Несвадба Йозеф

История золотого Будды

Йозеф Несвадба

История золотого Будды

Перевод с чешского И. Токсиной

Josef Nesvadba. Případ Zlatého Buddhy. Detektivní příběh. Praha. «Naše vojsko» 1960.

Я приехал в Свагов всего на полгода, дольше здесь задерживаться не собирался и полагал, что время пройдет незаметно. Увы, уже через месяц я прочел все книги в местной библиотеке, а еще через пару недель начал писать отчаянные письма своим пражским друзьям. Куда девать свободное время? Знакомых нет, развлечься негде. В Свагове, кроме фабрики, был еще лишь престарелый ресторан, скорее постоялый двор. Сама фабрика тоже была не новой. О ней упоминают все исторические пособия уже с конца девятнадцатого века. Тогда же сваговская фабрика прославилась кровавой стачкой, во время которой войска впервые стреляли в чешских рабочих.

До сих пор мне не довелось заниматься историей рабочего движения, не та у меня специальность, но в Свагове от нечего делать я начал просматривать материалы о тех событиях и вскоре убедился, что они еще очень мало изучены. Вот так мне и посчастливилось извлечь из небытия ныне широко известную историю о Золотом Будде.

Рукопись, в которой рассказывалась эта история, я обнаружил в здешнем Доме пионеров. Когда-то это здание именовалось Риссигбургом, то есть замком Риссига. Его построили в готическом стиле по заказу владельца фабрики барона Риссига на таком месте, чтобы были видны все цехи фабрики и занятые в них люди. Пионеры освоили все помещения, за исключением затхлого подвала. Там-то я и обнаружил окованный ящик. Директор фабрики разрешил его открыть, заручившись предварительно дозволением министерства. Все были потрясены, увидев в ящике вполне современный сейф. Шифра, естественно, никто не знал, и сейф пришлось попросту взломать. Там не оказалось ни драгоценностей, ни описания секретов изготовления каких-то особых тканей, а лежала только рукопись, написанная неким Краслом, учителем из деревни возле города Млада Болеслав. Мы прочли рукопись с захватывающим интересом. Мы — это я, директор и представитель министерства, который позже увез рукопись в Прагу. Так что мне приходится пересказывать записки Красла по памяти, дополнив их сведениями из других источников. Право же, эта история ничем не хуже современных криминальных романов.

I. Тайная миссия

1

Красл родился в Свагове. Родители его вскоре умерли, и он попал в сиротский приют в Железном Броде. Позже способного мальчика направили в учительскую семинарию в Праге. Там он познакомился с некоторыми из популярных чешских общественных деятелей, прежде всего с доктором Х., который занимался тогда социальными проблемами, издавал журнал для рабочих, пропагандировал потребительские кооперативы. Ему нужны были верные люди на местах. Вскоре Красл стал доверенным доктора Х. в округе Млада Болеслава. Он сделался довольно популярным, этот учитель, как бы сошедший со страниц «Захолустных патриотов» К. В. Райса[1]. Он пел в хоре, заботился о своей школе, устраивал экскурсии в Прагу, в частности на торжественную закладку фундамента Национального театра. В Праге он виделся с доктором Х., получая от того различные советы и указания.

Однажды Красла вызвали в Прагу неожиданно, по телеграфу. Пришлось спешно искать, на кого оставить класс, занимать денег на дорогу (в то время учителям платили далеко не по-королевски). Красл порядком поволновался. Никогда до этого ой не получал телеграфных вызовов, поскольку был для этого недостаточно важной персоной. Он уже постарел на своей службе: стукнуло сорок, появилось брюшко от праздничных обедов, которые устраивали родители учеников, когда наступало время забивать скот. Жениться он как-то забыл. Да и женихом он был незавидным: наследства не получил, а накопить ничего не сумел, так как по доброте сердечной часто помогал бедным и нуждающимся.

— Дело идет о секретной миссии, — начал доктор Х., принимая Красла в своем кабинете на Смихове. — Ведь выскажется, родились в Свагове?

— Совершенно верно.

— А слышали вы о недавнем кровопролитии на фабрике Риссига?

— Да. Жаль, что рабочие вели себя так неразумно.

— Это и мое мнение. — Доктор Х. прогуливался по комнате, поблескивая массивными золотыми часами на цепочке. — Это было легкомыслие, достойное сожаления. Вдвойне достойное, ибо из-за него был убит наш помощник в тех краях, некий Павлата. Слышали о таком?

Красл не помнил Павлату.

— Убит при весьма странных обстоятельствах. Павлата даже не участвовал в рабочей демонстрации, сидел дома за столом. В него попала шальная пуля.

— Неужели? — вежливо удивился учитель.

— Да, это было подтверждено следствием и врачом. Так что я направляю вас туда отнюдь не как сыщика. Просто я хочу, чтобы на могиле Павлаты был поставлен памятник. Приличный памятник. Ведь этот человек работал с нами еще со времен декабрьской конституции[2]. Он организовывал наши кооперативы, «Ульи», по всей округе и устраивал немалые денежные сборы для нашего дела. Такие, как он, могли бы работать в фаланстерах… Тут доктор Х. перешел на Фурье, который был его коньком, — на райские времена, когда всем будет хорошо, морская вода превратится в океаны сладкого сиропа, а львы станут домашними животными.

— Однако я бы не хотел, — продолжал он, — чтобы нас считали какими-то заговорщиками, масонами, которые оплачивают памятники за какие-то темные дела. Отнюдь нет. А ведь теперь, как вы знаете, подозревают всех и во всем. Поэтому мы решили, что вы поедете в Свагов якобы посмотреть на родные места, поискать однокашников…

— Но я уже никого не помню… — отважился перебить его Красл. — Мне очень жаль…

— Неважно, дружище, неважно. Место рождения указано у вас в документах. Значит, если вы в чем-нибудь провинитесь, вас быстренько отправят по этапу в Свагов? — Доктор шутил. Толстый Красл в своей деревенской, скверно сшитой одежде никак не походил на бунтовщика, которого следовало отправлять по этапу.

— Вы поедете туда вроде бы повидать родные края и встретитесь с дочерью Павлаты. Она теперь осиротела, бедняжка. Побеседуйте с ней и присмотрите, чтобы Павлате поставили приличный памятник. Мы так решили на собрании и выделили соответствующие денежные средства. Без квитанции, пан Красл, мы вам полностью доверяем, — любезно продолжал доктор Х. — Нам не хотелось бы-официальности в этом деле. Ведь Павлата пал во время бунта рабочих, хотя и сидел у себя дома. Я слышал, что запрещено ставить памятник на братской могиле остальных погибших. Нам не хотелось бы дразнить власти. Тем более что обстановка там неспокойная, до сих пор еще стоят войска. Так что вы едете почти на фронт!

— Этого я не боюсь. Фронт я повидал.

— Где?

— Возле Градца. Пять лет назад я был ранен у Садовой.

— Ну, то другое дело, — сказал доктор Х., выкладывая деньги на стол. — Теперь имейте в виду: для школьного начальства вы заболели и лежите у францисканцев. Думаю, вы скоро вернетесь, самое позднее через неделю. И никому ни слова! Разве только местному учителю, который нам, может быть, заменит Павлату. Да еще, наверное, дочери. В общем, смотрите сами. А если вас кто спросит о сегодняшней встрече, скажете, что мы обсуждали обращение к смиховским рабочим. Понимаете? Обращение. Они хотят бастовать из-за сваговского расстрела. Безумцы! Дразнить фабрикантов во время кризиса! Раздражать власти, которые особенно настороже после событий в Париже. Вы слышали, как там расправились с революцией? Нет, эти люди в Смихове совсем лишились разума. А разум сейчас, — разгорячившись, доктор хлопнул себя по лбу так, что на носу подпрыгнула дужка пенсне, — необходим нам всем. Вам также, друг мой, чтобы все обошлось без неприятностей. Счастливого пути, будьте здоровы! И выйдите, пожалуйста, черным ходом.

Красл не помнил, как выбрался на улицу. В кармане уйма денег — столько он еще в жизни не видел. Впереди отпуск на целую неделю: важное поручение, встреча с родными местами… Сколько лет уже он собирался посетить могилы родителей! Знай Красл, что его ожидает в Свагове, он бы предвкушал поездку с меньшим нетерпением.

2

Свагов больше походил на поле боя, чем на мирный горный поселок. На улицах до глубокой ночи буянили уланы — молодые парни из Венгрии, не дураки выпить, тем более что за содержание платил Риссиг и другие окрестные фабриканты, которые лишь в присутствии войск чувствовали себя в безопасности. Был даже проект: рядом с каждой фабрикой поставить казарму. Осуществлению его впоследствии помешала лишь скупость фабрикантов. Но покуда у них в ушах еще звучали угрозы рабочих, не забылись многотысячные демонстрации перед Сваговской фабрикой, хозяева с готовностью платили денежки. Уланы разместились в одном из цехов фабрики и ходили питаться на кухню Риссига. Днем у ворот фабрики они проверяли рабочих, сопровождали хозяина и управляющего во время обхода цехов, двое даже ездили на запятках кареты пани Риссиг. До уланов здесь стояли чешские войска, но их пришлось отозвать. Очень уж легко солдаты знакомились с девушками и парнями, работающими у станков.

Красл приехал в Свагов вечером. На улицах было пусто, все сидели дома, словно до сих пор оплакивали погибших. Красл устроился на постоялом дворе. Здесь он не узнал никого, и его никто не узнал. Ведь он покинул Свагов в пятилетнем возрасте. Фабрика выросла с тех пор: Риссиг построил два новых корпуса. Видимо, его дела шли неплохо, хотя в последние годы многие другие текстильные фабриканты разорились. Зато сам поселок выглядел убого. Немощеные улицы, облезлые домишки, всюду темнота. Только перед фабрикой горели карбидные лампы.

Едва Красл приступил к ужину, явился поселковый староста, запыхавшийся и испуганный.

— Если их благородие из газеты, так лучше пусть соберутся и уезжают обратно. Никто с ними говорить не станет. От таких разговоров одни только неприятности. Из-за одного венского газетчика гаратицкий староста под суд угодил.

Красл стал убеждать его, что никакой он не газетчик, показал документы и спросил о некоторых знакомых, о могилах родителей.

— Долго же пан собирался, — покачал головой староста. — Свагов за эти годы вовсе переменился. Понаехало много нового народу с гор и отовсюду. На кладбище, конечно, можно сходить, но не поручусь, что пан найдет могилы. Ведь и покойников нынче стало больше. И от пуль, и голодно у нас. В позапрошлом году мы не собрали денег даже на налог, так в каждый дом поставили конного жандарма. Пришлось продать семенной хлеб и заплатить. А сеять что? Взаймы взять не у кого. Пан фабрикант Риссиг продавал хлеб на своей мельнице втридорога. А уж в долг никому. Но вы этого не пишите. Гаратицкий староста год будет сидеть из-за пана барона Риссига… — в голосе старосты звучала ненависть.

Красл заказал ему пива, тот поблагодарил. Он выглядел не лучше прочих жителей: драное пальто, заплатанные брюки, на ногах старые опорки. Хлебнув пива и, видимо, поверив, что приезжий не из газеты, он заговорил о стачке.

— Все началось из-за несправедливых штрафов. Ведь сколько раз бывало: приходит ткач за получкой, а ему говорят, что это он должен доплатить за брак. Или еще — сократили рабочий день до тринадцати часов, а работу спрашивают как раньше. Что же рабочим — носиться по цеху, как на гонках? Вот и не выдержали. А что с нами барон вытворял, это вам любой здесь расскажет. Мастеров секли ни за что! Били и детей малых — тех несмышленых, что для порядку к станкам за ногу привязывали… — Заказав еще пива, староста продолжал рассказ: — Ну забастовали, а Риссиг пригрозил, что закроет фабрику. Что же, от голода всем помирать? Собрались тогда и пошли в Танвальд, на другие фабрики барона. Подняли там рабочих, пришли все сюда, прямо к воротам. А Риссиг тем временем вызвал войска. Рабочие только о своих правах потолковать хотели, а в них сразу стрелять! Семнадцать залпов! Восемь наших полегли на месте, убитые наповал. А сколько до сих пор ходят со штыковыми ранами да ссадинами. За что? Говорят, оказывали, мол, войскам сопротивление. Так ведь ни один солдат или жандарм не пострадал. А у наших раны где? В спины им стреляли! Вот вам и сопротивление!

— Я слышал, что среди убитых и лавочник Павлата…

— Он оставался дома, — нахмурился староста. — Хотел в тепле пересидеть. Ему случайно влепили.

— А вы тоже были дома?

— Вам-то что? — подскочил староста. — Вы что, сыщик? Их тут много развелось. Меня уже допрашивали, да отпустили через пару дней. А которых подстрекателями сочли, им в Болеславе суд был, и по году каждому дали. Если будут смирно себя вести, скорей выпустят. Велика радость! Где они найдут работу? Не лучше ли им было бы остаться в тюрьме.

— А вы знали пана Павлату? Он был настоящим патриотом, правда?

— Говорят… — отмахнулся староста и снова заговорил о погибших. Из перечисленных им убитых Красл не знал никого. И фамилия Павлаты ничего в памяти не вызывала. Странным, однако, казалось, что о Павлате никто не хотел говорить. Даже голодранец, который помог ему нести чемодан до гостиницы.

3

На следующий день Красл прошел по всему поселку до площади перед воротами фабрики. Рядом протекал быстрый горный ручей. Когда-то фабрика была построена специально возле него — в те дни станки работали от водяных колес, а не от паровой машины. Через ручей к воротам вел каменный мост, на котором стояли два жандарма. Досюда, видимо, дошла рабочая демонстрация.

— Не останавливайся! Weiter gehen![3] — зарычал один из жандармов и взял ружье на изготовку. Этот наверняка стрелял в рабочих — по лицу было видно. Красл повернулся к жандармам спиной, взглянул на часы — восемь утра. Да, с моста было удобно стрелять: весь поселок как на ладони.

Бакалейная давка Павлаты стояла напротив. Над входом пестрая вывеска: «Винценц Павлата. Gemischtwarenhandlung. Торговля смешанным товаром». Странное дело — как в лавочника попала пуля? В лавке его не было — какая уж торговля во время демонстрации, значит, ставни были закрыты, как теперь. Да и окна выходят не на площадь, а на улицу, не доступную для выстрелов. Выходит, Павлата был защищен стеной своего дома и тем не менее получил пулю, притом смертельную — вот уж действительно не повезло! И все-таки как же могла лететь эта пуля?..

— Haben Sie nicht gehört? Вы что, не слышали? — снова крикнул жандарм с лицом убийцы. — Или вам надо на фабрику?

— Нет, благодарю… — И Красл пошел по площади к дому Павлаты. Стучал он долго. В доме, казалось, все спали.

— А вы лучше покричите, — посоветовала, на миг выглянув из окна соседнего дома, старая бабка. — Альбина что-то приболела.

— Э-э-эй! — закричал Красл и испуганно оглянулся, ему было стыдно нарушать покой всего поселка. — Барышня Павлатова! — И снова принялся дубасить в дверь. Наконец в дверях показалась маленькая хрупкая девушка лет семнадцати. Она была так бледна, что видно было, как бьется жилка на шее, от слабости она держалась за дверь. Учителю не хотелось стоять перед домом, где их могли слышать соседи, и он, не ожидая приглашения, протиснулся в прихожую, а оттуда в комнату, где сел у неубранной постели.

— Я от доктора Х., — сказал он. Однако девушка, похоже, ничего не знала об этом пражском филантропе. — Ваш отец помогал ему организовывать рабочие потребительские кооперативы, «Ульи», помните?

— У отца что ни день были новые затеи.

Красл рассказал девушке о порученном ему деле. Павлата действительно был похоронен без всякого памятника. И хоронить никто не пришел, в то время как похороны расстрелянных рабочих превратились в настоящую манифестацию. Павлату хоронила одна лишь Альбина, оставшаяся теперь круглой сиротой. Мать умерла сразу после родов, родственников нет.

— Правда, у папы был двоюродный брат где-то в Силезии, но они не встречались после давней ссоры. Кажется, из-за денег, — добавила она, помолчав. Дочь Павлаты явно не проявляла особого энтузиазма по поводу миссии Красла. Похоже, что ей было безразлично, будет ли могила покойного соответствовать его заслугам. Утомленная разговором, Альбина опустилась на постель и отпила липового отвара.

— Вам трудно дышать? Это неудивительно, вы даже окно не открываете. — Красл встал и подошел к окну.

— Нет, прошу вас… — девушка приподнялась с постели. — Я не хочу слышать, не хочу… — Она расплакалась, закрыв лицо. Худенькие плечи задергались под одеялом. Видно, еще не свыклась с потерей, страшится будущего. Конечно, ей, такой слабенькой и нервной, нечего и думать самой управиться с лавкой. Может, и долги есть. Налетят кредиторы, так и крыши над головой не останется. Видимо, Павлата испытывал в последнее время серьезные денежные затруднения, занимал где мог.

— Это очень странно. В Прагу он присылал изрядные суммы. Доктор Х. говорил, что он был из самых активных наших жертвователей…

— Еще бы! Отец всегда умел тратить деньги на всякие глупости! Недавно он надумал открыть фабрику по производству меда. Накупил ульев со всей округи, а потом оказалось, что у нас здесь, вблизи от гор, деревья зацветают гораздо позже, чем на равнине. Кончилось тем, что почти все пчелы замерзли в прошлую зиму. Вот тогда он и стал носиться с этим рабочим кооперативом, чтобы сохранить магазин. Он хотел преобразовать его в потребительское общество. Потому, наверное, и с этим вашим доктором связь поддерживал… — Бедняжка смотрела на Красла глазами, полными слез.

— Все это очень странно. — Красл поднялся и подошел к окну. — До недавних пор я слышал о вашем отце лишь хвалебные речи. А вы, родная дочь, говорите о нем так… — Последовала длительная пауза. Альбина обиженно хмурилась. Красл открыл ставни и выглянул из окна. Как он и предполагал, оно выходило на улицу. Напротив стоял низенький домишко, тот, из которого выглядывала недавно бабка. Ворота фабрики находились по правую руку, за стеной дома.

— Как, собственно, погиб ваш отец, барышня? — спросил Красл.

Альбина рассказала то, что он уже слышал прежде. Павлату нашли у порога в луже крови, с простреленной грудью.

— В него попала какая-то шальная пуля.

— Но каким образом? — спросил Красл, волнуясь. — Как это могло быть? Может быть, у вас есть другая комната?

— Нет, только лавка и эта комната.

— А он не был в лавке?

— Нет, где уж! Ведь мимо шли рабочие, то и дело стучали в окно и звали его на демонстрацию. Отец раньше часто выступал на патриотических собраниях в округе. Он знал наизусть несколько стихотворений Гавличека[4], сам написал несколько эпиграмм, рабочие его любили. Но на этот раз он не захотел участвовать. Говорил, что не желает якшаться с танвальдскими немцами. Во время демонстрации он сидел вон там. — Она показала на стол в углу.

— Однако нашли его у дверей? А где были вы, барышня?

— Я выбежала на минутку во двор, потому что наш пес очень сильно лаял. Он метался у будки как бешеный, я отвязала его и хотела впустить в дом, а он вырвался, и больше его никто не видел. Когда я зашла в дом, папа уже и не дышал. Как раз в это время начали стрелять на фабрике, я услышала выстрелы и стоны, люди побежали мимо наших окон. Некоторые девчата кричали и плакали: «Стреляйте в нас! Стреляйте, чешские солдаты! За то, что мы правды хотим! Эх вы, герои!..» Девушка снова закрыла лицо руками. Но сейчас она не плакала. Сидела совсем тихо, как будто перед ее глазами снова встали те страшные картины.

— Значит, ваш отец лежал у порога? — Красл взглянул на окно. — А откуда, собственно, в него стреляли?

— Как это откуда?

— Разве вас никто не спрашивал об этом? Ведь чтобы попасть в него, стоящего у двери, пришлось бы влезть на крышу дома напротив? Но тогда стрелявшего видно было бы всему поселку! Из толпы тоже никто стрелять не мог: у рабочих не было оружия, к тому же ваши окна довольно высоко от мостовой.

— Говорят, это была шальная пуля. Доктор пришел сразу же. Риссиг выслал к людям своего личного врача. Сначала велел их расстрелять, а потом послал лечить. Врач сразу сказал, что папа уже мертвый. Убит шальной пулей.

— Все равно странно, барышня. Откуда же она срикошетила? Ведь это уже мяч нужен, а не пуля, чтобы от ворот фабрики попасть в стену дома напротив, а от нее под прямым углом залететь сюда. Я был в армии, моя милая, можете мне поверить, что таких пуль не существует. — Красл внимательно осмотрел дверной косяк. — Может быть, хоть какие-нибудь следы остались? Простите, что я так подробно расспрашиваю. Я понимаю, как вам тяжело, но смерть вашего отца производит такое странное впечатление…

— Какая-то пуля попала вон в ту раму, — Альбина нерешительно показала на окно.

— Что? В раму окна? Выходит, она срикошетила в третий раз? Да еще от деревянной двери? — Красл подошел к окну, вынул из кармана перламутровый перочинный ножик и через минуту держал в руке сплющенный заряд.

— Вы из полиции? — ахнула Альбина, на которую он явно произвел впечатление.

— Нет, я приехал по поручению друзей вашего отца. Я хочу вам помочь, вы должны верить мне… — Встав у двери, Красл задумался. — А не мог кто-нибудь проникнуть сюда, пока вы возились во дворе с собакой?

— Нет, не знаю… — Альбина вдруг покраснела. — Конечно, нет, ведь папа на сто замков запирался! А в тот день он придвинул к дверям еще две бочки с кислой капустой. Не было здесь никого!

— Скажите просто, что не знаете. Зато я точно знаю, что пуля, убившая вашего отца, летела со стороны двери…

Девушка испуганно смотрела на Красла.

— Нет! — вскрикнула она.

— Стреляли вот откуда, и притом из пистолета, — сказал учитель уверенно. — Я не один год служил. Этот заряд не из солдатского ружья. Он гораздо меньше. Пистолетный, в этом я уверен. — Он погладил девушку по плечу.

— А теперь скажите мне, что выяснили жандармы?

— Жандармы? Они здесь и не были. Они ловили в горах главарей и подстрекателей стачки. Несколько дней все выслеживали. Написали мне справку о смерти отца без всяких объяснений. Говорят, тогда больше пятидесяти человек схватили. Потом они готовили процесс в Болеславе. О моем отце никто и не вспомнил!

— Вот, значит, как! А скажите-ка, ваш отец не имел врагов? Был кто-нибудь, кто его терпеть не мог, хотел убить?

— Не знаю… Нелепо все это. Никто к нам не мог войти. Странные у вас мысли. Папу убила шальная пуля.

