Афлатуни Сухбат

Бульбуль

Сухбат Афлатуни

Бульбуль

Он родился на базаре.

Это не совсем точно.

Родился он в роддоме, что в двух остановках от базара.

Отец его был торговцем глиняными свистульками.

Схватки начались к обеду. Отец просил жену потерпеть, пока он распродаст хотя бы половину. А пока посиди тут. Да, вот тут, за прилавком.

Мать сидела за прилавком, вздыхала и тем самым привлекала к себе внимание. Расчет оказался верным. Глиняных воробьев разобрали быстро.

Отец все рассчитывал верно.

Ближе к вечеру он усадил жену на тележку, сам впрягся в нее и побежал в роддом. Телега прыгала на кочках. Отец зажал в губах глиняную рыбу, издававшую милицейский свист, и бежал, разгоняя им встречных.

Так, свистя, он и ворвался в роддом. Там его остановили, забрали у него жену. Отец посидел на роддомовской скамейке, освежился из крашенного серебрянкой фонтана и побежал обратно на базар. За пределами базара он чувствовал себя неуютно. Это же свойство перейдет к сыну, который как раз в это время вылез на свет. Не на самом базаре, как он будет рассказывать, а в двух автобусных остановках.

Впрочем, что такое две остановки по сравнению с необъятностью базара? Это только по карте у базара, были границы, обведенные тушью. А в жизни он выплескивался на соседние улицы, где на ступенях или складных стульях сидели люди и продавали все, что могло иметь цену. Хоть какую-то. Подходи покупай.

Цену на базаре имело все. Все, кроме отбросов, которые выносили к южным воротам и сваливали в огромные ржавые баки и рядом. Но и отбросы имели цену. К ним подбирались нищие, отгоняли птиц и вели споры, кому что брать.

Лавка отца находилась возле восточных ворот, он был последним продавцом свистулек. В старые времена их было много, теперь по глине работал он один. По звучащей глине. По молчащей работали гончары, делали тарелки, кувшины. Но и гончаров становилось меньше.

Узнав о рождении сына, отец так обрадовался, что даже ошибся, подсчитывая выручку. И решил назвать сына Базарбаем, Повелителем базара. Походил по лавке, вспомнил, что так уже звали по соседству среднего сына Салима-гончара. Когда я буду звать моего Базарбая, гончар подумает, что зову его Базарбая, пойдет путаница… А базар любит порядок.

Попив чай, он назначил сыну другое имя, еще лучше.

Бульбуль. Соловей. А? Как вам, а?

Такого имени не то что на базаре, даже за пределами базара ни у кого нет. Хотя в тоги, что было за пределами базара, отец разбирался плохо. И свистульки с таким именем продавать легче будет. Как у Соловья свистульку не купить?

И Бульбуль стал расти на базаре. Дом он помнил плохо. Дом был недалеко, у восточных ворот, маленький, тихий, с виноградником. Весной отец белил лозу известью. Настоящим домом Бульбуля был базар, первыми игрушками — глиняные свистульки. И первой его музыкой.

Сам базар был музыкой. Пели торговцы, нахваливая свой товар. Пели нищие возле северных, западных, восточных и южных ворот. Пели мухи и осы над прилавками. Пели перепелки в плетеных клетках и дикие горлянки — на стенах и крышах. Пело солнце, пробиваясь сквозь навесы.

Но лучше всего пели глиняные свистульки, его первые игрушки.

И еще пела глина, любовь к которой он унаследовал от отца. С трех лет он лепил маленьких птиц, рыб и собак. Вначале показали сестры, как делать, потом сам начал, из приарычной глины.

«Буль! Буль!» — пел арык.

«Бульбуль!» — звал его отец. Бульбуль поворачивал обритую голову с чубчи-ком. Так стригли всех детей на базаре.

В четыре года он лишился матери. Похороны поразили его своей красотой.

На следующий день он вылепил из глины маленькую мать и погребальные носилки. И долго играл с ними. Потом похоронил глиняную мать возле арыка, где росла мята.

Базар не заметил этого вторжения смерти и пел по-старому. В рядах зеленщиков пахло сыростью. У восточных ворот сидели торговцы старой книгой, пили чай и отодвигали самые ветхие рукописи от солнца. Это были ученые люди в калошах, парчовых тюбетейках и толстых очках. Парикмахер Уриэль брил клиента перед засиженньш мухами зеркалом. Из грузовика выгружали капусту. В зеленоватых лужах валялись пьяные.

