Амброз Бирс

Тела мертвецов

Перевод С. Старосельского

От переводчика

Цикл из шести небольших рассказов мастера ужасов и готической прозы Амброза Бирса (1842 — ок. 1914) «Тела мертвецов» был впервые опубликован во втором, дополненном издании его знаменитого сборника «Сan Such Things Be?» (Washington, 1903). Как и ряд включенных в эту книгу историй о призраках и «таинственных исчезновениях» — трудами различных переводчиков уже появившихся на русском языке — цикл был приписан здесь некоему неведомому и неназванному автору. Однако, в отличие от прочих «необычайных повествований» данного «автора», «Тела мертвецов» Бирс позднее не переиздавал и не включил цикл в двенадцати-томное собрание своих произведений, вышедшее в 1909–1912 гг.

Цикл, насколько нам известно, впервые переводится на русский язык. В публикацию включено также общее предисловие Бирса ко всем трем циклам «необычайных повествований» из сборника 1903 года — «Несколько домов с привидениями», «Тела мертвецов» и «Таинственные исчезновения».

Переводчик разрешает любые перепечатки данной публикации при условии сохранения текста в неизменности и указания имени переводчика.

С. Старосельский

Находясь в довольно странных отношениях с автором приведенных ниже необычайных повествований, я вынужден просить читателей не обращать внимания на отсутствие каких-либо объяснений тех обстоятельств, при которых его заметки оказались в моем владении. К тому же, я крайне мало знаю о нем и не возьмусь судить, был ли сам автор убежден в правдивости рассказанных им историй. Безусловно следует указать, что некоторые расследования, каковые я счел нужным предпринять, отнюдь не во всех случаях подтвердили истинность его высказываний. И все-таки стиль этих повествований, равно далекий от искусственности и искусства, почти нарочито прямой и бесхитростный, кажется едва ли совместимым с изворотливостью сугубо литературного вымысла. Это манера письма человека, интересующегося скорее плодами своих исследований, нежели цветами выразительности. Переписывая заметки автора и придавая им некую упорядоченность (а тем самым способствуя их претензиям на значимость), я тщательно избегал тех небольших узоров красноречия, какими при желании мог бы их украсить, что явилось бы предприятием не только неуместным, хотя и не лишенным приятности, но создало бы между мною и трудом автора отношения несколько более тесные, чем мне хотелось бы и чем я готов признать.

А. Б.

Тело бабки Магон

Милях в десяти к юго-востоку от Уайтсбурга в штате Кентукки, в небольшом «заливе» Камберлендских гор много лет обитала престарелая женщина по имени не то Сара, не то Мэри Магон. Ее дом, сложенный из бревен и насчитывавший всего две комнаты, находился в полутора милях от ближайшего жилья, в самой дикой части «залива», и был полностью окружен лесом; лишь с одной стороны имелось маленькое поле или «полоска» земли примерно в половину акра, служившая старухе огородом. Как она сводила концы с концами, никто точно сказать не мог. Поговаривали, что старуха — изрядная скряга и припрятала где-то немало деньжат. Во время редких посещений деревенской лавки, что правда, она платила за свои скудные покупки без всяких разговоров. Многие невежественные соседи считали ее ведьмой либо, по крайней мере, верили, что она обладала какими-то сверхъестественными способностями. В ноябре 1881 года она умерла. К счастью, случившийся поблизости охотник нашел тело еще теплым; охотник запер дверь хижины и сообщил о смерти старухи в соседний поселок.

Несколько человек, проживавших неподалеку, тут же отправились в хижину, чтобы подготовить тело к похоронам. Другие должны были приехать на следующий день с гробом и прочими необходимыми вещами. В числе первых был преподобный Элиас Атней, методистский пастор из Уайтсбурга, который гостил у родственников в округе. На следующий день ему предстояло провести церемонию похорон. Мистер Атней был хорошо известен в Уайтсбурге и всей окружающей местности как добрый и благочестивый человек хорошего происхождения и воспитания. Он состоял в близком родстве с Маршаллами и несколькими другими видными семействами. Именно благодаря ему стали известны излагаемые далее подробности; его рассказ подтверждается письменными показаниями свидетелей — местных жителей Джона Хершоу, Уильяма Ч. Райтмана и Катарины Доуб.

