Курьянчик Николай Николаевич Не потонем!

Эксперимент над человеческим фактором

Лучше перебдеть, чем недобдеть.

(Военная хитрость)

Завершились знаменитые учения «Океан», и наш славный флот стал океанским. Союз продолжал уверенно строить коммунизм и бороться за мир во всем мире, уверенно держал первое место на планете по балету, выплавке чугуна и стали, добыче угля, нефти и газа. И то ли от избытка сил, то ли по чьему-то злому умыслу собирались поворачивать вспять сибирские реки, а космонавты и мечтатели убежденно твердили, «что на Марсе будут яблони цвести» (не плодоносить).

Всевидящее око ЦК во главе с Политбюро и лично товарищем Л. И. Брежневым не оставляло без внимания и защитников «всего, что создано народом» — человеческий фактор: что они там думают в экстремальных условиях, на что способны и вообще… защитники должны быть надежны и благонадежны. Логично? «О то ж», как говорят братья-славяне.

Вот как раз в связи с этим в Обнинский учебный центр подготовки подводников — это под стольной Москвой — и приехала группа молодых ученых-психологов, чтобы разработать хитрые тесты да программы по формированию новых экипажей, дабы на наиболее ответственные должности люди назначались исключительно по уму и способностям, а неформальные лидеры становились формальными — командирами и начальниками. Короче, чтобы все было по уму. Как у людей. Но, наверное, не такой мы народ, чтобы все по уму было. И потому научной этой конторе местные остряки тут же приклеили ярлык — «Рога и Копыта». Ясно, что у военных все зависит от начальства, а не от каких-то там программ и тестов.

Но. В научном том эксперименте была и изюминка, а точнее — новая тема для очередной мудрой диссертации: «Эмоции операторов пультов дистанционного управления в экстремальных ситуациях и максимальное использование человеческого фактора». Подопытными назначили операторов пульта главной энергетической установки (а проще говоря, ядерного реактора) вновь сформированного экипажа подводной лодки, только что приступившего к обучению — девственных лейтенантов по первому году. Заведующий тренажером получил задание подготовить испытуемых морально. Старый служака проникся чувством ответственности сам и решил во что бы то ни стало передать это чувство своим юным подопечным. В конце очередной тренировки он кратко изложил суть предстоящего эксперимента, а чтобы ответственность была максимальной, сказал «по секрету», что имитаторы работы реактора заменены самим реактором, и что тема будущей тренировки звучит так: «Действия операторов при разрыве 1-го контура теплоносителя». Лихой перегиб палки немедля был замечен самыми способными.

— И что, нам можно будет разорвать настоящий контур и действовать? — недоверчиво спросил первый оператор.

— Ни в коем случае! Весь смысл и значение психологического эксперимента — выложиться максимально, но разрыва не допустить…

Значит, «действий при разрыве первого контура» не будет?

— Много плавали? Много знаете? — ну, тут крыть нечем. — Будет так, как Я сказал!

— Так точно!

И разошлись. Управленцы-операторы не преминули промеж себя немножко похихикать о досадном проколе Учителя.

Учитель тоже сообразил, что немножко переборщил, но не сдался, а сделал то, что в профессиональном КВНе называют «домашняя заготовка». Несколько задержавшись на службе, он набрал целое ведро болтов и гаек покрупнее и поставил его над пультом ГЭУ на пяти метровой высоте. К дужке ведра привязал штерт (это такая тоненькая веревочка), второй конец запрятал внизу на пульте, и пошел домой. Пульт ГЭУ представляет собой стальную герметическую коробку с приборами и персоналом внутри — грохот должен получиться отменный. Правда, какой именно, старый рационализатор проверять не стал.

Великий эксперимент начался с утра, по расписанию. Очкастые «рога-копытовцы» в белых халатах заботливо обмотали всевозможными датчиками трех пультовиков, оставив свободными

инструктора и командира дивизиона. Испытуемые имели обреченный вид собак из института Павлова. Молодые организмы были пронзены чувством великой ответственности. Хотелось скулить… Датчики подключили, самописцы настроили — поехали!!! Изменение мощности реактора на энергетических режимах… Вздрогнули и поползли стрелки, защелкали реле, замигали табло… Все, как всегда, ничего особенного.

О домашней заготовке знал только обиженно затаившийся инструктор. И вот, когда по «превышению давления» сработала защита реактора и приборы начали фиксировать первые эмоции пультовиков, он решительно дернул замаскированный конец штерта.

Эффект превзошел самые смелые ожидания. В мгновение ока все до единого участники эксперимента были снаружи помещения. Датчики были безнадежно оборваны, записывающая аппаратура зашкалила и разбилась. Ученые на собственной шкуре ощутили громадную силу эмоций и безграничные возможности человеческого фактора…

Диссертация все же была написана и успешно защищена, но практические измерения абсолютных величин эмоций на подводниках больше не проводили…

Почему в фильдеперсовых носках при партикулярном платье?

«Солдатушки, браво ребятушки!»

В период исторических свершений 25 съезда КПСС в середине 10-й 5-летки отправился в путешествие по Сибири и Дальнему Востоку дорогой Леонид Ильич Брежнев. Так сказать, «ударил железнодорожным проездом по бездорожью и разгильдяйству». Всполошились и зачесались дальневосточные и сибирские бояре, то бишь секретари обкомов и крайкомов. А ну, как снимут? За что? Да мало ли, хотя бы за то же вековое российское бездорожье и разгильдяйство. Пошли совещания, конференции и борьба с бездорожьем и разгильдяйством.

А дело было весной: март, апрель, то метель, а то капель. Вытаивают из сугробов дырявые, перекосившиеся заборы, бордюры, тротуары. Обшарпанные фасады домов, лужи, ухабы, унылый не накормленный и не напоенный рабочий класс, все еще выполняющий свою историческую миссию.

Где ударные стройки социализма? Где всевозрастающая мощь Вооруженных Сил и рост боеготовности с неустанной заботой партии о человеке? Где все это у Вас, товарищ 1-й секретарь? Вы хотите сказать, что этот забулдыга и есть представитель доблестного рабочего класса? А этот молодой уркаган и есть забайкальский комсомолец? — верный резерв партии? Слабовато у вас с резервами. А вот этот зачуханный солдатик по первому году службы олицетворяет мощь Вооруженных Сил?! Вы, что не знаете исторических решений 25 съезда КПСС? Вы же коммунист № 1 в этом крае (области). Что, не справляетесь или не хотите?

Так или иначе мыслило партийное начальство, но сонная, патриархальная Сибирь с Дальним Востоком весной 1978 года напоминали разворошенный муравейник. Все сновали и бестолково бегали взад-вперед, пытаясь придать своему захолустью приличный вид самого передового, самого справедливого строя и общества. Конечно, без очкоутирательства здесь не обойтись, конечно, не заменить его тоже не возможно, но вероятно такие правила игры устаивали обе стороны.

Несмотря на кажущуюся бестолковую суетню муравейника, там все строго организованно и спланировано. У каждого муравья есть свои функции, свое предназначение. Вот оно идеальное общество, вот она страна Муравия! Есть муравьи — разведчики, есть охранники, рабочие, войны и т. д. И все трудятся, никто не сачкует и никаких тюрем и лагерей; никаких внутренних репрессий… А может и есть, но не видно.

Ну да Бог с ними с муравьями, куда нам до них. Опустимся на грешную землю страны развитого социализма. Есть в ней такой город вечной молодости Комсомольск-на-Амуре. В нем то и ковалась обороноспособность Дальнего Востока. Судостроительное предприятие средней промышленности «Завод им. Ленинского комсомола» клепал по два атомохода в год, завод «Амурсталь» варил прокатную сталь, а авиационный завод имени Гагарина штамповал МИГи. Естественно, что генеральный старик Брежнев не мог проехать мимо города вечной молодости, хотя он стоял в стороне, несколько севернее Восточно-Сибирской магистрали, а БАМ туда еще не дотянули.

Все комсомольское, т. е. партийное начальство г. Комсомольск-на-Амуре (а тогда всякое маломальское начальство было партийным) начало ответственно корячиться и дружно пыхтеть. Ну, конечно, лопатой и киркой само оно не махало, но мобилизировало народ для работы на магистральных участках вероятного маршрута поезда Генсека. И вот на Аллее Труда, которая упиралась в проходную ЗЛК начались чудеса. Как бы не показалось странным, но строительство новой головной атомной субмарины К-247 671ртм — проекта…прекратили! Всем выдали сметки, метлы, совки, веники, лопаты, кисти. Разбили всех на бригады, отряды, группы и ну все подметать, подкрашивать, долбить, отшкрябывать, мыть, мелить, драить, лопатить. Т.Е. шло явное очкоутирательство и приукрашивание советской деятельности. Где закрасить, заляпать, заштукатурить никак не удавалось — ставили заборы и вешали плакаты. Город, люди, цеха, здания — все преобразилось. Все стало веселым, улыбающимся, нарядным. Всех вероятно устраивала игра в доброго царя-генсека на начальном этапе. В магазинах вдруг появилась откуда-то колбаса и водка — бери — не хочу. Поэтому все с энтузиазмом включились в эту дурацкую игру и на первой неделе были радостны и счастливы предстоящему приезду дорогого Леонида Ильича вполне искренне. Но он малость подзадержался, завыступался во Владивостоке, да и погода на обратном пути подкузьмила. В Комсомольск он должен был уже залететь на обратном пути, а тут какой-то циклон откуда-то взялся. На следующую плановую неделю и колбасы, и водки, а следовательно, тепла и энтузиазма встречающих пропорционально поубавилось.

Ну вот, кажется все готово. Воскресенье, выходной. Апрель. Солнце жарит вовсю, снега на центральных улицах нет — вывезли. И вдруг, о Боже! На центральной площади перед Дворцом Судостроителей лежит…айсберг! Это бывший зимний каток, про него как-то забыли, не обратили внимания или не придали значения. А вот 1-й секретарь горкома товарищ Буряк заметил, придал значение и обратил на него внимание 2-го секретаря. Выходной, пролетариат, т. е. передовой рабочий класс отдыхает (на то он и передовой). А каток-айсберг медленно тает под ласковыми лучами апрельского солнца, и от него веет могильным холодом. Ужас!

— Что это тут у вас за айсберг посреди города лежит? — вдруг возьмет да и спросит Генеральный секретарь.???? — Непорядок, товарищ Буряк, понимаете? Ай-яй-яй-яй! Непорядок! Сказал лично Леонид Ильич. Все. Могут снять, как пить дать. Нет не лично, сказал и забыл. Свита: всякие там референты, советники, помощники. Или откупайся от них, уж лучше убрать.

— Убрать! Чтобы до завтра его тут не было, понятно?

Лично у 2-го секретаря был личный трудовой резерв — офицерский трудовой отряд из экипажа строящегося атомохода под предводительством механика. Мичманский трудовой отряд во главе с ЗКПЧ гнул хребтину в пединституте, офицеры с механиком фланировали с ломами и лопатами по Аллее Труда, а старпом с матросами «нежился» в казарме, наводя там сверхуставной порядок. Естественно, что на айсберг бросили отборный офицерский трудовой отряд (градовцев). Форма одежды — гражданская, сбор перед Горкомом в 9.00. Выходной накрылся. Никто не успел улизнуть, даже выходцы из Одессы. 2-й поставил задачу: долбить, грузить и увозить. Будут работать 2 КамАЗа длинномера и вы, т. е. мы. Никакой другой техники не будет — выходной. Все все понятно? Всем все понятно.

Подошли к катку-айсбергу и начали долбить. Подъехали КамАЗы, начали грузить. Надолбились, нагрузились, а каток-айсберг стоит себе почти целехонький, а почти рядом воздушный компрессор для пневмоинструмента…

— Да, без техники тут делать нечего… — пошел ропот и дошел до механика.

— Ни п…..ть! Умники выискались. Одиннадцать уже есть? Ты, ты и ты, шапку по кругу и в «Таежный» на КамАЗах. И что бы на обратном пути у каждого в руках было по трехлитровой банке с пивом.

Конечно, в 400-тысячном городе с одним пивбаром очередь, как в Мавзолей. Причем, практически не двигается. Очередь ведь для наивных дураков и честных. К закрытию может и попадешь, когда пиво кончится. Поэтому бармен — Бог, швейцар — полубог, официантка, уборщица — все уважаемые люди. Да, но они еще должны признать тебя, как авторитет, но помимо этого нужно еще пробраться к осаждаемой, заветной двери, постучаться, побиться об нее, а заодно объяснить одуревшей очереди, что тебе нужнее, чем всем остальным вместе взятым. Можно ли схлопотать по морде? Проще простого. В Комсомольске и за мужика не считали, если ни разу не сидел и не имел татуировки.

Тем не менее КГДУ-1, КИП ОКС, ИГА ГЭУ и КЭТГ весело прошли по кругу, собрали взносы-пожертвования (от 3 до 5 р.) и укатили на подвиг в неизвестность. Оставшиеся начали бурно обсуждать: возьмут, не возьмут?

— Эти возьмут! Пусть только попробуют не взять, — подытожил механик и сглотнул слюну. Механик в экипаже был «неформальным лидером» и кумиром лейтенантов. Имел авторитет больше чем командир, зам и старпом вместе взятые. Обладал феноменальной памятью и запросто мог процитировать любую главу из нового только что выпущенного РБЖ ПЛ-73, указав страницы и абзацы. Так же безупречно «забивал козла», дифферентовал лодку, руководил учениями по живучести и … пил все, что пьется и не пьянел. Так же обладал отменной физической силой, но в борьбе с пьянством всегда побеждает пьянство и расплата неизбежна, но это будет потом.

И ведь взяли таки прохиндеи. И в норматив уложились и сами уже успели, как минимум по литру принять во внутрь. Народ сразу взбодрился, но производительность труда не возросла. Кое-как загрузили КамАЗы и на обед в бригаду. А надо отметить, что в пивбаре «Таежном» и пиво было «Таежное». Помимо того, что оно было темного сорта и высокоградусное, так бармены вносили в него свои добавки с молчаливого согласия, а может быть и требования братвы. Т. е. бокал «Таежного» из бара «Таежный» отличался от бутылки «Таежного», как «Жигулевское» от «Лимонада».

Получилось примерно по литру на брата, да еще натощак глазки заблестели. Построились «в колонну по четыре». «Инструмент на пле-чо!», «Ша-гом марш!», «Запе-вай!»

«По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед, чтобы с боем взять Приморье — Белой Армии оплот». Это официальная строевая песня экипажа. Начальство конечно косилось на «приамурских партизан», но песня то революционная по содержанию, времен гражданской войны и из песни слов не выкинешь.

Одеты все в черные форменные «альпаковки» только без погон. Брюки, шапки, ботинки тоже все черные, военно-морские. Печатается шаг, держится равнение, льется удалая песня. Народ тащится. Помните: «кричали женщины „ура“ и в воздух чепчики бросали!» Чепчики, конечно, уже не бросали, но глазками стреляли. На подходе к КПП песня закончилась, а удаль нет.

— Еще петь будем?! — вопрошает механик.

— Будем! — соглашается строй.

— А что? Комдив-раз, ты же у нас самый умный (намек на преждевременное облысение), запевай! Это подколка комдиву-раз.

А комдив-раз возьми и…

— Ну, эту вы, наверняка, все знаете. Первый дивизион, за мной! И залихватски: «Солдатушки, браво ребятушки, где же ваши жены?!» Все со всей дури: «Наши жены — пушки заряжены, вот где наши жены!!!»

Народ столбенел на тротуарах, открывались форточки и даже рамы.

Матки — белые палатки. Сестры — пики, сабли остры. Отцы — славны полководцы! Деды — славные победы!

Удаль перла через край, начали даже притормаживать автобусы и троллейбусы. Вредные «ВОХР-ушки» даже открыли ворота КПП. Все? Почти что. Оставались еще «отцы» и «деды», которых надлежало прославлять на территории части за воротами КПП без благодарной публики зевак. Ну и что? Самим приятно. Комдив-раз в припевах залихватски, по разбойничьи присвистывал. Поэтому песню не прекратили и помаршировали дальше.

А комбригом 80-й бригады строящихся ПЛ был некто «сеньор-помидор», краснощекий, мордастый капитан 1 ранга перед увольнением в запас. Самодур страшнейший: и одуванчики косили, и траву в зеленый цвет красили, и одинокие листочки осенью на деревьях обрывали, и асфальт весной от грязи утром в мороз отмывали. И вот «сеньор-помидор» идет пешком домой с обеда (дом сразу за КПП), вышел из-за угла штаба и чешет лоб в лоб.

Что делать? Ведь этот всегда выдерет ни за что, ни про что, а тут… Механик решил идти на пролом. Шагов за десять от начальства:

— Отставить песню! Песня лихо оборвалась, только чеканный шаг, на плечах ломы, лопаты. Строй «в колонну по четыре» занял почти что всю ширину асфальтовой дорожки и кто-то должен был уступить дорогу, т. е. сойти в грязь. Механик в душе был расчетливым авантюристом и любил рисковать, и импровизировать.

— Взвод, на кра-ул! Все еще помнили революционные училищные парады. Щелк и шанцевый инструмент принял вертикальное положение.

— Сми-рно! Равнение на право! Только хруст шейных позвонков, подбородки приподняты, безупречное равнение в шеренгах и в затылок. И комбриг таки принял в право, т. е. сошел с асфальта в грязь и приложил руку к головному убору, да не так по-барски, а почти что «лапу к уху» и дал на себя поравняться. Строй оценил уступку и изо всех сил вколачивал асфальт в землю и глазами «ел начальство». Но начальству этого показалось мало.

— Здравствуйте, товарищи подводники! Легкая пауза и под левую ногу:

— Здравия желаем, товарищ капитан 1 ранга! — да как звонко (глотки то уже продрали), да как четко!

— Благодарю за службу! Ну, так…

— Служим! Советскому! Союзу! Строй прошел мимо и комбригу можно выруливать на асфальт. Вырулил. Так, а что это было? Шли, песню допотопную орали, его в грязь загнали, ломы «на кра-ул!» взяли…

— Старший (Я)! Передайте строй и ко мне, — уже на твердой почве очухался «сеньор-помидор».

— Капитан 3 ранга такой-то (Я). Принять командование строем. (Есть. Взвод, слушай мою команду, «Вольно!»).

И взвод пошел дальше, косясь на комбрига и механика.

— Командир БЧ-5 подводной лодки «К-247» капитан 3 ранга такой-то.

— Покажите носки.??? Механик поставил правую ногу на носок, приподнял штанину.

— Почему в фильдеперсовых носках при партикулярном платье?!

??? Непродолжительная немая сцена. Но механик был не из тех, кого легко можно чем-то ошарашить.

— Виноват, товарищ капитан 1 ранга!

— То-то, устранить.

???? Есть, товарищ капитан 1 ранга! Разрешите идти?

— Идите.

Строй с нетерпением ждал своего лидера перед камбузом.

— КГДУ-раз, покажите носки!

— ???? Вот совканолевые, уставные.

— Хм, как у меня. Комдив-раз, почему у вас КГДУ-1 в фильдеперсовых носках при партикулярном платье? Безобразие, устранить!

— Есть устранить. Разрешите после обеда?

— А как будешь устранять?

— Сменю носки или платье. А это комбриг так спросил? — прозрел интеллектуал КГДУ-1.

— Ну, да.

— Ну, гигант! Ну молодчина! — зауважали офицеры комбрига-самодура еще больше.

16.04.2002

Мертвая хватка

Взялся за гуж — не говори, что не дюж.

(пословица)

Плавно Амур свои воды несет… а по нему вниз по течению столь же плавно несет необычный водный караван морской буксир, совершенно не напрягаясь, тащил открытый док типа «Амур», в котором было что-то старательно спрятано под маскировочными сетями. В корме дока ютился небольшой речной буксир.

Заканчивался сентябрь. Вода в реке и нерест лосося пошли на убыль. Было пасмурно, прохладно и пустынно. Иногда на берегу появлялся лось, иногда хозяин тайги медведь, а иногда — и сам хозяин округа, нанаец. Поглазев на непривычную картину, каждый из них величаво удалялся по своим делам: «Поздновато будет, однако…»

На плавучем же острове жизнь шла своим чередом, только в более быстром темпе, и центром ее был док и то, что в нем было спрятано. А скрывался под маскировочными сетями головной заказ — ПЛА проекта 671ртм, это которая «Виктор-3» по НАТОвской классификации. Экипаж вместе со сдаточной заводской командой сплавляли его в славное Приморье для укрепления обороноспособности нашей необъятной Родины, тогда еще — Союза.

Закончилась суета и суматоха швартовых испытаний и такого серьезного дела, как «отход». Впереди — гонка и горячность ходовых и Государственных испытаний. А теперь, на речке — самое время передохнуть и расслабиться, но энергичные партполитработники старательно отрабатывали свой кусок хлеба с маслом и беспощадно терзали народ собраниями, совещаниями, политинформациями и прочей белибердой.

Но — супротив природы не попрешь. А природа: бескрайний простор, тишь, глушь, безлюдье — все настраивает на философский лад. От вселенской тоски страшно хотелось чего-нибудь выпить. И заводская сдаточная команда глушила вовсю — благо спирта немеряно. Экипажу оставалось только облизываться. Правда, заслуженных подводников — командиров боевых частей и дивизионов — сдаточники с удовольствием приглашали в гости, и те оттягивались в меру сил и возможностей.

Командир второго электротехнического дивизиона, старый и утомленный службой капитан третьего ранга, бывалый подводник, вылез через люк своего отсека, уверенным движением поправил пилотку и сигарету за ухом и подозрительной походкой отправился в корму. Группа лейтенантов в курилке правой башни дока с любопытством наблюдала за действиями скитальца подводных орбит.

— Наверно, забыл, что мы не на плаву, и пошел в корму по малой нужде!

— Наверно…

Комдив тем временем перешагнул через закрытый кормовой люк, с тоской потрогал сигарету за ухом (курить на надстройке лодки не позволял этикет) и глянул за борт.

Перед глазами разверзлась бездна! Вместо водной глади у ног внизу смутно просматривалась гладкая стапель-палуба дока — с десятиметровой высоты…

От неожиданности комдив пошатнулся, его качнуло вбок, наклонило вниз, он взмахнул руками и…

Нет, трагедии не произошло. При взмахе хилые руки подводника наткнулись на натянутую сверху маскировочную сеть и вцепились в нее мертвой хваткой. Ноги в кожаных тапочках скользнули вниз по резине корпуса, и командир дивизиона уверенно повис на маскировочной сети, как флаг в мертвый штиль на кормовой надстройке. Причем, все происходило в абсолютном безмолвии: ни оха, ни аха, ни вскрика, ни мата. Через несколько секунд, сбросив оцепенение, группа лейтенантов через пожарный трап бросилась к комдиву. Но корпус лодки круглый, и до повисшего комдива просто так не дотянуться.

— Держитесь!.. Сейчас… Пояс страховочный принесем!..

Колебания висящего каскадера давно затухли, комдив с жутким спокойствием висел над пропастью, и на голосовую связь не выходил.

Через полчаса появился с трудом найденный и не менее трезвый боцман с цепями и страховочными поясами. Дотянувшись, одели страховочный пояс на комдива, а цепи пристегнули к страховочному устройству.

— Все, отпускайте руки! Слышите?

Слышать-то, вроде, слышит, да не отпускает. Держит! Подергали — зашатались стойки, поддерживающие маскировочную сеть. Не отпускает! Что делать? Самым сообразительным оказался командир электротехнической группы, он же — первый заместитель комдива в бою и труде. Сбегал за ножницами дотянулся кое-как, и вырезал дырки в сетке. Поймали комдива, а он в обморочном шоке, отнесли и уложили в каюте, установив наблюдение. Пальцы разжались и выпустили обрезки сети только через полтора часа. Проспал каскадер глубоким сном больше двенадцати часов — до следующего подъема Флага. Проснулся, как ни в чем ни бывало. А на восторженные рассказы о выдержке своей и выносливости небывалой отвечал небрежно и неподражаемо: «Да ты что? Ни хрена себе…»

У-у, коммунистка! или монголо-советский инцидент

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

(большевистский лозунг)

— Ну, твою мать, только этого мне не хватало на мою седую голову!

Командир кривил душой. За долгие годы подводной службы волосы начисто покинули командирскую голову, так и не успев поседеть. Правда, лысина слегка прикрывалась «вороньим гнездом» — этакой прической, где волосы для маскировки брались с висков и затылка. Командир экипажа атомной ПЛ возвращался в свой спальный вагон с пол-бутылкой водки, изъятой у матросов. Экипаж следовал на межпоходовую подготовку железнодорожным транспортом из Владивостока в Обнинск. Такое «счастье» свалилось на седую голову впервые. Обычно летали с Камчатки самолетом. А тут экипаж с головной лодки застрял в Приморье в Большом Камне. Наступил долгожданный отпуск, а за ним пришла директива, в которой вид транспорта смутно угадывался в лаконичной формулировке: «экипаж отправить в полном составе установленным путем… срок прибытия…» — поездом, короче.

Транссибирский экспресс «Россия» проносился по безлюдным Забайкальским просторам. Суматоха и неразбериха сборов, посадки и отправления позади. Подводники от души отметили отъезд, опохмелились и приутихли — пить больше нечего. Можно бы расслабиться и командиру — так нет, где-то в Улан-Удэ села в поезд(до Урала) женская делегация соцстран, возвращавшаяся из Монголии, и именно в тот СВ, где ехал командир. Расслабляйтесь, товарищ!

Отношение к женскому началу Инь у командира было достаточно своеобразным, что-то среднее между любовью и ненавистью. Причем, если первое чувство было несколько вынужденным, то второе — почти искренним. Слишком быстро взрослеющая дочь, Родина, Партия, жена, теща… все они постоянно требовали этой самой любви, заботы, внимания, долга и самоотдачи. С возрастом неумолимо наступал дефицит искренности, и чувства самопроизвольно превращались в прямо противоположные (закон единства и борьбы, помните?)

Командир был одет по форме — китель на тельняшку. Вызывал начальник поезда. Какая наглость! Наверняка там до этого успел побывать замполит и настучал о «слабостях» экипажа. А сам, как верный слуга партии — в кусты. Вот и пришлось выслушивать от этого паровозного извозчика о долге, чести, достоинстве и хороших манерах. Оказывается, эти бабы-коммунистки будут ходить в вагон-ресторан через вагоны с экипажем лодки. Потому надо принять меры… Тьфу.

Командир прошелся по вагонам и проинструктировал экипаж — всем сидеть в своих купе, носу не казать, не выглядывать даже. Нашел у матросов и изъял пол-бутылки водки, пригрозил арестом. Со смурным настроением и невеселыми мыслями вернулся в свое купе спального вагона. Ехал один.

В составе женской делегации были представительницы соцлагеря и стран социалистической ориентации — всего около пятнадцати единиц. Руководителем этой женской комсексбанды, естественно, была наша коммунистка — бой-баба лет сорока (коня на скаку остановит, в горящую избу войдет). Вынужденное соседство ее тоже озадачило. Знаем мы этих подводников! Как ни крути — мужики-то одни… А у нее контингент противоположного пола от тридцати до сорока, и тоже не железные пролетарки, из Монголии возвращаются. А ну как… соединятся?! Во избежание неожиданностей тоже сходила к начальнику поезда, познакомилась с подводницким замом и тоже проинструктировала своих комтеток. От такого сообщения азиатки — корейка, вьетнамка и камбоджийка-кампучийка — только робко глаза опустили; у монголки в зрачках застыли ужас и недоумение. А вот европейские «демократки» не испугались вовсе, и даже наоборот, оживленно галдя, начали краситься и ажурные колготки напяливать — мол, ничто человеческое нам не чуждо… Вот ведь стервы!

Время — почти к обеду.

Командир решил переодеться в спортивный костюм и… и черт знает, что делать дальше. В портфеле третий день томилась и прела «Пшеничная» с салом, огурчиками и прочими яствами. Опять, что ли, чай с пирожками-булочками? От безысходности засосало под ложечкой. А может, предать «Пшеничную» и просто поесть сала с хлебом, похрустеть огурчиком, острой корейской капусткой… и чаем запить? Но это кощунство, святотатство!!! Командир был глубоко русским человеком.

В такой вот рассеянной задумчивости он начал переодеваться, не застопорив дверь в купе. Поставил на пол изъятые пол-бутылки, расстегнул китель, почти спустил брюки, вспомнил про ботинки и, прислонившись задом к двери, наклонился и начал их расшнуровывать.

Руководительница делегации постучала в двери купе своей комсексбанды и, когда все вышли, возглавила строй. Тетки отправились в вагон-ресторан: старшая, за ней накрашенные европейские «демократки», затем Азия. Испуганная монголка в своей национальной одежде затесалась в Европу, чуть опередив польку и чешку.

Когда предводительница поравнялась с дверью командирского купе, поезд слегка ускорился и, чтобы сохранить равновесие, она инстинктивно ухватилась за дверную ручку, дернув таким образом на себя. Дверь отодвинулась, и из нее «почти бесшумно» выпал командир атомной подводной лодки в расстегнутом кителе, с полуспущенными брюками.

— Ой! — вскрикнула от неожиданности коммунистка-руководительница и отступила полшага назад.

Вместе с командиром выкатилась злосчастная пол-бутылка матросской водки, и пряная лужица оросила коридор.

— Ой… — еще раз молвила коммунистка, не отступив больше ни шагу назад.

— …твою в Бога душу мать!!! — закончил за нее командир.

Накрашенные «демократки» в ажурных колготках слегка попятились, руководительница же почти овладела собой. Командир, закончив спич, не вставая пытался натянуть и застегнуть брюки.

Окончательно овладев собой и ситуацией, руководительница обернулась к своей оробевшей комсексбанде.

— Сибирь — холодно — водка — все нормально. Вперед! — и сделала решительный шаг через командира.

ЧЕРЕЗ КОМАНДИРА!!!

Командир атомной подводной лодки проекта первого РТМ перейден. И кем?! От такой борзости единоначальник потерял дар речи и попытался вскочить, но поезд снова качнуло, и он опять опрокинулся на спину, закатив глаза в бессильной ярости. Рука наткнулась и сжала бутылку опрокинутой водки, длинные пряди волос с разоренного «вороньего гнезда» упали на пол. Между делегацией и руководительнецей ширилась и росла пропасть. Рубикон перейден, мосты сожжены и обратной дороги нет. Так думал(и действовал) Юлий Цезарь, так же думала и действовала коммунистка-руководительница.

— Вперед, смелей! — потребовала она. И «демократки» пошли на зов старшей сестры.

— Ой, — и немка перепорхнула через командира.

— Ой! Ой! — и почти все «демократки» с плохо скрытым удовольствием перешагнули через повергнутого оккупанта, демонстрируя тому свои ажурные колготки вместе с содержимым. Остались полька и чешка, которым мешала переступить через лежащего командира насмерть перепуганная монголка. От такой эротики командир окончательно потерял рассудок.

— Вперед, смелей! — внушали одичавшей монголке спереди.

— Шибче, холера, — подталкивала полячка сзади.

Задрожав от ужаса и зазвенев национальными украшениями на национальной одежде, монголка сделала нерешительный шаг вперед.

— У-у, коммунистка! Попалась! — зарычал командир и ухватил своей лапищей еще не переступившую ногу монголки.

— У-у-у-у!!! — жалобным воем заблудившегося в степи шакала возопила та и бессильно села на грудь командира, укрыв ему лицо полами своей монгольской национальной одежды (сокращенно — МНО).

— …………расселась, стерва!!! — заорал командир и начал рвать и метать в буквальном смысле этого слова, яростно отбиваясь от такого монгольского насествия. Легкая эротика превращалась в стриптиз и насилие.

Азиатские делегатки, которым мы всегда безвозмездно оказывали братскую помощь, смотрели на происходящее спокойно и с пониманием — наверное за долги, за иго монгольское. В европейском стане началась легкая паника.

— Ой, цо бэндзе, цо бэндзе… — пятилась назад полячка.

Наша предводительница, спасая положение, ринулась останавливать коня на полном скаку.

На мгновение командиру удалось высвободить лицо из-под подола МНО.

— …Устроили кордебалет, б…(не балерины, конечно).

— Отпусти, алкаш! — решительно рявкнула руководительница, ухватилась за верхнюю часть уже бездыханной монголки и потянула на себя. Но кони, когда их останавливают на скаку, иногда становятся на дыбы(о чем умолчал поэт Некрасов). Командира понесло — вернулись мужество и воинственность. Также сказывался дефицит чувств к началу Инь.

— Я вас научу Родину любить!!! Здесь вам Сибирь, а не Польша!!! — орал он, терзая женщину в МНО. В Польше как раз происходили конфликты и события, связанные с «Солидарностью».

— О, матка босска, и тут нема спокою, — сквозь слезы запричитала польская коммунистка и перекрестилась на католический манер. Командир на генетическом уровне был глубоко православным человеком.

— А по вашим ксендзам!!! С «Солидарностью»!!! Давно Сибирь!!! Плачет!!! — командир был взбешен всерьез.

Остальные демократки, вслед за полячкой, тоже быстро поняли, где находятся и готовы уже были выпрыгнуть из поезда на ходу. Конфликт разрастался и постепенно приобретал международный и затяжной характер.

На поднявшийся шум выходили из своих купе пассажиры спального вагона, проводник вызвал начальника поезда.

Инцидент разрешился довольно естественно. Невинная жертва, очередной раз придя в себя, от обильных переживаний слегка облегчилась через МНО прямо на командира. Командир был мужик сообразительный и сразу понял, чем дело пахнет.

— Зассали, демократки! — это были последние слова командира в конфликте. Он брезгливо отшвырнул монголку, зашел в свое купе, закрылся и запил по-черному, на три дня.

Заминать конфликт досталось все же замполиту. Говорят, пришлось лечь бедняге «на амбразуру» до самого Урала… Зам был разведенный смазливый мужчина лет 35. Что ж, кто на что учился. Осиротевшие демократки оделись поскромнее и не выходили из купе до самого конца следования. Экипаж был предоставлен сам себе и старпому, как положено. А поезд мчался все дальше и дальше, поспевая за расписанием…

Взрыв в 0,5 алкотонны

«А путь и далек, и долог, и нельзя

повернуть назад…»

муз. Пахмутовой, сл. Добронравова

Поезд прямым отрезком уже четвертые сутки лежал на бесконечно прямой, самой протяженной железнодорожной магистрали «Владивосток — Москва». На самом деле он, конечно, двигался: вагоны подпрыгивали и раскачивались на стыках рельсов, колеса отстукивали свой ритм, день сменялся ночью, а в вагонах жизнь текла своим чередом. Вообще ехать поездом очень скучно, особенно, если это поезд дальнего следования.

А теперь представьте себе транссибирский экспресс «Россия» с экипажем атомной подводной лодки, следующим на межпоходовую подготовку из Большого Камня в Обнинск. С края света к столице через глухомань. Вокруг простиралась необъятная страна, утомленная бесконечным строительством светлого будущего. Энтузиазм первых пятилеток иссяк, а обещанный поток благ все никак не попадал на многострадальные головы трудящихся. Пресса и телевидение вели бодрые репортажи с ударных строек коммунизма, о которых поэты и композиторы слагали песни, но из окошек вагонов ничего не было видно, хотя уже с полстраны отмахали с востока на запад. Видели паровозные кладбища («в коммуне остановка!»), танковые свалки и штабеля. Полтайги заштабелировано. Проезжали узловые станции БАМа, но везде было как-то тихо и сонно, совсем не так, как в репортажах. Надвигался пресловутый застой с катастрофическими последствиями; страна продолжала устало дремать…

Советский человек, сев в поезд, тут же соображает поесть-попить, а заодно завести знакомство и побеседовать по душам. Ну там выспаться впрок — это само собой, это дело святое: путь дальний, суток двое-трое… А тут — целая неделя! Да и знакомиться не с кем. Экипаж сформирован три года назад и сохранил основной костяк почти без изменений, так, что каждый друг друга знал как облупленного. Сменился только первый призыв матросов, ну несколько мичманов-залетчиков, да минер со штурманом. Ну, кутнули в первый день следования, кутнули на всю катушку, еще раз познакомились поближе.

Дело в том, что зам со старпомом сделали ход конем, заранее расписав офицеров по купе, исходя из научных соображений. Наука та называется «психология отдельных микрогрупп в воинском коллективе». Разумеется замполит — этот хренов «инженер человеческих душ», вывернул всю науку наизнанку и сделал все наоборот. Еще в учебном центре, на заключительном этапе обучения, проводилось психофизическое обследование экипажа, где, в частности, выявлялись эти самые микрогруппы. Чтобы стало совсем понятно — с кем бы ты хотел жить в одной каюте, а с кем бы не хотел. Ну и, естественно, расписали так, как никто не хотел, даже в кошмарном сне. Ответный ход воинского коллектива тоже был вполне предсказуем — напились вьетнамской и корейской водки до немоги. Эта восточная водка была «платой за братскую помощь», как ее называли.

Эффект от ответного хода не вписывался ни в какие прогнозы, если не считать головной боли. Непримиримые, кто терпеть друг друга не мог, на время пути примирились, подружились, сплотились и спаялись. В общем, жизнь вполне укладывалась в рамки марксистско-ленинского ее понимания как «белковая форма существования материи, способная к самоорганизации».