Бульбуль лепил фигурки зеленщиков, торговцев книг, Уриэля и грузовик с капустой. Пьяных он не лепил, он их немного боялся.

Когда лепил, начинал петь. Его голос привлекал внимание покупателей, они задерживались и покачивали головами. Его пение вплеталось в пение базара, гул насекомых, стук топора из мясных рядов и лязг ножниц из зеркальной комнаты Уриэля.

В шесть лет ему сделали обрезание, он кричал так, что, казалось, весь базар должен был слышать. На следующий день начал лепить птиц и животных с мальчуковым отростком, обрезанным, как у него самого. Получалось похоже. Отец побранил его. И пошел показывать гончару, потом встретил знакомого мясника… К вечеру весь базар говорил о тоги, какой способный у свистульщика сынок растет. Надежная смена отцу.

Наступила весна, фруктовые ряды заалели клубникой. Бульбуль лепил из глины, пел, дрался с Базарбаем, сыном гончара, снова пел.

Так он дорос до школы.

Школа находилась в одной остановке от базара и была русской. Там уже учились братья и сестры. Уриэль постриг его перед школой, ущипнул за щеку и обрызгал своим жгучим одеколоном.

После базара школа показалась Бульбулю серой и страшной. Он затаился.

Если б жива была мать, он пожаловался бы ей. А так приходилось жаловаться отцовской глине.

Звук у свистулек сделался слабым и печальным. Отец не мог понять, в чем дело, пока кто-то из старших не донес ему о поведении его любимца. Отец запретил ему жаловаться глине, а сам стал подумывать о новой жене для себя и матери для Бульбуля. Но так и не надумал.

Весной из школы пожаловал русский учитель пения.

У учителя были торчащие уши и очки в золотой оправе.

Вначале учитель зашел в мясной ряд и купил кило баранины, следя, чтобы не накидали костей. Важно поторговавшись, купил мокрый пучок лука и два пучка длинной редиски. Заглянул к лепешечникам, пошевелил носом.

Наконец, дошел до продавца свистулек.

«У вашего мальчика огромный талант, — говорил он, вертя в пальцах глиняного ослика. — Уникальный голос. Робертино Лорети. Her, лучше. Надо отдать в музыкальную школу».

Положил ослика обратно на прилавок и ушел.

Стояли жаркие дни.

Все воскресенье отец посылал Бульбуля то по одному, то по другому делу. И все торопил его: давай, давай! Набегавшись под солнцем, Бульбуль вернулся, потный и пыльный. Пить хотелось.

«На!» — отец поднес кувшин.

Бульбуль жадно стал глотать.

Остановился.

«Холодная, отец!»

«Пей, не болтай».

Бульбуль сделал еще пару глотков.

«Очень холодная! Лед!»

«Пей, сынок», — отец прижал кувшин к подбородку.

«Буль! Буль!» — вода вливалась в Бульбуля, обжигая горло.

Незадолго до этого она была льдом, ради которого отец специально ходил к мороженщику.

Месяц Бульбуль пролежал дома под старыми одеялами. Врача звать отец не стал, лечил сам.

Через месяц Бульбуль стал поправляться.

Учитель пения больше не появлялся.

Отец никогда не ошибался.

Если из одного корня вырастают две лозы, одну срезают. Иначе плоды у обеих будут мелкими.

Бульбуль рос сильным и ловким. Быстро бегал, помогал по торговле, из школы таскал пятерки. Все лучше лепил из глины. Но голос после болезни стал сиплым. Как у старика.

Зато свистульки, которые лепил Бульбуль, свистели как настоящие соловьи. Вскоре он лепил уже все то, что лепил отец. И даже лучше.

И тогда начали ломать базар.

Есть поговорка: базары и мазары трогать нельзя.

Мазары власть почти не трогала. Мертвые в ее планах построения светлого и правильного будущего не занимали никакого места. Исключение делалось только для тех мертвецов, кто за это будущее пожертвовал своей героической жизнью. Но большинство умирали скромно и несознательно, как мать Бульбуля. Или как его дед, который знал арабский и персидский, но газет не читал — и потому считался неграмотным. Им не полагался ни монумент, ни вечный огонь, к ним не водили и не заставляли стоять под палящим солнцем пионеров. Их хоронили на тенистом уютном кладбище, напоминавшем своей скученностью базар. Только без шума и пения.