— Не ссорился ли он с кем-нибудь перед самой демонстрацией? Вы сами говорили, что ваш отец много бывал среди людей, произносил речи. Почему же на этот раз он остался дома? Ждал кого-то? Или боялся чего? Зачем он загородил дверь? Разве это не странно?

— Он боялся Шойе, я знаю.

— Шойе?

Девушка рассказала о некоем социал-демократе из Либерца, который задолго до стачки призывал чешских рабочих объединиться с немецкими.

— Они поспорили с отцом утром, перед демонстрацией. Шойе хотел, чтобы папа пошел с ним в Гаратицы уговорить тамошних рабочих тоже прекратить работу. Там работают и чехи, и немцы, это смешанная деревня. А папа отказался наотрез. Они спорили, кричали друг на друга, Шойе назвал отца предателем, я слышала, как он угрожал ему. — Альбина говорила теперь быстро и уверенно, как будто решилась открыть все. — «Ты предатель, и я с тобой расправлюсь как с предателем!» — кричал Шойе, он немного умеет по-чешски. А другие, которые ворвались вместе с ним в лавку, украли у папы целый ящик спичек. Папа испугался, что подожгут, закрыл ставни и загородил дверь.

— Почему же вы ему не помогали?

— Я помогала!

— Послушайте, барышня, — Красл присел на край постели и взял ее за руку. — Послушайте, Альбинка, давайте договоримся. Или я иду в полицию и сообщаю обо всем: об этой странной шальной пуле, о ссоре с Шойе. Или мы с вами поедем в Либерец. Как вы считаете?

Альбину пришлось долго уговаривать. Она не хотела, чтобы ее допрашивали, знала по рассказам, что в полиции занимаются рукоприкладством.

— Никто вас не тронет. Вы же не бунтовали, детка. Ведь не позволите же вы убийце вашего отца остаться на свободе? Убийце такого патриота! Прошли уже те времена, когда немцы могли издеваться над нами безнаказанно.

— Мне бы не хотелось… — снова всхлипнула Альбинка.

— Ну хорошо, тогда я один поеду в Либерец.

II. Это было убийство?

1

Только теперь он понял, зачем послан сюда. Дело не в памятнике. Ради этого его бы не вызывали телеграфом, не устраивали фиктивное лечение в больнице. У доктора Х. возникли, видимо, подозрения, что смерть Павлаты не случайность, а сознательное убийство. Что ж, придется все проверить. Правда, до сих пор Краслу не приходилось расследовать серьезных преступлений. В деревушке под Болеславом, случалось, пропадали куры да иной раз ревнивые мужья хватались за топоры, но все ограничивалось криком. А тут вдруг такое странное и таинственное преступление! Красл всего в жизни боялся. В сиротском доме он славился своим примерным поведением и уже там прочно усвоил, что человеку следует бояться всех вышестоящих. Вот немцев он, правда, не любил. Еще с детства запомнился переполненный чешский класс, а рядом в немецких классах детей буквально по нескольку пар. Он уже тогда не упускал случая с ними подраться. Позже, в Праге, попав в общество чехов-патриотов, юноша подкрепил свою неприязнь к немцам примерами из истории. От казни гуситов на Староместской площади до убийства лавочника Павлаты — все выстраивалось для него в единую линию притеснений и беззаконий, творимых немцами.

Вот и теперь, приехав в Либерец, он убедился, что здесь людям живется лучше, чем сваговским рабочим. Немцы на либерецкой фабрике работали по десять часов в день, имели свою столовую и даже детский сад, в котором Риссиг оплачивал воспитателей. Правда, здешние люди выглядели такими же голодными, как сваговские, но все же в отношении продуктов у них были кое-какие преимущества. И в Свагове, и в Либерце хлеб рабочие получали по талонам, выдаваемым за работу вместо денег. Но при этом в сваговской лавке Риссига хлеб был самый скверный и по более высокой цене. К том уже сваговские рабочие могли брать хлеб только в фабричной лавке, а в Либерце каждый мог купить хлеб, где хотел.

Краслу пришлось идти к Шойе в отдаленную деревушку под Ештедем. Дома он застал только старого отца Шойе.

— Сын в тюрьме сидит, — улыбнулся старик беззубыми деснами. — Уже в седьмой раз. На этот раз аж в Вене! В январе еще посадили.

— Не может быть! Ведь он был в Свагове, на стачке!

— К началу стачки он уже два месяца был за решеткой!

«Значит, Альбина солгала», — сказал себе учитель.

— Вы это можете доказать?

Старый Шойе, нахмурившись, нагнулся над столом, пошарил в бумагах и, с насмешкой произнеся: «Пожалуйте, ваше благородие», — подал Краслу приговор суда.

— Это за то, что он помог нам выиграть стачку здесь, в Либерце. Осужден как подстрекатель. А кого он подстрекал? Может, Риссига? Легальные общества нам разрешены конституцией. Значит, если мы хотим организовать рабочий союз, это не противозаконно. Ну а вам-то что нужно? Хотите что-нибудь выведать о социал-демократах?

— Нет, — сказал Красл, садясь и вытирая пот. — Я из пражской газеты. Я хотел бы только узнать, встречался ли ваш сын с нашим единомышленником. Винценцем Павлатой?

Старика вопрос не удивил.

— Павлата? Чехов к нам приходило немало. Ein Pawlata? — крикнул он жене, которая доила козу. Нет, оба не помнили. Сюда такой не являлся, хотя сын в последнее время часто встречался с чехами. — Это тоже мешало господам, — добавил старик. — Им не нравилось, что рабочие договариваются между собой. А разве мы друг к другу не ближе, чем к фабрикантам?

— В этом я не разбираюсь, — поднялся Красл. — Я не рабочий… — Он поправил белый воротничок. — Прощайте!

Итак, либо Альбина ошиблась, либо все специально выдумала. Шойе не мог поругаться с Павлатой перед стачкой, потому что вообще не был тогда в Свагове. То ли с ним ссорился другой немец, то ли все это вымысел, которым Альбина хочет от кого-то отвлечь внимание Красла. Но от кого и почему? И чего ради она целыми днями валяется в постели, как полумертвая? Почему никто из поселка ей не поможет? Красл с детства помнил, как соседи всегда помогали друг другу. Когда у него умерли родители, им по очереди занимались все в поселке, пока его не увезли в сиротский приют. Альбина тоже теперь осиротела. Осиротела, а к ней никто ни ногой. Странно…

Обратная дорога на Свагов показалась бесконечной. Красл решил прекратить розыски и отдать деньги на памятник Альбине. Или лучше они вместе закажут этот памятник — совсем скромный, каменный крест с именем. «Большего Павлата не достоин, — решил про себя Красл. — Потом вернусь в Прагу и доложу обо всем доктору. Дальше его забота, у него связей и прав побольше, чем у простого учителя. А мне тут и погореть недолго».

Увы, человек от рождения любопытное существо и не любит нераскрытых тайн! Вернувшись в Свагов, Красл пошел вовсе не на постоялый двор, чтобы отдохнуть перед отъездом, а оказался перед домом Павлаты. Наступила ночь. Но бабка напротив все торчала в своем окошке. Что же, она всегда там?

— Это уж точно. Ведь у меня нет обеих ног, ваша милость… — старуха показала на специальное сиденье, приделанное прямо к низу окна.

— Это машина виновата.

— Выходит, тут от вас и мышь не спрячется? — спросил Красл, волнуясь. — Вы сидели тут и когда шли демонстранты?

— Обязательно! Хоть покричала вместе со всеми, раз уж не могу идти. Ног-то я лишилась у Риссига на фабрике. И не заплатили мне ни гроша…

Снова несообразность. Эта бабка просидела тут у открытого окна всю пальбу, и ничего ей не сделалось. А Павлата убит сквозь закрытые ставни.

— Послушайте-ка, бабушка, — начал Красл доверительно. — Не видели вы, не выходил кто-нибудь из дома Павлаты, когда стреляли?

Старуха только засмеялась.

— Что вы! Да этот трус с утра загородил двери, как будто ждал конца света. Болтун несчастный, а ведь верили ему! Слушали, как священника в церкви, а он, как до дела дошло, отсидеться решил. Это был перст божий, не иначе, сам архангел Гавриил ниспослал эту шальную пулю!

— Значит, вы никого не видели? И двери и окна были заперты?

— Ну да, пока Альбинка не выбежала: кричит, отца убили! Но тогда много было убитых. И надо было похоронить их с честью… — Бабка посерьезнела, проглотила слезу, стала говорить с трудом.

— Спасибо вам! — Красл быстро попрощался и поспешил в трактир.

2

У стола его уже поджидал староста.

— Так вот, пан учитель, нашли мы ваши могилки… — Сегодня он был гораздо более расположен к Краслу. — Вы уж не обессудьте, я думал вчера, что вы из газеты или из полиции, тут у нас много шатается подозрительных. Видно, в пражской полиции решили, что у нас тут опять бунт готовят. А у нас ничего такого и в мыслях нет, это я вам верно говорю.

— Что мне до этого? — отмахнулся учитель, заказывая копченую свинину с горохом. За день он порядком проголодался.

— Да ведь вы тоже, наверное, боитесь. Наших людей нужда организует. Кабы мы хоть раз в день могли поесть, как вы сейчас, нечего бы и бунтов бояться. Вы скажите об этом господам в Праге, может, поймут, коли им образованный человек скажет…

— Для этого я слишком малая персона, — усмехнулся Красл. Еда стала вдруг невкусной, горох горчил, свинина была слишком жирной.

— Скажите-ка мне, пан староста, были здесь у Павлаты враги?

— У Павлаты? — удивился староста, потом вопросительно взглянул на трактирщика.

— Друзей у него было мало, это так, — задумчиво произнес трактирщик, вытирая кружки. — Он только о себе думал. В карты проигрывать не любил, пивом соседей никогда не угощал. Только все читал проповеди, что надо помогать друг другу. Люди потом поняли — это он хотел, чтобы ему помогали.

— Ни с кем он не ссорился? Может, кто хотел от него избавиться?

— Да нет, где там, — заверил его староста.

— У нас нет всяких там головорезов, пан учитель, — решительно поддержал трактирщик и так энергично поставил кружку на прилавок, что все соседние звякнули. Трактирщик был здоровым верзилой, а когда хмурился, сам походил на головореза.

— Здесь у нас люди приличные, а в Праге пусть пишут в своих газетах что хотят!

— Да ведь пан учитель — наш земляк, он из Свагова родом!

И староста снова заговорил о могиле родителей, предложил пойти туда прямо сейчас.

— Как, ночью? — поразился учитель.

— А вы что, боитесь? Мне в другое время некогда. Я на работе с утра до ночи. А одному вам не найти. Кладбище у нас переполненное. На нашей фабрике люди из самой Силезии спину гнут, не отсылать же покойников в такую даль?

Когда они вышли на улицу, староста заговорил снова:

— Знаете что, я не хотел говорить при трактирщике, он человек горячий, чуть что, ругается. Жена от него с сыном сбежала, дерется, говорят, до крови. У Павлаты, правда, был один недруг. Голан зовут, Ярек Голан.

— Не помню такого.

— Господи, да ведь он мальчишка, недавно из армии. Служил где-то в Тироле. Нездешний он, приехал с моравскими парнями, что поселились наверху, у Большого Холма. Едва огляделся, тут же стал бегать за Альбинкой. Ну, старик и рассвирепел: дочка-то одна, выйдет замуж, некому хозяйство вести. Два раза он из дому выгонял Голана, три раза на людях позорил. Говорят, поругались они не на жизнь, а на смерть. Люди много чего говорят… А сейчас свернемте-ка налево, кладбище у нас почти в лесу. Не помните небось?

— Где живет этот Голан? — спросил Красл.

— В тюрьме.

— Что-о?

— Да ведь он был из главарей стачки. Его взяли в первый же день. Четырнадцать месяцев дали, хотя ничего не доказали. Подкупили свидетелей, чтобы против на суде выступили. Говорят, одному мужику из красильни аж триста золотых заплатили, а он об этом на суде возьми да и брякни! И думаете, Риссигу было чего? Голана все равно засудили, а о лжесвидетельстве никто и не вспомнил! Такой был суд.

— Но он не шел в первых рядах…

— Почему вы так думаете?

— Раз живой остался и невредимый, значит, был где-то сзади.

— Может быть, и так, я сам, правда, тоже сзади шел, но его не видел.

— Наверное, ему удалось скрыться, когда начали стрелять. Послушайте, пан староста, очень вам благодарен, но завтра я отыщу могилу родителей сам. Сейчас у меня неотложное дело…

И Красл нырнул в темноту, оставив старосту в полном недоумении.

3

Красл торопился к дому Павлаты, на ходу обдумывая новую идею. Тот, кто убил Павлату, должен был заранее знать, что на демонстрации будут стрелять и выстрел из револьвера никто не заметит. Голан, конечно, знал, что солдаты не станут обниматься с демонстрантами. Если он хотел избавиться от Павлаты, демонстрация давала ему отличную возможность. Но как ему удалось незамеченным проникнуть в лавку? Этот вопрос и погнал сейчас Красла к домику Павлаты. Через ворота Голан войне не мог: его увидела бы старуха из дома напротив. Мог пройти через сад, но там как раз Альбинка отвязывала собаку. Оставался один путь — через забор, отделявший дом от сада. Но забор высокий, двухметровый да еще сверху вмазано битое стекло. Разве перелезешь не порезавшись?..

Красл обошел домик Павлаты со всех сторон, пытаясь поставить себя на место убийцы. Единственная возможность — перелезть через забор где-то рядом с растущей за ним березой по ней спуститься… В этот момент сквозь тучи показалась луна. Где-то пискнула ночная птица. И вдруг над стеной появитесь рука, оперевшаяся на кусок одеяла, накинутого на стекла, а еще через миг показалась голова мужчины лет сорока, с лысиной. Тяжело дыша, он перевалился через стену и схватился за ствол березы. В точности как должен был поступить Голан, разве тот был, наверное, половчее. Между тем престарелый спортсмен сдернул с забора одеяло и стал осторожно слезать по дереву, оглядываясь по сторонам. Краслу было хорошо видно его лицо.

— Ганка! — вскрикнул он, узнав друга детства. — Тоник!

Тот испуганно спрыгнул с дерева и свалился прямо под ноги Краслу.

— Ну-ка, дружище, — учитель хотел помочь ему подняться, но едва успел отскочить в сторону: в руках бывшего дружка сверкнул нож.

— Чего нужно? Кто такой? — прошипел Ганка.

— Ты что, не помнишь меня? Я же Красл, мы с тобой жили вместе, Тонда. Вместе пасли гусей. Потом у меня умерла мать…

Ганка еще какое-то время недоверчиво приглядывался, потом сложил нож.

— Прямо барином ты стал в своем приюте, — буркнул он. — Не повезло мне, видно, что моя мать не померла…

— Не кощунствуй!

— А ты знаешь, как мы живем? Всю неделю вкалываем. И в воскресенье тоже — только что после заутрени. Так вместо церкви хоть храпануть малость. А ты прямо барин…

— Я учитель. А ты? Не обижайся, пожалуйста, но зачем ты ночью лазаешь по чужим заборам? На вора ты непохож.

— Вот то и плохо, что воровать не гожусь. А тебе что за дело? Кто тебя послал сюда? — снова окрысился Ганка.

— Никто не посылал, просто я забочусь об Альбине Павлатовой…

— Незачем. И без тебя есть кому позаботиться. Думаешь, зачем я через забор лазил? Еду Альбинке принес.

— А зачем же тайно?

— Допрашиваешь?

— Боже сохрани, — учитель принялся объяснять Ганке, что привело его в Свагов.

— Памятник? — У Ганки явно стало спокойней на душе, он заговорил почти дружелюбно: — Чего только эти пражские господа не придумают! Тут люди с голоду подыхают, а им взбрело в голову ставить памятник какому-то лавочнику! Прямо не поверишь… — Они медленно пробирались по лесной тропке. — Травят нас как зверей. Чего ради, думаешь, я через забор должен лазить? Людей боюсь. Ведь за меня награда объявлена. А то бы сидел со всеми, кто возглавлял стачку.

— Я думал, что стачкой руководил Шойе.

— Мы вместе были. И об Альбинке беспокоюсь, потому что Голан с ней ходил.

— Так он действительно за ней ухаживал?

Красл хотел узнать о Голане побольше. Однако из дальнейшего рассказа Ганки выяснилось, что Голан не мог убить Павлату. Оказывается, он занимал командный пост на Большом Холме и оттуда рассылал связных. Альбина должна была ехать в Либерец — просить Шойе, чтобы тамошняя фабрика Риссига поддержала стачку. Но Альбина в Либерец не поехала и на Большой Холм не явилась.

— Теперь-то я знаю, почему. Отец ее не пустил. Загородил двери, чтобы не вышла. А тогда все подумали, что она струсила, предала нас. Кое-кто и сейчас думает, что либерецкие не захотели нас поддержать. А как они могли, если, оказывается, ничего не знали? Все из-за Павлаты и его дочки.

— А ты все-таки ей помогаешь?

— Потому что знаю, как было на самом деле. Но людям сказать не могу. Враз посадят. Подожду, пока вернется Голан.

— Так ты считаешь, Павлата из-за дочери заперся? А не потому, что рабочих испугался?

— Он боялся только Голана, боялся, что дочку уведет. А больше никого. Недавно он даже пистолет купил.

— Да что ты, не может быть!

— Что-то ты слишком уж им интересуешься, Красл!

Пришлось перевести разговор на другую тему: вспомнить молодые годы, детство, как родители приехали сюда из Градецка после неурожая. Но и здесь дела не поправились, наоборот. Пришлось им поселиться в одной комнате с семьей Ганки, искать работу. Так все и шло до самой их преждевременной кончины. Краслу стало тоскливо от этих воспоминаний. Ходит он тут, пытаясь раскрыть какие-то тайны, а о своих родителях забыл. Что ему дороже? Они простились около поселка.

— Надо смываться, — сказал Ганка, но, задержавшись на минутку, ухватил Красла за полу: — Люкс материальчик, небось с нашей же фабрики. Нам такой не по карману! — усмехнулся он. — Вот что я тебе скажу, Красл, передай своему пражскому хозяину, что нас так просто на кобылке не объедешь! А что до тебя самого, так ты никогда не отличался сообразительностью, Красл. Грозить не стану, но советую тебе поскорее убраться отсюда в свою Прагу. А в эту твою болтовню про памятник я не верю и знаю, что тебя интересует. Смотри, можешь плохо кончить! Дело в том, что в нашем нищем краю, где, бывало, родились только овес да картошка, теперь загребают миллионы. И сейчас вот решается, кому они достанутся. Уж не учителю Краслу, можешь мне поверить…

Ганка ушел не простившись.

III. Я его ненавидела

1

Под утро Краслу приснилось, что Альбина превратилась в мускулистую Валькирию и стреляет в него из отцовского пистолета. Проснувшись, он принялся анализировать действительность. Итак, Павлата запер и загородил двери, чтобы дочка не убежала к Голану. Мыслимо ли, чтобы, желая освободиться, хрупкая и слабая девушка стреляла в отца? Непохоже. Зачем же она выдумала историю с Шойе, которого в это время не было даже в Либерце? Почему она так нервничала во время вчерашней встречи? И почему целыми днями валяется в постели? Можно ли такой полнейший упадок сил объяснить постигшим ее горем? Не чувствует ли она вины за собой?

Ну нет уж, чем обвинять девушку в убийстве, пусть лучше будет случайная смерть. Он отдаст ей деньги на памятник и уедет домой. Решению содействовало и то, что угрозы Ганки несколько охладили следовательский пыл Красла. Ведь этот друг детства его теперь прямо-таки ненавидит! О прошлом забыл. Теперь ему важнее, из какой материи у кого сшито платье. Зависть вместо дружбы!

С утра Красл отправился на кладбище и с помощью могильщика отыскал заброшенную могилу с табличкой, на которой некогда были выгравированы фамилии родителей. Красла ошеломило количество новых могил. Кладбище спускалось теперь почти к самому шоссе, на равнину, а заложили его когда-то на лесистом холме.

Задержался он также у могилы Павлаты, еще совсем свежей. Что, если он был все-таки настоящим патриотом и просто хотел помешать дочери сделать глупость? Может, этот Голан действительно никчемный вертопрах, охотник до молодых девушек. А Павлата пользовался уважением самого доктора Х. Не мог он быть ни предателем, ни ничтожным лавочником. Значит, неправильно его убийцу оставлять безнаказанным, кто бы он ни был. Что на свете может оправдать убийство?..

Красл пришел к Альбине в глубоком раздумье. Она опять лежала в постели и выглядела еще бледнее, чем вчера. Сказала, что нет аппетита, все тело ломит.

— Негоже вам убиваться, как старая баба, — строго сказал Красл, будто отчитывал нерадивую ученицу. — Молодым негоже болеть. — Нервно прохаживаясь по комнате, он впервые заметил, какой кругом беспорядок. Грязные кастрюльки с засохшей и заплесневевшей едой, пыль, от грязной постели пахнет потом.

— Отец оставил завещание? — спросил он неожиданно.

— Папа не думал, что умрет. Он ведь был вполне здоров.

— А где его пистолет? — резко спросил Красл и подскочил к постели. Девушка приподнялась. — Где пистолет?! — громко повторил Красл.

Альбина ошеломленно таращила на него глаза, кровь бросилась ей в лицо, слова застревали в горле.

— Ну так я поищу сам, — Красл направился к столу и хотел выдвинуть ящик, но тут девушка бросилась на него.

— Нет! — кричала она. — Не трогайте! — Она повисла на его руке, вцепившись в рукав, так что ему не сразу удалось освободиться. Отрывая Альбину от себя, Красл нечаянно рванул ее ситцевую рубашку у плеча. Тонкая материя треснула, и он остолбенел от удивления. Спину и плечи девушки покрывали кровоподтеки.

— Это отец вас так избил? — тихо спросил учитель.

— А вам все надо знать? — Девушка обернулась с печальной усмешкой. — Можете и ящик осмотреть, папиного пистолета там нет. Не знаю, куда он подевался. Может, папа сам его перед стачкой припрятал, чтобы его не сочли бунтовщиком…

С трудом дотащившись до кровати, Альбина со стоном легла на бок.

— Зачем же он бил вас? За что?

— Я его не любила, нет, даже ненавидела его! А сейчас бы мне лучше самой умереть!.. — Бледная, с закрытыми глазами, она и вправду выглядела как мертвая. Красл на цыпочках направился к двери.

— Деньги на памятник я оставлю здешнему учителю, — сказал он. — Вечером я уезжаю. Прощайте…

Девушка не ответила. Он вышел, чувствуя себя виноватым. Явно она застрелила этого зверя, защищаясь от избиения. Но ведь это был ее отец! Рассудить их Красл не брался.

2

Школа находилась недалеко от трактира, в ней был всего один класс. Учителю, молодому и неопытному, приходилось обучать семьдесят пять учеников.

