Сариола Маури

Сусикоски и Дом трех женщин

Маури Сариола

Сусикоски и Дом трех женщин

Роман

MAURI SARIOLA

Susikoski ja Kolmen naisen talo

1984

© Gummerus, 1984

Перевод Ю. Воронина

Глава 1

«Представленное обвиняемым объяснение по поводу того, что он нарушил закон, не будучи осведомленным о действующих в стране правовых нормах, не может служить основанием для его освобождения от ответственности».

Такое резюме однажды вынес некий седоусый уездный судья. Резюме само по себе было весьма немногословным и сухим. Очевидно, в связи с этим немного погодя судья сделал пояснение на общедоступном языке: «С таким же успехом сюда мог бы прийти какой-нибудь болван и стал бы утверждать, что никогда и слыхом не слыхивал о том, что за воровство наказывают!»

Вспомнив этот эпизод, Тимо Тойвиайнен выругался про себя. Черт подери! Ведь всякий, прочитавший в свое время катехизис, знал, что седьмая заповедь гласит: «Не укради». Кроме того, этот седоусый позволил себе сравнить его с болваном.

А это уже был серьезный конфуз.

Даже судебные заседатели улыбнулись в свои бороды. И в довершение этот самый седой медведь, восседавший за судебным столом, вытащил какое-то проклятое «Римское право» и, ссылаясь на него, сделал сообщение, согласно которому еще в древности судебные принципы полностью исключали незнание закона как оправдание при совершении преступления.

При таких обстоятельствах совершенно бессмысленно являться в суд и утверждать, что ты якобы не знаешь соответствующей статьи закона! Прикидываться неосведомленным в таких делах считалось и глупостью, и трусостью. Это все равно что уподобить себя зайцу, который, пытаясь скрыться от опасности, прячет голову под куст.

Вот дьявольщина! При воспоминании об этом эпизоде захотелось выругаться в полный голос. А тут еще попавшийся на тропинке камень. Погруженный в свои мысли, Тойвиайнен наехал прямо на него и от неожиданного толчка едва не свалился с велосипеда.

Случилось все это год назад. Его дело слушалось в уездном суде. И хотя оно было пустяковым, он, очевидно, от излишка ума — черт бы его побрал! — не нашел ничего лучшего, как начал утверждать, будто не знал и не ведал о том, что содеянное им наказуемо.

Поначалу объяснение показалось ему вполне подходящим.

Ведь «Свод законов» Финляндской Республики представлял собой такой увесистый фолиант, что им вполне можно убить быка. И поскольку дебри параграфов в нем настолько непроходимы, то, пожалуй, было бы справедливо не требовать от необразованного крестьянина знания каждой значившейся там завитушки.

Что же произошло тогда?

Сначала имело место упомянутое разбирательство, и прошло оно довольно гладко. Затем как гром среди белого дня грянул приговор, да еще с дополнительными определениями.

Что же из этого следует?

Рот Тойвиайнена скривился в усмешке. Сейчас он уже обрел спокойствие и искусно объезжал все попадавшиеся на тропинке камни, кочки и вылезшие на свет божий древесные корни.

Во-первых: если уж дошло до официального разбирательства, то совершенно напрасно нести околесицу. Во-вторых: задуманное следует приводить в исполнение так, чтобы не попадать на казенные харчи!

Тойвиайнен одобрительно кивнул головой своим размышлениям. Это были размышления умного — или скажем точнее — поумневшего человека. Теперь он будет вести себя разумнее. Сначала произведет рекогносцировку на местности. Выяснит, свободен и ясен ли путь. И только после этого начнет действовать. Конечно, на предварительной стадии нельзя было притуплять бдительность. Теперь же, когда все продумано до конца, можно и расслабиться. Пошел крутой подъем. Слегка приподнимаясь, чтобы сильнее нажимать на педали, Тимо Тойвиайнен спокойно улыбался.

Просыпавшаяся по весне природа пробуждала бодрые надежды. На фоне ее какой-то напыщенный чудак, восседавший на «Своде законов» и диктовавший честному народу наставления и распоряжения, казался полным ничтожеством.

Тойвиайнен протяжно вздохнул.

Он был свободным человеком и свободно странствовал по привольной земле. На чистом, синем небе не было и признака облачка. Солнце светило вовсю, и белые стволы берез переливались в его лучах. Листва на березах распускалась прямо на глазах. Муравьи, соорудившие свой муравейник на самом солнцепеке, деловито сновали туда-сюда. Воздух источал свежесть, а птичье щебетанье ласкало ухо.

Казалось, даже кровь в жилах стала бежать быстрее.

Однако стоп!

Нельзя так безрассудно растворяться в очаровании природы. Тойвиайнен хорошо знал эту местность, так же как и то, что вьющаяся вверх по склону тропинка приведет его к важному наблюдательному пункту. С него хорошо просматривается вся окрестность. Если все вокруг будет спокойно — как и следует ожидать, — то он в полной безопасности сможет осуществить свои не вполне праведные замыслы.

Или лучше сказать: замыслы, не выносящие дневного света.

Тойвиайнен фыркнул.

Не очень-то подходящее выражение, когда вся природа наполнена до отказа светом! Да и собирается-то он заняться делом, которое отнюдь не перевернет мир. Ну а если в нем и содержится что-то противоречащее уголовному кодексу — то ведь во всяком деле есть доля риска.

Итак, вперед!

Только вперед!

С начала исчисления веков известно, что всякий запретный плод имеет свойственное только ему влекущее к себе очарование.

Размышления Тойвиайнена приняли практический оборот. Самое важное сейчас — укрепить тыл. Он заканчивал подъем на вершину холма, с которого открывался вид на всю округу. Внимательный обзор сверху поможет зафиксировать все досадные препятствия, которые могут возникнуть и помешать ему. И даже если, вопреки предположениям, окажется, что в поле его зрения попадет ранее не предусмотренная помеха, то ведь он еще не приступил к осуществлению своих планов. И в таком случае он тотчас откажется от их исполнения.

Слегка запыхавшись, Тойвиайнен достиг вершины холма и прислонил велосипед к дереву. К рулю велосипеда было приторочено несколько утопленных одно в другое пластмассовых ведер. Он осторожно прокрался к растущей прямо на вершине холма высокой ели, просто гиганту. Ее ветки свисали до земли и образовывали надежный наблюдательный пункт.

Тойвиайнен пробрался к основанию ствола, отодвинул ветки в сторону. Обзору лежавшей внизу местности ничто не мешало.

Вот и он. Дом в котлообразной низине. Отсюда, сверху, он будто на ладони.

Тойвиайнен зажмурил глаза, почесал в затылке. И без того морщинистое лицо его еще больше сморщилось. И хотя он родился и вырос в этих краях, хотя он много раз видел эти места прежде — даже с этой почти поднебесной высоты, — его всегда охватывало труднообъяснимое чувство изумления и восторга.

И это не все.

К естественному чувству восхищения примешивалось еще что-то такое, что нельзя было выразить словами. И это «что-то» настораживало и настраивало на мрачный лад.

Такое чувство и охватило его именно сейчас, хотя вокруг благоухал и шелестел прекрасный весенний мир.

Не исключено, что на случайного прохожего этот дом и примыкающие к нему дворовые строения производили на первый взгляд странное впечатление.

Это был тесно замкнутый прямоугольник.

Мало того, что в глаза бросалась четкая геометричность расположения всех построек, каждая сторона прямоугольника была так укреплена, будто была рассчитана на осаду. Основную оборону брали на себя башни, сложенные из крепкого строевого леса.

Жилое здание. Скотный двор и конюшня. Дровяной сарай, забор, небольшая пекарня, сауна… что там еще? Все строения вместе напоминали крепость. Ограду в этой крепости образовывала высокая стена из толстых досок. Массивные ворота в свою очередь были как бы венцом этого необычного сооружения. Мощные столбы, на которых они крепились, и обе половины, сколоченные из толстых досок, завершали это подобие крепости. Ворота стояли под крышей. В огромных их створах находилась маленькая калитка, через которую гость мог войти во двор. Если здесь вообще принимали гостей.

Створы ворот раскрывались только для пропуска транспортных средств, а таковые во двор этого дома заезжали редко. Об этом Тойвиайнен был хорошо осведомлен как по досужим разговорам, так и по собственным наблюдениям.

Тимо Тойвиайнен, пробуждаясь от дум, тряхнул головой и начал набивать трубку. Времени было достаточно. Программа этого дня рассчитана не на минуты. Да и на часы особых ограничений не было. Так что в самый раз спокойно выкурить трубочку и одновременно поразмыслить о мирских делах. И в то же время понаблюдать за жизнью расположившегося внизу дома.

Можно было представить, какой страх замкнутого пространства охватывал человека внутри этих строений. Однако на самом деле во дворе было не так уж тесно. Видимо, предки нынешних владельцев строили с расчетом на будущее, благо, что дерево в середине прошлого века почти ничего не стоило. Его можно было использовать сколько угодно как в стены дома, так и в ограду, окружившую сплошной стеной всю территорию.

Добротная, распиленная вручную доска…

Такой была ограда. А бревна, из которых собрали дом и пристройки, выглядели такими мощными, что казалось, один человек не в состоянии обхватить их руками. Только доставка их на место потребовала, видимо, огромных усилий.

Но если дерево сотню лет назад было дешевым, то не менее дешевой была и рабочая сила. Рассказывают, что в прежние времена в поместье работало около дюжины батраков. Столько же и батрачек. В конюшне стояло два десятка лошадей, а в хлеву более сотни коров.

Тойвиайнен глубоко вздохнул. Всякое говорят. Да и память, похоже, кое-что приукрашивала и преувеличивала. Во всяком случае, все эти суды-пересуды о доме раздуты до невероятных размеров. И все же нельзя сегодня не признать, что предки нынешних владельцев создали нечто такое, перед чем следовало снять шляпу, особенно принимая во внимание, что в их времена основными орудиями труда были топор и пила. Подчиняясь велению этого чувства, Тойвиайнен приподнял козырек своей фуражки.

Да, простору этого двора можно только удивляться. Огромная береза росла прямо посреди него. И колодезный журавль поднимался почти на такую же высоту…

Но что придавало дому эту мрачность? Возможно, то, что по периметру внешней стороны ограды была в свое время правильными рядами высажена сосна. Теперь, когда деревья выросли и им в их тесных рядах недоставало места под солнцем, этот сосновый частокол превратился в странную лесную чащобу. Часть деревьев погибла, и они стояли теперь, озадачивая прохожих своими худосочными ветвями, напоминавшими скелет.

Лаутапоррас[1].

Так назывался этот дом.

Тойвиайнен вспомнил, что, еще будучи ребенком, он удивлялся, откуда могло взяться такое название. Поблизости должна была бы находиться какая-нибудь речушка, с мостками, переброшенными через нее. Тогда происхождение названия было бы понятным. Однако поблизости никакой речки не было. Следовательно, не было и мостков, которые дали бы название поместью. Поэтому объяснение следовало искать в чем-то другом. Возможно, от тесовых ворот оно произошло…

Однако размышления на эту тему надоели Тойвиайнену, и он стал оглядываться вокруг в поисках подходящего камня, на который можно было бы присесть. При этом он по-прежнему внимательно следил за тем, чтобы его наблюдательный пункт оставался незаметным.

Пока он разглядывал окрестности сквозь склонившиеся до земли еловые ветви, ему пришла в голову новая мысль.

Лаутапоррас.

Хм.

Таковым было официальное название этого поместья, наверняка так оно и значилось во всех документах, в том числе и в поземельном реестре. Однако сейчас никто не употреблял этого официального названия.

Дом трех женщин.

Под этим именем была известна всей округе располагавшаяся на дне котлообразной ложбины бревенчатая крепость. Тойвиайнен усмехнулся про себя, вспомнив, что несколько дней тому назад он сам воспользовался именно этим названием. Какой-то человек, с виду господин, проезжая на шикарном автомобиле по шоссе, притормозил и спросил у него:

— Не подскажете ли, где здесь находится Лаутапоррас?

Тойвиайнен немедленно ответил:

— А… Дом трех женщин?

— Нет, Лаутапоррас.

— По-здешнему это одно и то же. Слушайте, я объясню.

Будто на отзвук его мыслей, дверь жилого дома отворилась, и во двор вышла старшая из трех женщин. Ее звали Хелина. Хелину нетрудно было признать даже издалека по крупной фигуре и стремительной, почти мужской походке. На голове у нее был клетчатый платок, а одежда напоминала что-то вроде комбинезона ярко-желтого цвета.

Видимо, она собиралась на полевые работы. В этом доме именно Хелина занималась подобными делами.

Следовательно, хозяином дома была она. Хелине уже перевалило за пятьдесят. Если говорить о ее внешности, то какой-нибудь доброжелательный сторонний наблюдатель употребил бы, возможно, следующее выражение: не весьма привлекательная дама. По мнению же Тойвиайнена, Хелина была если не откровенной дурнушкой, то, во всяком случае, дьявольски мужеподобной. Крупная, угловатая, с глуховатым голосом.

Обитатели этого дома мало общались с внешним миром. Пожалуй, они даже избегали посторонних. Однако при всем при том им приходилось бывать в магазине, на мельнице, где-то еще по другим делам.

Иногда их видели в лесу.

Но встречи с ними на этих землях сегодня Тойвиайнен меньше всего желал. Поэтому он с удовольствием отметил, как Хелина вывела трактор во двор и отправилась прямо в противоположную от него сторону к месту расположения их основных земельных наделов, которых оставалось еще довольно много, хотя в сравнении с прошлым богатством они представляли жалкие остатки. Просторы полей кончались там, где возвышался косогор.

Дальше шли лесные массивы, принадлежавшие Дому трех женщин.

Их было немало. Они простирались до самой небесной синевы, начинавшейся от вершины холмистой гряды. С остальных трех сторон Дом трех женщин также окружали непролазные густые леса, надежно ограждавшие их от внимания соседей.

Все это гарантировало покой.

Внимательный глаз Тойвиайнена обнаружил вскоре и вторую обитательницу дома. Теперь на крыльцо вышла Селма. Если Хелину, занимавшуюся сельскохозяйственными работами в усадьбе, можно было назвать хозяином дома, то Селма, безусловно, была хозяйкой.

Она вела домашние дела.

По сравнению со своей старшей сестрой Селма гораздо больше походила на женщину. Она была значительно моложе сестры, ей было около сорока. Характером — более непосредственна и открыта.

Однако все это имело место лишь в сравнении с костлявой и молчаливой старшей сестрой. По общепринятым же человеческим нормам, Селма была также довольно отрешенным от мира сего, замкнутым существом.

Возможно, это происходило оттого, что Селма постоянно пребывала в тени своей старшей, мужеподобной и деловитой, сестрицы? Возможно, что по этой же причине Селма не вышла замуж. Ибо наверняка многие могли бы соблазниться ею. Даже теперь!

И не только потому, что за ней был большой дом. Или, вернее, треть его. Селма сама по себе была достаточно привлекательной женщиной, с гибкой и стройной фигурой, хорошей осанкой.

Обнаружив направление своих мыслей, Тойвиайнен шумно вздохнул — все одно, какое кому дело до того, что думает он, костлявый старик. Жизнь уже прошла мимо. Были в свое время и женщины, а в молодости — даже в изобилии. Теперь же ему остается лишь скитаться и любоваться вот этой природой.

Ну разве что еще несколько невинных, маленьких проказ…

Однако о них разговор впереди. А сейчас только утро. Да и разведку на местности следует произвести до конца. Добра не жди, если дело подготовлено плохо…

Но вернемся к Селме.

Если Хелина со своими черными волосами, худым лицом и злыми глазами напоминала ведьму, то Селма выглядела совершенно иначе. Красивый овал лица обрамляли светлые волосы, а взгляд темно-синих глаз был всегда доброжелательным. Когда же ей случалось улыбнуться, то внешность ее еще больше выигрывала. Мягкие очертания рта, красивые белые зубы.

У Тойвиайнена запершило в горле, однако ему удалось обойтись приглушенным покашливанием. Едва ли отсюда даже громкий возглас достиг бы усадьбы, но уж лучше поостеречься.

Сидящий на камне под елью пожилой человек переключил теперь свое внимание на третью женщину дома.

Тень пробежала при этом по покрытому морщинами лицу.

Тяжелая доля!

Третьей женщиной в этом доме была не сестра Хелины и Селмы, а их племянница, дочь их сестры, которой была уготована трагическая судьба.

Имя девушки — Элиза.

Этакая длинноногая необъезженная кобылка, молодая привлекательная особа, едва достигшая двадцати лет.

Прошло уже изрядно времени с тех пор, как ее мать оставила сей бренный мир, чему сопутствовали тяжкие обстоятельства.

Эллен была третьей сестрой. Средней. Она родила внебрачного ребенка — ту самую Элизу. И вскоре после этого повесилась в лесу.

Воспоминание об этом событии до сих пор омрачало память Тимо Тойвиайнена.

Он входил в группу поиска и был в числе тех, кто первым подошел к роковой сосне. В те времена еще жил и здравствовал старый хозяин усадьбы. Крепкий, могучий старик. Настоящий патриарх и тиран. Даже имя у него было по-королевски впечатляющее — Густав Адольф. Какой горечью и осуждением был переполнен этот человек! Какая суровость была написана на его лице, какое отчуждение слышалось в голосе, когда он произнес возле тела своей дочери:

— Этим все и кончается… когда непутево живешь!

Тойвиайнен сменил положение. Он ощутил, как по его спине прошел холодок. Ни единой слезы в уголках глаз Густава Адольфа. Этакий кряжистый, насквозь просмоленный кондовый пень, читающий проповедь.

А впрочем, кто его знает, какие чувства и мысли бурлили за этой внешне спокойной маской.

Пожалуй, будет разумнее повернуть свои мысли к сегодняшнему дню. Элиза, дочь той самой несчастной Эллен, провела свою молодость среди этих древних строений, внутри крепкой дощатой ограды и усохших сосен. Единственной отдушиной был просторный двор. Было и общество, состоявшее из двух кровных теток, которые дали обет внимательно следить за тем, чтобы Элизу не постигла судьба ее матери.

При этом воспоминании сапожник скривился в усмешке.

Забытая трубка погасла.

Однако довольно воспоминаний! Все события, касавшиеся других людей, не имели сейчас к нему никакого отношения. Совершенно бессмысленно перебирать в уме дела давно минувших дней, приводившие его в угнетенное состояние.

Старик поднялся с камня и стряхнул со штанов остатки мха. При этом он глубоко вздохнул. Недавнее оцепенение прошло, кровь вновь потекла по жилам, и в нем опять пробудился вкус к жизни.

Следовало приступать к делу!

На этот раз все должно пройти успешно.

Он взобрался на этот холм, чтобы выяснить, открыт ли путь к осуществлению задуманного им предприятия. И убедился в том, что открыт.

Глава 2

Рабочим инструментом, которым собирался действовать человек, было механическое сверло. В детстве, помнится, его называли буравчиком. Мужчина стоял посреди березовой рощи и приглядывал первое подходящее дерево.

Прежде чем приступить к работе, он еще раз внимательно огляделся вокруг.

Полный покой.

Во время войны часто употреблялось выражение «мертвый угол». В данной ситуации, пожалуй, следовало воспользоваться другим термином — «мертвое пространство». Однако дело не в словах, главное оставаться невидимым. Пусть сейчас во дворе Дома трех женщин находится кто угодно, его взгляд сюда не проникнет. Тот самый холм, с которого Тойвиайнен недавно обозревал окрестности, остался между домом и этой прекрасной березовой рощей.

Идеальное место!

Тут можно было бы даже поставить самогонную установку…

Тимо Тойвиайнен смачно ухмыльнулся. Недавние не очень веселые размышления о людских судьбах начисто забылись.

Почему же этот благородный напиток в народе называют «слезой сосны в глухом лесу»? И почему так категорично утверждается, что вы не прикоснетесь ни к какому другому алкогольному напитку, если хоть раз отведаете этого «благословенного, трижды очищенного». И при чем тут какая-то «сосна в глухом лесу», когда благородный напиток можно гнать и среди вот этих белоснежных берез. Место надежное и ручей рядом…

Нет, хватит!

Тимо Тойвиайнен окончательно решил поставить крест на этом. Теперь он намеревался гнать совсем другую жидкость — березовый сок, который стал денежным товаром. Его вывозили даже за границу. И сельский лавочник явно выступает посредником в этих делах. Он, шельмец, обещал:

— Если принесешь мне бидончик, то получишь в лапу солидную пачку.

Большой молочный бидон Тойвиайнен уже приготовил.

Пока он оставил его дома. Вначале он намеревался собирать товар в пластмассовые ведра. Если все пойдет нормально, то завтра он прихватит с собой и бидон.

Однако в задуманном дельце таились две сложности. Во-первых, березовая роща принадлежала не ему. И, во-вторых, добыча березового сока в таких количествах разрешалась лишь в случаях, когда березняк предназначался к вырубке. Только тогда можно полностью выкачивать весь древесный сок из деревьев. Ибо дерево не нуждается более в животворной подпитке.

— Вот проклятие!

Слова вырвались совершенно непроизвольно. Возможно, совесть дала о себе знать. И хотя этому возгласу при обычных обстоятельствах не следовало бы придавать никакого значения, сейчас за ним крылось нечто весьма существенное: в некотором отдалении замаячил знакомый образ старика судьи с седыми усами.

Тойвиайнен слегка помрачнел, однако при воспоминании о разработанном плане, который гарантировал оставить личность березового душегуба неизвестной, его чело прояснилось.

Хорошо зная, что у Тимо Тойвиайнена нет собственного березняка, сельский лавочник Кумпунен доверительно сообщил:

— Сейчас сезон, самая пора гона березового сока. Содержимое твоего бидона будет слито в общую цистерну. И никто никогда не докопается, из какого дерева выкачан сок.

Так что за дело!

Тойвиайнен погрузил сверло в ствол высокой березы и начал вращать его. Давление сока внутри дерева было настолько сильным, что, когда он вытащил сверло, сок так и ударил чуть ли не фонтаном. Тойвиайнен умело приладил к отверстию специальную пластмассовую трубку, а под нее подставил ведро.

Тип-тип…

Когда первые светлые капли упали на дно ведра, на морщинистом лице Тойвиайнена расплылась широкая улыбка. Скоро эти капли превратятся в блестящие монеты, которые образуют длинный-предлинный ряд.

Тойвиайнен перешел к следующему дереву.

У него с собой было семь ведер, каждое — по семи литров. Быстрый подсчет в уме обещал обнадеживающие результаты.

Все устраивалось как нельзя лучше. Солнышко грело, березовый сок расточал весенние ароматы. Журчание ручья ласкало ухо. Цветы на берегах ручья радовали глаз. Береста березы нежила руку.

Человек наделен пятью органами чувств. Сейчас наступило такое мгновение, когда каждое из них мощно и неповторимо заявляло о себе. Это была радость бытия!

Тойвиайнен принялся тихонько напевать.

Он передвигался от дерева к дереву и как будто умышленно выбирал самые красивые березы. Не прошло и часа, как все ведра заняли свои места.

Теперь можно и присесть, не торопясь набить трубочку и полюбоваться весенней красотой. Сейчас самое время посидеть, впитывая в себя прелесть природы. Такая весна продлится недолго. И чтобы глубже воспринять и оценить все зримое, Тойвиайнен нашел ему контрастное противопоставление в виде осени, когда вновь придется сидеть, скрючившись, в избе. Изо всех углов будет тянуть сыростью, а из нависших над землей облаков будет заунывно моросить дождь.

Но это будет тогда.

А сейчас все иначе.

Раскуривая свою трубку, Тойвиайнен посиживал на камне во власти полного покоя и благодушия. Это очарование нарушил внезапный шум.

Из леса донесся какой-то треск или хруст.

Старик вздрогнул.

Последовавший затем повторный хруст прозвучал уже не как легкий треск. Было очевидно, что его вызвал не малый воробушек, а некое крадущееся где-то рядом существо, наступившее невзначай на сухую ветку. Этот хруст донесся до ушей Тойвиайнена, будто внезапный выстрел. Старик разом вскочил на ноги.

С минуту Тойвиайнен постоял застыв, как неподвижный монумент. Живыми были лишь глаза. Старик напряженно вглядывался в ту сторону, откуда донесся непонятный резкий звук.

Лось?

Во всяком случае — зверь большой. Привидения и прочие ужасы в этих местах не отмечались. Да и скот так глубоко в лес не заходил. Правда, к скотскому роду можно отнести и человека. Неужели и в самом деле на хворостину наступил здоровенный сапог?

Дела пошли не по плану.

Минута полной тишины. Казалось, даже птицы перестали петь.

А может, это заяц?

Растерянный Тойвиайнен медленно оглядел все вокруг. Красные пластмассовые ведра ярко выделялись на фоне бурно распускавшейся весенней зелени. Да и прилаженные к древесным стволам пластмассовые трубки едва ли могли остаться незамеченными для постороннего глаза.

Прошло еще мгновение. Но больше ничего, вызывающего тревогу, не случилось. Постепенно Тойвиайнен успокоился. С языка были готовы сорваться проклятия в свой адрес — вот до чего дошел, старый гриб, совсем спятил! И это человек, которого во время войны начальство считало отчаянным храбрецом. Тогда бы он не навострился броситься наутек — об этом говорили многочисленные шрамы на его теле.

Тойвиайнен стиснул зубы. Прошелся, сделав широкий круг. Везде было спокойно. Не обнаружив ничего необычного, он вновь присел на камень возле ручья. Захотелось даже улыбнуться.

Голоса природы были настолько разнообразны, что не стоило бояться всяких потрескиваний и скрипов. Да и вообще, раз уж он решился на это дело, не бросать же его незавершенным. Сумеем еще постоять за себя!

И все-таки Тойвиайнен был настолько выбит из колеи, что любоваться природой ему больше уже не хотелось. Мысли, распустив свои крылья, вернулись вновь к Дому трех женщин.

Производя недавно рекогносцировку на холме, он забыл об одном весьма существенном обстоятельстве. Возможно, потому, что оно было не таким уж важным для него. По крайней мере для мужественного человека. И, вполне возможно, оставалось лишь бабьими сплетнями.

И все же эти слухи были удивительно упорными и настойчивыми. И, как всякие сплетни, со временем обрастали дополнительными подробностями.

— Ей-богу, было!

— Своими глазами видел.

— Невозможно избежать впечатления, что…

Тойвиайнен усмехнулся про себя. Эта усмешка должна была выражать презрение. Однако получилась она деланной, неестественной. В голове блуждали различные мысли. Они подвергали анализу факты, систематизировали их и пытались воссоздать полную, объективную картину.

Однако она, эта картина, оставалась в основном лишь догадкой, ибо Тойвиайнен не относился к тем, кто склонен перемывать косточки трем женщинам и делать безапелляционные выводы. Но если хоть в малой степени поверить в виденное и слышанное другими, то картину можно воссоздать следующую.

Суть ее составляло утверждение: Дом трех женщин не был домом только трех женщин. Там квартировал еще и мужчина.

Весьма таинственный персонаж. Почти легендарная личность. И эта таинственная личность, которая скрывалась посреди усохших сосен и старых строений, обнесенных высокой оградой, эта личность находилась под опекой всех трех женщин этого дома. И пребывание этого персонажа Хелина, Селма и Элиза тщательно скрывали от окружающих.

По мнению соседей, мужчина существовал «наверняка».

В этом распространители слухов были единодушны. Однако единодушие тут и заканчивалось. Когда за чашкой кофе или за выпивкой, а то и просто при встречах на улице развязывались языки, то факты начинали крутить и вертеть вкривь и вкось, пытаясь сделать более или менее достоверное заключение. Но тут мнения резко расходились.

Уже в описании внешности таинственного незнакомца возникали взаимоисключающие обстоятельства. По одной версии, это был лесной обитатель, леший, в лохмотьях, с нечесаными волосами, ниспадавшими на плечи, и со всклокоченной бородой. Другие же уверяли, что видели мельком мужчину, у которого действительно были длинные волосы и борода, но ухоженные, как у актера, а одежда — далеко не рваные отрепья. Находились и такие, кто уверял, что мужчина был безбородым и лысым.

Возраст? Рост? Вес? Одежда и манера общения?

Если знаменитый гималайский снежный человек оставался загадочным существом в высшей степени, то и обитатель Дома трех женщин был не менее загадочен. Чаще все же упоминался молодой и красивый мужчина. Иногда — среднего возраста, но и в этом случае мужественный и элегантный. И хотя некоторые описывали его лешим в лохмотьях, никто и никогда не называл его старым и уродливым.

Где же его видели?

Чаще всего во дворе дома или мельком в комнатах. Дом Хелины, Селмы и Элизы не такая уж неприступная крепость, иногда кто-нибудь заглядывал туда по своим делам. Но всякий раз при появлении гостя в доме женщины спешно препровождали мужчину в укрытие. Если же этот странный человек встречался вне дома, в лесу например, то он мгновенно скрывался.

Когда рассказы об этом мужчине основывались хотя бы на приблизительных описаниях очевидцев, то по ним все же можно было составить какую-никакую, но общую картину. Но когда в это вовлекались любители посудачить и начинали строить догадки и предположения, то дело доходило до совершеннейшего абсурда.

Итак, версий о таинственном мужчине в Доме трех женщин набралось уже изрядное количество. На основании тех из них, которые дошли до ушей Тойвиайнена, он мог сделать следующие предположения:

1. Мужчина был иностранец, авантюрист, с которым кто-то из женщин познакомился, находясь за границей. Родилась любовь, и в результате предмет любви оказался в Финляндии. В настоящее время живет под защитой добрых женщин, находясь на их содержании.

2. Мужчина был беглым арестантом. Темной, ненастной ночью он постучался в дом, закрытый для внешнего мира. Его бедственное положение и мужественная внешность размягчили женские сердца. Его впустили, накормили, и с тех пор он обосновался в доме.

3. Мужчина не был ни иностранцем, ни беглым арестантом, а просто ловким обольстителем, способным ослепить своей привлекательностью женские очи.

Три вышеупомянутые версии были лишь исходными. Когда же их принимались варьировать, а воображения на это хватало, рождались новые сюжеты и дополнения. Продолжая размышлять на эту тему, Тимо Тойвиайнен даже хмыкнул себе под нос, подумав, что недостает лишь самой невероятной: в окрестностях усадьбы приземлился космический корабль и из него высадились маленькие зеленые человечки…

— Вот дьявольщина, придет же такое в голову!

Тойвиайнен произнес эту фразу сердито, вполголоса. Если бы у него был собеседник, они бы продолжали до бесконечности свои комментарии на эту тему.

Невероятные истории и глупые предположения лучше всего оставить на совести их авторов! Но чего это они так и лезут на ум? Очевидно, потому, что он среди белого дня занимается в некотором роде черными делами. Не случайно и вскочил он при хрусте какой-то веточки. И странные мысли поползли вслед за этим…

На ум Тойвиайнену взбрело и такое, что это призрачное существо может появиться здесь, чтобы изгнать его, березового душегуба, вон, за пределы владений поместья.

— Тьфу!

Тойвиайнен сплюнул в мох и поднялся. Воображение может витать где угодно, хоть на небесах, но ноги должны стоять крепко на земле. Березовый сок, конечно, еще не успел наполнить ведра, но уже по начальному результату можно судить, чем закончится его предприятие.

Тойвиайнен успел сделать только один шаг и внезапно остановился. Его будто пригвоздили к месту.

Было слышно, что по лесу кто-то передвигается. На этот раз ошибка исключалась. Сейчас на весь лес разносился уже не хруст и не шуршание, а сильный треск. Кто-то был на подходе к этому месту. И пришелец не собирался таиться. Распустившиеся густые кусты черемухи так и клонились в стороны. Человек ломился напрямую. Тойвиайнен сглотнул.

Его застукали!

У Тойвиайнена не было никаких сомнений в дальнейшем развитии событий. Уже по походке можно было безошибочно заключить, что ничего хорошего от появления этого человека ждать не приходится. Напрасно полагать, что речь пойдет лишь об ознакомлении со «Сводом законов» и все ограничится спорами о том, большое это или малое преступление — губить лес.

Ситуация могла принять совершенно непредсказуемый оборот. Ведь в лесу они только вдвоем.

Когда ветки ивняка расступились перед пришельцем и он предстал перед Тойвиайненом, то к его паническому состоянию примешалась еще и добрая доля несказанного удивления. Что за чудище возникло на поляне? Они неотрывно смотрели друг на друга.

Появившийся мужчина был высокого роста, с резкими чертами лица. На нем была одежда зеленого цвета и шляпа с пером. Но прежде всего Тойвиайнен обратил внимание на широкий пояс незнакомца, к которому было подвешено какое-то холодное оружие.

Это была не финка.

Это был кинжал.

Человек на мгновение остановил свой изучающий взгляд на Тойвиайнене. Однако затем, когда он огляделся и увидел притороченные к березам пластмассовые трубки и ведра под ними, черты его лица исказились от гнева.