Власть все это не трогала. Только если на мазаре была могила святого, тут она наводила свой порядок, чтобы не ходили и не поклонялись. А на обычные мазары махнула рукой. Все равно скоро коммунизм.

А вот базар власть еще как трогала. Отец помнил времена, когда базар был в два раза больше. А его отец, ставший при советской власти неграмотным стариком, застал времена, когда базар был огромным, до самого горизонта. И по базару можно было бродить целый день. Устанешь — зайди в чайхану. Обычную или черную, где намывали мак и восторженными голосами читали стихи. А возле восточных ворот, находившихся гораздо дальше нынешних, стоял минарет, с которого время от времени сбрасывали блудниц. Этот минарет и разрушили в первую очередь. Народ на базаре еще долго обсуждал, откуда теперь сбрасывать блудниц и что вообще с ними делать.

А потом, это уже помнил отец, базар стали теснить со всех сторон: и с севера, и с запада, и с юга. Разрушали лавки, прорубали широкие улицы, строили на них электрифицированные дома в два и даже три этажа. И главное, магазины. В магазинах все нарочно продавали подешевле, шайтаны, чтобы еще сильнее досадить базару.

Базар кряхтел, но не сдавался. А как только спадал натиск, понемногу расширялся, затопляя собой новые улицы и крытые шифером автобусные остановки…

Но на этот раз все было хуже. Базар не просто решили еще раз уплотнить.

Его собрались реконструировать.

Всех из него выгнали, а кто прятался, вытащили милицией. Потом, подняв до неба пыль, разрушили все лавки. «До основанья», как пелось тогда в их любимой песне.

Базар теперь жался на пустыре возле южных ворот, где раньше была свалка. Места не хватало, многие закрылись и ушли. Отец с помощью Бульбуля распродал последние свистульки и тоже закрылся.

Отец сидел дома и бессмысленно мял глину. Начинал лепить что-то и снова сминал. Без базара он чувствовал себя мертвым.

Дети выросли и разошлись по миру. Никого в лавке не смог удержать. А теперь и лавки нет, одна пыль. Начались бессонницы, разные мысли.

С виноградника на отца сыпались муравьи.

Одна надежда — Бульбуль.

Бульбуль заканчивал седымой класс, записался в изостудию. Ходил с блокнотом, прищуривался. Зарисовывал базар, потом стройку, добиваясь сходства.

«Буль… Буль…» — хлюпала глина в руках отца.

Отец не верил, что его торговля возродится. Базары и мазары трогать нельзя, правильно говорят.

А еще говорят, у беды две головы. Вскоре показалась и вторая.

Бульбуль делал зарисовку стройки на базаре, когда на него сверху, с лесов, попадали кирпичи.

Прибежали соседи, отец вышел. Сказали, что Бульбуля уже увезли.

Отец достал из-под ковра деньги и пошел в больницу.

Вечером вернулся, достал из-под ковра еще денег. Написал записку, захватил узелок с вещами сына и снова ушел.

В больнице его стали выгонять. Он молча засовывал в карманы их халатов деньги. Так он дошел до реанимации.

Подойдя к койке с Бульбулем, развернул узелок и стал переодеваться. Натянул на себя брюки Бульбуля. Потом рубашку Бульбуля, она пришлась почти впору, даже пуговицы смог застегнуть. Осторожно подвинул Бульбуля и лег рядом.

Отец никогда не ошибался.

Тот, кто всю жизнь провел на базаре, сумеет обмануть и покупателя смерти.

Голова у Бульбуля была забинтована. Отец тоже накрыл лицо платком. Потом сложил руки на животе, прижался к Бульбулю. Сказал:

«Я — Бульбуль», — и заснул.

Когда под утро с лица сняли платок, оно было неподвижным и уже остывшим.

Бульбуль, несмотря на заключение врачей, выжил и поправился.

Базар власть перестроила, торжественно открыла и похвалила себя в газетах.

Это был уже новый, чужой базар. На нем было просторно, между рядами можно хоть танцевать. Сверху огромные навесы. На входе была выложенная мелкими квадратиками картина, прославлявшая дары природы. Бульбуль уже знал, что это называется мозаикой.