— Деньги на памятник? Деньги нам нужны. Павлата задолжал всему поселку!

— Как задолжал? — Красл остановился на пороге; из класса сквозь шум доносились слова: «Вы спрашиваете — почему я славянин…»

— Деньги, собранные для школы. Мы задумали сами пристроить еще один класс, раз не можем добиться субсидии. Павлата вел учет пожертвований и сам агитировал в самых бедных деревушках в горах, чтоб давали. Собирали буквально по крейцеру и набрали немало. Но после смерти Павлаты оказалось, что он все растратил. — А имущество? Ведь что-то осталось…

— Разумеется, но у нас нет документов. Павлата вел все записи сам. Говорил, не надо, чтобы власти знали о сборах, особенно когда рабочие бастуют, требуя повышения заработка. Скажут, чего повышать, раз у них есть деньги на новый класс. Вот так он нас и обвел.

— Вот, значит, почему никто о нем и говорить не хочет!

— Не только поэтому. Еще из-за его предательства. В день расстрела он заперся дома, как от татарского нашествия. Сами теперь удивляемся, как можно было так долго верить этому человеку. Ведь он не в один день изменился! Просто мы вовремя ре разглядели его с его показным патриотизмом.

— А вы разве не патриот?

— Разумеется, да! Но люди здесь буквально мрут от голода! От голода детишки прямо на моих уроках теряют сознание, страдают от рахита и чахотки. Тут не до пышных рассуждений!

— Да, это ужасно, я вас понимаю. — Красл вспомнил своих учеников-крепышей. — Но эти деньги, к сожалению, я не могу вам отдать, они на памятник. В Праге я постараюсь объяснить доктору Х., может, он решит по-другому.

— А мы больше пану доктору не верим! Можете прямо так и передать. Павлата был его доверенным лицом. А как он действовал? А в «Дельнике», который издает ваш Х., что про нас написали — что мы опасные безумцы? В общем, сытый голодного не разумеет, как говорит пословица…

Ученики в классе уже не декламировали, а просто орали, стараясь перекричать друг друга: «Почему мне братом каждый чех? Почему пляшу я, почему пою — в светлом я раю?»

— Ти-хо! — Учитель постучал по кафедре и вызвал одного из учеников к доске. Красл задумчиво направился к трактиру.

Он застал хозяина сидящим у окна с книгой. Трактирщик с любопытством взглянул на Красла.

— Вечером я уезжаю, — сказал ему учитель. — Расплачусь после обеда.

— На кладбище были?

— Был.

— А в поселке знакомых нашли?

— Знакомых… — Красл повернулся к нему. — Послушайте, пан трактирщик, как же вы меня не помните! Ведь мой отец играл на скрипке. Ни одна танцулька без него не обходилась, а я носил за ним футляр со скрипкой. Неужели вы не помните Красла-скрипача, что приехал сюда из Градца?

— А я тут всего четыре года. Трактир совсем недавно купил.

— Похоже, весь поселок сюда недавно переехал!

— Ну не весь, однако немало народу понаехало. И все хотят разбогатеть.

— Вот почему все такие злые! Ни с того ни с сего стрельба, подозрения, угрозы… Когда я тут жил, никогда такого не было.

— Тогда здесь жили небось одни бедняки.

— А кто сейчас богатый? Весь поселок еще бедней, чем прежде.

— Зато Риссиг поставил замок!

— А вы постоялый двор, — не сдержался Красл.

— Каждый живет как умеет. Кабы Павлата был жив, он небось разбогател бы не хуже Риссига!

— Серьезно? Каким же образом, интересно?

— А вам очень хочется знать? — усмехнулся трактирщик и перевернул страницу. — За комнату заплатите жене. Я жду свадьбу…

Действительно, один стол в углу был накрыт по-особому. Красл разозлился на трактирщика. Думает, если здоров в плечах, может дерзить? Все равно не доживет до богатства! Сказать ему? Не стоит, надо собираться в дорогу, еще можно успеть на омнибус. Он заторопился в свою комнату.

3

— Это я… — тихо произнесла Альбина, прежде чем он успел испугаться. Она сидела на стуле возле умывальника, в черном платье, какое надевают на воскресное богослужение. Первый раз Красл видел ее одетой. Платье ей шло. — Хотелось рассказать вам правду, пока вы не уехали… Посмотрите, не подслушивают ли нас.

Красл уверил ее, что все в порядке. Хотел угостить ее чем-нибудь.

— У меня нет аппетита. Я не ем целыми днями. Как старая баба, — вспомнила она его слова. — Не знаю, кто вы, знаю только, что ваши пражские друзья были друзьями моего отца. А его застрелили. Убили, понимаете? — Красл был удивлен: хочет переложить свою вину на других? Этого он от нее не ожидал.

— А почему вы не сказали полицейским, если что-то знаете?

— Подождите, я сейчас все объясню. Да, он запер все окна и двери, чтобы я не убежала к Голану. Я сказала ему, что люблю Голана, что все равно выйду за него, даже если потом придется жить по углам! А он избил меня. Вы сами видели. Когда удалось вырваться, я убежала в сад. Хотела бежать к Яреку на Большой Холм, но по дороге мне попалась толпа рабочих из Танвальда и захватила меня. Ничего нельзя было сделать, меня несло, как в наводнение. Никто меня не знал, почти все немцы. Я услышала, что Ярек уже на фабрике. Может, так оно и было, ведь меня ждали на Холме еще в полдень, а теперь уже смеркалось. Так я с ними и дошла до фабрики, пережила всю эту стрельбу, все искала Ярека, а когда все начали разбегаться, вернулась домой. И там я нашла отца в луже крови, с простреленной грудью. Сначала я подумала, что он сделал это из-за меня. Он говорил, что застрелится, если я выйду за Ярека. Но тут я заметила, что дверцы шкафа распахнуты настежь, все ящики стола выдвинуты, в лавке все перевернуто вверх дном. Убийца чего-то искал. Но не взял ничего. Ну, я сначала прибралась немного, потом побежала за доктором. С той минуты никак не решу, надо ли все рассказывать. Посоветуйте мне, пан учитель, — губы у нее дрожали от волнения.

— Разумеется, не следует ничего скрывать! Не понимаю, почему вы колеблетесь. Чего ради?

— Забыла сказать: одна вещь все-таки пропала — отцовский пистолет. И еще я нашла… Прядь светлых волос, которую отец, видимо, вырвал у убийцы… — Она развязала маленький узелок. В нем блеснули золотисто-русые волосы.

— Да ведь это же улика! Она может навести на след убийцы! Вы обязательно должны сообщить полицейским… — Красл с ненужной резкостью выхватил у нее узелок. — Вот теперь многое выяснится…

— Да, — всхлипнула Альбинка. — То-то, что выяснится! Ярек-то как раз блондин…

Красл так и сел. С минуту было тихо. На фабрике колокол прозвонил обед. Так вот почему девушка потеряла интерес к людям, к своей внешности, лежала полумертвая в постели. Она не могла выдать любимого, не хотела из-за отца отправить на виселицу жениха.

— А почему же вы теперь решились?

— Я думала, что отец плохой человек. И тут приезжаете вы, из самой Праги, от таких известных людей, и хотите поставить ему памятник. Уж, видно, не зря! А у нас в поселке все говорят, что отец не пошел со всеми из трусости, не понимают, что это из-за меня. А я все молчала, боялась. И Ирку мне жалко. Ведь это он тоже из-за меня… Не знаю, что делать! Лучше бы умереть, — и она разрыдалась, громко, по-детски.

— Подождите-ка, барышня, — Красл пытался ее успокоить. — Вы ошибаетесь. Я думаю, что Голан тут ни при чем…

— Как это? — Девушка сразу перестала плакать.

— Случайно я узнал, что он ждал вестей из Либерца и все время находился в районе Большого Холма, в поселке же его вообще не было.

— И меня он ждал…

— Где он находился, подтвердили многие свидетели в Млада Болеславе, когда его судили за руководство стачкой. Его нельзя обвинять за то, что случилось где-нибудь, кроме его поста под Большим Холмом.

— Там просто деревянная избушка, сруб… — впервые улыбнулась Альбинка.

— А хоть бы дворец или землянка, нам важно, что во время преступления он находился там. И потом, зачем пану Голану переворачивать мебель и рыться в ящиках? Если бы ему понадобилось что-то, он бы прямо у вас и спросил! У вас же не было, наверное, от него секретов.

— Никогда!

— Вот видите!..

Однако у Альбины снова испортилось настроение.

— Но кто же тогда убил папу? Кто же был у нас во время стачки?

— Вот это и надо выяснить, мой ангел.

— Но ведь вы уезжаете!

— Ради вас я задержусь еще на пару дней, — сказал Красл и стал рассматривать узелок с прядью волос. — Можете оставить эту находку у меня…

Красл вывел девушку из комнаты. Он решил заказать ей внизу кофе. На последней ступеньке она пошатнулась.

— Я так боюсь, — прошептала она в отчаянии, — так боюсь…

И упала в обморок. Он едва успел подхватить ее и внести в зал, где бушевало свадебное веселье. Музыка мигам смолкла.

— Что такое? В чем дело? — нахмурился трактирщик. — Мы тут не признаем ваших городских замашек. Нечего водить к себе в комнату девок! У нас приличное заведение, а не бардак, вашество…

Красл оправдывался: разве он не узнал Альбину? Невеста разревелась: ведь это не к добру — обморок на свадьбе. Испуганный супруг, лет на двадцать постарше, старался успокоить ее.

— Уходите отсюда! Сейчас же заберите эту женщину! — набросился на Красла дружка и схватил Альбину за плечи. Красл едва успел подхватить ее, и они оказались за дверью. Яркие ленты на шляпе дружки запутались в длинных волосах все еще не пришедшей в сознание Альбинки. Куда же теперь?.. Ничего не оставалось, как отнести ее в школу.

Учитель не проявил никакого энтузиазма. Молча показал на маленькую комнатушку, похожую на келью. Дружка торопливо стал прощаться. Достав из кармана, поставил на стол плоскую бутылку с водкой.

— Лучшее лекарство, — пробормотал он, — сами увидите!

Водки было чуть выше донышка. Но и это показалось ему чересчур щедрым даром. Он открыл бутылку, отхлебнул как следует и великодушно протянул остатки Краслу.

Но Альбина и после глотка водки едва приоткрыла глаза. Нечего было и думать, что она сможет идти. Дом она оставила незапертым, так как решилась пойти к Краслу внезапно. Красл позвал учителя, дал ему три золотых, велев вызвать доктора, а сам направился к домику Павлаты — ключи он взял у Альбины.

IV. Яд

1

Войти незаметно не удалось. Ужасно скрипели ворота, и бабка все так же торчала в окне. Он поздоровался с ней, закрыл ворота и решил осмотреть дом. Все было ординарно, подвала нет, маленький чердак пуст. В сенях мирно возились куры, ничто не наводило на мысль о преступлении.

Внимание Красла привлек стол у окна, в ящике которого Павлата хранил свой пистолет. Красл аккуратно выдвинул ящик. Внутри не оказалось ничего особенного: несколько сломанных карандашей, записи о расходах, ржавое перо и календарь за прошлый год. Оставив ящик открытым, доморощенный детектив зажег керосиновую лампу, которая стояла на подоконнике, и направился в лавку. Пройдя через стеклянную дверь, он шарахнулся от висевших над прилавком весов, о которые чуть не ударился головой. Тень Красла таинственно передвигалась по сложенным штабелями товарам. Впрочем, больше было пустой тары, среди которой терялись головка сахару и большая полупустая банка с огурцами. Обыскивая углы, он вдруг услышал у окна какой-то шорох. Он вздрогнул. Подавляя страх, подошел ближе, прибавив огня в лампе, разглядел гнездо мышей. Краслу стало смешно, он облегченно вздохнул и осторожно вернулся в комнату. Переволновавшись с мышами, он теперь ничуть не удивился, заметив у окна Ганку.

— Добрый вечер, — спокойно произнес Красл, на этот раз изрядно всполошив бывшего друга.

— Ты что здесь делаешь? Где Альбинка?

— У доктора.

— Зачем?

— А это тебя надо спросить, ты ведь каждый день ей еду приносишь. Неужели не заметил, что она совсем больная? Ей давно уже пора побывать у врача… — Красл аккуратно повесил лампу на крюк в стене и подсел к Ганке.

— Сегодня что-то вкусное, — он с любопытством приподнял крышку горшка, который принес Ганка. Аппетитно запахло курицей. — А ты неплохо готовишь… — пошутил Красл.

— Не для тебя! — Ганка хотел вырвать горшок.

— Подожди, скоро приведут Альбину, вот обрадуется ужину. — Учитель поставил горшок в угол. Настроение у него улучшилось. Только сейчас, при свете лампы, он заметил, что волосы у Ганки уже поседели и серебристым венцом окружают лысину. Они были такие светлые, что, если вырвать прядь, можно подумать, что волосы принадлежат блондину. Красла так позабавило это открытие, что он забыл испугаться. А ведь человек со светлыми волосами — убийца Павлаты, имеет пистолет и может носить его при себе.

— Не слишком ли много ты себе позволяешь? — накинулся на него Ганка, явно выведенный из себя. — По какому праву явился сюда? Мнишь себя опекуном Альбинки?

— Имею такое же право, как и ты.

— Ошибаешься! Мне эту девчонку поручил сам Ярек, когда был на свободе. Не советую тебе ссориться со мной. Смотри, будут неприятности, камрад!

— Это ты мне уже говорил. Не понимаю, что тебе не нравится. Я ни с кем не хочу ссориться. Через пару дней поеду домой. Хочу немного позаботиться об Альбинке, вот и все.

— Вправду?

— Честное слово. Ну чего вы все меня боитесь?

Ганка глубоко вздохнул. Снова стал воплощенным дружелюбием.

— Здесь у нас можно получить чахотку.

— Вчера ты говорил о миллионах.

— Потому что тебя побаивался. Не знал, можно ли тебе доверять.

— Почему?

— Ты утверждаешь, что приехал ради Павлаты, Ходишь по деревне как слепой, беседуешь со всякими идиотами, а человека, который лучше всех знал Павлату, обходишь.

— Кто же может знать его лучше родной дочери?

— Его любовница! — Ганка радовался, словно выиграл в карты. — Ты даже не знаешь, что у него в Либерце была любовница? По фамилии Бреттшнайдер, она вдова фактора[5]. До сих пор еще скупает у ткачей работу на дому. Кто побойчее, многие этим подрабатывают. Когда-то и Риссиг так начинал. И Павлата вместе с ней наживался на чужой нужде. Странно, что тебе никто не сказал об этом.

— Я думал, что у Павлаты была из близких только дочь. — Краслу стало стыдно. Он-то уж мнил себя знаменитым детективом, был уверен, что раскрыл все дело, и остается лишь выяснить, где живет Ганка, чтобы сообщить полиции имя убийцы Павлаты вместе с его адресом. И вдруг новые осложнения, действующие лица, новые мотивы.

— И ни с какими бабами не поговорил? Ну, сразу видно, что не знал Павлату. Он ни одной юбки не пропускал, здоровый был бугай! — Ганка еще долго распространялся бы на эту тему, но у Красла не хватило терпения.

— Ты знаешь адрес этой Бреттшнайдер?

Конечно, Ганка знал, даже наизусть. Он не удивился, когда Красл поднялся. Вместе они вышли из дома, Ганка показал, через какое окно он проникает в дом. Под слуховым окном стояла клетка для кроликов, без помощи Альбинки он бы не смог сюда добраться. Ясно было, что после убийства, в котором его подозревал Красл, вряд ли он мог бежать этим головоломным путем. Ведь клетка прежде стояла на другом месте, а слуховое окно, вероятно, было заперто, раз Павлата закрывал весь дом.

Красл запер ворота с чувством глубокого разочарования. Снова ехать в Либерец и расспрашивать вдову ему не хотелось. Потихоньку он вернулся к школе.

2

У школы стояла карета доктора. Красл поспешил внутрь. Альбина спала. Зато в классе было оживленно. Старый доктор сидел за кафедрой, нога за ногу, ворот расстегнут, гордый, словно выиграл битву.

— Отравление фосфором! Дело ясное! — победоносно объявил он.

— Но каким образом? Нужны доказательства! — В комнате были два жандарма, которых Красл видел на мосту у фабричных ворот. Местный учитель записывал, рука у него тряслась. Остальные тоже выглядели взбудораженными.

— Может, ей в еду стругали фосфор со спичек, откуда ж мне знать, — доктор принялся упаковывать инструменты в саквояж. — Девушке нужен уход, я сообщу обо всем пану барону, может быть, он распорядится положить ее в больницу за свой счет.

— Простите, ваше благородие, — вежливо остановил его один из жандармов, вытирая пот со лба. — Ведь мы обязаны составить протокол. Вы думаете, это произошло случайно?

— Хотел бы я видеть того, кто случайно проглотит кусок фосфора! Или посыплет фосфором кашу. Чтоб светлее есть было? Станет он губить печень! Бедняжке Альбине немного до конца не хватило. Длительное хроническое отравление, понимаете? Кто-то намеренно травил ее малыми дозами.

— Но кто же?! — горестно взмолился второй жандарм.

— А это уж ваше дело, — сказал доктор, торопясь уйти. — Оставьте ее пока в постели, пусть не встает и не двигается. Надо позаботиться о сиротке.

— Ведь она целыми днями была одна. Никто не ходил к ней… — первый жандарм пытался построить какое-то логическое заключение. Ему приходилось тяжко.

— Вы знаете некоего Ганку? — спросил Красл. Только теперь на него обратили внимание. Конечно, они знали Ганку. Это известный анархист, успел поработать на всех фабриках в округе и нигде подолгу не задерживался. Известный картежник и пьяница, разыскивался как бунтовщик. Зачем пан про него спрашивает? Красл рассказал им все, что знал: о ночных визитах Ганки в домик Павлаты, его странных речах. Несмотря на распоряжение доктора, разбудили Альбину. Сначала она отпиралась.

— Почему он носил вам пищу? — спросил Красл. — Почему вы сами не готовили?

— Я ничего не хотела есть после того, как папа умер. И тут однажды ночью пришел пан Ганка и сказал, что теперь будет ухаживать за мной, что я должна есть, и стал каждую ночь приносить всякие вкусные вещи. Но у меня все равно не было аппетита.

— Еще бы! — Доктор погладил ее по голове. — Очень уж острая была приправа!

Вспомнив, что горшок с вареной курицей остался в доме Павлаты, Красл отправился туда в сопровождении жандармов.

Но курицы уже не было. А так как Красл, уходя, запер слуховое окно, которым Ганка пользовался прежде, тому пришлось вскрыть окно, ведущее прямо в комнату. Рамы хлопали от ветра. Унеся свой дар, Ганка разоблачил себя больше, чем прямым признанием, во всяком случае, избавил полицию от сложных химических анализов.

— Ганка, значит, убийца! — дошло наконец и до грузного жандарма, когда Красл передавал ему ключи от дома Павлаты. — Надо немедленно получить ордер на арест.

— Зачем же он хотел ее отравить? — поинтересовался Красл. — Ведь она была невестой его приятеля!

— Может, как раз поэтому. У здешних людей не поймешь. Тут такие собрались подонки!

Другой жандарм, выглядевший отнюдь не умней своего товарища, важно произнес:

— Завтра придите в участок, надо составить протокол. Вы нам очень помогли, благодарим…

Красл нахмурился.

— Послезавтра я должен ехать, да я и не знаю больше ничего!..

Почувствовав, однако, что возражать бесполезно, он простился и отправился на постоялый двор. Ему уже вовсе не хотелось заниматься этим делом. Преступник обнаружен, осталось только выяснить мотив. Может, при этом раскроется и его прежнее преступление — убийство Павлаты. Красл был убежден, что это дело рук Ганки. Но что побудило Ганку? Вспомнились их детские игры. Ганка раз нашел подшибленного дрозда. Всю зиму грел его у печки, а потом долго плакал, когда его пациент все-таки умер. Такой был чувствительный мальчик!.. И вот через три десятка лет стреляет в людей, подмешивает в пищу яд, пьянствует, ворует. Что его так изменило? Как бедно здесь живут! Там, в долинах и в патриотичной Праге, об этом не имеют и представления. Ведь нищета, скажем, смиховских рабочих — это богатство по сравнению с существованием того же Ганки, скрывающегося в какой-то лесной дыре, как зверь. Красл упрекал себя за то, что выдал бывшего друга. Как последний доносчик! Но потом он вспомнил, до чего довели Альбинку. Ведь до отравления она была, похоже, просто красоткой. Однако ей следовало самой открыться жандармам. Почему она запиралась? Боялась, наверное, тех, кто совсем недавно стрелял в ее соседей. Понимая ее, Красл злился на себя. Лучше было сообщить о Ганке старосте.

3

А тот как раз уже поджидал его с фуражкой в руке. Из почтения даже не сел. Все извинялся и оправдывался, словно перед начальством.

— Я с самого начала понял, вашество, что вы из полиции, только ваши родители меня попутали. Не думал, что мой земляк может так далеко пойти — в сыщики!

— Да ведь я же учитель…

— Да, да, как же, само собой, — понимающе улыбнулся староста. — Я хотел только сказать, что не одобряю это дело с отравлением. Мы все имели зуб на Павлату, но девчонка-то чем виновата? Не пойму, зачем это было Ганке. В поселке все осуждают его, бессовестного отравителя… — Он продолжал бы и дальше изливать свои чувства, но у Красла лопнуло терпение. Он пошел за ключом от комнаты. Трактирщик уже спешил навстречу, низко кланяясь.

— Мы перевели вас, ваша милость, — сказал он, — приготовили для вас нашу лучшую комнату… — Он торопливо вел учителя по лестнице, на ходу несвязно оправдываясь: — Кабы я знал, что вы такой важный господин, никогда бы не осмелился с вами дерзко говорить, уж поверьте. Понимаю, кому уважение положено! Кто бы мог подумать, что это не случайная смерть? Столько народу в тот день погибло, что на Павлату и внимания не обратили. А вы сразу все поняли. Ценят же, наверное, вас в полиции, разрази меня бог! — Болтая, он открыл ключом двери номера на первом этаже. Это была просторная комната с окнами во двор и в сад, с огромной двуспальной постелью, взбитой под потолок, с украшениями и статуэтками на камине. На столе стояла бутылка водки, уже откупоренная. Трактирщик мигом наполнил рюмки. — Значит, за ваше драгоценное здоровьице! Чтобы вы нашли еще много других отравителей и убийц!

Красл отказался, однако, от выпивки. Он устал и хотел спать.