В купе номер двенадцать обстановка была несколько посложнее. Непримиримых, правда, не было, но было черт те что. К двум пультовикам — КГДУ-два (прибалтийскому еврею) и КГА (белорусу) добавили двух опальных: русского подминка и штурманенка-полубурята. Пультовики белорус с прибалтийцем знали и терпели друг друга еще с училища. Подминок (несостоявшийся минер) был «годком» пультовиков, но на почве многодетности и бесквартирья превратился из командирского фаворита и любимчика в мальчика для битья. Дело в том, что суровое сердце минера не выдержало слез и соплей многодетного семейства, и однажды он резанул правду-матку на партсобрании. Квартиры (даже комнатенки) он, понятно, так и не получил, а вот всевозможными взысканиями обвешали, как новогоднюю елку. С должностью — соответственно. А для пущей острастки за три месяца до очередного звания «капитан-лейтенант» вставили в одно место медленно тлеющий фитиль — партийный выговор без занесения. Осуществить такой резкий переход начальству было несложно, поскольку среди прочих достоинств минер был неисправимым грубияном, бабником и пьяницей. И пока не стал правдоискателем, все сходило с рук. Теперь он осознал свою ошибку, отдал все деньги жене и отправил семейство в родную Калугу впереди себя самолетом — для страховки. И сидел, таким образом, некогда разудалый минер тише воды, ниже травы, на все предложения отвечал: «Я — как все» и ни дурной, ни разумной инициативы не проявлял.

Вторым «я как все» был лейтенант: из молодых, да ранний. За свою короткую лейтенантскую жизнь — меньше года — он ухитрился потерять партбилет (выговор), кортик (НСС) и проломить череп хозяину квартиры, где снимал комнату, за то, что тот рылся в его чемодане уже после пропажи кортика (суд офицерской чести). На почве переживаний лейтенант сильно располнел и стал первым «живым центнером» в экипаже. В купе «живой центнер» сидел безынициативным тихоней и на все вопросы отвечал скромно: «Я — как все».

КГДУ был безнадежно болен смесью прибалтийского превосходства с еврейским мессианством, и потому с презрением заявлял, что он тоже «как все». Как не все, или не как все оставался только один КИП-овец — с ума можно сойти! В первый же вечер, когда поезд набрал скорость, он вытащил две бутылки водки, достаточно обширную закуску и попытался сплотить коллектив. «Как все» приняли приглашение, но двух бутылок для сплочения явно не хватало, а больше никто не выкатил. Так что выпили, закусили и — спать, как порядочные. Весь следующий день ехали, читали и молчали. Вечером КИП-овец не выдержал и предложил вздрогнуть — молчание. Тогда персонально каждому — три «я как все». Да. Достал последние две бутылки.

— Мужики, еды у меня нет, вчера съели.

Еды больше не оказалось ни у кого.

— Надо у соседей попросить, — посоветовал КГДУ с верхней полки.

— Логично. Кто пойдет?

Дружное молчание.

— Лейтенант пойдет, что здесь думать? — наконец-то заявил минер.

— Не, мужики, я пас. Я понимаю, что я самый молодой, что с меня причитается, но вы же знаете мою биографию, а я еще толком никого не знаю… Я потом отработаю, — взмолился лейтенант.

— Минер, давай!

— Нет. Я просить не умею. Меня сразу пошлют. Я тоже пас.

Опять пришлось все расхлебывать самому инициатору.

Третий день тоже читали и молчали (как раз в этот день произошел «монголо-советский инцидент»). Вечером КГДУ проявил инициативу и предложил сходить поужинать в вагон-ресторан. Ну, пошли. У минера со штурманенком денег не оказалось, попросили занять. Но жизнь есть жизнь. Пришлось еще раз доказывать способность к самоорганизации. Составили общий бюджет, распорядок дня, расписали дежурство по купе.

Жить стало легче. Завтрак просыпали, обедали в вагоне-ресторане, ужинали в купе. Дежурному по купе вменялось в обязанности добывать. То есть, выскакивать при остановках поезда и закупать еду и спиртное для ужина — в некогда богатой и зажиточной Сибири задача не из легких. И вот настал черед минеру быть добытчиком и кормильцем.

А надо сказать, что минер — это не должность, а призвание. Минер — это профессиональный убийца, киллер. Он не должен быть умным, он должен быть решительным и непоколебимым. Наш минер обладал этими бесценными качествами сполна. Выскочил на каком-то сибирском полустанке вечером в одних комнатных тапочках и тут же вернулся.

— Что, за ботинками? Смотри, поезд скоро тронется, — язвительно бросил сверху управленец-прибалт.

— Нет, зачем. Я уже все взял, — парировал минер.

— ????? — все удивленно уставились на кормильца.

— Вот бражка, — и минер с достоинством водрузил на столик видавшую виды авоську. В ней действительно брякали шесть пивных бутылок с некоей мутной жидкостью.

— Покажи, — протянул руку управленец. Он долго вчитывался в этикетку. — И это все?

— Все, на больше не хватило.

— Не знаю, как все, а я к этой гадости и не притронусь, — обиженно заявил гордый прибалт.

— А ты? — решительно спросил минер лейтенанта.

— Я как все, — обреченно произнес лейтенант.

— Ну, не хотите — как хотите. Это не самопал, а государственная. Вон этикетка есть, и пробка закатана.

— Ты читать умеешь? Смотри — кооператив «Зима».

— ???? …я же хотел, как лучше… да и темно уже было…

— Скажи уж, что лень было из тапочек в ботинки влезать. Протянул дотемна.

— Так… и что с ней делать?

— Делай что хочешь. Я тебе все сказал, — и на другой бок к стенке.

— Поставь пока, завтра разберемся. Утро вечера мудренее, — посоветовал КИП-овец.

Встали поздно. Стоял теплый весенний месяц март, но здесь, в сибирской глубинке, все это ощущалось только в полдень. Ночью в вагоне топили, а минер умудрился поставить бутылки с бражкой именно на батарею. Хорошо еще, что топили периодически, и лишь это спасло от неминуемого взрыва. Но критическая масса была уже достигнута, мутный алкоголь мощно давил на стенки сосуда согласно закону Паскаля — во все стороны. Это быстро сообразил заступающий на дежурство КИП-овец.

— Народ, подъем! Забьем «козлика» перед обедом, я домино принес.

— Давай. Как играть будем?

— Механики против «люксов».

— А на что?

— На бражку. Кто «козел», тот и пьет.

— Может, наоборот?

— Можно и наоборот.

— Я еще вчера сказал, что эту гадость пить не буду.

— Тогда не проигрывай!

— Или не выигрывай?

— Ладно. Поехали?

— Поехали.

Вагон опять затопили. Успеть бы! Сосчитали «рыбу».

— Ну, минер, давай. — КИП-овец бережно протянул бутылку и складной ножик с открывашкой (пробка была закатана на совесть). От вздрагивания из мутной глубины бутылки на поверхность побежали упругие струйки пузырьков. Даже минер заподозрил неладное.

— Мужики, она, кажется, того… и в стакан не нальешь!

— Минер! Кто же бражку пьет стаканами! Бражку давно пьют «с горла», даже лондонские аристократы. Только ты не мямли — открыл и сразу в рот… Понял?

— Понял, — минер проникся решительностью и твердостью, как перед магическим словом «Пли!». «Живой центнер» вжался в угол, прибалт-управленец взмыл на верхнюю полку. КИП-овец хладнокровно сидел напротив и подавал команды.

— То-овсь…

— Есть товсь!

— Пли!!!

Минер с ловкостью театральной буфетчицы сковырнул пробку и с обреченностью человека, у которого «горят трубы», решительно сунул бутылку в рот. Все происходило очень-очень быстро, и борьба длилась с полсекунды. За это время выражение лица минера сменилось несколько раз: смелость и решительность уступили место недоумению, растерянности, а затем и панике; глаза полезли из орбит.

— Да брось ты ее, — не выдержал слабонервный чистоплюй-прибалт.

— Ха-х! — минер ошалело вырвал бутылку изо рта. Она была пуста! И тут из минера, как из знаменитого огнетушителя-пеногона «Эклер» полезла пена, изо всех щелей и отверстий,

она извергалась, шипя; минера раздирал кашель и вакуумировала икота. Остальные бешено хохотали до слез, до остановки дыхания.

— Ой, не могу!!!

— Минер!.. я… умру со смеху… вперед тебя! Не… переживай!..

Немного успокоились, отдышались.

— Минер, ты только что выдержал взрыв в одну алкотонну, — подытожил КИП-овец, приходя в себя.

— Не, в ноль-пять, — заскромничал минер. — А с остальными что делать?

— Я думаю, — рассудил КИП-овец, — самоуничтожением заниматься не надо. Мы еще нужны Родине. А что, попробуем спугнуть вековую глушь, и патриархальную тишь? Подводники-тихоокеанцы едут, как-никак…

Повозились и открыли окошко купе — у КИП-овца нашлись маленькие, но мощные пассатижи.

— Расчет! К бою!

— Жаль, что артиллеристов среди нас нет…

— Фигня, справимся. Готовы? Огонь!

Бабах!!! — раздалось в перестуке колес.

— Откат нормальный!

Бабах!!! И так пять раз — от всей души по таежной по глуши…

Забава удалась на славу. И, как ни странно, окончательно сплотила обитателей купе номер двенадцать вопреки всякой научной логике. Героем же дня стал, разумеется, минер.

Тренировка по специальности

Тяжело в ученье — легко в бою.

Генералиссимус Суворов

Мастерства у экипажа было предостаточно. Лодка второй год гордо несла Военно-Морской Флаг СССР, но до боевых походов было еще, как до Луны. А значит, настоящего боевого мастерства формально не было. Почему-то принято боевое мастерство экипажа мерить количеством автономок, а это не совсем верно. Пик мастерства приходится именно на Госиспытания, когда экипаж укомплектован на все 100 %, когда он весь прошел сквозь горнила Учебного Центра, заводских стапелей, достроечной базы, заводских и государственных испытаний на всевозможных режимах. И начинает оно падать с уходом первого члена экипажа нового формирования, прошедшего через все это. Такова жизнь. Может, дисциплина прихрамывает; может, дерзости с избытком; может, внешний вид не так зачухан… Но максимум боевого мастерства приходится именно на завершение Госиспытаний. Лодка была головной в золотой серии «черных принцев» — самой массовой из атомоходов (46 корпусов!), «Victor-III», а по-нашему — проекта 671ртм. Она должна была пройти глубоководные испытания — погрузиться на расчетную глубину. Не велик подвиг (на расчетную глубину погружаются только лодки головной постройки), но для обеспечения безопасности экипажа по инструкции нужно было к аварийно-спасательным люкам отсеков-убежищ (первый и шестой) пристыковать спасательные контейнера. Опять же — ерунда, но на всем огромном Флоте СССР (как по количеству, так и по тоннажу) было всего два (!!!) таких аппарата. А флот в то время, несмотря на достигнутый количественный паритет, продолжал расти и размножаться, как бациллы чумы. Вот и стала потенциально боевая единица заводской лодкой — обеспечителем, обеспечивая все заводские испытания ремонтирующихся и модернизирующихся ПЛА. Их было тоже немеряно, а посему из морей не вылезали по полгода. Правда, выходы были короткими, но зато непредсказуемыми — от недели до полмесяца. Ввод-вывод, отход-подход стали делом привычным и обыденным, как отправление естественных надобностей. Но — лиха беда начало. Головному РТМу не хватило места у пирса! Его ввели (в смысле, энергетическую установку) и вытолкнули на рейд бухты Большой Камень, а на его место поставили очередной достраивающийся «заказ» из Комсомольска-на-Амуре. Что называется, «извини-подвинься»… Одно дело — когда ты в море, вдали от берега, в подводном положении и занят делом. Ну, надо — так надо. И совсем другое — на рейде бухты посередине лета. И погода, как нарочно — ни облачка, ни дождичка, ни ветерка. «Лето, а-ах, ле-ето!!!» — орет Пугачева в самом соку из заводских динамиков во время обеденного перерыва. В перископ и в морской бинокль хорошо видна публика, идущая на «контрагентский» пляж — в основном, «мамки». — Как-кая пошла-а!.. — на время потеряет всякий интерес к службе вахтенный офицер. — Отойдите от перископа! Не ломайте дорогостоящую матчасть! — шуганет штурман сексуальных маньяков, готовых просто влезть в эту самую матчасть. — Начать тренировки по специальности! — грозно прорычит динамик корабельной громкоговорящей связи. Это означает: всем разойтись по своим боевым постам и командным пунктам. А там — ничего интересного, они за время несения вахт изучены до мельчайшей царапины. Вечером из ресторана «Восток» и из кафе «Бригантина» — все то же «Ле-ето! Ах, ле-е-ето!!!» Жизнь тянулась по береговому распорядку дня — кроме БЧ-5, несущей вахту на введенной ГЭУ и вахтенных офицеров на якоре. Днем, вопреки распорядку дня, народ лез из недр ядерного исполина, как поганки после дождя. Старпом смертельно уставал и срывал голос командой «Всем вниз!», натравливал на это дело вахтенных офицеров, но они уже были бессильны против остальных офицеров (а это больше трети экипажа). При подходе вахтенного офицера они отправляли вниз своих подчиненных — мичманов и матросов — а сами беспечно дожидались вахтенного начальника. — Всем вниз! — грозно рычит вахтенный офицер, подойдя вплотную, но никакого шевеления не происходит. — Что, не слышали?! — Не-а. Это ты кому так красиво командуешь? Всем? Давай еще.

— Мужики, меня же старпом…

— На то он и старпом, на то она и служба. А ты как думал, нацепил повязочку и все? А вот у вахтенного офицера на якоре еще пистолет должен быть. Или не доверяют? — Мужики, уйдите! Сейчас же тренировки по специальности! — канючил молодой инженер-гидроакустик, в первый раз заступивший «якорным офицером». — Отцепись. Или ты со своим старпомом уже совсем того? Мы — подвахтенные. Тебе вечером меняться, а нам заступать через четыре часа, — пытался урезонить рьяного служаку КИП-овец, уже капитан-лейтенант.

— Все, отвали. Если старпому что-то непонятно, пусть сам подойдет, я объясню, — урезонил юного офицера комдив-раз, капитан 3 ранга. Он обсуждал партгрупоргом своего дивизиона (как раз КИПовцем) повестку дня партсобрания — повышение дисциплины несения вахты.

— Слушай, давай устроим второй смене внезапную тренировочку по специальности? По срабатыванию АЗ? Ты сможешь сбросить защиту по какому-нибудь сигналу, не подходя к прибору и не заведя стрелку за уставку?

— Легко.

— Тогда — вперед. А то они там совсем оборзели: на приборы не смотрят, один ножик вытачивает, другой дробь раскатывает. Представляешь?

— Еще как! Я им устрою… светопреставление…

— Давай. Сбросишь — и сразу выскакивай наверх незаметно. Лучше через третий. А я спущусь через шестой и их там распетрушу!..

На Пульте управления ГЭУ блаженствовала вторая боевая смена: командир турбинной группы (КТГ, или КГДУ-6), командир реакторного отсека (КГДУ-3) и инженер КИП ГЭУ — все уже капитан-лейтенанты одного года выпуска. Лодка на якоре, реактор на стационаре, ГЭУ в ТГ-режиме… ничего не происходит, как в автономке. Турбинист и на самом деле изготавливал нож, КГДУ-3 снаряжал охотничьи патроны, а инженер КИП решал шахматную партию. Прошмыгнувшего вниз «главного автоматчика» никто не заметил.

— КИП, ты сможешь поуправлять установкой минут пять-десять? — вдруг нарушил идиллию реакторщик.

— Что, посидеть? — оторвался от шахматной партии инженер КИП. — Да элементарно. Тут и полный идиот справится — сиди и ничего не трогай…

— Во-во, это как раз для КИПовцев, — подал голос левый оператор-турбинист. У КИПовцев и управленцев шел извечный спор: кто нужней, кто важней и кто больший бездельник. Спор был демагогическо-диалектический, а посему и неразрешимый, вечно живой — как идеи марксизма-ленинизма.

— Да ладно, ты-то хоть не отвлекайся от управления, а то пальчики порежешь об свой тесак…

— Стоп, мужики, не заводитесь, — опять заерзал в кресле реакторщик, — ты посиди, а то мне в седьмой надо… по делу… срочно…

— Что, понесло?

— Угу. По всей видимости, камбалы недожаренной переел. Перед вахтой.

— Камбалой? Разве на обед была камбала?

— А мне кокшата по спецзаказу поджарили, свой улов им отдал…

— Хорош спецзаказ! Так тебе и надо.

— Короче, садись и ничего не трогай. Я полетел в гальюн седьмого. Включи «каштан» на «Седьмой, низ», если что — я здесь.

— Давай, лети. А то еще прямо тут, на Пульте разродишься…

— Я быстро, — и исчез, как привидение.

— «Спецзаказ», — хмыкнул КИП-овец, усаживаясь в кресле поудобнее. Но при введенной установке оно казалось не таким уютным, кололо ответственностью — чем черт не шутит? А черт в лице КГА — командира группы автоматики — уже уместился напротив ящика блока «АЗ», открыл крышку и наугад прижал ладонью несколько «пятачков» реле сигналов АЗ — аварийной защиты реактора. «Пятачки» прилипли, но… все тихо!.. Не рубанулся с грохотом генераторный автомат правого борта — АГ-1, нет ни звонка, ни ревуна. «Не сбросил… что за чертовщина? Как же я забыл забыл!», — и придавил «пятачок» звукового реле. Заревело, зазвенело, но автомат по-прежнему не отключался. А должен! «Интересно, что там сейчас творится, за переборкой? Наверно, заметили, задергались… Боже, как я отупел! Ведь все сигналы АЗ идут через питание обмоток магнитных усилителей! Надо предохранитель питания передернуть, и АЗ пройдет вообще без сигналов!..» — и дерг предохранитель!

Бабабах, вззззззз!!! — отключился АГ-1. «Ну, все. Мавр сделал свое дело.»

— Пятый, Пульт! Выйти на связь! — запульсировало переговорное устройство.

«Да, тикать придется опять через шестой. Если заметят, сразу догадаются, чей номер был…»

— Ну, что, сбросил? — спросил комдив-раз, уже наверху.

— Да. Только попотеть пришлось. Сам отупел — сперва выдал световые сигналы, потом звук, а потом уже АЗ свалил на правом борту, но уже без сигналов…

— Взводят?

— Пашут во всю ивановскую, даже меня не заметили.

— Как думаешь, догадались, чьих рук дело?

— А черт их знает. По идее, должны чтось неладное заподозрить.

— Добро… молчим. А то народ опять наверх полез на перерыв. И в Центральном — ноль эмоций… Ведь должны же сыграть «учебную» при срабатывании АЗ!

— Так в Центральном, наверняка, как отключили сигнализацию при комплексной проверке перед вводом, так до сих пор ШР не подключен (ШР есть штепсельный разъем).

— А чье это заведование, твое или инженера?

— Инженера. Хотя, ШР, как вахтенный инженер-механик, и вы могли подключить.

— Ладно. Я вот думаю — стоит мне идти на Пульт, раздолбать их за АЗ?

— Смотрите сами. Наверно, не стоит. Они свое схлопотали. Сейчас режим восстановят, инженер вылезет и сам все расскажет. Ведь даже ложное срабатывание АЗ — это не шутки. — Ага… Кстати, не помнишь, какой у нас там был рекорд взвода на заводских, когда при переключении 400 герц всегда АЗ падала на обоих бортах? Кажется, пять минут? Вот, все. Если через пять минут не доложат, сам и спущусь.

Точно, через пять минут на надстройке, нервно озираясь, появился взлохмаченный инженер КИП, без пилотки и без ПДУ, которое каждый подводник обязан постоянно таскать на поясе, не снимая. Комдив-раз обратился к нему по фамилии, налетев коршуном.

— Ты же на вахте! Почему без пилотки, без ПДУ? Случилось что-нибудь?!

— Да нет… все нормально…

— Тогда приведи себя в порядок, пилотку хотя бы одень. А вообще-то, твое место — внизу. Совсем оборзели! Инженер обиженно снял пилотку с офицера-вычислителя (который не был подчиненным КД-1), придавил ею взлохмаченные волосы и — жестом — к КГА, мол, подойди, поговорить надо. Тогда комдив-раз обратился по имени-отчеству, придираясь.

— Чего ты гримасничаешь? Если что случилось, то подойди и доложи нормально, как положено.

— Ничего не случилось! Просто надо проконсультироваться по специальности.

— Хорошо, консультируйтесь быстрее, и на Пульт пойдем.

Два КИПовца отошли чуть в сторонку — и вполголоса:

— ………..ич, ты с автоматикой сейчас что-нибудь делал?

— Я вот уже целый час слушаю нытье начальства по поводу падения дисциплины при несении вахты, уши распухли, требует партсобрания… А что случилось?

— Вот слушай, может быть такое? Сначала втихую груда предупредительных световых сигналов, без звука выпала. Только снял — звонок с ревуном, но уже без световых! Снял звонок — тут же сработала АЗ правого борта. Если не твоих рук дело, то может ли быть такое?

— Хм… раз было, значит, может. А чего это ты рассказываешь как оператор? Ты, что ли, на правом борту сидел?!

— Потом как-нибудь расскажу. Теперь-то что делать?

— «Что делать»… Надо прозвонить цепи прохождения сигналов. В первую очередь — ШРы на блоке «АЗ» и соединительных ящиках. Где-то замыкает. Ну, и проверить, обжать предохранители питания блока «АЗ» — может, дергал какой малохольный.

— Так ведь установка взведена!

— Ясен перец. Когда выведемся, тогда и посмотрим. Проведешь полный ППО-ППР — ф а к т и ч е с к и — и запишешь все в журнале и в формуляре…

— «Ясен перец»… Сейчас-то что делать?

— А ничего. Появится еще раз — будем думать. Может, придется борт выводить. Что, управленцы развонялись?

— Хм, почти в точку. Но не по материальной части…

— Так, ладно!!! Хватит шушукаться при живом комдиве! Совсем оборзели! Давай, докладывай, что там? Всякое укрывательство приводит к печальным последствиям и является воинским преступлением. Или мне по-новой принять зачеты по уставам?! — наседал комдив-раз, подошедший к «автоматчикам».

— Даже не знаю… и смех, и грех…

— Вот и покайся.

— Договорились — не докладывать… Было видно, что инженеру самому хочется рассказать, но что-то его сдерживает.

— Ладно, колись. Если управленцы будут вякать, скажи, что я грозил объявить оргпериод. Совсем оборзели! А может, и в самом деле — объявить?

— Эх!.. так и быть. Проявим партийную принципиальность. Вы ж мне рекомендацию в партию давали… Слушайте, как было. Почти без купюр. «Сидим на вахте и тупеем — стационар. Вдруг реакторщик заерзал — КИП, посиди минут пять, мне в седьмой по делу срочно! Оказывается, он камбалы свежей недожаренной переел — кокшата ему втихаря поджарили, по спецзаказу. Вот жучара! Ладно, думаю — чего проще? Сел, сижу. И как-то колко да неуютно сразу стало, тоже будто камбалы переел… хотя обед проспал. Вдруг АЗ сработает? Что делать? Из башки все напрочь выскочило. Вот на своем месте, у кондиционера — все понятно, все видно, и ошибки операторов… А тут все стало… по другому. Ладно, думаю, не паникуй, все обойдется — пятый день на якоре, и ничего, а тут за пять минут что-то случится. Для понту развернулся, гляжу на противоположный борт. И вдруг турбинист — эй, Мичурин! (инженер был из Мичуринска), ты что на мой борт пялишься? Смотри, что у самого творится! Глядь — матерь Божья!!! Аварийные световые сигналы гроздьями висят. — А почему звука нет? И защита не срабатывает? — стращает турбинист. — Матчасть неисправна? Бросай АЗ от кнопки! Господи, думаю, зачем же Ты меня так не любишь, я такой же коммунист и безбожник, как все. Стоило сесть за Пульт на какие-то пять минут, и — нате… Но вида не подаю, говорю спокойно — Да это ложное, или в ШРе, или в соединительном ящике чего-то творится. Жму кнопку „Снятие СЗС“ — все исчезает. Ф-фу ты… Из седьмого — стенание: Пульт! Пульт! у вас все нормально? Турбинист успокаивает — да вроде бы, страдай дальше. И вдруг — ни с того, ни с сего — звонок с ревуном, но без световых сигналов. Я на кнопку — все стихло… — Во, блин! — это турбинист издевается. — По подразделениям твоя матчасть работает — сперва свет, потом звук. Смотри, сейчас АЗ грохнется. — Пульт! Все нормально? У меня второй заход… — кряхтит реакторщик из седьмого, из гальюна. А турбинист не унимается: — Давай, давай! Скоро на твоем борту третий приступ начнется! — и, как подтверждение — бррррррр! — звонок с ревуном, я башкой только верчу — стержни АЗ внизу, АР и КР тоже вниз прут, пусковая аппаратура подключилась… — Чего сидишь? Третий заход? — турбинист меня из ступора выводит. — По какому сигналу сработала? Я: — Да ни по какому! Он: — Так хрена сидишь?! Подхватывай решетки, прикрывай питательный клапан, ключ „Пуск“ ставь в „работу“ и начинай АЗ взводить!.. И тут страдалец вбегает: — Что, что у вас тут случилось?! Турбинист: — У нас на вашем долбаном борту защита упала от ваших приступов в гальюне по спецзаказу… А у вас что случилось? Штаны-то, штаны где? Хотите — верьте, хотите — нет: приперся на Пульт без порток…» Комдив-раз и КГА начали расплываться в улыбках. — Я их у трапа шестого отсека бросил. Ввели эти дурацкие веревочки вместо резинки, я при первой схватке кончик выдернул… сами понимаете, вставлять некогда. До шестого еще руками придерживал, а там трап вертикальный, и у вас тут хрен знает что творится. Стоит недопущенного КИПовца посадить за Установку… Я говорю: — Не у нас, а у вас. Спецзаказ… Он говорит: — Ты, ладно, КИП, не сердись. Давай, сяду. Так… все понятно… Сходи, пожалуйста, в шестой за портками. Там, внизу, у трапа валяются где-то, а то вдруг еще кто из начальства припрется…

— И принес?

— Еще чего не хватало.

Комдив-раз еще шире расплылся в улыбке:

— Так он что, так до сих пор без штанов и сидит?

— Наверное. Может, кого из вахты пошлет, или на Пульте что-нибудь подыщет.

— А режим восстановили?

— Так точно, как восстановили, так сразу я и вышел…

— Пошли, быстрее! Вот я его сейчас…

— А устроить разнос по полной схеме не удалось. Внизу у вертикального трапа действительно валялись брюки «РБ» кого-то из реакторного отсека с соответствующей белой маркировкой. Но КГДУ-6 на Пульте был уже в каких-то заводских — коричневых, неуставных — но штанах… Вот жучара! Доклад комдиву, как положено: замечаний нет! Записей в вахтенном журнале Пульта в течение последнего часа — никаких. Безобразие, конечно! Но — в норматив восстановления режима по внезапной вводной уложились, еще и перекрыли почти в два раза. Мастерство — оно либо есть, либо его нет. Его не купишь, не пропьешь и не прос… Да-да, и не проспишь!

Коварство англичан и русская смекалка

На всякую хитрую гайку найдется болт с обратною

Резьбою.

(механическая мудрость)

Всплытие было внезапным и неизбежным, как ежегодная битва за урожай. Всплыли перед входом в Малакский пролив при переходе в Индийский океан, потому что по международным правилам проходить его нужно непременно под Государственным флагом. Возможно, мы бы эти правила и послали куда подальше, но мелководье и слишком интенсивное судоходство не позволяли…

Это было в воскресенье в полдень после долгого подводного перехода. Всплыли — и никакой реакции окружающей среды. Плывет черная современнейшая атомная подводная лодка под Советским Военно-морским флагом среди «торгашей» всех цветов и оттенков, как верблюд по Калининскому проспекту, и — абсолютный ноль внимания. Будто наши атомоходы здесь ежедневно всплывают. Впереди — в виде маленькой точки — еле угадывается обеспечивающий тральщик, защита и охрана беспомощной ПЛ.

А ведь как готовились! Выход наверх в ограждение рубки — только по жетонам, только десять человек, только с ПДУ, только в тропической форме одежды… Тропическая форма одежды имеет синий цвет и состоит из пилотки с огромным кривым козырьком, куртки с пристегивающимися погонами и короткими рукавами, а также необъятных шорт. Обувь — дырявые тапочки подводника на босу ногу. Люди, которые придумали такую форму вряд ли были умственно отсталыми, но в тропиках точно ни разу не были, тем более на подводном атомоходе в надводном положении. Ткань — плотная и тяжелая, но весь шарм не в ней, а в советском стандарте. Все это сшито на каких-то или уже вымерших, или еще не появившихся советских людей, потому что у нас на лодке не было никого, кому эта форма пришлась бы впору. Когда в первый раз заступающая смена построилась на развод в «тропичке», заулыбался даже прибывший инструктировать и проверять старпом (хотя вообще-то делать это старпому уж совсем ни к чему). Но к форме этой довольно скоро привыкли, подогнали кое-как и перестали ржать друг с друга.

После всплытия температура в энергетических отсеках сразу же превысила +36°6С. Началось интенсивное потовыделение всего, что накопилось за неделю. Все охлаждение перевели на более современную электронику «люксов», а к приборам управления реактором просто невозможно было прикоснуться. Но они работали! Работали и механики в поте лица и других частей тела.

Как бы то ни было, но десять жетоно-человек, а следом за ними и замполит с укороченным «калашниковым», поднялись наверх. Автомат — это чтобы самым радикальным образом предотвратить попытку побега с лодки кого бы то ни было, буде такая ситуация возникнет, была даже специальная инструкция на этот счет — если кто не знает…

Внизу стойко потели и ждали новостей. Часа через два-три должны были прилететь два «Ориона» и подойти противолодочные корабли супостатов; жетоно-человеки сменились уже много раз, замполит с автоматом на шее устал проявлять бдительность и рвение, но беспартийных не было, а коммунисты и комсомольцы не собирались наперегонки с акулами плыть за проходящими мимо иностранными судами. Затем устал разведчик со штатным ФЭДом и трофейной «лейкой». Командир спустился в центральный и начал отрабатывать КБР по атаке надводных целей. Электронные мозги лодки зашкаливало от обилия «целей», торпеды с нормальным зарядом быстро заканчивались (теоретически, конечно), атака повторялась за атакой, но «целей» меньше не становилось. Начали съезжать мозги и у личного состава КБР, а настоящего супостата все не было. Вот это оторвались! Ни шпионы, ни космическая разведка не смогли предсказать и отследить наш переход. А может, мы провалились в «черную дыру» и всплыли в другом разумном мире, где нет войн и супостатов? Где нет лилипутских вопросов, с какой стороны разбивать яйцо?..

Зажаренный на солнце зам, окончательно устав проявлять бдительность и рвение, попытался передать свою функцию вместе с «калашниковым» особисту, но тот наотрез отказался от чести выполнять замполитовскую версию ситуации «человек за бортом». Категорически отказались и вахтенные офицеры. Зам пошел и поставил автомат в пирамиду.

Так прошло почти все воскресенье. Страсти улеглись. У чрезмерно любопытных появились первые солнечные ожоги — экватор и в Африке экватор, и на нем даже негры чернеют от загара. За разочарованием наступило даже какое-то беспокойствие за американцев. Что они, сквозь землю провалились? Или мы опять друзья-союзники? Но тогда — против кого?

Трезвее всех рассуждали внизу пультовики-управленцы — ум, честь и совесть экипажа: «По воскресеньям они не летают, а отдыхают. По понедельникам до обеда служат, но под руководством капелланов и, следовательно, тоже не летают. Ну, а после обеда прилетят…»

Так оно и вышло, но заложил нас английский сухогруз (ясно, не задаром). Сначала мы нормально разошлись с ним на встречных курсах, как ни в чем не бывало. Но потом до флегматичных англичан дошло, с кем они разошлись, и сухогруз лег на обратный курс, догнал нашу субмарину и открыл сеанс связи. Тут появилась работа и у офицера радиоразведки. Он сказал, что передают информацию про нас, причем, открытым текстом. Проделав свою иудину работу, англичанин повернул обратно.

Часа через три над выдвижными пролетели два долгожданных «Ориона» австралийских ВВС. На обратном пути сбросили по гидроакустическому бую — по носу справа и по корме слева. Работали филигранно, на трех моторах! Может, и наши так могут? С этого момента по «Орионам» можно было сверять часы — ровно в пятнадцать ноль-ноль нас теперь обкидывали буями.

Наше появление здесь для американцев явно было неожиданным. В качестве корабля сопровождения с их стороны двое суток шел целый вертолетоносец «Тарава» — это против нашего-то тральщика! Потом — вплоть до самого погружения — его сменил танко-десантный корабль «Ньюпорт».

Нащелкали, напечатали снимков — море. Смотрели в бинокль и в перископ, как американские сержанты гоняют по палубе негров-морпехов. Тоже часы можно сверять. Появились «знакомые» сержанты. Жизнь снова приобретала обыденность. А русская душа всегда любит быструю езду (по Гоголю) и жаждет потехи. Может, и не только русская, но только мы можем находить потеху и устраивать ее в таких условиях и ситуациях, где другим — скажем, евреям — и не снилось.

Перед очередным налетом «Орионов» подняли носовой шпиль. Потом открылась боковая дверь ограждения рубки и из нее вышел боцман Фикус(это не кличка, а упрощенный русский вариант татарского имени), неся в руках блестящую квадратную банку из-под сушек. Море было спокойным — штиль полнейший, солнышко в легкой дымке… Боцман водрузил банку на шпиль, затем ушел и появился еще раз, но уже со шваброй — толстая такая дюралевая ручка у нее была. Швабру эту воткнул в банку и с чувством исполненного долга и личного достоинства не спеша вернулся в рубку, задраив за собой дверь. Вахтенный офицер скомандовал вниз: «Пошел шпиль… на малой вправо!» Шпиль завращался: вместе с банкой и шваброй он преобразился и стал каким-то грозным фантастическим оружием. Потом влево.

«Орионы» чуть с ума не сошли. Они делали заход за заходом. Пролетали вдоль и поперек на минимальной высоте и минимальной скорости. Перешли на два мотора и кружились, кружились, кружились… С вахтенного офицера ветром от винтов сдуло за борт тропическую пилотку.

Командир не выдержал: «Боцман, убери ты эту хреновину к такой-то матери, у них же горючее уже на исходе, жалко же дурачков…»

Боцман быстро, но о скифским величием и спокойствием подошел к шпилю, выдернул швабру, взял ее на плечо, а банку небрежно пнул за борт.

«Орионы» круто взмыли в небо и на всех четырех моторах унеслись к солнечной Австралии. Следующие два дня они делали облет на заоблачной высоте и буев не кидали. То ли стыдились чего-то, то ли боялись… Кто ее поймет, эту полу-белую, полу-черную американскую душу?

Протекторная защита

…Еще петух не успеет прокричать трижды,

как вы от Меня отречетесь…

Евангелие

Отдавая интернациональный долг, атомная подводная лодка ртм-проекта дотащилась до губернаторства Дохлак и, обессилев окончательно, встала надежно, как вкопанная, в межпоходовый ремонт.

Есть в Красном море такой архипелаг Дохлак, принадлежащий борющейся Эфиопии. Дословный перевод — «гиблое место». Знаменито тем, что итальянские фашисты содержали там тюрьму без охраны. Сидел там и советский разведчик Маневич. А наши «умники» соорудили там военно-морскую базу с двойной охраной: ближняя — советский морпех, и дальняя — эфиопская народно-освободительная армия.

Видать, среднего не дано. Или бухта Провидения на Чукотке с минус шестьдесят в полдень полярной ночи, или Дохлак с плюс шестьдесят на солнце(тени там вообще нет). Если надо устроить ад на поверхности Земли, то лучшего места не найти! Небольшой остров с бухтой и узким мелким входом, открытым на два часа во время самого высокого прилива (так повелось с Порт-Артура). Справа — великая Аравийская пустыня, слева — еще более великая Сахара. В искусственной тени круглосуточно плюс сорок пять, прикосновение к железяке на солнце вызывает ожог, а бумага в консервной банке самовозгорается. Вода в бухте — плюс тридцать восемь, кишит акулами, муренами, скатами; все это в прозрачной пучине шевелится и жрет друг друга. Тюрьма — яма с навесом, и там хорошо. На берегу сидят облезлые грифы и ждут падаль. Из растительности — только колючка, это что-то вроде колючей проволоки, но поострей.

Но если уж в этом аду срочно нужно создать зону строгого режима — пожалуйста, тащи туда РТМ и загоняй народ в прочный корпус. Пароэжекторные холодильные машины рассчитаны на двадцать восемь градусов забортной воды, а при 36 снижают температуру рабочей воды минимум до тридцати. Этого, конечно, крайне мало, вот тебе котел в аду и приготовлен. Кто нам эту базу подсунул и за сколько?

Но интернациональный долг выполнять надо? Надо. Нас сюда партия послала, все вокруг коммунисты и комсомольцы, и значит, от ремонта нам не отвертеться. Мы еще в долгу перед освободившимися и освобождающимися народами Азии и Африки. В конце концов, ведь и домой на Камчатку как-то возвращаться надо, а лодке нужен ремонт.

Вот и дали нам на него тридцать суток — этакий межпоходовый отдых, совмещенный с работой. Щедрость, конечно, неслыханная, но солнце она не затмила.

Пока Родина-мать с трудом собирала по Союзу нужные запчасти да детали и загружала их в Грозном на борт Ту-154, начали с малого, что имелось на базе — с протекторной защиты.

Протекторная защита оберегает стальной корпус лодки от коррозии. За время длительных скитаний по подводным орбитам в чуждой агрессивной среде наши протекторы — а это такие цинковые болванки размером чуть меньше булки хлеба — в надстройке стали похожи на сопли малыша из ясельной группы.