Посреди базара соорудили фонтан с фигурами. Три женщины с блудливы-ми лицами держали птиц, яблоки и цветы. Чуть пониже женщин били струи.

Народ на базаре поменялся. Меньше стало мест, меньше продавцов. Исчезли книготорговцы, гончары. Дороже стал товар, больше развелось перекупщиков. Бульбулю тоже места не нашлось. Его помнили и помнили его отца, но говорили прямо: «Извини, самим негде». Он уже ходил к Тому времени без бинтов.

Он и сам чувствовал себя неуютно. Да и свистульки… кому они нужны? Их можно теперь купить в магазине. Из пластмассы, легкие, дешевые. Кому нужны глиняные птицы? Рыбы?

Он прошел мимо фонтана и вышел с базара.

После восьмого класса он поступил в училище искусств. Родня одобрила его решение, и базар одобрил. Учись, пока молод; встать за прилавок успеешь.

Характер его развивался в сторону замкнутости. Сказывались последствия травмы. Заводить друзей не удавалось. Многих отталкивал его голос, сухой и неприятный.

Многих, но не Розу.

С Розой у них получилась именно что дружба.

Роза жила в общаге. Когда-то училась, потом брала академ, потом еще что-то, из общаги ее гнали, но выгнать не могли. Паспорт она потеряла, восстанавливать боялась, вообще всего боялась и от этого вела себя еще более смело, разгуливала в короткой юбке. Поступать она сюда приехала откуда-то из России, мелькал в рассказах какой-то промышленно развитый город, где все пьют. За пределами общаги почти нигде не бывала, не считал кино и магазинчика напротив, откуда таскала хлеб и сигареты. «Даже на базаре не бывала?» — не верил Бульбуль. «Один раз зашла. Там все, лять, озабоченные». — «Какие?» Роза затягивалась и аккуратно, колечками, выпускала дым. Просвещать Бульбуля доставляло ей удовольствие.

Это вообще была ее добровольная общественная нагрузка, просвещать таких вот телят. Специализировалась в основном на областных, которые часто и русского не знали и, разговаривая с женщиной, потели и мычали. С остальными, столичными, она просто дружила и стреляла сигареты. А с областными у нее пару раз чуть до загса не доходило. Но тут налетала из области переполошенная родня, и все фантазии насчет загса у своего непугевого Азиза или Болтабая быстро отбивала. Роза сама, правда, не стремилась в загс, ее вполне устраивали простые и легкие отношения. И вот областной набирался городского ума, начинал покуривать и бойко тарахтеть по-русски. Заметив такие успехи, Роза теряла к нему интерес и высматривала себе новый объект. Долгих перерывов в личной жизни Роза не любила.

Она водила дружбу со спекулянтками с Греческого городка, те таскали ей шмотки, и она предлагала их по общаге. Иногда подрабатывала моделью. На сплетни про себя реагировала болезненно.

«Я же, лять, не пью!» — жаловалась Бульбулю.

Это было не совсем так.

Изредка пила, совсем не пить в общаге было невозможно. Но выпив даже рюмашку, мгновенно менялась. Из живой, как огонь, делалась неподвижной, мертвой. Застывала на час или два, с трудом понимая, где она и кто вокруг.

Один раз приезжала к нему позировать. Сидела на табуретке возле электрообогревателя, Бульбуль старательно переносил на ватман угловатые линии ее тела. Не получалось… Нужно было, наверное, больше сеансов, но Бульбуль боялся, что пронюхают соседи, на следующий день весь базар будет языками чесать. Новый базар, конечно, не прежний, но очень многие там еще помнили его отца, деда. Приветствовали его, когда он гуда заходил, уступали в цене. Если там узнают, уже не зайдешь — взглядами сожгут.

Да и позировала Роза плохо, вертелась как на углях. Только если перед сеансом дашь немного вина, тогда застывала. Но в тот раз вина у Бульбуля не нашлось, хотя ведь предупреждала. Собрался сбегать, но было поздно, и все было закрыто. Пришлось рисовать так, «без анестезии». Фигня вышла, ватман жалко.

У него были сложности с человеческим телом, особенно с обнаженкой. Предметы, гипсы-мипсы, с этим было в порядке. По лепке он вообще считался звездой. Если только не человека. Не получалось у него с людьми, пропорции плыли. Может, сказывался мусульманский запрет людей изображать. Сидел где-то в крови и мешал грамотно компоновать фигуру.