На Тойвиайнена обрушился поток иностранных слов.

Незнакомец выхватил кинжал и бросился к Тойвиайнену. Рука поднялась, и замерший от ужаса Тойвиайнен увидел, как блеснул на солнце клинок.

Словно занесенный для удара меч ангела-мстителя.

Глава 3

На протяжении многих лет пребывания в своей должности ленсману[2] Эйно Пармалахти случалось выслушивать самые различные рапорты. Жизнь со всеми ее сложностями и превратностями была ему хорошо знакома. Так что теперь он уже ничему не удивлялся.

И все же недавний телефонный разговор заставил его призадуматься.

— Да-а…

Склонность Пармалахти к таким монологам была хорошо известна в его окружении. Но в данный момент слушатели отсутствовали. Ленсман, сидевший в кабинете своей канцелярии, выглянул из окна во двор и произнес вновь:

— Да-а… Ну и дела!

Пармалахти медленно привстал, подтянул брюки и заправил в них поглубже рубаху. При этом он озабоченно посмотрел на свой ремень, застежку которого в последнее время приходилось все чаще переставлять с одного отверстия на другое, чтобы расширить его. Видно, в наши времена ремни стали делать из плохой кожи, иначе к чему бы им так быстро усыхать!

Из-за нависавшего спереди живота Пармалахти, прежде чем начать двигаться вперед, откидывался сначала слегка назад, как бы для разбега. Он пересек кабинет и вошел в комнату для оперативного состава. Его брови недовольно искривились, когда он обнаружил, что на месте находится только один полицейский, младший констебль Юрки Илола.

— Где Паяла?

— Старший констебль только что ушел.

— Куда?

— Не сказал куда.

— Да-а… Хм.

Ответы Илола были настолько четкими и отрывистыми, что следовавшее обычно за ними почтительное окончание фразы — «господин ленсман» — не достигало слуха, и его можно было только угадывать. Пармалахти спрятал улыбку. Ему нравился этот парень. Несмотря даже, пожалуй, на несколько излишнее служебное рвение новичка, вступившего в должность совсем недавно и проходившего сейчас, по существу, крещение.

А может ли служебное рвение быть излишним?

Несмотря на то что формально они перешли на «ты», официальная полувоенная манера общения между ними осталась. Это происходило оттого, что Илола только-только закончил обучение и приступил теперь к своей первой официальной должности. Вместе с тем точность и вежливость выгодно отличали этого молодого человека.

В настоящее время молодежь так легко усваивает вольное обращение…

Что касается отсутствовавшего сейчас старшего констебля Ристо Паяла, то это совсем другое дело. Они почти ровесники с ленсманом и уже пятнадцать лет вместе тянут лямку в этом округе. Его постоянные сетования, излишняя болтливость и возражения стали для ленсмана привычными. В их отделении служил и третий констебль, Кари Куннас. Он, как и Илола, был молодым человеком. Но если он получал задание не по вкусу, то его кислая физиономия явно говорила: «Иди ты, сам делай!»

Отстраняя эти случайно пришедшие на ум мысли, ленсман Пармалахти буркнул младшему констеблю:

— Надо сходить в больницу. Туда доставили одного мужика, который несет какую-то околесицу.

Илола быстро поднялся.

— Я иду.

— Не торопись…

Добродушный жест руки заставил Илола вновь присесть. Старый ленсман взглянул на своего молодого коллегу. На этого парня приятно было посмотреть. Правильные черты лица, аккуратно подстриженные светлые волосы, высокая, стройная фигура. Он всегда смотрел прямо в глаза собеседнику.

Прежде чем приступить к более подробному изложению задания, Пармалахти припомнил некоторые обстоятельства, касающиеся Илола: родился в Лемпяля, происходит из бедной семьи, закончил учебу с отличными оценками. Прибыв к месту назначения среди зимы, сам без посторонней помощи нашел крышу над головой, сняв комнату у одной вдовы.

Пошли, конечно, разговоры о том, что эта дама и констебль Илола…

Тьфу!

Вдове, Марте Койвистойнен, было уже за пятьдесят. Илола скорее в сыновья ей годился. Да и вообще, он просто не успел бы даже при желании ближе познакомиться с пышными формами своей хозяйки, ибо у него было много других неотложных дел. Он приобрел ветхий «форд» — такой подержанный, что смог полностью выкупить его с первой же зарплаты, и в течение весны привел его в порядок.

Автомобиль оказался совершенно необходим. Илола использовал его в основном для служебных дел, но без особого энтузиазма соглашался представлять счета на оплату расходов, связанных со служебными поездками.

«Этот тарантас так и бежит по ветру. А ветер бесплатный…» — приговаривал Илола.

Скромный парень.

И, конечно, отменный спортсмен. Пущенное им копье описывало в воздухе длинную и красивую дугу. Об этом стало известно сразу, как только снег сошел с поля стадиона. Но, несмотря на то, что констебль Юрки Илола был по всем статьям отличный парень, именно в данный момент ленсман желал, чтобы на его месте оказался старший констебль Паяла. Ибо он, как никто другой, знал местное население и местные условия.

Опыт и длительное пребывание в этих краях позволили ему хорошо познакомиться с местными жителями. Поэтому его можно было послать на дело просто так, без всяких объяснений. А вот Илола придется подробно проинструктировать.

К этому он немедленно и приступил:

— Там, в деревне Ала-Коттари…

При этом ленсман сделал широкий жест рукой. Жест едва ли пришелся в сторону Ала-Коттари, но дал понять, что сама по себе деревенька была не совсем обычной.

И пояснение не заставило себя ждать:

— …живет всякий сброд. И если поступают сведения, что в наших краях кто-то гонит самогон, то в определении этих «краев» можно не сомневаться. В сторону Ала-Коттари всегда стоит внимательно поглядывать. Там дикие леса вокруг, а в них — искусные мастера своего дела.

На лице Илола промелькнуло подобие слабой улыбки, и он скромно подтвердил:

— Что-то в этом роде и я слышал. Хотя самогонного аппарата пока ни разу не находил.

— Еще найдешь, — заверил ленсман. — Так вот об этой самой Ала-Коттари… хотя от нашего села до нее всего немногим более десяти километров, но это уже особый, своеобразный мир. Там своя, тесная и сплоченная коммуна… как бы это объяснить поточнее… — Пармалахти перевел дыхание и продолжал: — Там, как по заказу, все могут пуститься во все тяжкие. К примеру, отлично знают, что охота на лосей запрещена. Несмотря на это…

Илола осмелился и добавил:

— …лось прямо, своим ходом, попадает в котел?

— Точно. А затем все как один начинают отпираться и изображать идиотов. Спрашивают, не имеет ли в виду господин ленсман некое животное, которое бегает по лесу и носит рога на голове?

Илола усмехнулся, он ожидал продолжения.

Пармалахти прищелкнул пальцами:

— Сама деревня небольшая… едва ли больше полудюжины домов наберется.

Илола вставил:

— Я как-то проезжал через нее. Раз или два. После того как я наконец поставил на колеса свою развалину.

Пармалахти кивнул головой.

— Ну, значит, знаешь.

— Да, как мне показалось, этакий идиллический уголок. Редкие избы дремлют по обе стороны дороги. Старые заборы и очень красивый каменный мост…

Пармалахти перебил его:

— Не больно вдавайся в поэзию.

Илола тотчас умолк. Он явно растерялся от этого замечания.

Какие-то добрые чувства возникали в душе Пармалахти к этому парню. Здоровый и подвижный, а с другой стороны, осторожный и вежливый, констебль Илола пробуждал далекие воспоминания. С тем же скудным жизненным багажом когда-то и Пармалахти вступил на эту, полицейскую стезю. Но, насколько помнилось, ему в свое время удалось преодолеть застенчивость быстрее и легче.

Ничего не поделаешь, времена изменились.

Еще Пармалахти подумал о том, что в нынешние суровые и смутные времена Илола казался редкой птицей. Не слишком ли он мягковат для полицейского? В конце концов, это проявится в первом же настоящем деле. И все же едва ли вежливость и обходительность можно причислить к недостаткам молодого человека.

Поставив точку в своих размышлениях и возвращаясь к делу, Пармалахти продолжал:

— Для полной характеристики Ала-Коттари нельзя не упомянуть об одной достопримечательности этих мест, располагающейся немного в стороне от деревни…

— Дом трех женщин?

Ленсман удивился. Он уставился на констебля проницательными глазами, выглядывавшими из-под косматых, поседевших бровей:

— Да ты и в самом деле всего за несколько месяцев успел тут многое разнюхать.

— Я же говорил, что в свободное от работы время кружил по окрестностям.

— И слушал, о чем говорит народ, не так ли?

— И это тоже.

Они поглядели друг на друга. Пармалахти пожал плечами и спросил:

— Ты что же, заглядывал в этот дом? Его правильное название Лаутапоррас. Но, ты прав, сейчас он известен здесь больше как Дом трех женщин.

Илола покачал отрицательно головой.

— Я лишь взглянул на него снаружи. Он хорошо просматривается с дороги, которая в этом месте поднимается в гору. Строение выглядит несколько своеобразно и напоминает крепость…

— Вот как, — раздумчиво произнес ленсман Пармалахти. — Значит, только снаружи разглядывал…

— Именно так.

— Да-а… Может случиться, что тебе придется познакомиться с этим домом и изнутри. Посмотрим… — Ленсман внезапно прервал свою речь. Он заметил, что опережает события, и начал разматывать клубок с другого конца: — Если вернуться еще раз к деревне Ала-Коттари и к ее экзотическим обитателям, то один из них просто уникум.

Так как ленсман задержался на мгновение, чтобы посмотреть, понял ли его собеседник, Илола тотчас произнес:

— Следовательно, самый выдающийся из числа ему подобных?

— Точно. Если в этой деревне все бестии, то сапожник Тимо Тойвиайнен — самая хитрая бестия!

— Это имя мне ни о чем не говорит.

— Естественно, ты не успел еще познакомиться со всеми жителями этой волости.

— Ты сказал, что мне придется посетить больницу. Очевидно, тот самый Тойвиайнен и попал в нее?

— Да. Сегодня, около полудня.

Ленсман машинально посмотрел на часы. Шел третий час. Заметив движение ленсмана, младший констебль Юрки Илола выразил намерение подняться.

Пармалахти махнул рукой:

— Я же сказал, что это не опасно для его жизни. Хотя он и стал объектом нападения и получил ножевую рану.

Это сообщение вызвало интерес, который явно отразился на лице Илола.

— Однако отнесемся к этому событию спокойно, — сказал Пармалахти. — И прежде всего потому, что тебе скоро придется говорить с этим Тойвиайненом и мне хотелось бы подготовить тебя к беседе с ним. Видишь ли, этот самый Тойвиайнен в своем роде артист, непревзойденный рассказчик. Вот тебе только один пример…

Пармалахти принялся копаться в кармане. Оттуда появилась узкая металлическая сигарница. Прежде чем Пармалахти успел взять сигару в рот, Илола уже поднес ко рту начальника огонек.

— Благодарю…

Пармалахти сделал первую затяжку. Его брови нахмурились, но на лице не было признаков недовольства. Скорее наоборот, на нем промелькнула улыбка. Казалось, Пармалахти вспомнил нечто примечательное.

— Видишь ли… Некоторое время тому назад до местных властей стали доходить слухи о том, что в Ала-Коттари… вот именно, где же еще, как не в Ала-Коттари! — На лице Пармалахти появилась саркастическая усмешка, и он продолжал: — По слухам, там играли в карты на деньги. Азартные игры! Ты еще недавно проходил криминальную науку и должен знать, что за это полагается по нашим законам?

— Отвечать? — спросил нехотя Илола.

— Я же спрашиваю.

Илола взглянул на своего шефа, как бы выискивая какой-то подвох с его стороны. Но Пармалахти лишь поощрительно кивнул головой, и Илола пробормотал:

— Кое-что еще осталось в голове из того, что проходили в полицейской школе. Игра квалифицируется как азартная, когда ставки в ней явно превышают доходы игрока.

— Правильно! — зафиксировал Пармалахти. — Особенно в законе подчеркивается вина того лица, которое предоставляет квартиру для азартных игр.

— Совершенно верно.

Пармалахти усмехнулся.

— Так вот, до сведения властей дошла информация о том, что в избе сапожника Тимо Тойвиайнена игра шла так, что…

— Величина ставок повышалась до облаков?

— Да, что-то в этом роде. Только начальные ставки достигали сотенных…

— Ого!

— «Ого», — сказал тогда и я. И направил старшего констебля Паяла на расследование дела. Как оказалось на месте, все было организовано надлежащим образом. У входа в избу Тойвиайнена стоял платный сторож. Однако опытный Паяла обыграл ситуацию так, что застал вахтенного врасплох и помешал поднять тревогу. После этого Паяла распахнул дверь настежь и строгим воинским голосом произнес ту самую сакраментальную фразу, которая уже стала известной присказкой…

Илола не мог не рассмеяться. Пармалахти так красочно описывал эту сценку, что она как живая возникала перед глазами. И поскольку он собирался упомянуть известную в народе присказку, Илола подхватил ее:

— Паяла закричал: «Прячьте карты! Полиция идет!»

Пармалахти усмехнулся.

— Да, именно так и произошло. Обнаруженные на столе деньги были конфискованы, а сапожника Тимо Тойвиайнена допросили в суде. Попробуй отгадай, что он сказал заседавшему там судье? — Илола не успел и подумать, как Пармалахти уже сообщил: — Старик прикинулся несведущим в финском законодательстве и принялся объяснять с выпученными от удивления глазами, что ничего не знал о запрете на азартные игры. Так вот, ссылаясь на свою неосведомленность, этот верзила… да, да, Тойвиайнен еще и на старости лет остается довольно крепким, жилистым мужиком… потребовал оправдательного приговора.

В уголках рта Юрки Илола появилась улыбка, когда он спросил:

— Так чем же все тогда кончилось?

— Старый судья крепко смазал ему по физиономии. А присяжные, как утверждают, слегка добавили. Эта история с Тойвиайненом хорошо известна всей волости.

Добродушное выражение на лице Пармалахти исчезло. Он поднял руку и, чтобы придать своим словам большее значение, постучал ею по столу:

— То была лишь присказка. Я хотел обратить твое внимание, что у Тойвиайнена петушиная глотка. Из нее так и прет. А если подходящей темы не находится, оттуда начинают извергаться водопадом солдатские байки. Правда, справедливости ради нужно сказать, что этот парень не зря провел пять лет на войне. Все время на передовой. Трижды ранен, награжден многими орденами. Но уж если этим воспоминаниям случится вырваться наружу, они приобретают невероятные масштабы и сюжеты. Как-то по нему прошлась пулеметная очередь и прошила насквозь. В другой раз снаряд угодил ему в голову! Так что не вступай с ним в разговоры на эту тему. Иначе погубишь все дело.

— А в чем, собственно, состоит это дело?

Вопрос был поставлен так остро и прямо, что Пармалахти даже удивился. А парень-то вовсе не такой застенчивый, как казалось. Неужели мальчишка осмелился намекнуть на то, что, представляя Тимо Тойвиайнена большим пустомелей, сам ленсман оказался не без греха?

Пармалахти сразу сменил пластинку и тон.

— Я говорил только что с главным врачом волостной больницы Фредериком Кристианссоном, который поведал мне примечательную историю… — Пармалахти осекся и сразу же поправился: — М-да. Конечно, когда речь заходит о сапожнике Тойвиайнене и его бесконечных историях, ему трудно верить. Но когда, с другой стороны, перед тобой непреложный факт — Тойвиайнен в больнице с глубокой ножевой раной… то… отправляйся-ка ты туда и проведи расследование.

Глава 4

Главный врач больницы Фредерик Кристианссон не вызывал симпатий констебля Юрки Илола. Те несколько раз, когда ему случалось иметь дело с доктором, оставили о нем не наилучшее впечатление.

Не изменилось оно и на этот раз.

Кристианссон был высоким и тощим как жердь мужчиной. На его длинном лошадином лице поблескивали выпуклые карие глаза. Конусообразные уши, казалось, были приклеены к голове, а густая черная борода, ниспадавшая с подбородка на шею, могла в зимнюю стужу вполне заменить шарф. Этот образ довершали всегда опущенные книзу и выражавшие постоянное недовольство уголки рта.

С внешностью, дарованной природой, ничего не поделаешь. Но вот свое поведение доктор Кристианссон мог бы, по мнению Илола, заметно изменить. Кристианссон всегда держался отчужденно, высокомерно, насмешливо и был весьма немногословен.

— Могу довести до вашего сведения лишь мои медицинские заключения, — начал он. — С остальным вам придется разбираться самому.

— Подходит.

Ответ Илола был подчеркнуто лаконичен.

Исходя из упоминания Пармалахти о том, что случай был «особый», Илола заключил, что Кристианссон наверняка рассказал ленсману что-то важное о деталях события. Однако доктор, очевидно, строил свои отношения с людьми так, что лишь на уровне ленсмана, судьи или асессора он находил возможным для себя быть более подробным.

— Вам понятно? — спросил Кристианссон.

У Илола покраснел даже затылок, про себя он подумал: «Черт бы тебя побрал, петуха голландского», а вслух произнес:

— Я уже сказал, подходит.

Несмотря на внешнюю сдержанность, ответ прозвучал вызывающе, и Кристианссон внимательно посмотрел на Илола. Взгляд его выпуклых глаз явно говорил: «И этот низкопробный сельский полицейский собирается выпендриваться передо мной?»

Илола незаметно для себя закусил губу.

С высоты своей медицинской башни из слоновой кости доктор Фредерик Кристианссон едва ли мог знать элементарную истину о том, что в нынешние времена редко кто мог начать полицейскую карьеру без высшего образования. Илола поначалу намеревался пойти в кадетскую школу, ибо она, как и карьера полицейского, была наиболее кратким путем к обеспеченной жизни. Это было почти одно и то же.

Тип, подобный Кристианссону, смотрит на него, как полковник на лейтенанта. Закусив удила, Илола отчеканил:

— Не соизволит ли господин доктор сообщить те исходные медицинские данные, которые дадут мне возможность приступить к исполнению моих прозаических полицейских обязанностей?

Теперь пришел черед Кристианссона закусить губу.

Выражение его лица помрачнело, он пытался пронзить Илола своим взглядом. Однако, поскольку тот смотрел на него открыто и смело, стычка на этом закончилась. Пожав костлявыми плечами, напоминавшими платяную вешалку, Кристианссон начал:

— У пациента глубокое ножевое ранение между ключицей и плечом. Почти в том же самом месте, что и ранение, полученное во время войны. Рана сама по себе не опасна, поскольку удар холодным оружием был прямым и рана оказалась нерезаной. Оружие не коснулось кости и не повредило внутренних органов. Характер раны соответствует рассказу пострадавшего, согласно которому в руках у нападавшего был кинжал.

И хотя констебль Юрки Илола решил про себя, что выслушает доктора без всяких замечаний, у него все же вырвался возглас удивления:

— Кинжал?

— Совершенно верно, — ответил Кристианссон. Уголки его рта опустились при этом еще ниже, и он пояснил: — Лезвие кинжала, если констеблю приходилось слышать, обоюдоостро, отточено с обеих сторон.

— Приходилось! — отрезал Илола.

Он вновь вскипел от негодования. Не намекает ли этот почтенный доктор на то, что единственным холодным оружием, которое констебль видел в своей жизни, являются лишь декоративные финки, которые герои романов Ярвенпяя[3] носили на своих поясах.

— Рана зашита. Левая рука пациента будет в течение некоторого времени оставаться нечувствительной, а ее обладатель соответственно — нетрудоспособным, что, однако, большого значения не имеет, ибо Тойвиайнен находится на пенсии. Мелкие сапожные работы он, по его словам, выполняет лишь удовольствия ради.

Илола кивнул головой. Его губы были плотно сжаты. Однако после того, как Кристианссон добавил, что пациента можно уже через пару дней после необходимого обследования отправить на долечивание домой и что ему, собственно, не о чем больше рассказывать, Илола спросил:

— И все же, доктор, еще несколько обстоятельств, требующих уточнения. Где и когда случилось происшествие? Кто оказал первую помощь? И кто доставил пострадавшего сюда?

— На все эти вопросы может ответить сам пациент. Как я уже упомянул, рана не опасна, и пациент вполне в состоянии вести беседу. — Внезапно Кристианссон усмехнулся. Глаза его заблестели. В них появился огонек. Опустившись вдруг со своих поднебесных высот, он сказал почти товарищеским тоном: — Упоминания еще заслуживает неистощимая многоречивость пациента… по всему видно, врожденная. По крайней мере мне пришлось наблюдать этот природный дар в течение всей операции. — Пожимая плечами, Кристианссон добавил: — При телефонном разговоре с ленсманом я изложил ему наиболее существенное из той болтовни, что мне довелось услышать. Однако я, к сожалению, не смогу воспроизвести вновь этот поток. Сами скоро все услышите… я тороплюсь.

Направляясь к Тимо Тойвиайнену, Юрки Илола сделал для себя вывод, что правильно понял одно обстоятельство, которое заботило его все это время. Обычно после преступления с телесными повреждениями и кровавым исходом для поимки преступника незамедлительно поднимались на ноги все силы. Однако на этот раз Пармалахти не очень торопился. Очевидно, в беседе по телефону с доктором Кристианссоном он получил от него какие-то дополнительные сведения. Предположительно такого характера, что поднимать армию и вертолеты не потребовалось…

Медицинская сестра провела Илола к нужной двери. Открыв ее, констебль обнаружил, что находится в двухместной палате, в которой располагался лишь один Тойвиайнен. Такое барство означало, что, во-первых, в больнице были свободные места и, во-вторых, это было сделано для того, чтобы полиция смогла беспрепятственно провести опрос.

Прежде чем Илола успел представиться или что-либо сказать, Тойвиайнен уже обрушил на него свой словесный водопад:

— Ну что же, привет… наконец-то и официальные власти соизволили появиться. А то здесь уже заждались… — Указывая на табуретку, добавил: — А теперь табуретку под себя и слушай, пока я буду тебе рассказывать. В этих краях разгуливает на свободе какой-то преступник, сам дьявол во плоти, и ни с того ни с сего нападает на ни в чем не повинных людей… Надо полагать, что полицейские и их собаки уже идут по следам этого чужеземного гангстера?

Илола присел и подал для начала реплику:

— Нет… еще не успели приготовиться для такой широкомасштабной операции.

Тойвиайнен взорвался:

— Как так? Что за проволочки! Это что же, как в той песне поется: «Пусть баня горит, а мы полежим себе!»?

— Давайте спокойно…

— Мой покой ничто не омрачает. А вот полиции следовало бы действовать поживее!

— Давайте-ка выясним прежде, в чем, собственно, дело.

— Да я уже объяснял этому фельдшеру!

— Кажется, да… то есть определенно. И даже ленсман в курсе дела. Но мне еще не все ясно. А именно мне поручено разобраться во всем этом до самого конца.

Уловив с запозданием смысл своих слов, Илола слегка огорчился. Он же слышал, что может произойти, если Тойвиайнен примется объяснять «до самого конца», — на объяснения одного дня не хватит.

Поэтому Илола быстро поправился:

— Итак, я жду подробностей этого события. Для начала очень кратко.

Во время обмена первыми фразами Илола внимательно изучал Тойвиайнена. Тот вовсе не походил на человека, потерявшего много крови, его физиономия была завидно розовой. Он даже пытался привстать и сесть в кровати. Верхняя часть незастегнутой больничной пижамы приоткрылась, и Илола заметил, что повязка огибала шею и шла дальше под мышку. Вскоре Тойвиайнену пришлось вновь принять лежачее положение. Поворачиваясь при этом на правый, неповрежденный, бок, он не спускал глаз с констебля.

Илола, чтобы придать себе более официальный вид, вынул записную книжку и ручку. Положив блокнот на колено, он решил, что запишет лишь самое основное. Возникнет так называемая «голая версия», и, пожалуй, этого «стриптиза» для начала будет достаточно.

— Итак, — сказал Илола, — начнем с самого начала.

Тойвиайнен недовольно пробормотал:

— Так это что: фамилия, находился ли ранее под судом и следствием и…

Илола прервал его спокойным голосом:

— Я имею в виду ход событий. Все остальные формальности будут соблюдены позже, при составлении официального полицейского протокола.

— Ах, вот как… Значит, мне надо рассказать, как все произошло?

— Именно.

В серых, слегка водянистых глазах сапожника Тойвиайнена появилось выражение сосредоточенности. Когда по прошествии минуты он все еще молчал, Илола начал опасаться наихудшего. За морщинистым лбом копошились, очевидно, раздумья о том, с какой стороны лучше открыть словесный поток. Ожидая развития событий, Илола отметил, что, несмотря на преклонный возраст, Тойвиайнен выглядел еще крепким мужчиной. И хотя волосы заметно поседели, они оставались довольно густыми. Тяжелый подбородок, близко сидящие глаза над картофелеобразным носом.

Однако молчание затянулось дольше положенного, Илола вопросительно поднял брови. И сразу вслед за этим выяснилась причина затянувшегося молчания.

Тойвиайнен прокашлялся и посмотрел в сторону. Тон голоса, когда он начал, был слегка раздосадованным:

— С чего начать?.. Сегодня утром мне пришла в голову дурацкая мысль отправиться на дело… законность которого была сомнительной. Ведь наш брат не может знать, что закон говорит о гонке сока…

Илола был немного озадачен таким началом.

Он уже слышал, что Тойвиайнен в суде пытался прикинуться неосведомленным по части законов. Но если под этой «гонкой» подразумевалось самогоноварение, то этот фокус не пройдет. И хотя будто топором вырубленная физиономия Тойвиайнена действительно производила впечатление глупой, за этим грубым обрамлением светились весьма неглупые глаза. Поэтому притворное незнание закона в части самогоноварения никак не вписывалось в эту картину.

Разъяснение недоумению последовало незамедлительно.

— Я не знаю, — медленно произнес Тойвиайнен, — запрещена ли добыча березового сока в это время года или нет. Но если это случилось в чужом лесу, то, надо полагать, за этим может последовать и наказание. Так?

Может, — подтвердил Илола.

— Я подумал, что об этом нужно с самого начала сказать откровенно.

— Правильно сделали.

— Итак, я пошел в березовую рощу… ту, что растет на землях поместья Дома трех женщин. Если слышали о таковом…

— О Доме трех женщин?

— О нем.

— Слышал… в общих чертах. Он располагается где-то около деревни Ала-Коттари.

— Да, там. В ней и моя хибара стоит. Итак. Я высверлил дыры в деревьях, приладил в них трубки, а под ними поставил ведра.

— И сколько было этих ведер?

— Сколько?.. Да около… — И Тойвиайнен быстро сменил тему разговора: — Пребывая затем в ожидании, я погрузился в весеннее очарование природы. День был наполнен светом, листья приятно пахли, пели птицы, а…

— Так-так, — прервал его Илола. — А что, если мы оставим описание прелестей природы и перейдем к тому, что затем произошло?

На лице Тойвиайнена появилось хмурое выражение. В голосе звучала едва сдерживаемая горечь, когда он бросил:

— Тогда-то мне и досталось!

Ожидая продолжения, Илола наклонил голову. Однако из широкого носа Тойвиайнена доносилось лишь пофыркивание. Поэтому констеблю пришлось заняться выуживанием деталей происшествия:

— Вас ударили?

— Как видите.

— Знаете ли вы нападавшего?

— Этой дьявольской физиономии мне никогда не приходилось видеть раньше! — сердито замотал головой Тойвиайнен.

Илола сделал первую запись: «Прест. неизв.». Одновременно он удивился, куда девалось так обильно рекламировавшееся красноречие Тойвиайнена.

Однако долго ему удивляться не пришлось.

Сапожник Тойвиайнен, судя по всему, преодолел языковой барьер, вызванный ожесточением, которое возникло при воспоминании о недавних событиях. Ожесточение смягчилось, и тон стал значительно спокойней, когда он спросил:

— Могу ли я изложить всю эту историю своими словами?

— Конечно.

— Это может занять некоторое время. Я, как известно, основательный в этих делах человек.

Подавляя вздох, Илола произнес доброжелательно:

— Время есть.

— Ну, тогда… Видите ли, произошло все это так. Когда я посиживал там на берегу ручья и покуривал трубочку, в лесу вдруг раздался ужасный треск, заросли ивняка раздвинулись в стороны, как при порыве бури, и из них выступило какое-то живое существо. Все это мне пришлось не по вкусу, поскольку… поскольку совесть моя была не совсем чиста.

— Понимаю, — откликнулся Илола.

— Появился мужчина. Совершенно незнакомый. Я имею в виду его физиономию. И одет он был странно. На голове — шляпа торчком с узкими полями, да еще и с пером. А на ногах такие… как их раньше называли… ну, десантные ботинки. Или даже не совсем ботинки. Скорее сапоги. На отворотах меховая оторочка и застежки. На нем был зеленый пиджак и коричневые галифе. В них, на коленном сгибе, вшиты кожаные вставки, а боковой карман меньше и расположен выше, чем на финских галифе.

Илола слушал все это с некоторым удивлением. Настолько описание было подробным. Но одновременно оно напомнило ему знаменитого лучника, который был когда-то славен своими приключениями в Шервудском лесу.

Не имея в виду ничего дурного, Илола выразил эту мысль словами:

— Похоже на то, что появился сам Робин Гуд.

Лицо Тойвиайнена помрачнело. Лоб собрался в складки, и он буркнул:

— Зубоскалите? Не верите?

Илола поспешил развеять сомнения:

— Верю, конечно! Это только на пользу делу, что вы вспоминаете так подробно.

— Ну ладно… — Тойвиайнен успокоился так же быстро, как и рассердился. Теперь, когда он продолжил, его слова ложились ясно и спокойно: — Насколько я помню, названный вами герой был вооружен луком, чего у встреченного мной человека не было. Но у него был широкий пояс, и на нем в ножнах висел кинжал. — Устремив на Илола прямой и твердый взгляд, Тойвиайнен продолжал: — А чтобы вам не утруждать себя вопросом, откуда мне известен этот вид оружия, объясняю. Во время войны я принимал участие в боях за Салла, а там было много этих самых, братьев по оружию… пронемецки настроенных финских военных. Многие из них носили кинжалы на поясе.

— Все ясно, — ответил Илола. — Доктор также подтвердил, что рана вам нанесена кинжалом. Но как все же произошло это столкновение там, в лесу?

Глаза Тойвиайнена сощурились.

— Сначала некоторое время мы неотрывно смотрели друг на друга. Но затем, когда взгляд этого молодца оторвался от меня… когда он стал озираться по сторонам и увидел просверленные в березах отверстия, трубки в них и ведра внизу… тогда он просто взбесился.

— Вы имеете в виду… его охватил припадок бешенства?

— Вот именно, — вцепился Тойвиайнен в это выражение. — От бешенства он стал бордовым и бросился на меня. Выхватил кинжал из ножен… и… у меня кровь застыла в жилах, когда я увидел, как сверкнуло на солнце это обоюдоострое оружие. Наступая на меня, он стал выкрикивать, будто выплевывая, какие-то иностранные слова. Мое восприятие в то ужасное мгновение так обострилось, что некоторые из этих слов запали в мою память и звучат до сих пор в ушах…

Илола быстро наклонился вперед, проявляя чрезвычайный интерес к этим словам:

— Могли бы вы повторить какие-нибудь из них?

— Одно по крайней мере было похожим на «тиип». Второе — «ройпер». А третье что-то вроде… «мёртер».

Сначала эти слова повергли констебля Юрки Илола в недоумение.

Первые два слова, произнесенные Тойвиайненом, не говорили ему ни о чем. Однако третье оказалось в буквальном смысле слова ключом к этой загадке. Постигнув его, он смог расшифровать и два первых:

Диеб. Ряубер. Мёрдер.

— Минутку! — произнес Илола осевшим голосом. — Если предположить, что этот странный человек говорил по-немецки, то прежде всего он назвал вас вором.

Щеки Тойвиайнена вспыхнули румянцем. Взъерошив свои седые волосы на затылке, он возмутился:

— Да?! Не слишком ли он хватил!

— Вы же находились на чужой земле. К тому же брали березовый сок из деревьев, принадлежащих другим.

Тойвиайнен вздохнул. Его физиономия скривилась при этом. Однако, несмотря на огорчение, он оказался в состоянии дать находчивый и по-своему оправдательный ответ:

— Не кажется ли вам, что мое преступление настолько ничтожно, что его можно скорее назвать… мелкой кражей.

— Не будем сейчас об этом. Илола, приободренный недавним озарением, продолжал уже быстро и уверенно: — Второе услышанное вами слово может означать «бандит».

— Час от часу не легче!

— А впереди еще хуже. Если мы на верном пути, то незнакомец назвал вас в заключение даже «убийцей».

