с германским линкором «Бисмарк» и тяжелым крейсером «Принц Ойген» в Датском заливе, взорвался! Погиб весь экипаж, включая капитана Керра и адмирала Холланда. Чудом спаслись всего трое!» В это не хотелось верить, и многие моряки кляли нерадивых радистов, перепутавших названия кораблей. Те, кто осознал всю тяжесть происшедшего, не стеснялись слез. «Худ» был не только всеобщим любимцем и гордостью страны — на флоте линейный крейсер боготворили, поклонялись кораблю, как языческому богу. На авианосце царило уныние, и люди, подобно теням, молча передвигались и делали свою работу, стараясь не смотреть друг другу в глаза. 24 мая 1941 года флот Британии вскрикнул от боли, чтобы потом, стиснув зубы, постараться достать отчаянного и грозного противника.

— Сэр, радиограмма с «Кинг Джорджа» — лейтенант Тренчер оторвал капитана Бовелла от тяжелых раздумий. Взяв депешу, Бовелл заметно повеселел. Вызвав вестового, командир срочно приказал прислать к нему капитана 2–го ранга Рейнольда, командующего летной группой авианосца:

— Джек, флагман флота требует от нас срочного перехвата «Бисмарка»! Вот координаты цели.

— Кого?! — Рейнальд от удивления даже стал выше, но послушно протянул руку за листом с бесценной информацией. Наступила короткая пауза

—Сэр, у нас только 825–я эскадрилья — всего девять «Свордфишей». Над одним из них сейчас колдуют механики. Остается восемь.

— Девять, Джек, — Бовелл казался предельно сосредоточенным, — девять! Мы войдем в зону запуска наших «птичек» только к ночи. Время есть! В воздух поднимем и «Фулмары». Разбейтесь, но сделайте девятый торпедоносец!

— Есть, сэр! — возражать капитану Бовеллу не имело смысла Возражать вообще не имело смысла — 1415 моряков «Худа» требовали отмщения — в атаку поднимутся все самолета!

В 14 часов «Викториес» изменил курс. Послушно следуя за огромным авианосцем, повернули и четыре легких крейсера охранения: «Орора», «Галатея», «Хермион» и «Кения». Командующий 2–й эскадрой контр–адмирал Картайс уже знал, что Мальта отменяется. Корабли, получившие новый приказ, развернулись в ордер, взяв «Викториес» в кольцо. Не было сейчас ничего более ценного на свете, чем этот плавучий «самолетный ангар» и его необстрелянная, малоопытная авиагруппа. Но остановить врага требовалось любой ценой! И как назло, словно протестуя против извечного желания людей убивать друг друга, Атлантика встретила корабли штормом.

— Дрянь погода, ребята, — Эсмонд Найт держался за полотняное крыло своего «Свордфиша», бросая взгляды на мостик. Найт был самым опытным пилотом и понимал, что многое в затеянной авантюре зависит от него:

— Выходим на цель веером, с разных курсовых углов. Как бы ни было трудно, торпеды сбрасывать как можно ближе к гуннам! Сбросив груз, уходите на вираже и, — Найт посмотрел на коренастого Полларда, — выкидывайте «торопыгу» Полларда. Только он окончательно добьет «Бисмарк» из пистолета…

— Сэр, с мостика дают старт, — лейтенант–резервист Лоусон показывал на «небоскреб» надстройки авианосца, откуда пульсировал зеленый, разрешающий свет прожектора.

Смех стих. Все разбежались по своим местам. Моторы были едва слышны в неумолкающем гуле свирепого океана. Найт вырулил первым, виртуозно проведя неуклюжий, напоминающий крокодила торпедоносец мимо консоли крыла стоящего на палубе истребителя.

— Поехали, ребята! — кричал стрелок Брайтон, махая рукой в кожаной, сияющей неестественным блеском перчатке.

Найт удерживал самолет на месте, работая педалью тормоза и пристально, сквозь «консервы» очков, сверля взглядом, стоящего далеко впереди «эквилибриста» Симпли. Авианосец тяжело, как бы нехотя, провалился вниз, и пенные гребни обдали готовые к взлету самолеты. Падение с вершины вскоре прервалось, и палуба начала принимать привычное положение.

— Давай!! — Симпли махал флагом с такой силой, что Эсмонд испугался за руки этого бесстрашного юноши. Командир резко отпустил тормоз, и торпедоносец понесся к обрыву палубы. Мимо медленно проплыла многоэтажная надстройка — оттуда что‑то кричали и махали десятки моряков, затем, когда палуба начала медленное восхождение и справа промелькнул Симпли, самолет тяжело оторвался, присев почти до воды, и взмыл в свинцовое, непроглядное небо…

Удачно взлетели все! В воздух поднялись и три истребителя «Фулмар». Бовелл послал их для прикрытия, но эти самолеты скорее могли отвлечь от «Свордфишей» ливень свинца, ожидавший торпедоносцы при заходе в атаку. Командир корабля не мог не послать их!

Теперь, когда до врага оставалось порядка 120 миль, требовалось виртуозно выйти на цель. Горючего на маневры уклонения и повторный заход летчики не имели — «Бисмарк» ждал их как раз в «точке невозврата» —там, где предательская стрелка бензомера замирает на вершине с тревожной надписью «Half» (половина). После этого начинается ее сползание к нулю, а самолетам предстоит немедленный путь к спасительному авианосцу. Иначе не избежать смертельно опасной посадки на воду, что равносильно медленной и мучительной смерти. Майский океан невероятно холоден!

«Свордфиши» держались на высоте всего 900 ярдов (800 метров), прижимаясь к низко плывущим облакам Найт, посоветовавшись с командирами звеньев, решил уйти в облачность перед самым обнаружением врага, положившись на радиолокатор. Щадили моторы и экономили горючее: вся девятка бипланов уверенно держала крейсерскую скорость — 190 км/ч. Предполагалось появление «Бисмарка» примерно минут через 40— 45. Торпедоносец Найта покачал крыльями, и, следуя условному сигналу, «Свордфиши» выровняли строй. Теперь девятка древних, но надежных аэропланов летела клином, напоминая журавлиную стаю. «Фулмары» держались выше, и летчики потеряли их из вида сразу после взлета.

В 23 часа 13 минут радар «Свордфиша» Перси Гайка выдал четкий импульс — что‑то было там, внизу. Гайк помахал рукой самолету лейтенанта Джексона, тому самому, девятому торпедоносцу, который удалось починить перед вылетом «Свордфиш» лейтенанта напичкали радиолокационной аппаратурой, но не вооружили торпедой. Механики сомневались в качестве скоротечного ремонта. Эсмонд запросил Джексона о подтверждении контакта и получил «добро».

«Странно, — подумал Найт, — «Бисмарк» здесь?» Но в просвете грязных лохмотьев низких облаков показалась длинная, вытянутая черта корабля, резко контрастирующая с пенно–черным морем Найт сразу осознал, что время упущено и атаку придется начинать экспромтом — прямо сейчас, бросая торпедоносцы в боковое пикирование! Летчик повел штурвал от себя, одновременно заваливая самолет на крыло и увеличивая скорость. Наблюдатель–бомбардир Эсмонда, Тилрой, уже возился с торпедным прицелом«Мы вляпались! — клял себя командир 825–й эскадрильи, — счастье, что немцы, похоже, перепились от радости!» Действительно, огонь с воды не велся, и когда в вынужденное пике вошел третий биплан, с темно-серого узкого силуэта в небо ударил слепящий луч прожектора Найту понадобилась секунда, чтобы определиться с сигналом «Я — «NF» (крейсер «Норфолк»), «BS» («Бисмарк») — по пеленгу 240 градусов. Удачи!» Эсмонд Найт резко потянул штурвал на себя, и торпедоносец взмыл вверх

— Отбой! Это «Норфолк», ребята! — Поллард кричал в микрофон, чувствуя озноб в спине, взмокшей от напряжения. 825–я эскадрилья вновь построилась клином и продолжила путь по пеленгу 240 градусов…

Крошечное гидрографическое судно «Модок», принадлежащее ВМС США и поэтому вооруженное по стандарту сторожевика, двигалось на юго–запад, натужно гудя машиной и преодолевая сопротивление взбесившегося океана Небольшая команда едва держалась на ногах, но янки крепились, понимая, что это только начало и после полуночи шторм явит себя во всей красе. Не только изматывающая качка угнетала моряков. Командование сообщило, в эпицентре каких событий нечаянно оказался «Модок», и скверные предчувствия овладели многими. С наступлением сумерек мачта сторожевика украсилась огромным звездно–полосатым полотнищем национального флага. С мостика этот ярко–цветной «парус» подсветили двумя прожекторами. Картина получилась феерическая! С усилением ветра хлопот у моряков прибавилось — главной заботой экипажа стало сохранение этого «оберега», видимого за много миль.

Радист сторожевика рисковал оглохнуть, слушая постоянные переговоры немцев и англичан. Ближе к полуночи немцы замолкли, но британцы продолжили терзать эфир. Из закодированной абракадабры, что доносилась из наушников, яснее ясного вырисовывалась жутковатая картина: немцы натворили что‑то очень серьезное и теперь, похоже, их ловит весь Королевский флот! Вместо полезной информации собственное командование бомбардировало «Модок» сводками погоды и лишь к вечеру оповестило экипаж о гибели британского «Худа», внеся некоторую ясность в царящую вокруг зловещую суету.

Еще большую ясность внес исполинский германский линкор «Бисмарк», величественно прошедший мимо. Нос гиганта заметно осел в воде, и штормовые валы вздымались у основания его могучих орудийных башен. Линкор надменно проигнорировал «американского малыша», прыгающего между гребнями, подобно купающейся таксе. О «Модоке» немцев оповестило командование кригсмарине. О «Бисмарке» американцев оповестить не удосужились, и то чудовище, неожиданно появившееся из темноты и с ревом турбин проплывшее рядом, вызвало у моряков сторожевика неподдельный восторг, смешанный с бессознательным ужасом С открытыми ртами все замерли там, где их взору открылось грандиозное зрелище! «Модок» был чуть больше башни главного калибра пронесшегося левиафана, и янки, медленно приходя в чувство, переживали увиденное. Порыв ветра, так некстати оборвавший обмен впечатлениями, завернул концы полотнища вокруг мачты, и требовалось начинать борьбу с флагом собственной страны, под которым сиротливый сторожевик чувствовал себя в безопасности. Когда моряки, проклиная шторм, подобрались к мачте, с высоты послышался странный гул и взору обомлевших американцев открылись заходящие в атаку на «Модок» удивительно нескладные, неуклюжие бипланы…

На крейсере «Норфолк» не ошиблись с пеленгом! Радары сразу трех «Свордфишей» четко показали импульс, и сомнений не оставалось‑под 825–й эскадрильей во всей красе шествовал «Бисмарк». Предательская стрелка бензомера нервно билась у середины шкалы, и Найт отбросил всякие колебания:

— Парни, мы на подходе! Разлетаемся и атакуем веером Сейчас все за облака!

Торпедоносцы «подпрыгнули» в непроницаемый кисель конденсата, но смогли сохранить строй. Имевший опыт подобных атак Гайк мог бы сказать, что выход на цель оказался «образцово–показательным».

В 23 часа 22 минуты вывалившиеся из‑за свинцовых туч мстители, стелясь над кипящим океаном, ринулись в атаку! Эсмонд Найт второй раз за этот проклятый вечер поблагодарил немцев за их «плотный зенитный огонь». «50–60 стволов артиллерии встретят вас на подходе», — вспомнил командир тираду капитана Рейнальда.

Немцы молчали! Очертания корабля скрывались за вершинами волн, и когда летчик сконцентрировался на курсе самолета, целясь в борт противнику, на мачте «Бисмарка» забилось что‑то яркое и большое. Два луча света пронизывали трепещущее, красно–бело–синее марево, и играющие на ветру фалды этого цветного савана скрыли почти всю корму корабля. Найт сжал зубы и вновь повторил привычный маневр набора высоты. Восемь «Свордфишей» послушно отвернули за ведущим Командир пытался вспомнить название сторожевика, о котором его предупреждали офицеры разведки перед вылетом, — «Модок», «Модос, «Мордок»? Держа пеленг 240 градусов и проклиная всех нейтралов, а флот США персонально, лейтенант–коммандер так и не остановился на правильном имени корабля: по обшивке крыла забарабанило металлом, а в стекло кабины ударили щепки межкрыльевой стойки. Найт не успел понять, что происходит, когда уши заполнились гулом и треском, а перед капотом «Свордфиша» выросла монолитная, подавляющая размерами стена линейного корабля. Очертания огнедышащего монстра были идентичны тем, что показывал капитан Рейнальд на инструктаже. Самолеты держали боевой строй, но фактор внезапности был безоговорочно утрачен.

«Бисмарк» (а это был он) открыл огонь по храбрецам, когда их крылатые машины и линкор разделяли 7 километров! Игра со смертью началась в 23 часа 27 минут!

«Модок» спутал все карты, но ни Найт, ни Поллард, ни Гайк (командиры звеньев) не сомневались в успехе. Восемь самолетов, прорываясь сквозь огненные струи трассеров и теряя куски обшивки, заходили с левого борта «Бисмарка». К моменту отделения торпеды от самолета «Свордфиш» Найта напоминал решето. Эсмонд отвернул, когда изрыгающий огонь корабль заполнил все пространство впереди его машины — до линкора оставалось 800метров! Гайк, бросив своих подопечных, развернулся и сделал новый заход. Днище его «Свордфиша» частично отсутствовало, и снизу открывались зенитчикам висящие ноги английских пилотов. Это было просто невероятным, но в экипаже Гайка никто не пострадал.

Девятый торпедоносец потерялся сразу после ухода от «Модока». Лейтенант–резервист Лоусон вывалил биплан из облачности далеко за «Бисмарком» и, развернувшись, зашел в атаку с левого борта. В этот момент все, что могло стрелять, направлялось на разваливающиеся «Свордфиши» Гайка и Полларда, и Лоусон без особых проблем сбросил торпеду. Когда самолеты скрылись в спасительной пелене облаков, оглушительный взрыв разорвал наступившую тишину! Торпеда Лоусона вмяла броневой пояс линкора в районе фок–мачты, подняв гейзер белоснежной воды и бурого дыма Видимо, Господь был на стороне атаковавших и ни один торпедоносец не был сбит! Возбужденные боем летчики торопились к своему «плавучему» аэродрому, выжимая из двигателей максимальные обороты. Капитан 1–го ранга Бовелл терзался бесконечным ожиданием: его «Викториес» слепил ночь мощью своих прожекторов, призывая «птичек» на «насест». Высота волн к этому моменту превысила 15–метровую отметку!

Но торпедоносцы сели. Все! Машину лейтенанта Лернера заботливый аэрофинишер (трос, тормозящий пробег самолета при посадке на палубу) поймал в ту секунду, когда винт торпедоносца беспомощно повис — горючее вышло! Пропали два истребителя, и их ждали всю ночь.

— Как дела? — запросили с крейсера охранения «Ороры».

Контр–адмирал Картайс тревожился не меньше капитана Бовелла.

— Кажется, мы достали его! — ответили с мостика «Викториеса».

Тогда еще никто не знал, что «Бисмарк» продолжил свой путь, потеряв при взрыве одного старшину и слегка подмочив отсеки. Скорость корабля на время упала, но гиганта не остановили! Охота продолжалась.

Пожалуй, ни один корабль периода Второй мировой войны не несет на себе такое бремя немеркнущей славы, являясь при этом и неиссякаемым источником вдохновения для историков и публицистов, как германский линейный корабль «Бисмарк». Надо признать, что линкору не слишком повезло в его короткой жизни, но здорово подфартило в нескончаемых легендах о его, безусловно, доблестной смерти. Но начало, как, впрочем, и всегда, когда дело касается великих кораблей, было многообещающим.

Когда 14 февраля 1939 года внучка знаменитого канцлера Доротея фон Левенфельд разбила бутылку рейнского вина об изящный форштевень стального гиганта, названного в честь ее великого деда, еще никто не предполагал, что соскользнувший со стапелей судостроительной компании «Блом унд Фосс» в гамбургскую воду корабль уже обреченно входит в историю. «Бисмарк» еще больше года будет в достройке, но уже сейчас, увешанный гирляндами цветов и нацистскими флагами, наполняет сердца присутствующих на церемонии спуска немцев и их вождей — Гитлера, Геббельса, Редера, Риббентропа, Геринга и даже отложившего важную командировку Шираха — чувством бесконечной гордости и величия германского духа.

Но у каждой великой легенды есть своя предыстория. К середине 1918 года это самое величие приказало долго жить. Германия без вариантов проигрывала Первую мировую войну, хотя ее армии на западе готовились к последнему рывку на Париж, а на востоке оккупировали огромную часть рухнувшей Российской империи.

Это колоссальное напряжение сил обернулось коллапсом экономики и революционным взрывом доведенного до отчаяния голодом и лишениями народа. Готовые воевать «до последнего солдата» правительство и генералитет были вынуждены подписать акт о перемирии, который явился де–факто признанием полной капитуляции. Сразу после позора Компьенского леса, когда немецкие представители с возмущением поставили свои подписи под позорящим их страну документом, в персональном вагоне командующего французскими войсками маршала Фоша Германию ожидал еще один удар. Тот великий Флот Открытого Моря, который так пестовали и по крупицам создавали всей нацией под руководством кайзера Вильгельма и незаурядного адмирала Альфреда фон Тирпица, был вынужден сдаться англичанам. По условиям перемирия основные силы германского флота интернировались до подписания окончательного мирного договора.

«День позора» для одних и второй Трафальгар для других наступил 21 ноября 1918 года, когда 11 дредноутов, 5 тяжелых и 7 легких крейсеров, 49 эсминцев под формальным командованием вице–адмирала Людвига фон Рейтера прошли под конвоем 370 (!) боевых кораблей союзников по Антанте к месту своей последней якорной стоянки в знаменитой бухте Скапа–Флоу, на севере Шотландии. Это был беспрецедентный случай в мировой истории, и даже поражение Российской империи в Русско–японской войне не шло в сравнение с тем, что испытали немцы, «сдавая» могучий боевой флот ненавистной Англии. Капитан 1–го ранга Четфилд, сочувствуя поверженному противнику, искренне записал в своем дневнике: «Моряки минувших лет перевернулись бы в гробу, доведись им увидать такой срам». Германию окончательно ставили на колени, и дабы скрасить незавидную участь и унять боль от бесчестия, вице–адмирал Рейтер 21 июня 1919 года отдает секретный приказ о самозатоплении кораблей на рейде Скапа. На грунт легли более 50 дредноутов, крейсеров и эсминцев. Британские газеты вмиг окрестили этот акт «низостью и бесчестием», однако позднее журналисты, да и адмиралы нашли в себе мужество признаться, что самоуничтожение германского флота — «единственное за всю войну деяние, которое заслуживает понимания и восхищения».

Несмотря на обилие разночтений, немцы, того не ведая, своим поступком заложили фундамент для новой эры отечественного кораблестроения. Германия была вынуждена начинать с нуля, не тратясь на суда, оставшиеся в строю, ибо в строю остался флот скорее символический, — чуть более сорока незначительных кораблей различных типов, включая тральщики, миноносцы и канонерские лодки конца XIX века.

Европейцы, закончив Первую мировую — последнюю из великих войн, как казалось тогда, с легкой руки президента США Вильсона, ставшего посредником при переговорах между Германией и Антантой (без России), стали наслаждаться наступившим благоденствием Потрясенный Европейский континент, сбросив окровавленные бинты и предав земле миллионы убитых, торопился жить, дыша опьяняющим воздухом мира! Жить, и больше никогда не вспоминать войну! Пришедший к власти в Германии в 1933 году Адольф Гитлер забывать войну как раз не собирался и, в реальности, лишь воплотил и озвучил чаяния целой нации. И даже не будь этого лидера, Вторая мировая война началась бы при любых личностных раскладах. Узаконенное договорами, подписанными во французском Версале, «радостное и веселое пробуждение от ужасов смерти» для одних (союзников по Антанте) оборачивалось голодом и нищетой для других (голод, поразивший Германию в начале 20–х годов XX столетия, не имеет аналогов среди европейских стран и будет превзойден только страшным голодомором в Советской России).

Фюрер очень быстро и, главное, доходчиво убедил соотечественников, что их достойное место под солнцем украли, а раз так, пора его вернуть. В те времена германцы были легки на подъем! Особенно если дело касалось войны, да еще под предводительством такого вождя, как Гитлер, готового идти до конца! Пока же начали с реанимации «былого величия». Возрождая рейхсвер (сухопутную армию), в Германии ни на минуту не забывали о своем некогда великом флоте. С оглядкой на Вашингтонские соглашения (конференция великих держав, кроме России и Германии, проходившая в столице США в 1922 году и должная наилучшим образом ограничить морские вооружения узаконенной системой лимитов тоннажа и калибра орудий различных классов кораблей) немцы собирают жалкие осколки своего уцелевшего флота и начинают не только готовить экипажи и офицерский состав, но и разворачивают амбициозную кораблестроительную программу.

Еще до прихода нацистов к власти в 1933 году правительство президента Гинденбурга с 1928 года по 1932 год закладывает уникальные для своего времени корабли типа «Дойчланд». Они не подпадают под привычную классификацию, принятую большинством морских держав, так как намного мощнее тяжелых крейсеров (в частности, по артиллерии; калибр орудий, разрешенный Вашингтонской конференцией для этого класса кораблей, не поднимался выше 203 мм, а немцы оснастили «дойчланды» орудиями калибра 280 мм), но значительно уступают линкорам. Сами немцы воскресили давно забытую терминологию, окрестив эту чудную троицу «Panzerschiff» («броненосцами»). При их создании использовали немало технических инноваций. В частности, электросварку некоторых элементов корпуса и непривычные для кораблей такого класса и размера дизельные двигатели. Даже в наше время дизелями стараются оснащать суда небольшого водоизмещения. Позднее приобретенный опыт и инженерные решения будут воплощены в проектах последующих кораблей.

Во всяком случае, корпуса «Тирпица» и «Бисмарка» —этих двух последних германских гигантов, спущенных в начале Второй мировой войны, — уже будут на 90 процентов сварными. По сути, это был технологический прорыв, дававший изрядную экономию в весе и позволявший за счет увеличения (в ущерб бронированию) запасов топлива расширить дальность плавания, что, в свою очередь, превращало «новоиспеченные» броненосцы в великолепные рейдеры, способные громить торговые суда вероятного противника в любой точке Мирового океана. Правда, в режиме приличного хода (вся тройка обладала скоростью 28 узлов) дизели грохотали, как танковый батальон, а корабли изрядно трясло, что очень утомляло их экипажи, да и с оглядкой на потенциального врага в лице Франции их явно недовооружили. На французских проектах мы остановимся позднее, а вот все три германских «концептуальных корабля», прозванные британцами с долей иронии «карманными линкорами», в годы войны доставят намного больше хлопот союзникам по антигитлеровской коалиции, чем герой нашего повествования — «Бисмарк».

Поднимая экономику и национальный дух Германии, Гитлер не только строил автобаны, ставшие, кстати, лучшими в Европе, и чертил грифелем силуэты будущего народного автомобиля «фольксваген», но и не забывал о поддержке всех позитивных начинаний по реанимации того оплота бывшей империи, который до своей гибели среди безлюдных скал Скапа–Флоу гордо именовался «Флотом Открытого Моря». Не претендуя на показное величие и боясь повторения столь трагической судьбы (фюрер был убежденным фаталистом и окружал себя сонмом прорицателей и экстрасенсов), пока еще скромным ВМС дали неброское название «Кригсмарине» («военный флот»). Однако это совсем не означало, что скромность становилась обязательным атрибутом. Вождь арийской нации имел далеко идущие планы и не забывал постулат своего старшего друга по партии и наставника Антона Дресслера, утверждавшего: «Скромность — это путь к неизвестности».

Пока же приступили к разработке так называемого «плана Z»: беспрецедентное увеличение морских вооружений с ростом числа кораблей самых различных классов (до 1944 года). Наличие в этом списке линкоров было обязательным. Стоит уточнить, что основным противником в тот период считалась Франция, чьи бесконечные требования репараций (выплаты послевоенных платежей в виде контрибуции) доводили нацистов до белого каления.

Франция, подписавшая Вашингтонские соглашения и обеспокоенная появлением у озлобленного соседа по континенту «технологического чуда» в виде описанных ранее броненосцев типа «Дойчланд», в начале 1930–х годов заложила на верфях города Бреста линейный крейсер «Дюнкерк». Этот великолепный корабль нес восемь 330–мм орудий в двух башнях, сосредоточенных в носовой части (по типу британских линкоров «Нельсон» и «Родни»), и обладал некоторым скоростным преимуществом перед немецкими «карманниками», давая 29,5 узла (53 км/ч против 51,5 км/ч у «дойчландов»). Остается добавить, что именно эти творения французских кораблестроителей — а за «Дюнкерком» был заложен его «систершип» (однотипный образец) «Страсбург» — явились первыми в мире боевыми судами подобного класса, несущими в корме специально предусмотренные проектом самолетные ангары. Эти огромные гаражи для трех гидропланов несколько снижали мореходность, но в целом «французы» получились отлично сбалансированными и добротными кораблями, вызвавшими серьезный переполох в Берлине. Их появление грозило похоронить концепцию германских «карманных линкоров».

Реакцией нового командующего рейхсмарине («флот рейха») адмирала Эриха Редера на «галльский вызов» стало предложение перекрыть характеристики «Дюнкерка» при создании четвертого и пятого броненосцев «карманной серии». Правда, о тотальном превосходстве речь идти не могла, так как Гитлер, сохраняя хорошую мину при плохой игре, ссориться с Англией не решался и для приличия не пошел на нарушение принятого в Вашингтоне тоннажа для кораблей этого класса. Подобное решение сродни плохой иронии немцы создавали уникальные проекты, умудряясь по тактико–техническим характеристикам «подвешивать» их между общепринятыми стандартами. Те же «дойчланды» обитали между тяжелыми крейсерами и линкорами, являясь угрозой в бою для первых и свободно уходя от более тихоходных вторых.

Острый комплекс неполноценности при изучении спецификации «Дюнкерка» вылился в очередной шедевр германской инженерной мысли, имеющей мало общего с тройкой броненосцев. По документам официально выдавались заказы на постройку четвертого и пятого кораблей водоизмещением 10 тысяч тонн, являвшихся аналогами «дойчландов». Дать адекватный ответ непомерно жадным и агрессивным, по мнению Германии, французам требовалось обязательно, и в 1935 году на верфях Вильгельмсхафена и Киля закладываются новые немецкие гиганты.

Линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау» стали первыми в мире кораблями подобного класса, построенными с широким использованием электросварки. Это сыграло с этой двоицей дурную шутку — электроды оказались плохого качества и, как следствие, на местах швов корпус давал, течи. Но в остальном это были прекрасные морские убийцы, могущие не только достойно постоять за себя, но и изрядно «потерзать» нападающих. Немцы сохранили калибр орудий в 280 мм, но добавили еще одну башню, доведя, таким образом, количество пушек до девяти (броненосцы несли две башни с шестью стволами). От дизелей отказались, оснастив корабли паротурбинными установками с мощностью порядка 160 000 л. с При полном водоизмещении в 37 000 т и длине корпуса в 235 м новые линкоры развивали скорость 32 узла (58 км/ч), перечеркивая тем самым все французские достижения, кроме веса бортового залпа (общий вес снарядов, выпускаемых кораблем из всех пушек главного калибра). Германские инженеры противопоставили этому не слишком весомому аргументу «Дюнкерка» свой вариант «кольчуги», в которую одели новорожденных мастодонтов. И «Шарнхорст» и «Гнейзенау» несли стальной пояс толщиной 350 мм («Дюнкерк» — 270 мм) с такими же показателями для башен и рубки. Оба корабля оснастили бортовой авиацией, разместив катапульты за дымовой трубой и на крыше третьей, кормовой артиллерийской башни. Гидропланов было три, и отсутствие специальных гаражей для них не сказывалось на эффективности работы самолетов.

Вошедшие в строй «Шарни» и «Гнайзи» (как прозвали их американцы), даже не дотягивая до уровня полноценных дредноутов, в любом случае омрачали настроение не только французам, но и, позднее, англичанам. Долгий спор о том, к какому, собственно, классу отнести эти корабли, все же окончился в пользу «линкорного ряда», и именно благодаря их бронированию. Строительство каждого корабля обошлось германскому налогоплательщику в кругленькую сумму — порядка 146 000 000 рейхсмарок!

Таким образом, поставив Парижу мат, фюрер в 1935 году пошел на подписание англо–германского морского соглашения, позволяющего де–юре оформить наличие боеспособного флота у некогда униженной и оскорбленной страны. Британцы, все еще имея надежду на продолжение «эпохи вина и роз», заигрывали с нацистами до последнего, пока окончательно не убедились в бесперспективности честной игры с мошенником мирового масштаба. И хотя сверкающие цилиндры диплома–тов периодически украшали своим блеском столицы различных европейских государств и подписанные ими жалкие клочки бумаги должны были обеспечить «вечный мир», немцы уже начинали раскладывать свой дьявольский пасьянс, отмобилизовавшись к реваншу.

Несмотря на официоз договоров в марте 1935 года, Гитлер громогласно объявил об отказе Германии от Версальских ограничений, а уже в начале апреля в Главном штабе командования вооруженными силами состоялось совещание по вопросу возможности войны с Великобританией. Никто из присутствующих особо не возражал, но адмиралу Эриху Редеру стало плохо — обещания фюрера о великой войне при уже осуществленном плане «Z» (1944) становились очередной сказкой братьев Гримм. Впрочем, сделав два шага, решили не откладывать с третьим — в преддверии грозных событий напрашивался новый проект и очередной скачок в гонке морских вооружений. Шутить с Англией было рискованно. Островная держава в случае конфликта могла выставить шестнадцать линейных кораблей с калибром орудий от 380 до 406 мм.

Теперь, имея «Шарнхорст» и «Гнейзенау», немцам оставалось лишь несколько переработать их проект, «подтянув» под более мощную артиллерию. Разумеется, это автоматически вело к увеличению водоизмещения и размеров новых задуманных дредноутов. В Берлине этому значения не придавали. То самое англо–германское соглашение 1935 года давало зеленый свет нацистам, позволяя Германии не только довести численность своего флота до 35 процентов от британского, но и ликвидировало политические препоны для создания суперкораблей. Стоит отметить, что немцы слукавили и с осуществленными проектами — оба линкора имели не задекларированный официально запас водоизмещения, позволявший установить более тяжелую артиллерию.

Англичане своими играми в пацифизм подставили сами себя, обретя проблему, которую придется в будущем решать едва ли не всю Вторую мировую войну. И хотя фюрер, виртуально победив Англию на штабных картах, отдал распоряжение о создании новых больших кораблей, все же его стратегическое чутье подсказывало, что конфликта с упорным островным народом следует избегать. Архивные документы подтверждают — будущие «Бисмарк» и «Тирпиц», даже оснащенные орудиями 380–мм калибра, строились с оглядкой на ранее вызвавшие переполох в Берлине французские «Страсбург» и «Дюнкерк».

К сентябрю 1939 года стало понятно главное — отдав четверть Европы в руки нацистов, в Лондоне наконец одумались и вновь решили, как и перед Первой мировой войной, покарать агрессора. Аншлюс (присоединение) Австрии и захват в марте 1939 года Чехословакии подтолкнули Гитлера к дальнейшим победоносным авантюрам. 1 сентября 1939 года время остановилось — вермахт пересек границу Польши. 3 сентября случилось непредвиденное для вождя великой арийской нации — Великобритания, так долго пытавшаяся решить все споры за столом переговоров, объявила Германии войну!

Когда закончивший ходовые испытания и пахнущий свежей краской 250–метровый «Бисмарк» выбрал свои 15–тонные якоря, шел апрель 1940 года и Европа уже полыхала пожаром Второй мировой. Побывавший на линкоре фюрер — кстати, безобразно разбиравшийся в морской стратегии — остался необыкновенно доволен, особенно тем, в чем он считал себя докой, — артиллерией. Специально для высокого гостя моряки эффектно вращали башню «Бруно» — вторую от носа корабля, и ее два 20–метровых орудия, чьи снаряды весили 800 килограммов, словно щупальца гигантского спрута, искали пока еще воображаемые цели. Новейший германский дредноут нес восемь 380–мм орудий в четырех тысячетонных башнях, названных сентиментальными немцами «Антон», «Бруно», «Цезарь» и «Дора». Кроме этих чудовищных пушек «Бисмарк» оснащался целым арсеналом артиллерии меньшего калибра. Эсминцы и легкие крейсера противника подвергались риску быть уничтоженными 12 орудиями 150–мм калибра. Немецкие инженеры, в отличие от английских, не стали ломать голову над созданием универсальных артсистем, способных вести огонь как по надводным, так и по воздушным целям, и, учитывая возрастающую силу авиации, раскинули по палубе 16 зенитных стволов с калибром, превышающим танковый, — 105 мм, и это не считая 14 зенитных автоматов.

На спардеке (в средней части) корабля установили две катапульты и ангары для четырех гидропланов «Арадо». Эти небольшие самолеты могли использоваться как для дальней разведки, так и для корректировки огня. С помощью пара, подающегося под высоким давлением, они «выстреливались» с катапульты при работающих двигателях и взмывали в небо. Выполнив задание, «Арадо» приводнялись рядом с линкором, и два огромных крана поднимали крошечные аэропланчики и возвращали на стальной «насест». При мощности машин в 138 тысяч л. с., одетый в броню знаменитой фирмы Круппа, «Бисмарк» разгонялся до 30 узлов (55,6 км/ч).

Немцы официально декларировали водоизмещение новых линкоров («Тирпиц» заканчивался в постройке) в разрешенные Вашингтонскими статьями лимиты в 35 ООО тонн. Берлин так рьяно убеждал в этой «липе» весь цивилизованный мир, что в это поверил даже не меньший политический лгун, чем фюрер, вождь итальянских фашистов Бенито Муссолини. На самом деле новейшие дредноуты весили 50 900 тонн («Бисмарк») и 52 600 тонн («Тирпиц») и к моменту их спуска на воду оказались самыми большими линкорами в Европе!

Вот здесь следует повториться, ибо с момента начала своей первой и, к сожалению для немцев, последней операции, «Бисмарк» стал обрастать легендами и мифами подобно подвигам гомеровского Ахиллеса под Троей. Акцентируя внимание на размерах этих кораблей, еще раз уточним — они были значительны только в европейских водах. Многие современные авторы, касаясь этой интересной темы, безапелляционно утверждают, что «Бисмарк» — это детище от отца фашизма и матери Германии» (выражение писателя B. C. Пикуля из его героической повести «Реквием каравану PQ-17») было самым большим в мире Немцев понять еще можно, но вот остальных…

В середине 90–х годов прошлого века до стран СНГ дошел бестселлер англичанина Людвига Кеннеди «В погоне за «Бисмарком»» в переводе И. Бунича. В первой главе этой книги читаем: «Все было достойно нового линкора, наиболее красивого и мощного боевого корабля из когда‑либо построенных. Никто не мог смотреть на него без чувства гордости и восхищения». Относительно внешних данных оценка бесспорна — корабль действительно красив. В остальном же… Стоит добавить, что автор книги, г–н Кеннеди, в годы Второй мировой войны служил в Королевском флоте Великобритании и его эсминец «Электра» принимал участие в охоте за «самым мощным» германским кораблем. Публициста и ветерана понять можно — обидно сознаться, что в годы горячей молодости преследовали зверя не из самых крупных и свирепых. Эта тенденция преувеличения свойственна и другим английским писателям, что и понятно. Британцы по сей день получают моральные дивиденды, купаясь в лучах славы своего флота. Вот, дескать, какого гиганта осилили!

В 1988 году остов погибшего корабля обнаружили на глубине 4670 метров. К месту давней военной трагедии отправились в 2002 году охочие до сенсаций американцы. И не кто‑нибудь, а сам Джеймс Камерон, режиссер, снявший с помощью российских глубоководных аппаратов «Мир» свою кинематографическую сагу «Титаник». В экспедицию к «Бисмарку» он прихватил уцелевших и весьма неплохо сохранившихся ветеранов с погибшего линкора Немецкие моряки, польщенные таким вниманием заокеанского режиссера, со слезами умиления показывали модель их прошлого легендарного флагмана и твердили в микрофон: «Самый великий в истории! Все остальные, построенные после него, — лишь жалкая пародия и копия». В порту Гамбурга один седовласый бюргер даже постучал тросточкой по куску сохранившейся вотановской стали и, слушая характерный звон, произнес

— Фирма Круппа — не пробьешь!

Невольно диву даешься, как англичане умудрились линкор потопить! Кинематографический шедевр, озаглавленный «Экспедиция к «Бисмарку»», был снят Камероном на российском судне «Академик Мстислав Келдыш», и вновь с помощью аппаратов «Мир». Многие обыватели приняли этот американский кинопродукт, полный инсинуаций и домыслов, как некое откровение, окончательно поставившее точку в истории замечательного корабля.

Нет, читатель! «Бисмарк» не был самым большим и мощным в мире. И даже в Европе его превосходил систершип по типу — «Тирпиц». Последний при идентичном бронировании (пояс 320 мм, башни главного калибра 360–220 мм и боевая рубка 350 мм) был тяжелее и больше. Разница в длине порядка 3 метров (250м «Бисмарк» и 253 м «Тирпиц») давала существенный привес в водоизмещении на 1700 тонн и позволяла взять больше горючего, что увеличивало дальность плавания. «Тирпиц» мог уходить в океан на 8870 миль (около 16 500 км) при скорости в 19 узлов (35 км/ч), «Бисмарк» имел другие показатели — 8525 миль (15 790 км) при той же крейсерской скорости. «Тирпиц» нес торпедные аппараты, которых не имел его старший брат, и позднее «оброс» невероятным количеством зенитных автоматов. В июле 1944 года линкор мог встретить самолеты противника шквалом огня из 78 стволов 20–мм зенитной артиллерии. Разумеется, та же участь по усилению вооружения (кроме торпедного) ждала бы и «Бисмарк», не стань его первый поход последним

Достижения «Тирпица» — второго германского колосса — были намного скромнее, и такими ратными подвигами, как «Бисмарк», на ниве борьбы против союзников по антигитлеровской коалиции он не отличился. Несколько раз в море «Тирпиц», разумеется, выходил — в рамках операций по перехвату конвоев, идущих из Британии и Исландии в северные порты СССР или обратно.

В июле 1942 года вылазка «Тирпица» стала фатальной для печально известного конвоя союзников в Россию PQ-17. Немцы планировали уничтожение каравана из 36 транспортов скоординированной атакой авиации и флота, и линкору при этом отводилась главенствующая роль. Выйдя в море в охранении эсминцев, корабль был обнаружен советской подводной лодкой К-21 под командованием капитана 2–го ранга Н.А. Лунина, Храбрый офицер, отчаянно маневрируя своей субмариной, сумел выпустить по германскому флагману четыре торпеды. О результатах этой атаки по сей день спорят историки как у нас, так и на Западе. Ничуть не умаляя подвиг советских подводников, сумевших подобраться к гиганту через плотное кольцо охранения, следует признать, что попаданий К-21 не добилась.

Через несколько часов линкор обнаружила британская субмарина «Аншейкн». Ее капитан Уэстмакотт в течение часа пытался повторить то, что удалось Лунину, но — увы… «Аншейкн» так и не смогла выйти на дистанцию торпедного залпа. Однако радиопередатчик субмарины оповестил командование союзников о выходе «Тирпица». Этот «истерический» призыв перехватили и немцы, сразу же свернув операцию. Германский колосс немедленно вернулся в Норвегию! Не знавшее об этом командование кораблей охранения конвоя, чьи экипажи помнили, какой ценой уничтожался «Бисмарк», ринулись на перехват. Англичане лишь сожгли драгоценное горючее: океан был пуст.

«Тирпиц» оттягивался в спасительные фьорды, а брошенные, беззащитные транспорты подверглись жесточайшему избиению немецкими торпедоносцами и субмаринами. Наряду с поражением советских войск под Харьковом и сдачей Севастополя эта трагедия стала одной из самых страшных и тяжелых в 1942 году. Перед этими событиями, в марте того же года «Тирпиц», вновь безуспешно, пытался атаковать конвой PQ-12. Но и здесь его участие в операции оказалось номинальным. Транспорты ускользнули, и лишь советский лесовоз «Ижора», отставший от конвоя, был расстрелян эсминцем охранения гиганта «Фридрих Ин». Боясь возмездия, «Тирпиц» ретировался.

Пытаясь сгладить печальный след неудач, в сентябре 1943 года командование кригсмарине нашло применение огромным орудиям линкора. Вместе с «Шарнхорстом» «Тирпиц» обстрелял поселок Баренцбург на Шпицбергене, но потом, упрятанный своим командованием в норвежский Альтен–фьорд, угрозу представлял больше гипотетическую. Нужно признаться, упорные британцы не оставляли надежд повергнуть титана и предпринимали самые различные шаги по его уничтожению. В ход пускали и минисубмарины, несущие взрывчатку, и уникальные для своего времени гигантские бомбы. Немцы, понимая, какая угроза нависла над гордостью их флота, воплощенной в столь мощном корабле, перевели «Тирпиц» еще севернее — в один из многочисленных фьордов подле рыбачьего городка Тромсе. Это была последняя попытка сохранить так безжалостно избиваемый линкор.

Шел ноябрь 1944 года, война близилась к завершению, и «Тирпиц», лишенный топлива и части своего некогда огромного экипажа в 2600 человек, серьезной угрозы не представлял. Складывалось впечатление, что добить его для Королевских ВВС стало делом чести и способом доказать флоту, что летчики тоже едят свой хлеб не зря. 12 ноября 1944 года 32 тяжелых бомбардировщика «Ланкастер» окончательно поставили точку в этой трехлетней эпической борьбе, поразив многострадальный корабль двумя шеститонными бомбами и положив еще три в непосредственной близости от его корпуса. Несмотря на малую глубину, поверженный гигант опрокинулся так быстро, что в его отсеках оказались запертыми почти 1200 моряков. 900 из них разделят судьбу своего корабля. Формально это был «coup de grace» («добивающий удар»). Еще до ухода в Тромсе из Альтен–фьорда «Тирпиц» подвергся атаке, решившей его судьбу. На этом стоит остановиться поподробнее.

Смертный приговор линкору подписал скромный седовласый английский инженер Барнс Уоллис Этот человек занимался авиаконструированием и после Первой мировой войны создал самый удачный британский дирижабль R-100. Позднее именно Уоллис стал отцом другого детища — тяжелого бомбардировщика «Веллингтон». Этот не слишком красивый самолет являлся основой бомбардировочных сил Великобритании в течение первых трех лет войны. «Веллингтон» обладал невероятной живучестью и завидным для подобных машин долголетием — некоторые самолеты использовались для тренировок и в 1951 году. Удачная конструкция машины открывала широкие возможности для дальнейших модернизаций. И Уоллес, признанный гением при жизни, не заставил долго ждать.

Его творческий потенциал воплотился в лучшем бомбардировщике Королевских ВВС — знаменитом тяжеловозе «Ланкастер», претендующем на звание стратегического оружия. Имея под рукой такой инструмент, изобретатель вплотную занялся проблемой создания уникальной супербомбы. Настойчивость и талант британца очень скоро принесли свои плоды, и еще до изобретения и фактического применения ядерного оружия мир узнал о «Блокбастерах» и «Толлбоях». При сбросе с большой высоты эти бомбы глубоко (до 30 метров) уходили в землю и только после этого взрывались, вызывая эффект землетрясения. Уоллис удачно применил свои адские игрушки при разрушении речных дамб в Германии, и позднее, благодаря наличию в ВВС не менее уникальной 617–й эскадрильи «Ланкастеров» под командованием Гая Гибсона, сбрасывающей свой смертоносный груз с поразительной точностью, родилась идея устранить перманентную угрозу в виде «Тирпица» этим же оружием

Было достигнуто соглашение с правительством Советского Союза на использование аэродрома Ягодник, недалеко от Архангельска, и знаменитые бомбометатели из 617–й перебрались туда со своих баз в Северной Шотландии. Использование русского аэродрома значительно сократило расстояние до цели и гарантировало наличие запаса горючего для возвращения с задания. Англичане провели операцию 15 сентября 1944 года силами 27 «Ланкастеров», несущих почти шеститонные бомбы «Толлбой». Следует отметить, что ни один боевой корабль мира не подвергался такому массированному авианалету с подобной суперначинкой. Даже японские гиганты «Мусаси» и «Ямато», хотя и атаковались большим количеством самолетов, но их «убивали» обычными торпедами и бомбами весом не более тонны.

Британские пилоты вышли на цель так удачно, что береговые службы охранения «Тирпица» замешкались с постановкой дымовой завесы. Это и позволило экипажу командира Тэйта добиться одного попадания. Затем, через мгновение, все затянулось химическим туманом и самолеты повернули к Ягоднику, неся обратно драгоценные изобретения Уоллиса. Все были разочарованы и удручены. Результатов атаки никто не знал, однако случилось непоправимое для немцев — «чудовищная сигара» пронзила «Тирпиц» насквозь, круша палубы и днище корпуса, и, с положенной задержкой, взорвалась под килем линкора… А потом подраненный корабль исчез, и перепуганные англичане успокоились только после сообщения норвежских патриотов о его перебазировании в Тромсе. Здесь его и прикончили еще двумя «толлбоями», о чем упоминалось выше, и только после войны стало известно, что это было излишним.

Та единственная бомба экипажа Тэйта нанесла германскому кораблю непоправимые повреждения. От безысходности командование кригсмарине отбуксировало его к месту последней стоянки (в Тромсе) для установки на мелководье в качестве непотопляемой крепости. В Норвегию уже входили союзники, и огонь линкора должен был задержать их наступление. Второй налет, по существу, пришелся по «плавбатарее», и та неспешность, с которой рефулеры (земснаряды) намывали грунт под днищем корабля, обернулась для немцев трагедией. Под килем «Тирпица» оставалось порядка 15 метров воды, и, получив смертельные попадания, он мгновенно опрокинулся, превратившись в братскую могилу для своего экипажа… Лишь снимки, сделанные с самолета–разведчика «Москито», на которых опрокинувшийся дредноут «демонстрировал» свое обросшее водорослями и пробитое днище, подобно выброшенному на мелководье киту, окончательно успокоили Британский кабинет, испытывавший подсознательный ужас, являвшийся скорее продолжением того страха, который вселил в англичан «Бисмарк», чей поход в легенду состоялся тремя годами раньше.

Развивая тему самого большого линейного корабля, необходимо отметить, что даже без характеристик «Тирпица», возвеличивание «Бисмарка» на фоне других морских гигантов той эпохи просто некорректно. Речь идет о супердредноутах типа «Ямато», заложенных в Японии с 1937 по 1940 год.

Именно эти линкоры (японцы окончили в постройке два из них: «Ямато» и «Мусаси». Недостроенный третий корабль «Синано» был переделан в авианосец) водоизмещением порядка 73 тысяч тонн и экипажами в 2700человек были и остаются самыми большими кораблями этого класса в мире. На их фоне и «Бисмарк», и «Тирпиц» выглядят этакими тинейджерами- переростками. И даже учитывая, что об этих великих кораблях тогда ничего не знали, а японцы, сознательно идя на нарушения Вашингтонских договоров, засекретили все до крайности, то после войны искажать информацию просто смысла не имело. Если, конечно, не подходить к истории с точки зрения канала «Дискавери». После японских шедевров заслуживают внимания линкоры США типа «Айова», но останавливаться на них мы не станем, ибо эти корабли только создавались, когда германский рейдер готовился принять свой последний бой, но и они в годы Второй мировой войны уступали японским образцам (не во всем) и, конечно, по большинству показателей превосходили германскую пару.

Заслуживает внимания примечательный факт. Гитлер подписал пакт о ненападении с Советским Союзом и, ведя взаимовыгодную и честную, в принципе, торговлю, предложил проектную документацию линкора типа «Бисмарк» с обещанием помощи в его постройке. СССР к началу войны в разряд великих морских держав не попадал по определению, имея жалкие остатки бывшего царского флота. Грезивший о морском величии главный океанский стратег и вождь всех народов Сталин на чертежах проекта «Бисмарка» после их изучения начертал резолюцию: «Линкор слабый, для флота страны интереса не представляет». Относиться к этому можно с долей иронии, однако не обладавший глубокими познаниями в военном кораблестроении Сталин интуитивно оказался прав. При таком резюме от строительства подобного корабля деликатно отказались, но чертежи не вернули…

К весне 1941 года битва в Атлантике стала достигать своего апогея. Великобритания, практически полностью зависящая от импорта сырья и потерявшая своего могучего союзника — Францию, начинала медленно истекать кровью. Англичане, с таким лидером, как их премьер–министр Черчилль, сдаваться не собирались и, эвакуировав свой экспедиционный корпус из французского порта Дюнкерк, с 1940 года возложили свои надежды на собственную неплохую авиацию и, как во все времена, доблестный флот. Немцы всегда страдали определенным комплексом неполноценности по отношению к британцам, хотя и были с ними в историческом родстве. И те и другие имели общие древние германские корни и принадлежали к одной языковой группе. Впрочем, после отказа Англии пойти на мирные переговоры такие исторические аналогии фюрера не интересовали. В небе Британии хозяйничали самолеты люфтваффе (германские ВВС), а в Атлантическом океане сеяли смерть субмарины адмирала Деница. Начиналось время «волчьих стай» — немецкие подлодки выходили на охоту целыми соединениями, загоняя и топя транспортные суда Великобритании и ее доминионов. В те трагические дни мало кто поставил бы медный грош за удачное пересечение океана любой, даже нейтральной, торговой посудиной. Ссылаясь на плохую видимость, подводники, эти «ангелы смерти», могли послать торпеду в суда, идущие под шведским или португальским флагом. А нейтралы это или нет, разберутся потом, если, конечно, экипажи не будут безжалостно расстреляны из пулеметов или брошены на произвол волн. Это было страшное время!

В ближайшей перспективе Гитлер и его генералитет планировали операцию «Барбаросса» — нападение на Советский Союз, и с непокорными «туземцами» на их острове нужно было кончать как можно скорей. Гитлер, пока не решивший ставить жирную точку в этом мероприятии прямым десантом на Британские острова, занялся беспрецедентной глупостью, которой 140 лет назад до него занимался Наполеон, —морской блокадой морской нации. Уже это, по определению, обещало перспективный крах.

— На суше я герой, на море трус, — любил повторять Гитлер своему окружению, скрестив руки на неприличном месте. Но логика большой войны диктовала свою стратегию, и инструментом в этой дьявольской игре становился линкор «Бисмарк». Кригсмарине и до его знаменитого рейда периодически высылал в Атлантику свои большие корабли на перехват британских транспортов, идущих в Великобританию со всех концов великой империи. Эти акции носили скорее импровизационный характер и больше напоминали булавочные уколы. Однако англичане, беспокоясь о своих конвоях, стали сопровождать «купцов» одним–двумя линкорами, и столкновение с ними означало непомерный риск потерять собственные корабли. Прецедент уже был!

«Карманный линкор» — «Адмирал граф Шпее» 21 августа 1939 года, еще до начала Второй мировой войны, вышел в море и после 3 сентября получил приказ пресекать британскую морскую торговлю в Центральной и Южной Атлантике. Поход был удачным — немцы потопили 9 судов общим водоизмещением более 50 тысяч тонн. После напряженного поиска, 13 декабря 1939 года три британских крейсера соединения «G» — тяжелый «Эксетер» и легкие «Ахиллес» и «Аякс», под флагом коммодора Харвуда, навязали охотнику бой в устье реки Ла–Платы (берега Южной Америки).