Розу все-таки турнули из общаги.

Пожалев, пустил ее на два дня пожить. С условием, что будет позировать.

Она приехала к нему вечером с сумками. Сама привезла вина, долго не поддавалась пробка. Они чокнулись пиалками, и она пошла к табурету, стягивая по пути платье.

Он разминал глину и поглядывал на ее манипуляции. Каркас фигуры был заготовлен заранее.

И снова не получалось. Глина не слушалась его.

Был час ночи. Роза сидела на табуретке и глядела совиными глазами.

Он допил вино и снова набросился на глину. Ничего не выходило. Глина Смеялась над ним. Еще добавился шум в голове. Вино действовало на него совсем по-другому, чем на Розу. Толкало к поступкам и экспериментам.

Что было дальше, помнил плохо. Она привезла две бутылки. Вторую допил сам, из горла, сжав стекло зубами. До или после? Она слабо отбивалась. Он влил в нее еще. Потом… Что потом? Снял ее с табуретки, перенес и положил рядом с начатой скульптурой.

Она была неподвижной. Только глаза слегка двигались и грудь на вдохе.

Он приглядывался к ней, точно видел эту грудь, руки, пальцы впервые. Перевел взгляд на скульптуру с кое-где еще непокрытым каркасом. Снова на Розу.

И начал быстро покрывать Розу глиной.

Работа шла как по маслу. Пальцы все делали сами.

Ноги Розы уже были в глине, он старался сохранить их форму. Занялся руками.

Роза двинула головой и раскрыла рот.

Он шлепнул ей на лицо глину и стал быстро размазывать.

Лицо исчезало под глиной. Повозился с носом. Отошел, поглядел, прищурясь.

Подошел и замазал ноздри. Поработал немного стекой. Высохнет, надо шкуркой пройтись…

Она раскрыла рот, пытаясь дышать им. Он занялся ртом.

Она пыталась выплевывать глину…

«Буль… Буль…»

Дальше не помнил совсем.

Через год он окончил училище.

С изображением людей проблем больше не было.

Отслужил два года под Куйбышевом. О Розе иногда думал. Что случилось в ту ночь, гак и не мог ответить. Может, встала, смыла глину и ушла. Но ее платье и сумка с вещами остались в комнате. А может, вмешался базар. Спас его избавил от Розы. Он ведь был человеком базара.

Ему нашли невесту, дочь кузнеца на пенсии. Да, со своего базара, не с чужого же брать. Он подчинился. Она родила ему почти через равные промежутки четырех детей.

А он стал продвигаться по скульптурной линии. Вступил в Союз, пошли заказы. На верхнем этаже высотного дома ему выделили мастерскую.

Он был непьющим, завязал после той ночи. Сдавал заказы в срок, без волынки и канители. Был национальным кадром и из семьи колхозника, поскольку базар считался колхозным. С таким раскладом даже в партию можно было не вступать. Но он вступил на всякий случай.

Заказывали ему в основном из бронзы, это немного его огорчало. Глину он чувствовал, а бронзу нет. Но власть глине не доверяла, ее привлекал прочный металл, чтобы на века. Из глины Бульбуль лепил для себя, и еще пару раз декоративных рыб для парков. Он успокаивал себя: он продолжает дело отца, дело деда, мир их праху. Сегодня глиняные свистульки никому не нужны. Поэтому он мастерил не маленьких птиц и рыбок, а больших Лениных, Марксов и поэта Хамзу Хакимзаде Ниязи. А еще две Родины-матери, у одной из которых получилось хитроватое лицо Розы. Это тоже, если посмотреть, такие свистульки. Свистульки власти. Она в них неслышно дует. И народу этот свист понятен.

На базаре он почти не бывал. Еще первые годы ходил один, потом со старшим. Базар немного пришел в себя после реконструкции, ожил, зашумел, хотя и не так, как раньше. На базар стал бегать старший сын. Вначале один, потом со средним. Таскали оттуда бумажные пакеты с луком, помидорами, хлебом, черешней.

Иногда на базаре кто-то умирал, и его звали на похороны и поминки. Иногда, наоборот, приглашали на обрезание. Но сердце его уже было не здесь, не возле прилавков и зеленоватых луж. Но и не среди бронзовых вождей и героев. Сердце его было непонятно где.