Широкий подбородок Тойвиайнена дрогнул.

— Что же это он себе позволяет! — вскричал сапожник. Обвинение было настолько тяжелым, что его поначалу полный ненависти и протеста голос как-то сник в конце: — Это я-то убийца?! Да это же… это же дьявольски глупо и чертовски несправедливо, иначе не скажешь!

Илола хотел было вставить в этот словесный поток свое пояснение, но Тойвиайнен продолжал возбужденно кричать:

— Дело-то было совсем наоборот. Этот дьявол с кинжалом напал на меня и едва не убил…

Илола стал успокаивать Тойвиайнена:

— Сравнение следует понимать иносказательно. Незнакомец увидел поврежденные красивые березы. Он понял, что из них выкачивается питающая их жидкость… он понял, что деревья обречены на гибель. Потому-то и назвал вас убийцей.

Тойвиайнен замотал головой.

Так как он, очевидно, все еще не понял всего до конца, Илола пояснил:

— На этом свете существуют убежденные и преданные своему делу защитники природы. Они настолько привержены этой идее, что превратили ее почти в культ, религию. Взять, к примеру, Брижит Бардо… — Заметив подавленное выражение на лице Тойвиайнена, он поправился: — Не будем брать такие примеры. Предположим лишь, что какой-то фанатик эколог, став свидетелем горькой судьбы только что распустившихся берез, мог кричать и обвинять… и даже называть убийцей того, кто погубил деревья.

Теперь Тойвиайнен наконец понял. Но он и не думал сдаваться — наоборот, прикинулся крайне оскорбленным:

— Конечно, ухо все стерпит. Да мне, признаться, наплевать на то, что вылетает изо рта, как слюна. Но если от слов перейти к делу… на человека нападают с оружием в руках… это уже, наверно, нечто совсем иное!

— Безусловно, — согласился Илола.

Войдя в раж, Тойвиайнен продолжал запальчиво:

— Была какая-то секунда до отправления Тойвиайнена на тот свет! Этот бандит напал так внезапно… и метил своим проклятым кинжалом прямо в сердце, так что конец был бы неизбежен, если бы я в последний момент не сделал шага назад.

— Вы хотите сказать, что этот решающий шаг спас вам жизнь?

— Так же верно, как этот мир! Прежде всего это ослабило силу удара. И, кроме того, кинжал, метивший прямо в грудь, пришелся несколько в сторону… в область предплечья.

Чтобы показать все наглядно, Тойвиайнен двинул своим левым плечом. Гримаса боли прошла по его лицу. Переведя дыхание, он произнес:

— Вот так все это и произошло!

— Не совсем, — парировал Илола. — На этом происшествие не закончилось. Что было дальше?

Тойвиайнен зло усмехнулся.

— Ну, грохнулся я на задницу! А точнее, на спину, врастяжку, во весь рост.

Так как продолжения не последовало, Илола поторопил:

— Так, а дальше?

Большая пятерня Тойвиайнена поднялась к затылку:

— Дальше? Тот парень ушел! Исчез в роще, только кусты затрещали.

Илола спросил с удивлением:

— С тем и ушел?

— С тем и ушел. Скрылся.

— Неужели даже не повернулся, не посмотрел в вашу сторону? Чтобы проверить результат своего удара?

— И не подумал. Прямо с того места и дал тягу.

— Не показалось ли вам, что, совершив кровавое деяние, человек только после этого осознал… понял, что сотворил? И с испугу бросился бежать?

Тойвиайнен ответил с усмешкой:

— Послушайте-ка, констебль. Мне было тогда не до впечатлений. Я был чертовски рад, когда остался один. Но, видите ли, поскольку эти дела мне немного знакомы… мне и во время войны не раз доставалось… я и на этот раз вышел сухим из воды.

— Вы сделали сами себе перевязку, не так ли?

— Да. Я снял с себя рубаху и разорвал ее на бинты. Затем вскочил на свой велосипед и так рванул вперед, будто сам дьявол гнался за мной. Почти сразу же, выехав на шоссе, я встретил автомашину. За рулем сидел незнакомый человек… но, когда он увидел, что я наполовину раздет и грудь у меня забинтована, он сразу взял меня в кабину…

— И затем — прямо сюда, в больницу?

— Да, малоприятная поездка. Ну а конец вам известен. — Подвигав вновь левым плечом, но на этот раз лишь слегка и осторожно, Тойвиайнен добавил: — Или, лучше сказать, конец вы узрели своими глазами.

Пребывавший в раздумье младший констебль Илола произнес:

— Да уж, конечно.

Сейчас его больше, чем судьба Тойвиайнена, интересовало другое обстоятельство. И он стал неторопливо выпытывать:

— Следовательно, у вас нет ни малейшего представления о том, кто был человек, совершивший на вас нападение?

Тойвиайнен ответил тотчас, не моргнув глазом:

— Нет, но я, пожалуй, догадываюсь.

— Ну?

— Только сначала я хотел бы предварительно обосновать свою догадку, можно?

— Конечно. Но все-таки ближе к делу.

— Сейчас вам станет все ясно. — Брови Тойвиайнена насупились. Внимательно наблюдая из-под них за Илола, он стал рассказывать: — В этих краях я провел всю свою жизнь. Вкалывал на лесоразработках, строил, рыл осушительные канавы. Сапожничать я начал только в преклонном возрасте… по старой памяти — в детстве я был в подмастерьях у сапожника. У меня, в моей избе, даже нет всех необходимых сапожных принадлежностей. Но вместе с тем моя хибара — это своеобразное информационное агентство. Туда заходит всякая публика посидеть и поболтать…

«Именно так, — подумал Илола. — И переброситься в картишки».

Не будучи посвященным в размышления констебля, Тойвиайнен бойко продолжал:

— Тем самым я хочу сказать, что знаю весь народ в этом районе. Как забулдыг сплавщиков, так и кичливых господ. Поэтому со счетов сразу следует сбросить возможность того, что этот тип из местных. — Значительно приподняв одну из бровей, Тойвиайнен добавил: — Я имею в виду местных жителей, проживающих здесь по официальным документам, легально.

Не понимая еще до конца, к чему клонит его собеседник, Илола сказал:

— Но вы же говорили, что костюм на нападающем был необычным.

— И это тоже, — тотчас дополнил Тойвиайнен. — Этот человек очень походил на иностранца… я бы даже сказал… во всяком случае, внешность у него совсем не финская. Знаете, когда я теперь вспоминаю все это… как вы думаете, кого он мне напоминает?

— Трудно угадать.

— Говорит ли вам о чем-нибудь имя Эдуард Диитл?

Имя было очень знакомым. Илола казалось, что он вот-вот его вспомнит. Однако, к досаде своей, он все же был вынужден признать:

— Никак не приходит на память.

Сапожник Тойвиайнен объяснил, будто громом поразил:

— Командующий армией немецких горных стрелков, генерал-полковник. Австриец. Любимец Гитлера. Одновременно находился в хороших отношениях с финским маршалом Маннергеймом. Погиб в авиационной катастрофе в конце войны.

Констебль Илола с трудом сдержал свое изумление. Что за чертовщина происходит с этим человеком? Еще недавно он говорил на местном диалекте. А точнее, мешая диалект с литературным языком. Теперь же его манера вести разговор внезапно изменилась и стала вполне литературной, вплоть до артикуляции.

Ну и ну!..

Видно, этот старый ворон с картофелеобразным носом и широким подбородком хотел поначалу сыграть простачка? А может, дело обстоит иначе? Возможно, вначале он хотел показать, что не очень склонен к языковым тонкостям, однако теперь, когда речь зашла о военной истории, он изменил свою манеру изъясняться и показал, что умеет говорить вполне корректно?

Сам черт его не поймет!

Удивление констебля Илола сменилось откровенным недоумением, когда он обнаружил еще одно обстоятельство. Правда, внешне незначительное.

Однако…

В устах сапожника Тойвиайнена имя немецкого генерал-полковника должно было звучать «Тиетл» или, по крайней мере, «Диетл». В то время как с них сходило совершенно правильное: «Диитл».

Илола бросило в пот.

Что это, какая-то дымовая завеса?

Если неизвестный обладатель кинжала действительно употреблял выражения «Диеб», «Ряубер», «Мёрдер», то Тойвиайнен только что произнес их точно так, как это сделал бы необразованный финн, не владеющий немецким языком.

Откуда это несоответствие?

Загадка, однако, разрешилась так быстро, что Илола выругался про себя. Легкая усмешка промелькнула в уголках губ Тойвиайнена, когда он, будто предугадывая и предупреждая сомнения Илола, дал объяснения не высказанным вслух вопросам:

— Если господин констебль удивляется тому, что я знаю генерал-полковника Диитла… или, говоря точнее, знаю факт его исторического существования, то ответ весьма прост. Прежде всего, фото генерала Диитла во время войны часто публиковались в газетах, во-вторых, в своей избе я частенько по вечерам при свете лампы почитываю военную историю.

По части правильного произношения генеральского имени пояснение также последовало незамедлительно:

— Говорят, в беде невольно умнеешь. Я бы сказал, что она озлобляет. У меня когда-то постоянным спутником по охоте был один хельсинкский магистр, по имени Курт Лавикайнен. О нем можно было бы сказать, что у этого человека преобладали низменные вкусы, поскольку он не чурался общения с простыми людьми в избе сапожника.

Констебль Илола почти предвидел дальнейший ход беседы. Он выругал себя за то, что позволил сапожнику догадаться о ходе его детективного мышления.

А Тойвиайнен тем временем продолжал:

— Чтобы показать ему свои знания, я начал рассказывать о генерале Тиетле. Тогда он… весьма доброжелательно… наставил меня, разъяснив, что правильное произношение фамилии генерала — Диитл. Это настолько ущемило мое самолюбие, что после я даже во сне мог бы правильно все произнести. — Пока Илола пытался преодолеть свою минутную растерянность, Тойвиайнен продолжал разъяснять: — Этот генерал-полковник выглядел весьма представительно на фотографиях военного времени. И одновременно был улыбчивым, доброжелательным… С виду и не скажешь, что на его плечах лежала огромная ответственность.

Теперь Илола получил возможность для ответного удара. Конечно, Тойвиайнен был тут совершенно ни при чем, однако, будучи раздосадованным своим неудачным выступлением в роли Шерлока Холмса, Илола попытался взять реванш:

— Вот как? Следовательно, напавший на вас человек был веселым и доброжелательным малым?

Тойвиайнен ответил вполне серьезно:

— Я бы не сказал этого. Я хотел лишь подчеркнуть, что чертами лица он напоминал генерала Диитла. Полагаю, что оказываю вам услугу, упомянув это обстоятельство.

— Каким образом?

— Если вы отправитесь в библиотеку и посмотрите там на фотографию генерал-полковника, то опознание личности напавшего на меня человека значительно облегчится. Ибо, если я начну перечислять его приметы: худое лицо, острый нос и…

Илола вынужден был признать, что Тойвиайнен прав.

— Все ясно. Я запомню это. Спасибо за помощь. — Слова Илола были настолько искренними, что на лице Тойвиайнена появилась доброжелательная улыбка. Однако она тотчас исчезла, как только Илола вернулся к делу: — Вы намекнули на то, что у вас есть серьезное предположение насчет личности напавшего на вас человека?

Тронутые сединой ресницы сапожника Тойвиайнена взметнулись вверх. Однако взгляд его устремился прямо на Илола, и он отчеканил:

— Этот дьявол с кинжалом, вне сомнений, подопечный Дома трех женщин. Готов дать голову на отсечение, что это именно так.

Глава 5

Судя по времени, день уже был на исходе. Но весенние вечера, как известно, продолжительные и светлые. Солнце стояло еще довольно высоко над горизонтом, когда в кабинете ленсмана началось небольшое совещание.

На этот раз и старший констебль Ристо Паяла был на месте. Третий волостной полицейский, младший констебль Кари Куннас, находился в отпуске.

Взглянув на двух своих подчиненных, ленсман Пармалахти добродушно произнес:

— Так-так, в сборе вся ударная группа, силами которой предстоит окружить Дом трех женщин и извлечь из его недр преступника.

Старший констебль Паяла усмехнулся. Это был мужчина средних лет, крепкого сложения, с угловатыми чертами лица и широкими залысинами на лбу.

— Точно, — иронически откликнулся Паяла. — И домашний обыск учиним, вплоть до бани и амбара. Да еще и погреб осмотрим.

Ленсман поднял брови.

Круглое доброжелательное лицо его не стало от этого более суровым. И все же он, очевидно, намеревался дать понять, что делу — время, потехе — час. Разглядывая поднимающиеся от сигары жидкие завитки дыма, ленсман перешел к делу:

— Ту картину, которую только что нарисовал Илола, я уже воссоздал ранее на основании хода событий и разговора по телефону с доктором Кристианссоном. Она, конечно, более скупа, но в общих чертах полностью совпадает с изложением Илола. Так что… — Пармалахти затянулся сигарой и продолжил: — Так что когда я услышал, что человек с кинжалом после совершения нападения бросился в лесную чащу, то подумал, что только дьявол может помочь нам задержать этого бродягу в непролазных лесах близ Ала-Коттари…

В присутствии старших сотрудников молодой констебль Илола предпочитал помалкивать. Но сейчас он счел все же необходимым заметить:

— Как я уже упомянул, Тойвиайнен сразу же поднял шум в отношении операции по задержанию. Спрашивал, лают ли уже собаки и кружатся ли в воздухе вертолеты.

— Вот как!

Возглас старшего констебля Паяла сопровождала насмешливая улыбка. А Пармалахти выразил свое отношение еще определенней:

— Теперь этот герой будет хвастать перед дружками, когда информация о происшествии попадет на страницы газет.

— Ну, по этому поводу может появиться лишь небольшое сообщение, — предположил Паяла. — Но в общем-то присоединяюсь к мнению ленсмана, поскольку Тойвиайнен большой болтун и пройдоха.

Илола взглянул вопросительно на Паяла, а затем осмелился заметить:

— А не полагаешь ли ты, что сапожник выдумал всю эту историю? Сочинил сказку о новом Робин Гуде.

Пармалахти повернулся в сторону Илола и удивленно взглянул на него:

— Такое мне не приходило в голову. Для чего этому мошеннику выбрасывать подобное коленце?

Илола смутился. Однако требовательный взгляд Пармалахти ждал пояснения, и Илола пришлось отвечать:

— Ну, хотя бы уже потому, что этот человек известен как большой плут. И если ему взбрело на ум выкинуть этот фокус, то хотя бы лишь потому, чтобы попасть на страницы газет. И заставить власти побегать.

Ленсман и старший констебль переглянулись. Оба одновременно отрицательно покачали головами.

— Не подходит, — сказал Пармалахти.

Того же мнения был и Паяла:

— Едва ли. Конечно, этот шельмец… этот Тойвиайнен, человек такого склада характера, что от него можно ожидать чего угодно. Но только, пожалуй, сумасшедший станет колоть себя кинжалом в грудь, а…

Во время этой паузы Пармалахти закончил его мысль:

— А наш друг Тойвиайнен совсем не сумасшедший.

Паяла добавил:

— Скорее дьявольски хитер!

Констебль Илола выругался про себя. В присутствии этих суровых, многоопытных коллег следует воздерживаться от выдвижения умопомрачительных идей! Одновременно, ощущая неловкость, Илола припомнил и то, как он, допрашивая Тойвиайнена, чуть было не нашел ключ к раскрытию преступления только на том основании, что сапожник знал фамилию генерал-полковника Диитла и умел ее правильно произносить…

Какая чертовщина!

Илола поторопился исправить положение и поспешно произнес:

— У меня тоже сложилось такое впечатление, что сапожник говорит правду.

— Ну то-то же, то-то же! — заключил ленсман. — Это дело следует рассматривать трезво, на холодную голову…

Илола почувствовал, как покраснели его щеки. И хотя замечание ленсмана не было выговором, Илола решил, что теперь он заговорит лишь тогда, когда его спросят.

Ленсман продолжал:

— Судя по описанию Тойвиайнена, невольно возникает фигура какого-то… я бы сказал… немецкого туриста. Или даже не туриста. Скорее человека, который разгуливает по своим собственным владениям, этакий владелец замка. В тирольской шляпе, в сапогах с отворотами до колен, в зеленом охотничьем костюме… Однако поскольку мы не в Баварии, а здесь…

Воспользовавшись короткой паузой, в разговор вступил Паяла. Его тон был весьма сдержанным и обыденным:

— Владельцев замков и других сказочных героев можно смело исключить из наших расчетов. То же самое можно сказать и о туристах. Они обычно передвигаются в автомобилях, ставят палатки, обращают на себя внимание в магазинах и киосках. Ничего подобного в этих краях в последнее время не наблюдалось.

Паяла и в самом деле уже успел навести по телефону справки по этому делу. Ответы жителей, владельцев магазинов и заправочных станций были на этот счет только отрицательными.

— Так-то вот, — произнес Пармалахти. — Если еще принять во внимание, что туристы передвигаются по дорогам, а не бегают с кинжалом в руке по лесам, то…

На этот раз Пармалахти прервал свою речь намеренно.

Ощущалось, что в комнате вызревает какое-то заключение. Мысли всех вращались на одной орбите. Понимая, что последнее слово принадлежит ему, Пармалахти наконец высказал свое мнение:

— По причинам, упомянутым мною выше, бесполезно организовывать массовый поиск. При таких обстоятельствах можно бегать по лесам высунув язык в поисках иголки в стоге сена. Но… — Пармалахти помедлил и затем сформулировал свое основное заключение: — Но имение Лаутапоррас… я имею в виду Дом трех женщин… его следует проверить! — Заметив недоуменные выражения на лицах коллег, Пармалахти сделал отрицательный жест рукой и добавил: — Это вовсе не значит, что мы все трое направимся туда, как стадо слонов, и потребуем тотчас, от порога: «Выдавайте преступника!» Туда пойдет Илола, один… и немедленно.

Илола вздрогнул.

И все-таки произошло так, как он и надеялся, хотя в душе немного сомневался в том, что такое ответственное задание будет поручено ему. Скрывая на устах улыбку, Илола подумал, что и по праву именно он должен быть «основным» следователем по делу, ибо он допрашивал Тойвиайнена и…

Илола прервал свои размышления, так как дальше последовал инструктаж ленсмана:

— Ты в наших краях человек новый. В этот вояж отправишься в штатском… в прогулочном костюме. Войдешь в дом как нейтральный, посторонний человек и скажешь…

— Добрый день! — предложил старший констебль Паяла. Он, казалось, слегка злорадствовал.

Ленсман взглянул в окно. Солнце уже опустилось низко над горизонтом и коснулось маячившей вдалеке трубы центральной котельной больницы. Лишь частично разделяя шутку Паяла, Пармалахти спокойно произнес:

— Добрый вечер. Так, пожалуй, будет правильнее. Но если говорить серьезно, то Дом трех женщин довольно сомнительное место. — Ленсман поморщился и продолжал: — По правде говоря, мне тут недавно один доброжелатель предлагал даже провести официальную проверку и обыск дома. Ибо туда, по слухам, наведываются сомнительные гости… или, точнее сказать, какая-то таинственная мужская личность. — Ленсман сердито уточнил: — Однако советчиков я отправил восвояси! Это свободная страна, и визиты гостей сюда не запрещены. Если даже гость задерживается на длительное время, то это исключительно частное дело. Во всяком случае, не предусматривается никакой проверки по линии полиции, если нет…

В этот момент в разговор вмешался Паяла и, перебив ленсмана, заключил:

— Если нет оснований для подозрений, что с этим визитом связано преступление… или иное противозаконное действие.

Пармалахти кивнул:

— Именно так.

Паяла потер свой угловатый подбородок и взглянул на ленсмана из-под густых бровей:

— А в данной ситуации, ты полагаешь, положение изменилось и есть основания для вмешательства полиции?

Пармалахти досадливо задвигался в своем кресле.

— Совершенно уверенным в этом быть нельзя, — раздраженно ответил он. — Основанием для наших подозрений может быть только рассказ Тойвиайнена. Но дело не двинется вперед, если мы будем тут втроем сидеть и болтать. Так что ты, Илола, отправляйся и делай свое дело.

Однако Илола не чувствовал себя полностью подготовленным для выполнения задания. Возвращаясь к полученным инструкциям, он спросил:

— Значит, имеется в виду, что туда мне нужно идти в штатском… не следует выступать там в роли полицейского? А изображать какого-нибудь лесосплавщика или землемера… или бродягу.

Заметив, что он вновь без нужды осложняет положение, начиная без пяти минут до отправления на задание выискивать себе роли, Илола рассердился на себя. Что за охота превращать обычное дело в криминальную историю высшего класса!

Неужели так трудно держать язык за зубами?

Но слово — не воробей… Теперь остается лишь ждать ответа. То ли это будет ироническая усмешка: «Как же ты еще не додумался предложить выступить в роли бродячего цыгана?»

Однако наиболее мрачные ожидания не оправдались. Ленсман Эйно Пармалахти дал весьма обтекаемый ответ:

— Сначала осмотришься там, на месте. Принюхаешься… я бы сказал… к тамошним ветрам. И после этого все будет зависеть от ситуации. Будешь вести себя по своему разумению… будешь делать так, как тебе покажется наиболее целесообразным.

Глава 6

Прежде чем отправиться на задание, младший констебль Юрки Илола для успеха предприятия постарался воспользоваться опытом своих старших коллег. Ленсман Пармалахти и старший констебль Ристо Паяла в свою очередь как можно полнее проинформировали его об обитательницах Дома трех женщин.

Так что уже с порога Илола мог назвать их по именам.

Все три женщины находились в это время дома.

Гостиная была необычайно просторной. Чтобы пройти ее из конца в конец, следовало проделать не менее тридцати шагов. В то же время света в ней явно недоставало. Хоть тут и было четыре окна, но все они были маленькие. Кроме того, поделены на бесчисленные квадраты деревянными оконными переплетами. И хотя солнце еще стояло над горизонтом, в гостиной были сумерки. В этой розовой полутьме женские лица показались Илола белыми пятнами, когда все они повернулись, чтобы взглянуть на пришельца.

Женщина, сидевшая за столом, сколоченным из старых толстых досок, была, несомненно, Хелина.

Ее внешность полностью отвечала описанию ленсмана: «Выполняет работу хозяина дома и на него похожа. Худощавая, но вместе с тем крепкая, широкоплечая. Мужеподобная. Черные волосы, черные, как уголь, глаза. Резкий и неприветливый рот».

«Все так», — подумал Илола.

Селму ленсман описал следующим образом: «Лет на десять моложе сестры. И более женственна. Высокая грудь, широкие бедра, крепкие икры. Большие глаза, мягкие черты лица».

«Точно!»

И как верно ленсман — под одобрительные кивки старшего констебля — обрисовал племянницу этих двух женщин, Элизу: «Натуральные рыжие волосы. Их цвет, очевидно, — кровное наследство от канувшего в неизвестность отца. Овальное лицо, белая кожа, веснушки. Зеленые глаза, длинные стройные ноги. Ее легко отличить от тетушек уже по возрасту — Элизе всего около двадцати лет».

«И это заметно!» — подумал Илола.

Элиза и в самом деле была интересной девушкой. Что-то необычное было и в том, что если нынешних подобных ей красавиц в основном изображали на страницах женских журналов в модных одеждах или же в купальниках на пляжах, то Элиза сидела за ткацким станком. В красноватых лучах заходящего солнца полосы тканого полотна оживали в ее руках.

— Добрый вечер! — поздоровался Илола.

Каждая из женщин ответила на приветствие по-своему. Ответом Хелины был легкий кивок головы. Селма и Элиза ответили в полный голос, и Илола обратил внимание на тон и характер их голосов. Голос Селмы был мягким и вежливым. Приветствие Элизы прозвучало тепло и сердечно, в нем послышались даже нотки радости и любопытства.

«В том доме гости бывают редко» — такими словами ленсман напутствовал Илола. Более всего ощутилось это в поведении Элизы, которую неожиданное появление в доме молодого человека приятной наружности явно обрадовало.

— Присаживайтесь! — предложила Селма.

Она хлопотала у плиты. В вечерних сумерках проступали очертания большой печи для хлебов, а за ней, наверху, — лежанка, о которой в стародавние времена говаривали: «Дед с печи рявкнул». К боковой части печи была пристроена дровяная плита, на которой вырисовывались три конфорки с круглыми крышками. Рядом стояла электроплита, и это свидетельствовало о том, что в доме жили не по старым заветам.

Отправляясь на задание, констебль Илола в ходе инструктажа узнал, что, хотя официальное название дома — Лаутапоррас, фамилия его владельцев — Поррас. И здешним «хозяином» была Хелина Поррас.

На столе перед Хелиной лежала стопа различных бумаг и пара книг. Очевидно, руководство по сельскому хозяйству или другая специальная литература.

Илола начал с того, что сказал:

— Сегодня отличный вечер!

Элиза тотчас ответила из-за своего станка:

— Действительно отличный. Весна ведь!

Хлопотавшая у кофейника Селма не выразила своих чувств столь же непосредственно, как ее племянница, но ее благожелательная и теплая улыбка выразила те же настроения. В противоположность им погруженная в бухгалтерские дела Хелина не разделила их восторгов. Она тотчас парировала острым вопросом по существу:

— Это что же, наш гость прибыл сюда наслаждаться природой? Или у его визита есть и иная цель?

Илола прокашлялся.

В этом грешном мире трудно играть втемную, да еще и наугад. Если Селму и Элизу можно было бы провести, то Хелина быстро разгадает его блеф.

Решение следовало принимать немедленно.

«Будешь вести себя по своему разумению…» — так напутствовал его ленсман Пармалахти. Можно было бы прикинуться и сплавщиком. Но тогда к Элизе он уже не подойдет и на пушечный выстрел. Для этого было достаточно хоть раз взглянуть на Хелину. Тень героя из «Песни об огненно-красном цветке»[4] тотчас пала бы на него.

Итак, не было никаких оснований выдавать себя за кого-то другого. Совершенно очевидно, что, если вдруг бродяга сплавщик примется расспрашивать о человеке в зеленом костюме, ему укажут на порог. А если гость сразу, с порога, покажет, что за ним сила, то дело, хоть и слабо, но двинется вперед.

Констебль Илола прокашлялся еще раз и спокойно произнес:

— Полагаю, что и полицейскому… наряду с выполнением служебных обязанностей… дозволено наслаждаться красивым вечером.

Его слова привели присутствующих в оцепенение.

Хелина и Селма переглянулись. Губы сидевшей за ткацким станком Элизы приоткрылись как бы для восклицания. Однако его не последовало. Она облизнула губы и закрыла рот.

В углу виднелись красивые напольные часы. Из недр их массивного основания доносились удары маятника.

Несколько секунд прошли в гнетущей тишине. Затем все встало на свои места, когда «хозяин» взял вожжи в свои руки.

— Следовательно, вы полицейский?

Хелина приподнялась за длинным столом. Ее тощая фигура распрямилась, и темные глаза вперились в Илола. Молодой констебль почти физически ощутил этот взгляд, проникавший чуть ли не до печенок.

Илола облизал пересохшие губы и подтвердил:

— Да, именно так.

— Что-то я вас раньше не видела.

— Я в этих местах новый человек. Вступил в должность недавно.

Хелина обошла стол и направилась к Илола. Поскольку она смотрела на него сверху вниз, констебль чувствовал себя неловко. Он поднялся со скамейки, стоявшей у входа, куда Хелина усадила его жестом руки.

Сейчас они стояли друг против друга.

— Сюда, — сказала Хелина холодно, — может явиться любой прохожий и заявить, что он из полиции.

— Абсолютно верно, — согласился Илола. — Так что давайте знакомиться с документами.

— Это я и намереваюсь сделать!

Без дальнейших объяснений Илола извлек из кармана бумажник. Вытащил оттуда служебное удостоверение. Не церемонясь, Хелина выхватила его и направилась к окну. В красноватом отсвете заходящего солнца она прежде всего внимательно ознакомилась с текстом удостоверения, а затем стала изучать фотографию. Когда она повернулась к Илола, чтобы сравнить ее с оригиналом, то одарила его отнюдь не мимолетным взглядом. Илола еще раз почти физически ощутил, что исследуется каждая морщинка на его лице. Казалось, что взгляд Хелины вначале скрупулезно изучил область глаз, затем нос и подбородок.

В заключение сухим кивком головы она дала понять, что все в порядке.

Повернувшись в сторону сестры и племянницы, она объявила:

— Этот господин — младший констебль Юрки Илола. С ним все ясно. Однако…

Последнее слово повисло в воздухе. Хелина решительными шагами направилась к порогу и вернула констеблю его удостоверение. Угловатое движение руки вновь указало Илола на скамью возле входной двери, и он подчинился, как школьник.

Или даже, как нищий-побирушка.

Чуть ли не в створе входной двери…

Ну что ж, поговорим и отсюда. Через минуту ему вновь понадобится дар речи. Хелина тем временем вернулась за длинный, массивный стол. В свете заходящего солнца и падавших от него постоянно удлинявшихся теней ее угловатая фигура выражала своеобразную, фатальную торжественность.

Слабая дрожь пробежала по спине Илола.

Он чувствовал себя не совсем в своей тарелке. Однако уже через мгновение он овладел собой. Конечно, у этой суровой дамы, игравшей здесь роль «хозяина», было бесспорное преимущество: дома и стены помогают. Однако, с другой стороны, никуда не уйти и от того факта, что в этой стране господствуют закон и порядок. И за полицейским, исполняющим свои служебные обязанности, железная поддержка всего общества.

Илола кончиками своих нервов почувствовал, что, случись такая ситуация на обыкновенной вечеринке, ему бы сразу дали от ворот поворот. Однако теперь им придется танцевать под его музыку.

— Итак, — начала Хелина. В ее голосе прозвучали ледяные нотки, она продолжила: — Итак, чем наш дом обязан той сомнительной чести, что сам господин полицейский соизволил пожаловать под эту крышу?

Что за черт!

Человеческое достоинство Илола было оскорблено, и с его губ были готовы сорваться грубые слова. Сразу же, с самого начала, его пытались загнать в угол и привести в положение ответчика. Холодное, пренебрежительное отношение Хелины полностью лишило его надежды на взаимное сотрудничество и понимание по делу.

Не стоит ли призвать эту женщину к порядку и поставить на место?

Ощутив в себе такие намерения, Илола, однако, вздрогнул. Не было никаких оснований переходить на личности. Он лишь выполнял свой служебный долг и поэтому должен сохранять спокойствие и присутствие духа. Поскольку партнер по игре занял сразу непримиримую позицию и дал понять, что с богатого стола бедному Лазарю не перепадет и крохи, он лишний раз почувствовал скованность своего положения.

С подчеркнутой доброжелательностью Илола начал:

— И о существу, я действую в интересах вашего дома…

Однако вступление оказалось неудачным. Едва он успел закончить, как Хелина сердито бросила:

— Да будет вам известно, что этот дом не нуждается в опеке властей!

Когда в комнате вновь воцарилась напряженная тишина, недоумение Илола, возникшее у него еще раньше, теперь усилилось. Почему здесь его тотчас приняли в штыки? К чему эта контратака, прежде чем началась собственно атака? Нормальной реакцией в этом случае был бы обеспокоенный вопрос со стороны хозяев дома: «Господи, боже мой! Что случилось?»

Здесь же ощущалось, что в воздухе так и витало какое-то беспокойство. И это подспудное напряжение проявлялось не только на суровом, вытянувшемся лице Хелины, но и в поведении явно насторожившихся Селмы и Элизы.

Взгляд Илола скользнул по Селме.

Лучший способ приготовления кофе, и в наши дни, — на дровяной плите. Во всяком случае, Илола случалось обращать внимание на рекламу в отелях южной Финляндии или в домах отдыха в Лапландии: «Здесь пищу и кофе готовят на плите». И хотя в доме стояла электроплита, Селма хлопотала возле дровяной. Когда на минуту она приоткрыла дверку и сунула в топку пару чурок, ее лицо в свете пламени показалось медно-красным. Этот редко возникающий цвет лица, очевидно, стал еще более выразительным оттого, что она покраснела.

Когда затем она бросила крышку на конфорку, удар оказался настолько сильным, что прозвучал как металлический взрыв. При этом Селма повернулась в сторону старшей сестры и кинула на нее непонятный для постороннего взгляд.

Элиза не отрывала глаз от станка. Когда она наклонялась, чтобы поправить пряжу, то делала это как-то неровно, нервно.

Илола попытался собраться с мыслями. Всякое он слышал об этом доме. Однако, поскольку срок его службы в этой волости был небольшим и, кроме того, на людские пересуды не следовало обращать особого внимания, он все россказни об этом доме пропускал мимо ушей. В конце концов ему окончательно опротивели эти сплетни. Однажды в кафе автозаправочной станции до его слуха дошел обрывок разговора, который сидевшая за соседним столиком компания вела о Доме трех женщин, и какой-то непристойного вида тип изрек с похабной ухмылкой:

— Там, говорят, этих двух старых дев ублажает один здоровенный бугай. Видно, и молодая племянница не отстает от них.