Итак, тело «бабки» Магон поместили на широкую доску, что опиралась на сиденья двух стульев, поставленных в дальнем конце главной комнаты, напротив камина. Четверо упомянутых выше людей исполняли роль «стражей», то есть, согласно местному обычаю, свершали надгробное бдение. Разведенный в камине огонь бросал вокруг яркие отблески; остальная часть комнаты была погружена в полумрак. Стражи сидели у огня и тихо переговаривались, как вдруг шум, исходивший от трупа, заставил всех обернуться. Из черных теней, окружавших останки, недвижно глядели на них два сверкающих глаза. Не успели они с тревожными возгласами вскочить на ноги, как на труп запрыгнул большой черный кот и вцепился зубами в покрывавшее лицо полотно. В тот же миг правая рука покойницы рывком приподнялась, схватила кота и швырнула его в стену; ударившись о бревна, кот упал на пол, затем диким прыжком метнулся из открытого окна в ночную темь и более не показывался.

Охваченные несказанным ужасом стражи на некоторое время застыли, не произнося ни слова; но в конце концов смелость вернулась к ним и они приблизились к телу. Покрывало сползло на пол; на щеке мертвой были ужасные раны от когтей; окоченевшая правая рука свисала вниз. Тело казалось безжизненным. Стражи принялись растирать лоб, запавшие щеки и шею старухи, перенесли тело покойницы поближе к огню и трудились над ним много часов кряду, но все было напрасно. Похороны, тем не менее, отложили — и лишь на четвертый день, когда появились безошибочные признаки тления, злосчастная бабка Магон была наконец погребена.

— Понятно… Видать, в сумраке вы обманулись, — сказал пастору джентльмен, которому тот поведал о происшедшем. — Кот внезапно испугался, вслепую кинулся на стену и задел руку умершей.

— Нет, — отвечал священнослужитель. — В пальцах правой руки с длинными отросшими ногтями был зажат порядочный клок черной шерсти.

Беспокойный сон

Джон Хоскин, житель Сан-Франциско, преданно любил свою красавицу-жену. Весной 1871 г. миссис Хоскин отправилась на восток навестить родственников в Спрингфилде, штат Иллинойс, где спустя неделю после приезда неожиданно скончалась — если верить врачу, от какого-то сердечного заболевания. Мистера Хоскина незамедлительно известили телеграммой о потере, и он распорядился отправить тело жены в Сан-Франциско. По прибытии металлический гроб с останками миссис Хоскин был открыт. Тело лежало на правом боку, правая рука была подложена под щеку, левая рука покоилась на груди. Поза казалась совершенно естественной и усопшая напоминала спящего ребенка. В письме к отцу жены, мистеру Мартину Л. Уайтни из Спрингфилда, мистер Хоскин с благодарностью отозвался о заботливости тестя, постаравшегося так уложить тело, что вид покойницы смягчал горечь смертной утраты. К своему удивлению, он узнал от тестя, что никто и не думал ни о чем подобном. Тело уложили в гроб самым обычным образом, на спину, а руки умершей были вытянуты вдоль туловища. Надгробие еще не было готово, и гроб покамест разместили во временном склепе кладбища Лорел-Хилл.

Хоскин был до крайности встревожен своим открытием и не сразу осознал, что удобная и естественная поза покойной и мирное выражение ее лица исключали всякую мысль о летаргическом сне, пробуждении в гробу и медленной смерти от удушья. Жену, настаивал он, погубила некомпетентность врача и необдуманная поспешность. Движимый этими чувствами, он вновь написал мистеру Уайтни, выразив в горячих словах свой ужас и горе. Несколько дней спустя кто-то предположил, что гроб могли открыть по пути в надежде поживиться драгоценностями, так как перемена позы представлялась невозможной в тесном пространстве металлического ящика — и гроб было решено вскрыть снова.

Крышку сняли, и глазам предстал новый ужас: тело лежало на левом боку. Покойница словно вся сжалась; положение тела заставило бы страдать живого человека. Лицо умершей искажала гримаса боли. Ее пальцы по-прежнему украшали дорогие перстни.

В порыве эмоций, к которому примешивалось теперь острое, пусть и ошибочное, раскаяние, мистер Хоскин лишился рассудка. Он умер много лет спустя в приюте для душевнобольных в Стоктоне.

Загадку решено было прояснить. Вызвали доктора. Он осмотрел тело умершей женщины, заявил, что признаки жизни явно отсутствуют, и велел в третий и последний раз закрыть гроб. И действительно, признаки жизни «явно отсутствовали», ибо труп забальзамировали еще в Спрингфилде.

Тайна Чарльза Фаркуарсона

В одну летнюю ночь 1843 года Уильям Хейнер Гордон из Филадельфии лежал в постели, читая при свете свечи «Путешественника» Голдсмита[1]. Было около одиннадцати вечера. Спальня находилась на третьем этаже дома; два ее окна выходили на Каштановую улицу. Балкона в комнате не имелось, и ниже, под окнами, располагались лишь другие окна, прорезанные в гладкой и ровной кирпичной стене.

Ощутив сонливость, Гордон отложил книгу, задул свечу и приготовился отойти ко сну. Минуту спустя (как рассказывал он впоследствии) Гордон вспомнил, что забыл положить на прикроватный столик часы. В темноте он встал, намереваясь достать часы из кармана жилета, который повесил на стул в противоположном углу комнаты, у одного из окон. Когда Гордон пересекал комнату, его нога зацепилась за какой-то громоздкий предмет и он растянулся на полу. Он поднялся, чиркнул спичкой и зажег свечу. Посреди комнаты лежал труп.

Гордон был не робкого десятка, что и доказал позднее, пав смертью храбрых при штурме вражеского укрепления в Чапультепеке[2], но неожиданное появление мужского трупа там, где за миг до этого, как он считал, не было ровным счетом ничего, оказалось слишком сильным испытанием для его нервов. Гордон громко вскрикнул. Анри Гранье, занимавший соседнюю комнату, еще не ложился; он тотчас бросился к двери Гордона и попытался войти.

Дверь была заперта, а Гордону от волнения никак не удавалось ее отпереть, и Гранье пришлось вломиться внутрь.

Гордона арестовали. Началось расследование, не выявившее, за исключением рассказанного, никаких новых фактов. Несмотря на все старания полиции и прессы, личность покойного так и не удалось установить. Доктора, выступившие свидетелями на коронерском дознании, сошлись на том, что смерть наступила за несколько часов до обнаружения тела, однако ни один из них не мог назвать ее причину. Все органы оказались в здоровом состоянии, на теле не было никаких кровоподтеков, ран или признаков отравления.

Прошло то ли восемь, то ли десять месяцев, и Гордон получил письмо от Чарльза Ричера, давно жившего в Бомбее. В письме, среди прочего, говорилось среди прочего об умершем в указанном городе Чарльзе Фаркуарсоне, с которым Гордон и Ричер были дружны в детстве. К письму был приложен дагерротип усопшего, найденный среди его вещей. И если живой человек может хоть сколько-нибудь походить на мертвого, фотографический портрет в точности изображал лицо таинственного трупа, обнаруженного в спальне Гордона. Со странным чувством Гордон отметил, что смерть Фаркуарсона, учитывая разницу во времени, произошла как раз в ночь достопамятного приключения. Он засел за письмо к Ричеру, расспрашивая друга о подробностях, особенно же касавшихся похорон Фаркуарсона.

— Видишь ли, он сделался парсом, — написал в ответ Ричер, — и поэтому его голое тело отнесли на площадку Башни молчания, как поступают с телами всех добропорядочных парсов. Я видел, как стервятники дрались над телами и вволю насыщались останками Фаркуарсона.

Под каким-то предлогом Гордон и его друзья добились разрешения вскрыть могилу покойного. Гроб, по всей видимости, никто не потревожил. Они сняли крышку. Саван чуть заплесневел.

В гробу не было ни тела, ни малейших следов последнего.

Ушедший навеки

Утром 14 августа 1872 года Джордж Д. Рейд, молодой человек двадцати одного года от роду, проживавший в городке Ксения штата Огайо, замертво рухнул на пол в столовой отцовского дома. Вся его семья — отец, мать, две сестры и двоюродный брат, мальчик пятнадцати лет — сидела в это время за завтраком. Джордж вошел в комнату, но вместо того, чтобы занять свое обычное место у двери, откуда он появился, молодой человек обогнул стул и, пошатываясь, направился к окну — с какой целью, никто не ведает. Едва он сделал несколько шагов от стола, как тяжело упал на пол и перестал дышать. Тело перенесли в спальню. Все попытки убитой горем семьи вернуть умершего к жизни оказались тщетными.

Тело оставили на кровати со сложенными руками и прикрытым лицом.