— Что вы, как можно! Ведь вы должны идти к Риссигу, давеча присылали горничную. Велено вас, как придете, тотчас отправить в замок. Альбину уже отвезли туда в баронской карете. За лекарствами в Либерец послали. Они дело знают. Теплая вода в умывальнике, а если надо чего погладить…

Трактирщик был сама любезность. Но Красл без лишних слов выпроводил его. Ладно, он пойдет к Риссигу, ничего не поделаешь. Красл тяжело вздохнул и, не снимая ботинок, одетый, повалился на постель. Надо было хоть чуточку отдохнуть. Мысли в голове путались. Значит, теперь он должен помогать врагам, немецким фабрикантам, против своего друга детства. Но что поделаешь? Убийца есть убийца, яд остается ядом. Немного придя в себя, Красл с трудом поднялся и налил воды в кувшин. Вдруг он заметил возле кровати свернутую бумажку. Ее явно забросили в окно, обернув ею камень, окно было открыто. Большими печатными буквами написано: «Убирайся домой, а то мы тебя отделаем». Красл вздрогнул и снова оглянулся на окно. Двор был пуст, из кухни слышалось пение девушек. В саду тоже никого! Прямо под окном рос высокий орех. Если на него влезть, можно увидеть постель Красла. Забыв про умывание, учитель помчался по лестнице вниз, в пивную, прыгая через две ступеньки.

— Немедленно переселите меня в прежний номер! — крикнул он и тут же подумал, что уже разыгрывает роль полицейского начальника — орет, приказывает.

— Конечно, сей момент, — забормотал трактирщик, кланяясь. Двое рабочих, сидевших в углу, недовольно обернулись. Все в зале примолкли, как бы выражая учителю свое неодобрение.

— Утром я уезжаю! — провозгласил он еще громче. — А с полицией я ничего общего не имею! — подчеркнул он, обращаясь к столу, где сидели рабочие. — Понимаете, ничего! Вы меня с кем-то путаете!..

Но никто не прореагировал на его речь. Красл выбежал из трактира как был, голодный и неумытый. Может, дадут поесть у Риссига? Вот уже он с надеждой думает о фабрикантах и со страхом — о собственных земляках!..

Почти бегом одолев темные улицы, он лишь у дверей замка перевел дух. Все окна были ярко освещены, слышались звуки флейты. Мелодия Моцарта, его любимого композитора. Он стоял благоговейно, на минуту забыв обо всем, тихонько насвистывая мелодию. В это время мимо пролетел камень. Он обернулся во тьму. Что-то ударило его в плечо. В поселке послышался свист. Поблизости от замка ему ответили. Потом раздался выстрел. В замке сразу перестали играть. Красл присягнул бы, что пуля просвистела совсем рядом. Однако он не шелохнулся — отличная мишень на фоне освещенных окон. Таким, окаменевшим на месте, его застали охранники и уланы Риссига, выбежавшие из замка. Он стоял недвижно, из глаз текли слезы, как у обиженного ребенка.

V. Враг народа

1

— Вот теперь вы сами убедились, — молодой Риссиг закурил сигару, сидя напротив Красла в удобном кресле у дверей салона, в котором музыканты продолжали играть Моцарта. — Так же они относятся к нам. Ни с того ни с сего ненависть, камни и вот, наконец, убийства!

Георг Риссиг был высокий красивый мужчина, плечистый, с черной гривой густых волос. Он держался любезно и учтиво, лишь иногда сквозь эту маску прорывалась злость или озабоченность.

— Бандиты! Откуда они только берутся в наших краях, не понимаю! — Фабриканту не сиделось на месте, он встал, поправил сюртук из превосходного английского сукна и продолжал, словно оправдываясь перед самим собой: — В детстве я вместе с детьми тогдашних рабочих ходил играть на отцовскую фабрику. Я знал всех рабочих по именам, в воскресенье они молились в костеле, сидя на наших скамьях, на святках всегда получали подарки. Те люди не стали бы убивать. Они были кроткие, как голуби, благодарные за то, что не должны голодать в своих горных деревнях. Вы видели, как там живут? В каждой избе полно детей, а поля скудные, полоски, похожие на лапшу, и так из поколения в поколение. Пили кофе из жженого сахара, козье молоко только на продажу. Вот что такое настоящая нищета. Всем, кто у меня на фабрике жалуется, я говорю: а зачем вы здесь? Почему не возвращаетесь домой? Не хотите? Значит, у меня получше? Понаехало сюда к нам голодающих со всей страны. Среди них и те, которые нарушают закон, бродяги, преступники, поднимающие руку на своих ближних. Не понимаю, откуда они берутся в таком количестве? Теперь я на улицу даже опасаюсь выходить… Вы сами видели, что они делают, ваш долг рассказать об этом в Праге. Я знаю, что вас послал доктор Х. Вот вы ему растолкуйте, кого он защищает в своем журнале — убийц и бунтовщиков! С прежними рабочими старый Риссиг всегда мог договориться. Мы жили как одна семья. Но с этим сбродом, который стекается сюда бог знает откуда, нужна твердая рука. Иначе они нас перестреляют!

Красл не мог вставить ни слова. Он и держался на ногах лишь благодаря французскому коньяку, которым подкрепился в гостиной. Со страхом думал он о том, как пойдет из замка в гостиницу один, в кромешной тьме. Теперь он понимал, каково было Риссигу, когда под окнами замка собралась тысячная толпа.

— Но почему вы всех берете на свою фабрику? Разве нельзя выбрать?

— Ну что вы! На нынешнем производстве не нужна особая квалификация, главное — быстрота и дешевизна. Вы не знаете коммерческого мира. Я два года провел в Англии, там разорившиеся фабриканты буквально под мостом ночуют. Не дай бог так кончить! В коммерции царствует закон конкуренции. Я не могу делать, что мне хочется. Некоторые думают, почему бы Риссигу не повысить расценки, а не понимают, что от этого вздорожает продукция. А дорогую никто не купит, вот и будем все сидеть без хлеба. И я, и они! Если у англичан материя будет дешевле, у австрияков тоже, моей фабрике каюк! Развалится, как замок моих соседей Эренбергов. Если я хочу добиться успеха, я должен продавать дешевле других. И никаких сантиментов! Рабочие могли бы это понять. Могли бы иметь хоть чуточку национальной гордости! Ведь мы с отцом построили здесь самые крупные в стране текстильные предприятия. В этом и их заслуга! Есть чем гордиться, не правда ли?

Красл ощущал приятную теплоту коньяка. Он налил еще.

— Ваш отец не сразу стал фабрикантом?

— Мой отец начинал лавочником. — Риссиг высоко поднял голову. — И я этого не стыжусь! Тридцать лет назад он торговал ситцем на ярмарках. А сегодня… Сегодня я могу покрыть золотом весь его тогдашний ларек!

— Вы говорили, что приходится экономить, однако…

— Покрыть золотом десять ларьков мне станет дешевле, чем прибавить рабочим тридцать крейцеров в день. Таков закон коммерции! Вам и вашему другу доктору следует немного получиться, прежде чем настраивать рабочих против хозяев. Вот вы посмотрели на нашу жизнь собственными глазами — кого мы здесь так уж эксплуатируем?.. Кстати, вы уже видели Альбинку?

2

Ее поместили в прекрасной комнате для гостей с видом на парк. Роскошная мебель, на стенах английские гравюры. Каждый день ее будет навещать врач, на кухне специальный повар стряпает особо питательные кушанья строго по указаниям врача. Старая госпожа Риссиг, хрупкая дама лет шестидесяти, сидела у изголовья больной и читала вслух.

— Почему ты не с гостями? — удивился Георг Риссиг. Красл чувствовал, что барон едва сдерживает раздражение. — Ради тебя там исполняют Моцарта….

— Я не могу слушать музыку в обществе твоих друзей, Георг, — сказала пани Риссиг задумчиво. Словно не расслышав реплики матери, Риссиг представил Красла. Альбинка встретила его улыбкой. Все здесь очень к ней внимательны. Пани Риссиг обещала устроить Альбину в пансион в Броде. Она станет барышней…

— Мы здесь всем помогаем… — скромно сказала пани Риссиг.

— Но главным образом нашим друзьям и их детям. Ведь Павлата тоже был своего рода маленьким Риссигом, — усмехнулся Георг. — На чешский лад! Он бы далеко пошел, имел уже приличный доход.

Казалось, что теперь-то уж Красл может уехать со спокойной совестью. Альбина пристроена, убийца раскрыт. Деньги на памятник можно передать учителю, а в Праге обо всем доложить доктору Х.

— Ганку мы поймаем, — словно угадывая мысли Красла, произнес фабрикант. — Будьте спокойны, не оставим отравителя на свободе. Я уже потолковал с полицейским комиссаром. Завтра он доложит о результатах. А в Праге вы расскажите о наших трудностях. Надо не только сваговские выстрелы услышать, надо узнать, что их вызвало! Поверьте, такие ситуации скоро начнут возникать по всей стране, если правительство не наведет порядок своими средствами.

Пани Риссиг пригласила Красла послушать концерт. Но Георг советовал поспешить к пражскому поезду. Предложил собственную карету, чтобы поскорее добраться до Железного Брода.

— После сегодняшнего случая я бы на вашем месте ни за что не остался в поселке! Улана я вам выделить не могу, оружия у вас нет. Так что попрощайтесь с Альбиной — и в путь. Можете навестить ее, когда она будет в пансионе. Торжественно обещаю, что мы позаботимся об этой девочке.

Так Красл и не повидал гостей Риссига.

— Вы добрый человек, учитель, — растроганно прощалась с ним пани Риссиг. — Бог воздаст вам! Возьмите-ка на дорогу… — и вручила ему какую-то немецкую книжку. Стихи, наверное, Красл машинально сунул ее на сиденье в карете. Немецкой литературой он не интересовался.

— К трактиру! — крикнул он кучеру, помахал Риссигу, который лично — какая честь! — вышел проводить его до ворот.

3

Но далеко они не уехали. Завернув к поселку, карета, наткнувшись на что-то, перекосилась на одну сторону и остановилась: правое колесо отскочило. Кони перепугались. Кучер, спрыгнув с облучка, взял их под уздцы. Красл осторожно выбрался из кареты. Соскочившее колесо укатилось далеко вниз, к фабричному пруду. Хотя авария наделала достаточно шума, окна соседних домов остались закрытыми, никто не появился в дверях. Учитель расстроился. Кучер его провожать не пойдет, он отправится в замок за подмогой. Поднимать крик, звать на помощь — стыдно.

— Я пойду на конюшню, — сказал кучер, отпрягши коней. — Вы здесь будете ждать?

— Нет, я пойду в трактир…

Предстояло пройти самый худший участок пути. Красл ждал, что вот-вот снова полетят камни, раздастся свист злоумышленников. Он не обратил внимания на старого рабочего, уже сгорбленного, шедшего навстречу прямо по середине дороги.

— Добрый вечер, пан учитель…

Красл вздрогнул.

— Вы меня знаете?

— Ярек мне говорил о вас.

— Какой Ярек?

— Ярек Голан.

— Не знаю такого — Краслу почудилось недоброе. Он испуганно огляделся вокруг и увидел, что из тени выступил еще один рабочий, помоложе и повыше, одетый в заплатанную куртку, в кепке. Он походил на сотни других рабочих, выделяясь лишь чубом ярко-золотистого цвета. Понятно, почему напугалась Альбина, найдя возле мертвого отца пучок русых волос.

— Я Голан, — сказал он.

— Как вы выбрались из тюрьмы?

— А он убежал два месяца назад, — засмеялся рабочий постарше. — Никто с Яркой не совладает!

— Нам надо поговорить с вами, пан учитель.

— Зачем? Я тороплюсь. Еще опоздаю на поезд! И так я уже задержался здесь… — Голан-то совсем мальчишка, вчерашний школьник. На таких Красл умел прикрикнуть. — Не смейте меня задерживать!

— Пожалуйста, пан учитель… — Никто не побежал за Краслом, не подставил подножку, не нагнулся за камнем. Пройдя несколько шагов, он остановился.

— Сначала чуть не убили, теперь говорить хотите!

— Это не мы, пан учитель, — неторопливо подошел к нему Ярек. — Мы не носим оружия, иначе нам виселица обеспечена.

— Кто же тогда стрелял?

— Вот это мы и хотим выяснить, пан учитель.

— Но я-то при чем?

— Вы выяснили много интересного. Помогли нам.

— Вам? Мало вам было расстрела, хотите еще убивать и травить?

— Это не мы, пан учитель, — упрямо повторил Голан. — Ганка нам враг!

— Первый раз слышу!

— Так ведь сам он помалкивает, мало кто знает, что он выступал главным свидетелем обвинения на суде в Болеславе. Дал ложную присягу. Он ведь агент Риссига!

— Ганка — агент Риссига? Не может быть! — Ошеломленный новостью, Красл покорно пошел к ближайшему дому, на чердаке которого прятался Голан. Здесь их поджидал еще один молодой рабочий. Это был Шойе, скрывавшийся уже около шести недель. Он свободно говорил по-чешски.

— Ну и смелый же вы! — отдал ему должное учитель. Они зажгли свечу, прикрыв ее бумажным фунтиком, уселись в полутьме на какие-то старые ящики. Краслу вспомнилось кресло у Риссига — в нем было помягче. Зато здесь спокойнее.

4

— Мы собрались тут из-за Ганки. Нет сил терпеть среди нас это дерьмо! Риссиг давно уже ему платит! У него везде свои люди: и на почте, и в полиции, но мы думали, что знаем всех хозяйских фискалов. Когда в Болеславе Ганка выступил против нас, мы прямо остолбенели. Вот когда поняли, почему он так агитировал за восстание, хотел всем ружья раздать, провокатор…

— Он говорил, что скрывается в лесу, полиция, мол, его разыскивает, — вспомнил Красл.

— Врал он, хотел втереться к вам в доверие.

— Не полиция, а мы его искали уже которую неделю…

— И знаете, где он «скрывается»? — усмехнулся Шойе.. — В Либерце, в квартале, где находятся самые роскошные виллы. Носит белый воротничок и служит фактором в одном из магазинов Риссига.

— Многими служащими Риссига могла бы поинтересоваться полиция. Могли бы, к примеру, заняться директором здешней фабрики. Когда он служил почтмейстером, он по просьбе Риссига выкрал служебную секретную бандероль с материалами, разоблачающими махинации фабричного начальства. С почты его выгнали. А Риссиг назначил его директором фабрики и выиграл процесс, ведь доказательства были у него! И Ганка, и директор спокойно ходят на службу. А мы ничего не можем сделать…

— Но на этот раз Ганка не улизнет! Ведь мы доказали, что он убийца. Но насчет Риссига вы ошибаетесь, ребята. Какая выгода ему убивать Павлату и травить его дочь…

— Это мы узнаем, если вы нам поможете, пан учитель.

— Это мне нравится! При чем здесь я?

— Хотя бы ради Альбины. Ведь если раньше Риссиг хотел отделаться от нее исподтишка, теперь она попала прямо в волчье логово! Вы должны спасти ее, пан учитель… — голос Голана дрогнул.

— Ах вот как, теперь я должен вам помочь? Отлично! Где же вы были раньше? Вам ни разу не пришла в голову мысль навестить бедную девочку хотя бы ночью? Она умирает от страха за своего Ярека, а он даже записку ей не напишет!

Голан тяжело вздохнул, вскочил, стукнувшись лбом об балку.

— Я же не знал, что с ней, было на самом деле, поймите! На Большой Холм она не явилась, все говорят — струсила. Ни с кем ни слова, я думал, значит, совесть нечиста…

— Потому и не пришел к ней, пускай сама разбирается? Странные у вас понятия о любви, молодой человек!

— Я не волен делать что хочу, пан учитель. Люди все замечают, и друзья, и недруги. Что бы обо мне подумали? Бегает за девушкой, которая предала стачку. Я вам так благодарен, что вы оправдали ее перед всеми! Теперь мы должны ее уберечь. А еще перед всеми властями разоблачить настоящего убийцу Павлаты, да и миллионера Риссига заодно! Раз гибель восьми рабочих им как с гуся вода, пусть ответят хотя бы за одного лавочника! Заранее обдуманное убийство, на этот раз им не выкрутиться…

— Но зачем Ганке было убивать его? И вы думаете, с ведома Риссига? Недавно я с ним разговаривал, — учитель потер слипавшиеся веки. — Это образованный человек, не может быть, чтобы он одобрял убийство.

— Вот во всем этом и надо разобраться!

— Но мне послезавтра надо быть в Праге.

— Это и Риссигу на руку.

— Как это, не понимаю?

— Зачем, вы думаете, он нанимал людей, чтобы вам писали анонимки, бросали камни, стреляли в воздух?

— А чего ради он предложил вам собственную карету? Он ничего задаром не делает! Хочет поскорее от вас избавиться да без помех расправиться с Альбинкой. Вы для него — свидетель, который становится не в меру любопытным…

— Но ведь четверть кончается. Кто за меня отметки выведет? — возражая, Красл чувствовал, что никуда он пока не уедет, не сможет!

— Значит, карета сломалась не случайно? — спохватился он вдруг.

Голан только усмехнулся:

— У нас есть свои люди на конюшне… — Теперь он уже не казался таким юным и неопытным.

VI. Почему был убит Павлата

1

Ганка жил в вилле, которую снимал у пана Иоганна Унтермюллера, отставного банковского служащего конторы Риссигов (у них был еще банк в Вене, который возглавлял брат Георга).

Учитель сидел в парке на скамейке уже с шести часов. Никто не обращал на него внимания. Прилично одет, значит, не относится к бедолагам, что пытаются здесь спать. Таких сторожа гнали беспощадно. Красл же был похож на мелкого чиновника еще и потому, что неутомимо что-то писал в тетрадке. Этим утром в либерецком парке он начал свои записки о деле Павлаты, которые позднее наделали столько шуму.

Он бы не узнал Ганку, если бы не тихий свист Шойе, который подметал на углу мостовую. Ганка шествовал как важный барин, в черном костюме, какого у Красла отродясь не было, в черной шляпе, в лайковых перчатках, щегольски помахивая тросточкой. Растерянный учитель не сразу поверил, что перед ним действительно бывший друг детства. Да, платье меняет человека, и, пожалуй, еще больше может изменить человека его собственное о себе мнение. Ганка не налеплял фальшивых усов или бакенбард, не носил повязку на глазу и все же был неузнаваем, как после фундаментальной пластической операции. Исчезло выражение подавленности, появился уверенный взгляд, довольство сытого и обеспеченного человека, который ничего не боится. Венчик седых волос приглажен бриллиантином, этакий элегантный обладатель солидной ренты на утреннем променаде. Красл заговорил с Ганкой только на людной улице и когда перед ним возник Голан, так что стало ясно, что новоявленный рантье не убежит.

— Простите, что вам угодно? — Ганка изобразил высокомерное удивление. — Это какая-то ошибка! Моя фамилия не Ганка, — он говорил с легким немецким акцентом, как это было модно. — Меня зовут Шмидт. Показать документы?

— Спасибо, не надо! — На Ганку словно бы случайно налетел Голан. — Брось ломаться и помалкивай. Шойе стоит за тобой.

— Но позвольте, господа…

— Конечно, позволим, — подтвердил сзади Шойе и с улыбкой обнял Ганку как старого знакомого. Прохожие не оборачиваясь шли мимо, такие встречи не интересуют людей, особенно когда они торопятся на работу.

— Наверное, тебе будет неприятно, если вдруг появится полицейский.

— Тебе тоже! — рявкнул Ганка, уже не притворяясь.

— Так давайте зайдем в ресторан, — предложил Красл, порядком струхнувший, хотя из всех четверых лишь его не разыскивала полиция.

Ганка с деланным равнодушием пожал плечами, в последний раз огляделся, как бы разыскивая кого-то, потом подчинился. В ресторане он заказал сытный завтрак: какао, яичницу, масло и джем. Остальные удовольствовались чаем. Они сидели в углу, одни во всем зале. Видимо, вчера здесь был танцевальный вечер, уборщицы снимали какие-то бумажные украшения, пахло табаком.

— Хороших ты себе подыскал союзничков, Красл, — заговорил Ганка. — С ними далеко пойдешь! А ведь я тебя предупреждал не один раз.

— Ладно, Ганка, не кривляйся! — Голан положил на стол могучую правую руку, медленно сжал кулак. — Предлагаем тебе союз.

— В тюрьме, что ли? — насмешливо поинтересовался Ганка и намазал рогалик толстым слоем масла. — Думаешь, не попадешься? Тебя ведь все знают, небось из Либерца не выпустят!

— Это уж мое дело.

Чувствуя, что назревает ссора, Красл решил вмешаться. Ему хотелось проявить себя проницательным, опытным заговорщиком.

— Слушай, Ганка, вот ты уже не раз говорил о богатстве, которое можно ухватить. За деньги Риссига ты хотел отравить Альбинку. Не знаю, требовал ли ты денег у Павлаты. Во время стачки… впрочем, это уже неважно, на этот раз ты погорел…

— Ничего мне не будет!

— Думаешь, Риссиг будет защищать тебя ради твоих прекрасных глаз? Дудки! Мы тебя выследили, расскажем рабочим в Свагове. А Риссига ты знаешь — плевать он теперь на тебя хотел!

— Пан барон держит свое слово, — сказал Ганка, но все-таки отложил намазанный рогалик в сторону и впервые посмотрел Краслу в глаза. — Чего ты, собственно, хочешь?

— Я теперь имею влияние на Альбину, — начал Красл, продолжая изображать интригана. — Могу с ней делать что хочу. Только еще не решил что.

Ганка усмехнулся.

— Подожди смеяться, мы с тобой поделимся, если скажешь нам все.

— А что именно?

— Мы возьмем тебя в нашу компанию, — сказал решительно Голан. — От Риссига теперь крейцера не дождешься. А с нами можешь тысячи заработать…

Ганка несколько раз нервно сглотнул слюну, а когда заговорил, голос его звучал сипло и взволнованно:

— Это вы серьезно? После всего, что было в Болеславе?

— Когда есть деньги, не страшны ни тюрьма, ни власти… Сбежим в Силезию или даже в Америку! Поможешь нам — простим тебе все! И ты можешь исчезнуть вместе с нами.

— Мы знаем, что Риссиг к своим агентам относится не лучше, чем к рабочим, — добавил Шойе. Ганка, похоже, не заметил шпильку, он уже обдумывал новые возможности.

— Сведения я дам Краслу дорогой. Здесь опасно, каждую минуту могут помешать. По пути договоримся и о следующей встрече. — Он вопросительно взглянул на Голана. Тот, в свою очередь, пристально смотрел ему в глаза, раздумывая, замышляет ли Ганка новое предательство или на сей раз ему можно поверить. С минуту оба молчали. У Красла вспотели ладони, потом ему это торжественное состязание взглядов показалось смешным и неуместным.

— Можешь мне верить, — сказал Ганка, первым не выдержавший эту игру, похожую на детские гляделки. — Можете мне верить, — его голос дрогнул, словно он признал превосходство Голана. — Мне ведь тоже несладко было там, на суде, можете мне поверить. Я бы с удовольствием испортил Риссигу всю игру, но я ничего не мог сделать. Честное слово, ребята…

Краслу показалось, что теперь он говорит откровенно. Голан молчал с таким видом, как будто присутствовал на торжественном экзамене. Лишь под конец произнес:

— Ну а теперь можешь идти. Прощай!

Красл оказался с Ганкой на улице. Тот повел его на безлюдную площадь перед костелом, где и поведал ему тайну Павлаты.

2

— Кто убил его, я не знаю. Во всяком случае, не я. И поверь мне, я сначала не знал, что ношу Альбине отравленную еду. Чувствовал, что-то не так, но пришлось подчиниться. Понимаешь, им известно, что я был анархистом. Откажись я — пришлось бы сесть на несколько лет! У них есть документ, что я участвовал в покушении на наместника в Праге. Тогда мне было всего восемнадцать лет. Вот почему я побоялся спросить, почему это бульон для Альбинки имеет такой странный привкус. Из-за этой старой истории я вынужден предавать товарищей. Ведь за покушение можно и на виселицу угодить.

— Ты хотел рассказать о Павлате.

— Вот именно. — Ганка, оглянувшись, затащил Красла в костел. После заутрени в храме никого не было. Церковный сторож гасил на алтаре свечи. Ганка зашептал, как на исповеди.

— Павлата тоже работал на Риссига.

— Не может быть!

— Вместе с вдовой Бреттшнайдер он скупал по деревням всякие домашние изделия, а потом доносил Риссигу, что где слышал. Доносы фабрикант оплачивал получше, чем товары. Он прямо-таки полюбил Павлату. Нас, осведомителей, в замок никогда не пускали, и с бароном мы сами не говорили, только через директора. А Павлату приглашали, допускали на тайные совещания. И так было до июня прошлого года. А потом вдруг — нате вам! — выходит приказ следить за Павлатой! Такая вдруг перемена! Причем, имей в виду, на рабочих сходках Павлата выступал и деньги доктору Х. в Прагу посылал с ведома Риссига.

— А ты не ошибаешься?

— Ничуть! Хозяева считали, что «Ульи» доктора могут успокоить рабочих. А Павлате они могли спасти лавку. Когда в июне произошла эта петрушка с Павлатой, мне сразу пришло в голову — может, Павлата завладел какими-то важными для Риссига документами. Ведь Риссиг сам когда-то выкрал в Англии образцы сатиновой и тибетской ткани, которые потом начал вырабатывать сам и тем разорил своих конкурентов. Я и подумал, что Павлата украл у Риссига какие-нибудь образцы. Но после того расстрела в марте директор вызвал меня и повел речь совсем о другом. — Ганка заговорил еще тише. — Велел мне выпытать у Альбинки, куда ее отец спрятал Золотого Будду.

— Кого? — от неожиданности Красл почти вскрикнул. Сторож неодобрительно взглянул в их сторону.

— Золотого Будду, — беззвучно повторил Ганка, быстро перекрестился и вывел Красла из костела.

— Но что это? Что это может быть? — спросил Красл в полном недоумении.

— Я бы тоже хотел знать. Уж сколько раз спрашивал у Альбинки, сколько раз обшаривал и лавку, и комнату, когда она спала, нигде и помина нет ни о каком Будде из золота! Мне кажется, сам директор тоже точно не знает, что это такое — то ли золотая статуэтка, то ли что другое: золотой самородок, сберкнижка под таким девизом. Одно ясно — из-за этого Будды Риссиг потерял покой. Если бы лавочник спер у него статуэтку, он послал бы к нему полицейских, и дело с концом! Значит, Золотой Будда — образец новой ткани, девиз, в общем, что-то уж очень секретное, раз барон боится гласности. Вот и выходит, если бы не ты, Альбина мирно скончалась бы от тоски по отцу, а барон завладел бы лавкой и велел бы перепахать каждый метр, разобрать дом по кирпичику, пока не нашел бы чего ищет.

— Значит, ты решил, что я тоже приехал из-за Золотого Будды?

— Ну да! Могилы родителей, памятник только для отвода глаз. Ты и сам ни о чем не догадывался, но я-то знаю, что доктор что-то разнюхал. Иначе зачем посылать простого учителя в такую даль?.. Нынче на памятники деньги не больно-то тратят…

Красл сразу поверил Ганке. Все стало на место: телеграмма, странный прием у доктора Х., черная лестница, выдумка о больнице. И ведь врач, вдруг сообразил Красл с ужасом, написавший фальшивую справку о болезни, так же спокойно мог бы засвидетельствовать и его смерть.

— Но Альбина ничего не знала?

— Не знала или не захотела сказать. Теперь она в замке, может, вспомнит. А ты бы мог испортить им игру: скажи, что хочешь отвезти Альбинку к доктору Х., дескать, он сам решил о ней позаботиться. Увидишь, как они вскинутся! Альбину они из рук не выпустят!

— Заставим!

— Ладно, увидим. А я пока пойду к директору и скажу, что согласен вернуть Золотого Будду за вознаграждение — пятьдесят тысяч золотых.

— Пятьдесят тысяч?!

— Павлата, говорят, требовал сто. Думаешь, он наобум крал? Видно, разнюхал, за что барон денег не пожалеет.

— Но ведь у нас ничего нет!

— Будет! Альбина поможет нам, она тебе доверяет. Вот мы и зажмем Риссига!

Красл медленно шел к своим друзьям, обдумывая новые сведения. Он почти поверил Ганке, что тот не убивал Павлату. Это мог сделать другой агент Риссига и даже сам Риссиг. Правда, он брюнет, а Альбина нашла русые волосы, к тому же у него свой пистолет, и он не стал бы брать оружие Павлаты. Да и зачем ему идти на такой риск? Разве что если дело идет о чем-то уж очень важном, о котором никто и знать не должен…

Красл вспомнил, как вчера Риссиг прикрикнул на собственную мать. Теперь учителю верилось, что он защищает правое дело, хотя и связался с нарушителями закона. Да и велика ли вина — нарушать законы с голоду! Вот убийство Павлаты — действительно преступление, и чем дальше, тем все более таинственное.

VII. Еще одно убийство

1

На сей раз у Риссига Краслу уже не предлагали коньяк. Пришлось ждать в привратницкой. Никто даже сесть не предложил. Он слышал грохот фабричных машин, грубые окрики мастеров, видел, как прошел охранник с нагайкой в руке. Лишь через полчаса появился директор Пальме — тот почтовый грабитель, о котором рассказывал Ярек. Выглядел он, однако, довольно внушительно, как преступник более высокого ранга, походя более на капитана пиратской шхуны, чем на директора фабрики.

— Так, значит, вы не уехали, Красл! — рявкнул он голосом пропойцы.

— Никак нет, пан директор. Мне необходимо переговорить с паном бароном, — учитель чувствовал уверенность в себе.

— А вы знаете, что вас уже разыскивает полиция? — Директор выждал, но учитель не выказал признаков испуга. — Я сообщил, что вы исчезли. Уехали из замка, покинули карету при весьма странных обстоятельствах, а на постоялый двор не явились. Естественно, пан барон вчера обеспокоился…

— И совершенно напрасно. Как видите, я жив и здоров.

— Где же вы были? — заорал Пальме, придя в ярость, очевидно, из-за собственной неосведомленности. — Куда вы сбежали?!

— Это допрос? Я не обязан перед вами отчитываться!

— Бросьте игру, учитель, если бы вы хоть немного соображали, давно бы уехали в Прагу. Здесь опасно, вы видели, на что способны здешние люди. А мы не хотим из-за вашей глупости снова попасть в газеты. Мы хотим покоя! Работы, покоя и ничего другого! — Пальме ораторствовал, словно с трибуны.

— Для начала успокойтесь сами.

Директор обомлел от такой дерзости.

— Пан барон уехал. Но мы отправим вас к поезду на бричке. Ваши вещи в трактире уже запакованы.

— А я не собираюсь уезжать! Сейчас мне необходимо поговорить с Альбиной.

— Это совершенно исключено!

— Почему же?

— Доктор запретил. — Пальме заговорил вдруг, как заботливый отец или милосердный самаритянин. — Ей нужен абсолютный покой. Сейчас она спит перед обедом, никто не должен ей мешать!

— Но у меня важное дело!

— Это может убить ее.

— Вряд ли. Ничего съестного я ей не принес, в ядах я не разбираюсь!

Пальме, однако, и глазом не моргнул. Или притворяется, или действительно не знает об отравлении.

— Барышня сейчас спит. Она никого не принимает. Если вы отказываетесь от брички, не знаю, о чем еще разговаривать!

— А хотя бы о Золотом Будде… — брякнул Красл неожиданно для самого себя.

— О чем?.. — на сей раз Пальме растерялся и испуганно огляделся вокруг. Но два улана все так же недвижно стояли у ворот. Видимо, Красла никто больше не слышал. Директор заговорил неуверенно, осторожно подбирая слова: — Не понимаю, о чем вы говорите, но, если это важно, соблаговолите подождать пана барона. — И пригласил его в замок. Красл, как мальчишка, обогнал его и бросился по лестнице к дверям комнаты Альбины. Директор был толст и неповоротлив, он опомнился только когда Красл уже стоял в дверях.

— Добрый день! — громко поздоровался он. Альбинка не спала. И барон был вовсе не в Либерце.

2

Риссиг сидел у постели Альбины и показывал, где надо подписать какую-то бумагу. Рядом подобострастно склонился какой-то пожилой солидный господин официального вида. Услышав голос Красла, барон удивленно оглянулся, затем вскочил, протягивая руку.

— Здравствуйте! Какая приятная неожиданность! Вы пришли как раз вовремя. Это либерецкий нотариус, доктор Фухсман…

Далее выяснилось, что барон вовсе не говорил своему директору, что едет в Либерец. Просто он просил передать пану учителю, что тот всегда имеет в своем распоряжении экипаж и все, что понадобится.

— Мне кажется, вы стареете, любезнейший Пальме, — с мягким упреком обратился Риссиг к своему доверенному. — Так перепутать все мои указания! Но вы должны его извинить, — обернулся барон к учителю. — Это неудивительно, когда столько забот. Я вас более не задерживаю, дружище… — Пальме что-то пробормотал в свое оправдание, с ненавистью покосился на учителя, поклонился и исчез.

— Пан барон предлагает купить у меня лавку, — заговорила Альбина. — Мне бы хотелось сначала посоветоваться…

— Она такая неопытная, бедняжка! Кто же будет вести хозяйство, когда она уедет в Брод, в пансион? Я предлагаю ей цену, которую бы родной матери не дал. Триста золотых! Пусть уж. Ведь и доктор Фухсман советовал вам принять это предложение, барышня. Столько денег за старый дом вам никто не даст. Это я делаю только ради вас и из сочувствия вашему горю. Вы не можете ехать учиться без приличного гардероба, в старых обносках, ведь вы теперь барышня. Матушка повезет вас в. Либерец, к портному. Вот здесь подпишитесь… — он показал на листе. Учитель внимательно прочел документ. Это была купчая на дом.

— Но мне хотелось бы посоветоваться… — Альбина снова оглянулась на Красла.

— Вы же видите, что пан учитель тоже согласен, — поспешил Риссиг, даже не взглянув на Красла.

— Вовсе нет! Я не согласен!

— Was? — спросил Фухсман, не понимавший по-чешски и к тому же глуховатый. Риссиг торопливо перевел:

— Er stimmt nicht zu!

— Warum? Drei Hundert?[6]

— Триста золотых? — повторил барон.

Красл не мог вставить ни словечка. Он только все более накалялся гневом. Ганка прав: они хотят, купить лавку и разобрать по кирпичику, чтобы найти таинственного Будду. Ради этого они убили Павлату и пытались отравить эту девочку! Красл готов был кинуться на Риссига с кулаками или плюнуть ему в лицо. Увы, барон был весьма плечист.

— Не понимаю, почему вы не согласны., решительно не понимаю! Девушка больна и беспомощна, у нее ни копейки сбережений.

— У нее есть жених, — вдруг вспомнил Красл. — Она может его подождать.

— Вы говорите о Голане? Советуете ей выйти замуж за бунтовщика-преступника?

— Альбинка, ведь ты любишь его?

Девушка кивнула со слезами на глазах.

— Но пани Риссиг так добра ко мне…

— Кого ты любишь больше — Ярека или пани Риссиг?

Это было уже слишком. Барон тоже повысил голос.

— Хочешь учиться в Броде, выйти замуж за приличного человека в Праге, побывать в Вене или предпочитаешь продавать цикорий здешней голытьбе?

— Was? — снова и еще громче спросил Фухсман. — Was? Ich verstehe nicht[7].

Но на него уже никто не обращал внимания. Он стоял в углу с бумагами и печатью в руках, растерянный не меньше Альбины.

— Ты сама должна решить, Альбинка, — произнес учитель со всей возможной мягкостью. — Остаться дома и ждать любимого, жить среди своих или отправиться к чужим, где никто никогда не полюбит тебя?

— Такую красивую девушку? — возразил барон.

— …И до самой смерти тебя будет мучить совесть!

— Из-за какого-то уголовника? А где ты будешь покупать товар? Тебе никто не продаст и головку сахара, если твоим мужем будет преступник…

Похоже было, что барон перестарался. Альбина положила пергаментный лист на столик возле постели, осторожно пристроила рядом уже обмакнутую ручку и взглянула на учителя.

— Вы правы, — сказала она. — А Ярек не преступник!

Барон чертыхнулся, пнул кресло.

— Сумасшедшая девчонка! А вы… вы опасный человек, Красл. Не играйте со мной! Довольно! Sie Verräter, Sie…[8] — и он выскочил из комнаты, хлопнув дверью. Фухсман поправил воротничок, промямлил что-то и беззвучно исчез.

— Где твое платье, Альбинка? — Учитель торопливо открыл шкаф. — Тебе следует поскорее выбраться отсюда! Голан уже дома. Но никому ни слова… — Он быстро объяснил ей все. Вскоре они покинули комнату. Альбина уже вполне прилично ходила.

3

На лестнице они столкнулись с пани Риссиг, которая поднималась, перекинув через руку длинный розовый пеньюар.

— Посмотрите-ка, Альбинка, что я нашла для вас! Совсем как новый… — Видно было, что. девушка в восторге. — С бантами…

— Благодарю вас, благодарю вас за все, пани Риссиг, но я бы все равно дома такую красоту не надела, а здесь я не хочу оставаться. Прощайте!..

Красл сомневался, знает ли старуха о злодеяниях своего сына. Говорят, она из более приличной семьи, чем Риссиги, ее отец был известным в Праге врачом. Сама она в молодости великолепно играла на фортепиано. Говорят, до сих пор еще аккомпанирует местному церковному хору. И на вид такая изящная, милая дама. Однако после ряда разочарований Красл уже не верил никому.

Внизу их поджидал Риссиг. Он извинился, видимо успокоившись и наметив другую линию поведения.

— Я вас понимаю, барышня. Чего только люди не делают ради любви! Я даже немножко завидую вам. Когда-то в интересах дела мне пришлось отказаться от любви. Рад буду помочь, если что-нибудь понадобится… — И протянул ей банкноту. Это покоробило Красла. Но Альбина спокойно взяла деньги, даже хотела приложиться к руке барона.

— Благодарю вас, ваша светлость!..

«Ведет себя как прислуга», — подумал Красл и сердито закусил губу.

— Перед вами я тоже хочу извиниться, учитель, — продолжал барон. — И не буду навязывать зам экипаж, если не хотите. Добирайтесь сами как знаете!

— Ничего, мне не к спеху.

— А что вам тут делать, если убийца уже пойман?

Красл не сразу понял его и онемел от удивления. Риссиг с нарочитой медлительностью обрезал свежую сигару. — Да, его поймали. Сегодня, еще до обеда, в одной либерецкой вилле, где он, оказывается, скрывался.

— Ганка?

— Разумеется, кто же еще. Вы были совершенно правы. Вас следует пригласить на службу в полицию…

— И Ганка во всем признался?

— Он не успел. — Барон закурил. — Застрелен при попытке к бегству. Может, для него это и к лучшему. Какой суд его бы помиловал за двойное убийство?

— Вы правы, — со слезами на глазах Красл почти кричал на барона. — За два убийства уж виселица обеспечена! — Он имел в виду только Ганку и Павлату. А остальные?..

VIII. Обвинение

1

В полицейском участке решили, что учитель сошел с ума.

— Успокойтесь, не кричите так, сядьте же, пан учитель! — полицейский комиссар вытер вспотевшую лысину. — Обвинить пана барона в двух убийствах и попытке отравления?! Вы понимаете, что говорите? Может быть, лучше вызвать доктора?

— Повторяю вам, что обвиняю барона Риссига, сватовского фабриканта, в том, что он сам убил или велел застрелить лавочника Павлату, принуждал рабочего Ганку отравить Альбину Павлатову, а когда Ганка выдал его, устранил вышеупомянутого!.. Пишите же, почему вы ничего не записываете, господа?

Рядом с комиссаром в комнате находился один из полицейских, что позавчера допрашивал Альбину. Тот, что поглупее.

— Ведь вы сами разоблачили Ганку, — сказал полицейский.

— Но Ганка лишь выполнял…

— Да подождите же! — обозлившись, комиссар стукнул кулаком по столу и встал. — Здесь учреждение, а не трактир все-таки! Придержите язык! Мы расследуем важные дела, преступления и не любим, когда без толку суются в наши дела! У вас есть доказательства? Предъявите их!

— Ганка сегодня утром во всем признался…

— Где он? Можно его допросить?

— Он застрелен при попытке к бегству.

— Ну вот, зачем же он сопротивлялся, если был, как вы говорите, невинной жертвой? А как его разыскали?

— Совершенно случайно!

— Странная случайность — беседовать с преступником как раз перед арестом. Не хотите ли вы впутать пана барона, чтобы спасти свою шкуру? И не говорите мне больше про какого-то Будду, которого вы не видели и даже не знаете, что это такое!

— Барон хотел купить лавку у Альбины, — тихо сказал учитель. Он уже сам видел, что поторопился с полицией. Защита всех граждан государства? Голан был прав — не это заботит полицию. Без неопровержимых улик она всегда будет на стороне Риссига.

— То, что некто хочет купить лавку, ничего не доказывает. Сама девчонка вести дело не может. Со мной тут уже многие советовались — сколько предложить за лавку — сто или восемьдесят золотых. Так что последний раз предлагаю вам спокойно все обдумать. Если мы запишем здесь все, что вы наговорили, придется немедленно вас арестовать и передать на следствие в Брод! Если вы все это выдумали, отсидите пару месяцев за клевету и ложные обвинения. Ну как? Начнем писать?

Красл медленно поднялся, чувствуя, что голова буквально разламывается от невыносимой боли.

— Нет, вы правы. Я поспешил…

— Это потому, что вы зазнались, пан учитель! — вздохнул комиссар с облегчением и перешел на отеческий тон: — Вам показалось мало раскрыть одно убийство, захотелось еще раз отличиться. Вот вы и клюнули на клевету, которую здесь сочиняют бунтовщики. Выходит, что вы за них? А ведь образованный человек!.. — Он выпроводил Красла из участка. — Я бы посоветовал вам ехать домой. Мы вам напишем благодарность от полицейского управления, ведь вы нам действительно помогли! Но больше не затрудняйтесь. У вас неподходящий для нашей работы характер. Слишком вы горячо ко всему относитесь, не умеете сдерживаться. Поезжайте домой, отдохните!

— Спасибо за совет, — сказал Красл. Ему было стыдно. Вел себя как последний дурак! И вполне мог навредить своим новым друзьям!

— Если вы не уедете, мы учредим за вами надзор, — пообещал комиссар, — чтобы вы больше не делали глупостей. А там, глядишь, вышлем вас в Прагу по этапу!

— Это что, угроза?

— Совет образумиться. Совет старшего и более опытного друга. Поезжайте-ка вы домой, любезный пан! И нигде не повторяйте ерунды, которую вы тут наболтали…

2

Хотя Красл дважды кашлянул на пороге, трижды стучался и открывал калитку дома Павлаты как можно медленнее, все же он застал влюбленных врасплох. Был уже поздний вечер, горела только свеча, они сидели в уголке, прижавшись друг к другу, забыв обо всем: что им убийства, интриги, подозрения! Голан первый пришел в себя.

— Альбина ничего не знает про Будду!

— Папа никогда не говорил о нем, — подтвердила девушка. — К Риссигу он ходил, это правда. Вот почему я так переживала: чувствовала, что они там сговариваются. Папа так готовился к этим посещениям, купил даже в Танвальде целый комплект крахмальных воротничков!..

— Но после июня прошлого года отец перестал ходить в замок?

— Помню только, что уже летом мне не приходилось без конца крахмалить ему воротнички. Однако настроение у него было хорошее, я никогда не видела его таким веселым, как перед стачкой, честное слово.

— Ну да, он был уверен, что прищемил Риссига! Не ожидал, что барон рискнет на такое…

Красл присел к столу, обхватив голову руками. Собственно, чего ради он так старается разгадать эту проклятую тайну? Видно, доктор Х. выбрал именно его за дурацкий характер: за пристрастие во всем добираться до сути. Небось разузнал и то, как любит учитель разбирать всякие свары между жителями своей деревни.

— Вы должны вспомнить, Альбинка, не было ли у вашего отца тайника, где он хранил деньги или документы…

— Но там ничего не было!

— Где?

— Деньги он хранил в коробке с шафраном. Но я нашла там только четыре золотых и какую-то ведомость на товар.

— А можно посмотреть, где хранилась эта коробка? — спросил Красл, снова взбодрясь. Альбина повела его в лавку. В ней стало уже не продохнуть: вонь кислой капусты смешалась с ароматом душистого мыла, едкими запахами старых пряностей, чеснока и гнилого лука. Возле прилавка стояла большая жестяная коробка, на которой был нарисован негр, преследующий тигра. Альбина открыла коробку, вынула пакетики с шафраном, отодвинув дно, показала нижнее пустое отделение.

— Надо искать! — решил Голан. — До утра мы должны перерыть в лавке все, открыть каждую коробку, осмотреть все свертки и пакеты!

— И товары? — спросила Альбина.

— Тоже осмотрим, — заверил ее Голан и в подтверждение своей решимости рванул мешок с крупой, которая дождем рассыпалась по комнате. Альбина только грустно смотрела на жениха.

— Я поищу в саду и перед домом, — сказал Красл, не желая мешать влюбленным. — Завтра утром я разбужу вас…

Но Альбина не согласилась с ним. Можно переночевать здесь, в лавке. Голан ночью же должен вернуться в свое убежище под Большим Холмом. А Красл пусть живет здесь. Она уговаривала его, словно близкого родственника. Польщенному учителю пришлось согласиться. Давно уже с ним девушки так не разговаривали.