Ничего не скажешь. Свободная страна. Говори что угодно. Даже во всеуслышание, в присутствии официального лица, сидящего за соседним столом. И все же Илола на всякий случай запомнил физиономию говорившего. Может, придется встретиться с ним нос к носу и при других обстоятельствах.

Пока, однако, такой встречи не случилось.

А вот в этот дом ему пришлось явиться. И дело надлежит вершить без всяких предвзятостей.

Мысли Илола скользнули в сторону настолько, что прошло мгновение, прежде чем он смог ответить Хелине на ее комментарий:

— У меня нет намерений принимать на себя обязанности поверенного в делах этого дома. Однако уж коли совершено преступление, то власти обязаны его расследовать.

Слово «преступление», повисшее в воздухе, застало женщин врасплох. Прошло некоторое время, пока Хелина заговорила. Она, вне сомнения, была здесь тем лицом, которое решало и за других.

— Кто, — спросила Хелина медленно, — совершил преступление? И против кого?

— По существу, совершено два преступления.

— Два?

— Да.

— Какие?

— Одно из них…

Только сейчас Илола задумался, как, собственно, классифицировать преступление, касающееся того, что некто гнал сок из березовых деревьев на чужом участке земли, не имея на то разрешения. При этом он вспомнил: в больнице при допросе сапожника Тимо Тойвиайнена тот настойчиво уверял, что его деяние было всего-навсего мелкой кражей. И в самом деле это можно квалифицировать как воровство. Или самоуправство. Или порчу леса. Или сознательное причинение ущерба чужой собственности. Таких примеров на лекциях по праву в полицейском училище не приводилось.

Поэтому лучше всего изложить события так, как они имели место в действительности.

И приступить к изложению двух событий с менее значительного. Тут кстати ему вспомнилось назидание из начального курса английского языка — «Как излагать дурные вести». «Сначала зажгли лучину. От нее воспламенилась борода. А затем сгорел и дом со всеми его обитателями».

Кроме того, хронологический порядок требовал, чтобы события излагались во временной последовательности.

— Этим утром, — начал Илола, — один человек из деревни Ала-Коттари, расположенной недалеко отсюда…

Хелина перебила его:

— Кстати, и это поместье, Лаутапоррас, относится, согласно земельному регистру, к деревне Ала-Коттари.

Констебль Илола внимательно взглянул на говорившую. Ему стало очевидно, что Хелина Поррас принялась вносить малозначительные уточнения с единственной целью: выиграть время, чтобы обрести душевное равновесие. Илола едва не выпалил, что пришел сюда не для того, чтобы вести счет перьям на ангельских крыльях. Однако сдержался. Вместо этого он сказал:

— Проживающий в Ала-Коттари сапожник Тимо Тойвиайнен…

— Ах, он!

— Именно он, — спокойно отреагировал Илола.

— Невыносимый человек!

— Хм. Мне трудно выразить свое отношение к нему.

— Законченный мошенник!

— Этот мошенник, — продолжил констебль Юрки Илола, — бродил сегодня утром по вашим угодьям. С несколькими ведрами и прочим снаряжением, предназначенным для добычи березового сока…

Заканчивая допрос Тимо Тойвиайнена, Илола подробно расспросил его о месте происшествия. Он намеревался наведаться туда перед тем, как побывать в этом доме. Однако затем передумал. Едва ли это принесет какую-нибудь пользу. Тойвиайнен рассказал, что нападавший унес кинжал с собой. Так что на месте можно было обнаружить лишь примятую кочку и надломленный куст ивняка. Или несколько следов крови самого Тойвиайнена.

Наступал решающий момент, предстояло выяснение личности мужчины с пером на шляпе, в ботинках с отворотами и в костюме зеленого цвета.

Так как высиживание на скамейке у входа, подобно мальчику на побегушках, было малоприятным, Илола обрадовался пришедшей на ум мысли встать и подойти к окну. Указывая на маячивший вдалеке холм, Илола сказал:

— Там, за этим холмом, как вам известно, вдоль берега ручья расположилась березовая роща.

Элиза мгновенно ожила при этом.

Она выскочила из-за станка и тоже бросилась к окну, произнеся взволнованно на ходу:

— Это та самая роща. Очаровательная роща! Там я всегда по весне собираю белые фиалки. Неужели этот негодяй успел нанести ей непоправимый ущерб?

Констебль Илола был уже готов сообщить, что повреждено лишь несколько деревьев, когда в его ушах прозвучал холодный голос Хелины:

— Элиза! У нас достаточно берез. Отправляйся на свое место!

Элиза тряхнула волосами. Однако это непокорное движение головой было единственным выражением протеста. Не вымолвив ни слова, молодая девушка вернулась к ткацкому станку. Длинные стройные ноги промелькнули перед глазами Илола, когда она бросилась на скамейку за станком.

Теперь уже не было никаких сомнений, кто правил в этом доме.

Кроме того, начинало казаться, что власть эта была безоговорочной.

Хелина Поррас произнесла:

— Господин констебль!..

Тон голоса свидетельствовал о намерении скорректировать диоптрию бинокля: то ли Хелина сомневалась в дальнейшем ходе событий, то ли она просто настроилась на более вежливый лад. Во всяком случае, ее манера говорить разительно переменилась:

— …Березы всего-навсего березы. Моя племянница, Элиза, их верная защитница. Однако вы, господин констебль, вряд ли пришли сюда ради этих нескольких берез?

— Нет, конечно, — ответил Илола. — Как я уже упомянул, действия сапожника Тойвиайнена в вашем березняке с точки зрения закона всего-навсего мелкое хищение.

— Вот тебе раз! Мелкое, — вырвалось у Элизы. Несмотря на недавнее предупреждение, она не смогла не вмешаться в разговор и была одарена взглядом, который должен был ее обуздать. Кроме того, этот недобрый взгляд сопровождался еще и словами:

— Работаешь, ну и работай! Или отправляйся в другую комнату, пока мы беседуем с констеблем.

Однако Элиза не последовала ни одному из этих советов. В глазах загорелись непокорные искры, и она запальчиво заявила:

— Когда речь заходит об интересах дома, у меня равное право все знать. Тебе, кажется, известно об этом!

Последние слова девушки обратили на себя особое внимание Илола. В них явственно слышалось упрямство и нежелание подчиняться. Казалось, Элиза так и хотела заявить: «Я совершеннолетняя. И владею третью этого дома». Но и это было еще не все. Казалось, что за этими словами крылось нечто иное — угроза.

Очевидно, Хелина различала оттенки голоса своей племянницы точнее, чем гость, ибо немедленно уступила:

— Пожалуйста, оставайся! Но не встревай без нужды.

— Я заговорю, когда придет мое время.

Слова девушки прозвучали как-то по-особому, пророчески, отчего лоб Хелины вдруг нахмурился. Она резко повернулась и посмотрела прямо в глаза своей племянницы. Некоторое время женщины неотрывно смотрели друг на друга. Затем веки Элизы медленно опустились. Она пожала плечами. И хотя признаки смирения были налицо, Хелина нашла нужным сказать дополнительно в назидание:

— Никто не намерен лишать тебя права говорить. Однако прежде чем сказать, следует хорошенько подумать.

Элиза не ответила.

Повернувшись вновь к констеблю, Хелина сказала подчеркнуто спокойно:

— Продолжим. Цель вашего посещения состоит, очевидно, в том, чтобы, помимо этого незначительного происшествия с березовым соком, сообщить что-то иное… более серьезное?

— Дело обстоит именно так.

— Что же произошло?

— Кровавое злодеяние.

От плиты послышался звук разбившейся посуды. Там стоял шкаф, и Селма брала в это время оттуда кофейный сервиз. Одна из чашек выпала из ее рук и стукнулась об пол, рассыпавшись на мелкие куски, которые она не стала собирать, — стояла на месте, будто окаменевшая. Лицо побледнело, а голос донесся откуда-то из глубины, подавленно и тихо:

— Кто-то… умер?

Кровь отхлынула от лица Хелины. Но она владела собой лучше, чем сестра, и сказала, обращаясь к Селме:

— Держи себя в руках. Ты же взрослый человек! — Поджав губы, она повернулась затем к Илола и спросила: — Что вы имеете в виду? Говорите яснее!

Прежде чем ответить, Илола взглянул на Элизу. Девушка тоже была потрясена, однако сообщение не выбило ее из колеи, как теток. Из ее широко раскрытых глаз так и фонтанировало любопытство.

Тягостное напряжение не могло больше продолжаться, да и Илола решил, что увидел достаточно. Он не случайно употребил только что всего два скупых слова. Теперь, однако, настало время дать пояснения:

— Никто не умер.

Со стороны посудного шкафа донесся вздох облегчения. Селма наклонилась собрать осколки кофейной чашки. Напряженное, едва скрываемое выражение страха на лице Хелины также улетучилось. Теперь у нее была возможность перейти в наступление:

— Вы что, решили играть в прятки? Не можете выражаться яснее? — Илола не успел даже ответить, как с уст Хелины полился поток одновременно вопросов и комментариев: — Когда произошло преступление? И где? Кроме того, какое отношение все это имеет к нам, обитателям этого дома, если какой-то Тойвиайнен решил поиграть со своим ножом?

— Он не играл.

— Что?

— Его ударили ножом.

— Кого, Тойвиайнена?

— Именно его. И не каким-нибудь сапожным, а кинжалом.

Хелина и Селма мгновенно переглянулись. Брови Хелины взлетели вверх. Селма смотрела на нее широко раскрытыми от ужаса глазами. Но уже секундой позже они овладели собой.

Загадочная история!

Когда Хелина позже повернулась к Илола, чтобы задать ему вопрос, ее голос был сдержанным и спокойным:

— Было бы лучше, если бы вы рассказали нам обо всем этом подробней. И сообщили бы, не намерены ли вы опросить нас в связи с этим происшествием.

Илола подосадовал на себя. Он упустил момент, размышляя, как вести себя дальше, а этим воспользовалась Хелина и четко и значительно произнесла:

— Во всяком случае, я могу прямо заявить, что никто из нас ничего не знает об этом.

— Так ли уж?

— Именно так!

В резком ответе прозвучал как бы вызов. Дверь захлопнулась у него перед самым носом в тот момент, когда он потянул за дверную ручку.

Он заколебался.

В создавшейся ситуации он мог бы отправляться восвояси. Однако в его сознании ожил образ ленсмана Пармалахти. Этот круглолицый пожилой господин был, по сути, добродушным существом. Но при необходимости мог стать и сущим дьяволом. Ленсман обещал ждать Илола, как бы долго констебль ни задержался с разбирательством.

Так что можно было ожидать, что если он вернется с этими скудными результатами, то услышит саркастическое замечание: «Не много же тебе нужно — поверил с первого слова!»

Констебль Юрки Илола, воспользовавшись возникшей паузой, изготовился для продолжения беседы. Хелина, сидя за столом, не сводила с него глаз. Ее рот вытянулся в тонкую презрительную полоску. Остальные женщины хранили молчание. Но так как гнетущая тишина оставалась и атмосфера накалялась, Селма встрепенулась и спросила:

— Как быть с этим… с кофе?

Хелина ответила, даже не повернув головы:

— Мы успеем выпить его и позже.

В Илола заговорило оскорбленное самолюбие. Селма, конечно, имела в виду предложить кофе и гостю. Так как неуклюжая попытка смягчить атмосферу окончилась столь внезапно и бесцеремонно, у Илола не оставалось сомнений: Хелина Поррас сделала все, чтобы представитель официальных властей убрался отсюда как можно скорее.

Илола постарался взять себя в руки.

Нет, отсюда он так просто не уйдет.

Да и не каждому дано ощущать признаки изменения погоды. Даже если вот-вот грянет гроза.

Если гость сидит словно к месту пришитый, что с ним делать хозяину дома? Едва ли он наберется смелости послать должностное лицо ко всем чертям.

Глядя на Хелину невинно-младенческим взглядом и произнося по-ангельски кротко слова, Илола принялся объяснять:

— Я, естественно, и представить себе не мог, будто вы знаете что-то о происшедшем. До березовой рощи отсюда не так близко, чтобы что-то увидеть или услышать. К тому же Тойвиайнену удалось быстро добраться до больницы. Виновник же кровавого злодеяния не замедлил скрыться.

Илола выдержал паузу, выжидая реакции на свою реплику.

Однако никакой реакции не последовало. Женщины даже не обменялись взглядами. Лицо Хелины словно окаменело. Селма продолжала стоять, прислонившись к буфету, и неотрывно смотрела в пол. И даже Элиза, живо интересовавшаяся ходом беседы, внезапно умолкла.

Илола начало казаться, что он вещает голым стенам, но, несмотря на это, он упрямо продолжал:

— И хотя непосредственно о происшествии вам ничего не известно, возможно, вы располагаете какими-то косвенными фактами, догадками. Именно ради этого я и пришел сюда. Итак…

Выдерживая преднамеренно очередную паузу, Илола не ждал, что кто-то поможет ему продвинуться вперед. Но все же надеялся на выражение хоть какой-то точки зрения. Ведь, насколько ему было известно, женщины — разговорчивый народ. Но его продолжала окружать холодная стена молчания, и поэтому он был вынужден продолжать свой монолог:

— Мы, должностные лица, конечно, ведем розыск виновного. И в этом деле мне хотелось бы надеяться на вашу помощь. Поэтому я коротко изложу ход событий и опишу приметы скрывшегося преступника.

Теперь окаменевшая Хелина слегка ожила, в ней появились признаки жизни. Сверкнули огненные, как острый перец, глаза, и гордый затылок откинулся назад.

В течение почти десяти минут Илола излагал все, что ему было известно по делу. Кроме действий, имевших при этом место, он особо тщательно описал приметы и манеру поведения мужчины, нанесшего удар кинжалом. Подчеркнул он и то, что мужчина, очевидно, был иностранцем, поскольку, предположительно, говорил по-немецки. Когда в конце Илола еще раз детально и тщательно описал одежду этого человека, дело, по его мнению, было изложено исчерпывающе.

Его ни разу не прервали.

Однако, когда его информация иссякла, упрямое молчание продолжалось. Илола был готов выйти из себя. Нежелание говорить приобретало демонстративный характер. Не без основания можно было предположить, что между присутствующими существовал тайный сговор. Во всяком случае, таково было впечатление.

В помещении царила мрачная, холодная атмосфера.

В чем же смысл затеянной женщинами игры? Естественное, непринужденное поведение, попытка уйти от основного вопроса с помощью легкомысленной болтовни — так обычно ведут себя женщины, попавшие в затруднительное положение. Или, возможно, это лишь игра воображения Илола, у которого пока еще отсутствовал достаточный опыт в этих делах. Во всяком случае, такое поведение было бы вполне понятным применительно к людям, у которых действительно есть что скрывать.

Однако вместо этого — явное, вызывающее, враждебное молчание?..

Пытаясь найти причину такого странного поведения, Илола подумал и о том, что, возможно, женщины не очень-то рассчитывали на умение друг друга вести себя искусно. Существовала опасность сказать что-либо невпопад, противореча сказанному другой. Если же молчать, то не будет и сбоя!

Кроме того, он ведь еще не поставил ни одного вопроса напрямик.

Поэтому Илола, оставив раздумья, подбодрил себя: «Вперед, матадор!»

— Знает ли кто из вас описанную мною личность? — спросил Илола.

Все три женщины одновременно отрицательно замотали головами. Как будто их дернули за веревочку. В то же мгновение произошло и заметное изменение в их поведении. Они освободились от оцепенения. Возможно, это произошло оттого, что они ожидали худшего? Илола не успел проанализировать это до конца, ибо, как только рухнуло молчание, Хелина Поррас, словно по общему согласию, перешла в наступление. Очевидно, ей вспомнилось, что нападение лучшая защита, и она запальчиво заявила:

— Описанное вами лицо совершенно неизвестно всем нам. С вашего позволения и я бы хотела задать вопрос. Были ли при данном инциденте свидетели?

Теперь настал черед Илола отрицательно мотнуть головой.

— Следовательно, нет! — восприняла в штыки ответ Хелина. — Значит, единственным основанием для всех этих утверждений служит заявление самого Тойвиайнена?

Илола несколько раз кашлянул. Прочистив горло, он произнес:

— Да, дело обстоит именно так…

Черные зрачки Хелины блеснули. Рот, обрамленный тонкими губами, изогнулся в иронической усмешке, когда она стала давать оценку показаниям Тойвиайнена:

— Не имею чести хорошо знать этого господина, однако те, кто знаком с ним, утверждают, что это великий фантазер!

Илола счел нужным отчасти согласиться:

— Безусловно, он очень разговорчивый человек. Но…

Хелина перебила его:

— Наговорит с три короба! Это на трезвую голову. А он ведь к тому же еще и пьяница!

Илола попытался вставить слово:

— Так-то оно так…

— Именно так! — безапелляционно заявила Хелина. — А спьяну ему и бегемоты могут почудиться. Мне пришло это на ум, когда речь зашла об этой сказке с кинжалом, шляпой с пером и зеленым одеянием. Так что… ну да ладно…

«А остальное — это уже твоего ума дело», — подумал Илола, ибо Хелина Поррас прервала свою фразу таким образом, что дала понять — для разумного сказано достаточно, а с недоумком и говорить не стоит.

Изрядно утомившийся, Илола пустил в ход последний аргумент:

— Сапожник Тойвиайнен, конечно… таков, какой есть. Не хочу вступать в спор о том, насколько правильна ваша характеристика…

— Она попала в самую точку!

Подбородок констебля подался вперед, и он сказал несколько вызывающим тоном:

— На этот раз история не плод фантазии! Неотвратимым доказательством является ножевая рана, полученная Тойвиайненом. И я вообще не верю, что на этот раз он что-то придумал от себя. Не верю даже, что он преувеличил или приукрасил эту историю.

— И все-таки вы сказали: историю…

— Я имел в виду его рассказ!

— Ах, так, ну что же…

Высокомерие Хелины начало раздражать Илола. Ставя под сомнение достоверность показаний Тойвиайнена, Хелина одновременно косвенно давала понять, что чиновник, допрашивавший его, был излишне доверчив. И именно это поднявшееся откуда-то изнутри раздражение помогало Илола продвигаться вперед в выполнении его миссии.

Более того, это раздражение решило возникшую кризисную ситуацию.

Он ведь с самого начала размышлял, как подобраться к сути дела. Недоброжелательная, напряженная атмосфера, установившаяся в доме, вынуждала его медлить и сомневаться больше обычного. Необходимо было поставить один нелицеприятный вопрос. Однако теперь, когда сапожник подвергся всеобщей и жестокой экзекуции, расставить точки над «i» можно было за его счет.

— Между прочим… сапожник Тойвиайнен твердо уверен в том, что напавший на него человек находил убежище в этом доме, — выпалил Илола без долгой подготовки.

Заряд угодил прямо в цель.

Рука Элизы, лежавшая на ткацком станке, взлетела ко рту, как бы желая помешать восклицанию, готовому сорваться с губ. Лицо Селмы вздрогнуло, а обмякшие губы неестественно раскрылись. Даже сильный и монолитный образ Хелины дал трещины. Черты обострились, глаза сузились, и темный багрянец стал медленно разливаться по лицу.

— Что?! — воскликнула она грубым и низким голосом. — Что вы несете?

Ответ Илола не заставил себя ждать. Он решил, что пикировку лучше провести на одном дыхании. Какая разница, шла ли в этом случае речь о мнении Тойвиайнена или о слухах, будораживших всю деревню. Главное — заставить камень сдвинуться с места.

— У вас в доме длительное время гостил какой-то мужчина, — заявил Илола, переходя прямо к делу. Правда, произнося эти слова, он смотрел мимо Хелины. — То ли родственник, то ли близкий… а может, и просто посторонний. — Хелина подняла руки к шее, как будто ее горло чем-то сдавило. Используя ее замешательство, Илола пошел напролом: — Но с течением времени и посторонний человек становится своим. Может, даже в такой мере, что прирастает… да, именно прирастает своим нутром к дому и его обитателям. И тогда он считает своим правом защищать интересы дома… оберегать его собственность от угрожающей ей опасности. Не исключено, что в такой критической ситуации он мог прибегнуть к насилию в большей степени, чем того требовалось для отражения опасности или с учетом незначительности наносимого ущерба. Следовательно… я имею в виду…

Вдохновенная речь констебля Илола стала угасать. И он почувствовал, что и сам попал в опасную зону. Признаки грозы были очевидны, и гром грянул в то же мгновение. Рука Хелины, касавшаяся шеи, стала медленно опускаться, ее пятерня собиралась в кулак.

Грохнув кулаком по столу, Хелина закричала внезапно изменившимся, грозным и мужеподобным голосом:

— А ну-ка, заткните вашу глотку! Каким бы важным господином вы ни были, говорить буду я, а вы — слушать.

Илола проглотил пилюлю и сказал примирительно:

— Ну что же, давайте.

— Стыдитесь!

— Стыдиться… чего же, собственно, мне стыдиться?

— Вы пришли сюда и распространяете вымыслы пьяницы и забулдыги!

— Ну, зачем же…

— Вам и этого еще недостает! Ибо на основании его болтовни вы делаете выводы… вы даже готовы утверждать, что мы прячем здесь какого-то преступника…

Констебль Илола невольно подлил масла в огонь:

— Это мнение не только Тойвиайнена, но и многих других.

Хелина окончательно вышла из себя.

— О чем же? — закричала она. — Не о том ли, что этот дом является прибежищем для преступников?

— Да нет же, не стоит так обобщать. Речь идет лишь о том, что в этом доме некоторое время жил какой-то мужчина.

— Здесь не было никакого мужчины!

Илола потер ладонями колени. Было чрезвычайно трудно настаивать на факте, в подтверждение которого нельзя было привести ни одного аргумента или доказательства. А Хелина тем временем уже возводила вторую линию обороны. Вызывающим голосом она бросила другим женщинам:

— А ну, скажи-ка, Селма! И ты, Элиза! Видели вы здесь мужчину, прячущегося по закуткам? А может, прямо под забором?

— Боже милосердный, нет, конечно! — вырвалось у Селмы.

Элиза ответила коротко, с бесстрастным лицом, уставившись в пол:

— Не видела.

Все еще не давая констеблю произнести ни слова, Хелина продолжила свой возбужденный монолог:

— Естественно, сюда заходят мужчины. Калитка в этих воротах всегда открыта. Но у нас нет оснований их прятать! Мифические гости — это лесозаготовители, оптовики, торговцы или просто бродячий люд в поисках работы… Всех не упомнишь…

Илола выдавил из себя с трудом:

— Да, да.

— «Да, да», — передразнила Хелина. Неприязненно глядя на Илола, она продолжала: — Конечно, у нас бывали и гости, и даже мужского пола. Поэтому, если кому и случилось увидеть мужские портки на нашем дворе, так неужто это такая невидаль! А если, не дай бог, какой-нибудь болтливой бабе покажется, что она увидела мужчину здесь, в самом доме, то… боже упаси!

Илола не находил слов для ответа. Да его и не спрашивали. Хелина вошла в раж, и теперь ее невозможно было остановить:

— Разве мы живем не в свободной стране? Разве люди не имеют права свободно приезжать и уезжать отсюда? Или, может быть, в какой-то статье все же записано, с кем именно лояльному гражданину дозволено общаться… каких гостей можно принимать? Если это так, то означенная статья для меня остается пока совершенно неизвестной. Только и всего…

Здесь Хелина сделала паузу, чтобы перевести дыхание, и одновременно театрально развела руками. Илола не замедлил воспользоваться этим:

— Уважаемая госпожа…

— Я девица.

— Уважаемая мадемуазель. Давайте все же не будем устраивать здесь балагана… Если подойти к этой истории по-деловому, без эмоций, то, судя по вашему повествованию, можно сделать заключение, что у вас бывали гости, однако никто из них долго здесь не задерживался…

— До чего же вы догадливы!.. Да, ни одно существо мужского пола не находило приюта под этим кровом.

Илола поднялся со своей скамьи у дверей. Собираясь уходить, он сказал:

— Ну что ж, дело прояснилось… и довольно основательно. Сожалею, что обеспокоил.

— Вы же исполняете свой долг.

Слова принадлежали Селме. Она с явным неодобрением следила за бурными излияниями своей сестры. И теперь, как бы извиняясь за нее, сказала в полный голос, в котором звучали сочувствие и тепло:

— Не обижайтесь.

— Ну что вы, — пробормотал Илола.

На лице Селмы появилась улыбка. Только теперь Илола отметил, что она очень даже симпатична. Женщина в самом соку. Фигура, может быть, слегка полновата, но эта округлость не распространялась на лицо. Оно было выразительным, с тонкими чертами. Если потщательнее причесать волосы, хорошо уложить да приодеть — ей наверняка был бы гарантирован успех там, где гремит музыка и крутят веселые танцы.

Заметив, что, пожалуй, слишком долго задержал взгляд на Селме, Илола автоматически повторил:

— Ну что вы…

Селма промолвила благожелательно:

— Вы хотите сказать, что… что здесь у вас обошлось относительно спокойно. Бывает и хуже.

— Что-то в этом роде.

Живой словесный обмен между младшей сестрой и констеблем, носивший доброжелательный характер, явно пришелся не по душе Хелине. Она бросила в сторону Селмы строгий взгляд. Уже у самой двери Илола повернулся к Хелине и сказал:

— Если хотите потребовать возмещения убытков с Тимо Тойвиайнена за ущерб, причиненный деревьям, то…

Ответ Хелины был готов:

— Едва ли стоит судиться с этим негодяем. Его слушать-то просто невыносимо. Кроме того, он — куда ни кинь — безнадежно глуп…

— Прощайте, — сказал констебль Илола.

Глава 7

На следующее утро констебль Юрки Илола вновь отворил дверь в гостиную усадьбы Лаутапоррас. Сразу же, с порога, он бойко объявил:

— Это опять… я!

В просторной комнате на этот раз находилась лишь одна женщина, Элиза. Сейчас она сидела не за ткацким станком, а за длинным столом и точно на том же месте, где вчера восседала Хелина Поррас.

На этом схожесть положения кончалась.

Если перед Хелиной лежали бумаги и какие-то суховатые с виду узкопрофильные специальные книги, то Элиза листала иллюстрированный и красочно оформленный журнал. По сравнению с угловатыми формами Хелины и ее жесткими чертами лица Элиза была олицетворением молодости, свежести и женственности. Появившаяся на ее лице улыбка обнажила ряд ровных белоснежных зубов, а зеленоватые глаза ярко блеснули.

— Похоже на то, — согласилась Элиза. — Проходите, пожалуйста, и садитесь.

Когда Илола собирался сесть, как и вчера, на стоявшую у двери скамейку, изящно очерченные брови Элизы недоуменно приподнялись:

— Боже мой! Можно и сюда, поближе.

Илола пересек всю комнату по крепкому деревянному полу. Это действительно было древнее творение. Шаги прошлых поколений изрядно поизносили поверхность широких половиц, так что на местах сучков образовались полукруглые выпуклости. А в мощных бревнах, из которых были сложены стены, виднелись следы затесов плотницкого топора. На стенах не было видно ни единой картины — не было даже хранившихся в старых домах настенных гобеленов с вытканными на них изречениями из Священного писания, — вместо этого обстановку оживляли несколько богато и красиво исполненных домотканых ворсовых ковров.

В то время как Илола усаживался за стол напротив Элизы, та захлопнула журнал. Глаза девушки весело сверкнули, когда она заметила:

— Как видите, это «Домашний очаг», его не нужно прятать. Но если признаться, у меня там, в моей комнате, есть кое-какие другие, более фривольные издания.

Илола улыбнулся.

— Хорошо припрятанные, не так ли?

С минуту лицо Элизы сохраняло весьма потешный и шаловливый вид, ибо она с трудом сдерживала желание показать язык. Но затем девушка все же посерьезнела:

— Мои тетки вовсе не такие старомодные, как о них сплетничают. Не говорю уж о той чепухе, что за мной здесь будто бы следят, что я нахожусь под постоянным надзором и что меня тиранят.

Илола поторопился вставить:

— Я по крайней мере этому не верил.

— И все же это так. По слухам, я чуть ли не пичуга, которую заточили в клетку.

— Даже так?..

— Как-то раз здесь появилась какая-то странная старуха, повязанная платком, она, видите ли, пришла пожалеть меня и посетовать на мою судьбу. Тогда у меня невольно вырвалось: «Ну и ну!»

Элиза тряхнула при этом своими медными волосами. Они были обрамлены в тон красной лентой. Когда она внезапно поднялась и направилась к плите, Илола заметил, что на ней были брюки черного цвета. Это были не джинсы, но в то же время сшиты не из обычного сукна. И хотя штанины были прямыми, брюки сужались у бедер так, что приятные округлости ласкали глаз. Туфли были также черными. По форме они были очень изящными, на низком клинообразном каблуке.

— Могу я предложить вам кофе, который вчера остался лишь словами?

Илола ответил на озорной девичий взгляд улыбкой, однако поспешил отказаться:

— Не утруждайте себя.

— Да какой же это труд! В отсутствие Селмы можно приготовить кофе и без медного кофейника и плиты.

В доме оказалась кофеварка. И уже одно это несущественное обстоятельство опровергало слухи, ходившие в округе, о том, что женщины жили по обычаям каменного века. Прошлым вечером Илола заметил во дворе усадьбы автомобиль «мазда»[5], последней модели, цвета красного вина. Воспоминание об этом, а также отсутствие его в данный момент на стоянке пробудило у констебля смелую надежду.

Он спросил:

— Вы одна дома?

Элиза отмеряла в это время ложкой кофе, закладывая его в бумажный пакетик кофеварки, и сказала через плечо:

— Да. И тому есть особая причина, о которой я расскажу чуть позже.

На душе у Илола полегчало. Такая ситуация его устраивала. Причина отсутствия тетушек могла быть любой, но ситуация сама по себе преотличная. Хотя Элиза настойчиво уверяла, что не является объектом притеснений или тирании с их стороны, однако Илола обратил внимание вчера вечером на то, что родственницы уже одним своим присутствием подавляли живую и непосредственную манеру общения молодой девушки.

Элиза наполнила водой стеклянный сосуд кофеварки и включила в сеть. Предоставив машине делать свое дело, она вернулась к столу и села.

— Обе мои тетки, — начала она, — были ужасно раздосадованы некоторыми вашими вчерашними подозрениями. После вашего ухода здесь произошел острый обмен мнениями. А так как каждая из нас, обитательниц этого дома, не очень-то горазда говорить… как бы это половчее выразиться…

На лбу Элизы появились морщинки. Казалось, ей трудно подобрать нужные слова. Констебль Илола слушал и воспринимал все с легким удивлением.

Чего следовало ожидать? И чего вообще хочет это милое создание?

Избегая взгляда сидящего напротив нее мужчины, Элиза рассеянно двигала рукой, лежавшей на столе. Когда она заговорила, на ее лице выступил легкий румянец:

— Поскольку в деревне продолжают упорно утверждать, что в нашем доме укрывается какой-то мужчина… и поскольку в свете вчерашних событий дело зашло так далеко, что его можно обвинить даже в кровавых злодеяниях, то Хелина и Селма решили полностью лишить эти слухи всяких оснований.

Илола удивленно моргнул глазами.

Он ничего не понимал. Но решил, что лучше всего дать высказаться девушке, не перебивая ее.

Длинные пальцы тонкой руки Элизы продолжали скользить по поверхности стола по мере того, как она говорила:

— Решено, что в дом будет взят посторонний человек… такой… нейтральный наблюдатель. Через него официальные власти смогут впредь получать когда угодно и какую угодно информацию. Это заявление моей тети Хелины.

От этих слов Илола стало немного не по себе. Кто другой, как не он, представитель официальных властей, задавал здесь вчера малоприятные и назойливые вопросы?..

Однако Элиза явно не собиралась говорить ему колкости. Она не случайно упомянула, что речь идет о мерах, предпринятых Хелиной. И все же на ум приходили всякие сомнения по мере того, как он слушал девушку.

А Элиза тем временем продолжала:

— Этот замысел легко осуществить. В нашем доме длительное время жила старая служанка… можно сказать, мебель, полученная по наследству. Ее зовут Хелена. Однако год назад Хелену препроводили в дом для престарелых…

В этот момент Элиза подняла голову. Взглянув на Илола, она заметила в глазах молодого полицейского тень сомнения и поспешила сказать:

— Нет, Хелену отправили туда вовсе не потому, что ее умственные способности стали слабеть. Какой бы свидетельницей она в этом случае была! Наоборот, Хелена Мякеля по-прежнему очень живая и подвижная особа с острым слухом и зрением. Короче говоря, в расцвете своих душевных сил. — Слегка улыбнувшись, Элиза продолжала: — Но ей стало трудно передвигаться… шаги замедлились… и поэтому она стала в некотором смысле обременительной в этом доме… во всяком случае, моя достопочтенная тетушка Хелина соизволила так охарактеризовать создавшееся положение. Поэтому ее и отправили в дом для престарелых.