Тем временем мальчика срочно послали за доктором, который прибыл через двадцать минут после наступления смерти. Позднее врач припомнил одно необычное обстоятельство: плачущие родственники — отец, мать и две сестры — столпились в комнате, куда выходила единственная дверь спальни; сама эта дверь была закрыта. Отец покойного сейчас же открыл дверь и доктор вошел, заметив с порога одежду мертвеца, валявшуюся кучей на полу. Он также разглядел под наброшенной простыней очертания тела; можно было ясно различить профиль умершего, который вырисовывался резко и четко, как всегда бывает с покойниками. Доктор приблизился и приподнял простыню. Под ней ничего не было. Он откинул простыню. Пусто.

Семья умершего последовала за доктором в спальню. Столкнувшись с поразительным открытием — если это можно так назвать — домашние переглянулись, растерянно поглядели на врача, на пустую кровать. Они лишились дара речи и даже забыли о слезах. Миг спустя трем дамам понадобилась медицинская помощь.

Отец покойного держался немногим лучше; он остолбенел и лишь что-то невнятно бормотал, окидывая спальню бессмысленным взором идиота.

Приведя дам в чувство, доктор подошел к единственному в комнате окну, выходившему в сад. Оно было заперто изнутри на обычный оконный шпингалет, прикрепленный к нижней планке верхней рамы и соединявший ее таким образом с нижней.

Дознание не проводилось, поскольку тела не было. Доктор и многие другие, заинтересовавшись странным случаем, с большим тщанием рассмотрели все подробности происшедшего, но не сумели выдвинуть какие-либо заключения. Джордж Рейд скончался и навеки ушел, и это все, что известно по сей день.

Морозная ночь

Первый день сражения при Стоун-Ривер[3] завершился разгромом федеральной армии, которая, не считая крайнего левого фланга, была сметена со всех исходных позиций. Усталые солдаты лежали за насыпью железной дороги, куда ранее отступили; в последние часы битвы эта насыпь служила им бруствером для отражения упорных атак противника. Местность за насыпью была открытой и каменистой. Повсюду высились громадные валуны, а между ними лежали мертвые солдаты-федералы, собранные здесь, чтобы освободить место для живых. Поле перед насыпью густо усеивали тела погибших солдат обеих армий, но их никто не убирал.

Среди убитых лежал меж валунами один мертвец, федеральный сержант, чье имя, похоже, никто не знал. Пуля угодила ему точно в середину лба. Один из наших хирургов — из праздного любопытства либо желая позабавить группу офицеров в час затишья (всем нам хотелось на что-то отвлечься) погрузил в рану свой щуп, и тот прошел насквозь через всю голову. Тело лежало на спине, с задранным подбородком и вытянутыми конечностями, окоченевшее и твердое, как сталь; бледное лицо, борода и волосы были покрыты инеем. Какая-то христианская душа набросила на умершего одеяло; но когда ночью резко похолодало, товарищ автора стащил с трупа одеяло и мы улеглись, накрывшись им сами.

Все лежали неподвижно и молча; расхаживали взад и вперед лишь солдаты в пикетах, выдвинутых далеко за насыпь. Любые разговоры были запрещены; попытка развести костер или хотя бы чиркнуть спичкой и разжечь трубку была бы воспринята как тяжкое преступление. Кони, бьющие копытами, стонущие раненые — все и вся, что могло производить шум, отправили в тыл. Ничто не нарушало тишину. Те, кому холод не давал заснуть, лежали вповалку на земле, дрожа, или сидели, обхватив себя руками, но не издавали ни звука. Каждый из нас потерял друзей, и все ждали на следующий день собственной гибели. Об этом стоит упомянуть: невозможно представить, что в мрачные часы той долгой ночи кому-нибудь взбрело на ум сыграть с нами отвратительную шутку.

На рассвете небо оставалось ясным.

— Теплый будет денек, — прошептал товарищ автора, поднимаясь на ноги в сереющем свете. — Нужно вернуть бедолаге его одеяло.

Труп сержанта лежал на прежнем месте, в двух ярдах от нас. Но поза была теперь иная. Тело лежало на правом боку, колени были подтянуты почти к самой груди, кисти рук — глубоко просунуты между бортами мундира. Воротник был поднят и закрывал уши. Голова ушла в поднятые плечи, подбородок упирался в грудь. Все говорило о том, что этот человек страдал от жестокого холода. Если бы не упомянутая ранее дыра от пули, мы решили бы, что сержант замерз до смерти.

Раб привычки

Дело было в Хоули-Баре, рудничном лагере близ Вирджиния-Сити в Монтане. Как-то раз игрок по имени Генри Грэхем, прозванный «Серым Хэнком», повстречался со старателем Дрейфусом.

Минувшим вечером они крупно повздорили за карточным столом, и теперь Грэхем пригласил Дрейфуса в салун и обещал поставить выпивку. Невезучий старатель принял это как извинение и с радостью согласился. Они расположились у стойки, и только Дрейфус поднес стакан к губам, как Грэхем хладнокровно застрелил его.

Случилось это в 1865 году. Спустя час после убийства Грэхем очутился в руках линчевателей. Тем же вечером, на закате, после справедливого, хотя и неофициального суда, он был повешен на ветке дерева, которое росло на небольшом холме и было видно всему лагерю. Сперва Грэхема собирались «вздернуть», как обыкновенно принято. Для этого через ветку была переброшена длинная веревка; дюжина пар рук готова была тянуть за веревку — но по неизвестной причине от первоначального плана отказались. Свободный конец веревки крепко привязали к кусту, а жертву заставили вскарабкаться на спину лошади. Удар кнута — и лошадь поскакала прочь, оставив Грэхема болтаться на дереве. Когда труп повис без движения, расстояние от земли до подошв сапог Грэхема составило примерно восемнадцать дюймов.

Тело пребывало в подвешенном состоянии ровно полчаса. К тому моменту, когда «судья» велел снять тело, толпа в большинстве своем еще не успела разойтись. Веревку отвязали от куста; два человека стояли наготове. Как только ноги Грэхема прочно уперлись в землю, они разом отпустили веревку — без сомнения, считая, что стоявшие вокруг подхватят тело и не дадут ему упасть. Однако труп мигом ринулся прямо в толпу, таща за собой веревку. Голова моталась из стороны в сторону, глаза вылезли из орбит, язык свисал изо рта, на посиневшем лице выделялись губы, покрытые пузырящейся кровавой пеной. Толпа разбежалась с воплями ужаса; люди мчались куда глаза глядят, спотыкались, падали друг на друга и изрыгали проклятия. Среди них, давя упавших и натыкаясь на остальных, гарцевал мертвец. При каждом шаге он поднимал ноги так высоко, что колени стукались о грудь. Язык вываливался у него изо рта, как у бешеной собаки, клочья пены летели с раздутых губ. Сумерки сгущались, и тем ужасней выглядел мертвец; люди бежали, не отваживаясь оглянуться.

От стоявших поодаль отделилась высокая фигура и быстрыми шагами приблизилась к сердцу этого хаоса. Все с невольным уважением расступались перед пришельцем. То был доктор Арнольд Шпиер, который вместе с двумя другими врачами только что установил факт смерти казненного и уже намеревался вернуться в лагерь. Он подходил к мертвецу все ближе, уклоняясь от ставших несколько менее быстрыми и судорожными движений конечностей последнего. Словно клещами, доктор сжал руками труп. Видя это, с десяток старателей набрались смелости и с криками вцепились в свободный конец веревки, которая все еще свисала с дерева.

Затем они бросились с веревкой к кусту, чтобы закончить работу, но тут почувствовали, что веревка свободно тянется за ними по земле: доктор срезал петлю с шеи убийцы. В мгновение ока труп лежал на спине со сложенными на груди руками и лицом, поднятым к мерцающим звездам, лежал в недвижном спокойствии, подобающем смерти. Повешение удалось на славу — шея была сломана.

— Мертвецы — настоящие рабы привычек, — заметил доктор Арнольд Шпиер. — Труп, поставленный на ноги, будет ходить и бегать, но останется неподвижен, если его уложить на спину.

Примечания

1

Речь идет о философской поэме «Путешественник, или Картина общества» (1764) ирландского писателя, поэта и драматурга Оливера Голдсмита (1728–1774) (Здесь и далее прим. перев.).

2

Место битвы (12–13 сентября 1847 г.) за одноименную крепость между американскими и мексиканскими силами во время Мексиканской войны.

3

Одна из важнейших и самых кровопролитных битв Гражданской войны в США, продолжавшаяся с 31 декабря 1862 по 2 января 1863 г.

Content

Амброз Бирс
Тела мертвецов

От переводчика

Тело бабки Магон

Беспокойный сон

Тайна Чарльза Фаркуарсона

Ушедший навеки

Морозная ночь

Раб привычки

Примечания