Иногда он думал, что его сердце там, где Роза. Но где Роза, он не знал. И не хотел знать, забудем о ней.

Главное, он уже почти не был человеком базара.

Хотя одно время он чуть им снова не стал. В начале девяностых, когда все рухнуло — партбилет, заказы, санатории. Новая власть долго не могла решить, кого считать своими героями, и пока только устраняла прежних. Почти каждый месяц какой-то из его памятников снимали и отправляли на переплавку. Он поседел, стал злым, появилась одышка.

Через несколько лет все его творения исчезли. И вожди революции, и местные прогрессивные поэты, и даже пара русских классиков. Их-то за что? Не тронули только больших глиняных рыб в парке. Он гулял там иногда с внуками, и они лезли на рыб.

Зато базар в те годы ожил. Оброс новыми лавочками, киосками. Теряя работу, люди спивались или вставали за прилавок. Базар стремительно рос.

Он решил вернуться к глине. Стал лепить свистульки, игрушки, «бабайчиков». Сам не торговал, стыдился. Сын средний или жена.

Пришел один раз — поглядеть. Все было чужим. Ничего не пело, не кричало, не радовалось. Стояли люди, торговали какими-то футболками, нижним бельем. Лица были хмурые, не базарные. Только двух знакомых встретил — со всего-то базара. Одного физика, кандидата наук, — черешней торговал. И сына парикмахера Уриэля — распродавал вещи перед Израилем.

Купил у физика черешни, купил отцовскую свистульку у сына Уриэля. Миновал сухой фонтан с пыльными женщинами и вышел с базара.

Вскоре о Бульбуле-ака вспомнили. Новая власть определилась со своими героями и духами предков. Стал отливать великих правителей прошлого. На коне, без коня, на троне. На земном шаре. Герои поменялись, вкусы остались прежними, даже еще более советскими стали. Хотел в одном заказе вольность позволить, изюминку привнести. «Не надо». Иногда просто фотокарточку дадут: вот строго по ней и творите.

Заказы шли не так густо, как раньше. Но на жизнь, машину и свадьбу дочери хватало. Для души преподавал в училище, передавал навыки.

Базар снова изменился. Киоски посносили, магазины проредили. Из торговцев постоянно вытягивали то на обкладывание прилавков кафелем, то на озеленение елками, то еще на какие-то свои фантазии. Возле базара выстроили супермаркет. Базар сжимался, кряхтел, но как-то жил. Может, в будущем все будут только в супермаркеты ходить, а сейчас хоть сто супермаркетов вокруг построй, все равно на базар заглядывать будем… Хотя о базаре он теперь думал мало.

Он красиво старел. Боролся с животом, посещал бассейн. Равномерная седина, улыбка с качественными протезами. Хриплость к старости стала казаться естественной и почти благородной.

Студенты его уважали. Особенно студентки. Многие тайно влюблялись в него.

Сунбуль к их числу не относилась.

Ее пришлось добиваться, эту Сунбуль. Прилагать усилия.

Она была самая талантливая на всем их курсе. Жила в общаге. Крутила в основном с русскими парнями, на своих глядела косо.

«Сунбуль» означает гиацинт. Красивое имя, правда?

Она была его любимой ученицей. Все понимала. Все чувствовала. Ценила юмор.

Он снял ей квартиру. Покупал ей цветы, вещи, бытовую технику.

Жена по ночам выла в подушку. Он уходил спать на веранду, где было прохладнее.

Особенно хорошо Сунбуль понимала глину. Несколько ее работ уже были на выставках, ими заинтересовались. С его помощью, конечно.

Была ли она похожа на Розу? Он снова вспоминал ее. Иногда казалось, что очень. Хотя волосы у Сунбуль черные, коротко стриженные. А иногда вроде и нет.

И тогда снова начали ломать базар.

Он припарковал свой «лачетти» и вышел посмотреть.

Услышал знакомое слово «реконструкция». Сплюнул в пыль.

Выгоняли лавочников, магазинщиков. Кто-то кричал, что только недавно выкупил магазин и сделал в нем ремонт. Кто-то еще что-то кричал, трудно было расслышать за скрежетом техники. С фасада сбивали мозаику, он закашлялся от пыли.