Только теперь Илола стал постигать суть задуманной операции:

— Так что же, ее хотят вернуть назад, в дом?

— Именно так. Это соответствует общим устремлениям, так как Хелена не прижилась в доме для престарелых. От нее поступают грустные письма и весточки. И, по мнению Хелины, возвращение в дом Хелены не что иное, как наш подвиг милосердия.

Гримаса на лице девушки выразила ее подлинное отношение к этической стороне этого милосердного деяния. С такой же откровенностью она рассказала и о практической стороне этого дела.

— Основная цель возвращения Хелены заключается, конечно, в том, чтобы вернуть прежний блеск и прочность семейному щиту. Постоянно присутствовать здесь, быть в некотором роде привратницей. Но прежде всего мишенью для прицельных вопросов со стороны официальных властей. — Заметив досадливое выражение на лице Илола, Элиза пояснила: — Вы уж не обижайтесь… речь не идет о личностях. Но, сытая по горло клеветой и ложью, тетя Хелина намерена положить этому конец. И у тети Селмы тоже нет ничего против этого. Правда, она относится к этому делу более гуманно… не так утилитарно. Она полагает, что Хелене просто лучше жить здесь, чем в доме для престарелых. Ведь это место было на протяжении десятков лет родным домом для Хелены.

— Да… я понимаю.

— Мои тетки отправились по этому делу рано утром. И они намереваются привезти Хелену сюда уже сегодня… если, конечно, бюрократия и формальности позволят.

— Вот как.

До этого момента Элиза говорила размеренно и спокойно.

Заключение прозвучало несколько иронично:

— Несмотря на поздние годы, зрение и слух Хелены безупречны. Если же еще принять во внимание, что по характеру она бдительна, как горностай, то не исключено, что известное вам дело в самом недалеком будущем получит однозначное и безапелляционное признание официальных властей, а именно: поскольку орлиный взгляд Хелены не отыщет в этом доме мужчины, то, следовательно, такового… не существует.

Илола, по правде говоря, не знал, что и думать.

Безусловно, план Хелины Поррас был просто гениален. Это был нокаут всяким слухам. Но одновременно Илола подумал и о другом. Уж не собирались ли захлопнуть дверь конюшни тогда, когда лошадь выбежала из нее? Это пока еще не оформившееся и смутно маячившее подозрение привело к тому, что Илола бросил острый взгляд на очаровательную рассказчицу.

Поле боя нужно было расчистить.

И сейчас для этого представился подходящий момент, который, возможно, никогда не повторится. Конечно, было бессердечно оказывать давление на Элизу теперь, когда она оставалась без резервных оборонительных сил. Хотя внешне девушка выглядела бойкой, Илола чувствовал, что внутренне она хрупка и ранима.

Прочь сантименты!

Илола собрался с духом и выпалил:

— Вполне может быть, что мужчины, о котором идет речь, здесь уже нет. Однако это не исключает возможности, что он квартировал здесь раньше.

На щеках Элизы вспыхнул румянец.

Она выпрямилась и быстрыми шагами направилась к тому самому буфету, около которого вчера вечером хлопотала Селма. Открывая створки буфета, она, стоя спиной к Илола и не оборачиваясь, резко сказала:

— Этот вопрос, кажется, был исчерпан еще вчера!

Илола чертыхнулся про себя.

Он с трудом удержался от вздоха, который стремился вырваться наружу.

Впереди опять стена!

Тысяча чертей!

А может быть, подозрения все же напрасны? Элиза несомненно была самым слабым звеном в этой цепи. В ней не было ни стойкости Хелины, ни спокойной уверенности Селмы. Так размышлял Илола, вступая сегодня в этот дом, и, застав девушку одну, почувствовал тайную радость. А может, вернее сказать: вероломную радость.

Он попытался разорвать цепь.

Но она не разорвалась!

Элиза молча накрыла на стол. Кофе был отличным, а домашние булочки — рассыпчатыми, но застревали у Илола в горле.

Ничего себе, хорош гость!

Когда Элиза наливала вторую чашку, Илола решился, ибо между ними возникла стена молчания и ее следовало сломать. Не найдя ничего другого, Илола сказал, опустив голову:

— Сожалею…

— Ничего.

И если голос Илола был унылым, то короткий ответ Элизы прозвучал как отзвук какого-то тайного горя.

— Поговорим о чем-нибудь другом, — предложил Илола.

— Давайте.

Как ни странно, лекарство подействовало. Нехотя начатая беседа обо всем и ни о чем приняла затем приятный и непринужденный характер. Они стали говорить о защите природы, и случилось так, что те самые погубленные березы, которые стояли сейчас в лесу, навели их каким-то незримым образом на этот разговор. Однако непринужденная беседа длилась недолго. Внезапно Элиза прервала ее:

— А знаете что!

— Что?

— Вчера вечером я побывала на месте происшествия.

— Неужели?

— Нет, не из любопытства… Мне не давали покоя те березы. Я знаю эти места с детства… А наступившие майские ночи так светлы и прозрачны. И я отправилась туда, когда мои тетки уже уснули.

— Неужели не было страшно?

Элиза тряхнула головой. Волосы, собранные под красной лентой, всколыхнулись волной.

— Ничуть. Хотя по пути пришлось миновать то дерево, на котором моя мама… повесилась.

Илола вздрогнул.

Чтобы подавить рождавшиеся в воображении страшные картины, он быстро спросил:

— Ну а что на том месте?

— Отыскала березы.

— И что же?

Лицо Элизы дрогнуло.

— Меня охватила дикая ярость. Я стала вырывать из древесных стволов трубки, по которым бежал березовый сок, и забросила их как можно дальше. А сок из ведер вылила под основания деревьев… наивно полагая, что они впитают в себя хотя бы часть этой живительной влаги.

— А затем?

— Раскидала все ведра по лесу и… с тяжелым сердцем вернулась домой.

Илола кашлянул.

Расценив это покашливание как возможный упрек, Элиза обеспокоенно спросила:

— Вы рассердились на меня? Я сделала что-то не так… помешала, как принято говорить, расследованию?

Милое дитя!

И хотя Илола не произнес этих слов, в его глазах засветилась необычайная нежность. Внезапно он ощутил тяжесть на душе. Но тут подоспела спасительная мысль, и Илола поспешил выразить ее словами:

— Да я ведь по делу. Я отправился сюда утром пораньше, чтобы побывать на том месте, в березовой роще. Заглянул сюда к вам в надежде, что кто-нибудь укажет мне путь туда.

Они посмотрели друг на друга. Их взгляды встретились.

Илола поблагодарил судьбу за то, что его совесть была чиста. Или, если сказать точнее, почти чиста. Он действительно отправился сюда именно с этой целью. Но все же слегка покривил душой, ибо сапожник Тимо Тойвиайнен описал место происшествия с такой точностью, что констебль нашел бы его и сам без труда.

— Я с удовольствием провожу вас.

Голос Элизы мгновенно изгнал из памяти молодого констебля сапожника Тойвиайнена со всеми его пояснениями и описаниями, и Илола обрадованно воскликнул:

— В самом деле?

— Конечно. — Ее ответ прозвучал как нечто само собой разумеющееся.

День был ясным и солнечным. На синем небе виднелось лишь одно-единственное белоснежное облачко. Они направились по дороге, извивавшейся вдоль полей и обрамленной по обеим сторонам густыми желтыми зарослями мать-и-мачехи. У опушки леса появились белые фиалки. Цветы пенились белыми коврами и терялись в лесной глуши. По мере того как лес сгущался, фиалок становилось все меньше. Элиза сорвала несколько цветков.

Илола взглянул на шагавшую рядом с ним девушку.

О чем она думала? Это скоро прояснится.

Навстречу им в лесу, возле тропинки, попалась крепкая сосна. Невысокая, она, однако, кучно обросла ветвями. Ствол ее был шишковатым, а мощные ветви расходились во все стороны, подобно мускулистым рукам.

Когда Элиза сошла с тропы, сделала несколько шагов и положила у основания сосны свой маленький букетик цветов, мороз прошел по спине Илола.

Неужели здесь?..

Тяжелое чувство охватило его так сильно, что он даже потерял на мгновение способность думать. Однако уже через минуту он, к своему удивлению, был в состоянии осмотреть место глазами полицейского чиновника. Очевидно, давали о себе знать профессиональные навыки.

И все же было жутко. Если кто-то решил покончить с собой, то более подходящее место было трудно найти. Нижний, очень крепкий сук сосны возвышался всего метра на три над землей. Пресытившемуся жизнью человеку вовсе не нужно было взбираться на дерево. Прямо под суком стоял высокий, почти двухметровый камень. Он был необычным по форме и очень подходил для избранной цели.

Одна из сторон камня была пологой, и по ней нетрудно было взобраться на его вершину. Противоположная сторона была, наоборот, почти отвесной. Приговоривший себя, стоя на вершине каменной глыбы, мог легко обвязать веревку вокруг сука. А затем все просто — петлю на шею и шаг в сторону. До боковины камня, стоявшего вертикально, оставалось достаточно места, так что…

Бросайся в пустоту.

Ощутив жестокость своих мыслей, Илола почувствовал, как у него потемнело в глазах. Когда же он посмотрел на Элизу, которая, положив цветы у ствола дерева, замерла на мгновение возле него, устремив взгляд куда-то вдаль, горячий ком подступил у него к горлу.

Не прозвучало ни слова.

Пантомима окончилась, и Элиза шевельнулась. Как бы освобождаясь от сковавших ее магических сил, она вновь ступила на тропу и произнесла притворно обыденным голосом:

— Продолжим наш путь. Тропа огибает этот камень стороной, она не доходит до березовой рощи, минует ее почти рядом, Между ними остается кустарник.

«Напал так внезапно…» — вспомнил Илола рассказ Тойвиайнена. Теперь он почувствовал облегчение, ибо ему следовало приниматься за работу. Как знать, может, он еще сделает что-нибудь полезное. Место же, где мать Элизы лишила себя жизни, было символом безнадежности, безысходности.

Тут уж ничего не поделаешь.

В деле же по нанесению ножевой раны Тимо Тойвиайнену — если только это слово можно употребить в данном случае, поскольку удар был произведен кинжалом, — все пока еще оставалось неясным.

В тот самый момент какая-то волшебная сила направила луч света в сознание Илола, и его осенила догадка. Так как тропинка точно вела к месту происшествия и так как ее отделял от места совершения преступления лишь кустарник, упомянутый Тойвиайненом, сквозь который на него бросился человек с кинжалом, по крайней мере одно обстоятельство становилось почти очевидным.

Тот самый человек, одетый в зеленый костюм и шляпу с пером, говоривший на иностранном языке и выражавший здесь свое возмущение, шел по этой самой тропе.

А тропа начиналась от Дома трех женщин.

На язык так и просились проклятия в свой адрес. Неужели у него настолько заклинило мозги, что он оказался не в состоянии проанализировать события с этой стороны?

И все же, следуя дальше по тропе, Илола принял решение: если на месте происшествия, как и следует ожидать, не найдется ничего примечательного, он пошлет все это дело к лешему. Ибо Тойвиайнен, который скоро оправится от своей легкой раны, примется хвастаться своими приключениями на всю волость. Тот же тип, который причинил ему телесное повреждение, вырвется к этому времени из блокадного кольца. Его уже никакие расследования на месте не вернут назад.

— Здесь. За этими кустами.

Элиза остановилась так внезапно, что погрузившийся на мгновение в свои пессимистические размышления Илола едва не наскочил на нее. Девушка показала на почти трехметровые ивовые заросли. За ними виднелись высокие березы. Свет переливался в их стройных стволах, а только что распустившаяся листва напоминала подвенечную вуаль природы.

Формальности ради Илола наклонился, чтобы осмотреть тропинку.

Конечно же!

Камни, кочки, хвоя, проступившие на поверхность корни деревьев, опять кочки… и ничего больше…

Усмехаясь про себя, Илола раздумывал над тем, что в полицейских детективах преступник, как правило, наступает так удачно и на такую благодатную синеватую вязкую глину, что сыщик без труда снимает гипсовый слепок с его следа. Если на подошве сапога оказываются гвозди, то и они непременно видны в отпечатках следов, так что…

Илола поднял взгляд с тропы. Так как кусты были очень густыми, он предложил:

— Подождите меня здесь. Я пройду взгляну, что там, по другую сторону?

С того самого момента, когда они остановились у места гибели матери, Элиза стала совершенно другой. И вот только теперь улыбка впервые появилась на ее лице:

— Не забудьте: часть того, что вы увидите, — следы моей работы. Я была так сильно раздосадована из-за поврежденных деревьев, что поддела несколько ведер ногой. Поэтому, если вы там обнаружите красные пластмассовые кусочки, то…

Илола рассмеялся.

Было так приятно смеяться посреди этой расцветающей природы в обществе Элизы. Благожелательно усмехаясь, он ответил:

— Непременно.

Элиза осталась ждать.

Илола задержался ненадолго. Едва прошло минут пять, как ветки ивняка вновь закачались и он опять появился на тропе.

— Вот такой ширины, вот такой долины!

В подтверждение своих слов Илола развел руками. Элиза весело рассмеялась. Стройный, широкоплечий парень хорошо сыграл роль хвастуна рыболова.

Илола в это время думал уже о другом.

Возвращение по этой самой тропе вновь приведет к необходимости миновать роковое место у сосны. А облако печали только что сошло с чела Элизы.

Поэтому Илола предложил:

— Давайте вернемся по шоссе? Пройдем по следам Тойвиайнена. Надо и это сделать. Да и вообще…

Последнее слово повисло в воздухе. Но Элиза уловила деликатность своего спутника.

— Давайте, — ответила девушка.

Глава 8

Хелена Мякеля переходила из комнаты в комнату и разглядывала цветы.

Она была счастлива.

Нельзя сказать, чтобы за ней плохо ухаживали в доме для престарелых. Не в этом дело. Она постоянно ощущала неудобство оттого, что попала в положение, когда вынуждена была принимать помощь от других людей. Она же не считала себя настолько больной и старой, чтобы быть не в состоянии ухаживать за собой самостоятельно. При необходимости она могла оказаться еще полезной и другим.

Правда, ноги у нее стали совсем никудышными. Да и спина сгорбилась.

Но еще сегодня утром она трудилась в саду. Собрала полное ведро смородины. Кроме того, работала по дому. Полила цветы. Кто же еще о них позаботится? Хелина и Селма в отъезде. А Элиза оставалась все той же — со своими вечными причудами.

Она, видите ли, увлечена искусством. Неизвестно только, какой художник из нее получится. Вторым увлечением Элизы была охрана природы. Это тоже суета сует. И все-таки она очень, очень любила Элизу. Она пестовала ее, когда та была еще грудным младенцем и когда ее мать постигла такая жестокая доля…

Легкая печаль омрачила доброе расположение духа старой Хелены. Заменой матери стала она девочке после того рокового случая.

Прежние воспоминания, однако, отступили, когда Хелена выглянула во двор. Розы были в полном цвету. Они напомнили ей о том незабываемом дне, когда Хелина и Селма забрали ее из дома для престарелых сюда, к себе домой.

Это произошло утром.

А вечером того же дня, желая показать, что совсем не бесполезна здесь, она развила бурную деятельность. Вместе с Элизой они высадили саженцы, которые в эту пору августа стали бурно распускаться.

На каждой веточке было до пяти крошечных распустившихся бутонов розы. Элиза произносила вслух их названия. Но еще крепче запали они в память Хелены после того, как она прочла их названия собственными глазами: «Оллгоулд», «Монтана», «Нина Вейбал», «Куин Элизабет».

Вот они в полном цвету. Посаженные ее собственными руками…

С губ Хелены сорвался вздох глубокого удовлетворения. Морщинистое лицо расплылось в доброй улыбке. Однако, когда она с кувшином, полным воды, вошла в следующую комнату, которая принадлежала Элизе, улыбка погасла, а брови нахмурились.

Ох уж эти картины, написанные Элизой!

В своем ли она уме, бедняжка?

Ни одну из них нельзя считать нормальной.

Неестественно вытянутые головы, несоразмерные фигуры. А самая большая, та, что висит на стене — «Горящий ангел», — это какой-то ужас, фу!

Только одну картину и можно было считать настоящей. Она называлась «Черноокая Сюзанна». Возможно, потому, что посреди желтого венчика цветка, изображенного на ней, виднелась черная клякса.

Очень хорошо.

Но остальные картины… Они угнетали и лишали покоя душу.

К тому времени, когда Хелена вернулась в гостиную, подавленное настроение стало постепенно проходить. Здесь было просторно и покойно. Кошка, мягко ступая, пробралась к ней и, прижавшись, начала приводить в порядок свою шерстку.

Стало уютно. Настроение поднялось.

Как и розы во дворе, кошка тоже была дорогим воспоминанием. Она еще котенком появилась в доме. В мае. Всего за день или два до возвращения Хелены в это столь желанное окружение. Сейчас кошка уже подросла и неотступно следовала за Хеленой.

Кто же еще даст ей молока?

Хелена взяла кошку на руки и села в качалку. Кошка сразу принялась мурлыкать. Глаза ее все больше смыкались по мере того, как рука Хелены гладила ее.

В качалке можно было бы задержаться и подольше. Однако Хелена вдруг что-то вспомнила, испуганно посмотрела на стрелки часов.

Сегодня ее должна была навестить Ольга!

Они ведь условились.

Как же так, она едва не забыла об этом! Предстояли весьма приятные мгновения. Она смогла бы хоть ненадолго выступить в роли хозяйки дома! Хелина и Селма были за границей. А Элиза разрешила ей эту встречу: «Конечно же, ты можешь принять свою давнюю подругу. У вас наверняка есть о чем поговорить».

К счастью, до прихода гостьи оставалось еще достаточно времени. Да, но где же сама Элиза?

Вылезая из качалки и осторожно опуская кошку на пол, Хелена начала аукать:

— Элиза, ау… ау…

Однако ответа не последовало. Ну да ладно, сегодня субботний вечер, и у молодых много дел в эту пору. Хелена выглянула из окна. Хелина и Селма отправились в путешествие в автомобиле. Элиза же часто пользовалась велосипедом. Ходила она и пешком. Ох уж эти странные скитания по лесу. И чаще всего вокруг того самого места, где стоит та роковая сосна…

Легкий озноб прошел по телу старой женщины. Она ведь жила и тогда в этом доме. Тот несчастный случай произошел почти сразу после рождения Элизы. И прошло с той поры около двух десятков лет.

Но такое никогда не забывается.

Нет!

А сейчас следует думать о другом. Через минуту здесь будет Ольга. Нужно накрыть на стол, поставить кофейник на плиту…

К приходу Ольги все было готово.

Когда друг детства Ольга Ойттинен, проживающая ныне в деревне Ала-Коттари, снимала с головы платок, а затем и пиджак, Хелена разглядывала ее со стороны. Похудела. И поседела. И все же еще красива. Казалось, целая вечность прошла с той поры, когда обе они вот такими же августовскими вечерами танцевали на мосту через деревенскую речку.

Темный блеск воды. Звуки гармоники. Теплые сумерки и восходящий месяц.

— Да!

Услышав возглас Хелены, Ольга обернулась:

— Чего это ты дакаешь?

— Да ничего!

Ответ прозвучал почти сердито. Недостает еще, чтобы они с Ольгой принялись ворошить давно забытое. Два высохших сухаря! Вспоминать времена, когда тело было молодым и упругим. И когда…

Хелена прервала нить своих размышлений. Она поймала себя на том, что готова произнести еще раз «да»… Но как это истолкует Ольга?

— Добро пожаловать! Очень приятно, что ты смогла прийти, — сердечно приветствовала подругу Хелена.

— А что мне могло помешать? Одинокая вдова, дети разбежались по всему белому свету.

— Так, так…

Хелене не понравилось такое начало. Не забыла ее подружка напомнить, что и замужем она побывала, что и дети у нее есть. А другой и этого счастья не перепало. В душе Хелены начинало пробуждаться раздражение, однако оно прошло, как только подруги сели за кофе. После этого беседа пошла сама собой.

После того как были обсуждены все наиболее важные дела, Ольга оглянулась вокруг и заметила:

— И этот дом приутих.

— Да, это так.

Беседа на минуту прервалась. Обе женщины погрузились в свои мысли. Им припомнились прежние времена. При жизни старого хозяина Густава Адольфа и его жены Хенрики дом был всегда полон жизни. Лошади ржали на конюшне, в хлевах мычали коровы. Служанки хлопотали внутри дома, батраки трудились на полях. Теперь же не видно скота, впрочем, и служанок тоже. Что бы подумал старый хозяин, если бы смог взглянуть на все это? Дал же он всем своим дочерям сельскохозяйственное образование, следовательно, верил, что они продолжат его дело.

Однако получилось иначе. Все стало приходить в запустение. Это было видно хотя бы уже по тому, что прежняя фамилия «Лаутапоррас» за время ведения хозяйства дочерьми сократилась до «Поррас».

Хелена очнулась от своих раздумий, когда Ольга сказала:

— Я сейчас подумала о том… что, видно, и таинственные мужики покинули эти места.

Прошло некоторое время, прежде чем Хелена поняла, о чем идет речь.

А поняв, возмутилась до глубины души.

Черт возьми!

Когда Хелену Мякеля забирали обратно сюда из дома для престарелых, никто и словом не обмолвился, что ее собираются использовать в качестве «ока и уха» этого дома. А вместе с тем и «щита» против внешнего мира. И все же Хелена инстинктивно улавливала все это, сознавала ситуацию.

Она прожила в доме для престарелых один год. Обстановка полной бездеятельности способствовала рождению всяких слухов и сплетен. Что еще там делать, кроме как только перемывать людские поступки и косточки! Исчерпывалась одна тема, возникала другая. Престарелых обитателей дома посещали знакомые, рассказывали волостные новости, которые затем подвергались всестороннему обсуждению и обрастали всяческими подробностями.

Пробыв в доме для престарелых около полугода, Хелена услышала первые шепотки о доме Лаутапоррас.

Оказывается, что этот дом вовсе не был Домом трех женщин.

В нем появился… кто бы вы думали?.. Мужчина!

Сейчас Хелена Мякеля не хотела вспоминать все. Слухи и пересуды разбухали и обрастали немыслимыми подробностями. Поэтому, вернувшись в дом, она, конечно же, сразу стала внимательно осматриваться и оглядываться вокруг.

Вот этими собственными глазами.

И очень осторожно.

Ибо на эту тему в доме было наложено табу.

Об этом она догадалась уже потому, что обитательницы дома ни разу не коснулись этой темы. Молчание Хелины и Селмы было понятно, но, возможно, Элиза иногда могла бы позволить себе…

Но и та тоже. Рот оставался на замке. И постепенно Хелена стала сомневаться в достоверности этих слухов. Даже после истории с сапожником Тойвиайненом, когда по деревням прошел целый поток слухов, намеков и предположений.

Попытка убить Тойвиайнена имела место за день до возвращения Хелены. И поэтому старая и умудренная жизненным опытом женщина имела возможность поразмыслить кое над чем. А так как пересуды на тему о том, что незнакомец, напавший на Тойвиайнена с кинжалом в руке, был выходцем из этого дома, не затихали, то…

У хозяек дома появилось, очевидно, намерение раз и навсегда поставить прочный заслон всем этим слухам.

Что касается таинственного мужчины, то Хелена в течение всего лета не заметила и тени его!

Она пыталась тайно обнаружить следы более раннего пребывания мужчины в доме, однако и в этом ее постигла неудача.

Ничего.

Даже забытого лезвия для бритья или шнурка от ботинок.

Ни единого признака пребывания в доме в течение многих месяцев мужской персоны, ни одного подтверждения этой версии Хелена не нашла.

Следовательно, дом был свободен от подозрений.

А значит, и его репутация была незапятнанной. Это была истина, несмотря на то, что репутацию дома пытались и, очевидно, до сих пор пытаются очернить. Уверившись в достоверности своего заключения, Хелена приняла решение.

Уж коли ее взяли в дом, чтобы защищать его честь, она выполнит свои обязанности до конца. Деревня может подбрасывать какого угодно навоза — щит Хелены все отразит!

Именно в данную минуту она должна дать почувствовать это Ольге Ойттинен.

Хелена перевела дыхание, устремила на Ольгу гневный взгляд и сердито сказала:

— Какого лешего ты несешь, говоря о таинственных мужиках?

Ольга опешила от суровости нанесенного ей удара. В замешательстве она пробормотала:

— Ну… всякое об этом говорят.

— Что именно?

— Ну… всякое.

— На этот раз тебе придется ответить за свои слова!

Ольга и ответила, заикаясь:

— Ты что, хочешь сказать, что я сплетница?

— Именно это, и вдобавок — самая отъявленная!

У Ольги отвисла челюсть. Она глотала воздух. Лицо позеленело. Не веря своим ушам, она произнесла:

— Ты что, собираешься меня оскорбить? Ну и ну. Никогда бы не поверила.

Теперь Хелена заговорила вполне спокойным голосом:

— Ты только что утверждала, что под крышей этого дома квартировали какие-то мужики…

— Ничего подобного!

— Я слышала это своими собственными ушами…

— Я только между прочим сказала, что дом приутих.

— А что еще сказала?

— Да оставь ты!

— Повторить твои слова?

— Валяй, если помнишь.

Хелена произнесла медленно и раздельно:

— Вообще-то я не намерена вытягивать из тебя вновь эти слова. Однако цель твоя была абсолютно ясна. Ты хотела сказать, что в этом доме был мужчина. И еще намекнула, что, может, он остается здесь и до сих пор.

Ольга вскочила на ноги. Она подобрала подол своей юбки и закричала голосом, полным ярости:

— И это благодарность за все?

— За что?

— За то, что я взяла на себя труд прийти сюда. И…

— Это ты должна меня благодарить. Кофеек-то пришелся по вкусу. И булочки ты пихала в рот так, что едва не задохнулась.

Последняя фраза попала в цель, так как Ольга и в самом деле едва не задыхалась. Зеленоватый цвет лица сменился на темно-красный, а глаза метали молнии. Она повернулась кругом и пересекла комнату. Срывая платок и пиджак с вешалки, она тряслась от ярости:

— Дожили до того, что бабы из богадельни возомнили из себя невесть что! Никогда бы не поверила…

Не успев даже повязать платок, с пиджаком под мышкой, Ольга бросилась к двери.

В тот самый момент, когда она открыла дверь, Хелена крикнула ей вслед:

— Беги, да поскорее! И рассказывай всем, что слышала здесь. Но говори правду. Здесь нет никакого мужчины. И никогда не было.

Дверь с грохотом захлопнулась за гостьей.

Уставившись на дверь, закрывшуюся за Ольгой, Хелена только теперь поняла, что произошло. И хотя она очень удивилась своей недавней вспышке, она все же не раскаивалась в происшедшем. Наоборот, наружу так и рвался приступ смеха. Хоть раз эта баба услышала слова правды. И побагровела… физиономия стала красной, как пион.

— Хи-хи-хи.

Хелена следила взглядом, как Ольга пересекает двор. Из окна хорошо просматривалось все пространство до самых ворот. Добравшись до них и отворив калитку, Ольга еще раз обернулась.

Она погрозила на прощание кулаком.

Чтобы вернуть душевное равновесие, Хелена подкрепила себя еще чашечкой кофе. Потом поднялась, убрала со стола и дала кошке молока. За этими хлопотами улеглись последние всплески волнения. Посреди всех этих забот она вдруг обратила внимание на отсутствие Элизы.

Где она?

Уже перевалило за семь. Элиза должна была появиться хотя бы потому, что давно настало время поесть. Правда, они договорились, что на период отсутствия Селмы и Хелины они не будут соблюдать установленного режима, а каждый по мере необходимости будет брать из холодильника закусить, чего захочет. И все же отсутствие Элизы выглядело странным.

Не сказала ли ей девочка раньше днем что-нибудь о своей отлучке?

И когда она видела Элизу в последний раз?

Хелена начала припоминать. Очевидно, во второй половине дня. Не пришло тогда в голову взглянуть на часы. Да еще этот визит Ольги совсем выбил ее из колеи. Тем более что кофепитие обернулось так неожиданно и неудачно!

Где же Элиза могла задержаться?

Августовское солнце перед закатом начало алеть. Просторный дом притих. Вылакав молоко, кошка забралась на печь, оставив Хелену в полном одиночестве. Другой молчаливый компаньон — напольные часы стояли в углу.

Хелену стала одолевать тревога.

Она попыталась успокоить себя рассуждениями о том, что Элиза вовсе не обязана отчитываться ни перед кем в своих отлучках. Обе тетки, конечно, поглядывали за ней. Судьба их сестры, матери Элизы, не должна была повториться. Однако ни Хелина, ни Селма не требовали от Элизы подробных отчетов о ее поведении. Девушка была уже совершеннолетней. Поэтому уж кому-кому, а старой домоправительнице нет оснований беспокоиться, если девушка отсутствует несколько часов.

Однако эти объяснения, основанные на разумных доводах, не помогли.

С каждой минутой напряжение возрастало.

Чтобы как-то отвлечься, Хелена начала вытирать пыль. Старомодная мебель, стоявшая в зале, потребовала много усилий для приведения ее в порядок, но вскоре Хелена с ней справилась. После этого она взяла с полки первую попавшуюся книгу. Это был какой-то приключенческий роман. Такого рода книги ее вообще не интересовали. Поэтому, прочитав пару страниц, она отложила книгу в сторону.

В дополнение ко всему внезапно потемнело.

С удивлением она посмотрела на часы. Стрелки их были едва различимы, но все же она смогла понять, что было только восемь часов. В такое время в августе еще светло.

Она подошла к окну. Загадка сразу прояснилась.

Еще недавно светило солнце. Теперь же все небо затянулось черными тучами. Первая вспышка молнии внезапно разрезала небо, а за ней последовал удар грома.

Усилился ветер.

Скоро первые капли дождя ударили в окна. Затем начался такой ливень, будто разверзлись все хляби небесные. Однако не прошло и десяти минут, как капризная погода выкинула еще одно удивительное коленце. Небо прояснилось почти мгновенно, будто усиливающийся ветер в один момент расчистил его своей метлой.

Показалась луна.

Наступило полнолуние. В вечерних сумерках лунный свет был настолько ярким, что тени сосновых деревьев, окружавших двор, четко обозначались на земле. Так как часть сосен высохла, их ветви в лунном свете напоминали какие-то скелетообразные щупальца. Черные, как уголь, тени на земле повторяли эту картину.

«От всего этого может и в озноб бросить», — подумала Хелена.

Она стояла у окна и смотрела во двор.

Какой-то смутный инстинкт нашептывал ей все сильнее, что тут что-то не в порядке.

И вдруг она вспомнила.

Испуг перехватил дыхание.

«Осенние розы так хороши, что я отнесу букетик… туда».

Да, именно это сказала Элиза. Во второй половине дня. Эти слова прошли мимо ее ушей. Очевидно, она была слишком занята ожиданием визита этой проклятой Ольги. Или, возможно, дело обстояло иначе: она преднамеренно не хотела воспринимать этих слов? Эти паломничества Элизы к месту гибели матери были, по ее мнению, странными.

Более того.

В них было что-то неприятное, почти противоестественное. Если бы Элиза носила цветы на могилу матери, то все было бы понятно и отвечало установленным добрым обычаям. Конечно, нельзя не принимать во внимание и того, что фамильный склеп Лаутапоррасов находился в приходском селе, а до него — около двадцати километров.

И все же…

Чего ради выбирать местом поклонения сосну? Это разнесчастное дерево уже давно следовало свалить. Спилить под корень, чтобы и пня не было видно. А затем забыть, закрыть эту трагическую историю тяжелым покрывалом.

Но сейчас об этом уже бесполезно говорить.

Сейчас Элиза пошла туда! Когда именно она отправилась, Хелена не заметила, помнит лишь те слова: «Осенние розы… я отнесу букетик… туда».

Хелена с трудом подавила тяжелый вздох. Слова постоянно звучали в ее ушах, как глухой чугунный звон. Почему Элиза до сих пор не вернулась? Прошло уже столько времени!

Утешение на миг принесло предположение о том, что, может, девушка продолжала свою прогулку по лесу, пересекла его и заглянула в деревню, чтобы повидаться с кем-нибудь из друзей? Нет.

Это никак не вписывалось в установившиеся здесь порядки.

Прежде всего, у Элизы в деревне Ала-Коттари не было сердечного друга. Едва ли даже просто знакомые. И во-вторых, в обычаи Элизы не входило отсутствовать так долго, ничего не сообщив об этом.