Он вышел в сад. На небе показались первые звезды. Ну и денек был сегодня, подумал учитель. Утро в Либерце, потом замок, потом полиция… Но загадка осталась нерешенной. Где Золотой Будда и что он такое? Почему застрелили Ганку? За шантаж? Или, проследив, что он говорил с Краслом, просто устранили как нежелательного свидетеля? За всю свою жизнь Красл так близко не сталкивался с убийствами и другими преступлениями, как за эту неделю, проведенную в родных краях. Ни в Праге, ни в Вене понятия не имеют, что тут творится. Может, именно оттого учитель все никак не мог всерьез испугаться. Все казалось таким невероятным, выдуманным нарочно, что не ощущалось реальной опасности. Краслу казалось, что он как бы со стороны наблюдает здешние события, не участвуя в них, и, значит, застрахован от яда и выстрелов. Не совершает ли ту же ошибку и вся страна? Если бы, читая в газетах о сваговском побоище, люди чувствовали себя не просто зрителями, тогда бы они, наверное, осознали, что здешние события касаются и их, стали бы протестовать, если надо, бунтовать, добиваясь отмщения пролитой крови. Выходит, что доктор Х. не прав, призывая к спокойствию?

— Это я уж чересчур, — сказал себе учитель. У него все время болела голова. Он осмотрел сад и двор, заглянул в кроличью клетку, в покинутую собачью будку, в чисто выбеленный курятник — всюду было пусто. Красл обошел ульи в саду, отмахнулся от пчелы, которая спутала цветок с его носом. Пчел он боялся еще с детства, когда его здорово покусал пчелиный рой, вылетевший из улья. Красл торопливо закурил и направился к фруктовым деревьям. Нигде никаких признаков, что в землю что-нибудь закопали. Сад довольно большой. Перерыть его весь — изрядная работа! Сегодняшней ночью нечего об этом и думать. Да и что скажут соседи, увидев безумного учителя, взявшегося перепахивать сад? Конечно, можно достать коня и плуг. Но если Павлата закопал своего Будду поглубже, то все равно ничего не найти! Лучше сначала все хорошенько обдумать. Например, узнать, где в саду он любил сидеть. Может быть, часто подходил к какому-то дереву? Да, так будет лучше. У учителя слипались веки. Даже сигара не взбодрила его. Сказавши себе, что сегодня он должен выспаться, Красл на цыпочках обошел дом и осторожно открыл ворота. На улице его ожидала карета.

— Все-таки мы дождались пана Красла, — из кареты бодро выскочил молодой Риссиг. Кивнув кучеру, который медленно поехал по направлению к фабрике, барон подошел к учителю и взял под руку как лучшего друга. — Мы здесь уже более получаса. Я не хотел мешать влюбленным, — добавил он с усмешкой так громко, чтобы слышала старушка, сидевшая в окне на своем посту. — Я так и думал, что вы их оставите одних и мы сможем поговорить без помех.

Опять начиналось непонятное. Значит, фабриканту было известно, что Голан бежал из тюрьмы и что сейчас он здесь, в доме Павлаты? Почему же не велит задержать его?

— Альбина одна там, — попытался он солгать.

— Оберегаете ее репутацию? Я и без вас знаю, что она порядочная девушка. Поверьте, пока она с Голаном, я спокоен. Женатый бунтовщик не столь уж опасен, понимаете? Когда на нем семейный хомут, с ним проще договориться! Поэтому я и поощряю эти тайные свидания. Мало кто из моих молодых рабочих не мечтает поджечь мои владения, это я знаю. Но меня беспокоят только те, которые не довольствуются мечтами… Я, может быть, даже сделаю Голану свадебный подарок и поговорю в суде, чтобы отменили приговор…

— Не понимаю вас… — откровенно признался Красл. Он действительно не знал уже, кому и чему верить.

— Потому что вы не считаете меня человеком. Да, да, в чешских газетах изобразили меня кровопийцей, чуть ли не самим дьяволом. А ведь я просто должен защищаться от сброда, который сбежался сюда со всех концов страны. Я бы охотно дружил с ними, да они не хотят. А жить надо! Без строгости с ними нельзя. Но понапрасну я никому вредить не хочу!

Они медленно шли к фабрике, как бы прогуливаясь; карета медленно двигалась перед ними, на сей раз барон беседовал с учителем как с равным, словно забыв, как он недавно кричал на него.

— Пальме и полицейский комиссар сказали мне, что вы что-то знаете о Золотом Будде, — сменил тему фабрикант.

Красл затаил дыхание — вот оно! Вот откуда эта предупредительность. Теперь надо быть настороже. Увы, сигару он уже докурил и спать хотелось, хоть падай.

— О ком? — растерянно спросил он.

— Не притворяйтесь, мне все известно. Не знаю, как вы обошли Ганку, но получилось у вас здорово! Полиции вы неплохо помогли, но я хочу просить вас нигде больше не упоминать о Золотом Будде.

— Почему же? Почему это вас так волнует?

— Хотя бы ради Альбины.

— С чего бы такая деликатность?

— А вы хотите, чтобы ее покойный отец был пред всеми разоблачен как преступник? Все его здесь уважают, ваш доктор Х. хочет поставить ему памятник, а вы вдруг начнете публично обвинять его в воровстве… А зачем? Ну человек, ныне уже покойный, поддался однажды минутной слабости. Но как только я припер его к стенке, он вернул статуэтку тут же!

— Вернул? А когда?

— Где-то на святках, кажется. После того, как мои люди выследили, что он пытался продать ее какому-то ювелиру в Либерце.

— Не верю! Зачем бы тогда…

В разъяснениях барона что-то было не так. «Зачем же тогда вы приказали убить Павлату?» — чуть не спросил Красл, но вовремя прикусил язык.

— Что тогда? Я знаю, о чем вы говорили в полиции. Потому я и здесь. Мне отнюдь не доставляет удовольствия, когда мое честное имя треплют в полиции! Действительно, зачем мне смерть Павлаты? Статуэтка, украденная им, к моменту его смерти уже три месяца как вернулась в мой фамильный сейф. Вот, взгляните…

И фабрикант извлек из кармана золотую статуэтку смеющегося бога, который, говорят, приносит счастье. Величиной в мужскую ладонь, тонкой чеканки, украшенная бриллиантами и рубинами, на лбу большая сияющая жемчужина. Скорее целая коллекция драгоценных камней, вделанных в золото, чем произведение искусства. Сверкающие глаза Будды — огромные алмазы — окончательно разбудили Красла. Поди угадай — статуэтку взяли у мертвого Павлаты или он вернул ее добровольно.

— Ганка обманул вас, учитель, — продолжал Риссиг, как бы читая мысли. — Он боялся, что вы откроете его убежище полицейским, поэтому и выдумал, будто я его посылал к Альбине. В действительности он был соучастником Павлаты в воровстве, они вместе похитили статуэтку. Лавочник иногда заходил ко мне и, видимо, обратил внимание на коллекции моей матери, которая питает особое пристрастие к вещам восточных мастеров. Эту статуэтку я подарил ей к шестидесятилетию. Уверяю вас, это стоило немалых денег. Пришлось привлечь и родственников, хотя и говорят, что я миллионер. В комнате все эти китайские вещицы стоят на виду, незапертые. Павлата, видимо, объяснил Ганке, где что, а сам стоял настороже у дома, пока тот, уже опытный в подобных делах, разбил окно на первом этаже и унес статуэтку. И получил за это пару сотен. Можете представить, как он обозлился: лавочнику целое состояние, а ему две сотни! Вот почему, когда Павлата погиб то ли случайно, то ли по собственной вине, Ганка решил устранить Альбину и завладеть Буддой. Но статуэтка давно уже была у меня. А с Альбиной вы ему помешали. Когда же вы открыли и его убежище в Либерце, он начал изворачиваться.

Красл вспомнил, как подозрительно Ганка вел себя в ресторане и в костеле.

— Разумеется, как принято здесь, он все свалил на Риссига, — продолжал барон. — В прошлогодней засухе я виноват: мои машины движет пар, вот почему вода не может собираться в тучи и нет дождя над их полями. Я к таким разговорам привык, пан учитель, — барон несколько разгорячился. — Но меня поражает, когда такой образованный, как вы, человек в это верит, ради этого жертвует будущим этой несчастной девушки… Анархисту, взломщику и доносчику вы верите больше, чем дворянину…

Красл чуть не напомнил Риссигу, что тот не далее как вчера гордился предками — лавочниками-лоточниками, но счел за благо промолчать. Риссиг опять запутал все рассуждения учителя о мотивах и участниках преступлений. Действительно, зачем фабриканту стрелять в Павлату и травить его дочь, если Будда уже у него, а всякие документы, разные там девизы — это явные выдумки Ганки.

— Однако на суде в Млада Болеславе Ганка был вашим свидетелем, от этого вы не откажетесь. Так что в обвинениях против своего же агента…

— Моего агента? Это просто смешно! Думаете, у меня такие колоссальные фонды, что я могу содержать целую армию доносчиков? Да они сами приходят ко мне со своими доносами и клянчат, как нищие! Когда Ганка понял, что запутался и вот-вот угодит под суд за связь с Голаном, он пришел ко мне просить помощи. И сам добровольно выболтал все, что знал. Мой директор кинул ему пару монет на бедность.

— И он же подыскал ему место в Либерце?

— Возможно, я этим не интересовался. Это уж в компетенции Пальме. А Ганка не зря кланялся. Во время суда выяснилось, что в молодости за ним водились весьма темные делишки…

— Он хотел убить наместника…

— Ого! — Теперь барон уже открыто издевался. — Вы и на самом деле прекрасно информированы, любезный учитель. А вам не пришло в голову, что человеку, с юности готовому к убийству, легче стать убийцей, чем владельцу фабрики, целыми днями занятому своими производственными делами? Ну, разбирайтесь сами! Я вам что мог объяснил, показал статуэтку. Больше не могу тратить время зря. Все, что я сказал вам, чистая правда, и вряд ли вам удастся узнать что-нибудь еще. Хотите, могу всем объявить, что Павлата был вором. Альбина вряд ли обрадуется и, наверное, не поблагодарит вас. Прощайте, учитель! Думаю, мы с вами больше не встретимся… — И фабрикант поспешил к карете, которая ждала его у ворот.

«Неужто меня вправду ослепила ненависть к Риссигу?» — размышлял Красл, возвращаясь к дому Павлаты. То, что он рассказал, объясняет все без исключения. Опять все сошлось на Ганке. И все же Красла не покидало странное ощущение, будто его обыграл в карты шулер.

IX. Тайное посещение

1

Он проснулся от шума и поначалу не мог сообразить, где он: в своей комнатушке в доме возле школы или на постоялом дворе в Свагове? Постепенно он вспомнил, что вернулся вчера вечером в скверном настроении в дом Павлаты, где влюбленная пара успела перевернуть все кверху дном. Ничего похожего на Золотого Будду они не обнаружили, зато нашли бутылку мельницкого, которую Голан открыл по случаю свидания. Красл так поразил их откровениями Риссига, что даже Голан растерялся. Без всякого настроения они допили мельницкое, причем учитель почти заснул за своей рюмкой. Они уложили его на постель Павлаты, а Голан скрылся во тьме, не очень-то веря добросердечию фабриканта. И вот Альбина, мирно посапывает на своей постели, а в лавке слышны чьи-то шаги, если только это не мыши. Старые часы над постелью Красла пробили половину второго. Таинственный посетитель лавки уронил какую-то жестянку. Она звякнула об пол, и наступила тишина. Через некоторое время снова послышались неуверенные шаги, на этот раз ближе. Эх, иметь бы хоть нож! Учитель был убежден, что это не блуждающий дух Павлаты, а кто-то вполне живой, притом имеющий непосредственное отношение ко всей этой полной тайн истории. Придется вести себя героически — надо же защитить девушку! Красл схватил за горлышко пустую бутылку, решив использовать ее как дубину, и тихо направился к двери в лавку, стараясь ступать в ногу с неизвестным посетителем, чтобы доски под ногами скрипели в унисон. Невидимка в лавке, видимо заподозрив что-то неладное, остановился. Красл тоже. Было слышно, как за дверью кто-то тяжело дышит. Он заметил, что дверные щели светятся — значит, там горит свет. Вот наглость! Считает, что здесь лишь слабая девушка. Шаги возникли и тут же замерли у самой двери. Поворачивается ручка двери, просовывается голова… Красл изо всех сил ударил бутылкой, неизвестный свалился навзничь, свет фонаря залил комнату.

— Что, вы не спите? — Альбина вскочила с постели.

— Нет… — Красл выглядел весьма комично в рубахе и кальсонах с лямками, надетых на случай холодов здесь, на севере. Он быстро натянул брюки. — Меня разбудил какой-то вор… — Он показал в сторону двери, откуда послышался жалобный стон.

— Возможно, мы наконец обнаружили настоящего убийцу! Дайте скорее веревку, надо его связать, пока не очнулся!

— Но ведь это же тетя Бреттшнайдер!.. — изумленно ахнула Альбина.

Быстренько надев юбку и блузку, она склонилась к жертве Красла.

— Тетя… — она вытерла ей голову полотенцем. — Пани Бреттшнайдер. Хорошо, хоть крови немного.

— Мне и в голову не пришло, что это женщина, — бормотал сконфуженно Красл, поспешно окуная в воду еще одно полотенце.

— Вы хоть не убили ее? Это папина знакомая, он часто навещал ее в Либерце, у них были какие-то торговые дела…

Учитель вспомнил рассказ Ганки о том, как Павлата вместе с некой вдовой из Либерца обирал окрестных ткачей.

— Пустой бутылкой не убьешь. Но как она проникла сюда ночью, что искала?

— У тети есть ключи от нашего дома, — объяснила Альбинка.

— Ключи? И от ворот? Это вдвойне подозрительно!

— Что вам подозрительно? — отозвалась женщина и приподнялась охая. — Хотела бы я знать, в чем вы меня подозреваете, вы, убийца! Что здесь нужно этому мужчине, девочка? Рановато начинаешь! Да еще с таким облезлым болваном!..

— А что вам нужно? — ринулся в контратаку Красл. — По какому праву вы следите за Альбиной, да еще ночью? Или вас интересует нечто иное? — Учитель распахнул дверь в лавку. На прилавке стояла открытая коробка из-под шафрана. Товар вокруг находился в еще большем беспорядке.

2

— Что же вы здесь искали, пани Бреттшнайдер? — спросил учитель, складывая в коробку пакетики с шафраном. — Откуда вам известно, что в этой коробке пан Павлата хранил деньги? Это же воровство, любезная пани, уголовщина!

— Но, пан Красл, — запротестовала Альбина.

— А вы что, из полиции? — насмешливо поинтересовалась женщина, потирая затылок. Видимо, ей стало полегче. Она уселась на стул у прилавка, положив ногу на ногу, этакая ядреная красотка.

— Может быть, и из полиции, — впервые солгал учитель.

— Мне не хотелось будить тебя, — обратилась вдова к Альбине, игнорируя Красла, — потому что я очень спешу. Мне еще до обеда надо попасть в Танвальд.

— Спешка для вора не оправдание, — насмешливо произнес учитель, ставя банку на место.

— Но пани Бреттшнайдер не воровка, они с папой любили друг друга. Она всегда приносила мне пряники…

Альбина явно защищала любовницу отца. «Может быть, боится ее?» — подумал вдруг Красл. Он уже не раз убеждался, что не всем словам невинной девчушки стоит верить.

— Вы пришли сюда из-за Золотого Будды, — уверенно сказал Красл.

— Откуда вы знаете? — поздняя посетительница от неожиданности вскочила со стула, да так резко, что уронила повязку. — Где он?

— Это мы и сами бы хотели узнать… — сказала Альбина, испортив всю игру. Красл помрачнел.

— Мы знаем все. Но Золотой Будда уже у Риссига. Я видел статуэтку собственными глазами… — Красл следил за малейшими движениями вдовы.

— Так и я сперва думала, — возразила спокойно женщина. — Только, оказывается, никакой статуэтки Винценц не брал! Что он, совсем тронутый — брать всем известную вещь, которую нигде не продашь…

— Вы не знаете, что Павлата украл Будду вместе с Ганкой, а потом вынужден был ее вернуть… — Красл опять был сбит с толку.

— Кто вам сказал эту глупость? — Бреттшнайдер встала и уверенно направилась в угол, подошла к весам, сдвинула мешок с горохом и из ниши в стене достала бутылку водки. Одним движением она откупорила ее и хлебнула прямо из горлышка. А вчера вечером трое сыщиков полагали, что обшарили в этой комнате каждый уголок.

— Как вы узнали, что здесь есть бутылка?

— Я довольно часто бывала здесь. Пожалуйста, детка, убеди в этом пана полицейского, пока он опять не стукнул меня чем-нибудь… Или, может, выпьете со мной? — протянула она бутылку Краслу.

— Никогда! — Красл почти кричал. — Терпеть не могу водки!

— А я люблю, — сказала вдова. — Особенно когда надо взбодриться. Садитесь-ка сюда и послушайте меня, вы, оба! — прикрикнула она. — И перестаньте считать Винценца круглым идиотом! Красть эту китайскую дребедень — вот уж нет!

— Но мне сам Риссиг сказал…

— Тогда другое дело! — усмехнулась Бреттшнайдер. — Ведь Риссиг никогда не лжет! Как можно! Он и разбогател потому, что всегда говорил только правду. Вот теперь я вам верю, что вы не из полиции, любезнейший пан! Для этого вы слишком доверчивы.

— Пан Красл очень хороший и добрый… — вступилась за Красла Альбина, — вот я расскажу, как…

— Потом! Сейчас надо найти Будду, или мы потеряем десять тысяч золотых!

— Десять тысяч? А кто их предлагает? — Красл был ошеломлен.

— Какой-то иностранец. Позавчера ко мне приезжал в карете. Назвался Вальтером и говорил с каким-то акцентом…

Красл сказал, что они вчера искали везде, где только можно. Бреттшнайдер устало поднялась со стула, сдвинув доски в полу, показала, что под ней тайник, потом подошла к дверному косяку, нажала на что-то, и открылся еще один. В нем было десять золотых. Пять она протянула Альбине, пять сунула себе за пазуху, пояснив:

— Мы все делили с твоим отцом пополам, детка. Но про этого Будду он мне ничего не сказал. Что это такое, одному богу известно! Завтра в полдень я должна доставить Будду на Танвальдский перекресток и отдать пану Вальтеру. Если мы найдем его, поделим награду. Но только с тебя штраф за телесные повреждения, пан сыщик! — впервые она улыбнулась учителю. Ему тоже начинала нравиться эта решительная особа.

— Ради бога, простите, что я ударил вас! Я думал, там ходит убийца.

Он заметил, кстати, что у вдовы темные волосы.

— Какой еще убийца? — Она ничего не знала о потрясающих открытиях учителя. Надо было рассказать ей все с самого начала.

— Я хорошо знала Винценца, — сказала она, когда Красл закончил. — Уже много лет. Он такое мог придумать, что куда там Риссигу! Денег нам не хватало, а то бы мы пустили пана барона по миру. Видно, был у Винценца какой-то план, о котором он даже мне ничего не сказал. А Ганке он тем более ничего не говорил, я уверена. К Риссигу ходил, это верно. Фабрикант к его советам прислушивался. Вот тогда Винценц, видимо, что-то у него и забрал…

— Что же именно?

— Золотого Будду! — сказала Альбинка.

— Слушайте! — Вдова стала очень серьезной. — Как раз перед стачкой и этой стрельбой ко мне два раза приезжала графиня Эренберг.

— Кто? — Учитель в ужасе почувствовал, что в числе подозреваемых появляется новое лицо.

— Графиня Эренберг! Когда-то их семье принадлежало здесь буквально все. Они сами хотели делать текстиль, но плохо разбирались в коммерции: через пару лет разорились в пух и прах! И тогда их лопнувшую фабрику приобрел пан Риссиг. Она работала на воде как мельница. Про паровые машины тогда слыхом не слыхали… Ну а перед стачкой, значит, Эренберг сказала мне, будто Павлата должен передать ей какие-то записи. Я гляжу на нее как дура — с каких это пор Винценц торгует записями… Но она сказала, что твой отец, Альбинка, знает, о чем речь. Это, мол, толстая книга, переплетенная в кожу. И она, мол, за эти записи даст нам сколько мы захотим. А поскольку они разорены, говорит, готовы отдать лес или заложенное имение. Ну, рассказала я обо всем Винценцу, но он только посмеялся и сказал, что нет у него никаких записей! Ты, говорит, знаешь, что я все в голове держу. Это правда, он любую цену знал, каждый долг помнил, в голове у него было цифр, что в учебнике арифметики! На второй раз Эренбергша грозилась, что нам будет плохо, если мы не продадим ей книгу записей. Но потом началась стачка, и все забылось. И Винценца… — голос вдовы прервался — она впервые выдала свое горе.

— Эта графиня — блондинка?

— Да, как будто, а что?

Учитель рассказал о пряди русых волос, найденных Альбинкой.

— Конечно, она дура, что разболтала про эти записи. И вообще: целыми днями скачет верхом с собаками да орет на единственного слугу, как ясновельможная пани. Но все-таки мне кажется…

— Ну а зачем ей могли понадобиться записи, взятые Павлатой у Риссига? На что они ей?

— Это-то понятно! — усмехнулась Бреттшнайдер. — Она ненавидит Георга. Ведь они должны были пожениться, но, когда выяснилось, что у графини с приданым швах, Георг дал ей от ворот поворот. Теперь она целыми днями думает, как отомстить женишку. Заполучить записи, которые необходимы Риссигу как жизнь — чего уж лучше-то! Она бы уж поставила на своем: заставила бы голубчика жениться, всем бы сплетникам рты заткнула! А вот почему в этот раз она не пришла сама, а прислала какого-то Вальтера? Или он с ней не связан? Этот человек не говорил о записях, о книге, а требовал от меня именно Золотого Будду. Не понимаю… — Торговка снова отхлебнула из бутылки. Вот-вот попросит прикурить! Ну и нравы у здешних предпринимателей, думал Красл.

— А как выглядел этот Вальтер? — спросил он.

— Подождите! — Вдова возбужденно заметалась по комнате. — Подождите-ка, ведь он тоже блондин! Ей-богу, у этого парня чуб такой золотистый, какого я в жизни у мужчин не видала! А я уж повидала-таки мужчин…

— Я вам решительно не советую идти завтра на перекресток одной, — заявил Красл.

— Вот еще! Конечно, еще раз по голове получить неохота, но деньги… есть деньги. Еще и не так рисковала!

— Но ведь пока у вас ничего нет!

— Я еще мало искала. Сколько может быть еще тайников в этой лавочке и комнатушке? Вроде я все их знаю, у Винценца от меня секретов не было!

— За исключением Будды, — не утерпел Красл. Он надел пальто и направился к двери.

— Куда вы?