Механик, сорокалетний латыш, вызывает технического обеспечителя, КГА ГЭУ, в центральный и с прибалтийским акцентом вежливо начинает инструктаж. Вежливо не потому, что латыш, а потому что слаб в специальности. И вообще, протекторная защита корпуса относится к дивизиону живучести, а не движения. Обеспечитель сразу смекнул — что-то не так.

— А где заявка, накладная, доверенность?

— Ну, идите, там сделаете как-нибудь… Вы же капитан-лейтенант, все знаете, все умеете…

Комплимент начальства немного снял агрессивность с технического обеспечителя.

— Сколько выписывать?

— Ну… возьмите… сколько получится. Главное — чтобы получилось. Понимаете? Мало будет — еще возьмем, много — за борт…

Что ж, в логике папаше (так за глаза называли нашего механика) не откажешь.

— Последний вопрос — марка протекторов?

Папашка опускает глаза и нервно пытается ухватить и выдернуть щетинку из бороды. Во где собака зарыта!

— Ну… сходите, где они там… посмотрите. Я, честно говоря, не помню.

— Ха! Так там не то что марки, там протекторов нету! Надо спросить третий дивизион. Или поискать описание в секретке.

— Секретчик занят — печатает отчет замполиту. Третий дивизион не знает, я спрашивал. А я… не могу я все упомнить!

Во истерику закатил. Ладно, черт с тобой, прихвостень замполитовский. Можно подумать, ты ее знал когда-нибудь.

Папашка хорошо разбирался только в коэффициентах полярных надбавок, пенсиях, льготах, всевозможных благах и мечтал их делить среди своих подчиненных. «За благами будете в последнюю очередь!» — безжалостно произносил механик, когда все меры убеждения заканчивались. Кто был первым в этой очереди, можно только догадываться, но последнего знали всегда. Этим бравировали и даже гордились, потому что благ особых не было, получку тогда платили день в день, а папашку считали малость… того… Он это знал, но не шибко печалился, был преданным слугой партии — ходил под замом несмотря на равенство в окладах. Должность и звание при нем, а остальное… Остальное уже и ни к чему перед пенсией. Эта мудрость приходит с годами.

— Что ж, возьму какие будут.

— Нет, вы ничего не поняли! Я узнавал (по телефону, конечно), там есть двух типов — большие и маленькие, ну поменьше такие. Поняли?

Ну дает! Обеспечитель начал заводиться.

— Так какие — маленькие, большие или поменьше? — цирк так цирк.

«Люксы» повысовывались из своих рубок посмотреть на коронный номер механика «за благами в последнюю очередь». Но папашка решил обойтись без цирка, видать, и впрямь поджимало. Заговорщицки:

— Знаете, а возьмите и тех, и других. — Инструктаж затянулся, прибалтийское терпение кончилось.

— Сколько?

— Ну посмотрите на месте! Вы же умеете соображать, когда захочете! (Намек?) Сварщики уже начали срезать старые, а у нас еще конь не валялся! Идите, и как доставите, мне доложите, мы тут вам не на курорт приехали!

Ну, твою мать, еще и доставить. Тут же на все губернаторство — два осла. Ладно.

— Ну, есть, понял! Принесу по куску: большой и маленький.

— Нет! Приваривать надо уже! Понимаете?! Сварщики уже работают! Доставите для сварки. Пусть приваривают, что хотят. Не срывайте нам план ремонта и дальнейшей боевой службы!

Во куда хватил, малохольный! Секретчик заму отчет о походе печатает, ты «поди туда, не знамо куда, принеси то, не знамо что»? И пошел он, солнцем палимый.

У нас в Союзе, чтобы на руки накладную получить, надо обойти всю канцелярию: начальника техотдела, инженеров-техобеспечителей, начальника канцелярии… Здесь всех сразу сочетал в себе старшина 2 статьи срочной службы, который даже привстал при входе капитан-лейтенанта. Это понравилось и вселило надежды.

— Сидите, сидите. Я техобеспечитель с такого-то заказа. Курите?

— Так точно…

— У меня «Ту-134», угощайтесь.

Покурили в канцелярской прохладе. Попил холодной воды из-под кондиционера. Накладные готовы: на большие — за воротами в ящиках налево, на маленькие — тоже налево, но дальше, вглубь двора.

— Хорошо, я пошел.

— Тащ, а как будете доставлять?

Интересный вопрос. По уставу — положено машинами базы. Но это заявку за сутки, и чего-то там еще, и в результате — хрен на выходе.

— Да тут недалеко, метров триста. Наверное, цепочкой-конвейером…

— Тащ, а вы сходите в автороту, машину возьмите там.

Во чудеса! А что, схожу и возьму! Вот папашка очумеет! С провизионки деликатесов затребую — даром, что ли, машины достаются?

В автороте вел себя уже поуверенней, затребовал ни много, ни мало — грузовик с автокраном. Вопросов — никаких. Земля вздрогнула, и два КрАЗа — длинномер и автокран — двинулись вслед за сияющим капитан-лейтенантом. Через пять минут два ящика килограмм по триста ехали на пирс в громадном кузове дальномера, следом ревел автокран.

Плавпирс, где стояли атомоход с плавбазой, покачнулся от тяжести автоколонны. Еще через пять минут ящики стояли на пирсе и… счастье кончилось. Какой-то поджарый, загорелый капитан 2 ранга в хорошо подогнанной «тропичке» метнулся с трапа плавбазы к протекторам. Пригляделся к ним, чуть не понюхал и начал дико озираться по сторонам.

— Кто и куда ЭТО привез?!

Ну вот, принесла тебя нелегкая… Наверно, «флажок» какой-нибудь. Ну, понятно: или большие, или маленькие — не те.

— Техобеспечитель с такого-то заказа, капитан-лейтенант такой-то.

— Кто по специальности?

Он, наверное, надводник? Написано ведь вот, на кармане — КГА ГЭУ.

— Командир группы автоматики главной энергетической установки дивизиона движения боевой части пять.

И пальцем — на боевой номер: мол, читай, дятел!

— Уже капитан-лейтенант, а комдивом что, становиться не собираетесь?

— Собираюсь… Уже все еще собираюсь. Сдал на боевой службе на комдива-раз…

Вот привязался, сукин сын!

— Кто посылал?

— Механик.

— Инструктировал?

— Вроде бы… — пожал плечами.

— Зовите механика.

— А вы, простите, кем будете?

— Флагманский по живучести сводной эскадры капитан второго ранга такой-то.

Понятно… Отыгрывается, зараза. Это весь штаб примчался — задачи подтверждать (читай: за продуктами), а мы им тревогу сыграли и вентиляцию остановили, как положено. Выскочили изнутри ни с чем, как ошпаренные.

Ну, пошел к механику. Время — к обеду.

— Ну что, получилось?

— Еще как! Привез два ящика по триста кэгэ…

— Вот хорошо! А то меня тут «флажок» по живучести достал, все задрать пытался, мол, нет протекторов — сварка стоит…

— Так он и меня пытался задрать. Ясно, что одни из них не те, а хрен знает — какие. Принесла нелегкая!..

— Ничего не сказал?

— Нет, вас вызывает.

— Так-так… Ну, ничего, пойдем, разберемся. Прикрою.

И топ-топ к «флажку». С прибалтийским акцентом:

— Командир БЧ-5 капитан второго ранга Пурнис Ивар Хугович. В чем дело?

— А-а, это вы инструктировали техобеспечителя?

— Так точно, с полчаса растолковывал!..

— Ну и посмотрите, что он вам привез!

Механик к злополучным протекторам нарочно не поворачивается. Сперва преданно смотрит на «флажка», потом (обреченно разведя руки) — на обеспечителя.

— Ну, что я могу с ним поделать…

— Большие — это АМГ к ракетным катерам! А маленькие — ПКО, к бронекатерам…

Вот те раз… Небеса разверзлись, и гром грянул среди пустыни, и ливень с градом обрушился. То-то они не похожи.

— …это последние ящики, а направо — целая груда лодочных протекторов!

Гром грянул во второй раз. Наверное, лицо у обеспечителя было не очень умное после услышанного, но это еще не предел. Папашка же, сохранив маску обреченности и дар речи, «прикрыл»:

— Да я от него плачу! Ну как так можно, ведь я вам полчаса втолковывал!.. — и ручонки опустив, бессильно хлопнул по тропическим шортам ниже колен (папашка ростом был, как Венера Милосская — метр шестьдесят три).

От такого «прикрытия» лицо техобеспечителя на несколько секунд вовсе потеряло отпечаток всякого интеллекта. А механик пригласил «флажка» отобедать, заверив, что он разберется, хотя — видит Бог, как ему нелегко. «Флажок», естественно, отказался — кому охота обедать в парилке. Подошел к постепенно приходящему в себя обеспечителю, бережно прикоснулся к плечу и сказал:

— Пойдем, покажу где.

Тот улыбнулся виновато, надвинул пилотку тропическую на глаза, чтобы сдержаться от истерического хохота (а то ведь точно за безнадежного идиота примет) и выдавил из себя:

— Да понял я, что такое протекторная защита, сейчас машины догоню и все исправлю…

— Нет-нет, пойдемте, — «флажок» был непоколебим.

Через полчаса все было в норме. Обеспечитель на всю жизнь запомнил злосчастную марку протекторной защиты, а заодно и урок «протекции» непосредственного начальника.

Скат электрический

…и глазам его открылись чарующие тайны глубин…

Герман Мелвилл

Море смеялось, плескалось, звало и манило. Теплое, соленое, родное Красное море. Красноты вокруг — никакой, кроме нашей родной Красной Армии. Как всегда, полуодетой, полу обутой, полуголодной. Зашел БДК «50 лет ВЛКСМ» с батальоном морской пехоты на борту. Потом БПК «Чапаев» — на одном дизель-генераторе и на одном же котле…

Но я про море. Красным его нарекли еще задолго до нашей экспансии. Может, от крови терзаемых акулами жертв? Их тут навалом, акул, то есть. Говорят, одному летуну совсем недавно ноги стерва перекусила во время купания… Бр-р-р!

Однако ж купание боевыми сменами освоили. Срабатывает чувство советского коллективизма, локтя и плеча товарища. Если подплывет гадина и решит загрызть, то почему меня, а не товарища? На том и держимся. Что характерно, в воду — большинством сразу, и из воды последние не тянутся. Отплескался свои полчаса — и обратно. В светлое время суток больше не получается, гуманист-командир так распорядок составил. А в темное… Только под конвоем!

Но на деле аттракцион острых ощущений не закончен. Плавбаза, какой-то там «Иван…» починила мотобарказ и сдает его в аренду подводникам со своим рулевым-мотористом. Сдает для сбора на сувениры даров моря — черепушек там разных, кораллов, рапанов, каурий и прочего. Хорошо, но это — за пределами бухты (здесь одни камни и спекшаяся глина), в районе песчаных пляжей, как раз там, где акула летуна бедного перекусила.

Но раз отпускают, значит, можно. Мы здесь первые «эРТээМщики», а так — были тут до нас ребята с лодок первого поколения, и с «семидесяток», и никого не съели. «Может, они подводников не едят, может, уважают, ведь вон какая лодка большая!» — скажет какой-нибудь оптимист. Ну, конечно, осталось только на заднице себе написать, что подводник, и этих сволочей зубастых научить по-русски читать…

Знатоки и советчики — а их всегда куча — рекомендуют прижиматься ко дну. Мол, пасть и прикус у этой твари такой, что она только прямо и сверху кусает. Рыло, мол, длинное, и пасть сдвинута назад. Ну, потычет в тебя рылом, а чтобы съесть — никак. А ты пяткой ей в рыло, и к берегу отползай, и пяткой, пяткой, чтобы знала, с кем дело имеет…

— Ну, ну. Погляжу я, сколько ты по дну проползешь. Всплывешь поперед собственных экскрементов!

Это была постоянная тема для остряков в курилке. Уверяли, что водолазы постучат по баллону чем-нибудь металлическим — тук-тук! — она и уходит, тут главное — заметить.

— Как заметишь — так сразу себя по башке чем-нибудь железным — бум, бум! (Хохот)

— Не-а! Ниже пояса! Дзынь-дзынь!

— А ну как глухая попадется? — очередной взрыв хохота.

Случилось же, как всегда, внезапно. К борту лодки прижался барказ. По графику — первая боевая смена. Желающие есть? Все, конечно. По жребию взяли половину, потому что в барказ больше не влезет. Зачем-то расписались в журнале инструктажа по технике безопасности и проинструктированный корм для акул поплыл за своим счастьем.

Помогло — опять же — чувство коллективизма: ну почему меня? Сначала ныряльщики напоминали живой клубок — каждый старался быть внутри, под прикрытием. Но к страху привыкаешь, а счастье переменчиво. Кто с краю, тому что-то перепало, кто в середине — хрен с маслом, как в бюджете СССР. А потому со временем клубок сам по себе распался и началась прополка морского дна. Через полчаса днище барказа было завалено черепками, осадка заметно увеличилась, и тут более опытный рулевой-моторист собрал пасущееся стадо подводников в барказ и с презрением разъяснил, что вот такие кораллы обычно не берут. А вот настоящие (и показал образец), они на цветную капусту похожи, правда, черные, грязные с виду. А те, белые, как макароны — ненастоящие, ерунда. А то, что грязные — не беда, их или хлоркой надо, или мощной струей воды, и тогда белизна гарантирована. А узор, а причудливость!..

— А чего бы сразу не сказать?

— А что, кто-то спрашивал? Вы ж все грамотные…

Бульк! — полтонны известняка полетело за борт.

Теперь разброд увеличился. Оказывается, те «макароны» росли на песчаном дне, а настоящие кораллы — среди камней в морских джунглях. Во где чудеса!

Экипировка обычно состояла из маски с трубкой и ласт — остались от трехлетнего пребывания в Приморье. Ну, еще нож или туристический топорик — кораллы обрубать. У трети ихтиандров были подводные ружья. Но живности вокруг столько плавает, что ружьем от нее только отмахиваться. Будто собрали все аквариумы и слили в одно место — получилось Красное море. Рапаны, каури, а гребешки!!! С ванну величиной! Мантию выпустит — все цвета радуги, лежит, ловит чего-то… В раскрытые створки можно запросто руку или ногу просунуть. Закрывается мгновенно, и хватка железная — ломом не разжать, гнется. Во страсти-то! Про акул как-то и забылось среди красотищи такой.

В баркасе постоянно сидело от трех до пяти человек и глазело, как у других ласты заворачиваются. А минут через двадцать народ сволок добычу в баркас и перекуривал там, общался в ожидании последних ихитиандров.

И вдруг… Пеленг справа, дистанция сто пятьдесят — плюх!!! Взлетает над водой человек, да почти в полный рост, и начинает глиссировать к баркасу. Кто такой? Кажись, инженер-гидроакустик, «дядя Федор». Во шурует! Да если б наши олимпийцы так могли, то американцы и ГДР-вцы про золото в плавании и не мечтали бы. Радовались бы бронзе, как дети малые. Заметив вышедшего на редан пловца, остальные тоже быстренько к борту подплыли. Вот оно, торжество и непобедимость духа советского коллективизма! «Дядя Федор», как хронический двоечник по физо, в обычных условиях подтянуться не мог, не то что подъем переворотом. Был достаточно развит в средней части тела, как подводник, а по конечностям не очень. А тут… Ну, плыл, конечно, в ластах, но и для ласт уж слишком быстро. Достигнув борта, вылетел из воды на ластах, прямо на планширь — а там метра полтора — забыв про трап, ну прямо заправский гимнаст, плюхнулся на днище, и только хруст от ломающихся кораллов…

— Что случилось?!

— Д-д-дайте з-закурить…

Дали. После трех затяжек сигареты как не бывало, а тут и остальные подоспели, кто гораздо ближе к баркасу был.

— …?!

— Бля!!! Отделился я, значит, от народа, а там — Клондайк! Ну, это… копаю себе понемножку, радуюсь. Ориентир — по солнцу. И тут потемнело надо мной. Ну, думаю, туча на солнце зашла… Стоп!!! Туч здесь никогда не бывает! Гля наверх — «писец»! Солнце спряталось навсегда! Скат надо мной висит, здоровый, этот, как его… манту. Таких, как я, семеро бы вдоль и поперек поместилось. Я на дне, метра три-четыре, он наверху, греется, гад, или что? Обеда ждет… Хана, пришел мой черед… Тут вспоминаю «В мире животных» — там же на хвосте пятьсот вольт! Сперва оглушит, потом сожрет. Нет, не надо — «потом», сиди, не рыпайся… Они ж слышат отлично, не зря же наши гидроакустические комплексы «Скат» называются… А дышать-то надо, я ж не дите профессора Сальватора. Ну и цепляюсь за кораллы, ко дну жмусь, как могу, а воздух в легких заканчивается, а эта тварь все зависла и балдеет… А-а!.. Подныриваю, выныриваю — и к баркасу!!! Ушел… А что, здорово плыл?

Море по-прежнему смеялось, плескалось, звало, но никого сегодня уже не манило.

— Заводи мотор, Верещагин, возвращаемся на базу. Кстати, манта людей не жрет и током не бьется.

— Серьезно, мужики?

— Читай Брэма.

— Ну, блин!.. А все равно — как плыл! Как плыл-то, а? Торпедный катер!

Хоть сажайте, хоть стреляйте!.

«Говорят, что раньше йог, мог…»

30-суточный межпоходовый ремонт (МПР) и отдых (МПО) заканчивались. Конец того и другого никого особенно сильно не печалили, скорее наоборот — поскорей бы выйти в море и погрузиться в прохладную пучину океана. Дело в том, что все это происходило на одном из островов архипелага Дохлак в Красном море, принадлежащего дружественной Эфиопии в советской военно-морской базе. Рациональные итальянские фашисты во время 2-й мировой войны содержали там тюрьму без охраны. Неглубокая яма и навес над ней, ну там вода, еда приносились. Все. И, что характерно, ни одной попытки к бегству… из-под навеса.

Естественно, что ни над пирсом, где стоял атомоход, ни над самим атомоходом никаких навесов и тентов не было. Днем за +60, ночью — за 40 и забортная вода +№? круглосуточно — курорт. Естественно, что внутри ядерного исполина было не намного прохладней. Пароэжекторные холодильные машины охлаждали рабочую воду до + 28, а воздух в отсеках был в пределах тех же +40. Поэтому весь похудевший и загоревший до немоги экипаж с нетерпением ожидал теперь таких дорогих и долгожданных команд (может единственный раз за всю историю корабля): «По местам стоять, корабль к бою и походу приготовить!», «По местам стоять, со швартов сниматься!». Это означало, что первая половина боевой службы позади, а вторая — это уже возвращение домой.

Молодой, волевой, энергичный командир, не посоветовавшись с «верным слугой партии» — замполитом (старый зам. и молодой командир конфликтовали, и такое бывает) придумал новый ритуал повышения ответственности за боеготовность. Построил весь экипаж под белым солнцем пустыни после обеда на носовой надстройке и … приказал (!) заместителю «Обеспечить работу средств документирования для записи докладов командиров боевых частей и дивизионов о готовности к дальнейшему выполнению задач по обеспечению государственных интересов СССР». Все так и обалдели, а у зама глаза по полтиннику, как у рака при оргазме и челюсть заклинило в крайнем нижнем положении. Мол, как это ему, «верному слуге партии» приказывать перед строем!

— Заместитель, не удивляйтесь, — вывел из ступора главного партийца командир. Это ваши обязанности согласно ТКР (типового корабельного расписания).

— Как я смогу? — с запальчивостью школяра снова заартачился партийный руководитель. — Все же в строю. Разрешите взять специалистов из РТС (радиотехнической службы).

— Берите кого хотите, хоть механиков, только не томите народ. Кстати, система документирования, если мне память не изменяет, заведование БЧ-4 (боевая часть связи).

Весь этот неожиданный цирк неплохо бы смотрелся в тени, под дуновением прохладного ветерка.… А здесь… Предварительно политая забортной водой черная, корпусная резина, мгновенно высохла, в 5-литровой консервной банке — ведре высох, самовоспламенился и сгорел заплеванный бумажный хлам с окурками. Ступни ног начали медленно поджариваться через кожаные подошвы уставных тапочек подводников. Оба верхних вахтенных на носовой и кормовой надстройке заботливо обмотали автоматы разовыми простынями, чтобы не обжечься. Командир, обычно любивший ораторствовать перед строем, упорно молчал.

Примерно через полчаса в знойной тишине со скрежетом, охами и причитанием замполита, на носовой надстройке материализовалась система документирования в виде допотопного магнитофона «Романтик», водруженного на складную баночку-табуретку и микрофона, вставленного в дюралевую ручку небезызвестной «лазерной» швабры, прислоненной к баночке. Еще через полчаса построение-митинг закончилось. Командиры боевых частей, служб и дивизионов, поочередно доложили командиру перед строем, что материальная часть исправна, личный состав полностью и готов выполнить поставленные задачи, то есть готов к автономке. Все это, может быть, и записал «Романтик», а может быть и нет, но степень моральной ответственности, по мнению командира, должна была многократно возрасти. Может и возросла, только материально это никак не проявилось, разве что очередной отдыхающей смене отняли час из 3-х часового отдыха. График ломался, времени хватало только сходить к месту купания и вернуться к ужину.

Еще три дня ушло на бумажную волокиту, пополнение запасов и … «По местам стоять, корабль к бою и походу приготовить!». Это, так называемое «Предварительное приготовление». Его основная задача расставить экипаж по местам — постам, и повторить организацию окончательного приготовления, которое играется уже за 4 часа до отхода. Чаще «предварительное приготовление» проводится ускоренно, формально. Главная его задача — собрать «полностью» личный состав и расставить его «по местам».

Команда «По местам стоять, к вводу ГЭУ» — это уже серьезно. Это, как минимум, 8 — 10 часов напряженной работы сначала 1-го и 2-го дивизионов БЧ-5 (движения и электротехнического), а затем и 3-го (живучести) уже на окончательном приготовлении. Все-таки атомоход не велосипед: сел — поехал. Функциональная проверка СУЗ и комплексная проверка прошли на «ура» за 4 часа с полными записями во всех журналах. Выход на МКУМ (минимально контролируемый уровень мощности реактора) — тоже по программе. Разогрев реактора приятен… русской зимой, особенно в Заполярье. А здесь, вблизи экватора, ад кромешный. Еще до разогрева реактора, работающие приборы, аппаратура и механизмы нагрели отсечный воздух до +45 гр. При +37 забортной воды это не трудно. Разогрев спланировали на вечер, но немножко опередили время. Установка месяц стояла в бездействии. Это норма, но для российского климата. Когда начали подавать пар на ПТУ (паротурбинная установка), начались чудеса: появились обалденные протечки питательной воды. Такое впечатление, что вода во второй контур не возвращается. Начали подпитываться из расходной цистерны. Сигнализаторы наличия воды вскоре показали верхние предельные уровни в колодцах конденсатных насосов, в кормовом и носовом трюмах турбинного отсека. Где-то через час расходная цистерна оказалась пустой. Оставалась только запасная, но ее трогать нельзя (резерв Ставки). Раскатали шланги приема питательной воды с плавбазы.

— Давай!

С конца неприсоединенного к атомоходу шланга приема питательной воды с базы полилась дорогостоящая дистиллированная вода в Красное море. Это проверка отсутствие в ней нефтепродуктов. Оказалось, что есть. По небольшой (по камчатским понятиям) Дохлакской бухте начало расплываться маслянистое радужное пятно. Через полчаса, когда пятно покрыло полбухты, стало понятно, что вода с плавбазы не годится к приему из-за наличия в ней нефтепродуктов. Вот те раз, дорапортовались… Дело в том, что за вводом ГЭУ атомохода на боевой службе следит Главный штаб ВМФ и даже Генеральный штаб ВС СССР. Докладывайте товарищ командир «Товарищ адмирал флота Советского Союза (товарищ Маршал Советского Союза — хрен редьки не слаще), не могу ввестись потому, что на плавбазе „Иван Кучеренко“ питательная вода с нефтепродуктами…»

— Вы, товарищ капитан 2 (3) ранга командир атомной подводной лодки или плавбазы?! Хотите сказать, что не можете продолжить боевую службу и выполнить поставленную задачу? Вы коммунист?…

Что тут ответить молодому перспективному командиру, который через 10 лет публично мечтал стать Главкомом ВМС СССР? Правильно…

— Механик!!! Командир первого дивизиона!!! Вы что там охренели?! Неготовы выполнить поставленные задачи? Вы же перед строем докладывали и подавали рапорт о готовности, мать вашу так…

Общем, пошли «ва-банк». Начали опустошать «НЗ» из запасной цистерны питательной воды, надеясь на чудо. Но чудеса в кромешном аду турбинного отсека происходили с точностью до наоборот. Турбинисты всеми правдами и неправдами расползлись от жары, как тараканы от холода. Первым покинул поле брани командир турбинной группы и отсека: капитан-лейтенант, коммунист, любимчик старпома (за образцовую отсечную документацию) и заместителя (за высокую активность на партсобраниях). После автономки он «неожиданно» перейдет в «особисты». А сейчас схватился за сердце и, проконсультировавшись с замполитом и «опером», залег в изоляторе, бросив на произвол судьбе турбинистов — комсомольцев. Кот из дома, мыши в пляс. Остался в турбинном отсеке на связи только один мичман — испарильщик. Старшина команды турбинистов он же и старшина отсека тоже пребывал на лечении, потому что чуть не утонул, собирая кораллы.

Когда температура и давление пара позволили «завести» испаритель на питательную воду командир первого дивизиона обреченно произнес:

— Ну, что парторг, пошли на подвиг. Принимай турбинный отсек.

— А что командир турбинной группы?

— Он схватился за сердце, и лежит в изоляторе у доктора.

— Когда?

— Перед ужином. Только теперь это уже не имеет ни какого значения. В турбинном отсеке остался один мичман — испарильщик на связи. Вся матросня разбежалась, как тараканы. Пошли отлавливать и загонять в отсек. Надо срочно сушить трюм и вводить испаритель.

Ладно. Срочно, так срочно. Можно подумать, что на флоте делается как-то по-другому. Первого попавшегося матроса — турбиниста загнали в носовой трюм. Здесь, среди жуткого сплетения паропроводов и трубопроводов, и температуре, как в русской бане, поставили боевую задачу — очистить приемные сетки осушения конденсатных колодцев. Работенка не из легких. Вот бы хоть раз засадить туда умника-проектанта! Надо было умудриться сесть на корточки с прямым позвоночником (иначе нельзя) и дотянуться руками до щиколоток ног, то есть приемной сетки. Причем по пояс ты окажешься в грязной водомасляной смеси, коленки разведены в стороны, а живот и груди опираются в работающий 25-киловатный электродвигатель конденсатного насоса под напряжением 220 вольт постоянного тока. Шея вытянута до предела, подбородок лежит на верхней крышке электродвигателя. Но весь кайф заключался в температуре этой жижи. На Камчатке она была близка к нулевой, и поэтому… Да, да, эти самые «первичные мужские половые признаки» подкатывали к горлу. Это на Камчатке.

— Не полезу! — взревел белугой матрос-турбинист.

— Что значит «не полезу»? Мы на боевой службе. Это ПРИКАЗ!

— Хоть вешайте, хоть стреляйте — не полезу! — матрос был непоколебим.

— Дурачок. За невыполнение ПРИКАЗА на БОЕВОЙ СЛУЖБЕ 5 лет дисбата, как минимум. Подумай о себе, о родителях. Тебе же год служить осталось. Слазишь — на отпуск подам. Встретишься с любимой девушкой, давай!

Напоминание о любимой девушке возымело обратный эффект.

— Хоть сажайте, хоть стреляйте — живым не полезу! — отчаянно сопротивлялся матрос. По днищу носового трюма, в просветах хитросплетений трубопроводов медленно поднималась и расширялась маслянистая, грязная вода.

— Ты же на Камчатке чистил за 100 грамм и помывку в душе. А здесь? Отпуск даю, давай.

— Нет!

— Но почему?

— А вы суньте туда палец!

— Ну и что? Комдив- раз скукожился и беззаботно сунул палец в трюмную воду, но тут же выдернул его обратно, как ошпаренный и сунул его в рот. Облизнул, встряхнул, сплюнул, выматерился.

— Ни хрена себе, почти кипяток.

А что там еще могло быть? Забортная вода +37, протечки конденсата при низком вакууме +80, и мы еще не знали, что потекла цистерна рассола, а это все +100.

— Все понятно, — подытожил комдив. — Свои собственные яйца дороже всего. Придется создавать дифферент на корму и сушить ГОНом (главным осушительным насосом). Правда комдив три будет возникать, придется идти к «папашке» (механику) на поклон.

Ведь по инструкциям, придуманным в институтах, этого делать было нельзя категорически. На то они и инструкции, чтобы их нарушать. Нарушать «втихаря» или демонстративно, с записью в вахтенном журнале, нарушать, что бы выжить, чтобы спасти свои собственные … и не только. Еще бы немного, и пошла писать губерния: понаехали бы всевозможные комиссии, и начался бы поиск крайних, и наказание невиновных.

Когда в запасной цистерне оставалось всего 20 % неприкосновенного запаса, а мощность реактора достигла 15 % (все — ни в зад, ни в перед) поплавковые регуляторы конденсатоотводчиков отмокли, откисли и заработали, возвращая конденсат в контур. Протечки уменьшились до допустимых норм. Ввели и рассолили испаритель, водный кризис ликвидировали. Но запущенная, за месяц формального проворачивания, матчасть, продолжала мстить. Не все кингстоны и клапана вентиляции ЦГБ, прилегающие к турбинному отсеку, пожелали открываться и закрываться с первого раза. Пришлось расхаживать вручную ключом-трещоткой. Это был второй незапланированный подвиг в турбинном отсеке. Незапланированный, значит без наград. Всякий подвиг возрастает на питательной почве, имя которой РАЗГИЛЬДЯЙСТВО. Не научился метко стрелять — иди на таран, ложись на амбразуру. Не проворачивал вовремя матчасть — ложись грудью на ключ — трещотку при 60-градусной жаре. Совершил незапланированный подвиг и не наградили? Радуйся, что не наказали!

25.12.02 г.

Атака «Энтерпрайза», или мертвая петля

…Полковник наш рожден был хватом…

Лермонтов, «Бородино»

Противоборство двух систем было в самом разгаре, вовсю полыхала «холодная война», и отблески ее зарева были видны на всех материках, морях и континентах. Империализм — угроза миру! Империализм — источник войн! Империализм — тормоз прогресса! США — ударная сила мирового империализма. И наоборот: социализм — оплот мира и прогресса всего человечества, а Советский Союз — его авангард, надежда и опора. Отсюда совершенно понятна и очевидна роль Вооруженных Сил, а следовательно, и Военно-Морского флота. Все, что создано народом, должно быть надежно защищено. Так это или немножечко иначе — думать было некогда. Во-первых: работал «железный занавес». Во-вторых: надо было противостоять злобным проискам этого самого империализма, а их было не счесть. Сил и средств у империалистов хватало с избытком, хотя социализм вел развернуто наступление… Но до открытой схватки не доходило, наверное, потому, что у обеих сторон не было уверенности в том, останутся ли на планете победители, не говоря уж о побежденных. Китай с его миллиардным населением — не в счет.

В общем, вот на таком историческом фоне и служил Советскому Союзу командир многоцелевой атомной подводной лодки, один из многих ничем особенным от других не отличавшийся. Хотя — слыл на флоте чудаком из-за своих двух сумасбродных идей.

Первая — сделать на подводной лодке «мертвую петлю». Вторая — торпедировать авианосец «Энтерпрайз». Ни больше, ни меньше. Причем, обе мечты были вынесены еще из стен училища, и до сих пор командир не образумился. Нет-нет, да и ляпнет где-нибудь, чаще, конечно, по пьяни.

Идея с «мертвой петлей» родилась на вступительной лекции по ТУЖК, когда преподаватель из бывших механиков авторитетно заявил, что аэродинамика и гидродинамика — близнецы и братья, вернее сестры, и что законы управления подводной лодкой сродни законам управления самолетом. Правда, со временем мечта несколько поблекла, выветрилась и стала какой-то нереальной. Механики-сослуживцы снисходительно привели массу доводов о ее несостоятельности. Это и провал на запредельную глубину погружения, и что разность в плотности воды и воздуха — более тысячи раз! — приводит к разности в скоростях, а посему в верхней мертвой точке все будет падать вниз, так как вес незакрепленных предметов превысит величину центробежной силы, а в трюмах вода…

— Трюма по уставу должны быть сухими, и все раскреплено по-штормовому! — впадал в ярость будущий командир. — А вас, умников, надо тоже привязать ремнями, как в самолете, и всю вахту, и с замком, а ключ у вахтенного офицера…

— Эк тебя развезло, — добродушно посмеивались управленцы, — все равно не получится — сорвет конденсатные насосы, сработает защита и потеряем ход. Будет не петля, а полупетля, но, возможно, мертвая. Иди в свою штурманскую конуру и думай лучше, как утопить авианосец. К тому же, у лодки в подводном положении, в отличие от самолета, сохраняется значительный восстанавливающий момент, который…

— А ну вас всех в зад!!! Петлю я все равно сделаю, на новой, глубоководной, скоростной лодке третьего поколения, с реактором на ЖМТ! Так что, счастливо оставаться. Натирайте мозоли на заднице, покрепче, чтобы сэр Чарльз Дарвин в гробу перевернулся…

Тут дело в том, что старых управленцев сравнивали с обезьянами. Мол, за столько лет щелкать ключами и нажимать кнопки можно научить и обезьяну — думать-то не надо.

— Слушай, — обращался правый управленец к левому, — откуда у «люкса» могут быть столь глубокие энциклопедические знания — сэр Чарльз, да к тому же еще и Дарвин. Если он еще скажет «эволюция» или еще что-то в этом роде, я выпаду в осадок…

На этом пикировка обычно заканчивалась.

Мысль о потоплении «Энтерпрайза» родилась одновременно со вступлением того в строй, на занятиях по тактике, когда подробно разбиралось потопление американской лодкой «Арчер-фиш» в конце ноября 1944 года крупнейшего японского авианосца «Синано».

— Это был самый мощный авианосец в мире до нынешнего времени! Семь двести тысяч тонн водоизмещения! И был потоплен лодкой, в тридцать раз меньше, чем он сам. Только недавно вступивший в строй американский атомный ударный авианосец «Энтерпрайз» смог превзойти «Синано» по своей мощи…

— Вот бы его утопить! — вырвалось у вихрастого четверокурсника, в котором без труда можно узнать нашего мечтателя.

— Ну-ну. Мысль сама по себе неплоха, но американцы учли печальный опыт «Синано». Его охраняли всего два эсминца. А у «Энтерпрайза» сопровождение — будь здоров. Лодки, авиация, в том числе и противолодочная, и спутники… Это дальнее, а в ближнем фрегатов пять рыщет. И у самого, помимо авиации, вооружение — ого-го! Так что, мой юный друг, о торпедной атаке «Энтерпрайза» можно только мечтать. К тому же ход у него под тридцать узлов, даже противолодочным зигзагом — угнаться практически невозможно. Даже если ваша железка сможет дать такой ход, вы все равно ничего слышать не будете за ревом собственных шумов. Это все равно, что на мотоцикле с завязанными глазами преследовать гоночный автомобиль по взлетной полосе. Причем, у водителя автомобиля глаза не завязаны… За ним надо охотиться, выслеживать, прокрадываться в ордер — одним словом, как следует надо тактику изучать. И не только в училище, а всю службу. Вот тогда что-то может получиться. Причем, только в военное время — надо объяснять, почему? А еще попробуй, окажись с ним в одном районе…

И наш юный друг начал мечтать и изучать тактику использования авианосцев. Сперва в одиночку, а по мере служебного продвижения начал привлекать и подчиненных. За что и прослыл на флоте чудаком. Все старались помочь, точнее, подколоть. Например, сослуживцы-механики, пока командиром не стал, советовали прикормить рыбью стаю и в ней маскироваться. Или приручить пару кашалотов, записать на пленку и издавать звуки брачующихся дельфинов, а лучше обучить этому акустиков — и тому подобное. Командиры и начальство шутили иначе, мол, сегодня по нашим данным «Энтерпрайз» направляется туда-то и туда-то, ты как, готов? Так же издевались с «мертвой петлей»: «Слышал, что в отдел кадров пришла разнарядка на командира новейшей, скоростной, глубоководной лодки. Ты как, а?»

И тем не менее, командир упрямо нес свои несбыточные мечты через года. И вот наступило время принятия решения — расти дальше по службе или подыскивать место на берегу? Расти дальше не особо хотелось, а на просьбу или даже намек о переводе командир дивизии с начпо заявляли: «Ну, еще одна автономка — и будет тебе перевод». Но прошла одна, вторая, и назревала третья. Командир был грамотным подводником, имел сколоченный экипаж и, как говорится, пользовался авторитетом. Но всему есть предел, и когда командир твердо заявил протест и затребовал справедливости у командования, ему «по секрету» сообщили, что эта боевая служба будет проходить в районе предполагаемого действия АУГ с «Энтерпрайзом», и что более опытного и грамотного командира в этом плане просто нет и быть не может… Короче, такого иезуитского коварства в штабной дипломатии командир не ожидал. Мечта юности… непойманная Жар-Птица…

В общем, боевая служба состоялась, и районы совпали!