На лбу старой женщины выступил пот. Она почувствовала сильное сердцебиение и боль, вызываемую им. Освещаемый лунным светом дом раскинулся перед ней. Бушевавший во время грозы ветер не стих и после ее окончания. Тени раскачиваемых ветром веток продолжали свою пляску на земле. Они напоминали отвратительных пресмыкающихся.

Было страшно.

Только внутри дома можно было чувствовать себя в безопасности. Однако нельзя больше медлить. Нужно выходить из дома. Выяснять причины исчезновения Элизы. Это необходимо.

Машинально Хелена набросила на себя пиджак и повязала платком голову. Выйдя во двор, она направилась к дороге. Из-за охватившего ее предчувствия беды она не ощутила даже ломоты в больных ногах, шаги были удивительно быстрыми. Полная луна так хорошо освещала окрестности, что не было опасности оступиться в выбитую колею. Однако, когда дорога у опушки леса сузилась до тропинки, Хелена вынуждена была замедлить шаг.

Было страшно погружаться в шумевший лес. К тому же в темноте. Лунный свет проглядывал только местами из-за качающихся вершин деревьев.

Но она знала эти места хорошо, так что при необходимости могла бы пробраться вперед и на ощупь.

Хелена плотно сжала губы и продолжала свой путь.

До цели оставалось немного.

Как в ужасном сне, она продиралась вперед. Несколько раз спотыкалась и падала. Однако тут же поднималась и продолжала путь. Усилия истощали силы, легким не хватало воздуха, а сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть из груди.

Когда она наконец достигла цели и увидела фигуру, висящую на ветви дерева, мир померк в ее глазах.

Глава 9

Самолет вылетел с Родоса в полночь. Он приземлился в Сеутула[6] на рассвете. Хелина и Селма Поррас взяли свой автомобиль со стоянки, предназначенной для путешественников дальних рейсов, и отправились на нем домой. К тому времени, когда они подъезжали к родным местам, уже полностью рассвело.

— Посмотри-ка, никак Ольга Ойттинен…

Взгляд Хелины различил женщину, ехавшую им навстречу на велосипеде. После того как они разминулись, Хелина взглянула в зеркало и недовольно сказала:

— Эта баба слезла с велосипеда и смотрит нам вслед.

— На нас всегда смотрят.

Комментарий Селмы был сдержанным и коротким. Она не стала утруждать себя и оборачиваться назад. Однако, когда они поднялись на вершину горной гряды, с которой уже был виден их дом, Селма удивленно произнесла:

— Что это за сборище? И в этом-то месте!

У дороги действительно стояло с полдюжины человек. Двое на мопедах, двое на велосипедах и два пешехода. При приближении автомобиля они устремили свои взгляды в сторону Лаутапоррас, оживленно жестикулируя при этом. Но когда красная «мазда» поравнялась с ними, все будто окаменели.

Хелина вновь посмотрела в зеркало.

— Они глазеют на нас, как публика на того космонавта, при открытии Олимпийских игр в Лос-Анджелесе.

Селма пожала плечами. Хелина повернула автомобиль на дорогу, ведущую к дому. Она увидела, что обе створки ворот распахнуты настежь, и заметила с усмешкой на губах:

— У Хелены, кажется, гости. Видно, прибыли на тройке?..

Селма не ответила.

Хелина подогнала автомобиль к ступенькам дома. Сестры открыли багажник и взяли каждая свои вещи. Когда они вошли в гостиную, то увидели старую Хелену, сидевшую у стены.

Завидя прибывших, Хелена разразилась безудержными рыданиями.

— Что случилось?

Рука Хелины, освободившаяся от автомобильной перчатки, замерла. Селма опустила чемодан на пол и поспешила к Хелене:

— Что с тобой?

— Когда…

Потоку слез не видно было конца. Тогда и Хелина бросилась к Хелене, схватила ее за плечо и сурово спросила:

— Чего ты ревешь?

Хелена протяжно всхлипнула. Когда она подняла глаза, они были совершенно отсутствующими.

— Элиза умерла.

Сестры быстро переглянулись. Хелина спросила:

— Что за чепуху ты несешь?

Хелена вновь всхлипнула.

— Брось хныкать!

Брови Хелины нахмурились от гнева, и, взглянув на Селму, она спросила:

— Она что, сошла с ума?

Селма вынула платок из сумки. Вытерла им глаза старой женщины и тепло сказала:

— Хелена, золотко, успокойся.

— Это верно, Элиза умерла.

Глаза Селмы расширились. Рот Хелины сжался в узкую полоску. Ее рука все еще лежала на плече старухи. Сжав пальцы, она безжалостно впилась в плечо Хелены.

— Где Элиза?

— Они увезли ее.

— Кто?

— Полицейские.

— Говори, бога ради, яснее! Что сделала Элиза… если полиция ее увезла?

— Элиза умерла.

Хелина ослабила свою хватку, сняла руку с плеча. Она отступила на пару шагов. На какое-то время в гостиной все затихло, слышалось лишь мерное постукивание огромных часов в углу. Затем Хелена сказала:

— Эта бедняжка повесилась на той же самой сосне, что и ее мать.

Наступила гнетущая тишина. В глазах Хелены вновь появились слезы. Хелина и Селма неотрывно смотрели друг на друга.

Сестры стояли перед притулившейся к печи старухой. Сложив руки на груди, Хелена присела на сколоченный из деревянных планок стул. Рука Хелины потянулась вперед, чтобы еще раз встряхнуть пожилую женщину, однако тут же отдернулась назад.

— Они говорили… о вскрытии, — вздохнула Хелена и продолжала: — Все так ужасно. Весь мир рухнул передо мной… я совсем потеряла разум.

Из плотно сжатого рта Хелины вырвался длинный вздох. Селма стояла возле нее белая как полотно. Внезапно Хелина тряхнула головой. Сделав несколько шагов к длинному столу, она тяжело села за него и сложила рядом сжатые в кулаки руки.

Первое, что она сказала:

— Не может быть! — А затем: — А если все же это так, то расскажи наконец, что все это значит?

Хелена подняла голову.

Она взглянула на сидящую за столом Хелину и стала говорить почти обыденным тоном, но прерывисто:

— Вчера вечером мне показалось странным… где так долго задерживается Элиза? Вдруг я вспомнила, что девочка сказала еще днем о своем намерении отнести осенние розы… туда. Вспомнив, я страшно перепугалась, но потом пошла… пошла туда и нашла Элизу… потеряла сознание.

— Так… а что дальше?

— Когда я очнулась, то направилась домой. Я бежала будто от наваждения. Хотя не понимаю, как на этих больных ногах я смогла добежать…

— Боже милосердный! — вырвалось у Селмы.

Ее перебила Хелина. Прерывающимся голосом, но очень внятно она спросила:

— Это ты позвонила в полицию?

— Конечно, я. Ленсман уже спал, но…

— Он приехал?

— Да. И какой-то констебль с ним. — Рука Хелены поднялась к груди. Сбиваясь на плач, она рассказала: — Я только показала им, откуда начинается тропинка. Я была совсем сбита с толку. И с сердцем что-то случилось. Потом приехал доктор, Кристианссон. Он сделал мне какой-то укол… весь мир померк… мне стало все безразлично. Почувствовалась усталость во всем теле… провалилась, как в пустоту… — Вздохнув с сердечным надрывом, Хелена продолжала: — Где-то перед утром я пробудилась. Во дворе стояли две полицейские машины. И кроме них — «скорая помощь». Они принесли Элизу из леса… сказали, что заберут с собой… и показали веревку… спросили, из этого ли она дома. Я не смогла ответить.

Кожа напряглась на щеках Хелины.

— Как выглядела та веревка? — спросила она.

— Такая белая, с красной полоской посредине.

— Ну… да ладно. А что полицейские? Обещали ли они вернуться?

— Да… сразу же утром.

И, словно эхо этих слов, с улицы донесся вой сирены. Взгляд в окно подтвердил, что прибыла полицейская машина. Двери автомобиля растворились, завывание прекратилось. Тучный ленсман Эйно Пармалахти выбрался из машины. Его Хелина знала хорошо, а вышедший вслед за ним молодой человек оказался совершенно незнакомым. Он был одет в полицейскую форму синего цвета. Похож на борца, выглядел еще моложе того, который побывал у них весной. Когда прибывшие открыли дверь, Хелина отметила про себя, что констебль своими усами и бородой напоминал короля Густава Адольфа II.

— Доброе утро, — поприветствовал всех Пармалахти. Ленсман казался каким-то растерянным. Будто лишь для того, чтобы сказать что-нибудь, он пояснил: — Со мной констебль Кари Куннас. Тот, второй полицейский, Илола, который побывал тут у вас весной, в отпуске.

Так как никто из находившихся в комнате женщин ничего не ответил на это, ленсман стал покашливать, прочищая горло. Потирая свою округлую щеку, он произнес:

— А дело-то наше весьма печально… как вы уже, очевидно, знаете.

Повернувшись к сидевшей у печи Хелене Мякеля, Пармалахти осведомился:

— Как вы себя чувствуете?

Поскольку ответом послужил лишь подавленный вздох, ленсман сказал, обращаясь к хозяйкам дома:

— Ночью ей была оказана медицинская помощь. Хотели организовать для нее сиделку, но она уверила нас, что справится сама… А когда мы услышали от нее, что утром из поездки возвращаетесь и вы, то…

С губ Хелены сорвался слабый вздох.

— Да что вы все обо мне!

Теперь жизнь вернулась и к Хелине. Указывая на Хелену, она сказала:

— Она рассказала нам… совершенно ужасную новость. Поначалу мы с сестрой просто не поверили.

Ленсман поспешил вставить:

— Да, дело обстоит именно так. — Говоря подчеркнуто официально и адресуя слова своему помощнику, Пармалахти продолжал: — Покажите-ка, констебль… это.

Младший констебль Кари Куннас вскрыл привезенный с собой пакет, в котором находился канат. Он был изготовлен из искусственного волокна, причем одна из вплетенных в него нитей была красной. Следя за вскрытием пакета, Пармалахти вдруг вспомнил, что во времена парусного флота британские корабли оснащались канатами, в которые всегда вплеталась одна такая нить. Отсюда и выражение: «Найти красную нить». Правда, оно употреблялось при раскрытии преступлений. Сейчас же речь шла о явном самоубийстве, и ленсман признал официально:

— Ваша племянница Элиза повесилась вот на этом канате. Знаком ли он вам?

Когда Куннас опустил канат на стол, сидевшая за ним Хелина отпрянула назад так, как будто перед ней бросили змею. И все же она заставила себя взглянуть на него и ответила почти незамедлительно:

— Кажется, знаком. — Показывая пальцем на то место, где на канате обозначилось примерно двухсантиметровое коричневое пятно, она дополнила: — Помню и это пятно. Я пролила сюда невзначай каплю машинного масла. Это буксировочный канат из комплекта автомобильных принадлежностей. Но он надрезан с обеих сторон. Отсечены прицепные крюки. И дополнительно на канате появилось… этот узел, удавка… — Разглядывая неприязненно канат и не касаясь его, Хелина добавила: — Но этого каната не было в автомобиле. В последний раз я видела его висевшим на стене сарая. Наверное, там его сейчас нет…

— Очевидно, — кивнул ленсман. — Можно взглянуть и на то место. Но уже сейчас дело представляется ясным. Так что, Куннас…

Жест ленсмана носил характер приказа. Подчиняясь ему, констебль замотал канат и сунул обратно в пакет. Затем он положил его на скамейку, стоявшую у двери. Когда неприятная вещь исчезла из поля зрения, Хелина Поррас вздохнула и сказала:

— Фу, как это ужасно.

Раздался звук открываемого ридикюля. Селма вынула из него платок и промокнула глаза. Обращаясь к ней, Хелина сказала:

— Присядь и ты. И вы, конечно, ленсман. Ой, ой… как это все глупо… не знаю, что говорить и что делать.

Ленсман присел.

Покашливая, он сказал:

— Все это чрезвычайно грустно… весьма обременительно. Но нам необходимо немного побеседовать. Ничего не поделаешь.

Глава 10

Заключение было оформлено двумя днями позже. На совещании в кабинете ленсмана присутствовали кроме Эйно Пармалахти старший констебль Ристо Паяла и младший констебль Кари Куннас.

Все полицейские силы волости.

За исключением констебля Юрки Илола. Он находился в отпуске. О нем, однако, сразу же зашла речь, едва ленсман успел открыть совещание словами:

— В свете проведенного расследования следует заметить, что девушка была немного странной.

— Вот именно, — сердито буркнул констебль Куннас, — уж если завела шашни с нашим Илола…

Рот ленсмана остался открытым.

Когда минуту спустя он вспомнил, что рот следует закрыть, его губы вытянулись в строгую линию. И он уставился на бородатого молодого человека.

Это было для него полной неожиданностью.

В это самое время старший констебль Ристо Паяла внимательно наблюдал за мухой, колотившейся о стекло оконной рамы. Она была удивительно большой. Настоящая лошадиная или трупная муха. Жужжание было настолько сильным, что вызывало досаду. Паяла поднялся и пошел открыть окно. Выпустив муху, Паяла оставил половину приоткрытой.

— Как так? — спросил ленсман.

Младший констебль Кари Куннас неловко задвигался. Улыбка сошла с его лица. Ответ последовал вперемешку с покашливанием:

— Это была… шутка.

— Вот как! — откликнулся ленсман. — Нашел время для шуток. Об одной из подобных я прочел в газете сегодня утром. Президент США Рональд Рейган перед выступлением по радио, пробуя голос… так, развлечения ради, сказал… что скоро припрет Россию к стенке.

Констебль Куннас ответил не сразу. Он тоже читал эту газету. Но так как ленсман не спускал с него глаз, пришлось ответить:

— Их видели… на танцах и вообще… как Элиза Поррас сидела в автомобиле Илола.

— Ты считаешь, что они проводят вместе время?

Заметив, что употребил не ту временную форму, Пармалахти поправился:

— Я имею в виду — проводили?

Кари Куннас погладил бороду и отвел взгляд.

— Да… Но как на это посмотреть. Они встречались… как говорят… весной. Я же тогда был в отпуске… когда приключилось это происшествие с сапожником Тойвиайненом. Оттуда, видно, все и пошло.

— И это, по твоему мнению, странно?

Затылок у Куннаса побагровел. Выходя из терпения, едва сдерживаясь, он пробормотал:

— Не нужно… придираться к словам.

В разговор вмешался старший констебль Паяла. Не торопясь, он сказал:

— В этом есть доля правды. Потому-то я и вздохнул с облегчением, что Илола не было на месте, когда мы вынимали девушку из петли.

Короткие, толстые пальцы ленсмана стали постукивать по столу. С минуту он пребывал в молчании. Затем сказал сухо:

— Вот как. Только этого еще не хватало.

Перед ленсманом лежала кипа бумаг. Все они касались проводимого расследования. Им руководил Пармалахти, а поскольку в нем принимали участие трое полицейских, все обстоятельства дела были хорошо известны всем троим.

Продолжив совещание, Пармалахти повторил вводную часть:

— Давайте не выходить за рамки дела. Предваряя наше совещание, я упомянул, что Элиза Поррас была в какой-то степени странной, под этим я имел в виду одно-единственное обстоятельство. У нее было обыкновение постоянно посещать то место у дерева, на котором повесилась ее мать лет двадцать тому назад. Это было… во всяком случае, так считает доктор Кристианссон… своеобразной навязчивой идеей.

Паяла и Куннас промолчали.

Выдвинув нижнюю губу вперед, Пармалахти продолжал:

— Эти медицинские умствования так дьявольски запутанны, что нормальному человеку трудно определенно сказать «да» или «нет». Во всяком случае… если я правильно понял Кристианссона… навязчивая идея может обратиться в такое состояние, когда человек желает идентифицироваться со своим идеалом… слиться с его судьбой… выкинуть вслед за ним тот же самый фортель.

Паяла и Куннас продолжали хранить молчание. Ленсман взглянул на ногти своих пальцев, похожих на сардельки. Выбравшись из дебрей научно-медицинских догматов, он почувствовал себя бодрее и сказал:

— Правда, совместное заявление по этому вопросу теток покойной, Хелины и Селмы Поррас, говорит об ином. Согласно ему, в характере и поведении их племянницы никогда не наблюдалось признаков, которые говорили бы о том, что она помышляет о самоубийстве.

Старший констебль Паяла, хранивший до сих пор молчание, включился в разговор:

— Именно так. И прежде всего, мне кажется, нужно принять во внимание рассказ Хелены Мякеля. Хотя она уже стара и ограничена в движениях, ум ее продолжает оставаться ясным.

Пармалахти согласился:

— У меня точно такое же мнение. О ней никак не скажешь — старый склеротик. Как свидетель, она заслуживает полного доверия.

— Она рассказала, что в тот трагический день в поведении Элизы не было ничего необычного.

— Точно.

— Наоборот, Элиза пребывала в полном душевном равновесии. В добром расположении духа и даже приподнятом настроении.

— Точно, — согласился Пармалахти. — Только следует уточнить, что, когда девушка упомянула о розах, которые она намеревалась отнести к месту смерти матери… она погрустнела.

— Разве это неестественно?

— Пожалуй.

— Вряд ли такая прогулка доставит кому-нибудь удовольствие!

— Нет, конечно, — заметил Пармалахти. — И меньше всего дочери, которая направляется почтить память своей матери, погибшей так трагически. Но от этого еще огромный шаг до того, чтобы… черт подери… чтобы накинуть веревку себе на шею.

Послышался шумный выдох. Он вырвался из носа констебля Кари Куннаса. Нос у него был слишком большим. Очевидно, именно поэтому Куннас отрастил усы и клином бороду, чтобы отвести внимание от этой досадной частности.

Голова ленсмана тотчас повернулась в его сторону.

— Чего сопишь?

Куннас пожал своими плечами борца. При этом он четко произнес:

— Это, насколько я понимаю, крайний педантизм. Есть другое, совершенно точное объяснение.

— Какое? — спросил ленсман.

— Временное умопомрачение. Типичный случай.

Несмотря на то что Пармалахти нахмурил брови, Куннас продолжал как ни в чем не бывало:

— И что в этом удивительного? В этой стране каждый день по меньшей мере один человек теряет самообладание до такой степени, что лезет в петлю или пускает пулю себе в лоб. Или…

Рука Пармалахти поднялась, отвергая сказанное, затем последовал осуждающий взгляд.

— Не стоит продолжать… об этом. Мы все хорошо знаем, что человек может лишить себя жизни различными способами, при различных обстоятельствах. Ну а что касается идеи о временном умопомрачении… то это обстоятельство, очевидно, нельзя не принять во внимание. К тому же другого объяснения и нет.

Уголки рта Куннаса насмешливо вытянулись. Он сказал многозначительно:

— Эти обстоятельства, вне сомнений, более точно сможет объяснить Илола. Он-то уж должен знать душевный склад своей зазнобы.

На этот раз ленсман разгневался не на шутку:

— Нечего тянуть Илола в каждую дыру! Это тебе не Инаринский полицейский округ.

Куннас притих.

Краска, выступившая на его щеках, показала, что он хорошо понял намек. Склока, случившаяся в упомянутом Пармалахти округе, обратила на себя внимание всей страны. Виновные были уволены и затем буквально осаждали своими кляузами ведомство канцлера юстиции.

Суть намека ленсмана состояла в том, что склоку в Инари породили ссоры среди личного состава. Раздраженное замечание Пармалахти говорило о том, что ему кроме этого известны еще некоторые обстоятельства. А именно — в его собственном округе младшие констебли Илола и Куннас не ладили между собой. Издевательские замечания Куннаса, стремление куснуть отсутствующего коллегу, были не чем иным, как наветами на Илола, и ленсман взял его сторону.

Однако после этой вспышки Пармалахти вновь принял спокойный, деловой вид и стал говорить:

— Итак, продолжим. В наличии лишь две версии. Если речь не идет о самоубийстве, совершенном в состоянии временного умопомрачения, то остается вторая — преступление. Но против этого говорят многие исключающие это предположение обстоятельства. Давайте рассмотрим это дело без эмоций. Официально я не запрашивал помощи из губернской центральной криминальной полиции. Вообще-то я звонил туда, но тотчас услышал в ответ старую песню…

— Которая звучала примерно так, — предположил Паяла: — «…Людей не хватает, работы много. Да и из имеющихся в наличии часть в отпусках. И поскольку случай выглядит ясным…»

— Совершенно точно, — откликнулся ленсман. Бросив взгляд в сторону Куннаса, он продолжил: — «…да и вообще этот случай в криминальном отношении не показателен. И так как в нашей стране каждый день кто-то кончает жизнь самоубийством, расследование данного происшествия вы можете произвести самостоятельно…»

Куннас отвел взгляд в сторону. Он покраснел еще больше.

— Мы закончили расследование этого дела, — произнес Пармалахти. — Упомянутые мною обстоятельства, исключающие преступление, являются следующими. Пункт первый. Никто не согласится быть повешенным добровольно. Если бы жертва оказывала сопротивление, то остались бы явные следы. Однако таковых не обнаружено ни на месте происшествия, ни на теле девушки. — Сопроводив свое первое заключение кивком, он продолжил изложение: — Можно предположить, что девушка сначала была задушена. И только потом вздернута на дерево. В этом случае на шее остались бы подтеки. Однако в наличии лишь следы трения о канат.

Ленсман взглянул на своих подчиненных. Оба одобрительно кивнули.

— Пункт второй. Можно сказать с полной уверенностью, что канат принадлежит дому, в котором жила Элиза. Он снят со стены сарая. Это канат для буксировки автомобилей, он отсечен с обеих сторон… отрезан с помощью пуукко[7] так, что металлические буксировочные крюки удалены. Исходя из этого…

На этом речь ленсмана оборвалась.

Во двор въехал автомобиль.

Он резко затормозил. В следующее мгновение дверца отворилась. Из автомобиля появилась знакомая Пармалахти фигура, которую он тотчас опознал. А еще раньше он признал автомобиль. Это был тот самый «форд»-развалюха, который младший констебль Илола, не жалея сил и свободного времени, привел в рабочее состояние.

— Илола идет!

Ленсман затих. Лица Паяла и Куннаса также застыли. Но это продолжалось лишь секунду, а затем по комнате полетели торопливые слова:

— Парень прервал свой отпуск!

— Кто-то ему сообщил об этом…

— Так в газете же было небольшое объявление.

— Да, но в нем не было упомянуто даже имя девушки!

— Бедняга Илола, нелегко ему сейчас…

Уже скрипнула дверь. Однако Пармалахти успел произнести еще несколько слов. Бросив в сторону Куннаса осуждающий взгляд, он прошипел низким голосом:

— Черт побери! Об их связи могли бы мне рассказать и раньше. А теперь вот и не знаешь, как отнестись ко всему этому. Когда…

Дверь распахнулась.

Пармалахти замолчал. Он взглянул на появившегося в двери Илола. Лицо молодого человека было бледным и так осунулось, что под кожей резко обозначались мышцы. Когда он замер на мгновение у двери и оглядел всех присутствовавших, комнату заполнила гнетущая тишина.

Илола первым нарушил ее:

— Я знаю все. Вам не следует волноваться и проявлять излишнюю чуткость и деликатность. Не бойтесь… я не стану буйствовать.

Пармалахти облегченно вздохнул. И все же он испытывал глубокое сочувствие к парню. Что бы дальше ни случилось, теперь уже ничего не изменишь.

Илола выглядел уставшим, а голос зазвучал приглушенно, когда он продолжил:

— Я хочу принять участие в расследовании. Это для меня больше, чем… просто служебная обязанность.

Пармалахти несколько раз кашлянул. Приглашая жестом Илола сесть, он спросил:

— Как тебе удалось узнать… узнать и так быстро приехать?

Илола тяжело сел. Затем опустил голову на руки и некоторое время пребывал в таком положении. Когда он выпрямился, то было видно, что он полностью овладел собой.

— Селма Поррас позвонила, — сообщил он. — Она сочувственно относилась к нашему общению с Элизой. Можно даже сказать… покровительственно. В то время как Хелина не очень одобрительно смотрела на наши встречи. — Тяжело вздохнув, Илола дополнил: — Я рассказывал Селме о своих домашних делах. Она знала, что мои родители живут в Лемпяля и что я провожу свой отпуск у них…

— Так, так, — поторапливал ленсман. — Все ясно. И ты отправился в путь?..

— Немедленно. Селма позвонила рано утром. Прежде всего я заглянул в Лаутапоррас. — Подавленным голосом молодой человек продолжал: — Поспешил на место происшествия, к этой распроклятой сосне!

Скорбный вздох вырвался незаметно из груди Илола. Скрипнули зубы. Голова выпрямилась, и, хотя глаза по-прежнему были грустными, подбородок, по мере того как он продолжал свой рассказ, упрямо двигался вперед:

— Это дерево. И этот камень под ним. С него можно легко дотянуться до нижней ветки. Но на месте происшествия ничего существенного добыть не удалось. Однако затем, когда…

Илола взглянул на часы:

— Когда я позже побеседовал с Хелиной и Селмой около двух часов… и после того, как опросил эту старую служанку, как же ее имя?..

Ленсман помог:

— Хелена Мякеля.

— Так вот, когда я выслушал еще и ее рассказ, то все это вызвало у меня удивление… из всего того, что удалось узнать, я сделал некоторые выводы и… и…

Илола ударил кулаками по своим коленям. Следующие слова он как бы выдавил из себя:

— Я уверен, что не все в порядке в этом деле. Есть в нем какая-то червоточинка!

Ленсман долго смотрел на Илола. Затем незаметно взглянул на Паяла и Куннаса. Старший констебль пожал плечами, а младший затряс отрицательно головой.

— Успокойся! — промолвил Пармалахти. Он сказал это нарочито начальственным тоном. Мысли Илола по вполне понятным причинам пришли, очевидно, в хаотическое состояние. Пытаясь охладить чересчур разгоряченную голову своего подчиненного, Пармалахти заговорил сдержанно и по-деловому: — Именно это обстоятельство мы в данный момент и обсуждаем. Очень хорошо, что ты приехал и сможешь высказать свое мнение.

Мнение Илола не замедлило последовать. Оно вырвалось наружу, как крик души, но смысл его был однозначным:

— Это не могло быть самоубийством!

Пармалахти сказал успокаивающе:

— Посмотрим, посмотрим…

— Этого не может быть! — Илола начал жестикулировать руками. Когда он принялся обосновывать свою точку зрения, глаза его были полны отчаяния: — Я знал Элизу! Мы полюбили друг друга с первого взгляда. Это было весной, когда я расследовал дело Тойвиайнена. В течение лета мы сблизились настолько, что буквально угадывали мысли друг друга. Элиза по натуре была светлым и радостным существом. Она питала большие надежды на будущее… на наше будущее. На то, чего не…

Обстановка становилась невыносимой.

Мужчины избегали смотреть друг на друга. Ленсман Пармалахти, пытаясь овладеть ситуацией, направил разговор на обсуждение лишь голых фактов.

— Ты, наверное, знаешь, что канат был снят с гвоздя на стене сарая этого дома?

Илола тотчас возразил:

— Его мог стянуть кто угодно. Я удостоверился. Сарай не закрывается.

— Однако…

— Во двор можно легко попасть, особенно ночью. Калитка в воротах всегда открыта.

Пармалахти вздохнул:

— Ты, конечно, прав. Но лишь в этом пункте. А как объяснить то обстоятельство, что возможный убийца не оставил после себя никаких следов. И прежде всего на месте происшествия…

Илола перебил:

— Я слышал, что в тот вечер была гроза. Ливень смыл все следы.

— Послушай. Девушка сама забралась на тот камень. На каблуках туфель остались следы мха…

— Мха полно в лесу!

— Хорошо. Не будем говорить больше о месте происшествия. Поговорим о другом. Криминально-медицинской экспертизой установлено, что на теле Элизы Поррас не обнаружено никаких следов насилия, кроме следа от канатной петли на шее.

Лицо Илола дрогнуло.

Пармалахти добавил:

— Она также не стала объектом насилия. По этому вопросу тоже есть официальное заключение. Далее… у нее ничего не пропало…

Илола уже потерял свою прежнюю уверенность, но все же запальчиво возразил:

— Кто же ходит в лес с деньгами?

— Во всяком случае, у нее было бриллиантовое кольцо. Довольно дорогое.

Илола был вынужден согласиться:

— Знаю. Это подарок ее теток в день конфирмации. Она всегда носила его на пальце.

— Кольцо тоже в сохранности.

Поскольку Илола не смог сразу ничего ответить, ленсман начал освещать наиболее важную сторону события:

— Теперь о побудительной причине к совершению возможного преступления. Элиза, как известно, была порядочной и милой девушкой. Трудно поверить, чтобы кто-нибудь желал ей зла. И все же… посмотрим на это дело хладнокровно, как на математическую задачу. Не указывая при этом ни на кого пальцем. Так вот… Нельзя не принять во внимание и то обстоятельство, что Лаутапоррас — большое и богатое хозяйство. Особую ценность представляют его леса. А Элиза владела третьей частью этого богатства.

Илола моргнул. Заметив его удивление, ленсман сдержанно продолжал:

— Наследниками этой части собственности Элизы Поррас являются ее тетки, Селма и Хелина Поррас. И если предположить… как это ни кажется невероятным… если исследовать и этот возможный мотив, то перед нами возникает каменная стена!

Только теперь Илола понял. Нехотя, чтобы лишь что-нибудь сказать, он невнятно произнес:

— Тетки в это время отсутствовали. Они были на Родосе.

— Вот именно, — подтвердил Пармалахти. — И это обстоятельство достоверно подтверждено. Гид той групповой туристической поездки, а также ее участники подтверждают, что в момент происшествия Хелина и Селма были еще на Родосе.

Пожимая плечами, ленсман поставил последнюю точку:

— При таких обстоятельствах брать под подозрение лиц, которые в момент происшествия находились за тысячи километров от него, абсурдно.

Глава 11

Когда Селма Поррас через несколько дней позвонила и предложила встретиться, констебль Илола весьма удивился и стал размышлять, к чему бы это. Оттенок таинственности в голосе Селмы еще больше пробудил его интерес.

Когда после обмена обычными вежливыми фразами Илола согласился на встречу, голос Селмы в телефонной трубке перешел почти на шепот:

— Мое непременное условие, чтобы никто не знал о нашей встрече.

Брови Илола полезли вверх от удивления, но он быстро отреагировал:

— Хорошо, можно и так.

— Хелина в городе по банковским делам, но я не хочу, чтобы о нашей встрече знала эта самая, Хелена Мякеля…

— Понял. Организуем встречу иначе, не у вас. Что вы предлагаете?

— Подойдет ли вам, если я отправлюсь пешком отсюда в направлении деревни Ала-Коттари. Прямо сейчас. А вы выедете на машине навстречу мне. Встретимся на шоссе. Возьмете меня в машину… а там посмотрим.

Илола не стал раздумывать. Решение было принято незамедлительно.

— Ясно. Немедленно выезжаю.

Августовский день был необыкновенно красив, но у Илола не было времени наслаждаться его прелестями. В напряженном раздумье он вел машину в сторону Ала-Коттари. Ее редкие домишки быстро промелькнули мимо. На краю деревни Илола заметил знакомую мужскую фигуру, копошившуюся во дворе.

Это был сапожник Тимо Тойвиайнен.

Он свалил большую сосну. Ствол был уже очищен от сучьев и распилен на чурбачки. Тойвиайнен орудовал топором, когда заметил автомобиль.

Он распрямил спину и помахал рукой в знак приветствия.

Илола ответил на него. Почти сразу же вслед за этим ему пришлось резко затормозить. Селма Поррас ждала в укромном месте, в придорожном кустарнике. Завидев автомобиль, она вышла на дорогу.

— Не успела пройти дальше.

— Хорошо и так.

Илола посадил женщину в машину. Едва он успел проехать пару сотен метров, как Селма указала на небольшую проезжую дорогу:

— Поверните туда. Рядом с ней есть подходящее место. Там можно спокойно поговорить.

Илола сделал, как было приказано. Сам-то он намеревался провести беседу в автомобиле. Но, может быть, Селма почувствовала бы себя стесненной в кабине крошечной, как консервная банка, машины. И так как встреча была организована на ее условиях, у него не было оснований выставлять свои.

Очевидно, Селма намеревалась рассказать нечто исключительно важное.

Доказательством тому — помимо особых предосторожностей — глубокая озабоченность на лице.

— Остановитесь здесь.

Они вышли из автомобиля у небольшой поляны. Посреди лужайки стоял огромный камень, а возле него пара валунов поменьше.

— Здесь детьми мы играли в церковь…

Илола удивился, но ничего не сказал. Что-то уж больно издалека начала. Но, видно, скоро и до сути доберется.

Указав на большой камень, Селма продолжала:

— Хелина была священником. Она читала проповеди на том камне. А я и сестра Эллен играли роль прихожанок. Мы сидели на этих маленьких камнях.