Англичане разделились, атакуя противника с обоих бортов, и немцы были вынуждены разделить огонь. Эта тактическая ошибка оказалась фатальной. «Шпее» изрядно потерзал своим огнем «Эксетер», но, потеряв 36 убитыми и 60 ранеными, после 20 ответных попаданий укрылся в уругвайском порту Монтевидео. Следует отдать должное Харвуду и прекрасно организованной англичанами службе дезинформации противника. Едва держащийся на плаву «Эксетер» еще ковылял к Фолклендским островам, когда все газеты Монтевидео выпустили сенсационные статьи, предрекающие новую битву «Адмирала фон Шпее» со спешащим к берегам Уругвая линейным крейсером «Ринаун» и авианосцем «Викториес». На самом деле к месту событий срочно выдвигался тяжелый крейсер «Камберленд», чье вооружение было чуть большим, чем у «Эксетера». Харвуд блефовал! Находившиеся под его началом два легких крейсера, также получившие повреждения и израсходовавшие большую часть боеприпасов, не представляли реальной угрозы для корабля капитана Лангсдорфа. Баланс сил не менялся и с появлением «Камберленда». Британские деньги, щедро влитые в уругвайскую прессу, окончательно добили немцев — призрак исполинского «Ринауна» своими пятнадцатидюймовыми (381 мм) орудиями сокрушил зыбкую волю германского экипажа и его командира к сопротивлению.

Не решившись идти на прорыв, капитан корабля Ланг- сдорф, отправив прощальное письмо фюреру, застрелился в номере гостиницы, предварительно подорвав и затопив свой броненосец, кстати, практически не потерявший боеспособности. Обидно было, что до британских линкоров дело так и не дошло и немцы пострадали от значительно слабейшего противника. Орудия легких крейсеров (калибр 152 мм), по меткому выражению одного немецкого моряка, «лишь царапали краску на броне». К тому же Лангсдорф упустил возможность добить вышедший из боя «Эксетер».

Позднее британцы выкупили у уругвайского правительства останки германского броненосца, затопленного на мелководье, и тщательно изучили все технические новинки противника. Особый интерес вызывал радар корабля, почти не пострадавший при взрыве. Очень скоро его характеристики стали достоянием Адмиралтейства. Такая форма борьбы с британским судоходством удручала. Но и без своих крейсеров англичане могли позволить себе рисковать — они имели 15 «капитальных» кораблей.

В Берлине рисковать не могли! Но как только «Бисмарк» окончил приемные испытания, нетерпеливый Гитлер приказывает готовить операцию «Рейнюбунг» (план удара по торговым коммуникациям британцев) германской эскадры, состоящей из «Шарнхорста», «Гнейзенау», «Бисмарка» и тяжелого крейсера «Принц Ойген». Эрих Редер предлагал подождать вступления в строй «Тирпица», но фюрер был непоколебим. Точнее, он просто промолчал, а гросс–адмирал не стал настаивать. Впервые за эту войну кораблям разрешалось вступать в бой с охранением конвоев и, таким образом, полностью парализовать британскую торговлю.

Командовать столь масштабным мероприятием был назначен 51–летний адмирал Гюнтер Лютьенс Этот сухопарый офицер с глазами уставшей рыбы всегда был уверен, что сложит свою голову в неравной борьбе с Гранд–Флитом, и англичане постарались его не разочаровать, слегка подкорректировав немецкие планы.

6 апреля 1941 года «Гнейзенау» был торпедирован во время отчаянной атаки торпедоносцем «Бофорт». Самолет буквально изрешетили зенитным огнем, но свою задачу английские летчики выполнили — корабль вышел из строя на четыре месяца. Из поля зрения германского командования как‑то странно для педантичных немцев выпал «Шарнхорст». Уж кто‑кто, а Редер прекрасно знал, что и этот линкор чинит котлы и принять участие в намеченной операции не может. Скорее харизма Гитлера, привыкшего выдавать желаемое за действительное, сыграла роль в роковом решении. Лютьенс тем более был не из тех, кто перечит старшему по званию, а фюреру и подавно. Гипнотическая уверенность в несокрушимости «Бисмарка» давала повод не откладывать задуманное дело в долгий ящик Операцию, изрядно отдающую авантюрой, начинали два корабля. Пройдет всего несколько дней, и тягостное молчание окутает города и веси Тысячелетнего рейха. Назад вернется один. Это будет не «Бисмарк».

Начало операции, укрытой пеленой невероятной секретности, ознаменовалось для немцев целым рядом фатальных непредвиденных обстоятельств. Перед выходом из Готенхафена (польский город Гдыня) «Бисмарк» недопринял 200 тонн горючего. При его заправке погибли двое польских вольнонаемных рабочих, и командир корабля, капитан 1–го ранга Линдеман, решил не заполнять цистерны линкора под горловину. В перспективе намечалась дозаправка в открытом море с танкера, и случись все, как намечалось, об этом инциденте никто бы и не вспомнил. Позднее же об этих недостающих тоннах будут сожалеть и ругать себя за беспечность. Сейчас «Бисмарк», подняв на мачте личный флаг Лютьенса — огромное белое полотнище с черным крестом, через горло пролива Каттегат рвался в сторону Исландско- Фарерского прохода — кратчайшего пути в Атлантический океан. Позади флагмана, вспарывая воду могучим форштевнем, шел не менее величественный тяжелый крейсер «Принц Ойген». Он был на порядок меньше флагманского корабля, но силуэтом своих надстроек существенно напоминал «Бисмарк». В дальнейшем эта схожесть сыграет дурную шутку с английскими артиллеристами.

В Каттегате случилась вторая неприятность — эскадру заметил шведский крейсер «Готланд». Швеция была нейтральна, но, не воспринимая нацизм, чем могла, помогала союзникам.

Лютьенс, понимавший это, посетовал, куря сигару на мостике:

— Как жаль, что невозможно заткнуть рты нейтралам одним хорошим залпом! Теперь о нашем выходе будет знать весь мир.

Шведы действительно молчать не стали, и уже буквально через несколько часов с помощью участника норвежского

сопротивления Виго Аксельсена и его рации британское Адмиралтейство получило ошеломляющую информацию: ««Бисмарк» — вышел!»

На эскадре, в районе Марсгранда резко изменившей курс на северо–западный, еще не знали, что англичане уже предпринимают все возможное, чтобы этот рейд стал для немцев последним!

Датский пролив принес еще одну малоприятную неожиданность, хотя после контакта с «Готландом» вполне предсказуемую. Пара германских охотников была обнаружена английскими крейсерами из патруля Флота метрополии (соединение кораблей, базирующихся непосредственно на Британских островах) «Саффолком» и «Норфолком». Повиснув у немцев на хвосте и прижимаясь к кромке пакового льда, командир английского дозора адмирал Уэйк–Уолкер начинает наводить на противника главные силы Гранд–Флита.

«Бисмарк» попытался стряхнуть преследователей, неожиданно поменяв курс и дав пару залпов из своих чудовищных орудий. Потрясенные англичане, попав в накрытие (близкие разрывы снарядов) и прослушав смертельный звон осколков по надстройкам своих крейсеров, резко увеличили дистанцию, продолжив слежение с помощью радара!

Утром 24 мая 1941 года у южного входа в Датский пролив живое воплощение британской военно–морской мощи, элегантный и не менее величественный, чем «Бисмарк», линейный крейсер «Худ» под командованием адмирала Холланда, ведущий за собой новейший линкор «Принс оф Уэлс», навязывает немцам бой. Схожесть силуэтов германских кораблей привела к ошибке в распределении целей на самом решающем, первом этапе схватки. «Бисмарк» шел вторым в эскадре, но британцы, не подозревая об этом, сосредоточили огонь на первом корабле — крейсере «Принц Ойген».

Обмениваясь ударами снарядов весом почти в тонну, корабли противников сблизились до 18 километров. Немцы, традиционно пристрелявшиеся намного быстрее, совершили то, что позволило «Бисмарку» войти в историю. Уверенный в успехе, британский адмирал Ланселотт Холланд неверно выстраивает тактический рисунок боя, потеряв все возможные преимущества еще при сближении эскадр! Англичане шли на пресечку курса немцев под острым углом, что сводило преимущество тяжелой артиллерии к невыгодному для них показателю. По противнику могли вести огонь только четыре орудия калибра 381 мм двух носовых башен «Худа»! Возможность вести огонь «Принс оф Уэлсу» поначалу перекрывалась идущим впереди флагманским кораблем.

В результате немцы, встретившие английскую эскадру бортом и всеми стволами своих орудий, через 21 минуту после начала поединка добились невероятного успеха Снаряды «Бисмарка» настигли «Худ»! Пробив тонкую палубную броню, их взрыв вызвал детонацию артиллерийских погребов — линейный крейсер взорвался! Катастрофа была молниеносной, и из экипажа в 1419 человек подоспевшие эсминцы охранения спасли только троих. Получивший серьезные повреждения от немецкого огня и страдающий от заводских дефектов своих новых орудий, «Принс оф Уэлс», избежав столкновения с носовой частью «Худа», вставшей в воде вертикально, подобно колокольне собора (линейный крейсер был разорван гигантским взрывом на две части), был вынужден укрыться за дымовой завесой и выйти из боя.

Напоследок раненый английский гигант проделал своим 356–мм снарядом в носовой части «Бисмарка» изрядное отверстие. Этот прощальный подарок пришелся на срез бортовой брони у самой кромки воды и пробил резервуар с горючим. Не сумевший дозаправиться из‑за погони, «Бисмарк» стал терять топливо, оставляя в океане предательский мазутный след. Заделка пробоины в условиях разгулявшегося шторма была делом абсолютно бесперспективным и опасным! В атмосфере всеобщей эйфории и ликования это беспокоило только капитана Линдемана и адмирала Лютьенса — остальной экипаж двух кораблей был счастлив и праздновал победу!

Сенсационная новость очень быстро достигла берегов Германии. Возбужденный доктор Геббельс, не унимаясь, тешил сердца немецких обывателей хвалебными панегириками доблестным морякам Третьего рейха. Радио вещало почти круглосуточно: торжественно звучал Вагнер и поднимал слушателей на невиданные высоты актуальный в такие минуты Гайдн.

На корабли посыпался дождь поздравительных телеграмм и приказов о награждении офицеров крестами. Нахлынувшую радость дополнил предстоящий день рождения адмирала Лютьенса. Отметить свой 52–й юбилей победой над знаменитым «Худом» — событие, безусловно, неординарное!

В атмосфере всеобщей эйфории просмотрели главное — операция по нейтрализации британского торгового судоходства приказала долго жить. Катастрофическая потеря топлива и идущий в кильватере англииский флот вынуждали уходить в ближайший порт. Подобный переход не был проблемой для германской эскадры, но после гибели «Худа» благосклонная фортуна отвернулась от немцев навсегда. Англичане по сей день утверждают, что потеряй Англия любой другой корабль, и «Бисмарк» имел бы шанс Но только не «Худ»!

Когда пройдет шок от известия о гибели всеобщего любимца и символа нации, практически все английские корабли, находившиеся в Атлантике — от Кейптауна в Африке до Квебека в Канаде, — свернут свои операции и, ощетинившись сотнями орудийных стволов и жерлами торпедных аппаратов, ринутся на перехват «немецкого убийцы». Эфир взорвется категорическими приказами Адмиралтейства и истошным боевым кличем премьера Черчилля: «Бисмарк» должен быть потоплен любой ценой!

События, внезапно принявшие для англичан дурной оборот, послужили причиной внеочередного собрания Военного комитета в парламенте. Сэр Уинсгон был крайне возмущен и очень несдержан! В условиях тотальной подводной войны, которую вела Германия против британского судоходства, прорыв «Бисмарка» и «Принца Ойгена» в Атлантику мог оказаться фатальным. Удачные действия двух рейдеров грозили парализовать жизненно важные морские коммуникации, связывающие метрополию с Канадой и США. Под удар ставились и пароходы, идущие вокруг Африки. Предположить, что предпримет Лютьенс, однозначно в Лондоне не могли. Черчилль позднее хватил через край, требуя потопления «Бисмарка» в зоне полного господства германских субмарин! На чашу весов бросались судьбы собственных «капитальных» кораблей. И если премьер мыслил категориями непрямых действий и решал стратегическую проблему, то Королевский флот, любящий и боготворящий свои корабли, рвался разорвать обидчика, убившего «Худ». Для германской эскадры, словно в сагах о нибелунгах, наступали сумерки морских богов. За ценой англичане не постоят! Теперь все упиралось лишь в фактор времени!

Лютьенс и сам начал обреченно понимать неотвратимость печального финала. И не только операции. Желая сбить преследователей со следа, он разделяет корабли. Последний раз мигнет прожектор «Принца Ойгена», желая «старшему брату» благополучного пути, и крейсер растворится во мгле. Этот счастливчик дозаправится с танкера в океане и через несколько дней удачно дойдет до французского порта Брест, где его потрясенная команда и капитан Бринкман узнают страшную правду — гордости германской нации, их любимого «Бисмарка» больше нет!

«Бисмарк» же, истекающий кровью корабельного мазута, рвался туда же, по ровному, как стрелка, курсу, — в Брест. В Брест любой ценой! Англичане теряют с убийцей «Худа» радиолокационный контакт, и встревоженный Черчилль по телефону умоляет президента США Франклина Рузвельта помочь силами авиации обнаружить противника. Америка, помогая Британии экономически, пока не воюет, но мольба премьера: «Помогите найти — остальное мы сделаем сами» — услышана за океаном. Атлантику начинают прочесывать гидропланы береговой охраны и дальней разведки США. По пеленгам последнего контакта с немцами пытаются вычислить примерное местонахождение «Бисмарка» на линкоре «Родни» — том самом, с оглядкой на который создавался «Дюнкерк». Его капитан Дилраймпл Гамильтон проводит прокладку курса, советуясь с гражданскими инженерами и игнорируя (случай небывалый) инструкции Адмиралтейства. «Родни» к моменту потери контакта с «Бисмарком» находился в 350 милях (648 км) от германского корабля и, что важно, шел на пересечение его курса.

Этот довольно старый дредноут был построен в 1927 году и являл собой компромисс между необходимостью вписаться в разрешенные Вашингтонской конференцией 35 тысяч тонн водоизмещения для линкоров и желанием иметь мощную артиллерию. Результатом подобного вынужденного творческого симбиоза стал линейный корабль, больше напоминающий танкер или сухогруз. Все надстройки ему сместили в корму, а в передней части — на протяженном, как футбольное поле, полубаке разместили 9 орудий калибра 406 мм в трех огромных башнях. Такое расположение давало экономию в бронеплитах и, соответственно, в весе. На удивление самих создателей, прозвавших «Родни» и его систершип «Нельсон» грубым словом «agly» («ублюдки») за их пропорции, корабли оказались весьма удачными и послужили примером для тех же французов. Серьезным недостатком этих «британцев» был слишком малый ход — 23 узла (42,6 км/ч).

К описываемым событиям «Родни» едва давал 18 узлов и, сопровождая транспорт «Британик», шел на ремонт в американский Бостон. Помимо всего прочего, на нем, кроме команды в 1314 человек, было еще более полутысячи гражданских лиц, направлявшихся в Вест–Индию. Ветеран страдал от течи корпуса при ударах волн в шторм и иногда имел серьезные проблемы с машиной, периодически ковыляя на одном винте. Но даже подобные «мелочи» не беспокоили Адмиралтейство, и именно «Родни», позднее, сыграет одну из самых важных ролей в трагической судьбе германского рейдера.

Стальное кольцо вокруг предполагаемого местонахождения «Бисмарка» неумолимо сжималось. Из Скапа–Флоу на перехват охотника, ставшего теперь дичью, вышли линкор «Кинг Джордж V» и авианосец «Викториес» со своими эсминцами и крейсерами охранения. На дредноуте держал свой флаг командующий Флотом метрополии адмирал Джон Тови. Отрезая немцам южное направление в порты Средиземного моря, на просторы Атлантики устремилось соединение «Н». Эта группа больших кораблей в составе линейного крейсера «Ринаун», авианосца «Арк Ройал» и легкого крейсера «Шеффилд», под общим командованием адмирала Сомервилла, базировалась в Гибралтаре. Получив приказ Адмиралтейства, эскадра мгновенно покинула Скалу (британское название Гибралтарской базы) и ушла в поиск. Лондон даже отозвал из канадского Галифакса старый линкор «Ривендж», находившийся в 4500 километрах от места событий. Капитан 1–го ранга Мартин, командир тяжелого крейсера «Дорсетшир», бросил охраняемый им конвой и ринулся в битву без приказа!

Англичане спешили! «Бисмарк» они потеряли, но при таком количестве задействованных сил ситуация могла измениться в любой момент. Нервы всех, находящихся в океане, были напряжены до предела. И в Лондоне, и на кораблях из ситуации выжимали максимум. В Берлине, почувствовав неладное, очень скоро опомнились, забыв о симфонической музыке. Теперь пошла череда совещаний тех людей, кто отвечал за исход операции и судьбу драгоценного корабля. Гитлер и здесь вносил элемент нервозности, требуя постоянных докладов о положении вещей. Следует отдать должное адмиралу Редеру, сохранившему недюжиное присутствие духа под жесточайшим прессингом вездесущего фюрера.

Сам Лютьенс понимал только одно — он должен любой ценой оторваться от преследователей и войти в зону океана, где его поврежденный флагман прикроют завеса подводных лодок и самолеты люфтваффе. Пока немцам везло. Они не только оторвались от британцев, но и, получив в борт одну торпеду во время ночной атаки с торпедоносцев «Викториеса», умудрились отделаться гибелью одного старшины, ранением пяти матросов и небольшими вмятинами в бортовой броне. Большей неприятностью явились открывшиеся течи в местах попаданий снарядов с «Принс оф Уэлс», вследствие интенсивного маневрирования в режиме полного хода при налете. К моменту потери контакта с противником «Бисмарк» заметно сел носом и снизил свой ход до 16 узлов (29,6 км/ч). В свете заходящего солнца и свинцового океана линкор выглядел обреченным Офицеры, как могли, пытались поднять настроение огромного экипажа. Сразу после налета торпедоносцев стали муссироваться слухи о пяти сбитых британских самолетах. Слегка ошалевшим от подобного опуса зенитчикам восхищенные моряки несли шоколад и вино. Артиллеристы не отказывались, хотя и были уверены, что сбили всего один «Свордфиш». Немцы, чувствовавшие себя перед лицом общей опасности единой семьей, особо не расстроились бы, узнай горькую правду: ни один британский торпедоносец не пострадал! Но так ли это было важно сейчас?

После томительной ночи, утром 26 мая 1941 года наступает предпоследний акт этой трагедии, в которой один великий корабль, борясь за жизнь, противостоит флоту целой страны. В 10 часов 30 минут летающая лодка «Каталина» Берегового командования со смешанным англо–американским экипажем буквально вываливается через разрыв облаков на гигантский дредноут. Немцы реагируют мгновенно, и по полотняной обшивке крыльев «Каталины» хлещет град осколков от зенитных снарядов. Радист самолета, понимая, что это последние секунды его жизни, дает в эфир только набор цифр и букв, повторяя ключом радиопередатчика эту координатную сетку раз за разом, не забывая выкрикивать только одно, самое важное словосочетание: «Линкор по пеленгу 240!»

Самолет уцелел! Немецкий экипаж, едва успевший позавтракать, вдруг обнаружил на горизонте пока еще первого мстителя. Нежданным гостем оказался легкий крейсер «Шеффилд» с отличным радаром. Держась вне досягаемости исполинских орудий «Бисмарка», капитан корабля Чарльз Лерком «указующим перстом» своей радиостанции наводил на врага жаждущие крови корабли Гранд–Флита.

Однако не все было так просто даже после обнаружения германского рейдера. Англичане испытывали колоссальные проблемы с горючим, и акт возмездия за «Худ» мог не состояться. Ближайшие к «Бисмарку» британские корабли находились за сотни миль от него, в то время как до спасительной зоны патрулирования самолетов немецкой авиации, поднявшихся с аэродромов Франции, оставалось рукой подать.

Адмирал Сомервилл, понимая всю безысходность ситуации, бросает в бой авианосец «Арк Ройал» с его тихоходными торпедоносцами «Свордфиш». 15 аэропланов, напоминающих летающие этажерки времен Первой мировой войны, устремляются в отчаянную атаку. В азарте и волнении боя пилоты сбрасывают свой смертоносный груз на… собственный крейсер «Шеффилд»! Капитан Лерком, демонстрируя чудеса боевого маневрирования 11 000–тонным кораблем, уклоняется от 11 торпед, выпущенных по крейсеру! «Шеффилд», не открыв зенитного огня (что остановило некоторых летчиков), вновь ложится на курс преследования, а обескураженные пилоты, просигналив Леркому «сердечные поздравления и извинения», возвращаются на свой авианосец. Несмотря на непогоду, полные решимости остановить врага, упорные пилоты повторяют атаку. «Доблестный порыв» при попытке уничтожить собственный крейсер не прошел даром: 4 из 11 торпед, выпущенных по «Шеффилду», взорвались при ударе о воду. Требовалось отрегулировать контактные взрыватели, что и было сделано немедленно.

При появлении самолетов «Бисмарк» выстраивает вокруг себя стену из огня и стали, но «Свордфиши», эти бипланы, прозванные на флоте «авоськами», прорываясь сквозь шквал свинца, достигают цели! Одна из двух попавших торпед крушит рули гиганта! Позднее историки и военные специалисты признают: такое попадание является исключительно невероятным везением! Один вариант на сотню тысяч возможных! Вернувшиеся на авианосец герои даже не догадывались, какое чудо они сотворили. Уставшие и расстроенные летчики изрешеченных осколками самолетов доложили о второй неудачной попытке, и Сомервилл рапортует своему старшему коллеге Джону Тови о «невозможности остановить врага». В рубках британских кораблей повисла гнетущая тишина…

Все понимали, что это поражение. Через несколько мгновений в эфире появился вездесущий «Шеффилд». Капитан Лерком оповещал флот об изменении курса германского корабля. «Бисмарк», отвернув на 180 градусов, шел от французских берегов! Он шел на англичан!

Починка рулей при значительном волнении океана просто немыслима — требовался большой объем подводных работ. Даже находясь в базе, в полный штиль, в самых благоприятных условиях экипажу «Бисмарка» потребовалось бы 10–15 часов на поверхностное устранение повреждений. Если приводить рули и погнутые лопасти среднего винта (у линкора их было три) в полностью надлежащий вид, кораблю требовался сухой док! Самоотверженные предложения корабельных водолазов опуститься под корму и, подорвав себя, высвободить заклиненные листы стали, искореженной взрывом, Лютьенс отвергает как нереальные. Похоже, фатальное невезение сломало этого человека! Позднее, после безуспешных попыток управляться только машинами, вращая винты в разном направлении и с разной скоростью, не выдержали нервы и капитана «Бисмарка» Линдемана, постепенно самоустранившегося от командования.

Ночь прошла без сна. Британцы бросили в бой четвертый и шестой дивизионы эсминцев (7 кораблей) под командованием невозмутимого и агрессивного капитана 1–го ранга Вайена Маленькие мстители выпустили около 20 торпед, не добившись попаданий «Бисмарк» огрызался от этой своры гончих до утра, держа их на почтительном расстоянии и удивляя невероятно точным артиллерийским огнем Штормовые волны разворачивали его массивный корпус, и корабль, давая ход, безнадежно описывал гигантские круги. Экипаж, во всяком случае та его часть, кто не был занят перестрелкой с эсминцами, молился, а в эфир полетела последняя радиограмма от адмирала:

— Мой фюрер, мы умираем за вас! Хайль Гитлер!

Разумеется, немецкое командование, в свою очередь, предпринимало отчаянные попытки спасти обреченный корабль. Штаб группы ВМС «Запад», расположенный во Франции, поторопился сообщить на обреченный линкор о подготовке портов к его прибытию. И Брест, и Сент–Назер ждали! Договорились даже с диктатором Испании каудильо Франко о возможности захода «Бисмарка» в испанский порт Ла–Паллис. Кстати, британское Адмиралтейство предвидело «испанский вариант» и перебросило к территориальным водам Испании несколько подводных лодок. То же сделал и адмирал Дениц, срочно сформировав завесу своих субмарин и отправив их к погибающему левиафану. Редер в Берлине, выслушивая упреки Гитлера, мысленно проклинал маршала авиации Германа Геринга, из‑за постоянных интриг которого не был достроен единственный германский авианосец «Граф Цеппелин». Из- за отсутствия серьезной дальней бомбардировочной авиации помощь флоту со стороны люфтваффе исключалась. Авианосец был бы очень кстати, но история, как известно, не терпит сослагательного наклонения!

Утром 27 мая, с лучами восходящего солнца, наступил финал этой атлантической драмы. На океанской сцене появились линкоры «Родни» и «Кинг Джордж V», чтобы привести приговор в исполнение. Как выразился писатель Людвиг Кеннеди: «Адмирал Тови, как тореро, убивал своего первого быка». Поблизости находились еще несколько британских кораблей, принявших участие в этом неравном для немцев бою.

«Родни» и «Кинг Джордж V», постоянно идя на сближение, довели дистанцию боя до «пистолетной» — 5–6 км, расстреливая «Бисмарк» в течение полутора часов. В унисон с пушками дредноутов ревели орудия подошедших к месту дуэли тяжелого крейсера «Дорсетшир» и восьмидюймовки (203 мм) «Норфолка». Адмирал Джон Тови, как уже отмечалось, также имел проблемы с нехваткой топлива своих кораблей. Англичане торопились, боясь атаки германских субмарин, но уже не отвечавший на их огонь немецкий линкор упорно не шел ко дну. Потрясенный живучестью корабля и доблестью его погибающего экипажа, британский адмирал поднимает последний флажной сигнал этого сражения: «Любому кораблю соединения, имеющему торпеды, добить врага!»