Трубадуры чуждой нам буржуазной идеологии говорят, что мысль может быть материальна и ссылаются при этом на Библию — вначале было Слово. Но последующее поколение еврейских философов во главе с Марксом и Энгельсом зачем-то начали утверждать, что материя первична.

Что там первично, что вторично — думать командиру было недосуг, надо было действовать и дальше материализовывать мечту, а точнее — теперь уже боевую задачу. И началась игра в жмурки, гонка с завязанными глазами. На космическую разведку надежды было мало — никакого просвета, облачность сплошная. Но командир был отнюдь не беспомощным мечтателем, а имел крепкую крестьянскую хватку: про авианосцы и их тактику он знал все, что можно было знать. Его офицеры, включая даже механиков, знали чудаковатость своего командира и тоже старались не пропустить ни крупицы информации про «Энтерпрайз» и его охранение.

Заканчивался первый месяц автономки, и вот уже вторую неделю длилась слепая гонка за самым большим и мощным авианосцем. Режим «тишина» резко сменялся самым полным ходом, затем опять дрейф на стабилизаторе глубины без хода, изменение глубины и снова гонка. И все это — на готовности номер один: ни как следует поесть, ни умыться, ни поспать. Люди вконец измотаны, гальюны переполнены, пресная вода на исходе — все это последствия режима «тишина».

И вот, наконец-то, вознаграждение за упорство, вот она, материализация мечты командира и всего экипажа. Лодка на стабилизаторе глубины без хода, все молчат, напрягшись, а акустики ловят своими чуткими электронными и человеческими ушами групповую цель, а посередке что-то такое, что без труда классифицируется как авианосец! Прикинули, посчитали — основная цель пройдет мимо в десяти-двенадцати кабельтовых. Вот она, мечта юности и всей последующей жизни! Ну почему, почему на планете в эту минуту мир?!

— Боевая тревога, торпедная атака! Колоколо-ревунную сигнализацию и «каштан» не использовать! Все команды и доклады — только по телефону!

— Ну, писец, началось, — вырвалось у экипажа. — Бей супостата.

Но война-то холодная, время мирное, атаковать нельзя, даже имитировать атаку… Конечно, дождетесь! Главное, чтобы зам с особистом не очухались, а то налетят: не положено! есть директива! а помимо директивы есть у них и стукачи свои, то бишь эти… информаторы. Кто они? По идее, должны быть и среди офицеров. О боевой тревоге оповещены только телефонизированные боевые посты и командные пункты, хождение между отсеками запрещено… а цель шпарит себе на сближение двадцатиузловым ходом, курс не меняя. Вот-вот мимо пронесется… Надо что-то делать, как-то обозначить торпедную атаку, пусть знают, что русский Иван не лыком шит, и не думают о безнаказанности…

— Боцман, всплывать на перископную глубину на стабилизаторе.

Команд — минимум, все с полуслова, все работают, выкладываясь на сто процентов.

— Поднять перископ.

В центральный прибыли взлохмаченные зам с особистом. Ишь, как торопились, даже лоск не успели навести. Начинают потихоньку въезжать в обстановку. Командир — к перископу, чтобы ненужных вопросов избежать. Минут через пять авианосец будет на траверзе. Вон он, весь в огнях, самолеты принимает, значит, курс менять не будет. БИП вырабатывает данные для стрельбы — все на автомате. Командир от перископа — к телефону:

— Минер! Сколько нужно времени, чтобы освободить четвертый и пятый аппараты от торпед?.. Сколько?! Ну ты даешь… Пять минут! И приготовить эти аппараты к прострелке воздухом! Понятно?!

Пытавшиеся вот-вот вмешаться в обстановку зам с особистом оцепенели, как адмиралтейские якоря на набережной Невы. Есть директива Главного Штаба с рекомендацией избегать имитации боевых атак, требующая обеспечения собственной безопасности, предотвращения столкновения и навалов и еще что-то там про международную обстановку…

Минера тоже заклинило, и четкого ответа «есть» не последовало. Вот те, нате. Готовились, готовились, а все ушло в болтовню на партсобраниях. Да, в военное время проще: ввел данные стрельбы — а они идеальные! — и «Пли!» А тут все аппараты заряжены боевыми торпедами. Есть, правда, возможность освободить два аппарата от торпед на случай аварийного выхода из затонувшей лодки. Надо освобождать, время уходит…

Авианосец вот-вот поравняется с лодкой, а минерское «есть» все никак не прозвучит, да и зам с особистом скоро очухаются.

И тут механик — нашел выход! — самый большой оппозиционер и тайный насмешник над командирскими утопиями. Он уже давно запрашивал «добро» продуть гальюны (не заполненным «под завязку» остался только докторский в изоляторе), но командир неизменно запрещал — продувание демаскирует лодку. Механик матерился и утверждал, что нас скоро по запаху учуют даже в Пентагоне.

— …минер!..

— Комадир, — встрял механик, — готов произвести прострелку гальюнов! Эффект такой же, а пользы больше: не надо снимать давления с отсеков, тем более, что оно и так избыточное, и расход воздуха на это дело меньше. И нарушения директивы не будет. А?

Мысль сама по себе неплохая, но… как-то это…, а выхода другого нет…

— Ну, это совсем другое дело, — обратился почти вышедший из оцепенения зам к начинающему тоже очухиваться особисту.

— Ладно, механик, убедил, — сказал командир. — Продуть гальюны по команде.

И сам — к перископу.

В редких разрывах облаков проглядывала четверть рождающейся луны. Лунная дорожка убегала в сторону авианосца, надвигающемуся неумолимо, как крах капитализма.

— Механик, турбину к даче хода приготовить. Что там с гальюнами?

— Турбина готова, гальюнные аппараты второго и третьего отсеков к стрельбе готовы, — отрапортовал механик, — есть предложение опустить перископ: кингстон продувки гальюнов на одном шпангоуте с перископом, недолго и оптику загадить…

— Понял, понял, механик… БИП! Доложить данные стрельбы двумя «изделиями»! — Выслушал данные, сверился по перископу и дал команду опустить его.

— Механик, то-овсь!

— Есть товсь!

— Пли!

— Есть пли! — отрепетовал механик. — Второй и третий, продуть гальюны, воздуха не жалеть!

Через некоторое, очень маленькое, время в центральный пошел характерный запах, и все завращали носами.

— Товарищ командир, продуты баллоны гальюнов во втором и третьем отсеках. Замечаний нет.

— Есть, механик. Поднять перископ!

Подняли. Вот это да! Командир ошалело отшатнулся от окуляров, а затем опять прильнул.

На авианосце пылал пожар! И еще какой! Громадина продолжала следовать своим курсом.

— Товарищ командир! В нашу сторону направляется цель номер три, дистанция тридцать, — доложил командир расчета БИП.

— Есть, — машинально ответил командир, не отрываясь от перископа, — наблюдаю пожар на авианосце, записать в вахтенный журнал…

В центральном все так и обалдели.

— Доигрались! — первым пришел в себя и трагически завопил зам.

— Разрешите? — и, не дожидаясь ответа, особист прильнул к перископу. Это наглость. Это борзость. Перископ — штука только для командира. Старлей сопливый, агент 00, да к тому же из механиков… В другое время командир не стерпел бы и проучил юнца, но сейчас было не до того.

— Пожар… на полетной палубе… ни хрена себе… — подтвердил особист.

Что за чертовщина?! Ну, продули гальюны. Торпедные аппараты воздухом не простреливали, вернее, команда была, но минер… Минер «есть» не сказал, а должен был, и отрепетовать команду должен был, а он молчал… Тогда что?

Так думал командир, а все внимательно слушали, потому как думал он вслух.

— А почему он молчал? — вступил в дело особист. — Может, он действовал?

И особист перевел взгляд на пульт вахтенного офицера с «каштаном». Тумблер торпедной палубы был включен! Все уставились на тумблер, а глаза зама начали наливаться справедливым гневом, как у Ивана Грозного, который убивает своего собственного сына.

— Разрешите! — и снова без разрешения особист рванулся к «каштану». — Первый, торпедная! Ответить центральному! — надрывался особист в выключенный «каштан», надеясь первым выявить злой умысел.

— Товарищ старший лейтенант! — не сдержался командир. — «Каштан» обесточен по моему приказанию с самого начала слежения за авианосцем. Отойдите отсюда и без разрешения…

— Но ведь горит, и горит фактически! — не унимался старлей, пытаясь сдержать марку.

— А чего это вас так огорчает, — съязвил командир, — авианосец-то американский.

И за телефон.

— Связисты, запитать командирский «каштан», — и далее, уже по «каштану». — Минер! Ты что там, умер или …..?! Доложить количество боезапаса!

— Товарищ командир, — прозвучало в замершем центральном, — боезапас без изменения. — Минер докладывал невозмутимо, еще бы, откуда он знал. — В аппаратах столько-то, на стеллажах столько-то, выгрузку из аппаратов четыре-пять начать не можем, неисправно перезарядное устройство. Время на введение в строй выясняем…

— Ну, минер! Мо-ло-дец! — гневно-радостно выдавил командир. — Выгрузку отставить, а там разберемся…

Зам отлип от перископа, в который влез, пока шел диалог с торпедистами. Ему хотелось ущипнуть себя и проснуться. Кошмар какой-то! Торпеды на месте, ну продули гальюны, а авианосец горит! Кто будет отдуваться за все? Говорил же начпо: «Присматривай за командиром! Если что, одерни!» Уследишь тут за этим великовозрастным идиотом, как же… Но, скорее говно — в буквальном смысле слова — подстроил механик. Этот опаснее — технократ…

Крыша съезжала не только у зама. Но боевые посты и командные пункты бесстрастно делали свое дело.

— Товарищ командир, цель номер три опасно приближается, дистанция пятнадцать кабельтов… — прервал размышления и догадки доклад акустика.

— Срочное погружение! Турбине вперед девяносто три! Боцман, ныряй на сто метров!

…Автономка закончилась досрочно. «Энтерпрайз» ни с того, ни с сего ушел прочь от советского побережья восвояси, а лодке приказали скрытно вернуться в родную базу. В точке всплытия поджидал БПК с комиссией. Сразу же изъяли вахтенный журнал и штурманские карты. Поочередно опросили всех свидетелей и участников «атаки» и заставили письменно изложить события такого-то числа в ночь с и по. И вырисовалось вот что…

О присутствии в данном районе советской субмарины командир авианосца наверняка знал, а значит, знало и все его охранение. Знал он также, что контакт с ней потерян. Это можно расценить, как отрыв АУГ от лодки, но дальнее охранение — тоже подводные лодки — все равно должны были продолжать поиск. Наверняка знала о потере контакта и вся ходовая вахта авианосца. Знали, и потому смотрели в оба. И тут в лунной дорожке какой-нибудь сигнальщик видит перископ. Докладывает, разумеется — у них за это дело крупная денежная премия, между прочим. Командование авианосца волнуется, луна прячется в облаках, и перископ скрывается(чтобы оптику в дерьме не запачкать). Все напряженно пялятся на воду, оповещают корабли охранения, а авианосец идет, не меняя курса, потому что самолеты заходят на посадку. Тут снова выглядывает луна, четко виден вышедший пузырь — в лунной опять же дорожке — и акустики кричат, что слышат торпедный залп… Рулевой и не выдержал, повернул, уклоняясь от «торпед» — так или иначе, история умалчивает, но самолет не туда сел, врезался и загорелся.

Факт состоит в том, что по сведениям агентурной разведки и по дипломатическим каналам, в том месте и в то время, где наша лодка продувала гальюны, на авианосце произошел пожар вследствие аварийной посадки самолета, врезавшегося в рядом стоящие, а в довершение всего авианосец еще и слегка влепил носом в борт своего же крейсера «Белкнап». Опять же, через военного атташе производился запрос о наличии в том районе советских подводных лодок. Разумеется, вежливо ответили, что никаких лодок нет, а ту быстренько вернули…

На пирсе экипаж встречал лично Командующий Флотом. После оглушительного «Здравия желаем!..» ком поблагодарил экипаж за службу.

— Служим Советскому Союзу!!! — опять же оглушительно заорали подводники… И все. Ни речей. Ни митингов. Ни разносов. Ни наград, ни благодарностей, ни грамот, на худой конец. Зачем приехал?

— Старпом.

— Я!!!

— Действуйте по плану, а мы тут с командиром маленько побеседуем, — и в курилку на корень пирса.

— Ни хрена себе! — выразил общее недоумение механик, — неужто снимут?! Вот бы и меня!.. — он давно мечтал о переводе на берег под любым соусом, ровесник командирский.

— Всем вниз! — старпом пресек механические разглагольствования, и народ полез в прочный корпус.

Монолог комфлота в курилке (достоверность — плюс-минус):

— Ну что ж, родной, одну свою мечту ты осуществил. «Энтерпрайз» минимум на полгода выведен из строя. За это не грех и Героя дать. Но, не судьба. Подписывается международное соглашение о предотвращении конфликтов в море и воздухе путем запрещения имитации боевых атак. Табанили его только америкосы. Теперь, может, и они поймут его пользу, потому как ремонт «Энтерпрайза» им в копеечку вылетит. Но тебя там не было. Ты понял? И экипажу объясни. Ну, органы возьмут подписку о неразглашении, само собой… Объяснять янкам, что ты не имитировал торпедную атаку, а просто гальюны продувал, никто не станет. Во-первых, это их только разозлит, а во-вторых, смешно просто. Еще возьмут и не подпишут соглашение, реванша искать будут. ТАСС уже сообщил об аварии на «Энтерпрайзе» и заявил, что наших кораблей в этом районе не находилось. Так что, извини, вот тебе Орден Красного Знамени — это все, что в моих силах. Да и вообще, не пора ли ему на покой? — командующий повернулся к комдиву. — А то ведь, насколько я знаю, еще одна мечта осталась, неосуществленная. Есть места?

— Найдем, товарищ командующий. Это — последняя автономка. Готово представление на перевод в учебный центр, начальником тактического цикла.

— Давайте мне, я сразу подпишу. Ты как, согласен?

— Так точно, согласен, товарищ адмирал, только вот… есть еще просьба…

Комдив обречено развел руками, мол, что с ним поделать.

— Ну, говори, — насторожился ком.

— Мечта осталась неосуществленная…

«Ну точно, чокнутый, — одновременно подумали оба адмирала. — Может, его сперва в госпиталь, к психиатрам?»

— …но мой механик утверждает, что она неосуществима. А объяснить толком не объясняет, времени не хватает никогда. Да и стрельбу эту с гальюнами он придумал…

— Ну и куда ж ты клонишь? — первым начал соображать комфлота и даже улыбнулся.

— Мой годок он, товарищ командующий, только с Дзержинки, ходатайствую о переводе механика в учебный центр на «механический» цикл.

— Все?

— Так точно, все.

— Ну что ж, иди Инрайт[1], комдив, готовь представление и на механика. Пусть там вместе разбираются со своими мертвыми петлями. Только в штопор не войдите, — ком весело погрозил пальцем, и протянул на прощание руку.

Спектакль для замполита

«И вошед в храм, начал выгонять продающих

в нем и покупающих».

Евангелие от Луки. Гл. 19 п. 45.

ПУ ГЭУ — пульт управления главной энергетической установкой на атомной подводной лодке, место особое. Это вторая неофициальная столица, это государство в государстве, это казацкая вольница окраины. Опытный подводник, заглянув на пульт ГЭУ сразу определит степень боеготовности атомохода и экипажа в целом. Пульт — это «ум, честь и совесть» экипажа. Здесь свои лидеры, своя иерархия, свои законы, своя железная дисциплина. Пульт — это ход корабля, а корабль без хода — это уже не корабль, а баржа. Отсюда роль, значимость и уважение. Именно благодаря «пультовикам» лодка дошла до «Дохлака» в Красном море и по пути отнесла все боевые службы. А сейчас возвращалась через Индийский океан в советскую военно-морскую базу Камрань во Вьетнаме.

Сам пульт, как выгородка (помещение) размещался над 5-м турбинным отсеком, а вход имел через отдельную переборочную дверь из 6-го. Проникнуть туда внезапно было совершенно невозможно. Посетитель из носа, начальство и прочие проверяющие обязательно проходили двойной заслон: через боевой пост реакторного (БП-45) и турбинного (БП-55) отсеков, а они были обязаны докладывать на пульт ГЭУ о прибытии чужаков. Но если на пульте происходила какая-нибудь «расслабуха», то переборочную дверь просто задраивали, а рычаг кремальеры фиксировали специальным ремнем (чтобы враг или злоумышленник не проник). Начальство эта вольница раздражала, но ничего не поделаешь — приходилось мириться. К тому же на переборочной двери пульта в соответствии с «Корабельной ведомостью…» красовалась буква «П», а это означает, что дверь должна быть постоянно задраена и отдраиваться только по приказанию.

Когда напряжение боевой службы в Персидском заливе спало, и можно было заняться «расслабухой» (заниматься на вахте посторонними делами), повадился ходить в гости на пульт замполит. Заходил он и раньше, но никакой теплоты и душевности ему не выделялось (как в прочем и остальному начальству) и долго он не засиживался. Официальный доклад, не вставая, не оборачиваясь, не отрывая взгляда от приборов, руки на ключах управления: «Товарищ капитан какого-то ранга, в работе оба реактора на мощности столько-то процентов, параметры номинальны (понижены), ЦНПК (циркуляционные насосы 1-го контура) на большой (малой) скорости, ограничение столько-то % (нет), турбина вперед столько-то оборотов, турбогенераторы побортно…, испаритель…» — и так минут 10, до посинения. Мало кто из начальства мог вынести долго столь презрительный доклад. Причем, что особенно раздражало: оно, начальство, стоит, а докладывающий сидит! Говорят такой порядок завел академик Александров — технократ……

— Достаточно, — не выдерживал принимающий доклад, и его можно понять, — где тут можно присесть?

А штатных сидячих мест больше нет, не предусмотрено проектом!

— Вот на сейф комдива, садитесь, пожалуйста.

Вроде бы положение уравнивалось, но управленец сидел в штатном, удобном, вращающемся кресле, а ты, начальник, не голом железе: либо на комингсе переборочной двери, что считалось крайней серостью, либо на сейфе — хрен редьки не слаще! Причем на тебя начальник даже не смотрят — следят за показаниями приборов!.. Видно, проектировали этот атомоход (РТМ) такие вот «умники-инженеры»…, а ничего не поделаешь. Поэтому визиты начальства заканчивались довольно быстро.

А тут пригрели…… Телогрейку (ватник) 1-й боевой смены (!) подстелили, чайком напоили… и одичавший от одиночества и безделья «замуля» повадился ходить на пульт. И не только к «штрейкбрехерам-пришельцам», но и ко 2-й… и к 1-й! Требовал себе телогрейку под зад и, не найдя душевной теплоты и чаю, начинал доставать: «На следующую вахту захватите с собой конспекты первоисточников. Я посмотрю…»

— Во……! Ну……! — взвыли обе смены. Что делать? — встал извечный вопрос. Даже комдиву пожаловались.

— Надо изгнать торгующих из храма, — пророчески изрек безвременно полысевший комдив-раз, а как именно, не сказал. Но намек комдива — это больше чем приказ.

Долго думали и решили устроить для замполита представление. На посты поставили надежных мичманов. Разработали план-сценарий и провели ученье-репетицию. А ничего, эффектно. Не участвовал в репетиции только замполит, хотя спектакль ставился для него, и главная роль тоже была его.

Главной сценой была площадка в корме на верхней палубе реакторного отсека, собственно БП-45. Дело в том, что там размещалась панель ПЭМ-ов (пневмо-электроманипуляторов) дистанционно управляемых клапаном ППУ (паро-производительной установки). Привода этих клапанов управлялись сжатым воздухом среднего давления (45 кг/см2) и при переключениях производили громкий шумовой эффект — хлопок и шипение. Особенно громко «31-й клапан» перемычки 4-го контура. Вздрагивали даже специалисты 1-го дивизиона, застигнутые при переключении врасплох.

— Предупреждать надо! — возмущенно неслось на пульт.

— Надо, а ты какого…… там делаешь, — невозмутимо отвечали с пульта.

На этом «дружеский» диалог обычно заканчивался.

Для пущей убедительности, решили выключить нормальное освещение и покомандовать по пультовому «Каштану» (система громкоговорящей связи).

Дело происходило ночью, по московскому времени перед сменой вахты. Операцию по изгнанию проводила 1-я смена, у 2-й не хватило бы духа. Включили видеокамеру на просмотр, а «Каштан» на прослушивание. Напряженное ожидание начало подтачивать терпение, а главного действующего лица все не было.

— Может не придет? — обнадежено засомневался оператор правого борта, которому предстояло командовать.

— Придет, куда он денется, первоисточники, а не …… собачий, — обнадежил ветеран-КИП-овец, он же режиссер, он же и зритель.

И наконец-то, когда ожидание стало невыносимым, ручка кремальеры переборочной двери «Центрального» пошла против часовой стрелки, и появился «холеный слуга партии». Зам был в чистеньком, выглаженном «РБ» (спецодежда без погон) причесанный, выбритый, с подшитым белым подворотничком, с увеличенной биркой на левом нагрудном кармане «Заместитель к-ра». Одним словом — «белая кость». Пультовики, кажется, даже ощутили противный запах дорогого одеколона.

— Вырядился, пидор, — заерзал молодой оператор правого борта и к КИП-овцу, — скомандуйте вы! Я боюсь не смогу…, не выдержу политической линии. Вот те раз, доигрались! Формально старшим на пульте считался оператор правого борта — ему и карты в руки. Но там сидел только совсем недавно фактически допущенный к самостоятельному управлению установкой лейтенант с на год задержанным очередным званием. Пришел он с «заводской лодки из среднего ремонта» год назад с лишним и выделялся сильной неприязнью к полит работникам, хотя сам был неважным специалистом. Формально его допустили сразу через положенные полгода, а вот «пультовой совет» — совсем недавно уже в автономке, и тут же представление на старшего лейтенанта толкнули условным сигналом. Натаскивал его, курировал и нес за него ходовую вахту больше года, ветеран КИП-овец, допущенный к смежной специальности, мастер военного дела, будущий комдив и уже давно капитан-лейтенант. Спектакль отменять не хотелось.

— Ладно, выметайся, — и быстро поменялись местами.

Мичман-спецтрюмный уже докладывал заместителю, преградив собой дальнейший путь: «Товарищ капитан 2 ранга, вахтенный БП-45 мичман…»

— Эх, была — не была! — и КИП-овец щелкнул ключом «31».

«Замуля» надменно протянул руку к плечу мичмана, мол, хватит…

Но неожиданно погас свет нормального освещения и зажглись аварийные фонари кратковременного. В внезапно наступившем полумраке раздался резкий хлопок, а за ним жуткое шипение сжатого воздуха, способное заставить содрогнуться даже мертвого. Тут же нервно запульсировала оранжевая лампочка — глаз пультового «Каштана» и раздалась команда.

— Сорок пятый! Доложить обстановку, исчезли показания уровня 1-го контура в компенсаторах объема реактора правого борта, открылся клапан перемычки 4-го контура. Доложить уровень 1-го контура и мощность гамма-излучения!

— Пульт, тут заместитель…

— Заместитель тут не причем! Быстро к уровнемеру!

Мичман исчез, как приведение! Остался только полумрак, хлопки и шипение.

Пульт настойчиво запрашивал параметры 1-го контура и какие-то уровни гамма-излучения. Черт знает, что происходит? По настоящему становится страшно, когда ничего не понятно и не знаешь что делать. 1-й контур, гамма-излучение — это не шуточки. А жизнь так коротка и по сути только начинается. Душа воинствующего материалиста ушла в пятки, беззвучно ударилась о пайолы и, отделившись от грешного тела, метнулась в «Центральный». Зам всей бездушной сущностью живой плоти рванул в нос, но споткнулся о ступеньку в коридоре и растянулся, как тротуар на Невском проспекте.

— Бум! — раздалось на Пульте. Этот звук был неплановым и явно не вписывался в сценарий.

— Четвертый! Что у вас там за грохот?! Осмотреться в отсеке, разобраться с освещением.

Включили нормальное освещение и в его мигающем, зажигающемся свете фигура заместителя резко отделилась от пайол и скачкообразно, как молодой империализм или силуэт в рисованном мультике, исчезла в направлении «Центрального».

— Ой,…… что теперь будет?! — обрел дар речи правый оператор.

— Садись на место. Если и будет, то тебе. Ты теперь самостоятельно управляешь…и вахту принял по журналу…, - недосказал КИП-овец.

— Пульт, что там у вас происходит? — запросил стоящий ВИМ-ом комдив-раз из «Центрального». Как будто ты не знаешь. Но надо играть дальше, хотя сценарий уже закончился.

— Дополз, ожил гад… Ну, отвечай, твоя вахта.

— Да тут у нас…, - начал мямлить лейтенант.

— Кто на Пульте?

— Первая боевая смена в полном составе…

— Командир группы автоматики на Пульте?

— Так точно!

— Пусть доложит.

— Сработал «31-й» клапан перемычки 4-го контура от провала напряжения на ВАКС-е сети 220В постоянного тока УСБЗ. Доложено электрикам на «Байкал», — импровизировал КИП-овец, — причина выясняется. По режиму работы ГЭУ изменений нет, — мол, все по плану, пора завязывать.

— А гамма-излучения здесь причем? — не унимался комдив. Понятно, что Зам оправился (душа снова вошла в тело) и или все понял, или хочет убедиться, что жизнь продолжается, и он по-прежнему зорко за ней следит и направляет верной дорогой. Хрен с тобой, направляй, только отвяжись. Но гамма-излучение действительно не причем, об этом знают даже офицеры — «люксы». А ведь не простит если узнает… Автоматчик решил пойти «ва-банк», главное быстрота, уверенность и… даже наглость.

— Ну, как же, основной сигнал заведен от расходомера, а дублирующий от мощности гамма-излучения 3-го контура. Поскольку расходомеры стоят на БП-55 в «пятом»…

— А, ну все понятно, я вспомнил, — выручил комдив-раз.

Спектакль закончился тихо-мирно, без цветов и оваций. Самое интересное, что за спектаклем в полглаза наблюдал молодой командир, несший командирскую вахту в «Центральном» и он точно знал, что гамма-излучение здесь вовсе не причем, но вмешиваться и поднимать престиж своего заместителя по вполне понятным причинам не стал. После этого случая визиты Зама в корму прекратились напрочь. По партийным и воспитательным вопросам вызывал к себе в каюту… на чай. Так оно и лучше: каждый сверчок — знай свой сучек.

Примечание: В многоточии, состоящем более чем из трех точек нужно вставить крепкое выражение или словцо на вкус и усмотрение.

19.09.98 г.

Русский сувенир

…Ведь от тайги до британских морей —

— Красная Армия всех сильней!

сл. Л. Кумача, муз. братьев Покрасс

Обратный путь из Индийского океана в Тихий был уже накатан, легче и обыденней. При всплытии перед входом в Малакский пролив нас должен был ждать наш корабль сопровождения и америкосы. У Сингапура будут массовые съемки нашей субмарины — как резидентами всех разведок, так и любителями. Будет жарко, но не так, как в Баб-эль-Мандебском проливе Красного моря. В общем, ничего особенного.

Все шло по плану. Кораблем-обеспечителем оказался средний десантный корабль — СДК польской постройки, переходивший из Балтийска во Владивосток. А нашими «палачами» стали два штатовских фрегата типа «Нокс», бортовые номера 1057 и 1061, как сейчас помню.

Вдруг на мостике возникла какая-то суета и нервозность.

— Учебная тревога!!! (Слава Богу, не боевая…) Всем вниз!!!

Естественно, на элиту (командование) и богему (верхняя вахта) команда не распространялась.

Пультовики, используя возможности ими же усовершенствованной системы «каштан», сразу же начали перехват переговоров мостика с центральным. Оказывается, фрегаты начали маневрировать и «опасно пересекать» курс лодки. По всем правилам лодка пользуется бесспорным приоритетом — в мирное, конечно, время. Поэтому командир дал радио на СДК: «Обеспечить безопасность прохода…»

Наш мастодонт-обеспечитель, со своими шестнадцатью узлами максимум, начал кое-как маневрировать. Своей неповоротливостью он представлял больше опасности нам, чем американцам. Янки сообразили это раньше коллективного разума нашего походного штаба и тут же влепили открытым текстом на русском (во дают!): Ваш обеспечитель опасно маневрирует; мы действуем в рамках «Правил…».

Первым спохватился старший похода (с академией):

— Смотрите, дятлы! — это в первую очередь, конечно, вахтенному офицеру. — Они сначала поднимают сигналы, а потом осуществляют маневр. Все правильно! Вон 57-й на правом борту набор сменил… Что это? А?

Дружное молчание и сопение. Пялятся на флаги.

— Командир, подскажите.

Командир был всезнайкой. Он запросто мог встрять в любой разговор, будь то любимое блюдо президента США или самые популярные позы совокупляющихся эскимосов, мог легко перехватить инициативу рассказчика. Даже старший не мог изложить академические взгляды на «неправильное использование танков и авиации в Курской битве»

А тут — чудо. Командир… молчал. И старший, наконец-то отыгрался!

— А-а, молчите! А где можно посмотреть?

— В приложении к МППСС, в «Справочнике вахтенного офицера»… — смущенно промямлил командир.

— (торжественно) Мореходы, мать вашу! Тащите все сюда.

Фрегаты продолжали свои законные маневры, а лодка встала в кильватер СДК, и мы с обреченностью двоечников пошли вперед. Справочника нигде не могли найти. Весь гнев сыпался на помощника командира.

— Ну, где?!

— Ищем…

— И долго еще искать?

— Ищем…

— Сколько их всего?

— Четыре. Каждому выдано под роспись…

— …ну и где они?

— Ищут…

— Кто ищет?!

— Вахтенные офицеры…

— А ваш, ваш-то где?

— Отдал…

— Кому? Эфиопам?

— Никак нет, вахтенным офицерам…

— Идиотизм сплошной, вас даже долбоебами назвать нельзя, — подвел итог старший. — Помощник, спускайтесь вниз и без справочника не возвращайтесь. И чем быстрее, тем лучше…

Помощник пулей слетел вниз, но продолжение он чувствовал спинным мозгом:

— …иначе вечно останетесь помощником. И никаких переводов, никакой вам Москвы, никакого Ленинграда…

Чужое горе — двойная радость, но не всегда. Помощник был неплохим мужиком и на целых три года старше самых закоренелых пультовиков. Надо выручать.

Дело в том, что у вахтенных офицеров и механиков-пультовиков шел извечный спор — кто умнее, кто нужнее и т. д. Мол, ни один вахтенный офицер не сможет научиться управлять реактором, а им — раз плюнуть, и штурманские дела осилят, если захотят. Короче, в результате все «Справочники вахтенного офицера» оказались на Пульте ГЭУ. Нет, это не воровство и не «подляна». Просто в подводном положении вахтенные офицеры обходят лодку, заходят, естественно, на Пульт, пьют там вкусный чай и нормально забывают там свои справочники. А тем что — оставили, значит, так нужен…

Командир группы автоматики взял первый же попавшийся справочник, сигареты, напялил ПДУ и пилотку.

— Ну, я на мостик, помощника выручать, — «автоматчик» мог покинуть Пульт с разрешения операторов.

— А что ты скажешь?

— Что я скажу? Скажу: «Прошу добро наверх, доставить справочник вахтенного офицера».

— А если спросят, откуда он у тебя?

— Да там от радости в штаны наложат, а коли спросят, скажу — с пульта ГЭУ, помощник оставил.

Наверху никто ничего не спросил, и лишь старший буркнул:

— У вас только на Пульте служить и умеют, хотя тоже все — разгильдяи и диссиденты…

Это все же похвала.

Вахтенный офицер зашелестел справочником и как малыш, впервые произносящий «мама», радостно пролепетал расшифрованный сигнал:

— Э-э… «намереваюсь пересечь ваш курс по корме на дистанции два кабельтова…»

— Во, бля! — выматерился командир. Голос прорезался…

Фрегаты, словно догадавшись о появлении на нашем мостике справочника, прекратили свои маневры. Легли на параллельные курсы с обоих траверзов от нас в полукабельтове.

На мостике перевели дух. Дали отбой тревоги. В ограждение рубки тут же поднялись десять жетоно-человек и давай глазеть со всех щелей на америкосов. А они там все такие стройные, подтянутые, подстриженные, в удобной светлой «тропичке», улыбаются. Тоже решили расслабиться — понатащили объективов и ну снимать нас всем чем попало. И еще приветливо так руками машут, «хэллоу», мол, улыбайтесь! Как же, дождетесь! Наш советский человек скорее улыбнется собственной кончине или чужим похоронам, чем птичке во вражеском объективе.

— Не вздумайте улыбаться и приветствовать руками, — закрепил общее мнение старший. — И принесите чего-нибудь попить.

— Дайте команду вестовым — холодного компоту наверх, — сказал командир, потом вахтенный офицер, потом вахтенный инженер-механик, согласно иерархии. Многократно повторившись и отразившись, команда вскоре материализовалась на мостике в виде чайника — вестовые давно ждали этой команды, видя в ней шанс подняться наверх без очереди. Чайник пошел по инстанциям. Пили, разумеется, с носика. Вроде, ничего особенного… Но с появлением чайника американские фрегаты аж накренились в сторону лодки. На ближних к ней бортах образовалась толпа, интенсивность съемок возросла многократно.

Утолив жажду, старший осмотрел свое войско оценивающим взглядом. Чайник был литой, чугунный, непонятного цвета времен первой обороны Севастополя. Ручка с одной стороны прикручена медной проволокой, с другой — «люминевой» и еще черной изолентой. Подводники напоминали пеструю толпу дервишей или бедуинов. Строгой и единообразной «тропички» уже не существовало. На ком — легкая сатиновая куртка от зимнего РБ, на ком — «разуха», у кого из под пилотки — бедуинская накидка из разового полотенца, да и пилотки, мягко скажем, не у всех одинаковые. Командир вообще был в цветастых волчьих трусах «Ну, погоди!». В общем — в лучших традициях вечно полураздетой, полуобутой, полуголодной, полуобученной, но сильной духом и непобедимой Красной Армии.

— Дайте сюда чайник! — рявкнул старший. К чайнику в это время присосался вахтенный офицер, молодой минер. Он с тоской оторвался от носика, как Христос-младенец от груди Божьей Матери, и услужливо протянул чайник старшему.

Старший взял злополучный чайник образца 1812 года, размахнулся и … бульк! Историческая ценность пошла ко дну. Все недоуменно уставились на единоначальника.

— Посмотрите на себя, кто в чем! Командир! Когда прекратится это безобразие!? Сколько можно терпеть…. Всем вниз!!!

Потеха кончилась так же неожиданно как и началась. Народ начал уныло исполнять команду. Русский сувенир стремительно шел ко дну. Глазеть супостату было не на что. Поплыли дальше.

Цусима

…не скажет ни камень, ни крест, где

легли во славу мы Русского Флага…

Вьетнамская база Камрань осталась далеко позади. Там произошла смена экипажей атомохода — первый экипаж, отморячив свои полгода вместо предполагаемых девяти месяцев, возвращался во Владивосток на среднем десантном корабле.

«Стоял ноябрь уж у двора». Здесь, в Китайском море, был бархатный сезон, или второе лето. Голубое, безоблачное небо; теплое ласковое солнце; изумрудное море. Тропическая форма одежды и непривычное полное ничегонеделание. Вся служба заключалась в дежурстве по команде — мичман пасет матросов — и трех построений в трюме на танковой палубе на подъем Флага, после обеда и перед сном. Загорали и читали днем; вечером, закрепив на носовой башне экран, крутили кино. Курорт! Слегка угнетал сравнительно скудный надводный рацион, и пронырливые офицеры-подводники пошли брататься с офицерами — надводниками. Дело в том, что подводники — прямые потомки пиратов, причем, самых беспощадных. Все, что обнаружено — цель, а всякая цель подлежит уничтожению. Легкий холодок взаимного презрения, заложенный еще в училищах, преодолевался либо землячеством, либо теплым тропическим шилом, настоянным на всевозможных цитрусовых корочках. Братского напитка оказалось много только у КИП-овца ГЭУ, и поделившись тайной со своим однокурсником, комдивом-два, друзья пошли прочесывать на лояльность «люксов»-надводников. Боевой частью пять на этом корабле командовал единственный офицер-механик, старший лейтенант, который дневал и ночевал у своих редко исправных дизелей польской сборки. Вышли на офицера-связиста. Он спал в рубке связи и в каюту приходил очень редко — попить чайку и проверить качество приборки. Наши связист и начальник РТС общались с ихним старпомом — тоже однокурсники. Связист-надводник оказался неразговорчивым и не очень общительным, но после первых посиделок просто отдал подводникам запасной ключ — владейте. Заходили перед сном пропустить «по пять капель под сухарик» и послушать приемник. Москва вещала на низкие широты только на местных языках, а вот песни были на русском. И на том спасибо. Если хозяин-связист «был дома», вестовой приносил чай, хлеб с маслом, консервы всякие… Врубали хозяйский «Панасоник» и крутили Высоцкого, Окуджаву.

Замполит придумал всем писать конспекты и рефераты на общественные темы объемом в 12-листовую ученическую тетрадь, чтобы чем-то занять народ. Если каждая кухарка должна уметь управлять государством, то чем хуже офицеры подводники? Хоть теоретически, в письменном виде. Побурчали для порядка и написали. Почему бы и нет?