Илола проворчал:

— Вот как. Может, присядем и мы?

Они сели друг против друга на «приходские» камни. Селма не торопясь огляделась вокруг. Со странным, грустным выражением на лице она тихо сказала:

— Чудесный день.

— Да… верно.

— Человек должен быть счастлив и благодарен тому, что живет.

— Да. Конечно.

— Живет таким прелестным осенним днем.

Илола был слегка сбит с толку. Ему оставалось только соглашаться. Неужто лишь о погоде они приехали сюда говорить? Он взглянул на небо. Несколько перистых облаков по-королевски величаво плыли в синем небе. Лучи солнца окрашивали их в белоснежный цвет.

Голос Селмы был легким и нежным. В нем хранилась теплота воспоминаний. Илола почувствовал, как испарина проступает на его лбу. День и в самом деле был жарким. Необычайно знойный день, тем более что на дворе был уже конец августа. И все же причиной, вызвавшей испарину на лбу, было внутреннее напряжение.

Когда же к делу?

— Тот мужчина, — сказала Селма, — тот мужчина действительно жил у нас.

Илола вздрогнул. Об этом таинственном мужчине речь шла еще весной, когда приключилась та история с Тойвиайненом. На весенних допросах все три женщины категорически отрицали возможность проживания у них некоего мужчины.

Об этом самом мужчине речь велась и всего несколько дней назад. К этому времени в доме осталось лишь две женщины. Илола еще и теперь живо помнил, как, получив от Селмы тревожное известие по телефону, заглянул в дом и, осмотрев все места и выслушав все обстоятельства, имевшие отношение к смерти Элизы, в порыве горя и гнева поставил прямо вопрос: «Если тот человек, который, как утверждают, проживал в этом доме… Если такой существует, то скажите же об этом наконец прямо. Как знать, может, и это обстоятельство имеет отношение к делу?»

Однако сестры и тогда единодушно отрицали существование мужчины.

Значит, теперь Селма решила заговорить?

Рассказать правду!

Именно поэтому она и организовала встречу так, чтобы освободиться от влияния старшей сестры. Избавиться от постоянного свидетеля в доме — старой служанки.

Вскоре Илола, без дополнительного понуждения, получил ответ на роившиеся в его голове вопросы.

Подавленным голосом, но все же вполне ясно Селма повторила:

— Да, этот человек существует. — Глядя на сидевшего напротив нее молодого человека, Селма раздельно и внятно продолжала: — Смерть Элизы сломила меня. Я потеряла сон, бессонными ночами меня стала одолевать тоска. Я тысячу раз задавала себе вопрос, имеет ли факт проживания у нас этого мужчины какое-нибудь отношение к случившемуся с Элизой. Это представляется мне и сейчас невозможным…

Илола уже оправился от первого потрясения и смог сказать:

— Все в мире взаимозависимо! Все взаимосвязано! А в этом деле… возможно, особенно!

Селма вздохнула.

Она поправила волосы. Затем приспустила подол своей юбки. Следующим движением, вызвавшим раздражение Илола, была попытка поправить лифчик на своем пышном бюсте. Затем ее рот приоткрылся, и язык прошелся по губам, увлажняя их. Они не были накрашены, однако все же оставались ярко-красными. Создавалось впечатление, что она постоянно покусывала их, незаметно для окружающих.

Вздох повторился, на этот раз он длился долго, будто после сытного обеда.

Наконец она собралась с силами:

— Я расскажу всю правду! Не могу больше нести это бремя на своей совести. Я слишком близка… хочу, чтобы посторонний, нейтральный человек поразмыслил надо всем этим…

— Сделаю все, что от меня зависит.

— Повторяю еще раз, что, возможно, поступаю слишком глупо… Расходую напрасно ваше время… Сообщаю вам обстоятельства, не имеющие значения.

Илола наклонился вперед. Он протянул руку и коснулся колена Селмы. Скрывая внутреннее напряжение и нетерпение, он спокойно посоветовал:

— Расскажите-ка все.

— Можете ли вы… называть меня на «ты»? Это… как-то сблизит и придаст нашим отношениям более доверительный характер.

— Расскажи все!

Последовавшая затем беседа на солнечной поляне навсегда врезалась в память констебля Юрки Илола. Селма начала:

— Зимой, в начале этого года, сразу же после Крещения, моя сестра Хелина уехала за границу, в Грецию. Путешествие продолжалось всего неделю. После этой поездки Хелина очень изменилась. Она как будто помолодела и смягчилась характером, воодушевление и радость жизни так и наполняли ее. Вскоре выяснилась и причина. Она рассказала мне и Элизе, что во время поездки повстречалась с человеком… уже не очень молодым, но мужчиной ее мечты.

— В самом деле?

— Именно так! Хелина рассказала, что пригласила его в Финляндию. Погостить, побывать в нашем доме. И этот человек обещал приехать. Но поставил одно необычное условие.

— Какое?

— Он не хотел ближе знакомиться с этой страной. Не намеревался никуда ни ездить, ни встречаться с финнами. Довольно странно, не так ли? Но влюбившаяся по уши Хелина не видела в этом ничего странного. Она была на седьмом небе. Как-то между прочим она упомянула, что это условие определяется особым складом характера этого человека. Он был художником. Исключительная личность. Легко раним, нелюдим, отшельник в своем роде.

Илола, слушавший с неослабным вниманием этот рассказ, нахмурил лоб. Заметив это, Селма пояснила:

— Мы с Элизой тоже поначалу были весьма озадачены. Однако затем, когда этот человек приехал, не прошло и недели, как наши предубеждения развеялись. Даже мы… приходится в этом признаться, привязались к нему. Да так… что это скоро дало о себе знать.

Лицо Селмы при этом дрогнуло. Она сложила руки на груди. Пальцы переплелись, подавляя внутреннее напряжение, от которого густая краска прилила к ее щекам. Заметив это, Илола спокойно проговорил:

— Говори всю правду! Меня ничто не удивит.

— Это очень трудно. Так стыдно… особенно теперь, задним числом.

— Смелее!

— Боже мой! Я и сама в этой истории представляюсь в сомнительном свете. Он падает даже на Элизу…

Последняя фраза пронзила душу Илола. Он был достаточно сообразителен и угадал, что за этим последует. Неужели еще и Элиза?..

Заметив смятение Илола, Селма поспешила успокоить его:

— Погоди… дай досказать. Твои самые дурные предположения не оправдаются. Однако, прежде чем я начну рассказывать о наших взаимоотношениях и стесненной ситуации, которая порождалась ими, позволь мне рассказать, о каком госте идет речь.

— Конечно! Это же самое важное.

Селме стало явно легче, поскольку рассмотрение сути дела несколько отложилось. Илола тоже ощутил что-то в этом же роде. Селма начала:

— Имя этого человека Конрад Глас.

— Следовательно, немец? Я подумал, что Хелина повстречалась с греком.

Руки Селмы сделали непроизвольное движение, как бы опровергая это:

— Нет-нет, он сказал, что по национальности немец. И сообщил, что зовут его Конрад Глас.

— Сообщил?

— Да, именно. Я никогда не видела своими собственными глазами его паспорта. И никаких других официальных документов, удостоверяющих его личность. И кроме того… хотя он и говорил на безукоризненном немецком языке, мне иногда казалось, что он понимает и… по-фински.

Илола удивился.

С минуту Селма собиралась с мыслями. Затем она принялась объяснять:

— У меня нет прямых доказательств в подтверждение своих догадок. Но иногда я испытывала удивительное, почти физическое ощущение… когда мы, женщины, говорили между собой по-фински, Конрад понимал нас.

— Следовательно, он скрывал это?

— До самого конца! Если вообще мое чисто инстинктивное предположение соответствует действительности.

— Как он выглядел? Сколько ему лет… и как он вел себя?

— Он никогда не говорил, сколько ему лет.

— Но все же примерно, судя по внешности?

— Что-то около пятидесяти. Может, и постарше. Но выглядел он очень моложаво. Зубов полон рот, густые волосы. Стройная и сильная мускулистая фигура…

Рука Селмы вдруг взлетела ко рту. Очевидно, она заметила, что описание было слишком детальным, пристрастным и воодушевленным.

С минуту она молчала.

Все ее существо говорило о внутренней борьбе. Но затем она приняла внезапное и наверняка весьма драматичное для себя решение:

— Раз уж я обещала быть откровенной, — сказала она глухо, — то сдержу свое слово!

— Я слушаю.

— Мы выполнили пожелание Конрада и сохранили его пребывание в тайне. И все же в деревне возникли слухи. Неожиданные гости… а Конраду нужно было гулять, дышать свежим воздухом…

Чтобы ускорить рассказ, Илола промолвил:

— Эта сторона известна. А вот внутренняя жизнь… взаимоотношения внутри дома.

Селма закусила губу.

Слова с трудом сходили с языка, но все же сходили:

— И я совершила падение, отдалась ему.

Илола поспешил отвести взгляд в сторону. Он услышал длинный, подавленный вздох Селмы, а затем и следующие слова:

— Этот мужчина… был неотразим. Когда он покорил меня, нам удавалось скрывать наши отношения от Хелины. Но, когда затем он стал поглядывать и на Элизу, положение стало совершенно… невыносимым.

С тяжелым сердцем Илола ждал продолжения.

— У них обоих, — говорила Селма, — было два общих увлечения. Оба страстно любили природу. Кроме того, Конрад учил Элизу живописи. Но не тревожься… я уверена, что, прежде чем между ними успели установиться близкие отношения… произошло это столкновение с Тойвиайненом.

Теперь, когда был преодолен самый трудный барьер, Илола осмелился взглянуть вновь в лицо Селмы.

— Да, верно! — воскликнул он. — Об этом случае я почти забыл. Я знал, что произошло, лишь со слов одной стороны. Но как пережили этот случай в вашем доме? Что случилось затем?

— В тот день в нашем доме поднялся невообразимый переполох. Как ты, очевидно, помнишь, была ранняя весна. Утром Конрад отправился в лес гулять. На нем был тот самый зеленый костюм. Он называл его маскировочным. И кинжал был при нем. По его заверениям, для самозащиты. Если бы, к примеру, медведь встретился на пути… он был способен говорить и такие глупости…

Илола сухо заметил:

— А на самом деле произошло еще глупее!

— Ты прав. Примерно в полдень Конрад прибежал из лесу домой. Он был страшно перепуган… глаза чуть не вылезали из орбит… сказал, что убил человека!

— Убил?

— Так заявил Конрад. Он рассказал, что встретил в лесу какого-то незнакомого человека, который погубил красивые, здоровые березы, выкачав из них сок. В ярости он назвал этого злодея бандитом, грабителем… и, кажется, убийцей… имея в виду деревья…

Илола вспомнил описание события Тойвиайненом.

Оно было почти идентичным.

— Затем, — продолжала Селма, — по словам Конрада, он бросился на мужчину. Ударил его кинжалом. Удар пришелся в сердце, и человек упал навзничь, на землю. Придя в себя и поняв, что натворил, Конрад вынул кинжал из раны и бросился бежать.

Илола кивнул головой.

Точно так же, слово в слово, описывал события и сапожник при опросе в больнице.

Селма продолжала:

— Примчавшись домой, Конрад начал истошно кричать и требовать, чтобы его немедленно вывезли из дома… вон из этих мест… из этой страны. Он опасался, что вот-вот нагрянет полиция…

Илола подтвердил:

— Так, собственно, и произошло на самом деле. Это я прибыл тогда к вам, правда, только вечером.

— Я помню это. Но еще несколько слов о немедленной транспортировке Конрада. Хелина была, конечно, очень озабочена. Но для меня этот случай был дарован небесным провидением! Возникшие между мной и Конрадом, за спиной Хелины, отношения были для меня, честно говоря, сплошным кошмаром. Только тогда я прозрела, когда поняла, что он начал ухаживать и за Элизой…

— Понимаю, — сказал с горечью Илола. — А что думала Элиза?

— Я уверена, что и для нее это было большим облегчением. Поверь мне!

— Я верю. Ну, а что потом? Эту персону запрятали как можно дальше?

— Да. И следы замели.

— Как он уехал… каким путем?

— Элиза увезла его на автомобиле, в город, на вокзал. На время пути Конрад был запрятан в автомобиле, в пространстве между передним и задним сиденьями. Лежал там скрючившись. Потом сел в поезд. А затем…

Селма сделала красноречивое движение руками, которое должно было означать, что Конрад исчез в неизвестном направлении. Тогда Илола задал уточняющий вопрос:

— И с тех пор этот человек не появлялся?

— Да нет, появлялся.

— Что?!

Илола показалось, что он ослышался. Однако Селма совершенно спокойно пояснила:

— Даже позже я встречалась с ним однажды. Однако… если рассматривать этот факт на фоне печальной судьбы Элизы… на нее Конрад не мог оказать никакого влияния.

Илола спросил запальчиво:

— Это почему же?

— Потому, — ответила уверенно Селма, — что мы встретили его с Хелиной только сейчас, на Родосе. Он даже провожал нас на аэродром. А один и тот же человек не в состоянии присутствовать сразу в двух местах.

Илола промолчал. Селма добавила:

— Во всяком случае, когда речь идет о двух географических точках, находящихся в противоположных частях Европы.

Глава 12

В полицейском участке у Юрки Илола и Кари Куннаса был общий кабинет. Когда Илола возвратился около полудня, Куннас язвительно заметил:

— Ничего себе свиданьице!

— А что?

— Три часа из-за одного телефонного звонка.

— Да… именно так.

— А чего это ты такой неразговорчивый? Кто был этот утренний клиент?

— Просто один человек.

Куннас досаждал Илола своим любопытством. Так как оба молодых человека были совершенно разными по своему характеру, то и отношения между ними сложились не наилучшим образом, и, помимо всего этого, Илола считал Куннаса посторонним в деле с Домом трех женщин, поэтому на все его вопросы он отвечал нехотя и в весьма туманных выражениях.

Куннас фыркнул и углубился в свои бумаги.

— Где Пармалахти? — спросил Илола.

— Отправился в город. Там какие-то соревнования по стрельбе среди полицейских офицеров-ветеранов. Наш-то не попадет теперь не только в мишень, но и в стену сарая!

— Не скажи…

Илола без всякого интереса отсиживал вечерние присутственные часы, занимаясь малоинтересными, рутинными делами. После ухода Куннаса он остался — ждал ленсмана. Так как Пармалахти не появился в участке и в шесть часов, он позвонил ему домой.

Поначалу Пармалахти выразил недовольство. Он сказал, что у него гость. Но когда Илола объяснил, в чем дело, возражения ленсмана как рукой сняло:

— Вали сюда… да поскорее!

Ленсман жил в старом деревянном доме, располагавшемся посреди густого сада. Он был местным жителем уже во втором поколении. Его отец всю жизнь проработал здесь волостным ветеринаром. Комнаты в доме были просторными и светлыми. Илола провели в библиотеку. С одного из кресел поднялся для приветствия высокий и стройный мужчина. У него было узкое лицо, серые глаза и черные волосы. На госте был твидовый пиджак в крапинку, а на шее — освежающий лицо красный галстук.

Пармалахти представил:

— Инспектор по криминальным делам Сусикоски из Центрального полицейского управления. Случалось, наверное, слышать?

Илола был так поражен, что на минуту забыл о своем деле. Весьма уважительно он поторопился сказать:

— Конечно, слышал! Добрый день, господин инспектор.

— Называй меня просто Олави, — сказал небрежно гость. — Ведь мы как-никак коллеги.

Илола покраснел от удовольствия. Сусикоски был авторитетной фигурой в полицейских кругах. Посреди мягких кресел находился круглый столик, на котором стоял кофейный прибор. Третья чашка уже стояла наготове. Пармалахти разлил кофе и одновременно произнес скороговоркой:

— Довольно редкая случайность — повстречал в городе своего старого знакомого Сусикоски, пожалуй, можно даже сказать, друга…

— Можно, — подтвердил Сусикоски.

— Когда мы встретились, я пригласил его в гости, попариться в сауне. Была у меня и корыстная цель. Странные стечения обстоятельств там, в Доме трех женщин, не дают мне покоя… — Он взглянул на Илола и продолжал: — …пожалуй, даже больше, чем я выражаю это внешне. Поэтому я решил: дай-ка я расскажу эту историю Олави. Вот мы и сидим здесь за кофе и табаком и обсуждаем это дело уже около часа.

На столе стояла знакомая коробочка для ленсмановеких сигар и пачка сигарет «Колт». Ленсман курил сигару, а Сусикоски — сигарету. Илола не получил приглашения закурить: ленсману было хорошо известно, что восходящая звезда в метании копья не курит. Однако доброе отношение старших товарищей по работе значило для Илола гораздо больше, чем предложение закурить.

Пармалахти тем временем продолжал суетливо излагать:

— Я подробно доложил все обстоятельства дела, которые мы имеем на сегодняшний день. Так что мой друг Сусикоски знаком с ним, не так ли?

Сусикоски ограничился кивком головы. Пармалахти дополнил:

— Он знает с моих слов все обстоятельства, лиц, проходящих по делу, всю картину событий. И в довершение всего ты как раз звонишь и сообщаешь, что самый существенный вопрос получил свое объяснение.

Воодушевленный Илола приступил к рассказу.

— Да. Эта странная история…

Пармалахти приподнял свою увесистую лапу:

— Не так стремительно! Ты сейчас успокоишься и доложишь нам, не торопясь, самым подробным образом, что рассказала тебе Селма Поррас.

Илола принял совет к сведению.

Он весьма подробно и точно изложил все, что слышал на утренней солнечной поляне. Когда ленсман задал ему несколько уточняющих вопросов, Илола четко на них ответил.

Инспектор по криминальным делам Олави Сусикоски ни слова не произнес во время доклада, продолжавшегося около часа. Вместе с тем его лицо все это время было весьма сосредоточенно.

Когда Илола в конце концов закончил свое повествование, Пармалахти задумчиво затянулся сигарой и повернулся в сторону Сусикоски.

— Теперь твоя очередь зажечь трубку и попыхтеть!

Дымящаяся между пальцами сигарета вспыхнула, как бы давая ответ: «Я не курю трубки. Но намек понял». Для верности Пармалахти уточнил:

— Дело теперь предельно спрессовано. Как говорится, орешек в скорлупе. Так что было бы интересно послушать…

Телефонный звонок прервал ленсмана.

Судя по всему, он был не из приятных. Пармалахти нахмурил брови и стал нехотя отвечать. Телефон стоял в проходной комнате, и, поскольку дверь туда осталась открытой, Илола и Сусикоски слышали, как менялся голос ленсмана по мере продолжения разговора.

Сначала он был обыкновенным, даже слегка раздраженным. Затем напрягся. Послышались отрывистые, вопросительные фразы.

К концу голос ленсмана выражал уже крайнюю тревогу. Закончив разговор, он вернулся быстрым шагом к остальным. Его лицо покраснело, глаза безостановочно моргали.

Он выпалил:

— Если наихудшие предположения осуществятся… то дьявол вновь за работой!

Бросив свое грузное тело в кресло, ленсман продолжал, переводя дух:

— Звонила Хелена Мякеля. Теперь вещунья несчастий сообщила, что на этот раз пропала Селма.

По спине Илола прошел холодный пот.

Лицо Сусикоски заострилось. Но голос прозвучал твердо, когда он посоветовал:

— Говори, пожалуйста, яснее! Куда она могла пропасть? Только что Илола доложил, что у него недавно была продолжительная встреча с ней.

Пармалахти развел руками.

— Не знаю! — вздохнул он. — Могу сказать лишь одно, что Хелена пыталась объяснить свои сомнения вперемешку со слезами. На дворе уже вечер, а она одна дома…

Сусикоски перебил:

— Где вторая женщина, Хелина?

— По-прежнему в городе. Илола же сказал, что, по словам Селмы, она отправилась туда еще утром.

— Следовательно, в Хямеенлинна? — уточнил Сусикоски. — Или в Тампере? Отсюда до того и другого города примерно одинаковое расстояние.

— Имеется в виду Хямеенлинна.

— Значит, так. Хелина по-прежнему там, а Хелена одна дома. Так где же все-таки Селма?

Жест рук ленсмана, выражавший как бы сожаление по поводу хода событий, повторился. Слова убыстрились, оставаясь, однако, разборчивыми:

— Как следует из рассказа Илола, он оставил Селму Поррас прямо у ворот дома. Хелена Мякеля сейчас сообщила об этом по телефону, подтвердив, что Селма появилась дома в полдень. Она была чем-то обеспокоена, ходила из угла в угол и в конце концов сказала, что пойдет погулять и успокоиться… в лес.

Брови Сусикоски поползли вверх.

Илола произнес изменившимся голосом:

— В лес?

— Да, — подтвердил Пармалахти. — Точнее, по ягоды. Собирать малину. Ее, говорят, полно на склонах Хаттухарью.

Сусикоски спросил резко:

— И она до сих пор не вернулась?

Сусикоски взглянул на часы и вслед за этим в окно.

Было 19.41.

— Следовательно, Селма собирает ягоды уже целых семь часов? — подытожил Сусикоски.

— Именно так, — буркнул ленсман. — А обещала вернуться через час или, в крайнем случае, через два. Уходя, она дважды повторила это. Так, чтобы оставшаяся дома Хелена не беспокоилась за нее. Особенно потому… — Следующие слова ленсман произнес с трудом: — Особенно потому, что в последнее время в их краях приключалось… всякое.

В комнате на некоторое время установилась гнетущая тишина.

— Нехорошо, — сказал Сусикоски. И тотчас продолжил: — И лучше не станет, если мы будем тут прохлаждаться.

Пармалахти внезапно оживился:

— Никто и не собирается торчать здесь. Надо отправляться туда, на место. И следует торопиться, ибо освещения хватит на час-два, не больше.

Через десять минут они были уже в пути. Дежурить в участке оставили констебля Куннаса, а старшего констебля Паяла прихватили с собой в машину по дороге. Инспектор по криминальным делам Сусикоски тоже отправился вместе с ними. Во время своих постоянных разъездов он брал с собой дорожное снаряжение. Когда он быстро переоделся и Илола взглянул на него, то внезапно что-то вспомнил.

Генерал-полковник Диитл.

Австриец по происхождению, довольно молодой, командующий немецкой альпийской дивизией. После опроса Тойвиайнена Илола, чтобы убедиться в правдивости его рассказа, взглянул на фотографию этого человека в энциклопедическом словаре. Так как на голове Сусикоски была сейчас зеленоватая форменная фуражка, а ястребиные черты его лица ясно обозначались на фоне заходящего солнца, именно Диитл и пришел на ум Илола.

Недоставало только «Эдельвейса».

Кроме того — именно сейчас, когда автомобиль мчался вперед, — на лице комиссара отсутствовала так шедшая ему очаровательная мальчишеская улыбка. Ее Илола успел заметить за кофепитием у ленсмана.

Сейчас Сусикоски был другим.

Когда дорога поднялась в гору и внизу, в долине, показался Дом трех женщин, Сусикоски произнес только одно слово:

— Этот?

Ленсман молча кивнул.

Хелена Мякеля уже ждала их во дворе. Она показала направление, в котором ушла Селма, и сквозь слезы повторила несколько раз:

— Может, и мне поехать с вами? Может, и я чем помогу?

Ленсман похлопал старушку по плечу:

— Поберегите свои ноги. Мы уж как-нибудь вчетвером обойдемся. И, если поиски не увенчаются успехом, поднимем на ноги всю округу.

Полицейские потянулись друг за другом к тропинке, ведущей в ягодные места. Ленсман с хмурым видом возглавлял шествие. Почему-то ему припомнился один случай, который произошел недалеко отсюда в соседнем районе. Там тоже несколько полицейских шли цепочкой один за другим, а засевший в избе бандит расстрелял их всех по одному.

Ленсман, сердито мотнув головой, отогнал это малоприятное воспоминание.

Едва ли здесь, на вершине холма, их мог поджидать снайпер.

Но в общем-то события могли принять весьма неожиданный оборот.

У подъема тропинки в гору ленсман Пармалахти посмотрел в сторону западной половины неба. Большой красный солнечный шар спускался к горизонту и вот-вот был готов коснуться его. Конечно, даже после захода солнца его отсвета еще хватит, хотя августовские ночи в это время были уже темными.

— Не отставать!

Передав приказ через плечо, Пармалахти и сам убыстрил шаг. Он начал чувствовать одышку. Лишние килограммы, как и годы, давали о себе знать. Однако он продолжал упорно продвигаться вперед. Когда тропинка пропала в чаще бурелома, он скомандовал:

— Рассредоточиться! За ориентир движения взять вон то место, где высоковольтная линия проходит через вершину горной гряды.

Когда они прибыли на место, солнечный диск уже наполовину ушел за горизонт. Вечерние сумерки опустились на землю. Деревьев на вершине было мало, и, так как они не давали густой тени, все вокруг просматривалось еще довольно четко.

Они поднимались на вершину с разрывами в цепи примерно метров в десять. Пармалахти был крайним и вышел прямо к основанию стальной опоры высоковольтки. Он внимательно осмотрелся.

Он знал эти места с детства. Прямо и направо тянулся опасный провал. Если вершину горной гряды принять за крышу муравейника, часть которого некая гигантская рука откинула куда-то прочь, то в этом месте образовывалась почти отвесная круча высотой в несколько десятков метров.

Пармалахти помнил, как еще в детстве родители предупреждали их, детей, об этих опасных местах.

Так что и Селма Поррас должна была об этом знать.

И все же…

Как загипнотизированный, Пармалахти сделал несколько шагов к провалу. Он подошел близко к краю настолько, насколько хватило смелости.

В кустах малины и скрывалось то узкое отверстие. Скала, покрытая вереском и мхом, обнажалась. Дрожь прошла по спине Пармалахти, когда на секунду он представил себе, что здесь могло случиться. Если бы кто-то падал отсюда вниз, то в последнее мгновение он вцепился бы в кусты. Они оторвались бы вместе с корнями, и падающий увлек бы их за собой в глубину.

— Эй! Быстро сюда!

Край обрыва образовывал дугу. Бывший в цепи крайним правым констебль Илола что-то разглядел на дне обрыва.

Тревожный крик Илола привел всех в движение. Полицейские бросились по краю пропасти к констеблю.

Внизу, в карьере, виднелись очертания фигуры в белом, распростертой на земле. Овал лица, повернутого вверх, отливал темнотой, а волосы — светом.

Илола повернулся к подоспевшему Пармалахти:

— Это Селма! — Пронзительным голосом, полным тоски и гнева, молодой констебль спросил у своего начальника: — Опять самоубийство? Или предположим, что это… несчастный случай?

Глава 13

Осенние октябрьские дни были серыми и туманными. Это отражалось на настроении: казалось, что небо давит сверху. Выглядывая на улицу, младший констебль Илола подумал, что трескучий мороз, снежная буря, дикий ветер — все что угодно — были бы гораздо более приятными, чем такая погода.

Эта мысль промелькнула, как тень.

Его одолевали куда более серьезные размышления.

Илола еще раз вынул из ящика стола кипу документов. Здесь были собраны все материалы официального расследования по происшествиям, имевшим место в Доме трех женщин. Это были фотокопии. Подлинные документы находились в распоряжении более высоких полицейских инстанций. Очевидно, в губернском управлении.

После гибели Селмы Поррас было возбуждено официальное ходатайство об оказании окружному полицейскому отделению профессиональной помощи. Что касается инспектора по криминальным делам Сусикоски, то он уже на следующий день вынужден был выехать в Хельсинки, а оттуда прямым ходом на какую-то конференцию, за границу.

Сотрудники губернского управления посуетились пару дней на месте.

Безрезультатно.

Конечно, было обследовано вдоль и поперек место происшествия. Или место самоубийства. Кто как толковал. Грустная складка появлялась в уголках рта Илола всякий раз, когда он вспоминал окончившиеся безрезультатно расследования, проведенные его старшими, более опытными коллегами.

Была доставлена даже служебная собака. Она обнюхала место происшествия, беспокойно покружила рядом. На этом все и закончилось. Конечно, животное здесь ни при чем. Лес был полон следов и запахов.

Здесь росли ягоды, грибы, некоторые жители окрестных деревень собирали шишки хвойных деревьев. А некоторые просто бродили по лесу удовольствия ради.

Столь же незначительные результаты дали и опросы населения. Полиция обошла все дома в Ала-Коттари. Однако оказалось, что никто ничего не видел и не слышал.

Выводы:

Селма Поррас могла соскользнуть в пропасть, неосмотрительно собирая ягоды у самого края обрыва. В последний момент она попыталась ухватиться за кусты, так как стебли малины были обнаружены в ее судорожно зажатых кулаках.

С той же вероятностью могло произойти и другое. В то время, когда Селма была занята сбором ягод, кто-то незаметно подкрался к ней сзади и толкнул в спину…

Можно было также предположить, что Селма под влиянием пережитого семейного горя решила броситься со скалы вниз сломя голову. В последний момент чувство самосохранения заставило ее уцепиться за кусты.

Констебль Илола вздохнул.

Он пытался решить эту загадку, продолжая машинально разглядывать бумаги. Было еще одно примечательное обстоятельство, которое пока не успело найти своего места в этих бумагах.

Это произошло вчера.

Хелина Поррас продала дом. Всю усадьбу Лаутапоррас. Теперь она целиком принадлежала ей. Доли сестры и племянницы перешли к ней по наследству.

Ленсман Эйно Пармалахти присутствовал в качестве официального нотариуса при заключении этой сделки. Она совершилась в гостиной дома, и по возвращении оттуда ленсман сказал громко в присутствии всех своих трех подчиненных:

— Что же тут удивительного? Все выглядит законно. При расследовании обстоятельств гибели Элизы и Селмы Поррас не обнаружено никаких фактов, дающих основание предполагать преступление.

Ленсман говорил это, шагая мимо кабинетов своих подчиненных. При этом он хранил загадочное выражение на лице. Входя в свой кабинет, он тихо насвистывал.

Сразу после этого он отправил констебля Куннаса с каким-то поручением, после чего пригласил к себе в кабинет старшего и младшего констеблей, которые услышали довольно редкий монолог:

— Что ж тут удивительного? Все законно, — вновь повторил ленсман. Интригующе улыбаясь, он некоторое время постукивал пальцами по столу. Затем сообщил: — Цена, предложенная за имение, была огромна. И, что самое интересное, Хелина Поррас захотела получить все наличными. Пачки денег в синей упаковке Финляндского банка лежали горой. — Пока Паяла и Илола, тяжело переводя дыхание, переваривали эту новость, Пармалахти добавил: — Если в наше время вдруг объявляется настолько консервативная личность, что не доверяет даже банкам и пренебрегает их услугами, то это по меньшей мере вызывает недоумение. Однако ничего недозволенного в этом нет. — Оттопырив по своему обыкновению нижнюю губу, Пармалахти добавил: — Хелина Поррас только что получила свеженький заграничный паспорт сроком на пять лет.

Лицо ленсмана помрачнело. Упорно борясь с какими-то внутренними переживаниями, которые стремились вырваться наружу, он закончил короткое совещание следующими словами:

— Это для вашего сведения. Так-то, ребятки. Идите-ка и занимайтесь, как обычно, расследованиями случаев вождения машин в нетрезвом состоянии и кражи велосипедов!

Вспоминая это вчерашнее весьма внушительное сообщение, Илола проклинал все на свете.

Он был один в комнате.

Его соседа по столу, констебля Куннаса, призвал к исполнению служебных обязанностей телефонный звонок. Какой-то пьяный на автобусной остановке посреди села начал дебоширить, да так сильно, что понадобилось вмешательство полиции.

Хорошо иногда побыть и одному.

Илола вновь начал перебирать бумаги. В голове копошились всякие мысли; задача была не из легких. Помимо официальных документов возле него лежал листок с его собственными пометками.

Они в основном содержали некоторые соображения и выводы, сделанные инспектором по криминальным делам Олави Сусикоски.

Вернувшись из заграничной поездки, он заглянул к ленсману Пармалахти где-то в конце октября. Тогда, пару недель назад, Илола тоже получил приглашение на встречу с ним в дом ленсмана.

Это был вечер с сауной…

Внешне — обыкновенная встреча в неофициальной обстановке. Но, прохлаждаясь после бани за кружкой пива, можно было поговорить о том о сем. Если в ходе такого дружеского общения случалось коснуться служебных дел — то и такое разрешалось.

Все высказывания Сусикоски по известному делу прочно врезались в память Илола. На следующий день, на свежую голову, он и сделал эти заметки.

Сейчас они лежали перед ним.

Любопытный мужик этот самый Сусикоски…

Его суждения объективны и хладнокровны. Но сейчас некоторые соображения, высказанные им тогда, вырисовывались рельефнее. В частности, перст Сусикоски особо указывал на следующие обстоятельства:

1. Алиби Хелины Поррас.

Как могло случиться, что и в том и в другом случае они были железными?

И действительно — они были неоспоримы!