Капитан «Дорсетшира» Мартин подводит свой крейсер на полторы мили (2,8 км) и выпускает две торпеды, затем, обойдя «Бисмарк» с другого борта, — еще одну. Поверженный колосс опрокидывается, сбрасывая с себя тысячетонные орудийные башни, оплавившуюся боевую рубку, где уже в начале боя погибли адмирал Лютьенс и весь его штаб, сотни растерзанных тел и обломков, и, задрав острый огненно–алый форштевень, уходит в кипящую от огня и горячего пара воду. Через несколько мгновений на поверхности океана остаются едва различимые среди трехметровых волн головы сотен кричащих немецких моряков. Англичане смогут спасти немногих. Холодная вода и невозможность британским кораблям долго оставаться в зоне действия субмарин Деница обрекли на гибель тех, кто чудом выжил в этой битве бронированных чудовищ. Из 2290 человек экипажа линкора «Бисмарк» было спасено 115! Позднее, когда победители уйдут зализывать раны, подошедшие к месту трагедии подводные лодки выловят еще пятерых, полузамерзших, обожженных, но живых.

Так блистательно начавшаяся операция «Рейнюбунг» печально завершилась. До спасительного Бреста оставалось чуть более 960 километров…

Торпедированный «Бисмарк» опрокинулся через левый борт и начал скольжение в бездну. Из посадочных огромных гнезд под своим тысячетонным весом сорвались и начали погружаться все четыре искореженные артиллерийские башни Свой последний путь гигант проделал чуть более чем за 10 минут, в ходе падения вновь вернувшись на «ровный киль» (естественное положение корабля на поверхности воды). Наконец линкор достиг дна, и его стальное тело, подняв тучи ила и донных отложений, врезалось в вершину гигантского вулканического кратера. От удара корпус «Бисмарка» неестественно прогнулся, напоминая лук длиной более 250 метров, и, не удержавшись на гребне подводной горы, ринулся по склону дальше. Во время этого неудержимого слалома корабль терял свою обшивку и отбрасывал в сторону все, что попадалось на его пути: ранее упавшие на дно башни, рубку, детали крана… Прорезав килем глубокую борозду, линкор прошел по склону свой последний километр, окончательно определившись с принявшей его глубиной и опустившись на 4670 метров. В этой бездне, где царит вечная тьма и почти нет живых организмов, давление воды достигает порядка 600 килограммов на квадратный сантиметр. Страшно представить участь тех моряков, кто еще оставался в лабиринтах отсеков упокоившегося корабля.

Океан пресытился жертвой человеческого безумия, называемого войной, и его свинцовые волны, не ведающие усталости и сожаления, методично ударялись в борта уходящих домой кораблей Королевского флота Все кончилось!

В Лондоне уставший премьер–министр Черчилль, получив первые отчеты из Адмиралтейства, перестал волноваться и отправился из резиденции (на Даунинг–стрит, 10) за город, в родное поместье, где впервые с момента выхода германской эскадры в свой рейд спокойно уснул. Сейчас британская торговля была спасена, хотя конец этой битвы еще не близок и еще не один морской титан найдет свое последнее пристанище на океанском дне. Но это будет уже другая история, а пока англичане вздохнули с облегчением — «Худ» был отомщен! Такова общепринятая историческая традиция вышеизложенных событий, и к этому мы еще вернемся.

После того как страсти этой, почти древнегреческой, трагедии улеглись, поход и гибель «Бисмарка» стали обрастать легендами, словно коралловый риф моллюсками. Большая часть этого «сказочного эпоса» не выдерживает серьезной критики, но проходит немного времени, и о легендарном корабле вновь вспоминают, стараясь додумать очередную сенсацию или откровение.

С тем, что германский линкор, несмотря на свою мощь и размеры, не был самым великим, мы уже разобрались. Более того, это был скорее корабль «плохой погоды», рассчитанный на действия в акваториях Балтийского и Северного морей, где при дождливой и туманной погоде видимость крайне ограниченна Немцы, в отличие от англичан, никогда не строили флот исходя из океанской стратегии. Сказывались и континентальная психология, и отсутствие значительной, обширной колониальной империи.

В 90–е годы прошлого века, с появлением компьютерного моделирования различных ситуаций, военно–морские исследователи установили, что не слишком удачные и менее выдающиеся британские дредноуты типа «Кинг Джордж V» (однотипные «Принс оф Уэлс» и «Кинг Джордж» принимали участие в погоне и битве с «Бисмарком») все же «ломают» германский линкор своей артиллерией через 40–50 минут боя. Разумеется, при идеальных условиях и образцово выбранной тактике. Гармоничное сочетание подобных факторов встречается крайне редко, особенно в условиях морской войны. К сожалению, эти корабли столкнулись с германским колоссом на этапе завершения приемных испытаний, что и явилось причиной отказа части их артиллерии во время боя. Так, при дуэли в Датском заливе (когда погиб «Худ») «Принс оф Уэлс», имевший 10 орудий калибра 356 мм, за несколько минут сражения лишился половины пушек из‑за заводских дефектов и недоработок, и гражданские специалисты фирмы «Армстронг» были вынуждены отлаживать их в условиях реального морского боя (случай уникальный). Но даже в подобной ситуации, когда «артиллеристы линкора «Принс оф Уэлс» больше сражались со своими орудиями, чем с противником», по меткому замечанию английского историка Питера Ч. Смита, британский дредноут сумел добиться трех попаданий в «Бисмарк», одно из которых, как отмечалось ранее, вскрыло топливный резервуар. По большому счету это и предрешило исход всей операции, вынуждая недозаправившийся в норвежском Бергене немецкий корабль уходить в ближайший французский порт Брест.

Позднее подобную «зубную боль» испытал и флагман «Кинг Джордж V». В последнем поединке с подраненным «Бисмарком» линкор перешел на стрельбу своей вспомогательной артиллерией и полностью положился на проверенные временем тяжелые орудия «Родни» — благо он был рядом. Так что не будь эти английские «капитальные корабли» слишком новы, неизвестно, насколько затянулась бы расплата.

Так же малоубедительна версия о самозатоплении «Бисмарка», якобы обоснованная и подтвержденная все тем же режиссером–исследователем океанских глубин Джеймсом Камероном. Американец, обойдя останки германского колосса на аппаратах «Мир», однозначно утверждает, что при тех пробоинах, которые имеют место в корпусе линкора, погружение могло состояться только при помощи открытия кингстонов. Немцам в этой ситуации скорее льстят, «доказав в результате осмотра», что гиганта затопили они сами, успев не только открыть кингстоны, но и подорвать сами механизмы. Так горький финал становится чуть сладостней. Оно и понятно. Англичане почти два часа бьются — ан нет, все усилия напрасны! Немцы сами! С развевающимся флагом уже погибшего адмирала Лютьенса!

Надо признать: немецкий корабль действительно обладал невероятной живучестью (в плане способности держаться на плаву, получив серьезные повреждения) и высоким качеством постройки, что традиционно для немецких корабелов. Но в том аду, который устроили британцы, круша «Бисмарк» сотнями снарядов разного веса и калибра, охотников, а точнее, героев спускаться в низы линкора, к уже искореженным и пылающим механизмам и пытаться открыть кингстоны или отлаживать работу взрывной машинерии, нашлось бы немного. Дело это хлопотное и требующее усилий не одного десятка человек. Немецкие литературные источники действительно упоминают о подрыве механизмов правого борта. С левым не повезло — все уже было затоплено, и, надо понимать, не без помощи английских снарядов. Но, в любом случае, опрокидывание «Бисмарка» последовало после торпедной атаки «Дорсетшира», и трех торпед вполне хватило для истерзанного корпуса, что и зафиксировано в вахтенных журналах скрупулезных англичан.

Иногда встречается скорее гипотетическая версия о желании отбуксировать «Бисмарк» в Англию и таким образом компенсировать гибель «Худа». Все это больше напоминает анекдот, даже если предположить, что немецкий экипаж капитулировал бы, а это было невозможно в принципе. Германские моряки сражались, пока была цела артиллерия, а то состояние, до которого линкор довели англичане, могло перепугать даже рыб на дне, а уж ремонтников и докеров где‑нибудь в Плимуте или Девенпорте довело бы до серьезного нервного истощения. Без иронии стоит отметить, что британцы, относясь к большим кораблям с мистическим трепетом и должным пиететом, не стали бы заниматься ремонтом технически чужого корабля, да еще и потопившего их национального любимца. После трагедии «Худа» приговор Лондона обжалованию не подлежал — только смерть! В ситуациях менее драматичных англичане вели себя так же.

Так, незадолго до описываемых событий, 26 марта 1941 года, в другом море, Средиземном, английский флот под командованием адмирала Каннингхема захватил врасплох итальянское соединение, основу которого составляли великолепные тяжелые крейсера: «Зара», «Пола» и «Фиуме». Этими кораблями гордились и флот фашистской Италии, и сам Бенито Муссолини. К утру следующего дня, 27 марта, сражение, вошедшее в историю как бой у мыса Матапан, закончилось полным разгромом итальянцев.

В ходе ночного поединка были потоплены все три тяжелых крейсера и два эсминца. Причем в случае с «Полой» англичане могли позволить себе и захват корабля. Крейсер был подбит, а деморализованные итальянские моряки сопротивляться до конца, подобно немцам, явно не собирались. Бери на буксир — тащи в свои базы ценный трофей! Крейсер быстроходный, великолепно вооружен — красавец! Красавца в сумерках осветили прожектором линкора «Вэлиант», а затем добили торпедами эсминца «Нубиан». Тут невольно вспоминаются слова легендарного английского пирата Фрэнсиса Дрейка: «Нечего всякую дрянь в свои порты таскать!» При таком отношении к противнику «Бисмарк» исключением не стал.

Не менее интригующая версия увязки некоторыми авторами начала операции «Рейнюбунг» и уникальной в своем роде операции немецких парашютистов «Меркурий» по захвату острова Крит. Подобную идею озвучил интересный российский историк Каторин, предложив свой вариант посылки германских кораблей — «Принца Ойгена» и «Бисмарка» — в Атлантику. Историк считает операцию «Рейнюбунг» отвлекающим маневром немцев перед осуществлением крупномасштабного воздушного наступления на архипелаг, обороняемый греческими и англо–австралийскими войсками. Германская эскадра должна была, по мнению Каторина, «оттянуть» Средиземноморский флот Британии из этого стратегически важного региона. Имеет смысл обосновать некоторую неувязку в подобной трактовке событий.

Но сначала о Крите. Вопрос о захвате острова в Ставке фюрера поднимался не единожды. Контроль над оккупированной в 1941 году Грецией вовсе не означал контроля над восточным бассейном Средиземного моря, пока британцы владели стратегически значимым островом. Крит был великолепной базой и опорным пунктом империи (и плацдармом для вторжения союзников на Балканский полуостров и Италию, что произошло позднее, в 1943 году). Владея островом и имея в Средиземном море значительный флот, базировавшийся в египетском порту Александрия, на острове Мальта и в Гибралтаре, англичане приобретали морской маршрут для хорошо отлаженной, бесперебойной доставки ценных грузов для своих войск в Африке.

Как‑то Муссолини неосторожно заявил, что Средиземное море — это «mаге nostrum», то есть «наше море» (так говорили древние римляне после первых побед над Карфагеном), но после вышеописанного сражения с итальянским флотом у мыса Матапан эта хвастливая фраза воспринималась лишь как официальная декларация. Географически частью моря итальянцы действительно владели, но англичане владели им практически. Бросить Британии вызов итальянский флот более не решался. Однако Гитлер видел эту ситуацию совсем иначе. На Крите находились английские аэродромы. Перебрось туда Лондон часть тяжелой бомбардировочной авиации — и всю германскую военную машину залихорадило бы от недостатка горючего. Единственный источник получения нефти для Германии находился в Румынии, а долететь до нефтехранилищ и перерабатывающих комплексов в Плоешти (город в Румынии) с Крита летчики Королевских ВВС могли без труда. Для рейха такой поворот событий означал одно — поражение во Второй мировой войне. В сложившихся обстоятельствах германское командование, автоматически оказавшись перед необходимостью захвата Крита и не располагая серьезными силами ВМФ, способными высадить десант с моря, приняло решение о проведении небывалой по дерзости и масштабу операции своих тогда еще набиравших силу воздушно–десантных сил.

По плану, тщательно разработанному командующим немецких ВДВ генералом Куртом Штудентом, поддержку десанту обеспечивали более чем 600 боевых самолетов 8–го авиакорпуса генерала Вольфрама фон Рихтгофена. Подготовительный этап планируемого захвата начался в конце апреля 1941 года, когда силы люфтваффе осуществили воздушное наступление на остров, подготавливая плацдарм для своих парашютистов. Главной целью немецких самолетов стали британские ВВС, базировавшиеся на каменисто–песчаных аэродромах Крита. Налеты были почти ежедневными, и к 19 мая уцелевшие семь английских истребителей были вынуждены перелететь в Александрию. В этот же день из Египта были получены последние подкрепления для защитников острова, и его гарнизон стал насчитывать 32 тысячи англичан, новозеландцев, австралийцев и почти 11 тысяч греков. Это были значительные силы, но теперь уже полностью лишенные поддержки с воздуха. Это и предопределило дальнейший ход боев и поражение союзников.

20 мая 1941 года началась германская операция «Меркурий» — выброска 15–тысячного десанта прямо на позиции обороняющихся.

19 мая, подняв якоря, из Гдыни вышли в свой рейд два больших немецких корабля — началась другая операция — «Рейнюбунг». Как видим, временная привязка действительно существует, но на этом параллели заканчиваются. Если вспомнить о предписании командования адмиралу Лютьенсу топить торговые суда англичан, в первую очередь пресекая атлантические коммуникации Великобритании, и только в экстренных случаях вступать в бой с линкорами противника, то невольно понимаешь, что эта задача и являлась первостепенной. Нереально, чтобы такой мощный и ценный для Германии новейший боевой корабль, как «Бисмарк», мог использоваться в качестве приманки. Позволить себе рисковать немцы не могли — слишком высоки были ставки. Кстати, именно поэтому вся операция «Рейнюбунг» была укрыта такой пеленой секретности, и адмирал Лютьенс не скрывал своего раздражения при встрече с шведским крейсером «Готланд». Тайное, благодаря «болтливости» шведов, становилось явным!

У англичан, в реальности, хватало сил и без Средиземноморского флота остановить два германских рейдера, и только неожиданная гибель линейного крейсера «Худ» привела к такому небывалому вниманию британских кораблей к «Бисмарку» (по традиционной версии). Сценарий, по которому будет развиваться этот рейд, изначально являлся непредсказуемым. Обе стороны допустили фатальные ошибки и промахи (немцы, в частности, не дозаправились, а англичане тактически проиграли бой в Датском заливе), еще больше было случайностей и даже простой военной удачи. Одно лишь попадание в рули германского колосса чего стоит. Одно на сто тысяч возможных! Просчитать все мыслимые варианты никто не мог! И Гитлер тоже. Два немецких корабля — это не те силы, чтобы весь Средиземноморский флот англичан оставил без прикрытия остров Мальта, Александрию или тот же Гибралтар. И хотя соединение «Н» (крейсер «Шеффилд», «Ринаун» и авианосец «Арк Ройал») и вышло из последней базы на поиск и перехват противника, но это стало возможным благодаря острой необходимости для немцев идти во французский порт Брест, попадая в оперативную зону действия Гибралтарской эскадры. Реши Лютьенс уходить в Германию, огибая Британские острова с севера, и корабли адмирала Сомервилла могли столкнуться с необходимостью дозаправки в море. Но соединение «Н» — еще не весь флот Англии на Средиземном море.

Возвращаясь к Криту, отметим, что при полном господстве немцев в воздухе всё, чем могли помочь моряки деморализованным защитникам острова, — это попытаться эвакуировать тех, кто не попал в плен и еще продолжал безнадежно сражаться. Чем, собственно, флот адмирала Каннингхема и занимался, спасая не только военнослужащих, но и особ королевских кровей. Вечером 28 мая («Бисмарк» уже был потоплен) британские эсминцы «Декоу» и «Хиро» приняли на борт греческого короля и его свиту, удачно переправив их в Александрию. К 1 июня англичане, под постоянными ударами с воздуха, смогли эвакуировать чуть более 19 тысяч бойцов — жестоко потрепанные остатки гарнизона острова, окончательно захваченного десантниками генерала Штудента.

Средиземноморский флот в битве за Крит понес серьезные потери от пикирующих бомбардировщиков: 3 крейсера и 6 эсминцев были потоплены, а 3 линкора, авианосец, 6 крейсеров и 7 эсминцев тяжело повреждены. Отсутствие линейного крейсера «Ринаун» и авианосца «Арк Ройал» скорее спасло их. Даже подними легендарный «Арк» свою небольшую авиагруппу (порядка 25 самолетов), ход сражения уже был предрешен и самолеты были бы сбиты почти сразу. Причем без участия линкора «Бисмарк». А вот в деле его поимки и уничтожения «капитальные корабли» соединения «Н», входящего в Средиземноморский флот Великобритании, сыграли основную роль, оказавшись именно там, где было необходимо. И остров Крит отстоять они не смогли бы даже в составе всех сил адмирала Каннингхема. Слишком весомым был германский аргумент — 433 бомбардировщика и более 200 истребителей!

Теперь вернемся к общепринятой трактовке событий и, непосредственно, к линейному крейсеру «Худ». Так ли тесно переплетена печальная судьба этого корабля с гибелью германского рейдера? А если бы погиб другой корабль, действия Королевского флота были бы идентичными? Британцы, любящие скрывать скелеты в шкафу, вот уже 70 лет упрямо твердят, что «нет «Бисмарка» без «Худа»». Здесь не зря стоят кавычки, это выражение давно стало пословицей. И все же позволим себе усомниться в традиционной трактовке этих трагических событий и поговорим о «Худе».

Этот линейный крейсер можно награждать какими угодно эпитетами — от «величественного» до «могучего» —суть вещей это не меняет. Произошло то, что и должно было произойти, — более современный и мощный корабль почти сразу уничтожил линейный крейсер, уступающий ему по всем показателям Причем британцы понимали это как никто другой. Только созданная ими легенда о непобедимости «Худа» вызвала ту реакцию, которая охватила многих после трагедии. Миф был так силен, что в него невольно поверили сами создатели. Постараемся объяснить.

Линейный крейсер «Худ» был заложен 31 мая 1916 года, в день знаменательной для Британии Ютландской битвы. Англичане планировали ввести в строй четыре новых линкора, являвшихся улучшенной версией знаменитых дредноутов типа «Куин Элизабет». Дело не заладилось сразу. Не последнюю роль здесь сыграло отсутствие у Великобритании широких судостроительных доков. Свои коррективы внес и знаменитый адмирал Джон Джеллико, потребовавший пополнить флот линейными крейсерами, а не линкорами. Большой друг неугомонного реформатора Фишера «маленький Джон» также считал, что «лучшая защита — это скорость». Фишер к этому моменту уже настоял на закладке двух подобных кораблей — «Рипалса» и «Ринауна» и останавливаться на достигнутом не собирался. Впрочем, Джеки Фишер вообще никогда не останавливался. Бесконечным прениям в Совете Адмиралтейства положила конец Ютландская битва. Какими бы спорными ни были ее результаты, одно не вызывает сомнений: британцы умудрились потерять сразу три (!) великолепных линейных крейсера, взорвавшихся так быстро, что из их экипажей почти никто не уцелел. Обескуражив своих создателей (но только не Фишера) и не оправдав своего гордого имени, последним взлетел на воздух «Инвинсибл» («Непобедимый»), забрав в пучину Северного моря всех моряков и контр–адмирала Ораса Худа. Джеллико сразу потребовал разбирательств.

«Худ», чье имя после гибели последнего из знаменитой династии прославленных моряков становилось теперь знаковым, обрастал обшивкой на верфях компании «Джон Браун» в Клайдбэнке, требовал немедленной модернизации еще на стадии строительства. Остальные три крейсера находились в стадии чертежных разработок. И началось! «Худ» перекраивали немыслемое количество раз, но Джеллико требовал, требовал и требовал! Не вдаваясь в подробности, отметим, что в конце концов получился невразумительный компромисс между плохо бронированным дредноутом исполинских размеров и перевооруженным (по сравнению с «Рипалсом», например) линейным крейсером. Корабль вышел баснословно дорогим, «сырым» в инженерных решениях, и, едва спущенный на воду, уже нуждался в новой модернизации. Похоже, это «чудо» напугало и самих создателей. Особенно ударом по казне. Иначе чем объяснить, что заложенные после «Худа» «Энсон», «Хоу» и «Родни» не были достроены, а после перемирия в ноябре 1918 года отправились на разборку.

Крещенный при спуске на воду вдовой Ораса Худа гигант вступил в строй в марте 1920 года и оказался не только без серии, но и абсолютно одиноким по целому ряду технических показателей. При полном водоизмещении 48 650 тонн и длине 262,2 метра этот гибрид нес восемь 381–мм орудий в четырех башнях. Причем орудия, по воле случая, оказались экспериментальными, в серию не пошли и «Худ» так и остался их единственным носителем в Королевском флоте. Кстати, артсистемы показали себя с наилучшей стороны. Невероятно длинный корпус объяснялся наличием 24 паровых котлов и 4 турбо–зубчатых агрегатов, вращающих четыре винта и сообщающих колосу великолепную скорость в 31 узел. Линейный крейсер оказался настолько велик, что до своей гибели заслуженно носил титул самого большого военного корабля в мире. Во всяком случае до начала Второй мировой войны. С легкой руки британцев, окрестивших гордого одиночку «крейсером- линкором», этот термин пошел гулять по всему миру, вызывая зависть потенциальных противников и восхищенное удивление союзников и подданных Британской империи. «Худ» действительно поражал воображение современников, недаром при заходе в Нью–Йорк мэр города, потрясенный размерами корабля, крикнул в мегафон капитану: «Город ваш, сэр! Мы капитулируем!» Однако за этим пафосом скрывался ряд вопросов, требующих немедленного решения. То, что «Худ» «прекрасный корабль, но он один» (фраза историка Л. Широкорада), ещё полбеды. Британцы, достигшие апогея в строительстве линейных крейсеров, так и не смогли определиться с классификацией своего детища. Так линкор это или крейсер? Дав ответ на этот вопрос, можно было очертить и круг оперативно–тактических задач данного корабля.

Трезвомыслящие люди в Адмиралтействе находили в себе мужество правильно оценить достоинства одинокого защитника империи. Так, адмирал сэр Фредерик Дрейер писал: «Было совершенно очевидно, что усовершенствованные 381–мм бронебойные снаряды, принятые на вооружение Гранд–Флитом в 1918 году, могли легко пройти в артиллерийские погреба «Худа» и взорвать их. Гарантий, что подобных снарядов не будет у наших противников, дать нельзя». Дрейер был не одинок и как в воду смотрел. Ситуацию усугубляли и кораблестроительные программы возможных соперников Великобритании. Япония планировала строительство 16 линкоров и линейных крейсеров с 406- и 456–мм артиллерией. В Токио не скрывали, что это их ответ на американскую программу беспрецедентного наращивания своих ВМФ. Янки лихорадочно увеличивали калибр своих орудий. Жалкие 381–мм уже никого не устраивали! Как метко замечает П. Ч. Смит. «На фоне этих колоссальных программ, «Худ», который один в 1920 году уцелел от программ военного времени, выглядел жалкой пародией. Еще больше ухудшало положение то, что он был один против 18 новых американских и 16 японских кораблей. Стоило учитывать и корабли, построенные ранее». Янки, заинтересованные в максимальном ослаблении Королевского флота, устраивали бесконечные конференции (Вашингтонская, Лондонская) и уже тогда усыпляли бдительность британцев через масс–медиа того времени. Их военные журналы начала 30–х годов пестрели анализом «боевых коэффициентов» различных кораблей мира, где «Худ» постоянно входил в первую пятерку. Сказать, что англичанам это льстило, — это ничего не сказать! К тому же с США воевать никто не собирался, а в отношении Японии работал другой миф — «один белый стоит в бою пятерых желтых». А если этот белый — британец, то тут уж сами понимаете.

Едва войдя в строй, линейный крейсер сразу стал легендой. И имя обязывало, и размеры. Кстати, как ни странно, «Худ» был одним из немногих кораблей, в адрес которого не шутили и не ерничали матросы. Это вам не «ублюдки» «Родни» и «Нельсон» и не «ремонт» «Рипалс». За кораблем сразу закрепилось несколько эпитетов, как‑то; «могучий», «непобедимый» и т. д. Флот им гордился, и вслед за ним кораблем гордилась вся страна. Его приход в любой порт Британской империи становился настоящим праздником. В1923–1924 годах «Рипалс» и «Худ» в компании с четырьмя легкими крейсерами совершили кругосветное плавание, демонстрируя флаг во всех уголках необъятной империи. Пресса от Мельбурна до Монреаля, от Бомбея до Нью–Йорка взорвалась журналистскими овациями о мощи кораблей, радушии экипажей и невероятно вкусном мороженом с камбуза «Могучего Худа». Так рождалась легенда! Какие уж тут 16 японских линкоров и крейсеров! Невольно на ум приходит сравнение с современным футболом и с тем, как распиарили в целом посредственного футболиста Дэвида Бекхема. Играет себе парень так себе, но зато какие бутсы, какая прическа, костюмы, а жена какая! И ничего, что в Японии на чемпионате мира пенальти выше ворот метров на восемь пробил, да и сборной ничем реально помочь не может, зато взгляд с поволокой и прищуром. И вот уже результаты: редкий таблоид без его имени, в Японии памятники при жизни ставят, дабы местных школьниц радовать, в Голливуде звезды своим детям в учителя нанимают. Вот она, сила рекламы — куда там Пеле или Рональдо! Похоже, англичане так ничему и не научились — ни на войне, ни в спорте.