Так изо дня в день. Предаваясь праздности и лени, незаметно подошли к Цусимскому проливу. Говорят, над полями больших, жестоких битв витает особый дух — дух сражений. Случайно ли, специально так вышло — пролив проходили ночью, но весь народ шарахался по кораблю и не спал. Видно, витал в районе самого крупного и жестокого морского сражения Русский Дух Цусимы и будоражил русскую душу. Уточнили время и место у штурманов: к месту начала сражения подойдем в два часа ночи, к месту окончания битвы — к полудню следующих суток. Если СДК сможет идти под обоими дизелями. И старик, несмотря на польскую постройку, сделал это! Видно, и здесь не обошлось без духа Цусимы. Еще штурмана сказали, что это район интенсивного рыболовства, и будет много японских шхун.

В каюте связиста накрыли стол — помянуть те далекие и смутные, но несомненно героические времена, когда дрались насмерть в пределах прямой видимости.

— А вот выиграй мы Цусиму, — бросил пробный шар КИП-овец, — может, и коммунизма бы не строили? Могли ведь выиграть, и всю русско-японскую войну тоже.

— Ты что, обалдел? — урезонил его комдив-два. — С чего это? Японская эскадра имела явное превосходство.

— Иметь-то имела, но в ней был сосредоточен весь их флот. А у нас три таких флота было, и каждый в отдельности японский превосходил, по крайней мере, в броненосцах. Первая Тихоокеанская эскадра, Балтийский флот, — КИП-овец загибал пальцы, — и Черноморский флот с его «Очаковым» и «Потемкиным».

— И что?

— А «Широка страна моя родная». Попробуй, собери все это в одном месте да в одно время.

— А что ты читал про Цусиму?

— Что и все — «Цусиму» Новикова-Прибоя. Но — не очень. Мнение сверхсрочника о тактике, да еще с классовых позиций.

— А «На „Орле“ к Цусиме», кажется, Костенко?

— Нет, листал только. Но это — вещь. Писал корабельный инженер, знал, что писал. Может, начнем потихоньку, чтобы не было внезапности?

КИП-овец достал фляжку и составил вместе три стакана.

— По чуть-чуть?

— Пойду, пну вестового, — подал голос хозяин-связист, — пусть чайку и чего-нибудь закусить принесет…

Подводники вытащили по белому сухарю — с ужина.

— Может, попозже?

— Нет, ночью его не дозовешься, а чаек мы и сами сообразим, кипятильник вон есть.

Пропустили по двадцать пять грамм под сухарик. Потянуло на разговор.

— Связь у нас тогда была ни к черту, — многозначительно произнес хозяин-связист.

— Можно подумать, что сейчас она стала лучше, — хмыкнул комдив-два, главный электрик атомохода, — из-за нее одна лодка осталась в Камрани, так и не окунулась в Индийский океан. Перегрелась на сеансе связи, квитанцию ждали. А мы сколько пропотели? А вот «афонинцы» не смогли или не захотели.

Связист крепко замолчал.

— Между первой и второй… — нарушил КИП-овец неловкое молчание.

— Давай.

Повторили.

— Пойду, вестового отловлю, — поднялся связист.

— А из каюты, по связи?

— Без толку, надо идти, — и вышел, вздохнув.

— Ну вот, обидел парня.

— А чего обижаться. Американские фрегаты видел? Антенн вообще не видно. А у нас все наружу топорщится. Сметет все первым же осколком, и — отвоевались…

— Ладно, сегодня не День Связи. А про Цусиму лучше всего в Советской Военной энциклопедии читать. Коротко, сжато и между строк много…

— И что ж ты вычитал между строк?

— А много. Например, что Рожественский отпетым дураком не был, и самодуром тоже. И то, что это было ну… как репетиция Первой Мировой. Генеральная репетиция, так сказать. После русско-японской все пошло в тираж — и сплошной фронт, и проволочные заграждения, и атаки цепью, пулеметы, крейсера-рейдеры… И революция в спину. Причем, большинство новшеств вводило, как сказал Ленин, «реакционное, отсталое и безграмотное русское офицерство».

— Ну, Ленин — это Ленин… А японский флот просто был технически совершенней, и потому всех побеждал…

— Ты уверен? Почему-то до гибели Макарова на «Петропавловске» Того избегал драться, да и какой он, к черту, японский? Миноносцы сплошь английские, крейсера — французские. Броненосцы — да. Но за полста лет до этого в Японии вообще флота не было, ни одного суденышка паршивого, а тут — броненосцы, да еще супер! Ни хрена себе? Откуда? Без помощи сбоку тут вряд ли обошлось.

— Ну и что ты хочешь сказать?

— А хочу сказать, что эту войну нам «союзнички» подсунули, еще по Крымской войне. Причем, даже подготовиться не дали. А когда япошки нам бока помяли, и мы решили дать бой — так подписали в Штатах этот Портсмутский мир. А годовалые большевики — первый съезд в Лондоне и революция! Война и революция, и все из Лондона. Как тебе?

Помолчали.

— Что-то связиста долго нет. Как думаешь, при нем можно говорить про революцию?

— А черт его знает? Парень недалекий, или прикидывается, но на стукача не похож. Думаю, можно. Хотя — кап-три на корабле второго ранга…

— Связисты — не карьеристы.

— Не скажи. Для связиста — надводника кап-три — это прилично. А может, «залетный»…

— Может, спросить?

— Да не надо. Захочет — сам скажет. Кстати, лейтенант Колчак — по-нашему кап-три — в ту войну миноносцем командовал. И неплохо командовал. Знаешь про то?

— Не очень. Хотя Пикуль в «Три возраста Окини-сан» пишет про него нормально.

Пить третью без хозяина не позволял этикет. Покурили в иллюминатор.

— Может, выйдем, посмотрим?

— Да ну… Ночь — как ночь, а до Цусимы еще далеко. Хозяин вернется, а нас нет. Сидим.

— Ладно. Слушай, а чего ты еще читал?

— Ну… в госпитале, на практике в Северодвинске, «Порт-Артур». Про несостоявшийся прорыв во Владивосток. От Макарова Того шарахался, как черт от креста. И надо же — первый минер России подорвался на мине… Невезуха какая-то.

— А Степанов, он как, «по Ленину» пишет или нет?

— Да нет. У него этакого революционного злорадства не видно. А отрицательный герой вообще один — это Стессель со своей генеральшей. Все остальные — герои. Непонятно только, как Порт-Артур сдали.

— А ты как думаешь?

— А черт его знает. Ты понимаешь, по сути это уже была мировая война. Нас с японцами поставили друг против друга. А исподтишка против нас — и Франция, и Англия, и Штаты… Ну, Турции сам Бог велел. А за нас одна Германия. Девять лет прошло — и мы уже в общей своре с этими «союзниками» с немцами воевали. Как тебе расклад? Надо пропустить для проясненья.

— Давай еще маленько подождем.

— Пять минут — засекаю.

— Про шимозу слышал?

— А что — шимоза? Конвенция ее запретила, страшная это штука, но японцы все равно применяли. Я так думаю, им ее всесильные тогда англичане подсунули, вместе с бездымным порохом.

— А наши снаряды даже не взрывались, когда броню пробивали…

— Это у легких крейсеров. Главной-то целью броненосцы были. Дрались на равных и разгрома не было, пусть не свистят.

В каюту вошел связист в роли вестового.

— Ну ты даешь! А мы уже заждались на третью.

— Не нашел нигде. Завтра ему устрою… Цусиму…

КИП-овец разлил на троих — чуть побольше.

— Ну… за тех. Кто утоп, как говорится.

Выпили, не чокаясь. Пытались перевести разговор на службу, на светские темы — не вышло. Все равно возвращались к Цусиме.

— …Что там не говори, а сам по себе переход с Балтики вокруг полмира — уже геройство. Считай, кругосветка — и все в тропиках, на угле, никаких тебе «кондишенов», и до Цусимы дошли все. Все, понятно? А у нас с Камчатки вышло два новейших атомохода, а к Дохлаку мы одни доползли. И то — на грани фола, все ломается. Я бы за тех механиков врезал, вот мужики были!

Пол-литра шила на мандариновых корках как не бывало — и ни в одном глазу.

— Может, еще залезть в закрома Родины?

— А есть?!

— Да есть… надо только обеспечить перелив, сохраняя скрытность. Там же наверняка хоть кто-то да не спит.

— Может, не стоит светиться? — засомневался комдив-два.

— Стоит. Цусима — не хухры-мухры. — не сдавался КИП-овец — Такое раз в жизни выпадает! А светиться я не буду. Принесу все в чемоданчике от документации. Я же умный.

— Конспиратор… — Все улыбнулись.

— Когда подходим?

— Да… часа через два. Нам тревогу объявят — проход узкости, — сказал надводник.

— Ты — как?

— Что — «как»? Нормально, как и все. Вроде, крепко развели, а не берет. Можно и еще…

— Ну, все. Норматив — пятнадцать минут.

— Прикрыть? — спросил комдив-два.

— Нет. Двоих быстрей расшифруют. — И КИП-овец ушел, сосредоточенный.

Когда вернулся через пятнадцать минут, связист и комдив-два опять толковали про Цусиму.

— …ведь явно же не успевали! Шли «на убой».

— А что, сдаваться надо было?! Даже сам факт выхода второй эскадры — это уже шаг, и моральная поддержка для Порт-Артура! — связист рубил, как по писаному.

«Ведь вот что с человеком делает шило животворящее!» — порадовался КИП-овец.

— …но факт произвел обратный эффект — японцы выложились из последних сил, чтобы взять Порт-Артур, и взяли. Эскадра на пять месяцев опоздала.

— А то, что отступали, так это кутузовская тактика. К концу войны мы уже превосходили японцев и во Владик уже первые лодки начали поступать!

— Вот если бы не революция, завалили бы наши первые подводники японцев, — вмешался КИП-овец. — В норматив уложился, но заслушался вашими заумными разговорами. Лично я в училище писал реферат — «Роль флота в русско-японской войне»…

— А у меня там два прадеда воевали, — предвосхитил вопрос связист, — один в Маньчжурии где-то, в полку Деникина, другой на «Рюрике».

— Понятно. А в каких чинах?

— В каких… В рядовых, конечно.

— Ну… тогда за предков наших, которые проливали, как говорится…

Говорили о русских артиллеристах, о непонятных интригах в Главном Артиллерийском Управлении, о том, почему снаряды пробивали броню, да не взрывались. Говорили о «загадочном гении Ленина», который всегда стоял за поражение России и рвал ее в клочья в угоду мировой революции. Маньчжурия и пол-Сахалина после первой революции. После второй — больше: Финляндия, Польша, Прибалтика, Бессарабия да половина Белоруссии и Украины…

Вдруг корабль чуть накренило на правый борт. СДК начал левый поворот.

— Ну, кажись, мне пора — подошли к Цусиме, — заторопился связист. И, будто в подтверждение его слов, экипажу СДК дали по боевой «Готовность номер один». Подводники тоже решили выйти наверх — подышать и посмотреть на ночной пролив.

КИП-овец чуть поотстал в коридоре. Корабль снова резко изменил курс, теперь уже вправо.

— Ео-о мое, иди сюда быстрее! Глянь, что творится! — заторопил комдив-два.

Корабль входил в море огней. Впереди, слева и справа аж за горизонт уходили яркие пятна прожекторов. Множество миниатюрных японских шхун, не теряя напрасно время, чего-то сосредоточенно ловили, осветив воду. Зрелище было потрясающее. По правилам МПСС наш «мастодонт» должен был обходить рыбаков, и он, как пьянчужка на церковной площади среди молчаливых богомолок в Великий Пост, стыдливо рыская и покачиваясь, побрел к выходу из пролива.

— Жируют на нашей кровушке, — сказал комдив-два недобро.

— Знаешь… сдается мне, что вся эта наша враждебность какая-то… искусственная, что ли. Будто нас держат и натравливают, чтобы еще одного Перл-Харбора не было. Японцы все ж поумнели после Цусимы — в сорок первом бросились на американцев, а не на нас… А вот мы не удержались и кинулись добивать их, и себе прихватили японского…

— Ну, это ты зря! Что ж теперь, обратно отдавать? А кто наши транспорта втихаря топил в нарушение нейтралитета? Скажешь, не топили? Родственнички-подводнички… А «Л-16»?

— Ну, топили…, - махнул рукой. — Слушай историю. Забирал контейнер на морвокзале, было у меня ноль-пять на всякий случай. Подхожу к какому-то приличному деду-работяге, прошу помочь контейнер найти. Пузырь показываю. Нашли махом, а потом — к нему в каптерку, где и приговорили. Потом пивком шлифанулись. Так вот он мне и рассказал, о чем Пикуль умолчал, хотя не мог не знать.

— Про что?

— А про американские пароходы под разгрузкой, про «студебеккеры» с тушенкой… С сорок третьего года половину ленд-лиза через Камчатку везли, американскими конвоями. Потом грузили на наши — и во Владивосток. А вот уже оттуда поездами на фронт. Говорит, будто америкосы и отстроили Петропавловск…

— Да мало ли чего может наплести подвыпивший работяга!

— Не скажи. Говорит, сопливым пацаном ходил подбирать консервы, которые из кузовов выпадали. Героизм не ахти, но риск был… И потом, Петропавловск до революции захолустьем был, ударных строек не наблюдалось, а тут бац! — триста пятьдесят тысяч город. Нет, в добрые американские намерения я не верю. Нажились на этих войнах и опять наживаются, а нам еще долго икать. Столько народу положили!

— Там еще осталось?

— Там абсолютно все осталось.

— Пошли уберем, еще вестовой припрется… — и, охватив взглядом еще раз море, залитое прожекторами от края и до края, подводники ушли в каюту.

Утро было пасмурным, ветряным и холодным. В «тропичке» стало совсем неуютно. Дальше — больше. В десять ноль-ноль дали построение на баке на траурный митинг, форма одежды номер три, черная фуражка… Ни хрена себе! Народ полгода не одевал брюки и галстук, забыл про пуговицы и рукава, а потому растерянно заметался. Все же врожденные инстинкты северян сработали, и в полдесятого стройные, загорелые и не похожие на себя(стереотип подводника: бледный, бородатый и толстый), уже прогуливались по верхней палубе. Особых шуток и острот по поводу смены формы одежды не было. Витал еще, видно, над головами трагический дух Цусимы. Не до веселья. Хотя без казусов не обошлось?

Все проспал замполит — и Цусиму, и митинг. Как раз перед входом в пролив выколотил с последнего нерадивого офицера злополучный реферат и «притопил», уснул счастливым сном, верный слуга партии.

А инициатива митинга принадлежала командиру СДК. Наш старпом (командир остался в Камрани расти на ЗКД — зам. командира дивизии) на утреннем построении порекомендовал секретарю парторганизации подготовить трех выступающих. Ну, понятно, от офицеров всегда есть человек, который не откажется — это он сам. Коммуниста-матроса тоже можно «построить» и написать ему текст. А вот мичман может и послать.

Секретарь настойчиво забарабанил в дверь каюты зама.

— Какой еще митинг, какая на хрен Цусима?! Я ничего не планировал! Кто это там воду мутит? — слуга партии начал понемногу приходить в себя.

— Командир СДК. Нас перед фактом поставил, велел трех выступающих выделить. Может, вы выступите? — безнадежно спросил секретарь.

— Еще чего! Кого ты назначил выступающими?

— Ну… я выступлю. Остальные отказываются — не готовы.

— Что значит — «не готовы»? Сколько до начала?

— Чуть больше полчаса…

— Предостаточно! Так… кто там у нас скулил о переводе в военную приемку в Комсомольск из БЧ-5?

— Мичман такой-то.

— Вот и направь-ка его ко мне. Ну, а у матросов кто в отпуск первый кандидат?

— Командир отделения электриков, аккумуляторщик, комсомольский секретарь…

— Во-во, и его тоже, если будет выпендриваться. Моряку поможешь, дашь пару тезисов из своего выступления. Повторение — мать учения. А мичман пусть сам выбирается. Смог же дорогу в «приемку» найти!

Митинг начался вовремя. На правом борту выстроился экипаж подводников, на левом — свободная от вахты команда СДК. Примерно поровну, но сразу бросалось в глаза, что у подводников преобладали офицеры, а у надводников — матросы. Командование и выступающие сосредоточились перед ходовой рубкой, а внизу перед башней сбилась кучка гражданского персонала и даже две женщины (та, что помоложе — уже безнадежно беременна) — возвращенцы из Камрани.

Первым выступал командир СДК, капитан второго ранга. Говорил, в основном, о воинском долге, который с лихвой выполнила вторая эскадра, и выражал уверенность, что мы — нынешнее поколение моряков — выполним свой. Говорил толково, с чувством, но аплодисментов не последовало — не к месту они здесь.

Затем слово взял их старпом, который переводил абстрактный долг в более конкретные задачи. Даже упрекнул расчет носовой башни за плохо покрашенный бак «перед входом в историческое место». Но и это было не смешно.

Ветер с налета пытался сорвать непривычные и неудобные фуражки, солеными брызгами то и дело обдавала волна, и в смысл произносимого на баке никто особенно не вникал. В мозгу все настойчивее и требовательнее звучало:

…Не скажет ни камень, ни крест, где легли

Во славу мы Русского Флага…

В носоглотке что-то непривычно першило. Наверно, это пыталась пробить себе дорогу скупая мужская слеза…

Из всех выступлений запомнился только крупный прокол мичмана: «…и вот, бездарное царское командование погнало советских моряков на убой к Цусиме, которыми командовали безграмотные реакционные офицеры…»

Вот гаденыш, — мелькнуло в голове, — хрен с ними, с «советскими», но ведь не упустил, змееныш, укусить, пусть не советских, но офицеров…

Прокол заметили все, но никто даже глазом не моргнул. Не то место.

Застопорили ход. К левому борту поднесли венки. По трансляции наконец-то грянул «Варяг». «Варяг», под который военные моряки неизменно шли парадом по Красной Площади, наш старый, добрый, до предела запетый и затоптанный «Варяг»… Но здесь уместен был только он. По корабельной трансляции он звучал убедительнее самой сильной симфонии «живьем» в самом звучащем концертном зале. Его звучание вызвало море чувств и эмоций. Еще больне запершило в горле, еще больше защемило глаза. Кто пальцами, кто кончиком платочка полезли в уголки глаз. Финалом высшего напряжения чувств и мыслей стало коленопреклонение при опускании венков… Здесь руки стали ближе к глазам, да и голову можно опустить.

После минуты молчания встали, надели фуражки и разошлись. Но минуты было мало и она продлилась автоматически минут до пяти. Столько пронеслось в душе за эти мгновения мыслей и чувств, что говорить было неуместно — не находилось и не хватало слов. Хотелось молчать и думать ВСЕМ. Наверно всеобщее общение шло на подсознательном, телепатическом уровне. Это воистине было коллективное мышление!

Но жизнь (суета сует) — продолжалась. Надо было идти дальше во Владивосток. Дали команду, дали ход, и пошли. А всеобщая минута молчания, повиснув над Цусимским проливом, осталась позади, как общая мыслеформа уже свершившегося и непоправимого.

Сигулда — чудо природы

«Как прекрасен этот мир, посмотри,

Как прекрасен этот мир!»

(ВИА «Самоцветы»)

Отпуск. Как много значит это слово для военнослужащего, будь он простым матросом или даже адмиралом, а точнее советским человеком. Отпуск — это значит отдохнуть, это значит бросить постылое, нелюбимое дело и заняться настоящим, любимым делом, то есть бездельем, негой, расслабухой, чревоугодием. Одним словом, наиболее полным удовлетворением своих насущных потребностей. Отпуск, если хотите, это Коммунизм для отдельно взятой личности в отдельно взятый календарный срок. Это то, к чему так настойчиво стремился весь советский народ, ведомый КПСС. И вот свершилось! Поэтому, как-то особенно не тянуло на «любимую» работу — службу и хотелось, чтобы отпуск длился весь год, всю жизнь… Но он все таки заканчивался. Опять на работу, опять на службу, поделиться своими отпускными подвигами-впечатлениями с коллективом сослуживцев… и опять мечтать об отпуске. У подводников-тихоокеанцев он мог достигать до 90 суток! Говорят, таких длинных отпусков больше нигде не было, что капиталистические японцы или немцы от такого длительного отпуска запросто сошли бы с ума, потеряли бы квалификацию и дошли до суицида. А нам хоть бы хны: спустился в прочный корпус, доложил о готовности к бою, и отпуска как не бывало.

Отпуск считался удачным, если ты побывал там, где ни разу не был: на Кавказе, Алтае, в Прибалтике, Средней Азии и т. д., а еще лучше, если и из экипажа там тоже никто не был. Но самый писк, если ты там побывал с кем-то из друзей-сослуживцев, который не даст соврать, который подтвердит все, что угодно: что было, и чего не было, но могло быть.

Второй экипаж «Барса» закончил обучение в Сосновоборском учебном центре по «малому кругу». Оставался куцый европейский отпуск и к месту постоянного базирования на Камчатку: время — август, сентябрь. С одной стороны «бархатный сезон», а с другой учебный — дети в школу. Хорошо лейтенантской «зелени» с детьми дошкольного возраста и холостякам.

У комдива-2 сын пошел во 2-ой класс. Ну не ехать же на Камчатку в сентябре, тем более, что жилья там никакого нет. На семейном совете решили август провести у родителей в Европейской части, сентябрь — в Сосновом Бору в общежитии, а затем глава семейства убывает к дальнейшему месту службы на Камчатку, как положено, а жена с детьми остается у родителей терпеливо ждать, пока муж жилье не найдет. А там уж совместными усилиями ставить начальство перед фактом: вот жена на Камчатке, вот сын 2-классник и дочь — 2 года — дайте жилье! Капитану 3 ранга через полгода должны что-нибудь дать. Да, но эта проза жизни будет потом, а сейчас поэма — отпуск!

Чтобы отпуск был полноценным, КД-2 решил побывать в Прибалтике денечков десять — вот она рядом! Дорожный крюк — за свой счет, мелочь. Путевка? Зачем, дикарем. Латвия — это такое зеленое пятнышко на карте Советского Союза. Комнату, говорят, можно снять в самой Риге недорого, а там и до знаменитой Юрмалы рукой подать. Да и сама Рига вроде представляет культурно-историческую ценность. Прибалтийское пиво нескольких сортов на выбор, песчаные янтарные пляжи, а на них…

— Что на них? Голые бабы? — взметнулась жена на семейном совете.

— Да брось, ты, — парировал муж, — как будто кроме вас бабья на свете больше нет ничего интересного.

— А что там может быть интересного на пляже кроме нас баб?

— Там, говорят, пляжный волейбол развит, ты же знаешь, я люблю поиграть в волейбол.

— Пляжный говоришь, это как? Падаешь за мячом, а приземляешься на тетку? Ха-ха. С кем едешь? Одного не пущу.

— С начальником РТС.

— С этим рыжим каплеем, с холостяком? Не пущу.

— Да нет, он не бабник. Скорее наоборот — женщиноненавистник. Только скажет «девушка» и все, уже грызутся, как кошка с собакой. Пивка попьем, позагораем. Там, говорят, интересные автобусные экскурсии по достопримечательностям, — дипломатично заметил муж, то что он сам терпеть не мог, и что так обожала жена (врач).

— Во-во, только автобусные. Ни поездам, ни теплоходом — знаем мы вас.

— Кого это нас, что из личного опыта?

— Ладно, езжай. Вернешься, про достопримечательности мне расскажешь: какие там достопримечательности… у латышских теток.

— Ну заладила, нужны они мне — возраст не тот.

— Это для своих жен у вас возраст не тот, а возле чужих будешь козликом прыгать. Семейный совет грозил перейти в семейную ссору и крахом дружественного визита в Прибалтику, но терпеть эту телепатическую пытку у мужа уже не доставало сил.

— Во заладила! Может и возле тебя кто-нибудь без меня козликом попрыгает.

— А что, думаешь нет? Ладно, езжай в свою Юрмалу.

Да, вопрос супружеской верности для подводников не из простых. Сохранить супружескую верность намного сложней, чем верность Родине и Присяге, казалось бы…

Итак, дружеская поездка в не совсем дружественную Латвию состоялась. Все таки это своеобразная страна со своими национальными особенностями, не отличающимися теплыми чувствами к русским. Впечатлений вначале было даже слишком много: и обилие темных сортов пива в пивбарах, и местное население из латышей с гордостью не говорящее по-русски, и старушка-домохозяйка из бывших раскулаченных и репрессированных, и знаменитые Юрамаловские пляжи, ничем не отличающиеся от других прибалтийских пляжей. В общем было чего порассказать друзьям-сослуживцам после отпуска на Камчатке. Но на «ура» всегда шел рассказ «Сигулда — чудо природы». Причем исполняли его КД-2 и ПРТС вместе дуэтом, как Торопунька и Штепсель. Начинал обычно КД-2.

— Когда пивная жажда была утолена и на Сосновоборский загар начал ложиться Юрамловский, решили мы почерпнуть местной культуры и истории местного разлива для интеллектуального роста и отчетности перед женой…

— Я хотел морем на комфортабельном теплоходе «Ракета» с подводными крыльями, но КД-2 уперся рогом: опять это море, соленые брызги, ветер, вибрация соляр. Эдакий мариман заезженный. Впал в демагогию и понес, что настоящий моряк должен любить море только вдалеке от него. Поэтому, говорит, поедем на автобусную экскурсию. Жара, пыль, бензин, дискомфорт и вибрация — нет, хоть убей! Билеты взяли заранее: «Сигулда — чудо природы». Начало в 12.00, конец в 20.00, из них 5 часов в автобусе!

— К делу подошли творчески. Что бы не страдать похмельным синдромом, все таки культурная программа, позавтракали в пивбаре. Завтрак плавно и незаметно перешел в обед, там и пообедали. Последний «отлив» в пивбаре и на автобус.

— Погода жаркая, в автобусе одно старье и у нас места на колесе с солнечной стороны. Окна не открываются, вентиляционные грибки не работают, занавесок нет — вот влипли!

— Но не наш удел плакаться в жилетку. Это же наша профессия: стойко переносить все тяготы и лишения. Садимся и впадаем в транс. Автобус идет медленно — 60. Экскурсовод так же медленно канючит о каких-то исторических местах за каждым поворотом. «Господи! — читаю мысли НРТС, — вместо исторических мест были бы лучше туалеты» (Можно подумать, ты думал иначе?!). Естественно. Экскурсия теряла всякий интерес, и в глазах все настойчивее высвечивался вопрос: «Когда наконец доедем, и будет ли там поблизости сортир». От безысходности НРТС закрыл глаза. «Вам что, молодой человек, не интересно?», — вежливо-издевательски спросила гид с прибалтийским акцентом — стервозная латышка лет под 40. «От чего же, очень даже интересно, почему в автобусе не работает вентиляция и окна закрыты, как в ГЕСТАПО», — ляпнул, не подумав, НРТС. Все. Это национальное оскорбление. Весь автобус стариков и старушек обернулся и с негодованием посмотрел на бестактного молодого человека. Ведь они знали наверняка, что латышские стрелки служат не только большевикам, но и нацистам в СС — лишь бы по русским пострелять. Так оно так, но все равно, как-то не вежливо это правду-матку в глаза, не по христиански это и не по коммунистически…

Едем дальше. Господи, какие они медлительные эти латыши, какая огромная у них страна! О, Сигулда — чудо природы, где ты?

Приехали. Из автобуса последним по закону вежливости. 13.30 — везде обед, Музей-замок закрыт, журнальный киоск тоже.

— Посмотрите направо…Посмотрите налево…

— А во сколько откроется замок?

— В 14.00, молодой человек. Если вам не интересно, нечего было ехать.

— Почему же, нам все даже очень интересно, — выдавил улыбку КД-2.

Так, где у этих латышских стрелков туалет замаскирован? Ага, вон по дороге в замок.

Стайка туристов сгрудилась возле стервы-гида, как цыплята возле наседки. Им все интересно, они все впитывают в себя. А нам впитывать больше некуда — и так через край.

— Фотографироваться, надеюсь, можно?

— Пожалуйста.

— Все, отделяемся от этого стада и пошли.

— Неудобно как-то…

— А что по-твоему удобно? Пусть лучше лопнет моя совесть, чем мочевой пузырь. Пошли.

Метров 100 по открытой местности по направлению к туалету кажутся вечностью. Подозрительно нет никого ни туда, ни обратно. О, ужас! Дверь заперта и вместо издевательского «Закрыто» вежливая табличка «Обед до 14.00».

— Я хренею, что там толчки с писсуарами обедают?! — взвился НРТС.

Гид что-то показывала, что-то рассказывала, но показывала именно в нашу сторону и вся группа смотрела именно на нас. Может, она повествовала о достижениях западной цивилизации: платном туалете, закрытом на обед. В кусты, за угол! Но кустов не было, туалет был овальной формы, и его мужская часть фасада отлично отовсюду просматривалась. Еще 25 минут! Наша экскурсия двинулась за нами. Мы в отрыве метров на 50. Что ж они несутся как антилопы? Лес сосновый, редкий и по обочинам дорожки, везде влюбленные парочки воркуют: студентов-реформаторов и старичков-пенсионеров, растудыть их в качель. Оказывается, это место для влюбленных особенно благоприятно. Мы для маскировки расчехлили мой ФЭД, но крышку с объектива не сняли и начали «фотографироваться». Один явно изображал из себя фотографа, а другой пытался принять позу «писающего мальчика», но что б незаметно — задача не из простых. И один раз, когда вторая часть злого умысла осквернения священных мест влюбленных у НРТС почти получилась, вдруг из раздвинувшихся кустов, наверное в целях личной безопасности, какая-то тетенька говорит с невозмутимым латышским спокойствием: «Молодой человек, ваш фотограф не снял крышку с фотоаппарата».

— Спасибо, — выдавил НРТС, разлепляя пельмени в исходное состояние.

— Молодые люди, кончайте фотографироваться (Господи, мы то еще и начать не приспособились!), идемте в замок, — позвала злыдня-гид, и вся группа остановилась.

«Господи! Облегчи наши страдания, не дай осрамиться в колыбели латвийской культуры» — мысленно воззвал к небесам КД-2, зачехляя ФЭД. К замку подошли за 10 минут до открытия музея (и туалета).

— А сейчас, пока есть время, я расскажу вам чудную легенду о латышской девушке Сигулде и ее несчастной любви…

У маленьких советских народов возле каждой маленькой кочки чудная легенда и все ее знают, а у великого русского народа — вся история от прихода варягов до Великой Октябрьской социалистической революции и далее — сплошная легенда, но об этом даже мало кто подозревает.

Оказывается, эта красавица Сигулда полюбила какого-то латышского вахлака, ну и он, естественно, ответил ей взаимностью: «Влюбленные ходили по этим местам и были счастливы (ну-ну). Но их заметил немецкий барон…(еще бы не заметил, — запенилось в мозгу у НРТС, — тут даже теперь ничего незаметно сделать нельзя.… Так им дуракам и надо! Естественно, что немецкий барон тоже был не промах и воспылал, а что бы этот латышский кнехт под ногами не путался и не мешал, он его в ландскнехты отправил воевать, а сам занялся Сигулдой. А эта дура нет, что бы обрадоваться такой партии, так она)»… долго ходила по полям и лесам и плакала. Из ее слез образовались маленькие озера, которых до сих пор много в этой местности (тоже мне озера — лужи обыкновенные!). А в одном месте она стояла и плакала очень долго, а затем окаменела от горя. От ее слез и образовалось озеро Сигулда, а на берегу в одном месте стоит одинокая гранитная скала, напоминающая женскую фигуру — это и есть Сигулда.

— Молодые люди! — встрепенулась гид, ибо молодые люди в лице КД-2 и НРТС уже дрейфовали в направлении платного туалета — чуда цивилизации.

— Пройдите в замок, осмотрите экспонаты. Там есть оружие, может быть вам это будет интересно. И вся группа уставилась на молодых людей. Ну, что тут скажешь?

— Спасибо. Конечно нам будет очень интересно (чем все это кончится)…

— А это надолго?

— Осмотр музея рассчитан на полчаса, но желающие могут задержаться и дольше (вот спасибо). В сад-парк поедем в 15.00.

— Ну, что окаменел, как Сигулда? Вперед! — подбодрил КД-2 НРТС. — Старшее поколение с надеждой смотрит на нас.

… В рыцарском зале… В рыцарском зале… Шкура медведя, голова кабана, рога ландскнехта, тьфу, лося. Лапти, прялка, одежда крестьян.

— А где же оружие и доспехи?

— Наверху на 3-м этаже (О, Господи! Туда же еще надо дойти!).

— А туда можно?

— Можно (неужели?!), если вас больше ничего не интересует, впереди никого нет. Только дождитесь всю группу — выход через запасной ход по винтовой лестнице замка, что бы не мешать следующим группам.

Это приговор. Отделились от группы, демонстративно пошли наверх.

— Интересно, куда гадили эти средневековые бароны?

— Спроси у гида?

— «Что, вас больше ничего не интересует?» — передразнил НРТС.

Меч, кольчужка, нательная броня. Щит, лук, стрелы. Сделано в Латвии или импортное? Русское? Немецкое? Русское оружие в те времена было подобротнее, покачественнее, судя по Оружейной палате в Москве. В другой ситуации наверняка было бы интересно: захотелось бы руками потрогать, с гидом поспорить. Видите, мол, как интересно — руками трогаем. Да что с ним станется, если это настоящее боевое оружие. Или немецкие бароны покорили гордых латышей игрушечным, бутафорским? Но сейчас была только одна мысль — скорее вниз по винтовой лестнице запасного хода и…, что бы не было очереди.

Все! Вперед! К облегчению.

— Не расплескай по дороге.

— Не боись, зато какое будет наслаждение!

Дверь гостеприимно открыта, народа вроде бы нет. Конечно, они ведь пьют пиво не по-русски, а по-латышски: понемножку — выпил, посидел, пошутил, сходил куда надо, пришел — рассмеялся.

КД-2 быстрым нейтроном проскочил внутрь и прильнул к вожделенному писсуару. Какое блаженство! Какой кайф! Только ради этого стоило съездить на экскурсию. Так, а где же начальник РТС? Не выдержал бедолага и геройски скончался от разрыва мочевого пузыря, или опять спорит с «девушкой»? Мама, а может это женская половина?! О Боже, но ведь писсуар…

— М-а, м-а, м-м! — вбегает НРТС…. С билетами в зубах, терзая на ходу молнию ширинки.

— А! А! А-а!

— Все?

— Все, аж жалко: столько страдали и все. Представляешь? Ты проскочил, как метеор, а там касса и девушка…

— Сигулда?

— Почти что. Я ей: «Дайте, пожалуйста, два билета», ну и на тебя один. А она, дура, тебя не заметила и вежливо улыбаясь: «Зачем два?». Я ей: «Мне нужно два!», а сам не могу уже — брызги из глаз. А она смущенно опустив глазки, вот, мол, какой русский дурак попался: У нас по одному билету все можно сделать и «по большому» и «по маленькому». Я ей: Мне нужно два «по маленькому!» Она шары по полтиннику: «Как это!» Может подумала, что у меня их два: «Девушка, — говорю, — дайте, пожалуйста, два билета, я потом все объясню».

— Уговорил? — Как видишь. — Объяснил? — Нет, сейчас попробую. И ведь пробовал, но это уже совсем другая история. Как говорится, «нужда заставила».

14.03.02 г.

Не одни зубы съел…

Наставник сверкал белозубой улыбой звезды Голливуда. После окончания обучения на «большом круге» в Учебном Центре (Сосновый Бор) я давал отходную — частное представление по поводу своего убытия к новому месту службы — своему учителю и наставнику, ведущему преподавтелю Центра. Весь экипаж уже разъехался по отпускам, и только несколько семей с детьми-школьниками гуляли отпуск без выезда. Возвращаться из отпуска нужно было уже на Камчатку.

Накрыли шикарный стол: водка, пиво, жене — вино. У наставника была вставная нижняя челюсть. После очередного дежурного тоста «за хозяйку» учитель чуть смущенно извинился, вынул челюсть и завернул ее в салфетку: подальше спрячешь — поближе возьмешь. Перед этим он с юмором рассказал, что уже «не одни зубы съел по пьяни», и что «жена-врач добывала их посредством клизмы и унитаза» — рожать легче.

— Ну, а потом дезинфекция и — снова в рот?

— Не… я их ломал и выбрасывал. Слишком противно в рот вставлять, когда знаешь, через что они прошли. Так что, лучше заранее вынуть. К тому же, «съедание зубов» — верный признак перепоя. Поэтому, помимо промывания желудка, еще и промывка мозгов…

Ясное дело, посидели хорошо, и прощались тепло. После посошка наставник начал искать челюсть. На столе… под столом… нет нигде! Пришлось в полночь сделать большую — даже генеральную! — приборку с пылесосом. Без толку — нету и все.

— Все, перепой, — констатировал вконец расстроенный наставник.

Назавтра поправили здоровье пивком. Учитель очень страдал — морально и физически. Вскоре я улетел на Камчатку.

Встретились через год.

— Привет, Саныч! Как дела? Зубы, гляжу, новые?

— Да нет, старые…

— Что, вымыли?

— Если бы. Неделю вымывали — нет. Рентген сделали — нет! Полгода не пил вообще…

— А где нашли-то?

— Хм… нашел, когда нужда заставила. Попал в ДТП. Для ремонта машины начал заначки изымать — я их по всем костюмам прячу. Чем лучше костюм — тем больше заначка… Вот туда-то и зубы запрятал — в самом дорогом костюме, в котором с тобой сидел… а тайник там — будь здоров! Сам делал.

Приезд главкома

Не иди в герои, пока не позовут

Служебная мудрость

Зима в Приморье голая, холодная и скучная. Словно женский манекен в витрине, она изрядно поднадоела. Хотелось света и тепла. Головная лодка «Барс» после предновогодних ходовых испытаний латала резину в открытом доке и была похожа на кокон морского чудовища. Корпус был окружен строительными лесами, окутан полиэтиленовой пленкой для поддержания микроклимата, а сверху накрыт маскировочной сетью, чтобы никто не догадался. Держал эту задранную красавицу 2-й резервный экипаж, прилетевший с Камчатки на замену основному.

Основной экипаж тянул лодку с заводских стапелей и ушел в прошлогодний отпуск, дав резервистам строгий наказ ничего не трогать, никуда особо не лезть до его возвращения.

Три месяца безоблачной жизни. И при деле — корабль эксплуатируем, и не очень хлопотно — его завод содержит, сиди и не высовывайся. Экипаж, что характерно, был молод и полон сил во всех смыслах слова. Командиру под сорок, механику всего тридцать девять, остальным… ну не менее двадцати. А тут весна на подходе, вот-вот рванет, зазеленеет, защебечет. Всем известно, о чем в такое время мечтают даже пни. Командир изо всех сил пытался закрутить гайки, чтобы экипаж не пошел вразнос. Ибо — еще «до того как» там, то есть, тут побывала группа «первопроходимцев»-стажеров на заводских ходовых и привезла миражи, легенды и грезы-воспоминания.

Большой Камень — это же маленький Париж. Он же Гран-Сасо, он же Биг-Стоун-сити и тому подобное. В курилке на перерывах партсобраний, где ставились задачи предстоящей поездки, называлось какое-нибудь женское имя, и один (чаще штурман, заочно — «телескоп») закатывал глаза, а другой (комдив-раз) бешено при этом хохотал. Тогда взоры устремлялись на третьего (это комдив-два), который «не давал соврать» традиционным: «Да… уж!..» И народ, преимущественно молодняк офицерского состава — а это треть экипажа и основная тяговая сила — поверил в светлое будущее, тем более что командир постоянно держал экипаж в напряжении. Бесконечно длинный рабочий день, за ним — домашние заботы-хлопоты, а там…

А здесь — маленький Париж! Три-четыре кафе-ресторана с музыкой, и у нас все — временно исполняющие обязанности холостяков. И-и-ух!

Ну, изучали, осваивали матчасть, копались с документацией, несли дежурную службу, но вечером неизбежно устремлялись в поселок и собирались в кабаке. Сухой закон и Чернобыль еще только готовились, но Генсек товарищ Черненко уже скоропостижно скончался после долгой и продолжительной. На страну обрушилась революция-перестройка.

Командир был нормальный карьерист и служака до мозга костей, мужик неглупый и сам себе на уме. Говорят, в автономке публично обещал за девять лет стать главкомом и имел на этот счет план. План сам по себе был авантюрично нетрадиционен, тем и хорош. В нем отправной точкой, трамплином для взлета служил первый советский атомный авианосец. Пролетел он мимо этого авианосца, как валенок над тюрьмой, но не смирился, а затаился и ждал удобного случая для рывка. И, по всей видимости, пока экипаж, продравшись сквозь командирские препоны и рогатки, прожигал жизнь в кабаках, строил бесчисленное множество планов завоевания господства в Индийском океане, а потом и в Мировом… Прямым путем пройти в главкомы простому смертному жизни не хватит, а если и хватит, не завоевать мирового господства в океанах: ума не останется. Нужен был Его Величество Случай.

А тут — Перестройка. И неслыханное дело, престарелый главком Горшков поехал на Тихоокеанский флот проводить совещание по судоремонту и вводу в строй новых лодок третьего поколения. Ба! Вот она, Жар-птица…

Близко, но — мимо. Может, теоретически и возникало желание у старика посмотреть головной «Барс», но чиновники от Судпрома должны были лечь костьми поперек дороги — уж больно вид неприглядный: более трети резинового покрытия легкого корпуса отлетело на ходовых. Лодка в доке, и попасть внутрь он вряд ли смог бы физически. Так-то оно так, а вот поди ж ты, сорвался со своих подмосковных заимок-ЗКП. Какая-то неведомая сила вытолкнула его с насиженных мест — значит, роют, а он демонстрирует полноту сил…

В общем, так ли думал-мечтал командир или иначе, но в прессе и по ТВ проскочило сообщение о вылете на ТОФ главкома, а по неофициальным каналам истинная цель и место совещания. В Павловске, базе атомных лодок флота. А столица судремстройпрома — Большой Камень, в тридцати километрах рядом, правда, с хорошей асфальтовой дорогой. Можно и заскочить при желании.

И вот, за несколько дней до выезда главкома из Москвы, командир на подъеме Флага изложил свою версию визита. Насколько он, командир, знает главкома (?), тот не упустит случая взглянуть на свое детище. А посему: 1). всем постричься; 2). форму одежды привести в соответствие; 3). обновить книжки «Боевой номер» и документацию; 4)…..

Начальник РТС: «Товарищ командир, так ведь только что…»

Командир: «Начальник РТС, после роспуска строя зайдете ко мне. Дальше: боевые посты и командные пункты — к смотру, произвести большую приборку, где нужно — подкрасить…»

Помощник: «Товарищ командир, так ведь еще заводской покраски не было!»

Командир: «Помощник, будете рассуждать, если удастся стать командиром. Старпом, оргпериод объявлять не будем, но рабочий день спланировать жестко, до 24.00. Да, сильно народ не мордовать, для тех, кто выполнил суточный план, оставить время на сон и личные нужды. Замполит, спланируйте должным образом партполитработу, а то некоторые морально слабы. Времени в обрез, я пошел решать вопросы с заводом».

Хруст отваливающихся челюстей и их бряканье о палубу.

— Смирно! — Челюсти закрываются. — Вольно! Разойдись! Всем — вниз!

Но в люк одновременно пролезает только один человек, и при полнокровном экипаже данная команда выполняется не менее десяти минут. Бычки, то бишь, командиры боевых частей и комдивы не преминули перекурить и обсудить.

— Совсем свихнулся… Лодка в доке…

— Может, на вертолете спустят в люк? — предположил преданный командиру штурман.

— Ага, по частям в ДУК-овских мешках, — съязвил комдив-два, поставив точку командирскому сумасбродству.

И люки задраили!

Инструктажи, партработа, бесконечные приборки и подведения итогов, получение краски и раздача кистей — ничто не могло поколебать уверенности комдива-два, что это очередной блеф. Хотя командир по привычке ссылался на него, как на старого сослуживца, что, мол, «он не даст соврать», когда явно перегибал, что, мол, «не такое бывало». На что старый сослуживец традиционно отвечал многозначительной фразой гиганта мысли и отца русской демократии «Да… уж!». Но когда заводские малярши были сняты с плановой покраски достраивающейся последней лодки проекта РТМ, и метлами начали подметать стапель-палубу дока и остальную территорию — народ засомневался. Дальше больше. Убрали от верхнего вахтенного караульную суку Соньку. Сонька была умной зверюгой: беспрепятственно пропускала экипаж и работяг, всегда облаивая вышестоящее начальство. Причем, чем выше, тем злее и громче, а директору завода даже штанину порвала. И вот ее не стало. Сомневающихся стало меньше.

В день ожидаемого посещения корабля главкомом дежурным по лодке — вне графика — заступил последний сомневающийся (как самый опытный офицер) комдив-два. Тут уж и он подумал: чем черт не шутит. Но по опыту знал, что если и приедет, то свита и сопровождение даже краем глаза не позволят разглядеть. Лет пять назад приезжал начальник Главного Штаба ВМФ адмирал Егоров — не разглядел, но страху натерпелся, стоял молодым дежурным. Внимания тогда был удостоен только командир — был выдран по полной схеме. Так, излом графика — ну и фиг с ним. Сменюсь — и свободен, святое дело, после дежурства…. А приедет — их проблемы.

Дежурство протекало на удивление спокойно. Дополнительного инструктажа командир проводить не стал — ветеран, все-таки. Из бригады тоже не дергали. Экипажем и всей службой правил очумелый старпом. Срочно доделав последнюю большую приборку, командиры отсеков начали развешивать по переборкам невесть откуда появившиеся портреты членов Политбюро и Командования в рамках. Черт знает что творится! Повесив Горбачева возле выдвижных в третьем отсеке, дежурный умело маневрировал: менял вахту, выдавал оружие и был начеку, своевременно прибывал в центральный по команде и своевременно «сваливал» в свой отсек на ЗКП, где перечитывал «Чингисхана» Яна и ждал смену. Запомнилась и понравилась фраза Чингисхана, адресованная Хорезмшаху после оскорбления тем ханских послов-лазутчиков: «Ты хочешь войны, сын желтоухой свиньи? Ты ее получишь!»

Командир, окончательно прощаясь с подвернувшимся случаем, из последних сил до полусмерти забодал заступающую вахту. Прибыв с опозданием наглаженные, подстриженные, заинструктированные вдоль и поперек — с глубочайшим отупением обреченных на заклание баранов начали тщательно принимать дежурство. Сменяющиеся были готовы к сдаче давно — стояла командирская гвардия из ветеранов. Сменяющаяся элита из мичманов занервничала: заводской душ работал по жесткому графику, и через полчаса подача всякой воды прекращалась. Комдив-три, дожидаясь собрата, отчаянно жестикулировал. Сменяющийся дежурный как мог сдерживал «гвардию старых ворчунов», но когда сменщик, виновато потупив взор, начал пересчитывать запылившиеся патроны, вспылил:

— Я не понял..!

— Да… понимаешь… главком приезжает, командир инструктировал… — и дальше, к нижним пирамидам.

— Да даже если и приедет, что он, патроны считать будет?!

Не действует. Вот тут-то и прозвучала роковая фраза, приписываемая Чингисхану:

— Ну, добро, сын желтоухой свиньи. Ты хочешь войны — ты ее получишь!

Это произвело впечатление, и через пять минут дежурство было сдано.

— Пойдем, доложим командиру, — робко заикнулся заступивший дежурный, командир всей лодочной связи.

— После душа доложимся, пятнадцать минут осталось. Готовься… встречать главкома… — и исчез, хлопнув по плечу и дожав трубку берегового телефона (на время сдачи дежурства опытные офицеры не дожимают трубку, мол, занято).

По дороге в душ стояла заводская телефонная будка. Великоханское раздражение теплыми струями воды еще не смыто…. На, имей! Сейчас тебе будет приезд главкома. Это делается так: сначала набирается номер объекта.

— Дежурный по объекту такому-то капитан-лейтенант такой-то, слушаю вас!

— Старший оперативный «Готики», капитан первого ранга Семенов. Командир на борту?

— Так точно!

— Вы в курсе, что главком здесь, в Павловске?

— Так точно!

— Готовы к встрече? Инструктировали?

— Так точно… — это уже с дрожью в голосе. Клюнул? Ну, ну.

— Так вот, главком сорок минут назад выехал на завод «Восток», а у вас телефон занят! В чем дело?

— …..(сопение в трубку)

— Вы слушаете?!

— Так точно…

— Заслушивание о ходе сдачи и испытаний в заводоуправлении — и к вам.

— …… (ничего не слышно, заклинило напрочь!)

— Осталось максимум полчаса! Информация неофициальная. Вам все понятно?

— Так точно…

— Докладывайте командиру. Все!

Цирк окончен. В душ! После душа и недолгого раздумья — на ужин, на ПКЗ. Распорядок дня надо уважать. Нужно будет — вызовут, все рядом. ПКЗ встретила непривычной чистотой и напряженностью. Вахтенным у трапа стоял рослый красавец-грузин в абсолютно новом тулупе. Коридоры влажны от мокрой приборки и…. тишина.

— Может, точно главком приехал? — испуганно предположил комдив-три.

— Ну да, конечно. Услышал мою телефонограмму и тоже решил проучить командира боевой части четыре? Экипаж явно на лодке, хрен с ними. Что по распорядку?

— Ужин, что еще.

— Ну и пошли.

В кают-компании столы сервированы, палуба тоже влажная и — тишина.

Ужинать не стали. Надо народ подождать. Пошли в каюту и комдив-три выглянул в иллюминатор. Батюшки-светы, Божья Матерь и царица небесная и все святые угодники! Караул!!! Главком приехал…

С мостика рубки сброшена маскировочная сеть, развевается Государственный Флаг. Помощник командира — в новеньком альпаке, с биноклем на шее, полевой сумкой через плечо, коленки в струнку, глаза не мигают…

— Во придурки! Во цирк устроили! А может, точно приехал? Побежали?

— Не иди в герои, пока не позовут. Сиди и не высовывайся, — а сам на ВПЛ (выпрямление позвоночника лежа) после дежурства.

Минут через пять помощник расслабил правую ногу. Потом завращалась голова в разные стороны. Еще через пару минут снял Флаг, выругался — и вниз. Уехал…

Еще минут через десять — в коридоре топот, возбуждение. Экипаж пришел на ужин. Заскакивают в каюту начальник РТС со штурманом.

— Лежите, разлагаетесь!

— А что еще делать?

— Так вы что, ничего не знаете?!

— А что такое?

— Ну! Вы полжизни потеряли! Такой прикол!

— Да ну!

— Главком же приезжал!

— Да ты что?! Серьезно?

— Нет, конечно, но надо же быть такими идиотами!

— Кто?

— Да дежурный с командиром! Какой-то крендель стебанулся и позвонил, что едет. Дежурный — командир ведь БЧ связи!!! — не перезвонил, не перепроверил, а с телефонной трубкой в руке — не смог пальцы разжать, заклинило — побежал к капитану и доложил, что звонил верхний оперативный, что через полчаса главком будет на лодке. Самовнушение сработало, гы! Командир — вихрем в центральный, сгреб все микрофоны и по трансляции: «Корабль к смотру и встрече главкома! Палубы мыть, резину мелить, медь драить, черт знает что — лопатить!» Наплел такого — волосы дыбом! Сам пулей на ПКЗ. Там вмиг всех построил, проинструктировал, подстриг, погладил, переобул, переодел — и обратно. Вернулся по форме, в тужурке, с увеличенными наградными планками, медалями и шевронами на рукавах. Где только взял? И ну опять всех гонять и строить. Штурманенок проследовал с гиропоста (а там холод собачий) в штурманскую рубку в валенках и телогрейке — вопль: «Штурманской боевой части — оргпериод!!!» Это любимцам! Потом хватило ума позвонить и уточнить дислокацию…

— Ну надо же быть таким…. - злорадно подвел итог начальник РТС, который был в пожизненной опале у командира за то, что демонстративно считал себя умнее.

«Команде ужинать!» — раздалось по трансляции. Жизнь и служба продолжалась.

Когда комдивы снова остались в каюте вдвоем, второй подошел к третьему и сказал:

— Ты видел, как рождается история. Не говори никому, не надо. Расскажем самым верным и преданным, и то, когда командир уйдет к новому месту службы. И не дай Бог, на повышение в нашу же дивизию…

Вечером экипаж почти весь собрался в кабаке. Пили, смеялись над промахом командира: «Не, ну надо же…»

Утром на подъеме Флага все, до последнего разгильдяя, смотрели на командира с некоторым чувством превосходства, а штатные оппозиционеры (например, начальник РТС) дерзко и вызывающе: мол, что, крыть нечем? Но не на того нарвались! После подъема Флага командир, как ни в чем ни бывало величайший артист всех времен и народов! — вышел перед строем и сказал:

— Товарищи подводники! Вчера у нас состоялось плановое подготовительное учение по встрече главкома… — немая сцена! — …которое показало, что мы не готовы, и мною оно не зачтено по следующим причинам… — у всех лица вытягиваются до предела, слышно, как падает одинокая снежинка, -….первое — краска не везде обсохла, главком мог испачкаться… — Начальник РТС закатил глаза. Командира понесло: — ….второе — инженер электронавигационной группы вылез из гиропоста заспанный, в валенках и в телогрейке, как дед Щукарь…. - и еще восемь замечаний, -….времени на раскачку не осталось. Замечания устранить немедленно! Главком…

— Да улетел он давно! Радио слушать надо! — не выдержал начальник РТС.

Командир невозмутимо:

— Да, старпом, пометьте — РТС тоже оргпериод.

У начальника РТС от праведного возмущения короткие курчавые рыжие волосы становятся прямыми, глаза снова закатываются.

Служба продолжается.

Кража века

На флоте бабочек не ловют

поговорка такая

Аккумуляторная батарея — АБ — для атомохода является аварийным источником питания, но без нее подводный левиафан мертв. Это все равно, что автомобиль без аккумулятора. Разница — только в весо-габаритах: на лодке она весит сотни тонн и состоит из сотен элементов. И, естественно, замена батареи на атомоходе — дело не из легких. Это авральная работа для всего экипажа, в три смены, по план-графику… Такая перегрузка проводится раз в два (а то и четыре) года, то есть — не часто. Поэтому план-график учитывает только непрерывные процессы и мероприятия. А вот как учесть, что потерялась или сломалась погрузочная доска? Или — упала за борт и, соответственно, утонула такелажная скоба? Или — расстройство желудка у крановщика? Ясное дело, графики летят, трещат и ломаются в самых неожиданных и неподходящих местах. А у начальства график — на столе под стеклом и перед глазами.

— Почему срывается план перегрузки?! — грозно несется по телефону на атомоход.

— Уронили за борт такелажную скобу… — мямлит дежурный по лодке или вахтенный центрального.

— Где механик?!

— Ушел на СПТБ (ПРЗ, ЭМС и т. д.)…

— Комдива-два срочно к телефону!!!

— Занят, работает в яме…

— Чем занят?! У вас погрузка стоит!!! Где командир?!!

В общем, этот процесс очень похож на закат солнца вручную без асбестовых рукавиц.

Помимо всего, на перегрузку выделяется больше полусотни литров чистейшего этилового спирта (а проще — «шила») для «технических нужд», который за время погрузки необходимо израсходовать и списать, хотя бы формально. И вот, народ, задействованный в погрузке, а также находящийся на прилегающей территории, старается изо всех сил помочь в этом самом процессе.

В общем, как ни крути — перегрузка АБ на атомной лодке схожа с заменой зубов в слесарной подсобке в предпраздничный день через анальное отверстие. Да-да, может быть, это одна из многочисленных национальных или флотских особенностей, как вам будет угодно — но на флоте все делается только через задницу.

Головная атомная подлодка проекта «Барс» перегружала вторую батарею в достроечном заводе. В первый раз — два года назад — перегружали заводчане «с участием личного состава». Теперь же — наоборот: личный состав с помощью завода. Несмотря на то, что процесс один и тот же — это две совершенно разные вещи. Ныне вся ответственность — на хрупких плечах экипажа, причем, все это весной, в период весенней битвы за урожай и майских праздников. Но это еще не все. В стране «коренная перестройка» началась с «коренного перелома». Многострадальный советский народ, привыкший уже с гордостью и почти без закуски больше всех употреблять крепких напитков на душу населения, вдруг ни за что, ни про что оглушили «сухим законом». От такой неустанной заботы партии и правительства народ просто одурел — сознание и сознательность у него помутилось. Все стало трещать, стопориться и ломаться.

Накануне Первомая — затяжных выходных — успели выгрузить старую батарею и приготовить к погрузке новую. Все по графику. Начали вывозить машинами бербазы старые баки на разделку… вот тут-то и начались чудеса. Один «зилок» с матросом-водителем и офицером-старшим перевернулся на повороте торопились на обед. Второй при заезде на разделочную горку вздыбился и сломал кузовную раму. Все!!! Завод на пролетарские праздники машин не дал. Телефонные провода между штабом бригады, заводом и лодкой накалились добела и… начали остывать. Сказывалась «разрядка» и новое «мышление»: войны не было, лодка заводская, не линейная — решили три дня отдохнуть по-человечески, по-пролетарски.

Первый день, 1-е мая, прошел впустую: торжественный подъем флага, торжественный митинг и далее все как обычно. Второй день праздников — день блаженства, он весь твой, и чтобы никто и ничто тебя не тревожило, надо уйти подальше, затаиться поглубже, чтобы не нашли, не откопали, не высвистали. Группа офицеров, куда входил и комдив-два, решила отдохнуть в прибрежном заводском пионерлагере Суходол. Лагерь только начинал готовиться к приему детей и проводил первый сбор персонала — воспитатели, пионервожатые, повара, медработники… В общем — в подавляющем большинстве персонал был женским, и специальная делегация пригласила офицеров-подводников, заранее зная о наличии у них спирта.

Комдив-два вынырнул из зарослей «тропы Хо-Ши-Мина», ведущей с завода к бригаде, в надежде подсесть на суходольский автобус. Картина, представшая перед ним напротив ворот бригадного КПП, заставила на некоторое время остолбенеть. В воротах стояли два груженых «КамАЗа-длинномера» с разделанными аккумуляторами. О ужас! Это же наша старая батарея. Пока не составлен и не подписан акт на списание — она наша. А может, все-таки, не наша, чья-нибудь другая? Но на горке была только наша, и то не разделанная на лом. Черт те что творится в этом мире! Что произошло за ночь и вообще какой сегодня день и число? Сразу захотелось повернуть обратно и скрыться в зарослях тропы, но врожденное любопытство и выработанное чувство ответственности подавили позорное желание бежать.

В сизом дыму работающих камазовских дизелей стояла живописная группа военных и о чем-то оживленно беседовала, сильно жестикулируя. Больше всех жестикулировал и распинался товарищ комбриг, рядом с ним разводили руками дежурный по бригаде (капитан второго ранга) и дежурный по КПП (капитан-лейтенант). Чуть в стороне стоял летчик-майор. Комбриг был «метр с кепкой», пройдоха и матерщиник. К тому же он немножко картавил, и вместо «р» у него выходило «л». Поэтому за глаза его называли «комблиг» или «товалищ комблиг».

— А-а! Комдив-два-а-а, мать-перемать! Чего в кустах плячешься, как заяц, мать-перемать? Что за хелня тволится, мать-перемать? Подходи смелее, будем лаз………ся (не «разбираться», конечно).

«Ну вот, кажись, второй день праздника накрылся чем-то, — подумал комдив-два. Первый день он сидел в части — обеспечивающим — чтобы в параде не участвовать и в прочем цирке (это привилегия „годков“). — Жалко…» Третий день — воскресенье. Это уже не праздник, это уже для зализывания ран. Нет того раздолья и бесшабашности, не тот настрой, не та атмосфера. Народ уже выдохнется и устанет. А без народа это — просто отгул, а не праздник. Комдив-два нехотя поплелся к комблигу. Был он одет в «гражданку», а для военного человека быть в «гражданке» среди высокого начальства — это как во фраке на нудистском пляже.

— Ну, лодной, докладывай, что натволил, мать-перемать, и почему баталею без вас вывозят? Что, договолился — и в кусты, мать-перемать?

— Товарищ комбриг, я ни с кем ни о чем не договаривался…

— Та-ак, он ни с кем не договаливался, мать-перемать, а это что?! Чья баталея, мать-перемать?!

— Наша, старая, отработанная батарея. Но мы ее отвезли и сдали в бригаду…

— Видали, какой умник, мать-перемать? А ты акт списания подписал? На флот отослал, мать-перемать?!

— Нет. Никак нет.

— То-то и оно, что она твоя, длужок, мать-перемать! Так что, сопловождай ее до железнодоложной станции Смоляниново. Пелеглузишь, квитанцию получишь и — свободен. А то — ишь, «с летчиками они договолились», мать-перемать! — при последних словах летчик-майор задергался.

Наверняка комбриг заскочил в бригаду случайно, скорее всего — за «шилом». Вчера он тоже обеспечивал: здоровался с подразделениями, парад принимал и демонстрацию — как начальник гарнизона. Форму, как пить дать, надел потому, что кап-разы по «гражданке» похожи либо на приодетых бичей, либо на только что выпущенных зэков. Устроил службе разнос, чтобы свое появление оправдать, а еще потому что дорогу комбриговскому «уазику» перегородили «КамАЗы».

Комдив-два уже смирился с очередным подарком судьбы, но второе напоминание о том, что он с кем-то там договорился, дало толчок пассионарности (по Л. Гумилеву-сыну).

— Товарищ комбриг, еще раз повторяю — я ни о чем ни с кем не договаривался. В суточном плане ничего такого нет…

— Комдив-два, не стлой из себя девственницу, мать-перемать. Майол, с кем вы договаливались, кто плосил вывезти баталею?

Летчик-майор подошел поближе и заученно-бодро выдал:

— Командир второго дивизиона электриков капитан третьего ранга такой-то!

??? Фамилия была произнесена четко и правильно. Хотя — фамилия редкая…

— Во! Слышал? А то целку из себя стлоит, мать-перемать, — комбриг наседал.

— Слышал, так точно, — спохватился комдив-два. Гражданская пляжная одежда — джинсы, футболка, кроссовки — и спортивная сумка полная, брякающая и булькающая, битком набитая фляжками с «шилом». Дурацкое положение. Как ни крути, а комбриг все же — величина, теоретически даже арестовать может…

— Что тепель скажешь?

А чего тут скажешь! На двух «КамАЗах» штук тридцать разделанных аккумуляторов, еще электролит стекает. Значит, совсем недавно разделывали… Кто?! Когда?! Чем?! Тридцатого апреля вся бригадная техника сломалась фактически. И даже автокран. Первого мая ни одна живая душа не работала, на гауптвахте амнистия… Вчера это подтвердил по телефону сам командир бербазы. Поздравил, мол, радуйтесь, подводники, не работаете, а нас тут дерут, так что вышлите в качестве моральной компенсации литра три, сейчас мичманка подгоню, ВрИО старшины бербазы…

Да ладно, пейте, черт с вами — отдыхаем… А теперь что выходит? Ну да, мой старшина команды электриков, Петрович, вчера ночью в состоянии хорошей подпитости нес какой-то бред про три литра «шила» и про какую-то «подлянку» со стороны бербазы… Ну-ка, ну-ка! А я еще ему спокойной ночи сказал, мол, утро вечера мудренее, разберемся… Вот оно, утро, а вот она, кажись, и «подлянка». Та-ак… бред Петровича воспроизведем поподробнее…

С него в четверг вечером стребовал «шила» старшина бербазы, который отпуск отгуливал без выезда на Запад. Перед этим Петрович только что угостил мичмана, который на время отпуска настоящего старшины бербазы исполнял его обязанности — мол, машины все сломались от батареи вашей, вы отдыхаете, а нас дерут!.. А то они там, на бербазе, света белого не видят, переработались! Ну ладно… Только одному налил — второй на подходе, и то же самое, только — «не ему, а мне надо»…

— Да сколько же вас?! — не выдержал Петрович. — Одному налил — хватит! А там уж сами разбирайтесь, кто из вас сегодня главнее. На всю бербазу у меня не хватит, да и самим надо…

— Что, не нальешь?

— По-моему, я ясно сказал — больше нет.

— А у комдива?

— А комдив в бригаде, у флагманского, наверно, тоже наливает…

— Давай подождем!

— Жди, если хочешь, а меня самого ждут, честно.

Дело в том, что комдив — капитан третьего ранга — ни за что не налил бы «чужому» мичману, да еще три (!) литра, да еще в период решительной борьбы с пьянством.

— Ну, вы об этом еще пожалеете.

— Чего-о?! Да пошел ты!..

— …я вам устрою!..

Все это быстро пронеслось в еще абсолютно трезвом мозгу комдива. Так неужто этот злобный коротышка с бербазы смог раскрутить такую фронтовую операцию с использованием авиации? Ну, гигант! Самородок! А вернее выродок. Ну-у… Прямо Жуков, не меньше.

— Ну и..? Чего молчишь, мать-перемать? Лапу к уху — и вперед. Некогда мне тут лазговолы лазговаливать. — Комбриг явно торопился. — Отгоняйте «КамАЗы», доглужайте третий — и впелед. Автоклан можно и здесь оставить, пусть оставшиеся баки лазделывает.

Автокран — это чтобы красно-медные решетки с двуокисью губчатого свинца из пластмассовых баков вытаскивать. Во-во, твою мать! Еще и третий «КамАЗ», и автокран! Вот это — кража века, вот это — номер! Надо делать что-то, пока комбриг не свалил. ЧТО???

— Товарищ комбриг, это выше моего воображения, но, чувствую — здесь что-то не так. Товарищ майор, согласитесь — мы видим друг друга впервые. Факт?

— Факт, — спокойно подтвердил майор.

— Вот видите, товарищ комбриг, а ведь я и есть тот самый «командир дивизиона электриков», который якобы договаривался о вывозе батареи… А я ни сном, ни духом, товарищ комбриг…

У бригадных ворот КПП повисла зловещая пауза… вместе с пылью притормозившего «запорожца», перегруженного мешками с картошкой и иным сельхозинветарем. Из дверцы высунулся по пояс изумленный водитель, оказавшийся временным старшиной бербазы.

— Ни хрена себе!.. — начал негодовать мичманок, но, заприметив комблига, так и остался с открытым ртом.

А комблиг начал — сначала нехотя, а потом со все более возрастающим ужасом — соображать. Это что? — батарею пытаются похитить?!

— Мичман, а ну-ка, иди сюда, не стой там, мать-перемать. Что за балдак, почему баталеи вывозят?!

— Не могу знать, товарищ комбриг, сам притормознул… ведь в суточном плане нет…

— Во олганизация! Не блигада, а публичный дом: никто ничего знать не хочет, а только давать, — от возмущения комбриг даже материться перестал. Он командовал бригадой меньше полугода, так что мог себе позволить. Его предшественника сняли именно за бардак и еще за кой-какие махинации. — Один я должен все знать, во все вникать… Вот сейчас алестую всех до понедельника, а уж там лазбелемся, что к чему…

Ну-у… этого только не хватало. Сообразительность у всех резко возросла.

— Товарищ ПОЛКОВНИК, — первым не выдержал майор, поняв, что не все идет по плану. — Я в вашей организации… это… может чего-то и перепутал… Договаривался о вывозе батарей старшина бербазы, это который временно…

— Товарищ майор, я и есть как раз тот старшина, который «временно», но вас я вижу впервые, да и вы меня тоже, как я понимаю…

— ТАК!!! ДЕЖУЛНЫЙ!!! (Я, товарищ комбриг!!!) ВСЕХ!!! Всех — под алест!!! И машины, и водителей, и сталших, и вас всех!!!

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, живо вспомнилось — отголоски крепостного права.

— Вызывайте начальника калаула с галнизонной гауптвахты — и всех, ВСЕХ!!! на полную катушку от моего имени, а в понедельник лазбелемся.

А ведь отменили, сто двадцать лет назад…

— Товарищ ПОЛКОВНИК, я начальник штаба авиаполка дальних бомбардировщиков-ракетоносцев (ну, дает!) и в ваш гарнизон не вхожу, так что… не имеете права, — начал качать права летчик-майор, но первым свет в конце туннеля увидел комдив-два.

— Товарищ комбриг, я служил в этой бригаде три года на головном РТМе и стоял начальником караула. Посадка старших офицеров на гауптвахту — дело тонкое…

На гауптвахте не было камер для старших офицеров — а положено! Это намек на то, что я, мол, сидеть не буду. Прецеденты были, и ничего тут не поделаешь.

Опять же — начальник штаба авиаполка, его сажать — а вдруг у них самолет угонят, а он у нас под арестом. На нас повесят… это комдив рассуждает за комбрига, поскольку знает, как тяжко отменять военачальнику свое «я сказал!!!» Доводы, конечно, веские, но надо найти другое решение, и чтобы самому чистеньким уйти.

— Товарищ комбриг, арестуйте машину с автокраном, и пускай дальше баки разделывают, а в понедельник оставшиеся подвезем. Сделают — отпустим, а начальник штаба бомбардировщиков за ними и приедет. Тогда спокойно во всем и разберемся… — сказал комдив-два.

— ВСЕ!!! Хватит мне тут плоповеди читать, мать-перемать!!! Лазвелось вас, умников, аж камел не хватает! (Ой, ура…) Дежулный!!! (Слушаю, товарищ комбриг!) Эти две загоняй под лазглузку и — свободны, а вон тот «КамАЗ» с автокланом я до втолника алестовываю. Что делать и как — они знают. Сделают в понедельник — отпущу в понедельник.

— Товарищ полковник! — снова напыжился начальник штаба летчиков.

— Майол, мать-перемать, запомни, я — не полковник, а капитан пелвого ланга и командил отдельной блигады. Это — лаз. За такой гастлольный выезд на вас уголовное дело — заплосто. Попытка хищения длагметаллов с воинской части… Ком ТОФ — бывший подводник, и он нас быстлее поймет и подделжит. Это — два. И тли — я толоплюсь. Если вас не устлаивает втолой валиант пелеходим к пелвому. Всем все понятно?!

— Так точно, — дружно, все разом, хором, а майор — так громче всех.

«КамАЗы» ушли под разгрузку, комбриг упылил в поселок, дежурные приступили к дежурству. Перед воротами КПП остались двое — комдив-два и летун-майор. Обоих терзала примерно одинаковая мысль: «Ну ни хрена ж себе!..» Только майор-летчик демонстративно молчал и делал вид, что он здесь один.

— Ладно, майор, жизнь продолжается, — примирительно начал комдив-два, — я вот, хоть убей — не пойму, как же ты смог организовать такую аферу? Откуда такие обширные познания о нашей дезорганизации? Ведь чуть-чуть не получилось… А всех собак бы на меня спустили…

Майор вздохнул, походил вдоль ворот КПП и замолчал еще больше.

— Ну и дела… прости, Господи, — уже молча домысливал комдив, пыля в пионерлагерь — как всегда, слегка опаздывая. Утешало одно — без него не начнут, а если и начнут, то не закончат: примерно 80 % алкоголя поставлял он.

«Что это было?!» — пытался целых пять км понять комдив-два, но концы не сходились с концами. Если это не происки ЦРУ и прочих спецслужб, то… то этого не может быть!!!

В лагере было все отлично: солнце улыбалось, море смеялось, пионервожатые ржали, как табун молодых кобылиц… О детективной истории как-то сразу забылось.

В понедельник с утра (в самое темное время недели!) она казалась еще более нереальной — полусон, полубред. Поэтому комдив-два о своем субботнем видении — никому ни слова, ни полслова. Только комдиву-раз, перед подъемом Флага, в каюте.

— М-да? А ты трезвый был?

— Абсолютно. Тогда — еще трезвый.

— Бред какой-то. Приснилось тебе, что ли? Такое даже трезвым не придумаешь, — подвел итог уставший от затяжного праздника комдив-раз.

Но — бред оказался явью и имел свое продолжение. Вскоре после подъема Флага позвонили из бригады и затребовали поставку аккумуляторных баков на разделку. «А то кран простаивает!» Значит, сто двенадцать баков уже разделано (медные решетки с губчатым свинцом выдернуты). Значит — не бред? Значит — было?

— Было! Было! Не бред! — твердил про себя комдив-два в каюте атомохода, наливая очередную банку «шила» для выбивания сверхплановых автомашин в заводоуправлении.

— Что — «было»? Трахнул пионерку в лагере и радуешься, как прыщавый юнец? Или начались «страдания любви»? Тогда к доктору, — это комдив-раз с койки сверху советует.

— Да нет же! Батарею-то на самом деле чуть не украли. Это не бред. Это — было! Сейчас иду в заводоуправление, машины выколачивать. Надеюсь, там тоже похмелье бродит, как призрак по Европе.

— Почему же только там? А здесь? А давай-ка по «чуть-чуть», голову надо поправить…

— А чего ты не на политзанятиях, кстати?

— Отпросился у зама. Сказал, тебе нужно с перегрузкой помочь.

— Ну так помогай!

— Ну так наливай!

— Ладно… черт с тобой. Закусь есть? — комдив-два принципиально не пил без закуски.

— А как же! — комдив-раз бодро спорхнул с верхней койки и открыл столик-секретер. Там — открытая баночка шпротов и хлеб. Достаточно.

— Ладно, сильно разгоняться не будем, и смотри, не «садись на кочергу».

— Не боись, я на нее лягу, — заверил комдив-раз. Опрокинули по сто пятьдесят и разошлись: комдив-раз лег на нижнюю койку комдива-два, а тот понесся в заводоуправление. Завод вместо запланированных двух выделил аж четыре машины. Работа не пошла, а побежала! После обеда комдив-два из любопытства заглянул на разделочную горку — мираж повторился: все тот же майор-летчик, товалищ комблиг, деж. по бригаде и еще «штык» — часовой из бригадного караула. Разговаривали, в основном, комблиг и летун-начштаба.

Похоже, что поначалу комблигу все это тоже показалось полусном-полуявью. Ну зачем, скажите, летчикам лодочные аккумуляторы, когда одна группа батарей, дающая за двести вольт, весит больше нескольких самолетов? Ха… оказывается, было зачем! Приезжает какой-то летчик-майор и требует у дежурного по бригаде свою технику и людей. Служба за это время уже сменилась два раза, и, естественно, не знала всех тонкостей «кражи века», но твердо усвоила только одно: без комблига не давать! Это его добыча! Тут же доложили по команде. Комблигу сделалось дурно. Значит — было! Значит, могли увезти пол-батареи!

— Не блигада, а двол плоходной, — коршуном налетел комбриг на ни в чем не повинную службу, — плиезжает челт знает кто, пытается увезти баталею с новейшего атомохода!..

— Товарищ комбриг, — робко оправдывался дежурный по бригаде, — за время моего дежурства происшествий не случилось…

— Да ну?!

— Вот, приехал майор за автокраном — так сразу по команде…

— Подумать только, — не унимался комблиг, — пол-баталеи уже заглузили и увезли бы, если не я. Не блигада, а какой-то сблод волья и лазгильдяев! Стоит чуть-чуть ласслабиться — уже тащат. Сколо всю стлану ластянут-плодадут… Ничего святого!..