— К Эренберг… — произнес он и скрылся во мраке ночи, как и положено загадочным героям. Впрочем, уже светало. «Так я здесь и не высплюсь», — подумал Красл, зевая. Он и не предполагал, как был близок к истине.

X. На перекрестке

1

Ему не надо было спрашивать, как пройти к Эренбергам. Заметив их замок, еще подъезжая к Свагову, Красл уже тогда решил навестить старого генерала. Генерал Эренберг был первым работодателем Красла. Его послали сюда прямо из семинарии. Дело в том, что еще на военной службе старый аристократ почти ослеп. Сидя в штабе, Красл читал ему газеты, стихи и романы, собственно говоря, неважно было, что именно, поскольку печатное слово немедленно усыпляло генерала. Оживлялся он, говорят, только на поле брани, а это бывало нечасто, по-настоящему один раз, под Сольферино, да и то он тогда отступил. А так все больше воевал на маневрах. Краслу он, однако, платил по-царски и всегда угощал шоколадом. Он обещал ему хорошее место в своем полку, должность начальника гарнизона в Италии и прочие высокие чины. Но, когда Красл закончил учение, слепой генерал уже вышел в отставку. Старый граф много говорил о своей единственной дочери, прекрасной юной графине, которую Краслу так и не довелось увидеть. Может быть, именно поэтому в его воображении она осталась самым красивым существом на свете. Вот и теперь он спешил к замку, больше подгоняемый желанием увидеть свой юношеский идеал, чем требованиями детективной карьеры. Ведь с точки зрения расследования убийства, графиня только мешала. Все уже было ясно: виновником может оказаться только Ганка или другой агент Риссига, и вдруг появляется новая подозрительная личность — обманутая возлюбленная! А ревность, как известно, была мотивом множества злодеяний. Учитель, правда, сам в этой области опыта не имел, но был свидетелем многих драм в своей деревне.

Он подошел к замку уже на рассвете. Да, это уже не подделка вроде псевдоготической резиденции Риссига, а действительно древнее сооружение, стоявшее здесь задолго до сваговской фабрики и до возникновения самого Свагова. Еще в детстве Красл знал, что Эренберги принадлежат к древнему аристократическому роду, ведущему происхождение аж от рыцарей-крестоносцев!

Ворота замка были массивные, окованные железом. На его деликатный стук никто не ответил. Заметив тогда дверную ручку, он ухватился за железное кольцо и с силой ударил по воротам. Посыпались прогнившие щепки, а массивное кольцо осталось в руке. Все было изъедено червями. Много лет, наверное, никто не стучал в эти ворота.

— Генерал! Господин граф! Графиня! — кричал Красл, но в замке все как вымерло. Приходилось ждать. Он присел на скамейку у ворот и уснул.

Разбудили его дети, которые спешили из горных деревушек в сваговскую школу. Они громко и уважительно поздоровались с Краслом, которого их учитель представил им как своего коллегу. Краслу пришлось встать и ответить этим вежливым сорванцам. Едва они скрылись, он снова начал стучать, уже и руками, и ногами.

Наконец в стене поодаль скрипнула незаметная дверца и показался лакей в ливрее, старик лет семидесяти. Красл поспешил сунуть ногу в приоткрывшуюся дверь.

— Мне надо срочно поговорить с генералом. Важные вести! И поскорее, мне некогда! — крикнул он. Лакей смотрел на него ошарашенно:

— С кем?..

— С генералом фон Эренбергом! — крикнул учитель еще громче.

— Я слышу вас, — обиделся старичок. — Но их светлость уже семь лет как померли! — На глазах старика выступили слезы, он шмыгнул носом.

— Ну так пропустите меня к графине!

— Она никого не принимает, — нахмурился лакей.

— Но я должен поговорить с ней! У меня важные новости. Очень важные!

— Я передам, скажите что.

— Мне надо поговорить с ней лично. Скажите, что дело идет о Золотом Будде… — Учителю наконец удалось открыть дверь пошире. Старик пошатнулся.

— Так не годится! — сказал он. Теперь стало видно, что-от ливреи у него только кафтан, заплатанный на спине, а штаны грубые, домотканые, как у крестьянина, деревянные башмаки на ногах. Но бегал он довольно проворно и во дворе даже обогнал Красла, чтобы запереть вход в здание. Однако дверная задвижка оказалась сломанной, и лакей, теснимый Краслом, отступил на темную лестницу. На стенах вокруг плесень образовала причудливые орнаменты, закрывающие светлые прямоугольники от картин. Лакей все махал руками, похожий на рассерженного петуха, который уже смирился с поражением, но для порядка еще трепыхается. Так они добрались до конца лестницы. Старик остановился и постучал в резную дверь.

— Кто там? — послышался грудной женский голос.

— Простите, ваша светлость, к вам пришли с визитом.

— Я никого не принимаю!

— Скажите, что я знакомый ее отца, — тихо подсказал учитель.

— Это знакомый вашего отца…

— Не принимаю!.. — Женщина, видимо, была упряма, как подобает сказочной принцессе. Но Красл ощутил себя храбрым Гонзой.

— Скажите ей, что у меня новости о Золотом Будде.

В комнате что-то упало. Через минуту послышался взволнованный голос графини:

— Я не знаю никакого…

— Речь идет о записях, которые вы хотели купить, записях о фабрике Риссига, за которыми вы трижды приходили к вдове Бреттшнайдер!

Лакей передавал все точно. Он действительно хорошо слышал. На этот раз графиня не задержалась с ответом.

— Это ложь! — Тут уж Красл не смог совладать с собой. Он подошел к двери и закричал:

— Я сам говорил с Бреттшнайдер, она мне все рассказала. Если вас интересуют записи, вы должны принять меня!..

В ответ из комнаты послышались звуки, словно кто-то двигает мебель, потом вдруг женский крик. Внезапно двери распахнулись — на пороге стоял фабрикант барон Георг Риссиг-младший.

— Благодарю вас, Красл, — сказал он, завязывая галстук. — Вы мой ангел-хранитель. Я сделаю вас директором. Пойдемте!..

Он подхватил учителя под руку и повел к выходу. Поскольку барон был гораздо сильнее, Краслу пришлось подчиниться. Лакей так и остался стоять у дверей, за которыми слышались жалобные стенания.

2

В рощице у задних ворот замка барона ждала карета с сонным лакеем. В коляске барон вынул носовой платок и принялся тщательно обтирать лицо и шею, как бы желая стереть все следы прикосновений графини.

— Эта девка! Прикидывалась, что любит, и лгала мне каждым словом, каждым поцелуем!.. Якобы смирилась с моей свадьбой. Я должен жениться на богатой девице, дочери одного брненского фабриканта, разумеется, ради приданого, сами понимаете… — доверительно рассказывал он Краслу. — Нынче многим приходится жертвовать ради положения в обществе, состояния. Буквально становишься рабом своих предприятий! Оказывается, эта лицемерка тайком выслеживает меня, хочет разорить! Так какие же ей нужны записи? Где они?

Краслу хотелось провалиться сквозь землю. Он сидел рядом с фабрикантом, Риссиг крепко держал его под руку и вез неизвестно куда: то ли в полицию, то ли к себе домой. До самой смерти учитель запомнит эту позорную экскурсию в замок Эренбергов! Нет чтобы все сначала обдумать, расспросить у людей про графиню… Сунул, дурак, голову прямо в львиное логово! И все же он не даст себя запугать!

— А вам лучше знать, где они. Ведь у вас все в таком идеальном порядке! Вчера только вы похвалялись.

— Успокойтесь, дружище, почему вы все время считаете меня своим врагом? Ведь показал же вам я Золотого Будду? А записей в моих конторах и на фабриках масса. Вы же понимаете, мне далеко не безразлично, когда они пропадают. Раз уж Павлата был вором, он мог стащить и еще что-нибудь, кроме Будды. А я ничего об этом не знал, в первый раз слышу. Вот почему и спрашиваю у вас. Послушайте, учитель, вы ведь не такой простак, каким прикидываетесь! Предлагаю вам союз. У вас будет много времени и денег; я весьма щедр, когда захочу! Перестаньте меня подозревать в чем-то, разве вы не видите, что я сам нуждаюсь в защите? Даже от собственной любовницы?

Похоже, что барон действительно впервые узнал о предательстве графини. Теперь, в дополнение, Красл рассказал ему о Вальтере и Бреттшнайдер.

— Нашла она что-нибудь?

— Точно не знаю, но вряд ли. Думаю, что она явится в Танвальд с пустыми руками. Интересно, пошлет ли графиня туда Вальтера…

— В Танвальд! — крикнул барон кучеру и, вновь обернувшись к Краслу, пояснил: — Терпеть не могу неизвестности! Я должен сам во всем убедиться. Похоже, Павлата затевал против меня что-то серьезное! Послушайте, учитель, у меня есть серьезные конкуренты. Господа Браун и Паудермейкер из Манчестера дорого бы дали, чтобы насолить мне! Их фирменные ткани я делаю у себя лучше и дешевле; я уже потихоньку захватил весь континент и проник в Южную Америку, понимаете? Ясно, что они очень интересуются моими документами.

— Говорят, у этого Вальтера иностранный акцент, — вспомнил Красл. — Но вряд ли он явился сюда из Англии.

— Почему бы и нет? Но не будем гадать, постараемся увидеть своими глазами.

Так уже во второй раз Красл оказался союзником Риссига. По крайней мере, так это выглядело со стороны.

3

Танвальд-то Танвальд, а вот который перекресток? Этого учитель не знал. Фабрикант торопил, кучер нервничал. Они летели до самого Танвальда как на скачках, а потом стали кружить по городу, осматривая все перекрестки…

— Наверное, они должны встретиться там, где малолюдно. Не будет же Вальтер вести переговоры на бойком месте, — рассуждал учитель.

К самому заброшенному перекрестку вела изрытая колея, похожая на болото, хотя уже давно не было дождя. Пришлось остановиться и добираться пешком. На перекрестке уже стояла вдова Бреттшнайдер с дорожной сумкой в руках. Она зло взглянула на Красла — видимо, сочла изменником.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — успокоил ее фабрикант. — Учитель не виноват, да и я не буду портить вам торговлю. Мне только хотелось взглянуть на этого Вальтера… Ну и все же любопытно — нашли вы эти записи, пани?

— Вот еще! Если бы у меня были ваши записи, из-за которых такая кутерьма, ждала бы я, когда ваша милость выйдет из кареты?! Что я вам, нянька? Раз я тут разговариваю с вами — ясно, что у меня ничего нет!

Не в силах остановить красноречие этой бабы, барон отошел к ближайшим кустам, попросив учителя отправить пока карету в Танвальд. Но едва карета фабриканта тронулась с места, навстречу ей вылетела бричка. Экипажи едва не столкнулись. Не сбавляя скорости, бричка свернула с колеи, объезжая карету прямо по огромной луже. Красл еще не опомнился от неожиданности, когда прямо над ухом услышал женский голос:

— Здравствуйте, пан учитель! Что привело вас в Танвальд?

Он с опаской поднял глаза. Рядом с кучером в бричке сидела… старая пани Риссиг и оглядывала перекресток. Красл не знал, что сказать. Если родная мать Георга Риссига тоже охотится за записями, значит, и она тоже замешана в убийствах? Почтенная дама из семьи респектабельного пражского врача! Вот уж никогда бы не подумал!

— А вы, простите, что изволите искать здесь, мадам? — осведомился Красл как мог изысканно.

— В Танвальде живет мой старый знакомый, библиотекарь и книголюб. Я часто навещаю его и возвращаюсь в Свагов по этой дороге. Конечно, она не слишком удобна, зато малолюдна и живописна! Если хотите, могу подвезти вас, — любезно предложила она.

— Спасибо, но, может быть, вы еще задержитесь тут… — Красл оглянулся и обнаружил, что на перекрестке уже заметили неожиданную встречу. Барон появился было из своего убежища, но, похоже, Бреттшнайдериха снова заставила его уйти в кусты. Старуха Риссиг словно бы не замечала сына.

— Задержаться? Зачем? Кстати, прочли вы уже книгу?

Красл замялся, не понимая, о какой книге идет речь.

— Ту, которую я подарила вам.

— Ах да, разумеется, прочел, — только сейчас он вспомнил о книге, так и оставшейся тогда в карете.

Мудрого Тата́гаты ученье

Раскрывает всех вещей причины,

И куда все движется на свете,

Объясняет нам Великий Мастер! —

она произнесла эти строки, как катехизис, в то время как кони нетерпеливо пофыркивали, а кучер ковырял в носу.

— Вы поняли, учитель?

— Думаю, что нет, — вздохнул Красл, соображая, чего хочет эта женщина: обмануть его или окончательно свести с ума?

— Я знала, что вам будет трудно, — болтала старая баронесса. — Это четырехстишие — основа всего буддизма. Надо бы вам почитать Золотого Будду, он более доступный…

— Кого? — почти вскрикнул учитель.

— Золотого Будду! Это знаменитая книга о буддизме. К сожалению, не могу найти ее в своей библиотеке, видимо, уже отдала кому-нибудь. Но вы можете достать ее в Праге. Прошлой осенью она вышла в Лейпциге, у Хунгердта. Немножко дороговата, но она стоит того! Там вы почерпнете мудрости на всю жизнь… Трогай, Ганс!

— Сколько же стоит эта книга? — только и успел крикнуть Красл вслед.

— Кажется, четыре золотых…

Бричка пронеслась мимо перекрестка без остановки. Бреттшнайдер едва успела отскочить в сторону.

То ли старая дама действительно возвращалась от танвальдского библиотекаря, то ли, увидев обстановку, решила не ввязываться и принялась болтать чепуху, чтобы отвести подозрения? Красл добрался до перекрестка несчастный и вовсе запутавшийся: подозревать всех подряд или вообще никого?!

— Я знаю, что такое Золотой Будда, — ядовито сказал он вдове. — Это книга о буддийском учении, ее издал Хунгердт в Лейпциге прошлой осенью, цена — четыре золотых. Говорят, ее экземпляр пропал из библиотеки пани Риссиг.

— Но Вальтер обещал мне десять тысяч! — упрямо отвечала Бреттшнайдер. — И Эренбергша готова была отдать последнее свое имение…

— Видимо, они захотели стать буддистами, — устало буркнул учитель и направился в лесок к барону. Тот успел уже вздремнуть.

— Никого еще нет? — встрепенулся он, услышав шаги. Учитель заметил у него в руке пистолет.

— Вот уж не думал, что вы хотите стрелять…

— А я всегда вооружен. Здесь только и жди покушений. Разве вы сами еще не убедились? — Фабрикант спрятал пистолет в карман. — Ни на кого здесь нельзя положиться.

Учитель присел рядом, прямо на мох. Слышны были голоса птиц, среди которых выделялась кукушка, тихий шелест леса. Мирная природа, и несколько человек на прогулке. Кому со стороны придет в голову, что они идут по кровавому следу? Кто бы подумал, что и птицы убивают друг друга, что голодные вороны выклевывают зайцам глаза, а деревья тянутся к свету, чтобы его меньше досталось соседям? Учитель задумался над законами природы. Будет ли так вечно? В лесу и в поле, в городе и в деревне? Надо ли человеку мириться с такой жизнью? Строчки из Будды застряли в памяти, но он никак не мог припомнить точное звучание. Солнце давно уже миновало зенит, истощалось терпение барона. Вдова Бреттшнайдер уселась на обочину и принялась за еду. Эта все предусмотрела! Учитель чувствовал сосущий голод, глядя, как лихо расправляется она с яйцами и салом.

— Только этого не хватало!.. — ворчал Риссиг. — Такого аппетиту нагнала, проклятая баба!..

Значит, какой-то толк от этой прогулки есть, подумал Красл: впервые в жизни наблюдал он голодного фабриканта.

4

В два часа пополудни вернулась карета Риссига. Всем осточертело дурацкое ожидание. Фабрикант предложил вдове подвезти ее.

— Где же ваш иностранец с десятью тысячами? Похоже, вам это приснилось, мадам.

— Наверное, он узнал, что мы ничего не нашли, — сказал Красл.

— Как это, святым духом, что ли?

Бреттшнайдер была несколько обескуражена, но не теряла оптимизма:

— Он обязательно придет, увидите!

Они медленно приближались к карете, когда из-за поворота показался всадник на вороном коне. Он несся, прижав голову к гриве, как на скачках. Краслу сразу бросились в глаза светлые волосы, развевавшиеся по ветру. Риссиг ощупал пистолет в кармане. Бреттшнайдериха, выставив сумку напоказ, остановилась посреди дороги. Всадник подъехал к ним и легко спрыгнул с седла. Только тут они узнали его.

— Это ты? — Барон отшатнулся, будто его ударили. — Так это ты?

— Я должна объяснить тебе… Искала тебя повсюду! Подняла на ноги танвальдского бургомистра!.. — Графиня действительно была необычайно хороша. Вокруг глаз — первые морщинки, но сама такая стройная, гибкая, высокая, черты лица правильные, как у греческой богини. — Я должна объяснить тебе…

— Объяснись лучше с этой бабой, которая столько часов ждет тебя, милый Вальтер! Где бы ты, бедняжка, взяла, интересно, десять тысяч? Значит, решила разорить меня?

Графиня, казалось, ничего не понимала.

— Мы ничего не нашли, ваша светлость, — забормотала Бреттшнайдер.

Риссиг расхохотался.

— Это потому, что ничего не пропало! Не вам со мной тягаться, высокородная пани! С вами-то я уж как-нибудь справлюсь! Разорю, совсем уничтожу, понимаешь? Тебе только и останется, что утопиться, понимаешь, ты, девка?!.

Он быстро пошел к карете, но, вспомнив, что обещал подвезти своих спутников, повелительно кивнул им.

Графиня осталась стоять на дороге с гордым, бесстрастным лицом, положив руку на шею вороного. Ни слова не проронила в свою защиту. Не такой представлял себе учитель закоренелую преступницу.

XI. Последнее подозрение

1

— Вот уж не подумала, что она переоденется мужчиной, — заговорила вдова Бреттшнайдер после долгого молчания. — Вальтер нисколько и не походил на нее. Вроде и покрупнее был, вот как пан барон, в точности. Только волосы светлые, как у нее. А голос…

— Она всегда пела альтом. Захочет, и басом заговорит! Надела, наверное, туфли на высоких каблуках. Такая хитрая бестия!.. — Это были первые слова фабриканта. Он был в ярости, теребил в руках платок, словно желая порвать его в клочья. — Не ожидал я подобного предательства!.. Как тут верить даже самым близким! — Барон уже не жаловался, как по дороге из замка, а скорее угрожал, словно решил всех считать своими врагами, в том числе и спутников в карете.

«И правильно», — подумал Красл. Ясно, что графиня убила Павлату. Хотела воспользоваться его кражей против Риссига. Когда лавочник отказался продать добычу, поступила согласно фамильным обычаям, ведь ее предки были рыцари-захватчики. Позднее она, вероятно, связалась с Ганкой, хотя, возможно, он действовал сам по себе. Ну а теперь, видя, что убийство не раскрыто, Эренберг обратилась к вероятной соучастнице Павлаты. Для страховки решила воспользоваться мужским костюмом. Только вот как бы эта аристократка достала обещанные десять тысяч?

— Я думаю, вы нас должны благодарить, пани Бреттшнайдер! Эта женщина расплатилась бы с вами скорее оловом, чем золотом.

— Пули уже давно не делаются из олова, — насмешливо заметил барон. — Тоже мне детектив! Правда, вы сегодня единственный чего-то добились. Выяснили наконец правду?

— К сожалению… — отозвался Красл.

— Жалеете, что не меня уличили?

— Жалею, что убийца останется безнаказанным.

— Это уж нет, будьте спокойны! Сегодня же вечером позвоню полицейскому комиссару в Брод и расскажу. Можете на меня положиться. В кандалах проведут ее мимо фабрики, это я вам обещаю! И мимо дома Павлаты. Начнут бить — во всем признается! — Барон снова пришел в неистовство. До самого Свагова барон проклинал свою бывшую любовницу и смолк только когда карета остановилась у лавки Павлаты. И ни у кого не возникло мысли, что графиня могла приехать всего лишь для того, чтобы повидать и успокоить своего тайного возлюбленного, оправдаться или выпросить у него прошение.

2

— Десять тысяч вы не получили, женщина, — сказал Риссиг, прощаясь с Бреттшнайдер, — но зато у вас голова осталась на плечах, а это подороже. Прощайте! И не суйте свой любопытный нос куда не следует!

Он выпрыгнул из кареты перед фабрикой, словно забыв об учителе. Красл беспомощно пошел за ним. В канцелярии их приветствовал Пальме.

— Разумеется, у нас ничего не пропало! Все записи находятся в сейфах, а они у нас самые современные. Раз в неделю я все лично проверяю.

— Тогда откуда все эти разговоры? — гневался фабрикант. — С чего это Павлата вздумал хвастаться, что прижал меня к ногтю? — Он нетерпеливо ходил по комнате и был так зол, что казалось, вот-вот он ударит своего директора.

— Не могу знать, ваша милость. Но если изволите помнить, полгода назад было покушение на ограбление… — Пальме показал на сейф, стоящий в углу. — Вот у этого сейфа была несколько повреждена задняя стенка. Но они тогда сбежали с пустыми руками. Однако мог пойти слух, что кража удалась, никого тогда не удалось поймать…

— Вот вам ваш Павлата! — обернулся барон к Краслу. — Уж он заслужил памятник! Мало того, что обокрал мою мать, он же, видно, пытался вскрыть мой сейф, коли твердил потом, что у него мои документы!

— Это мог быть другой преступник, который к Павлате не имеет никакого отношения… — тихо возразил Красл.

— Разумеется, мог! Учитель Красл не изволит верить барону Риссигу! Подите-ка сюда, директор! Немедленно проверьте все документы! — Он буквально поволок Пальме из комнаты. Учитель остался наедине с писарем. Тот горбился у окна над какими-то ведомостями, орудуя допотопным гусиным пером. Красла он не замечал.

— До свидания!.. — робко произнес учитель и взялся за дверную ручку. Когда он впервые встретился тут с Пальме, настроение у него было получше. Тогда он радовался, думая, что уже почти раскрыл преступление. Теперь, вновь полагая, что тайна раскрыта, учитель не испытывал никакого удовлетворения. Что ему до отношений барона и графини? На чьей он стороне? Чужак и есть чужак!

— Grüß Gott![9] — внезапно воскликнул писарь, глянув на Красла своими рыбьими глазами и словно удивляясь, что учитель еще здесь. Красл поспешил выйти. В конце концов барон с графиней договорятся — старая и новая аристократия. Фабрикант вряд ли заявит в полицию. Скорее будет шантажировать. Учителю следовало бы самому сообщить о графине полицейскому комиссару, а кроме того, выяснить, где была графиня во время беспорядков у фабрики. Но у Красла пропало всякое рвение. Вспоминая графиню, как вихрь примчавшуюся на перекресток, он говорил себе — нет, не так бы вел себя убийца, эта женщина не могла быть убийцей! Впрочем, окончательное решение за Альбиной, она здесь самое заинтересованное лицо.