Конечно, частичной модернизации корабль подвергался. На нем пытались водрузить самолетные катапульты и ангары, снимали торпедные аппараты, усиливали зенитное вооружение и даже, в качестве эксперимента, ставили ракетные установки. Последнее новшество приписывают неуемной фантазии Уинстона Черчилля. Было ли так на самом деле, но ракеты корабль носил — они должны были усилить его систему ПВО. Правда, оружие было странное. За каждой выпускаемой ракетой тянулся длинный трос, в котором, по идее конструкторов, должны были запутываться винты атакующих самолетов. Думается, пилоты противника действительно понесли бы значительные потери, особенно от шока, вызванного подобным зрелищем Не менее эффективны в этом случае оказались бы римские баллисты. Ракеты хранились в специальных контейнерах на палубе корабля и представляли серьезную опасность для экипажа в случае пожара. Справедливости ради стоит отметить, что большинство «капитальных» кораблей Королевского флота страдали слабой защитой от нападения с воздуха. Моряки просто не догадывались о возможностях и силе авиации того времени, и только с началом войны началось кардинальное довооружение линкоров и линейных крейсеров и даже создание специальных крейсеров ПВО. «Худ» не стал исключением, но основной модернизации, направленной на усиление брони, корабль пройти не успел. Показатель его палубной защиты застыл на отметке 90 мм, что являлось катастрофическим в рамках той концепции использования линейного крейсера, предложенной Адмиралтейством.

Не совсем понятен, с точки зрения здравого смысла, и эпитет «непобедимый», закрепившийся за «Могучим Худом». Как‑то подразумевается, что подобное звание заслуживают в боях с противником, где корабль показал себя с наилучшей стороны. Увы, читатель! И здесь больше пиара и саморекламы. В 1935 году фашистская Италия напала на Абиссинию (совр. Эфиопия). Диктатор Муссолини был всерьез озабочен воссозданием Римской империи периода ее расцвета и решил сразу начать с Африки. Италия выходит из Лиги Наций и начинает эскалацию конфликта с Великобританией, имевшей в Средиземноморском регионе свои значительные интересы. Дело всерьез запахло войной. Италия имела значительные ВМС и неплохой, сбалансированный флот.

Муссолини блефовал, но его приказ об открытии огня по кораблям, мешавшим перевозке подкреплений в Африку, не на шутку встревожил англичан. Линейный крейсер «Худ» был незамедлительно переброшен в Гибралтар на усиление эскадры. Началась война нервов. Подобных монстров флот Италии не имел, но Муссолини это ни сколько не смутило. Корабли потенциальных противников ходили бок о бок, дыша жаром котельных отделений и едва не сталкиваясь бортами.

«Худ» принял участие в грандиозных маневрах Королевского флота, о которых писала вся мировая пресса. Эта демонстрация морской мощи испугала всех, но лишь рассмешила итальянского диктатора. Муссолини добился своего. Британцы проглотили горькую пилюлю, а линейный крейсер перебросили к берегам Испании, где разгоралась гражданская война Задача ставилась охранять интересы граждан империи в этом регионе. Здесь же крутился и «карманный» линкор «Дойчланд». Немцы своих симпатий не скрывали и, несмотря на протесты англичан, огнем своих орудий часто поддерживали франкистов.

Здравый смысл посетил почтенных лордов Адмиралтейства только в декабре 1938 года, и корабль решили капитально модернизировать. Намечалась замена орудий, установка авиакатапульты и усиление палубной брони, толщина которой в некоторых местах достигала 51 мм и никак не соответствовала линкоровской. К слову, подобную палубу несли линейные крейсера «Фьюриео и «Корейджес», заложенные в день рождения адмирала Фишера и олицетворявшие собой глубокий кризис идеи слабобронированных кораблей с мощным вооружением. И, конечно, старческий маразм самого Фишера При пробном выстреле из 457–мм орудия палуба «Фьюриеса» прогнулась от залпа, ломая шпангоуты и окончательно ставя крест на порочной концепции, венцом которой являлся «Худ». Корабли срочно перестроили в авианосцы. «Худ» перестраивать было поздно — его можно было только модернизировать. «Гордости флота» не повезло. Док, способный принять исполина, был занят линкором «Куин Элизабет», где также велись работы. «Королева» закончила модернизацию, когда в Европе уже полыхала война Все, что успели сделать на «символе британской морской мощи», это установить новые РЛС, пусковые установки для неуправляемых ракет (о чем писалось выше) и 6 орудий калибром 102 мм При этом были демонтированы двенадцать 140–мм пушек, оставленных на складе в Девенпорте. Корабль перекрасили в серо–матовый цвет, поменяли плафоны, сняли лишнее дерево и под завязку набили бинтами и медикаментами. Всё! Можно воевать! На страх врагам империи «Худ» стал, флагманом Флота метрополии. Как очень точно подметил писатель Людвиг Кеннеди: «Усиление бронирования, о котором столько говорили между двумя мировыми войнами, но так и не сделали, откладывалось до лучших времен. Война спутала все планы».

Служба корабля до момента его страшной гибели мало чем примечательна Охрана конвоев из Канады и поиск германских рейдеров. Кстати, и тут не обошлось без курьезов. Так, при совместном плавании с французским линкором «Дюнкерк» «Худ» был вынужден подчиняться сигналам последнего. На мостике корабля, чья дутая репутация подкреплялась немыслимыми размерами и газетными опусами, возникла нервозная обстановка Как‑то само собой разумелось, что отдавать приказы может только «Худ». К счастью (для корабля), подобное длилось недолго. В июне 1940 года Франция капитулировала, и Великобритания, оставшаяся в смертельной схватке с Германией одна, оказалась перед тяжелой необходимостью уничтожить флот недавнего союзника Премьер Черчилль мало верил заверениям французских адмиралов о нейтралитете. Еще меньше он был склонен доверять такому шулеру, как Гитлер. Немцы в любой момент могли захватить французские корабли, дислоцированные в Мерс–эль–Кебире. Сами британцы операцию «Катапульта» связывают с жизненной необходимостью, но вспоминать ее не любят. Особенно сейчас, в объединенной Европе.

Адмирал Соммервил, выполняя приказ Адмиралтейства, привел к Кебиру мощную эскадру во главе с «Худом». Сохраняя лицо, англичане пытались уговорить французов затопить свои корабли или увезти в британские порты. Адмирал Женсуль ответил категорическим отказом И тогда заговорили орудия «Вэлиента», «Резольюшена» и «Худа». «Линкор–крейсер» сделал 52 залпа, тяжело повредив тот самый «Дюнкерк», чьи сигналы так неохотно читали английские сигнальщики несколько месяцев назад. Погибли сотни французских моряков. Разведя пары, на прорыв пошел линкор «Страсбург». Соммервил опоздал с реакцией, дав противнику десятиминутную фору. Когда опомнились, надстройки «Страсбурга» уходили за горизонт. «Худ», спринтер от рождения, кинулся в погоню. Казалось бы, шансов у французов нет. Проектная документация «Страсбурга» декларировала скорость 29,5 узла. «Худ», по ведомостям, легко держал 31 узел. Но тут вскрылся еще один изъян «красы и гордости флота». 29,5 узла «Страсбурга» оказались несколько быстрее 31 узла нашего героя. Французы, потрясенные видом отстающего от них английского корабля, с легкостью оторвались от погони. Конечно, можно сослаться на износ котлов, но факт примечательный.

У «Худа» была возможность помериться силами с «Шарнхорстом» и «Гнейзенау». Кстати, эта парочка могла бы быть ему «по зубам». Немцы в свое время бежали от куда менее слабого «Ринауна», но… счастье улыбнулось «Шарни» и «Гнейзи». Еще раньше жертвой чудовищных орудий легендарного флагмана мог стать «Адмирал Шеер». И вновь шторм развел корабли. Фортуна окончательно отвернулась от «Великого корабля». «Худ» еще успеет пройти ремонт в Росайте и окончательно обоснуется в Скапа–Флоу. Теперь ему предстояла встреча с «Бисмарком».

Воплощение английской легенды и сладостного самообмана должно было вдребезги разбиться о холодную твердыню крупповской стали. Где‑то в подсознании англичан могли терзать сомнения и воспоминания кровавых событий Ютланда. Очевидно, этим и обусловлен состав эскадры, вышедшей на перехват. Тандем «новый плюс старый корабль» мог бы сработать, не будь линкор «Принс оф Уэлс» столь новым, а тактический рисунок боя — полностью другим. Какая‑то мистическая вера в непобедимость «Могучего Худа» парализовала здравый смысл командующего и подставила слабо защищенный корабль под смертоносные снаряды. И только после трагедии все прозрели, удивившись собственной недальновидности при составлении таблиц с «боевыми коэффициентами» и навсегда определившись с аксиомой: более старый и слабо бронированный корабль не должен вступать в бой с кораблем более современным и защищенным. И никакая всенародная любовь и ореол непобедимости значения не имеют! Почти сразу происшедшее оценил командующий Флотом метрополии Джон Тови, отдав приказ о запрете на участие в битве с «Бисмарком» линейного крейсера «Ринаун», еще более слабого, чем «Худ», корабля. И хотя альтернативы бою не было, гипотетический шанс сохранить свой флагман у Холланда был. Требовалось лишь реально оценить силы своей эскадры и правильно расставить корабли в момент сближения. К сожалению, для Англии и самого адмирала стереотипное мышление оказалось сильнее.

Теперь о такой бурной реакции премьер–министра Черчилля. Британцы не раз за время войны теряли «капитальные» корабли. Были это и линкоры, и авианосцы. Но ни разу сэр Уинстон так категорично не требовал потопить обидчика любой ценой, вплоть до потери еще нескольких кораблей. Версия о мести за доблестно павший «Худ» красива, но не более. В свое время автору попалась интереснейшая статья аналитика Р. Исмаилова «Флот и стратегия непрямых действий», где указывается следующее: «Эффективность действия пиратов можно оценить по размеру ставки страхования. Чем больше ставка, тем успешнее, с точки зрения противника, действуют пираты. Так вот, за всю Вторую мировую войну эта ставка в Великобритании взлетела до максимума после потопления «Бисмарком» «Худа»! Выигрыш рейдером сражения или просто его возвращение в базу означал, что английский флот не способен противостоять угрозе надводных рейдеров. Ставка выросла до 25 %. То есть для того, чтобы застраховать судно, судовладелец должен был заплатить четверть его стоимости. Если такая ставка продержалась хотя бы месяц, объем морских перевозок сократился бы примерно на 15 %. Скорее всего, произошел бы коллапс торговли. При такой ставке мало судовладельцев способны были бы ее оплатить, морская торговля сократилась бы на порядок, а непрерывный поток товаров превратился бы в дискретный. Падение же уровня перевозок и переход на тайм–чартеры (временный фрахт судна) означал для Великобритании одно — проигрыш войны!» Для Германии удачный исход операции «Рейнюбунг» означал удачный старт океанской стратегии. Тихая паника на бирже и в страховых компаниях и явилась причиной нервозности премьера. Британия еще никогда не была так близка к поражению, как в те трагические майские дни.

И реакция англичан на подобный вызов явилась однозначной. А потоплен ли «Худ», «Принс оф Уэлс» или авианосец «Викториес», значения не имело. Слишком многое было поставлено на карту, а гибель «Худа» лишь подлила масла в огонь. И то, что для одних историков оказалось обычным разменом корабля на корабль, для других выявило крах германской океанской стратегии.

Вот теперь, кажется, все становится на свои места в тех далеких событиях, когда один обреченный германский рейдер бросил вызов судьбе, чтобы навсегда остаться в памяти истории!

Эпическая драма мая 1941 года еще долгое время будоражила умы историков, документалистов и исследователей. Интерес к ней не иссяк и в наши дни. С течением времени ширится поток новой информации и обнаруживаются очередные свидетельства. Чаще это архивные материалы или обрывки воспоминаний тех немногих, кто по прошествии стольких лет остался жив.

Люди, чей интерес к «Бисмарку» и его последнему бою не удовлетворила литература, решили прикоснуться к истории непосредственно в глубинах моря. Поиски корабля — дело дорогостоящее и трудоемкое, но, несмотря на это, первую экспедицию к германскому линкору организовал не Джеймс Камерон. Первенцем здесь оказался Роберт Баллард — исследователь настойчивый и скрупулезный. Благодаря его глубоководным работам мир впервые в 1985 году увидел легендарный «Титаник», снятый подводным аппаратом «Арго». Желание найти «Бисмарк» владело исследователем давно, и в июне 1988 года Баллард предпринял первую попытку, опираясь на координаты гибели корабля, указанные в вахтенных журналах тяжелого крейсера «Дорсетшир» и эсминцев. Экспедиция, стартовавшая от берегов Испании, окончилась фиаско. Глубоководный аппарат обнаружил деревянный остов корабля, напоминающего галеон. Но Баллард не был бы Баллардом, если бы так просто сдался. На следующий год, сканируя предполагаемый район гибели линкора мощным сонаром, исследователь обнаружил на дне нечто огромное. 8 июня 1989 года «Бисмарк» был найден. Позже коллеги Балларда сняли великолепный фильм об этой уникальной экспедиции, ставший впоследствии широко известным среди любителей военной истории.

Внесли свой вклад в изучение тайн германского исполина и знаменитые российские глубоководные аппараты «Мир», базирующиеся на научно–исследовательском судне «Академик Мстислав Келдыш». В июне 2001 года произошла сенсация! Члены экспедиции Майкла Мак–Доуэлла, используя российские аппараты, смогли воочию увидеть останки погибшего исполина. После этого судьбы двух таких разных кораблей удивительным образом переплелись. Любое путешествие к «Бисмарку» не обходится без «Мстислава Келдыша» и его уникальной техники. Второй знаменитый фильм, о котором уже упоминалось, сделанный Джеймсом Камероном в июне 2002 года, был бы невозможен без участия российского корабля. Последнее посещение братской могилы 2175 немецких моряков произошло в мае 2005 года — «Бисмарк» вновь посетил «Мир» с Мак–Доуэллом на борту. Сделаны сотни новых снимков и отсняты очередные кадры будущего фильма. Какая‑то мистическая тайна продолжает будоражить умы исследователей глубин океана, притягивая их в объятия бездны. Туда, где в вечном мраке продолжает свой поход один из самых великих и знаменитых кораблей XX века, ставший символом человеческого безумия, имя которому — война на море.

ЛИНКОРЫ «ЯМАТО» И «МУСАСИ»

ГИБЕЛЬ МОРСКИХ БОГОВ

Битва угасла.

Над нами — лишь мрачное небо

Сезона дождей.

Вице–адмирал У гаки Матамэ

Утром 8 декабря 1941 года на борту линейного корабля Королевского флота «Принс оф Уэлс» состоялось экстренное совещание. Днем раньше случилось то, о чем многие говорили и предупреждали, но верить до конца не решались, — Япония вступила в войну, атаковав базу ВМФ США на Гавайских островах — Пёрл–Харбор. Одновременно с бомбардировкой американских кораблей на далеких Гавайях японцы смертоносным шквалом прошлись по британским опорным пунктам на Малайе и Сиаме. Пылал Гонконг—оплот белого владычества в регионе. Но сил для отражения агрессии не хватало — все, что имела Великобритания, необходимо было на Западе, где страна сошлась в смертельном поединке с нацистской Германией. И все же премьер–министр Уинстон Черчилль, предчувствуя удар Японии, выделил два «капитальных» корабля на усиление Восточного флота метрополии — новейший линкор «Принс оф Уэлс» и старый, но не менее ценный линейный крейсер «Рипалс». Эскадру дополнили авианосцем «Индомитейбл».

Корабли вышли в море 6 ноября и прибыли в Сингапур быстро — 2 декабря 1941 года их якоря легли на грунт сингапурской гавани. Гарнизон встречал двух гигантов овациями, но командующему соединением адмиралу Томасу Филлипсу было о чем задуматься. Еще в океане эскадру обнаружили японские самолеты и подводные лодки, а «Индомитейбл» распорол днище о камни отмели недалеко от острова Ямайка. Сэр Филипс был не из тех, кто не выполняет приказы, — ставшие на якорь корабли в любой момент могли мощью своих колоссальных орудий остудить боевой пыл японцев. Вечером 7 декабря пришли страшные новости…

Адмиральский салон «Принс оф Уэлса», обшитый мореным столетним дубом, более напоминал один из представительских кабинетов британского парламента За массивным овальным столом сидели два адмирала, два капитана и шесть офицеров штаба Восточного флота.

Утопающий в габардиновом кресле сэр Томас Филлипс внимательно читал последнюю сводку воздушной разведки:

— Господа, японские корабли прошли южную точку французского Индокитая. Пилоты докладывают о более чем сорока транспортах с десантом, — адмирал резко встал, — я планирую выйти в море немедленно! Прошу сесть и высказать ваше мнение.

Офицеры, невольно вскочившие за Филлипсом, молча опустились на свои места. Стоять остался бывший командующий Восточным флотом, а теперь начальник штаба адмирал Джеффри Лейтон:

— Сэр, думается, план хорош, но мы не можем обеспечить эскадре надежный «воздушный зонтик» — все истребители нужны здесь, в Сингапуре.

Сэр Филлипс раскачивался подобно маятнику — старая привычка переносить качку, двигаясь с ней в унисон, приобретенная в молодости, когда офицер командовал эсминцем, осталась с флагманом навсегда.

—Джеффри, вы думаете, опасность воздушной атаки столь велика?

— Уверен, сэр. Последние события в Пёрл–Харборе доказывают это. Японцы отличные и расчетливые бойцы!

— Пёрл–Харбор — не показатель. Янки кейфовали там на якорях, играя в свой бейсбол и флиртуя с туземками. Им не стоило забывать, что в мире идет война! Воспринимать успех японцев однозначно нельзя — американцам еще многому нужно учиться и разгром их флота абсолютно закономерен, — командующий методично переминался с ноги на ногу, — ваше мнение, Лич?

Капитан линкора Лич, поднявшись, сделал паузу, окинул присутствующих долгим взглядом и решительно отчеканил:

— Сэр, корабль к бою готов! «Рипалс» так же рвется в драку. Операция займет не более двух дней с учетом хода обратно. Если Королевские ВВС подкинут нам десяток своих «Гладиаторов» (истребителей), мы справимся. Больше не требуется! — Лич сел.

Наступила пауза. Филлипс раздумывал За иллюминаторами кричали чайки и слышался гул машин проходящего рядом с линкором танкера.

В дверь салона постучали, и через секунду, вошел офицер связи.

— Сэр! Последние сводки, —рука настойчиво протягивала клочок бело–голубой бумаги.

— Благодарю, лейтенант. Вы свободны, — адмирал развернул донесение и, мгновенно прочитав, донес его содержание до присутствующих: — Господа, японцы готовят высадку в Сингоре! Прошу разойтись по боевым постам — мы выходим в море! Сэр Джеффри, прошу вас договориться с командованием ВВС. Время не терпит!

Вечером 8 декабря, в 17 часов 35 минут, соединение «Z» — два могучих артиллерийских корабля, три эсминца охранения и одно вспомогательное судно — вышло в море. Задача — уничтожить японский десант, готовый высадиться на северо–восточном берегу Малайи, в порту Сингор, — была доведена до всех экипажей. Как сражаются японцы, еще никто не знал, но ощущение предстоящей катастрофы с первых минут рейда овладело многими.

9 декабря, когда эскадра адмирала Филлипса прошла большую половину пути к намеченной цели, с мостика «Ри- палса» заметили точку на горизонте. Самые дальнозоркие сигнальщики уверяли, что это японский гидроплан–разведчик. Сомнений не было — соединение обнаружено! Почти сразу в радиорубке флагмана приняли экстренную шифрограмму из Сингапура: «Наших истребителей не будет. Есть угроза воздушной атаки ваших кораблей со стороны Индокитая. Будьте бдительны!»

— Проклятие! В Сингапуре что‑то стряслось! Ложимся на обратный курс. Лич, — адмирал был взбешен, — дайте сигнал на «Рипалс».

В 20 часов 15 минут корабли пошли на разворот. С мостика крейсера промигали прожектором: «Что, вечеринка отменяется?» Сигнальщики линкора не остались в долгу: «Да. Японцы еще не знают, как нам повезло, что мы их не встретили». Соединение «Z» держало курс домой. Незадолго до полуночи на «Принс оф Уэлсе» приняли новую радиограмму: «Противник высаживается в Куантане. Большое количество транспортов!» Малайский порт Куантан лежал на пути к Сингапуру, и сейчас от эскадры Филипса его отделяли около 200 миль (порядка 370 км). Командующий раздумывал лишь мгновение:

— Лич, курс на Куантан! Мы подойдем туда как раз к утру. Думаю, японцы не откажутся позавтракать нашими снарядами.

Шесть кораблей вновь изменили курс, двигаясь теперь на юго–запад. На эскадре никто не спал — утром предстоял бой! Японцам требовалось вразумительно объяснить, чем оканчиваются шутки с Королевским флотом в водах империи.

Те, кому собирались это объяснять, в свою очередь, со всех ног сбились, разыскивая британское соединение и прочесывая авиацией квадрат за квадратом. Ранним утром 10 декабря с аэродромов вблизи Сайгона поднялись: 9 штурмовиков- разведчиков «Нелл», 42 торпедоносца «Бетти» и «Нелл», 34 бомбардировщика и два крошечных аэроплана–разведчика с очень подходящим для них названием «Бэбс» (малыш). Эскадрильи двинулись строго на юг, в надежде пересечь курс британцев, идущих к Сингоре. Японские самолеты максимально облегчили, сэкономив на топливе, но вооружив под завязку. «Бетти» несли бомбы весом 250 и 550 килограмм!

После многочасовых поисков первыми сдались горизонтальные бомбардировщики — самолеты, на последних каплях бензина, потянули домой. Торпедоносцы еще не теряли надежды. Совсем скоро в разрывах облаков откроется Сингапур, уже подвергнувшийся удару с воздуха сразу после ухода кораблей Филлипса.

— Мы атакуем врага в гавани! — приказ командира звена отдавал отчаянием Но рейд дымящегося после бомбардировки Сингапура был пуст — соединение «Z», исчезнувшее так некстати, следовало искать в море. Торпедоносцы пошли на разворот…

На перехват английских кораблей японцы послали три (!) авиакорпуса; Михоро, Каноя и Гензан. И если бы не спонтанные действия сэра Филлипса, армада самолетов обнаружила бы корабли намного раньше. К шести часам утра 10 декабря огромные дальномеры «Принс оф Уэлса» и «Рипалса» развернулись в сторону надвигающегося берега. Команды получили ранний завтрак и приказ готовиться к сражению. Около девяти часов утра с эсминца «Вампир» заметили след идущей на «Рипало торпеды. Просигналив об опасности, корабль изменил курс, описав циркуляцию и готовясь провести атаку глубинными бомбами. «У нас есть дела по важнее! Держите ход 25 узлов» — прожектор флагманского линкора был предельно лаконичен. Эсминец занял свое место в ордере, оставив японских подводников в полном недоумении. Атаковавшая британские корабли японская субмарина «1–166» судьбу более не искушала, но передать координаты противника не смогла.

Когда на линкоре и крейсере начались приготовления к бою, в эфире стоял невообразимый шум—японский разведчик «Нелл» обнаружил соединение Филлипса в 10 часов 25 минут. Все три авиационных корпуса приняли радостное известие: «Замечены линкоры. 70 миль от Куантана. Курс зюйд–ост!» Теперь воздушная атака становилась неизбежной. Спасти эскадру могло только чудо!

Отчаянный бросок на соединение «Z» начался в 10 часов 40 минут. Атака самолетов была решительной и искусной. Японские летчики заходили на цель с разных сторон, не позволяя кораблям маневром избежать попаданий. Вздевший боевые флаги и мечущий молнии зенитного огня «Рипалс» развил скорость 26 узлов (47 км/ч). Капитан корабля Теннант был неподражаем — линейный крейсер выписывал пируэты, более свойственные торпедному катеру! С трудом верилось, что колосс весом 40 000 тонн и длиною 242 метра способен на такое. Виртуозность маневрирования противника поразила японцев. Крейсер в первой же атаке получил, скорее всего, случайное попадание одной 250–килограммовой бомбы, но на его боеспособности это никаким образом не сказалось. Когда началась четвертая атака, «Рипалс» умудрился увернуться от 19 выпущенных по нему торпед! Японские пилоты были потрясены.

Поставив завесу плотного зенитного огня, англичане были поражены не меньше—доблесть и умение атакующих летчиков превосходили все мыслимые пределы! Кинжальный огонь зенитных автоматов распорол фюзеляж одного из торпедоносцев — самолет рассыпался в воздухе, прежде чем коснулся воды. Но и с упавших, тонущих обломков «Нейла» хлестанули по надстройкам кораблей пулеметной очередью…

— Эти парни умеют воевать! — Сэр Томас Филлипс находился в боевой рубке линкора, стараясь в триплекс рассмотреть происходящую картину.

В конце четвертой атаки «Рипалс» не смог уйти от сброшенной почти в упор торпеды — огромный корабль вздрогнул, выбросив из труб сноп желто–черного дыма, когда водяной столб высотой около 60 метров вырос у его левого борта. Попадание пришлось в район авиационного ангара, ближе к корме. Гейзер медленно осел, открыв чудовищную дымящуюся пробоину, сквозь которую легко прошел бы небольшой буксир.

— Сигнал на «Рипалс», срочно! Как вы? — Лич предугадал желание адмирала, и прожектор линкора участливо замигал крейсеру. Сквозь пелену бурого дыма с мостика «Рипалса» незамедлительно ответили: «Мы лучше, чем вы. Ход держать могу. Потери подсчитываем» Даже в трудную минуту капитан Теннант остался верен себе. Однако уже через минуту на реях дымящегося и израненного исполина затрепетали едва видимые сквозь чадящую завесу флаги отчаянного сигнала: «Не могу управляться!» Первое попадание оказалось роковым — взрыв разорвал привод рулей и державший ход крейсер стал неуправляем^1 Ведущий плотный заградительный огонь «Принс оф Уэлс» только в ходе второй атаки подставил свой борт сразу двум торпедам Вал, идущий от турбин к винтам, пошел вразнос, ломая переборки и калеча людей. Остановить его не смогли. Вода хлынула в генераторную и обесточила сражающийся корабль. Из восьми агрегатов ток могли давать только три! Электроприводы зенитной артиллерии приказали долго жить, и спорадический огонь по упорным японцам вели лишь несколько 20–мм автоматов. Где‑то на корме хлопал одиночный «бофорс», расчет которого наводил пушку вручную. Линкор плохо слушался рулей и с креном в 12 градусов продолжал обреченно идти навстречу своей судьбе…

Атак самолетов было шесть! Японцы последовательно заходили на цель — корпус за корпусом Пауза наступила, лишь когда к месту драмы подоспели торпедоносцы корпуса Гензан. Их пилоты долго не решались атаковать, приняв «Принс оф Уэлс» за флагман адмирала Одзавы тяжелый крейсер «Чекай». Затем в наушниках прозвучал окрик: «Это не наши! Флаг английский!» — и 16 самолетов ринулись в бой!

Атака длилась 9 минут, и, не успели торпеды дойти до цели, а на подлете уже был корпус Михоро! Его воздушные убийцы, стелясь над волнами с жутким воем, на форсаже двигателей, кинулись на потерявший управление «Рипалс». Корабль скрыла сплошная пелена разрывов. С накалившихся стволов зенитных автоматов серпантином опадала краска! Стояли невообразимые треск, грохот и свист! Выполнив заход и сбросив свой смертоносный груз, японцы уходили к облакам, сразу освобождая место для новой волны атакующих.

Когда в разрыве облаков появились еще 26 торпедоносцев из группы Каноя, время, отведенное «Рипалсу», подходило к концу. Крейсер, сохранивший небольшой ход, медленно тащился в сторону эсминца «Экспресс», словно предчувствуя близкую гибель. Капитан Теннант и экипаж доблестного корабля сделали все, что могли. «Рипалс» продолжал нести на своей мачте обрывки флажных сигналов, весь окутанный пламенем и густым, едким дымом Крен увеличивался — в бортах зияли провалы от попаданий трех торпед. Последняя, четвертая, проломила правый борт, окончательно добив корабль.

Корпус Каноя-26 «Бетти», возглавляемый капитан–лейтенантом Мияти Ситидзо, «снисходительно» оставил линейный крейсер британцев в покое. «Рипалс», развороченный и горящий, но с развевающимся флагом Святого Георгия — красным крестом на белом полотнище — подобно небоскребу с грохотом повалился на левый борт. В 12 часов 35 минут корабль, присланный вразумить зарвавшихся японцев, исчез с поверхности моря…

«Принс оф Уэлс» отошел от места трагедии на несколько миль, но это не спасло флагман адмирала Филлипса. Корабль подвергся жестокой и великолепно скоординированной атаке бомбардировщиков корпуса Михоро. Англичане держались до последнего. Японцы обрушили на линкор град бомб и десятки торпед. Получив шесть попаданий смертоносными подводными снарядами, «Принс оф Уэлс» окончательно остановился и, приняв 18 тысяч тонн воды, начал медленное и неотвратимое погружение. С кормы еще велся спорадический огонь, но через мгновение искореженные надстройки осветились яркой вспышкой — 250–килограммовая бомба завершила агонию сопротивления. С оглушающим шумом засасывая воду, линейный корабль, подобно своему собрату, медленно и величественно лег на левый борт. С жутким криком по его палубе скатывались сотни израненных и обожженных моряков. Эсминцы, рискуя быть атакованными, немедленно бросились на помощь!

Спасти удалось 2081 человека из экипажей двух кораблей. Печальную участь бронированных исполинов разделили 840 офицеров и матросов Королевского флота. Тяжело раненного капитана Теннанта подобрал эсминец «Электра». Ни капитана Лича, ни адмирала Филлипса среди спасенных не оказалось… Из кабины одного из бомбардировщиков, уходящего на остатках горючего в сторону Индокитая, стрелок–радист фонарем просигналил англичанам: «Мы свое дело сделали — теперь вы делайте свое».

Пожалуй, столь благородный порыв — полное игнорирование кораблей охранения — более японцами не допускался. Сейчас, едва поверившие в свой успех, они были окрылены удачей. Командующий Объединенным флотом адмирал Исороку Ямамото ликовал! Даже его перед началом операции терзали сомнения:

— Мы можем потопить «Рипалс», но «Кинг Джордж V» (в штабе считали, что именно этот, однотипный с «Принс оф Уэлсом», линкор пришел в Сингапур) нам не по зубам, — утверждал он своему старому другу, офицеру авиации Миве Иоситаке. Миве верил в успех, и спор на 10 дюжин бутылок пива был им безоговорочно выигран.

— Миве, я прикажу адъютанту принести тебе 50 дюжин бутылок пива! — Улыбался Ямамото. — Это случилось! Мы сломали хребет англосаксам!

Когда японские самолеты исчезли с горизонта, а британские эсминцы печальной процессией потянулись к Сингапуру, в небе наконец появились долгожданные английские самолеты. Все, что увидели пилоты «Гладиаторов», — это плавающие обломки, трупы и огромные пятна мазута. Соединения «Z» не стало.

Ранним утром 11 декабря премьер–министра Великобритании Черчилля разбудил телефонный звонок:

— Господин премьер–министр, это адмирал Паунд.

— Да, сэр Дадли, — Черчилль знал, что ранний звонок из Адмиралтейства не сулит хороших новостей.

— Господин премьер, — голос адмирала заметно дрожал, — «Принс оф Уэлс» и «Рипалс» потоплены японцами у Куантана. Очень сожалею, но… — Черчилль не дослушал, медленно положив трубку.

Самые страшные прогнозы начинали сбываться! Япония не только вступила в войну, но и нанесла ряд сокрушительных ударов по англичанам и американцам в Юго–Восточной Азии и Тихом океане. Задействовались при этом силы палубной и береговой авиации. И что будет, если в бой вступит линейный флот Японии, предсказать никто не мог. Силы, которыми располагали союзники на тот момент в столь отдаленном регионе, были ничтожны, и вопрос об их уничтожении упирался лишь в фактор времени. Но даже убедившись в эффективности японской авиации и подозревая о силе флота микадо, ни в Англии, ни в США и предположить не могли, что очень скоро их морякам придется столкнуться с чудовищами, каких трудно представить, — самыми огромными линейными кораблями в мире.

Японские линейные корабли типа «Ямато» являлись венцом развития того класса морских гигантов, начало которому было положено в далеком 1906 году. Именно тогда Англия бросила вызов всему миру, построив на верфях Портсмута концептуально новый артиллерийский корабль — «Дрендноут». Призванный окончательно «похоронить» гонку морских вооружений, сделав ее бессмысленной, этот линкор своим появлением открыл ящик Пандоры. «Дредноутная лихорадка» моментально охватила весь мир. Не осталась в стороне и Япония. Чтобы понять причины, побудившие японцев построить столь чудовищные военно–морские машины, нам придется немного вернуться в прошлое.

С начала XX века Великобритания использовала Японию как своего главного стратегического союзника на Дальнем Востоке. Британские инженеры и рабочие, без преувеличений, создали тот самый стальной таран — Объединенный флот Японии, который и сокрушил эскадры России в сражениях у Порт–Артура и в водах Цусимского пролива. Договор от 1902 года, подписанный двумя островными государствами, позволял японцам получать щедрую финансовую помощь и строить корабли, а англичанам — иметь надежную «дубину», вразумляющую всех, кто посягал на интересы Лондона в этом регионе.

При обильных денежных вливаниях и последних достижениях военных технологий та самая «дубина», которой столетиями пользовались закрытые для мира японцы и из которой, в дополнение к самурайским мечам, тесались их древние луки, в мгновение ока превратилась в высокоорганизованные и отлично оснащенные армию и флот. Под первый удар этого японского инструмента в 1895 году попал раздробленный феодальный Китай, затем, чуть позднее, Корея. Наконец в 1904 году настал черед помериться силами и с Россией. Чем это закончилось, широко известно. Япония набиралась сил и семимильными шагами направлялась в элитный клуб мировых грандов.

К началу Первой мировой войны Страна восходящего солнца окончательно освоилась с правилами не слишком честной игры под названием «мировая политика» и готова была продемонстрировать и оскал своих стальных клыков, и железные мускулы. Верная союзническому долгу и статьям договора с Великобританией, Япония вступила в войну на стороне Антанты и начала боевые действия против Германии и Австро–Венгрии. С первых дней конфликта ее войска штурмовали немецкую базу Циндао, откуда едва успел выскочить знаменитый легкий крейсер «Эмден». Корабли Императорского флота Японии вместе с британцами, французами и русскими искали в Тихом океане эскадру адмирала Максимилиана фон Шпее.

Мало кто знает, что японские эскадренные миноносцы были посланы в Средиземное море, где участвовали в боевых действиях против австрийцев и заслужили высочайшую оценку британского Адмиралтейства, Разумеется, делали все это японцы небезвозмездно, надеясь после войны на свою долю добычи при разделе германских заморских территорий в тихоокеанском регионе. Англичане притязания своего верного союзника с наступлением мира поддержали, но с опасением Амбициозная Япония становилась слишком сильной и динамичной.

Не успели просохнуть чернила на документах мирных соглашений в Версале, а на Дальнем Востоке и в Малой Азии вновь затягивался тугой узел неразрешимых политических противоречий. То, что к претензиям небольшого островного государства на доминирование в этих областях земного шара европейцы относились с тревогой и настороженностью, лишь подзадоривало Токио. Европа была далеко и вышла из небывалой в истории человечества кровавой вакханалии 1914–1918 годов. Другое дело, что имперские аппетиты самураев стали раздражать еще одно быстро развивающееся и могучее государство — США.

Американцы сказочно обогатились на поставках оружия в сражающуюся Европу и, вступив в войну третьеразрядной державой, вышли из нее уже мировым кредитором, требующим от победителей (Франции и Великобритании) платить по счетам И если французы «вывернулись», обложив побежденную Германию непомерными репарациями, то финансовые возможности Британии были подрублены на корню. Основная мировая валюта — фунт стерлингов — начала стремительное падение, постепенно уступая место обнаглевшему и всесокрушающему доллару. После Второй мировой войны последует окончательная смена мировых лидеров, и Британская империя прикажет долго жить.

Теперь же, после Первой мировой, янки стремительно осваивали новые рынки сбыта, и звездно–полосатый флаг стал неизменным атрибутом самых отдаленных уголков земного шара Уж кто‑кто, а предприимчивые дельцы из Вашингтона, положив глаз на вожделенные Китай и Корею еще перед Русско–японской войной, сейчас тем более свой шанс упускать не собирались. И нет ничего удивительного, что подобная бесцеремонность пришлась не по вкусу японцам. Противников разделял огромный океан, прозванный удачливым путешественником Магелланом «Тихим», но страсти здесь грозили разгореться нешуточные. И пока в Лондоне пытались оценить обстановку, японцы и американцы стали готовиться к возможной схватке друг с другом, раскачивая маховик новой гонки морских вооружений. Остановить это сползание к очередной войне решили статьями договоров знаменитого саммита представителей великих держав, проходившего в Вашингтоне в 1922 году.

В ходе тяжелых дискуссий в столице Соединенных Штатов четко обозначился водораздел между участниками конференции. Англосаксы (США и Великобритания) выступили единым фронтом, по другую сторону которого сиротливо оказались Япония, Франция и Италия. (Германия, как побежденная страна, участие в этом политическом спектакле не принимала) Обе группы преследовали абсолютно противоположные цели, обе хотели извлечь максимальную выгоду из принимаемых ограничений. Дебаты велись и по разделу бывших германских колоний, и по общему тоннажу для разных классов боевых кораблей. И хотя шаткий компромисс был найден, удовлетворить ни одну из сторон окончательно не удалось. И Франция, и Италия надеялись на другой исход. Что касается Японии, то ей не оставили даже призрачных надежд. Столь доблестно поддержавшая союзников в разделе мира на поле брани, островная держава была вынуждена не только вернуть Китаю полуостров Шаньдун, захваченный в 1914–1915 годах вместе с морской базой в Циндао, но и отказаться от своей кораблестроительной программы, известной как «план 8+8». Японцы предполагали построить восемь новых дредноутов и восемь линейных крейсеров, призванных стать ядром нового, хорошо сбалансированного флота империи. Теперь на этом плане ставился жирный англо–американский крест, монументально венчающий не только окончательные решения адмиралов и политиков, но и перечеркивающий все чаяния и устремления Японии. Дошло до унизительного курьеза: разрешение не пускать на слом великолепный дредноут «Мутсу» пришлось выклянчивать, апеллируя к чувствам школьников, собиравших деньги на его постройку.

В Токио были разочарованы, но, вынужденные сохранять дипломатические приличия, с глубоко задетым чувством ущемленного самолюбия, под статьями Вашингтонских соглашений подписались. Японская делегация, вежливо улыбаясь и расшаркиваясь, отправилась на родину, отказавшись от последующих банкетов и бесчисленных великосветских раутов. Значения этому не придали…

В целом, отмечая итоги вашингтонских прений и притянутых буквально «за уши» договоренностей, следует отметить главное: ограничения от 1922 года удовлетворили лишь американцев, позволив США сравнять свой флот с британским и свободно хозяйничать в Китае. Англичане, чья валюта уже стояла на коленях, получили еще один сокрушительный удар — теперь их флот навсегда распрощался с «two power standard» и уже не подавлял эвентуального противника двойным превосходством в численности кораблей. Позднее адмирал Четфилд назовет Вашингтонские соглашения «миной замедленного действия в основании того здания, которое называлось Британской империей». Пока же, сразу после встречи на высшем уровне, все участники «справедливого дележа» объявили так называемые «линкорные каникулы» (отказ от строительства новых дредноутов) до 1930 года и занялись модернизацией своих старых кораблей. На верфях закладывались крейсера, эсминцы, субмарины и ставшие значимыми авианосцы.

Казалось, теперь, когда несокрушимые дредноуты отправлены на покой, можно всерьез задуматься о мире! Так казалось. Хрустальный звон бокалов, поднятых за добрососедские отношения и послевоенное благоденствие, утонул в пронзительном гудке парохода, увозившего домой переставших улыбаться представителей японской делегации.

Запрет на строительство «повелителей океанов» — линкоров — вовсе не означал установления статус–кво. Слишком острыми были так и не сглаженные противоречия. Как и ожидалось, стороны вновь оказались за столом переговоров. Теперь уже в Лондоне. Новая конференция по разоружению началась 21 января 1930 года в здании британского парламента. В повестке дня значились вопросы дальнейшего ограничения морских вооружений, однако в силу милитаристского мышления договорились скорее о перевооружении. Германия, как всегда являвшаяся возмутительницей всеобщего европейского спокойствия, заложила к этому моменту уникальные для того времени дизельные броненосцы типа «Дойчланд», вызвав панику у своих соседей–французов. Еще глубже обозначилась пропасть между США и Японией. Переговоры этих сторон продвигались с большим трудом, и лишь деликатное посредничество англичан позволило соперникам окончательно не выйти за рамки этикета. Японцы, находившиеся у черты полного финансового краха, стремились к сокращению вооружений (и прежде всего расходов на них), но были вынуждены сохранять свой флот на уровне, способном отразить возможную агрессию США. Гордые, однако поиздержавшиеся островитяне хотели (скромно) иметь на каждые десять американских крейсеров хотя бы семь своих, а по субмаринам иметь паритет с подводным флотом Соединенных Штатов.

В конце концов державы вновь договорились продлить «линкорные каникулы» — до 1936 года. И вновь в выигрыше оказались американцы. Стремясь скомпенсировать возрастающую мощь германского флота, французам разрешили адекватно ответить на появление «дойчландов». В Париже успокоились сразу, как только заложили свои линейные корабли типа «Дюнкерк», перекрывавшие немецкие броненосцы по тактико–техническим характеристикам. Для Франции, как и для США, это был позитивный итог, хотя и не столь внушительный.

Что же касается Японии, то создавалось впечатление, что она полностью выполняет навязанные ей ограничения. Увы! Терпение самураев лопнуло, и с 1934 года они начали рассматривать возможность создания новых линейных кораблей, которые как по вооружению, так и по водоизмещению должны были превышать все построенные до сих пор дредноуты. Качественные показатели становились доминантой. Требовалось технологическое чудо! Это была единственная возможность достойно противостоять более многочисленному флоту США. В Токио принимают единственно правильное и бескомпромиссное решение!

В конце 20–х — начале 30–х годов японцы начинают расширение так называемого «жизненного пространства». После ряда провокаций вспыхивает новая война с Китаем, которую японцы с переменным успехом будут вести почти 15 лет! Весь мир осудил агрессию, а США и ряд европейских держав ввели против агрессивного островного государства экономические санкции. Американцы не только ограничили поставки нефти и необходимого металла, но и послали в Китай своих боевых летчиков — эскадрилья «Летающие тигры» открыла счет воздушным победам ВВС США над японскими пилотами задолго до начала полномасштабной войны на Тихом океане. Однако подобные акции не остудили горячие головы самураев, а лишь убедили их в необходимости скорейшего захвата богатой природными ресурсами Малайзии и дальнейшей экспансии в сторону Индии. Иначе Страну восходящего солнца ожидал коллапс экономики! С середины 30–х годов правящая элита государства начинает подготовку к войне за обладание Юго-восточной Азией, что неумолимо ведет к столкновению с США, Великобританией, Францией и Голландией. Но приоритеты были окончательно определены!

В 1931 году военный министр Араки Садао, националист и милитарист до мозга костей, отдает приказ об оккупации Маньчжурии и образованию там марионеточного государства Манчжоу–Го. Это приводит к эскалации конфликта с Китаем В январе 1932 года адмирал Сиодзава Коити отдает приказ о бомбардировке жилых кварталов Шанхая — первой в истории крупномасштабной атаке гражданских объектов самолетами палубной авиации. Мир осуждает подобные действия. В ответ в мае 1935 года Япония, подобно Италии, демонстративно выходит из Лиги Наций, а в ноябре 1936 года подписывает так называемый «Антикоминтерновский пакт». Теперь Берлин, Рим и Токио образуют ось, оба конца которой угрожают и СССР, и Западу. Правительство императора Хирохито объявляет о своем решении не соблюдать впредь никаких соглашений!

В японском флоте вновь возвращаются к идее осуществления плана «8+8», но с более мощным вооружением В конце 1936 года «линкорные каникулы» не пролонгируются, и Токио категорически отказывается подписать очередной договор с Великобританией и США, окончательно засекретив свои кораблестроительные программы. Словно гигантский моллюск, захлопывающий свои створки перед лицом опасности, Япония закрылась от всего мира, погрузившись в напряженную работу. Теперь никакие ограничения японских конструкторов не стесняли, и пока все державы (кроме Германии, с ее «Тирпицем» и «Бисмарком») пытались «втиснуть» свои линкоры в разрешенный договорами Вашингтона и Лондона вес в 35 тысяч тонн, талантливые островные гномы проектируют четыре артиллерийских корабля, каких еще не знала история военного кораблестроения!

Однако и без ограничений у будущих соперников Японии были свои «подводные камни», не учитывать которых они не могли. Так, тем же американцам при создании своих дредноутов приходилось подстраиваться под ширину Панамского канала (не более 40 метров), что было жизненной необходимостью. Быстро перебросить корабли с восточного побережья Америки на западное можно только при соблюдении строго установленной осадки и ширины корпуса. В противном случае линкорам пришлось бы обходить оба американских континента с юга, тратя драгоценное время, что при военном конфликте было, конечно, недопустимо.

Перед японцами проблема размеров кораблей не стояла — их будущие исполины подминали своими килями воды самого великого и глубокого океана планеты — Тихого. Строительство новых линкоров началось в обстановке такой тотальной секретности, что даже такие заинтересованные державы, как США и Великобритания, обладавшие разветвленной шпионской сетью, не догадывались, где эти гиганты создаются и когда их заложили. Покров просто мистической тайны не удалось сорвать даже с началом войны на Тихом океане! Все, что могли сделать разведслужбы и пресса ведущих держав (в том числе и союзников Японии — Германии и Италии), — это заниматься предположениями и собиранием по крупицам той информации, которая могла чудом просочиться сквозь «створки захлопнувшейся раковины». Разумеется, подобная мозаика оказалась скудной для создания общей картины. Журналисты выплескивали на страницы печати одну сенсацию за другой, но всем было ясно: эти домыслы — лишь легкое дуновение ветерка, играющего ветвями сакуры у подножия легендарной горы Микаса Реальность могла оказаться настоящим тайфуном

В целях дезинформации особо любознательных японцы охотно снабжали неверными сведениями. К примеру, в немецком справочнике «Ташенбух дер Кригфлоттен» с 1939 по 1941 год прямо писалось о создании в Японии двух линкоров водоизмещением в 42 500 тонн, вооруженных девятью орудиями калибра 406 мм и скоростью хода 30 узлов (55,6 км/ч). Эти показатели во многом (кроме вооружения) походили на германский проект «Тирпиц». Осознавая, что столь масштабное строительство полностью засекретить крайне сложно, японцы подкинули в печать плохо отретушированные и нечеткие снимки своего крейсера «Тоне», выдавая этот блеф за реальные строящиеся корабли. Эта дезинформация оказалась настолько действенной, что была актуальна и в конце Второй мировой войны.

Западные специалисты верили — пресса публиковала. Американцы были спокойны. Особо не волновались и англичане, правда, больше надеясь на невозможность войны со своим некогда преданным союзником Представить, что на самом деле готовят японцы на своей «адской кухне», на Западе просто не могли! Тот легкий ветерок еще не представлялся всесокрушающим тайфуном, и тайна продолжала будоражить военных и журналистов.

Пока в Европе и США строили предположения, в Японии, в городе Куре, в обстановке абсолютной секретности, обеспеченной спецслужбами и традиционной изоляцией японцев от других народов, на верфи ВМФ в декабре 1937 года был заложен первый из четырех запланированных гигантов — «Ямато». Свое имя будущий линкор получил в честь древнего поэтического названия самой Японии. Ямато — именно та земля, на которую были брошены и из которой проросли семена будущей государственности Страны восходящего солнца. Сменялись эпохи, время текло вперед, уходили сегуны (представители японской военной аристократии, наделенные значительной властью) и императоры, но священное для каждого японца имя так и осталось на карте их страны. Вот уже несколько столетий одна из провинций в юго–западной части острова Хонсю носит легендарное название — Ямато. Более скрупулезные в вопросах собственной истории японцы трактуют это имя несколько иначе. Линкор назвали в честь племенного союза III— IV веков, ставшего базой раннего средневекового государства. Интересно отметить, что и археологическую культуру этого же времени в Японии именуют ямато.

Утверждение некоторых историков об уникальности корабельного имени лишены оснований. Флот Японии, взрощенный по британским стандартам, перенял и систему наименования своих кораблей, точнее, передачу имени от старого судна более современному. Еще в конце XIX века в составе императорского флота мы находим винтовой корвет «Ямато», позднее, в 1900 году, модернизированный и переведенный в состав крейсеров 3–го ранга Другое дело, что найдется не много кораблей, названных в честь племенных союзов. Японцы, обожествляющие свою природу, корабли называли соответственно: броненосцы могли носить названия гор («Микаса», «Фудзи»), тяжелые крейсера получали имена рек («Могами», «Тоне» и т. д.). Про авианосцы и говорить нечего — одна сплошная поэзия. Должно быть, американцы приходили в экстаз, топя «Журавля, парящего высоко в небе» («Дзуйкаку»). Что и говорить, до подобного прагматичным европейцам было далеко. Эго вам не прозаический британский «Орел» («Игл») или «Гермес». «Ямато» в этом плане действительно стоит особняком.

Работа над всей серией кораблей началась с переоборудования и модернизации четырех судостроительных заводов: в Куре, Нагасаки, Йокосуке и Сасебо. Все эти верфи не могли вместить столь гигантские корпуса Док для первенца— «Ямато» — был углублен и прикрыт просто удивительной крышей, стилизованной под будущий храм. Подобная маскировка, думается, была бы действенной и сейчас, в эпоху космических технологий и спутникового наблюдения. Напомню, тогда заканчивался 1937 год. Правда, над всем этим религиозным великолепием «плавал» стотонный кран, но секретность, без преувеличений, была запредельной. Для второго левиафана, названного «Мусаси» и начатого в 1938 году фирмой «Мицубиси» в городе Нагасаки, также пришлось углублять док. Не обошлось и без камуфляжа Стапель, где возводился корпус линкора, был прикрыт сверху огромным зонтом — занавесом из сизалевых канатов. Их общий вес составлял 408 тонн при длине 2710 километров! Третий колосс — «Синано» — заложили в мае 1940 года на верфях флота в городе Йокосука, где также расширили док. В Куре, на одном из заводов, развернули производство орудий для супердредноутов. Чудовищные стволы накручивались из стальной проволоки и после обработки приобретали окончательный вид. Эти циклопические пушки длиной почти 25 метров имели калибр 460 мм (!) и размещались в башнях весом (без орудий) 2300 тонн каждая. Для их доставки в Нагасаки и Йокосуку пришлось построить специальное транспортное судно «Кашино» водоизмещением 11 тысяч тонн.

Там же, в Куре, заложили и четвертый корабль. Название он получить не успел и скромно значился как проект номер 111. Впрочем, в отличие от своих могучих братьев, номер 111 достроен не был. Свои поправки внесла начавшаяся война. В декабре 1941 года были приостановлены работы и на «Синано». Несмотря на 50–процентную готовность, становилась очевидной необходимость иметь в составе Императорского флота как можно больше ударных авианосцев. В 1942 году, сразу после катастрофического для японского флота сражения у атолла Мидуэй, «Синано» окончательно расстался со своим линкоровским статусом Теперь корабль перестраивали в крупнейший в мире авианосец! Так Япония, с интересами которой не захотели считаться ни в Вашингтоне, ни в Лондоне, получила вместо четырех суперликкоров только два. Но какие!

«Ямато» вступил в строй в июле 1941 года и вместе с линейными кораблями «Мутсу» и «Нагато» начал интенсивную боевую подготовку. Уже ни для кого на флоте не было секретом, что в скором времени Япония обрушит на США сокрушительный первый удар. Правительство президента Рузвельта объявило островной державе экономический бойкот, резко сократив поставки нефти и газа. В таких условиях в Токио решили не ждать милости от американцев, а, положившись на Промысел Божий и накопленные запасы горючего, начать молниеносную, успешную войну. Адмирал Исороку Ямамото разработал детальный план нападения на главную военноморскую базу США на Тихом океане — Пёрл–Харбор, что на Гавайских островах. Как и 37 лет назад, в Русско–японскую войну, основным козырем японцев должна была стать внезапность, а главная роль в предстоящей операции отводилась палубным торпедоносцам и бомбардировщикам. От успеха этого налета зависел (по идее Ямамото) дальнейший ход скоротечной кампании. Удар намечался сокрушительный! Только таким образом, после серии подобных нокаутов, огромную и богатую Америку можно было заставить просить мира на условиях, выдвигаемых Токио! Подобно войне с Россией в 1904 году, огромное значение придавалось первой, самой важной и необходимой победе!

Кодовый условный сигнал «Тора, Тора, Тора!» (сигнал к атаке) прозвучал 6 декабря 1941 года. Воздушный налет на следующий день явился исключительно удачным и абсолютно внезапным для американцев. Стоящие в гаванях корабли готовились к поднятию флагов, когда небо потемнело от большого количества самолетов. В налете участвовало 350 машин. Первая атака состоялась в 7 часов 55 минут и длилась почти час 183 бомбардировщика и торпедоносца сосредоточились на кораблях в гавани и портовых сооружениях. В 8 часов 40 минут пришла вторая волна самолетов, отутюжившая огнем все живое на аэродроме и в жилых кварталах гарнизона. Словно огненный смерч прошелся по взлетно–посадочным полосам гавайской базы, где сразу запылали десятки самолетов, не успевших взлететь.

Потери оказались страшными! Флот США безвозвратно лишился двух линкоров, еще 16 кораблей были потоплены или тяжело повреждены. На земле пылали 188 самолетов, еще 159 оказались не в состоянии взлететь и требовали срочного ремонта. Но еще более значительными оказались человеческие потери. В воскресное утро 7 декабря армия и флот США потеряли 2235 человек погибшими и пропавшими без вести. Более 900 из этого числа остались погребенными в корпусе затонувшего на мелководье линкора «Аризона». Гавайский госпиталь принял 1145 раненых. Любящие все переводить в денежный эквивалент янки подсчитали материальный ущерб — 500 тысяч полновесных, подкрепленных золотом (в отличие от нынешней валюты) долларов.

Америка испытала настоящий шок! Чудом уцелели два авианосца флота США — «Саратога» и «Лексингтон». Этим кораблям удивительным образом повезло. Первый из них доставлял самолеты из США, второй находился на учениях, объявленных незадолго до трагедии. Японская разведка об этом не догадывалась, и американцам улыбнулась удача. Но победное шествие сыновей древней земли Ямато по островам Тихого океана началось!

В реальности, Япония, вступив во Вторую мировую войну и начав ее цепью блистательных побед и громких триумфов, начала свое скольжение к пропасти страшного поражения. Парадоксом являлся тот технологический прорыв в авиа- и судостроении, осуществленный островной нацией при полном игнорировании нужд других военных отраслей.

Японский солдат презирал смерть, был по–спартански неприхотлив, вынослив и стоек в бою, но сражался с винтовкой «Арисака» — тем самым оружием, что использовалось с начала века Автоматы самураями не приветствовались (за всю войну их выпустили около 10 000 штук). Предпочитая штыковые атаки, штык монтировали даже на пулеметы! И с этим оружием возникли проблемы—Япония за 4 года умудрилась выпустить столько пулеметов, сколько в США их делали за месяц! Что касается танкостроения, то писать об этом так грустно, что лучше не писать совсем. Мало того, что несчастные танкисты воевали на самодвижущихся гробах, так их еще вооружили пистолетами, стреляющими при случайном нажатии на... шептало! Как собирались сражаться в Токио, понять сейчас сложно.

Пока же в небе Азии господствует непревзойденный истребитель «Зеро», а корабли империи вызывают бессильную зависть бывших учителей и нынешних противников. Требовалось спешить — японцы посеяли ветер, рискуя очень скоро нарваться на ураган сокрушительной силы. Америка готовила ответный удар!

12 февраля 1942 года на самом большом линейном корабле мира, гордости японского флота и всей нации «Ямато» был поднят флаг главнокомандующего Объединенным флотом адмирала Ямамото — злого гения для американского флота. Теперь, после ошеломительной победы на Гавайях, японцы добились паритета с флотом США в водах Тихого океана по «капитальным» артиллерийским кораблям, но значительно превзошли соперника по боевой мощи. Новые японские супердредноуты были не только крупнее, но и значительно мощнее любого линкора потенциальных противников, подписавших Вашингтонские и Лондонские соглашения.

Даже сейчас, по прошествии стольких лет, созданные японцами корабли просто потрясают воображение! Водоизмещение «Ямато» и «Мусаси» доходило до 72 810 тонн (примерный вес двух британских линкоров типа «Кинг Джордж V» или полтора «Бисмарка»). При длине 263 метра и ширине почти 37 метров японские исполины имели 10–метровую осадку. Их паротурбинные двигатели мощностью 150 тысяч л. с сообщали бронированным гигантам скорость порядка 27,5 узлов (51 км/ч). На палубе, имеющей в носовой части уникальной формы вогнутость (седловатость полубака), обеспечивающую отличную мореходность, располагались три башни с девятью орудиями главного калибра, две из которых возвышались в носовой части линкора и одна — на корме.

Вспомогательная артиллерия состояла из 12 пушек калибра 152 мм в четырех трехорудийных башнях. Еще 36 стволов калибра 127 мм служили для отражения атак с воздуха. Когда японцы окончательно убедились в реальности угрозы со стороны авиации, число зенитных автоматов довели до 152! Оснащались линкоры и значительным авиапарком На палубе, в кормовой части, были установлены катапульты и размещен внутренний (подпалубный) ангар, вмещавший семь легких самолетов–разведчиков, способных нести и бомбовое вооружение. Подобного авиационного арсенала не имел на тот момент ни один линкор мира! Столь же мощной, как и артиллерия, была броня супердредноутов. Толщина броневого пояса достигала 410 миллиметров, палубы — 200–230 миллиметров, рубки — 500 миллиметров, а башен главного калибра — целых 600 миллиметров!

Казалось, ничто не может сокрушить такую броню. Экипаж плавающих крепостей насчитывал 2767 матросов, летчиков и офицеров. Чтобы яснее представить размеры кораблей и их мощь, стоит указать, что каждая из башен главного калибра весила 2774 тонны! Это вес эскадренного миноносца! Орудие калибра 460 мм выстреливало снаряд весом 1228 килограммов на расстояние почти 42 километра, И если германские линкоры имели превосходную оптику фирмы «Цейс» и весьма неплохие радиолокационные системы «Зеетакт», то японские оснащались уникальными радарами, прозванными американцами «кошачий глаз». Аналогов подобный локатор не имел и позволял вести исключительно точный огонь на дистанции до 38 километров. Подобные показатели не теряют актуальности и сейчас — в век лазерного наведения и крылатых, сверхточных ракет. Без преувеличения, Япония выпустила в океан нечто инопланетное — настолько «Ямато» и «Мусаси» опережали свое время!

И конечно, впечатляет факт невероятной секретности, окутывавшей этих почти мистических исполинов. Даже потопив их, американцы и после войны собирали данные о кораблях по крупицам, часто выражаясь туманно и применяя слова «гигантские линкоры», «мамонты», «чудовищные близнецы», «бегемоты» и «адские левиафаны». Наличие такого боевого инструмента давало основания считать, что в первом же открытом бою от флота США останутся лишь плавающие на поверхности океана обломки… Так хотелось думать! В это верили и Ямамото, и его штаб, и сам император Хирохито, и все те, кому посчастливилось увидеть огромные корабли «вживую». Но, к сожалению, для японцев реальность оказалась намного трагичнее.

Япония начала войну стремительно и триумфально. Частично выбив флот США на Гавайях, их военная машина обрушилась на малазийские колонии своих некогда верных союзников и кредиторов — англичан. К 1942 году Страна восходящего солнца смогла очертить огромный периметр завоеваний, включавший многочисленные острова Тихого океана, Бирму, Сингапур и вожделенные еще с начала XX века территории Кореи и Китая. Непосредственная угроза захвата нависла над Австралией и Новой Зеландией.

Объединенный флот империи тщательно прочесывал Индийский океан, уничтожая малочисленные морские соединения союзников (голландцев, англичан, американцев). 10 декабря 1941 года, сразу после удара по Пёрл–Харбору, японские бомбардировщики и торпедоносцы атаковали и уничтожили эскадру британского адмирала Филлипса; новейший линкор «Принц оф Уэлс» и линейный крейсер «Рипалс», вышедшие из Сингапура на поиски японского конвоя с десантом Летчики микадо показали высочайшее мастерство и завидное хладнокровие. Демонстрируя полное превосходство над противником, они даже не стали атаковать эсминцы охранения двух потопленных гигантов. Прощальной эпитафией владычеству белых людей в этом регионе могут служить слова, переданные одним из японских пилотов на британский миноносец: «Мы свое дело сделали — теперь вы делайте свое. Удачи!» Это был призыв спасать экипажи уничтоженных кораблей, но, в контексте ошеломляющих побед японского оружия звучал он подобно грозному предупреждению.

Последовавшая вскоре капитуляция Сингапура нанесла еще один сокрушительный удар британцам. Японские штыки заблестели у границ с Индией — надвигалась катастрофа! Начав в декабре 1941 года операцию по захвату Индонезии, японцы к февралю 1942 года сломили слабое сопротивление голландских войск и оккупировали острова Борнео, Суматру, Бали и Цейлон. Уже к середине 1942 года империя разрослась до 9801 тысячи квадратных километров с населением около 400миллионов человек! Оккупация голландской Индии давала японской военщине колоссальные источники стратегического сырья. На островах Тихого океана и на полуострове Батаан один за другим капитулировали американские гарнизоны. Над Юго–Восточной Азией и Тихим океаном поднималось древнее полотнище «Хиномару» — флага Японии.

В Европе дела союзников обстояли не лучше. Гитлер одерживал одну победу за другой, и только истекающий кровью Советский Союз, едва сдержав войска нацистов у стен Москвы, смог нанести врагу первый контрудар. Казалось, план Исороку Ямамото работает подобно отлаженному часовому механизму. Требовалось последнее усилие, и успех в войне гарантирован. Во всяком случае, для Японии. Но ни англичане, ни американцы сдаваться не собирались.

В США приоритетным становится производство авианосцев. Теперь эти универсальные корабли и их мужественные авиагруппы решали судьбы морских сражений. В умении и доблести японцы не уступали заокеанскому противнику. Битвы, полные драматизма и роковых случайностей, охватили бескрайний Великий океан. Две враждующие стороны боролись не на жизнь, а на смерть. Их разделяли сотни, а иногда и тысячи миль, и целые эскадрильи бомбардировщиков, торпедоносцев и истребителей наносили удары и улетали прочь, на поиски своих плавающих аэродромов. Авианосцы стали и карающим мечом, и крошечными островками спасения для измученных воздушных бойцов.

В этой схватке титанов могучим линкорам Объединенного флота Японии работы не нашлось! Их участие свелось к выполнению функций штабных и координационных центров флота. Гордившиеся кораблями японцы особо не огорчались — еще никогда их империя не была так велика. Над Малой Азией разносилось жуткое, пугающее «банзай», и рука с самурайским клинком не знала пощады. От удач и побед кружилась голова, и сердца воинов наполнялись гордостью за свою страну. Весь 1942 год прошел для «Ямато» в бесконечных рейдах по доставке войск и поддержке авианосных ударных групп. 25 декабря линкор был атакован американской субмариной «Скейт» и получил попадание двумя торпедами в стык бортовой брони. Корабль принял 3 тысячи тонн воды и ушел на ремонт, передав роль флагмана флота своему близнецу — «Мусаси». 18 апреля 1943 года коварные янки устроили воздушную засаду, атаковав истребителями «Лайтнинг» самолет адмирала Ямамото, летевшего на очередную инспекцию одного из островных японских гарнизонов. Летчики отомстили за Пёрл–Харбор. Злой гений, так много сделавший для японских побед, погиб в пламени падающих на джунгли обломков.

Теперь флаг нового командующего флотом — адмирала Кога — реял над устремленными ввысь пагодообразными, словно синтоистский храм, надстройками «Мусаси». Наступало время перемен. С гибелью Ямамото начал угасать победный порыв. И хотя до полного краха Японии было еще далеко, американский флот и армия перехватили инициативу и стали освобождать один архипелаг за другим, неуклонно приближаясь к сердцу империи — Японским островам.

В конце марта 1944 года получил торпедное попадание и второй суперлинкор: 29 числа субмарина «Танни» ВМФ США обнаружила японский конвой, шедший под охраной четырех боевых кораблей, одним из которых был «Мусаси» с адмиралом Кога на борту. Выпущенная скорее для приличия торпеда угодила гиганту в форштевень (носовую часть корпуса) и больших проблем не создала. Удивительно, что американцы даже не подозревали, какое морское чудовище они атаковали, — все японские корабли (подобно германским) очень схожи силуэтом своих надстроек, и об успехе «Танни» стало известно лишь после войны.

10 июня 1944 года оба «мамонта» снова вышли в море, охраняя транспорты, идущие к берегам Новой Гвинеи. На следующий день самолеты–бомбардировщики, поднявшись с американских авианосцев, нанесли удар по островам Гуам и Сайпан. Командовавший конвоем и эскадрой адмирал Угаки Матамэ предусмотрительно отвел корабль из опасного района В сражении в Филиппинском море, 19 и 20 июня, оба линкора находились в составе ударной группы, но вновь дело обошлось без них. Повторилась подобная ситуация и в битве у Сайпана. Тогда Объединенный флот потерял три авианосца, три танкера и пять эсминцев. Огромные артиллерийские корабли в прямое соприкосновение с противником не вошли и (что удивительно) американцами обнаружены не были! Будто древние боги задернули над стальными исполинами свой магический занавес, и только во время столкновения в заливе Лейте святые хранители забыли о своих любимцах. Американская армия высаживалась на Филиппинские острова, и японский флот вышел навстречу вражеской армаде. Эскадре под командованием опытного и хитрого, как лис, адмирала Куриты на сей раз не повезло — ее обнаружили истребители «Хэллкет» дальнего дозора авианосца «Интрепид».

Занавес богов был сдернут, подобно брезентовым чехлам с орудийных стволов. Топот сотен матросских ботинок и рев корабельных сирен наполнили «Мусаси». Экипаж занимал места согласно боевому расписанию. Кованый штевень играючи раскидывал бессильные волны океана, и короба зализанных, темно–серых башен главного калибра плавно провернулись, уткнувшись жерлами орудий в далекого врага… «Мусаси» — второй из близнецов — вызов на поединок принимал!

На календаре было 24 октября 1944 года. Американцы среагировали очень оперативно! В воздух поднялись 12 пикирующих бомбардировщиков, 12 торпедоносцев и 21 истребитель. Это была первая волна атакующих самолетов, встреченная огнем почти 500 зенитных установок эскадры. Волн, подобных первой, будет пять! Самолетов, с их отчаянными экипажами, еще больше — почти три сотни с десяти авианосцев, оказавшихся неподалеку. Атаки длились пять (роковое для «Мусаси» число) часов (!), наслаиваясь одна на другую и не давая отдыха не только падающим с ног от напряжения зенитчикам, но и их раскаленным орудиям. Потрясенные видом линкора, американские пилоты терзали исключительно «Мусаси», напрочь забыв об остальных кораблях Куриты. Размеры и форма гиганта попросту шокировали летчиков:

— Что это под нами!? — кричал один из них в микрофон сквозь треск рвущихся снарядов.

Колосс сражался, издали напоминая разъяренного медведя, окруженного роем таких же обозленных ос. Американцы потеряли лишь 18 самолетов, но добились своего. Избитый и дымящийся «Мусаси» получил попадания 19 (по некоторым данным — 20) торпед и 17 бомб весом от 227 до 454 килограммов, еще 15 бомб разорвались у его бортов, продавливая броню корпуса страшными гидроударами. После более чем пятичасовой борьбы он проиграл свою жизнь! Линкор, в последнем порыве, пытался выброситься на отмель, но его винты едва вращались и корабль плохо слушался руля. Натужно гудя турбинами и полыхая огнем из многочисленных пробоин, «Мусаси», с креном почти 70 градусов, величественно уходил в последний путь. Эсминцы охранения держались рядом, не в силах помочь флагману. Люди спасались кто как мог. Многие офицеры плакали, прощаясь друг с другом и привязываясь к леерам (ограждению). Презрение к смерти—удел настоящего самурая!

Слезы были скорее от обиды — слишком неравнозначной была плата за гибель великого линкора Колосс остановился и медленно, словно в изнеможении, опрокинулся через левый борт. Эсминцы спасли 1376 человек, с кораблем погибли 1023 матроса и офицера.

Просто невероятно, что в этом сражении американские летчики почти не атаковали «Ямато». Линкор отделался всего тремя попаданиями бомб в носовую башню главного калибра По одной из версий, корабль, в отличие от «Мусаси», был плохо различим с воздуха, плотно укрытый дымом своих же соратников по эскадре. Флот Куриты отходил от места трагедии полным ходом — нельзя было потерять остальные корабли соединения. Все были раздавлены и потрясены. Своей гибелью гордый «Мусаси» спас остальных! А через несколько часов потрепанные линкоры и крейсера адмирала Куриты получили новый приказ. Радиограмма штаба требовала идти к острову Самар и отразить высадку американского десанта. Теперь свои тысячетонные башни в сторону врага развернул несокрушимый «Ямато»!

Командующий, осунувшийся и обозленный, незамедлительно приказал ложиться на новый курс — к острову Самар. Эскадра Куриты состояла из 4 линкоров, 8 крейсеров и 11 эсминцев. Но при отражении воздушных атак многие корабли были повреждены, на них заканчивались топливо и боеприпасы. Впереди, в заливе Лейте, американцы имели всего шесть эскортных авианосцев—небольших транспортных пароходов, переоборудованных для военных нужд. В охранении этих импровизированных «повелителей моря и неба» вертелись семь эскадренных миноносцев. Увидев, что надвигается на них, маленькие авианосцы стали поднимать свои авиагруппы, а героические эсминцы ринулись в самоубийственную торпедную атаку, прикрывшись густой дымовой завесой. А затем над океаном пронесся глухой, утробный звук, похожий на отдаленный раскат грома. Казалось, что воздух сжала невидимая гигантская пружина, отпущенная с грохотом такой силы, что звуковая волна вминала стальные борта кораблей.

В дело вступили циклопические орудия «Ямато», разъяренного смертью своего брата! Отмечу, что даже неразорвавшийся снаряд огромного линкора способен при попадании просто разломить эсминец, подобно карточному домику. При падении в воду стальные болванки весом более тонны поднимали шипящие, феерические гейзеры высотой до 100 метров, окрашенные красным или синим дымом для облегчения пристрелки. Надо полагать, картина была зачаровывающая. Хотя американским морякам было не до батальных красот. Совсем еще молодой матрос с авианосца «Калинин Бей» позднее написал: «Даже если бы то страшное, черное чудовище («Ямато» нес темносерый окрас) не стреляло в нас, один его вид невольно пригибал всех к палубе».

Гигантские снаряды, рассчитанные на поражение брони линкоров, оказались малоэффективны против эскортных авианосцев. Несмотря на столь внушительное звание, это были обычные пароходы типа «Либерти», которые предприимчивый миллионер Кайзер строил в США сотнями. От обычных транспортов эскортные авианосцы отличались наличием полетной палубы и ангаров для 25–40 самолетов. Тонкую обшивку эскортников снаряды прошивали не взрываясь. «Ямато» работал артиллерией, как древней катапультой, круша авиаматки противника, но не поджигая их. Его многотонные удары жестоко истерзали три корабля, но только один — «Гамбиер Бей» — пошел ко дну. Японский линкор вел огонь с дистанции 8–10 миль (15–18 км), и американским эсминцам пришлось туго. Один из погибших маленьких кораблей — «Холл», прежде чем отправиться на дно, сумел на невероятном аллюре, зигзагообразно меняя курс, сблизиться с японским чудовищем и рассмотреть его во всем грозном великолепии. Отчаянные янки даже умудрились попасть (что неудивительно при размерах корабля) тремя снарядами калибра 127 мм в надстройки надвигающегося бронтозавра. О результатах их опрометчивого залпа историки умалчивают, но сами американцы очень скоро оказались в воде — орудия «Ямато» буквально «выпотрошили» эсминец, уничтожив большую часть его команды.

Неизвестно, чем закончилось бы это «избиение младенцев» у острова Самар, не внеси свою посильную лепту в отражение врага американские самолеты. Многие летчики, видя, как тяжело приходится морякам там, внизу, просто пикировали на японские корабли, даже не имея боеприпасов! Адмирал Курита выпустил победу из рук! Очевидно, смерть «Мусаси» подломила душевные силы командующего… Дав последний залп, его флот неожиданно лег на обратный курс. Когда чудом избежавшие гибели американские десантники ступили на берег, дымы кораблей Куриты развеял ветер. Они исчезли! Операция сорвалась, и японцы отходили с потерями. Время головокружительных успехов окончилось для них навсегда.

Война в Европе близилась к завершению. На Тихом океане к началу 1945 года безраздельно господствовал американский флот, полностью перехвативший у японцев стратегическую инициативу. Теперь стала понятна вся безумность той авантюры, которую так удачно начали в декабре 1941 года атакой Пёрл–Харбора. Слова преждевременно погибшего адмирала Исороку Ямамото о том, что, сразу не повергнув США, Япония рискует быть раздавленной экономической и военной мощью этой страны в случае затянувшегося конфликта, становились пророческими. Япония была на грани экономического и военного коллапса, ее лучшие авианосцы и их летные группы погибли в боях, и восполнить эти потери ни авиация, ни флот уже не могли. На один вошедший в строй авианосец американцы отвечали пятью! Но, продолжая вести уже бессмысленную борьбу, японцы прибегли к новой, еще более изощренной тактике — атакам камикадзе. Едва обученные летчики пилотировали самолеты, начиненные взрывчаткой, направляя их на линкоры и авианосцы ВМФ Соединенных Штатов. С течением времени объектами их атак стали любые боевые корабли союзников, размерами превышающие тральщик. Со злой иронией экипажи эсминцев, для которых попадание камикадзе на их палубы было равносильно гибели, писали на этих самых палубах большими буквами: «Авианосцы в той стороне!» — с указанием направления! Подобная тактика и полное пренебрежение к смерти шокировали янки, но изменить ход войны, конечно же, не могли.

Священный ветер (камикадзе), разметавший в XII веке армаду монгольских кораблей, плывших на захват Японии, в XX веке оказался бессильным перед мощью сильнейшего тех- нократичного государства Запада. Но до последнего дня войны огненным дождем падали на головы белых парней из‑за океана горящие истребители «Зеро» и «Нейл», внося панику и сея смерть. Вскоре подобные методы борьбы с врагом начнет применять и флот. Проблему острой нехватки авианосцев японцы решали любыми доступными методами. Для частичного восполнения потерь решили срочно перестроить в авианесущий корабль третий, не оконченный линкор «Синано».

Заложенный в мае 1940 года в Йокосуке, он был окончательно закончен как авианосец в ноябре 1944 года. Вступив в строй, корабль получил приказ немедленно совершить переход из Йокосуки в Куре. К этому времени в небе над Японией безраздельно хозяйничали стратегические бомбардировщики ВВС США В-29, уничтожавшие все вокруг. Подставить под удар столь драгоценный корабль командование не могло и решило перебросить его во Внутреннее Японское море. Наскоро собранный экипаж занял свои места, согласно расписанию при походе. «Синано» обслуживали 1900 моряков и около 100 рабочих с верфи.

В сопровождении четырех эсминцев огромный авианосец двинулся навстречу своей судьбе. В это время где‑то в глубинах моря несла боевое патрулирование американская субмарина «Арчерфиш» («Рыба–лучник») под командованием капитана 3–го ранга Джозефа Инрайта. Субмарина несла 10 торпедных аппаратов (6 носовых и 4 кормовых), 102–мм орудия и два зенитных автомата. Экипаж лодки насчитывал 85–90 человек. По воле случая (или злого рока) курсы этих двух, таких разных, кораблей должны были пересечься…

Помимо бесконечных бомбардировок японской территории с воздуха американцы обложили непокорные острова плотной подводной блокадой. Приказ адмирала Честера Нимица — «Sink all them!» («Топите их всех!») — выполнялся по–американски тщательно, и ежедневно на боевое патрулирование в водах Японских островов выходили десятки субмарин США, топя всё и всех — от авианосцев до рыбачьих баркасов. Вот на одного из таких подводных охотников 29 ноября 1944 года и наткнулся огромный авианосец, идущий в безопасном (как казалось) Внутреннем море.

Субмарина проветривала отсеки и заряжала аккумуляторы, болтаясь на поверхности пустынного моря, когда радиометрист (оператор локатора) доложил вахтенному офицеру об импульсах на экране по пеленгу 28 градусов и расстоянии до объекта в 25 километров. Капитан Инрайт докладу значения не придал — в этом месте находится крошечный остров Ямба Сима Но когда с радиопоста с иронией доложили вновь: «Ваш остров, сэр, движется со скоростью 20 узлов!» — была немедленно сыграна боевая тревога. Японские корабли охранения оказались на высоте и обнаружили лодку чуть позднее. Один из эсминцев пошел на пресечку курса субмарины, приготовившись к атаке глубинными бомбами. Но случилось непоправимое. Контр–адмирал Абэ приказал оставить противника в покое и не размениваться по мелочам (!) — требовалось как можно быстрей достичь намеченной цели. Эскадра увеличила ход и усложнила противолодочный зигзаг.

После долгого, более чем шестичасового преследования и сложного выхода в атаку в 3 часа 17 минут утра «Арчерфиш» разрядила все шесть носовых аппаратов. Капитан Инрайт пустил торпеды веером, с одинаковым интервалом Лодку едва не выбросило на поверхность, но игра стоила свеч! Первая и последняя торпеды прошли мимо, четыре поразили корабль по всей длине корпуса...

С момента гибели «Мусаси» прошло чуть больше месяца, и боги вновь отвернулись от своих любимцев. На «Синано», кроме вахтенной и машинной команды, все спали. Пробуждение было не из приятных. Авианосец сразу получил крен 10 градусов, но для подобного колосса это мелочи. «Мусаси» перестал бороться за жизнь после попадания 19 торпед. Здесь их было всего четыре. Но экипаж плохо знал свой корабль и, к несчастью, рабочих охватила паника, перекинувшаяся на призывников. Опытные моряки больше успокаивали обезумевших, чем пытались наладить борьбу с водой. Положение усугубилось, когда вода достигла открытых ворот самолетоподъемника. С мостика обреченного «Синано» просигналили на эсминцы эскорта приказ о спасении экипажа. Прежде всего с корабля эвакуировали портрет императора, после чего на эсминцы хлынули люди. Видя, какой ужас охватил матросов, корабли охранения получили страшный приказ спасать лишь тех, кто не подвергся панике! Кричащих и испуганных людей экипажи эсминцев игнорировали, вытаскивая из воды лишь «достойных».

Контр–адмирал Абэ, поняв, какую фатальную ошибку он совершил, крепко привязал себя к ограждению рубки и попрощался с офицерами. Он ни на минуту не забывал о долге самурая. Многие из находившихся рядом предпочли разделить участь своего командира Во время снятия экипажа «Синано» внезапно повалился на борт, и только чудо спасло эсминцы, успевшие дать ход. Сотни кричащих, барахтающихся людей оказались в воде. Фатальный приказ о спасении лишь тех, кто сохранил хладнокровие, обрекал несчастных на смерть в объятиях моря. Показав окрашенное в красный цвет днище, авианосец с грохотом и свистом пара ушел в бездну, навсегда унося своего адмирала и400человек из незадачливого экипажа Все кончилось и для второго японского титана

Экипаж субмарины «Арчерфиш» получил благодарность президента, а ее капитан был награжден Крестом ВМС — едва ли не самой почетной наградой в американском флоте. И конечно, имена Инрайта и его лодки навсегда останутся в военной истории — «Синано» был самым большим кораблем, потопленным торпедами субмарины. Теперь «Ямато» остался в гордом одиночестве.

В начале 1945 года американцы высадились на остров Окинава, где сразу начались ожесточенные, кровопролитные бои. Для японцев это был последний плацдарм обороны непосредственно перед островами метрополии. Для американцев Окинава служила идеальным объектом размещения аэродромов. С острова можно без дозаправки отправлять сотни «летающих крепостей» В-29 на бомбардировку японских островов. По мнению командования армии и флота США, только террором с воздуха и морской блокадой можно было ослабить фанатическое сопротивление японцев. Роль Окинавы в этом случае становилась ключевой!

5 апреля 1945 года вице–адмирал Ито получил секретный приказ адмирала Одзавы. Ито распечатал пакет, стоя на мостике своего флагманского линкора «Ямато» — самого большого боевого корабля в мире. Приказ приписывал начать операцию «Тен–ичи–го» — отражение морского десанта противника на Окинаву силами всего флота. Вице–адмирал был исполнительным и решительным офицером, но бросить все свои корабли к месту высадки просто не мог. В нефтехранилищах бухты Токуяма почти не осталось топлива. Гигантские резервуары «Ямато» высосали остатки горючего (3400 тонн). Вместе с линкором дозаправились легкий крейсер «Яхаги» и восемь эскадренных миноносцев. Это было все, что мог выставить Объединенный флот империи для защиты одного из своих бастионов. Принятого запаса хватало до Окинавы, а вот обратно — Мы идем в один конец, — сурово отчеканил Ито и передал приказ: «Принять полный боезапас и выдать экипажам саке (рисовую водку)». Корабли стали готовиться к выходу.

Любопытный факт: в любой работе, посвященной последней битве японского линкора, всегда указывается на наличие топлива лишь в один конец. Эту версию напрочь опровергает западный историк С. Рассел в своей книге «А Glorious Way to Die», вышедшей в Нью–Йорке в 1982 году. По его мнению, топливные цистерны корабля были заполнены до максимума, с расчетом на боевое маневрирование и возможный отход. Подобной же версии придерживается и публицист Юрий Иванов в работе «Камикадзе. Пилоты–смертники».

Итак, 6 апреля 1945 года в 15 часов Второе оперативноударное соединение, возглавляемое гигантским «Ямато», выбрало свои якоря из илистого грунта бухты Токуяма и взяло курс на остров Окинаву. Операция «Тен–ичи–го» началась! Командующий эскадрой вице–адмирал Ито держал свой флаг на «Ямато», где расположился и весь штаб. Вокруг серого колосса, величественно идущего навстречу своей судьбе, пластали воду своими форштевнями корабли охранения: легкий крейсер «Яхаги» водоизмещением 8530 тонн и длиной 174 метра и восемь эсминцев Второй эскадры под командованием контрадмирала Кейцо Комуры. На фоне флагманского линкора все эти корабли казались крошечными воинственными гномами, пришедшими из древнего японского эпоса. Уже находясь в море, командующий довел содержание приказа до своего штаба и эскадры: «Соединению надлежит как можно быстрее выдвинуться к острову Окинава и огнем своих орудий рассеять американские корабли, высаживающие десант. Свою атаку скоординировать с воздушным ударом 355 самолетов- камикадзе. В случае необходимости выброситься на берег и продолжать битву до последнего снаряда!» Словосочетание «в случае необходимости» было скорее условным — корабли имели запас топлива в один конец. В реальности это означало одно — со специально отобранными экипажами, воспитанными в самурайских традициях, с Восходящим солнцем на знамени и Хризантемой Кикусуи, отчеканенной на глыбообразной, наклоненной назад дымовой трубе, «Ямато» и его доблестное охранение шли на верную смерть.

Мог ли этот жест отчаяния изменить ход войны на Тихом океане или сорвать высадку американцев на Окинаву? Разумеется, нет! Даже во втором случае флот США имел подавляющее превосходство: остров, подобно магниту, притянул к себе несколько тысяч различных судов под звездно–полосатым флагом Шансов на успех у этой обреченной операции под громким названием «Тен–ичи–го» («Стрела, выпущенная из лука») не было! Как и у других попыток Японии оттянуть неизбежный конец. Война проигрывалась безоговорочно! Но камикадзе весом 72 800 тонн был рожден, чтобы сражаться и умереть во имя империи, нанеся максимальный урон неприятелю. Остальное уже не имело смысла!

Экипажу, построенному на верхней палубе, старший помощник командира, капитан 1–го ранга Номура объявил боевой приказ, окончив его словами: «Пусть «Ямато» станет Священным Ветром и уничтожит американских варваров! Пусть этим он прославит свое героическое имя!» Последняя фраза утонула в многотысячном боевом кличе «банзай»! Все были счастливы умереть за родину, а в подобном финале сомневаться не приходилось. И офицеры, и матросы горели желанием как можно подороже продать свои жизни, выручая товарищей на Окинаве. Правда, до острова требовалось еще дойти, а «американские варвары» имели полное господство в воздухе. К 12 часам дня эскадра проделала половину пути. Адмирал Ито был доволен:

— Две утренние вахты прошли, и все в порядке. Не так ли?

Окружавшие адмирала офицеры сдержанно улыбнулись. На мостик подали зеленый чай, допить который не удалось — с запредельной высоты пагодообразных надстроек, оттуда, где находится локаторный пост, срывающимся голосом доложили о приближении большого количества самолетов. В их принадлежности сомневаться не приходилось, ибо воздушное прикрытие в планы японского командования не входило. К последнему выходу «Ямато» у Японии практически не осталось профессиональных пилотов и самолетов для нужд флота Все, что могло летать, использовалось как камикадзе!

Командир «Ямато» Арига отреагировал на крик сигнальщика мгновенно — линкор начал набирать скорость и огласился пронзительными трелями боевой тревоги. Не прошло и семи минут, а соединение, развернувшись в ордер ПВО (эсминцы занимают места вокруг линкора), приготовилось к встрече врага «Яхаги» пошел вперед, расцветив свои мачты флажным сигналом «Отражение воздушной атаки». Ход кораблей возрос до 26 узлов (48 км/ч).

— Два торпедоносца типа «Грумман», 25 градусов с левого борта!

Крик сигнальщика с крыла мостика еще не успел растаять в воздухе, как отчитались наблюдатели с фор–марса.

— Пять самолетов! Десять! Более тридцати!

«Ямато» стал разворачивать свои невероятно огромные башни главного калибра, и стволы их орудий весом 167 тонн каждое поднялись на предельную высоту. Линкор готовился открыть огонь специальными снарядами «Сан-шики», взрыв которых способен разметать строй самолетов, подобно осенней листве. Гул нарастал! Теперь на корабль и его свиту с разных сторон горизонта шли более 120 бомбардировщиков и торпедоносцев. Наконец капитан Арига приказал открыть огонь. Дальше начался ад! Американские самолеты ринулись в первую атаку!

«Ямато» вел стрельбу из 165 (!) стволов зенитной артиллерии, превратившись в жерло огнедышащего вулкана. Невообразимый грохот и треск заглушали утробные, громоподобные залпы орудий главного калибра. Казалось, что прорваться сквозь такую завесу стали и огня не под силу самолетам врага. Но американцы были мужественны и упорны!

Во время очередной атаки адмирал Ито скажет офицерам своего штаба:

— Это самые храбрые и лучшие пилоты врага!

В такой напряженный момент понять адмирала нетрудно. Поверить в другое он не мог!

Однако летчики морской авиации США, не догадываясь о высокой оценке их мастерства, просто делали свою работу — с таким же рвением они топили бы любое другое судно под японским флагом. «Ямато» маневрировал как мог, но при длине корабля без малого в четверть километра избежать 50 (!) выпущенных по нему торпед было невозможно. Через 10 минут три смертоносные сигары проломили бортовую броню огнедышащего морского исполина. В довершение всех бед сразу три бомбы весом более 220 килограммов каждая накрыли кормовую башню главного калибра. Линкор пошел на поворот, и часть его зенитной артиллерии хлестала очередями по волнам, стараясь расстрелять торпеды в воде.

Неподалеку кренился окутанный дымом «Яхаги», и языки пламени играли среди его разбитых надстроек. Крейсер медленно поднял сигнал: «Не могу управляться», — но флагман не отвечал. Еще несколько минут, и вновь попадание — на этот раз две бомбы достигли палубы «Ямато», а затем… наступила тишина. Самолеты исчезли подобно призракам — так же внезапно, как и появились.

Успевшие чуть перевести дыхание моряки через 45 минут вновь подверглись атаке. Авиагруппа добилась очередного успеха—борт гиганта пронзили еще пять торпед! Губительный в таких случаях крен достиг 16 градусов, а скорость упала до 18 узлов. Были затоплены котельные отделения и генераторы, дававшие электрический ток. Надстройки корабля разбиты бомбами и реактивными снарядами. Всюду властвует смерть, и черный, чадящий дым укрывает кровавую картину эпической битвы медленно умирающего корабля. Через 30 минут, примерно в 13 часов 45 минут, началась последняя, третья атака! «Ямато», чей корпус разворотило попаданиями 11 торпед, продолжал содрогаться от ударов 454–килограммовых бомб. Их осколки выкашивали расчеты зенитных автоматов подобно огненному смерчу, и вскоре восполнять потери стало некому.

В низах линкора шла беспрецедентная борьба за живучесть корабля, но море неумол лмо поглощало избиваемый «Ямато». В редких разрывах едкого, чадящего дыма виден пылающий и тонущий «Яхаги». На сей раз американские пилоты не поскупились — легкий крейсер подвергся атаке 40 самолетов и погиб после 7 торпедных попаданий и 12 упавших на его палубу бомб. Конечно, никто не мог сосчитать, сколько бомб упало рядом с японскими кораблями, нанося смертельные повреждения от взрывной волны. Остается удивляться качеству постройки, упорству и самоотверженности экипажа линкора «Ямато», продолжавшего бой! Столь же упорны были и американцы, решившие добить исполинский корабль любой ценой. Атака продолжалась.

— Убейте мамонта, парни! — слышался крик по радио одного из командиров летного звена, и звонкая очередь пулемета хлестала по палубе, убивая и калеча пожарные команды, пытающиеся бороться с огнем. Наконец описывающий гигантскую циркуляцию линкор лишился последних сил. После 2 часов дня прекратилась подача энергии, и крен достиг 23 градусов. Командир отдал приказ приготовиться оставить корабль.

Тех молодых офицеров, которые пытались разделить судьбу «Ямато» и его командира, капитан Арига гнал прочь:

— Вы еще слишком молоды, чтобы умирать! Ваши жизни нужны стране!

Что сказал бы этот офицер, достигни эскадра Окинавы и вступи в бой, теперь останется загадкой навсегда. Все жали друг другу руки, желали удачи, и вдруг, неожиданно для моряков, корабль обвалился, подобно скале! Крен «Ямато» достиг 90 градусов, и сотни людей с криком ужаса скатились в море, калечась и разбиваясь о металлические конструкции поверженного корабля.

Лежавший на борту линкор стал смертельно опасным, и люди торопились отплыть как можно дальше. Дымовая труба с ревом водопада засасывала воду океана внутрь корабля, и эта бездонная пасть втянула в себя около четырех сотен несчастных. При крене в 120 градусов из своих гнезд внутри артиллерийских погребов вывалились снаряды, и невероятной силы взрыв разорвал линкор. Затем последовал еще один, меньшей силы. Гигантское грибообразное облако пламени и дыма поднялось на высоту 6 тысяч метров и было отчетливо видно на острове Кюсю в Кагосиме, на расстоянии 200 километров! Попавшие в этот фантастический гейзер американские самолеты буквально испарились! Но это не могло омрачить полного триумфа—самый мощный и большой линейный корабль мира был уничтожен меньше чем за два с половиной часа!

Эскадра вице–адмирала Ито недосчиталась шести кораблей. Потери в личном составе оказались очень высокими: 3675 офицеров и матросов. Из этого числа только на «Ямато» погибли 2488 человек, 209 человек были ранены, 280 удалось спасти. В свой последний бой линкор уходил с экипажем в 2767 человек (по данным историка Ержи Петрека). Американцы потеряли только 10 самолетов: 4 бомбардировщика, 3 торпедоносца и 3 истребителя. Погибли 4 пилота и 8 членов экипажей. Большая часть этих самолетов неудачно оказалась над «Ямато» в момент взрыва артиллерийских погребов…

Итог печален! Последняя битва Объединенного флота завершилась фиаско. «Стрела, выпущенная из Императорского лука, сломалась, не достигнув цели», — так через несколько лет напишет японский писатель Мицуру Ешида, автор книги «Реквием по линкору». Морские титаны упокоились на дне навеки. Вместе с ними, по верованиям японцев, ушли и боги, так опекавшие их. Можно смело предположить, что именно гибель «Ямато» окончательно надломила волю японцев к сопротивлению. Бесславная смерть символа нации тяжелым бременем легла на сознание многих, кто ратовал в правительстве за войну «до последнего солдата и моряка». Самый действенный инструмент защиты островной нации — флот — остался обескровленным Он не имел горючего, боеприпасов и, самое главное, той уверенности, которая приносит победу. Она растаяла в облаке дыма и огня, унесшем души тех японских моряков, кто вышел в изначально обреченный поход на самом большом артиллерийском корабле мира.

Боясь тяжелых потерь при высадке на японское побережье и желая окончательно сломить противника, через несколько месяцев после национальной катастрофы с «Ямато», 6 и 9 августа, США подвергли японские города Хиросима и Нагасаки бомбардировке ядерным оружием Теперь сопротивление становилось немыслимым* Человечество вступило в ядерную эру! Япония капитулировала в сентябре 1945 года. И хотя время великих кораблей уходило безвозвратно, акт о капитуляции и документы об окончании Второй мировой войны были подписаны на борту американского линейного корабля «Миссури», одного из немногих, кто мог бы хоть что‑то противопоставить легендарным «Мусаси» и «Ямато». Но встреча их не случилась. Так распорядилась история.

Сами японцы грустно шутят, что в мире есть три ненужные вещи: египетские пирамиды, Великая Китайская стена и линкор «Ямато». Но верно и то, что по сей день память об этом великом корабле и его брате «Мусаси» живет в сердцах жителей островного государства. Японцы считают: «Ямато» не просто вышел на неравный бой, — он умер как истинный самурай, сражаясь даже тогда, когда боги от него отвернулись!

В Японии линкор «Ямато» до сих пор остается символом храбрости матросов и офицеров, отдавших свои жизни за родину. В августе 1999 года к месту гибели корабля пришла японо–американская экспедиция на судне «Оушн вояджер». С помощью гидролокатора погибший гигант был обнаружен на глубине 344 метра. «Ямато» лежит на краю подводной скалы. Последний взрыв разорвал корпус линкора на две части, опустившиеся на дно неподалеку друг от друга. По словам участников экспедиции, их всех охватило странное оцепенение, когда они почувствовали, что находятся над братской могилой более трех тысяч японских моряков. Память погибших почтили, бросив в волны букеты цветов и вылив несколько бутылок рисовой водки — саке. Недалеко от легендарного флагмана вице–адмирала Ито лежат и его меньшие побратимы по походу смертников: легкий крейсер «Яхаги» и четыре эсминца.

И наконец, удивителен тот факт, что американцы в тот момент так и не отдавали себе отчет, какой, собственно, корабль они топят. Как и в случае с «Мусаси», пилоты были уверены, что атакуют линкор типа «Нагато». Правда, несколько (!) увеличенный. В горячке и возбуждении боя им было не до этого. Только после войны выяснились истинные характеристики японских мастодонтов и их огневая мощь. Американцы имели такое подавляющее превосходство в воздухе, что с легкостью могли бросить против «Ямато» и его группы и 300–400 самолетов, особо не отвлекаясь от выполнения задачи по захвату Окинавы. Осведомленность летчиков о том, кто под ними, значения не имела, — финал был один. Как выразился адмирал Хелси: «Будь у нас бомбы помощнее, мы утопили бы и Японию!»

Бомба «помощнее» появилась — ядерная. Японские острова на дно не ушли. А вот сотни тысяч погибших мирных граждан, очевидно, по мнению Вашингтона, ускорили конец войны. Как приблизила ее финал и трагическая, но закономерная гибель японских морских богов—самых больших линейных кораблей в истории человечества — «Ямато» и «Мусаси»!

БИБЛИОГРАФИЯ

Арценхо В. Мифы и легенды Российского флота. Олма–Пресс, СПб., Нива, 2000.

Поленов А. Крейсер Аврора. Mj Судостроение, 1987.

Больных А. Морские битвы Первой мировой: Трагедия ошибок. М: ACT, 2000.

Больных А. Морские битвы Первой мировой: На океанских просторах. М. — ACT. 2000.

Больных А. Морские битвы Первой мировой. Схватка гигантов. М: ACT. 2000.

Штенцель А. История войн на море. М.: Изографус, Эксмо–Пресс, 2002.

Ховард Д. — «Дредноуты». М: Терра, 1997.

Первая мировая война на море. Минск: Харвест, ACT, 2001.

Линкоры Второй мировой войны. М.: Яуза, ЭКСМО, 2005.

Крейсера Второй мировой. Mj Яуза, ЭКСМО, 2007.

Линкоры фюрера. Ml: Яуза, ЭКСМО, 2008.

Новиков–Прибой А. С. Цусима. М: Художественная литература, 1988.

Харитановский А. Господа офицеры. Курск, 1994.

Степанов А. Н. Порт–Артур. М: Художественная литература, 1988.

Кремлев С. Русская Америка: Открыть и продать! М: Яуза, 2005.

Кремлев С. Россия и Япония: Стравить! М: Яуза, 2005.

Апальков Ю. Боевые корабли русского флота. 8.1914 г. — 10.1917 г. СПб: Интек.

Питер Ч. Смит. Закат владыки морей. М_- ACT, 2003.

Два конвоя: PQ — 17 и PQ — 18. Перевод с английского А. Больных. M.: ООО «Издательство АСТ», 2004.

Хорикогии Д., Окумия М., Кайдин М. Японская авиация во Второй мировой войне. Перевод с английского А. Больных. М.: ООО «Издательство АСТ», 2009.

Дейтон А. Вторая мировая война: Ошибки, промахи, потери. М.: «Издательство ЭКСМО–Пресс», 2000.

Нимиц Ч., Поттер Э. Война на море 1939–1945 гг. Смоленск, Русич, 1999.

Роббинс К. Черчилль. Ростов–на–Дону, Феникс, 1997.

Семанов С. ,Грибовский В. Последние адмиралы. М.: Издательство ACT, 2002.

Каторин Ю., Волковский Н., Тарнавский В. Уникальная и парадоксальная военная техника. СПб.: Полигон, 2005.

Вильсон Х. «Линкоры в бою 1914–1918 гг».М: Эксмо–Пресс, 2002.

Ханке X. Люди, корабли, океаны. Издательство «Судостроение», 1976.

Пауэлл М. Последний поход «Графа Шпее». М., Центрпо- лиграф, 2006.

Чернер Ю. «Охота за флагманами Гитлера». М: Вече, 2002.

Брикхилл П., Беркер Р. Убийцы кораблей. Затопить Германию! М.: ООО «Издательство АСТ», 2001.

Роскилл С. У. «Флаг святого Георгия». Перевод А. Больных. М.: ООО «Издательство АСТ», 2000.

Журналы «Морская коллекция», «Моделист–конструктор», «Техника — молодежи».

Крейсер «Варяг» у берегов Кореи. 1902 г. Художник А. А. Калантаев

Канонерская лодка «Кореец» в Порт–Артуре. 1901 г. Художник А. А. Калантаев

Раненные русские моряки с "Варяга" на паровом катере французского крейсера "Паскаль"

Герои «Варяга» во главе с командиром крейсера В.Ф. Рудневым в Одессе. 6 апреля 1904 г.

Адмирал Макаров спускается в кессон на борту броненосца «Цесаревич» для осмотра пробоины

Гибель контр-адмирала В.К. Витгефта. Иллюстрация из французской газеты «Le petit journal»

Эскадренный броненосец «Цесаревич». Художник А. А. Калантаев

Вице–адмирал С. О. Макаров и художник–баталист В. В. Верещагин в каюте броненосца «Петропавловск» в 1904 году. Художник Е.И. Столица

Корабль Его Величества «Дредноут»

Реформатор Королевского флота Великобритании и идейный вдохновитель создания «дредноута» адмирал Джон Арбутнот Фишер. Неизвестный художник

Гросс–адмирал Альфред фон Тирпиц — соратник императора Вильгельма и главный оппонент адмирала Д.А. Фишера

Британский линкор «Вэлиант»

Линейный крейсер «Гебен»

Интерьеры «Нормандии»

Интерьеры «Нормандии»

Пассажирский лайнер «Нормандия»

Горящая «Нормандия» в порту Нью–Йорка

Британский лайнер «Куин Мэри»

«Куин Мэри 2» встречается с «Куин Мэри»

Линкор «Принс оф Уэлс»

Линкор «Тирпиц» в огне

Линкор «Бисмарк»

Гибель линкора «Бисмарк»

Адмирал флота X. Того

Адмирал Того на мостике крейсера «Микаса» в начале Цусимского сражения 27 мая 1905 г.

Японский линейный корабль «Ямато»

Content

Морские титаны
Калантаев Александр Александрович

КРЕЙСЕР «ВАРЯГ»

ПРОРЫВ В БЕССМЕРТИЕ

БРОНЕНОСЕЦ «ЦЕСАРЕВИЧ»

ЧЕРЕЗ ВОЙНЫ И РЕВОЛЮЦИИ

ЛИНКОР «ДРЕДНОУТ»

КЛЮЧ К БЕЗРАЗДЕЛЬНОМУ ГОСПОДСТВУ

КРЕЙСЕР «ГЕБЕН»

ГРОЗНЫЙ СОКРУШИТЕЛЬ ИМПЕРИЙ

ЛАЙНЕР «НОРМАНДИЯ»

Роскошь плавучего Версаля

ЛАЙНЕР «КУИН МЭРИ» И ДРУГИЕ

ЧЕРНЫЕ КОРОЛЕВЫ КУНАРДА

ЛИНКОР «БИСМАРК»

КРАХ ОКЕАНСКОЙ СТРАТЕГИИ

ЛИНКОРЫ «ЯМАТО» И «МУСАСИ»

ГИБЕЛЬ МОРСКИХ БОГОВ

БИБЛИОГРАФИЯ