— Товарищ капитан первого ранга, — наконец-то втиснулся в паузу майор-летчик. — Отпустите «КамАЗ» с автокраном, а? Мои люди докладывают, что поставленную вами задачу выполнили…

— Ишь… мою задачу они выполнили, — начал успокаиваться комблиг. — А кто и какую задачу им ставил, когда они баталею вывезти пытались? Пока не скажете — фигу вам! Уголовщина!

— Товарищ комбриг, мне не нужна была ваша батарея. Мне нужно было выполнить план сдачи цветного металла. Чтобы в академию поступить… А задачу поставил сам начальник штаба авиации ТОФ, вот записка от него. А на батарею я случайно вышел, через кого-то из ваших. С меня даже три литра спирта содрали!

Бумага от начальства (пусть даже авиационного) произвела магическое воздействие — комблиг успокоился. Формально он подчинялся напрямую командованию ТОФ, которому подчинялась и авиация, но ссориться с начальником штаба авиации флота не хотелось: во-первых, все-таки генерал-лейтенант, во-вторых, ему подчиняется военно-транспортная авиация — ну очень близко к телу.

Тут взгляд комблига упал на стоявшего поодаль комдива-два.

— А-а, комдив-два, чего стоишь, как тли тополя на Плющихе? Иди сюда, лазбираться будем. Ты баталею летунам сплавить хотел за тли литла «шила»?

— Товарищ комбриг, мы ведь спирт на перегрузку по полной схеме получили — сорок восемь кило, причем, батарея еще на мне висит. За идиота я себя не считаю… Это выше моего воображения. Но — однозначно заявляю, что это не я, и что…

— Челт те что тволится! Ладно, лазберемся. Тебе нужна еще техника?

— Никак нет, товарищ комбриг. Они свою задачу выполнили — помогли догнать и опередить график.

— Ладно, майол… забилай своих оллов и больше мне не попадайся. Пеледай своему начальнику штаба авиации, что только благодаля его ходатайству отпустил.

— Есть! Товарищ комбриг! Разрешите последний вопрос? А кто мне три литра спирта вернет?

????!!!!!????!! От такого наглого вопроса невольно онемеешь. Единоначальника аж передернуло от такой наглости, но он тут же справился с собой, ухмыльнулся и показал на комдива-два.

— Вот он. Иди, лазбирайся с ним. Его баталея.

Комдив-два сразу понял, что это не приказ отдать спирт, а скорее, намек — наглеца проучить. На горке опять остались двое — комдив-два и майор. Но ситуация несколько изменилась. Комдив-два уже не был тем «коровьим мальчиком» в джинсах, не ковбоем, а был одет по понедельнику: китель, белая фуражка конструкции «гриб». Вроде, ничего особенного, но дело-то в чем: морская форма — одна из красивейших, строга, элегантна и… неудобна. Но это — детали. Наверно, даже генерал в парадной форме смотрелся бы скромнее, чем кап-три в повседневном кителе. О майоре же и говорить нечего. Теперь демонстративно молчал комдив-два. Майор смущенно подошел к капитану третьего ранга и с робостью произнес:

— Товарищ капитан третьего ранга, верните мне три литра спирта, которые я угрохал на эту долбаную батарею.

— Да-а, за такой объем работ не грех было б и больше… Но — первый раз вы даже разговаривать не соизволили. А потому забирайте свои три литра у того, кому вы его отдали, не возражаю, но, правда — боюсь, что этот проходимец его давно уже высосал. А вообще, советую — с проходимцами и прохиндеями дел не иметь. Желаю удачи, майор, с академией!

— Товарищ капитан третьего ранга! А как же приказ комбрига?

— Хм, майор… Приказ — это когда военнослужащий отвечает «есть!» или «есть, то-то и то-то!». Так? А я этого не говорил, и комбриг с меня этого не потребовал. А значит, это был не приказ, так что, прощайте, майор, и всего хорошего, учитесь жить и служить. Все.

И разошлись молча, без обиды.

А батарею за три литра «шила», как выяснилось, пытался загнать разобиженный старшина с бербазы, который отпускник. Правда, не без участия подводников. На эту мысль навел его невольный предатель, КЭТГ — командир электро-технической группы, подпольная кличка «рыжий электрощуп». Предательство произошло в кабаке, в кафе «Бригантина». Зашел второй электрик атомохода в кафе — столики заказать на праздники, а за его любимым центральным столом сидело двое летчиков в форме и еще какой-то мужик в «гражданке» (это и был старшина бербазы). КЭТГ был уже капитан-лейтенантом и сыном летчика-истребиталя, служившего в Германии.

— Чего грустные, истребители? Полетов на праздник понавешали? по-свойски завел разговор электрик.

— Да нет, слава Богу. Мы не истребители. Мы — ракетоносцы.

— Ух ты! Мы — тоже. А у меня батянька истребителем в Германии служил… — Разговорились. — Вот у нас…

— А вот у меня академия вульвой накрывается. С конца войны полк не выполняет план по сдаче цветняка. И к тому же где-то в тайге валяется не списанный разбившийся самолет. А на меня всех собак повесили, мол, ты теперь начальник штаба полка — вот и действуй. Хочешь в академию — металл сдавай. Вот дурдом!

— А я думал, только на флоте дурдом. Вот батарею на металлолом сдавать надо, так ее еще разделать надо, отвезти, упаковать, и все спихнули на нас, на подводников — вот дурдом! Отдать бы вам на цветмет — медь со свинцом, пойдет?

— Хо! Еще как пойдет! А много?

— На пять лет вперед хватит. Перетянет целое звено ваших бомбовозов…

— А… это… а можно?!

— Вот в том-то и дело, что нельзя…

Электрик допил сок, заказал столики на праздник и ушел.

— Товарищ майор, эти подводники ничего не знают, — вступил в разговор мужик в «гражданке», тот самый пресловутый старшина, которому в свое время не налили.

И он вступил в дело, и… продал военную тайну отдельной бригады строящихся и ремонтирующихся подводных лодок (более полутора десятков!). Продал… всего за три литра, стерва… хорошо хоть — своим.

Вот они — последствия непродуманности введения «сухого закона» в одной отдельной сильно пьющей стране. Вот с чего начался развал некогда единого и могучего Советского Союза…

ГКЧП

Дело ясное, что дело темное

Поговорка

Маразм крепчал. Перестройка буксовала. Народ дурел от «сухого закона», гласности и секса. На одном из телемостов «Москва — Нью-Йорк» встал вопрос государственной важности: «Есть ли в Советском Союзе секс?». Оказывается, есть! Все нормально, и его необходимо развивать дальше! Товаров народного потребления нет, водки нет, урожайность полей падает. Что за бардак?! Плановая экономика, оказывается, неэффективна, партвзносы можно не платить. Они что там, в Политбюро, совсем охренели?!

Второй экипаж «Барса», отгуляв весенне-летний отпуск, безрадостно принимал корабль третьего поколения. Вроде бы, новая техника, а чего-то не так. Громкоговорящая связь «Лиственница» по сравнению с «Каштаном» откровенная дрянь, автоматика и КИП 3-го поколения — вообще на букву «Г»; компрессора, гидравлика, фреонки — на ту же букву. Все, что новое — какое-то ломкое, ненадежное, непонятное, как сама перестройка. Где, спрашивается, научно-технический прогресс? Где неустанная забота Партии о Вооруженных Силах?! Где, где… Понятно, где. Как утверждал поэт-матерщинник середины XVIII века Барков, там и не такое можно упрятать…

Да и сами задачи на период содержания корабля не вдохновляли. Восстановить техническую боеготовность, подтвердить «линейность», продраться сквозь тернии инспекции по ядерной безопасности… И ВСЕ. То есть, довести корабль до ума и сдать его основному экипажу. Мерило высшей подводницкой доблести — автономка — не светила, не грела и даже не теплилась. После гибели «Комсомольца» вторые экипажи приказано было опустить именно на вторую роль. Опустили.

19 августа степень боеготовности резко повысили до 4-часовой, сход запретили, и давай загружать провизионки до полного запаса.

— Ну, твою мать, — матерился механик, — лучше бы гидравлики дали или там компрессорного масла, ну, фреона на худой конец. А то — «Загрузить продовольствие на полную автономность!» Вот дебилы…

— Кто? — сразу несколько голосов проявили бдительность в Центральном. А тут еще и зам уши развесил, верный слуга Партии, бывший делегат XXVII съезда КПСС. Вопрос, конечно, интересный, и в свете утренних событий с ГКЧП ответить на него трудно.

— «Кто, кто…» Да ВСЕ!!!

После столь резкого высказывания как-то само собой подумалось: «Может, и зря партвзносы так долго не платил? Так ведь отпуск…»

«Товарищ! Всегда вперед выплачивали!» — проблеял невидимый бесенок вместо зама.

«Так ведь в перестройке новое мышление…»

«А вы неправильно мышлите и неправильно перестроились, гражданин».

«Нет, я товарищ, по уставу — товарищ капитан 2 ранга…»

«Горьковский диссидент Сахаров вам товарищ.»

— …Товарищ капитан 2 ранга! (Ага, все-таки, товарищ!) — невеселые размышления механика на политические темы прервал комдив-три (тростниковый слон). А чего это «слоненок» вдруг таким уставным тал? Всегда по имени-отчеству обращался… Наверно, тоже партвзносы вперед не уплатил! Механик по инерции дискутировал сам с собой.

— Слушаю вас, товарищ капитан-лейтенант.

— (по имени-отчеству), они там что, охренели? Скажите хоть вы им! Может, вас они послушают? Ну куда столько мяса?

— Как — «куда»? Сначала — в третью провизионку. Не сразу же его за борт выбрасывать.

— Да лучше бы сразу. А то через неделю придется в ИПах и ИДАшках выгружать!

— В новых ИДАшках можно находиться только в абсолютном покое. Сколько можно вам втолковывать? — завелся механик. — Они созданы для покойников, а не для подводников. Ведь там изначально нету непрерывной подачи кислорода, и пусковой ампулы в регенеративном патроне тоже нету.

— Но ведь в техническом описании написано, что можно…

— Комдив-три, я от вас плачу! На заборе тоже много чего написано — что, всему написанному верить?

— Так ведь официальный же документ!

— Вот официальные сообщения больше всего и врут, поверьте уж. Мы ведь подробно рассматривали сие устройство, и отличие модернизированной ИДАшки от старой, и практика — уже есть. У нас в моем старом экипаже интендант чуть было не задохнулся — решил выгнать похмелье кислородом, включился в новую ИДАшку и притопил часок. Вовремя почувствовал, что задыхается — проснулся.

— Да слышал я это от вас уже сто раз!

— Ну?!

— Нельзя мясо в провизионки загружать!

— Почему это?

— Неисправны они.

— Так исправьте.

— Нужны гражданские специалисты.

— Зачем? Я бы половину этих «специалистов» одним штертом удавил. Механик был яхтсменом и общефлотское «шкерт» не употреблял принципиально. Да и где я их вам возьму? Эти недоумки, поди, у телевизора сидят и скулят о загубленной демократии, и на вас, милитаристов, работать не пойдут.

— Так что делать?

— Делать провизионку. Я скажу командиру, чтобы эти мясные фрагменты последнего ледникового периода полежали пока на пирсе — пока матчасть в строй не введем.

— Вы это серьезно?!

— Серьезнее не бывает. Время нынче такое — особенное. Считайте это, (по имени-отчеству), больше, чем приказ.

— В провизионке не работали (не крутились) вентиляторы. Чтобы хоть как-то избавить своих офицеров от унизительного процесса погрузки продуктов в лодку, механик создал группу «мозгового штурма неисправности». Инженер автоматики ГЭУ, командир трюмной группы дивизиона живучести, командир электромеханической группы, комдив-три и он сам. Сначала поводили пальцами по схемам, затем полезли в само святилище интенданта. Делов-то — одна фаза не контачила в соединительной коробке. Оказывается, можно обойтись без дорогостоящих гражданских специалистов, и гораздо быстрее.

До вечера проверяли режимы работы фреонки — то изнутри, то снаружи явно филоня и уклоняясь от погрузки. Пускай поработают без БЧ-5 — нам-то кто поможет при приеме воды, дизельного топлива, масла, при перегрузке шихты, при приеме кабелей берегового питания, да мало ли еще чего.

Среди россыпей всевозможной крупы, сухофруктов и прочего, неизбежных при погрузке, среди холодных, костистых и заклейменных вдоль и поперек мясных туш говорили о политике и судьбе страны. Слушали наверху маленький радиоприемник у верхнего вахтенного и сообщения связистов на перекурах — о разворачивающихся боях за демократию. Чувство было двойственное и тревожное: с одной стороны, хотелось чего-то нового, лучшего, еще неизведанного, но и прошлого было жаль. А вдруг лучше не будет? А куда хуже?! (Оказывается — ох, было куда).

Вечером народ начал роптать: надо домой сходить за шильно-мыльными, семью предупредить, чего-то там кому-то отдать, передать и позвонить. Понятно, это предлог. Понятно, это жизнь. А судьба страны и государства?! Президента «меченого» и строя дальнейшего? А до фонаря. Мелкие заботы и заботки, проблемы и проблемки казались важнее и существеннее. Скорей бы там, наверху, закончилась разборка — кто умнее, кто нужнее — и домой. Вот и вся философия военнослужащих, моряков-подводников. Так уж устроен человек, что его в первую очередь всегда тянет домой при всяких неурядицах. Ну что мы можем, зачем нас держать? Мы ж выполняем внешние функции государства как аппарата насилия. Вот внутренние войска — да. Да и то, не с народом же воевать!

— (по имени-отчеству), а вы бы пошли за демократию на баррикады?

— Вряд ли. Чего я там не видел?

— А по приказу?

— Это смотря с какой стороны. Громить баррикады, за которыми засели демократы, по приказу — пошел бы. А куда денешься — присяга.

— Значит, вы — душитель демократии и реакционер. И партвзносы, небось, вперед уплатили?

— Я на выплаченные партвзносы за семнадцать лет запросто «Волгу» смог бы купить. А сейчас не уплатил потому, что не сильно-то и домогались. Демократия — вещь хорошая, но когда происходит сознательно, добровольно. Революции сначала происходят в мозгах, а затем уж выплескиваются на площади. У меня лично такое впечатление, что нам ее навязывают. Не верю я всем этим Коротичам, Войновичам, Ростроповичам и прочим Швондерам…

Солнце зашло, сгущались сумерки.

— (по имени-отчеству)! Отпустите на часик в поселок сбегать! У меня там…

— Не держу, но и отпустит не могу. Совсем охренели!

— Черт с ним, с поселком. Мне в штаб надо!

— Да-а… «товарищ не понимает». Сход. С корабля. Запрещен. Отечество в опасности! Только с разрешения командира корабля. Обращайтесь к нему, я разрешаю. Но учтите, что штаб охраняется матросами с техполка, с каждого угла. А те матросы в касках, с карабинами и с патронами, и заинструктированы комдивом вдоль и поперек.

Подошел верхний вахтенный.

— Та-ащ, вас с комдивом-два командир в Центральный срочно вызывает.

— Понял… Все важные и безотлагательные дела на флоте делаются только ночью.

В Центральном в своем кресле сидел задерганный командир. Он напоминал затравленного и только что выпущенного на свободу зверька. Вроде, не связан, вроде, свободен, но чуть дальше дернешься, и — мордой в прутья.

— Так. Механик, комдив-два, нужно сделать на пирс — там, где строится экипаж — «переноску» освещения.

— Товарищ командир, а зачем?

— Придет командир дивизии, будет зачитывать приказ о заступлении в дежурство. Предупредили, чтобы была «переноска». Понятно?

Комдив-два, прирожденный оппозиционер и борец за справедливость (а в простонародье — просто п……бол), округлил глаза и покрутил пальцем у виска.

— Они там что, вообще тронулись?!

— Комдив-два, вы что, умнее всех?! Не рассуждать! Выполнять! Механик, проконтролировать!

Ой-ей-ей… Все, закусил. Вот, ненормальные, во ведь дурдом. Вполне ведь могли обойтись «переноской» освещения бортового номера или верхнего вахтенного у трапа. Теперь — все, делать третью, хоть в лепешку расшибись. Штатной длины не хватит — кабель-то с горем пополам найти можно, а вот розетки свободной и исправной в ограждении рубки нет. Сейчас это сообразит комдив-два и будет доказывать командиру, а командир будет приказывать «как я сказал», и будет ЧП местного значения.

— Товарищ командир, есть же «переноска» у трапа, освещение бортового номера. Поднесем поближе, и пусть читает…

— Так, комдив-два!!! Слишком много умничаете и ничего не делаете (святая правда!). Делать, как я сказал!

— Все, пойдемте, (по имени-отчеству), делать, как командир приказал.

— Но вы-то хоть понимаете, что все не так просто?

— Понимаю. Поэтому пошли быстрее. Осталось чуть больше часа.

За час смогли найти кабель под «переноску», подсоединить его к вилке штатной отсечной «переноски» и заизолировать. А вот с подсоединением к розетке в ограждении рубки возникла проблема. Тройников на лодке нет, не положено. И времени уже нет.

— Придется «сопли» лепить, — обиженно вздохнул добросовестный мичман-техник-электрик. — Накину петли на ножки вилки «переноски» верхнего вахтенного.

— А не выпадет? Прижимную-то крышку по резьбе не закрутишь, да и коротнуть может.

— А иначе не успеваем никак. Командир и так задергал.

— Делать ему нечего… да его и самого задергали. Лепи «сопли», (по имени-отчеству), да понадежнее. Хотя… надежных «соплей» не бывает…

— Есть!..

Командир дивизии явился на пирс, как призрак Гамлету — в полночь. Построили экипаж по большому сбору. Все злые, угрюмые, недовольные. Чувствуется откровенная лажа. Лодка по техническому состоянию и запасам даже близко не подходила к требованиям боевого дежурства. Другие, более боеготовые экипажи и лодки, сидели и ничего не делали. А здесь крупа, мясо, свежести… и один исправный компрессор ВВД, дохлая аккумуляторная батарея с просроченным лечебным циклом, и гидравлики — кот наплакал…

Световой эффект явно произвел впечатление на командира дивизии.

— Ну, вы устроили иллюминацию, как на Бродвее. О маскировке помнить надо, товарищ командир.

У комдива-два как наркомана свободы началась возмутительная ломка:

— Я же говорил! — сдавленным шепотом.

— Из вашего штаба приказали осветить для зачтения приказа о заступлении в боевое дежурство, товарищ комдив, — парировал командир.

— Из штаба вам наприказывают…

Читать явно было нечего и некому. Комдив был один, без начальника штаба. Да и какой дурак будет составлять письменный документ в это смутное время? Все темные дела делаются устно, индивидуально или по телефону. Из областного центра приехала куча агитаторов за демократию. Откуда только взялись? Наверно, готовились заранее, параллельно с ГКЧП… И это — в запретную зону, на базу атомных подводных лодок, через три КПП при чрезвычайном положении… значит, пропуска им готовились заранее, и командование заранее предало ГКЧП. Но комдивушка этого не почувствовал, не просчитал, на агитацию не поддался — мол, придут наши, мало не будет. Даже в наш штаб, который охранялся пятью часовыми (четверо по углам и один на дверь), не побоялись сунуться (пидоры вонючие). Комдив приказал задержать, арестовать, посадить. Куда? Хорошо хоть — не расстрелять… Старпом техполка, которому было передано это приказание, оказался прозорливее дипломатично держал агитаторов «в гостях» у себя в каюте за чашечкой кофе и выжидал. Комдивовская решительность и преданность присяге затем аукнется на его дальнейшей карьере. Оказывается, эти демократические вахлаки с перхотью в голове тоже не все прощают. Хотя комдив принадлежал к «жуковцам» — не любил политотдел, политотдельцев и прочих «верных партийцев», но «демократов» построил еще круче. Ах, если бы все военачальники так… Неужто и Пиночета звать из варягов?

Комдив запустил руку в карман, извлек из него какую-то четвертушку листа, распрямил. Это, что ли, приказ?!

— Экипаж! Смирно! Слушай приказ!.. «О заступлении в боевое дежурство»! В связи с усложнившейся внутригосударственной обстановкой и введении в стране чрезвычайного положения, а также неясности международной обстановки… — явно импровизировал комдив, и некоторые особенно бдительные товарищи даже были уже готовы заметить подлог и, как говорится, вывести комдива на чистую воду, но… дежурный по лодке, сделав положенные записи на 00.00 20 августа, поднялся наверх покурить, а также послушать и посмотреть выступление комдива. Курил он, естественно, в просторном пустом пространстве ограждения рубки у боковой двери. Взгляд упал на незакрепленную вилку «переноски», ну покрутил и, ясное дело, закоротил. Вышибло установочный автомат питания (АК-25) в щитке наружного освещения, и все три переноски на пирсе дружно погасли.

— Бл-лядь! Кто там лазит?! — нашел выход энергии возмущения комдив-два.

— Отставить разговоры! Кто там матерится? Механик! Что с питанием? Почему погасли «переноски»? — частил командир, чтобы хоть как-то сгладить конфуз.

— Наверное, где-то коротнуло в розетке, и вырубился автомат в щитке наружного освещения, — спокойно доложил механик.

— Пусть включат, дайте команду!

— Нельзя — снова вышибет. Сначала надо убрать коротыш.

— Смир-рно!!! Слушай пр-риказ!!! — рявкнул командир дивизии атомных подводных лодок, и снова все замерло. — …Возможны военные провокации со стороны вероятного противника для дестабилизации внутреннего положения в стране и свержения существующего строя. Для пресечения подобных действий со стороны вероятного противника в соответствии с рекомендациями ГКЧП перевожу соединение атомных подводных лодок в готовность номер один. В части касающейся приказываю такому-то экипажу (78) на ПЛ такой-то (К-284) заступить в боевое дежурство с 4-часовой готовностью до моего особого распоряжения. Командир дивизии — капитан первого ранга такой-то, начальник штаба — капитан первого ранга такой-то.

— Прошу разрешения «вольно»?

— Вольно!

— И — тишина… в полуночной тьме камчатской августовской ночи… но не долгая. Жизнь есть жизнь. Это сплошная полоса маленьких проблемок и вопросиков, которые не терпят отлагательства. А большие проблемы государственной важности? Подождут. Это не наш объект приборки.

— М-мать-перемать… у меня же стирка замочена…

— «Сти-ирка»… У меня рыба распластана и не засолена в ванной. Представляешь?!

— Ну, это… весь подъезд опять будет ходить в противогазах…

— Смирно! — снова рявкнул командир дивизии. Командир! Что за бардак?! У вас боевой экипаж или клуб дискуссионный? Зачитайте присягу из Устава, освежите мозги. Чтобы все правильно понимали…

Вводная… Корабельный Устав командир всегда предусмотрительно носил с собой (уставник хренов!) и всегда им тыкал подчиненных: «Вам напомнить ваши обязанности согласно корустава?» НО СВЕТА-ТО НЕТ!!! Что называется, «перебдел» — из трех «переносок» не горит ни одна. Но ведь командир дивизии как-то смог прочитать свой приказ в полной темноте? Ха. Там можно (а скорее, нужно) было импровизировать. А здесь — только наизусть и слово в слово. Ведь текст присяги знать должны все — теоретически. Пожарник проверяет всех, а кто проверяет пожарника? Ситуация…

— Экипаж, смирно! Слушай Присягу военнослужащего Вооруженных Сил СССР. «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик… вступая в ряды… принимаю Присягу и торжественно клянусь… быть храбрым. честным… выполнять… если же я нарушу… пусть меня постигнет… советского Закона… презрение трудящихся».

Надо отдать должное, командир «зачитал», что называется, «от» и «до», ни разу не споткнувшись. Феноменально! Весь экипаж текст присяги приблизительно знал и мысленно повторял, «читая» вместе с командиром. Одни со злорадством: «Вот щас собьется, вот щас запнется». Другие доброжелательно: «Хоть бы не сбился…». И тех, и других было примерно поровну, но все до предела напрягали мозги, с опережением вспоминая текст присяги. Может, в этом и есть секрет телепатии?

— Товарищ комдив, присяга зачитана.

И тут тьму разогнал свет трех одновременно вспыхнувших «переносок». Ничего особенного — дежурный электрик разобрался-таки и устранил неисправность. Но как вовремя!

— Во чудеса! — не сдержался старший техник-спецтрюмный.

— Командир, вам все ясно?

— Так точно.

— Я пошел на другие корабли. Смотрите, чтоб больше «чудес» не было.

— Смирно!

— Вольно.

— Вольно!

На корабле чудес больше не было. Все чудеса перешли в политику. ГКЧП продержался еще несколько дней, сдал все и сам сдался. Форосский узник Горбачев освободился из-под дачного «ареста» и тоже все сдал. Нахрапистые и розовощекие комсомольские работники с пышными кудрявыми шевелюрами (но с перхотью) давили старческое, лысоголовое, аскетически-маразматическое Политбюро ЦК КПСС. Им хотелось богатства, власти и секса — побольше, сейчас и немедленно. Им опротивели вторые и третьи роли. Им надоело быть верными слугами Партии, а служить советскому народу они не хотели и не могли, потому что: 1) были слугами Партии, а не народа, и 2) народа советского как такового в природе больше не существовало. И пошла молодая партийная элита на союз с криминальной братвой, да с диссидентами-инакомыслящими, да с иностранными разведками и секретными службами — хоть с самим чертом, лишь бы заиметь власть да пожить всласть. Чудеса? Нет. Чего еще можно ожидать от слуг, от челяди, от люмпенов, от шариковых и швондеров. Это уже не элита. С настоящей русской элитой было покончено еще в Гражданскую. «Ух, мы их душили, душили!..» Все. Приплыли.

Флотский левша

В конце перестройки все начало падать и разваливаться — и выплавка стали, и боеготовность флота, и надои молока, и урожайность полей… Вот уже десятый месяц обрастал ракушками у пирса № 10 пятьсот тринадцатый заказ атомная подводная лодка.

— За это время можно выносить и родить вполне здорового подводника, возмущался командир дивизии.

Но аккумуляторная батарея свое отпахала, и без нее ничего не рождалось. Атомоход был мертв. Экипаж вот-вот должен был вылететь «из линии». Для него это было чревато снижением денежного «удовольствия» (долой 30 % «морских»), а для командования — снижением боеготовности. Экипаж не дрогнул и начал мужественно разлагаться на берегу, а вот командование испугалось и зазвонило во все инстанции для прикрытия. Батарею прислали, но не ту — емкость на 20 % меньше, а сама на двадцать тонн легче. А что делать, если нужных нет? Пришлось загружать. Для сей операции прикомандировали на лодку самого старого (сорок лет!) и опытного механика. Своего слабонервного механика отправили подучиться в учебный центр. Батарею успешно перегрузили и установили в рекордные сроки с рядом новых и изящных технических решений. Лодка завелась, вышла в море, даже отдифферентовалась и погрузилась — начала потихоньку входить в «линию». Но перед выходом на задачу номер три — это отработка применения оружия — сдох последний вакуумный насос системы осушения. Все, отвоевались. Вакуум нужен для осушения трюмов, которые должны быть, согласно Уставу: «сухими и освещенными». Командир взвыл белугою: «Ну-у-у!!!.. упирались, упирались… и все пошло прахом!!!..»

Вся загвоздка была в торцевом углеграфитовом уплотнении и в шести бронзовых пружинках, которые банально сгнили. Уплотнение могли выточить работяги на заводе, но не было графита. Механик предложил заму написать письмо на ближайшую карандашную фабрику. Мол, пусть кусок графита пришлют для боевой надобности. Зам обиделся: «Вам бы только шутки шутить! Вас для чего сюда командировали?» Шесть одинаковых бронзовых пружин тоже не найдешь. Вот и повышай боеготовность чем хочешь…

Как-то вечерком некурящий командир притерся на перекуре к прикомандированному механику и завел свое традиционное: «Вот… дед… упирались, упирались…»

— Да можно было и не упираться, — командирский плач тронул душу закоренелого технократа. — Командир, ты на машине?

По возрасту механик был постарше командира, по званию оба — капитаны второго ранга, и с глазу на глаз были на ты.

— Ну, на машине. А что, подвезти?

— В общем-то, да. Надоел мне твой плач Ярославны. Поехали.

— Куда? Комдив запретил сход на берег, пока трюма не осушим…

— Ну, это он погорячился. Поехали!

— Да куда?

— В военный совхоз… на молочную ферму.

— ???… зачем?!

— За молоком. Дай команду, чтобы вынесли наверх трехлитровую банку с крышкой.

Командир дал команду. Это был волевой, смекалистый вояка, который сразу понял, что ехать надо не за молоком.

Механик был Последним Механиком Флота. Почему Последним? Наверное, потому, что Первый затерялся где-то в дебрях истории. Скорее, это был главный корабельный плотник парусного флота. Потом пошли уже настоящие механики-«мазуты» на броненосцах и… начали исчезать в брежневско-андроповские времена. В пылу борьбы с сахаровским технократизмом сначала при Брежневе сделали перестановку, отодвинув «инженер» на задний план (вместо «инженер-лейтенент» стало «лейтенант-инженер»). А при Андропове «инженера» и вовсе убрали из воинского звания вместе с «молотками» на погонах.

А этот Последний назло всем таскал «молотки» до капитана второго ранга. Титул же «Последний» присвоил себе сам.

Как уже было сказано, первый механик терялся в дебрях истории. А на соединениях по традиции соцсоревнования определялся «лучший командир БЧ-5». Но лучшего определяло начальство. А этот знал себе цену, а потому был дерзок, к тому же с юмором. Как известно, командование подобных вещей терпеть не может. Отсюда — последнее место в соцсоревновании. На недоуменные вопросы отвечал: «Быть первым на соединении лестно и почетно, а я Последний. И не на соединении, а на всем флоте. Последний Механик Флота, а? Звучит!» И зазвучало, и понеслось, и до начальства дошло, и узаконилось как-то. И подчиненные гордились, что у них есть Последний Механик Флота.

Командир об этом слыхал, а ныне убедился воочию при перегрузке батареи. Авральная работа прошла спокойно — и рыбку успели половить, и спирт для перегрузки получили ВЕСЬ, и поделили по справедливости (в штаб — ни грамма) — это уже мастерство.

— Мастерство — это умение предвидеть сложную ситуацию, управлять ею и не выпускать из-под контроля. Мастерство — Божий дар. Оно или есть, или его нет. Мастерство не пропьешь! — разглагольствовал механик.

Летний день клонился к вечеру. Вынесли грязную трехлитровую стеклянную банку из-под сока, без крышки, естественно.

— Центральный! Я сказал: с крышкой. И что, ополоснуть нельзя было?

— Да ладно! Поехали, а то крышку будут до утра искать.

— Поехали. А зачем?

— Я же сказал, за молоком. Ты в «линию» войти хочешь?

— Ну…

— Тогда поехали.

— Поехали. Только я не врублюсь — зачем молоко?

— А-а… Совхоз военный?

— Военный. Ну и что?

— Молочно-товарный?

— Наверное…

— Коров доят?

— Доят. И что?

— А ты думаешь коров за сиськи матросы дергают?

— Не знаю. Хотя — вопрос, конечно, интересный…

— Так вот, не дергают. Это было бы слишком малопроизводительно и на скотоложство похоже.

— А логика? — командир был сбит с толку, и его терпению потихоньку приходил конец.

— Коров доят доильной установкой, с использованием вакуума.

— Да ты что?! И ты думаешь…

— Не думаю. Знаю. Наши малошумные вакуумные насосы изобретались не для атомоходов, а для молочно-товарных ферм коммунизма. Чтобы трудящиеся могли слышать голос партии, чтобы коммунизм не проспали. Ты на «Безымянку» ходил?

— Ходил.

— Гул протяжный слышал?

— Ну…

— Вот тебе и «ну». Это роторная воздуходувка гудит, вакуум создает в доильной установке.

— И что, она у нас тоже так сильно гудеть будет? Не пойдет.

— Она у нас будет не сильно гудеть, а… сильно сосать. Можно и глушитель поставить. Весь вопрос — пройдет через люк или не пройдет. И второй вопрос — дадут нам ее или не дадут. Поскольку государство резко делает ставку на американского фермера — может, и дадут. Конечно, не даром.

— Погоди, ты что, все это — серьезно?

— Вполне… хотя, грани, конечно, расплывчаты… но мы ничего не теряем, а вдруг подойдет. Во хохма будет! К тому же, умников из ЭиРа (это отдел эксплуатации и ремонта, кто не знает) я уже послал. А графит с пружинками сказал засунуть себе в задницу. Сначала графит — для смазки — а потом пружинки, если найдут, конечно. Кто что найдет, тот себе то и заталкивает. Как в анекдоте…

— Насчет графита и пружинок ты здорово придумал. А все-таки, серьезно, что делать будем?

— Хм, насчет графита я пошутил, а ЭиР воспринял все очень болезненно, особенно пружинки, оно и понятно, обиделись до соплей.

— Может, не стоило, а то теперь помогать не будут…

— От них вони во сто раз больше, чем помощи. Хоть отстанут на время. Поехали!

Командир пожал плечами.

— Поехали…

Военный совхоз отличался от прочих только тем, что его директор был военным, а часть рабочих заменяли бесплатные матросы. Коровы были обычными коровами, а пастухи и дояры — военные… В остальном — все, как всегда и везде: грязь непролазная, дырявые уши у буренок после инвентаризаций и прививок, мухи эти стотонные и запах. Единственный и неповторимый, потому как — специфика.

Вечерняя дойка уже закончилась, и гражданский персонал, «взяв свое», потащил емкости домой на приватизацию.

Подъехали на вишневой «семерке» к административно-технической пристройке. По дороге прихватили еще зама Михалыча, как проводника. Тактический замысел был прост: изобразить комиссию из Москвы по перестройке — рентабельность совхоза, его дальнейшая судьба, осмотр мощностей и попытаться взять вакуумную установку.

«Жигуленок» лихо развернулся и стал возле конторы. Из машины одновременно вышли три капитана второго ранга и, брезгливо переступая через коровьи лепешки, направились ко входу. Возглавлял шествие зам Михалыч, который ловче других маневрировал среди коровьего дерьма — будто всю жизнь этим занимался. Зам притерся к атомоходу на сорок пятом году жизни — чтобы пенсия была побольше. Мужик был в меру простой, безобидный, и сейчас очень натурально изображал роль комиссионной «шестерки». Далее следовали командир и механик. Командир канал под «босса» — молчал, набычившись, метал тяжелые взгляды исподлобья. При почти двухметровом росте и весе под центнер он выглядел солидно и убедительно. Механик же вел себя, как специалист-референт. Белые фуражки и кремовые рубашки стильно смотрелись на фоне грязи, мух и навоза. По ним скользнуло рикошетом несколько испуганно-любопытных взглядов. Ага, засекли!

— Так, думаю, началось, — сказал механик.

— Что? Что началось? — злился командир. — Ходишь тут… по говну… как идиот…

— А ты что ж, хочешь в «линию» войти на сломанном атомоходе, и при этом в говне не испачкаться? — съязвил механик ехидно.

Упоминание о «линии» подействовало дисциплинирующе.

— Все должно быть натурально, — продолжал механик-референт. Внимательно под ноги смотри, надувай щеки и делай недовольный вид. И все! Иногда можешь чего-нибудь ляпнуть, тебе можно, ты ж босс.

В дверном проеме появился совхозный матросик в робе без гюйса и боевого номера.

— Тащ! Вам чего? — обратился он к проводнику-Михалычу.

— Начнем с тебя, краснофлотец, — сказал механик. — Представляться умеешь?

— ???… не знаю…

— Понятно. Назови свою специальность, звание, фамилию…

— Матрос такой-то.

— Понятно. Что на ферме делаешь?

— На доилке работаю…

— Так. Хорошо. Пойдем, покажешь. Заодно технику безопасности проверим.

Пока все шло по плану. Напоминание о технике безопасности подействовало на разболтанного совхозного моремана, как надо. Пошли…

— Тащ, вот!

С любопытством уставились на доилку. Ну-у… сила! Трубы, шланги, что-то похожее на перевернутую вверх дном флягу с открытой крышкой… электродвигатель киловатта на три, ременная передача к роторной воздуходувке, все это на общей раме-фундаменте. Все легко разобрать и по частям запросто спустить в рубочный люк…

— Заземление есть? Есть! — радостно констатировал механик, чуть не забыв про роль референта. Вовремя спохватился. — А как часто сопротивление изоляции замеряешь? И чем? Журнал покажи!

— Тащ, я ж не электрик…

— Да? Ну ладно… а какой вакуум она создает? Как регулируется?

— Включаю мотор, прижимаю крышку, — охотно показал матросик, — она и присасывается, и держится, пока молоко идет, а если вода, то сама откроется, когда полный бак…

— А когда идет вода?

— А когда после дойки, водой промываем…

Гениально! Вся автоматика — на уровне сливного бачка от унитаза.

— Подойдет? — не выдержал командир. Ему уже мерещился вход в «линию».

— Еще как! Этот агрегат один заменит все наши четыре, и износу ему не будет… Эй, боец! А она ломается? Запасная есть?

— Так точно, есть — одна здесь, а две в ремонте, в совхозе «Пограничном».

— Вы поняли?! — механик торжественно поднял палец.

— Поняли. Только… все уж слишком просто… как-то не верится… Боец! А она точно вакуум создает?

— Раз он знает это слово, значит, создает. Пошли, покажешь запасную!

— Тащ, а она на складе, а ключи у бригадира.

— Понятно. Зови бригадира!

— Так он же домой уехал.

— Может, сами к нему съездим? Где он живет? — встрял зам некстати.

— Ну ни хрена себе! Московская комиссия будет ездить домой к бригадиру! А почему не к директору? А почему нас не встретили? Михалыч, ты что, не предупредил? — механик вошел в роль клерка. Командир тоже насупился, набычился, зыркнул. — И что? Мы здесь среди дерьма будем бригадира дожидаться?! Где тут можно подождать?

Зам:

— Может, в машине пока посидим?

Матросик между тем куда-то бесследно исчез. Появилась какая-то женщина типа заведующей по сдаче молока.

— А вы пройдите в красный уголок. Сейчас бригадир подъедет. Он у нас пока за директора. Директор умер недавно, — сообщила она и тоже исчезла.

Красным уголком оказалась большая и грязная комната с объедками и окурками на столе. Грязные стулья шатались.

— Учись, командир, как надо комиссию встречать, — съязвил механик, — а то у нас вечно большими приборками мордуют, пирсы красят, ковры стелят…

— Вот скоро капитализм построим, и комиссии исчезнут, — вставил бывший слуга партии. Он был, в общем-то неправильный зам, невооруженным глазом видно.

Под окном раздался звук глохнущего мотоцикла. В комнату стремительно вошел огромный мужик лет под шестьдесят. Он властно смахнул со стола всю нечисть и грузно упал на жалобно скрипнувший стул. Повисшее молчание пытались нарушить толстые зеленые мухи, бьющиеся о стекло.

— Мы — комиссия из Москвы, по проверке рентабельности и перестройке военных колхозов, — начал механик-референт.

— Совхозов, — поправил его «местный» проводник-Михалыч.

— Один хрен, — подвел черту босс-командир.

Бригадир-директор мощно поскреб затылок и напряг ум до предела, но нужных слов, однако, не нашел. Замерли даже мухи красного уголка.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил механик, придя на выручку.

— Директор… — но ведь с директора и спрос больше! Мужик вовремя спохватился. — Да хули там! Бригадир Кобылкин! — выпалил он с безнадежной отчаянностью.

— А имя-отчество? — не унимался механик с упорством иезуита.

— Витя… — протянул и тут же спрятал огромную и грязную ладонь животновод.

— Хорошо, Виктор… как по отчеству? — механик видел, что бригадир по акульи напрочь заглотил наживку, и боялся, чтоб не оборвалось.

— Да хули там!.. Герасимыч!

— Вот и отлично, Виктор Герасимович. А теперь скажите нам, пожалуйста, какой у вас среднесуточный надой на фуражную корову в летний период? — следы насильного изучения постановлений ЦК КПСС по дальнейшему развитию сельского хозяйства явно не прошли бесследно.

— Семнадцать, — легко и непринужденно произнес бригадир.

Много это или мало? Скорее, мало. А сколько нужно? Сколько требовала партия от фуражной коровы на последнем, XXVII съезде? И вообще, что такое фуражная корова — корова в фуражке, что ли? Но — медлить нельзя, промедление смерти подобно. Нельзя инициативу упускать. Все это молнией пронеслось в мозгу механика, и он решительно выдал:

— Да-а, не густо. В дореволюционной России надои побольше были.

Поди, проверь!

— В этом плане, Аристарх Платонович, — обратился механик-референт к боссу-командиру, — хозяйство явно бесперспективное. Сколько лет совхозу, Виктор Герасимович?

Начавший было приходить в себя бригадир-директор снова отчаянно заскреб в затылке. Как-то так получалось, что на Дальнем Востоке местного населения почти не оказалось, сюда приезжали за длинным рублем или на отсидку. И чем льготнее район, тем меньше там жили — откуда ж знание истории?

— Не знаю, — выдохнул Кобылкин печально, — по крайней мере, я здесь двадцать шесть лет, с шестьдесят восьмого, а совхоз уже был. Первый директор уехал, второй умер, — совсем загрустил животновод. В коридоре мелькнула женщина в когда-то белом халате, та самая, молокозаготовитель.

— Галь, принеси молочка, — несколько оживился Кобылкин, — молочко-то у нас хорошее!

— Разберемся. Пусть заодно сертификат захватит, и анализы.

Это ничуть не смутило бригадира.

— Галь, анализы захвати за этот год!

Все так просто… На атомоходе с анализами рабочих сред было посложнее. Обычно они были просрочены, и папку искали долго-долго…

— А какой у вас живой привес молодняка на тонну кормозатрат? Белковые добавки используете?

Бригадир снова запустил пятерню под кепку.

— Вот, попробуйте молочка! — вошла женщина-молокозаведующая, налила в стаканы молока, не пролив ни капли. «Комиссия» потянулась к молочку, словно котята.

— Да, молоко хорошее, — подобрел босс-командир, и его стакан сразу наполнился снова.

«А вот это уже лишнее, — чертыхнулся про себя механик. — Ишь, обрадовался молочку, как папуас побрякушке. Надо это ликование кончать.»

Механик решительно отодвинул пустой стакан, взглянул на анализы.

— С этим ладно, тут ничего не скажешь. А куда поставляете мясо-молочную продукцию? Окупается ли себестоимость?

Бригадир снял кепку, чтобы было удобнее скрести затылок. Удар был явно ниже пояса. Вся продукция шла на пропитье совхозников. Уж это механик знал наверняка. Под конец перестройки наши продовольственные товары куда-то окончательно исчезли, а взамен им, подхлестываемый рекламой, валом повалил дешевый и резиновый импорт. Механик и бригадир одинаково не понимали, почему молоко из Голландии и Австралии, привезенное за тысячи километров самолетом, дешевле и лучше своего, натурального, привезенного в бидоне из-под коровы, которая за пять км. Тем не менее, натуральное молоко со столов подводников исчезло навсегда. Даже здесь пролез дешевый импорт, и недаром раньше всех на иномарках начали ездить довольные лодочные интенданты.

Бригадир Кобылкин умоляюще уперся взглядом в самого большого начальника — босса-командира — и уже открыл было рот, вспомнив сложное имя:

— Ариссс…

Но механик решил добить.

— Арсений Платонович, мало того, что совхоз не рентабельный, так он еще свою убыточную продукцию подводникам не поставляет! Это безобразие надо зак-ры-вать.

— Ну что ж, логично, — равнодушно пробасил командир.

Тут Кобылкин понял воочию, что самое непоправимое, которого ждали случилось. Теперь абсолютно неважно, как правильно сложное имя-отчество начальника. Что можно потерять — уже потеряно. Он решительно надел кепку, попытался встать, но непослушные ноги подкосились, и он снова грузно опустился на стул…

— Во!.. упирались, упирались, и все пошло прахом, — Кобылкин, сам того не зная, непроизвольно повторил «плач командира». Его уже стало по-человечески жалко. Кажись, того… переиграли. — Галь… дай молочка…

Галя подала весь сосуд. Бригадир долго пил, отходя от шока.

— Вот те на… год до пенсии камчатской остался… внучок подрастает, славный такой… а сын — раздолбай, загулял… — бригадир разговаривал сам с собой.

Эффект превзошел все ожидания. Надо было спускаться на землю.

— Батя, ты это… не переживай так сильно. Совхоз, конечно, закроют, но не прямо же сейчас. Даже не закроют, а заморят.

У бригадира в глазах появилось осмысление. Он внимательно слушал «референта», самого вредного из «комиссии».

— Да нам-то не много и надо… — самый вредный даже немного смутился.

Кобылкин решительно поправил кепку.

— Бычка, поросенка, цыплят — все организуем…

— Да нет же, батя… нам установка вакуумная нужна. У вас все равно запасная есть.

— Есть! Берите! А зачем? — молния подозрения пронзила сумрак красного уголка.

А действительно, зачем? На кой ляд московской комиссии вакуумный допотопный агрегат от доильной установки времен хрущевской семилетки, да еще с Камчатки? В музей, что ли?

Кобылкин пристальным взглядом обвел «комиссию», и глаза его остановились на заме. Михалыч, как «верный слуга партии», по ее велению первым начал осваивать дачный участок и, совершая частые вояжи в совхоз за навозом, примелькался. Он-то и дрогнул — из-за говна (вдруг больше не дадут?), а на боеготовность, значит, наплевать…

— Да ладно, Виктор Герасимыч, никакая мы не комиссия, просто подводники мы.

Вот гнида! А как же обороноспособность? Где «союз меча и орала»?!

Телепатические посылки командира и механика на зама не действовали, и он продолжал, как ни в чем ни бывало:

— Это вот командир лодки, а это — механик…

По лицу бригадира-животновода, меняя друг друга, проскочили несколько эмоциональных выражений.

— Да вам бля, что?! Делать не фиг?! Подводники хреновы!..

При слове «подводники» Кобылкин взял себя в руки. Подводников он, как становилось ясно, все-таки сильно уважал.

— Да, батя, делать не фиг, угадал ты. В море выйти не можем, вакуумный агрегат во как нужен! — командир махнул рукой и просительно, но твердо посмотрел на бригадира. Гнев того сменился на растерянность и живое любопытство.

— А кого ж вы там эта… доить собираетесь? — и тут все вдруг облегченно рассмеялись.

— Лодку. Точнее — трюма. У нас трюма вакуумом сушат. Принцип тот же — у вас молочко из коровки сосет, а у нас воду из трюмов, — сказал механик-референт, — только наши насосы такое дерьмо, и все четыре чем-то накрылись…

Словом, помирились, разговорились, попили молочка, и с собой прихватили. Агрегат бригадир дал, но, понятно, не задаром, а за пять литров «шила», да за пару ДУК-овских мешков «балабаса» — дешевых рыбных и овощных консервов…

На заключительном этапе соглашения сидели у ручья, накрыли там полянку, все было как следует. Поговорили по душам, настроили груду планов, которые чисто по-русски забылись и не выполнились, хотя и безумными не были — это поставка в совхоз отработанного компрессорного масла для гидравлики сельхозтехники, дизельного — для ее смазки, немного соляра на уборочную и посевную… Просто хмель вышел, а планы так и остались благими намерениями, которыми вымощена дорога в ад…

Агрегат установили — подошел идеально! Подали заявку в КБ «Малахит», как изобретение. ЭиР был посрамлен со своим глобальным сбором пружин. Доложили о готовности к выходу в море на задачу номер три. Командира дивизии в подробности решили не посвящать — исправно и исправно, осушили трюма — вот и ладушки, а как — это уж наши проблемы…

Что до комдива — командира дивизии подводных лодок — то вообще он должен быть личностью: или «моряк», или «вояка», или «самодур», или еще кто-нибудь. Этот же был многолик и разнообразен. Для одних он был «интеллигентом», для других — «матерщинником» и «дуроломом», для третьих «Чапаев с шашкой». Словом — артист. По-настоящему его знали немногие. Механик знал его лет десять, и тоже в какой-то степени был артистом, и несколько раз разыгрывал, когда комдив был еще командиром лодки. Комдив этого не забывал и душил механика от всей души, когда мог.

На пирсе комдива встречал командир со старпомом и механиком. Командир кратко и стандартно доложил о готовности к выходу в море. Потом — старпом. Потом — механик, только не комдиву, а НЭМСу, начальнику электромеханической службы.

— Что с трюмами? — начал яриться комдив.

— Все нормально, товарищ комдив, — парировал механик. — Посидели, осушили.

— Сколько вакуумных насосов починили? — уже более спокойно спросил адмирал. — ЭиР пружины нашел или нет?

— Ни одного: ни пружин, ни графита нет нигде, пусть ЭиР ищет…

— Что? — комдив выдернул шашку. — И вы докладываете о готовности к выходу в море?! А вы, командир?! Потворствуете?! Старпом! Механик! Вы должны бегать друг за другом, как два активных педераста, чтобы лодку к выходу в море приготовить! А вы перемещаетесь, понимаешь, в пирсовой зоне, как два обосравшихся пингвина за полярным кругом в оттепель (во загнул!!!) А где ваше хваленое мастерство?! Мастерство — это когда из говна делают конфетку! Замастерились! Народ перед выходом в море мордуете — вручную трюма сушили?! Вы потеряли чувство реальности происходящего. А механик еще и умудрился ЭиРу нахамить, причем, первому заму! А я-то хотел вас поощрить за батарею и за вторую задачу… А теперь придется наказать!..

«Конечно, можно было и поощрить, особенно, если бы хотел… а теперь наказать, перехотел, значит… — так думал механик, беспристрастно глядя вдаль и ожидая конца монолога. — Наказать — тоже не накажет, перехочет. Он же как: подадут на поощрение — поощрит, подадут на наказание — накажет».

Комдив перевел дух и оценил, много ли народа его слушает. Он знал, что его монологи-разносы передают из уст в уста, и даже бродит где-то самиздатовский сборник его афоризмов. Но посторонних не было, пирс был пуст. Верхний вахтенный был далеко и наблюдал только жесты. Это немного поубавило актерский пыл комдива.

— Товарищ комдив, механик мне докладывал, что вакуумная установка третьего введена в строй, трюма осушены фактически, сам смотрел, — вступился командир.

— Так починили насосы или нет?! Чего вы мне голову морочите?! — до комдива начало доходить, что имеет место быть очередной стеб механика, но в чем он состоит, пока не понимал, а потому немного приутих. На всякий случай.

— Нет, товарищ комдив, — вступил в диалог НЭМС, — они такое придумали и сделали, что я сам сперва не поверил. Они достали вакуумный насос от доильного аппарата, а он подошел идеально — как зверь работает, а по параметрам превосходит все наши четыре! Простой и надежный — слов нет. Я вчера смотрел — надо в «Малахит» подавать как изобретение.

— Вы что, серьезно? То-то я вижу — они мне голову морочат, — гнев комдива сменился на любопытство и отеческую доброту. — А кто придумал?

А как будто ты не знаешь!

НЭМС сказал, кто.

— Да-а (по имени-отчеству — это в первый-то раз за восемь лет после «приезда главкома»), ну вы просто флотский Левша! Не только дерзить, но и дерзать умеете. Надо поощрить.

«Все-таки окрысился, да? Если б не окрысился, сказал бы на „ты“, а то „уме-е-ете“! А надо попробовать, момент самый подходящий», — думал механик, все так же глядя вдаль. Ну — раз! два! три!

— Товарищ комдив, а подпишите перевод в учебный центр. А то прямо неудобно — лезет туда всякая шелупонь да зелень с придурью из других дивизий, а я тут всем дерзю. Как будто нет в нашей дивизии достойных представителей!..

— Центр — это кладбище мамонтов, это приют для калек, для сирых и убогих…

Ну, все! Писец представлению!

— …кулибины и макаровы нужны на действующем флоте!..

Да-а, комдивушка, Макаров был умный мужик, а погиб перед боем, ни за понюшку табаку… а ты будешь кувыркаться на действующем флоте до предельного возраста… и я с тобой…

— …подписать на вас представление у меня рука не поднимается, вы еще нужны флоту…

Ну вот — упирались, упирались…, твою мать! и все пошло прахом…

Борьба за живучесть, как она есть

[отсутствует]

Не потонем!

Кабы знать, где упадёшь, так соломки подстелил бы…

Если лодке и экипажу назначена автономка, то она состоится во чтобы то ни стало. Это значит, что на 99,9 % они в неё пойдут, и 99 %, что они из неё вернутся. Не вернулись лодки и часть экипажей в мирное время холодной войны (Бессонова, Британова, Ванина) и полностью — Кобзаря и Лячина. «Курск» поставил точку в холодной войне: воевать России стало нечем и некем.

В общем сложилось так, что в канун 300-летия Российского флота и очередных ельцинских выборов с начала года начали готовить на боевую службу 6-й «Барс» комсомольской постройки со вторым экипажем. Дело после гибели ПЛА «Комсомолец» неслыханное (экипаж Ванина был вторым). Может, этим хотели доказать необратимость реформ в ВМФ, а может, и впрямь лучшего экипажа не нашлось. Экипаж в самом деле был неплохой, но… На волне демократической вседозволенности как минимум три экипажа ещё молодых, но грамотных и опытных специалистов ушли на гражданку — искать лёгкого хлеба в бизнесе. Подготовка к автономке сразу не заладилась. При гидравлических испытаниях первого контура реактора (на предельное давление) появилась капельная течь из заглушки осушения реактора. Посчитали за мелочь, докладывать не стали. Не вдаваясь в чертежи, решили подтянуть. Хотели, как лучше, получилось, как всегда — течь усилилась. Начали вникать в конструкцию — ужас! Для исправления неисправности надо снимать крышку реактора. Её на лодках третьего поколения вообще ещё никто никогда не снимал! Но не зря же шутят одесские евреи, что мы, русские, — самая сообразительная нация в мире. Старый опытный технарь, начальник СПТБ-8, на спор, не снимая крышку реактора, устранил неисправность за три (!) дня. За это получил именные золотые часы от командующего флотилей, хотя на сэкономленные деньги золотые часы можно было приобрести для всех подводников Рыбачьего. Но график восстановления технической боеготовности сократился почти на месяц, исходя из того, что расчитан он на шестьдесят суток. Большая часть времени ушла на согласование и объяснение вышестоящим инстанциям, как это можно сделать побыстрее, и главное — почти задаром.

Объяснили, согласовали, сделали, но график остался прежним. За месяц предстояло выполнить все запланированные мероприятия, расчитанные на два. Естественно, что безразмерный флотский рабочий день продлился до бесконечности и стал равен суткам. Все ходили, как очумелые, с единственной мыслью — где-нибудь притулиться, где-нибудь прислониться и поспать! Если нижним чинам это с горем пополам как-то удавалось, то командованию корабля и командиру БЧ-5 со своими комдивами — практически никак.

Надо заметить, что командир БЧ-5 был новым, назначенным из другого экипажа: с гонором, с амбициями, но без опыта. Лодка погружалась полчаса и дифферентовалась столько же. Начальство дивизии свирепело, метало громы и молнии, а он только снисходительно улыбался и объяснял молодому, перспективно-спортивному командиру дивизии (уже контр-адмиралу), почему быстрее погрузиться нельзя.

— При старом командире БЧ-5 из этого экипажа лодка погружалась за пять минут и столько же дифферентовалась! А вы мне тут демагогию разводите…

— Не знаю, как делалось при старом командире БЧ-5, а я делаю всё, как положено, согласно инструкции.

Прежний старый командир БЧ-5 (механик) в свои сорок два года ожидал повышения в звании с одновременным переводом в Учебный центр ВМФ и уже полгода стоял на штате механика заводской лодки, прекратившей средний ремонт, то есть откровенно бил баклуши.

Экипаж, особенно нижние чины, тоже суеверничал: «Со старым Дедом всё было проще… как ушёл, так началось… что в автономке будет?»

Естественно, этот суеверный ропот дошёл до дивизионного начальства (нештатные осведомители остались и при демократии). Командир дивизии и флагмех хорошо знали старого механика и, можно сказать, были в дружеских отношениях. А поэтому… Приказ о переводе и присвоении капитана первого ранга положили под сукно, отловили его в выходной на горнолыжке и — этак по-дружески:

— Н…ч, сходи на контрольный выход, помоги своей замене. Сорок минут не может лодку погрузить! Ещё и улыбается, — начал командир дивизии.

— Да, поторопились мы с его назначением, наша вина. Но списки уже утверждены, и ничего не поделаешь. А мне самому надо идти на задачу с другим экипажем. Больше послать некого, опытнее тебя нет, а посылать кого-нибудь просто так для отмазки опасно. В море всякое может быть, сам знаешь, — продолжил НЭМС, старший товарищ и бывший неофициальный наставник старого механика.

— Да, но вы сами сказали, что списки утверждены, а у меня ни ВВК, ни ЛВД не пройдены, и я же теперь на другом проекте, на РТМе служу, — заартачился Дед.

— Но ты же сам говорил, что будешь «резервом Ставки», когда представление подписали, и будешь работать, как работал…

— Так и работал: делал, что приказывали. Вот-вот приказ должен прийти, я проверял по своим каналам.

— А если не придёт, что будешь делать?

— Не знаю, — опешил старый механик. — Сплюньте! Второй год перевожусь с Камчатки на Камчатку в Учебный Центр ВМФ. И грустно, и смешно…

— Ладно, пока нет приказа, сходи на контрольный выход, а там посмотрим. Может, и в автономку придётся идти. Мы всегда к тебе хорошо относились, но ситуация безвыходная.

— А кем я пойду?

— Представителем штаба от ЭМС, наставником молодого механика. Я ж тебя когда-то учил, помнишь? Будешь первым плавающим преподавателем, если придёт приказ. А он придёт скоро.

— И последним! Меня там убьют за такую инициативу.

— Так ведь приказа ещё нет…

Контрольный выход с торпедной стрельбой и постановкой мин на заднем ходу с перископа (когда лодка теоретически неуправляема) получился строго плановым, без срывов и задержек. «Как старый Дед пришёл, так сразу всё и пошло, как по маслу, — заговорили экипажные волхвы. — Надо его в автономку взять — не потонем».

А старый Дед вроде бы ничего и не делал. Посидел-постоял в центральном при погружении — погрузились за десять минут. За столько же и отдифферентовались. Никаких команд, никаких умных публичных советов или разносов…

— Ну, как сходили? Всё нормально? — спросил НЭМС по возвращении.

— Да всё нормально. Нормально погрузились, нормально отстрелялись — все всё знают, все всё умеют.

— Ты погружался?

— Нет, только присутствовал.

— И за сколько?

— За десять минут, но можно и быстрее.

— А почему тогда в прошлый раз так долго?

— Это специфика «Барса» и Инструкции по управлению.

— Ну и что ты сделал?

— Поговорил с оператором «Молибдена». Спросил, как он ключами щёлкает, правша он или левша.

— А это тут при чём?

— Надо, чтоб вышел воздух с носовой надстойки. Поэтому при заполнении концевых групп ЦГБ надо «клюнуть носом», то есть сначала заполнить носовую группу, а через три-пять секунд — кормовую, и лодка пойдёт, как миленькая. А по Инструкции положено одновременно. Поэтому лодка валится на корму, ведь там уже в гондолу УПВ тридцать тонн закачано, а после заполнения средней дифферент на корму достигает полутора градусов, и остается пузырь в носовой надстойке, большинство гидростатов закрыто. Всё, полчаса обеспечено. Тем более что правая рука оператора лежит на ключе кормовой группы, а левая — на носовой. У правши правая рука всегда опережает левую — вот и сорок минут. Поэтому я всегда учил своих операторов: сначала носовую, а как пошёл дифферент на корму — то и кормовую. Всё. Я этот приём называю «сено-солома».

— Ну, не знаю. Ты ж в курсе, я десять лет отслужил механиком на «Барсе», и всегда нормально погружались, безо всякого там «сена-соломы».

— Ха, так ваши операторы получили школу от сдаточной заводской команды на ходовых испытаниях, и дальше всё передавалось по наследству. Поэтому первые экипажи всегда погружаются хорошо, а вторые — не всегда.

— Теперь понял. Вот видишь, не зря сходил!

— Может быть. Но это задача флагманов — учить, анализировать, обобщать…

— А знаешь… наверное тебе придётся идти на боевую службу, хотя бы на первый этап, суток на сорок. К выборам вернётесь. Если всё будет нормально, то дальше не пойдёшь.

— И кто это всё придумал?

— Командир дивизии. Да и экипаж просит, чтобы ты с ними сходил.

— А приказ на перевод…

— Приказа пока нет, — выпалил флагмех, — придётся идти.

«По местам стоять, корабль к бою и походу приготовить». Приготовили.

«По местам стоять, к проходу узости». Прошли, вышли в море.

«По местам стоять, к погружению, проверке прочного корпуса на герметичность».

…«Принять главный балласт, кроме средней» … «Заполнить среднюю»… «Начата дифферентовка» … «Продуть балласт по схеме, следовать в точку погружения».

Продуть балласт — это значит восстановить запас плавучести. Это с одной стороны. С другой стороны — это значит израсходовать запас ВВД, а он у нас самый большой в мире. Поэтому продувают «по схеме», то есть не полностью. Такой абсурд может быть только у нас. И всё равно до полного пополнения запаса ВВД (иначе никак нельзя) надо работать всеми компрессорами около четырёх часов в надводном положении. Но если б не было дураков, то были бы мы самой сообразительной нацией в мире? То-то. Поэтому экипажу объявили: «Готовность номер два надводная», и две боевых смены рухнули спать. Молодой командир БЧ-5 тоже ушёл к себе в каюту осуществлять месячную мечту — поспать хоть пару часиков.

На то, что лодка низко сидит с не полностью продутыми ЦГБ, никто особого внимания не обратил. Вентиляцию перевели в «подводное»: машинки приводов бортовых захлопок шахт вентиляции застопорили в закрытом положении. До точки погружения оставалось всего полчаса, пора на последний перекур. В подводном положении на лодках данного проекта не курят. Хотя проектом курилка была предусмотрена, но существовала она только на первом «Барсе», где командир был курящим. На остальных шести первые командиры оказались некурящими, и курилку зарубили. Обычно перед погружением курящего народа в ограждении рубки — не протолкнуться. Даже те, кто на вахте стоит, подменяются на перекур, а тут тишина и безлюдье. Вот уж действительно замордовали экипаж — даже на последний перекур никто не вышел. Правда, внизу в центральном к старому механику пристал молодой комдив-три с прикомандированным старшиной команды трюмных. Мол, люк ВСК негерметичен.

— Боковой герметичен? — отмахнулся механик.

— Так точно!

— Ну и хрен с ним. В случае чего, разберёмся в подводном положении. Не возвращаться же на базу — съедят живьём.

— Никто не понимает, и вы не понимаете! Врубитесь! Негерметичен верхний люк ВСК! Верхний!

— Верхний?! А когда вы об этом узнали?

— При проверке прочного корпуса на герметичность перед дифферентовкой.

— Та-ак… а что ж раньше не доложили?

— Докладывали, но никто ж не врубается. Все, как и вы, спрашивают про боковой и машут руками.

Надо отметить, что ВСК имеет аж три люка: боковой — для выхода на ходовой мостик, нижний — для входа в прочный корпус, и верхний — для аварийного выхода из ВСК спасшихся уже после её отстыковки и всплытия.

— Мама родная, а его что, кто-нибудь открывал? — вопрос к КД-три, заведующему ВСК.

— Так точно!

— А на хрена?!

— Приехал какой-то чёрт из Владика по воспитательной части и прибыл на пирс благословлять перед автономкой. Командир сыграл «Большой сбор». Боковой заклинило, не смогли отдраить, а через люк третьего грузили продукты. Командир приказал открыть и выходить через верхний люк ВСК.

— Ни хрена ж себе… А дальше?

— Отремонтировали боковой, а верхний задраили и забыли.

— А на герметичность?

— Времени не было, и некому. Вот старшину дали из техников только перед выходом. Что делать?

— Или возвращаться в базу…

— Сожрут!!!

—…или чинить.

— А как?

— А где шипит? По клапану выравнивания давления или по периметру уплотнительной резины?

— Говорит, по периметру где-то…

— Наверное, что-то попало на зеркало комингса. Отдраить, протереть резину и зеркало, затем смазать чем-нибудь погуще: тавотом, АМС-ом, литолом на худой конец… чудес не бывает.

— А повторно на герметичность проверять будем?

— Естественно. Во компрессора как сосут — аж в люке стягивает.

— А если не будет держать?

— Ну, тогда в базу. На съедение.

— По команде вы доложите?

— Доложу, запрошу. Отдраивайте, протирайте, смазывайте. Уже меньше полчаса осталось! Я к командиру на мостик, на перекур. Не потонем!

Повеселевшие от снятой ответственности комдив-три со старшиной трюмным энергично занялись люком.

Стармех перекурил на мостике, растолковал всё командиру. Командир был молодой, волевой, но не дурак, и не паникёр; стармех знал его ещё с лейтенанта, сам уже будучи капитаном третьего ранга.

— Делают? — спокойно спросил командир.

— Делают.

— Кто?

— Комдив-три со старшиной команды.

— Н…ч, держи меня в курсе.

— Хорошо.

Стармех покурил, посмотрел на кипение работы возле люка и начал спускаться вниз.

— Задержаться наверху!!!

Команду такой громкости могли дать только старшему на борту — ЗКД (заместителю командира дивизии). Его выдернули прямо из госпиталя, не залечив геморрой, но он не дрогнул, пошёл. Ещё бы, светило стать командиром дивизии и словить адмиральскую «муху».

— Что, механик, спать уже больше не можешь? — съехидничал старший, хотя по возрасту и выслуге был моложе стармеха.

Это слегка задело. К тому же механик считал, что много спать любят люди обречённые и ущербные, а также бездельники и лентяи. Себя он (как и все) таковым не считал. Потому не стерпел.

— А вы в госпитале, поди, отоспались впрок.

— Да нет, мне не удалось… Геморрой, — обиделся «геройский геморройщик».

— Ну, если спать хотите, то могу помочь сон разогнать…

ЗКД настороженно расширил глаза.

—…верхний люк ВСК негерметичен.

Глубоко сидящие глаза будущего адмирала расширились ещё больше.

— Верхний. Люк. ВСК. Негерметичен. Ещё повторить?

— Верхний?! — спички окончательно выпали из глаз старшего на борту.

— Так точно! — и палец в небо.

— А наш, то есть их механик — знает?

— Должен знать. Механик по заведованию отвечает за прочный корпус и его герметичность.

— А где наш, то есть их механик?

Молодой механик был из бывшего экипажа ЗКД и его выдвиженцем.

— Не знаю, где ваш, то есть их механик. Спит, наверное.

«Геройский геморройщик» мгновенно забыл про геморрой и передумал выходить наверх. Выражение лица приобрело злобный решительный оттенок.

— Задержаться внизу!!!

И будущий адмирал крысёнком сиганул вниз по вертикальному трапу.

— Командир БЧ-5, срочно прибыть в центральный пост!!! — заголосила громкоговорящая связь «Лиственница» по всей лодке голосом «геройского геморройщика». Стармех тоже передумал спускаться вниз (будить командира БЧ-5) и поднялся снова на мостик — ещё раз покурить, а заодно посмотреть на завершение работ с верхним люком.

— Как думаешь, чудес не будет? Всё будет нормально? — спокойно поинтересовался молодой командир.

— Думаю, да, всё будет нормально, но чудеса сейчас начнёт творить ЗКД.

— А ты что, ему доложил?! Докладывать старшему — дело командира.

— Я ему не докладывал, а только сообщил, чтобы помочь сон разогнать.

— А на хрена?

— Да достал он своими подколками…

— На герметичность же проверять надо!

— Теперь — обязательно. Два больших компрессора работают. Задраим люки перед остановкой, отваккуиммируем мгновенно.

— А сравнивать как?

— Лодка продута по «схеме», сидит глубоко, и волна — через РКП.

РКП — устройство для пополнения запаса ВВД перископного положения.

— Логично. Иди вниз. Следи, руководи, а я тут покомандую.

— Мостик — центральный! ЗКД приказал произвести повторную проверку прочного корпуса на герметичность. Прошу «добро», — запросил из центрального невыспавшийся командир БЧ-5.

— Могут быть чудеса, твою мать!

— Иди быстрее вниз, чудес у нас и так под завязку.

— По местам стоять, к проверке прочного корпуса на герметичность! — разнеслось по отсекам. — Мостик, в подводной лодке по местам стоять, к проверке прочного корпуса на герметичность. Задраить боковой и верхний люки ВСК! — наращивал темп центральный.

Верхний люк задраили первым, механик-наставник заторопился вниз. В самом узком месте нижнего люка ВСК его чуть не сбросило с трапа мощной струёй воздуха. «Они там что, сдуру ещё вытяжной вентилятор запустили? — пронеслось в голове у стармеха. — Вот дятлы безмозглые! Лодка-то сидит ниже крейсерской ватерлинии, и наружная захлопка вентиляции в воде. Не потонем, конечно… но хлебнуть воды можно, если так торопиться…» И, как в подтверждение, затрещали барабанные перепонки в ушах от быстрого снижения давления в лодке.

— Стоп вентилятор! — скомандовал молодой командир БЧ-5, но стрелка барометра-анероида стремительно уходила в зашкал.

— Останови компрессоры ВВД! Ты чё творишь?! — повысил голос наставник.

— А-а, чёрт, забыли! Двадцать пятый! Стоп компрессора!

Компрессора остановили, когда стрелка барометра упёрлась в нижний ограничитель предела.

— Во отваккуиммировались! Поспать не дают, Н….ч. Оказывается, верхний люк ВСК негерметичен, — виновато заулыбался, окончательно просыпаясь, молодой командир БЧ-5.

— Ты зачем вентиляцию трогал? Бортовые захлопки в воде! И почему сливные клапана закрыты? Открой!

— Центральный — «Онега». Сопротивление изоляции основной силовой сети триста восемьдесят вольт полста герц — ноль! Пригласите на связь старого механика, — доложил комдив-два с командного пункта электро-энергетической системы ПЛ.

— Немедленно играйте учебную тревогу, — вмешался в ход событий «геройский геморройщик».

— Двадцать пятый, стоп кормовое кольцо вентиляции! — также принял участие в назревающих событиях стармех, но со знанием дела.

— Центральный — «Онега». Ноль снялся. Что пускали-останавливали?

— Остановить учебную тревогу для поиска «ноля», — среагировал ЗКД.

— «Онега», остановили кормовое кольцо вентиляции. В пятый через вентиляцию попала вода, все «ноли» — там. Пульт, дайте команду в пятый остановить кондиционеры (УВВ-шки), стоящие на ручном, — продолжал командовать и на корню давить назревающие аварийные события стармех-наставник.

— Центральный — двадцать пятый. Наличие воды в сливных клапанах кормового кольца!

— А какого чёрта они у вас были закрыты?! — набросился на БП-25 наставник.

— Командир БЧ-5 приказал… — оправдывался оператор 25-го.

— Чего?! — наставник вопросительно-возмутительно посмотрел на уже почти не улыбающегося командира БЧ-5. — Ты хоть понимаешь, что произошло, и что могло произойти?! Сиди, осмысливай, а я — в пятый. Воду сливать с воздухопроводов и «ноли» вылавливать. Мне нужен весь личный состав пятого отсека и второй дивизион. Думаю, к погружению успеем разобраться с обстановкой. Как вакуум?

— Стоит, как вкопанный.

— Это хорошо, когда стоит… но по вакууму герметичность люка не определишь. Подменись и сходи сам, лично послушай — шипит, не шипит? Всё, я в пятый.

Стармех-гуру растворился в кормовых недрах энергоотсеков, предоставив ГКП во главе с ЗКД разбираться, «что это было, и что могло произойти».

А произойти могло следующее.

На вторые или третьи сутки автономки на ПУ ОКС «Молибден» высветился бы сигнал «Вода в ВСК». Сначала его могли бы посчитать за ложное срабатывание датчика, но потом, по мере заполнения, вода обязательно дала бы о себе знать отпотеванием нижней части ВСК и появлением её через контрольные клапана в крышках нижних люков. Эти клапана должны быть открыты. Скрыть это дело и проходить всю автономку с заполненной (заполняющейся) ВСК ЗКД вряд ли рискнул бы. Всё равно потом это выяснилось бы, и по головке никого бы за это не погладили.

С момента проверки на герметичность с низкой посадкой с использованием системы вентиляции могло бы произойти короткое замыкание и пожарчик в пятом отсеке, а также могло залить и вывести из строя стойки приборов автоматики ГЭУ (главной энергетической установки) в том же пятом — аварийная защита турбины или реактора обеспечена. Могла выйти из строя и автоматика испарителя, а ручная работа на нём не предусмотрена. Это как минимум. Если бы всё даже обошлось без человеческих жертв, срыв автономки с позорным возвращением в базу был бы обеспечен. А там расследование, комиссии, взыскания: поиск виновных и наказание невинных, но хватило бы и ЗКД, и командиру, и командиру БЧ-5.

А так все они неплохо продвинулись. При этом «геройский геморройщик», наверное, так до конца и не въехал, «что это было, и что могло произойти» (даже учебную тревогу не сыграли…), снеся всё на козни стармеха-наставника. Всё-таки забортная вода попала на три кондиционера в районе испарителя и дистиллятный насос испарителя. Два кондиционера удалось восстановить, а дистиллятный насос был предусмотрительно прикрыт ДУК-овским мешком…

Молодой командир БЧ-5 после осмысливания всего этого стал меньше улыбаться, а начальству так и вовсе перестал и… сделал отличную карьеру.

На второй этап старый Дед не пошёл. Во-первых, он был уже не нужен. А во-вторых, оказывается, он и так отморячил сорок суток, будучи уже два с копейками месяца старшим преподавателем УЦ ВМФ и капитаном первого ранга. И — самое главное: на корабле должен быть один механик. Один, который за всё отвечает.

Экипаж (стихотворение)

[отсутствует]

Комсомолец

[отсутствует]

Примечания

1

Инрайт — американский командир подводной лодки «Арчер — Фиш», потопивший японский суперавианосец «Синано» в 1944 году.

Content

Курьянчик Николай Николаевич Не потонем!

Эксперимент над человеческим фактором

Почему в фильдеперсовых носках при партикулярном платье?

Мертвая хватка

У-у, коммунистка! или монголо-советский инцидент

Взрыв в 0,5 алкотонны

Коварство англичан и русская смекалка

Протекторная защита

Скат электрический

Хоть сажайте, хоть стреляйте!.

Атака «Энтерпрайза», или мертвая петля

Спектакль для замполита

Русский сувенир

Цусима

Сигулда — чудо природы

Не одни зубы съел…

Приезд главкома

Кража века

ГКЧП

Флотский левша

Борьба за живучесть, как она есть

Не потонем!

Экипаж (стихотворение)

Комсомолец

Примечания