3

Однако оказалось, что у нее более насущные заботы. Она встретила учителя, едва сдерживая слезы: Риссиг не сдержал слова. Едва ушла Бреттшнайдер, ворвались жандармы, какие-то незнакомые, наверное, специально вызванные из Брода. Яреку удалось спастись в последнюю минуту. Стреляли в него, как на охоте! А потом перевернули весь дом вверх ногами… Альбинка шмыгала носом, сидя среди проткнутых штыками перин, скорбно озирая свое разоренное жилище.

— Жандармы сказали, что ищут листовки социал-демократов, а я теперь на подозрении и должна каждый день отмечаться в полиции. Но я думаю, что они искали те самые записи Риссига…

— Какие записи? — взорвался Красл, которому негде было даже присесть. — Никаких записей барон не ищет, все у него в полном порядке, своими ушами слышал! Это все сплетни! Выдумки, из-за которых совершено преступление!

— Но зачем они так тщательно все обыскали?

— Понятия не имею! — Красл смертельно устал, и все ему опостылело. — Право же, не знаю, Альбинка!

Девушка сидела как пришибленная. Так притерпелась к бедам, что, если бы сейчас подожгли крышу над головой, она бы не удивилась.

— Одно я знаю твердо — Риссига мы подозревали зря! И Ярека не он выдал. Парни в последнее время сами были очень неосторожны. Почему вы здесь во всех ваших бедах вините одного Риссига? И болезни, и неурожаи тоже из-за него? А между прочим, только фабрикант может тебя выручить!

— Каким образом?

— Он один может купить эту лавку. А продать здесь все придется, Альбинка, потому что ты поедешь со мной в Прагу!..

Девушка была ошеломлена.

— Ну разумеется, не могу же я тебя оставить здесь совсем одну! Доктор Х. обязательно о тебе позаботится. Хотя бы ради отца! А Голан потом может за тобой приехать… — учитель не терял оптимизма.

— Вы думаете, барон теперь согласится купить лавку? Если даже не ищет документы?

— Посмотрим… — И Красл снова отправился к фабриканту, надеясь, что это уж в последний раз.

4

Риссиг отказался его принять. Замок празднично сиял, слуги щеголяли в роскошных ливреях. Лакеи у входа торжественно кланялись гостям.

— Тогда доложите пани баронессе, — потребовал Красл.

— Она никого не принимает!

— Скажите, что я принес ее книгу.

Камердинер смерил его недоверчивым взглядом.

— Смотрите, будут неприятности, если не доложите! Ее светлость ожидает меня!..

Камердинер Пожал плечами и вышел. Другой слуга тем временем преградил Краслу дорогу. Звучали веселые куплеты, прерываемые смехом и аплодисментами. Видимо, сегодня вместо Моцарта гостям предлагалась оперетта. Певец повторял на бис:

Всем богатство заправляет,

И об этом каждый знает!

Деньги есть — живем мы всласть,

И повсюду наша власть!

Бедность грязными руками роет землю, тешет камень,

Мы отмыты дочиста — нам противна нищета!

Все общество, видимо, изрядно подвыпившее, громко подпевало певцу. Они сделали гимном песню, которая издевается над ними. Обернувшись, Красл заметил, что возле него тихо стоит пани Риссиг. Она была в черном домашнем платье и явно не участвовала в приеме. Баронесса пригласила его в свои покои, где Красл увидел наконец ее знаменитую коллекцию. Толпы китайских статуэток, множество ваз и украшений из фарфора, большая библиотека. Красл сбивчиво изложил свою просьбу:

— Ваш сын как будто интересовался лавкой Павлаты… Приглашал даже нотариуса из Либерца…

— Вы не поняли мою книгу, учитель. Очень жаль…

Комната освещалась красной люстрой, отчего Красл чувствовал себя то ли в гробнице, то ли в публичном доме.

— Есть три вида существования, и все они полны зла: первый — стремление удовлетворить желания, сладострастие. Второй вид — жажда личного бессмертия, третий — жажда успеха, богатства и власти, суетность. Все три зла следует превозмогать, учитель! Понимаете? — Она смотрела на него укоризненно. Из зала доносился припев:

Кто монетой звенит,

Тот и барином глядит,

Лишь он, лишь он…

— Сладострастие и суетность — суть главные препоны на пути к счастью!

— А что такое голод? — спросил Красл злобно. — Об этом вы никогда не задумывались, пани?..

Старая дама рассеянно смотрела на книги.

— Очень жалко, что нет Золотого Будды! Все же кто-то, видимо, украл его у меня.

Учитель повернулся и пошел, без извинений, не простившись, в нем зрел бунтовщик. Пронесясь мимо камердинера, он почти влетел в объятия толстой матроны с грандиозным декольте, которая как раз выходила из кареты. Вслед ему неслись ругательства, но он и не оглянулся.

5

— Вы утверждаете, что Вальтер — переодетая женщина? У меня другие сведения! — Голан подкрался к дому Павлаты, когда совсем стемнело. Наверное, действительно с важными новостями, коли ради них рискует жизнью. Мужчины беседовали шепотом, испуганная Альбина караулила у дверей.

— Такой человек, говорят, ходил среди рабочих год назад. Точно соответствует описанию: высокий блондин, говорил с акцентом, приходил всегда только в сумерках. Агитировал против Риссига, даже деньги давал, но все, кто связывался с ним, кончали тюрьмой. Это явный провокатор. Графиня, если она даже сумасшедшая, никогда не станет мараться об рабочих. А вот что это доверенное лицо Риссига, главарь его тайной полиции — вполне возможно. Смелый человек, коли рискнул явиться к Бреттшнайдерихе. Но графиня тут, безусловно, ни при чем!

— Но какое отношение он имеет к убийству Павлаты? — спросил учитель в полном отчаянии от всей этой путаницы. — Вот что надо объяснить!

Скольких людей он уже подозревал в убийстве? Не счесть! Уж лучше бы он не заметил этой проклятой «шальной пули»!

— У него светлые волосы. И работает явно на Риссига. Ищет потерянные записи…

— Риссиг никаких записей не терял, это все досужие выдумки… — грустно возразил Красл. Вдруг Альбина встрепенулась.

— Беги! — закричала она, но было уже поздно: в дверях, загораживая выход, стоял барон.

— Напрасно прячешь, девчонка, жениха. — сказал он грубо. — Я не собираюсь тебе мстить, особенно теперь, когда ты, наконец поумнела. Даю тебе за эту лавчонку пятьдесят золотых, сама понимаешь, большего не заслужила. И выметайтесь сегодня же ночью все, вместе с вашим учителем! Иначе я ни за что не ручаюсь! Убийцу отца мы обнаружили, хотела ли графиня и тебя отравить — выяснится в дальнейшем. Вот учитель может засвидетельствовать, что я говорю правду. Он меня терпеть не может, так что ему можешь верить. Что убийцу накажут — ручаюсь. Прочтешь об этом в газетах. Только читай «Богемию», а не грязные листовки друзей твоего жениха. Впрочем, поступай как знаешь.

Учитель был взволнован. Все же фабрикант прибежал тотчас же, бросив дома гостей? И все ради этой лавчонки? Хотя и утверждает, что у него ничего не пропало. Что-то концы не сходятся…

— Пан учитель… — Альбина растерянно смотрела на Красла.

— Ты любишь этого бунтаря, значит, все решено! Здесь с ним ты остаться не можешь, сама должна понимать! — ответил вместо Красла Риссиг.

— Но так дешево, — возразила было Альбина, в которой вдруг пробудилась дочь лавочника.

— Большего и не стоит твоя развалюха! — сказал Риссиг. — Раз ты предпочла Голана пансиону, не вижу смысла делать тебе подарки!

Красл молчал, в волнении кусая губы. Не знал, что посоветовать, просто не знал. Альбина еще раз обмакнула перо, склонилась над договором и старательно, буква к букве, стала писать. Риссиг выхватил бумагу из рук, не дав даже подсохнуть чернилам.

— Через полчаса сюда придут мои люди. Они снесут этот домишко… — произнес он с удовлетворением.

— А это не… — Ярек Голан вышел из лавки, руки в карманах, взмокший от этой сцены, которую он наблюдал из укрытия.

— Я ничего не слышал и не видел, — проворчал барон. — Свое слово я держу!

— Но мне надо собрать вещи…. — робко возразила Альбина.

— Какие вещи? Ты продала дом вместе со всей обстановкой и товарами! Тряпки свои можешь взять! Ты же подписалась! — Он махал договором у нее перед глазами. — Если вы возьмете отсюда что-нибудь, вас задержат за кражу! — Риссиг швырнул на стол стопку банкнот. — Сделка состоялась.

— Нет! — вскричал вдруг Голан и, прежде чем кто-либо успел вмешаться, бросился к барону, вырвал у него бумагу и порвал в клочья. Риссиг пытался помешать ему, но силы у них, видимо, были равные. Голан схватил его за горло и порвал сюртук.

— Ярек! Ваша милость! Голан! Пан фабрикант!.. — кричали Альбина и учитель, не решаясь разнять дерущихся.

— Если ты не убил Павлату, то моих-то товарищей наверняка… — прошипел Голан и потянулся за ножом. Изловчившись, Риссиг отшвырнул его к окну. Альбина взвизгнула от ужаса. Учитель разбил стекло, чтобы позвать на помощь. В это время раздался выстрел. Ярек выпустил нож и схватился за правую руку. Фабрикант только рассмеялся и запахнул сюртук, разорванный от ворота к карману.

— Об этом вы еще пожалеете! Все вы!… — Он направился к дверям.

Красл видел, что необходимо действовать. Он бросился вслед, решившись, если потребуется, встать на колени.

— Пан барон, подождите же, умоляю вас… — только возле самой кареты он ухватил его за полу, но кучер нагнулся с козел и взмахнул кнутом. У Красла перед глазами засверкали искры, материя в руках затрещала. Через секунду кареты с Риссигом уже не было.

— Что тут творится? — послышался любопытный голос бабки из соседнего дома.

— Ничего. Кажется, ничего… — с усилием произнес учитель, ощупывая голову. Альбина промывала рану Голана.

— Да ладно, ничего нет… — улыбался Ярек. — Пуля пробила мякоть руки и застряла где-то в балке. Как в тот раз…

— Как в тот раз! — повторил Красл и посмотрел на полу баронского сюртука, которую он оторвал вместе с карманом. В кармане… золотились локоны светлых волос! Одолевая растерянность, Красл потянул волосы из кармана. Это был парик!

— Теперь надо уходить! — сказал решительно учитель. — С минуты на минуту сюда явятся жандармы!

XII. Тайник

1

Вот, значит, кто такой был Вальтер! Не зря Бреттшнайдериха говорила, что он непохож на графиню. «…Повыше ростом, вот как пан барон…» Естественно, раз это он и был! Как же вдова не узнала его? Наверное, потому, что дело было в сумерках, а барон говорил с иностранным акцентом. А потом сделал так, чтобы подозрение пало на графиню. Да, похоже, что барон лично и всерьез занимался поисками Золотого Будды, поскольку слуги его оказались такими бездарными. Ведь и раньше, когда агенты не устраивали его, он брал дело в собственные руки: переодетый, он ходил среди рабочего люда, как король в сказке, только наоборот, он вредил народу. Что же Риссиг теперь предпримет?

Беспокойные мысли не оставляли Красла все время, пока он отсиживался в укрытии в горах. Это была землянка, замаскированная кустарником, недоступная с трех сторон. Здесь и прежде скрывался Голан после побега. Теперь его, раненного, уложили на дощатую кровать. Альбина ухаживала за женихом. Шойе отправился в Либерец. Там у него был знакомый врач, разделявший идеи социал-демократов, может быть, удастся уговорить его посетить больного. Голан крепко заснул. Здорово вымотала его, видно, потеря крови.

Шойе вернулся ночью. Врача он не застал, поручил переговоры с ним товарищам, зато принес бинты, воду и еду. Теперь можно отсиживаться. Может, и Яреку полегчает.

— Да ничего ему не будет!.. — сказал Шойе. — Коли за ним такая красотка ухаживает, — он улыбнулся Альбине. Она только вздохнула. С тех пор как умер отец, ее преследовали несчастья. Она отказалась от ужина, хотя Шойе принес сыр и свежий хлеб. Красл чувствовал, что еще не наелся. За этот день он практически ел в первый раз и без труда проглотил бы весь каравай. Но еду надо экономить.

— Пошли-ка по ягоды! Я такое место знаю!.. — сказал Шойе и вывел Красла наружу.

— Ягод мы, конечно, не найдем — темно, — сказал Шойе. — Я хотел показать вам совсем другое! — Он махнул рукой в сторону Свагова. На горизонте алело зарево.

— Пожар? — ненужно спросил Красл.

— Горит дом Павлаты. Надо пойти туда, вы один им можете показаться! Надо выяснить хотя бы, кто поджег дом.

— Все ясно! — сказал Красл и почти бегом пустился в Свагов.

2

Когда он подошел к пожарищу, огонь уже погасили, вокруг никого не было. Ночь была мрачная, над самой землей клубились тучи, стоял промозглый холод. В такую погоду случайность пожара маловероятна.

— Занялось как солома… — сказала всеведущая бабка. — Будто керосином полили! Но с фабрики тут же прибежали жандармы. Вот уж мы обрадовались! Ведь дом горел как свеча, и сын боялся, что к нам перекинется. Он тоже хотел тушить, но Пальме никого к огню не подпускал.

— Всем, значит, Пальме распоряжался?

— Ага. Очень они старались! Горелые головешки уносили на фабрику или разбивали тут же, чтобы ни искры не осталось. А уж пожар был такой, какого никто и не помнит! Скорее всего вспыхнули в лавке бутылки с керосином…

— Возможно… — равнодушно согласился Красл. — Благодарю вас, пани. Хочу проститься с вами, еду домой…

Без всякой надежды что-то найти или узнать Красл прошелся по пожарищу. Мокрый пепел прилипал к подметкам. От дома ничего не осталось, его буквально сровняли с землей. Что не сгорело, унесли. Вот он — следующий ход Риссига! Раз не помогли убийство и отравление — пусть пожар уничтожит то, что Павлата так старательно спрятал! А на всякий случай, наверное, еще и землю вскопают, благо есть предлог — фундамент для нового дома надо же подготовить! Если и при этом не обнаружат таинственные записи под названием «Золотой Будда», пан барон наконец успокоится. Учитель присел в саду под яблоней с обгорелыми ветвями. Огонь дошел даже сюда. Рядом стоял чудом уцелевший пчелиный улей. Красл машинально закурил, хотя не был заядлым курильщиком. Просто ему стало не по себе от близости пчел. Правда, ночью, надо думать, пчелы спят. Доктор Х. из Праги не слишком-то удачное название придумал для своих рабочих кооперативов. Слово «Улей» напоминало обо всякой насекомой нечисти. А рабочие все-таки люди… Что, собственно, связывало Павлату с доктором Х., таким образцовым патриотом? Улей? Внезапно Красл вскочил, словно готовясь бежать от целого роя пчел. Ведь улей-то он не осмотрел, когда три дня назад обыскивал сад. Побоялся пчел!..

Вот и сегодня пожарные, видимо, не пожелали рисковать… Улей! Что, если он и скрывает тайну Павлаты?.. Когда-то в молодости учитель имел дело с пчелами. Прямо в улей соваться нельзя, ночью там полно пчел. А вот внизу есть такое малозаметное отделение для хранения воска или выращивания новых маток. Надо осторожно поднять улей и откинуть дно. Учитель опасливо пошарил рукой. Почувствовав что-то кожаное, от неожиданности чуть не опрокинул улей. Это была книга, переплетенная в кожу, довольно толстая, с пергаментными страницами. Аккуратно водворив улей на старое место, Красл сунул книгу под мышку и изо всех сил бросился бежать по направлению к лесу.

Остановился он лишь через четверть часа, убедившись, что никто его не преследует. На минуту из-за туч выглянул месяц. Красл с любопытством открыл книгу: «Der goldene Buddha» гласили готические буквы среди завитушек в восточном стиле. Verlag Hungerdt, Leipzig…[10] На третьей странице он прочел:

Огонь страстей навеки погасив,

Достигнешь ты божественной нирваны,

Вражду, обман в себе преодолев,

Достигнешь ты божественной нирваны,

Неверие, смятение души,

К делам недобрым тягу победив,

Достигнешь ты божественной нирваны…

Луна спряталась. Учитель был разочарован тем, что успел прочесть. Неужто книга восточных преданий настолько важна, чтобы из-за нее пролилась кровь?.. Красл медленно направился к трактиру. Хватит, надо ехать в Прагу. Вещи собраны еще вчера. Когда он приблизился к окраине поселка, снова выглянула луна. Учитель нетерпеливо раскрыл книгу. Только сейчас он заметил, что текст набран только на одной стороне каждого листа, а другая оставлена для заметок. Заметок было много, все они были сделаны уверенным мужским почерком. Наверное, какие-нибудь бухгалтерские счета… «Лавочнику Павлате за сообщение о рабочих Голане и Финке — два золотых» — остановили его взгляд знакомые фамилии. Учителю стало жарко. «Рабочему Ганке за сообщение о либерецких беспорядках… — пятьдесят крейцеров» — шло следом. Вот скупердяй: за предательство — жалкие гроши!.. Красл лихорадочно читал дальше. Суммы были разные. На десятой странице среди других крупных трат — «Подарок судье Шустеру в Млада Болеславе — тысяча золотых». На других страницах были записаны епископ из Градца, консул в Вене… «Консулу Вомчаке за проект таможенной пошлины на ввоз английского сатина — сорок тысяч пятьсот». В скобках приписано «для всех его людей»…

Так вот, значит, что это за книга! Грязная история о том, как Риссиг овладевал этим краем, а потом и всей страной. Солидные суммы Венского банка чередовались с копеечными суммами местным доносчикам. Красл шел, не глядя под ноги, не в силах оторваться от этой книги. Споткнувшись, он увидел, что подходит к трактиру. Там стояла знакомая карета Риссига. По переулку к Краслу приближались двое мужчин, сзади послышался свист. Дурак, как он мог подумать, что барон даст ему спокойно уехать в Прагу?! Учитель свернул в первую попавшуюся улицу и тут же понял, что это тупик. Залаяла собака, снова послышался свист, на этот раз совсем рядом. Красл бросился вперед, перескочив низкий забор. На счастье, залаяла еще одна собака в противоположной стороне. Учитель заметил мужской силуэт у дома напротив, и тут луна спряталась за тучу. Слышно было, как преследователи тихо переговариваются между собой по-немецки. К счастью, снова пошел дождь. Раздались ругань и проклятия, потом они стали удаляться и стихли. Красл безропотно продолжал мокнуть, радуясь удаче. Наконец он решился двинуться дальше. Махнув рукой на вещи, в гостинице, он добрался пешком до самого Брода, где сел в ночной поезд на Прагу.

Он появился у доктора Х. на неделю позже срока, без пальто и без вещей, но с бесценной тайной, грозящей гибелью врагу сватовских рабочих и пражских патриотов, жестокому и коварному Риссигу.

XIII. Что выяснилось потом

Но этим и кончаются записки, найденные мною в окованном ящике в подвале Сватовского Дома пионеров. Начинается другая тайна. Выходит, что записки Красла попали в руки Риссига?! Как же получилось, что фабрикант положил их в свой сейф, где они пролежали до нашего времени? Ведь Красл мог неопровержимо уличить барона во множестве преступлений, разоблачить все его интриги, подлости, подкупы, взятки, переодевания? Он разгадал позорную тайну процветания дома барона Риссига и согласно собственным записям все материалы передал в Праге доктору Х., роль которого во всем этом деле осталась неясной.

Сам Красл вернулся в свою школу в деревушке Втельна около Млада Болеслава. Там он и умер спустя лет тридцать, успев, говорят, жениться и завести двух дочек, которые позднее вышли замуж где-то в Моравии. Как можно заключить из конца его записок, учитель вполне сознавал, что обнаружил матерого преступника, но до конца жизни хранил тайну по совету доктора Х., который убедил его, видимо, что этого требуют высшие патриотические интересы. Красл считал, что честно выполнил свой долг, передав тайну в более опытные руки.

Но почему доктор Х. не обнародовал такие сенсационные документы? Пришлось обратиться к его биографии. Из архивных материалов мы узнали, что вскоре после бурного 1870 года этот известный друг народа навсегда покинул Прагу и поселился в Вене, где занимал довольно высокий пост в одном из банков. После запроса венского магистрата удалось установить, что банк, в котором до конца жизни подвизался доктор Х., принадлежал Риссигу. Видимо, барону пришлось вписать в свою книгу расходов кругленькую сумму, за которую доктор Х. согласился замять скандал. Выкупив злосчастного Золотого Будду, барон, надо думать, тут же сжег его, а матери купил новый экземпляр, без помарок.

Никогда мы не узнаем, почем оценил свою любовь к народу доктор Х., но, наверное, сумма была повнушительней стоимости антианглийской пошлины. Особенно если приплюсовать к деньгам жизнь лавочника Павлаты и рабочего Ганки, а может быть, и Голана с Альбинкой, о судьбе которых ничего узнать не удалось. Неудивительно, ведь прошло целых восемьдесят лет, прежде чем нам довелось узнать тайну Золотого Будды

В этой повести содержится вольное переложение ряда действительных событий периода первой кровавой стачки в Сварове в 1870 году.

Примечания

1

Карел Вацлав Райс (1859–1926) — чешский писатель, представитель критического реализма в чешской литературе XIX века.

2

Декабрьская конституция (1867–1918), сохранившая в основном власть за императором, усилила роль венского парламента и предоставила некоторые права землям, входившим в состав Австро-Венгрии, в том числе Чехии и Моравии.

3

Проходи дальше! (нем.).

4

Карел Гавличек-Боровский — крупнейший чешский поэт-сатирик XIX века.

5

Фактор — мелкий предприниматель, раздававший крестьянским семьям сырье и скупавший полуфабрикаты, которые затем продавал фабрикантам.

6

— Что?

— Он не согласен!

— Почему? За триста золотых?

7

— Что? Что? Я ничего не понимаю.

8

— Вы предатель, вы…

9

— Здравствуйте! (простонар.).

10

«Золотой Будда», Издательство Хунгердта, Лейпциг.

Content

Несвадба Йозеф История золотого Будды

Йозеф Несвадба История золотого Будды

I. Тайная миссия

II. Это было убийство?

III. Я его ненавидела

IV. Яд

V. Враг народа

VI. Почему был убит Павлата

VII. Еще одно убийство

VIII. Обвинение

IX. Тайное посещение

X. На перекрестке

XI. Последнее подозрение

XII. Тайник

XIII. Что выяснилось потом

Примечания