Подошел старик в чапане и ковбойской шляпе. Базарбай, сын Салима-гончара. Сам уже по возрасту не мог стоять за прилавком, но дети… Лавку их еще не разрушили, говорят, на днях придут. «Может, скажете там, наверху, защитите наш базар…» Бульбуль-ака откашлялся и сказал, что постарается. «Вас послушают!» — крикнул Базарбай, когда он уже был в машине.

Он объехал базар, вид был тяжелый. Был базар, стал — мазар.

Вечером думал, кого в верхах, из тех, кого знал, побеспокоить. Этому — неудобно. Этому — еще неудобней. Пока прикидывал, раздался звонок. Звонил помощник того, кого беспокоить было совсем неудобно. Просил срочно приехать.

Вернулся он со встречи поздно, долго снимал костюм, расстегивал рубашку, развязывал галстук, долго курил. Позвонил Сунбуль, сказал ей, что сегодня не приедет. Она что-то сонно ответила. Или притворялась, что сонно? Жена уже спала, похрапывая, и пришлось самому разогревать шурпу.

Он получил крупный, очень крупный заказ. Сразу четыре фигуры.

Четыре огромные фигуры торговцев. По одной у каждых ворот базара.

В плане реконструкции их не было, добавили только что. Для полной красоты должны быть еще они, воспевающие труд наших дехкан и ремесленников. Воспевающие наш базар. Понимаете? Он понимал. Сроки даем сжатые.

Шурпа докружилась в микроволновке, подсветка погасла. Он вытащил и, не чувствуя вкуса, съел несколько ложек. Отодвинул.

Утром он уже делал эскизы.

Работа не шла. Он сидел во дворе и бессмысленно чертил карандашом по бумаге. Получались какие-то надгробные фигуры. Фигуры на надгробье базара, его базара.

Он видел план реконструкции. То ли дворец, то ли супермаркет. План сам по себе неплохой, с размахом. Если бы это только был какой-то другой, новый базар… Потянулись бессонницы.

Сунбуль успокаивала его, массажировала предплечья. Даже пыталась помочь с эскизами. Одна его надежда, его смена. Он не верил нелепым слухам о ней. И что ее видели пару раз с кем-то, и про наркотики. У фигуры у западных ворот будет ее лицо, он уже решил.

Всех торговцев согнали в закуток возле южных ворот. Многие плюнули и закрылись. Проезжая мимо базара, он отворачивал голову. Базары и мазары трогать нельзя, говорил отец. Хотя мазар, на котором покоился прах отца, тоже недавно тронули. Все деревья вырубили, шайтаны, все тенистые деревья…

А еще отец любил говорить: «У беды — две головы».

Сунбуль сбил огромный самосвал, везший шлакоблоки на стройку. Возле самого базара. Ехала с каким-то парнем, его сразу насмерть.

Бульбуль-ака бросился в больницу. В реанимацию его не пустили.

Он вернулся домой. Достал ледяными руками из-под ковра деньги. Оставил семье записку. Взял из машины рубашку Сунбуль, которую всегда возил с собой.

Через час он уже был в реанимации. Была ночь, в приоткрытое окно пели птицы, он не слышал. Натянул на себя рубашку Сунбуль и сел рядом. Она лежала неподвижная, как статуя, почти вся в гипсе.

Он осторожно прилег рядом и прижался к ней. «Я — Сунбуль».

Вспомнив, накрыл лицо платком и провалился в тугую темноту.

Он проснулся один и в другой палате.

Сквозь жалюзи било солнце, у изголовья шептались медсестры. Оказалось, он проспал почти два дня. Его перенесли сюда. А где Сунбуль? Девушка, Сунбуль? Медсестры переглядывались.

Он вышел из палаты и пошел по коридору, не замечая, что на нем рубашка Сунбуль.

Его жизнь оказалась не нужна. Если бы он был человеком базара…

А может, наоборот, это базар так распорядился?

Хотел поговорить с врачами, все были на обходе. Он держался за перила и опускал ногу на следующую ступеньку.

Может, это базар, уже почти не существующий, опять уладил по-своему.

Он вышел из больницы и сощурился от солнца. Увидел жену, которая играла с внуком, дожидаясь его. Машинально помахал им рукой. Жена убрала игрушку в сумку и стала подниматься со скамейки.

Content

Афлатуни Сухбат Бульбуль

Сухбат Афлатуни Бульбуль