Во время гибели своей племянницы Элизы Хелина находилась на Родосе. Правда, уже по дороге домой, однако все еще на том далеком острове. Это подтверждалось авиабилетами. Это же подтвердили и многие свидетели.

Перед отправлением самолета она заходила в ресторан и ужинала там. Кроме нее за столиком сидели еще два человека, засвидетельствовавшие это. Вместе с ней была ее сестра и мужчина, который пришел их проводить.

О мужчине пока известно только, что его зовут Конрад Глас. Была также информация о том, что он негласно провел в имении Лаутапоррас период с января по май. И после этого — уверившись в том, что убил сапожника Тойвиайнена ударом кинжала, — немедленно скрылся.

Таково первое алиби Хелины Поррас.

Во время гибели Селмы она находилась на палубе судна на подводных крыльях, мчавшегося по озерным просторам Ванаявеси! На глазах у десятков свидетелей. Утро того же дня она провела в городском банке. После этого принимала участие в заседании какого-то просветительско-политического общества. Это заседание как раз проходило на борту упомянутого судна и включало в программу ознакомление с местными достопримечательностями. В том числе и с музеем скульптора Эмиля Викстрема[8], в Висавуори.

Известие о смерти сестры Хелина Поррас получила только по возвращении домой, где-то около полуночи.

Алиби вновь было железным — как и в первом случае.

Ни о какой инсценировке не могло быть и речи.

Несомненно, обращая внимание на это обстоятельство, Сусикоски имел в виду нечто иное. Очевидно то, что это прочное, как алмаз, алиби — дважды подряд — не могло быть случайностью.

Следовательно, все было организовано заранее?

Хелина — на авансцене, под лучами прожекторов, подручный — на задворках, вершит темные дела!

Да, предстояло разгрызть твердый орешек. Переходя в своих заметках к следующему пункту, Илола уже заранее тяжело вздохнул.

2. Если «подручный» выглядел в заметках как весьма условная фигура, то старая служанка Хелена Мякеля в обоих случаях оказывалась в самом центре. Она была одна-единственная в доме во время исчезновения Элизы, так же как и в случае с Селмой. Она же подняла и тревогу.

Однако подозревать ее было просто абсурдом. Тем более что престарелая Хелена как орудие осуществления преступных замыслов была совершенно немыслима.

Хелену в свое время препроводили в дом для престарелых. Оттуда ее забрали обратно, и она была счастлива, обрела душевное тепло и пристанище. С чего бы ей кусать благословенную руку? Тем более что самыми близкими для нее в доме были как раз Элиза и Селма. За Элизой она ухаживала с детских лет.

Таковы невеселые размышления на эту тему.

Практическая же сторона совершения преступления ею была и того нереальней. Возможно ли предположить, что испытывающая затруднения в передвижении, страдающая сердечными приступами престарелая женщина способна забраться на камень и вздернуть Элизу на сосновую ветку? Столь же абсурдно было предполагать, что она в состоянии подняться на вершину Хаттухарью и сбросить оттуда Селму в пропасть.

Ерунда!

Крест на этом! Вычеркиваем ее имя из списка.

Следующая версия — Конрад Глас.

Однако сразу же при отработке версии о возможном его личном участии в преступлении возникает непреодолимая пропасть. Через нее не перепрыгнешь, ее не обойдешь.

В случае с Элизой этот человек был явно невиновен. В тот вечер он был на Родосе в обществе Селмы и Хелины.

В случае с Селмой подозреваемый господин смог бы успеть прибыть в Финляндию. Однако где бы он скрывался, когда вся округа была поднята на ноги и каждый мало-мальски незнакомый человек, несомненно, был бы задержан.

Крест на этом! Вычеркиваем его имя из списка.

Но ведь существовало и третье имя… третье подозреваемое лицо… Констебль Илола застыл в раздумье.

Его взгляд остановился на имени сапожника Тимо Тойвиайнена. Он сразу же вспомнил и отрывок из беседы, имевшей место в сауне у ленсмана.

Инспектор по криминальным делам Олави Сусикоски тогда сказал:

— Я не знаю этого человека и даже ни разу не видел его, но между тем имя его все время мелькает в этой истории. Он маячит везде, подобно горностаю, который мечется среди груды камней. Он, как молния, то прячется за тучу, то возникает в просвете. Сапожник Тимо Тойвиайнен…

Однако развить свои рассуждения Сусикоски не смог, так как в этот момент ленсман Пармалахти звонко рассмеялся. Отсмеявшись и попридержав от сотрясений свое объемистое брюхо, он принял серьезную позу и заговорил значительным тоном:

— Друг мой, тебя извиняет лишь то, что ты — как я уже упомянул — не знаешь этого человека. Иначе мне пришлось бы искать короткое замыкание в твоих мозгах. Кроме того, ты также не знаешь местных обычаев и людских характеров. И прежде всего Тойвиайнена, который известен здесь как завзятый болтун, ни одному слову которого верить нельзя. Поэтому сколько-нибудь разумный преступник не возьмет Тойвиайнена подручным в столь серьезных преступлениях. Даже во сне. — Затем последовало привычное постукивание пальцами по столу и дополнение: — И, наконец, Хелина Поррас! У этого дома свои традиции, и чтобы гордая Хелина, с ее твердым характером… Я хорошо знаю местный люд — ведь я родился и вырос здесь. Пьяница сапожник и старшая дочь дома Лаутапоррас вместе плетут преступную паутину?.. Ха-ха.

На минуту Илола оторвался от своих размышлений, так как из вестибюля донесся шум и гам. Окно его комнаты выходило в палисадник. Однако оттуда не было видно, припарковалась у участка полицейская машина или нет. Но судя по всему — да, так как из вестибюля доносилось пьяное бормотанье, а в ответ следовали резкие и отрывистые замечания констебля Куннаса.

Послышались шаги и грохот захлопнувшейся двери.

Шум прекратился.

Несомненно, младший констебль Куннас действовал и на этот раз решительно. Его боялись, но не уважали. Из него так и била через край сила. И высокомерность. Прежде чем взять за грудки пьяного, он непременно демонстративно натягивал на руки перчатки. Ибо недоставало еще джентльмену касаться голыми руками какого-то прощелыги.

Илола постарался не думать об этом и вновь обратился к своим записям.

«Место совершения повешения».

Именно так он записал в своих заметках. Хотя, очевидно, следовало бы написать: «Место совершения самоубийства».

Память об Элизе с горечью и болью напоминала о себе. Но сейчас следовало хладнокровно анализировать только факты. Именно так поступал Сусикоски. Каково же, собственно, было его мнение? Инспектор по криминальным делам так прокомментировал ситуацию:

— Отсутствие отпечатков пальцев на шее жертвы… я имею в виду оставленных после возможного удушения, а также подкожных кровоизлияний… их отсутствие можно объяснить следующим образом: убийца еще на земле накинул петлю на шею своей жертвы и совершил удушение. Затем произвел инсценировку самоубийства, то есть вздернул жертву на дерево.

Илола стало не по себе. Возникшая перед ним картина была ужасной. Но вслед за этим они перешли к обсуждению менее горьких чисто технических проблем. Сусикоски по-прежнему размышлял как бы со стороны:

— Что касается мха, следы которого остались на туфлях, то убийца мог снять их с ног жертвы и потереть о скалу на месте повешения так, чтобы следы остались как на граните, так и на каблуках.

Илола быстро перевернул страницу.

Теперь в его записках появилось слово «канат».

Хмуря лоб, Илола вспомнил, что у инспектора Сусикоски, казавшегося ему иногда, пожалуй, даже слишком умным, было свое объяснение и на этот счет.

— Канат висел на стене сарая. По всей видимости, убийца приходил за ним заранее, если, конечно, придерживаться основ криминальных теорий. Но что он сделал затем?.. Постараемся поставить себя на его место. Для того чтобы отсечь металлические крюки от каната, он едва ли бы стал рубить канат в сарае Дома трех женщин. Нет, ни в коем случае. Лицо, готовящее убийство, непременно возьмет буксировочный канат с собой, проберется незаметно в свой сарай и положит канат на чурбан. Парой ударов топора он отсечет буксировочные крюки с обоих концов каната.

Так оно и было. Это подтверждается состоянием поверхности концов каната. Они, это совершенно очевидно, не подравнивались затем ножом, канат был использован по прямому назначению сразу.

— Ну а что дальше?

— Отсеченные от каната крюки могли оказаться тяжелой уликой. Если их найдут и выставят во время судебного процесса на столе перед судьей, то никакие отговорки не помогут. Приговор вступит в силу неотвратимо. Следовательно, крюки было необходимо немедленно уничтожить. Однако изделия из стали трудно уничтожить: в огне они не горят, в воде они, конечно, потонут… в озере или в колодце. Однако опыт и статистика говорят, что в аналогичных случаях преступник, почти как правило, закапывает вещественные доказательства в землю…

Размышления констебля Илола были прерваны.

В кабинет вошел Кари Куннас. Лицо у него было красным, а выражение на нем — злым. Он начал с того, что сердито буркнул:

— Этот дьявол сапожник, вдребезину пьяный, принялся нести какую-то околесицу, говорить загадками.

Сердце Илола дрогнуло.

— Это ты Тойвиайнена притащил в каталажку?

Куннас кивнул головой и, обогнув стол, сел за него. Рукой он поглаживал бороду.

— Мужик с утра подался в город. Там немедля налакался. Как же иначе! И когда это чертово отродье возвращалось в полдень домой в рейсовом автобусе, нетрудно себе представить, чем сопровождался вояж!

Странное чувство возникло в душе Илола, когда он вспомнил, что сию минуту думал о Тойвиайнене. Однако он продолжал молчать и дал Куннасу высказаться до конца.

— Да и сейчас этот мужик, видно, уже из последних сил вновь принялся куражиться. Я попробовал его утихомирить и сказал, что, очевидно, обычные якоря его уже больше не держат. Подумай только, что этот шутник мне промычал в ответ!..

— Ну?

— Утверждал, что у него есть и стальные якоря. Такая, видите ли, волшебная вещица, в которой так и переливается денежный звон!

Какое-то колесико повернулось вдруг в голове Илола. Оно как бы скользнуло на положенное ему место. Крюки буксировочного каната были железными. И по своей форме они могли напоминать якоря.

Сердце Илола затрепетало, когда он услышал продолжение повествования Куннаса:

— Будучи уже почти в бессознательном, полусонном состоянии, сапожник сказал, что скоро станет сказочно богатым и тогда такие вот, как я, замешенные и выросшие на навозе и пробравшиеся в высокие полицейские чины, не станут больше изгиляться над ним.

Илола быстро спросил:

— Послушай, а ты не смог бы его снова разговорить?

Куннас отрицательно качнул головой.

— Да он сразу же принялся храпеть, лишь только рухнул на пол каталажки.

Илола встал.

— Послушай!

— Что?

— Позаботься о том, чтобы этот мужик побыл в камере еще некоторое время. По крайней мере несколько часов.

— Он там просидит эти несколько часов без всяких усилий с моей стороны.

— При любых обстоятельствах не выпускай его, пока я не вернусь.

Не сказав больше ни слова, Илола поспешно вышел. Его охватил необычный, не передаваемый словами азарт. Садясь в автомобиль, он еще не привел свои мысли в какой-то стройный, логический порядок.

Одно лишь было бесспорно.

Еще несколько минут назад он решил, что Тойвиайнен никак не подходит на роль убийцы. Прочь его фамилию из списка подозреваемых.

И, невзирая на это, он едет сейчас прямым путем к избе Тойвиайнена!

Глава 14

Так что же сказал тогда инспектор по криминальным делам Сусикоски, припомнил еще раз про себя Илола?

«Лицо, готовящее убийство, непременно возьмет буксировочный канат с собой, проберется незаметно в свой сарай и положит канат на чурбан. Парой ударов топора он отсечет буксировочные крюки с обоих концов каната».

Младший констебль Юрки Илола, затаив дыхание, стоял в сарае сапожника Тойвиайнена.

В сарай он попал без всяких затруднений.

Деревенские сараи в этих краях никогда не закрывают на замок. На дверях этого сарая был лишь засов. Илола оставил дверь сарая полуоткрытой. Из нее лился свет. Свет проникал и через редкие щели стенной обшивки.

К счастью, изба сапожника стояла в некотором отдалении от других жилых строений. Шоссе, правда, проходило совсем рядом. Но если бы кто-то из посторонних и обратил внимание на полуоткрытую дверь сарая, то предположил бы, что там возится сам сапожник.

Илола, прищурив глаза, огляделся вокруг. Сердце учащенно билось, а во рту пересохло.

Неужели он напал на верный след?

Неужели Тойвиайнен, находясь в состоянии опьянения, действительно выболтал правду?

Если так, то его многозначительную фразу можно было понять следующим образом. Отсеченные от каната крюки продолжали находиться у него. Они были его козырной картой. Правда, они могли изобличить его как преступника. Но одновременно они могли сослужить и другую службу. Они являлись гарантом того, что лицо, поручившее ему совершить преступление, его работодатель, должен был выполнить свою часть договора.

То есть выплатить деньги.

Кто был этим работодателем, не стоило труда угадать. Логика подсказывала, что им была Хелина Поррас. Только она одна извлекала пользу из смерти своих родственников. Однако подонок и пьяница сапожник и высокопоставленная, воспитанная на высоких моральных принципах владелица имения — в тесном преступном сотрудничестве?..

Никак не сочеталось.

Это еще предстояло решить.

В слабых сумерках сарая, источающего запах дерева и смолы, Илола еще раз вспомнил слова инспектора Сусикоски: «Опыт… говорит, что… преступник почти всегда… зарывает вещественные доказательства в землю».

Илола вздохнул.

Тойвиайнен мог забраться в какую-нибудь непролазную лесную чащобу, каких в северной Финляндии предостаточно, и затолкать крюки в какую-нибудь расщелину в скале.

И все же…

Илола почувствовал, как мурашки прошли по его телу. Он был во власти каких-то необычных ощущений. Словно в лихорадке. Что-то глубоко запрятанное в его душе подсказывало, что он приближается к решению этой загадки.

Но он не был провидцем.

И его собственного магнитного поля было явно недостаточно для обнаружения стальных буксировочных крюков.

Все это Илола прекрасно понимал. И все же его глаза остро всматривались в каждую вещь в сарае.

Козлы для распиловки дров. Колода для рубки дров. На стенах висели различные инструменты, в углу на полке — ящички с гвоздями. Пол был покрыт опилками, кусками древесной коры и щепы.

А где же сами дрова?

Сарай сравнительно просторный, и у левой стены его сложена поленница метровых дров разных пород. Направо лежала груда сосновых чурок. Они были сложены по всем правилам искусства: крест-накрест, друг на друга, так, чтобы могли сушиться.

Сосна?

Во время повала и распиловки сосны Илола как раз и увидел Тойвиайнена, когда проезжал мимо. Тойвиайнен еще помахал ему в знак приветствия рукой. И вслед за этим Селма выпрыгнула на обочину дороги из кустарника прямо перед автомобилем. Это произошло так близко от подворья Тойвиайнена, что он вполне мог зафиксировать встречу.

В тот же самый вечер Селма соскользнула в пропасть. Она упала с высоты около двадцати метров и разбилась о лежавшие на дне камни.

В тот же самый вечер.

Всего через несколько часов после того, как Тойвиайнен явился свидетелем встречи женщины с полицейским…

Илола уставился на дрова в штабелях.

Если существует озарение сверху, то, может, это было именно оно?

Перед ним мерцали сосновые дрова. В следующее мгновение Илола забыл все, что отвлекало, и полностью сосредоточился на одном сугубо практическом обстоятельстве.

Под нарубленными, сильно пахнущими смолой сосновыми дровами находились дрова других древесных пород. Там была и небольшая аккуратная поленница из березовых чурок. Они выглядывали из-под сосновых и, судя по размерам, были нарублены для сауны.

Илола нагнулся, чтобы посмотреть.

И хотя набросанные сверху сосновые дрова были совершенно свежими и влажными, березовая поленница под ними была уже просушена и готова для использования. Какой дурак станет бросать влажные дрова на сухие? Раздумывая над этим, Илола передвинул свежие в сторону. Теперь сухие чурки обнажились со всех сторон.

Это была аккуратная и ровная поленница. Даже торцы дров подогнаны друг к другу с миллиметровой точностью.

Илола принял решение.

Он засучил рукава и стал отбрасывать сосновые дрова в сторону. Он так же быстро разобрал и березовую поленницу. Она была сложена у самой стены, в крайнем углу сарая.

У стены стояла лопата.

Илола поплевал на ладони и стал рыть в том месте, где ранее была поленница. Он работал без остановок, как профессиональный канавокопатель. Сначала земля была твердой, но затем стала мягче.

Послышался скрежет.

Острие лопаты наткнулось на что-то твердое. Но не на камень. Такой звук рождается лишь при соприкосновении металла с металлом.

Глава 15

На дворе шел дождь и бушевал ветер.

В комнате у камина было покойно и по-домашнему уютно. Отсветы пламени играли на золотых тиснениях корешков книг, стоявших на полках, которые занимали три стены от пола до потолка. В четвертой находилось окно, в которое барабанил дождь.

Ленсман Эйно Пармалахти и констебль Юрки Илола сидели на диване. Напротив в мягких креслах расположились инспектор по криминальным делам Олави Сусикоски и губернский полицейский комиссар Уолеви Лехти.

На столе стояли коньячные рюмки.

Сусикоски отпил из своей рюмки и сказал:

— Хелина Поррас не принимала никакого участия в убийстве сестры и племянницы.

Слова Сусикоски прежде всего были обращены к инспектору полиции. Уолеви Лехти был знаком с этим делом лишь поверхностно. Илола и Пармалахти, напротив, знали его во всех деталях.

Встреча носила частный характер и поэтому не обязывала к официальным заключениям и выводам. Однако, с другой стороны, Лехти предстояло в недалеком будущем выступать государственным обвинителем по делу.

По сведениям из неофициальных источников, предварительная оценка проведенного расследования по делу Поррас была достаточно высокой.

Дело, по правде говоря, оказалось настолько необычным, что вызвало интерес в самых высоких кругах. А поскольку Пармалахти и Лехти были добрыми знакомыми и поддерживали это знакомство вне рамок официальных отношений, то ленсман и организовал эти вечерние посиделки.

Сусикоски, доводивший расследование до конца силами Центра и Интерпола, стал приоткрывать «крышку гроба»:

— Для того чтобы понять ход событий в полном объеме, необходимо начать издалека. А фон начинает вырисовываться еще с той поры, когда молодой Тойвиайнен принимал участие в последней войне[9].

Инспектор полиции Лехти наклонился слегка вперед. Опиравшийся на руку и выдвинутый в сторону собеседника подбородок, легкое подрагивание ноздрей и острый взгляд — все это говорило о предельной сосредоточенности Лехти. Хотя ему уже были известны общие рамки картины и основные штрихи рисунка, каждое слово инспектора по криминальным делам могло дополнительно осветить некоторые важные детали картины в целом.

Глядя на Уолеви Лехти, не скажешь, что он имеет отношение к полицейскому департаменту. Это был человек хрупкого телосложения, небольшого роста, с темными волосами и темными глазами, в которых временами вспыхивали огоньки, нервные руки с длинными пальцами напоминали скорее руки пианиста. Если бы он в свое время попытался поступить на полицейскую службу, как говорится, прямо «с крыльца да в дом», то вряд ли попал бы туда — его, очевидно, отчислили бы в самом начале отбора кандидатов. Однако его дорога к должности комиссара полиции пролегла через университет.

— Взаимное доверие прессуется крепче всего на войне, — отметил Сусикоски. — Там-то и родились прочные доверительные отношения между соучастниками преступления. Тимо Тойвиайнен нашел там настоящего товарища. Молодого парня того же возраста. По имени Пааво Силтанен. Вместе им пришлось побывать не раз в трудных переплетах. В грохоте боев, испытанное огнем, родилось между этими двумя парнями кровное братство.

Ленсман Пармалахти добавил:

— Да, у обоих сильный послужной список. Не стыдно и показать.

— Не стыдно, — согласился Сусикоски. — Но сейчас речь пойдет о более позднем периоде жизни этих двух человек.

— Я упомянул об их заслугах, чтобы и правда не забывалась.

— Не забудется. Однако законы войны и мира существенно разнятся между собой.

«Именно так, — подумал Пармалахти. — Если в бою ты убьешь десяток человек — получишь медаль и благодарность в приказе. Если же на гражданке дашь кому-нибудь по морде, то будешь осужден, а имя твое попадет в криминальный регистр».

Однако сейчас было интересно послушать продолжение рассказа Сусикоски.

— Эти два молодых парня были схожи и по характеру. И тот и другой выросли в бедности. И поэтому там, у дымного полевого костра, они мечтали вместе о том, что, когда кончится эта проклятая заваруха и страна поднимется из этой грязи, поднимутся и они, станут процветать.

Пармалахти не удержался, чтобы не сделать еще одного замечания:

— И разбогатеют!

— Да, наверняка, — согласился Сусикоски. — Планы были крылатыми. Однако, как известно, Тойвиайнену не довелось их осуществить. Но, очевидно, в избе сапожника искра мечты все же постоянно тлела под холодными углями.

Сусикоски кашлянул. Не слишком ли он сбился на поэтический лад?

— И уговор не забылся, — продолжил инспектор полиции. — Хотя судьба Силтанена сложилась не совсем обычно. Когда Финляндия заключила перемирие с Советским Союзом, ребят этой возрастной группы перебросили в Лапландию. Они должны были изгнать немцев из страны. Однако Пааво Силтанен перешел на сторону немцев. — Сусикоски поднял палец и уточнил: — Нужно заметить, что этот поступок Силтанена не нарушил взаимного доверия, установившегося между приятелями. Силтанен не был трусом. Он не покинул поле боя в положении, которое поставило бы под угрозу жизнь товарищей. Он в принципе не пожелал воевать против немцев, внезапно превратившихся из братьев по оружию во врагов. Перед побегом Силтанен рассказал Тойвиайнену о причинах, побудивших его к этому. Договорились, что если когда-нибудь после войны судьба вновь сведет их, то они пожмут друг другу руки.

Пармалахти вновь не удержался, чтобы не вклиниться:

— И это не осталось просто словами…

— Действительно, случилось и рукопожатие, — согласился Сусикоски. — Но для этого нам следует вернуться к весне тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. О Силтанене не было ничего слышно в течение сорока лет, и Тойвиайнен забыл о нем. Чтобы поразвлечься и, кроме того, подзаработать, Тойвиайнен отправился добывать березовый сок из деревьев, принадлежавших Дому трех женщин.

— И тут случилось непредвиденное, — буркнул Пармалахти.

— Именно так. На Тойвиайнена, пребывавшего в безмятежном настроении, набросился человек, говоривший по-немецки. В тот самый момент, когда нападавший занес кинжал для удара и Тойвиайнен уже был готов расстаться с жизнью, он узнал его…

— Пааво Силтанена?

— Именно. Тойвиайнен успел произнести имя друга детства. Тогда и Силтанен узнал своего товарища. Кинжал опустился.

Пармалахти пожелал уточнить. Он повернулся в сторону комиссара полиции Лехти:

— Тойвиайнен не получил в тот момент удара кинжалом. Хотя позже и утверждал это.

Лехти кивнул головой.

— Понимаю.

Сусикоски продолжал:

— Теперь и пришел тот самый момент рукопожатия, о котором они договаривались в молодости, надеясь на встречу вновь. Да, рукопожатие состоялось! Когда волнение улеглось, они присели на кочку и стали обмениваться новостями.

— У Тойвиайнена, — заметил Пармалахти, — не было особо ярких воспоминаний о прожитом.

— И не удивительно. А вот на долю Пааво Силтанена выпало за границей приключений хоть отбавляй. Германия по окончании войны находилась в состоянии полного хаоса. Силтанен выхлопотал себе новые документы, удостоверявшие его личность, выучил язык и принялся поначалу заниматься всякими «взрывоопасными» делами. Однако затем, разобравшись в обстановке, освоил роль покорителя дамских сердец и стал жить на содержании у женщин. Нужно сказать, что он был дьявольски красивым мужиком…

Тут впервые в разговор вступил констебль Илола:

— Похож на генерала Диитла.

— Действительно, очень похож. А с другой стороны, всегда находятся податливые женщины. За эти десятилетия Силтанен успел окрутить многих. Однако добыча всегда оказывалась мелкой. И только с приближением старости в его сети попала действительно золотая рыбка.

— Хелина Поррас, — предположительно сказал инспектор полиции Лехти.

— Именно она. Они познакомились на Родосе. Хелина пригласила своего героя в Финляндию. Огромная усадьба привела в движение изобретательный ум Силтанена. Он знал, как слепо Хелина влюблена в него…

Пармалахти добавил:

— Этот донжуан соблазнил и младшую сестру, Селму. Пытался подобрать ключи и к Элизе.

Сусикоски согласился:

— Так, развлечения ради. Или для времяпрепровождения. Однако этого ему не следовало делать, ибо обстановка в Доме трех женщин стала взрывоопасной. И поскольку основной целью Силтанена, не принимая во внимание этих мелких любовных увлечений, была именно Хелина…

— Ты имеешь в виду финансовую сторону дела, — уточнил Пармалахти. — Большое поместье, конечно, лакомый кусок. Его следовало обратить в деньги. Но препятствием на этом пути стояли Элиза и Селма.

Сусикоски согласно кивнул головой. Он взял рюмку с коньяком и посмотрел сквозь нее на свет. Посмаковав глоточек, он продолжил:

— Как раз к тому моменту, когда обстановка в доме достигла критической точки, Пааво Силтанен… которого в Доме трех женщин знали под именем Конрада Гласа… и наткнулся на своего боевого товарища. Он рассказал ему о ситуации. Только теперь перед приятелями замаячили большие деньги, о которых они мечтали в молодости и которые можно было взять — протяни только руку.

Ленсман тихонько просвистел куплет из старой солдатской песни «Жизнь в окопах».

— Да, да, — согласился Сусикоски. — Там была мечта. А здесь — действительность. Мечты могли осуществиться, если действовать бесцеремонно и последовательно.

Комиссар полиции Уолеви Лехти заметил, что излишком совести эти приятели не страдали.

— Я уже отметил в самом начале, что в водовороте военных событий между ними установились отношения полного доверия. Пааво Силтанен беззастенчиво и прямо заявил, что если им удастся устранить Элизу и Селму так, чтобы в обоих случаях было самоубийство или несчастный случай, то Хелина унаследует весь дом и продаст его.

— Что и произошло, — перебил Пармалахти.

— Точно. Но не будем опережать ход событий. Задержимся еще немного на планах, которые разрабатывались Силтаненом и Тойвиайненом в весенней березовой роще. Когда дело будет доведено до конца, Хелина выедет за границу и…

Нижняя губа Пармалахти выдалась вперед. С презрительными нотками в голосе он повторил хорошо известную концовку многих сказок: и станут они жить-поживать да добра наживать…

Сусикоски посерьезнел. Расставляя правильно и четко ударения, он продолжил:

— Такова была цель. Но прежде предстояло осуществить немало важных дел. Перво-наперво Силтанену следовало исчезнуть, прежде всего для восстановления душевного равновесия Хелины. Хелина ни в коем случае не должна знать, что за всем этим стоит Силтанен.

— И Тойвиайнен! — добавил Пармалахти.

Сусикоски взглянул на Пармалахти, давая понять, что ленсману не стоило бы вмешиваться в его речь на каждом шагу, и затем продолжил:

— Силтанену необходимо было немедленно исчезнуть также и потому, что финская полиция могла отреагировать на упорно циркулирующие слухи о некоем мужчине, который скрывается в Доме трех женщин. Поэтому дело организовали так…

Несмотря на недавний жест Сусикоски, Пармалахти нашел необходимым еще раз вмешаться в разговор:

— Они договорились о том, что только теперь Тойвиайнен получит этот удар кинжалом. В то место, куда Тойвиайнен был ранен еще во время войны и, следовательно, знал, что это относительно безопасно. После этого Силтанен бросился в Дом трех женщин и рассказал историю о том, как он убил человека и должен поэтому немедленно выехать из страны.

— Продолжай, — велел Сусикоски.

— Тойвиайнен в свою очередь перевязал рану своей рубахой и поспешил в больницу за помощью. А затем принялся рассказывать историю о неизвестном, одетом в зеленое, говорящем по-немецки и напавшем на него с кинжалом в руке.

— Точно. Будь добр, продолжай, — сказал Сусикоски.

Пармалахти взглянул вопросительно на Сусикоски. Но поскольку он уже вошел во вкус, ему не хотелось прерывать своего повествования:

— Прежде чем сыграть эту интермедию с кинжалом, они, конечно, договорились, что Тойвиайнен выполнит все условия договора и будет затем по-царски вознагражден. Сперва он начал слежку за Элизой и, выбрав подходящий момент, набросил сзади канат ей на шею, а затем и повесил на дереве.

В камине что-то треснуло.

Звук был не особенно громким, однако все вздрогнули. Ленсман поднялся и направился к камину унять огонь. Обернувшись через плечо, он сказал, обращаясь к Сусикоски:

— Теперь твоя очередь продолжать.

— Давай-давай, у тебя неплохо получается.

— И все же продолжай ты…

— Ну хорошо. Собственно, теперь уже нечего и продолжать. Выведя из игры Элизу, Тойвиайнен случайно стал свидетелем встречи Илола с Селмой. Тойвиайнен заторопился. В тот же вечер он прокрался вслед за Селмой на вершину Хаттухарью и сбросил ее в пропасть.

Комиссар полиции Лехти слегка вздрогнул, по его телу прошла легкая дрожь. Не поддаваясь, однако, наплыву чувств, он спросил:

— Следовательно, все это основывается на признаниях Тойвиайнена?

Стоявший около камина Пармалахти опустил кочергу и громко сказал:

— Да, так. Он очнулся в полицейской камере в тяжелом похмелье. И именно в тот момент ему предъявили доставленные Илола крюки, отсеченные от каната.

— И он сломался?

— Тут же! Этот человек известен как большой болтун…

Комиссар полиции Лехти поднял брови и спросил:

— Неужели Силтанен не знал об этом? Ведь он доверил ему ответственное и абсолютно секретное дело.

— Едва ли… С момента встречи друзей прошло около сорока лет. И надо сказать, Тойвиайнен оказался способным сохранить эту тайну до того момента, когда был поставлен перед неопровержимой, жестокой правдой.

Пармалахти с издевкой добавил:

— Этот человек хорошо известен тем, что, становясь объектом судебного разбирательства, он всякий раз прикидывается глупым и неразумным. Очевидно, и на этот раз он намерен свалить все на Силтанена.

Уолеви Лехти помрачнел и сухо произнес:

— Это мы увидим… поглядим… — Вслед за этим комиссар спросил: — А Пааво Силтанен… или Конрад Глас… или бог его знает кто еще… он задержан в Греции?

Сусикоски ответил:

— Да. Немецкие власти весьма пунктуальны и даже педантичны при выдаче преступников — своих граждан. Много всяких формальностей. Но в конце концов мы заполучим его.

— Как его задержали?

— В процессе слежки за Хелиной Поррас. — Так как лоб Лехти при этом слегка нахмурился, Сусикоски пояснил: — Два обстоятельства тщательно скрывались от Хелины. Прежде всего то, что Селма беседовала с Илола перед своей смертью. И особенно то, что Тойвиайнен задержан и признался. Хелина Поррас отправилась в Грецию к своему любимому, можно сказать, с легкой душой…

— И тогда капкан захлопнулся?

— Именно тогда. Я отправил туда пару своих парней. Греческие власти со своей стороны оказали всяческое содействие.

Комиссар полиции Лехти был в глубине души чувствительной натурой. Он слегка прикоснулся ладонью к своим темным волосам, а затем долго разглядывал свои длинные пальцы пианиста. Взглянув исподлобья на Сусикоски, он спросил:

— Как Хелина Поррас отнеслась ко всему этому? Что она сейчас думает об этом деле?

— Сначала она подняла невероятный шум, — ответил Сусикоски. — Бесновалась, как тигрица, и уверяла, что ее золотко невинен, как ангел. Но когда перед ней раскрылась вся страшная правда — трудно сказать, о чем она сейчас думает.

Примечания

1

В переводе с финского — деревянные мостки, настил, гать.

2

Ленсман — чиновник, выполняющий функции полицейского чина в сельской местности Финляндии.

3

Известный финский народный писатель.

4

Финская народная песня, герой которой — сплавщик, ветреный и неотразимый покоритель женских сердец.

5

Автомобиль японского производства.

6

Хельсинкский аэропорт.

7

Финский нож, финка.

8

Эмиль Викстрем (1864–1942) — видный финский скульптор.

9

Имеется в виду вторая мировая война.

Content

Сариола Маури Сусикоски и Дом трех женщин

Маури Сариола Сусикоски и Дом трех женщин Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания