Флетчер Нибел

Вторжение

Посвящается Теодору Льюису

— Убирайся с моей земли!

— Чего ради?

— Потому что она моя.

— От кого ты получил её?

— От своего отца.

— А он откуда её получил?

— От своего отца.

— Как она досталась ему?

— Он дрался за неё.

— Ну, а я буду драться с тобой за неё.

Карл Сэндберг

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Когда повернули на Грейт-роуд, высоко на зелёном склоне перед собой она увидела дом. Едва только взглянув на него, она сразу же поняла — что-то не так. Эта мысль не давала покоя, царапала душу.

Он увидел дом одновременно с ней, но это вызвало у него столь знакомые и в то же время сложные чувства. Здание напомнило о том, что давно прошло; мысли эти были окрашены лёгким разочарованием и печалью. В последние месяцы воспоминания о Фейрхилле, каким он был когда-то, редко посещали его. Скорее, сегодняшняя жизнь за пределами Фейрхилла представлялась ему бесконечным листом чистой бумаги, на котором ещё ничего не было написано. Он устал.

Она непроизвольно прислонилась к нему, когда «Ягуар» с откинутым верхом, резко развернувшись, пошёл наверх, вписываясь в длинную асфальтовую подъездную дорожку, что по дуге вела к дому. Выпрямившись, она отпрянула, вернувшись в своё тесное маленькое пространство, на границе которого сразу же воздвигла баррикаду, как и в субботу вечером, когда, пропустив по коктейлю на патио, они покинули Бретертонов.

Он испытывал раздражение — «на мелком месте», как она называла такое его состояние — что нередко с ним случалось после нескольких рюмок в любой компании, где он чувствовал себя легко и раскованно с подобными себе. Она понимала, что его беспокоила её подчёркнутая замкнутость, и поэтому он гнал машину на полной скорости. Типично мужская реакция…

Воздух со свистом обтекал машину, мимо которой летели купы стройных берёзовых стволов, группками по три или четыре дерева обступавших дорожку. Бесконечное поле зелени плавно вздымалось кверху, как изумрудная морская волна. Дом закрывали кизиловые деревья, высаженные тут ради тени. Величественно, не шевеля ни единым листиком, высился мощный ствол огромного дуба. В вечерних сумерках первых июльских дней Фейрхилл со спокойной уверенностью парил над всей округой.

Здесь в тишине царствовала такая незамутненность бытия, словно летом Фейрхилл становился символом Принстона, и обаяние его тихих вечеров никогда не покидало и этот дом, и его лужайки, и лесные заросли, за которыми на той стороне холма бежал ручей. Она именно так воспринимала свой дом, двух мнений тут быть не могло. Она любила исходящую от него силу, его изящество и невозмутимость. Фейрхилл господствовал над прочими поместьями, что тянулись вдоль Грейт-роуд и были поменьше размерами, и в нём чувствовалась царственная умудрённость годами. Или же она бессознательно приписывает какие-то подробности своего брака тому месту, которое так повлияло на её решение? Тиму не хватало изящества Фейрхилла, но в нём была его сила и стойкость. Она всегда ценила его непробиваемую надёжность, но часто, особенно в такие вечера, она вызывала в ней представление о тяжёлой неподъёмной мебели. У Бретертонов он был так рассудителен, он так умно и убедительно говорил. Беда была лишь в том, что все его соображения были неверны, ибо он толком так и не понимал, о чём идёт речь. Из всех, кого она знала, её муж был одним из самых логичных людей, которого было невозможно пронять никакими доводами.

Лиз ещё раз бросила взгляд на длинное светлое строение. Местами из-под белой краски, облупившейся от дождей и ветров, виднелись пятна красной кирпичной кладки. Развернувшись, Тим подрулил к пятачку асфальта перед гаражом на три машины. Да, что-то было не так. Наконец она поняла, что не давало ей покоя одно из окон верхнего этажа.

— Почему ты поднял шторы в нашей комнате? — спросила она, чётко понимая, что она, Лиз Кроуфорд, апостол свободы духа, в то же время предстаёт в облике просто Лиз, занудной домохозяйки. Где-то в глубине сознания она грызла себя за это.

Тим поставил машину на тормоз, выключил зажигание и рассеянно, без интереса, огляделся. Жена, как всегда, вызвала в нём юмористическое настроение.

— Ну и глаз! — Тим заметил, что штора на одном из окон их спальни, в самом деле, приподнята на пять или шесть дюймов. Все остальные, и наверху и внизу, строго соответствовали предписанному порядку. — Это не я. Я и не притрагивался к этой чёртовой штуке.

— Ну, а я тем более, — сказала Лиз. Лёгкая нотка упрёка дала понять, что оба они знали, кто был виновником непорядка. Она испытала недовольство собой, злилась, что завела разговор на столь банальную тему. Но ошибка Тима крылась в том, что он стал поддразнивать её. После четвёртого джина с тоником он становится просто невыносим.

Порознь, не разговаривая, они подошли к парадным дверям, которые, как принято в Принстоне, оставались открытыми. Небольшой портик с колоннами был в окружении азалий, чьи соцветия, распускающиеся в начале мая, давно осыпались. Лиз опять посмотрела на штору и пожала плечами.

Холл был погружён в полумрак — так же, как вытянутая в длину гостиная слева от него и столовая справа. Приняв прямую строгую осанку, словно явились по приглашению, они прошли мимо широкой полукруглой лестницы, и спустились в нижний холл, к библиотеке. Подавшись вправо, Лиз скинула туфли на каблуках и зашвырнула их в комнату, где она занималась шитьём. Этим движением она подчеркнула своё право на отдельное существование. «Портняжная», по сути, представляла собой олицетворение самых разнообразных интересов Лиз — на столе среди груды бумаг размещалась портативная пишущая машинка, стоял неоконченный холст, на полках и на полу валялись тюбики с краской и кисти, теннисные ракетки, лыжи, стопки журналов, а в углу под чехлом покоилась швейная машинка. Её туфли были родом отсюда и носи она сегодня чулки, те бы полетели вслед за ними. Избавившись от обуви, она босыми ногами прошлёпала в библиотеку — вотчину Тима.

Оба чувствовали, что семейная сцена не заставит себя ждать. Тим знал, что одно лишь слово может дать выход раздражению, которое она в себе сдерживает. По крайней мере, схватка произойдёт на его территории, что, впрочем, мало успокаивало его. Ему явно недоставало энергии для военных действий и больше всего ему хотелось, чтобы она куда-нибудь тихонечко удалилась и села читать книгу. Он лишь молча вздохнул, понимая тщетность своих надежд. Хотя снаружи было ещё светло, Тим включил бронзовую настольную лампу. Теперь поле боя было ярко освещено — ковёр цвета лесной зелени с высоким грубоватым ворсом, полки от пола до потолка, забитые книгами, полукруглое окно с частым переплётом, аккуратный письменный стол, стены в дубовых панелях и два удобных кожаных кресла. Чувствовалось, что тут обитает мужчина, и Тим предположил, что именно этот факт должен раздражать Лиз. Ей придётся вести сражение на вражеской территории.

Тим стащил лёгкую летнюю спортивную куртку и кинул её на подоконник. Распустив галстук, он пододвинул кресло поближе к камину. Тимоти Раш Кроуфорд-младший пребывает у себя дома. Тётушка, увлекающаяся генеалогией, проследила их шотландских предков вплоть до колониальных времён. Несколько лет назад она выяснила, что один из Кроуфордов сражался вместе с генералом Вашингтоном. У Тима были густые вьющиеся светло-каштановые волосы, которые в соответствии с последними требованиями моды падали ему на уши. Лицо у него было удлинённым, с резкими угловатыми чертами и слегка выступающим подбородком. Глаза его было принято считать голубыми, но на самом деле цвет их был настолько неопределён, что даже старые друзья затруднялись назвать его. Он был высок, шести футов с дюймом, и для своих тридцати восьми лет довольно строен. По утрам Тим бегал рысцой, вот уже три сезона каждый уик-энд играл в теннис, а зимой катался на лыжах. Он старался быть в форме, но понимал, что слишком много пьёт, не в силах вырваться из оков той бессмысленной тоски, что давно поселилась в нём.

Он посмотрел на Лиз, которая, не теряя насторожённости, свернулась в другом кресле. Мужчина привыкает и к красоте своей жены и к её обаянию, которое, пусть даже она сама не подозревает о нём, всё же вызывает зависть у других женщин, не столь щедро одарённых природой. Черты, которые он так хорошо знал, сливались в гармоническое единство — высокие дуги бровей, маленький прямой нос. Она была высока ростом и в своё время страдала излишней худобой, но сейчас созрела и округлилась. За эти годы она не меньше дюжины раз меняла причёску своих угольно-чёрных волос. Теперь они падали ей на плечи, слегка завиваясь по краям. Белая ленточка стягивала волосы, открывая безукоризненную дугу лба. Тим не сомневался, что Лиз могла бы блистать в сообществе юных дам Принстона, если бы не её упорное стремление демонстрировать не лучшие черты своего характера, что лишало Элизабет Фейрклот Кроуфорд, как и любую женщину, безупречности. Тим предположил, что их с Лиз могли бы считать прекрасной парой, но Лиз всегда отвергала сомнительные комплименты. «По сути, Лиз старается быть немного сукой, — как-то сказала её подруга Пегги Абингдон, — и порой это у неё получается».

— Выпьешь? — спросил Тим. Он поднялся с кресла и подошёл к бару, переделанному из старинной кухонной стойки с рукомойником и мраморным верхом.

— Нет, — сказала Лиз, — да и тебе больше не надо. Ты уже пропустил четыре порции.

— Спасибо, что считала. Но ты помнишь, что сегодня субботний вечер? — Он налил джин в высокий стакан со льдом. Тоник зашипел, когда он открывал бутылку, и струя попала ему на руки.

— Очень хорошо, — сказала она. — В таком случае, налей и мне. Если уж ты всё залил…

— Всего лишь чуть отсырело, Пусс.

«Ловко выкручивается», — подумала Лиз; он старается обезоружить её, пустив в ход ласкательное прозвище. В стычках она всегда была Лиз, а в редких сражениях — Элизабет. Тим стремится избежать конфронтации. Она испытала тихое негодование от такой его тактики.

Он протянул ей стакан. Напиток ещё слегка шипел, и среди кубиков льда плавала зеленоватая долька лимона. Сев, он с простодушной улыбкой повернулся к ней.

— Мне нравится эта твоя причёска, — сказал он.

— Я не собираюсь обсуждать её.

— Ах, вот как! — Он сделал глоток, наблюдая за признаками шторма, отметил появление новых и вернулся на нейтральную почву. — Во сколько дети возвращаются домой?

Примерно в четверть десятого, — ответила она, поднеся к свету лампы маленькие продолговатые наручные часики в золотом корпусе и на золотом же браслете. — Уже восемь. Пегги доставит их.

Пятилетний Скотт и Холли, которая была на год младше, веселились на дне рождения у дочери Пегги Абингдон, дети ходили в одну школу Монтессори. Обычно их сопровождала Вивика, живущая в доме шведская гувернантка, но, получив месяц отпуска, та уехала в Стокгольм. В Фейрхилле началось время отпусков. Неделю тому назад ушёл Фред, садовник. Работала только Дора, уборщица, которая посещала их пять дней в неделю. Она придёт в понедельник утром. Дора никогда не пропускала работы.

— После девяти поздновато для детей, — сказал Тим. Эта мысль раньше не посещала его.

— Не в первый раз, — ответила она. — С ними ничего не случится.

Тим слегка приподнял стакан, обращаясь к ней.

— Прекрасное платье и всё прочее. Это новое?

— Тим, я его надевала, самое малое, раз десять. — На ней было синее джинсовое платье с большими вшитыми карманами и с подолом, обрезанным на дюйм выше колен. Оно было простым и скромным, но за его непритязательность она выложила 185 долларов в новом итальянском «бутике» на Шестьдесят четвёртой стрит в Нью-Йорке. — И мне бы не хотелось сегодня говорить о нарядах.

— О’кей, Лиз. — Он обиженно поднял стакан, глядя на неё поверх его ободка. Очевидно, стычки не избежать.

— Тим, я не могу понять, почему ты так стараешься унизить всё, во что я верю, когда ты впадаешь в своё псевдосерьёзное настроение. Я думаю, что это мелочность.

— О чём мы, собственно, говорим? — Он явно не хотел вступать в спор, но насторожился.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Мы говорим о тех глупостях, что ты себе позволил у Бретертонов. — Она непроизвольно сделала глоток джина с тоником.

— Ах, ты говоришь об этих мелкотравчатых либералах?

— А ты о чём-то другом? Всё это имело целью представить в глупом свете твою жену, а я этого не терплю, повторяю — не терплю.

— Да вовсе я не говорил о тебе. Я говорил об этих клубменах, критиках и болтунах, которые толком сами не знают, во что они верят.

Она возмущённо фыркнула.

— Ты упоминал планирование семьи. Это моё. И, Господи, ты так покровительственно вспоминал Федералистов Объединённого Мира. Это тоже моё. Не говоря уж о движении «Равенство сейчас». На тот случай, если ты не в курсе, это тоже моё… Тим, если ты хочешь оспаривать мои взгляды, давай заниматься этим с глазу на глаз, вместо того, чтобы подкалывать меня перед другими людьми, делая вид, что ты говоришь в общем и целом.

— Но ведь ты сама не отрицаешь, что о тебе я речи не вёл, не так ли? — Его восхитило собственное примиренческое настроение, и он выдавил улыбку. — Я специально подчеркнул, что имею в виду показушников, которые любят гарцевать на публике.

— Ты со своей софистикой! — взорвалась она. — Всем известно, как ты стараешься унизить свою жену. Ты специально уязвляешь всё, чем я занимаюсь, не так ли? И почему, кстати, ты так пережимаешь с эмоциями? Я считаю, если бы ты хотел узнать, что я думаю, Тим, ты не постеснялся бы честно дать мне знать об этом. Но ты боишься, что это может проделать дыры в той безукоризненной оболочке, которая именуется Тимоти Кроуфорд.

Если и оболочка, подумал Тим, то помятая и потрескавшаяся. Догадывается ли она, как он жаждет найти повод, чтобы между ним и Фейрхиллом пролегло два месяца и не меньше десяти тысяч миль? На мгновение, удивившись сам себе, он подумал о Джинни. Но этих военных игр не избежать.

— Успокойся, — ровным голосом сказал он. — Когда ты так кривишь лицо, оно теряет всю привлекательность.

— Я не собираюсь быть привлекательной. — Тем не менее, она привела в порядок причёску. — Просто я пытаюсь вбить хоть какие-то чувства в мужчину, который гордится своей рассудительностью. Если ты такой рассудительный, почему ты не пытаешься убедить свою жену, а используешь сборище публики, чтобы критиковать её?

— Там не было сборища, и я тебя не критиковал. — У него порозовели скулы. В какой-то мере она была права, но не понимала, что руководило им — желание хоть на пару месяцев послать к чёрту Фейрхилл, Принстон, Бретертонов, юридическую фирму. О, чёрт. Какой в этом смысл?

— Ты сам понимаешь, что врёшь, — сказала она.

— Ты дьявольски одержима желанием во что бы то ни стало устроить сцену, не так ли? — Он поставил стакан на широкий подлокотник кресла, неловко поднялся и подошёл к мраморной каминной полке. — Я закурю.

Не глядя, он протянул руку за угол камина, пошарил там и стал разглядывать каминную полку.

— Забавно.

— Я рада, что хоть что-то тебя веселит.

— Когда мы уходили, я оставил тут пачку. — Нахмурившись, он повернулся.

— Только меня не обвиняй. — Лиз вот уже год не курила, и хотя она не намекала на недели и месяцы её воздержания, оно служило как бы немым упрёком отсутствию у него силы воли.

— И не собираюсь, — торопливо сказал он. — Правда, Лиз. Но это просто…

— Скорее всего, ты выкурил всю пачку у Бретертонов. — Она не могла скрыть нотку торжества в голосе, но тут же укорила себя за то, что сводит военные действия к таким несущественным мелочам.

Вернувшись в кресло, он взял стакан с джином. Собираясь с мыслями, он разглядывал окна, неторопливо гоняя лёд в стакане. Способность Тима внезапно уходить в себя всегда раздражала её. Это было столь же неестественно, как погружаться в глубокий сон на старте ракеты. Она почувствовала укол зависти.

— Ты курил гораздо больше, чем ты думаешь. Не в этом ли дело?

— Нет, — рассудительно сказал он. — Нет. Я взял пачку с полки, потом вспомнил, что в кармане есть ещё одна и положил её обратно. — Он улыбнулся, признаваясь в своей тайной борьбе с никотином. — Это было последнее, что я сделал, выходя из комнаты.

— Ты мог сунуть её куда-то ещё, — заметила она. Но сказала она это без особой убедительности. Оба они знали, что память у Тима была феноменальной и он не забывал ни единой мелочи.

— Нет, я помню это зелёное пятно на полке, точно, где я её и оставил. — Тим предпочитал ярко-зелёные пачки. — Я покажу тебе, они в коробке в буфете.

Когда он вышел, Лиз скрестила голые ноги. Она припомнила поднятую штору в спальне, попробовала связать её с пропавшими сигаретами и отбросила эту мысль. Вмешательство посторонних тем вызвало у неё раздражение. Она хотела иметь дело с Тимом.

— Чертовски странно. — Он вернулся с зажжённой сигаретой в руке и пачкой, оттопыривавшей нагрудный карман рубашки. И если сражению предстояло возобновиться, Тим успел укрепить свою оборону. Она ринулась в атаку.

— Так если ты говорил не обо мне, почему ты в качестве примера привёл планирование семьи?

— Послушай, Лиз. Давай оставим это. — Он откинулся на спинку кресла. — Если я тебя обидел, то приношу свои извинения.

— То есть, ты признаёшь, что вёл речь обо мне?

«Чёрт бы побрал эти узы брака», — подумал он. Почему они вынуждены всё время пикироваться, как дети, которых надолго заперли вдвоём в комнате?

— Нет, не признаю. Может, я сделал это подсознательно. В таком случае, что ж, не обращай внимания. Обещаю, что больше это не повторится. — Но кто может контролировать своё подсознание? — О’кей, Пусс?

Снова назвав её «Пусс», Тим заметил, что она несколько расслабилась. Лиз поняла, что, выйдя из себя, она потеряла преимущество.

— Ладно, постараюсь пропустить это мимо ушей… Но, откровенно говоря, Тим, почему мы не можем обсудить то, что нас разделяет? В противном случае нашим отношениям постоянно будет что-то мешать. — Она сделала паузу. — Людям, которые не могут разговаривать друг с другом, в конце концов приходится говорить со своими адвокатами.

— Лиз, в округе Мерсер нет атторни, включая меня, который может разобраться в наших делах. И ты это знаешь. — Он изучал её, испытывая странное смешение агрессивности и нежности. У Бретертонов он, в самом деле, вёл себя не лучшим образом, но как объяснить ей, что вот уже несколько месяцев на него то и дело наваливается беспричинное беспокойство? — Мы разные люди. Я знаю, ты считаешь меня чрезмерно негибким. Предполагаю, что про себя ты называешь меня упёртым. Я таков. И тут ничего не сделаешь. — Он осознавал, что как только слова начинали складываться в предложения, они уже искажали его мысли. Он хотел сказать совершенно другое. — Ты же предпочитаешь быть как бы в свободном плавании, меняя свои взгляды и пристрастия. Но подумай обо всём, что связывает нас — дети, Фейрхилл, тринадцать лет вместе, теннис, постель, друзья… Чёрт побери, да понадобится сущий кудесник, чтобы разобраться во всём этом и отделить нас друг от друга.

Этот перечень вызвал у Лиз раздражение. Ну почему Тим хоть один раз не может поговорить прямо и открыто? Он проронил слово «постель» совершенно равнодушно, упомянув её между «теннисом» и «друзьями», хотя оба знали, что она была самой важной частью их брака — порой с её помощью затягивались раны, которые они наносили друг другу, а порой она просто укутывала их тёплым плотным коконом. И она понимала, что без такого убежища они просто потеряли бы друг друга.

И он даже не упомянул облигации, те 200 правительственных облигаций, по 5000 долларов каждая, преподнесённые им её отцом, который торжественным рокочущим голосом объявил о своём даре. С финансовой точки зрения, они были связующей силой их брака, ибо принадлежали «Тимоти Раш Кроуфорду-младшему ИЛИ Элизабет Фейрклот Кроуфорд». Стив Фейрклот обожал своего зятя не меньше, чем любил дочь, и он крепко-накрепко привязал их друг к другу клейкой бумажкой финансового характера; упругую вяжущую силу миллиона долларов не разорвать, ибо они были юридическим признанием доверия их союзу — или же они тонко намекали на недоверие? Этот маленький союз «или» был источником бесконечных сложностей, которые опутывали куда основательнее, будь там скромный союз «и». С юридической точки зрения любой из них мог превратить в наличные одну или больше облигаций, не советуясь с другой стороной, но кто бы на это рискнул — или испытал бы желание? Старый Стив хорошо сформулировал: «Оба вы свободные в своих действиях и честные взрослые люди, но на вас вечно будут лежать путы вашей свободы и вашей чести». Так просто и в то же время так невыносимо сложно с этической точки зрения. Всё это так разнится с Фейрхиллом, 65 акров которого когда-то были известны, как Оук-фарм, пока Тим не переименовал поместье в её честь. К Тиму оно перешло прямо от Тима-старшего. Тут он родился, сюда они с Лиз вернулись после смерти его отца, здесь росли Скотт и Холли. Большой Тим ничем не походил на хитрого и непроницаемого Стива Фейрклота. Он просто оставил поместье своему сыну. И точка.

— Попытка отделиться друг от друга повлекла бы за собой жуткие сложности, исключая только судьбу Фейрхилла, — признала она. — И поэтому тем больше оснований поговорить о НАС.

— Благодарю вас, миссис Кроуфорд. — Наконец выпивка оказала на него своё воздействие, и он с облегчением, как скидывая тесные туфли, избавлялся от груза слов.

Лиз миновала холл и через столовую прошла на огромную кухню, выложенную изразцовыми плитками, с медным колпаком над плитой и с рядом медных кастрюль, которые, подобно трофеям, висели на стене; в другом углу высился величественный холодильник с морозильной камерой, как президент и председатель кулинарного сообщества. Она подошла к раковине.

— Тим! Иди сюда… пожалуйста.

Он появился через мгновение, со стаканом в руке и умиротворённым выражением лица. Все домашние ссоры отходят на задний план, если женщина зовёт на помощь. В нём возникла необходимость.

— В чём дело?

— Смотри. — Она показала на сушилку для посуды. Она была пуста, если не считать одного стакана. — Перед уходом я попила воды и поставила сюда стакан.

— Ну и?

Она показала на другой стакан у мойки.

— Его здесь не было. Мне пришлось взять стакан из шкафчика. И когда мы уходили, над мойкой был только один стакан. А теперь их два. Может, ты пил, когда выходил сюда?

Он отрицательно покачал головой.

— Может, дети его где-то бросили, а Пегги принесла…

— И ещё взяла твои сигареты и подняла штору в нашей спальне? — Она тоже покачала головой. — Тим, в доме кто-то был.

Он облокотился на стойку. Новое развитие событий заинтриговало его.

— Значит, ты так считаешь? А может, Фред или Дора?

— Доры сегодня здесь не было, а Фред в отпуске. Кроме того, Фред не курит и вообще никогда не поднимается наверх, разве что надо укрепить жалюзи или поставить сетку в окне. А Дора никогда не появляется в неурочное время, не предупредив запиской.

Размышляя, Тим неторопливо потягивал джин с тоником.

— Может, ты и права. — Мысль, что в доме находится кто-то неизвестный, почему-то развеселила его. По крайней мере, в супружеских военных действиях наступило перемирие.

— Стоит обзавестись новой собакой, — в первый раз за вечер уступила она. Когда в мае умер Мак, дряхлая немецкая овчарка, Тим и Холли хотели взять щенка, но Лиз и Скотт настояли, что из уважения к памяти Мака надо обождать хоть несколько месяцев. «А Лиз действительно обеспокоена», подумал Тим.

— Кто-то здесь был, — повторила она, вынув из холодильника бутыль с «весенней водой». — Я уверена, Тим.

— Давай я посмотрю.

Он обошёл весь нижний этаж, посвистывая, пока открывал шкафы и заглядывал за дверцы. Они встретились в холле и вместе вернулись в библиотеку. Упали сумерки, и лампа бросала яркий свет. За окном пронёсся новый порыв ветра. Скоро совсем стемнеет.

— Всё в порядке.

— Ты проверил серебряную посуду?

Он ухмыльнулся.

— Ага. Стоит себе, как ни в чём не бывало. Так что… не выпить ли нам?

Она отказалась, помотав головой.

— И мне бы хотелось, чтобы ты тоже не пил, Тим. Если кто-то… ну, предположим, они до сих пор в доме?

Он удивлённо посмотрел на неё.

— Почему ты так считаешь?

— Не знаю. Мне стало что-то не по себе, ещё когда мы выехали на дорожку. Эта штора наверху…

Он растянулся в кресле, испытывая облегчение — новая забота заставила её отложить оружие. Он понимал, что она права, оценивая его предыдущее поведение. Он имел в виду именно Лиз, когда, у Бретертонов, покачиваясь в плетёном кресле, в общих выражениях рассуждал о стране, её бессмысленных институциях и о банкротстве либералов, но на самом деле он описывал Лиз. Почему? Почему он хотел косвенным образом оскорбить свою жену? Потому ли, что он был сыт по горло своими бесконечными конференциями и совещаниями, юридической фирмой, участием в Наблюдательном Совете Гарварда и в бессмысленных комиссиях в Вашингтоне, которые только отнимали у него время? Тим Кроуфорд, уважаемый в обществе юрист, с безупречной репутацией, здоровый человек, несёт что попало. Какие-то нелепицы. Втайне он и сам не понимал, какую цель преследует. Просто какой-то жуткий замкнутый круг. Завидует ли он тем бурным ярким эмоциям, которые буквально фонтанируют из самых глубин существа Лиз? Не его ли омертвелость тому причиной, что он высмеивает энтузиазм Лиз? Он обмяк. Он чувствовал себя пустым и никому не нужным. Пять порций джина — это он явно перебрал. Ему лучше глотнуть аспирина и сварить пару яиц, иначе все воскресенье он будет мучиться тупой головной болью.

Лиз сидела на краю его письменного стола, свесив босую ногу, и платье туго обтягивало её бёдра. Он знал, что сотни мужчин завидовали ему при взгляде на эти ноги, по весне тронутые нежным загаром, приобретённым на теннисном корте Фейрхилла; сейчас они были тёмно-коричневые, потому что во второй половине дня, удовлетворив свои многочисленные интересы, Лиз загорала у бассейна. Удовлетворив? Он улыбнулся. Страсти Лиз никогда не могли найти полного удовлетворения.

Как она была красива сейчас, когда погрузившись в свои мысли, слегка наморщила высокий чистый лоб. Покачивая ногой, она барабанила пяткой по столу. Тим почувствовал, как к нему приходит желание; ему захотелось, чтобы Скотт и Холли были уже дома и лежали в постелях. Он бросил взгляд на корабельные часы, которые тихо тикали на каминной полке. Восемь сорок пять. Дети будут дома через полчаса.

— Тим.

Он вздрогнул, испугавшись, что сейчас на него обрушится очередная порция нелицеприятной правды. Он прикинул, что можно было бы включить 10‑й канал, который с одиннадцати утра гонит бесконечные мыльные оперы, но заставил себя сдержаться.

— Я вот о чём только что подумала. Ты помнишь тот недавний ночной звонок? Когда ты ответил, в трубке кто-то дышал, а потом раздался щелчок?

— Да.

— А сегодня днём мужской голос спросил Арчи. Когда я осведомилась, какого Арчи, говорящий повесил трубку.

— Это может быть совпадение, Пусс.

— Я знаю, но… Тим, я думаю, кто-то находится в доме. Я чувствую.

— Может быть. — Но эта возможность представлялась Тиму весьма сомнительной. Ведь дом стоял открытым из года в год — и никаких инцидентов. Несколько лет назад после вспышки волнений в городах Джерси, они начали закрывать двери, но каждый раз, поворачивая ключ, считал, что его предосторожности просто смешны, этакий мистер Милкетост с Грейт-роуд, и вскоре он отказался от этих мер.

— Я думаю, надо осмотреть и верхний этаж, — сказала она.

— Конечно. — Он стал приподниматься из кресла и обнаружил, что это усилие даётся ему с трудом.

Лиз покачала головой, — Нет, Тим. Не ходи. — Морщинки на лбу углубились.

— Никак ты испугана? — неподдельно удивился он. Лиз, очертя голову, бросалась в битву, но обеспокоить её было трудно.

— Не за нас, — ответила она. — Я думаю о Скотте и Холли. Им и так вечно мерещатся чудовища.

— В таком случае я тем более пройдусь по верхнему этажу. Ты всё себе вообразила, Лиз.

Она прильнула к нему.

— Нет, нет, Тим. Останься здесь. — Голос её упал до шёпота. — Думаю, тебе стоит позвонить в полицию пригорода. — Она направилась к телефону на письменном столе.

— Ох, да брось ты, Лиз. Это заходит слишком далеко.

Он смотрел ей в лицо, стараясь проникнуть в глубины её интуиции, как внезапно оно напряглось. Нервничая, она всё время болтала ногами и вдруг они застыли на месте. Она оцепенела с изумлённым лицом, сдавленно произнесла «ох» и торопливо оправила платье, одёрнув юбку. Она не отрывала глаз от двери.

Тим тоже посмотрел в ту сторону.

В дверях стоял чернокожий мужчина. На него падала полоса света от настольной лампы и он, слегка сутулясь, небрежно прислонился к косяку. Его чёрное лицо со свисающими усами и козлиной бородкой было совершенно бесстрастно. Волосы его, подстриженные в стиле «афро», напоминали куст чёрных кораллов. На нём были тёмно-зелёные джинсы и чёрный глухой свитер, украшенный медальоном на длинной серебряной цепочке. Молча и серьёзно, не улыбаясь, он переводил взгляд с Лиз на Тима и обратно.

— О полиции забудьте, — сказал мужчина. Голос у него был деловитый и уверенный; он слегка тянул гласные. — Телефонные линии перерезаны.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В комнате царило молчание. Они застыли, прикованные к месту, как персонажи, застигнутые врасплох фотографом. Снаружи сумерки переходили в ночь, скрадывая очертания елей на лужайке, красных клёнов и гикори, за которыми по склону тянулся лес. Тим и Лиз сидели неподвижно, опасаясь даже шевельнуться; Лиз снова обтянула платье на округлых бёдрах. Чёрный мужчина не изменил положения. Три человека оставались всё в тех же позах, молчаливый треугольник с гранями по двенадцать футов. Издалека было слышно, как свистят шины на Грейт-роуд. Старинные часы отмеряли секунду за секундой, и их тиканье ещё больше подчёркивало тяжёлое молчание. Стрелки показывали восемь пятьдесят две. Последние минуты казались часами.

Чёрный человек пошевелился. Он запустил руку в карман джинсов и извлёк оттуда зелёную пачку сигарет вместе с коробком спичек. Закурив, он прищурился, когда струйка дыма попала ему в глаза. Сделав шаг вперёд, он бросил использованную спичку в большую медную пепельницу, которая располагалась на подставке между двумя свободными креслами. Он показал пачку.

— Ваша, — сказал он Тиму. — Я забыл свою.

Тим смотрел на говорившего. От потрясения он не мог выдавить ни слова. Тим перевёл взгляд на Лиз. На лице её застыло до удивления растерянное выражение — словно цветок внезапно вынесли на мороз. Она была перепугана.

Чёрный кивнул на пустое кресло и повернулся к Лиз.

— Может, вы пересядете. — Голос у него был низкий и спокойный; он следил за каждым словом.

Лиз сглотнула, и это непроизвольное движение смутило её. Она тряхнула головой и сжала губы, чтобы скрыть, как они дрожат.

— О’кей. Как хотите. — Чёрный человек повёл плечами, опустился в кожаное кресло и вытянул ноги. На нём были чёрные мокасины и белые шерстяные носки. Затянувшись, он молча посмотрел на Лиз, а потом на Тима. Снова возникло молчаливое напряжение. Прошла ещё минута. Чувствовалось, что чёрный сознательно вёл себя таким образом.

— Для семейной ссоры вы вели себя весьма сдержанно, — сказал он. — Хотя наговорили много забавного. — Тягучая манера произношения придавала его словам какую-то ленивую расслабленность, но Тим уловил некий зловещий подтекст. Незнакомец подслушал, как обитатели Фейрхилла занимались взаимным бичеванием. Словно неизвестный взломщик застал Лиз за раздеванием. Тим заметил, что Лиз вцепилась в край стола и костяшки пальцев побелели.

Тим ждал продолжения, но оно не последовало. Не презрение ли скрывалось в его лёгкой усмешке, скрытой усами и бородкой? Тим не был в этом уверен. Опять возникло томительное молчание. Оно подчёркивалось тиканьем корабельных часов.

— Я бы хотел задать вопрос, — наконец сказал Тим. Он был рад, что интонация не выдала его растерянности.

Чёрный мужчина кивнул. Не подлежало сомнению, кто ныне господствует в комнате.

— Валяйте, Кроуфорд.

Услышав свою фамилию, Тим удивился. Хотя он мог это предполагать: фамилия говорила, что его знали, к встрече готовились — их триединство тут же обрело новое измерение.

— Что это всё значит? — спросил он.

Чёрный человек в упор уставился на Тима, и в его тёмно-коричневых глазах на мгновение блеснул синеватый отблеск; затем он смерил его взглядом с головы до ног, словно сверяя данные Тима с каким-то невидимым перечнем. Серебряный медальон — Тим успел заметить, что на нём выгравирована голова человека — блестел на фоне чёрного свитера.

— Меня зовут Бен Стил, — сказал он, словно его имя объясняло всё происходящее.

— Ох, — выдохнула Лиз. Она смотрела на него, не в силах скрыть изумления и ужаса на лице. — Двадцать Первое Февраля?

— Ага, — сказал Стил. — Я заместитель. Как вы, скорее всего, знаете, наш командир, Даниел Смит, находится в изгнании — так говорят.

Это имя поразило Тима как ударом грома. Всё, что было связано с Даниелем Смитом, несло с собой плохие новости для Фейрхилла, очень плохие. Дан Смит. Двадцать Первое Февраля, тот день несколько лет назад, когда Малькольм Икс стал жертвой покушения в… где это было? — в Гарлеме.

Новое вооружённое движение Смита, «Чёрные Двадцать Первого Февраля», назвало себя так в честь властного мессианского героя гетто, непростой личности Малькольма Икс. Тиму доводилось видеть узкое серьёзное лицо Смита под газетными заголовками и в телесъёмках, которые показывали марширующих чёрных мятежников. Он испытал тревогу за судьбу Лиз, Холли и Скотта. Ведь через несколько минут дети должны вернуться домой.

Тим начал было говорить, но ему пришлось сглотнуть комок в горле. Он слишком громко откашлялся.

— Послушайте, Стил. Я повторяю вопрос. Что это всё значит? Вы вторглись сюда без приглашения, вы…

— Значит, без приглашения? — оборвал его Стил. — Подождите, пока это не услышит Пёрли.

— Пёрли? — переспросила Лиз. Голос у неё был тонкий, как у маленькой девочки.

— Пёрли Уиггинс, — сказал Стил. — Он наш законник. Составляет предписания, заявления и прочие документы. Усекаете?.. Точно, как Кроуфорд.

— Вот как.

Тим и Лиз украдкой обменялись быстрыми взглядами, словно всякое общение между собой было им запрещено. Стил уловил это, но продолжал сохранять выражение насмешливого превосходства. Лиз почувствовала прилив возмущения, которое преодолело её страх.

— У вас есть при себе оружие? — спросил Тим.

Стил раздавил окурок сигареты и вскинул голову.

— Нет. Но у остальных есть.

— То есть, тут не только вы? — спросил Тим. — И много вас?

— Во дворе или в доме?

Тим содрогнулся с головы до ног. Их что, окружила целая армия? Он свёл воедино ладони, стараясь справиться с волной гнева, захлестнувшей владевший им испуг. Успокойся, сказал он себе. Разведя руки, он положил их на подлокотники кресла и, проведя по кожаной обивке, увидел, что ладони влажные от пота.

— В доме только я один, — сказал Стил, не дождавшись ответа. — Снаружи Пёрли и ещё двое. То есть, нас будет четыре на четыре — когда дети вернутся домой. Мы можем только радоваться, что кое-кто из вашей обслуги взял отпуск, иначе нас тут было бы больше. Конечно, у нас поблизости имеются и резервы. — Он сделал неопределённый жест по направлению к окну.

— И сколько у вас оружия? — спросил Тим.

— Это уже наше дело, Кроуфорд, но могу сказать. Давайте подсчитаем. Несколько револьверов тридцать восьмого калибра, винтовка, два дробовика. Вроде всё.

Он замолчал, и между ними снова воцарилось молчание. Через несколько секунд Лиз медленно сползла со стола и встала на ноги. Они заметно подрагивали, словно она после долгого лежания впервые поднялась с больничной койки. Обеими руками ей пришлось ухватиться за стол, чтобы удержаться на ногах.

— Я хотела бы сесть, — обратилась она к Стилу.

— Конечно. — Он встал. — Располагайтесь в кресле.

Когда они менялись местами, Лиз подчёркнуто подалась в сторону, чтобы избежать соприкосновения. Она опустилась в кресло, прижавшись спиной к такой знакомой спасительной кожаной обивке. На виду оставались её голые ноги. Она попыталась спрятать их под низкими ножками, но старания были тщетными, она только оцарапала себе лодыжку. Стил, двигаясь с непринуждённой грацией, устроился на столе. Он был высок, куда выше шести футов, и на пару дюймов превосходил ростом Тима. У него были сильные плечи, широкие кисти рук и крупные ноги.

— Что-то связанное с выкупом? — предположила Лиз.

Стил внимательно уставился на неё. На шее у него покачивался медальон.

— Нет. У нас будет куда более простая сделка. Пёрли всё объяснит вам попозже, когда дети пойдут спать. Сначала я объясню вам всё относительно детей.

Спрыгнув со стола, он засунул большие пальцы рук за широкий чёрный ремень, украшенный массивной медной пряжкой. Какие у него огромные руки, подумала Лиз.

— Кто такая Пегги, которая доставит детей домой?

— Пегги Абингдон, — ответила Лиз. — У её дочки день рождения.

— Ах, да. — Стил улыбнулся Тиму. — Та дама из ТТДУ? Верно? Это было неплохо придумано… а, Кроуфорд?

— Вы подслушивали, — сказал Тим. Это открытие неприятно резануло его.

— Да, послушать стоило. — Лицо Стила отвердело. — А теперь наматывайте себе на ус. Я хочу, чтобы, когда эта Пегги подъедет, вы встретили машину. Просто поблагодарите её и пусть она едет себе дальше. Говорите громко и отчётливо. Я не хочу никаких перешептываний. Понятно?

— Это не так просто, — сказала Лиз. Она думала о вооружённых мужчинах в темноте, о Скотте и Холли. — Видите ли, Пегги относится к тем людям, которые обычно заходят пропустить посошок на дорожку.

— Ах, одна из этих… — сказал Стил. — Ладно, в таком случае встретите машину вы, Лиз.

Её возмутило, как непринуждённо он назвал её по имени. Со стороны чёрного налётчика это было откровенным оскорблением.

— И придумайте что-нибудь, — продолжил Стил. — Я не хочу этой женщины в доме. Понятно? Говорить будете громко и отчётливо. Мы будем слушать вас.

— И что тогда? — Лиз была потрясена мыслью, что ей придётся привести Скотта и Холли в дом, где они станут маленькими заложниками… чего?

— Вы познакомите детей со мной, мы немного поговорим, а потом вы их уложите спать, — уже мягче сказал Стил.

— Не беспокойтесь. Гость, чёрный… и всё такое. Детям понравится. А завтра они смогут познакомиться и с другими.

— Вы останетесь… на всю ночь? — переспросил Тим. Его поражала холодная уверенность Стила в своём праве распоряжаться. Фейрхилл оккупирован? Фейрхилл, всего в трёх милях от деловой части Принстона и на таком же расстоянии от штаб-квартиры полиции штата? Что-то невероятное.

Стил обращался к Тиму, словно тот был его подчинённым.

— Может, и навсегда. Но об этом поговорим попозже, когда вы выслушаете Пёрли и меня. — Он повернулся к Лиз.

— А сейчас нам придётся иметь дело с этой бабой Абингдон и детьми. Вы всё поняли, миссис Кроуфорд?

Она кивнула. Слово «миссис» как-то утихомирило её страхи. Она не исключала, что может услышать с его стороны что-то оскорбительное, хотя не предполагала, что именно.

Стил снова повернулся к Тиму.

— Где ваши пистолеты?

— В этом доме нет оружия, — неожиданно разозлившись, сказал Тим. — И никогда не было.

— Знаю.

— Так зачем спрашивать?

— Чтобы проверить вас. Ради правды, человече. Думаю, что неплохо знаю вас, Кроуфорд. Но я хотел убедиться.

Издалека донёсся слабый звук шин по асфальту, который всё приближался. Стил кивнул Лиз. Она встала и вышла в холл. Стил последовал за ней.

— Теперь вы будете говорить громко и отчётливо, — опять предупредил он. — Я буду стоять за дверью и собираюсь внимательно слушать вас… как и Чили в кустах у гаража.

Ещё и Чили! Лиз вышла в тёмный холл и на ночной воздух, держась так, словно идёт под дулом пистолета. Судя по тому, что стало известно, вполне возможно, что из зарослей рядом с гаражом на неё смотрит дуло винтовки. Она глянула в ту сторону, надеясь уловить какое-то движение. В ночи пробился свет фар, они всё росли, и яркий луч света осветил двери гаража; от «Ягуара» с опущенным верхом упала короткая тень — Тим так и оставил его снаружи. На долю мгновения она обратила внимание на его беспечность и тут же забыла о ней.

Каменные плиты холодили босые ступни. Осторожно ступая, она перешла на траву — заключённый под охраной невидимой стражи. Всё происходившее было слишком абсурдно. Она чувствовала, что ей предстоит предать своих детей, и что она обязана сделать какой-то драматический поступок, может, кинуться в машину и крикнуть Пегги, чтобы она тут же срывалась с места, гнала прямо через газоны, чтобы скорее выбраться на безопасную Грейт-роуд. Но кто такой Чили и где он кроется со своей винтовкой?

Длинный фургон «Крайслера» остановился на асфальтовом пятачке. С места водителя ей замахала рукой Пегги, волосы которой, несмотря на подвязанный платок, были растрёпаны ветром. Рядом сидели две девочки-подростки, которые, как Лиз вспомнила, обучали детей плаванию. Из окошка за спиной Пегги высунулась взлохмаченная голова Скотта.

— Привет, мам! — крикнул он. Его голос поразил её в самое сердце, как воспоминание о первой любви. Лиз стояла на траве возле гаража рядом с садовым насосом, шланг которого, как всегда, был смотан в аккуратные зелёные кольца.

Холли протиснулась мимо Скотта, чтобы первой выскочить из задней двери машины. Кинувшись к Лиз, она обняла её за голую ногу и прижалась. Скотт, отставший на пару шагов, ухватился за другую ногу. Дети было взяли её в плен, но тут же, отпустив, затеяли шумную возню. Их хорошее настроение в столь поздний час расстроило Лиз. Но ведь они ничего не подозревают.

— Скотт выиграл панду, — завопила Холли, — но он жульничал.

— И вовсе нет, — закричал в ответ Скотт. — Холли, как всегда, врёт.

Они уставились друг на друга, полные страстного возмущения, но тут же забыли, в чём собирались обвинять друг друга. Дети стояли в полосе света из дома и в лучах фар. Они такие маленькие, такие беззащитные и беззаботные, подумала Лиз. Дети продолжали о чём-то чирикать высокими голосами.

Пегги вылезла из машины, держа большую мягкую панду чёрно-белой раскраски, с розовой ленточкой на толстой шее и стеклянными пуговицами глаз, в которых светилась застенчивая мудрость.

— Вот и мы, дорогая, — сказала Пегги. — Скотт получил её за прыжки в бассейн. Держи.

— Здравствуйте, миссис Кроуфорд, — Банни Джеферс была девочкой с длинными аккуратными светлыми волосами, дочкой декана из Принстонского университета. Она сидела рядом со своей подружкой Эйлин Дункан, чёрной девочкой, чей отец служил на почте. Обеим свежеиспечённым старшеклассницам минуло по тринадцать лет, и они обучали плаванию малышню, которые по утрам вторника собирались в теннисном клубе «Волшебный Ручей». Скотт и Холли были самыми старательными их учениками.

— Здравствуй, Банни… и Эйлин, — Лиз замялась в нерешительности, держа панду подмышкой.

— Сегодня эти девочки были просто чудом, — сообщила Пегги. — Без их помощи я бы скончалась.

Пегги сделала шаг к машине. Лиз понимала, что она собирается выключить освещение, после чего позволит себе глоточек алкоголя на дорогу, а Банни и Эйлин — прохладительные напитки. Последовав за ней, Лиз перехватила её за обнажённую руку. Пегги была коротышкой, но всегда в хорошем настроении, хотя порой её заносило.

— Я бы хотела всех вас пригласить в дом, — громко сказала Лиз, — но сегодня не получится.

Пегги удивлённо повернулась.

— Дело в Тиме, — объяснила Лиз неестественно громким голосом. — Он не очень хорошо себя чувствует. — Несмотря на её старания, извинение не произвело должного впечатления. — Так что вам лучше…

— О, я понимаю, — сказала Пегги, хотя она явно ничего не поняла. Она топталась на месте, и Лиз, еле сдерживая нетерпение, буквально подтолкнула её к открытой дверце машины.

— Ты уверена, что у вас всё в порядке? — спросила Пегги.

— Конечно, дорогая. — Но она опасалась, что Пегги сейчас пустится в расспросы о симптомах заболевания и сделала вид, что у Тима плохое настроение. Их друзья не так давно дали понять, что причина — в чрезмерных возлияниях Тима по уик-эндам.

Пегги забралась в машину и, включив двигатель, с сомнением посмотрела на Лиз.

— Увидимся во вторник утром, ребята, — крикнула Эйлин Скотту и Холли. Они помахали ей на прощанье.

— Спасибо, Пегги, — сказала Лиз. — Я вижу, что Скотту и Холли всё понравилось. Они хорошо себя вели?

— Не хуже, чем все прочие. А их, о Боже, было двадцать четыре штуки. — Махнув, она развернула машину, а потом, вырулив на дорожку, вытянула шею, чтобы увидеть Лиз в зеркале заднего вида. Она, наверно, считает, что Тим, побуянив, свалился пьяный, подумала Лиз. Фургон развернулся в сторону Грейт-роуд, свет фар прошёлся по берёзовым стволам, и в ночи остались только две красные точки хвостовых огней.

Из подсознания Лиз всплыло лица Стила, тёмное и серьёзное. Она на мгновение забыла о нём. Охваченная тревогой, она опустилась на колени рядом со Скоттом и Холли.

— У нас есть для вас сюрприз, — сказала она, помня, что говорить надо громко.

— Какой? — сразу же заинтересованно встрепенулась Холли.

— Надеюсь, ничего из съестного, — с присущим ему скептицизмом сказал Скотт. — Ик! Я сыт по горло.

— Нет. Гости. — Лиз постаралась придать голосу праздничную интонацию. — Мистер Стил и его друзья. Они уже спят, но мистер Стил хочет встретиться с вами.

— Взрослые уже в постельках? — не поверила Холли.

— Идём, — Лиз сунула панду подмышку, взяла Холли за руку и направилась к дому. Трава к вечеру отсырела, а маленькая ручка Холли терялась в её руке. У Лиз навернулись слёзы на глаза. Дети слишком малы для того, что их ждёт.

Когда они вошли в библиотеку, Стил стоял, прислонившись к камину. Тим неловко поднялся из кресла. Скотт и Холли инстинктивно прижались к Лиз, но с нескрываемым интересом смотрели на Стила. Лиз поставила панду на её четыре неуклюжих лапы. Та покачнулась, но осталась стоять.

— Мистер Стил, — сказала Лиз, — перед вами самые молодые Кроуфорды, Холли и Скотт.

Стил сделал шаг вперёд, нагнулся и протянул руку.

— Зовите меня Беном, — мягко сказал он.

Скотт придвинулся поближе к матери. Холли, нахмурившись, бросила беглый взгляд на лицо Стила, после чего не могла оторвать глаз от медальона. Лиз подумала, обратил ли Стил внимание, насколько она миниатюрна, на дюйм ниже своих подружек. Они были лилипутики Фейрхилла и сегодня были столь же беззащитны, как и сам Фейрхилл.

— Мистер Стил приехал навестить нас, — сказал Тим.

— Руку? — предложил Стил, но Скотт, не в силах справиться со смущением, только улыбнулся, а Холли решительно потрясла Стила за палец и снова уставилась на медальон.

— Это кто? — спросила она.

— Франц Фаннон, — ответил Стил. — Он был знаменитым чёрным человеком.

— Он в футбол играл? — голос Скотта обрёл знакомый высокий тембр, и Лиз поняла, что мальчишка оправился от смущения.

— Нет, — сказал Стил. — Он был психиатр, мыслитель и писатель.

— Ага, — Скотт явно потерял интерес к нему.

— А Скотт выиграл панду, — сообщила Холли.

— Как её зовут? — поинтересовался Стил.

— Пока ещё никак, — сказал Скотт. — Мы решили, что пусть ему даст имя Питер Уилсон.

— Кто такой Питер Уилсон? — Стил посмотрел на Лиз и в его взгляде было осуждение.

Скотт и Холли посмотрели друг на друга с видом заговорщиков, у которых есть общая тайна и дружно захихикали. Холли блеснула голубыми бусинками глаз, расплывшись в гордой улыбке.

— Питер Уилсон живёт наверху, — сказала Лиз и торопливо объяснила. — Некая загадочная личность, которую они придумали.

— То есть, ты считаешь, что его не существует? — тут же запротестовал Скотт, но его физиономия расплылась в улыбке.

— Питер Уилсон ест и всё такое, — сказала Холли. — Он будет кормить панду.

— В какой же комнате живёт Питер? — осведомился Стил.

Вопрос вызывал у ребят очередной взрыв веселья. Забыв о присутствии трёх взрослых, они весело играли в свой собственный мир.

— Питер Уилсон не спит в комнате, — с насмешливым презрением сообщил Скотт. Его лицо под шапкой вьющихся тёмных волос внезапно обрело серьёзность. — Всю ночь он спит в холле — стоя и вообще.

Холли зашлась от смеха от этого откровенного вранья, но в то же время внимательно наблюдала за Стилом, пытаясь понять, удалось ли Скотту обмануть незнакомца. Конечно, Питер Уилсон не спит стоя, как лошадь. Он растягивается на коврике у её дверей. Но интересно, поверит ли этот высокий чёрный человек с бакенбардами.

— Питер Уилсон как-то умер, — серьёзно сказала Холли, — но Скотт его опять оживил.

— Я вставил ему новое сердце, — похвастался Скотт, — как однажды показывали по телевизору.

Мальчик и девочка, улыбаясь, смотрели на Стила, настороженно ожидая его реакции. Вдруг он посмеётся над ними? Или, как папа и мама, сделает вид, что поверил, лишь чтобы умиротворить их — или же он в самом деле поверил? Вот Фред Дженкинс, молчаливый старый садовник — тот в самом деле верит. Более того, Фред пообещал похоронить Питера Уилсона у ручья, если операция не удастся.

Балансируя на пятках, Стил присел на корточки рядом с детьми.

— Вы меня дурачите, — сказал он. Скотт затуманился.

— Питер Уилсон, — продолжил Стил, — не может спать стоя. Он, как и все, ложится и вытягивается.

Малыши с осторожным уважением посмотрели на него. Может быть… Скотту удастся ещё одна попытка.

— Как вы думаете, Питер Уилсон справится с кормёжкой панды?

Стил обдумал проблему.

— Да, но скорее всего, один раз в день. После операции на сердце молодому человеку не стоит перенапрягаться.

Скотт просиял. Этот незнакомец понял, что Питер Уилсон — молодой человек! На самом деле ему было девятнадцать лет, но он никогда не ходил в школу, летом работал телохранителем, а осенью лесорубом. Скотт и Холли обменялись восхищёнными взглядами. Поверил!

Холли чуть пододвинулась и прислонилась к колену Стила.

— А почему вы чернее Доры?

— Доры? Ты имеешь в виду уборщицу, миссис Уилкокс?

— Ага.

— Таким уж родился, — сказал Стил.

— Вот смешно. — Холли погладила его по щеке и улыбнулась.

— И вовсе не смешно, — насмешливо сказал Стил. — Вот Эйлин куда чернее. Да и лучший друг Питера Уилсона самый чёрный из всех.

Это поразило их, как удар колокола. Холли удивлённо уставилась на брата и, поражённая этим открытием, свела бровки. Она никогда не задумывалась, какого цвета друзья Питера. Она знала лишь, что Питер большой и добрый. Она не сомневалась, что Скотт, куда умнее её, знает много такого, что пока остаётся для неё тайной. Пусть Скотт разбирается, что к чему, а она уже мысленно представляла себе серебряную цепочку на шее чёрного друга Питера Уилсона.

— Пора спать, — сказала Лиз.

— Ещё нет, — запротестовал Скотт. — Мы не успели познакомиться с другими людьми.

— Утром, — сказал Стил, вставая. — А теперь отправляйтесь с мамой.

— Ну, ладно, — Скотт потёр глаза, обрадовавшись, что теперь у него есть повод больше не бороться со сном.

Холли с трудом подняла панду с пола, пошатнувшись под её тяжестью и протянула игрушку матери. Когда дети покидали помещение, они хором пожелали спокойной ночи. Повернувшись к Стилу, Лиз тихо спросила:

— А что остальные? Там есть кто-то наверху… с пистолетом?

Стил, держа руки ладонями вниз, сделал жест отрицания.

— Все снаружи. Вы встретитесь с ними попозже.

— Я положу детей в нашей комнате, — сказала Лиз.

— Ни в коем случае, — возразил Стил. — Всё должно идти, как обычно. Никакой опасности. Это я вам обещаю.

С каменным лицом Лиз вышла. Стил опустился в кресло лицом к Тиму. До них донёсся топот детских ног по лестнице, приглушённые голоса и указания Лиз.

— Хорошие ребята, — сказал Стил. — И умные к тому же. Во сколько вам обходится их начальное обучение?

— Если вы имеете в виду школу Монтессори, то точно не знаю. Кажется, восемь или девять сотен в год за обоих.

— Вы хоть знаете, сколько стоит всё остальное?

— Конечно.

— Кстати, что это были за девочки в машине? — спросил Стил. Тим непонимающе посмотрел на него. — Ваша жена называла их Банни и Эйлин.

— Они обучают детей плаванию. Прекрасные девочки. Эйлин — негритянка, если вас это волнует.

— Интегрированный бассейн?

— Естественно. Это вас удивляет?

— Не-а. Это несущественно. — Усмехнувшись, Стил закинул ногу на ногу и холодным взглядом уставился на Тима. Тот решил подождать развития событий.

— Вы выпиваете, Кроуфорд, — помолчав, сказал Стил.

— Это моё дело, — резко ответил Тим, но, тем не менее, почувствовал необходимость оправдаться. — Субботний вечер. Я удивлён, что вы ещё не налили себе. Отсутствие приглашения, по всей видимости, не должно вас смущать.

— Мы не пьём.

— В среде пуритан порой появляются удивительные личности. — Теперь, когда первоначальные опасения как-то потеряли свою остроту, а общение Стила с детьми лишило его зловещего ореола, Тим поймал себя на том, что хочет скрестить шпаги с этим взломщиком.

Стил издал короткий сухой смешок, в котором не было ни тени юмора.

— Никак решили поиронизировать?.. Да, ваши предки не могут взять на себя ответственность за всё и вся. Мы же делаем своё дело, только и всего. Когда мы доберёмся до тех высот, которые сейчас принадлежат вам, вот тогда и будет время надираться.

— Похоже, что вы уже уселись на место водителя и готовы стартовать.

— Ага. Посмотрим, что получится.

Из кармана джинсов Стил извлёк перочинный нож, открыл маленькое лезвие и начал чистить ногти. Внимания на Тима он не обращал.

Глянув на бар, Тим всё же решил воздержаться от выпивки. Он хотел бы сейчас увидеть перед собой сандвич с крутым яйцом. В желудке у него было пусто и в голове пульсировала боль.

— Послушайте, Стил. Что тут, собственно, происходит?

Стил не отрывался от своих ногтей.

— Вы задаёте этот вопрос уже в третий раз. Я объяснил, что вы всё узнаете от Пёрли и от меня. А тем временем я хотел бы задать вам несколько вопросов. — Вскинув голову, он посмотрел на Тима. — Вы всегда таким образом ссоритесь со своей женой? Как подобает весьма корректному джентльмену?

Тим не ответил и Стил продолжил:

— Почему вы один раз не отчитаете её — и как следует? Не дадите оплеуху?

Тим встрепенулся. Они с Лиз никогда не опускались до рукопашной. Одна только мысль о ней была отвратительной — но и соблазнительной. Он предположил, что и Стил это чувствует, и такое тайное вторжение в частную жизнь Фейрхилла завело его по новой. Стил молча завершил обработку ногтей, сложил ножик и спрятал его в кармане.

— Я работал вместе с — не могу сказать «под» — белыми всю жизнь, — произнёс он, — но провалиться мне, если я по-настоящему их понимаю.

— А я начинаю понимать чёрных, — сказал Тим.

Стил фыркнул.

— Да бросьте. Вы понимаете чёрных не лучше, чем ваш пятилетний сын. Как вы думаете, сколько чёрных вы знаете достаточно хорошо, Кроуфорд?

Тим, заинтересовавшись, было задумался.

— Думаю, человека три. — Он соврал. Была ещё и Джинни, и одно только её имя вызвало вспышку воспоминаний.

— Значит, три? И кто же они? Один, я предполагаю, Ганс Эверетт, ваш мусорщик. Порой вы пошучиваете с ним, наверно, даёте ему двадцать баксов на Рождество, но после десяти лет такого знакомства, вы даже не сможете сказать, где Ганс живёт.

Тим молча слушал его, поражённый открытием, как много Стил знает о нём. Что же касается Ганса Эверетта, тут Стил был прав.

— Затем существует мистер Джозеф Пилчер, — продолжил он, — типичный ниггер-клерк в нью-йоркском банке, который обслуживает счёт вашей юридической фирмы. Его взяли по окончании школы в Колумбии, одели в костюм от «Братьев Брукс», дали кожаный портфель и работу. И вы считаете, что довольно хорошо знаете его, поскольку раз в месяц видите его и говорите с ним по телефону. Вы считаете, что банк закупил его на корню, выдав жульнические намёки на возможность повышения. Но вы хоть представляете, о чём на самом деле думает Джо Пилчер?.. Предположим, я скажу вам, что ежемесячно он даёт тридцать баксов «Чёрным Двадцать Первого Февраля». Вы поверите?

Стил сделал паузу, не отрывая глаз от Тима. Перед Тимом всплыл облик Джо Пилчера, его симпатичное коричневое лицо, нерешительная улыбка, типичные для финансистов шуточки, неизменная информированность по всем вопросам, связанным со счетами фирмы. Джо Пилчер поддерживает вооружённое движение чёрных? Нет. В это он не мог поверить.

— Видите, как на самом деле вы ничего не знаете — сказал Стил. — Может, он даёт деньги. Может, и нет… Затем имеется Бесс Хикс из Принстонской — как называются эти горлопаны? — Принстонской Ассоциации прав человека. Миссис Бретертон пару раз приглашала её на приёмы, где и вы присутствовали. Могу ручаться, что Бесс Хикс вам понравилась. Уступчивая, вежливая, никогда не спорит. Голос негромкий, мягкий и тёплый. Типичное дитя Южной Каролины. Никаких проблем.

Тим почувствовал прилив облегчения. Не прозвучало ни слова о Джинни. Шпионская сеть Стила, по всей видимости, не так уж безукоризненна. И как ни странно, эта мгновенная вспышка Стила успокоила Тима и по другой причине. Несмотря на грубый тон, в его словах, по крайней мере, была определённая рассудительность, которую Тим понимал и принимал. Стил вёл себя как человек, с которым можно договориться.

— Да, — сказал Тим. — Готов допустить, что знаю их не очень хорошо. Но какое это имеет отношение к цвету кожи? То же самое можно сказать о сотнях моих белых знакомых, даже о некоторых старых друзьях. Многих ли чёрных вы сами хорошо знаете? Я имею в виду — действительно хорошо?

— Всех, человече. Я знаю каждого человека в этой стране, мужчин и женщин, до мозга костей. Я понимаю их досконально. Знаю я и всех вас, хитрых лис-Чарли. Когда ты обретаешь врага, Кроуфорд, ты должен изучить его, дабы предвидеть его ходы, знать его слабости.

— Этот враг — я? — Тим знал ответ.

— А ничего иного вы собой и не представляете, бэби. Вы думаете, я не знаю вас, Тимоти Раш Кроуфорд-младший? Слушайте. Для начала — куда вы ездили в 1963‑м году?

— В шестьдесят третьем? В тот год, когда… — Тим напрягся. Неужели Стил знает. — Путешествовал. Точно не помню, — Тим тянул время. — Но к чему вы клоните?

— Вы знаете, к чему я клоню. — Стил понизил голос, и в нём появились жёсткие нотки. — Я имею в виду Акапулько. Вы поехали в Акапулько в Мексике.

— Ну и что? — Пусть он сам скажет, подумал Тим. Ему это было не под силу.

— Там вы встретились с женщиной.

— Ну и что с того? Кто не встречался?

Стил улыбнулся.

— Действительно, кто не встречался, спрашивает он.

Тим ощетинился.

— Это что, какой-то шантаж? Если вы так считаете, Стил, то не сработает. Всё это было десять лет назад. Кого это сейчас волнует? Лиз, скорее всего, просто рассмеётся. — Но, подумал он, не от всего сердца.

— Может быть. — Стил задумался. — Да, может быть, так она и поступит. А может быть, мы увидим… Значит, как вы говорите, десять лет назад. Но сейчас нас интересуют более скучные материи — финансы, статус, общественное положение, политики, право владения и прочая чушь.

— Например? — Непоследовательность слов Стила удивила Тима. Фейрхилл покоился в мягких спокойных объятиях ночи за окном, но там же, где-то снаружи, были незнакомые вооружённые люди, чья чёрная кожа сливалась с ночной тьмой. Наверху оставались Лиз со Скоттом и Холли. Дети, как всегда, побуянив, погрузились в сон, где их ждала встреча с Питером Уилсоном и его новообретённым чёрным другом. А здесь, в кабинете, где, как говорят, когда-то собирались мятежники из колоний, готовя восстание против короля Ееорга III, теперь сидит загадочный чёрный человек, вынося ему приговор, как председатель военно-полевого суда. А он, обвиняемый, более раздосадован, чем обеспокоен.

— Например, Фейрхилл, — ответил Стил. — Старое поместье называлось Оук-фарм, и часть дома была возведена более двухсот лет назад. Вы родились здесь и после смерти отца вернулись сюда со своей женой. Всё верно?

Тим кивнул. Со своим домашним заданием Стил в самом деле справился. Как юрист, он невольно испытывал уважение к столь компетентному сопернику.

— И каким же образом ваш старик первоначально приобрёл это владение? Вы знаете эту историю. Когда депрессия достигла предела, он заложил свой дом в Принстоне и здание офиса в Филадельфии — о да, он всегда мог собрать деньги — и использовал наличность, чтобы купить собственность Трентона на торгах, ибо тут все задолжали налоги. Он выложил за каждый доллар сущие гроши. Всё тут было в запущенном состоянии — старые каркасные дома и амбары в преимущественно чёрном районе. За ту цену, что он мог предложить, Кроуфорд приобрёл их, а тем временем растянул оплату за арендованный Фейрхилл на десять лет с правом покупки его за фиксированную цену. Когда во время второй мировой войны начался бум с недвижимостью, он с большой выгодой продал бывшие владения Трентона и купил Фейрхилл фактически за полцены. Вот так, парень, старый пират всех обошёл.

Информированность Стила больше не удивляла Тима. В основе своей история полностью соответствовала истине. Каждый торговец, все старые обитатели Принстона знали, как был неуступчив и прижимист молчаливый Тим-старший; было известно, как он стал владельцем Оук-фарм в те времена, когда большинство «старых богачей» округа Мерсер были доведены до крайности. Может, называть его «пиратом» было преувеличением, но Большой Тим умел прибирать к рукам каждый доллар. Тим никогда не чувствовал близости к отцу и втайне он был рад, что Стил так точно оценил изворотливость Большого Тима.

— Так что старик приобрёл Фейрхилл за счёт того хлеба, что он отнял у чёрных бедняков, — продолжил Стил. — Такова справедливость для белых, парень. Такова она для белой мрази. А все, кто живут вдоль Грейт-роуд, говорят, до чего он был умный человек и как счастливо живут тут его сын и его внуки.

— Минутку! — осадил его Тим. — Всё не так просто.

— Да, уж непросто. Чёрным кошкам пришлось получить хорошую вздрючку, выяснить, как всё это делается, после чего старые лохматые ниггеры стали ломать себе головы. Так, Кроуфорд?

Тим не ответил.

— Старик получил дом в одиннадцать комнат и шестьдесят пять акров земли всего лишь за восемьдесят кусков, — сказал Стил. — Он тут устроил себе поместье колониальных времён, поставил новые камины, разбил теннисный корт, привёл в порядок ландшафт, ввёл в строй плавательный бассейн. Всё это обошлось ему не больше, чем, скажем, в сто тридцать кусков… А сегодня вы и миссис смело можете просить за свои владения миллион без четверти — и получить его.

— Сомневаюсь, — сказал Тим, но, подумав, признал: — Тем не менее, вы близки к истине.

— Плюс-минус пятьдесят тысяч. И знаете что, Кроуфорд?

Тим дёрнулся. Он смотрел в окно, и внезапно в нём появилось чёрное лицо, круглая чёрная физиономия с насмешливой ухмылкой на губах. Замерев в переплёте окна, оно напоминало картину в рамке.

— Кто это? — не столько спросил, сколько чуть не заорал Тим.

Стил отмахнулся.

— Ещё пару минут, — крикнул он и нормальным тоном обратился к Тиму. — Это Харви Марш. Я предполагаю, он горит желанием встретиться с вами.

Лицо исчезло. Тим повернулся к Стилу, который теребил свою козлиную бородку и разглаживал усы.

— Относительно Фейрхилла, Кроуфорд, как я и говорил. Вы можете продать его за семьсот или восемьсот тысяч, но делать этого вы не будете.

— Конечно, не буду.

— Верно, — стремительно наклонился к нему Стил. Медальон с выгравированной головой Франца Фаннона раскачивался у него на груди. — Я скажу вам, как вы поступите с этим местом, Кроуфорд. Вам придётся отдать его — движению «Чёрные Двадцать Первого Февраля».

Он услышал, как по лестнице чётко простучали каблучки. Лиз наверху надела туфли. Тим всё понял. Одевшись как подобает, она будет чувствовать себя не такой уязвимой — в данный момент.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Лиз, поёрзав в кровати, снова устроилась на боку. Её прозрачная ночная рубашка, невесомая, как пёрышко, сейчас сбилась в ногах и казалась ей тяжёлыми путами. И она, и Тим всегда спали голыми, но сегодня вечером она надела ночную сорочку, а когда Тим вышел из своей гардеробной, на нём была пижама. Они легли, прижавшись друг к другу и тихо перешёптываясь. Сна не было ни в одном глазу. От пилюли снотворного она чувствовала лишь головокружение. Горло пересохло и першило, и она постоянно пила воду из стакана на ночном столике. Выпростав левую руку, она посмотрела на светящийся циферблат маленьких золотых часиков: 2:40. Уже два часа она лежала без сна.

События этого вечера проплывали в памяти, как кадры старого фильма — сюжет ясен, но действующие лица появляются совершенно неожиданно. Бен Стил: сдержанный, властный, голос мягкий, но сам он твёрд, как металл, о котором напоминает его фамилия; в свете настольной лампы в библиотеке поблёскивает его медальон, в глубоких карих глазах видна скрытая сила. Харви Марш: куполообразная копна вьющихся волос в стиле «афро», круглое лицо с откровенно гнусной улыбкой, хотя в нём нет враждебности, набедренный карман оттопырен револьвером. Пёрли Уиггинс: желтоватая, как старый пергамент, кожа; кривые, в пятнах от никотина, зубы; высокий, скрипучий, как у какаду, голос, которым он многословно излагал абсурдную версию того, что считает законом. Чили Амброс: человек, испугавший её, с мрачным грустным лицом, тёмным, как чёрное дерево в ночи, странные зеленоватые глаза, золотой зуб и револьвер за поясом. Амброс был единственным, у кого не смягчался голос, когда речь заходила о детях. Судя по некоторым репликам, она предположила, что Амброс перешёл к «Чёрным Двадцать Первого Февраля» от «Чёрных пантер» и Лиз не сомневалась, что он готов без малейшего сожаления перебить всех Кроуфордов в этом доме, и старших и младших. И это идиотское требование отдать Фейрхилл, которое с насмешливым подобострастием изложил Уиггинс!

Она пододвинулась к Тиму и прижалась к нему. Он пошевелился.

— Спишь? — прошептала она.

— Нет. Не могу. — На лицо его и на завитки светлых волос упал призрачный свет четвертинки месяца, которую то и дело затягивали облака. За ночь у Тима заметно отрастала щетина на подбородке.

— Дать тебе таблетку?

— Нет, — сказал он. — Утром я должен быть во всеоружии.

— Тим, что нам делать?

— Пока ещё не знаю. — Он повернулся к ней и стал шептать на ухо — в своём собственном доме им приходится вести себя как заговорщикам. — Они всё о нас знают. А мы же о них — ничего. Мне нужно время, чтобы разобраться в Стиле. Он отличается от всех остальных — хотя пытается сломить меня лишь волевым напором. Он умён, Пусс. Может, в этом и есть наш шанс. Я думаю, с ним удастся договориться.

— Но это же фантастика, — запротестовала она, обратив внимание, что это слово уже полдюжины раз пришло ей на ум, когда она очутилась в постели. — Отдать им Фейрхилл? Вот так просто? Только потому, что они явились сюда с оружием? Да это же бред. В Соединённых Штатах Америки? Они, должно быть, очень наивны.

— Стила наивным не назовёшь, — сказал он. — Нет, замысел так прост, что, как он считает, сработает. Он требует, чтобы мы продали Фейрхилл «Чёрным Двадцать Первого Февраля» за один доллар. Он считает, что сможет выжать из меня согласие, как это делал Большой Тим. Стил не верит в грубую силу. В этом я убеждён. Но, Господи, в неё верят все остальные. Если мы не отдадим им Фейрхилл, кто-то пострадает — ты, Скотт или Холли. Они понимают, что мы сдадимся при первых признаках… ну, реальной угрозы.

— А я говорю, что это наивно, до смешного наивно, — возразила она. — Тебе надо всего лишь подписать договор, передать его в суд в Трентоне, а затем обратиться в полицию и заявить, что владение отобрано под угрозой силы. И оно тут же вернётся к нам.

— А через неделю кто-то будет мёртв — ты, я, Скотт или Холли.

— Такого тут просто не может быть!

— Да? Заверяю тебя, что если бы пришлось иметь дело только со Стилом, до этого не дошло бы. Но ты присмотрелась к Чили Амбросу? Он всадил бы пулю или нож в любого из нас — то есть, в любого белого — столь же легко и без раздумий, как он убивает кролика.

Да, она всё помнила. Амброс стоял у камина, недвижимый стражник, вырезанный из чёрного дерева. Его зелёные глаза, ярко выделяющиеся на фоне чёрной кожи, неотступно преследовали её, пока Уиггинс выдавал свои многосложные юридические периоды.

— Но мы можем попросить защиты у полиции, Тим.

— На неделю или на месяц, — сказал он. — Но чтобы год за годом?.. Чили Амброс или кто-то иной его склада будет выслеживать нас до конца наших дней. Это намерение чувствуется в каждом их слове — правда, только не у Стила. Не исключено, что это начало революции, Лиз. В таком случае, на старые правила и законы можно больше не рассчитывать.

— Не могу поверить, — сказала она. — Забрать у нас Фейрхилл?

— Чувствуется, ты не поддалась на моральную аргументацию Стила?

— Я думаю, что это абсурд, — придвинулась к нему Лиз. — То, что сорок лет назад сделал твой отец, ныне не имеет к нам никакого отношения. И если Стил будет стоять на своём, то, значит, в этой стране никто не сможет ничем владеть.

— Но если посмотреть с его точки зрения? — возразил Тим. Вызов со стороны Стила и Уиггинса, юридическая дуэль, как ни странно, вызвали у него желание выступить в роли адвоката дьявола.

— Довольно сомнительное извинение для изъятия Фейрхилла.

Лёжа в темноте, Тим задумался. За несколько коротких часов Лиз неузнаваемо преобразилась. Из женщины, которая вечно находит причины и поводы, плавая в море эмоций и абстракций, она стала непробиваемым защитником Фейрхилла, своей исконной территории.

— Извинение? — откликнулся он. — Может, и так. Но чертовски умное.

Он припомнил, как его первоначальная вспышка ярости сменилась невольным восхищением перед рациональным подходом Стила. Тим всегда отдавал должное людям, которые умели, играя на сходстве логики и справедливости, извлекать из этого сочетания то, что им нужно. Стил, облокотившись на камин, с официозным Пёрли Уиггинсом с одной стороны и зловещим громилой Чили Амбросом с другой, изложил Лиз то, что он раньше обрисовал Тиму: как отец Тима скупил имущество разорившихся чёрных обитателей Трентона на торгах, как он разбогател, как добился права на покупку Оук-фарм, пустив в ход часть состояния, которое принёс ему Трентон. Переименованный Фейрхилл, доказывал Стил, стал результатом набега белого буканьера на дома чёрных бедняков. И теперь речь идёт об элементарной справедливости, в силу которой Фейрхилл должен перейти к потомкам тех, кого старый Тим обманным образом обобрал до нитки в своей одержимости долларом. В рядах «Двадцать Первого Февраля» было много сыновей и дочерей тех, кто когда-то владел тут жильём, и Фейрхилл должен стать «восстановительным и реабилитационным центром» революционного движения. В плавательном бассейне будут плескаться чёрные детишки его членов. Теннисные корты будут преобразованы в баскетбольные площадки. Гараж на три машины станет спальней. Стил был полон грандиозных планов.

Пёрли Уиггинс, яростно кивая в знак поддержки, открыл свою папку и извлёк из неё целую кипу бумаг, в которых, как он сказал, содержатся все адреса тех владений, которые Тим Кроуфорд приобрёл на распродаже. Уиггинс помахал ещё одной пачкой бумаг. В них были заверенные заявления членов «Двадцать Первого Февраля», подтверждающие, что их отцы или деды были обманным образом выставлены из своих домов. А когда Тим возразил: «Это не соответствует закону, и вы это знаете», именно Стил холодно ответил ему.

— Это соответствует справедливости, парень. Таков чёрный закон.

— Как ты можешь называть его умным? — Лиз прервала его размышления. Она вцепилась Тиму в плечо. — Будь Стил на самом деле таким умным, ему бы не понадобились вооружённые люди. Да это откровенный грабёж, вот что это такое.

— Что ж, — сухо сказал Тим, — мы всегда можем обратиться к твоим Федералистам или к «Равенству» сейчас!

— Это непорядочно — так говорить. — Насупившись, она отодвинулась от него.

— Ты меня неправильно поняла, Пусс. — Но он не мог устоять перед искушением посчитаться с ней за недавнюю ссору. — Ты вечно была в первых рядах крестового похода против расизма. А теперь, когда чёрные люди очутились в твоём доме, ты запела по-другому.

— Я бы вела себя точно так же, вломись сюда банда белых, — возмутилась она. — Раса тут совершенно не при чём.

— Так принято считать.

— Я признаю, что чёрная кожа сначала испугала меня, но дело тут не в расе. А в принципе, — с жаром сказала она.

— Ты уверена? Всем известно — ах, как любят возмущаться дамы.

— Тим, сейчас совершенно неподходящее время для таких цитат. Да и вообще, на чьей ты стороне? Ты ведёшь себя так, словно С УДОВОЛЬСТВИЕМ готов расстаться с домом.

«Нет, — подумал Тим, — это не совсем так». Когда в вечерних сумерках он подъезжал к Фейрхиллу, над ним довлело ощущение тяжести, непреодолимой тоски. Он хотел вырваться из этих пут — хоть на месяц-другой — избавиться от Фейрхилла, от бесконечных сухих хитросплетений законов о корпорациях, от «Брук-клуба», от попечительства в Гарварде, от федеральной комиссии по правам пешеходов, от работы. Он хотел как-то отдалиться от всего этого, снова обрести статус подростка, исключённого из школы и задуматься над смыслом жизни. Он улыбнулся в темноте. Да, дети-цветы Уолл-стрита, но почему бы и нет? И тут он столкнулся с неожиданным прямым вызовом со стороны Бена Стила. Ну, как он может объяснить Лиз, что появление Стила, Уиггинса, Марша и даже зловещего Амброса было для него подобно дуновению свежего ветра, который вдохнул в него новые силы? Откровенность их угроз лишь обострила для него ситуацию. И теперь он хочет противопоставить их ухищрениям всю силу своего мышления. Кроме того, ставки в этой партии очень высоки, а в такого рода играх соперники должны быть достойны друг друга. Но эти соображения будут для Лиз типичной туманной мужской болтовнёй.

Стил не умён? Лиз просто не представляет, насколько он остр и проницателен. Первым делом, ещё в библиотеке он намекнул на 1963‑й год и напомнил о поездке Тима в Акапулько. Конечно, Стил прямо не говорил о Джинни, но когда он сказал: «Вы там встретили женщину», Тиму стало ясно, что оба они понимают, о ком идёт речь. А потом, когда во время длинного разговора с чёрными Лиз покинула комнату и отправилась в ванную, Стил сказал: «Кстати, Кроуфорд, нам всё известно о вас и о Джексоне Дилле. Как вы предполагаете, всё ли знает ваша подруга из Акапулько?»

То есть, не оставалось сомнений, что Стил знает достаточно много о Джинни Джонс и Тиме Кроуфорде. И более того, Стил прекрасно понимал положение Тима. Например, Стил чувствовал, что если даже Тим и может пропустить мимо ушей угрозы рассказать Лиз о Джинни Джонс, он-то знает, что настоящее слабое место, на которое можно надавить, — это Джексон Дилл. Тут идёт речь о вопросах чести, о доверии, о верности слову — а Тим виновен в нарушении всех трёх заветов. И Стил попал в самую точку. Этому человеку или дьявольски повезло или же он умён и проницателен на уровне гениальности. И Тим знал, что ловушка захлопнулась.

Может быть, на самом деле ловушка захлопнулась десять лет назад, когда после первой в их браке ожесточённой ссоры Лиз на месяц улетела в Швейцарию. Тогда они были женаты всего три года и им ещё предстояло усвоить, что слишком тесная оболочка их союза может задушить мужчину и женщину, которые укрылись под её покровом. Они тогда были молоды, отчаянно самолюбивы и упрямы. Теперь ссоры с взаимными оскорблениями остались позади. В своё время они носили мучительный характер, когда на глазах рассыпались в прах все мечты. Поэтому Лиз очутилась в Швейцарии, а через несколько дней и он улетел в Акапулько. Когда через месяц они встретились в Фейрхилле, Лиз обливалась слезами радости и раскаяния и в ту ночь они решили зачать ребёнка. Но это потребовало времени, и Скотт родился значительно позже.

Тим вспоминал прошедшие события, думая об Акапулько. Время рассеивалось и исчезало, как лёгкие клубы дома, и в памяти с пронзительной ясностью мелькали лица и картины былого; он думал о Джинни Джонс, чувствуя рядом с собой стройное тёплое тело Лиз, и в то же время ему не давало покоя острое беспокойство о детях, которые, сами того не подозревая, стали заложниками.

Он видел перед собой панораму Акапулько, и «Вилла Вера» Тедди Штауфера, взнесённая высоко над заливом, блестела на солнце, как резной орнамент, вписанный в это пространство. Лёгкий ветерок морщил синюю поверхность гавани тихоокеанского побережья, надувал лоскутки белых парусов и срывал гребешки с волн. Он сидел на одном из надувных кресел, блаженно болтая ногами в тёплой воде. От слепящего солнца никуда было не деться, и он щурился даже за тёмными стёклами очков. У полукруглого бара под стеклянным навесом, располагалась голливудская публика. Все были разморены солнцем, говорить никому не хотелось, и только временами чей-то весёлый голос нарушал безмятежность дня. Стойку бара окружало кольцо загорелых тел; на женщинах были лишь узкие полоски материи, прикрывавшие груди и бёдра, а мужчины в купальных трусах щеголяли растительностью на теле. Люди постарше предпочитали располагаться на патио, а остальные полулежали на надувных матрацах, которые колыхались на мелкой половине бассейна, словно шляпки поганок. Тимом владела ленивая расслабленность этого дня, грудь охлаждала падавшая тень, ноги ощущали приятную влагу, и ему решительно не хотелось ни о чём думать.

Вода рядом с ним забурлила, он почувствовал брызги на руках и спине, и женщина, вынырнув из бассейна, расположилась на сиденьи рядом с ним. Она стянула белую купальную шапочку. У неё был несколько широковатый нос, полные губы и очень смуглая кожа. Кроме того, она была миниатюрной. Тим прикинул, что она весит не больше ста фунтов, вместе и с ленточкой её бикини и каплями воды на чёрной коже.

— Привет, — сказал он, преисполненный удовольствием от отдыха.

Она посмотрела на него.

— Привет, — выжидающе ответила она.

— Вы появились, как водяная нимфа.

Она вытерла лоб и лицо и поставила локти на стойку бара у бортика.

— Вы тут первый день? — говорила она как американка, с лёгким негритянским акцентом.

Он кивнул.

— Откуда вы знаете?

Забавляясь, она сделала вид, что старательно размышляет, сведя тонкие чёткие брови.

— Раньше я вас тут не видела. Кроме того, вы не типичны для «Виллы Вера». С одной стороны, характерная для горожанина бледность кожи. Она у вас, как рыбье брюшко. — Она пригладила короткие вьющиеся волосы.

— Я прикинул, что первые пару дней надо вести себя поосторожнее. — Эта женщина понравилась Тиму, но он чувствовал, что собеседница не торопится сокращать дистанцию. — Тут настоящее вавилонское столпотворение.

— Ага. И тут все живут в соответствии с его принципами.

— Вы здесь остановились?

Она улыбнулась.

— Неужели я произвожу такое впечатление? Нет, я снизу, из «Костеро». И прихожу сюда, чтобы понаблюдать за людьми.

— Я из «Американы», — сказал Тим. А затем, испугавшись, что разговор может сойти на нет, спросил: — А вы откуда? — Вопрос был типичен для обитателей «Американы», но он надеялся, что её ответ будет не столь банален.

— О, из самых разных мест. Главным образом, из Нью-Йорка. Но я не в отпуске. Я тут работаю.

— Чем вы занимаетесь?

— Пою, — сказала она. — В «Аку-Тики».

— Я там не был. Но думаю, что придётся посетить.

— Я изображаю то полинезийскую девушку, то побирушку из Чикаго.

— Меня зовут Тим Кроуфорд.

— Очень приятно. Я Джинни.

— Джинни… а дальше?

— Не притворяйтесь. Неужели я настолько неизвестна? — Дурачась, она обиженно надула губы и тут же улыбнулась ему. Он почувствовал, что удостоен признания. У неё было подвижное, полное весенней свежести лицо. Он прикинул, что ей не больше двадцати пяти лет. — Джонс, — сказала она. — Джинни Джонс.

— Могу ли я взять вам выпить, Джинни?

Она было задумалась, снова присматриваясь к нему.

— Ну, ладно. Спасибо. Банановый дайкири. В нём куча калорий, так что я думаю, вы основательно поправите здоровье, пока не избавитесь от них.

Так это и началось, сначала медленно и неторопливо, а потом к ним пришло ощущение крепнущей дружбы. Кстати, это было характерно для Акапулько.

Он заказал два банановых дайкири. Она рассказала, что приходит сюда почти каждый день, позволяет себе пропустить пару коктейлей, плавает в бассейне и устраивается вздремнуть, после чего к десяти часам отправляется в «Аку-Тики». Она знала многих из тех, кто жарились под солнцем на «Вилле Вера» и показала Тиму кое-кого из них… Подчёркнуто мужественный диск-жокей из Филадельфии, который спал рядом с розовой мясистой блондинкой с гвоздикой в волосах; некогда она была первой женой одной из голливудских звёзд… Агент из шоу-бизнеса с тяжёлыми веками, который говорил в нос, роняя сигарный пепел в седые волосы на груди… Шведская старлетка, чьи широко расставленные глаза создавали обманчивое впечатление невинности; рядом лежал, уткнувшись ей в плечо, стройный бронзовокожий мексиканец в широкой рубашке, расстёгнутой до пупа, который ещё недавно за двести песо за вечер нырял со скалы в кипящие волны залива Эль Мирадор… Известный ведущий низкопробной телепрограммы с вялой улыбкой, который ухитрялся превращать банальные человеческие заботы в мудрые моральные дилеммы.

Джинни Джонс, как вскоре выяснил Тим, порхала по жизни, как на крыльях и получала от этого удовольствие. Она была дурашлива, стремительна в словах и действиях, как девочка и скользила по поверхности вещей и явлений с весёлой детской непосредственностью. Но она была проницательна, а порой просто умна. Её постоянная резиденция была в Нью-Йорке, но она редко бывала там, путешествуя из одного ночного клуба в другой по таким местам за пределами Соединённых Штатов, о которых Тим и не слышал. Её отец работал автомехаником в Уинстон-Салем, где она и выросла. После года учёбы она бросила Университет Говарда ради сценической карьеры. Когда Тим спросил, замужем ли она, Джинни рассмеялась и сказала, что у неё есть «две кошки и ни одного котёнка». Она без труда определила, что Тим, конечно же, женат.

— Да, но детей пока нет, — сказал он.

Стояла середина декабря 1963‑го года, прошло четыре недели после покушения на Джона Ф. Кеннеди, которого Джинни, по её словам, обожала. После дней оцепенения, люди снова стали предаваться радостям жизни, словно открыли их заново. Жизнь бурно давала о себе знать и все словно бы хотели мстительно рассчитаться с ней за ту молодость и обаяние президента, которых он был так жестоко лишён. От смерти надо уклоняться, наносить ей поражения и даже одерживать над ней верх вплоть до последнего дня, когда приходится сложить оружие и превратиться в прах земной.

В этот первый день Тим с Джинни пропустили по четыре дайкири, после каждого из которых они плавали, плескались и болтали; затем они лениво, как морские котики, разлеглись на нагретых солнцем надувных матрасах. Светило опускалось за безоблачную кромку Тихого океана, приближающиеся вечерние сумерки окутывали лёгкой дымкой гладь залива и сиреневые силуэты окружающих гор; обитатели бара разбрелись вкушать отдых сиесты и заниматься любовью. Джинни надо было поспать перед выступлением. Он довёз её на такси до отеля «Костеро», пообещал прийти послушать её вечером, вернулся в свой номер в «Американе» и три часа проспал крепким здоровым сном.

Когда вечером он спускался по лестнице в «Аку-Тики», Джинни уже была на сцене, и он сразу понял, что певица она заурядная. Ночной клуб представлял собой строение с соломенной крышей и свободным доступом со всех четырёх сторон; расположен он был на двух уровнях и окружён газонами и прудами, через один из которых был перекинут резной мостик.

Посетители толпились вокруг двух стоек, бармены в цветных рубашках, позвякивая бутылками, готовили фантастические смеси и сбивали их в шейкерах. На Джинни было длинное белое платье в блёстках, белые туфельки на шпильках; ноги у неё были голые, без чулок. Микрофон на высокой стойке она держала под углом и, приникнув к нему, пела слащавую балладу о любви. Она заметила, как он сел за один из пустых столиков и приветствовала его улыбкой и движением плеч. Джинни спела ещё три песни и после сдержанных аплодисментов ещё одну на бис. В её исполнении чего-то не хватало, и Тим старался понять, чего именно. Пела она нежным мягким голосом, который привлекал слушателей, её круглые карие глаза искрились и порой в мягкой манере исполнения неожиданно прорывались нотки подлинного чувства. Но по-настоящему её пение не захватило Тима. Он не слышал в нём ни страсти, ни глубины, ни томления. Она походила на женский вариант Джонни Матиса.

Когда она подошла к его столику, в глазах её был невысказанный вопрос и, прочитав ответ, она лишь пожала плечами.

— Лучше, чем у многих, не хуже, чем у кое-кого, не так ли?

Он тут же запротестовал, подыскивая какие-то общие слова. Она нахмурилась и бесцеремонно прервала его.

— Послушай, Тим, — сказала она. — Ты честный парень. Так что не начинай говорить того, чего ты не чувствуешь. Кому это надо?

— Но ты мне понравилась. И это честно.

— Тебе понравилось? О’кей. Только просто нравиться — для этого рэкета маловато. Но такова жизнь. И ничего нового тут нет.

Тим видел, что она уязвлена. Он предложил ей выпить, но она отказалась.

— Только после моего заключительного выхода — в два часа. — На сцене хриплым голосом пела рыжеволосая толстуха, лесбиянка из Чикаго. Сравнение с ней было явно в пользу Джинни и, полный желания восстановить справедливость, он попытался как-то утешить её. Взять, например, юристов, сказал он. Блистательному мастеру приходится работать годами, прежде чем выделиться из общей массы. В хитросплетении законов всегда можно найти нишу, забившись в которую атторни будет существовать, как крот, который иногда вылезает под лунный свет. Любой знающий юрист всегда сможет найти узкую дорожку в лесу мнений, взглядов и точек зрения и провести по ней своего клиента. Но лишь редко опытному атторни удаётся блеснуть незаурядным красноречием и удостоиться внимания публики и безжалостной реакции коллег… А вот ей, как и всем артистам, постоянно приходится с кем-то соревноваться. Каждый слушатель — её критик. В мире Джинни драться приходится голыми руками, без всякой защиты, когда некуда скрыться. Одной удаётся сделать миллион в первый же год. Другая всю жизнь работает, как говорится, за стол и кров. Чтобы таланту реализоваться, ему нужно самое важное — удачу. Думаешь, три года после окончания школы что-то дали? Даже с юридической степенью после колледжа человек не может понять, что он собой представляет в профессиональном смысле, как это довелось узнать Джинни, стоило только ей взять в руки микрофон.

Она слушала его, поставив руки на стол и положив подбородок на ладошки.

— Скорее всего, так и есть, — серьёзно сказала она. Он почти убедил её. — Во всяком случае, говоришь ты красиво. Ты хороший парень, Тим. Мне кажется, никто так не пытался успокоить меня после того, как умер мой старик.

— Дело не только в этом, Джинни. Я говорил о себе и почему мне было легче, чем тебе.

— Ага. — Она вытащила у него из пачки сигарету, сделала затяжку и проводила взглядом синеватый дымок. — Ты тут будешь всю неделю? — Его обрадовало, что она это помнит. — Неделю можно провести неплохо. Мне всё равно надо тут проболтаться ещё пару лишних дней. Через неделю после вторника — открытие сезона в Такско.

Неделя пролетела стремительно, полная ленивой и весёлой расслабленности. Потом Тим с трудом вспоминал, где они ели, танцевали, пили и плавали. В памяти всплывал полумесяц, висящий над Акапулько; сменяли друг друга картины жарких дней, лохматой собаки, спящей в пыли, парусов вдали, спокойной морской глади и ощущения соли на губах, открытые веранды ресторанчиков, поющие «марьячес» на тротуарах, потные туристы в шортах и рубашках навыпуск, рдеющие в вечерних сумерках очертания гор, сухогрузы, разгружающие вереницу «Датсунов» из Японии, религиозные шествия, в процессиях которых изображения святых колыхались рядом со стягами спонсоров — компаний прохладительных напитков и неизменная влажная истома ночи под россыпью звёзд.

Самые яркие воспоминания остались от самой Джинни, от её нежного личика, от её хрупкого маленького тела с гордыми холмиками грудей, от её взрывов необузданного веселья и внезапных откровений в ходе их болтовни ни о чём; но порой в её карих глазах сквозила грусть. Джинни решительно отвергала все разговоры на расовую тему. Ближе всего она коснулась её — кажется, на второй день? — когда спросила его: «Что мы делаем, Тим?» Она смотрела на него с понимающей улыбкой, и он с показной гордостью ответил, что развивают отношения «на пределе разрешённой скорости». Она завелась, уловив в этих словах оттенок юридической терминологии и сказала:

— Двигайся мы на такой скорости, ты бы ещё не собрался угостить меня первым коктейлем. — Ощетинившись, она смотрела на него, без слов давая понять, что имеет в виду расовые предрассудки. Он торопливо ответил, что согласен и пустился в объяснения. Наконец, расслабившись, она отмахнулась от его слов. — Это долгая, долгая дорога, братец, сказала она, — и нам с тобой она не суждена. По крайней мере, в эту неделю. Ты белый. Я чёрная и…

— Но пара рано или поздно должна встретиться, — закончил он. Они рассмеялись. Джинни засунула свою ладошку между его ладоней и посмотрела на него с каким-то новым чувством. Но Тим понимал, что они всего лишь беглецы от времени — не только из тюремных стен их личной жизни, но и от расовых войн дома. В Мексике, где царило смешение рас, они нашли мир и покой. Они были солдатами, внезапно очутившимися в тишине военно-полевого лазарета на нейтральной территории и их влекла друг к другу человеческая суть каждого из них, хотя оба они понимали, что где-то вовне, за их спинами война продолжается. Тим с восхищением относился к Джинни, может быть, не столько как к чёрной женщине, сколько как к представительнице чёрной расы, которую он впервые по-настоящему узнал. Он с головой был захвачен этим всепоглощающим чувством, хотя понимал, что у него остаётся всё меньше часов предаваться ему — и когда он услышит рёв двигателей самолёта, уносящего его от Джинни, ему придётся вырывать из души эти эмоции, которым он не мог дать определения. Но пока он стремился понять самую суть Джинни Джонс. Она была более свободна и раскована в воззрениях, и он чувствовал, что она понимает его куда лучше, чем он её, и это понимание проистекало из тысяч её контактов с миром белых. Порой она пыталась что-то намёками объяснить ему. Как-то в «Аку-Тики», в перерыве между её номерами, она заметила, с каким восхищением он смотрит на неё.

— Успокойся, — сказала она. — Ты всё поймёшь куда лучше, если не будешь так напрягаться. Старайся всё воспринимать, как ребёнок. — Да, только так можно понять Джинни. Держаться на поверхности. Не нырять слишком глубоко или нас обоих затянет в водоворот, о котором мы не подозреваем.

Постепенно, без особых стараний, он понял, почему Джинни была второразрядной певицей. Она чувствовала мелодию и её соответствие времени; ей было свойственно изящество и даже неповторимость, присущая только и единственно Джинни Джонс. Но в ней не было тайны. Она не бросала вызов миру, в ней не было тех страстных желаний, которые заставляют душу трепетать, как под порывами ветра и мучительно страдать, вырываясь из своей оболочки. Джинни обладала голосом чернокожей певицы для мира белых. Если в ней и бушевала подавленная ярость, она отстранялась от неё, стараясь не думать о цвете своей кожи.

Внешне она была милой, обаятельной и элегантной, и никто не мог упрекнуть её, что ей не хватало величественности Мариан Андерсон. В жарких душных днях и ночах Акапулько Тим лишь смутно осознавал это. И лишь потом, годы спустя, смутные предположения стремительно перешли в уверенность…

Пока же она продолжала восхищать его. Джинни вела себя с непосредственностью шаловливого чертёнка. Точность её оценок, которые она со стремительностью водомерки давала и людям и событиям, доставляла ему удовольствие. Лиз, пребывающую где-то в Швейцарии, он порой вспоминал с чувством не вины, а возмущения. Именно Лиз после их бурного выяснения отношений, как ни в чём не бывало, упорхнула из Фейрхилла, и если Тим закрутил сейчас роман, кто, как не она, в этом виновата? Он понимал, что все эти объяснения ровно ничего не стоят, но ему было так хорошо, что не хотелось даже рассуждать на эту тему.

Всю эту неделю в Акапулько царила карнавальная атмосфера. Джинни поддразнивала его, называя упёртым законником и осведомлялась, будет ли он помнить её после ночи работы над текстом, в котором юридически обосновывается, кто у кого и что украл. Она старалась расшевелить и удивить его, изображая разочарование, когда он всего лишь улыбался. Они хохотали, когда нашли абзац о ней в статье об Акапулько в газете «Ньюс», англоязычном издании Мехико-сити. Она была представлена, как «певчая птичка сумерек из Северной Каролины, игривая Джинни Джонс».

Любовью они занимались дважды, один раз в его номере и один раз — в её. Она оставила по себе лёгкое разочарование, как у детей, которые неохотно обмениваются подарками на детском празднике. В первый раз они основательно выпили. Джинни уронила стакан с балкона, а Тим залил половину кровати ромом с содовой. Сначала они просто дурачились, а потом оказались на полу среди разбросанных подушек. Они помирали со смеху и продолжали пить. Уже занимался рассвет, когда Тим проводил Джинни до её гостиницы. На следующую ночь они вели себя уже спокойнее. Они искали и старались понять, что представляет собой новый любовник. Их движения были подчинены спокойному ритму прибоя, а потом они молча лежали в объятиях друг друга, пока Джинни не уснула на его плече. Но оба они понимали, что им не удалось перекинуть мостик через разделяющую их бездну. Они оставались чужими друг для друга, каждый в своей оболочке. Джинни сливалась с ночной темнотой, а Тим пытался найти себе место в сумеречной сумятице их любви.

Он выкладывался до конца, но это не приносило ему покоя, и улыбка Джинни давала ему понять — она чувствует то же, что и он. Их прощальный поцелуй у её дверей нёс в себе привкус извинения. И как ни странно, возвращаясь к себе в отель, Тим думал не столько о Джинни, сколько о погибшем Джоне Кеннеди и об одиночестве, которое снова и снова овладевает ими.

В той сцене, которая неотступно преследовала его все годы, не было ничего от платонических чувств. Это был их последний вечер. В воскресенье в семь утра он улетал в Мехико-сити, а оттуда в Нью-Йорк. Они договорились проститься пораньше, потому что оба были основательно уставшими. Джинни надо было подремать между выступлениями, и Тим решил поспать, пока его не разбудят в самый неприятный час, в половине шестого.

В такси они добрались до Пье де ла Куэста, чтобы понаблюдать за закатом, расположившись в гамаках под навесом. Перед ними открывался Тихий океан, по которому шли мощные волны прибоя, а на крупнозернистом коричневом песке пляжа лежали следы, оставленные днём — скорлупа кокосовых орехов, рваные газеты и бумажные стаканчики. По песчаной полосе бродили нескончаемые вереницы продавцов сувениров, торговцев пончо и серапе и погонщиков тощих осликов, на которых можно было прокатиться. Покачиваясь в гамаке, Джинни дотянулась до Тима и взяла его за руку. Она сжала её, и он вернул ей пожатие. Так, держась за руки, они продолжали молча покачиваться. Они сидели в молчании около получаса, пока наконец огромный оранжевый шар солнца не опустился в Тихий океан, и на пляж не упали ночные тени. Набегающие волны теперь издавали ровный угрожающий гул.

— Мы друзья? — спросила она.

— Друзья, — ответил Тим. Затем, взявшись за руки, они побрели по замусоренной прибрежной полосе к ожидающему их такси. Попрощались они в холле отеля «Костеро».

Тим не исключал, что кто-то из их общих с Лиз знакомых видел его с Джинни в Акапулько, но это его не волновало. Он встретил тут лишь одного человека, которого знал по имени, брокера из Нью-Йорка: он столкнулся с ним в холле отеля, когда тот рассчитывался. На всякий случай через несколько недель после возвращения Тим рассказал Лиз, что как-то угостил коктейлем чёрную певицу по имени Джинни Джонс. Лиз наградила его улыбкой, давая понять, что он совершил благородный поступок по отношению к социально обделённым.

— Ты прекрасно поступил, дорогой, — сказала она. — Она была хорошенькой? — Тим интуитивно чувствовал, что если даже Лиз узнает, что он закрутил с ней краткий роман, это её огорчит меньше, чем если бы его пассия была белой. Либеральные взгляды Лиз напоминали плющ: пусть корни и не очень глубоки, но главное, чтобы украшал фасад. Но эта тема между ними никогда не поднималась. Никто из знакомых Лиз не видел Тима и Джинни вместе.

Все эти годы он поддерживал с ней какие-то контакты. В начале января в офис с опозданием пришла рождественская открытка, в которой красными чернилами было написано: «Как мы поживаем?» Судя по штемпелю, она пришла из Такско, Мексика. Когда через год вышел её первый альбом, он купил его. Альбом состоял из мелодичных баллад, в которых звучала неповторимая интонация Джинни. Он выяснил, кто её агент и через его офис послал ей записку. Год спустя она на три дня оказалась в Нью-Йорке между ангажементами и, встретившись, они пообедали и выпили. Она сказала, что ей понравилась его оценка альбома. Они много смеялись и вспоминали лица и сценки времён Акапулько, но не могли отделаться от лёгкой грусти, как люди, пытающиеся восстановить то, что уже отлетело. Нью-Йорк не имел ничего общего с Акапулько, и они расстались, так и не оставшись наедине, хотя их поцелуй в такси у отеля Джинни был полон нежности. Затем он мельком узнавал случайные сведения о её карьере из колонок светских сплетен и из кратких упоминаний в колонках колумнистов, словно бы им в голову в последний момент приходила мысль, и они дописывали её в самом конце страницы. Пела она за пределами страны, в Португалии, Швеции, Мексике, Бразилии и Франции; в США она бывала только случайно и выступала в небольших городках. Но рождественские открытки продолжали приходить. Как-то они снова встретились и торопливо пропустили по коктейлю в баре на 54‑й Ист. Она заехала повидаться со своим агентом и спешила на самолёт в Сан Антонио. Она, как и раньше, была весела и раскована, порой впадая в лёгкую задумчивость, и Тим вдруг испытал желание улететь вместе с ней. Джинни насмешливо посматривала на него, и он осознал, что оба они понимают: разрыв между их мирами можно преодолеть только огромным усилием с обоих сторон, а ни Тим, ни Джинни не были к этому готовы. И как на темнеющем пляже в Акапулько, они расстались всего лишь друзьями. Это была их последняя встреча лицом к лицу, но её притягательный облик навсегда сохранился у Тима в памяти Как-то сырым холодным осенним утром она позвонила Тиму в офис.

— Это Джинни, — сказала она. Говорила она тихо и спокойно, с лёгким намёком на прежнюю близость, но её звонок преследовал какую-то цель. Они по-прежнему друзья, спросила она. Конечно, ответил Тим. В самом деле друзья? Естественно. Тогда она хотела бы попросить его об одолжении. Некий молодой чёрный парень, студент-выпускник Нью-Йоркского университета, член вооружённой группы, задержан по обвинению в применении огнестрельного оружия, но выпущен под залог. Она сама его не знает, но, по словам их общего знакомого, которому вполне можно доверять, парня подставили. Этот мальчишка Джексон Дилл невиновен, Джинни в этом убеждена. Ей бы хотелось, чтобы за его дело взялись лучшие адвокаты в городе, и она слышала, что таковые работают в фирме «Брайнерд, Фуллертон и Кроуфорд». Так ли это? Ну, сказал Тим, они стараются, и определённая репутация у них есть.

Он невольно дёрнулся при этих словах, ибо слышал о том деле, что упоминала Джинни. О нём писали все газеты. О молодом человеке из шумной группки чёрных революционеров, который сказал, что они хотят вывести из себя белых. На студенческой сходке состоялась перебранка, и из зала ушла компания разъярённых чёрных ребят во главе с Диллом. Потом в районе фешенебельных домов на Пятой авеню произошла стычка с полицией, и Джексон Дилл был арестован. Полицейские сообщили, что выбили у него из рук заряженный «Кольт» 38‑го калибра, которым он размахивал. Оружие было конфисковано. Дилл утверждал, что оно принадлежало какому-то неизвестному чёрному юноше, успевшему скрыться, что у него никогда не было при себе оружия и вообще он его не имеет. Он был выпущен под залог в 10 тысяч долларов, часть из которых внесла Джинни. Суд назначили на следующий месяц. Советником Дилла на этой предварительной стадии был некий негр-юрист, который пользовался весьма посредственной репутацией.

— Ты можешь взять на себя его защиту, Тим? — спросила Джинни.

Ещё до того, как она задала вопрос, Тим уже понимал, что ведение этого дела совершенно невозможно для фирмы «Брайнерд, Фуллертон и Кроуфорд». Она была известной фирмой Уолл-стрита, обслуживающей избранный круг клиентов из числа крупных финансистов. Единственное уголовное дело по обвинению в насильственном преступлении, которое пришло Тиму на ум, было связано с сыном одного из руководителей страховой компании; оно так и не дошло до суда. Уличная преступность и нарушения антитрестовского законодательства, гражданского или уголовного характера, не имели между собой ничего общего. И их клиенты были, большей частью, крупные администраторы, которые с отвращением относились к чёрной революции и ко всему, что было с ней связано. Бессмысленно было бы консультироваться на эту тему с Филом Брайнердом или Джейми Фуллертоном. Если Тим возьмётся за это дело, оно нанесёт фирме серьёзный урон. И насколько он знал Фила и Джейми, он не сомневался, что о деле Джексона Дилла не стоит и думать.

— Мы не занимаемся уголовными делами, — сказал он.

— Я так и предполагала, что ты это скажешь… или я ошибаюсь? — У неё был мёртвый голос.

— Не торопись, Джинни. Я просто предупреждаю тебя, что это не наше поле деятельности. Но закон есть закон. Слушай, дай мне номер Дилла, я хочу поговорить с ним. Если я пойму, что он чист, то смогу что-то для него сделать. Как я могу связаться с тобой?

— Это непросто, — сказала Джинни. Сегодня днём она улетает в Марокко, потому что у неё ангажемент на всю зиму; она будет работать в одном из отелей Агадира. И до отъезда хочет убедиться, что Джексон Дилл попал в хорошие руки. Она сообщила ему адрес Дилла и номер телефона в районе Бедфорд-Стюйвезант, а так же название отеля в Агадире, где её можно будет найти. Тим заверил, что займётся этой историей.

— Ты ужасно милый, Тим, — сказала она. — Просто я знаю, что ждёт Дилла, если белый судья не увидит перед собой белого адвоката.

— Он его увидит. Не волнуйся, Джинни.

— Кое о чём мне стоило бы побеспокоиться давным-давно. — Теперь в её голосе не было давних весёлых ноток.

Она предложила взять на себя оплату его гонорара, но он сказал, чтобы она и не думала о деньгах. В самое ближайшее время он свяжется с ней. И их прощанье было полно того тепла, что грело их в Акапулько.

После нескольких минут раздумья Тим позвонил в юридическую контору Френсиса А. Хили на Пятой авеню. Френ Хили был его близким другом ещё по Гарварду, — повеса, что не мешало ему быть блистательным студентом, типичный ирландец, который воспринимал каждое дело, как личный вызов его способностям. Френ был грубоват, задирист и самолюбив, но с готовностью брался за любое дело, если его устраивал гонорар. Кроме того, Френ был перед Тимом в долгу. Тот попытался ввести Френа в «Брук-клуб», но комитет по приёму новых членов смутила репутация Френа. «Он один из тех настырных католиков, которые обожают быть на виду», — сказал член комитета, прихожанин епископальной церкви, выход в свет дочери которого был удостоен двух колонок снимков и текста в «Таймсе». Так что Тим потерпел поражение, но Френ, обладавший бесконечным обилием источников в городе, знал, какие тот предпринимал усилия.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал Тим.

— Мы имеем дело с кем угодно, кроме старых шлюх и мафии, — сказал Френ, — но ты, конечно, идёшь по особому разряду. Что у тебя на уме?

Тим объяснил. Он обязан сделать всё, что в его силах. Но, конечно, дело Джексона Дилла — не то, чем будут заниматься Брайнерд и Фуллертон.

— Господи, Тим, — прервал его Френ, — да в вашем гнёздышке лилейно-белых американцев даже не знают, как говорить с этим парнем. А если ты возьмёшь на себя защиту Дилла, половина твоих питтсбургских клиентов попадают в обморок. Конечно, это не твоя сфера деятельности! Стоит тебе заняться Диллом — и ты труп.

— К тому же ещё учти, что я не был в уголовном суде лет десять.

— Хотя тебе стоило бы там побывать, — сказал Хили, — учитывая, каких финансовых бандитов ты водишь на поводке. Так что ты от меня хочешь? Чтобы я защищал Дилла?

— Буду рад, если ты займёшься им.

— Тащи парня ко мне и посмотрим, что тут можно сделать.

Он, не медля, всё организовал. Джексон согласился на следующий день встретиться с Тимом и Френом в офисе Хили. Тим пришёл пораньше. Френ настоял, чтобы он изложил ему всю подноготную. Когда Тим рассказал ему о дружбе с Джинни, в ухмылке Френа появилось уважение.

— Господи, — сказал он. — Тим Кроуфорд играет с чёрной птичкой. Кто бы мог подумать? — Тим взялся выплатить Хили пять тысяч долларов плюс текущие расходы.

Джексон оказался крупнокостным, высоким и разболтанным юношей со светло-коричневой кожей; на скулах его торчали беспорядочные клочки растительности дегтярного цвета, изображающие бородку. На нём была шерстяная рубашка, мятые брюки цвета хаки и мягкие кожаные туфли; в офис Хили он зашёл с таким видом, словно ему принадлежит всё здание. На вопросы при процедуре знакомства отвечал он коротко и сухо. Тим объяснил, что заинтересовался его делом по просьбе друга и попросил взять на себя его ведение Френсиса Хили, лучшего судебного адвоката в Нью-Йорке. Его слова вызвали у Дилла пятиминутную страстную речь на тему о зловредности этих белых задниц, которые называют себя судьями, о том балагане, который называется в Соединённых Штатах юстицией и о необходимости покончить с правлением белых. Тим с трудом сдерживался. На каждое слово правды в устах Дилла приходилась куча сомнительных сведений и слухов.

Терпеливо выслушав его, Хили спросил:

— Вы хотите опровергнуть обвинение или предпочитаете на неопределённый срок отправиться в тюрьму?

Дилл возмущённо уставился на него.

— Кому охота в тюрьму?

— Тогда кончайте тут выступать, — сказал Хили, — и выкладывайте, что произошло. Если вы невиновны, я берусь вас защищать вплоть до апелляционного суда, коль скоро до него дойдёт дело. В противном случае, может, возьмусь, а может, и нет.

Дилл злобно блеснул глазами, но начал излагать ход событий. Он сказал, что не мог размахивать револьвером, потому что у него никогда не было оружия, и он даже не может отличить одно от другого. Он стал яростно обличать жестокость полиции, и Хили пришлось прервать его диатрибу наводящим вопросом. В целом беседа заняла около часа. Когда Дилл закончил, Хили повернулся в кресле и набрал номер на дверце маленького настольного сейфа. Он вынул оттуда пистолет синеватого металла с плоской рукояткой и кинул его на стол.

— Что это за модель, мистер Дилл? Не подтягивайте его к себе. Просто скажите, какая модель.

Дилл сидел примерно в пяти футах от стола. Прищурившись, он уставился на оружие.

— Смахивает на то, что копы принесли в участок. Они утверждают, что такое было при мне.

Нахмурившись, Хили внимательно пригляделся к нему, а затем положил другое оружие такого же воронёного металла и с такой же плоской рукояткой.

Наклонившись, Дилл прочёл названия на обоих видах оружия и выбрал то, у которого рукоятка была чуть потоньше.

Неловко поднявшись, он выставил ствол перед собой на уровне глаз.

— Так надо прицеливаться? — спросил он. Тем не менее, он взял прицел и нажал спусковой крючок, после чего опустил оружие и стал рассматривать его.

— О’кей. — Протянув руку, Хили взял у него браунинг и положил оба пистолета обратно в сейф. — Это был автоматический пистолет «Браунинг‑380». Другой — револьвер «Кольт-спешиал» 38‑го калибра. Пара сувениров от старых дел… О’кей, Дилл, если вы берёте меня, я к вашим услугам.

— Спасибо и на том, — проворчал Дилл.

— Значит, договорились?

— Во сколько вы мне обойдётесь?

— Ни во сколько, — сказал Хили. — Я берусь за ваше дело из уважения к Тиму Кроуфорду. Он будет помогать мне, но официально вашим адвокатом буду я. И если повезёт, то мы выиграем.

Хили опрашивал его ещё около часа, по ходу рассказа делая заметки на большом жёлтом листе. Они договорились о новой встрече через три дня. Когда Дилл, потеряв некоторую толику своей уверенности, ушёл, Хили налил два скотча, вынув бутылку из углового бара.

— Этому мальчишке я верю, — сказал он. — Если он знаком с оружием, то он отличный мистификатор, а если врёт относительно всего остального, то, значит, такого профессионала я ещё в жизни не встречал. Когда-нибудь он может стать опасен для тебя или для меня, но в данном случае, я думаю, он невиновен. — Он поднял стакан. — Так что защита должна быть несложной.

Так оно и оказалось. Хили отказался от суда присяжных, и судебное заседание под председательством судьи Прокауэра заняло всего лишь день. Выяснилось, что арестовывал Дилла один полицейский, а «Кольт-спешиал» 38‑го калибра подобрал на тротуаре у ног Дилла совсем другой. В свалке принимали участие четверо полицейских и дюжина чёрных подростков, половина из которых успели удрать. Револьвер когда-то был украден у хозяина магазина в Гарлеме и попытки снять с него отпечатки пальцев ничего не дали. В ходе перекрёстного допроса полицейский, арестовавший Дилла, не взялся утверждать, что своими глазами видел оружие в руках у Дилла. Когда Хили стал допрашивать своего подзащитного, тот доказал, что вообще не имеет представления об оружии. Перекрёстный допрос только усилил впечатление о его невиновности. Тим, который сидел среди публики, не сомневался, что на Дилле нет никакой вины. К такому же убеждению пришёл и судья. Закрывая дело, он обрушился на обвинение за небрежное отношение к доказательной базе. Поскольку в течение всех этих месяцев Дилл яростно поносил «белые силовые структуры», вердикт стал сенсацией. На следующий день история эта пошла первым номером в теленовостях и в выпусках большинства газет.

В тот же день в офис Тима пришла телеграмма из Агадира: «Ты был великолепен. Спасибо. Джинни». А через неделю авиапочта доставила синий конверт с белыми краями. Секретарша Тима с уважением отнеслась к отметке «Лично» и положила конверт Тиму на стол нераспечатанным.

«Дорогой Тим, у меня просто нет слов отблагодарить тебя за всё, что ты сделал. Новости сюда доходят, конечно, в довольно скудном виде, но я не сомневаюсь, что адвокат Дилла вытащил его, пустив в ход свой ум. Таким я тебя и помню. Я предполагаю, что ты потерял кого-то из крупных клиентов, так что я тем более восхищаюсь твоей смелостью. Я очень благодарна тебе за то, что ты пошёл на этот шаг ради молодого человека, которого никогда раньше не видел — и ради давней подруги… Агадир — не Акапулько, но тут вдоволь солнца и прекрасные ночи. Что же до американцев, ты можешь их себе представить.

Ещё раз спасибо. Надеюсь, что мы сможем выпить, когда я вернусь, и мне представится возможность лично поблагодарить тебя.

Как всегда — Джинни».

Тим вытащил из ящика бумагу, написал дату и начал: «Дорогая Джинни, я тронут твоими аплодисментами, но, к сожалению, адвокатом Джексона Дилла был не я. Как я говорил тебе, уголовные дела лежат вне сферы моей деятельности, и я договорился с Френсисом…». Он остановил перо на первой букве фамилии Хили и задумчиво покатал в зубах кончик ручки. Стоит ли сейчас влезать во все эти подробности? Может, он лично и не защищал Дилла, но нашёл толкового адвоката и потратил пять тысяч своих личных денег, с которых не платил налога. Если бы не он, Дилл сейчас сидел бы в тюрьме. Как бы там ни было, лучше он всё объяснит Джинни при личной встрече. В письме всё будет звучать как-то не так.

Позвонила Джинни только через три месяца. В городе она могла быть только день, после чего на неделю выступлений улетала в Гонолулу.

— Я должна была позвонить тебе, Тим, — сказала она, — и лично поблагодарить за всё, что ты сделал для Джексона Дилла.

— Послушай, Джинни, ты не в курсе дела. Наверно, новости до Агадира так и не дошли. Я не был защитником Дилла. Дело вёл мой друг Френ Хили.

— Ох, а я думала…

— Нет, благодарить ты должна Френсиса А. Хили. — Он дал ей номер телефона Френа. — Хотел бы принять всё это на свой счёт, но не могу.

— Вот как, — у неё был тихий далёкий голос. Они обменялись ещё несколькими любезностями, после чего она повесила трубку; Тим чувствовал, что она смущена и растеряна.

Перезвонила она через час.

— Тим, ты потрясающий врун. Неудивительно, что ты такой хороший юрист — мало кто может врать так, как ты. Повторяю, что ты был просто великолепен.

— О чём ты говоришь?

— Я только что побеседовала с Хили, — сказала она, — и он мне всё рассказал. Как ты готовил это дело и сидел по ночам, и опрашивал свидетелей — а потом доверил Хили представлять дело в суде, лишь потому, что судья был его другом. И ты оплатил все расходы. Ты ужасно милый, Тим.

— Подожди, подожди! — запротестовал он. — Я в самом деле уплатил Хили гонорар, но больше я ничего не сделал — разве что свёл Дилла и Хили.

— Вот! Врёшь ты просто потрясающе. Но ничего не получится. Хили мне всё рассказал.

— Он тебя дурачит. Если хочешь всё узнать доподлинно, спроси Джексона Дилла.

— Я же тебе говорила, что не знаю его, да и в любом случае, не могу его найти. Говорят, он ушёл в подполье. Спасибо, Тим. Ты оказал мне большую услугу и, может быть, в своё время я смогу ответить тебе тем же — в тот день, когда несчастным белым понадобится помощь от нас, тех чёрных цыпочек, что уже растут. — Она засмеялась.

Он снова стал возражать, но она его не услышала. Джинни, пообещав дать о себе знать, повесила трубку.

В тот же день Тим созвонился с Хили.

— Чёрт возьми, что ты там наплёл обо мне Джинни Джонс?

— Тим, — сказал Хили, — эта дама полна желания видеть в тебе героя. Почему бы и нет? Я не знаю, насколько вы двое хорошо знаете друг друга, но она считает, что ты сам Мистер Добродетель. Вот я и решил представить тебя в этом свете.

— Но ты нёс ей всю эту ахинею, Френ, как я работал над делом, как опрашивал свидетелей. Ты же знаешь, что я не делал ничего подобного.

— А пять кусков — это тоже ничего? Брось, Тим. Этой маленькой пичужке нужны её мечты. И кроме того, сукин ты сын, если уж начистоту, у меня просто язык не повернулся сказать этой чёрной девочке, что её белый приятель попытался отделаться от неё. И теперь, когда она начнёт говорить, что, мол, никому из белых нельзя верить, в голову к ней придут совсем другие мысли. Разве я неправ? Нам понадобится вся помощь, которую мы сможем получить с той стороны изгороди.

— Но когда она всё узнает, то обозлится.

— Откуда она узнает? Забудь, герой!

Герою осталось только промолчать. Через две недели он получил записку от Джинни: теперь у неё новый агент и она разрабатывает новый стиль исполнения. Записка кончалась ещё одним изъявлением благодарности. Вторая записка, что пришла через месяц, была довольно загадочной. В ней коротко говорилось: «Дорогой Тим, я подумала, что ты должен узнать. Я похоронила маленькую певчую птичку. То, что осталось от неё, и есть подлинная Вирджиния Джонс. Надеюсь, она тебе понравится. Твой друг Джинни».

И внезапно, на тридцатом году, Вирджиния Джонс стала знаменитостью. Это состоялось поздней весной 1968 года на «Шоу Эда Салливана», где она была представлена, как «чёрная Пиаф». Тим и Лиз в Фейрхилле лениво посматривали на телеэкран, когда на фоне блестящего белого задника возникла маленькая фигурка Джинни. Она изменила причёску, и новая укладка волос преобразила весь её облик. Вместо слегка вьющихся волос, которые Тим видел в Акапулько, теперь её волосы были уложены в стиле «афро» — плотная, коротко подстриженная копна. Когда она начала петь, Тим замер от изумления, слушая её. Она исполняла песни о любви, но в них не было ничего от ласковых придыханий или застенчивой мелодичности. Теперь она пела о том, что таилось в глубинах её души — об отчаянии, об одиночестве, о печали. Ураганом лились слова, полные ярости, и когда Джин кончила петь, глаза её блестели. Можете принимать меня или отвергать, казалось, хотела сказать она, когда, повернувшись, гордо удалилась со сцены, залитой потоками света.

— Господи, я никогда не слышала о ней, — сказала Лиз, забыв случайное упоминание Тима несколько лет назад. — Она просто потрясающа.

Стоит ли напоминать Лиз? Нет. Он ушёл от оценок.

— Да, неплоха, — это было всё, что он сказал.

Скоро ему стало ясно, что вызвало появление новой Вирджинии Джонс. Она присоединилась к движению. Она участвовала в демонстрациях, пела под ветхими шатрами, которые бедняки ставили в центре Вашингтона во время своего марша; вместе с другими она оплачивала гневные объявления в газетах. Эрл Уилсон провёл с ней интервью, в коде которого она сообщила, что вступила в ряды вооружённых борцов в начале этого года, что взяла себе агента-негра и после убийства Мартина Лютера Кинга всё реже и реже обращалась к белым антрепренёрам. Новая Вирджиния Джонс обрела в гетто такую же известность, как и властитель душ Джеймс Браун. Она пела о любви, но о гордой и независимой, умеющей отстаивать себя, о любви только между чёрными, о любви, которая с порога отвергает белых. Тем не менее, многие из белой молодёжи понимали её. Её диски расходились в колледжах десятками тысяч. Часть родителей слушала её песни с уважительным интересом, а часть с ужасом. То была музыка, пронизанная мучительным страданием, и скоро у Джинни появились десятки подражательниц. Она быстро разбогатела и теперь ей платили за разовое выступление до 15 тысяч долларов. Она приобрела квартиру в Гарлеме, которая стала салоном чёрной культуры. Она играла ведущую роль в одном из бродвейских мюзиклов, где в знак протеста играли только чёрные артисты; она тратила на постановку и время и деньги.

Всё это Тим воспринимал с двойственными чувствами. Он говорил себе, что рад за Джинни, ибо к ней пришли известность и достаток и в то же время ощущал, что не принимает её изменившийся облик; он помнил её другой. Девочка, которая осталась у него в памяти, была нежной, весёлой и покладистой. Теперь она решительно и грубо преобразилась, даже не дав себе труда хоть что-то объяснить. Тим больше не получал записок от неё. Несколько раз он звонил ей домой, оставлял своё имя и номер телефона на автоответчике, но так и не услышал её. Всё оказалось правдой. Прежней Джинни больше не существовало.

— Папа! — услышал он пронзительный жалобный вскрик Холли. Воспоминаниям сразу же пришёл конец, и туманные облики исчезли, как смытые волной. Сколько времени перед ним плыли сцены былого — час, минуту или всего лишь несколько секунд?

Лиз приподнялась.

— Что-то случилось.

Он отбросил простыню и, вылетев из комнаты, кинулся через холл к дверям спальни Холли. Вот уже месяц она обитала в своей комнате, после того вечера, когда Лиз решила, что Скотт и Холли начинают интересоваться сексуальными различиями между ними и спать теперь они должны в разных помещениях. Пятно лунного света упало на стенку, где висел рисунок Холли — оранжевая церковь, на высоком шпиле которой сидел шаловливый мальчишка. Тим вспомнил, что пришло ему в голову, когда он впервые увидел его: «Она такая маленькая, но всё, как говорил Фрейд…»

— Что случилось, Холли?

— Ничего. — Она села в кроватке, уже готовая противостоять покушению на её права. Рядом с ней лежала чёрнобелая панда с розовой ленточкой на шее. — Я услышала звуки и проснулась.

— Какие звуки?

Она попыталась вывернуться.

— Их делал Питер Уилсон. Я слышала, как он топает по холлу. Ты его видел?

— Да, но он тут же уснул. — Разнообразие выходок Питера Уилсона было неисчерпаемым, и Тим никак не мог понять, когда Холли пускает его в ход, преследуя какие-то свои цели.

— Я знаю, — серьёзно сказала она. Холли прижала к себе мягкую зверюшку. — Скотт разрешил мне взять её… А ты знаешь, что лучший друг Питера Уилсона — чёрный мальчик?

Тим покачал головой.

— Только когда Скотт рассказал вечером.

Холли нахмурилась, размышляя.

— Значит, Скотт знает его, да, папа?

— Да, Скотт много чего знает. А теперь почему бы тебе снова не заснуть? Почти утро.

Наклонившись, Тим поцеловал её. Холли закрыла глаза. Через минуту она опять погрузилась в сон.

— Ничего особенного, — вернувшись в их спальню, сообщил Тим. — Она говорит, что услышала, как бродит Питер Уилсон. Я думаю, ей захотелось почувствовать внимание к себе.

Но Лиз уже не лежала в постели. Она стояла у одного из окон, разведя тяжёлые складки шторы.

— Посмотри туда, вниз, — сказала она.

За окном, в слабом свете полумесяца Тим увидел рядом с дубом тёмный силуэт фигуры. У ствола стояло прислонённое ружьё. Чили Амброс смотрел в сторону длинного пологого склона поляны — бессонный часовой.

— Этот человек наводит на меня страх, — сказала Лиз. — Он убийца.

Осторожно, стараясь не делать лишних движений, они вернулись в постель, словно это было незнакомое ложе, стоящее в чужом доме. Лиз придвинулась поближе к Тиму и положила ему голову на плечо.

— Тим, я больше не могу этого выдержать. Что нам делать?

— Первым делом, постараться заснуть. — Он поцеловал её в щёку. — В противном случае ни ты, ни я не сможем соображать.

Наконец, когда от первых лучей рассвета порозовел краешек горизонта, они уснули. Но всего через три часа Скотт и Холли ввалились в их спальню, чтобы по традиции поздороваться с ними воскресным утром.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Воскресное утро началось с привычных игр. Холли, выкарабкавшись из-под лёгкого летнего одеяла, подтянула к себе один из башмаков Тима и тиская его, торопливо сползла с кроватки. Скотт со свойственной ему обстоятельностью был куда более настойчив и громогласен. Он стоял рядом с изголовьем Лиз, надоедая ей градом вопросов о положении в доме.

— Скотт, прошу тебя! — Лиз положила на голову подушку, надеясь таким образом заглушить звуки начинающегося утра.

Тим протестующе ткнул ногой по направлению к центру кровати. Мать и отец ещё несколько минут делали вид, что спят, но наконец стали просыпаться, медленно и неохотно. Лиз села, переводя взгляд со Скотта на Холли.

— С вами всё в порядке? — У Лиз перед глазами стояли сцены вчерашнего вечера — чёрные лица, оружие, юридические бумаги. Она напряглась, чувствуя, что в Фейрхилле присутствует нечто, чуждое ему и её снова охватил страх.

— Конечно, — сказал Скотт. — Все встали. Мы уже виделись с ними.

— Мистер Уиггинс голоден, — добавила Холли. Её тон намекал, что мама несёт личную ответственность за насыщение голодной пасти Пёрли Уиггинса.

— Бен Стил сказал, что мы не должны отправляться в воскресную школу, — сообщил Скотт. Его информация предназначалась для отца, верховной власти по уик-эндам, дабы он не отменил благо, дарованное незнакомцем.

— Совершенно верно. Сегодня можете оставаться дома, — сказал Тим. Сев, он зевнул и протёр глаза.

— А где этот Чили Амброс? — спросила Лиз. Воспоминания нахлынули на неё, как грохот встречного поезда.

— Он снаружи, чистит своё ружьё, — весело чирикнула Холли, словно Амброс возделывал клумбу. Холли торжествовала в своей роли утреннего разносчика новостей. — А Скотт собирается пойти погулять с мистером Стилом.

Лиз повернулась к Скотту.

— Из дома — ни шагу. Понял?

Серьёзность её тона смутила мальчика. Он мрачно насупился, готовый возразить, но тут же вспомнил, что и у него есть своя порция новостей.

— Они принесли еду с собой, — сказал он. — Хватит на несколько дней. Пайки и всё такое. И ещё большую электрическую трубу, через которую можно разговаривать.

— Мистер Стил сказал, чтобы ты спустилась и приготовила завтрак, — напомнила Холли.

— Ах, он сказал, вот как? — Лиз выпросталась из постели. — Вы оба обождите в холле, пока мы оденемся.

Ребята вылетели из комнаты, украдкой обмениваясь взглядами — они не могли понять, почему у мамы такое настроение. Было ясно, что появление незнакомцев вызвало значительные изменения в строгом семейном распорядке, хотя причины этого оставались непонятными. Взгляд Скотта дал Холли понять, что они должны держать ушки на макушке, чтобы при первой же возможности использовать эти вольности. Вот уже отменена воскресная школа. Может, их ждут и другие победы. Многообещающий день.

Лиз пошла в свою гардеробную.

— Я не буду готовить для этой шайки бандитов, — объявила она. — Какая наглость!

— Давай первым делом оценим ситуацию, — сказал Тим. Тревога, которую вызывало присутствие этих людей внизу, заставила его изменить своим мелким утренним привычкам. Так, чистя зубы в ванной, он продолжал оставаться в пижаме, хотя обычно он сначала одевался, а потом брался за зубную щётку.

— Они могут готовить для себя сами, — сказала Лиз. Её душили и ярость и беспокойство, но она понимала, что прежде, чем спуститься вниз, она обязана обуздать свои эмоции. Остановившись перед длинным рядом вешалок с одеждой, она попыталась сконцентрироваться. В это утро жизненно важно было правильно подобрать гардероб. Выбрав узкие брюки и блузку, она отбросила эту идею, представив, как такие брюки будут обрисовывать линию бёдер. Часто в воскресенье утром она надевала простые рабочие джинсы, но сегодня они могут как-то унизить её. Наконец она взяла широкое шерстяное платье, складки которого свободно свисали с плеч. Пока Тим брился, она внимательно рассмотрела себя в зеркале. Она предпочитала одежду, которая плотно облегала тело — но только не сегодня. Этот наряд был простой, строгий и не вызывающий. Сегодня она будет Миссис Бесполая. Перед глазами у неё стоял образ Бена Стила — надменного, властного, чёрного, со странным притягательным обаянием.

По воскресеньям Тим обретал привычный внешний вид. За исключением редких случаев, когда он посещал службы в церкви Троицы в Принстоне, Тим натягивал лёгкие брюки и старую спортивную рубашку, напоминавшую окраской выцветшую мешковину.

В сопровождении детей Лиз и Тим спустились по полукруглой лестнице с полированными дубовыми перилами. Из узких стеклянных панелей парадной двери в холл падали продолговатые полосы света. Справа открывалась знакомая гостиная, мебель в которой была накрыта ярко-жёлтыми летними чехлами; в ней стояло утреннее молчание. Слева, в столовой, аккуратной шеренгой, как восемь солдат на параде, выстроились стулья с высокими спинками. Было слышно, как дятел отбивает яростную дробь на сухой сосне. Фейрхилл встречал обычный день. И тут они услышали звуки на кухне — звяканье посуды и хриплые голоса налётчиков.

Бен Стил стоял у электрической плиты, разливая из чайника кипяток по синим фарфоровым кружкам. Он рассеянно посмотрел на четырёх Кроуфордов, сказал «Доброе утро» и вернулся к своему занятию. Его равнодушие лишило появление хозяев драматического оттенка, и Лиз почувствовала прилив негодования.

В торце длинного стола дерева гикори, за которым обычно завтракали, сидел Чили Амброс. Молча, не улыбаясь, он смотрел куда-то сквозь них. На лице его, ещё более чёрном, чем глухой свитер, читалась откровенная враждебность, и Лиз ещё раз обратила внимание на мелкие оспинки, рябь которых усиливала ощущение опасности, исходившей от него прошлым вечером. Не в пример Стилу, Амброс не носил ни цепочек, ни медальонов. Он предпочитал непроницаемо чёрный цвет, который сказывался во всём — от копны волос до широкого кожаного ремня. Он отодвинул стул, и Лиз с Тимом увидели, что за поясом у него по-прежнему торчит пистолет.

— Похоже, что к завтраку нас будет восемь человек, — сказал Стил. Одну из кружек он протянул Лиз. — Растворимый. С электрическим чайником иного не получается.

Лиз даже не пошевелилась, чтобы взять кружку.

— Так вы предполагаете, что я буду готовить для всех? — Когда Стил кивнул, она сказала: — Спасибо, нет. Для непрошенных гостей готовить я не собираюсь.

— О’кей. — Стил остался невозмутимым. — Значит, разводить огонь будет Харви. И в свободное от чистки туалетов время он и будет готовить. Так что располагайтесь, миссис Кроуфорд.

— Мамочка! — торопливо вмешалась Холли, на личике которой стремление к справедливости мешалось с удивлением. — Почему они тоже не могут есть?

— Они могут, дорогая, — объяснила Лиз. — Но в этом доме я им не повар.

— Ты тоже готовишь, — возразил Скотт. — Сегодня воскресенье, и сделай нам блинчики.

— Ты всегда говорила нам, что мы должны быть вежливы с людьми, — вмешалась Холли. Она просияла от гордости, что смогла так складно изложить правило хорошего тона.

— И к тому же мистер Марш не знает, где что лежит, — добавил Скотт. Ну и утро! Никогда ещё ему и Холли не удавалось с самого утра повести в счёте.

Родители явно теряли авторитет в глазах детей, и Тим решил его восстановить. Он взъерошил курчавые волосы Скотта и сказал Лиз:

— Успокойся. Давай поедим. Я помогу тебе.

Лиз бросила на Стила яростный взгляд, но всё же направилась к холодильнику.

— Сделай апельсиновый сок, Тим, — сказала она.

Стил воспринял капитуляцию Лиз с полным равнодушием. Подойдя к столу, он отодвинул стул.

— Мы поедим с ними, — сказал он Амбросу, — а потом сменим Пёрли и Харви, чтобы и они могли что-нибудь пожевать.

Глянув на своего начальника, Амброс встал и направился к дверям.

— Я не буду есть с этой проклятой белой мразью, — сказал он. Дверь за ним с грохотом захлопнулась.

К тому времени, когда на столе появились апельсиновый сок, кукурузные хлопья, горячие блинчики, молоко и кофе, место Амброса занял Харви Марш. Он набросился на еду, как голодный солдат, громко чавкая и барабаня кружкой по столу. Его круглое луноподобное лицо то и дело расплывалось в насмешливой ухмылке. Холли, сидящая рядом с ним, была просто очарована его непосредственной бесцеремонностью, которая воспринималась, как еретическое нарушение правил поведения за столом в Фейрхилле. Несколько раз её вилка застывала на полпути, роняя тягучие струйки сиропа, когда она, не отрывая глаз, смотрела на него. Марш улыбнулся ей и ножом отбил какой-то ритм на стакане с молоком. Холли даже перестала жевать и стала в такт ему стучать своей кружкой.

— Холли, — сделала ей замечание Лиз, — за столом мы не занимаемся музыкой.

Холли глянула на Марша, который по справедливости должен был взять на себя часть вины. Подмигнув ей, он преисполнился подчёркнутой серьёзности и начал внимательно изучать кусок блинчика на вилке, прежде чем отправить его в рот. Стил с лёгкой иронией взглянул на Лиз. Тим с трудом удержался от смеха, но сведённые брови Лиз остановили его и он сделал строгий вид.

— Предстоит жаркий день, — сказал Стил. — И влажный.

— До тридцати догонит запросто, — подтвердил Марш. — Давай в бассейне поплещемся, Бен.

— Сначала дело, — отверг его предложение Стил. — Мы с Пёрли встречаемся с Кроуфордом в библиотеке.

— Нет, — сказала Холли. — Мы хотим плавать.

— И поиграть в догонялки на воде, — добавил Скотт. Он оживился при мысли о таком обилии игроков.

— Без моего разрешения из дома вы не выйдете, — приказала Лиз.

— Почему? — с подозрением спросила Холли. Эти новые требования противоречили общепринятому порядку вещей, заранее предполагая в них нарушителей правил.

— Потому что я так сказала, — отрезала Лиз.

— Спокойнее, миссис Кроуфорд, — сказал Стил. — Всё нормально.

Скотт и Холли обменялись взглядами, чувствуя себя разведчиками в незнакомой местности. Бен Стил, этот большой чёрный человек с такими внушительными бакенбардами, явно был на их стороне, но что-то подсказывало им — если они без особых раздумий примут его помощь, обоим крепко влетит от мамы. И ещё неизвестно, чью сторону примет папа при этой новой расстановке сил.

За завтраком царило напряжённое молчание. Марш, проглотив последний кусок, уступил место Пёрли Уиггинсу. Законник со своим высоким пронзительным голосом был типичным любителем нескончаемых монологов о погоде, доме, политике или состоянии здоровья — он почти не обращал внимания, слушает ли его кто-нибудь. Со своим напыщенным языком он казался живым анахронизмом, словно Стил извлёк его, вместе с желтоватой пергаментной кожей и испорченными зубами, из какого-то давно прошедшего времени. Тим, понаблюдав за ним и прислушавшись к его тирадам, пришёл к выводу, что Уиггинс обрёл подобострастное, едва ли не раболепное отношение к белым в провонявших полицейских судах и в душных грязных кабинетах, где он выступал поручителем залога. Скорее всего, Стил считал его типичным «дядей Томом», и Уиггинс толком не мог понять, как ему относиться к этим решительным вооружённым молодым людям. И тем не менее, Тиму показалось, что за его внешней оболочкой он различает презрение к белым и чувствует то мрачное раздражение, с которым он к ним относится.

Если Скотт и Холли пытались понять, в какой они оказались обстановке, Тим старался уяснить подлинную роль двух игроков из команды противника, Марша и Уиггинса. Он предполагал, что в Стиле и Амбросе ему удалось разобраться. Стил был мыслителем; Амброс олицетворял грубую силу. Все четверо, Тим понимал, явились сюда, чтобы прибрать к рукам Фейрхилл — но каким образом? Он снова испытал прилив воодушевления, которое пришло к нему прошлым вечером, едва только он увидел строгую властную фигуру Бена Стила в дверях кабинета. И в то же время Тим чувствовал какую-то вину, словно оставил Лиз в разгаре сражения, когда она нуждалась в его помощи.

Покончив с завтраком, они оба, Тим и Стил, закурили. Стил курил спокойно и размеренно, запрокинув голову и провожая взглядом кольца дыма, которые лениво выпускал из губ.

Холли увлечённо наблюдала за этим зрелищем.

— Смотри, папа, — сказала она, — какие блинчики выпекает мистер Стил. — Тим уловил в её голосе нотку упрёка и желание, чтобы отец не уступал мистеру Стилу в мастерстве.

— Тим, — сказала Лиз, — включи, пожалуйста, кондиционер. — Она хотела отвлечь внимание Холли от Стила. — Становится душно. — Лоб её в самом деле был покрыт испариной.

— Нет, — остановил её Стил. — Все двери в доме открыты настежь. Я хочу слышать всё, что делается снаружи.

— Тим, я… — Лиз остановилась, поняв, что на глазах у детей готова ввязаться в глупую борьбу за первенство. Скотт и Холли внимательно наблюдали за ней. Перед Тимом на мгновение предстала картина, как два молодых волка бегут рядом с затравленными лосём, готовые, едва только он споткнётся, прыгнуть на него. Он решительно повернулся к Стилу.

— Я хочу поговорить с вами, — сказал он.

— Поговорите, — согласился Стил. — Вы с Пёрли берите свой кофе, и уединимся в задней комнате. — Встав, он обратился к детям. — Скажите Питеру Уилсону, что мы встретимся попозже.

В библиотеке трое мужчин обращались друг к другу с подчёркнутой корректностью. Стил занял место за столом, а Тим и Пёрли расположились в мягких креслах. Уиггинс открыл свою папку и начал обкладываться ворохом бумаг. Влажная жара утра в Нью-Джерси проникала сквозь полуоткрытое окно, обволакивая их, как горячим мокрым полотенцем.

— Я плохо представляю, что вам надо, Стил, — сказал Тим, — но в любом случае, оставьте детей в покое.

— Что вы имеете в виду?

— Вы сами знаете. Например, разговор о кондиционере.

— То есть, в присутствии детей не противоречить указаниям мамы?

Тим кивнул. Стил внимательно разглядывал столешницу. Он откинулся на спинку стула, упираясь ногами в боковые тумбы стола. Как и раньше, на Стиле были зелёные джинсы и чёрные мокасины. Тим снова обратил внимание, какие у него огромные кисти и ступни.

— Давайте кое-что уточним, Кроуфорд, — сказал Стил. Говорил он неторопливо, чуть растягивая гласные. — Даю вам слово, что никто не собирается обижать детей. Но вот использовать их — это нечто иное. Мы оказались здесь с определённой целью, и меня не волнует, как мы её добьёмся. Если ваша хозяйка не желает видеть, как дети тянутся ко мне, то предупредите её — пусть она не даёт указаний до того, как согласует их со мной. Понятно?

Тим даже не стал отвечать. Спорить тут было не о чем. Конечно, Скотт и Холли будут только рады отсутствию требований и указаний, хотя, без сомнения, им передался от Лиз тот страх и те опасения, которые вызывает у матери присутствие новых опасных гостей в Фейрхилле. Но Тим не мог ничего подобного себе позволить. Он пожал плечами.

— Я вижу, что мы понимаем друг друга, — сказал Стил. — Отлично. Перейдём к делам. Пёрли, покажи ему документ.

Жёсткая бумага издавала сухой шорох, когда Пёрли извлекал её из папки. Приподнявшись с кресла, он положил её перед Тимом.

— Простая передача права владения, — сказал Уиггинс. — Я не сомневаюсь, вы убедитесь, что всё в порядке… — Его высокий скрипучий голос невольно вызывал воспоминания о судебных залах, коробках с документами, потрёпанных пронумерованных томах судебных дел. — Соглашение о передаче права на владение в пользу организации «Чёрные Двадцать Первого Февраля» составлено по стандартной форме, что, конечно, не должно вас беспокоить, мистер Кроуфорд. И обратите внимание, вы и миссис Кроуфорд должны поставить свои подписи внизу на второй странице, где, в соответствии с законом штата Нью-Джерси, я засвидетельствую их как атторни…

Не обращая внимания на бормотание Уиггинса, Тим взял документ, вооружился очками для чтения и глянул на начальные строчки:

«ДАННОЕ СОГЛАШЕНИЕ, данное в четвёртый день месяца июля в год от рождения Господа нашего…»

— Конечно, — сказал Стил, — сегодня восьмое июля, но нам бы хотелось, чтобы оно было датировано задним числом — четвёртое июля, День Независимости. Усекаете?

— Нет проблем, нет проблем, — заторопился Уиггинс. Четвёртое июля выходной день, но мистер Кроуфорд знает, что суды, как инструмент отправления…

Тим отключился от Уиггинса и углубился в текст.

«…заключено между Тимоти Раш Кроуфордом-младшим, в настоящее время обитающим в Фейрхилле, Грейт-роуд, населённый пункт Принстон, округ Мерсер, штат Нью-Джерси — с одной стороны и Бенджамином Стилом, доверенным лицом организации «Чёрные Двадцать Первого Февраля», в настоящее время проживающим в разных местах, — с другой стороны в подтверждение того, что вышеупомянутая первая сторона за сумму в один ($1.00) доллар, законного платёжного средства Соединённых Штатов Америки, переданного из рук в руки вышеупомянутой второй стороной…»

Тим пробегал взглядом знакомые высокопарные периоды юридического документа, включающего в себя определение границ и пределов владения. Давние, заплесневелые от старости, слова и выражения, маршировали друг за другом, как ветераны на параде, и Тим не мог не подумать, как упрямо закон держится за своё наследие.

Он дошёл до конца второй страницы: «В присутствии свидетелей первая сторона приложила руку и печать». Ниже следовали три пустые строчки. Под первой из них была напечатана фамилия Тима, а под второй — «Элизабет Фейрклот Кроуфорд». Чуть левее, под титулом «Подписано, Заверено Печатью и Передано в Присутствии» стояла впечатанная фамилия Пёрли Уиггинса.

— Естественно, — сказал Уиггинс, — мы бы хотели, чтобы на второй строчке расписалась миссис Кроуфорд. Поскольку вы являетесь владельцем имения, оба мы понимаем, что в соответствии с законоположениями штата Нью-Джерси о правах наследников, миссис Кроуфорд имеет законное право на часть имения, пока она не откажется от него, поставив свою подпись под данным документом. По сути, никаких проблем. Всего лишь формальность.

— Кое-какая формальность, — сухо ответил Тим. Он воочию видел, как решительно Лиз выдвинет челюсть, когда выслушает объяснение относительно своих прав.

— Дай ему другой документ, Пёрли, — приказал Стил.

— Ах, да! — Уиггинс извлёк ещё одну бумагу такого же качества — плотный лист юридического документа. — Конечно, я допускаю, что могут возникнуть некоторые вопросы относительно точности определённых формулировок, то есть, так сказать, не исключена возможность дискуссии, поскольку, как я считаю…

— Дай ему прочесть, — прервал его Стил.

Пальцы, которыми Тим прикоснулся к бумаге, были влажными от пота, и он заметил, что и Уиггинс оставил на документе такие же следы. Сгущающаяся духота превращала помещение в парную. Увлажнившаяся рубашка Тима липла к кожаной обивке кресла. Он снова надел очки для чтения.

«Декларация Независимости содержит упоминание о некоторых самоочевидных правах, среди которых есть утверждение, что все люди созданы равными и что они наделены определёнными неотъемлемыми правами, среди которых имеется право на жизнь, свободу и на стремление к счастью. Перефразируя другой абзац данной Декларации, совершенно очевидно, что «если какой-либо закон становится гибельным для цели самого своего существования, народ имеет право изменить или отвергнуть его, а так же установить новую систему отправления справедливости».

В соответствии с данными положениями, я, Тимоти Раш Кроуфорд-младший, изъявляю желание осуществить справедливость в той мере, в какой она имеет отношение к владениям, известным как Фейрхилл и расположенным в поселении Принстон, штат Нью-Джерси.

Мой отец, покойный Т. Р. Кроуфорд, впервые арендовал данные владения, именовавшиеся Оук-фарм — ныне переименованные в Фейрхилл — в 1933 году, на условии приобретения его в дальнейшем по фиксированной цене. Владения стали семейным домом, в котором я и родился. Мой отец реализовал право на покупку в 1942‑м году, использовав для приобретения имения те доходы, что он получил, продав с торгов дома в Трентоне, которые, в свою очередь, приобрёл на торгах за неуплату налогов во времена депрессии.

Мой отец приобрёл Фейрхилл в полную и безраздельную собственность, свободную от залоговых обязательств, и сделка была законна со всех точек зрения. Мой отец был убеждён, что данная процедура носит совершенно справедливый и морально оправданный характер.

Я же придерживаюсь другой точки зрения. Пусть даже переход Фейрхилла в другие руки был законен, он не был справедливым и морально оправданным, ибо на приобретение Фейрхилла, по сути, пошли трудовые сбережения многих обнищавших чёрных семей, которые, будучи не в силах выплатить залоги в тяжёлые времена депрессии, были вынуждены покинуть свои дома.

Чтобы исправить эту несправедливость, я ныне официально передаю Фейрхилл в распоряжение организации «Чёрные Двадцать Первого Февраля», многие из членов которой являются детьми и внуками тех, кто был вынужден расстаться со своей собственностью, скупленной моим отцом за треть её номинальной стоимости.

Я делаю это по своей свободной воле, без давления и принуждения, питая надежду, что Фейрхилл станет символом новой справедливости со стороны белых по отношению к чёрному населению. И я хотел бы обратиться к моим белым собратьям, чьё благосостояние, полностью или частично, приобретено за счёт аналогичной эксплуатации чёрных, пойти на такое же возмещение, дабы в данной стране полностью исчезли последние следы системы, раскалывавшей нацию с времён рабства.

Я искренне надеюсь, что моё деяние, пусть и скромное само по себе, будет способствовать началу новой эры расовой справедливости и спокойствия, в которой будут гарантированы равные права для всех, независимо от цвета кожи и в ней не будут господствовать привилегии одной расы, полученные за счёт другой.

Подпись — Тимоти Раш Кроуфорд-младший».

Заканчивая чтение, Тим чувствовал, что Стил не спускает с него глаз. Он попытался представить себе его реакцию, если бы он взял перо, начертал бы свою подпись и швырнул бумагу на стол. Им овладело какое-то неудержимое мгновенное желание поступить именно так: подписать и расстаться со всем этим — с Фейрхиллом, с юридической фирмой, с работой. Хоть на месяц, на два. Что это за существование, когда человеку всё время приходится подчиняться условностям и уговаривать самого себя? Но это желание испарилось столь же стремительно, как и возникло. Он поёрзал в кресле. Перед ним был реальный мир, и миражи не должны искажать его очертаний.

— Очень умно, — оценил Тим, обращаясь к Стилу. — Как я предполагаю, это ваша работа.

— Ага. Вместе с Пёрли. Мы старались пользоваться вашим языком. Я бы лично сказал, что тут всё изложено чётко и ясно, как и должно быть. Вы говорите, что умно. Я же говорю, что справедливо.

— И к тому же совершенно не соответствует истине, — возразил Тим. Он был готов завестись, испытывая желание разложить противника по всем статьям — одержать над ним победу пусть не нокаутом, но по очкам. — Вот, например, что это значит: «по своей свободной воле, без давления и принуждения»? Вы вломились в мой дом, имея при себе оружие. И я, и моя жена по вашей воле стали заключёнными, и вы угрожаете нам насилием. Это называется «без давления и принуждения»?

— Какое насилие? Кто-нибудь коснулся вас хоть пальцем?

— Чили Амброс не расстаётся с пистолетом за поясом, — сказал Тим. — У Марша вечно при себе ружьё. Да и при вас огнестрельное оружие.

— Оно нужно нам только для самозащиты, Кроуфорд.

— У Стила был спокойный и холодный голос. — Для вас оно не представляет опасности.

— Вся атмосфера пронизана угрозой применения оружия, и вы это знаете.

— «Атмосфера» — типичный для белых неопределённый термин, который ничего не выражает. Абсолютно ничего.

— Тогда почему бы не позволить нам вести себя, как мы хотим? — осведомился Тим. — И чтобы мы ходили, куда хочется — начав с воскресной школы для детей?

— Потому что это может подвергнуть опасности присутствующих тут чёрных, — сказал Стил. — Мы явились ради определённого дела и мы его сделаем. Не случайно, Кроуфорд, мы тщательно изучали вас.

— Вот уж в чём не сомневаюсь.

Стил не обратил на него внимания.

— И я-то знаю, как вы умеете выворачиваться. — Он вылез из-за стола и несколько минут молча ходил по комнате, засунув руки в карманы. — Пёрли, как насчёт того, чтобы оставить нас наедине? Я хочу немного поболтать с глазу на глаз со своим приятелем — открыть ему глаза кое на что.

— О’кей, Бен, — Уиггинс схватился за свою папку и стал перебирать бумаги, то и дело без толку заглядывая в отделения папки. Наконец он щёлкнул застёжкой и встал. Он посмотрел на два листа, что остались лежать перед Тимом.

— Оставь их, — приказал Стил.

Уиггинс покинул комнату, прикрыв за собой дверь. Воздух в помещении был душный и спёртый. Господи, подумал Тим, погода в Нью-Джерси, как в сезон тропических дождей. Стил устроился в освободившемся кресле.

— Как я уже говорил, — начал он, — человек вы разумный и вам сделано разумное же предложение. Ваш старик обрёл этот дом, выжав кровь и пот из чёрных бедняков Трентона. Чёрт возьми, чем вы заслужили право на него, разве что родились тут? Прав на него у вас не больше, чем у меня. Я даже не должен напоминать вам об этом, Кроуфорд. Я вас знаю. Вы человек, для которого моральные установки имеют значение. И вы знаете, что такое подлинная справедливость. Вы уяснили это в школе и продолжаете придерживаться её. Повернись всё по-другому, если бы мы, чёрные, давили вас, белых слизняков, из века в век, вы бы точно также обращались со мной.

— Не знаю, что бы я сделал, — сказал Тим. — Но вы в такой ситуации не подписали бы ни одну из этих бумаг… О’кей, давайте поговорим о разумном подходе. Если бы закон учитывал все несправедливости в прошлом, мы не могли бы существовать. Предположим, например, что я на дороге помял вашу машину. Вы подаёте иск о возмещении убытков, а я предстаю перед судом и заявляю, что моей вины в том нет, ибо в детстве меня испугал чёрный человек и, увидев за рулём ваше лицо, я впал в панику. Так что на самом деле претензии по поводу аварии вы должны предъявлять вашей собственной расе. Бессмысленная ситуация? Нет, она точно иллюстрирует ваши сегодняшние требования… Или взять владение типа Фейрхилла. Если вы попробуете собрать воедино все приобретённые таким образом владения и решите восстановить справедливость, почему бы в таком случае нам вообще не возвратить всю страну индейцам…

— Прекрасно! — прервал его Стил. — Вы хотите передать эту землю каким-то индейцам? Валяйте.

— Если бы я побудил вас на это, вы бы рухнули. — Тим сделал паузу, наблюдая за своим оппонентом. Стил развалился в кресле и скрещенные на груди руки частично прикрывали медальон с Францем Фанноном. Лицо у него было очень тёмным, но не полуночной чернотой Чили Амброса; оно отливало богатыми, с краснинкой, оттенками чёрного цвета, которые напоминали Тиму густую крону дерева бамии в сумерках. За усами и бородкой просматривались мягкие контуры лица, и тем не менее, в рисунке скул, в посадке головы, в уверенном взгляде карих глаз читались сила и властность. В глазах многих белых чёрное не имело ничего общего с прекрасным, но в Стиле чувствовалось неподдельное обаяние достоинства. И Тима охватило тревожное предчувствие, что в лице Стила он видит тёмные горизонты будущего.

— Не вспомнить ли нам вчерашний вечер? — предложил Тим. — Выяснилось, что вы всё обо мне знаете. Я же о вас — ничего. Почему вы обратили внимание именно на Фейрхилл? Откуда вы появились? Где вы живёте? Чем занимаетесь?

Неторопливая улыбка Стила была первой его естественной реакцией за утро.

— Я всё думал, когда вы об этом спросите. Я не против ответить. Что вы хотите услышать?

— Всё, что вы сочтёте нужным рассказать.

— Хорошо. Ну что ж… — Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Мне тридцать три года. Родился я в Ньюарке и вырос на велфэре. Старика своего я не помню. Говорят, он был сапёром и погиб во время высадки в Нормандии, на участке «Омаха-бич». Мой старший брат на побегушках у наркомафии. Сейчас он в Атланте, продаёт наркотики. Мальчишкой я занимался чем угодно, сводничал, воровал, обманывал, пускал в драке в ход битые бутылки, пил и кололся, курил травку. Но всё же я постарался получить образование и кончил школу в Ньюарке. Кроме того, я играл в футбол, так что получил стипендию в Сиракузах и вот тут-то, парень, и выяснилось, насколько я способный — не гений, но талантлив. Так что я вцепился в книги, предоставив футбол самому себе. Но спортивную стипендию мне всё же платили, все три года. В то лето, когда я кончил, третьим на своём курсе — не так уж хорошо, но и неплохо — я стал общаться с «детьми свободы», посещать с ними семинары в Вестерн-колледже в Огайо, а потом мы отправились в Миссисипи. Я был там в тот день, когда убили Швернера и других. Это был страшный удар. Среди «детей свободы» были прекрасные ребята, и с головой, и с сердцем. К тому времени я стал по-настоящему разбираться в себе самом, в чём особенно мне помогли ваши женщины. Я поймал себя на том, что испытываю неприязнь к некоторым белым студентам, не меньшую, чем к шерифу и его подручным. Кое-кто из этих ребят считали, что делают мне одолжение, силы небесные! Да я уже давным-давно расстался с этой белой нечистью. Даже самые лучшие из них настолько заражены расизмом, что оскорбляли меня, сами о том не подозревая. А худшие из них были всего лишь кучей дерьма. Так или иначе, когда мы, чёрные, собрались все вместе, я возглавил их. Мне довелось встретиться с Малькольмом Икс ещё до того, как его убили. Величайший чёрный человек в истории. Я знал их всех — Кинга, Стокли, Рапа, Фармера — сами можете перечислить их. Затем я встретил Данни Смита — хитрого, грубоватого умного мужика. Когда Данни организовал свой «Чёрный февраль», я стал его третьим заместителем. Теперь — первый. Мы с Данни соглашаемся далеко не всегда, как бы… впрочем, неважно… как бы там ни было, Бен Стил — чёрный до мозга костей. Учтите это, бледные поганки. У вас осталось не так много времени.

— Почему вы всё время называете нас оскорбительными кличками? — спросил Тим.

— Потому что они соответствуют истине, — усмехнулся Стил.

— Где вы сейчас живёте? — поинтересовался Тим. — Чем зарабатываете на жизнь?

— Тут и там, так и сяк, обычные чёрные делишки, — без интереса ответил Стил. — Кого это волнует? Вам не понять.

— Почему вы выбрали именно Фейрхилл из примерно пятидесяти миллионов домов в стране?

— Из-за его прошлого… и особенностей вашей личности. — Стил извлёк из кармана брюк зелёную пачку, вытряхнул из неё сигарету и закурил. — Видите ли, Кроуфорд, у вас есть всё — происхождение, воспитание, весь набор ценностей; вы светский человек. Вы само совершенство… А теперь я хочу задать вам вопрос. Что вы на самом деле думаете о том заявлении, которое вам придётся подписать?

Стил с выражением неподдельной заинтересованности наклонился вперёд, и Тим прикинул, что тому позарез надо понять, как отреагирует белая жертва. Или Тим действительно уловил в нём какую-то нотку одобрительного отношения? Он задумался.

— Что ж, — сказал он. — Сама идея, как я говорил вам, довольно остроумная. Но она носит искусственный характер и будет вызывать у всех резкое сопротивление. Цитировать Декларацию Независимости, чтобы оправдать насильственный захват чужой собственности. Да любой белый домовладелец, прочитав об этом, взовьётся до потолка — и тут же кинется готовить арсенал вооружения.

— Ага. — Стил проводил взглядом дымок, что тянулся к потолку. Атмосфера в комнате сгустилась и стала давящей.

— Декларацию написали белые — а в наши дни верят в неё только чёрные. Видите ли, мы действительно верим в равенство, Кроуфорд, все до одного. Вот, например, вы считаете, что разобрались в каждом из нас четверых. Могу ручаться, что вы сказали себе: «Взять этого Стила и этого Уиггинса — люди они образованные, и я могу манипулировать ими, а вот с Амбросом и Маршем надо быть поосторожнее, ибо они настоящие чёрные из гетто, грубые и примитивные драчуны». Так?

— Ну, я…

— Всё так. Но вы ошибаетесь. Я и Уиггинс, мы и за сотню лет не сблизились бы с вами так, как мы близки с Амбросом и Маршем. Мы будем вместе с начала и до конца. В Теннесси Уиггинс считался хорошим юристом, пока не решил, что хватит ему изображать в судах дядюшку Тома. Тут его и сломали. Напрочь. К тому же и жена его бросила, потому что он не мог заработать на хлеб… Отец Марша был фермером-арендатором в Алабаме. Харви на автобусе приехал с юга. Он ровно ничего собой не представлял. Теперь он обрёл статус — рядовой «Чёрного февраля»… Чили изучил системы оружия и радиотехнику в армии. У него есть боевые награды за Вьетнам. Там убили его друга — на той войне, что белая нечисть вела против жёлтых. — Стил затянулся сигаретой. — Все мы братья. У нас общая душа. Вы понимаете, что это значит?

— Думаю, что да.

— Хорошо. Поговорим о другом. Ваша связь с Вирджинией Джонс… Как отнесётся к этому ваша жена, не приходило вам в голову?

— Моя жена? Но ведь всё это было десять лет назад. Лиз это совершенно не волнует. Так что вы далеко не так хорошо знаете белых женщин, как вам кажется.

— То есть, они в самом деле считают мужчину главой семьи?

— Не в этом дело. Я хочу сказать, что такие женщины, как Лиз, ценят свой брак и всё, что с ним связано. И то, что было десять лет назад, их по сути не волнует.

— Десять лет назад! — воскликнул Стил. — Послушайте, а где вы были в прошлый понедельник вечером?

Тим моргнул.

— Дайте-ка припомнить… В Атлантик-сити на съезде поставщиков электрооборудования. Один из наших клиентов производит…

— Ну как же, — сказал Стил. — А кто в понедельник поздним вечером нанёс вам визит в номер 1414 в отеле «Синяя цапля»?

— Никто.

— А вот Харви Марш утверждает нечто иное. — Стил снова сложил руки на груди, прикрыв ими медальон. — Харви говорит, что Вирджиния Джонс провела ночь с вами.

— Он лжец! — взорвался Тим. — Я уже пять лет не видел Джинни Джонс.

— Ну, не знаю, — сказал Стил, подчёркивая своё протяжное произношение. — Во всяком случае, Марш так говорит. У него есть приятель среди посыльных, который утверждает, что видел, как она утром уходила от вас.

— Это ложь.

— И вы все эти годы не поддерживали связь с Вирджинией Джонс?

Тим с трудом сдержался.

— Связь? Мы виделись пару раз, было несколько писем и телефонных звонков. А в последние годы я видел её только по телевидению.

— Ваша жена знает всё это?

— Вам же известно, что нет.

— Хм. То есть, ваше слово против слова Харви, не так ли? — Развалившись в кресле, он изогнулся и извлёк из кармана брюк лист бумаги. Неторопливо развернув его, он положил бумагу на колено и разгладил её. — Рассказ Харви Марша тем более любопытен в силу того, что не так давно мне довелось получить некий документ, который может заинтересовать вашу жену. — Склонившись вперёд, он протянул лист Тиму.

Это была машинописная копия письма; буквы слегка размазались. Тим снова надел очки и стал читать:

«Кому: командиру Ч. Ф.

1. Я хотела бы выразить свой протест по поводу решения стратегического совета, принятого прошлым вечером относительно вторжения во владение мистера и миссис Тимоти Раша Кроуфорда-младшего и перехода его в собственность Ч. Ф.

2. Я не оспариваю принципы плана, разработанного заместителем командира Стилом и одобренного вами и советом. Сам замысел блистателен, и операция может стать непреходящим символом того дела, за которое борются «Чёрные Двадцать Первого Февраля».

3. Но выбор для этой цели собственности Тимоти Кроуфорда является серьёзной ошибкой. Тимоти Кроуфорд, мой старый друг, — один из тех немногих белых, который был готов помочь любому из нас, не преследуя никаких личных целей. В том деле, о котором мне известно, мистер Кроуфорд не мог бы сделать больше, даже будь он чёрным. Он поступил так, руководствуясь своим чувством справедливости — и потому, что я была его другом и попросила о помощи.

4. Я не считаю, что мы сможем в будущем достигнуть наших целей, подобным недостойным образом относясь к порядочным белым людям и унижая тех, от кого мы видели только любовь и доверие. Одно дело — бесстрашно выступать против наших врагов и совсем другое — наносить удары нашим друзьям.

Подпись: Вирджиния Джонс, штаб-сержант».

Тим сразу же узнал этот летящий почерк — далеко отстоящую точку над «i», распахнутый, как ворота, проём «п». Джинни давно исчезла из его жизни, но он помнил всё, что было связано с ней. На него нахлынули воспоминания. Джинни, верная обетам дружбы, не медля, пришла к нему на помощь. Она отдавала долг за Джексона Дилла, и он почувствовал угрызения совести.

— Значит, Джинни — сержант в вашей команде? — Тим размышлял вслух. Он не удивился. Во всяком случае, её способность преподносить сюрпризы не поблекла за последние двенадцать лет.

— Совершенно верно. А теперь я спрошу вас. Неужели эти слова о любви и доверии могут быть сказаны человеком, которого вы не видели пять лет? И вы считаете, что ваша жена так и воспримет их?

— Джинни имеет в виду давнее юридическое дело, в котором я помог ей, — сказал Тим. — Только его.

— Помогли ей? С Джексоном Диллом, верно? Прошлым вечером я сказал вам, что мы всё знаем о вас и о Джексоне Дилле. Так уж получилось, что Джексон Дилл входит в состав наших отборных частей и в пятницу он рассказал, как всё было. Вы не участвовали в его защите. Вы просто уговорили вашего приятеля, мистера Хили, ирландца-адвоката, наврать миссис Джонс относительно вашего участия в этом деле.

— Всё было не так, — упрямо возразил Тим. Он испытывал острую необходимость оправдаться, хотя понимал, что все его усилия будут тщетны. Он оказался в роли подопытной мышки в клетке, которую заставлял прыгать чёрный Павлов.

— Вы в трудном положении, Кроуфорд, — не без удовольствия сообщил ему Стил. — Если вы не подпишете, ваша жена узнает, что у вас не только когда-то был роман с чёрной девушкой, но и что вы продолжаете его до настоящего времени. С давних пор. А затем мы попросим Джексона Дилла рассказать миссис Джонс, как всё на самом деле было, как вы отказались от защиты Дилла из-за опасений потерять несколько вшивых долларов, что получали от ваших клиентов и приятелей по клубу. Так что вы лишитесь не только доверия жены, но и любящей подруги — и всё в один день. Об этом стоит подумать.

— Итак, от давления вы перешли к откровенному шантажу, — сказал Тим. Он чувствовал себя так, словно с него, загнав в угол, сдирают кожу. — Объясните мне кое-что, Стил. Почему вы теряли время, так долго и красноречиво рассуждая со мной о справедливости, морали и принципах? Вам же плевать на них.

Стил бросил на Тима гневный взгляд и, рывком поднявшись из кресла, неторопливо подошёл к полукруглому окну. Он стоял, глядя на лужайку на задах дома, на зеркальную голубую воду бассейна, в которой поблёскивала его облицовка, и на травянистый склон справа, полого поднимавшийся к опушке леса. Он заговорил, не поворачиваясь.

— Нет, вы неправы. Совершенно неправы. — Наступила долгая пауза, после которой в его голосе появились горькие и грустные нотки. — Видите ли, мне хотелось, чтобы вы совершили благородный поступок, исходя лишь из велений собственной совести, потому что я считал, что в основе своей вы порядочный человек, умеющий отличать плохое от хорошего. Я хотел, чтобы мы пришли к соглашению относительно этого дома и красивых окрестностей… — Стил обвёл рукой вид, открывавшийся из окна, — чтобы они законным образом перешли к тем чёрным людям, которые стали жертвой вашего отца. Они потеряли свои скромные маленькие жилища. А вы — вы приобрели их и потом выручили за них немалые деньги. У вас есть всё — положение, состояние, уверенность. К тому же у вас прекрасные дети. О чём бы они ни мечтали, им всё достанется… Господи, какая несправедливость! А как же чёрные дети? У меня самого двое, и уж это-то я знаю. Какие их мечты? О чём они могут мечтать, когда белые преграждают им путь на каждом шагу? Все мы думаем о детях и об их надеждах… И я хочу, чтобы вы видели всё вкупе, всю картину. — Помолчав, он взорвался. — Проклятье, неужели даже этого я не могу попросить у белой мрази? — Стил резко повернулся к Тиму. Лицо его было перекошено напряжённой гримасой и спокойное сдержанное поведение уступило место откровенной ярости. — Это вам не под силу, Кроуфорд? — Он не сводил глаз с Тима. — Ну почему ни один белый человек, пусть всего лишь один, не может понять наше отчаяние? Неужели я должен произносить перед вами речи о трёхсотлетней истории рабства? Неужели я должен перечислять все ругательства, все издевательства, вспоминать все эти презрительные взгляды и проклятые, гнусные унизительные сцены? Неужели я должен приводить имена всех тех чёрных женщин, которых ваше белое отродье называло шлюхами и соответственно относилось к ним? И называть имена всех тех чёрных мужчин, а их миллионы, которых умственно кастрировали и публично бичевали, делая из них чудовищ в глазах общества — а, мистер Чарли?

Он сам ответил на свои риторические вопросы, когда, кипя возмущением и яростью, стал отрывисто вспоминать жизнь свою, своей жены, матери и многих близких. Он рассказывал об оскорблениях в Нью-Йорке, о жестокости и грубости копов в Миссисипи, о том, как его дедушка пресмыкался перед белым банкиром в Вирджинии. Он бушевал не менее пяти минут, изливая каскад воспоминаний об унижениях и перечисляя раны, нанесённые расовым неравенством, которые никогда не заживают. Стил был полон одержимости, и Тим опасался, что он может взорваться вспышкой насилия. Наконец Стил замолчал, с трудом переводя дыхание.

Он сделал шаг к Тиму и склонился над ним, сверля его карими глазами и сжав могучие кулаки. Тим оцепенел, вцепившись в подлокотники.

— Так когда же, чёрт бы вас побрал, вы научитесь понимать, что такое гуманизм? Я хотел, чтобы хоть один белый человек совершил хоть единственный благородный шаг, подписав скромный маленький документ, который поможет совершить чудо в этой вонючей стране. Я хотел, чтобы это заявление читали во всех чёрных гетто от Ньюарка до Уоттса и чтобы повсюду раздавались возгласы: «Слава, слава, аллилуйя! Среди белого отродья нашёлся хоть один благородный человек! Его имя Тим Кроуфорд, и он знает, что такое подлинная справедливость. Он белый человек, но у него есть душа. Душа! Большая красивая душа, полная любви. Он послал к чёрту старые гнусные законы белой мрази. Он стоит за справедливость для чёрных!»

Стил замолчал столь же внезапно, как и начал. Похоже, он сам был потрясён таким взрывом эмоций. Он медленно выпрямился, пытаясь взять себя в руки, и Тим увидел, что его большие глаза повлажнели. По тёмной скуле поползла единственная слеза. Стил повернулся и неверными шагами направился к своему креслу. Рухнув в него, он опустил голову на руки — и всхлипнул.

Тим сидел, не в силах сдвинуться с места; у него окаменели все мышцы. Несколько секунд он с изумлением смотрел на Стила и отвёл глаза. Порывшись в кармане рубашки, он вытащил пачку сигарет и, не поднимая глаз, стал раскуривать одну из них. Он слышал, как рядом с ним раздавались звуки сдавленных рыданий. Тима охватило раздражение. Он чувствовал себя так, словно какой-то неуравновешенный судья ему одному вынес приговор за преступления, которые совершали другие. Какого чёрта ему надо быть свидетелем этих интимных сцен гнева и скорби? Почему не президент, не Джордж Уоллес, не мэр Чикаго — да кто угодно, в конце концов? Почему именно он, Тим Кроуфорд?

— Вот так, белая мразь, теперь ты все видел, — тихим сдавленным голосом сказал Стил. — Ты видел, как плачет черный человек.

Он помолчал, с горечью переживая эту сцену. — Да, все мы, и слабые, и сильные, можем проливать слезы. Слезы черной силы.

Ему было тяжело и неприятно слышать эти звуки — но они быстро смолкли. Стил откашлялся и высморкался, и краем глаза Тим заметил, как мелькнул белый платок, когда Стил вытирал глаза. Хотя Тим осознавал, что эта сцена длилась не больше минуты, она казалась ему бесконечной. Высокий чёрный человек встал, повёл плечами и снова повернулся к окну. Во внезапной вспышке озарения Тим понял, что если бы Стил не заплакал, он мог бы дать Тиму пощёчину.

— Вот так, белая мразь, теперь ты всё видел, — тихим сдавленным голосом сказал Стил. — Ты видел, как плачет чёрный человек. — Он помолчал, с горечью переживая эту сцену. — Да, все мы, и слабые и сильные, можем проливать слёзы. Слёзы чёрной силы. — Он снова помолчал. — Вам в это трудно поверить — но мы плачем и из-за вас. — Стил мотнул головой в сторону Тима. — Мне осталось сказать вам немногое, Кроуфорд — всего две вещи. — Теперь тон у него был жёстким и сухим. — Первое. Я хочу, чтобы эти документы к шести часам были подписаны. И второе — чёрт бы побрал вас, ваших пап и мам и всё остальное белое отродье!

Направившись к дверям, он рывком распахнул их и вышел. Захлопнул он их с такой силой, что задребезжал язычок замка.

Несколько минут Тим сидел недвижимо, пока не почувствовал, как догоревшая сигарета обжигает ему пальцы. Он машинально растёр её в медной пепельнице на подлокотнике.

Он услышал в холле звонкий голосок своей дочки: — С вами что-то случилось, мистер Стил? — И его тихий мягкий голос: — Да, Холли — только давным-давно… Давай-ка найдём твоего брата.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Любой специалист по военной топографии высоко оценил бы Фейрхилл как идеальное место, где предстоит обороняться малыми силами. Его очертания и внешний вид представляли на удивление удачные возможности для стойких и бдительных защитников, полных решимости не отступать ни на шаг. Шестьдесят пять акров поместья были вытянуты в виде неправильного прямоугольника. Со всех четырёх сторон местность плавно вздымалась к той точке, где стоял кирпичный дом колониального стиля со своими одиннадцатью комнатами и размещались остальные строения. Одна из длинных сторон прямоугольника тянулась вдоль Дрейкс Корнер-роуд, а короткая граничила с Грейт-роуд, которая, миновав последние дома Принстона, уходила на северо-запад. Автомобилисты, покидающие университетский городок по Грейт-роуд, проезжали мимо поместья Кроуфорда, которое располагалось в нескольких милях слева от них.

Густые заросли хвойных деревьев и плотный подлесок почти полностью скрывали дом и окружающие его лужайки от взгляда с автотрассы и тот же самый лес обступал три стороны прямоугольника, оставляя рядом с домом открытый проём лишь с западной стороны. Здесь зелёное ухоженное пространство, размерами примерно в футбольное поле, плавно спускалось книзу, переходя в спутанные заросли тимофеевки, которые тянулись ярдов на сто пятьдесят, вплоть до границ владения. Они были отмечены выщербленными каменными столбами, которые поставил какой-то неизвестный земледелец ещё во времена Революции. Столбы были доверху заплетены жимолостью, плющем и ежевикой. Западнее стоял сравнительно новый дом бездетной пары мистера и миссис Пекинпа.

Фасад дома Кроуфорда — Бен Стил называл его усадьбой — был скрыт огромным дубом и посадками клёнов и гикори, которые венчали вершину холма. Непосредственно рядом с домом росли приземистые кизиловые деревья. Подъездную дорожку, которая по дуге, минуя нижний угол владений, тянулась до пересечения с Дрейкс Корнер и Грейт-роуд, обступали рощицы белоствольных берёз и редкие буки. Газон с задней стороны дома простирался ярдов на пятьдесят, уступая место густым зарослям на склонах холма. Сквозь лес бежала тропинка до родника, который журчал среди валунов и упавших веток, наконец сливаясь со Стони-брук на западной окраине Принстона.

Стил и его люди, прихватив с собой спальные мешки, разбили свой бивуак на полу в гостиной. Вахты они несли по очереди. Когда один человек стоял на страже перед домом, а другой — с задней стороны, Стил мог быть уверенным, что к дому никто не подойдёт незамеченным. Часовые вряд ли могли попасться кому-то на глаза, поскольку скрывались в густом кустарнике и за стволами деревьев. Заместитель командира Стил свято соблюдал непреложный воинский закон: главное — захватить господствующую высоту. Незащищённой она оставалась только с одной стороны — сверху.

Именно это простирающееся над домом воздушное пространство знойным воскресным утром привлекло внимание Лиз Кроуфорд. Может, ей бросился в глаза длинный инверсионный след реактивного лайнера, который, снижаясь, по широкой дуге прошёл над Фейрхиллом, целясь на аэропорт в Ньюарке, что лежал в тридцати пяти милях к северу. Высоко в мареве неба мелькнуло, как макрель в мутноватых тропических водах, блестящее тело «Боинга», который держал курс на восток в международный аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди. Но что бы там ни было, Лиз, шлёпая в сандалиях по комнате Холли, не могла отделаться от мыслей об этом измерении. Поскольку Вивика была в отпуске, она убрала постель и наводила в комнате порядок. Обычно по субботам и воскресеньям этим занималась Вивика, а в остальные дни работы по дому выпадали на долю Доры. И как бы Лиз ни нравились аккуратно убранные постели и ухоженные комнаты, сегодня она сожалела об обстоятельствах, которые вынудили её заниматься этими делами. Тем не менее, хорошо, что можно заняться хоть чем-то, дабы не маяться воскресным бездельем. Вивика может вернуться в начале следующей недели, точнее, через девять дней, начиная со вчерашнего… как далёк казался этот день, вечером которого чёрные люди вторглись в дом Лиз и взяли её в плен!

Холли и Скотта она оставила на кухне вместе с Пёрли Уиггинсом, который, несколько минут пробыв в библиотеке, выскочил из неё с предложением помыть посуду, оставшуюся после завтрака. Установив рядом с собой портативный телевизор, он стал разгребать посуду в раковине, но высокое сопрано, которым белая певица исполняла церковные песнопения, было явно не во вкусе Уиггинса, и он выключил приёмник.

Как ни странно, несмотря на страх неизвестности, с которым был сопряжён каждый шаг Лиз по дому, она совершенно не опасалась ни Марша, ни Уиггинса. Марш казался совершенно безобидным, постоянно дурачась с детьми и смеша их; Лиз пришла к выводу, что такой суматошный и болтливый человек, как Уиггинс, ни для кого не может представлять угрозы. У него единственного среди всех четырёх чёрных не было причёски в стиле «афро». Хотя объяснение тому было довольно простое. Волос у него на голове оставалось немного, этакий седоватый венчик, который придавал ему вид пожилого монаха с тонзурой. Когда Лиз вышла из кухни, Скотт как раз рассказывал Холли и Уиггинсу свой последний сон, полный нелепых фантастических картин, как по дому бродят стада розовых жирафов и грызут потолок. Каждый раз, как Скотт останавливался перевести дыхание, Холли с умным видом кивала и говорила: «Я знаю».

Убрав комнату Холли, Лиз посмотрела в заднее окно и увидела Чили Амброса. Тот, сложив на груди руки, стоял в тени под навесом гаража. Лиз обратила внимание, что за поясом у него по-прежнему торчит револьвер. В глаза ей бросилась белая простыня на кроватке Холли, и тут её осенила идея. Ну, конечно же. Совершенно верно. Как ей это раньше не пришло в голову? Она неторопливо перешла в большую спальню, окна которой располагались на фасаде дома и выглянула наружу. Харви Марш стоял за дубом, спиной к дому, и она видела только его левое плечо и руку.

Лиз бегло подумала о Тиме — он не вылезает из библиотеки и говорит, говорит, говорит, пока эти бандиты всё увереннее берут Фейрхилл в свои руки. Настало время действовать. Охваченная порывом решимости, Лиз кинулась к ящику с постельным бельём и выдернула из него простыню. Отодрав от неё кусок примерно в три квадратных фута, она сложила изуродованную простыню и положила её обратно. Пустив в ход зубы, она выгрызла по две маленьких дырки на каждой стороне полотнища. В хаосе бутылок, банок и флаконов на полу чулана она нашла моток бечёвки и, пропустив кусок её в одну из дырок, плотно привязала.

Дверь в конец коридора открывалась на лестницу, которая вела на чердак, отведённый под хранилище самых разных вещей. Добравшись до него, Лиз чуть не задохнулась от густой вязкой жары. В душном полусумраке она пробиралась среди древних сундуков, мятых портьер, пыльных картонных ящиков и наконец рядом с дымовой трубой нашла складную лестницу. Слегка подрагивая от решимости и страха, она раздвинула стремянку и, потянув за цепочку, сдвинула панель, ведущую на крышу. На неё повеяло свежим воздухом. Она забралась на верхнюю ступеньку лестницы и вылезла из проёма, видя перед собой полого уходящие вниз черепицы. По коньку крыши тянулась горизонтальная металлическая полоса, шириной не больше фута, которая соединяла между собой три каминные трубы дома и телевизионную антенну. По краю её шёл невысокий ободок.

Лиз замерла, разглядывая за лугом и каменными столбами дом Пекинпа, который с этой высоты был чётко виден во всех подробностях. Она пошире расставила ноги и, чувствуя лёгкое головокружение, стала размахивать куском простыни. Она понимала — шансов, что в этот час на неё обратят внимание, почти нет, потому что супруги Пекинпа любили поспать и по воскресеньям не поднимались раньше полудня. Тем не менее, она должна попытаться. Лиз несколько раз взмахнула в воздухе белым полотнищем. Ей пришло в голову, что её действия, если она не поостережётся, могут привлечь внимание Марша и Амброса. Кроме того, у неё стала основательно кружиться голова. Сочетание высоты и удушливой жары действовало на неё далеко не лучшим образом. Она опустилась на колени и поползла к каминной трубе, что была ближе всего к дому соседей. Если привязать к ней кусок простыни, то из-за изгиба крыши его можно будет увидеть только с западной стороны дома, да и то лишь, если наблюдатель будет стоять ярдах в тридцати-сорока от здания. В случае удачи белая тряпка будет висеть тут весь день и снизу её никто не заметит. А если её увидят Пекинпа, то в силу возникших у них подозрений они или сами подъедут или позвонят в полицию. Труба не особенно массивная, так что Лиз не составит труда обмотать её верёвкой и закрепить полотнище так, чтобы оно было обращено в западную сторону, к дому Пекинпа.

Дорожка кончалась с восточной стороны трубы и теперь, чтобы осуществить свой замысел, Лиз надо было упереться ногой в черепичный скат крыши. Но едва только она ступила на него, одна из черепиц поддалась и со скрежещущим звуком, словно провели ногтем по грифельной доске, скользнула по скату и полетела вниз. Звук, который, как Лиз показалось, длился до бесконечности, кончился звонким ударом черепицы о землю.

— Эй! Вы там! — донёсся окрик снизу, со стороны фасада. Посмотрев вниз, она увидела, что на неё смотрит Харви Марш. На этот раз на его круглом лице не было и тени юмора. У ствола дуба стояла винтовка.

Лиз поняла, что оказалась в дурацком положении. Она стояла под жарким утренним солнцем, придерживаясь одной рукой за край каминной трубы и держа в другой обвисшую тряпку, на которую возлагала столько надежд.

— Чем вы там, чёрт возьми, занимаетесь? — потребовал ответа Марш. — Берите свою тряпку и марш в дом — быстро!

Лиз замялась.

— Я боюсь возвращаться, — сказала она. Теперь она, в самом деле, со страхом думала, как ей ползком придётся проделать обратный путь.

— Вам бы лучше пошевеливаться! — заорал Марш. — А то я сам поднимусь и стащу вас вместе с вашим флагом.

Собравшись с силами, она неловко опустилась на четвереньки, в последний раз бросив на дом Пекинпа взгляд, полный надежды — но никого не увидела. Скомкав белую тряпку, Лиз поползла к проёму люка. В ладонь правой руки ей впилась заноза. Правда, кроме этой неприятности, её возвращению ничего не помешало, хотя она видела, с каким воинственным выражением Марш наблюдает за её продвижением.

Собираясь спускаться по лесенке, Лиз повернулась и теперь видела другую сторону, откуда на неё смотрел Чили Амброс. Он стоял на лужайке рядом с гаражом. Вскинув руку, он сжимал в ней револьвер, который успел выхватить из-за пояса. Он смотрел прямо на неё, и на лице его было мрачное грозовое выражение.

Ей внезапно стало дурно при мысли об Амбросе. Конечно же, его внимание привлёк окрик Марша, заметившего её на крыше. Лиз нащупала верхнюю ступеньку лестнички и почувствовала, как у неё дрожат руки и ноги. Она задвинула за собой панель и, спустившись, тяжело рухнула на кипу старых журналов. Сердце частило и, несмотря на жару, её сотрясала дрожь. Как ни странно, она вспомнила, как в детстве, несмотря на запрет отца, она залезла в старый «Бьюик» и стала играть в нём, делая вид, что управляет машиной, пока он не нашёл её. И теперь ею владело то же чувство вины и страха перед властным окриком.

Перебарывая дрожь, она ещё несколько минут посидела в духоте чердака, прежде чем спуститься в холл второго этажа. Здесь, скрестив руки на груди, обтянутой чёрным свитером, с револьвером за поясом, стоял Чили Амброс. Его лицо было искажено яростью.

— Проклятая идиотка, — сказал он. Она заметила, как блеснула золотая коронка. — Ещё раз повторится нечто подобное, и у кого-то будут большие неприятности.

Он вырвал у неё из рук кусок материи.

— А теперь марш в спальню и сидеть там, пока вам не скажут, что можно выйти! — Он ткнул рукой в сторону двери. — И к окну не подходить — ясно?

Она подчинилась. Амброс закрыл за ней двери, и она услышала эхо его шагов в коридоре, и когда он сбегал по лестнице. Лиз присела на маленькую деревянную скамеечку. Горло было так перехвачено спазмой, что это пугало её. Её по-прежнему сотрясала дрожь и в попытке успокоиться она стала раскачиваться на месте. Она слышала отзвуки голосов Марша и Амброса — как она прикинула, эта пара стояла рядом с дубом. Затем наступило молчание. Она посидела, раскачиваясь, ещё минут десять, после чего пульс обрёл обычный ритм, и она снова стала нормально чувствовать себя.

Как человек, впервые попавший в заключение и незнакомый с камерой, она огляделась, пытаясь понять, как ей теперь себя вести. Вся ситуация казалась ей чудовищной в своей нелепости: Фейрхилл оккупирован, и его обитатели, втайне от всех, стали пленниками, а в это время в нескольких милях от них люди живут себе, как ни в чём не бывало. В церквях проходят службы. С утра она слышала колокола. Над округой начинается безмятежное утро июльского воскресенья. Всё, как обычно. Где-то далеко мычат коровы, полаивают собаки и совсем рядом шуршат шины машин на Грейт-роуд. Абсурд. Идиотство. Скорее всего, в это время ей будет звонить Пегги Абингдон, и она выяснит, что телефон не в порядке. При нормальном развитии событий до вечера ей должны позвонить не менее полудюжины знакомых. Как быстро телефонная компания догадается прислать ремонтников? Завтра?.. Ах да, завтра. Дора обычно является к девяти утра в понедельник. Лиз стала прикидывать, что ей делать. Может, ей удастся проскользнуть в лес, перехватить Дору на подходе и послать её в полицию за помощью? Не исключено. Надо всё тщательно обдумать и спланировать.

Её вылазка на крышу была непродуманной ошибкой. Тим более спокоен; он предпочитает, чтобы всё шло своим чередом, со скоростью пешехода. Пока надо подчиняться захватчикам, относиться к ситуации с юмором; они с Тимом не должны давать повода, чтобы люди Стила испугали Скотта и Холли. Она должна вести себя вежливо, но твёрдо — вплоть до появления Доры. А если ей не удастся заранее перехватить Дору, в понедельник обязательно появится кто-нибудь ещё, если не утром, то уж днём точно. К полудню понедельника приезжают мусорщики, не так ли? Каждый день в дом заходят два или три человека — доставка товаров из магазина, ремонт бассейна, да Бог знает, кто ещё.

Да, вызывать раздражение у этой публики, столь явно не подчиняясь им, было сущей глупостью. Пока пусть они ведут себя, как им заблагорассудится. В любом случае долго это не продлится. Раздражал её только Тим. Ещё прошлым вечером они должны были разработать во всех подробностях общую линию поведения и придерживаться её. Что толку от безукоризненной логики Тима и его высоких мыслей, если они не могут помочь в критическую минуту?

Так она сидела около часа, легко покачиваясь в кресле-качалке, пока не услышала внизу весёлые голоса Холли и Скотта. Духота была просто убийственной. Всё её тело было покрыто испариной, и она чувствовала, как по вискам сползают струйки пота. Она мечтательно представила себе прохладную ванну, но тут же отбросила эту идею. Она не могла позволить себе быть голой под душем, когда четверо чёрных мужчин бродят по дому и на участке. А что, если один из них неожиданно зайдёт в ванную? Конечно, она может запереть её. Господи, да должна же она когда-нибудь выкупаться! Обдумывая эту идею, она с тревогой осознала, какая её охватывает робость при мысли о столь обыкновенном поступке.

Раздался стук в дверь.

— Да? — Её снова охватил страх. Это должен быть один из них. Тим никогда не стучится.

— Бен Стил. Я хотел бы поговорить с вами.

Она замялась. Если он явился, чтобы покарать её за недавнюю выходку, то спальня — не лучшее место для таких разговоров. У него нет таких прав. И, как ни глупо — постель осталась незастеленной. Занятая мрачными мыслями, которые и заставили её выбраться на крышу, она так и не успела привести её в порядок, и разворошённая кровать, на которой остались отпечатки тел её и Тима, представляла собой неприглядное зрелище.

— Хорошо. — Выбора у неё всё равно не было. — Заходите.

— Она встала.

Стил вошёл в комнату так непринуждённо, словно он был членом семьи. На его лице, украшенном бородкой и усами, было привычное сдержанное выражение и, похоже, раздражения он не испытывал. Взгляд его, обежав комнату, остановился на Лиз. Он прикрыл за собой дверь. Это простое движение обеспокоило её. Стил положил руку на высокий комод у дверей и прислонился к нему. Похоже, он привык облокачиваться или прислоняться к чему-нибудь, принимая таким образом непринуждённую позу.

— Вы сделали глупость, Лиз, — сказал он. — На этот раз он назвал её по имени, что испугало её. Та властность, с которой глава налётчиков относился к ней внизу, — это было одно. А наверху, в спальне — совсем другое. — Я считал само собой разумеющимся, что вы женщина, которая и без слов понимает положение дел. Но похоже, что я должен объяснить вам кое-какие правила поведения. — Она не ответила, и Стил продолжил. — Мы предполагаем, что никто из ваших соседей не увидел, как вы размахиваете тряпкой на крыше. В противном случае всех ждут большие неприятности. — Помолчав, он неторопливо обвёл взглядом комнату. — У меня был долгий разговор с вашим мужем.

— Вот как!

— Да. К шести часам вам обоим придётся подписать некий документ. Времени всё обсудить у вас достаточно.

Лиз засунула руки в карманы и выпрямилась, развернув плечи.

— Если вы имеете в виду дом и участок, то они принадлежат Тиму.

— Жена тоже имеет к ним отношение, — уточнил он. — И нам нужна ваша подпись.

— Понятия не имею, что вы имеете в виду, но подписывать я ничего не буду.

— А я думаю, что будете. — Он в упор смотрел на неё, и Лиз не могла отделаться от впечатления, что этот человек обладает неиссякаемыми запасами внутренней силы. Она отвела взгляд и невольно отступила на шаг.

— В чём дело? — спросил он. — Вы боитесь меня?

— Нет, — фыркнула она. — Но я не привыкла, что чужой человек даёт мне указания в моей же собственной спальне.

— Ах, вот в чём дело. — Он понимающе улыбнулся. — Спальня. Правильно? Белая красавица смущена и растеряна. Её волнуют и в то же время отталкивают эти старые чёрные номера.

— Совершенно не представляю, что вы несёте. — Но её снова стало колотить.

— Ещё как представляете. Я прекрасно понимаю вас, Элизабет Кроуфорд. — Замолчав, он вытащил из кармана брюк пачку сигарет, закурил и пустил к потолку клуб дыма. Мужчины, подумала Лиз, ставят дымовую завесу, как линкор, что собирается вступить в бой. Но на самом деле она не чувствовала уверенности.

— Я досконально выяснил всё о вас — так же, как и о вашем муже, — продолжил он. — Прошлым вечером и этим утром я наблюдал за вами. Я встречал десятки таких, как вы — богатые белые суки с либеральными речами, довольные своей внешностью и социальным статусом, полные забот об униженных и оскорблённых. Пока не возникают сложности. Пока рядом с вами не возникает чёрный человек.

Тогда вы взбрыкиваете, как кобылица. Вы не сомневаетесь, что он готов изнасиловать вас, вы боитесь, что это произойдёт и в то же время опасаетесь, что этого не случится… Так?

Лиз молчала. Ей было трудно даже дышать. Встретив взгляд Стила, она попыталась изобразить презрение.

— Ясно, — протянул Стил. — Так вот, Лиз Кроуфорд, вы ошибаетесь. Вы ошибались всегда и во всём. Конечно, может, какой-нибудь чёрный парень и хотел бы залезть на вас. У нас своё отношение к таким вещам. Мы говорим: «Они общаются с чёрными, а спят с белыми». — Он снова затянулся и на этот раз выпустил несколько колечек дыма, которые растаяли в душном воздухе. — Я же лично — чёрный до мозга костей. Чёрное — прекрасно, бэби, и можете верить мне на слово. Кроме того, дома меня ждёт самая лучшая чёрная женщина, которую вы только можете себе представить и двое чёрных малышей, таких же обаятельных, как и двое ваших… так что выкиньте из головы все ваши дурацкие ужасы, чтобы мы могли поговорить, как нормальные люди.

Лиз напряглась в попытке собрать воедино жалкие остатки смелости.

— Вы воображаете себе невесть что, мистер Стил. Вы считаете себя психологом, но вам под силу оценивать… ну, продавщицу из обувного магазина. Или же вы испытываете извращённое удовольствие, стараясь унизить меня.

— Значит, унизить? — Он сухо хмыкнул. — Видите? Стоит поскрести лилейно-белого либерала — и вылезают те же самые предрассудки. Вы считаете, что общение с чёрным мужчиной унижает вас. — Он покачал головой. — Все вы одинаковы. Сестрёнка, вы заслуживаете такого же отношения, как и все прочие. Это улица с двусторонним движением. Я не буду марать рук о белую мразь. Я думаю, как чёрный, и сплю с чёрными. И ещё одно. Меня привело сюда конкретное дело. И мне плевать, носите ли вы юбку или брюки.

— Я думаю…

— Я и думать не хочу, о чём вы там себе думаете, — прервал её Стил. — Сейчас мы ведём речь о правилах поведения. Из-за вашей идиотской вылазки на крышу мне стоило бы запереть вас в чулане и может имеет смысл так и поступить… Но мне бы хотелось, чтобы тут царила нормальная обстановка. Итак, с данной минуты вы не имеете права без моего разрешения выходить из дому. И вы не будете делать попыток связаться с кем бы то ни было за пределами дома. Ясно?

— Вы хотите, чтобы я дала вам слово?

— Нет. Я просто сообщаю вам. Такое же обещание даст мне ваш муж. — Стил улыбнулся. — Он-то личность. А ваше слово ровно ничего не стоит. А теперь вы будете делать то, что вам сказано — или же сидеть вам в чулане.

— Если вы высказались, — промолвила Лиз, — я буду рада, если вы покинете меня.

Он с насмешливым уважением склонил голову.

— Как мадам угодно. — Он открыл двери. В уголке губ дрогнула сигарета. Переступая порог, он повернулся. — Да, кстати. Если вы хотите принять ванну, не стесняйтесь. Подглядывать никто не будет. Да кроме того, чёрт возьми, тут и смотреть не на что. Так что валяйте.

Пока Лиз старалась справиться с охватившим её возмущением, дверь закрылась. Она чувствовала себя раздавленной и униженной. Не слова ли Тима спровоцировали Стила на такую откровенную грубость, прикинула она. Откуда взялось внезапное обращение к теме секса? Такое поведение было нехарактерным для Стила, который с момента своего появления в дверях библиотеки четырнадцать часов назад был на удивление сдержан и спокоен. Поразмышляв над этим несколько минут, Лиз направилась в ванную. Она с головы до ног была в испарине и позарез нуждалась в ванне. Столкновение со Стилом вымотало её вконец.

Как захватчики ни готовились к появлению в Фейрхилле, всего предусмотреть они не могли. Скотт Кроуфорд вызвал смятение в их среде, походя напомнив, что в почтовом ящике у дорожки, что отходит от Грейт-роуд, лежит воскресное издание «Нью-Йорк Таймс». Обычно Тим со Скоттом перед завтраком вытаскивали газету, но в это утро о ней все забыли. Когда Скотт уже ближе к полудню упомянул о почте, Стилу, прежде чем принять решение, пришлось посовещаться с Уиггинсом и Маршем. Договорились, что Скотт пойдёт к дороге один, таща за собой игрушечную тележку, в которой и доставит объёмистую газету. Стил превратил эту задачу в игру для мальчика. Скотту придётся выполнить секретное задание, объяснил он ему. Если он увидит кого-нибудь из знакомых или кто-то будет задавать ему вопросы, он не должен ни словом обмолвиться, что в доме гости. Скотт, польщённый оказанным ему доверием, охотно взялся выполнить задание — хотя не знал, что из зарослей вдоль дороги за ним будет наблюдать Марш. Тим пробежал заголовки воскресного номера с таким чувством, словно читает сообщения с другой планеты… Президент Рэндалл объявил… Мэр Феретти возражает… Губернатор Нью-Джерси Данзиг предлагает… Британия выступает против… Пекин возмущается… потребительские цены растут… Нью-йоркские «Метс» проиграли. Обычно Тим и Лиз проводили несколько часов за чтением воскресной «Таймс». Сегодня никто из них не мог углубиться в текст. Только Бен Стил внимательно изучал раздел новостей.

Температура поднялась до тридцати шести градусов, и Скотт с Холли стали хныкать, что хотят искупаться в бассейне. Компания, что отправилась к нему, состояла из Тима, Скотта, Холли и Бена Стила. По настоянию детей, Тим одолжил чёрному лидеру купальные трусы. Харви Марш стоял на страже около бассейна, рядом с Лиз, которая с разрешения Стила, расположившись под солнечным зонтиком, пила лимонад. Она всё ещё переживала разговор со Стилом и в то же время пыталась понять, куда делись Амброс с Уиггинсом. У неё стало входить в привычку отслеживать местопребывание каждого из захватчиков, словно это как-то могло помочь ей выработать правильную линию поведения. Она видела, как из задней двери библиотеки вышел Уиггинс с толстым томом в руках и, устроившись в тени клёна, стал переворачивать страницы.

По красной кожаной обложке Лиз поняла, что Уиггинс просматривает семейный фотоальбом. Её снова охватила волна возмущения. По какому праву этот чужак интересуется картинками интимной жизни Фейрхилла? Ни она, ни Тим не были любителями частых фотосъёмок. Отправляясь в отпуск, они чаще всего не брали с собой камеру и исключительно редко делали семейные снимки в компании друзей. Они предпочитали фотографировать быт дома, собирая снимки, которые доставят удовольствие Скотту и Холли, когда те подрастут. Альбом был полон сентиментальными воспоминаниями о младенчестве и детстве малышей. А некоторые из снимков, которые сейчас разглядывал Уиггинс, имели значение только для Лиз. Например, её изображения в тот период, когда она носила длинные волосы, чуть ли не до середины спины. Как-то у них с Тимом произошла размолвка, причину которой сейчас и не вспомнить и после примирения он её сфотографировал. До этого она поплакала и камера зафиксировала и следы обиды на лице, и облегчение, когда, помирившись, они обменялись поцелуями — или же она просто уступила? А теперь эти глубоко личные переживания стали предметом внимания чужого человека. Эта мысль привела её в ярость.

Лиз пересекла лужайку и остановилась рядом с Уиггинсом, который, скрестив ноги, сидел в тени кроны.

— Кто позволил вам взять этот альбом? — потребовала она ответа.

— Никто. — Её напор смутил его. — Я нашёл его в библиотеке.

Она знала, где именно… на нижней полке, где лежал альбом её школьного выпуска и другие ежегодники Четем-холла. На их страницах были выцветшие строки давних пожеланий, которые сейчас напоминали о несбывшихся надеждах, о тех пиках, на которые так и не удалось взойти, о той юной девочке, которой она когда-то была. Там же лежал альбом с её свадебными снимками в смешном сатиновом переплёте, когда-то белом, а теперь пожелтевшем. Снимки собрала её мать и, аккуратно расположив каждый из них в центре страницы, преподнесла ей этот дар в первую годовщину свадьбы. Неужели Уиггинс лапал и его тоже? И разглядывал запечатлённые часы и минуты, давно ушедшие в прошлое, как человек, нашедший шкатулку с сокровищами, копается в ней?

— Это наши снимки, — сказала Лиз. В гневе она не могла найти подходящие слова. — И они не для всеобщего обозрения.

Уиггинс смущённо улыбнулся.

— Да, но… это всего лишь фотографии.

— Будьте любезны вернуть их мне, — протянула она руку.

Уиггинс растерянно поднялся и передал ей альбом.

— Не из-за чего сходить с ума, — сказал он.

— Буду благодарна, если вы оставите наши личные вещи в покое, — сухо сказала Лиз.

Она отошла, опасаясь, что если останется ещё на секунду, то просто взорвётся, и тогда её решимость относиться к захватчикам с юмором вплоть до подхода помощи уже не поможет. Вернувшись в библиотеку, она нашла два школьных ежегодника и свадебный альбом и, сложив все четыре тома, засунула их в ящик письменного стола Тима. Она стояла ещё несколько минут, пытаясь разобраться в своих чувствах и эмоциях. Если бы только эти чёрные забрались в дом с целью грабежа. Если бы только они вынесли телевизор, деньги, её кольца и браслеты, пусть даже серебро и исчезли бы с добычей в ночи, — эту неприятность ещё можно было бы пережить. Но час идёт за часом, она не может сдвинуться с места, и ей остаётся лишь копаться в воспоминаниях, выворачивая себя наизнанку, бессильная перед той безымянной силой, что ворвалась в Фейрхилл. И если таков метод Бена Стила, он мог бы найти себе соперника и покруче.

Но всего через полчаса, когда ей удалось обрести спокойствие, другой инцидент вывел её из себя. Как обычно, в полдень дети подняли галдёж, как всегда, преувеличивая снедающее их чувство голода. Лиз сварила сосиски для всех четверых и уступила кухню Маршу, который согрел несколько банок бобового супа и сделал сандвичи с ветчиной для своих соратников. Он залез в холодильник, исследовал его содержимое, заглянул в морозильник и вылез оттуда с сообщением, что припасов в нём хватит им на неделю, так что они могут не притрагиваться к своим пайкам. Такое хозяйское поведение на её кухне, попытка распоряжаться её запасами еды было опять-таки бесцеремонным. Затем она увидела, что Марш листает её блокнот с кулинарными рецептами, рядом с которыми она оставляла довольно ехидные замечания по адресу тех приятельниц, что пытались обучать её кулинарному мастерству. Её жизнь постепенно препарируют и расчленяют, словно она насекомое, пришпиленное к лабораторному столу. Ну как Тим не поймёт! Почему он не может положить конец этому жестокому вторжению в их жизнь?

Но большую часть этого душного напряжённого дня Тим был занят другими аспектами возникшей перед ними проблемы. Он пытался представить себе мотивы, которыми руководствуется захватчик номер один. Поведение Стила после вспышки в библиотеке и его слёз обескураживало Тима. Чёрный руководитель группы захвата не упоминал ни о документах, ни о том, что время идёт, и критический срок близок. Вместо этого он стал играть и дурачиться с ребятами, а потом, рассевшись с ними под дубом, пустился им рассказывать какую-то длинную историю. Его сказки очаровали Скотта и Холли. К полудню дети не скрывали, что полны любви к нему, а Скотт в присутствии Харви Марша даже назвал его «дядя Бен».

— Дядя Бен! — откликнулся Марш. — Лучше, чтобы Чили не слышал, как ты кого-то из нас называешь «дядя», а то он надерёт тебе задницу.

— Почему? — спросил Скотт.

— Неважно, — ухмыльнулся Марш. — Если ты хочешь его как-то называть, то говори лучше «братец Бен».

— Но он же взрослый, — запротестовал Скотт. — А все взрослые — это «дяди».

— И я это знаю, — сказала Холли.

— Я тебе всё сказал, парень, — продолжал стоять на своём Марш. — И не говори потом, что я тебя не предупреждал.

— Знаешь что, — предложил Стил. — Зови меня просто Бен. Как и Питер Уилсон.

По мере того, как жара сгущалась, Тиму начало казаться, что всё вокруг столь же иллюзорно, как пресловутый Питер Уилсон. Если Фейрхиллу и угрожала опасность, не было никаких видимых примет её. Пейзаж был полон сонного покоя, листва лишь чуть подрагивала, не в силах пошевелиться от зноя, фильтры в бассейне издавали ровное журчание, на западе клубились белые башни кумулюсов, а Холли, наотрез отказавшаяся идти наверх для послеобеденного сна, мирно задремала на травке под деревом. Если не считать цвета кожи, Стил ничем не отличался от десятков гостей, которые летом приезжали в Фейрхилл со всех концов, от Нью-Йорка до Филадельфии. Как и подобает гостю, он был столь же вежлив, ненавязчив и тактичен. Что же до остальных чёрных, они практически не попадались на глаза, прячась в своих укрытиях, и Тим вот уже несколько часов не видел зловещего Чили Амброса.

Но под этой безмятежностью крылось напряжение, и по мере того, как оно росло, Тим испытывал всё большее возбуждение. Ему даже не пришло в голову выпить, что он обычно позволял себе по воскресным дням. Он не ощущал приступов тоски, которые давали знать о себе едва ли не каждый день. Ему казалось, что в любую минуту может случиться какая-то неожиданность не лучшего толка. В таком тревожном состоянии он и находился, когда во второй половине дня увидел Стила и Амброса, которые, встретившись на лужайке за домом, о чём-то совещались. Разговор их длился пару минут, после чего Амброс направился по тропинке, которая через лес вела к ручью. Эта сцена заставила Тима вспомнить, что крайний срок близок, а он так и не успел серьёзно поговорить с Лиз. Он ждал каких-то слов от Стила, но их так и не последовало. Он снова испытал странное чувство — ему казалось, что Стил хочет заполучить от него Фейрхилл одним лишь усилием воли.

Холли уже проснулась, и дети, расположившись под дубом, болтали с Пёрли Уиггинсом. Лиз была где-то в доме. Тим поднялся из шезлонга, что стоял у бортика бассейна и отправился искать её. На нём были купальные трусики.

Он нашёл её в гостиной. Она сидела в кресле, покрытым чехлом, лицом к окну, что позволяло ей наблюдать за детьми. Вид у неё был усталый и подавленный. На лице, блестящем от испарины, не было косметики, длинные волосы нуждались в щётке и, потеряв прежнюю строгую осанку, она сидела, обмякнув в кресле. Тим присел на скамеечку для ног, обтянутую гарусом.

— Не надо, Тим, — машинально сказала она. — У тебя мокрые плавки. — Она протянула ему журнал, который лежал у неё на коленях. — По крайней мере, подложи его.

Он подсунул журнал под ягодицы.

— Нам стоит побеспокоиться не только об этом. Стил требует, чтобы к шести часам я подписал документ о передаче им нашего дома. И уже минуло пять.

— А ты ещё не сказал ему «нет»?

Тим кивнул. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

— Тим, неужели ты, в самом деле, обдумывал мысль, не отдать ли им Фейрхилл?

— Нет. — Он замялся. — Но в любом случае я бы не мог это сделать без твоего согласия.

— Почему? Я ничего не понимаю. Стил что-то говорил о моих интересах. В чём они заключаются? Это же твоя собственность, не так ли?

— Да, но по законам штата Нью-Джерси, жена должна дать согласие на продажу или передачу мужем того места, где она живёт. Это и называется защитой интересов наследников. Тебе это объясняли несколько лет назад, но ты забыла.

— Какая чуткость! Очень интересно. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Тим, как я говорила прошлым вечером, всё очень просто. Мы соглашаемся и подписываем всё, что они от нас требуют, а на следующей неделе рассказываем полиции и прокуратуре, что подписали под давлением.

— Нет, — тихо сказал он. — Этого я делать не буду.

— Ради Бога, почему?

— Потому что я поставлю свою подпись — вот почему. И отказываться от неё я не могу.

— Ты, в самом деле, считаешь, что и они будут придерживаться таких этических красивостей?

— Скорее всего, нет. Но я говорю о себе.

— Самое подходящее время для вопросов чести, — с горечью сказала она. — Впрочем, она тут совершенно не при чём. Я не пойду Стилу навстречу, будь он даже единственным человеком на земле.

— Я не осуждаю тебя, но почему ты так непримиримо относишься к Стилу? В данной ситуации он руководствуется… ну, скажем так, — принципами. Он не такой уж плохой парень, Пусс.

— Это ты так думаешь. — Она уставилась на него. — Он груб. Он нагл. И до предела эгоцентричен.

— Настоящее обвинительное заключение, — заметил Тим. — Должен сказать, что этих трёх качеств я в нём не заметил.

Лиз посмотрела на правую ладонь. Заноза, которую она всадила себе на крыше, так и торчала в мякоти. Она прихватила её ногтями и поморщилась от острой резкой боли.

— Ты поранилась?

Она мрачно кивнула.

— Когда я была на крыше. Но это пустяки. Всего лишь заноза.

— На крыше? Что ты там делала?

— Ты хочешь сказать, что даже ничего не слышал? — возмущённо уставилась она на него. Пока он там болтал и прикидывал, что к чему, она действовала.

Тим отрицательно покачал головой, и она выложила ему всю историю с разорванной простынёй. Самым неприятным была угроза Стила запереть её в чулане, если она ещё раз позволит себе такую «сумасшедшую» выходку. О том, что разговор касался и сексуальных тем, она не упомянула.

— Прости, Пусс, — сказал Тим. Он подошёл к ней, обнял и поцеловал. Она обхватила его руками и на мгновение они тесно прильнули друг к другу.

— Я слышал, что кто-то окликнул тебя, когда я был в кабинете, но как-то не обратил внимания. — На деле же Тим не мог оправиться от потрясения, когда Стил вылетел из библиотеки, грохнув дверью. Он сидел на месте ещё не менее получаса, размышляя над тем, что он видел и слышал.

— Просто я должна была что-то сделать, Тим, — сказала Лиз. — Всё, что угодно. Пусть даже глупость.

Тим подумал, что он, в свою очередь, ничего не сделал, разве что слушал Стила и размышлял над его словами. А Лиз стала отчаянно драться за свой дом, пошла в атаку с развёрнутым флагом. А он в это время обсасывал проблему со всех сторон, как пёс обгладывает кость. Что же до дела, он и пальцем не пошевелил. Ну что ж…

— Сколько времени? — спросил он.

Лиз посмотрела на часики.

— Десять минут шестого.

— Пойду искать Стила.

Но первым делом Тим поднялся наверх и переоделся. Спустившись, он увидел, что Стил ждёт его в библиотеке. На столе перед ним лежали документ и текст заявления, а между ними — авторучка со снятым колпачком.

— Я не подпишу, — заявил Тим. — В любом случае это бессмысленно. Лиз так же решила не подписывать.

Они не виделись с самого утра. Окинув его взглядом, Стил пожал плечами и направился к двери.

— Подождите здесь, — приказал он.

Вернулся он с Лиз. Придержав перед ней дверь, он закрыл её и показал Лиз на кресло. Лиз молча села.

— Итак, миссис Кроуфорд, — сказал Стил. — Я хочу, чтобы вы подписали данный документ. Вот здесь, где указана ваша фамилия. — Он показал на стол. — Время уходит. И нам нужна ваша подпись.

— Нет. — Лиз вцепилась в подлокотники. Она смотрела прямо перед собой, отказываясь замечать Стила. Тяни, думала она, тяни. Завтра придёт помощь.

Стил облокотился на стол. На груди его качнулся медальон.

— В таком случае, — тихо и спокойно сказал он, — я должен кое-что рассказать вам обоим. Мне бы не хотелось этого делать, миссис Кроуфорд. Вы избавите себя от массы неприятностей, если поставите свою подпись. — Она продолжала смотреть в сторону окна, избегая его взгляда. — Когда я кончу рассказывать то, чего вы не знаете друг о друге, вы захотите…

— Бен! — кто-то крикнул за окном. К стеклу прижалось полное круглое лицо Марша. — По дорожке приближается машина с каким-то белым типом.

— Спрячьтесь с другой стороны дома, — приказал Стил и тут же быстро бросил Тиму: — Вы выйдете и как можно быстрее отделаетесь от него. Кто бы он ни был. Правила те же. Говорить громко и отчётливо, парень.

Тим замялся. Почему бы прямо сейчас не покончить со всем этим? Почему бы не позволить Стилу самому выпутываться из своей головоломки? Тут он уловил блик на ружье Марша, когда тот скрывался за домом.

— Шагом марш! — командным тоном приказал Стил. Тим поднялся с кресла и торопливо двинулся к задним дверям.

Машина, синий «Шевроле-седан», остановилась перед гаражом, рядом с «Ягуаром». С переднего сиденья выбрался молодой человек с короткой стрижкой и в габардиновом костюме охряного цвета. Тим подошёл к нему.

— Мне очень неприятно вас беспокоить, — сказал тот, — но я приглашён на вечеринку к Тумулти. Он живёт где-то тут поблизости.

— Прошу прощения, — сказал Тим, — но я о таком не слышал.

— Мне сказали ехать по Грейт-роуд. — Водитель окинул взглядом Тима, дом, гараж, бассейн.

— Я знаю тут практически всех, — сказал Тим. — И сомневаюсь, что вы найдёте тут Тумулти.

— Могу ли я воспользоваться вашим телефонным справочником?

Тим выдавил улыбку.

— У меня его нет. Дети порвали его. И мы ждём другой от телефонной компании.

— Ах, вот как. — Человек, похоже, не удивился. — Ваша фамилия Кроуфорд? Кажется, она на почтовом ящике.

Тим кивнул.

— Ну что ж… — Человек было двинулся к своей машине и остановился. — Господи, до чего жарко. Могу ли я побеспокоить вас и попросить стакан воды?

Тим смутился.

— Простите… то есть, видите ли, моя жена больна. Я бы предпочёл… ну, словом, я думаю, вам бы лучше уехать.

Мужчина нахмурился, но сел в машину и застегнул ремень безопасности.

— Надеюсь, вы меня понимаете, — сказал Тим.

— Конечно. Конечно. — Водитель включил двигатель, развернулся на асфальтовом пятачке и уехал.

Как только машина скрылась за лесом, окаймлявшим автотрассу, из кустов рядом с гаражом вылез Чили Амброс, а из дома вышел Стил.

— Этот сукин сын вовсе не искал никакого Тумулти, — сказал Амброс Стилу. Он стоял, засунув большие пальцы рук за широкий ремень. — Он или из федов или местный детектив в штатском.

— Не исключено, — согласился Стил. — Но беспокоиться не о чем. Сегодня к вечеру мы закруглим все дела.

— Кто-то нацеливается на нас, — сказал Амброс. — Законников я чую за милю.

Стил похлопал его по плечу.

— Не обращай внимания, Чили. Своего мы добьёмся, братец.

Движением плеч Амброс стряхнул руку Стила.

— Этот парень обеспокоил меня. Я хочу, чтобы мы снова переговорили со Львом. — Стил было задумался, но потом согласился:

— О’кей. — Он повернулся к Тиму. — А вы идите в дом, Кроуфорд. Я через несколько минут вернусь.

Двое чёрных мужчин прошли по краю лужайки и исчезли в лесу, двинувшись по тропинке, что вела к ручью. Вторжение в Фейрхилл отмеряло свой двадцать второй час.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Двенадцатью часами ранее юный полицейский-стажёр в Нью-Йорке заканчивал своё дежурство. Потянувшись, он зевнул и посмотрел на настенные часы. Шесть сорок семь. Ещё сорок три минуты — и он сможет отправляться домой. Почти весь Манхэттен спал — наконец-то — но стажёр Нортон Леви об этом и помыслить не мог. Прежде, чем он заберётся в постель, ему ещё предстояла последняя проверка, после которой надо было переодеться, в грохочущем полупустом вагоне подземки добраться до верхней части города и пройти три квартала, заваленных мусором, вдыхая сладковатые гнилостные ароматы города, который приходит в себя после очередной ночи.

По ночам городом правили беды и несчастья. С половины двенадцатого Леви пришлось ответить на 197 звонков — по одному через две минуты; молчаливый компьютер фиксировал каждый из них и, внимая стонам города, сортировал призывы о помощи, донося их до слуха патрульных и стажёров, которые курсировали по городу, прислушиваясь к бормотанию в наушниках.

На диспетчерском пункте связи стояла полная тишина. Дежурная часть занимала целый этаж новенького, с иголочки, здания управления полиции на углу Парк-Роу и Перл-стрит. Нортону Леви было двадцать лет, то есть, он находился в таком возрасте, когда человек ещё позволяет себе размышлять о великом и низменном, которые чередуются в жизни, как слои крема и теста в пирожном и, начав работать в полиции, он ещё не успел привыкнуть к контрастам бытия. Здесь он сидел в полном комфорте в прохладной кондиционированной атмосфере; звукоизоляция поглощала все посторонние звуки и вокруг господствовали компьютеры, которые, найдя оптимальное решение, выдавали указания. Тут не было слышно гула голосов, ибо каждый из дежурных за длинными столами тихо разговаривал с незнакомым абонентом при помощи микрофона, смонтированного с наушниками. Лица коллег Леви были бесстрастны, на них не отражались ни стоны, ни страдания большого города, ибо человек был не в силах вынести их напор, если принимать его близко к сердцу. За пределами этих глухих стен город пускал в ход кулаки и битые бутылки, бежал, дрался, стрелял, резал, кричал, истекал кровью, рычал от ярости и плакал от отчаяния. И так было из века в век, так жили поколения, от которых не осталось и следа, так будет и впредь, пока не иссякнут реки крови, и город не начнёт умирать.

Но здесь, заключённый в четырёх стенах, стажёр Леви был всего лишь будущим полицейским, исполнявшим свои служебные обязанности. Через четыре месяца он даст присягу патрульного, сменит свою серую форму на синюю, получит право носить в новой кобуре на поясе револьвер 38‑го калибра и, полный гордости, смешанной со страхом, начнёт патрулировать улицы.

До семи утра оставалось несколько минут, и когда на улицы упали первые лучи восходящего солнца, поток жалоб и призывов о помощи несколько сократился. Успокаиваясь, измученный город погрузился в беспокойный предутренний сон. Но диспетчерская, этот склеп, залитый ярким светом флуоресцентных ламп, даже не заметил перехода от ночных сумерек к рассвету, хотя звонков стало раздаваться куда меньше. Телефон Леви молчал вот уже девять минут. На большом дисплее на стене не горел ни один из сигналов, возвещающих об особых ситуациях — от общей боевой готовности до снежных заносов, транспортных пробок и отключения электроэнергии. На нём было лишь выписанное по буквам выражение, которое надо было раздельно сказать любому пуэрториканцу, направляя его к испаноговорящему патрульному. Компьютеры ещё не обладали лингвистическими способностями.

На панели перед Леви вспыхнул зелёный огонёк и тут же в наушнике раздался глуховатый голос:

— Юг Манхэттена, юг Манхэттена. — Кто-то в нижней части города набрал общеизвестный номер полиции 911.

Леви сказал в микрофон:

— Дежурная служба полиции. Оператор семнадцать. Чем могу вам помочь?

— Ага. Понимаете… — Судя по задыхающемуся голосу, говорил молодой человек. — Понимаете, тут этот парень…

— Спокойнее, — сказал Леви. — Говорите помедленнее. Не волнуйтесь.

— О’кей, но тут человека застрелили. Он лежит на тротуаре.

— Адрес, пожалуйста.

— На Орчард. Орчард, сразу же на углу Брум. Под ним лужа крови. Я думаю, он мёртв.

— Орчард, угол Брум?

— Да. У счётчика автостоянки. Перед магазином Хайми.

— Назовите, пожалуйста, ваше имя и номер телефона.

Говоривший повесил трубку. «Так и должно быть», подумал Леви. Когда речь идёт о насильственных преступлениях, половина звонков прерываются на полуслове.

Он нажал несколько клавиш на панели, и на небольшом экране над клавиатурой сразу же высветились слова:

«Предположительно УПН (убийство; причина неизвестна). Манхэттен, район первый, участок седьмой, угол Орчард и Брум. Опер, семнадцать».

Системы невидимого компьютера, по которым пульсировали электрические импульсы, приняв и оценив сообщение, сразу же нашли ближайшие к месту происшествия патрульные машины, ввели информацию в память их портативных компьютеров, после чего передали её следующему звену, которому предстояло действовать в таких случаях.

Через три секунды на панели радиооператора в соседней комнате вспыхнул зелёный огонёк. Перед ним была ярко освещённая цветная карта нижнего Манхэттена, и под ней появилось то же сообщение:

«Предположительно УПН, Манхэттен, район первый, участок седьмой, угол Орчард и Брум. РПМ (радиофицированные патрульные машины) А, В, В».

Сверившись с освещённой картой, диспетчер определил, что машина Б находится к месту происшествия ближе, чем машины А и В. Он нажал кнопку связи и бросил в микрофон:

— Дэвид‑7, Дэвид‑7. Проверить УПН на Орчард рядом с Брум. Проверить УПН на Орчард рядом с Брум. Выполняйте.

Патрульная машина «Дэвид» курсировала к северу от Аллен-стрит, которая определяла западную границу седьмого участка. Она тянулась вдоль железных перил по обочинам, садовым скамейкам и чахлым деревьям с закопчёнными листьями. Днём здесь сидели старики, стараясь урвать у растительности те немногие глотки свежего воздуха, которые прорывались сквозь клубы выхлопных газов. «Дэвид», «седан» бело-зелёной раскраски, на крыше которого помаргивали огоньки, напоминающие своими линзами вытаращенные глаза жука-плавунца, набрав скорость, повернул направо на Брум-стрит и остановился на углу Орчард.

Перекрёсток образовывали старые кирпичные многоквартирные дома в пять и шесть этажей. На стенах их лежала многолетняя грязь, под покровом которой дома были неотличимы друг от друга. Зелёная пожарная лестница, которой минуло уже несколько десятилетий, изгибаясь, как лоза плюща, спадала от квартиры к квартире. Брандмауэр соседнего здания был украшен десятифутовой рекламой женского белья. Выцветшая от времени женская фигура напоминала украшение на носу пиратской шхуны. Выходившие на улицы витрины предлагали развалы рубашек, маек, трусов и столового белья. Орчард и Брум ещё спали, но к девяти утра на тротуарах начнётся толчея покупателей. В субботу, соблюдая еврейский шабат, торговые точки не работали, но по воскресеньям этот район кишел продавцами и покупателями.

Оказавшись на Орчард, полицейские в машине огляделись. Они сразу же обратили внимание на группу из полудюжины мужчин и одной женщины, стоящих примерно в пятнадцати ярдах к югу от Брум-стрит. Патрульный Пит Диграсиа подвёл машину поближе и притёрся к обочине, автоматически отметив время, когда он увидел тело жертвы. Было 6:53 — стажёр Леви передал данные, полученные от неизвестного человека, ровно две минуты назад.

Пострадавшим был негр. Верхняя часть корпуса покоилась на тротуаре; левой рукой он обхватил основание столбика счётчика. Ноги безвольно, как у поломанной куклы, свисали с бордюра на проезжую часть улицы. На груди и вообще на передней части тела не было заметно никаких ранений, но под левым плечом была видна лужица крови. На нём была зелёная спортивная рубашка — с открытым воротом, мятая и пропотевшая — чёрные брюки, носки и лёгкие коричневые туфли. Диграсиа склонился над телом. Повёрнутая в сторону голова окоченела в этом положении и застывшие глаза смотрели прямо перед собой. Диграсиа прикинул, что человек убит совсем недавно.

По рации из машины он связался со своим диспетчером.

— Сообщает «Дэвид‑7». Подтверждаем УНП на Орчард к югу от Брум. Тело чёрного мужчины, примерно тридцати лет, лежит на тротуаре. Предположительно выстрел или ножевое ранение в спину. Всё. — Не прошло и минуты, как у обочины остановились две другие патрульные машины.

Ещё через несколько минут вокруг тела собрались две дюжины полицейских, которых подняло по тревоге сообщение из дежурной части штаб-квартиры. Непонятно откуда тут же возникла компания зевак, и трём патрульным пришлось взять на себя обязанности охранников, оттесняя толпу. Теперь окна на верхних этажах кишели зрителями; многие из мужчин были голыми до пояса, а женщины в ночных рубашках или домашних халатиках. Где-то с подоконника свалился цветочный горшок и с треском раскололся о тротуар. Ребятишки перекрикивались из окна в окно.

Несмотря на кажущийся беспорядок, с которым полицейские суетились вокруг тела, всё шло заведённым порядком. Под наблюдением сержанта патрульный Диграсиа осмотрел одежду жертвы. Детективы из седьмого участка сновали в толпе в поисках свидетелей и опрашивая жителей близлежащих домов. Операторы из фотоотдела полиции снимали распростёртое тело с самых разных точек. Фельдшер из отдела коронёра, осмотрев труп, пришёл к выводу, что причиной смерти явилось пулевое ранение. Он предположил, что в жертву стреляли с близкого расстояния. На её руках не было следов травм и ранений, и специалист из передвижной полицейской лаборатории, смазав подушечки пальцев тушью, снял десять дактилоскопических отпечатков. Отдел убийств, исследовав одежду трупа, нашёл на внутренней части воротничка рубашки метку прачечной. Детективы отдела баллистики осматривали местность в поисках пуль или гильз, хотя они не сомневались, что убийство произошло где-то в другом месте, а тело привезли и бросили на Орчард. Труп накрыли бумажной простынёй. Через пятьдесят семь минут после того, как стажёр Леви ответил на тревожный звонок, безжизненные останки неизвестного чёрного мужчины погрузили в фургон из морга, который и доставил его в соответствующее подразделение больницы Бельвью. Появится ещё одна строчка в полицейском отчёте о «необычных» происшествиях, что подавалась дважды в день, хотя уличное убийство было более, чем обычным, происшествием. В этом году отделу убийств полиции Нью-Йорка приходилось выезжать по таким вызовам три раза на дню.

Отпечатки пальцев этой новой статистической единицы были тут же проверены по досье городской полиции, а моментальные фотографии отправлены по системе факсимильный связи в Центр опознавания и идентификации штата Нью-Йорк в Олбани. Ещё одно сообщение с отпечатками пальцев поступило из Олбани в Федеральное Бюро Расследований в Вашингтоне. Вскоре штаб-квартира получила ответы из Олбани и из оперативного городского архива: данных не имеется. Но ФБР в Вашингтоне продолжало хранить молчание.

На часах было 9:10, когда в квартире по 72‑й стрит Ист зазвонил телефон. Апартаменты принадлежали Джеймсу П. Карнахэну, комиссару полиции Нью-Йорка. Карнахэн, чьё розовое лицо сияло после бритья, только что удобно расположился за столом в предвкушении завтрака. Рядом со стаканом апельсинового сока уже покоились пухлые воскресные издания «Таймс» и «Дейли Ньюс». От чашки кофе шёл душистый парок, и Карнахэн с наслаждением вдыхал его аромат. Он был зримым напоминанием, что сегодня утром он наконец может, не торопясь, позавтракать и всласть полистать воскресные газеты. Он так и оставался в пижаме. Его жена, невозмутимая рыжеволосая женщина, сняла на кухне отводную трубку телефона, номера которого не было в справочнике.

— Это тебя, Джим.

— Спроси, кто звонит. — Он только что выпил сок и потянулся за очками для чтения.

— Бреннер из ФБР, — сказала жена. — Он извиняется, но говорит, что дело не терпит отлагательства.

— О, Господи. — Карнахэн поднялся из-за стола. Эти ранние воскресные звонки плохо действуют ему на желудок. Под грузными покровами тела комиссара скрывалась пищеварительная система столь же уязвимая, как крылышко бабочки. С мрачным видом он вышел на кухню и взял трубку.

— Алло… Я бы не сказал, что утро доброе… В чём дело, Карл? — спросил он. Карл Бреннер был специальным агентом ФБР, работающим в нью-йоркском отделении Бюро.

— Мне ужасно не хочется беспокоить вас в воскресное утро, — сказал Бреннер, — но нам нужна ваша помощь. Я только что говорил с директором.

— О’кей. Валяйте.

— Ваши ребята доставили труп в Бельвью, — сказал Бреннер. — Мужчина, негр, тридцать два года. Похоже, что его где-то застрелили сегодня рано утром, а тело подбросили на угол Орчард и Брум.

— Ясно.

— Вот в чём заключается наша проблема. Судя по его отпечаткам, он один из наших людей. Спрэг, Делмар Спрэг. И я хотел бы попросить вас о паре одолжений. Во-первых, сделать копию отчёта о вскрытии и дать мне знать, когда она будет готова, чтобы я подскочил к вам и забрал её. В силу определённых причин, которые я объясню попозже, мне бы не хотелось показываться в морге или кого-то посылать туда.

— Это нетрудно. Что ещё?

— Я бы хотел, чтобы его отпечатки задержались у нас в отделе ещё на несколько часов, может, на день. В вашей лавочке в Олбани найти их не смогли, но в Вашингтоне мы его опознали. Спрэг выполнял особое задание. Работал в глубоком подполье. Если пресса доберётся до его данных, у нас будут крупные неприятности.

— Но с диспетчерского пульта, скорее всего, уже переговорили с прессой, — сказал Карнахэн.

— Я догадываюсь, — согласился Бреннер, — но дело в том, что пока у них на руках только мёртвый негр в старой одежде. Он может быть кем угодно.

— Понимаю. Насколько это важно для Бюро?

— Более чем.

— О’кей. Пойду вам навстречу.

— Тогда с вашего разрешения, мы сообщим по телетайпу, что у нас затруднения с отпечатками пальцев. Так мы выиграем хотя бы несколько часов… Спасибо, Джим. Мы ещё раз у вас в долгу.

— Забудь. Просто впредь не звони, пока я не позавтракал.

Но едва только Карнахэн подцепил на вилку первую порцию яичницы, как телефон зазвонил снова. Это был Джесси Педерсен, директор Бюро из Вашингтона.

— Доброе утро, мистер директор, — сказал Карнахэн.

— Ну, ребята, вы сегодня с самого утра подхватились. Неужели в вашем хозяйстве никто не ходит к утренней мессе?

— Кончай эти штучки с «мистером директором», Джим, — сказал Педерсен. — Гувера давно нет в помине. Меня зовут Джесси — «с» как Джеймс.

— О’кей. На меня только что Бреннер навалился.

— Знаю, — сказал Педерсен. — Мы ценим ваше сотрудничество. Хотя и не всегда его удостаиваемся… Послушай, Джим, это чертовски тонкая история. Мы просто не можем позволить распространиться известию, что Спрэг является… то есть, был… агентом Бюро. Что надо предпринять, дабы подольше подержать прессу в неведении? Скажем, до сегодняшнего вечера или завтрашнего утра?

— Ничего особенного, — ответил Карнахэн. — После того, как вы вернёте идентифицированные отпечатки, сомневаюсь, что события начнут развиваться слишком бурно. Ты же знаешь, что проверка ярлыков из прачечной, из химчистки и тому подобное требует времени. Многим ли тут известно, что он ваш агент?

— Не очень. Он из нашей лос-анджелесской конторы. Никогда не был на восточном побережье и появился тут только месяца три-четыре назад. Сомневаюсь, чтобы его знали в лицо больше чем пара ваших полицейских.

— В таком случае смело можешь рассчитывать на день, — сказал Карнахэн. — Хотя должен добавить — отнюдь не испытываю радости от того, что приходится обманывать свою команду. Ты же знаешь, к чему это приводит.

— Я понимаю. Поэтому и хочу лично поблагодарить. Может, нам удастся разобраться уже сегодня к вечеру. Как только смогу, я тут же свяжусь с тобой, Джим. И выдам тебе всю информацию, которую позволит министр юстиции.

— Договорились, Джесси. — Но с другой стороны, подумал Карнахэн, вешая трубку, Педерсен может выдать ему информацию, а может и уклониться. Сотрудничество с Бюро всегда велось по принципам улицы с двусторонним движением, но по той полосе, что вела в Вашингтон, ездить из-за толчеи было куда труднее, чем возвращаться в новое пятнадцатиэтажное здание штаб-квартиры полиции на Парк-Роу.

Прошло не менее получаса, и директор Бюро Джесси Педерсен встал из-за стола в своём обширном кабинете нового здания ФБР на Пенсильвания-авеню в Вашингтоне. Он был невысок ростом, движения его несли на себе печать нервной суетливости, как свойственно человеку, который живёт под гнётом мысли, что он далеко не Дж. Эдгар Гувер. Не то, чтобы он хотел им быть. Педерсен стремился восстановить репутацию Бюро как эффективного и серьёзного учреждения и в то же время избавить от того зловещего ореола, которое оно приобрело за долгие годы правления Гувера. Педерсену хотелось думать, что дурацкие требования поклонника жёсткой дисциплины ушли в прошлое, что не мешает его агентам столь же неукоснительно соблюдать строгие правила Бюро. Он надеялся, что нашёл правильное соотношение между суровой кальвинистской дисциплиной, с одной стороны, и мягкими методами руководства, с другой… Прямо у него за спиной стоял американский флаг, и струя воздуха из кондиционера колыхала его складки. Секции, в которых скапливались входящие и исходящие бумаги, были пусты, но на широкой столешнице, обтянутой зелёным сукном, лежало с полдюжины памятных записок. Задумавшись, он постучал карандашом по зубам.

Последний звонок Бреннера этим утром был по счёту четвёртым из нью-йоркского отделения. И каждый добавлял несколько деталей в возникшую головоломку. Информатор Бреннера в морге сообщил, что в карманах Спрэга не нашли ничего существенного — тридцать семь центов мелочью и тридцать три доллара в бумажнике, извлечённом из кармана брюк. В нём не было ни одной кредитной карточки или документа, подтверждающего личность. На брюках не было ярлыка из химчистки. Чтобы выяснить, какой он пользовался прачечной и в каких магазинах приобрёл одежду, обувь и бумажник, пришлось пустить по следу всех наличных детективов. Им крупно повезёт, если к завтрашнему дню удастся что-то выяснить.

Сейчас идёт вскрытие, но скорее всего, оно подтвердит предварительное мнение, о котором Бреннеру сообщил его полицейский информатор — Спрэг получил две пули в спину, одна из которых попала в сердце и вызвала мгновенную смерть. Состояние тела позволяет предположить, что Спрэг был убит примерно в четыре часа утра. Поскольку на тротуаре крови было немного, можно сделать вывод, что убит он был в каком-то другом месте, а не на углу Орчард и Брум.

В последний раз Спрэг позвонил дежурному агенту в нью-йоркском отделении в 3:03 в воскресенье утром. Говорил он из таксофона в Гарлеме, примерно в шести милях от того места, где было найдено тело. Именно в ходе этого разговора он сообщил самую интригующую информацию: Спрэг продиктовал шесть чисел, которые он нашёл. Каждое из них было десятизначным. Спрэг, кроме того, изложил своё мнение: «Скорее всего, это телефонные номера, если принять, что первые три цифры — это код района». Разговор со Спрэгом резко прервался. Вероятно, он понял, что его выследили и ему пришлось спешно покидать телефонную будку. Полагалось, что он снова будет звонить к пяти часам, но к этому времени, как определил опытный медик, специальный агент Спрэг был уже мёртв.

Снова сверившись со своими заметками, Педерсен одобрительно кивнул — дальше всё пошло предписанным порядком. Нью-Йорк передал эту серию номеров в Бюро в Вашингтоне. Дона Ганкела, ведущего специалиста по телефонной связи, вытащили буквально из постели в пригородном доме, и в половине пятого утра он уже сидел за столом в своём кабинете на Пенсильвания-авеню. Согласившись с предположением Спрэга, он раскопал, кому принадлежат эти номера и составил список адресов и фамилий абонентов. Это заняло несколько часов, главным образом, потому, что как выяснилось, два из этих номеров не числились ни в каких справочниках. Установить, где они установлены, удалось лишь после того, как заспанный крупный чиновник компании «Белл» дал справочной службе разрешение сообщить их Бюро. Выяснилось, что эти шесть телефонов, если судить по кодам, находятся в самых разных местах страны. И вот что интересно: все шесть абонентов числились в издании «Кто есть кто».

Попыток связаться с абонентами в столь ранний час не предпринималось. Педерсен оказался в своём кабинете в восемь сорок пять, через пятнадцать минут после того, как из дактилоскопического отдела позвонили ему домой и сообщили, что Спрэг опознан. При его появлении на столе среди прочих бумаг уже лежал список номеров и отчёт Ганкела.

Сразу же после разговора с комиссаром Карнахэном, Педерсен дал указание связаться с каждым из шести номеров. И сейчас он ждал результатов.

Переговорное устройство на столе квакнуло металлическим голосом. Он нажал кнопку.

— Да, Билл.

— Ганкел на связи, сэр.

Педерсен поднял трубку внутреннего телефона.

— Слушаю, Дон.

— Мы звонили по всем шести номерам. Ни один не работает.

— Все шесть?

— Да, сэр.

«Очень странно», подумал Педерсен. За несколько минут до того, как пасть жертвой неизвестного убийцы, Спрэг передал шесть номеров. Все принадлежат известным личностям. И все не работают. Учитывая задание, над которым работал Спрэг и его подоплёку, события обретали мрачный оборот. С точки зрения теории вероятности шанс на случайное совпадение практически был равен нулю. И что теперь? Педерсен задумался.

— Хорошо, Дон, — сказал он. — Начинаем широкий розыск во всех точках — где они находятся и что собой представляют, словом, всё, что мы можем выяснить об этих местах и их владельцах или обитателях. Я хочу, чтобы через час у меня на столе были предварительные результаты. Брось на это дело столько человек, сколько нужно.

— Ясно.

Положив трубку, Педерсен повернулся к интеркому.

— Билл, как можно скорее доставь сюда Вильямса, Каплана и Маккейба… Предупреди наши отделения во всех этих шести районах, в соответствии с кодами. Пусть они будут в готовности… но первым делом притащи мне чашку кофе.

— Да, сэр.

Педерсен расстегнул воротник, распустил галстук, и аккуратно закатал до локтей рукава рубашки. За то время, что Педерсен возглавлял Бюро, Спрэг стал первым погибшим специальным агентом. Он передёрнулся от этой мысли. Убийство было связано с чувством вины, за которую отвечал не только убийца, но и друзья жертвы. Костлявый палец осуждения был направлен в сторону семьи жертвы, его дома, его друзей и начальства, словно его непредвиденная смерть обрекала их на неизбывное чувство вины.

Спрэг был холостяк, но его неожиданная гибель была прямым упрёком в адрес Бюро и особенно — Педерсена, который лично давал задание агенту. В мыслях Педерсен вернулся к тому длинному разговору со специальным агентом Делмаром Спрэгом. Встреча длилась четыре часа, и Педерсен не мог припомнить такого напряжённого и изнурительного диалога с подчинённым с тех пор, как занял пост директора.

В конце концов, он принял точку зрения Спрэга. Да, тот был азартным игроком, он рисковал — но не бездумно, он всё рассчитывал. И вот теперь Спрэг лежит на металлическом столе в морге. Не придётся ли Бюро расплачиваться по его ставкам?

Он снова нажал кнопку интеркома.

— Кстати, Билл. Ещё одно. Выясни, вернулся ли Генеральный Прокурор. Он должен был быть на месте ещё прошлым вечером. Но где бы он ни был, приготовь мне его номер телефона.

Директор Педерсен вздохнул. День будет долгим и трудным. Где же наконец кофе?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Он неторопливо застегнул доверху синюю пижаму — она была свежевыглажена и после стирки слегка похрустывала от крахмала. Сбросив кожаные шлёпанцы, он отбросил простыню и лёгкое летнее одеяло. Сара, горничная, всегда застилала постель с безукоризненной точностью, словно по линейке. Он положил себе ещё одну подушку, устроив удобное гнёздышко для чтения перед сном и включил настольную лампу. Десять минут над книгой Т. X. Уайта «Король отныне и навсегда» — и спать. Он подумал, что стоило бы отключить кондиционер. Нет. При всей его нелюбви к отфильтрованному дистиллированному воздуху, лучше не иметь дело с той духотой, что царила за пределами Белого Дома.

Если повезёт, к полуночи он уснёт — только бы удалось укротить стадо мыслей, которые галопировали у него в мозгу. Он знал все эти симптомы: возбуждение при встрече с новой идеей, участившийся пульс, предвкушение приключения, нетерпеливое желание начать действовать, необходимость переговорить с друзьями, с толпой чиновников, с нацией — словом, со всеми. Он понимал, что желание стремительно приниматься за дело могло подвести, так что обычно он притормаживал и позволял благоразумию взять верх. Но тем временем он наслаждался кипением страстей. На этом этапе он представлял себе развитие событий в виде ярких живых картин, словно они проплывали перед камерой, движимые силой эмоций. Фил Рэндалл вообще был эмоциональным человеком.

Несколько минут назад он в последний раз переговорил с Джоем, и тот в своём обычном добродушно-насмешливом тоне предупредил его.

— Конечно, я согласен, — сказал Джой. — Но будь осторожен, Фил. Почему бы не отложить всё это на пару недель? Ты и так уже забрёл в непроходимые дебри. Так что смени аллюр, не опережай города. Будь любезен, переходи на лёгкую рысь.

Конечно, ему придётся сбросить темп. Он должен. Он Президент, и в этой роли, оценивая каждое предложение, ему приходится учитывать сотни факторов. Да, он знал, что Джой, как и он, чуток к каждой новой идее. Вместе они более, чем удачно, дополняли друг друга; люди средних лет, они обладали неоценимым опытом, присущим их связке. Их жёнам крепко доставалось; в таких ситуациях они содрогались, как деревья на штормовом ветру. Первой обычно не выдерживала Хелен Рэндалл, которая, как всегда, осторожно и неохотно принимала новации. Но этим утром, собираясь с Кэти на Западное побережье, она призналась, что чувствует себя как бы обновлённой, словно опять стала молодой женщиной. Заново родилась, сказала она.

Что ж, пожалуй, в самом деле, придётся на некоторое время законсервировать идею. Тем не менее, он не мог не признать, что такой подход имеет смысл: доверенные лица Президента, его, так сказать, личные посланники доведут до сведения небольших, но влиятельных групп его слова и чувства и таким образом практически всей нации станет ясно, что он владеет новым эмоциональным оружием, представляющим не что иное, как подлинную революцию в отношениях, которая вознесёт Америку.

Ладно, Филипп Гарланд Рэндалл, пусть ты и обладаешь высокопарным трёхсложным именем, но твой бурный энтузиазм присущ, скорее, выпускнику колледжа — так что давай успокаиваться. Займись книгой, погрузись в неё. Гони мысли, которые пляшут у тебя в голове. Он опустил глаза на страницу с загнутым уголком и попытался с головой уйти в туманную страну приключений Мерлина, драконов и рыцарей Круглого Стола. Фантастический мир времён короля Артура должен успокоить его. То что надо для последних минут воскресного дня 8 июля, завершающего длинный уик-энд, который он не сможет забыть.

На ночном столике сгрудились пять телефонов, и один из них замурлыкал — так тихо, что во сне он бы его и не услышал. Несколько секунд он делал вид, что не обращает на него внимания, но телефон не успокаивался. Он с обречённым видом снял трубку.

— Это Гертруда, мистер Президент. — Его любимая ночная дежурная на пульте связи; голос у неё был тих и мягок, как шёпот лёгких волн, набегающих на песок. — Звонит Генеральный Прокурор. Я сказала ему, что вы отдыхаете, но он настаивает на разговоре с вами.

— Прошу вас, Гертруда. — Он сделал усилие, чтобы не раздражаться. После одиннадцати вечера, когда не оставалось никого из сотрудников протокольного отдела, ведавшего порядком встреч, Гертруда оставалась его единственной защитницей. В это время она неизменно оберегала его, безошибочно чувствуя ту незримую линию, что отделяла просто важные дела от критических ситуаций. — Попросите его подождать до утра. Я буду ждать его звонка ровно в восемь часов.

— Да, сэр.

Но телефон тут же звякнул снова. На этот раз он сразу же схватил трубку.

— Гертруда! Я же сказал — нет!

— Прощу прощения, мистер Президент, но он отказывается отключаться. Он говорит, дело столь неотложное, что вы уволите его, если он не успеет связаться с вами.

Ах, эта Гертруда! На самом деле миром руководят батальоны вот таких вежливых настойчивых операторов, секретарш и референтов. Тем не менее, ей он мог довериться. Лишь дважды она настояла, чтобы он принял участие в этих нежелательных ночных разговорах, и оба раза интуиция её не подвела.

— Хорошо. Давайте его.

— Приношу свои извинения, мистер Президент. — Генеральный Прокурор Френк Гэррити был напорист и лаконичен, хотя понимал, что Президент явно не расположен к разговору. — Мне очень неудобно, сэр, но дело не терпит отлагательств. Необходимо, чтобы мы с Джесси Педерсеном незамедлительно встретились с вами.

— Встретиться? Почему бы не обговорить всё прямо по телефону и встретиться утром, если в том возникнет необходимость?

— Кое-что вы должны увидеть лично, — сказал Гэррити. — И я знаю, вы потребуете уточнений, которые мы можем представить только при встрече с глазу на глаз. Откровенно говоря, сэр, речь идёт о прямой угрозе национальной безопасности. Даже час-другой могут иметь значение.

Президент Рэндалл задумался. Френк Гэррити редко позволял себе непродуманные действия. Он мог быть несколько зануден, но он был уверенным и скрупулёзным молодым человеком, который не торопился бить во все колокола и по сути он с куда меньшей охотой, чем все остальные члены кабинета, посягал на свободное время Президента. Если Гэррити говорит об угрозе национальной безопасности, то так оно и есть. Рэндалл заинтересовался. Какая неотложная ситуация потребовала полуночной встречи?

— Хорошо, Фрэнк. Поднимайтесь в совещательный зал.

Президент Рэндалл положил книгу на ночной столик, откинул одеяло, снова сунул ноги в шлёпанцы и снял с крючка в гардеробе халат. Что за чертовщина заставила бегать по ночам Министерство юстиции и ФБР? Ни Фрэнку Гэрриту, ни Джесси Педерсену не свойственно пороть горячку. И тот и другой люди осмотрительные и аккуратные — и более того: им даже не хватает воображения и чувства юмора. Из двух этих качеств больше всего его раздражало именно последнее. Необходимость принимать решение всегда приводила их в уныние. Он старался расшевелить эту неповоротливую федеральную бюрократию, постоянно понукая и подкалывая её, но она продолжала оставаться такой же серой и скучной. Ну, ладно… Мысленно представив себе посетителей, он решил переодеться. Неохотно расставшись с халатом и пижамой, он оделся, как привык ходить дома: лёгкая махровая спортивная рубашка и тёмно-синие брюки. Но в знак протеста шлёпанцы у него были на босу ногу.

Он миновал массивную дверь красного дерева и обратился к дежурному агенту Секретной Службы, сидевшему в длинном коридоре; на втором этаже западного крыла Белого Дома располагалась семейная гостиная.

— Сейчас поднимутся Генеральный Прокурор Гэррити и директор ФБР Педерсен, — сказал он. — Зная последнего, я думаю, что он попросит кофе. Мы будем в совещательном зале.

Через девять минут три человека встретились в помещении с зелёными обоями и ковром травянистого цвета; комната была украшена большой люстрой и служила местом президентских встреч с тех времён, когда более ста лет назад Эндрью Джонсон совещался тут с членами своего кабинета. Рэндалл, обращавший внимание не только на стратегические проблемы, но и на мелочи, оставил в стороне кабинетный стол с ножками в виде львиных лап и стоящие рядом с ним удобные кресла. Он усадил гостей на старую софу, оставленный тут предмет мебели викторианских времён, при создании которого совершенно не учитывались возможности и потребности человеческого позвоночника. Гости, которым предлагалось располагаться на этом диване, редко выдерживали дольше, чем необходимо. Сам Рэндалл устроился в старом кресле-качалке с плетёной спинкой, реликвии, оставленной кураторами Белого Дома как живое напоминание о декоре девятнадцатого века. Рэндалл сидел лицом к двум высоким окнам. На расстоянии, за фонтанами Президентского парка и Овалом, он видел освещённый купол Мемориала Джефферсона.

Нити невидимых связей между тремя людьми сразу же стали вибрировать от того напряжения, которое каждый испытывал в присутствии остальных собеседников. Со своей стороны, Рэндалл относился к двум высшим руководителями правоохранительных ведомств, как к неизбежным препятствиям на пути того курса, который он собирался проводить. Они олицетворяли те его связи со старыми политиками, которые он старался разорвать. В их присутствии он чувствовал себя слегка скованным; не было и следа подъёма духа, что он испытал после встреч с теми людьми, которых пригласила в Белый Дом его дочь Кэти. Педерсен, который, выпрямившись, в неудобной позе смущённо сидел на софе, чувствовал себя подавленным рядом с двумя символами верховной власти; оба они превышали его и по статусу и по имеющимся у них правам, но, как ни странно, он был выше их по знанию фактов. Он был профессионалом, вынужденным подчиняться паре любителей.

Что же до Фрэнка Гэррити, который держал на коленях кожаную папку, он был раздосадован, что Педерсен позволил запятнать Бюро гибелью своего сотрудника, и это несчастное убийство в какой-то мере бросает тень на всё Министерство юстиции, на его владения… Отношение Гэррита к своему Президенту было достаточно двойственным. Теоретически он должен был бы восхищаться разнообразными интересами Рэндалла, его стремлением к полной откровенности в общении с самыми разными людьми и его энергией и энтузиазмом, но Гэррити инстинктивно побаивался осложнений, которые могли повлечь за собой эти свойства характера. Этот загорелый, лёгкий в движениях, сорокасемилетний Президент с непозволительным легкомыслием обращался со страной, забыв о тех настроениях, которые владели нацией ещё несколько месяцев назад. Новые политики могут быть великолепны в принципе, но на деле многие американцы начинают ощущать беспокойство. Одним словом, Генеральный Прокурор Гэррити не испытывал доверия к своему Президенту.

Ночной буфетчик осторожно поставил серебряный кофейный сервиз на длинный кабинетный стол и испарился.

— Это для вас, Джесси, — сказал Рэндалл. — Мне не надо. Итак, я предполагаю, что вы, два гончих пса, вынюхали какой-то след, из-за которого мне так и не удастся поспать.

Гэррити с трудом сдержался. Ещё не узнав, в чём суть проблемы, Президент уже старается умалить её значение. Гэррити отрицательно покачал головой, когда Президент предложил ему кофе. Директор ФБР подошёл к столу и налил единственную чашку для себя, после чего вернулся к софе и сел, придерживая на колене блюдце и чашку.

— О’кей, — сказал Рэндалл. — Выкладывайте свои плохие новости.

— Мы чертовски обеспокоены, — сказал Френк Гэррити, роняя слова, как тяжёлые валуны. Он был самым младшим по возрасту в составе Кабинета, но поведение его было свойственно, скорее, самому старому из его членов — неизменно немногословный, старательный работник с ирландским акцентом уроженца Бостона и с розовым лицом. — Я думаю, Джесси должен изложить вам всю историю с самого начала.

Неловко звякнув ложечкой, Джесси поставил чашку с кофе на ковёр и, уперев локти в колени, наклонился вперёд. Он никогда не мог чувствовать себя легко и раскованно в ходе редких встреч с высшей исполнительной властью.

— Почему бы вам не распустить галстук, Джесси? — предложил Рэндалл. — Похоже, он вас душит.

Педерсен расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, но галстук оставил в прежнем положении; он был осмотрителен, как гость, которому хозяин предложил не стесняться и есть ножку цыплёнка при помощи рук.

— Мистер Президент, — начал он, — сегодня рано утром в Нью-Йорке был убит один из наших лучших специальных агентов, негр. Ему дважды выстрелили в спину и, скорее всего, он умер на месте. Этому агенту — его звали Делмар Спрэг — было поручено секретное задание. Он внедрился в организацию городских партизан, известную как «Чёрные Двадцать Первого Февраля», получившую своё название в память того дня, когда на Малькольма Икс было совершено покушение.

— Я знаю подоплёку «Чёрного Февраля», — нетерпеливо прервал его Рэндалл. — Но что вы имеете в виду под словом «внедрился»? Вы хотите сказать, что он шпионил за Ч. Ф?

— Да, сэр, он сообщал об их планах и намерениях.

— Но это же нарушение моих приказов! — вспыхнул Рэндалл, переводя взгляд с Педерсена на Гэррити. — Вы же знаете, что в марте я встречался с чёрными лидерами. Я дал слово, что федеральные власти не будут вести слежку за организациями чёрных. За единственным исключением — если и когда у нас будут весомые данные об их подрывной деятельности. И то лишь по моему прямому указанию. А таких распоряжений я не давал.

— Я это знаю, — сказал Педерсен. Его худые щёки с сероватой кожей порозовели. — С марта мы отозвали всех наших агентов, мистер Президент, но тут в высшей степени нестандартная ситуация…

— Но я дал слово, — продолжал настаивать Рэндалл.

— Я готов понести наказание, — вмешался Гэррити, — но я бы хотел, чтобы вы выслушали Джесси. Я думаю, вы поймёте, что у нас не было выбора.

— Хорошо. Излагайте. — Президент сложил руки на груди, всем своим видом давая понять, насколько он недоволен и повернулся к Педерсену.

— Не поставив нас в известность, — сказал Педерсен, — ранней весной агент Спрэг тайным образом присоединился к «Чёрным Двадцать Первого Февраля» — самым прямым образом нарушив правила Бюро. Он согласился поставлять руководству этой организации информацию о Бюро. В сущности, он стал работать против правительства, нарушив присягу своей службы. — Нервничая, Педерсен потёр ладони. По этой неприглядной истории будут судить о его Бюро. Предательство, двойная игра, убийство… Он чувствовал себя, как человек, которого силой заставляют исповедоваться. — В последний четверг он всё же пришёл ко мне. Он признался в своём тайном членстве в этом обществе, откровенно сказав, что верность своей расе одержала верх над присягой. Спрэг не стал скрывать, что передавал Ч. Ф. информацию о Бюро… К счастью, эти данные не имели большого значения, главным образом процедурные вопросы… Тем не менее, он стал мучиться сомнениями.

Первой причиной было то, что, как он узнал, на предыдущей неделе где-то на побережье Северной Каролины был тайно выгружен арсенал оружия. Пистолеты, автоматы, ружья, несколько портативных ракетных установок — и всё в немалых количествах. Оружие было доставлено к побережью небольшим африканским сухогрузом — с портом приписки в Гвинее, как мы считаем — и переправлено на берег членами Ч. Ф. И затем в частных машинах оно было развезено по стране и поступило в распоряжение отдельных отрядов и групп «Чёрных Двадцать Первого Февраля». Спрэг так же выяснил, что были ещё две партии такого же груза, обе доставленные, естественно, с нарушением законов об импорте и федеральных правил контроля и регистрации оружия. — Педерсен бросил взгляд на Президента, опасаясь, что тот прервёт его и торопливо продолжил. — Спрэгу удалось уловить намёки, что все три груза оружия приурочены к какому-то крупному выступлению в период Четвёртого июля, когда многие будут отдыхать во время долгого пятидневного уикэнда. Я предполагаю, что Спрэгу нелегко было сделать такое признание, он выдержал мучительную борьбу со своей совестью. С одной стороны, существовала верность по отношению к своему народу. С другой, как я предполагаю, преданность Бюро и чувства по отношению к своим коллегам, таким же агентам, а так же беспокойство о судьбах страны. Но честно говоря, я не знаю толком, что у него творилось в голове. — Педерсен развёл руки, признаваясь в бессилии разрешить тайны человеческого мозга. — В конце концов, его заставило решиться известие об оружии. Он опасался, что может разразиться гражданская война, и он понимал, какие жертвы понесут его чёрные собратья. Так что он пришёл к Бреннеру и рассказал ему о своём членстве в Ч. Ф. Конечно, Спрэг не сомневался, что его уволят или под тем или иным предлогом отдадут под суд.

Помолчав, Педерсен хрустнул костяшками пальцев.

— У меня состоялась встреча со Спрэгом, и длилась она долго, мистер Президент. Я дотошно расспрашивал его, пытаясь оценить степень его искренности… Словом, я решил поставить на него. Я предложил, чтобы он продолжил свою деятельность в рядах Ч. Ф., но всё, что узнает, сообщал Бреннеру. Спрэг наконец согласился — не сомневаюсь, что без большой охоты — но тем не менее, спорить не стал. У меня не было оснований сомневаться, что в нём снова проснулась преданность Бюро. Его сообщения подтверждали, что ему можно полностью доверять… не говоря уж о его внезапной трагической смерти. И как раз перед…

— Но почему меня не поставили в известность? — прервал его Рэндалл. — Это означает, что я нарушил своё слово, данное чёрным лидерам. И если бы я одобрил этот замысел — и предполагаю, что так и было бы — то не возникло бы такой ситуации.

— Если тут допущена ошибка, то только мною, — сказал Френк Гэррити. — Видите ли, мистер Президент, Джесси сразу же поставил меня в известность. Я немедленно попросил встречи с вами, но ваши сотрудники сказали, что до понедельника об этом не может быть и речи.

— Я, в самом деле, попросил их обеспечить мне свободу действий вплоть до Четвёртого, — согласился Рэндалл. Он бегло вспомнил о Кэти, о многообещающем новом проекте. Теперь у него было предчувствие, что история Педерсена может торпедировать это начинание. Все дела, связанные с Ч. Ф., носили довольно мрачный характер. — Но вы могли бы настоять. Как, кстати, сегодня вечером.

— Это верно, — сказал Гэррити, — но тогда у нас на руках не было ничего серьёзного. И откровенно говоря, не в пример Джесси, я довольно скептически воспринял и прозрение Спрэга, и его историю с оружием. Я подумал, что мы ещё должны проверить его, прежде чем тревожить вас. Во всяком случае, я своей властью разрешил Джесси действовать в этом направлении. И если бы вы сказали «нет», когда наконец я пробился бы к вам, этой истории сразу же был бы положен конец… Но теперь, боюсь, нам угрожают серьёзные неприятности. — Он посмотрел на Педерсена. — Рассказывайте, Джесси.

— Ну, в общем, — сказал Педерсен, — вчера после полуночи Спрэг позвонил Бреннеру домой. Он сказал, что то большое выступление, о котором он слышал, вот-вот состоится. Точно он не знает, что оно будет собой представлять, но убеждён, что оно включает широкомасштабные партизанские акции с применением оружия всех видов и типов. Спрэг сказал, что он попытается выяснить. Через час, примерно в 1:0 °Cпрэг сообщил, что всё руководство Ч. Ф. внезапно исчезло из Гарлема. Последняя штаб-квартира организации — Ч. Ф. время от времени менял её расположение — была в квартире на третьем этаже старого здания на 127 Ист-стрит. Спрэг обнаружил, что она брошена. Присматривал за ней пожилой негр, что жил по другую сторону холла. Старик знал Спрэга в лицо и считал его одним из офицеров Ч. Ф. Так что Спрэг получил у него ключ и обыскал помещение.

— В последний раз Спрэг позвонил из телефонной будки неподалёку, около 108 стрит. Звонок был зафиксирован в 3:03. На этот раз Спрэг сообщил о результатах обыска. Он сказал, что помещение Ч. Ф. совершенно пустое, если не считать старой разбитой пишущей машинки, нескольких карандашей, пары плакатов и тому подобного. Но ему удалось найти кое-какие заметки на клочках бумаги в ящике стола. Чтобы не вызывать опасений, если вернётся кто-то из лидеров Ч. Ф., Спрэг скопировал их. На них было нацарапано несколько имён членов Ч. Ф. и адреса групп за пределами Нью-Йорка, которые у нас уже были. Но вот на одном листе была информация, которая, как выяснилось, представляла интерес. Список из шести номеров, все десятизначные. Позвонив в 3:03, Спрэг прочёл его и сказал, что, как ему кажется, это телефонные номера. Мы тоже пришли к этому выводу. И мы…

— Минутку, — остановил его Рэндалл. — Когда Спрэг был убит?

— В точном времени мы не уверены, — сказал Педерсен. — Примерно через час или около того после звонка в 3:03. Спрэг внезапно резко оборвал разговор, сказав дежурному агенту, что ему сели на хвост. Тело было найдено к семи часам утра на углу Орчард и Брум в нижнем Манхэттене. Мы считаем, что убить его могли в любом месте, не исключено, что и в верхнем Манхэттене, а тело доставили на машине.

— Были ли найдены на трупе сделанные им заметки? — спросил Рэндалл.

— Нет, сэр, — ответил Педерсен. — Мы предполагаем, что Спрэг уничтожил свои записи сразу же после звонка. В карманах одежды почти ничего не было. Бумажник с небольшой суммой денег — вот, в общем-то, и всё. Никаких кредитных карточек, ни удостоверений, ни каких-либо записей. Личность Спрэга была установлена только по отпечаткам пальцев.

Педерсен привёл свой разговор с комиссаром Карнахэном.

— Так что пока нью-йоркская полиция не подозревает, что у них в морге лежит тело агента ФБР… Конечно, мистер Президент, мы думаем, что Спрэг был убит членами Ч. Ф., которые выяснили или подозревали, что он был двойным агентом.

— И теперь главное, — вмешался Гэррити, — заключается в том, что Бюро установило владельцев всех телефонов, которые сообщил Спрэг. — Генеральный Прокурор вынул из папки лист бумаги и протянул его Президенту. — Бюро, согласившись со Спрэгом, что этот ряд цифр представляет собой номера телефонов, стало исходить из этого предположения, — сказал Гэррити. — Выяснилось, что оно совершенно верное, как вы сами убедитесь.

Рэндалл бегло пробежал плотно, через один интервал, распечатанный лист машинописи, вернулся к первым строчкам и стал медленно читать:

«(602) 844 3538. Неисправен. Ферма крупного рогатого скота в сорока семи милях от Флэгстаффа, Аризона. Владелец — сенатор штата Артур П. Бродерик. Бывший председатель комитета штата «Рэндалла — в президенты». Женат. Трое детей. Домоправительница во Флэгстаффе сообщила, что вся семья плюс два человека прислуги, с третьего июля находится на ранчо.

(315) 975 2437. Неисправен. Летний домик на небольшом островке Эйнджелл-айленд на реке Св. Лаврентия рядом с Александрия-Бей, Нью-Йорк. Владелец — Вильям О. Диттмар, президент «Эмпайр моторс» (Детройт). Член президентской комиссии по вложениям капитала чёрной общины. Женат. Двое детей, семи и двенадцати лет, от второй жены. Как стало известно, семья выехала на уик-энд из своей постоянной резиденции в Гросс-Пойнт, Мичиган.

(904) 959 5632. Неисправен. Резиденция примерно в пятидесяти милях к юго-востоку от Талахасси, рядом с Шейд-Гров, Флорида. Владелец — Чарльз Т. Дилени, пенсионер. Консультант при губернаторе Флориды по вопросам промышленного развития. Отец Майкла Дилени, работающего в штате Белого Дома. Женат. Дочь разведена, у неё двое детей трёх и восьми лет, живёт в том же доме. Двое слуг.

(609) 936 8660. Неисправен. Большое поместье Фейрхилл, строго к северу от Принстона, Нью-Джерси. Владелец — Тимоти Раш Кроуфорд-младший. Член президентской комиссии по пересмотру законов о корпорациях. Женат. Двое детей, четырёх и пяти лет. Семья проживает в поместье.

(209) 555 3577. Неисправен. Шале в горах, недалеко от Силвер-Лейк, Калифорния, примерно в двадцати пяти милях от южного берега озера Тахое. Владелец — Фриц Д. Тигерт, президент Союза водителей грузовых машин и грузчиков, который выступил в поддержку движения «Рэндалла — в президенты». Тигерт и его семья, включающая двух дочерей и шесть внуков в возрасте от шести до двенадцати лет, проводят июль в своём шале. Двое человек обслуживающего персонала.

(802) 711 4623. Неисправен. Летний дом на озере Шамплейн, в семнадцати милях к северу от Барлингтона, Вермонт. Владелец — Джекоб А. Шапиро, драматург. Составитель речей для Президента. Женат. Четверо несовершеннолетних детей. Семья размещается в доме. Одна прислуга».

— И дело в том, мистер Президент, — сказал Педерсен, когда Рэндалл кончил читать, — что у всех этих шести точек ясно прослеживается нечто общее. Частные резиденции. Пять из шести расположены в полностью изолированной местности. В каждом случае владельцем является влиятельный человек, который тем или иным образом связан с вашей администрацией. В данный момент в каждом из домов находится его владелец — и у каждого вместе с ним дети или внуки. — Рэндалл удивлённо уставился на него, и Педерсен продолжил. — Бюро пыталось созвониться с каждым из этих номеров. И неизменно получало ответ, что номер неисправен и…

— Точнее — к чему вы клоните? — вмешался Рэндалл, переводя взгляд с Педерсена на Гэррити.

— Разреши, Джесси? — попросил Гэррити. Педерсен кивнул.

— Мистер Президент, — начал Гэррити, — мы убеждены, что все эти владения захвачены организацией «Чёрные Двадцать Первого Февраля», телефонные линии перерезаны и обитатели домов захвачены как заложники.

Эта мысль не сразу дошла до Рэндалла. Он нахмурился и изумлённо посмотрел на своих собеседников.

— Но это же чистая фантастика. — Все его радужные представления о грядущих начинаниях улетучились, как птицы в преддверии шторма. — Почему вы в этом уверены? Какие у вас есть доказательства?

— К ним я и перехожу, — сказал Педерсен. Тон у него был смущённым, но теперь в нём чувствовалась лёгкая нотка уверенности. — Я буду излагать ход событий шаг за шагом, дабы вы могли уловить порядок работы Бюро. — Президент не ответил, и Педерсен продолжил, медленно и размеренно. — Первым делом, мы предположили, что имеем дело со скоординированной и спланированной акцией Ч. Ф., предпринятой в масштабе страны. В нашем распоряжении были сообщения Спрэга о поставках оружия, о планах на Четвёртое июля, об исчезновении из Гарлема лидеров организации — и номера телефонов. Кроме того, Спрэг дал нам ключевую информацию. Вчера Спрэг рассказал Бреннеру, что один из лидеров Ч. Ф., с которым он был в контакте, обмолвился, будто бы Дэниел Смит, глава организации, пребывающий в изгнании, каким-то образом вернулся в Америку. Хотя Спрэг не видел Смита и не мог уверенно подтвердить факт его возвращения, он не сомневается, что Смит находится в пределах страны. Сегодня рано утром мы узнали из других источников, что Смит с группой соратников отправился в отдалённый регион гор Грейт Смоуки и с помощью тайного передатчика взял на себя руководство операцией. Смит родился и вырос в Рейли, и из данных нашего досье явствует, что в молодости он немало путешествовал по горам Запада. Так что мы предупредили систему пеленгации Федеральной комиссии средств связи, и сегодня днём они засекли работу незарегистрированного передатчика в районе Монт-Митчел в Северной Каролине. Станция использовала кодовое имя «Лев» и вела разговор с четырьмя незарегистрированными станциями, работающими поблизости от четырёх из отмеченных домов. Работникам ФКСС удалось дважды записать голос так называемого «Льва», и они полностью убеждены, что «Лев» — это Дэниел Смит. Как вы знаете, до своего добровольного изгнания Смит неоднократно выступал по радио и ТВ. В данный момент пеленгаторы устанавливают точное месторасположение станции «Льва» и тех, с кем он вёл короткие переговоры. Короче, мы не сомневаемся, что действиями Ч. Ф., какова бы ни была их конечная цель, руководит лично Смит.

Педерсен сделал секундную паузу, и Рэндалл спросил:

— А что относительно домов? Вам удалось что-то выяснить с ними?

— Да. — Педерсен вынул из кармана пиджака стопку листиков. — Мы начали с того, который расположен ближе всего к Вашингтону, с дома Кроуфорда в Нью-Джерси. Наш агент из отделения Бюро в Трентоне подъехал к нему. Мистер Тимоти Кроуфорд встретил его на подъезде, и явно было видно, что он растерян…

— Я знаю Тима Кроуфорда, — вмешался Рэндалл. — Я включил его в состав группы по пересмотру корпоративных законов.

— Да, — кивнул Педерсен. Приходится быть снисходительным к любителям. Профессионал бы вспомнил, что этот факт упоминался в памятной записке Бюро. — Словом, наш агент пустил в ход пару уловок, чтобы попасть в дом, но Кроуфорд не дал ему даже стакана воды. Чувствовалось, что он хочет как можно скорее отделаться от присутствия нашего человека… Примерно два часа назад наше отделение в Трентоне снова связалось с нами. Агент пробрался сквозь лес с дальнего конца владений Кроуфорда, вооружённый инфракрасной оптикой для наблюдения ночью. За домом он увидел двух негров в глухих свитерах. У одного было ружьё. Похоже, что они стояли на часах. — Теперь Рэндалл был весь преисполнен внимания. Он расслабленно полулежал в кресле-качалке, с сосредоточенным окаменевшим лицом.

Пока Педерсен говорил, Гэррити наблюдал за Президентом. Его красноватое от загара, гладкое лицо, как правило, вспыхивавшее живым интересом при знакомстве с каждой новой идеей, теперь было совершенно серьёзно, и Гэррити внезапно подумал, что ни на одной встрече не видел Президента в таком неподдельно отрешённом состоянии. Обычно он напускал на себя мрачность, имея дело с пустой болтовней. Он не отказывал себе в удовольствии отпускать саркастические замечания, ехидные ремарки, хотя довольно вежливо комментировал чьи-то провалы и неудачи. Рэндалл счастливый, очень счастливый человек, с завистью подумал Гэррити. После инаугурации, состоявшейся шесть месяцев назад, ни один серьёзный кризис не нанёс урона репутации Президента и его администрации.

Для Рэндалла то были месяцы эйфории, когда он на всех парусах летел вперёд, и на его мачтах трепетали вымпелы «новой политики». Подростки обожали его. Молодые женщины с длинными прядями волос, падавшими на деки гитар, пели баллады в его честь. Обитатели университетских кампусов, с самого начала очарованные его ироническим, слегка покровительственным отношением к коммерческому и светскому истеблишменту, радостно приветствовали возвращение Президента с весенней рыбалки во Флориде, когда он предстал, украшенный длинными выразительными бакенбардами. Он зарос растительностью до скул, и для Америки, обращающей такое внимание на состояние волосяного покрова, он немедленно стал символом грядущих политических перемен в Вашингтоне. Карикатуристы, фотографы, комментаторы и колумнисты на все лады обыгрывали тему дня. Комики выжали из неё всё, что только можно. На своей пресс-конференции Рэндалл отпускал шутки относительно внимания, которое уделяется его волосам. Всё это делалось весело и от чистого сердца, но Гэррити, который со своим бостонским воспитанием тонко чувствовал почти неуловимые нюансы политики, начал ощущать лёгкое изменение отношения нации к своему лидеру. Пожилые избиратели были удивлены столь легкомысленным украшением. Консерваторы, которые с самого начала относились к Рэндаллу с подозрением, теперь стали отпускать в его адрес колкие замечания. Шуточки среди великого среднего белого класса пригородов обрели характер брюзжания. Кроме того, растительность на мужском лице была модна среди чёрных, среди молодёжи и неприкаянной публики, в мире искусства и шоу-бизнеса. Конечно, там носили не только баки. На деле Рэндалл бросил открытый вызов укоренившимся политическим и социальным взглядам своих соотечественников старших поколений, хотя вроде бы речь шла об их манере причёсываться. Казалось, он сказал большинству взрослых белых американцев: «На самом деле я вовсе не один из вас. Я за перемены. А вы — нет. Но вам придётся смириться, тупоголовые».

Гэррити полагал, что из-за всех подобных поддразниваний многие американцы подсознательно чувствовали себя преданными. Они пришли к избирательным урнам, чтобы, как всегда, выбрать отца нации. Правда, они сами предпочли более молодого и раскованного кандидата из двух основных соперников, но предполагали, что его беззаботность уступит место серьёзному и ответственному отношению к делу, как предписывают традиции отцов-основателей. Теперь Рэндалла воспринимали не столько как воплощение отцовской заботы о стране, а сколько как юного безалаберного кривляку, что живёт по соседству. Население пригородов вокруг больших метрополисов ещё не осознало этого в полной мере, но его вера в Рэндалла уже пошатнулась. Каким-то шестым чувством Гэррити чувствовал — что-то может взорваться. Нечто, после чего Рэндалл кубарем полетит со своего насеста славы, на который был водружён опросами общественного мнения. И может здесь, в этой спокойной умиротворённой обстановке зала для совещаний, Гэррити почувствовал первые подземные толчки. Педерсен отвлёкся, объясняя методы работы ФБР, но нетерпеливое выражение на лице Рэндалла заставило его вернуться к повествованию о ходе дел.

— Примерно час тому назад, — сказал он, — в сумерках над ранчо в Аризоне, рядом с Флэгстаффом, пролетел арендованный нами самолёт. Наш человек заметил, что в окне верхнего этажа трепещет привязанный галстук. Рядом с конюшней чётко были видны двое негров. Они также были в глухих чёрных свитерах, что, как известно, является общепринятой формой Ч. Ф. Когда самолёт развернулся к северу, агент сообщил с борта, что видит, как один из негров направился к дому. — Педерсен замолчал на секунду, изучая свои записи. — Да, всё верно. Теперь внимательно рассмотрим ситуацию на островке на реке Святого Лаврентия, где расположена летняя резиденция Диттмара из «Эмпайр Моторе». Два агента из рочестерского отделения сегодня днем вылетели в Уотертаун. Пока ещё не установлено никаких контактов с семьёй Диттмара — наши люди ждут указаний из Вашингтона — но агенты сообщили, что вчера на реке была замечена в двух лодках группа чёрных, которых в этом районе не знают. Они обратили на себя внимание в нескольких милях ниже по течению от Александрия-Бей и недалеко от островка Энджелл-айленд, где обитает мистер Диттмар. Предполагается, что на воде были пятеро негров, все молодые. Двоих детей Диттмара, которые каждое утро на лодке приплывают за свежей почтой, сегодня никто не видел. Так же на церковной службе в Александрия-Бей не присутствовал никто из членов семьи Диттмаров, хотя они исправные прихожане.

— Билл звонил мне две недели назад, — пробормотал Рэндалл. — Старая перечница, но человек он честный. И надёжный.

Педерсен с удовольствием воспользовался паузой, чтобы налить себе ещё чашку кофе. Остальные отказались.

— Что же до дома Дилени в северной Флориде, наши агенты из Джексонвилля наткнулись на два основательных ствола, перекрывающих грунтовую дорогу, что ведёт к дому. Когда же они решили добраться до дома пешком, примерно в полумиле от него в сосновом лесу их остановил молодой негр, который назвался обходчиком. Он сказал, что семьи хозяина нет на месте, а он получил приказ не подпускать к дому никого из чужих… Конечно, мистер Президент, в ходе всех этих предварительных расследований наши агенты получили приказ не представляться и не применять силу. Ни у кого из них не было ордера на обыск. Так что агенты из Джексонвилля вернулись к своей машине. Тем не менее, в ходе расспросов среди соседей удалось установить, что сам Дилени, его дочь и двое внуков, вне всякого сомнения, со вчерашнего дня находятся на месте. И более того, настоящий смотритель у Дилени не негр, а пожилой белый.

Педерсен пошуршал своими записями и отпил кофе.

— У нас нет ещё информации из горной хижины Тигерта, что рядом с озером Тахое. Агенты из Сан-Франциско предполагают, что сообщение скоро поступит… Но что касается летнего дома Джекоба Шапиро, драматурга, на озере Шамплейн, мы пришли к безоговорочному выводу, что резиденция находится в руках чёрных захватчиков. Агент Бюро арендовал шлюпку и днём пришвартовался к пирсу у дома Шапиро. На пристани сидел молодой чёрный человек, опять-таки в таком же свитере и с каким-то серебряным медальоном на груди. Он сказал, что приехал в гости к Шапиро, но вся семья, включая четверых детей, уехала в Барлингтон и до темноты не вернётся. Негр был достаточно любезен, но когда агент сказал, что он тоже приятель Шапиро и собирается подождать, негр сказал, что, к сожалению, ему придётся уехать. Без объяснения причин. Когда агент уже поворачивал за изгиб берега, который скрывал дом, то увидел, что на крыльцо в сопровождении негра вышли двое детишек. — Педерсен аккуратно сложил стопку листов. — Есть ещё несколько дополнительных деталей, мистер Президент, — не скрывая профессиональной гордости, сказал он. — Но на основе предварительного расследования у нас есть веские основания предполагать, что по крайней мере пять из шести этих домов захвачены вооружёнными членами Ч. Ф. и по приказу командира Дана Смита членов семей держат в заключении.

— Я скажу больше, мистер Президент, — произнёс Гэррити. — Я уверен в этом.

— И конечно, — напомнил Педерсен, — мы в неоплатном долгу перед специальным агентом Спрэгом. Не сообщи он нам этот список номеров, не знаю, сколько бы часов, а то и дней прошло бы, прежде, чем мы поняли бы ситуацию.

— Но мотивы? — спросил Рэндалл. — Какими мотивами они руководствуются? Семьи захвачены заложниками потому, что у них есть какие-то требования национального масштаба? Выкуп? Кроме того, захват собственности сам по себе ничего не даст, ибо Ч. Ф. не может же предполагать, что будет силой удерживать её до бесконечности?

— У нас нет ровно никаких версий, — сказал Гэррити. — Конечно, мы с Джесси размышляли над ними. Есть несколько вариантов объяснения.

— В целом, — сказал Педерсен, сверившись со своими заметками, — мы считаем, что захвачены примерно сорок человек пленниками или заложниками, включая домашнюю прислугу и, как мы думаем, девятнадцать детей.

— И все владельцы люди достаточно высокопоставленные и хорошо известные, — добавил Гэррити. Никакие политические соображения не имеют права останавливать его.

— Стоимость домов двух их них, Диттмара из «Эмпайр Моторс» и Тигерта, достигает миллиона.

Рэндалл кивнул. Он уже предвидел, какая суматоха поднимется на Уолл-стрит и в недрах больших корпораций, когда станет известно, что видный промышленник и профсоюзный босс стали пленниками в своих же домах, захваченных чёрными.

— Я знаю всех шестерых, — сказал он. — Как вы говорили, каждый из них имеет какое-то отношение к моей администрации. Так что же, по-вашему, всё это значит?

Гэррити покачал головой.

— Я предполагаю, что Ч. Ф. скоро даст о себе знать — и сделает это, без сомнения, Дан Смит. Пророк будет вещать с горы.

— Но я хочу понять, что это всё означает на самом деле. — Встав, Рэндалл подошёл к высокому окну. Вдалеке мерцал купол Мемориала Джефферсона. Подъездная дорожка, огибавшая заднюю лужайку, тускло отсвечивала в ночных сумерках. Какой печальный финал его замысла. А он обещал Кэти. Сейчас, скорее всего, она беседует с матерью в Пало Альто, и они прикидывают, когда отец начнёт действовать. Но что он может сейчас сказать нации, когда сам теряется в размышлениях? Как он может осмелиться бросить вызов системе межрасовых отношений в стране когда вооружённые чёрные захватили несколько домов?

Одно он знал точно. Любые шаги, которые необходимо предпринять для пресечения этой авантюры чёрных, первым делом он должен обсудить с Джойем Ворхи. В присутствии Джоя он мог размышлять вслух, проверять свои идеи в столкновении со стеной здравого смысла Джоя и планировать действия в атмосфере спокойной доверительности, что царила между ними.

Он подошёл к торцу стола, что стоял около софы и снял трубку телефона. Держа её в руках, он отошёл подальше, чтобы его не могли услышать Гэррити и Педерсен.

— Гертруда, — тихо сказал он, — вытащите из постели Джоя Ворхи и попросите его как можно скорее подняться наверх. Скажите ему, пусть он ждёт меня в Овальном Кабинете.

— Хорошо, сэр, — ответила она. — Только что звонили из офиса мистера Педерсена и его срочно просят к телефону. — Голос её был похож на шелест ручейка. Рэндалл подумал, что если когда-нибудь Нью-Йорк испарится при взрыве водородной бомбы, Гертруда сообщит это известие тем же спокойным умиротворённым тоном.

Рэндалл передал трубку Педерсену. Прежде, чем повесить её, директор Бюро с минуту слушал, не проронив ни слова.

— Мы только что получили известия, как обстоят дела у Тигерта в Калифорнии, — сказал он и поёжился, глядя на Президента. Курьер, который приносит плохие вести, всегда: должен бояться за свою голову. — Новые осложнения. Ворота, что ведут к поместью, закрыты и заперты. В кустах вдоль изгороди агенты нашли тело чёрного лабрадора Тигерта, его сторожевого пса — собаку ударили ножом в грудь и перерезали горло. Не приходится сомневаться, что Ч. Ф. захватил имение силой оружия. Среди прислуги Тигерта только один чёрный, но агенты сообщили, что издали видели рядом с домом трёх негров.

Пока Педерсен говорил, Рэндалл мерил шагами комнату. Гэррити молча наблюдал за этой картиной: президент в шлёпанцах на босу ногу, в спортивной рубашке махровой ткани и мятых брюках был явно не в том виде, в котором надо принимать решения государственной важности. Гэррити снова ощутил странное чувство неприязни. Что сейчас делается за этим высоким красивым лбом, какие мысли бродят в уме этого непостоянного человека? Президент продолжал расхаживать по комнате, засунув руки в карманы и рассеянно поглядывая на портрет Улисса С. Гранта.

— Должен сказать, что у Бюро сегодня был длинный рабочий день, — кисло заметил Рэндалл. Слушатели поняли невысказанный упрёк: час за часом шла напряжённая работа, а Президента даже не поставили в известность о критической ситуации.

— Мы считали, что не имеем права являться к вам, пока у нас на руках не будет убедительных доказательств, — сказал Гэррити. По отношению к Белому Дому таких оплошностей нельзя было допускать, когда известия поступают или слишком рано или с запозданием. — Вся эта история с самого начала показалась совершенно неправдоподобной — нам обоим. Я не хотел беспокоить вас лишь на основе слухов и смутных предположений, ибо наша теория могла раствориться, получив безупречное логическое объяснение.

— Вы хотите сказать, что не испытывали желания оказаться в глупом виде, — Рэндалл изобразил подобие улыбки.

— В какой-то мере да, конечно. Но кроме того, я считал безответственным отягощать вас, когда мы сами не были уверены…

— А теперь, Френк? — Президент остановился перед Генеральным Прокурором. — Что вы порекомендуете?

— В нашем распоряжении несколько вариантов действий, — сказал Гэррити, который был готов к такому вопросу. — Во-первых, направить в каждое из владений соответствующий отряд агентов Бюро с ордерами на обыск и, естественно, с оружием для самозащиты. Мы можем действовать в связи с законом, который даёт нам широкие полномочия расследовать убийство федерального агента; кроме того, перехвачена радиопередача, которая велась без федеральной лицензии… В соответствии с другим планом предполагается проинформировать губернаторов всех этих шести штатов, и пусть они пускают в ход полицию штата и на местах.

— Меня вот что беспокоит, — сказал Рэндалл. — Будем исходить из того, что ваша теория представляется достаточно убедительной, но ведь на самом деле, анализируя её, убеждаешься, что в основе её лежит лишь цепочка косвенных доказательств.

— Да, но цепочка эта чертовски крепкая. И оценивая всю ситуацию в целом, я не могу не считать, что она носит предельно критический характер, — Гэррити не сводил глаз с Президента в ожидании его реакции. — Вы знаете наши сообщения о «Чёрных Двадцать Первого Февраля». В их среде шла борьба за руководство между теми, кто хотел завоевать для чёрных господствующее положение в стране и другими, кто собирался разрушить всю систему. Когда организация попала под контроль Дана Смита, это означало, что революционеры одержали верх. Смит считает, как он сам заявил во всеуслышание, что это прогнившее продажное общество обречено. Вы знаете его кредо: пока «колониальные» институты Америки не будут разрушены до основания, власть чёрных не имеет смысла. Он готов немедленно начать революцию. О том, что последует за ней, он будет думать потом — хотя некоторые эксперты считают, что втайне он лелеет мысль об отдельном государстве чёрных.

— Но пока у нас ещё нет стопроцентной уверенности, что всем этим спектаклем руководит именно Смит, — сказал Рэндалл.

— У меня есть, — ответил Гэррити. — Существуют неопровержимые доказательства, что Смит и никто другой отдавал по радио приказы, направляя их в четыре из шести захваченных владений. И я предполагаю, что ориентировочно завтра он вынырнет на поверхность с заявлением, которое воспламенит чёрное население.

Рэндалл повернулся к Педерсену.

— Что вы думаете, Джесси?

— Нет сомнений, что руководит всем этим Смит. Что доказывает анализ голоса. Сегодня эти кривые столь же убедительны, как отпечатки пальцев. И я убеждён, что подлинная цель Смита — революция. — Педерсен замялся. — С другой стороны, судя по тому, что поведал Спрэг во время нашего длинного разговора, я склонен думать, что в окружении Смита есть и другие лидеры, которые не поддерживают идею о всеобщем восстании. И какова ситуация в данный момент, я могу только предполагать.

Все трое замолчали, пока Рэндалл продолжал расхаживать по комнате.

— Послушайте, мистер Президент, — прервал молчание Гэррити. — Я думаю, не подлежит сомнению, что мы сидим на бочке с порохом. Как минимум, в наличии у нас подрывная организация городских партизан с филиалами по всей стране, захватившая дома шести уважаемых граждан. Максимум — не исключено, что может разразиться революция чёрных. И я думаю, что в данный момент мы должны что-то предпринимать — чтобы ещё до рассвета быть готовыми к действию в любом из избранных направлений.

— Вы имеете в виду, с помощью силы? — спросил Рэндалл.

— Да, сэр. Или дав понять, что мы незамедлительно пустим её в ход.

— Вы согласны, Джесси?

— Я согласен. Каковы бы ни были замыслы Ч. Ф., видно, что они очень продуманно готовились к этим захватам. И я думаю, что мы должны, не теряя времени, приступить к тщательному планированию наших действий.

Рэндалл снова неторопливо подошёл к окну и застыл у него, глядя в ночную тьму, в которой слабо светился Мемориал. Когда, повернувшись, он заговорил, голос у него был тихим и спокойным.

— Я согласен, что картина неприглядная, — сказал он. — Но дайте мне немного поразмышлять над ней. Я дам вам знать через час или около того… Тем временем у себя на местах вы можете отслеживать развитие событий. И не медля связывайтесь со мной, особенно, если будут новые сообщения о Смите. О’кей?

Два юриста кивнули. Когда Рэндалл открыл двери и кивнул дежурному агенту Секретной Службы, они обменялись на прощанье несколькими словами. Агент проводил поздних посетителей через обширный молчаливый холл до служебного лифта.

Когда его створки закрылась, Рэндалл обратился к агенту.

— Стив, когда появится Джой Ворхи, проводите его в Овальный Кабинет.

Это помещение было самым приятным на взгляд среди всех комнат второго этажа — в нём господствовали яркие краски солнечного спектра, напоминавшие о днях Камелота с Джеком Кеннеди во главе. Рэндалл подумал, что в силу каких-то причин Овальный Кабинет и Кеннеди принадлежали живым. А зал для совещаний, смахивавший на склеп, — мёртвым. Кроме того, в нём не было удобных кресел.

Джой Ворхи появился через пять минут. Как он вписывается в солнечную обстановку Овального Кабинета, подумал Рэндалл, встречая своего друга. Джозеф В. Ворхи был толстым, громогласным и весёлым человеком, габариты которого говорили о его неприязни к физическим упражнениям и склонности к хорошей жизни. Ворхи был Генеральным Почтмейстером, министром почты. Он получил этот пост в Кабинете министров отнюдь не потому, что был специалистом почтовой службы, а в силу того, что был лучшим другом Президента и Рэндалл толком не знал, куда ещё его сунуть. Так что Ворхи предпочитал проводить время у купального бассейна Белого Дома, а не в окружении мешков с почтой.

В данный же момент он выглядел помятым, как разворошённая постель, ибо подчинился приказу Гертруды незамедлительно прибыть в Белый Дом. На нём была спортивная рубашка с открытым воротом, на щеках темнела щетина, а в складках на шее поблёскивала испарина. Ворхи обычно обливался потом от усилий таскать на себе двести пятьдесят фунтов плоти.

— Что у нас за проблема, Фил? — спросил Ворхи после того, как с любезностями при встрече было покончено. Ворхи всегда называл своего друга по имени лишь с глазу на глаз и никогда на публике — а таковой считалось присутствие любого третьего лица, пусть даже Хелен или Кэти Рэндалл.

— Достаточно странная, — сказал Рэндалл. — Изложение её потребует времени. Устраивайся поудобнее.

Они расположились на диване, обтянутом ярко-жёлтой материей; перед ним высился мраморный камин, а сверху взирал портрет Джорджа Вашингтона. Лицом они сидели к трём высоким окнам, вдоль которых свисали тяжёлые золотистые портьеры; окна выходили на газоны с задней стороны дома, над которыми сейчас висел густой полог ночи.

Рэндалл рассказывал минут двадцать, и Ворхи только раз перебил его. Когда он закончил, Ворхи ещё минут пять изучал список домов, который Педерсен передал Президенту.

— Итак, ситуация дерьмовая, — сказал Ворхи.

— Ты циничный сукин сын, Джой.

— Конечно, я такой и есть, но ведь частично именно из-за этого ты и вытащил меня из постели в середине ночи, не так ли? Ты же хочешь, чтобы тебе всё выложили прямо и откровенно, а не ходили вокруг и около.

Рэндалл задумался.

— И кого же, по-твоему, надо пригласить на эту, — он посмотрел на часы, — встречу в два часа ночи?

— Естественно, Гэррити и Педерсена, — сказал Ворхи. — Затем ты и я. Уже четверо. И поскольку дело касается чёрных, обязательно Хала Осборна. — Тот был министром транспорта, одним из двух негров в составе Кабинета. Кроме того, Осборн был главным советником Рэндалла, когда дело касалось расовых проблем. — Он должен быть обязательно, без него тебе не обойтись. Хал знает проблему. У него свои люди в каждом гетто.

— Эд Ли? — предложил Рэндалл. Эдвард Дж. Ли был секретарём Казначейства, человеком умным, но порой резковатым и даже неудобным в общении.

— Да, и Ли. Если в самом деле стрясётся что-то серьёзное, то это скажется на денежном рынке за пределами страны. А Ли постоянно настаивает, что доллар далеко не так крепок, как нам хочется думать. — Он пожал плечами. Присутствие Ли действовало на него, как наждачная бумага на нежную кожу. — Ли ты обязательно должен включить.

— Кого ещё?

— Хильдебранда и Эдельштейна. — Генерал Уолтер Хильдебранд был председателем Объединённого комитета начальников штабов родов войск, а Пол Эдельштейн — министром обороны.

— Хильдебранда и Эдельштейна? — удивился Президент. — Ты думаешь, что придётся использовать федеральную армию?

— Конечно, — сказал Ворхи. — Я не считаю, что тебе обязательно придётся прибегнуть к ней, но надо быть готовым.

— Тогда всё пойдёт вверх тормашками, — возразил Рэндалл. — Послушай, Джой. В наличии у нас шесть захваченных домов и чёрный пророк, который сидит где-то в горах. Это всё. Оправдывает ли это привлечение Министерства обороны? Да мы же до смерти перепугаем страну.

— Минутку, — остановил его Ворхи. — Кому ещё надо знать о нашем совещании? Пока они будут его участниками, Педерсен и Гэррити не обронят ни слова. Кто ещё?.. Нет, я говорю о том, как ты будешь смотреться со стороны. Ночью ты тут же созвал представительную встречу. На ней присутствовали все заинтересованные стороны, от ФБР до армии, флота и морской пехоты. Что можно поставить тебе в упрёк? Ты принял все необходимые меры предосторожности, поставив всё точки над i и чёрточки над t Что бы ни случилось, ты полностью готов к действиям, на всех фронтах.

Он замолчал, и два приятеля уставились друг на друга.

— И ещё одно, Фил, — сказал Ворхи. — Я считаю, что ты в самом деле должен быть готовым к любому развитию событий — и не только с точки зрения того, как ты смотришься. Давай предположим, что Ч. Ф. в самом деле нацелен на революцию, что по слову Данни Смита он готов развязать партизанскую войну в сотнях городов. И ты знаешь, что это может случиться. А в таком случае, братец, тебе придётся поставить под ружьё всех до последнего солдата в стране.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Проблема с советами, подумал Фил Рэндалл, состоит в том, что все оценивают последствия, а не их источник. Советчик, как и проповедник, представляет ситуацию в том виде, как она ему представляется, оставляя потребителя его советов разбираться в предложениях.

Уже минуло три часа утра понедельника, совещание длилось вот уже час, и в кабинете висела густая пелена табачного дыма, от которой, казалось, потускнела даже яркая жёлтая обивка мебели. Во встрече принимали участие восемь человек, и Президент Рэндалл не сомневался, что по крайней мере шесть из них без особого сочувствия относятся к возникшей перед ним необходимости решать данную дилемму. Только он сам и Джой Ворхи понимают всю глубину и сложность проблемы. Остальные же не без удовольствия воспринимают мучительную ситуацию, в которую попал лидер, столь лихо и без особых сложностей взлетевший на вершину власти. Они испытывали откровенное облегчение при мысли, что конечное решение придётся принимать Рэндаллу, а не им.

Они говорили о нации и о долге перед ней, о политике и конституционных правах, но под этой велеречивой риторикой государственных мужей, напоминая о кроте, который беззвучно роет свои подземные ходы, прослеживались личные мотивы. Когда Генеральный Прокурор напористо говорил о законе и порядке, то тем самым он бросал упрёк президенту: тот создал такую обстановку в стране, при которой несогласие превратилось в прямую угрозу порядку.

Когда генерал Уолтер Хильдебранд, председатель Объединённого комитета начальников штабов, бросал уклончивое замечание, что «область политических решений находится вне пределов моей компетенции», то тем самым он подчёркивал свою уверенность, что Президент Рэндалл в долгу перед чёрными, которые и обеспечили ему успех на выборах. Ведь Рэндалл в самом деле получил 86 процентов голосов чёрных избирателей, в то время, как он, генерал, достиг столь высокого положения, лишь благодаря своим качествам как профессионального военного.

Когда Эдвард Дж. Ли, грубоватый и порой нетерпимый секретарь Казначейства, употреблял слово «стабильность», он видел себя в роли сторожевого пса-мастифа, охраняющего сейфы, пока восторженный Президент тратит время на бессмысленные романы с избирателями.

Единовременное присутствие этих восьми человек включало в себя сложный человеческий фактор. Их личные реакции мгновенно определили эмоциональную обстановку на этой встрече. Пол Эдельштейн, министр обороны, испытывал самые разные чувства к каждому из семи своих коллег, а они, в свою очередь, оценивали его — и подозревали — каждый по-своему. Гарольд Осборн, министр транспорта, был среди них единственным чёрным. И его цвет кожи не мог не сказываться на отношениях, которые связывали Осборна с его белыми собеседниками.

Консенсус, подумал Рэндалл, всеобщее согласие. До чего неуверенно ты себя чувствуешь в роли монарха, как растерянно поблёскивают драгоценности твоей короны, а твой трон зиждется на зыбкой почве эмоций, полузнаний, стремления к самооправданию, и случается, что история не может оценить безошибочно логичных решений, не говоря уж о современниках. Например, история припомнит, что Пол Эдельштейн ратовал за применение всей мощи федеральных сил — но потому ли, что хотел спасти нацию или хотя бы часть её или же был одержим стремлением доказать своим нееврейским коллегам, что способен действовать столь же стремительно, как Моше Даян в противостоянии арабам? Или же, как предполагал Осборн, в глубине души он был возмущён антисемитизмом, свойственным вооружённым чёрным? Со своей стороны, Осборн советовал придерживаться политики сдержанности и бдительности. Но говорил ли он о ней потому, что был умён или потому, что был чёрным — или же им, главным образом, руководило неприятие самодовольной уверенности генерала Хильдебранда, в силу чего он возражал против любых его предложений? Тем не менее, думал Рэндалл, какими бы мотивами они не руководствовались, перед каждым из них стоит та же дилемма. И к двум часам ночи, когда началось обсуждение, все уже чётко представляли себе, какая неожиданная проблема свалилась на них.

К тому времени Педерсен, представив обзор действий вооружённых отрядов Ч. Ф., захвативших шесть домов с белыми обитателями, смог дополнить его подробностями о командном пункте Дэниела Смита, чёрного Гидеона революции, расположенного в Северной Каролине. Используя метод триангуляции, пеленгаторы Федеральной Комиссии средств связи засекли мощный передатчик Смита на возвышенности к северу от Монт-Митчелл и Бейкерсвилля. В данный момент Смит уже переговорил со всеми шестью захваченными владениями, поскольку каждая группа была оснащена радиооборудованием. Часть передач шла кодом на основе азбуки Морзе, над которым сейчас работают криптологи Бюро с помощью экспертов из Агентства Национальной Безопасности. Но несколько разговоров велось открытым текстом, в котором встречались такие кодовые слова, как «Лев» и «Гамал», в силу чего можно сделать неопровержимый вывод, что Смит руководит и координирует захват владений силами «Чёрных Двадцать Первого Февраля». И если конечные цели Ч. Ф. пока остаются не совсем ясными, радиоперехват даёт серьёзные основания предполагать, что вторжение в пределы шести владений является ни чем иным, как первым этапом всеобщего восстания.

Педерсен представил и количественную оценку грядущей опасности. Сопоставляя информацию из различных источников, ФБР пришло к выводу, что основное ядро членов Ч. Ф. составляют в общей сложности десять тысяч чёрных бойцов, организованных в тесно сплочённые и дисциплинированные группы, которые действуют примерно в ста городах. Есть основания считать, сказал Педерсен, что все их члены или вооружены или готовы получить оружие из тайных арсеналов. В случае вооружённого мятежа, по оценке ФБР, под знамёна с изображением чёрного кулака на кроваво-красном фоне могут встать до ста тысяч молодых людей. Надо исходить из предположения, что кроме них существуют буквально сотни тысяч чёрных, сочувствующих мятежникам, которые в случае первых успехов активно поддержат их.

Гэррити предложил другой вариант действий. Имение Тигерта на Силвер-Лейк в Калифорнии находится в границах национального заказника Эльдорадо, часть земель которого взяты в аренду у лесной службы. Тем самым возникает вопрос о захвате Ч. Ф. федеральной собственности.

Через час разговоров и споров, в ходе которых собравшиеся пытались представить себе размер кризиса, восемь человек в Овальном кабинете начали расчленять его на отдельные проблемы, подобно тому, как при решении головоломки, если она не поддаётся интуитивному решению, приходится возвращаться к её началу.

— Я думаю, нам поможет, — сказал Джой Ворхи, — если Джесси ознакомит нас со всем списком подозреваемых членов Ч. Ф. — Строго говоря, Генеральному Почтмейстеру нечего было делать на этой встрече — его почтовое ведомство отнюдь не было той печью, в которой проходят обжиг и обретают законченный вид основные государственные решения. Но все знали, что Джой Ворхи находится тут лишь потому, что он лучший друг Президента.

Педерсен отреагировал на его предложение лишь после утвердительного кивка Президента.

— Конечно, — сказал он, — мы проверили всех поимённо, но часть имён оказалась в нашем распоряжении лишь день-два назад. Большую часть своих людей я направил на проверку адресов. Просто чтобы установить местонахождение владельцев. — Начав с руководителя организации Дэниела Смита и его первого заместителя Бенджамина Стила, директор ФБР зачитал вслух имена людей, не скрывавших своего членства в Ч. Ф. Затем он с расстановкой процитировал имена тех, кто, как предполагалось, были тайными членами организации. — Мы только начали их проверку, — сказал он. Перечень был составлен в алфавитном порядке, и фамилии проскакивали, как безликие вагоны в ночи. — В списке есть некая деталь, которая беспокоит меня. Фамилия Альфреда Николета. Если не ошибаюсь, экономиста. Если это в самом деле он, то, как вы все, джентльмены, знаете, Николет считается одним из ведущих финансовых экспертов в стране. Он иммигрант с Ямайки и несколько лет преподавал в Гарвардском колледже бизнеса.

— Николет! — эхом откликнулся секретарь Казначейства Ли, бросив на Президента Рэндалла обеспокоенный взгляд. — Как вы помните, мистер Президент, мы подрядили Николета выполнить для нас конфиденциальное исследование по обоснованию расширения налоговой системы.

Рэндалл кивнул.

— Примерно в мае.

— Совершенно верно, — согласился Ли. — Так вот, в прошлый четверг произошло нечто странное. Но теперь оно начинает обретать смысл. — Он обвёл взглядом из-под очков сидящих вокруг стола. На их лицах лежала тень усталости. — Николет позвонил мне в четверг и сказал, что, к сожалению, вынужден отказаться от участия в исследовательской группе, которая работала под его руководством. Он сказал, что в этот семестр нагрузка в университете оказалась больше, чем предполагалось и, кроме того, возникли некоторые семейные проблемы. И он не может себе позволить дважды в неделю курсировать между Бостоном и Вашингтоном. Я пытался убедить Николета, но он был непреклонен и наконец мне пришлось отпустить его. Я не мог скрыть удивления. Мне показалось более чем странным, что он отказывается от престижного правительственного задания с весьма приличным гонораром из-за каких-то «семейных проблем», как он выразился. У Николета нет детей, и его коллеги по факультету заверили меня, что у него прекрасные отношения с женой. Всё это на него не похоже.

— Есть ли уверенность, что Николет в самом деле связан с Ч. Ф.? — спросил Эдельштейн.

— Нет, — ответил Педерсен. — Просто в субботу днём Спрэг сообщил о нём. Но все остальные лидеры из перечня Спрэга проверены — и должен добавить, что жена Николета сообщила агенту, который позвонил к ней, что муж куда-то уехал на свободные дни и она не знает, куда именно — во всяком случае, так она говорит.

— Такие поступки совершенно не вяжутся с характером Николета, — сказал Ли. — Он сосредоточенно извлёк сигарету из пачки и прикурил её. — Должен сказать, что если Николет в самом деле консультирует Ч. Ф., то ситуация обретает новое измерение. Возникает вопрос о возможных финансовых осложнениях. Естественно, Николет полностью осведомлён о тонкостях монетарной системы. Во всех подробностях. И если эта информация просочится, вам придётся услышать довольно громкую реакцию банковского сообщества.

— Вряд ли она будет громче, — сказал Ворхи, — когда бизнес и Уолл-стрит узнают, что профсоюзный босс и президент «Эмпайр моторс» пребывают в роли пленников в своих же домах. Благодарю, но я предпочёл бы её не слышать.

Ли не удостоил вниманием вмешательство Ворхи.

— Роль Николета вызывает у меня интерес, — сказал он. — Хотел бы я знать, каким образом его советы могут быть связаны с захватом домов шести преуспевающих влиятельных лиц.

Наступило мрачное молчание. Рэндалл вдруг заметил, что Эдельштейн не сводит глаз с его бакенбардов. Застигнутый за этим занятием, министр обороны поспешно отвёл взгляд. Господи, подумал Рэндалл, неужели в такой ситуации его, в самом деле, беспокоят мои баки?

Педерсен возобновил чтение алфавитного списка. Все слушали его в молчании, пока не был упомянут Говард Андервуд.

— Минутку, — встрепенулся генерал Хильдебранд. — вы имеете в виду Говарда Р. Андервуда? — подчеркнул он его второе имя.

Педерсен сверился со своим перечнем.

— Да, так его зовут.

— Приводится ли его звание или какие-то другие приметы.

— Нет. — Педерсен покачал головой.

— Одного из моих адъютантов зовут Говард Ральф Андервуд, — сказал генерал. Он помолчал, размышляя над этим совпадением. — Нет, это невозможно. Моего майора Андервуда я знаю ещё по Вьетнаму. Он имеет боевые награды за храбрость.

— Этот тот самый новый негр в вашем ведомстве? — нахмурившись, спросил Эдельштейн.

— Да, — ответил Хильдебранд. — Вы его знаете. Он присутствовал на двух из ваших последних брифингов. Я поручил ему связи с отделом защиты внутренней безопасности… — Генерал запнулся, и на лице его появилось удивлённое выражение.

— Отдел внутренней безопасности? — переспросил Осборн.

— Именно. — Хильдебранд повернулся к этому крупнокостному массивному негру. — Так называется наша группа, которая на случай крупных гражданских беспорядков держит под контролем все важнейшие точки — компьютеризированные энергетические центры, телефонные станции, вокзалы, системы управления телевизионными сетями… — Он снова помолчал. — В распоряжении группы подробнейшие карты, по которым она и работает… Майор Андервуд — специалист по картографии. Кроме того, он инженер.

— Что нам о нём известно? — спросил Эдельштейн.

— Он начал службу рядовым, — сказал Хильдебранд. — Чертовски проницателен и умён. Подготовлен лучше, чем большинство моих выпускников Вест Пойнта… Андервуд! Не могу поверить. Должно быть, какой-то другой.

— Я тоже был потрясён, когда узнал о Спрэге, — сказал Педерсен. — Поскольку Ч. Ф. смог внедриться в Бюро, меня не удивит, если мы найдём его людей и в Пентагоне. — Мысль о том, что ФБР оказалось не единственным учреждением, не устоявшим перед тайным проникновением в него, похоже, не очень огорчила директора Бюро.

— Имеет смысл как можно скорее проверить Андервуда, — сказал Эдельштейн.

— Совершенно верно, — откликнулся Хильдебранд. — Займёмся с самого утра, первым делом.

Несколько секунд все молчали, стараясь освоиться с осознанием того, что сфера деятельности Ч. Ф. постепенно расширялась, как лавина, набирающая скорость.

— Начинает складываться представление, что Ч. Ф. — отнюдь не сборище случайных дилетантов, — подал голос Ворхи. — Во всяком случае, смахивает, что они знают, как проникать в правительственные учреждения. Агент Спрэг, Альфред Николет, может быть, майор Андервуд. Сколько ещё?

— Потребуется не менее двух лет, чтобы проверить всех чёрных правительственных служащих, — сказал Ли. — Не стоит и начинать.

Несколько пар глаз невольно уставились на Осборна, единственного чёрного среди семи белых мужчин. Министр транспорта был крепко сбитым грузным человеком, явно страдавшим избытком веса. Волосы он стриг довольно коротко, как бы пытаясь найти что-то среднее между африканским стилем чёрных мятежников и аккуратными прядями своих белых коллег.

— Что вы думаете, Хал? — спросил Эдельштейн. — Мог ли Ч. Ф. завербовать себе много сторонников среди негров в средних и верхних эшелонах администрации?

Вопрос, похоже, удивил Осборна. Он поднял правую руку.

— Джентльмены, — без улыбки сказал он. — Я не являюсь и никогда не являлся членом организации «Чёрные Двадцать Первого Февраля».

— Никто не сомневается в вашей честности, — помолчав, хмыкнул Президент. — И никто ни на что не намекает.

— Вы уверены? — Осборн посмотрел в сторону Эдельштейна.

Потом уже министр обороны припомнил, какое выражение было на лице Осборна, когда он задал свой вопрос. Эдельштейну показалось, что он заметил на нём скрытую гордость, словно статус самого Осборна в этом кабинете повысился из-за отчаянной вылазки вооружённых чёрных, осмелившихся бросить вызов самому могущественному в мире белому правительству.

— Я знаю, что все присутствующие здесь, — сказал генерал Хильдебранд, — озабочены лишь одним — безопасностью государства.

— Меня много что беспокоит, генерал, — тихо сказал Осборн. Он помолчал. — И безопасность Соединённых Штатов — лишь одно из них. Тем более что у безопасности есть много обличий.

— В данный момент, похоже, нам угрожает вооружённый мятеж. — В голосе Хильдебранда появились жёсткие нотки, и щёки порозовели. — И сейчас предстоит решить вопрос, что с ним делать.

— Я же считаю, что первым делом надо точно выяснить, с чем мы столкнулись, — возразил Осборн, — а потом уж решать, что с ним делать.

— Факты совершенно ясны и не подлежат никакому сомнению. — Реплика Хильдебранда была адресована непосредственно Осборну.

— Я так не думаю, — ответил тот. В непреклонности своих взглядов чёрный член Кабинета министров не уступал высшему воинскому начальству страны. — Я не собираюсь отрицать, что шесть владений захвачены Ч. Ф., но у нас нет и малейшего представления, какие цели они преследуют — а пока мы их не выясним, мы не можем действовать с полной определённостью.

— А я считаю, что подлинные цели Ч. Ф. в данный момент носят вторичный характер, — вспыхнул Хильдебранд. — Налицо неопровержимый факт: частные владения захвачены группами вооружённых людей, которые действуют в масштабах всей страны.

— Вооружённых ЧЁРНЫХ людей, генерал, — уточнил Осборн.

Хильдебранд повернулся вместе с креслом и уставился на Осборна.

— Я полностью в курсе дела, господин министр — как, предполагаю, и майор Андервуд.

Подозрение было высказано прямо и недвусмысленно. Если выяснится, что майор Андервуд изменил воинской присяге, то, значит, каждый чёрный американец может пойти по его предательским стопам.

— Джентльмены! — Президент Рэндалл умиротворяюще вскинул руки. В помещении стала сгущаться атмосфера недоверия. К недовольству участников совещания присутствием Джоя Ворхи добавился новый фактор — вопрос о лояльности министра Осборна. Рэндалл чувствовал, что по крайней мере двое, Эдельштейн и Хильдебранд, считали, что на такую встречу надо было пригласить только белых.

— Давайте вернёмся к теме, — сказал Рэндалл. — Мы совещаемся почти два часа, и я не думаю, что столь личные дебаты могут нам помочь на данной стадии. Я считаю, что правы оба — и Уолтер Хильдебранд и Хал Осборн. К подлинным целям Ч. Ф. мы обратимся несколько позже, но они, без сомнения, исключительно важны. Я бы предпочёл решить оба вопроса, но первым делом необходимо определить, как нам лучше действовать в ситуации с этими захватами?

Помолчав, Генеральный Прокурор рискнул первым высказать своё мнение.

— Я думаю, совершенно ясно, что, по указанию руководителя организации Дана Смита, семьи шестерых достаточно известных американских граждан держат в качестве заложников. И я предполагаю, что в скором времени будет высказано некое требование. Возможно, уже завтра. И, скорее всего, оно будет обращено к Президенту.

Пол Эдельштейн кивнул массивной головой, которая, изображённая в виде скульптуры, могла бы быть символом национальной мощи.

— Эти действия несут на себе печать прямого вызова власти федерального правительства. — Как всегда, слова министра обороны падали в тишине с тяжёлой неумолимостью каменных валунов. — Мы и раньше сталкивались с фактами захватов — университетских аудиторий, центров благотворительной помощи, даже зданий городских советов. Но ныне Ч. Ф. покусился на Американский Дом.

— Да, именно на дома, — поддержал его Джой Ворхи. — Хотя, честно говоря, что-то я тут не улавливаю. Если Дан Смит хотел бросить вызов Вашингтону, бросив карты на стол, почему бы не захватить Капитолийский холм — или, ещё лучше, Пентагон?

— В этой стране, — ответил Эдельштейн, — дом это нечто большее, чем просто «моя крепость». Он священный символ Америки. Конституция защищает дом американца от необоснованных обысков и вторжений. Мы позволяем американцам держать дома оружие, превращая его в укрепленный замок. Жилище человека, его территория считается неотъемлемой собственностью личности. Какое жюри осмелится осудить человека, который убьёт грабителя или насильника, вторгнувшегося в дом ответчика?

— И кроме того, — добавил Президент Рэндалл, — ни одно из покушений на гражданские права не вызвало такой бури страстей, как закон о правилах владения жильём. Владельцы домов привыкли считать себя монархами, которые могут поступать со своей собственностью, как им заблагорассудится, и никакой правительственный служащий им не указ… Но, Пол, какое это имеет отношение к стратегии Ч. Ф.?

— Я бы оценил её следующим образом, мистер Президент, — сказал Эдельштейн. — Возьмём точку зрения Джоя Ворхи. «Чёрные Двадцать Первого Февраля» не могут захватить Конгресс или Пентагон без кровавого сражения, которое они, конечно же, проиграют. А вот захват шести домов — это нечто иное. Первым делом, вторжение в их пределы не представляет собой сложной проблемы. Человек с оружием всегда может захватить неохраняемую собственность. Во-вторых, Ч. Ф. покушается на символ, ещё более почитаемый, чем даже флаг или церковь. Его лидеры тут же выступают с громогласным заявлением о революции, которое до смерти перепугает всех домовладельцев. Если сегодня Ч. Ф. смог захватить шесть домов, что помешает ему завтра занять сто, а на следующей неделе — тысячу?

— Я согласен, — сказал секретарь Казначейства Ли. — Все революционные движения, как и религиозные учения, нуждаются в своих демонах. — Эд Ли не мог отделаться от искушения предстать в виде лектора по социальной антропологии. — Некоторые лидеры негритянской общины давно уже проклинают институт частной собственности. И теперь Ч. Ф. говорит стране, что худшее зло из всех — это частные дома.

— Конечно, — сказал Эдельштейн, — тут есть существенный практический аспект, которого коснулся Гэррити. Удерживая три дюжины людей в качестве заложников в полностью изолированных районах, Ч. Ф. получает возможность для манёвра и торговли. Но кроме того, в их действиях чувствуется презрение к правительству и социальным ценностям общества. Этот Ч. Ф. плюёт на частную собственность.

— Я бы несколько уточнил, — вмешался Осборн. — Они плюют на частную собственность, принадлежащую белым. Не забывайте, что немало членов Ч. Ф. — выходцы из трущоб, где дом представляет собой лишь пару прогнивших комнат, арендуемых у какого-то белого владельца. Я ни в коей мере не оправдываю это движение, а просто пытаюсь проанализировать его. И давайте не упускать из виду тот факт, что все эти захваченные владения представляют собой немалую ценность и принадлежат достаточно известным и влиятельным личностям.

Ли обвёл всех взглядом, как бы приглашая высказываться. Никто не проронил ни слова, и он лишь вздохнул и покачал головой. Я тут единственный специалист по финансам, давал он понять всем своим поведением, в компании экономических неучей.

— Давайте посмотрим правде в глаза, джентльмены, — сказал генерал Хильдебранд. — Мы столкнулись с возможностью вооружённого мятежа. — Его жёсткая оценка вызвала среди собравшихся ту реакцию, которой не дождался Ли; все встрепенулись. — Учитывая менталитет данной страны, это может привести к продолжительной партизанской войне, которая будет захватывать город за городом. Я вижу, что Пол Эдельштейн согласен со мной. И для меня, так же, как и для него, является неоспоримым фактом, что вооружённый захват шести домов — не что иное, как прелюдия к революции. Если бы были захвачены один-два дома, мы могли бы прийти к выводу, что имеем дело с некоей бравадой, с которой, пусть и не без труда, могли бы справиться местные власти. Но в данный момент мы столкнулись с хорошо спланированной операцией, для которой в страну был доставлен контрабандный груз оружия, и которая имеет единый командный пункт с радиооборудованием, скрытый где-то в горах. Чувствуется, что отбор владений производился с большим тщанием, и они разбросаны по всей стране. Я готов признать, что в этих действиях есть определённая символика, о которой говорил Пол, но убеждён, что мы имеем дело с искусными опасными революционерами, которые могут пустить страну под откос, если мы сразу же не остановим их.

Были высказаны и другие идеи. Директор Педерсен считал, что пойдёт речь о своеобразном выкупе, может быть, сходным с требованием Фиделя Кастро предоставить американские товары в обмен на пленных после Залива Свиней. Джой Ворхи высказался, что администрация Президента должна быть готова к любому развитию событий, ибо попытка понять ход мыслей Дана Смита — пустая потеря времени. Осборн согласился с Ворхи. Осборн уточнил, что хотя негритянская община в массе своей симпатизирует лично Президенту Рэндаллу, повсюду присутствуют раздражение и гнев по отношению к белым, и никто не знает, где и когда Дан Смит подпалит бикфордов шнур. Пока он говорил, минуло десять минут пятого.

— И теперь перед нами стоит вопрос: что мы должны делать? — спросил Рэндалл. Встав, он размял мышцы под махровой спортивной рубашкой. — Если вы не против, я хотел бы зафиксировать ваши предложения. От каждого из вас мне нужны конструктивные предложения, и я собираюсь записать их.

Когда Рэндалл подошёл к тонконогому столику в стиле Людовика XIV и вынул из его ящика авторучку и блокнот, в помещении снова возникло напряжение. Пока Президент стоял к ним спиной, все выжидающе посматривали друг на друга. На этот раз каждый совет будет привязан к своему источнику. И история не обойдёт его своим вниманием. В присутствии Президента нет места пустым разговорам — афоризм Гарри Трумэна стал политическим штампом — но он несёт на себе много неистребимых отпечатков пальцев, пока переходил из рук в руки.

Вернувшись к своему месту, Рэндалл обратил внимание на возникшую растерянность.

— Все претензии обрушатся на мою голову, — улыбнулся он. Но на обращённых к нему лицах он читал убеждение, что его положение лидера не спасёт их. История может быть жестока по отношению к тем, кто служил ей глупо или бездумно. — Давайте пойдём по кругу, — сказал Рэндалл. — Вы готовы начать, Джесси?

На этот раз каждый из советчиков излагал свою точку зрения и его никто не прерывал. Единственным посторонним звуком в комнате было жужжание системы кондиционирования. И в блокноте Филиппа Рэндалла одна за другой появлялись записи:

«Джесси Педерсен, ФБР. Выслать к каждому из домов группы вооружённых агентов ФБР. Ордера на обыск. Идёт расследование убийства федерального агента. В случае сопротивления отступить и ждать приказов Президента. Если позже возникнет необходимость, поднять по боевой тревоге федеральные войска. Агентам ФБР найти Дана Смита в горах. Выдвинуть обвинение в радиопередаче без федеральной лицензии.

Френк Гэррити, Г. П. То же, что и у Педерсена, с дополнением: каждая группа агентов ФБР должна иметь при себе мегафон. Выдвинуть перед Ч. Ф. ультиматум от имени Президента: выходить без сопротивления. Если Ч. Ф. отказывается, ждать приказов Президента.

Джой Ворхи, главный почтмейстер. Президент по ТВ обращается к стране и объясняет ситуацию. Обещает амнистию Ч. Ф. в случае безоговорочной капитуляции. Если она не последует, готовится пустить в ход все силы: ФБР, армию, национальную гвардию, полицию штатов. Не забывать: там дети.

Пол Эдельштейн, мин. обор. Сразу же ввести в дело массив федеральных войск. Не ждать. Действовать первыми, объяснения потом. Если не удастся подавить сразу же, не исключено, что ТА САМАЯ чёрная революция парализует крупнейшие города. Любое промедление несёт в себе угрозу благополучию нации.

Уолтер Хильдебранд, предс. объед. ком. нач. штабов. Согласен с Эдельштейном. Уточнения. Сразу же поднять по тревоге 82‑ю воздушно-десантную дивизию в Форт-Брэгге, Сев. Кар. Она специально подготовлена для подавления гражданских беспорядков. Распределить её по шести направлениям и направить парашютистов на ближайшие к захваченным домам авиационные базы. Манёвр несложный, но всё же требует времени. Все части могут быть на местах к вечеру. Войска будут действовать по схеме подавления мятежей — слезоточивый газ и т. д. Оружие применять только в крайнем случае. Агенты ФБР и федеральные силы захватывают в горах Дана Смита. Отдают его под суд за призывы к мятежу.

Эдвард Ли, секр. Казн. Со всем уважением, но подчёркивает, что не согласен с Джоем Ворхи. Операция должна быть мощной, по ген. Хильдебранду, но быстрой и скрытой. Считает, что группа не представляет неустойчивого положения доллара в настоящее время. Сильны антидолларовые настроения и давление на доллар. Если США не смогут сразу же пресечь захват частной собственности, доверие к правительству США начнёт падать. Центральные европейские банки могут начать отдаляться от доллара. Скажется и влияние Альфреда Николета. Если През. не проявит твёрдость, не исключено падение курса на Уолл-стрите. В любом случае, конечно, доллары будут сбывать с рук. Главное — не допустить паники. Так что мер, предлагаемых ФБР, недостаточно. Сразу же вводить в дело воздушно-десантные войска.

Гарольд Осборн, мин. транс. Волнуют не столько финансы, как Ли, сколько настроение чёрной общины. Крупные войсковые манёвры могут СПРОВОЦИРОВАТЬ, самое малое, отдельные мятежи и не исключено, что всеобщее восстание. Действия фед. прав., невозможно сохранить в тайне, так что согласен с Ворхи. Президент должен выступить по ТВ, может, вместе с чёрными лидерами, которые противостоят Ч. Ф. Конкретное решение предоставить губернаторам всех шести штатов. Захват частной собственности — нарушение законов штата, а не федеральных. Расследование убийства федерального агента, как предлагает Педерсен, это увёртка. Надо действовать жёстко, но в рамках закона. Президент должен дать понять чёрным, что стоит на их стороне и просит ИХ помощи против экстремистов Ч. Ф. Конечно, амнистия Ч. Ф. в случае сдачи. Главное — никаких федеральных сил, пока не исчерпаны все прочие возможности. В противном случае можно поднять против себя всех чёрных».

Это слово «чёрные» висело в воздухе. Рэндалл положил на кресло рядом с собой блокнот и ручку. В помещении воцарилась такая тишина, что неестественным казалось даже мурлыканье кондиционера. Все советчики высказались, и теперь груз принятия решения лёг на плечи одного человека. Перед глазами Джоя Ворхи стояла картина, как неумолимые тиски времени сжимают его друга-Президента. Френк Гэррити видел перед собой удивлённое выражение на лице Президента, как у хозяина, гости которого торопливо покинули его. Да и сам Рэндалл всегда будет вспоминать эти минуты, когда одиночество стремительно навалилось на него.

Но в его действиях не было никакой показной театральности. Встав, он потёр руки, как человек, готовый к действиям. Но когда он с уверенным видом обвёл взглядом кабинет, то увидел тень сомнения в глазах собравшихся. Этот Президент, считали они, ещё не сталкивался с настоящим кризисом. Ну что ж, они, конечно, правы. Но он готов сделать всё, что в его силах, и малодушие ему не свойственно.

— Благодарю вас, джентльмены, — сказал Президент. Он посмотрел на часы, — В 7:00 вы услышите моё решение. И я думаю, что нам придётся как можно быстрее воплощать его в жизнь. Так что в семь часов. А тем временем… давайте-ка прикинем… Мы должны быть готовы к действиям по самым разным направлениям. Генерал, вам бы лучше сразу поднять по тревоге 82‑ю воздушно-десантную… Джесси, то же самое — по отношению к вашим агентам. Если вам понадобится военно-транспортная авиация, договоритесь с Полом Эдельштейном. И конечно, держите меня в курсе, как развиваются события в этих домах. — Он повернулся к секретарю Казначейства Ли. — Эд, немедля приступайте к поискам Альфреда Николета. Джесси окажет вам всю необходимую помощь.

Рэндалл засунул руки в карманы брюк, опустил голову и на мгновение задумался. Затем он повернулся к Осборну.

— Я не уверен в необходимости ТВ, Хал. Но на всякий случай дайте мне имена тех чёрных лидеров, которые поддерживают нас и к которым мы можем в случае необходимости обратиться без промедления. — Он подошёл к мраморному камину и обратился ко всем присутствующим. — Нет смысла говорить о необходимости полного молчания, пока не будет принято решение. И последнее. Я направляю Джоя Ворхи в ситуационную комнату, где он будет координатором от имени Белого Дома. Всё должно идти через него. — Он усмехнулся. — И должен сказать, что вице-президенту, который сейчас путешествует по Южной Америке с визитами доброй воли, крупно повезло. Время выбрано как нельзя лучше.

Министр обороны Эдельштейн сделал шаг вперёд и пожал руку Президенту. Остальные последовали его примеру. Все по очереди обменивались с Президентом крепким рукопожатием, и Рэндалл грустно подумал, что лишён возможности выслушать слова утешения от своих друзей. Если бы только они не были так чертовски серьёзны. Самым раскованным был последний из прощавшихся, Джой Ворхи. Он ухмыльнулся, пожимая руку Рэндаллу, давая понять тому, что считает всю эту процедуру излишне помпезной. Рэндалл придержал его, пока остальные покидали кабинет.

— Побудь ещё немного, Джой. — Рэндалл опустился на длинный жёлтый диван, что стоял у камина под портретом Джорджа Вашингтона и положил ногу на ногу. — Наши друзья вели себя с излишней мрачностью. Конечно, ситуация достаточно серьёзная, но мне совершенно не нужно это похоронное настроение.

Ворхи устроился в углу дивана, и поясной ремень полностью скрылся в складках живота. На скулах топорщились отросшие бакенбарды.

— Дело в том, что кое-кто из них не питает к тебе доверия, Фил, — сказал он. — Может, из-за твоих проклятых баков. Эдельштейн глядел на них с таким видом, словно перед ним заклятый враг.

— Чёрт с ней, с растительностью, — сказал Рэндалл. — Если бы только они знали о проекте, который я обдумывал перед этими неприятностями, вот тогда бы они в самом деле увидели во мне врага.

— Ты имеешь в виду ту встречу, что организовала Кэти и её спутники?

Рэндалл кивнул. Откинувшись назад, он сцепил за головой руки и уставился в потолок.

— Джой, я редко когда в жизни испытывал столь волнующие эмоции.

— Как и я.

Ворхи замолчал в терпеливом ожидании. Поскольку он хорошо знал Президента, Джой понимал, о чём тот сейчас думает. В прошлом он не раз был свидетелем таких ситуаций. При необходимости принимать решение, большое или малое, Рэндалл предоставлял ему какое-то время дозреть, размышляя на другие темы. Кстати, это было верно и с точки зрения психологии. После десяти, двадцати или тридцати минут раздумий об иных предметах, Рэндалл мог вернуться к главной проблеме, обретя новую, свежую точку зрения.

— Ты только представь себе реакцию Гэррити или Хильдебранда, — сказал Рэндалл, — узнай они, что Президент Соединённых Штатов лежал ничком на полу, касаясь кончиками пальцев руки какого-то незнакомого негра с одной стороны и чёрной женщины — с другой.

Значит, отказ от применения силы по отношению к «Чёрным Двадцать Первого Февраля» имеет свои истоки в той странной встрече, что организовала Кэти? Ворхи всё понял.

— Или если бы они видели жену Президента, — добавил он, — которая обнимается с чёрной женщиной и обе плачут, как школьницы.

— Если бы только миллионы людей могли пройти через это, — тихо сказал Рэндалл, продолжая смотреть в потолок. — Такое переживание забыть невозможно.

Больше он ничего не сказал, и Ворхи понял, что в мыслях он вернулся к прошлой пятнице, которая была так недавно, всего два дня назад. Фил и Хелен Рэндаллы и их ближайшие друзья Джой и Сьюзен Ворхи согласились принять участие в «марафонском общении» с пятью молодыми неграми, которых Кэти Рэндалл встретила в Стенфордском университете.

Кэти только что минул двадцать один год, и со своими длинными каштановыми волосами, которые беспорядочными прядями падали ей на плечи, она была классическим воплощением розы с шипами. На корню отвергая старые нормы, она увлекалась всем новым, сетуя в то же время о краткосрочности уходящей юности. Она преклонялась перед алтарём жертвенного служения человечеству и, не моргнув глазом, подписала бы любую петицию, требующую устранения некоторых его жрецов — и большей части их последователей. Ей была свойственна нетерпеливая решительность юности, но порой она могла быть мягкой и нежной, как котёнок. Ворхи знал, что Рэндалл любил свою дочь и в его чувстве к ней была та нотка грусти, с которой взрослый человек смотрит, как его несостоявшиеся мечты обретают новую жизнь — но и ей суждено скоро улетучиться.

Кэти добровольно вступила в Корпус Мира и проходила подготовку в кампусе Стенфордского университета. Там она приняла участие в групповом общении белых и чёрных участников, которое длилось двадцать четыре часа. На следующий день она позвонила отцу и описала этот эксперимент.

— Это прямо какая-то чертовщина, папа, — сказала она. — Это потрясающе. И странно, и прекрасно. Всё становится ясно и понятно. — Рэндалл пробормотал слова одобрения, которые не несли в себе никакого смысла — те фразы, что произносит отец, сталкиваясь с непонятным увлечением дочери. И выкинул эту историю из головы.

Но через несколько дней авиапочта доставила письмо от Кэти на шести страницах. Взволнованной задыхающейся прозой, обильно усеянной восклицательными знаками, она описывала полученные впечатления и добавляла в постскриптуме: «Как было бы здорово, если бы вы вдвоём попробовали бы это в Белом Доме!» Фил и Хелен Рэндаллы обсудили письмо. Фил, всегда испытывавший склонность к новому, был заинтригован, но Хелен сказала, что в этой идее есть что-то неприятное и отталкивающее — типичная нерассуждающая импульсивность современной молодёжи. А на следующий день пришёл пакет с вырезками и с размышлениями психологов по поводу такого рода групповых встреч. Фил с интересом просмотрел подборку материалов.

Тем же вечером позвонила Кэти и выложила родителям конкретное предложение. Пусть они позволят ей привести в Белый Дом такую группу — чёрных студентов из Стенфорда вместе с «тренером». Она даёт слово, что эта встреча повлечёт за собой просто потрясающие перемены в их взглядах и привычках. В Белом Доме впервые появится совершенно новый Рэндалл. Фил Рэндалл почувствовал, что дело заходит слишком далеко. «Ради Бога, Кэти, когда ты начнёшь понимать, что я Президент Соединённых Штатов? Это будет просто, ну, несолидно, чёрт побери!» На что она возразила: «В этом-то всё и дело, папа. Ты расцениваешь себя именно с этой точки зрения, но, может быть, ты просто боишься узнать правду о себе и о других».

На этот раз Президент Рэндалл позвонил Джою Ворхи и спросил его, знает ли он что-нибудь о таких группах встречи. Немного, сказал Джой, вроде что-то читал о них. А вот его сестра как-то участвовала в такой встрече и теперь утверждает, что каждый должен обрести такой опыт. Когда два дня спустя снова позвонила Кэти, Фил Рэндалл сдался. «Приезжай со своими друзьями, Кэти, — сказал он, — но убедительно прошу тебя, держи язык за зубами». Расписание дел освобождало длинный уик-энд Четвёртого Июля, и он отвёл всю пятницу для встречи с компанией Кэти, хотя она несколько тревожила его.

Пришлось предпринять некоторые меры предосторожности. По настоянию главы Секретной Службы Белого Дома, её агенты, охранявшие Кэти в Стенфорде, осторожно, но тщательно навели справки об этих пятерых молодых неграх и об их групповом наставнике. Затем, собравшись с духом, Рэндалл позвонил Кэти и попросил её заручиться заверением от каждого из её друзей, что они никому не будут рассказывать о цели своего визита в Белый Дом. Все согласились. Им предстояло быть в роли просто друзей, которые проводят свободные дни с дочкой Президента.

Так что в четверг вечером Кэти явилась в Белый Дом в компании негритянской молодёжи и их белого «группового тренера», смахивавшего на сову. Из Сан-Франциско их доставил один из лайнеров президентской эскадрильи военно-воздушных сил. Было обговорено, что Джой и Сьюзен Ворхи тоже примут участие в этом действе, которое будет иметь место в том же Овальном Кабинете, который десятилетие назад с таким вкусом обставила Жаклин Кеннеди. Двум флагам, государственному и президентскому, что стояли у дверей в покои Президента, предстояло осенять более чем необычную сцену. Начало ей было положено в пятницу в восемь часов утра — и она без перерывов длилась до полуночи.

По указанию «тренера», безмятежно спокойного, но дотошного и въедливого психолога Морта Яна, четыре белых человека средних лет вместе с Кэти и пятью молодыми людьми — трое чёрных юношей и две девушки — взявшись за руки, сомкнулись в тесный круг. Все титулы, звания и посты должны быть отброшены и забыты, сказал Морт. Все обращаются друг к другу только по именам. Если получится — вообще не обращать внимания на символы президентской власти в этой комнате. Им предстоит существовать и действовать только в сиюминутной реальности. И на этом первом этапе общения каждому предстоит всего лишь молча присмотреться к участникам круга.

— Смотрите на каждого, не скрывая своих подлинных чувств, — приказал Морт. — Если кто-то вызывает у вас отрицательную реакцию, не пытайтесь скрыть её. Если кто-то нравится вам, выражайте свои чувства со всей полнотой. Что бы вы ни чувствовали, позвольте проявиться своим эмоциям.

Прошло несколько минут, и напряжение стало почти невыносимым. Часть из собравшихся в упор глядели на своих соседей. Другие смущались и отводили глаза. Например, Президенту Рэндаллу было мучительно трудно видеть свою жену в беспощадном свете истины. Какие же чувства он на самом деле испытывает к ней после двадцати трёх лет брака? Поток воспоминаний, сентиментальных, грустных, а порой и неприятных, захлестнул его.

Затем все получили указание обойти круг участников и прикоснуться к каждому по очереди.

— Выражайте то, что вы чувствуете, — сказал Морт. — Будьте честны.

Чёрная девушка не меньше минуты стояла перед Джоем Ворхи, вглядываясь ему в лицо. Затем холодно пожала ему руку. Хелен Рэндалл клюнула мужа поцелуем в щёку. Один чёрный юноша прижал девушку к груди и заставил её положить ему голову на плечо. Сьюзен Ворхи, смутившись, отвела глаза.

— Нет, — сказал Морт. — Смотрите. Вы должны чувствовать то, что и другие.

Третий этап тоже пошёл по кругу, но на этот раз лишь словесно.

— Скажите этой женщине всё, что вы о ней думаете, — потребовал Морт. — Не пытайтесь острить. Выражайте свои чувства с предельной откровенностью. — Когда появилась возможность высказать свои мысли, напряжение вроде стало спадать, но быстро вновь достигло предельных величин. Один из чёрных юношей сказал супругам Ворхи, что их дружелюбие — всего лишь фасад, за которым скрывается равнодушное сердце белого человека. Хелен Рэндалл спросила у чёрной женщины, в самом ли деле её неприязнь к белым так глубока, как ей кажется.

По ходу встречи всё чаще звучали обидные слова и все испытывали раздражение. Трое чёрных юношей откровенно ругались, не выбирая выражений. Рэндалл чувствовал себя как в осаждённой крепости, жалея, что добровольно отказался от аксессуаров власти. Давно уже ему не бросали в глаза такие оскорбления. Джой Ворхи чувствовал себя так, словно с него живьём сдирали кожу. Когда его безжалостно лишали плотного покрова условностей и лицемерия, сплетённого из мелкого вранья, принятого в обществе — а он так привык к нему за всю жизнь — он с трудом мог выносить такую муку. Джой обливался потом, и струйки его текли подмышками и по животу. К своему удивлению, он поймал себя на том, что говорит Хелен Рэндалл, как его вечно раздражает её торжественная серьёзность. Чего ради она пытается изображать в Белом Доме этакую холодную сдержанность, будучи женщиной с самыми земными эмоциями? Чёрный юноша рявкнул Кэти Рэндалл, что ему не нравится запах её белой кожи. Фил Рэндалл сообщил чёрной девушке, что её копна курчавых волос просто пугает его. Она придаёт ей вид настоящей дикарки, сказал он. А эта девушка уткнулась лбом в Джоя Ворхи, уставившись ему в глаза так, словно хотела утонуть в них. Наконец она пожала плечами.

— Мне не нравится то, что я увидела, — сказала она.

Уединившись парами, все погрузились в откровенные разговоры о расах, о сексуальных отношениях между ними, разбираясь в сложной путанице понятий о запахах, мифах и легендах, слухах, диалектах, об истинах и привычках, которые отделяют белых от чёрных. Длинной нитью тел они расположились на полу, кончиками пальцев касаясь рук соседей с обеих сторон. Теперь они стали участниками психодрамы, в которой чёрные играли роль белых — и наоборот. Один чёрный, которому выпала роль «хорошего белого копа», попробовал вжиться в неё и отказался. Изображать хорошего белого полицейского невозможно, сказал он. Таковых не существует. Когда после полудня появились сандвичи, участники группы получили от Морта указание кормить друг друга. Затем они стали рассказывать истории своей жизни, с той мерой откровенности, которую каждый мог себе позволить, и все внимательно, лишь еле слышно перешёптываясь, слушали рассказчика. Потом каждому пришлось перед лицом девяти критиков дать ответ на вопрос: «Если бы твоя дочь спала с чёрным (или белым) мужчиной, что бы ты сказал(а) ей — и что ты на самом деле думаешь об этом?»

В этой части встречи Сьюзен Ворхи призналась, что всегда боялась быть изнасилованной чёрным мужчиной. Она была удивлена и смущена весёлой реакцией на её признание. Морт бросил ей жёлтую подушку, позаимствованную с одного из диванов.

— Отлично, — сказал психолог. — Избавляйтесь от своих страхов. Орите на неё. Бейте. Вышибите из неё дух.

На глазах оцепеневшей аудитории Сьюзен Ворхи накинулась на подушку, колотя её кулаками. Только что её сковывало смущение перед зрителями. Но сейчас, охваченная первобытной яростью, она забыла о них. Ругаясь, она била подушку и топтала её ногами. Наконец она без сил рухнула на пол и изумлённо уставилась на жёлтый предмет в своих руках.

Морт ни на секунду не давал им покоя, непрерывно подгоняя их. От эксперимента, в котором все дали волю откровенным эмоциям, они, не переводя дыхания, переходили к другим ситуациям. Он постоянно подгонял их словами «Сверяйтесь с реальностью». Он бросал в их адрес оскорбительные замечания. В этом помещении, сказал он, любой может плакать или смеяться, но никому не удастся обрести неуязвимость при помощи острот и увёрток. Забудьте о прошлом и не обращайте внимания на будущее. Говорите только о настоящем, ощущайте только его. Всматривайтесь в себя, приказал он, вгрызайтесь в себя до мозга костей, избавляйтесь от малейших следов злобы и предрассудков, которые только сможете найти в себе. Говорите о них вслух во всеуслышание. Очищайте себя.

На газоны с задней стороны дома, на Овал перед ним, на статуи государственных деятелей былого опустился покров ночи, но мучительное выворачивание самих себя продолжалось. Они старались понять самих себя в течение тех пяти минут, когда каждый отвечал на вопрос «Кто я такой?» Порой Джою Ворхи казалось, что железные крючья вытаскивают из него становой хребет и раздирают плоть, оставляя на виду подрагивающие от ужаса нервы. Жёсткая оболочка сдержанности и замкнутости кусками спадала с каждого из присутствующих. Все обретали свою человеческую сущность, смущённую, робкую и испуганную от лицезрения самое себя. Старые модели отношений хрустели и комкались, как истлевшая бумага. И по мере того, как ночь вступала в свои права, в комнате росла и крепла новая атмосфера. Участники группы преисполнялись сострадания и сочувствия друг к другу. Интонации разговоров стали мягкими и вежливыми, от гнева и раздражения не осталось и следа. Хищные взгляды уступили место застенчивым улыбкам. Когда в комнате воцарилась тишина, все услышали, как кто-то всхлипывает у камина. Облокотившись на него, стояла Хелен Рэндалл, рядом с Этель Моррисон, двадцатилетней чёрной девушкой. Они стояли, обнявшись, и обе плакали.

Окончательная разрядка наступила к полуночи. В заключение Морт приказал всем опять сомкнуться в тесный круг, в котором они впервые прикоснулись друг к другу шестнадцать часов назад.

— А теперь возьмитесь за руки, — сказал он, — и минуту помолчите.

Никто не мог понять, как это произошло. Всё началось медленно и осторожно. Словно бы над ними повис огромный магнит, силе которого было невозможно сопротивляться. Кольцо сомкнутых рук начало подниматься, сначала медленно, потом всё быстрее. И внезапно все двадцать рук взметнулись кверху в едином мощном порыве. Они тянулись не к потолку, а к огромной дуге небосвода. Они с силой сжимали пальцы друг друга, стараясь удержать этот венец обретённой ими истины и никогда не расставаться с ней. То был наивысший взлёт присущей им человечности, доброты и сострадания. Они были полны силы и счастья. И обводя взглядом тесный круг, Джой Ворхи видел вокруг себя сияющие лица.

— Теперь вы поняли, — тихо сказал Морт. Он, профессиональный руководитель таких изматывающих встреч, с мягкой улыбкой смотрел на дело рук своих. — Все мы просто люди.

Ещё час был посвящён пустой весёлой болтовне. Преисполненные огромного облегчения, они говорили о своих чувствах и эмоциях, сравнивая их друг с другом и пытаясь понять, как повлияло на поток страстей присутствие Президента — сдерживало ли их или, наоборот, стимулировало. Все пришли к общему выводу: оно добавило какое-то новое измерение. Все поглощали мороженое, ели печенья и пили кофе, охваченные радостным возбуждением. Все должны будут поддерживать связь, и они должны стать миссионерами, ратующими за внедрение этого нового опыта. Ими владело веселье, и всё то и дело смеялись. И наконец один из чёрных ребят, Хенк Улам, выразил всеобщее настроение, сказав:

— Мистер Президент Фил, вы чертовски хороший мужик, и когда я стану Президентом, то сделаю вас королём — хоть на день!

Но теперь, утром понедельника, всего пятьдесят три часа спустя, им казалось, что от этих часов радости, очищения и чувства своей причастности к человечеству их отделяет несколько десятилетий.

— А это могло бы сработать, Джой, — сказал Рэндалл.

— Я надеялся, что миллионы американцев пройдут через такую процедуру. И у нас была возможность изменить межрасовые отношения по всей стране… Поддержанные авторитетом Белого Дома, его посланцы рассказывают всей стране о сути и смысле таких встреч. Я даже представил себе лозунг — «Узнай своего соседа».

— Я понимаю, Фил. — Ворхи пошевелил в воздухе пальцами, словно вызывая воспоминания. — Но «Чёрные Двадцать Первого Февраля» положили конец такой возможности. И мы должны окончательно забыть её.

— Забыть трудно, — сказал Рэндалл. — Давно уже у меня не было таких потрясающих шестнадцати часов… Конечно, не в пример Кэти, я не считаю их панацеей. Бедная девочка. Она думает, что присутствует при рождении нового мира.

— Новых миров не существует, — заметил Ворхи. К нему вернулся привычный цинизм, и он с удовольствием, как в старое привычное пальто, облачился в него.

— Да, их нету. — Рэндалл погрузился в свои мысли и в ту же секунду оказался далеко отсюда, вместе с Кэти и Хелен в Стенфорде. Хелен побудет с Кэти, пока она не закончит подготовку на курсах Корпуса Мира, после чего улетит в Гану, где два года будет преподавать детишкам английский язык. Дорогая Кэти, его роза с шипами. Скоро и ей придётся расстаться с мечтами.

— Ну что ж, вернёмся к Ч. Ф., — сказал Рэндалл.

Ворхи понял, что минуты расслабленности кончились.

Они снова вырулили на главную трассу и готовы следовать по ней.

— Джой, — сказал Рэндалл, — вот что мне нужно от тебя: чёткое определение направления мысли. Скоро мне придётся принимать решение.

— Свои идеи я высказал в ходе совещания. — Ворхи почесал в затылке. Несмотря на прохладу в кабинете, он продолжал отчаянно потеть.

— Лишь чтобы они остались в письменном виде.

— Ещё бы, чёрт возьми! Своей маленькой книжкой Судного дня ты всех нас насадил на вертел.

Рэндалл пропустил мимо ушей его ехидный намёк.

— Теперь мы одни. И я хочу, чтобы мы поговорили на равных.

— О’кей. — Откинув голову на спинку дивана, Ворхи прикрыл глаза. — Попробую на равных, но ты напомни мне, о чём шла речь.

— Ты посоветовал мне выступить по ТВ, обратиться к Ч. Ф. с просьбой оставить захваченные дома и пообещать им в таком случае амнистию в случае согласия. Если же они откажутся, подготовиться к любому развитию событий.

— Точно, — Ворхи по-прежнему не открывал глаз. — Но ты кое-что упустил из виду, Фил.

— Что именно? Ради Бога, сядь как следует и посмотри на меня.

Ворхи подчинился. Скрести он сейчас под собой ноги, то был бы живым воплощением толстого Будды.

— Детей, Фил. Тех самых детей. Ты помнишь, что я был единственным из всех восьмерых, который упомянул о детях?

— Ну, предположим. К чему ты клонишь?

— Послушай, Фил, — сказал Ворхи. — Эти ребятишки — наш самый ценный капитал. Они есть во всех домах, и всего их больше дюжины. И теперь я спрошу тебя: о чём первым делом подумает каждая мать в стране, услышав твоё выступление? О захваченных домах? Что ж, будут и такие. О взрослых, которые оказались пленниками? О святом понятии частной собственности? Чёрт побери, Фил, — нет и нет! Она будет думать только лишь об этих детях. — Когда Рэндалл промолчал, Ворхи наклонился вперёд и поднял указательный палец. — Кого ставит в свою рекламу каждый производитель кукурузных хлопьев? Детей. Для кого играют рок-ансамбли? Для детей и подростков. Ради кого каждый отец горбатится всю жизнь на нудной и утомительной работе? Ради детей. О ком ты думал, кого любил больше всего последний двадцать один год? Кэти, твоего ребёнка.

— Хватит. Я не идиот. Что ты предлагаешь?

— Фил, — сказал Ворхи, — я думаю, ты должен раскрутить тему детей на всю катушку. Осени их сенью флага. Заставь людей плакать над ними. Забудь о праве частной собственности. Кого волнует несколько акров земли, куча кирпичей и груда водопроводных труб, принадлежащие богатым? Пусть каждая мать, каждый отец в стране, белые или чёрные, только и думают об этих бедных малышах, которых держат на мушке.

Поёрзав на диване, Рэндалл еле заметно кивнул.

— Как я и говорил, Джой, ты циничный сукин сын.

— Но ведь я говорю дело. Так? Фил, меня ты вокруг пальца не обведёшь. Я ведь знаю, что ты не собираешься поднимать войска и громить Ч. Ф., не поговорив предварительно со страной. Такого ты не допустишь. Это генералу Хильдебранду позволительно вести себя как человеку каменного века по нашим меркам, но все будут тыкать пальцем в тебя. Негры оказали тебе огромную помощь на выборах и, может быть, снова её окажут — если вообще будет это «снова». Так что ты не можешь отдать приказ «Патронов не жалеть!», ввести военно-полевые суды и всё такое. — Замолчав, Ворхи в упор посмотрел на своего друга. — Нет, ты выступишь по телевизору и произнесёшь самую потрясающую речь в своей жизни. И когда ты будешь готов к ней, я скажу лишь — взывай к этим детям. Пусть, чёрт побери, вся страна обольётся слезами.

Помолчав несколько секунд, Рэндалл с сомнением покачал головой.

— Эксплуатировать тему пленённых детей?

— Ага! — Джой ткнул в него пальцем. — Ты сам это сказал. Пленённых. Эти дети — пленники. Так что, чёрт возьми, бесчестного в том, что ты подчеркнёшь этот факт? Я ведь не убеждаю тебя врать. Просто я говорю, что ты должен вести себя, как толковый газетчик. Сделай судьбы детей главной темой своего выступления. Пусть страна увидит и услышит, в каком невыносимом положении оказались эти невинные ребятишки. Господи, да часть из них просто младенцы.

— Что-то не припоминаю, дабы мир сходил с ума из-за таких же детей в Биафре, — сказал Рэндалл. — А ведь там их тысячи умерли от голода.

— Но, — продолжал настаивать Ворхи, — ведь в конце концов именно сморщенные измождённые личики этих детей из Биафры привели к спасательной операции. Мы волновались за них. Весь мир переживал. А ведь эти дети были за тысячи миль от нас. Мы воспринимали их, как сплошную массу, не различая отдельных лиц. И давай не будем закрывать на это глаза — они были чёрными. Теперь же под дулом оружия в своих же домах оказались американские дети. Каждого из них газеты назовут по имени и покажут его изображение. И я считаю, что это окажет куда более эмоциональное воздействие, чем Биафра.

Рэндалл продолжал смотреть на своего друга.

— Ты убедил меня, Джой. Как всегда.

— Но тебе не нравится, как я всё это изложил, не так ли? Ладно, можешь облекать мою мысль в любые слова, как сочтёшь нужным. Только не забудь про детей. Точка.

— Есть что-нибудь ещё? — с хрипотцой в голосе сказал Рэндалл. Он мучительно нуждался хоть в нескольких часах сна.

— Нет, если не считать, что меня беспокоят те пятеро молодых ребят-негров, которые участвовали во встрече. Представь себе, что кто-то из них намекнёт о происходивших тут событиях. Можешь тут же ставить на себе крест.

— Перед их появлением Кэти взяла слово с каждого из них, — сказал Рэндалл. — И убеждена, что они не станут болтать.

— И всё же, если слухи просочатся, тебе придётся послать воздушный поцелуй тому влиянию, которым ты ещё пользуешься у консерваторов. Стоит тебе только призвать страну к спокойствию и сдержанности, как многие заорут «любимчик ниггеров» и схватятся за оружие… А что, если я позвоню Кэти и попрошу её ещё раз переговорить со своими друзьями?

— Хорошая идея, — согласился Рэндалл. — Я думаю, у тебя это лучше получится. К твоим словам она отнесётся с большим вниманием, чем ко мне… Это всё?

— Всё, Фил. — Встав, Ворхи положил руку на плечо Рэндалла. — Разве что осталось пожелать тебе удачи. Прости за резкость моих слов. Я просто хотел донести свои мысли… Да, это нелегко, Фил. И я могу только радоваться, что ты, а не я готов взять на себя эту ношу; мне она была бы не под силу.

— Спасибо, Джой. Я ценю твою помощь… Располагайся в гостевой комнате.

— Нет. Я попрошу поставить мне диванчик в ситуационном зале. Если уж я обречён исполнять роль координатора, мне лучше быть на месте событий.

У порога двое друзей распрощались.

Президент Рэндалл вернулся к своему дивану. Теперь он остался наедине с дилеммой. И даже Джой Ворхи был не в состоянии избавить его от необходимости принимать решение. Рэндалл снова взялся за блокнот с заметками. Пытаясь разобраться в записях, он поймал себя на том, что буквы расплываются у него перед глазами. Но мгновенное состояние ступора сменилось долгожданной ясностью. Разрозненные мысли со всех сторон стягивались в каре и ровняли ряды, начиная шествие. Собираясь, он сидел в неподвижности не менее пяти минут.

Затем, встав, он подошёл к телефону, стоявшему на лёгком лакированном столике у камина. Гертруда сразу же сняла трубку, и он услышал её тихий мягкий голос. Рэндалл попросил его связать с Педерсеном.

Через секунду тот ответил, и в его голосе тоже чувствовалось утомление.

— Да, мистер Президент.

— Есть какие-нибудь новости? — спросил Рэндалл.

— Семь ударных групп наших агентов готовы приступить к действиям.

— Хорошо… Джесси, сколько детей находятся во всех этих домах? Четырнадцать?

— Нет, сэр. Всего несовершеннолетних детей, все белые, девятнадцать человек.

— Девятнадцать. Это всё, Джесси. Спасибо.

Он попросил Гертруду поднять его в половине седьмого, через девяносто минут. За окном уже занимался туманный пепельный рассвет и из утреннего сумрака медленно выплывали обширные лужайки. Он медленно направился к обрамлённым флагами дверям, что вели в его спальню. Пять часов тому назад, когда Генеральный Прокурор связался с ним по телефону, стоявшему у кровати, Фил Рэндалл был счастливым человеком, захваченным новой идеей. Она увлекла его, как в юности. Теперь он чувствовал тяжёлый груз лет, который обессиливал его. Бедная Кэти. Бедный папа. Бедные все.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В Фейрхилле было без нескольких минут семь, когда утром в понедельник Скотт Кроуфорд открыл двери в комнату своей сестрёнки и на цыпочках подошёл к её кровати. На нём были мятые джинсы и безрукавка с ярко красными буквами «БАХ!»

В комнату проникали первые осторожные лучи света; тени таяли и расплывались. На стене висели яркие рисунки Холли. На шпиле оранжевой церкви сидел смеющийся мальчишка с тыквообразной головой. Натянув на себя простыню, Холли лежала, уткнувшись головой в передние ноги панды, которая на следующую ночь должна была перейти во владение Скотта. Колени у неё были подтянуты к подбородку и, свернувшись в комочек, она улыбалась во сне.

Скотт потряс сестру за плечо.

— Просыпайся, — сказал он зловещим шёпотом, почерпнутым из телевизионных драм. Она продолжала спать, и он снова потряс её. — Холли! — На этот раз он дунул ей в ухо.

Сразу же проснувшись, она присела в кровати и потёрла глаза. Наклонившись к ней, Скотт приложил палец к губам.

— Тс-с-с, — прошептал он. — Поднимайся. У них там тайная встреча и вообще.

Она сползла с кровати, растерянно озираясь в своей длинной ночной рубашке с голубой ленточкой у воротника. Её прямые светлые волосы растрёпанными прядями падали на плечи. Зевнув, она посмотрела на брата, готовая подчиняться его командам.

— Одевайся, — тихим таинственным голосом сказал он. — И не шуми.

— Знаю, — сказала Холли. Она вытащила из ящика комода синюю рубашку и свежие джинсы. Когда, освободившись от ночной рубашки, она осталась голенькой, Скотт с серьёзным видом осмотрел её с головы до ног. Справившись с одеждой, Холли натянула вчерашние носки и взялась за кроссовки. Шнурки её упорно не слушались.

— Вот глупая, — сказал Скотт. — Дай я сам завяжу их. — Но поскольку он стоял к ней лицом, с бантиком у него тоже ничего не получилось и он затянул шнурки узлом.

— Что мы будем делать? — подражая загадочному тону брата, спросила Холли.

— Тс-с-с. Молчи и следуй за мной.

Со Скоттом во главе они на цыпочках выбрались из комнаты и, стараясь не скрипеть обувью, осторожно спустились по спиральной лестнице.

— Расскажи, — потребовала Холли на последней ступеньке.

Решительным жестом Скотт заставил её замолчать и подкрался к узкой стеклянной панели в парадной двери. За ней он увидел Харви Марша, стоявшего у большого дуба.

— Ясно, — сказал Скотт, и по коридору, что вёл мимо библиотеки, они двинулись в заднюю часть дома. У дверей он сказал: — А теперь изо всех сил беги через двор к лесу. Только не ори и не падай.

— Почему?

Скотт пропустил её вопрос мимо ушей. Он открыл заднюю дверь, взял сестру за руку и бесшумно прикрыл двери.

— О’кей. Беги по тропинке.

Стремглав миновав лужайку, малыши укрылись под пологом леса. Скотт бежал, пригнувшись, и заставил Холли сделать то же самое.

— Пёрли, Бен и Чили, — шепнул он, — как я думаю, пошли вниз к ручью.

— Откуда ты знаешь? — У Холли перехватило дыхание не от грядущего приключения.

— Увидишь. А теперь нам надо, как индейцам, прокрасться по тропе. Только не наступай на веточки. Когда я подниму руку, сразу же останавливайся. Говорить только шёпотом.

Пригнувшись, Скотт и Холли двинулись по тропке. Ярдов через пятьдесят показалась прогалина, выходящая к ручью. Скотт жестом остановил сестру и снова приложил палец к губам. Его предположение оказалось верным. Рядом с ручьём стояли Бен Стил и Пёрли Уиггинс. Чили Амброс сидел на корточках перед длинным ящиком, передняя панель которого была усеяна приборами, дисками и кнопками. Он повернул один из дисков. Из ящика торчал длинный металлический прут. Трое чёрных мужчин были примерно в шестидесяти футах от того места на тропе, где скрывались Скотт и Холли.

— Чили работает с радио, — прошептал Скотт на ухо сестре.

— Я знаю, — прошептала она в ответ.

— И с ними Питер Уилсон.

— Где?

— Стоит рядом с Беном, — ответил Скотт.

Холли тут же увидела загадочного Питера Уилсона. Он был высок, строен и, стоя за ручьём, сверху вниз смотрел на пригнувшегося Чили.

— Я увидел их из своего окна, — объяснил Скотт. — И понял, что они идут к ручью посовещаться или ещё для чего-то. Поэтому я и разбудил тебя. — Скотт откровенно намекал на своё благородство, которое и заставило его прихватить с собой юную спутницу, но на самом деле его не привлекала перспектива оказаться одному в лесу. Скотт Кроуфорд пока ещё не претендовал на роль героя.

— Давай послушаем, чего они говорят, — предложил он. Малыши устроились на тропке в том месте, где кустарник скрывал их от взглядов снизу. Утренний воздух был ещё прохладен, и Холли подтянула колени к подбородку.

Чили Амброс повернул другой тумблер, и стал слышен треск статических разрядов. Из зажимов на панели Амброс взял микрофон и обратился к нему: — Говорит Позиция Один. Позиция Один. Лев, на связь. Лев, жду связи.

Несколько секунд рация хрипела и булькала. Затем хриплый голос сказал:

— Это Лев. Докладывайте.

Амброс протянул микрофон Стилу, который примостился на корточках рядом с передатчиком.

— Они отказываются принять План А, — сказал Стил, — но сегодня я ещё раз попробую их уговорить. Не перенести ли нам крайний срок на полдень?

— Нет, — сказал голос. — У Плана А не было никаких шансов… Для вашего сведения, Спрэг предал нас и устранён.

— Где и когда? — спросил Стил.

— Вчера утром. В Гарлеме.

— Почему ты не предупредил нас? — потребовал ответа Стил.

— Шорти сам только что сообщил мне. — Голос куда-то уплыл и снова вернулся. — Мы считаем, что Бюро уже знает о нас или вот-вот узнает. Так что сразу же переходите к Плану Б.

— Я был против плана Б и говорил об этом на совете, — сказал Стил. — Я хочу прибегнуть к своему варианту.

— Нет, — твёрдо сказал голос по рации. — Ты немедленно введёшь в действие План Б.

— Я отказываюсь! — взорвался Стил. — Ты не можешь не понимать, что План Б означает всеобщий взрыв. Нет. Я не берусь за него.

— Позиция Один, я повторяю свой приказ. — Далёкий голос пропал в визге статических разрядов.

Стил перевёл взгляд с Амброса на Уиггинса, но ничего не сказал в микрофон.

— Позиция Один! На связи Лев. Я хочу услышать подтверждение моего приказа. Говорите!

— Я тебя слышу, — бросил Стил. — И говорю нет. Братья будут обречены на смерть… План Б не получил одобрения на совете.

Из шороха в эфире снова пробился голос.

— На поле боя Лев пользуется полной и безраздельной властью. Я спрашиваю вас. Вы берётесь за План Б.?

— Ответ отрицательный. Нет.

— Ты здесь, Чили? — спросил голос по рации.

Амброс вырвал микрофон из рук Стила.

— Да, сэр, — сказал он. — Говорит Чили.

— Чили, — обратился к нему голос, — ты смещаешь Бена и становишься моим заместителем на Позиции Один. Затем ты вводишь в действие План Б. Понял? Повтори.

— Беру командование, и ввожу План Б.

— Именно. Лев кончает связь. Жду вас в эфире через шесть часов.

— Ясно, — сказал Чили. Нагнувшись, он пощёлкал переключателями и укрепил микрофон в зажиме. Затем Амброс выпрямился, сложил на груди руки и повернулся лицом к Стилу.

— Ты слышал его, бэби-Бен, — сказал он. — Ты отстранён. Теперь командую я.

— Нет, ты не будешь командовать. — Скотт и Холли, притаившиеся на склоне, еле слышали тихий голос Стила. — Пока совет не отстранит меня, заместителем буду я. И тут на месте я остаюсь первым номером.

— Кто это говорит? — рявкнул Амброс. — В тебе нет решимости, Бен. Только и умеешь, что болтать попусту.

Наверху на тропе Скотт пригнулся к сестрёнке и шепнул:

— Боишься? Пошли. — Но его слова не произвели на неё никакого впечатления. Она смотрела на развёртывающуюся под ними сцену, полностью поглощённая словами и действиями двух человек.

Стил протянул руку.

— Дай мне твой револьвер, Чили.

Амброс бесшумно сделал шаг назад, выдернул из-за пояса воронёное оружие и, держа его у пояса, взял Стила на прицел.

— А ты возьми его, котик, — сказал он.

Стил остался недвижим. Он стоял примерно в пяти футах от Амброса. Два человека застыли в напряжённом молчании, которое длилось несколько секунд, после чего Стил сказал ровным спокойным голосом:

— Пошевели мозгами, Чили. Тут пострадают все до одного.

— Теперь я тут главный и мы начинаем «Б», — оборвал его Амброс. — Бен, ты просто болтун. Болтливый дядюшка Том. А мой девиз ты знаешь: прихвати с собой десятку. — Не отводя дуло револьвера от Стила, он подмигнул Уиггинсу. — Прихвати десятку. Верно, Пёрли?

Этот вопрос заставил вздрогнуть Холли Кроуфорд. Она почувствовала, как дрожит рука брата и внезапно её охватил страх. Она вскочила на ноги и дёрнула брата за плечо.

— Пошли, — выдохнула она. Она хотела сказать это шёпотом, но получился вскрик. Дети, не разбирая дороги, кинулись бежать по тропе.

— Лови их, Пёрли! — гаркнул снизу Амброс.

Скотт и Холли в голос закричали. Скотт чувствовал, как подошвы проскальзывают на влажной лесной почве. Склон поднимался кверху пологим уклоном, но Скотту казалось, что он никогда не кончится. За спиной он слышал тяжёлый топот нагонявших его шагов. Охваченный паникой, он опередил сестру. Оказавшись на опушке леса, за которой тянулось открытое пространство, он услышал крик Холли. На бегу он повернул голову, успев мельком заметить, как Холли упала и Уиггинс вцепился в её рубашку.

Скоп пулей пронёсся через залитую солнцем лужайку, опасаясь, что в любой момент Харви Марш может вывернуться из-за угла дома. Задыхаясь, он сдавленно закричал:

— Мамочка!.. Папа! — Навалившись на дверь, он рванул ручку, распахнул двери и через полутёмный холл кинулся к лестнице. Хватаясь за перила, потому что его не держали ноги, он добрался доверху. Спиральная лестница казалась ему высокой, как гора. Преодолевая ужас, спазмой сжимавший ему горло, он ещё раз позвал родителей. Когда он оказался в верхнем холле, Скоп был готов свалиться ничком.

Наконец он увидел длинные ноги отца, облачённые в пижаму, которые поспешили ему навстречу из родительской спальни и он кинулся к ним в поисках спасительного укрытия. Тут же рядом с ним мама опустилась на колени, и лишь приникнув к её груди, Скоп наконец позволил себе заплакать. Слёзы хлынули бурным потоком.

Лиз, прижав мальчика к себе, покачивала и успокаивала его. Тим гладил Скопа по плечам. Неудержимые рыдания сменились всхлипываниями, но покрасневшее личико ребёнка было искажено страхом. Наконец Тиму не оставалось ничего другого, как шлёпнуть его по щеке. Скоп удивлённо поднял на него глаза, всё понял и попытался взять себя в руки. Плакать он перестал, но прошло ещё какое-то время прежде, чем он смог выдавить хоть слово.

— Они… они… — начал он.

— Спокойнее, Скотт, — сказал Тим. — Теперь всё в порядке. Попробуй рассказать нам, что произошло.

— Они поймали Холли… там, у ручья, — сказал он. Тыльной стороной ладони Скотт вытер глаза, с трудом удерживаясь от нового приступа рыданий.

— Ну, ну, — поторопила его Лиз. — Ты уже пришёл в себя. — Она продолжала прижимать его к груди.

— Соберись, — сказал Тим. Он помолчал несколько секунд.

— Но чтобы мы могли тебе помочь, ты должен всё рассказать нам.

— Ага. — Скотт сделал ещё одну попытку успокоиться. — Ну вот… Чили говорил по радио, там внизу, у ручья, понимаете, а мы с Холли подслушивали сверху, а потом тот дядя по радио сказал делать Б или что-то такое…

— Что за радио? — спросил Тим.

— Которое они туда принесли, — выпалил Скотт, раздражённый непонятливостью этих взрослых. — У него такая большая антенна и всё остальное. И какой-то дядя говорил по радио. Его зовут Лев.

— Лев? — переспросила Лиз.

— Ага. — Скотт высвободился из объятий матери. Драматизм этих событий и его центральная роль в них заставили забыть обо всех страхах. — А когда этот Лев сказал Бену делать Б или что-то такое, Бен ответил, что нет, не буду. И тогда Чили наставил револьвер на Бена. Вот тогда мы с Холли и побежали. А Чили крикнул мистеру Уиггинсу, чтобы он ловил нас, и он побежал за нами и на самом верху тропинки схватил Холли, а меня не поймал.

И Скотт гордо выпрямился, смаргивая с глаз остатки слёз. Он мужчина, и на груди у него написано «БАХ!» Он перевёл взгляд с Лиз на Тима. Порой родители верят ему, но случается, что и нет.

— Ты хочешь сказать, что сейчас Холли в руках Уиггинса? — спросила Лиз.

Скотт утвердительно кивнул.

— Ну да, он и Чили захватили Холли и Питера Уилсона, и ещё Бена. И бьюсь об заклад, их держат в плену у ручья.

Тим и Лиз, не в силах толком понять, что произошло, удивлённо уставились друг на друга.

— Скотт, изложи-ка всё мне по порядку, — сказал Тим. — Ты имеешь в виду, что теперь Амброс главный?

— Об этом я тебе и толкую. — Скотт нахмурился. Порой папа бывает на удивление непонятлив. — Тот Лев по радио сказал Чили, чтобы он командовал.

— Что ты в это время там делал? — спросил Тим.

— Я из своего окна увидел, как Бен и остальные идут к ручью, — сказал Скотт. — Я разбудил Холли и мы пошли за ними. — Он набычился, оспаривая право родителей ругать его. Кроме того, он провёл такую рискованную шпионскую миссию и кто, как не он, может судить о ней.

— Понятно. — Тим решил, что сейчас не стоит терять драгоценное время на лекцию о дисциплине.

Лиз беспомощно посмотрела на Тима. Теперь тот страх, который испытывал Скотт, лёг на её плечи.

— Холли, — сказала она и закусила нижнюю губу.

— Я сейчас оденусь и выясню всё, что смогу, — сказал Тим.

Когда он направился в спальню, внизу гулко хлопнула дверь.

— Ребёнок наверху? — раздался хриплый окрик. Голос принадлежал Чили Амбросу.

— Да, — откликнулся Тим.

— Из дома никому не выходить, — сказал Амброс. Его слова гулким эхом разнеслись по холлу. — Слышали?.. Никому! — Дверь снова хлопнула с такой силой, что пол вздрогнул.

— О, Господи, — выдохнула Лиз. — Если этот человек хоть пальцем коснётся Холли…

— Спокойнее, Лиз, — сказал Тим. — Он взял Скотта за руку. — Побудь с нами в спальне, пока мы не оденемся. — Лиз поднялась на ноги и они все втроём направились в большую спальню.

Скотт, понимая, что он единственный владелец ценной информации, вскарабкался на кровать и, пока его родители одевались, захлебываясь, опять стал рассказывать всё с самого начала. С помощью наводящих вопросов Тима Скотт наконец смог изложить всю историю в хронологическом порядке, начиная с той минуты, когда он выглянул из окна. Он красочно описал поведение Бена Стила и сказал, что сомневается, успел бы Чили Амброс выстрелить в Бена из револьвера, потому что Питер Уилсон схватил бы его сзади и задушил. Этот Питер Уилсон уже не в первый раз выводил Тима из себя, ибо с его присутствием в лесу становилось непросто отделить факты от выдумки.

— А если Питер Уилсон схватит Чили, — убеждённо завершил своё повествование Скотт, — то, честное слово, Холли укусит Чили за ногу или за другое место.

При новом упоминании о Холли Лиз кинулась к Тиму и вцепилась в него.

— Что мы можем сделать? — прошептала она.

— Сомневаюсь, что смогу и дальше держать себя в руках. — Тим обнял её и погладил по щеке. На несколько мгновений они позволили себе расслабиться. Лиз, отчаянно старавшаяся не сорваться, пошла в ванную и плеснула в лицо несколько горстей холодной воды, почистила зубы и стала причёсываться перед зеркалом, что заняло у неё несколько минут. Вернувшись, она пристроилась на деревянном кресле-качалке.

Тим сел рядом со Скоттом на постели и обнял мальчика за плечи.

— Ты настоящий мужчина, — сказал он. — Просто молодец.

— Вы не сердитесь, что я оставил Холли? — спросил Скотт.

Тим прижал к себе худенькое плечико сына.

— Нет. Будь ты постарше, может, и рассердились бы, но ты сделал совершенно правильно, прибежав к нам.

— Папа, — спросил Скотт, — а что это означает — прихвати с собой десятку. Там Чили два раза сказал эти слова.

— Прихвати десятку? — Рука Тима, лежавшая на плече Скотта, невольно оцепенела. Как ему ответить? Сам-то Тим, к сожалению, знал, что несут в себе эти слова. В песнопениях молодых чёрных воителей из гетто они были полны зловещего смысла: если начнётся межрасовая война и заговорит оружие, уж коль скоро тебе придётся умереть, ты успеешь убить не одного белого, а хотя бы десять. В чьих-то устах эта фраза звучала лишь как риторическая фигура во славу власти чёрных. Но другие чёрные слышали в ней буквальное требование крови белых. Что подразумевает под ней Чили Амброс?.. Тим интуитивно понимал, что сейчас не стоит просвещать своих и без того испуганных жену и сына.

— Точно не знаю, — осторожно сказал он. И затем, посерьёзнев, продолжил: — Скотт, в субботу вечером мы не сказали тебе правды, потому что не хотели пугать тебя. Эти чёрные люди явились к нам не как гости. Они хотят отобрать у нас дом. Теперь ты всё знаешь. И мы надеемся, что ты будешь храбрым мальчиком и поможешь нам.

— Ладно. — Чувствуя на плечах руку отца, Скотт приосанился. — Но неужели все они такие плохие? И Бен Стил с Харви Маршем тоже?

— В этом я не уверен, — сказал Тим. — Стил хочет, чтобы я отдал им дом. И остальные, включая Марша, как мне кажется, хотят его отобрать у нас, не считаясь с нашими желаниями.

— Почему? Разве у них нет своих домов? — Скотт серьёзно посмотрел на отца.

— Видишь ли… — Тим замялся. Что он может объяснить ребёнку, не углубляясь в долгую историю межрасовых отношений — от зловонных трюмов рабовладельческих кораблей до ярости загнанного зверя Бена Стила?

— Потом что они гангстеры! — внезапной вспышкой ярости взорвалась Лиз. — Потому что они головорезы и убийцы!

— Послушай, Лиз… — Тим испугался того воздействия, которое эти слова могут оказать на Скотта. — Не думаю, что мы можем называть их убийцами и уж, конечно, это несправедливо по отношению к Стилу.

— Может, хватит? — требовательно вскинулась Лиз, глядя на Тима. — Может, хватить защищать Стила или остальных… Проклятье, Тим, что ты за человек, ради Бога? Эти психопаты захватили твою дочь в лесу, а ты сидишь тут, как Эмерсон, Платон или кто-то ещё и пытаешься быть сдержанным и справедливым… Я ни слова больше не хочу слышать, ни одного слова!

— Прошу тебя, Пусс, — стараясь успокоить её, Тим понизил голос. — Давай оба постараемся быть такими же мужественными, как Скотт. Пока мы не можем решить…

— Нет, нет, нет! — Лиз прижала ладони к ушам. — Прекрати! Ты сводишь меня с ума!

— Пусс…

— Заткнись! — завопила она. Когда она рывком повернулась от Скотта к Тиму, глаза у неё были остекленевшими от ярости. Ребёнок, на которого обрушилась эта волна ненависти и страха, снова разразился слезами.

Скотт кинулся к матери, прижался к её коленям и оба заплакали в голос. Тим попытался было обнять Лиз, но она, яростно дёрнув плечом, скинула его руку. Не менее пяти минут Тим старался успокоить своих домашних, потерявших самообладание. Наконец Лиз устала от рыданий, позволила Тиму обнять себя и наконец все трое Кроуфордов в тесноте да не в обиде сгрудились на кресле вокруг Лиз. Лиз вытерла платком мокрые глаза и привела в порядок опухшую от слёз физиономию Скотта. Воцарилась тишина, столь же плотная, как кольцо рук Тима, обнимавшего их.

— Ты не поняла меня, Лиз, — наконец сказал он. — Никого из них я не защищаю. Я просто опасался, что мы вконец перепугаем Скотта.

— Прости, Тим, — сказала она. Лиз испытывала облегчение, что Тим взял на себя труд нарушить молчание. — Я тоже вижу, что Стил отличается от них. Вот, например, взять прошлый вечер. Он угрожал нам обоим, намекая, что расскажет друг о друге нечто такое… и больше не обмолвился ни словом. Он просто сидел в библиотеке и пытался… ну, как-то загипнотизировать нас, чтобы мы подписали документ.

— Странный тип. Чертовски сложная личность.

— Он было упомянул Акапулько и тут же остановился, словно сказал что-то лишнее. — Лиз нахмурилась. — При чём тут Акапулько?

Тим пожал плечами.

— Ты считаешь, что Лев — это Дэниел Смит? — спросила Лиз. — Ты думаешь, что он вернулся в страну, Тим? В таком случае, где он может быть?

— Представления не имею, — сказал Тим. — Ясно, что там внизу, у ручья, у них есть коротковолновый передатчик и приёмник. В таком случае, Смит, разговаривая с ними, может быть где угодно.

— Тим, мне очень жаль, что я сорвалась. Я ничего не могла с собой поделать. — Она стиснула его руку. — Но вот теперь, прошу тебя… Скажи нам, что делать?

Стараясь справиться с сумятицей чувств, Тим задумался.

— Значит, теперь командует Чили. Ситуация становится опасной. Я не знаю, как с ним вести себя… Но Холли?

— Ты должен добиться, чтобы она вернулась в дом.

Он кивнул.

— Если только Амброс будет меня слушать… Но теперь, я думаю, мы должны спуститься вниз в кухню. А ты сделай завтрак, Лиз, пока я попробую переговорить с Амбросом.

— Сомневаюсь, что у меня хватит сил, — сказала она. Но у Лиз больше не было сил сопротивляться. Без косметики она выглядела усталой и осунувшейся.

— Давай попробуем, — сказал Тим. — Ладно, Скотт? А ты поможешь маме, не так ли?

Скотт молча кивнул. Его худенькое хрупкое тельце продолжала сотрясать дрожь, словно он перекупался в бассейне. Его новые чёрные друзья превратились в вооружённых «плохих парней», которые захватили его сестру и Бена Стила.

Они появились на кухне, чувствуя себя скованно как заложники, каковыми они и были. Солнце теперь било через все окна, и в его свете ярко блестели медные тазы и сковородки. Основательно пахло пищей и запахами подгоревшего жира. На стойке и в рукомойнике громоздились груды грязных тарелок. Ч. Ф. уже успел поесть рано утром.

Скотт подошёл к маленькому портативному телевизору, который располагался на стойке рядом с тостером. Встав на цыпочки, он включил его.

— Пожалуйста, Скотт, — сказала Лиз. — Только не сейчас.

— Всё в порядке, Пусс, — возразил Тим. — Пусть он хоть чем-то займётся. — Он повернулся к Скотту. — Только потише, ладно?

Окна, выходящие на гараж и подъездную дорожку, были распахнуты настежь. От вчерашней духоты не осталось и следа. Кухня была полна сухим жаром нового дня. В поисках Амброса Тим выглянул из окна.

— Эй! — сказал он. — Смотрите!

Он подозвал Лиз. Примерно в ста ярдах от них, мелькая между деревьями, к ним неторопливо приближалась высокая негритянка.

— Дора! — воскликнула Лиз.

Она могла только выругать себя. Вчера ещё она всё помнила, но после сегодняшней истории с Холли у неё всё вылетело из головы. После секундной заминки, она решительно отодвинула Тима от окна.

— Дора! — закричала она сквозь оконный проём. — Нас тут захватили в плен! Разворачивайся и беги к дороге! Быстрее!

Удивившись, Дора Уилкокс, остановилась как вкопанная и уставилась на дом, словно пытаясь понять, откуда донёсся крик.

— Скорее! — снова крикнула Лиз. — Беги! Беги же! Зови полицию.

Статная чёрная женщина, помявшись, наконец повернулась и заторопилась по пологой дорожке.

В поле зрения Лиз появился Пёрли Уиггинс, выскочивший из-за дома. На груди у него висел дробовик, но несмотря на эту ношу, он припустился за Дорой изо всех сил. Ему удалось быстро покрыть расстояние между ними. Остановившись, он заорал:

— Стой или я стреляю! — Обернувшись, Дора увидела, что он стоит на дорожке, широко расставив ноги и держит её под прицелом. Она остановилась.

Уиггинс подошёл к ней, схватил за руку и потащил за собой. От дома к ним уже рысил Амброс. Два человека коротко посовещались, стоя перед гаражом, пока Уиггинс продолжал крепко держать женщину за руку. Подумав, он кивнул и втолкнул Дору в помещение мастерской рядом с гаражом. Амброс вытащил из кармана связку ключей и после нескольких попыток нашёл нужный. Не подлежало сомнению, что выходка Скотта и Холли обеспокоила чёрных не меньше, чем Кроуфордов, ибо в противном случае они вспомнили бы, что в понедельник утром тут должна появиться Дора Уилкокс.

— Этот тип где-то нашёл мои ключи, — пробормотал Тим. Они с Лиз, застыв, стояли у окна кухни. Пока они наблюдали за происходящим, Чили Амброс через газон направился в сторону кухни. Его револьвер торчал из-за пояса зелёных джинсов и, как с удивлением заметил Тим, медальон Бена с изображением Франца Фаннона теперь висел у него на шее. Амброс подошёл к окну так близко, что Лиз отчётливо видела оспинки у него на лице.

— Ты хочешь, чтобы мы с тобой окончательно разобрались, женщина? — спросил он. — Это твоё второе предупреждение. И больше не будет.

— Где моя дочь? — спросила Лиз. Она, не моргая, смотрела в мутно-зелёные глаза собеседника. — Что вы сделали с Холли?

Амброс уставился на неё.

— Это, чёрт побери, не твоё дело.

Молчаливое оцепенение нарушил крик Скотта.

— Мама! — закричал он. — Папа! Смотрите! По ТВ выступает Президент или кто-то такой и он говорит и о нас тоже.

Повернувшись, Тим и Лиз оказались перед маленьким экраном. На сером помаргивающем экране была видна государственная печать Президента Соединённых Штатов, а над ней, возвышаясь над густой путаницей микрофонов, — знакомое лицо Филиппа Гарланда Рэндалла.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Президент Рэндалл стоял за небольшой трибуной, водружённой на длинный блестящий стол. За его спиной можно было разглядеть обстановку помещения и портрет Томаса Джефферсона. Тим Кроуфорд узнал интерьер Овального Кабинета Белого Дома. У Президента Рэндалла, который обычно вёл себя перед камерами с раскованной непринуждённостью, сейчас было осунувшееся и серьёзное лицо. И хотя он выступал в своей привычной спокойной разговорной манере, в его голосе то и дело прорывались резкие, полные напряжения, нотки.

— Обращает на себя внимание, — говорил Президент, — что все эти дома, кроме владений мистера Тимоти Кроуфорда, рядом с Принстоном в Нью-Джерси, расположены в относительно изолированных местах. И, как я говорил, всюду была выведена из строя телефонная связь. Доказательства, собранные Федеральным Бюро Расследований, свидетельствуют, что в плену у «Чёрных Двадцать Первого Февраля» находится сорок один человек. И девятнадцать из них дети — от девочки, которой девять месяцев отроду до четырнадцатилетнего мальчика. Кроме четырёх человек домашней прислуги, все пленники — белые. Мы ещё не знаем подлинных мотивов «Чёрных Двадцать Первого Февраля», которыми они руководствовались при захвате этой собственности. И если дома захвачены с целью, так сказать, получения выкупа, то и размеры его пока остаются неизвестными.

Стоя рядом с Тимом, Лиз повернулась к нему.

— Ещё пять других мест. Значит, не только мы.

Взгляд Тима был прикован к телевизионному экрану.

— Я должен был это предположить, — сказал он.

Лиз опустила глаза на Скотта, свернувшегося у неё на коленях. В первый раз за много месяцев она увидела, что он сосёт большой палец и, не отрываясь, смотрит на небольшой экран с изображением Президента.

Она услышала, что за спиной у неё кто-то появился и, повернувшись, увидела, что в дверях кухни со сложенными на груди руками стоит Чили Амброс. Он тоже был прикован к изображению и голосу на телевизионном экране.

— Возможно, мы и сейчас ещё не знали бы, что происходит, если бы вчера утром в ФБР не поступила некая странная информация. Она состояла из ряда цифр, которые, как выяснилось, оказались телефонными номерами всех шести домов. При попытке связаться с ними, выяснилось, что все они неисправны. Что и привело ФБР к открытию плана захвата собственности, охватывавшего всю страну, от Вермонта до Калифорнии.

Я позволю себе несколько отклониться. Сегодняшняя Администрация сочувствует многим целям «Чёрных Двадцать Первого Февраля». Мы тоже верим в общество неограниченных возможностей для всех и каждого. Существуют писанные законы, обеспечивающие это право. И в данный момент страна настоятельно нуждается в коренном пересмотре отношений — я имею в виду отношение со стороны белых людей — чтобы чёрные сограждане пользовались тем же уважением и имели те же возможности, которые белая община считает само собой разумеющимися. Но это далеко превосходит возможности законодательства. Такие изменения должны произойти в сердце каждого из нас — и в моём и в ваших. И если этой стране суждено существовать и дальше, мы, белые, должны понять неизбежность таких перемен — и пока я являюсь Президентом, то приложу все усилия, чтобы общество менялось в этом направлении. И в той мере, в какой «Чёрные Двадцать Первого Февраля» требуют полного и равного партнёрства в рамках нашей системы, участия в социальной и экономической жизни от школ до церквей, от предприятий до Уолл-стрита, от шерифа до Президента, от городских квартир до сельских поместий, от профсоюзов до гильдий и клубов — в этой мере я на все сто процентов поддерживаю Ч. Ф.

С другой стороны, Администрация никоим образом не может согласиться с точкой зрения некоторых лидеров Ч. Ф., включая некоего мистера Дэниела Смита, который ныне руководит действиями своих сторонников, скрываясь в горах Грейт-Смоки. Эти люди угрожают насилием, диверсиями и даже революцией, если их требования, большинство из которых носят весьма неопределённый характер, не получат удовлетворения. И нельзя отделаться от мысли, что эти требования продуманно излагаются в столь туманной форме, ибо, можно предположить, подлинная цель мистера Смита заключается не в устранении несправедливостей, а в разрушении системы жизни Америки.

— Так оно и есть, бэби! — воскликнул стоящий в дверях Чили Амброс. Все трое Кроуфордов разом повернулись к нему, но он не удостоил их даже взглядом. Он продолжал стоять так же неподвижно со скрещенными на груди руками и теперь рядом с ним возник Харви Марш, который держал у бедра дробовик.

Вот так, на минуту упав духом, подумал Тим, и решился вопрос, в какой мере можно полагаться на Харви Марша. Он предан Чили.

— Тим, я хочу сесть, — сказала Лиз. Тим подтащил два стула от стола гикориевого дерева. Лиз опустилась на один из них, не выпуская с рук Скотта.

— Но в данный момент вопрос о целях Ч. Ф. является чисто академическим. Этим утром мы, американцы, столкнулись с немыслимым фактом — по всей стране с грубыми нарушениями закона были произведены захваты частной собственности. Кроме того, в одном случае состоялось вторжение на общественные земли, ибо дом Тигерта в Калифорнии стоит на участке, арендуемом у Лесной службы. Подобные действия не могут быть терпимы в Соединённых Штатах, независимо от их мотивов или провокационных устремлений. Администрация всегда ценила права личности выше права собственности, но если не чтят ни то, ни другое, мы не можем существовать как общество, почитающее законы и порядок. Так что без большой охоты, но и без малейших сожалений я принял решение — в силу вручённой мне власти предпринять определённые шаги, рассчитанные на подавление мятежей и актов насилия. Они включают в себя следующие меры:

Первое. Я приказал частям 82‑й воздушно-десантной дивизии перебазироваться из Форт Брэгга в Северной Каролине на ближайшие к шести захваченным домам аэродромы.

Первые ударные части взлетают через несколько минут. Им отдан приказ — окружить плотным кольцом все владения и ждать моих дальнейших приказов как Верховного Главнокомандующего. Хотя десантники высаживаются с полной боевой выкладкой, все получили строгое указание не пускать в ход смертоносное оружие, если только не идёт речь о самозащите. Они имеют на вооружении стандартный набор слезоточивых веществ для подавления волнений, таких как газы «С 8» и «Мейс».

— Боже милостивый, Тим, — сказала Лиз. — Если они попытаются ворваться сюда… где Холли?

Тим покачал головой. Никогда ещё он не чувствовал себя таким беспомощным, таким бессильным предпринять что-либо. Словно мозг осознавал тщетность приказов, которые он пытается отдавать парализованному телу. Перед ним было мигающее изображение Президента, находящегося в невообразимой дали, а за спиной — мрачная тень Чили Амброса; две силы, противостоящие друг другу в борьбе за Фейрхилл.

— Второе. Я переговорил с губернаторами всех шести штатов и попросил их в случае необходимости предоставить в распоряжение федеральных властей все силы полиции штата. Они, в свою очередь, заверили, что полиция на местах удовлетворит все наши нужды и пожелания. Все шесть губернаторов подтвердили готовность к полному сотрудничеству в данной ситуации.

Третье. Я призываю всех членов «Чёрных Двадцать Первого Февраля», принимающих участие в этих действиях, сложить оружие и сдаться властям. Я обещаю всем членам Ч. Ф., а так же его руководству, что в данном случае против них не будет предпринято никаких действий со стороны закона. В случае отказа принять данные условия, они будут отданы под суд по соответствующим статьям законов — и федеральных и штатов.

Скотт дёрнул отца за руку.

— Он придёт на помощь Холли, да? И Бену Стилу тоже?

Этот вопрос заставил Тима прийти в себя от охватившего его оцепенения. Речитатив слов Президента, пляска помех на экране, крохотные размеры самого телевизора — он не мог отделаться от ощущения, что вокруг творится какая-то фантасмагория. Словно он откуда-то издалека смотрел, как перед ним разворачивается сценическое действо, а ему внимает некая бесплотная аудитория, витающая где-то в пространстве. Реагировать на это представление было невозможно, оставалось лишь тупо и молча наблюдать за развитием действия.

— Да, Скотт, — это было всё, что мог сказать Тим. Он удивился способности ребёнка связать электронный голос Президента с реальностью, ждущей решения и их одиночеством в Фейрхилле.

— Четвёртое. Я прошу всех американцев, и чёрных, и белых, сохранять спокойствие в течение следующих четырёх часов. Я предупреждаю, чтобы никто, ни пешком, ни на транспорте не приближался к любому из этих домов и не пролетал над ними. Дороги должны оставаться открытыми только для целенаправленного движения. И конечно, я жду, что средства массовой информации будут соблюдать сдержанность в подаче новостей по этой теме. Для непроверенных слухов и сплетен сейчас ни время, ни место.

Я беспокоюсь о безопасности взрослых, захваченных в этих домах, но самую большую тревогу у меня вызывают судьбы детей. Девятнадцать ребятишек стали пленниками, и если кто-то из них пострадает, это станет печальной вехой в нашей истории. И здесь в Вашингтоне мы стараемся действовать с предельной осторожностью, главным образом, из-за детей.

Тем не менее, я глубоко убеждён, что никто из членов «Чёрных Двадцать Первого Февраля» не способен сознательно угрожать безопасности детей. Не имеет никакого значения, что все эти мальчики и девочки, оказавшиеся в роли пленников, белые. Мы знаем, что некоторые из членов Ч. Ф., осуществлявшие это вторжение, сами отцы. И это было бы осквернением памяти Малькольма Икс, в честь которого Ч. Ф. назвал себя, если пострадает хоть один ребёнок. Я встречался с Малькольмом Икс в последний месяц его жизни, и могу заверить вас, что он был человеком, преисполненным сострадания ко всем людям, независимо от их расы. Под покровом нашей чёрной или белой кожи все мы человеческие создания. И Малькольм Икс понимал это. Какая бы цель ни стояла перед ним, он никогда не стал бы рисковать ради неё жизнью маленького ребёнка. И я верю, что те, кого объединило его имя, обеспечат этим подросткам ту безопасность и ту защиту, как сделал бы на их месте Малькольм Икс.

— Парень, да меня прямо тошнит от болтовни этой белой слизи, — со стороны дверей послышался голос Харви Марша.

— Точно, — сказал Амброс, — но мы всё равно прихватим с собой десять.

Он вытянул перед собой ладонь, и Марш с удовольствием шлёпнул по ней.

— И последнее. Некоторые граждане могут подумать, что я выражаю мнение только белого населения. Я же надеюсь, что говорю от имени всех американцев, но, чтобы рассеять какие-либо сомнения, я попросил поговорить с вами трёх уважаемых чёрных американцев. Я знаю, что в данный момент они разделяют моё беспокойство, но кроме знакомства с представленными мною фактами, не было сделано ни малейшей попытки как-то повлиять на них или намекнуть на желательное содержание их выступлений. Они будут говорить как американцы. Первым берёт слово хирург, президент Национальной Ассоциации содействия прогрессу цветного населения, доктор Раймонд Джордж Хендерсон.

— Ты только посмотри на этого белого черномазого! — сказал Чили Амброс.

— Возьмём одиннадцать, — добавил Харви Марш. Оба расхохотались.

Камера переместилась с Президента на сидящего за столом худого человека в очках с кожей светло-коричневого цвета. Он наклонился к стоящему перед ним микрофону.

— Доброе утро, мои сограждане-американцы. Я Рей Хендерсон, президент НАСПЦН, говорю с вами из Нью-Йорка. Я поддерживаю заявление Президента Рэндалла. По отношению к белым гражданам я ничего не могу добавить к его словам. Но обращаясь к моим чёрным братьям, разрешите мне сказать следующее: Президент Соединённых Штатов действует с такой сдержанностью, которую я, скорее всего, не мог бы себе позволить. Он обещал амнистию членам Ч. Ф., и я верю, что Президент сдержит слово.

Он не собирается пускать в дело парашютистов, пока не получит ответ от лидеров Ч. Ф. И реакция их должна быть однозначна. Они обязаны сдаться. В противном случае нас ждёт потрясение основ, которое может кончиться более чем печально. И вы, и я — все мы это знаем. Так что я призываю всех братьев и сестёр к спокойствию. Занимайтесь своими делами. Не поддавайтесь на провокации. Доверьтесь Президенту Рэндаллу. Я знаю, что он верит в наше дело. Благодарю вас.

Телевизионная камера переместилась к Президенту Рэндаллу.

— Сюда придут солдаты? — спросил Скотт. Мать кивнула.

— У меня нет необходимости представлять моего хорошего давнего друга Стивена Лэнгфорда, главу Конгресса за расовое равенство. Он тоже говорит из Нью-Йорка… прошу вас, мистер Лэнгфорд.

На экране появился тот же самый стол, сидя за которым говорил доктор Хендерсон. Лэнгфорд, бывший профессиональный футболист, игравший в линии защиты, был огромным человеком с лицом цвета чёрного дерева и густой копной причёски в стиле «афро-америкен».

— Я Стив Лэнгфорд, и я хочу говорить только с моими чёрными собратьями. Все мы знаем историю нашего существования в этой стране, где из всех этнических меньшинств мы были самыми унижаемыми, где к нам относились с циничной жёсткостью и подвергали несправедливостям. Но это история. Сегодня Президент Рэндалл говорит нашим языком. Мы знаем, что он человек слова, что в составе руководства его избирательной кампании были десятки чёрных и что после его инаугурации у нас появились подлинные надежда и вера в его слова и действия. Так что давайте откровенно поговорим о политике. Мы отдали Президенту Рэндаллу 86 процентов наших голосов, и он платит нам честным отношением к чёрной общине. Наконец-то у нас появился подлинный шанс занять достойное место в этой стране. И я не хочу быть свидетелем, как он гибнет из-за непродуманных действий наших неразумных братьев, взявших в руки оружие… Так что давайте не будем терять веру в человека, который ведёт себя честно по отношению к нам. Сейчас не время молиться и взывать к небесам. И, обращаясь к моим братьям, я могу сказать только одно: спокойствие!

Снова камера вернулась в Вашингтон, в Овальный Кабинет Белого Дома. Объектив поймал Президента Рэндалла за секунду до того, как он понял, что снова очутился в эфире, и Лиз с Тимом увидели, какая печать тревоги лежит у него на лице и выражение глаз откровенно говорит, насколько он обеспокоен.

Из-за края экрана показалась чья-то рука, положившая перед Рэндаллом лист бумаги. Рассеянно взяв его, Президент Рэндалл наконец понял, что на него опять смотрит вся страна и, продолжая держать лист в правой руке, смущённо улыбнулся.

— И наконец, я представляю вам знаменитую женщину, которая обрела известность магическим обаянием своего голоса. Я никогда не встречался с ней, но обязан ей многим часами удовольствия, которое я испытывал, слушая её записи и видя её на телеэкране… Великая исполнительница в стиле «соул», мисс Вирджиния Джонс.

Вернувшаяся в Нью-Йорк камера показала Вирджинию Джонс в той же студии, откуда говорили Хендерсон и Лэнгфорд.

Увидев Джинни, Тим застыл на месте и на него нахлынули воспоминания о багряном закате в Акапулько, о хрупкой темнокожей девочке, которую он знал ещё вчера, о Джексоне Дилле, о многом из прошлого, исчезнувшем без следа. Его охватили печаль и беспокойство.

Сейчас Джинни была комком нервов. Она сидела, плотно сцепив руки на коленях, не отрывая глаз от камеры. На ней было простое вязаное платье и золотые серёжки. Она не делала попытки улыбнуться.

— Доброе утро. Я говорю с вами из Нью-Йорка. Президент Рэндалл позвонил мне примерно час назад и объяснил то, о чём вы уже знаете. Он осведомился, не могу ли я принять участие в этой программе и высказать своё отношение к этой ситуации — включая и судьбы тех девятнадцати детей, о которых он упоминал. Я благодарна за предоставленную мне возможность. Немыслимо, чтобы пострадал хоть один невинный ребёнок. Я уверена, что ни у кого из членов «Чёрных Двадцать Первого Февраля» — а я знаю многих из них — нет ни малейшего намерения обидеть какого-нибудь мальчика или девочку. И если кому-то из них придёт в голову мысль принести безопасность детей в жертву ради целей организации, я, их сестра по духу, предупреждаю, что категорически не приму таких действий.

Лиз растерянно уставилась на Тима, начиная сопоставлять одно с другим.

— Не эту ли девушку ты знал в Акапулько, Тим?

Он отрешённо кивнул, лишь удивившись быстроте, с которой она всё вспомнила.

— Акапулько, — медленно сказала она. — Так вот, значит, о чём Стил собирался рассказать мне, но промолчал. — Она с любопытством уставилась на Тима; на лице её было вопросительное выражение. Но голос Джинни снова заставил её повернуться к экрану.

— Но тем не менее, говоря это, я со всем уважением к Президенту Рэндаллу всё же вынуждена не согласиться с ним, когда он призывает всех держаться в отдалении от шести названных им мест. Я обязана сказать вам то, что наш Президент упустил из виду или же сознательно утаивает от вас. Что бы там ни было, но дело в том, что Президент отлично знает всех владельцев этих домов. Все они поддерживают с ним те или иные политические связи. Кроме того, мне довелось узнать то, о чём он вам не рассказал — что владельцы данных поместий прямым или косвенным образом виновны в использовании тяжёлого труда, пота и страданий всех из нас — то есть, угнетаемых.

Тим задумался. Угнетаемых? Трудно было представить в их рядах женщину, получающую по 15 тысяч долларов за выступление. И знал ли Президент Рэндалл, что Джинни является тайным членом Ч. Ф.? Почему она принимает участие в этом выступлении? Он вспомнил её подпись под обращением к Смиту, в котором она протестовала против захвата Фейрхилла.

— Разрешите мне кратко рассказать вам об этих шести домах. Что касается ранчо в Аризоне, принадлежащему сенатору штата Артуру Бродерику, то более 14 тысяч акров его были захвачены дедушкой сенатора из состава тех земель, которые ещё четыреста лет назад принадлежали испанской короне. Дедушка Бродерика заявил о своих сомнительных правах на них, что обошлось ему примерно по доллару за акр. Хитростью и напором, присущими белому человеку, с этих земель были согнаны несколько сот семей американцев мексиканского происхождения — они зарабатывали себе на скудное существование, возделывая эти земли. Бедняки, которых белые называли скваттерами, были изгнаны из своих хижин и никого не волновало, куда они денутся.

Давайте поговорим об островном владении на реке Святого Лаврентия. Основной доход жены его владельца, мистера Диттмара из «Эмпайр моторс», поступает от ростовщических операций. Обитатели чёрных районов Детройта вынуждены закладывать свои дома в этой компании и брать деньги под их залог. Более того, мистер Диттмар отвечает решительным отказом на требования чёрных экономистов ввести в состав совета директоров «Эмпайр» чёрных, которые представляли бы интересы сотен тысяч своих братьев по расе, которые пользуются машинами этой фирмы. Мистер Диттмар считает, что директора должны представлять только держателей акций, а не владельцев машин. Но я спрашиваю — откуда поступают основные доходы «Эмпайр моторс»?

— Я начинаю понимать, что к чему, — Тим сказал Лиз. — Всё это было сведено воедино для Ч. Ф. какими-то очень умными людьми. Не удивлюсь, если узнаю, что Бен Стил — один из них.

— Ты считаешь, что он ещё жив? — шепнула Лиз. — С ним ли Холли? — У неё перехватило горло. Лиз осознала, что её отношение к Стилу неожиданно изменилось. Теперь он был не столько олицетворением её страхов, сколько беспокойства о Холли. В её представлении на Стила сейчас легла роль ангела-хранителя ребёнка и почему-то она решила довериться своей интуиции.

Тим повернулся к дверям. Чили Амброс уже сидел в кухне на стуле. Его окрещённые на груди руки прикрывали медальон с изображением Франца Фаннона, и всё его внимание было приковано к экрану.

— Резиденция во Флориде, о которой упоминал Президент, принадлежит Чарльзу Дилени, консультанту губернатора Флориды по вопросам промышленного развития. Мистер Дилени сделал свои миллионы в Нью-Йорке, в фирме, занимавшейся гражданским строительством, которая все годы своего существования сознательно отказывалась брать на работу чёрных и пуэрториканцев, хотя многие из соискателей имели высшее инженерное образование.

— Фрицу Тигерту принадлежит горное шале у Силвер-Лейк, в Калифорнии. Он так же весьма влиятельный человек в этой стране, президент союза водителей машин и грузчиков, которому принадлежит огромный пенсионный фонд и фонд социального вспомоществования. Хотя многие члены профсоюза чёрные, мистер Тигерт не признаёт за ними права входить в руководство профессиональным союзом и отказывается ввести хоть одного чёрного в состав распорядителей пенсионного фонда. Руководствуется ли мистер Тигерт элементарным расизмом или же он боится, что в среде его марионеток прозвучит честный голос чёрного человека? Вспомним, что данный фонд является мощным социальным и политическим оружием, которое мистер Тигерт пускает в ход, как он сочтёт нужным — и не похоже, что готов вкладывать средства в развитие чёрных общин в стране. И ещё. Миллионы долларов пенсионного фонда мистера Тигерта вложены в горнодобывающую промышленность Южной Африки. Известно ли вам это? Нет, потому что он держал данный факт в тайне и от общества, и от рядовых членов профсоюза. Он вкладывает средства в страну, где чёрных держат в экономическом и социальном рабстве. И, естественно, под прикрытием красно-сине-белых разглагольствований о равенстве тут, дома, Фриц Тигерт ни разу не поднял свой голос против унизительной практики отношения к чёрным правительствам Южной Африки.

— Как тебе теперь нравится твоя обожаемая чёрная куколка, Кроуфорд? — из-за спины спросил Чили Амброс.

— О, как она говорит! — восхищённо воскликнул Харви Марш. — Эта баба, в самом деле, может петь рэп.

— Фейрхилл рядом с Принстоном в Нью-Джерси был приобретён отцом нынешнего владельца за деньги, полученные от распродажи участков в Трентоне. Выложив за каждый доллар по двадцать пять центов, он во время депрессии скупил имущество чёрных жителей, задавленных налогами и долгами. Чёрные, конечно, потеряли свои дома. Его сын и нынешний владелец Фейрхилла, Тимоти Кроуфорд-младший, знал об этом, но и пальцем не шевельнул, чтобы как-то компенсировать обездоленных чёрных; он даже не проявил никакого интереса к этой проблеме.

Лиз украдкой взглянула на Тима. Если между Тимом и Вирджинией Джонс что-то и было, певица положила этому конец столь решительно, как это может сделать только женщина. Она задумалась. Вирджиния Джонс выглядела такой маленькой и хрупкой и в то же время её суровость и сдержанность невольно внушали страх.

— И наконец, дом драматурга Джекоба Шапиро на озере Шамплейн. Отцу Джейка Шапиро принесла состояние цепь ломбардов в чёрных гетто, в которых регулярно обсчитывали клиентов, занижая цены на их имущество. И личное состояние мистера Шапиро, если не считать скромных поступлений от пьес, базируется на той добыче, которую собрал в чёрных гетто его отец. О, конечно, в пьесах мистера Шапиро неизменно поднимаются важные социальные темы. Но, насколько я понимаю, не столь важные, чтобы заговорила его совесть.

— Так что вы видите, мои соотечественники-американцы, что у этой ситуации есть две стороны. Президент говорит о праве собственности с тем же придыханием, что и о правах человека. Конечно, мы, чёрные, тоже верим в право частной собственности, но чёрные не считают, что состояние белых людей, хищническим образом приобретённое за счёт тяжёлого труда и эксплуатации чёрных, даёт какие-то моральные «права». Чёрные верят в справедливость для всех, а не лишь для главенствующей расы. С точки зрения белого человека, который не гнушается любыми средствами для обретения благосостояния, право владения им является святой и непререкаемой ценностью само по себе. Как чёрная, я не могу так считать — никоим образом. Я не считаю, что белые должны получать доход за счёт пота чёрных, так же, как я отвергаю доходы мафии от торговли наркотиками, проституции, долговых займов и заказных убийств.

— Теперь о словах Президента Рэндалла. Я согласна с мнением мистера Хендерсона и мистера Лэнгфорда, что Президент честно старается изменить отношение к чёрным в Америке. Я не спорю, что он говорит на нашем языке. Но можем ли мы полностью довериться любому белому человеку? Я задаю этот вопрос, ибо считаю, что Президент Рэндалл нарушил слово, данное чёрным лидерам. В марте он обещал им, что все организации чёрных будут свободны от проникновения в них федеральных агентов. Как теперь он объяснит информацию о телефонных номерах, которая попала в ФБР? Как ФБР могло её получить без помощи агентов, внедрившихся в Ч. Ф? Ходят слухи, что вчера в Нью-Йорке был убит чёрный агент ФБР. Может, он был застигнут на месте преступления, шпионя за Ч. Ф.? Откуда иначе взялись эти номера телефонов?

— И наконец, я обращаюсь ко всем чёрным с призывом не обращать внимания на предупреждение Президента держаться подальше от этих владений, о которых тут идёт речь. Вместо этого я призываю вас ехать, лететь, идти или ползти к этим роскошным поместьям белых — и как можно скорее. Я призываю вас собираться у изгородей и барьеров, чтобы вы сплотились в живую стену чёрной плоти. И наёмникам белых, будь то солдаты, государственные служащие или полисмены, придётся прокладывать путь сквозь крепостные валы, которые чёрные люди воздвигнут вокруг этих шести владений. Не берите с собой оружия. Я повторяю — пусть при вас не будет ни огнестрельного оружия, ни ножей, ни вообще никакого. Но спешите к этим домам и покажите белым людям, как велика и неодолима стена чёрного сопротивления.

— Братья и сёстры, идите на баррикады, и пусть ваши души поют!

Тим, Скотт и Лиз, как заворожённые, смотрели на поднявшуюся из-за стола Джинни Джонс. Выпрямившись, она вытянула перед собой сжатые в кулаки кисти рук и, покачиваясь на месте, низким завораживающим голосом завела одну из своих самых знаменитых песен: «Чёрное — это душа, а душа — это любовь».

Под взглядом камеры она исполнила одну строфу и рефрен к ней, в котором звучали гордость и сострадание и с вызовом закончила исполнение на высокой ноте.

Едва только она замолчала, экран на мгновение погас, и на кухне Фейрхилла воцарилась тишина. Даже Скотт не позволил себе нарушить молчание.

На экране снова появился диктор. Президент Рэндалл, сообщил он, скажет несколько заключительных слов. Камера вернулась в Белый Дом.

— Друзья мои, — сказал Президент, — я должен добавить ещё несколько слов. Во-первых, я не нарушал слово, данное негритянским лидерам, в чём меня обвинила мисс Джонс. Это верно, что в среде Ч. Ф. действовал федеральный агент. В данный момент я могу сказать лишь, что данная ситуация явилась результатом недоразумения, а не сознательных действий с моей стороны. Своё слово я не нарушал. Во-вторых, я не знал истории этих владений, о которой с таким жаром поведала мисс Джонс. Как и никто из моих советников, с которыми я консультировался по этому поводу. Знай я все эти обстоятельства, я бы не умолчал о них. Но я не знал.

— В нашей стране есть ещё много несправедливостей, которые нуждаются в устранении, но ни от одного из них не удастся избавиться путём массовой конфронтации белых и чёрных на тех пустынных дорогах, что ведут к тем шести домам, о которых идёт речь. И хотя я понимаю причины возбуждения, владевшего мисс Джонс, я со всей откровенностью должен предупредить вас, что её предложение может привести к вспышкам необоснованного насилия.

— Таким образом, я прошу всех чёрных граждан страны отвергнуть призыв мисс Джонс направляться к захваченным владениям. С той же самой просьбой я обращаюсь и к белым гражданам. Пожалуйста, держитесь в стороне и позвольте властям справиться с ситуацией. Если мы сегодня будем действовать мудро, спокойно и благоразумно, нет никаких оснований предполагать, что эта история не разрешится мирным образом и за короткое время. Сегодня утром я говорил с вами совершенно откровенно, сообщив всю имеющуюся у меня информацию. И я верю, что вы ответите спокойствием, сдержанностью и здравым смыслом. Благодарю вас.

Облик президента исчез с экрана, и камера переключилась на нью-йоркского диктора, чей скорбный облик как бы говорил о чрезмерности человеческого безрассудства. Как только он собрался произнести первые слова, откуда-то со стороны в кадр ворвался коренастый чёрный человек и схватил со стола микрофон.

— Вот чего вы не знаете, — выпалил он, — что тут в студии некий агент ФБР пытался помешать выступлению мисс Джонс. Он был готов применить силу, если бы кое-кто из нас не остановил его, дав мисс Джонс возможность предстать перед камерой. Вот она, так называемая белая справедливость. Белый президент может говорить, а чёрная женщина не может воспользоваться своим правом разоблачить ложь в словах Президента.

Он грохнул микрофоном об стол и исчез так же неожиданно, как и появился.

Ошеломлённый диктор выдавил кривую улыбку, пододвигая к себе микрофон.

— Ну что ж, — с трудом обретая спокойствие, произнёс он, — теперь-то вы уж ТОЧНО знаете мнение обоих сторон. Человек, которого вы только что услышали — помощник выпускающего в отделе информации. Боюсь, что он неправильно оценил моё отношение к этим новостям, потому что я собирался поведать вам ряд дополнительных сведений относительно этого… э-э-э… этой истории с агентом ФБР.

Вы только что видели, как Президенту Рэндаллу протянули записку, которую он не успел прочесть. По сообщению нашего корреспондента из Белого Дома, она поступила от мистера Джесси Педерсена, и информировала Президента, что мисс Вирджиния Джонс сама является тайным членом «Чёрных Двадцать Первого Февраля». Итак… ах, да. — Диктор глянул на лежащие перед ним записи. — Далее нам стало известно, что после выступления на ТВ Президент Рэндалл провёл совещание с министром транспорта мистером Гарольдом Осборном, одним из двух чернокожих в кабинете Рэндалла. Вместе с другими советниками Президента мистер Осборн был в студии во время передачи. Наш корреспондент из Белого Дома сообщает, что именно министр порекомендовал трёх остальных участников передачи. Мы предполагаем, что в ходе разговора Президента с мистером Осборном был затронут и вопрос о принадлежности мисс Джонс к Ч. Ф., но не уверены в этом. В соответствии с призывом Президента Рэнделла, мы воздержимся от дальнейших рассуждений на эту тему, пока не выясним факты — если сможем. А тем временем оставайтесь с нами. По мере развития событий мы будем рассказывать, как развивается кризисная ситуация с захватом домов.

Студию сменила реклама пива, и теперь на экране симпатичный белый бармен наливал бокал пенящейся жидкости чёрному клиенту. Тот, облокотившись на стойку, стал рассказывать бармену домашние новости.

— Ещё один вонючий белый ниггер, — сказал от дверей Чили Амброс.

Трое Кроуфордов повернулись к нему. Встав, Амброс отшвырнул стул. Рядом с ним, не выпуская из рук оружия, стоял Харви Марш. Не обращая внимания на Кроуфордов, Амброс обратился к нему.

— Ясно, — сказал он. — Давай-ка мы с тобой начнём подтаскивать мебель к дверям и окнам. Прыгуны начнут валиться на эту горку, но, мать их, за каждого из нас мы прикончим десять из них… Харви, мы будем драться.

Замявшись, Харви с растерянным выражением лица уставился на нового начальника.

Лиз встала, держа руку на плече Скотта.

— Где Холли? — спросила она.

— Это моё дело, — ответил Амброс.

— Если вы хоть пальцем коснётесь моего ребёнка, — медленно произнесла Лиз, — я голыми руками прикончу вас!

Амброс бросил на неё беглый взгляд.

— Женщина, — с тем же напором, что и Лиз, ответил он ей, — держись от меня не ближе, чем в пяти футах, а то ты станешь трупом… Идём, Харви.

И двое налётчиков покинули кухню.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Майор оторвал лист бумаги, выползающий из стрекочущего телепринтера, пересёк помещение, залитое ярким светом и протянул сообщение генералу Хильдебранду.

— Последний рейс на подходе к полосе в Макгуир, — сказал Хильдебранд. Дикция у него была столь же чёткой и безукоризненной, как подогнанный по фигуре мундир. — Через несколько минут мы можем стянуть кольцо.

Он протянул бумагу Президенту Рэндаллу. Три «Стар-лифтера С-141» и два гигантских грузовых самолёта «Гэлакси», на борту которых было полторы тысячи парашютистов 82‑й воздушно-десантной дивизии, вылетев из Северной Каролины, были готовы приземлиться на военно-воздушной базе Макгуир в Нью-Джерси.

— Переброска закончена, — с облегчением сказал генерал. Заминка с последними шестью рейсами беспокоила его. Он не привык, чтобы гражданские лица были свидетелями накладок в военной машине, хотя его верховным главнокомандующим был штатский.

В этой обшитой панелями комнате с нависающим ложным потолком царило напряжение, смешанное с утомлением. Призывный звон заставил Джоя Ворхи заторопиться к другому телепринтеру, ряд которых стрекотал вдоль стен, как рассерженные домохозяйки.

— Могло быть и хуже, — бросил он из-за плеча. — Индекс Доу-Джонса снизился на тридцать пунктов. К закрытию биржи стоимость акций в целом упала на доллар и 37 центов.

В конце длинного стола стояло несколько телефонов, и когда пронзительно зазвонил один из них, на его панели вспыхнул красный огонёк. Ворхи подошёл к нему и поднял трубку. Слушая, он поглаживал объёмистый живот.

— Да… о’кей… хорошо.

Ворхи повернулся к Рэндаллу.

— Эд Ли говорит, что на рынке паникой не пахнет — пока. — Складки двойного подбородка лежали на отложном воротнике рубашки. — Сильнее всего ситуация сказалась на акциях автомобильной промышленности. К закрытию биржи у «Эмпайр» они понизились на 4,8.

— Что относительно Альфреда Николета? — спросил Рэндалл.

Ворхи покачал головой.

— В Бостоне Эду не удалось обнаружить его. Но он поднял всех на ноги. — Рэндалл мрачно кивнул. Он полулежал в кресле, положив вытянутые ноги на край металлической корзинки для мусора. Как и Ворхи, не в пример безукоризненно подтянутому генералу Хильдебранду, он давно уже скинул пиджак и распустил галстук. В руках он держал полупустую чашку с кофе. Длинный день неумолимо переходил в ночь, которая несла с собой неизвестность. От милой Кэти его отделяли пространство континента и целая вечность. Огромные транспортные лайнеры пересекали пространство небосвода, готовясь к встрече с тем, чего он хотел бы избежать. У Рэндалла мучительно зудела кожа и казалось, что под веками у него песок. За последние тридцать два часа ему лишь пару раз удалось мельком прикорнуть. Сейчас было без двадцати четыре утра.

Ситуационная комната в подвальном помещении западного крыла Белого Дома была превращена в командный пункт. Обычно в этой комнате, примыкавшей к небольшому помещению, где проходили встречи Совета Национальной Безопасности, был лишь длинный стол и ряд кресел, прямая телефонная связь с Пентагоном и выход на «горячую линию» с Москвой. Сегодня же ровный флуоресцентный свет освещал плотное скопление людей.

Одну из стен полностью закрывала карта Соединённых Штатов. Зелёные пластиковые ленточки показывали шесть маршрутов переброски сил 82‑й дивизии, которые стартовали с военно-воздушной базы Поп, расположенной рядом с Фортом Брэгг в Северной Каролине. Небольшие красные стрелки говорили о передвижении наземного транспорта, который перебрасывал парашютистов с военных аэродромов в пяти или шести штатах. На увеличенной карте дорожной сети были высвечены дороги, мосты, возвышенности, населённые пункты, железнодорожные пути и реки в непосредственной близости от шести захваченных домов. Топографическая карта показывала местность рядом с Монт-Митчелл в Северной Каролине, и жёлтая линия показывала маршрут движения группы агентов ФБР, направлявшихся к месту тайного передатчика Дана Смита. С картами работали два майора, у каждого из которых было по горсти булавок с цветными головками. В одном углу размещалась аккуратно застланная постель, на которой отдыхал Джой Ворхи, а в другом — небольшой бар с напитками.

Из соседнего пункта связи в том же подвальном помещении доставили ряд телепринтеров и установили их вдоль стены. Рядом с ними стояло несколько телевизоров и радиоаппаратов. Сидящий за столом у пишущей машинки сержант морской пехоты вёл хронометрическую запись всего происходящего на командном пункте в Белом Доме. Президент Рэндалл не мог позволить себе пренебрежительное отношение к истории. Несколько связистов в морской форме обслуживали специальный телепринтер, предназначенный для приказов Президента Рэндалла и генерала Хильдебранда. У дверей с агентом Секретной Службы болтал морской пехотинец, готовый к исполнению обязанностей посыльного.

После возникновения прямой конфронтации с «Чёрными Двадцать Первого Февраля» состав правительственного совета снизился до пяти человек: Президент Рэндалл, генерал Хильдебранд, министр обороны Пол Эдельштейн, министр транспорта Гарольд Осборн и неизменный толстяк, Генеральный Почтмейстер Джой Ворхи — они и составляли рабочую группу, где у каждого, включая и Ворхи, был свой круг обязанностей. Как председатель объединённого комитета начальников штабов генерал Хильдебранд руководил военной стороной операции. Джой Ворхи сидел на многочисленных телефонах, связывавших командный пункт с ФБР, кабинетом секретаря Казначейства Ли и всем внешним миром. В распоряжение Осборна было предоставлено три дополнительных телефона, по которым он поддерживал связь с негритянскими лидерами по всей стране. Пол Эдельштейн, принимавший участие в решении чисто военных вопросов, кроме того, осуществлял связь с губернаторами и полицией шести штатов. Президент Рэндалл командовал ходом событий.

Они находились тут более шести часов и, как это свойственно людям, развитие кризиса стало восприниматься как рутинная работа, обычное дело. В группе ранее незнакомых людей, собравшихся в этой кондиционированной атмосфере помещения, откуда они поддерживали зрительную и акустическую связь с миром, царил дух дружелюбия, и Рэндалл чувствовал его. Он нередко задумывался, как ему вести себя, случись общенациональный кризис, когда одно его слово снимет с места людей и машины и вне поля его зрения начнут разворачиваться события. Кто осмелится произнести такое слово, когда неумолимый ход действий угрожает затопить все низменности и перекрыть перевалы, сделав отступление невозможным? Теперь он знал ответ на этот вопрос. Он принял первое решение и после него варианты действий стали стремительно умножаться. Тревога, опасность, решение — эти абстракции теперь предстали перед ним во весь рост. Но ведь на самом деле человек может сделать так немного по сравнению с повседневными заботами. Он смотрел, он слушал, он взвешивал, он прикидывал, он действовал — или большей частью просто реагировал. Хотя в прошлой жизни ему главным образом приходилось заниматься достаточно обыденными делами — он отменял полёты, произносил речи, брал себя в руки, целовал женщин и гладил собак — но с той минуты, как Фил Рэндалл оказался в этой комнате, он забыл, что такое нерешительность. Он плыл в потоке событий и можно сказать, что ему нравилось это ощущение. Наконец в минуту общенациональной опасности он в полной мере ощутил пьянящий вкус личной власти.

Самой трудной проблемой, не дававшей ему покоя, была необходимость держать в памяти последовательность всего происходящего. Так легко что-то забыть, упустить из внимания, когда события буквально наступают на пятки друг другу, как бегуны на дистанции. В данный момент ему выпало несколько свободных минут, когда последний рейс на Макгуир занимал свои места в самолётах и взмывал в воздух под оком переносных телекамер. Теперь он мог восстановить в памяти все события этого сумасшедшего дня на командном пункте.

Первым делом ему пришлось со всей искренностью извиниться перед Гарольдом Осборном. Сразу же после выступления на телевидении Рэндалл взорвался, обвинив Осборна, что тот знал о членстве Джинни Джонс в Ч. Ф. Осборн гневно отрицал какое-либо знание о причастности Джинни к этой организации. Позже, оказавшись в ситуационной комнате, когда оба они остыли и успокоились, Рэндалл выразил своё сожаление по поводу неоправданных обвинений и ещё раз заверил министра транспорта, что полностью доверяет ему. Осборн с достоинством принял его извинение, и они обменялись рукопожатием. Тем не менее, инцидент остался в памяти, как зазубрина в тонком механизме их взаимоотношений.

Как Рэндалл заметил, долгое бдение в ситуационной комнате привело к любопытному смешению военной чёткости и гражданской суматохи. В 10:15 с военно-воздушной базы Поп без каких-либо инцидентов стартовали первые три рейса. Каждая группа включала в себя два батальона живой силы, специальное снаряжение для разгона бунтов и определённое количество транспортных средств. Третий рейс через всю страну направился на военную базу Матер в Калифорнии, где ему предстояло в транспорте добраться к дому Тигерта на Силвер-Лейк.

Первое из многочисленных решений Рэндаллу пришлось принимать всего через несколько минут, когда Джой Ворхи проинформировал, что линии сообщения заблокированы чёрными пассажирами. Купив билет, все выражали намерение, в соответствии с призывом Джинни, ехать в сторону захваченных владений. Рэндалл выдал указание автобусным маршрутам не прерывать коммерческих рейсов. Если потом негры начнут скапливаться в районах тех домов, с ситуацией разберутся войска и полиция штатов.

Затем позвонил Элтон Данзиг, губернатор Нью-Джерси, и сообщил Президенту, что готов поднять в ружьё Национальную гвардию. Рэндалл, понимая, что Данзиг стремится придать себе вес в преддверии избирательной кампании, что состоится осенью, терпеливо разубеждал его. 82‑я специально обучена действиям в подобных ситуациях, и единственную помощь, которую может оказать губернатор — это предоставить силы местной полиции.

Вскоре дал о себе знать телетайп, сообщавший новости: едва только начались торги на бирже акций, их стоимость резко пошла вниз. Рынок был особо обеспокоен ксерокопированным заявлением с простой подписью «Ч. Ф.», которое поступило в редакции средств массовой информации и в брокерские конторы Нью-Йорка. В манифесте сообщалось, что Ч. Ф. требует себе два места в совете директоров «Эмпайр моторс» и что один представитель от чёрных должен быть введён в руководство пенсионным фондом профсоюза водителей машин и грузчиков. Если эти требования будут встречены с пониманием, говорилось в заявлении, дома Тиггерта и Дитмара могут быть освобождены. Об остальных владениях не упоминалось.

Сразу же после одиннадцати пришли первые неприятные известия из воинских частей. Руководитель полётов на военно-воздушной базе Поп сообщил генералу Хильдебранду, что шестой и последний рейс на базу Макгуир в Нью-Джерси задерживается из-за неполадок в двигателе С-5. Придётся готовить транспорт меньшей вместимости С-141. Генерал Хильдебранд, с трудом сдерживая раздражение, приказал ускорить посадку.

Через час позвонил секретарь Казначейства Ли и рассказал, что на европейских рынках начинает падать спрос на американские ценные бумаги. Из-за разницы во времени европейские маклеры ещё не успели до закрытия бирж в полной мере оценить кризис в США. Ли сообщил Рэндаллу, что основной обвал может состояться завтра, если к вечеру Ч. Ф. не удастся выставить из захваченных домов. Рэндалл понял намёк: Ли снимает с себя ответственность за развитие событий, если Президент и дальше будет медлить.

Кроме того в полдень нью-йоркская полиция сообщила о транспортных заторах, устроенных неграми у въезда в туннель Линкольна. Машины, забитые чёрными, по всей видимости, направляются к дому Кроуфорда в Принстоне. Подобные же известия поступили и из Бостона и Сиракуз, где чёрные, как предполагается, движутся на север, к озеру Шамплейн и летнему домику на реке Святого Лаврентия.

Генерала Хильдебранда обеспокоила информация, поступившая из службы безопасности объединённого штаба в Пентагоне. В пятницу майор Говард Р. Андервуд спешно взял отпуск на несколько дней, чтобы навестить в Индианаполисе свою заболевшую мать. Но в её доме найти майора не удалось. Он тут даже не показывался. И более того — здоровье матери было в полном порядке. Генерал приказал бросить все силы на розыск пропавшего майора Андервуда, после чего посоветовался с Президентом. Учитывая военную специализацию майора, они решили в виде предосторожности ввести в действие первый этап «Военного плана Игрек‑51». В соответствии с ним армия берёт под охрану энергетические установки, телефонные станции, железнодорожные пути и часть центров коммуникаций. Рэндалл заметил, что Хильдебранд испытал явное облегчение, получив право на активные действия.

Несколько позже два телепринтера принесли сообщения, что последний рейс благополучно стартовал с базы Поп, и два С-5 и три транспорта поменьше С-141 благополучно приземлились в Нью-Джерси. Дополнительная подробность: группа парашютистов села прямо на озеро Шамплейн, куда их доставил самолёт-амфибия береговой охраны «Альбатрос». Амфибия вышла в точку на расстоянии полумили от дома Шапиро, а основные силы расположились на береговой части владений.

К середине дня стрекочущие принтеры доставили информацию, по которой можно было судить о настроении в стране. Председатель Национальной партии в защиту прав белых осудил Президента Рэндалла за амнистию, обещанную им членам Ч. Ф. Он потребовал, чтобы 82‑я воздушно-десантная дивизия, совершив марш-бросок, разоружила «чёрных анархистов» и обвинил генерала Хильдебранда в том, что он «пешка в руках Президента, который предаёт национальные интересы ради голосов чёрных, избравших его».

«Ассошиэйтид Пресс» распространила по всей стране пресс-релиз, утверждавший, что деловая активность повсеместно падает. Чиновники не отходят от телевизоров, на предприятиях, шахтах и заводах зафиксировано рекордное число прогулов. Бары переполнены, но большинство улиц в пригородах пусты. Детей почти не видно, они вместе с родителями сидят у телевизоров. Третье сообщение пришло из Чикаго. Местное отделение профсоюза водителей и грузчиков угрожало общенациональной забастовкой протеста, если утром следующего дня Фриц Тиггерт не получит свободу.

Просмотрев эти сообщения, Рэндалл получил известие от полиции штата Нью-Джерси. Из Нью-Йорка через въезд в Нью-Брунсвике в Нью-Джерси проследовала кавалькада из двенадцати машин с нью-йоркскими номерами, и в первой из них была замечена Вирджиния Джонс. Машины направились на юг по трассе 1 в сторону Принстона.

Размышления Рэндалла были прерваны словами майора, переключившего канал одного из телевизоров:

— На базе Макгуир формируется конвой. — Генерал Хильдебранд подтащил от стола небольшое кресло и устроился рядом с Президентом. За их спинами собрались остальные. Камера сфокусировала внимание на двух огромных транспортных самолётах, хвостовое оперение которых вздымалось на высоту шестиэтажного дома и трёх поменьше, стоящих на бетоне посадочной дорожки. Рядом с ними уже выстроилась длинная вереница машин в маскировочной раскраске. Парашютисты в высоких ботинках в касках рассаживались по машинам. Президент наблюдал, как последний человек занял место в кузове и автоколонна двинулась в дорогу.

Генерал Хильдебранд бросил взгляд на большие настенные часы.

— Командир колонны поддерживает связь с базой, — объяснил он, — а выйдя на место, напрямую будет связываться с нами.

Рэндалл кивнул. Увлечённость генерала электронными штучками несколько раздражала его. Хоть весь мир стал сплошным переплетением линий связи и мгновенных контактов, миллионы людей продолжали мучиться теми же старыми проблемами, не зная, как решать их.

На панели телефона, который Эдельштейн держал на коленях, мигнул красный огонёк.

— Ни в коем случае, — послушав, сказал министр обороны, — на данном этапе Президент хочет, чтобы все подобные ситуации разрешались властями штата.

Положив трубку, Эдельштейн повернулся к Рэндаллу.

— Во Флориде на автотрассе патруль задержал машину с четырьмя неграми, рядом с домом Дилени, — сказал он. — Под задним сиденьем найдены револьвер и два ружья. Люди губернатора хотят передать их в распоряжение армии.

Рэндалл вздохнул.

— С самого начала мы внесли полную ясность. Некоторые из наших друзей очень ревностно охраняют права своих штатов, включая и право взваливать на Вашингтон все свои проблемы.

Г олова длинной автоколонны миновала ворота автобазы Макгуир. Перед ней двигались две патрульные машины полиции Нью-Джерси, за которыми следовал армейский джип с тремя военными полисменами и пулемётной турелью сзади. Пересечения с другими трассами по обеим сторонам шоссе перекрывали полицейские машины. Колонна двигалась по четырёхполосному шоссе, минуя фермерские поля и рощи. В лучах встающего на востоке солнца вокруг лежала мрачная неприветливая местность.

Моторизованная кавалькада вытянулась больше чем на милю. Крытые фургоны, машины с людьми, передвижные командные пункты, джипы, транспорт со снаряжением — колонна мчалась с включёнными фарами. Парашютисты в надвинутых на лоб шлемах сидели на скамейках лицами друг к другу. Их портупеи были увешаны сумками с боеприпасами, штык-ножами, наборами газовых гранат и масками; в снаряжение входили и пакеты первой помощи. Винтовки стволами кверху они придерживали между коленями. Двойные ремешки касок, перепоясывавшие подбородок, придавали лицам мрачное напряжённое выражение.

Зрелище на экране, как ни странно, расстроило Рэндалла. Сегодня перед его глазами в первый раз предстала та сила, которая по его приказу снялась с места. Он подумал, что в любой момент может случиться непредусмотренная провокация, что чёрные могут начать врываться в дома белых — и опять на память ему пришли старые раны и старые беды. Он отчётливо ощущал, что ему приходится пожинать горькие плоды с полей горечи, которые возделывали сотни лет до него. Перед его мысленным взором прошли легионы белых политиков, которые бездумно сеяли семена раздоров и обид. Его соотечественники восторженно внимали Уолту Уитмену, воспевавшему величие земли и людей, возделывавших её, но кто обращал внимание на горькие сетования Фредерика Дугласа, говорившего об угнетении темнокожих землепашцев, о кровоточащих мозолях на их руках и залитых потом чёрных спинах? И неужели пришла обещанная Джоном Болдуином вспышка насилия, когда взведены ружья «Чёрных Двадцать Первого Февраля», залёгших на склонах холмов, и примкнуты штыки парашютистов? Президент Рэндалл поймал себя на том, что он с трудом может сосредоточиться на мерцающем экране. В детстве он ненавидел оружие. И сейчас он тоже его терпеть не мог. И тем не менее, он командует фантастическим арсеналом пушек, бомб и ракет, расположенных среди гор и долин от океана до океана.

Караван продолжал поглощать милю за милей — длинная коричневая лента машин, которые несли в себе смертельную угрозу. Дорога сузилась, превратившись в двухполосную и начала виться среди фермерских участков. Вывеска на правой обочине гласила: «Продаются ягнята». На сиденье трактора вместе с собакой сидел мужчина, провожая взглядом военную кавалькаду.

Через несколько миль головная полицейская машина свернула резко влево и ещё раз вправо — караван теперь двигался по 68‑й дороге, четырёх полосной бетонной автотрассе. Вдоль дороги тут и там стояли группы людей. Вырвавшаяся вперёд патрульная машина сгоняла попутный транспорт по обочинам, за которыми тянулись невысокие посадки кукурузы. Солнце вставало в туманной дымке.

В ситуационной комнате генерал Хильдебранд уверенно бросил:

— Всё идёт чётко и гладко. Даже с опережением времени. — Всё же большого удовлетворения в его словах не чувствовалось, ибо эти три потерянных часа занозой торчали в памяти.

Осборн, сидящий в дальнем конце прямоугольного стола, подал голос.

— Неприятности в Сан Франциско, — сказал он. Его широкое чёрное лицо было совершенно бесстрастно. — Четверо чёрных баскетболистов из команды «Гиганты Сан-Франциско» выступили по местному телевидению с призывом к чёрной общине. Трое из них поддержали вас, мистер Президент, обратившись ко всем с просьбой держаться в стороне. Но последний присоединился к точке зрения Джинни Джонс. Он требует от чёрных немедля направляться к Силвер-Лейк. В студии возникла суматоха.

— Ч. Ф. завербовали и баскетболистов? — спросил генерал Хильдебранд. Вопрос содержал в себе обвинение, словно генерал намекал, что Осборн несёт на себе ответственность за каждый акт нелояльности со стороны чёрных.

— Понятия не имею, генерал, — ответил тот.

Они обменялись враждебными взглядами, ясно говорившими, что никто не собирается выкидывать белый флаг. С самого начала Хильдебранд дал понять, что, с его точки зрения, присутствие двух гражданских лиц, Ворхи и Осборна, совершенно неуместно в строгом порядке военного командного пункта. Он не сомневался, что решение Президента включить Осборна, чёрного, чьё поведение вызывает обоснованные подозрения, было жестом отчаяния. С другой стороны, было видно, что генеральский мундир со всеми регалиями действовал на Осборна, как флаг вражеской стороны.

Президент Рэндалл пожал плечами:

— Нам только Сан-Франциско не хватало…

Караван двигался мимо молочных ферм, на полях которых коровы поднимали головы, невозмутимо рассматривая кавалькаду. Вереница машин обогнала бульдозер, торопливо съехавший на обочину и свернула направо, выбираясь на 206-ую дорогу. Машина полицейского эскорта приблизилась к мосту, перекинутого через дорогу. С его перил свисало брезентовое полотнище примерно тридцати футов в длину и десяти в высоту. Текст на нём был намалёван наспех, но его легко можно было различить:

««Чёрные Двадцать Первого Февраля» из 82‑й дивизии! Поворачивайте назад. Пошлите к чёрту своё начальство. Поворачивайте немедля. Командор Дан Смит».

Полицейский в военном джипе удивлённо уставился на свисающую надпись. Караван продолжал двигаться, не снижая скорости. Двадцать, тридцать, сорок машин миновали своды моста. Внезапно огромная грузовая машина с солдатами вывернулась из колонны и резко остановилась, надёжно заблокировав обе полосы дороги. Водитель её был чёрным. Следовавшие за ней машины остановились со скрежетом тормозов и визгом шин. Вся кавалькада стала замедлять скорость и наконец застыла на месте.

Командир боевой группы, на шлеме которого были капитанские знаки различия, вывернулся на джипе из середины колонны и направился к взбунтовавшемуся фургону. Другой офицер с рацией «уоки-токи» в руках встал в джипе во весь рост, торопливо диктуя что-то в микрофон. За капитаном заторопились двое сержантов. Вдоль всей колонны из машин высовывались головы в касках, интересуясь, что случилось.

Рядом с кабиной вырвавшейся из строя машины стоял белый капитан, выкрикивая приказы. Водитель смотрел прямо перед собой, не обращая внимания на офицера. Капитан вырвал из кобуры пистолет, навёл на водителя и отрывисто отдал ему приказ. К ним кругами заходил вертолёт.

Из кузова соседней машины выпрыгнули трое чёрных парашютистов и, держа винтовки наизготовку, окружили белого капитана. Он приказал им вернуться в машину. Они отказались. Завязалась озлобленная перепалка. Подлетел ещё один джип. В нём стоял офицер, серебряный орёл на каске которого говорил о его звании полковника. Он тоже приказал чёрным солдатам занять свои места в кузове машины. Пока они стояли в нерешительности, появившиеся сзади сержанты вырвали у них винтовки. Один из чёрных парашютистов врезал сержанту по челюсти. Из кузова выпрыгнули ещё двое чёрных солдат, на этот раз без оружия. На месте происшествия завязалась свалка.

Президент Рэндалл, который на экране видел почти всё происходящее, сидел, застыв в кресле и вцепившись в подлокотники. Он отшвырнул металлическую корзинку для мусора и она, дребезжа, покатилась по полу.

— Арестовать их! — рявкнул генерал Хильдебранд.

— Отдать приказ полковнику Гилмуру? — спросил майор.

Хильдебранд, похоже, сам удивился своей вспышке.

— Нет, нет, — сказал он. — Полковник сам справится.

Вторая грузовая машина, которая стояла примерно в сорока ярдах от места развернувшейся драки, внезапно вырулила из строя, резко развернулась и набрав скорость, помчалась в хвост колонны. Водитель её тоже был чёрным. Полковник в джипе отдал очередной приказ, который его адъютант продублировал по «уоки-токи». Но в это время ещё две машины вырвались из вереницы машин и двинулись в другую сторону от направления движения.

Хвост колонны ещё стоял на 68‑й дороге, и колонну замыкали два полицейских лимузина. Подчиняясь приказу полковника, два джипа и массивный фургон встали поперёк дороги, забаррикадировав её перед тремя приближающимися машинами. Тут и там стали вспыхивать кулачные стычки — белые против чёрных. Раздалось несколько выстрелов, и над дорогой поплыли пороховые дымки. Первая из удаляющихся машин попыталась обогнуть преграду, пошла юзом, врезалась в дерево на обочине и медленно опрокинулась на бок. Теперь она напоминала огромное беспомощное насекомое. Из неё выбрались первые несколько солдат, которые стали вытаскивать остальных. К месту аварии на полной скорости подлетела машина скорой помощи с развевающимся вымпелом. В неё уложили трёх человек. Две остальные машины остановились перед барьером. Вдоль всей колонны рядом с машинами сновали высыпавшие из них солдаты.

Полковник отдал приказ, и постепенно вдоль дороги стала выстраиваться шеренга — каждый спешил занять место в строю рядом со своей машиной. Чернокожие солдаты по приказу сделали несколько шагов вперёд.

В ситуационной комнате майор с наушниками на голове сказал:

— База Макгуир советует отстранить от несения службы весь чёрный персонал. — Он обращался к генералу Хильдебранду, но смотрел на Президента.

— Кто отдал такой приказ? — взорвался Рэндалл.

— Полковник Гилмур, командующий этими двумя батальонами, — ответил майор.

— Генерал, — сказал Рэндалл. — Я хочу, чтобы этот приказ был отменён. Это чертовски опасная ошибка.

— Но, мистер Президент… — начал Хильдебранд.

— Выполняйте, — прервал его Президент. — Если мы собираемся подавить Ч. Ф. силами только белой армии, то дело проиграно. Пока ситуация не зашла слишком далеко, свяжитесь с полковником Гилмуром через Макгуир.

— При всём к вам уважении, сэр, — сказал Хильдебранд, — в данный момент это не самое лучшее решение. — Его отрывистая стремительная речь давала понять, что он с трудом сдерживает раздражение из-за вмешательства штатских лиц в дело управления войсками. — Основное правило гласит, что командир на месте должен сам принимать решения и не отступать от них.

— Но, проклятье, тут речь идёт о политике, — возразил Рэндалл. — И этот приказ может привести к трагическим последствиям.

— Уолтер прав, мистер Президент, — сказал министр обороны Эдельштейн. — Мне всё это нравится не больше, чем вам. Но в данный момент полковник Гилмур не имеет представления, сколько членов Ч. Ф. и сочувствующих им находится среди его людей. Если сейчас он не предпримет решительные действия, по пути следования может вспыхнуть настоящий мятеж. И выбора у нас нет.

— Чёрта с два! — продолжал стоять на своём Рэндалл.

— Мы сами видели, что там делается. К Ч. Ф. готовы примкнуть не более пары дюжин чёрных военнослужащих. Остальные готовы подчиняться приказам.

— Сейчас всего пара дюжин, — сказал Хильдебранд. — А через пять минут их будет сотня или две. Полковник Гилмур прав. Он не может рисковать.

Оторвавшись от своих телефонов, Осборн прислушался к дискуссии.

— Хал, — тут же обратился к нему Рэндалл. — Что вы думаете?

— Я вижу, в каком трудном положении оказался полковник, — сказал Осборн. — Старая история. Он белый, и в каждом чёрном видит члена Ч. Ф.

— Господи! — взорвался Хильдебранд. — Офицер должен действовать, а не рассуждать. Он не может медлить и заниматься психологическими разборками. — В его словах прорвалось всё то раздражение и возмущение, которые он не мог обрушить на Президента.

— Я это знаю, генерал, — сказал Осборн. Во взгляде его карих глаз промелькнуло нечто, смахивающее на симпатию.

— Я не осуждаю полковника…

— Сформировать боевую группу, состоящую из одних белых было бы чистым сумасшествием, — сказал Джой Ворхи. — Когда в гетто ходит поговорка — посмотри на них, братец.

Рэндалл поднялся. Перед его мысленным взором проходили картины дорог, оружия, солдат и луж крови на мостовой. Он подошёл к майору с наушниками.

— Передайте в Макгуир — полковнику Гилмуру подчиняться моим приказам, — сказал он.

Майор без промедления бросил несколько слов в маленький серебристый микрофон. На секунду все застыли в неподвижности. На экране все видели полковника Гилмура, который, стоя в своём джипе, выслушивал адъютанта с «уоки-токи».

— Полковник Гилмур на связи, сэр, — сказал майор.

— Передайте ему следующее, — сказал Рэндалл. — Через взводных сержантов полковник Гилмур выясняет, кто из негров хочет вернуться в Макгуир, а кто готов подчиняться командам. Те, кто хочет вернуться, сдают оружие и отправляются в хвост колонны. Остальные продолжают движение.

— Я возражаю против этих приказов, мистер Президент, — сказал генерал Хильдебранд.

— Передавайте их, майор, — спокойно сказал Рэндалл. Он повернулся к морскому пехотинцу. — И зафиксируйте возражение генерала, сержант.

Майор, храня бесстрастное выражение лица, передал инструкции Рэндалла. Сержант морской пехоты затрещал своей пишущей машинкой. Ряд телепринтеров у стены продолжали яростно стрекотать. Генерал Хильдебранд сжал челюсти и его лицо залилось багровой краской.

— Полковник Гилмур подтверждает получение ваших приказов, сэр, — ровным голосом сказал майор. — Они будут выполнены.

На экране была видна сумятица стремительных перемещений. Полковник Гилмур подозвал к своему джипу двух старших офицеров, командовавших батальонами, и коротко посовещался с ними. Затем офицеры в сопровождении сержантов бегом двинулись вдоль дороги, отдавая приказы командирам взводов и рот. Постепенно за пределами выстраивавшихся шеренг оставались группки по два или три чёрных солдата. Сержанты перенимали у них оружие. Всё шло гладко кроме одного инцидента. Чёрного парашютиста, который отказался отдавать оружие, взяли в тиски двое белых солдат, а третий вырвал у него винтовку. Около сотни разоружённых чёрных солдат двинулись в хвост колонны.

Президент, не отрываясь, смотрел на экран. Это был для него момент истины. Если большинство чёрных солдат присоединятся к этому исходу, он потерпел поражение. Его игра проиграна. Но вереница уходящих была немногочисленной, и в рядах оставшихся Рэндалл видел чёрные лица. Когда разоружённые чернокожие парашютисты проходили мимо одной из машин, из строя вышел негр, вручил сержанту свою винтовку и присоединился к уходящим. Но таких отступников было всего несколько человек. Напряжение, сжимавшее грудь Рэндалла, стало разжимать свои тиски. Прошло не менее десяти минут этого странного военного дивертисмента на экране, и всё это время на командном пункте никто не проронил ни слова. Слышен был лишь металлический лязг телепринтеров.

— Попросите полковника Гилмура подсчитать, сколько осталось при нём чёрных военнослужащих, — сказал Рэндалл.

Майор всё с той же мрачноватой невозмутимостью нагнулся к микрофону.

— Около трёхсот человек, сэр, — бросил он. — В составе шести групп, вылетевших из Форта Брэгг, примерно четверть составляли чёрные и порядка ста человек из них уклонились от участия в операции… Колонна готова к движению. Будут ли ещё указания?

— Нет, — сказал Рэндалл. — Просто передайте полковнику мою благодарность и скажите ему, что он отлично справился с задачей.

Было видно, как чернокожие солдаты залезали в большие крытые фургоны, оттянувшиеся в конец колонны, а оставшиеся на шоссе разбирались по своим машинам. Джип полковника Гилмура занял своё место в строю. Махнув рукой, он подал сигнал, и колонна двинулась дальше.

Рэндалл наклонился к генералу Хильдебранду.

— Мне всё это нравится не больше, чем вам, Уолтер, — сказал он тихим напряжённым голосом. — Но мы должны избегать любых осложнений, которые могут разнести страну в клочья.

— Да, сэр. — Генерал сидел с прямой спиной и не шевелясь. На лице его по-прежнему рдел румянец. Его распоряжение было отменено высшим начальством. Такое случается с любым солдатом, и если ты долго прослужил в армии, подобным историям несть числа. Но постепенно он стал расслабляться. — Вы приняли решение, мистер Президент. И я его поддерживаю.

Рэндалл усмехнулся.

— Спасибо, Уолтер. Я понимаю, что это игра, но я не могу сходить с дистанции.

Напряжение в помещении стало сходить на нет.

— С нами остались семьдесят пять процентов из состава чёрных солдат, — сказал Ворхи. — Если такое соотношение трёх к одному сохранится до конца, мы справимся.

— Я согласен, — поддержал его Осборн. Чернокожий член Кабинета, скрестив ноги, откинулся на спинку кресла. — Откровенно говоря, мистер Президент, я удивлён. Я было думал, что уйдёт значительно больше солдат. Может, это признак. Многие чёрные в самом деле верят вам. И скорее всего, мы справимся — я надеюсь. — Он поднял окрещённые на удачу пальцы.

— Заварите ещё кофе для всех, — сказал Рэндалл ординарцу из морских пехотинцев. Голос его обрёл прежнюю звучность.

Но до того, как сделать первый глоток из чашки свежего кофе Президент повернулся к Хильдебранду.

— Проклятье, — сказал он, — откуда взялся тот лозунг? Неужели у колонны нет передового охранения?

— За порядок на дорогах отвечает полиция штата, которой приданы несколько джипов с военными полицейскими. Предполагается, что армия сама сможет защитить себя, — ответил генерал. Хотя в словах его чувствовалась лёгкая покровительственность, отчуждённости в них не было. Теперь и Президент должен оценить строгие военные порядки и незыблемость приказов, казалось, хотел сказать он. Добро пожаловать в этот клуб. — Было физически невозможно контролировать все тридцать пять миль дороги от базы Макгуир до дома Кроуфордов.

Теперь на экране было видно, что несколько сократившаяся в размерах колонна набрала нормальную скорость. Стояло полуденное солнце, но жёлтые фары машин сияли кошачьими глазами; моторизованная кавалькада свернула на 161‑ю дорогу. Четырёхполосное шоссе тянулось к северу мимо заправочных станций, некрашеных каркасных домов, ферм и неухоженных окраин небольших городков.

Хильдебранд протянул Рэндаллу жёлтую полоску бумаги, что выползла из принтера. Все части 82‑й дивизии, кроме одной, что сейчас тянулась по Нью-Джерси, вышли на обозначенные позиции. Войска обложили захваченные дома, держась от них на расстоянии от полумили до мили. Все командиры ждут приказов Президента. Рэндалл приказал передать: ждать на местах, пока последняя часть не выйдет на позицию в Нью-Джерси.

Теперь вереница военных машин привлекала внимание многочисленных зрителей. Кто-то стоял вдоль трасс, другие выглядывали из окон машин, которых полиция штата сгоняла к обочинам. Колонна повернула налево и направилась на запад по 571‑й дороге округа Мерсер. Машины оставили за собой общественный комплекс Макгроу-Хилл, пересекли развязку железнодорожных путей у Принстона, миновали строение фирмы звукозаписи КСА, пересекли общенациональную трассу номер один и направились мимо лесистой окраины Принстона, где слева из-за древесных кущ виднелось университетское здание.

По мере того, как машины с людьми втягивались на Вашингтон-роуд, которая разделяла университетский кампус, народу всё прибавлялось. Участники летних курсов толпились у фонтана перед сияющим зданием с портиком школы Вудро Вильсона. Бородатый молодой человек и бледная длинноволосая девушка прыгали на месте, размахивая самодельным плакатом: «Союз «Студенты за демократическое общество» поддерживают Ч. Ф.». Виднелись и другие лозунги: «Джинни Джонс — да, Рэндалл — нет», «82-ая, возвращайся домой!», «Тайна секса: почему генерал Хильдебранд любит частную собственность?», «Привет, наёмники доллара!». На одной стороне шоссе стояла небольшая компания чёрных юношей в рубашках навыпуск и пурпурных беретах. Известие о потасовке на дороге, по всей видимости, ещё не дошло до Принстона, потому что чёрная молодёжь развернула большой рулон плотной бумаги со словами: «Чёрные из 82‑й: поворачивайте назад! Не якшайтесь с белой мразью!» Они искали в составе колонны чёрные лица и каждый раз, завидев одно из них, вздымали лозунг. А через дорогу на лужайке у библиотеки Фейрстоуна дюжина белых женщин средних лет демонстрировала плакат со словами: «Ура, 82-ая! Ты нужна детям!»

Колонна развернулась влево, на Нассау-стрит. Плотные толпы зевак теперь заполняли обе стороны проезда, заполняя всё пространство вдоль обочин от углового магазина справа до высокой железной изгороди университета на другой стороне. Минуя центр Принстона, колонна сбросила скорость до двадцати миль в час, но, вывернувшись на Стоктон-стрит, снова прибавила её, миновав Морвер, дом дореволюционной эпохи, в котором теперь обитал Элтон Данциг, губернатор Нью-Джерси. С Элм-стрит, где машины полиции Принстона перекрыли перекрёстки, конвой резко свернул вправо.

Теперь моторизованная кавалькада двигалась мимо тенистых кущ сикомор, дубов и клёнов, и низко нависающие над дорогой их ветви царапали брезентовые покрытия фургонов. За стволами деревьев и живыми изгородями скрывались изящные домики, которые нежились в июльском тепле. Сотни детей и взрослых провожали колонну, когда, покинув Принстон, она начала подниматься по Грейт-роуд. Оставив за собой здание воскресной школы Принстона, вереница машин втянулась в проход в скалах, когда-то проложенный взрывами. Тут она и остановилась, в полумиле от владений Кроуфорда.

Перед войсками предстало зрелище сплошного хаоса. Несколько полицейских машин перекрыли скрещение двух трёхполосных дорог Грейт и Дрейкс Корнер. Остановившиеся перед баррикадой машины колонны вытянулись в длинную вереницу, хотя они стояли плотно, бампер к бамперу. Обочины Грейт-роуд кишели тысячами людей самых разных цветов кожи, возрастов и расцветок одежды. Кое-кто из белых не скрывал радости. Множество чёрных освистывали солдат, которые, покинув места в машинах, теперь строились рядом с ними. Вдоль их шеренг вперёд и назад сновали офицеры и сержанты.

Группа чернокожих окружила стройную женщину в чёрной юбке и блузке. Слегка расставив ноги, словно в боевой стойке, она что-то напористо внушала им. Другие чёрные, стоящие вдоль дороги, узнали её.

— Эй, Джинни!

Дрейкс Корнер-роуд, которая проходила по границе владения Кроуфорда, превратилась в густое скопление оставленных водителями машин, которое вытянулось больше чем на милю. Вспотевшие полицейские говорили друг другу, что потребуется несколько часов, чтобы растащить машины и освободить проход для движения. Кроме того, много чёрных водителей, которых вывела из себя невозможность оставить машину на Грейт-роуд, разворачивались к северу и попадали в пробку на Дрейкс Корнер-роуд; полиция не успела предотвратить этот их манёвр.

Пока полиция старалась не допустить возникновения живой стены из чёрной плоти, к которой призывала Джинни Джонс, не увенчались успехом их попытки проложить достаточно широкий проход для парашютистов. Помявшись несколько минут в смущённом ожидании, те разбились по взводам и стали пробираться в мешанине машин. Чернокожие зеваки выкрикивали оскорбительные замечания в адрес чёрных солдат, но те невозмутимо продолжали движение, глядя прямо перед собой. Полицейские штата и округа, борясь с усталостью, перемещались вдоль дороги от одного скопления зрителей к другому. Один из них швырнул какой-то предмет. Тот взмыл высоко в воздух, и попал в каску, разлетевшись ошмётками. Это был банан. Несколько зевак расхохотались. Другие разразились радостными воплями. Парашютист сделал вид, что не обратил на них внимания.

В ситуационной комнате Белого Дома майор с указкой в руках объяснял порядок движения войск. Перед ним была крупномасштабный снимок поместья Кроуфорда с окрестностями.

— Часть займёт позиции вдоль периметра Фейрхилла, — доложил он. — Если не считать открытого скалистого склона с западной стороны, дом и постройки окружены густым лесом, так что камере не удалось полностью захватить дом… Мистер Президент, в данный момент губернатор Данциг находится в мобильном пункте связи и хочет говорить с вами. Может, вам лучше воспользоваться наушниками.

Рэндалл водрузил на голову металлическое полукружие и развернул к себе микрофон.

— Губернатор, говорит Фил Рэндалл. Какова у вас там ситуация?

— Добрый вечер, мистер Президент, — сказал Данциг. — Я конечно, рад появлению воинских частей. Но я не уверен, как долго мы ещё сможем сдерживать толпу. У нас уже было несколько стычек расового характера, один раз в ход пошёл нож, к счастью, без фатальных последствий… Но положение дел может выйти из-под контроля. Все силы полиции брошены на умиротворение толп зевак, так что она не в состоянии установить охрану вокруг поместья. Полиция старается изымать оружие у их владельцев. Арестовано пять или шесть человек, скрытно имевших при себе револьверы… Не исключено, что один чёрный юноша в чёрном свитере и зелёных джинсах, свойственных для членов Ч. Ф., через лес пробрался к дому.

— Что происходит у Кроуфордов? — спросил Рэндалл.

— Точных данных нет. Мы думаем, что Ч. Ф., кроме четырёх Кроуфордов, задержал и чёрную женщину, что помогает по дому — утром она подъехала к нему. Это случилось до вашего выступления. Но теперь там стоит полная тишина, и она нас беспокоит. Я не пытался установить связь с домом. Насколько мы понимаем, первым должно было прозвучать ваше обращение к Ч. Ф.

— Спасибо, Элтон, — сказал Рэндалл. — Всё правильно. Я хотел подождать, пока все войска выйдут на позиции… Как вы оцениваете настроение тех чёрных, что наблюдают за происходящим?

— Я бы сказал, что всё висит на волоске, — ответил Данциг. — После призыва мисс Джонс в этот район прибыло четыре или пять тысяч чёрных, но большая часть из них шатается по Принстону. Здесь на месте настроение, скорее, отличается любопытством, чем воинственностью. На воинственные призывы мисс Джонс, как мне кажется, готовы ответить всего несколько сот человек. Конечно, мы не знаем точно, что у них на уме… Мистер Президент, я хотел бы обсудить с вами порядок командования на месте.

— Конечно, Элтон. Излагайте. Лично я стою за полное сотрудничество федеральных сил и штата.

— Естественно. Но думается, что право окончательного решения на месте должно принадлежать мне. Я губернатор и отвечаю за всё. И я хотел бы внести полную ясность на тот случай, если у нас разойдутся мнения с полковником Гилмуром.

— Никаких проблем, Элтон, — заверил губернатора Рэндалл. Он понимал, что Данциг, верный соратник по партии, постарается использовать то обаяние триумфа, с которым он осенью одержал победу на выборах. А если ему не удастся справиться с осложнениями, всегда есть Президент, на которого можно взвалить ответственность. Эти политические нюансы, подумал Рэндалл, просматриваются достаточно отчётливо. — Я согласен с вами. Единственное, о чём бы я попросил вас — если возникнут серьёзные проблемы, сверяйте их решение со мной. Как вы знаете, Ч. Ф. проводит свою операцию по всей стране. — Он хмыкнул. — И кроме того, 82‑я, конечно, отвечает передо мной.

Данциг с трудом издал ответный смешок. Ему всё было ясно. Перефразируя обращённое к Черчиллю замечание Сталина о папе — сколько дивизий есть в распоряжении губернатора Нью-Джерси Данцига?

— Ладно, Элтон, — продолжил Рэндалл. — Мы поняли друг друга. А сейчас майор продиктует моё заявление, которое будет зачитано у каждого из захваченных домов. Как только будете готовы, направьте к нему кого-нибудь с мегафоном.

— Хорошо, — сказал Данциг. — Буду с вами на связи, мистер Президент.

Вскоре заявление Президента было принято в мобильном пункте связи рядом с Фейрхиллом и телексы донесли его до всех пяти остальных войсковых групп.

«Кому: «Чёрным Двадцать Первого Февраля».

От кого: от Президента Соединённых Штатов Америки.

Я ещё требую от вас сложить оружие и освободить захваченную вами собственность.

В данный момент эти владения окружены более чем полутора тысячами парашютистов 82‑й авиадесантной дивизии, в рядах которых есть и белые и чёрные. В таком же положении находятся и все остальные дома, занятые Ч. Ф. Кроме того, агенты ФБР обнаружили командный пункт вашего руководителя Дэниела Смита в горах Северной Каролины. Время играет не в вашу пользу.

В данный момент на восточном побережье 6:20 вечера. Любой и каждый член Ч. Ф, который в течение трёх часов, то есть, до 9:20, подчинится моему требованию, получит полную амнистию. Вы будете находиться в распоряжении федеральных войск лишь пока власти не удостоверятся, что никому из обитателей домов не было причинено никакого урона. В таком случае вы будете немедленно освобождены и можете отправляться куда хотите. За вами не будут следить и кроме того, вы будете освобождены от обязанности удостоверять собственную личность. Если хотите, вы можете вообще ничего не говорить. В этом я заверяю как Президент.

Если же к 9:20 по восточному поясному времени вы не освободите захваченные владения, вы будете нести полную ответственность за свои действия по федеральным законам, законам штата и местным.

Я призываю вас во имя здравого смысла сдаться немедля. В противном случае вы подвергаете риску свои жизни, ибо ваш замысел не имеет ни малейших шансов на успех.

Филипп Г. Рэндалл».

Президент вернулся к своему креслу и устало опустился в него.

— Теперь не осталось ничего иного, как только ждать, — сказал он. Так он сидел несколько минут, разглядывая аэрофотоснимки захваченных домов. Он бросил взгляд на настенные часы.

— Время позволяет, — сказал он. — Кто ещё хочет выпить?.. Сделайте мне мартини со льдом, сержант.

Остальные члены команды тоже изложили свои пожелания сержанту, который принялся за дело за стойкой орехового дерева в углу помещения. С бокалами в руках все снова собрались за длинным столом. Рэндалл сделал глоток мартини и звякнул льдинками в стакане.

— Что будет с теми чёрными солдатами, которые вернулись на базу, Уолтер? — спросил он.

— Тех, кто активно оказывал неповиновение, отправят в Форт Дикс, — ответил Хильдебранд. — По принятому порядку вещей они должны предстать перед военным судом. Остальным же, конечно, будет предоставлена возможность вернуться к несению службы, поскольку они ни в чём не виноваты.

Рэндалл сделал ещё глоток и неторопливо кивнул.

— Что ж, джентльмены, пока нам везло. Я боялся, что к этому времени у нас уже будет несколько трупов.

— Насколько нам известно, — сказал Эдельштейн, — пока не произошло ничего страшного. Арестовано несколько человек за хранение оружия, но насильственных действий практически не наблюдается, если не считать пару драк и помятую машину на шоссе в Нью-Джерси… В Аризоне кинули камнем в солдата. Кто-то по пути следования колонны к Силвер-Лейк в Калифорнии поджёг оставленную на дороге машину. В Нью-Джерси швырнули банан. Это, можно сказать, и всё.

— Что скажете, Хал? — спросил Рэндалл. — Будет ли нам и дальше везти?

Чернокожий член кабинета уставился в свой бокал.

— Честно говоря, не знаю, мистер Президент, — сказал он. — Пока не заметно, что все рвутся последовать призыву мисс Джонс. С другой стороны, есть сведения, что в чёрных гетто нарастает напряжение. В основном, среди подростков. В данный момент на восточном побережье взрослые возвращаются домой после работы. Задайте мне этот вопрос снова ближе к полуночи.

— К полуночи. — Рэндалл снова посмотрел на часы. — Господи, как я устал.

Майор обратился к Президенту.

— Губернатор Данциг сообщает, что ваше обращение было дважды прочитано по мегафону. Из дома Кроуфорда, сэр, ответа не поступило.

Через несколько минут майор протянул Рэндаллу лист принтерной распечатки.

— Поступили сообщения и из всех остальных мест, сэр.

Рэндалл быстро пробежал текст, вздохнул и протянул его генералу Хильдебранду.

— Ничего, — сказал он. — Ни слова из всех шести домов. И никто из людей Ч. Ф. не сделал попытки сдаться.

— Чего и надо было ожидать, — сказал Ворхи. Все уставились на Президента. Рэндалл допил своё мартини и встал.

— Они будут держать нас в ожидании до половины десятого, — сказал он. — Я, пожалуй, поднимусь и попробую перехватить пару часов сна. Уолтер, в моё отсутствие вы главный. Джой, в случае чего сразу же звони мне… если случится что-то серьёзное.

В сопровождении агента Секретной Службы он оставил помещение. Эдельштейн потянулся. Джой мечтательно посмотрел на койку.

Губернатор Элтон Данциг, как всегда аккуратный и подтянутый, несмотря на духоту июльского вечера, прохаживался в нескольких ярдах от парашютистов, которые охраняли въезд во владение Кроуфорда. Подтянутые сюда передвижные прожекторные установки заливали дорогу ярким дневным светом, при котором не было места теням от деревьев. Толпа была оттеснена назад и никому не разрешалось подходить к кордону парашютистов ближе, чем на двести ярдов. И хотя солдаты стояли по стойке вольно с интервалом в пять ярдов, у всех были примкнуты штыки. Ночь несла с собой одурманивающие запахи лета, в лучах прожекторов роились насекомые, неумолчно стрекотали цикады.

Лёгкий синий пиджак Данцига был безукоризненно отглажен и из нагрудного кармана выглядывал краешек платочка. Губернатор был невысок, жилист и щеголеват; в прошлом он был профессиональным боксёром. Обычно его лицо было покрыто загаром, но сейчас в свете прожекторов оно напоминало меловую маску. В руке он держал мегафон, действующий на батарейках, и стоял на асфальтовой подъездной дорожке ярдах в четырёхстах от дома Кроуфордов, которого не было видно под покровом ночи и за стеной деревьев.

— Говорит губернатор Данциг, — сказал он в мегафон. — Сейчас девять часов сорок минут. Исходя из чрезвычайного положения, властью, вручённой мне конституцией штата, я приказываю тем людям, которые незаконным образом захватили данное владение, сложить имеющееся у них оружие и незамедлительно сдаться.

Луч прожектора ослепительно высвечивал подъездную дорожку, тянувшуюся между берёз, но ярдов через пятьдесят её снова поглощали тени ночного леса.

— Я готов продлить обещание Президента об амнистии ещё на несколько минут, — сказал Данциг. Слова его, доносимые мегафоном, отдавались эхом от пологого склона, как уханье лягушки-быка, и было несколько странно, что такие оглушительные звуки издаёт столь невысокий человек. — Я обещаю, что закон не будет преследовать тех, кто сейчас сдастся.

Раскаты слов доносились до Фейрхилла, но поместье было погружено в гробовое молчание. Единственными звуками было неумолчное стрекотанье цикад и жужжание генератора в машине связи. Парашютисты в раскованных позах расположились поодаль и, упираясь в землю прикладами винтовок, придерживали их за стволы. Губернатор Данциг, залитый сиянием прожекторов, стоял неподвижно, как марионетка на сцене. По мере того, как текли минута за минутой, он начал обливаться потом от духоты ночи и свечения мощных ламп накаливания. Дорога, что вела к дому Кроуфорда, продолжала оставаться пустынной.

Вглядываясь в простирающуюся перед ним пустоту, Данциг снова заговорил.

— Я хотел бы поговорить с руководителем группы «Чёрных Двадцать Первого Февраля», захватившей эту собственность. — Слова его донеслись до самой вершины холма. Прошла ещё минута.

— Он слушает, — раздался хриплый металлический голос. — Чего вам надо?

— Вы слышали моё предложение?

— Ага. — Мегафон с той стороны был не такой мощный, как у Данцига.

— Вы принимаете его?

Несколько секунд длилось молчание.

— Нет, — последовал ответ. — Это место принадлежит «Чёрным Двадцать Первого Февраля», и мы никуда не уйдём. Любой, кто приблизится к дому, получит пулю в лоб.

Данциг опустил мегафон и носовым платком вытер вспотевший лоб. Затем он сделал ещё одну попытку.

— Могу ли я поговорить с мистером Тимоти Кроуфордом?

Прошла ещё минута и раздался другой голос.

— Это Тим Кроуфорд. Говорите, губернатор.

— С вами всё в порядке?

— Да, пока всё нормально. Могу ли я обратиться к вам с просьбой, губернатор? Миссис Кроуфорд и я, мы оба просим, чтобы ни войска, ни полиция и вообще никто не делал попыток приблизиться к дому. Ситуация тут очень сложная. И мы пытаемся разобраться с ней.

Ночь проглотила его слова.

— Я хотел бы ещё раз переговорить с руководителем Ч. Ф., — сказал Данциг. — Вы меня слышите?

— Да. От вашего голоса весь дом дребезжит.

— Могу ли я подойти по дорожке, чтобы лично поговорить с вами? Я буду один и без оружия.

Теперь из находящегося на отдалении мегафона слышались только звуки тяжёлого дыхания.

— Губернатор, — наконец услышал он, — вы можете идти к чёрту. Мы тут и никуда не уйдём.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Снаружи доносилось пчелиное жужжание двух голосов. Хрипловатый тембр одного из них был знаком Тиму. Он принадлежал Чили Амбросу. Второго он никогда не слышал в Фейрхилле, но его спокойная настойчивость и уверенность всколыхнули какие-то далёкие воспоминания. В подсознании Тима всплыл образ смуглого моложавого лица, как-то связанного с этим голосом.

Расположившись на подлокотнике глубокого кожаного кресла, Тим обливался потом под лёгкой пижамой. Ночь давила своей влажной горячей духотой. В темноте он увидел две вспышки фонарика на лужайке и услышал шаги. Из-за высокого окна донеслись приглушённые голоса.

— Ты ничего не понимаешь, Чили, — сказал смутно знакомый голос. — Ты держишь Бена в лесу, без оружия, он не может принести нам пользы.

— Бен выступает против «Гамала», — ответил Чили. — И я это знаю.

— Кто говорит о «Гамале»? Тебе это Данни сказал?

— Не-а. Но он говорил о Плане Б, — продолжал стоять на своём Амброс. — А это означает «Гамал», — сделал он ударение на втором слоге этого странного слова. — И Дан приказал мне взять командование на себя. Он больше не доверяет Бену.

— Ты неправ, Чили. План Б принят на всякий случай. Делмар Спрэг выследил нас, и им пришлось ликвидировать его. Всё стало известно.

— Так ты за «Гамал»? — не скрывая подозрительности, спросил Чили.

— Я подчиняюсь приказам Данни. И пока об этом не было, речи.

— Сомневаюсь, — скептически сказал Амброс. — Ты был с Николетом, а он, как мне рассказывали, не за «Гамал». Что насчёт той ахинеи по ТВ, которая, скорее всего, исходит от него? Чёрные в советах директоров этой белой мрази, в «Эмпайр» и в профсоюзе водителей. Парень, всё это чушь. Хочешь ещё сто лет лизать им задницы? А вот я не хочу.

— Ты сам не знаешь, что делать. Да и никто не знает, пока Данни не скажет. А пока он ничего не говорил… Ты не думаешь, что они захватили его?

— Никому не удастся поймать Данни, — яростно выпалил Амброс.

— Как давно ты выходил на связь с ним?

— Пять или шесть часов назад. Он меняет укрытия. Не беспокойся. Мы скоро услышим его.

— Но пока, Чили, ты действуешь не лучшим образом.

— Что ты хочешь сказать, Джексон?

Джексон? Джексон? Это имя всплыло из тёмных глубин памяти. Ну, конечно. Теперь он узнал этот голос. Как давно он его слышал? Пять лет назад? В офисе Френа Хили. Джексон Дилл, полный гнева и презрения чёрный парень, которого Джинни Джонс просила спасти от обвинения в вооружённом нападении. Тим вспомнил молодое лицо цвета какао с всклокоченной бородкой, крупную фигуру с разболтанными движениями, его ядовитые реплики о справедливости лишь для «белых задниц». Да, и Бен Стил говорил, что Джексон Дилл — член Ч. Ф. Когда он успел очутиться в Фейрхилле?

— То, что ты слышишь, Чили, — ответил Дилл. — Ты держишь эту девочку, Холли, у ручья. Это неумно, парень.

Тим застыл в напряжённом молчании, слыша своё сдавленное дыхание. При упоминании имени Холли он приник к окну, стараясь уловить каждое слово.

— А почему бы и нет? — вскипел Амброс. — Эта белая сука наверху не будет выкидывать никаких номеров.

— Ты неправ, Чили, — мягко возразил ему Джексон. — Если оба ребёнка будут рядом с ней, под присмотром, она с большей охотой будет делать всё, что мы ей скажем. Но когда девочка в лесу, когда она даже не знает, жив ли ребёнок, жена Кроуфорда способна на что угодно.

— Тут командую я, — проворчал Амброс.

— Конечно. Никто в этом не сомневается, — примирительно сказал Дилл. — Я всего лишь предполагаю, парень.

— Я этим не занимаюсь, — сказал Амброс. — О девчонке я подумаю утром. Сейчас с ней всё в порядке. Харви отдал ей свой спальный мешок и при ней Бен, с которым она может болтать.

Тим слегка расслабился. За те несколько часов, что прошли после её пленения наконец-то он узнал, что с ней. Ему хотелось тут же сообщить Лиз эту новость, но измученная двумя бессонными ночами, та выпила снотворное и свалилась без сил. Рядом с ней спал Скотт, чью кроватку они перетащили в свою большую спальню. Тим, возбуждённый после разговора с губернатором Данцигом, в одиночестве спустился в библиотеку, надеясь, что глоток шотландского виски успокоит его. И, сидя в темноте, он допивал его последние капли, когда увидел вспышки фонарика и услышал голоса.

— А как насчёт Бена? — продолжал интересоваться Дилл. — Чили, он позарез будет тебе нужен. Стил умеет шевелить мозгами.

— Нет! — рявкнул Амброс. — Бен останется на месте. Этот сукин сын требовал, чтобы я отдал ему револьвер.

В разговоре возникла пауза.

— Ты командуешь, Чили, — медленно начал Дилл, — но тебе есть за кем присматривать. Бен с девчонкой, Кроуфорд в доме, да ещё та толстуха, Дора, что сидит в мастерской. И кроме них ещё войска. А у нас тут не армия, парень.

— Я знаю. Знаю. — В голосе Амброса были и упрямство и нерешительность. — Всё пойдёт по-другому, когда Данни даст сигнал к началу «Гамала».

— Ну как же. «Гамал».

Тим задумался. Снова прозвучало это странное слово, которое собеседники произносили с подчёркнутым ударением. Или ему послышалась нотка скептицизма в короткой реплике Дилла?

— И дел у тебя выше головы, Чили, — продолжил Дилл. — А что, если я встречусь с Кроуфордом? Хочешь, я поговорю с ним?

— Нет. Мы уже достаточно возились с этим белым ничтожеством. Дом наш, мы не отдадим его и, может, ещё тысячи других, пока они не упадут на колени и не станут молить нас. И тогда, парень, начнётся «Гамал».

— До чего ты в него веришь, малыш… А тем временем почему бы мне не поболтать с Кроуфордом? Я знаком с ним давно и знаю, как нажать на него.

— Я сказал нет. Держись от него подальше, Джексон. Данни передал командование мне и теперь всё будет, как я говорю.

— Ладно. Ладно. Как скажешь, Чили.

— Значит, договорились. — Несколько секунд Амброс молчал. — Я сменю Пёрли. А ты до утра подежуришь на этой стороне.

Тим услышал звук удаляющихся шагов. В сумерках он с трудом различал фигуру человека, стоящего в кустах у окна подвального помещения. Значит, Джексон Дилл хочет поговорить с ним? Конечно, если между Амбросом и Диллом возник разлад это можно использовать.

Он уже собрался на цыпочках подойти к окну, как заметил, что Джексон Дилл куда-то исчез. Тим, обливаясь потом от духоты, снова опустился в кресло. Масса вопросов настойчиво требовали ответов. Что означает слово «Гамал»? Говорил ли Дилл со Стилом? Напугана ли Холли? Кто такой Делмар Спрэг и почему его пришлось убить? Имел ли он отношение к телефонным номерам, о которых по телевизору упомянул Рэндалл? Насколько серьёзны разногласия между членами Ч. Ф. и имеются ли они только в Фейрхилле или в других местах тоже?

В разноголосице звуков, доносящихся со стороны Грейт-роуд, Тим мог различить визг тормозов и приглушённые команды. Они служили напоминанием, что Фейрхилл окружён двумя батальонами парашютистов — этот экзотический факт с трудом усваивался привычной системой мышления. Словно Фейрхилл был далёким островом, затерянным в пространствах неисследованных морей. Голос губернатора Данцига, казалось, доносился из тех краёв, которые видишь только во сне. Но сейчас его волновал не образ подтянутой фигуры губернатора, ни войска, выходящие на позицию, ни предчувствие национального кризиса, а его маленький реальный мир, в котором существовали Чили Амброс, забывшаяся тяжёлым сном Лиз, Холли и Скотт и их прислуга, запертая в мастерской. Всего остального не существовало.

Осмысливая ситуацию, он погрузился в размышления. Вот он сидит в большом кресле, обливаясь потом, как выжатая губка — и тем не менее, чувствует облегчение.

В полузабытьи Тим услышал приглушённые шаги за окном. Присев, он уставился в него. Джексон Дилл возвращался под укрытие деревьев. Встав, Тим бесшумно подошёл к окну. Теперь он чётко видел профиль Джексона Дилла, который стоял лицом в сторону гаража.

— Джексон Дилл? — взволнованным шёпотом позвал его Тим.

Дилл повернулся, застыв на месте.

— Я Тим Кроуфорд. Вы хотели поговорить со мной?

В поисках собеседника Дилл посмотрел во все стороны, а потом неторопливо подошёл к окну и наклонился к нему. Далёкие лучи армейских прожекторов полосовали ночное небо. Стояла жаркая влажная духота и цикады заливались на все лады.

— Кроуфорд?

— Да, я здесь.

— Приблизьтесь, чтобы мы могли говорить шёпотом.

Теперь Тима и Дилла разделяли всего несколько дюймов.

Он слышал, как молодой человек переводит дыхание. Всё было полно невозмутимого спокойствия, как поверхность заброшенного пруда.

— Я принёс вам послание от Джинни Джонс. Она просила передать вам, что мне можно довериться. — Тим отметил, что Дилл, который, как и Бен, получил образование в колледже, говорил с ним другим языком, нежели с Чили Амбросом. — Я пробрался сюда, чтобы ввести вас в курс дела. Пока тут командует Чили Амброс, мы в опасности.

— И вы тоже?

— Да. Все мы.

— Почему?.. И что такое «Гамал»?

Дилл пропустил вопрос мимо ушей.

— Положение буквально пиковое. Руководство Чили может кончиться трупами. — Он говорил медленно и отчётливо. — Вы знаете, чего хочет Бен Стил. Я поддерживаю Бена. Мы собираемся разоружить Чили.

— А как же Марш и Уиггинс?

— Пока они на стороне Чили, но я работаю с ними. Главное…

— Когда и как вам удалось проникнуть сюда? — прервал его Тим.

— Ещё до подхода войск я пробрался через лес. Главное сейчас вот что: сможете ли вы помочь нам, если в этом возникнет необходимость?

— Почему именно я?

— Вы предпочитаете, чтобы вас тут пристрелили? — задал вопрос Дилл. — Или чтобы прикончили вашу жену и ваших детей?

— Конечно, нет.

— Так что вам лучше держаться рядом с Беном и со мной. И если я позову вас, делайте то, что я вам скажу. Договорились?

— Хорошо. — Выбора у него всё равно не было.

Джексон Дилл торопливо отошёл от окна, растворившись в безлунной ночи.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Ночь тянулась бесконечно, и судьбы захваченных домов продолжали оставаться неясными. Во всех концах огромной страны, охваченной тревогами и сомнениями, шли бесконечные разговоры и жаркие дебаты. Радиостанции надрывались в эфире. Социологи проводили полуночные опросы. Патриоты, кипя негодованием, выкрикивали броские банальности. Журналисты с олимпийской невозмутимостью насиловали свои пишущие машинки. Ведущие телевизионных ток-шоу, заходясь от удовольствия, давали многочисленные советы. Температура в котле общественного напряжения продолжала расти, и всем — от рабочих до коммерсантов, от белых расистов до чёрных мятежников, от ассоциаций помощи полиции до защитников гражданских прав, от милитаристов до пацифистов — всем было что сказать. Америка, страна, где никто не медлил со своим мнением, в эту ночь превратилась в огромный дискуссионный клуб. Призыв Президента Рэндалла к спокойствию был встречен громогласной разноголосицей. На каждый рассудительный голос приходилось не меньше сотни возмущённых оппонентов.

В течение этой ночи предстояло разобраться в паутине взглядов и мнений — найти и извлечь из неё то, что наилучшим образом служит интересам общества. Первым делом речь должна была идти о детях. Спикер нижней палаты, давно перешагнувший тот возраст, в котором пора читать собственные некрологи, выступил по телевизору и сообщил нации, что все её заботы и устремления должны иметь целью безопасность девятнадцати юных пленников. Он говорил скорбно и торжественно, с печалью, присущей владельцу собственности. Старческие глазки спикера слезились, и зрителям оставалось только догадываться, скорбит ли он о детях, или о своей прошедшей молодости или по поводу угрозы институту частной собственности. Дало знать о себе и руководство профсоюза работников автомобильной промышленности. Во имя маленьких детей оно взывало к сдержанности, но в интонации заявления, казалось, проскальзывал подтекст, обращённый к соотечественникам, что их озабоченность судьбами детей продиктована лишь общепринятыми правилами, но на самом же деле их волнует нечто иное.

Поскольку американская традиция требовала воспринимать юное поколение как объект заботы и сочувствия, каждый оратор отдавал ему дань прежде, чем перейти к более серьёзным экономическим материям. Допоздна горел свет в офисах крупных корпораций, где, не покладая рук, трудились специалисты по связям с общественностью. Им предстояло органично объединить возникшую этим вечером озабоченность исполнительной власти с тем возмущением общества, которое разразится на другой день. Тут и там сквозь покров общих выражений пробивались искренние голоса. В Сан-Диего в ходе прозвучавшего по радио ток-шоу в голосе матери шестерых детей звучала боль и тревога — она представила, что и её дети могли оказаться в роли заложников. В Нью-Йорке группа чёрных и белых матерей направилась к дому Вирджинии Джонс с просьбой, чтобы певица помогла освободить детей. Их остановил швейцар, сообщивший, что мисс Джонс находится на баррикадах у Принстона. Но эта демонстрация искренней заботы о маленьких пленниках явилась исключением. И хотя родители по всей Америке высказывали свою озабоченность, детям во всех шести захваченных домах была отведена роль пешек в той всеобъемлющей игре, где речь шла о социальных и экономических категориях.

Ещё одна тема, озвученная неким правым политиком, заставила оцепенеть нацию: я вас предупреждал. Этот ханжески благочестивый и в то же время мстительный возглас, который издал Джон Бирчерс, поддержали члены совета белых граждан и остатки легиона последователей Джорджа Уоллеса, клансмены, дряхлые генералы и адмиралы, белая голытьба Юга, вездесущие «синие воротнички» и розовощёкие дочери аккуратных старушек в теннисных туфлях. Их общее негодование вылилось в единодушное воззвание: «Мы вам говорили, что это случится. Вы хныкали над судьбой бедных несчастных меньшинств. Вы благоговели перед чёрными анархистами из гетто. Вы выбрали своего Президента, человека, который продал своё гордое право англосаксонского первородства за чечевичную похлёбку негритянских голосов.

И теперь вы, посеяв ветер, пожинаете бурю». Как ни странно, хотя правые откровенно злорадствовали по поводу дилеммы, представшей перед Рэндаллом, они не осмелились пойти дальше осуждения прошлых грехов. Они не призывали ни к артиллерийскому обстрелу позиций Ч. Ф., ни к применению слезоточивого газа, ни к штыковым атакам. Почему же и нет? Ну, вы же понимаете, там дети.

Со стороны левых доносился хор ликующих возгласов. «Студенты за демократическое общество» откровенно провозглашали дерзкие лозунги в поддержку «Чёрных Двадцать Первого Февраля». В Беркли тысячи молодых людей, белых и чёрных, запрудили ночные улицы с возгласами: «Хо! Хо! Хо Ши Мин! Долой собственность! Да здравствует Ч. Ф.!» В эту ночь Данни Смит стал очередным святым для Новых Левых, тут же заняв место среди таких идолов революции, как Че Гевара, Герберт Маркузе, Даниель Кон-Бендит, Марк Рудд, Мао Цзедун, Франц Фаннон и недавней знаменитости П. Барнхэма Аутербриджа. Тот был тощим рыжим старшекурсником, который несколько месяцев назад в одиночку захватил финансовый отдел университета Пердью. Он пригрозил взорвать его, поставив условие, что футбольная команда университета должна быть распущена, а её место займёт хоровое общество, состоящее исключительно из студентов, которые дадут обет никогда не брать в руки оружия, разве что для защиты страны от вторжения. Аутербридж удерживал занятые позиции в течение двадцати суток, имея при себе лишь зажигалку и три палки динамита с бикфордовым шнуром. Пердью и футбольная команда одержали сомнительную победу лишь потому, что Аутербридж наконец потерял сознание, и охрана кампуса вынесла его отощавшее тело и обезвредила заряд динамита. Из своих 135 фунтов веса Аутербридж потерял 43, но вряд ли обратил на это внимание, поскольку тут же обрёл статус святого мученика и принялся писать историю своей жизни, за которую «Плейбой» выложил ему 45 тысяч долларов, то есть, более тысячи долларов за каждый потерянный фунт.

Хотя Новые Левые в эту ночь издавали громогласные нестройные вопли, в них не было осознанной озлобленности. Может быть, юные Робеспьеры, решив, что может разразиться революция, заглянули чуть дальше за ее пределы и ужаснулись увиденному. И на упрёки в отсутствии решимости они отвечали: вы же понимаете, там дети.

В тех единственных критических голосах, что доносились из гетто, не было торжества трубного гласа. Узкие вонючие улочки чёрных трущоб были безмолвны — как и замусоренные стоянки и обшарпанные витрины магазинов. Все помещения полицейских участков, вплоть до раздевалок, были отданы под размещение резервистов и отставных копов, призванных на помощь — при первых признаках волнений они были готовы, вооружившись дубинками и револьверами, высыпать на улицы. Но на бульварах и аллеях, где обычно по вечерам фланировали молодые люди в цветастых штанах и девушки в мини-юбках, царило зловещее спокойствие. Не считая слухов, циркулировавших в полиции, оно имело самые различные объяснения. Все негры, говорили одни, как и белые, сидят по домам, наблюдая по ТВ за драмой, что разворачивалась вокруг захваченных домов. Другие считали, что оно служит предвестием бури. Едва только порыв ветра принесёт новые приказы Дэниела Смита, все гетто взорвутся и белые пригороды запылают со всех концов. Ходило мнение, что чёрные пируют по домам, не скрывая радости перед долгожданным развитием событий — наконец-то кара обрушится на богатые белые общины и их шикарные летние резиденции. Высказывалась та точка зрения, что гетто испытывает облегчение, которое проявлялось лишь в ехидных репликах. Пусть себе этот Ч. Ф. покажет белым, почём фунт лиха, а мы посмотрим со стороны, что у них получится. Такое настроение чувствовалось повсюду от Гарлема до Уоттса. Но во всех гетто чёрного пояса появились облачённые в свою униформу члены Ч. Ф. в оливково-зелёных джинсах и глухих чёрных свитерах, украшенных медальонами с изображением Франца Фаннона, они упругой кошачьей походкой фланировали среди трущоб, нашёптывая советы внимательно слушающим их молодым людям. Никто точно не знал, о чём шла речь, хотя порой удавалось услышать странное слово «Гамал». Говорилось кроме того, что звёзды благоприятствует чёрным, потому что «Данни получил от них хороший знак». Открыто восхвалялось безоглядное мужество Смита. Больше всего полицейских наблюдателей поражала дисциплина этой молодёжи, её ледяная вежливость и, главным образом, их количество. Там, где в больших городах на прошлой неделе можно было встретить пять или десять такого рода юношей, их оказались сотни и сотни. Когда негры постарше обращались к ним с вопросами, молодые бунтовщики только посмеивались. Что они собираются делать? Пока ничего, старче — ты же понимаешь, там дети.

Близился рассвет, но большинство Америки продолжало бодрствовать, сгрудившись у телевизоров в миллионах гостиных, спален и кухонь. Росло гнетущее чувство ожидания. Как человек, который прислушивается к неумолимому тиканью механизма часового механизма бомбы, они тщетно ждали взрыва, который должен разъединить их, поставив нацию на грань катастрофы.

Ничто не могло больше разочаровать поклонников идеи упорядоченности мироздания, чем это чувство обречённости. Одно дело стать жертвой неожиданной дорожной аварии и совсем другое — знать, что тебя, если не повезёт, рассчитано и продуманно уничтожат. Первое понятно, второе неприемлемо. Если все признаки, включая и логические выкладки, говорят о неминуемости катастрофы, а она медлит с приходом, то у человека есть все основания усомниться в упорядоченности мироздания.

Главная причина тревоги, которой была наполнена эта длинная ночь девятого июля, заключалась в том, что хотя все декорации заняли своё место на сцене, начало представления, непонятно почему, задерживалось.

Занавес, в самом деле, был готов подняться. Двенадцать батальонов 82‑й авиадесантной дивизии, всего девять тысяч человек, окружили шесть домов, раскиданных по разным штатам страны. Дозоры сменяли друг друга. Носились джипы. В пронзительных лучах прожекторов поблёскивала сталь штыков и роились насекомые. В котлах полевых кухонь готовилась горячая пища, которую терпеливо дожидались солдаты на позициях. Командные пункты обживали места дислокации — в почтовых отделениях, в школьных подвалах, в лодочных ангарах. Не в пример Фейрхиллу, где хотя бы состоялся диалог, мегафоны продолжали взывать к осаждённым домам, но те отвечали молчанием. В Аризоне над ранчо Бродерика неустанно кружился вертолёт с прожекторами, пока винтовочная пуля не продырявила ему фюзеляж. Из телексов Белого Дома поступило указание, запрещающее такие вылазки. Командиры ударных частей готовили гранаты со слезоточивым газом, отбирали пластунов, которым предстояло выползти на разведку, готовили штурмовые группы для неожиданного штурма и, изучая топографические карты, прикидывали тактику будущих действий. Тем не менее, Вашингтон отвергал все предложения, твёрдо говоря им «нет». Из ситуационной комнаты Белого Дома неустанно и монотонно поступало лишь всё то же немногословное указание: оставаться на месте. Полковники и штабные офицеры ворчали из-за бездеятельности. Они чувствовали себя проконсулами легионов, обречённых на неподвижность.

Дэниел Смит, неуловимый руководитель «Чёрных Двадцать Первого Февраля», продолжал скрываться в горных расщелинах. После захода солнца его таинственный передатчик, вещающий откуда-то из Северной Каролины, не издал ни слова. Последний разговор, перехваченный экспертами Федеральной комиссии средств связи, а так же многочисленными любителями-коротковолновиками, представлял собой обмен неопределёнными репликами с группой Ч. Ф., захватившей дом Тигерта у Силвер-Лейк в Калифорнии. Не исключено, что Смит прекратил передачи на время смены дислокации, но это было всего лишь предположение. К полуночи отряд из пятидесяти агентов ФБР признал поражение в попытке перехватить Смита, и директор Бюро Педерсен приказал выбросить в этот район ещё сто человек. К рассвету лесистые холмы и долины в районе Монт-Митчелл кишели агентами ФБР.

Тишину ночи прорезал пронзительный вой сирены. Из-за поворота пустынной дороги показались красные сигнальные огни, бросая тревожные отсветы на высокие стволы сосен. Сбросив скорость, огромный фургон остановился, шипя тормозами. Автоинспектор полиции Северной Каролины вылез из патрульной машины и подошёл к кабине фургона. На скоростной автотрассе к югу от Гринсборо в Северной Каролине висела ночная темнота — вот-вот должно было минуть четыре часа утра. Луч полицейского фонарика скользнул по длинному борту фургона, высветив слова «Братья Хиггинботм. Перевозка грузов. Линчбург, Вирджиния». Пронзительный луч переместился на лицо водителя. Вскинутые, как у удивлённого гнома, брови, вялый подбородок, мутные глаза и лоснящаяся кожа. Луч фонарика переместился в сторону. Водитель высунулся из кабины.

— В чём дело?

— Обычная проверка, — сказал полицейский. — Будьте любезны, права и прочие документы.

Патрульный бегло просмотрел их и развернул приложенный к ним лист.

— А это что такое? — спросил он.

— Накладная, — ответил водитель. — Везу мебель из Ашвиля в Линчбург.

— Ага. — Просмотрев накладную, патрульный вернул её вместе с правами.

— Всё из-за этих ниггеров? — спросил водитель фургона. — С той шайкой, что сидит в горах вместе со Смитом?

— Ну да. — Водитель стоял в красном свете сигнальных огней своей машины, и казалось, что лицо его побагровело. — Ты не видел в Ашвиле никаких подозрительных ниггеров?

— Ни одного. Сегодня вечером их что-то не видно. Наверно, все сидят по домам у телевизоров… Есть какие-нибудь новости?

— Нет. Смита ещё не поймали. В одном из сообщений говорится, что он, скорее всего, выбрался из гор… Ладно. Осторожнее на дороге, Мак.

Патрульный, цокая каблуками по асфальту шоссе, вернулся к своей машине. Красные стояночные огни уступили место свету фар, разрезавшему темноту ночи. Патрульная машина снялась с места, пересекла полоску травы, разделявшую шоссе и умчалась в сторону юга. Водитель фургона, вывернув шею, смотрел ей вслед, пока хвостовые огни не превратились в еле заметные красные точки на фоне рдеющего горизонта.

Подняв руку, он сдвинул в сторону деревянную панель в тыльной стенке кабины.

— Всё в порядке, — сказал он. — До поворота осталось миль пять… Ты слышал эту свинью, командир?

— Ещё бы, — донёсся голос из-за панели. — Ты классно сработал, Шорти. Говорил, как настоящий белый.

Водитель хмыкнул.

— Чёрт возьми, я ведь отсидел с ними двадцать лет… Всё чисто. Снимаемся с места. — Он задвинул панель и включил двигатель. Фургон, дёрнувшись, двинулся вперёд, и ночь вздрогнула от рёва его двигателя, пока он не набрал скорость в пятьдесят миль в час.

Через десять минут он стал притормаживать. Шорти переждал, пока огни встречной машины не исчезли вдали, проехал ещё несколько сот футов и свернул направо, на дорогу, усыпанную гравием. Из-под огромных колёс его машины летела щебёнка, осыпая шрапнелью стволы сосен, обрамлявших дорогу. Теперь Шорти оставил только подфарники и осторожно полз вперёд со скоростью не больше десяти миль в час.

Отдалившись от основной автотрассы на пару миль, фургон свернул на прогалину, по краям которой высились посадки кукурузы, и двинулся дальше по просёлочной дороге. В рассветных сумерках показались очертания двух строений. Когда фургон подъехал поближе, одно из них превратилось в сельский дом с покосившимися ступенями у входа. Оттуда дважды блеснул фонарик и Шорти в ответ подмигнул подфарниками. Через несколько секунд рядом с кабиной показался чёрный человек.

— Амбар открыт, — сказал он. По голосу чувствовалось, что он уже далеко не молод. — Въезжайте, и мы сразу же закроем его.

Шорти осторожно ввёл фургон в длинный амбар с высокими стропилами. Створки ворот сразу же закрылись, едва только задние колёса миновали порог. В амбаре висел густой запах пыли и зерна. В дальнем конце его на перевёрнутом ведре стояла керосиновая лампа, от которой шёл слабый свет. Стойла были завешены грязными потниками и с перекладин свисала кожаная упряжь. Вдоль дощатых стен, напоминая остатки разбитой армии, валялся фермерский инвентарь.

Шорти подошёл к задней стенке фургона, откинул стержни запоров и распахнул створки дверей, за которыми крылось нагромождение потрёпанных матрасов, покосившихся остовов кроватей, шатких стульев и некрашеных комодов. Он выволок из кузова груду матрасов и сдвинул комод в сторону.

Тут же из тёмного зева объёмистого кузова показалась группа чернокожих мужчин в темно-зелёных джинсах и чёрных свитерах. Они один за другим попрыгали на земляной пол амбара. У каждого из-за широкого кожаного пояса торчала рукоятка револьвера. Шорти, выделявшийся в этой компании своей грязной пропотевшей рубашкой, ухмыльнулся, убедившись, что его груз благополучно прибыл на место. Всего тут оказалось одиннадцать человек, и все дисциплинированно выстроились в шеренгу.

Последним на свет показался высокий худой человек, фигура которого напоминала спринтера, долго морившего себя голоданием. Узкое лицо с желтоватой кожей было украшено небольшой ухоженной остроконечной бородкой. На нём лежала печать сосредоточенной серьёзности, хотя как-то чувствовалось, что владельцу его недостаёт уверенности в себе и морщинки на лбу свидетельствовали, что он сомневается, как обрести его. Щетинистые волосы росли густой копной. С шеи на серебряной цепочке свисал медальон с изображением Франца Фаннона.

Едва только коснувшись земли, он стремительно стал отдавать приказ за приказом… Джерри, развернуть антенну на крыше. Дай мне знать, как только установишь связь со всеми шестью группами. Маггс, подкрути эту лампу. Билл, займись кухней и приготовь что-нибудь поесть. Пит, Бо, Фишбейт, Лотар, занять посты по обе стороны от дома, примерно в пятистах ярдах на дороге. Джейк и Фред, проверить оружие и боеприпасы. Шорти и Говард — со мной.

Командир Смит отошёл в дальний конец амбара, где на перевёрнутом ведре стояла лампа. Он присел на корточки рядом с Шорти, водителем, и Говардом, чьи странные голубые глаза поблёскивали, как сапфиры на чёрном бархате.

— День мы тут будем в безопасности, — сказал Смит. У него был высокий скрипучий голос с хрипотцой. — А джи-мены пусть пока козлами побегают по горам. Они поймут, что мы проскочили по дороге, не раньше завтрашнего дня.

— Я в этом не уверен, командир, — сказал Шорти. — Тот коп сказал, что получено сообщение — мол, мы покинули горы. — Он выражал своё несогласие с подчёркнутым уважением, которое чувствовалось и когда он обращался к человеку, названному Говардом. — Вы его слышали, майор Андервуд?

Темнолицый человек с двумя бирюзовыми точками глаз кивнул.

— Да, но они ещё в этом не убедились. И не подняли тревогу. В таком случае, они перекрыли бы постами все дороги и полицейский обыскал бы фургон. Но орёл успел перелететь на новое гнездовье.

— Верно, Говард, — сказал Смит. — Нас тут оставят в покое, наверно, на сутки… Теперь — что относительно братьев из 82‑й?

— Ты уже сам знаешь, Данни, — ответил Андервуд. — Он сидел, сложив руки на коленях и не отрывал от них глаз в неверном свете лампы. — Было сообщение, что в Нью-Джерси, где мы вывесили свой лозунг, произошла какая-то стычка. Но радиокомментаторы упорно твердили, что, как им рассказывали во всех домах, в рядах парашютистов оставалось много чёрных лиц.

— Почему? — Смит впился взглядом в Андервуда. — Ты же человек из Пентагона. И ты сказал, что на нашу сторону перейдёт не меньше половины.

— Я ошибался. — В его голосе не было горечи, а только сожаление о неоправдавшихся надеждах. Голубые глаза потухли, словно уйдя в тёмные глубины воды. — Не так просто заставить взрослого человека нарушить воинскую дисциплину. — В языке майора Андервуда не осталось и следа тех идиом, которые были в ходу в чёрных гетто времён его юности.

— Ну да, — согласился Шорти. В неверном свете фонаря он со своей светлой кожей напоминал, скорее, уроженца Аппалачей, чем негроида. На костлявой руке была татуировка женщины с огромной грудью. — Когда я плавал на том корыте, то прыгнул бы за борт, прикажи мне шкипер. Если ты хочешь, чтобы они вышли из той команды и играли по нашим правилам, то приказать им надо чётко, ясно и громко, командир.

— «Гамал»? — спросил Смит. Он резко вскинул голову, переводя взгляд с одного собеседника на другого. Майор Андервуд и Шорти оба кивнули.

Смит оцепенел, как пророк, внезапно поражённый какой-то мыслью. Чёрные глаза блеснули, и под желтоватой кожей лица напряглись мышцы. Он словно бы впал в транс, который длился не меньше минуты. Затем он запустил руку в карман брюк и извлёк нечто, напоминающее бумажник. Он оказался картой, обёрнутой в материю и плотный пластик. Смит аккуратно, по сгибам, развернул её и разложил на мягкой унавоженной земле так, чтобы на неё падал свет. Это оказалась картой Соединённых Штатов.

— Гамал, — молитвенно выдохнул он это слово. — Да снизойдёт он на нас. — В голосе его послышалась ностальгия, но тут же в нём снова появились жёсткие нотки. — На них обрушится Гамал и мы захватим тысячу домов этой белой слизи, и десять тысяч, и ещё сто тысяч! — Его пронзительный голос исступлённого пророка поднялся до крика.

Смит замолчал. Рука, устремлённая в сторону карты, сжалась в кулак.

— Длинная Шея и Кроличья Еорка. Брод Бидуэлла, и Встающее Солнце, и Яблочный Ручей. — Высоким речитативом он перечислял названия, с давних времён оставшиеся в памяти. — Тут должны лежать земли чёрных, и стоять мельницы чёрных, и будут плавать корабли чёрных, и править свои чёрные сенаторы, и чёрные красавицы будут стоять на балконах, и ещё… да, чёрт побери, чёрная армия! — Его трясло, как в лихорадке и глаза возбуждённо пылали. Он хлопнул Шорти по спине. — Молись, парень, чтобы ты обрёл чёрную шкуру. Чтобы в тебе не осталось ни капли вонючей крови белых. Мы будем думать, как чёрные, говорить, как чёрные и действовать, как чёрные! — Полный необузданного веселья, он повернулся к Андервуду. — И, Говард, мы будем любить чёрных — никого, кроме наших больших чёрных женщин, груди которых, как луны в ночи… У нас будут чёрные доктора, и больницы для чёрных, и свои чёрные учёные в прекрасных университетах только для чёрных. Ну, ребята!

Он поднялся во весь рост, чёрным колоссом возвысившись над собеседниками. Слабый свет лампы падал на его восторженное лицо, бросал блики на упряжь, свисающую с перекладин стойл и со стропил. Смит сжал кулаки, словно пытаясь навечно удержать видение торжества чёрного дела.

— Да, Данни. Мы понимаем, — мягко сказал Андервуд. Он тоже выпрямился, но его голова едва достигала Смиту до плеча. — Что касается «Гамала», то вопрос стоит не о «если». Речь идёт о «когда».

Командир сверху вниз посмотрел на своего подчинённого, как бы пытаясь в его голубых глазах увидеть потаённую истину. Смит постепенно расслабился. Он разжал кулаки, плечи опустились, и он отшвырнул карту пинком ноги, обутой в высокий военный ботинок.

— Ты думаешь, мы готовы, Говард? — спросил он.

— Почти, — ответил Андервуд. — Но не совсем. Смотри. — Он потянул Смита за рукав, заставив того снова опуститься на утоптанный земляной пол. Трое мужчин опять склонились над картой. Андервуд показал на красные точки, которые, как сыпь, клубились вокруг крупных городов. — Взять Детройт, — сказал Андервуд, показывая его на карте. — Наш отряд готов. Стоит тебе только сказать «Гамал», и семьсот человек встанут в строй. У них есть оружие, все планы разработаны. Пятьдесят домов намечены в Гросс-Пойнтс и ещё двенадцать в Блумфилд Хиллс. Все крупные дома белых в Детройте. — Андервуд повёл пальцем направо. — То же самое в Филли. Джимми Фит был готов уже неделю назад. У него под ружьём тысяча человек, все прошли основательную подготовку. Чёрт, у него такие крутые ребята, что не уступят морской пехоте, да и многие из них прошли её школу. На примете у них порядка двухсот домов в Мейн Лайне, Вайнвуде, Гаверфорде, Рэдноре, Стаффорде, Дейлесфорде. Кроме того, к нам присоединятся сторонники и с другой стороны. В ту секунду, когда порог переступят члены Ч. Ф., рядом с ними окажутся не меньше пары сот шофёров, горничных и садовников.

У Андервуда был спокойный, тихий и размеренный голос, когда он показывал на карте расположение фешенебельных белых пригородов от нью-йоркского Гринвича и Вестпорта в Коннектикуте до Беверли Хиллс в Лос-Анджелесе. Смит всё это уже слышал, но он испытывал искреннее удовольствие, когда майор в очередной раз всё объяснял и растолковывал. Как настоящий штабист-оперативник, он ничего не упускал из виду — численность личного состава, топографию, вооружение, тыловое обеспечение, шансы на успех. Смит слушал его с неподдельным интересом, но порой впадал в восторженную рассеянность и тогда взгляд его устремлялся куда-то в пространство. Другой на месте Андервуда испытывал бы ревность к тем озарениям, которые посещали Смита. Но маленький майор был реалистом. Он понимал, какую силу придаёт способность мечтать, какой харизмой обладает человек, хоть раз увидевший сияние Грааля — он больше не может ухаживать за лошадьми. Только этот высоченный сын чёрных гетто, этот чёрный Робеспьер революции, Дэниел Смит, обладает способностью воспламенять сердца чернокожих и вести их за собой во имя дела, названного в честь Малькольма Икса. Но Смит умел и слушать. Одна ошибка в расчётах — и на «Гамале» можно ставить крест.

— Ты должен уяснить некоторые факты, Данни, — сказал Андервуд. — Мы готовы, но в той же мере настороже и Ал Николет. В наших руках шесть домов — но в каких из них группой захвата командуют люди Николета и Стила?

— Только не в доме Кроуфорда, — гневно сказал Смит. — Теперь там Чили Амброс, мой человек. Он разоружил Бена, когда тот отказался от Плана Б.

— Но есть ещё остальные пять. — Андервуд был преисполнен терпения. — И ты знаешь, что, самое малое, в четырёх из них события развиваются по планам Стила и Николета.

— Они купились на приманку белых! — взорвался Смит. Он поднял палец, словно собираясь выступить с пророчеством. — Николет и Стил болтают о справедливости, что только так они могут перенять часть власти у белых… Всё враньё… У них просто не хватает мужества драться и умирать ради свободы и независимости чёрных.

— Но они одержали верх на совете и тебе придётся отступить, — продолжал настаивать Андервуд.

— Я никогда не отступлю! — Во взгляде Смита было неприкрытое коварство. — Пусть и не надеются.

— Я так и знал. — Андервуд было задумался, не сводя глаз со своего начальника. Расчётливость никогда не была свойственна Смиту. Самой характерной его чертой было яростное упрямство. — Послушай, Данни. Вот как я представляю положение дел. Если ты сейчас дашь сигнал к началу «Гамала», то окончательно и бесповоротно погубишь его.

— Почему?

— Первым делом потому, что там дети. Я не могу втолковать тебе, но сейчас эти ребятишки стали чем-то вроде стяга. Нравится он или нет, но люди отдают ему честь. Ты слышал, какие речи идут по радио. Все в голос рыдают, пусть слёзы и крокодиловы. Пока в соответствии с замыслами Стила и Николета мы держим эти дома в своих руках — пусть даже больше ничего не делаем — дети представляют для нас большую ценность. Никто из командиров на пойдёт на такую глупость, не будет рисковать, что из-за его действий может погибнуть мальчик или девочка. Но едва только мы начнём «Гамал», то дадим понять, что вступаем в открытый бой и что, ведя огонь, мы захватываем тысячи и тысячи домов. То есть предварительно мы должны освободить малышей. Выпустить их и пусть себе идут. Мы не можем убивать детей. — На этот раз Смит внимательно слушал его. Андервуд продолжал: — И ты не можешь оповестить о начале «Гамала», пока Альфред Николет находится у руководства. У него нити всех связей и контактов. Чёрт побери, да он хоть сейчас может заявиться в Белый Дом. Стоит только нам объявить о «Гамале», и Николет от нас просто живого места не оставит. Он в состоянии выступить по телевизору и не постесняется сообщить федералам, где расположена первая тысяча домов. Как и у нас, они все у него на карте. И первым делом надо заткнуть рот Николету.

— Заткнуть рот? — повторил Смит, и глаза его вспыхнули. — Стереть с лица земли подонка!

Андервуд отрицательно покачал головой.

— Чёрный убивает чёрного — не так надо начинать «Гамал». Чуть погодя нам понадобится каждый умный человек, которого мы сможем найти. Мы не имеем права пролить хоть каплю крови наших чёрных братьев. Ни за что и никогда. — Он помолчал, внимательно глядя на Смита. — Нет. Но есть и другой путь. Ты можешь послать Шорти. Со своей белой физиономией Шорти пройдёт куда угодно и никто не будет задавать ему лишних вопросов. Пусть Шорти, прихватив с собой пять толковых ребят, отправится в Филадельфию, где скрывается Николет и, застав его врасплох, арестует. А когда Шорти вернётся и скажет, что Николет сидит под замком — вот тогда ты и призовёшь к «Гамалу».

Андервуд понимал, что Смит не позволит себе никаких решительных действий, если рядом не будет Шорти. Смит относился к нему, как к своему талисману. Да Шорти и сам по себе был исключительно полезен — белокожий, толковый и сообразительный, смелый до безрассудства, он прекрасно разбирался в любых двигателях и механизмах и интуитивно чувствовал приближение опасности. И Шорти не хуже Смита понимал, кто в данный момент представляет для них основную опасность — Рейли.

Скрестив на груди руки, Смит уставился на мерцающий огонёк лампы. Из того угла, где шёл осмотр и чистка оружия, доносились негромкие разговоры. Где-то за стенами амбара крикнула ночная птица. Смит резко повернулся к Шорти.

— Ну как? Справишься?

— Конечно. — Шорти потёр замасленные руки и пурпурная красавица на предплечье дёрнулась. — Мне нужен лишь адрес в Филли, по которому найти Николета — и ещё немного жратвы и колёса. Без них не обойтись.

— Доставь эту старую развалину в Гринсборо, — сказал Смит. — И сразу же вылетай. Успеешь вернуться завтра к утру?

— Завтра к утру? — повторил Шорти. — К рассвету точно буду.

— Дай ему на пропитание, Говард, — приказал Смит.

Говард отсчитал в протянутую руку Шорти шесть десятидолларовых купюр. В затянутые паутиной окна сарая уже начали пробиваться первые сполохи рассвета, и Адервуд, прикрутив фитиль лампы, задул её. Шорти, подрагивая от утренней свежести, залез в кабину своего фургона и вытащил кожаную куртку. Он открыл боковую дверь амбара, и в помещение хлынула волна свежего бодрящего утреннего воздуха. Пологие низины нежились в лёгкой туманной дымке. Шорти, сухой и жилистый, повернулся к Смиту.

— Гамал, — как бы с мольбой сказал он.

— Гамал! — взревел в ответ Смит. Его громовой голос заполнил пространство амбара и вырвался за его пределы, эхом прокатившись по туманным лощинам.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Многие американцы так и не смогли забыться сном к рассвету этого дня 10‑го июля.

Эдвард Ли, секретарь Казначейства, продолжал ждать телефонного звонка в гостиной своего дома в Лэнгли, в Вирджинии. Широкие окна, из которых открывался вид на пологие лесистые берега Потомака, были закрыты портьерами, но сквозь них просачивались янтарные лучи раннего рассвета. Мебель, выдержанная в стиле колониальных времён, имела неухоженный вид, словно проснулась не ко времени. На длинном диване валялись разбросанные газеты, несколько пепельниц были забиты окурками, а под мраморной крышкой кофейного столика валялись небрежно сброшенные туфли-мокасины, напоминая лежащие на боку лодки.

И комната и её обитатель находились в растерзанном состоянии. На Эде Ли была мятая, в пятнах, рубашка. На скулах торчали неподбритые клочки бакенбардов. Ему удалось прикорнуть пару часов тут же на диване и, будучи по натуре человеком аккуратным, он с брезгливостью воспринимал свой помятый вид, с отвращением ощущая кислый запах во рту. Дыхание, как он предположил, тоже было несвежим.

Вся эта история, думал он, просто нетерпима. И вся нация, и администрация Рэндалла в таком же помятом состоянии, как и его рубашка, которую он не снимает вот уже второй день. Большую часть ночи он слушал новости, которые поступали к нему по специальной линии из ситуационной комнаты Белого Дома и по телевизору, дикторы которого старательно доказывали, что Америка — страна жуликов и сентиментальных идиотов. Ли, сам отец двух детей, которые ныне стали молодыми банкирами, думал, что если он услышит ещё хоть слово о несчастной судьбе детей, его просто вытошнит. Отвращение к этой мелодраме дополнялось тем фактом, что он вынужден быть секретарём Казначейства в правительстве человека, который, скорее всего, относится к экономике с нахальной беспардонностью первокурсника. Фил Рэндалл был для Ли не столько обыкновенным налогоплательщиком, сколько представителем тех проклятых либералов, которые почему-то считали, что деньги — это зло и поносили тех представителей администрации, которые заботились о них.

Президент упорно отказывался обращать внимание на хворающий доллар. Эд Ли объяснял ему ситуацию, пока у него не появились мозоли на языке: платёжный баланс складывается не в нашу пользу; золото поступает, но его немного; за границей турист покупает на доллар столько, сколько на три здесь; на мировых рынках немецкая, японская и даже русская продукция вытесняет американскую; к доллару относятся с подозрением. Фил Рэндалл, как правило, слушал его с болезненной улыбкой, как бы давая понять, что эти заботы касаются только секретаря Казначейства Ли и какой-то третьей стороны, например, президента Чейз Манхэттен Банка. Своим отношением он словно хотел сказать: если уж сам Эд Ли с финансистами и банкирами не могут выправить дело, что же вы хотите от скромного Президента Соединённых Штатов?

И теперь ещё эти дома. Ли растёр колючую щетину щёк, закурил очередную сигарету и поморщился от горечи во рту. Как он и предупреждал на встрече в Белом Доме двадцать четыре часа назад, доллар оказался в беде. Если федеральное правительство не вырвет эти дома из рук чёрных бандитов и не вернёт собственность её законным владельцам — и не сделает это достаточно решительно, есть ли там дети или нет их — Ли опасался серьёзного финансового кризиса. Перед ним маячила жуткая перспектива развития событий, когда стоимость огромных запасов американских акций на европейском рынке стремительно покатится вниз. Затем не замедлит себя ждать и падение доллара, суматоха в финансовых учреждениях Нью-Йорка и не исключено, что даже и откровенная паника. Разве он не втолковывал Рэндаллу, и не раз, и не два, что структура финансового благополучия столь неустойчива, что может рухнуть под ударом первого же шторма? И вот уже слышны его завывания. В серой мрачной атмосфере занимающегося утра металлическим голосом задребезжал телефон. Линия шла через диспетчерскую Белого Дома. Ли посмотрел на часы. Это может быть герр Фредерик Хохвальд, его швейцарский банкир. Хохвальд отличался пунктуальностью, и в Женеве сейчас было четверть одиннадцатого — на это время они и договаривались. Ли оказался прав. Он услышал в трубке вежливый голос, в английских дифтонгах которого, тем не менее, чувствовалась властность и уверенность.

— Американцев ждёт здесь не самый весёлый день, — после обмена банальными любезностями сказал Хохвальд.

— Так плохо?

— Я бы сказал, что вам стоит подготовиться. — Отрабатывая свой пятидесятитысячный гонорар за информацию, которую он поставлял правительству США, Хохвальд выражался сдержанно и деликатно. Будь он могильщиком, подумал Ли, он бы не преминул подчеркнуть элегантность внешнего вида покойника, упомянул бы о бренности всего земного и обратил бы внимание на красоту похоронного обряда. Тем не менее, выражался Хохвальд всегда достаточно определённо.

— В первые же несколько минут после открытия торгов, — продолжил банкир, — ваши акции резко упали в цене. Первым делом, конечно, автомобильной промышленности и особенно «Эмпайр».

— Вы предполагаете, что будет ещё хуже?

— Ну, это зависит от действий Президента Рэндалла, не так ли?

— А что, если Рэндалл будет стоять на своём — окружить дома войсками, но не предпринимать никаких действий для скорейшего возвращения собственности?

— То есть, вы решили действовать именно так? — Хохвальд явно был не против сыграть и себе на руку, попутно получив ценную информацию.

— Я этого не говорю! — фыркнул Ли и тут же пожалел о чрезмерно резком тоне. Во всём виновата бессонная ночь. Обычно они общались с Хохвальдом в бархатных перчатках.

— По сути план действий дополняется и уточняется с минуты на минуту. Вы же понимаете, весь вопрос в тех детях.

— Ах да, дети. — Хохвальд почтительно помолчал, хотя, конечно же, это препятствие не вызывало у него большого уважения. — Тут среди молодёжи разгорелись некоторые споры. Ведь мы в Европе привыкли смотреть телевизор всей семьёй. Даже у банкиров есть круг домашних. Да, ситуация с детьми очень интересна. Я бы сказал, что существует понимание сути дилеммы, представшей перед Президентом Рэндаллом, если можно так выразиться…

— Можем ли мы рассчитывать на определённое содействие, если дело дойдёт до необходимости поддержки доллара? — Ли был полон горечи. Боже мой, и в голову не могло прийти, что его страна будет нуждаться в благотворительности и именно ему придётся взывать о ней. Какой позор. Америка на коленях молит о подаянии.

— Нет. Оба мы знаем, что хотя сантименты часто подпитываются деньгами, те, в свою очередь, редко имеют своим источником сантименты. — Интонацией голоса Хохвальд дал понять, что его самого расстраивает то бездушие, которого требуют деньги. Он вздохнул.

— Значит, доллар?.. — продолжал настаивать Ли.

— Положение у него нелёгкое, — ответил Хохвальд. — Опять-таки всё зависит от вашего Президента. Если его решительные действия приведут к возврату собственности владельцам, вы снова выиграли время. Сколько именно, Эдвард, это вы знаете не хуже меня. Что он говорил при нашей последней встрече? Год, не так ли? Я бы сказал, что пока так и есть. Но если Рэндалл будет тянуть слишком долго или наконец его вынудят пойти на компромисс не лучшего порядка, тогда, друг мой, недели быстро превратятся в дни.

— Могу ли я процитировать вас Президенту? Вы же знаете, как он к вам относится.

— Да, его отношение мне известно, — грустно сказал Хохвальд. — Я часто думал, что наши государственные деятели прежде чем занимать свои кабинеты, должны предъявлять свидетельства от своих психотерапевтов и банкиров: проверку прошли, всё в порядке… Да, будьте любезны, передайте мои слова Президенту. — Голос его окреп. — Эдвард, это достаточно серьёзно.

Прежде, чем кончить разговор, они обменялись ещё несколькими любезностями. Хохвальд обещал перезвонить через два часа. Ли прошёлся перед стеклянной стеной, всё пространство за которой уже было залито солнечным светом. Он чуть не ослеп от его сияния и ему пришлось прищуриться. Тело, которому позарез надо было выспаться, ныло, и в желудке стояла спазма. Понадобится ли он наконец Рэндаллу в этот час? Или тот и дальше будет продолжать сомневаться и колебаться? Вот оно, самое подходящее слово — колебаться, не имеющее ничего общего с такими благородными понятиями, как сдержанность или предусмотрительность. Как там сказал Хохвальд? Деньги редко имеют своим источником сантименты. Да, но политики часто пускают их в ход. Девятнадцать детей, с одной стороны, а с другой — грядущий финансовый кризис, который может положить конец Америке, как самой мощной стране мира. И выбор только один.

Пожав плечами, он поднялся наверх, принял душ, побрился и сменил рубашку. Предстоит ещё один нелёгкий день.

Она сразу же увидела, что попала в одну из тех провонявших гостиниц, где портье сдирает по два доллара с каждой девушки, что проходит мимо него, направляясь к железной клетке лифта. Она старалась не глядеть в его сторону, проходя мимо регистрационной конторки, но и без того знала, что над ней висит одинокая лампочка без абажура, а из ячеек, как собачьи языки, вываливаются картонные бирки ключей. Тут стоял удушливый запах дешёвого одеколона и средства от насекомых, напоминающий об ароматах раздевалок в сотнях ночных клубов, где ей доводилось петь в своё время. Она слышала, как где-то в глубине холла журчит вода в туалете и стонут водопроводные трубы.

Молодой человек, сопровождавший её, был смущён. Он был очень юн, не больше восемнадцати лет и просто не знал, куда себя девать, когда ему выпала такая честь сопровождать знаменитость. Нервничая, он что-то насвистывал и постоянно поправлял галстук, словно тот был готов задушить его. Он придержал перед ней дверь лифта, и его коробка, дёргаясь, поползла кверху.

— Мне ужасно неприятно приводить вас в такое место, мисс Джонс, — сказал он. — Но я всего лишь делаю, что мне было сказано… Он на третьем этаже.

Она потрепала мальчика по руке, кожа которой казалась шоколадной в синеватом свете лампочки.

— Всё в порядке, милый. В своё время я навидалась таких клоповников.

Мальчик доставил её из Принстона; вёл машину он быстро, но уверенно и, убедившись, что их никто не преследует, он оставил за собой тёмные пустынные улицы даунтауна Филадельфии. У «Гейлорда» они оказались под покровом ночи, уже сходившей на нет.

— Номер триста восемь, — шепнул юноша. Ковровое покрытие в холле местами было истёрто до самой основы и половицы жалобно поскрипывали. Проходя мимо одной из дверей, они услышали хриплое торопливое дыхание и длинный протяжный стон наслаждения. Стараясь заглушить эти звуки, её спутник закашлялся.

Он трижды постучал в дверь с номером 308. Она открылась, и в коридор упала серебристая полоса света. Мальчик остался в холле. Как договорено, он вернётся за ней через час.

Стоящий перед ней человек был невысок, и на нём был аккуратный синий костюм. На переносице держались очки без оправы, и она сразу же увидела дружелюбие его взгляда; хозяин номера сразу же отметил, что посетительницу не смущает убогость обстановки.

— Это честь для меня, мисс Джонс, — сказал он. — Я хотел бы оказать вам гостеприимство в более подходящем отеле, но вы должны понимать, в какой мы ситуации.

— Не обращайте внимания, — сказала она. — И называйте меня Джинни.

Она уселась за маленьким столиком и, повернувшись, увидела, что он предлагает ей чашку кофе и сахарную булочку.

— Как любезно с вашей стороны! Я жутко проголодалась.

Он улыбнулся, довольный тем, что может порадовать её.

— Я много раз слышал, как вы поёте, — сказал он. Его акцент, выразительный и сочный, как папайя, выдавал в нём образованного уроженца Вест-Индии, получившего образование в Оксфордском университете. — И всегда питал надежду, что встречу вас.

— Ох, бросьте, доктор Николет. Вы и сами достаточно известная личность… Я читала вашу книгу о золоте. Точнее, осилила только три главы. Господи, у меня голова чуть не лопнула.

Они рассмеялись, и он сказал:

— Зовите меня Ал… Вы очень обаятельны.

— И не будь вы женаты… — Она захлопала в ладоши. — Я бы с удовольствием исполнила эту роль, док.

— Ал, если вас не затруднит. — Он от души улыбнулся, глядя на неё. — И кстати, я женат.

Они пустились болтать. И когда она покончила с кофе и булочкой, оба они знали, что могут доверять друг другу или по крайней мере, рассчитывать на взаимное доверие, что, учитывая стоящую перед ними цель, означало одно и то же. Это взаимопонимание родилось из жестов, интонаций и улыбок, и если интуиция их подведёт, то долго им на этом свете не прожить.

— Я поняла, что вы не просили бы меня приехать, если бы это не было так важно для вас, — сказала она.

— Конечно, Джинни. — Он сидел на неудобном стуле с высокой прямой спинкой и вместе с ним подвинулся вперёд, оказавшись в нескольких дюймах от неё. — Мне искренне жаль, что нам не довелось встретиться раньше в Ч. Ф., чтобы мы могли предварительно обсудить ситуацию и подготовиться к ней. Теперь же я боюсь, что поступки и действия отдельных лиц приведут Ч. Ф. к краху. Мало кто из нас может предотвратить такое развитие событий, но есть два человека, которым это под силу — Альфред Николет и Вирджиния Джонс.

Она повела плечами.

— Я не считаю себя особенно умной. Но попытаюсь. Плохие новости?

— Джинни, как вы относитесь к «Гамалу»?

Она нахмурилась.

— К «Гамалу»?

— Вы хотите сказать, что не знаете этого слова? Что никогда не слышали его?

— Гамал. — Прислушиваясь к звучанию этих слогов, она рылась в памяти. — Гамал… да, как-то раз довелось услышать. Кто-то обронил его на встрече Ч. Ф. Помню, я ещё спросила, что оно значит. В ответ говоривший лишь что-то пробормотал. Я так ничего и не поняла. Не припоминаю, что оно на самом деле… Как вы его произнесли?

— Г-А-М-А-Л. — Он удивлённо уставился на неё. — Смысл этого слова знают, самое малое, человек сто среди «Чёрных Двадцать Первого Февраля» — а может быть, и ещё больше. Странно, что вам оно неизвестно.

— Я его не знаю. Так что помогите мне.

— Мне казалось, что вы в курсе всех дебатов на совете, — заметил он.

— Вы же знаете, что Данни Смит думает о женщинах, — с усмешкой сказала она. — Мне этот человек нравится, но для него все женщины — существа второго сорта. А поскольку я чёрная, то вообще попадаю в третий класс, не так ли?

Николет несколько секунд внимательно смотрел на неё, прислушиваясь к голосу интуиции, а потом подтянул к себе с маленького столика журнал и пачку бумаги. Используя журнал, как подложку, он положил на него бумагу и сделал быстрый карандашный набросок.

— Итак. Вот контур Соединённых Штатов. А вот Гамал. Он обвёл продолговатый овал юго-восточных штатов. — Гамал включает в себя Джорджию, Алабаму, Миссисипи и Луизиану[1].

— Ага. — Она слегка приоткрыла рот, наблюдая за движениями его руки. — И что?

— Гамал — это, по сути, Республика Гамал, — медленно произнося слова, сказал Николет, — независимое чёрное государство, которое Дэниел Смит предполагает выкроить из состава США. В его состав войдут эти четыре штата, не считая узкой полоски вдоль атлантического побережья Джорджии, которая пройдёт через города Саванну и Брунсвик, обеспечивая белым коридор, по которому они могут добираться до Флориды. — Он помолчал. — При всём воодушевлении Данни Смита, он всё же понимает, что белые не уступят Флориду без войны. Кроме того, он вообще терпеть не может этот штат.

— От Джорджии до Луизианы, — пробормотала Джинни. — Ничего себе. О, чёрт возьми! И Данни считает, что нам это удастся?

— Он уверен. И более того, он готовится захватить тысячу домов, а потом ещё десять тысяч и так далее — пока Президент и Конгресс не согласятся уступить эту территорию под новое государство чёрных.

— Ну и ну! — Она вытаращила глаза. — Он что, собирается выкупить её или как?

— Выторговать, — сказал Николет. — Он положит на одну чашу весов страдания двухсот лет рабства, а на другую — ту землю, на которой мучили рабов. Кроме того, он бросит на неё те тысячи домов с белыми обитателями, которые, как он надеется, будут под прицелами ружей чёрных воинов.

— Гамал, — прошептала Джинни. Вцепившись в подлокотники кресла-качалки, она смотрела на Николета, не видя его; взор её был устремлён далеко вдаль, за пределы этой комнаты в выцветших облупившихся обоях. Под шапочкой её причёски в стиле «афро-америкен» — она была такой аккуратной, что Николет принял её за парик — покачивались две золотые серёжки, напоминавшие формой ятаганы. Тусклый свет занимающегося дня пробивался сквозь немытые окна.

— Вы не разыгрываете меня, Ал?

— Я в жизни не был настолько серьёзен, — сказал он. Прикрытые стёклами очков карие глаза собеседника настойчиво искали её ответного взгляда.

— Но почему… — Она замялась в поисках точного слова. — Как же так получилось, что я не услышала ни слова ни от одного члена совета?.. Гамал. Четыре штата. И всё во славу чёрных. Я думаю, это просто прекрасно.

— Вам нравится эта идея? — Он растерялся.

— Господи, конечно. А разве кому-то она может не нравиться? Годами шли только разговоры о чёрной нации, о чёрном президенте и о столице. Мне всегда нравились эти мысли, но я воспринимала их только лишь как горячечные мечтания. А теперь Данни Смит решил воплотить их в жизнь. Да пребудет Божье благословение на этом человеке!

Преисполненная мечтами, она раскачивалась на кресле, чувствуя, как ею постепенно овладевает мечтательное восторженное настроение. Николет наблюдал за ней, за этой богиней «соула», песни которой воспламеняли сердца десятков миллионов чернокожих мужчин и женщин. С внезапным разочарованием он подумал, что, наверно, она каждый день изучает свой гороскоп. Он предпочёл бы иметь дело с практичной, твёрдо стоящей на земле женщиной. Он не был готов к встрече с пророчицей.

Николет нетерпеливо откашлялся. Она продолжала раскачиваться, видя перед собой загадочное сияние завтрашнего дня.

— Джинни!

Её взгляд снова обрёл осмысленность.

— Да.

Наклонившись, он взял её за руку.

— Джинни, Гамал существует лишь в видениях Смита — и стремясь к нему, он прямиком попадёт в ад. Поверьте мне, в данный момент попытка осуществить этот замысел уничтожит всех нас.

— Ну и что? — Она отдёрнула руку. — Мы так и так погибнем.

— Вы ошибаетесь, — возразил он. — Мы только начинаем жить. — В мягком карибском произношении появились звенящие нотки. — Власть чёрных почти у нас в руках. И она может вот-вот достаться нам — если мы будем действовать спокойно и выдержанно, и не будем допускать ошибок… Джинни, кто я такой?

— Вы очень милый чёрный мужчина, — смущённо улыбнулась она, окончательно возвращаясь в этот дешёвый, ободранный гостиничный номер.

— Спасибо. Я имею в виду мою профессию? Я экономист? Верно?

— Да, дорогой? Не человек, а золото, только у девушек головы раскалываются.

— Тогда послушайте меня внимательно. — Он снова склонился к ней. — Дан Смит — человек, одержимый видениями, он не расстаётся с тогой пророка? Как и все мессии, он считает, что наделён даром предсказывать будущее. Его Святой Грааль, его Камелот, если хотите, это Республика Гамал. Вся красота его замыслов заключается в том, что идея Гамала обретёт смысл лет через пятьдесят. Смит, наверно, сам того не понимая, провидит истину. Эти четыре штата с преимущественно чёрным населением, возглавляемые мудрыми прогрессивными лидерами, могут стать могущественным государством, гордой и богатой страной.

Джинни, замерев, внимала мерному ритму его слов. Она чувствовала себя деревенской девчонкой у ног деревенского колдуна, повествующего о древних деяниях.

— Джорджия, — сказал он, — это богатая плодородная земля, позволяет выращивать табак, арахис, хлопок. Леса дадут нам строительную древесину, сырьё для производства бумаги, смолу и скипидар. К тому же прекрасные ископаемые — бокситы, слюда, циркон. Обратимся к Алабаме. Ещё больше хлопка, целлюлозы, обилие крупного рогатого скота. Мощная металлургическая промышленность в Бирмингеме, обильные запасы каменного угля. В долине Миссисипи возделывается соя, сахарный тростник, орехи, опять-таки хлопок и тысячи квадратных миль заняты строевым лесом. Но главным образом привлекать нефть и газ, которых тут производят на 250 миллионов долларов в год. Наконец Луизиана, в недрах которой кроются запасы нефти и газа на миллиарды долларов, не говоря уж о залежах серы: тут растёт сахарный тростник, рис, высятся густые леса. В прилежащих водах в изобилии вылавливают разнообразную рыбу и креветки.

Джинни зачарованно слушала эти гимны в честь экономики, которые обычно утомляли её до зевоты.

— В Новом Орлеане расположен один из самых больших портов мира, — продолжал Николет, блестя глазами за стёклами очков. — Почти такие же — в Мобиле и Галфпорте. Прекрасные города и посёлки к западу и востоку от Лейк-Чарльз, начиная с Огусты. И над величественной столицей в Монтгомери когда-нибудь взовьётся чёрный флаг с пурпурно-красным сжатым кулаком, сменив звёзды и полосы Конфедерации белого человека. Гамал, богатое государство с развитой промышленностью, будет торговать со всем светом, посылая свои корабли за семь морей. Данни Смит предвидит будущее, и когда-нибудь Гамал прославит его.

Джинни склонила голову набок, и один из золотых полумесяцев серёжки коснулся плеча.

— Да, о Гамале вы рассказываете куда как красноречиво. В ваших речах ангельские нотки.

Пожав плечами, он покачал головой.

— Но, Джинни, до всего этого ещё не менее полустолетия. Сегодня мы не в состоянии создать и сплотить такую нацию. Десятилетиями мы могли только поднимать бунты и проливать кровь. Джинни, пока ещё у нас, чёрных, нет столько знаний и умений. Нам нужны администраторы купцы, финансисты, капитаны индустрии, предприниматели и учёные, инженеры и техники, которые могут управлять этим механизмом, Да во всей Америке сегодня не наберётся и тысячи чёрных, которые способны управлять хоть одной областью промышленности. Например, нефтяной. А нам нужны миллионы специалистов.

Помрачнев, Джинни укоризненно посмотрела на него.

— Вас снова понесло в сторону. Почему вы не можете придерживаться одной и той же точки зрения?

— Потому что я говорю о фактах, — ответил Николет. — Я слушал вас вчера по телевизору и согласен с каждым вашим словом. И сегодня Ч. Ф. имеет право взывать к справедливости для чёрных, требовать возмещения за прошлые страдания и заметного участия в управлении промышленностью. Мы хотим, чтобы в правление «Эмпайр» вошли два наших человека, и чтобы в пенсионном фонде профсоюза водителей начал работать чёрный экономист. Мы должны осваивать эту науку. — Он стукнул кулаком по ладони. — Нам необходимо получать образование. Мы должны становиться менеджерами, банкирами, специалистами по работе корпораций, учёными. В игры белого человека мы должны играть лучше, чем он сам. А потом, когда мы будем готовы…

Николет вскочил со стула, 140 фунтов страсти и горения, и ткнул в неё указательным пальцем.

— А когда чёрные будут готовы, они не станут ни просить, ни торговаться из-за Гамала. Они просто пойдут и возьмут его. У них будет оружие. И мозги. — Он сделал театральную паузу и вскинул руки, давая понять, что готов принести себя в жертву. — Но всё это достанется нашим внукам. Мы должны тщательно и продуманно подготовить их будущее. А сегодня мы не имеем права думать о себе — включая желание напугать белых до полусмерти, чем мы сейчас и занимаемся.

Джинни не сводила с него глаз, пока Николет продолжал.

— Сегодня же стремление Данни Смита к Гамалу самоубийственно. Мы не сможем управлять им, пусть даже он нам достанется, но этого не произойдёт. План Смита предполагает захват тысяч домов в белых пригородах — под аккомпанемент требований о Гамале. Джинни, это повлечёт за собой груды чёрных трупов. Приверженцы Дана говорят «возьми десять», но за каждую такую десятку мы расплатимся сотнями жизней. И чёрным суждено будет и дальше гнить в своих гетто — со своими мозгами, с их смелостью и отвагой. Чернокожих будут убивать тысячами. Оставшихся в живых загонят за колючую проволоку концентрационных лагерей. Взгляните правде в лицо, Джинни. Путь, по которому ведёт Данни Смит, продиктован сумасшествием. Он отбросит нас, как минимум, на сто лет назад, пока мы будем приходить в себя.

— Вы экономист, — мягко возразила Джинни, — а не военный человек. И похоже, вас главным образом волнует Уолл-стрит.

— Перефразируя старое изречение, скажу, что будущее чёрной Америки слишком важно, чтобы им занимались генералы, — ответил он. — И кстати, даже генералов у Ч. Ф. нет. У нас есть несколько толковых офицеров, включая лучшего из них, майора Говарда Андервуда, который в данный момент рядом со Смитом. Но Андервуд — не гений. Он решителен и умён, это да, но его нельзя считать великим стратегом. Кроме того, он находится под буквально гипнотическим воздействием Данни. И на этом критическом этапе я бы не полагался на его суждения.

Джинни сложила руки на коленях. Плечи её опустились, и теперь во взгляде было какое-то отстранённое грустное выражение.

— Так что вы хотите от меня, Ал? Почему вы попросили этого мальчика привести меня к вам?

— Я убеждён, что Смит вот-вот оповестит о начале сражения за Гамал, — ответил он. — Доказать свои слова я не могу. Но уверен в этом до мозга костей. А когда он сделает это, члены Ч. Ф. побегут за ним как лемминги, которые прыгают в море с вершины скалы — пока кто-то не придёт в себя и не остановит их. Нам нужно телевидение. В рядах Ч. Ф. есть всего несколько человек, обладающих такой репутацией, что им могут предоставить эфирное время и таким авторитетом, что, обратившись к чёрной аудитории, они могут рассчитывать на её внимание. Вы — одна из них. А другой — это я.

— Вас никто не поддерживает? — спросила она.

— Не совсем так. Командиры пяти из шести групп, захвативших дома, придерживаются таких же убеждений, как и я. На совете мы одержали верх.

— Дом Кроуфорда захватил Бен Стил?

— Да, и сейчас с ним Джексон Дилл. Я получил сообщение, что Диллу удалось проникнуть туда до подхода войск.

— Да, ему это удалось. — Она не сводила с него глаз. — Вы поручили ему какое-то задание, Ал?

— В определённом смысле. Я подумал, что если Дан Смит объявит о Гамале, Бену Стилу понадобится там помощь. Его заместитель Чили Амброс — законченный фанатик. Он смел и честен, но умеет только стрелять.

— Значит, Джексон Дилл обманул меня, — сказала Джинни. — Он спросил меня, имеет ли он право от моего имени обратиться к Тиму Кроуфорду и сказать, что ему, Джексону, можно доверять. Я усомнилась в его успехе, но Джексон заверил меня, что знает, как добраться до дома. Видите ли, в своё время я была знакома с Кроуфордом.

— Да, я знаю. — Осведомлённость Николета можно было отнести на счёт слухов, которые, скорее всего, могли просочиться за эти годы. — Джинни, так вы поможете мне? Не торопитесь с ответом. Но подумайте о последствиях — ведь речь может идти буквально о десятках тысячах жизней.

Она снова стала раскачиваться в кресле, и серёжки беспорядочно болтались по плечам не в такт движениям, словно отказываясь подчиняться ей. Она пристально изучала лицо своего собеседника, и от её взгляда не могло укрыться, насколько не сочетаются друг с другом его глаза и руки. Он был блистательным представителем чёрных интеллектуалов, перед которыми она буквально преклонялась, чьи знания позволили им занять столь высокое место в мире белых — но души которых были столь же нежны и уязвимы, как и их руки, никогда не знавшие мозолей. В нём была та же мягкость, которая привлекала её в Тиме Кроуфорде до того, как он захлопнул створки, вернувшись в своё белое окружение.

— Вы хороший человек, Ал, — сказала она.

— Мне близки мечты Данни, — застенчиво сказал он, — и я разделяю их. Но кроме того, я знаю и факты. Вы верите мне, Джинни?

— Ага, — выдохнула она. — Но революция не для таких добрых людей, как вы. Пришло время Данни Смита и Чили Амброса.

— Это лишь подобие революции, Джинни. Если мы ограничимся лишь этими шестью домами, мы победим, можете мне верить. Оставим Гамал на долю наших внуков.

— Я не вхожу в число мыслителей, Альфред. Но мне нравится, когда меня пытаются убеждать, как это делаете вы.

— Откровение было неожиданным для неё самой, словно она обнажила грудь перед слушателем. — И всё-таки, если бы тут был Данни, я бы, скорее всего, взяла оружие и последовала за ним.

— Значит, мне повезло. — Он взял её за руки. — Я могу говорить только о том, в чём я сам убеждён, и я не сомневаюсь, что сейчас мы должны соблюдать благоразумие, чтобы мечта о Гамале не была потоплена в реках нашей крови.

— Ладно, — в голосе её скользнула нотка грусти. — Чего конкретно вы от меня хотите, Ал?

— Когда вы выйдете отсюда, — сказал он, — я хочу, чтобы вы позвонили Гарольду Осборну. Он будет в Белом Доме, и стоит вам только позвонить, он выслушает вас.

— Осборну? Да он же тот ниггер, который чистит ботинки Рэндаллу!

— Нет. Это неверно и несправедливо. Осборн с давних времён вписался в систему и хранит ей верность. Ведь нечто подобное можно сказать и о вас, Джинни. Вступив в ряды Ч. Ф., вы тоже взяли на себя обязательство хранить верность идее чёрной власти. Оно предъявляет к вам определённые требования, хотя какой-то частью сознания вы сопротивляетесь, когда то и дело оказываетесь в тупике. Вы убеждаете себя, что необходимо идти на компромиссы с соратниками. У них чёрная кожа, но сплошь и рядом они действуют, как белые политики.

— Ни в коем случае! — с жаром возразила она.

— О, ещё как. Дан Смит отлично знает, как использовать вас, как заставить вас играть по его правилам, в чём он не уступает Президенту Рэндаллу. И более того, милая моя, — ради своей мечты Данни, ни секунды не колеблясь, пожертвует вашей жизнью.

— Я дала вам обещание, Ал, — с трудом расставаясь со своими обетами, сказала она.

— Хорошо. Итак, вы звоните Осборну. Теперь он знает, что вы член Ч. Ф. — Она чувствовала мягкое прикосновение его ладоней, сжимавших её кисти. — Расскажите Гарольду, что мы переговорили и что оба мы хотим получить выгодное телевизионное время в том случае, если командир Смит оповестит о революции. Скажите ему, что мы обо всём договорились. Объясните ему, что мы обратимся ко всей чёрной Америке с призывом не следовать за Данни.

— Почему бы вам самому не позвонить ему?

Он покачал головой.

— Отсюда звонить я не могу. Я зарегистрировался как Билл Пирсон. И не могу рисковать, что диспетчер услышит… Конечно, не упоминайте Осборну о Гамале. Не будьте излишне откровенной. Просто дайте ему знать, чтобы он тут же связался с вами, как только Данни выйдет в эфир.

— О’кей. Но у меня ощущение, будто я в грязи с головы до ног. Я не привыкла предавать людей. — При этих словах она резко отдёрнула руки.

— Я знаю. — Николет понимал, что это признание в бесчестии нелегко далось ей. Отступничество считалось гнусным предательством ещё с мрачных дней рабства, столетиями оно было проклятием чёрного народа.

— После разговора с Осборном позвоните мне сюда в 308‑й номер и попросите Билла Пирсона. — Оторвав уголок от карты, он черкнул на нём номер «Гейлорда» и протянул ей. — У нас нет выбора, Джинни. Путь, который выбрал Смит, означает штыки, обагрённые кровью чёрных и колючая проволока для оставшихся в живых.

— Выбора у нас никогда не было, — мрачно сказала она. В комнату сквозь мутные стёкла пробились непрошенные лучи утреннего солнца, омывая дешёвую мебель и истёртое ковровое покрытие.

Николет откашлялся. У него уже не было силы переубеждать её. Медленно начинался день, которого он предпочёл бы не видеть; душа была изодрана в клочья. Джинни продолжала раскачиваться в кресле и в её взгляде, устремлённом на Николета, было что-то близкое к отвращению. Обоих их жёг стыд, словно они застали друг друга за занятием онанизмом и каждый понимал, как неприглядно он выглядит в чужих глазах. Им не придётся сопутствовать Дэниелу Смиту, когда он войдёт в историю.

— Да, это не самый приятный мир, — сказал Николет.

— О, Господи! — В такие минуты уклончивая неопределённость этого уроженца Вест-Индии не могла не вывести её из себя. Так в полной тишине они посидели несколько минут и наконец он переместился к маленькому столику, чтобы приготовить ещё пару чашек растворимого кофе. Кто-то постучал в двери — три коротких отрывистых удара. Николет повернулся к ней, и оба они застыли в молчаливом отчаянии.

Внезапно Джинни, издав короткий птичий вскрик, бросилась к Николету на грудь и поцеловала его. Затем она вылетела за дверь, где, нервно насвистывая и поправляя галстук, ждал её юноша.

Банин Джефферс подскочила в постели и сразу же инстинктивным движением отбросила со лба светлые волосы, после чего пригладила их длинные пряди, которые, прямые, как дождь, падали ей на плечи. С наступлением дня она всегда первым делом приводила в порядок волосы.

Приснилось ли ей или же то были смутные видения предутреннего сна, когда мозг, готовясь окончательно пробудиться, прогоняет через себя сотни неопределённых образов? Впрочем, неважно. Идея была потрясающей и сразу же пошла расцветать пышным цветом; Банни и в голову не пришло, что она может не увенчаться успехом. Надо как можно скорее пообщаться с кем-нибудь и поделиться радостью. Но с кем? И тут же она поняла — ну, конечно! С Эйлин, Эйлин Дункан, её чёрной подружкой по еженедельным занятием плаванием в бассейне теннисного клуба «Притти Брук». Но не слишком ли рано звонить Эйлин?

Сквозь густую крону ивы за окном в комнату пробивались лучи солнца. Сегодня опять будет жаркий день, но пока в этом районе Принстона стояла утренняя свежесть, которая будет держаться, пока с газонов Лайбрери Плейс не испарится роса. Банни прикинула, что сейчас часов семь. У неё было прекрасное настроение и, встречая новый день, она голой выбралась из постели, позволив солнцу ласкать её покрытые загаром груди. Банни минуло тринадцать лет, и она не сомневалась в своём будущем. Через три года она выиграет на Олимпийских играх дистанцию на спине, она поступит в Рэдклифф, у неё будет не менее полудюжины щедрых любовников и, наконец, она выйдет замуж за очень симпатичного и умного мужчину, который будет обожать её, не утомляя излишними требованиями и не заставляя слушать пошлые банальности. Она принесёт ему трёх прекрасных детишек и когда-нибудь, смущённо подумала она, изменит ему, после чего будет мучиться угрызениями совести. И наконец, освободившись от власти похотливых желаний, она снова приникнет к такой знакомой, тёплой и волосатой груди мужа. Она видела её прямо воочию. Этакая нежная мягкая поросль между сосками, что-то вроде шёрстки, которую так приятно пощипывать временами. Но Банин волновали не только любовь и плотские утехи. Любую работу она будет выполнять как нельзя лучше, но больше всего ей нравилось работать с людьми. Да, именно так. В иной роли она себя не представляла. Ты чувствуешь свою вовлеченность во всё, что происходит вокруг и видишь, с каким восхищением к тебе все относятся — девчонки завистливо, мальчики с робостью, а в бросаемых на тебя мужских взглядах читается желание.

Она натянула джинсы, вытянувшиеся на коленках и майку защитного цвета, которая туго, как кожа, обтянула её груди. Босиком она прошлёпала в ванную комнату, где ополоснула лицо и почистила зубы электрической щёткой, жужжавшей, как моторные лодки на озере. Осталось приготовить завтрак, пока родители спят. Стараясь не шуметь, она спустилась по лестнице, придерживаясь за подрагивающие деревянные перила.

Для всех захват дома Кроуфордов на Грейт Роуд был самым потрясающим событием в жизни, но, хмурясь и изображая соответствующее выражение лица, про себя Банни не возражала против такого вторжения. Оно сорвало с окружающих людей маски и показало их такими, кто они есть на самом деле. Она презирала Принстон со страстью, позволенной только тем, кто по-настоящему любит его: привычки взрослых людей к подчёркнутой безалаберности и искусство сочетать несочетаемое — ездить в грязном «Мерседесе», говорить о Гарварде с добродушной снисходительностью, спокойно воспринимать известие о беременности незамужней дочери и копить груды ежемесячно приходящих счетов с Палмер-сквер и Нассау-стрит, не думая об оплате. Банни искренне считала, что ей довелось обитать в самом лицемерном городе во всей Америке. Все знали о всех, досконально и до мелочей, но заговорить вслух об этом означало нарваться на зевок или на снисходительную усмешку. Жители втайне гордились своими знаменитыми соседями, такими, как дочь Сталина или в прошлом Эйнштейн, Томас Манн и Вудро Вильсон; но признавать этого они не хотели. И пусть даже она любила многих из окружающих взрослых, они были поистине нетерпимы. Они создали город, из которого каждый подросток, которого она знала, не чаял, как унести ноги — чтобы окунуться в грубую, вонючую, варварскую реальность. Принстон был этакой декорацией, при виде которой аудитория, стоило только подняться занавесу, аплодировала, но не потому что та была точна, а потому, что художник проявил изобретательность. Много лет назад Ф. Скотт Фитцджеральд назвал его «зелёным фениксом» и таковым он оставался и поныне.

Но этот неожиданный захват Фейрхилла заставил всех вынырнуть из своих жёстких скорлупок. Прошлым вечером мать Банни, достойная женщина с врождённым изяществом манер и брезгливым отношением к поведению, которое она называла «несоответствующим», едва не впала в истерику. Она заперла двери на все замки и запоры и потребовала, чтобы муж немедленно позаимствовал ружьё у Стью Фрелингаузена — единственного человека в Лайбрери Плейс, который занимался охотой; она тут же стала звонить сестре в Нью-Йорк за советом, что делать, если чёрные насильники ворвутся в дом. Прошлым вечером на Палмер-сквер местный полицейский вырвал из рук старшеклассника плакат с лозунгом Ч. Ф. В обычный день патрульный не стал бы и обращать внимания на чёрного мальчишку. По указанию мэра с десяти вечера устанавливался комендантский час для всех жителей города, так что улицы городка были отданы лишь в распоряжение плотного потока машин, который бесцельно мчался из Филадельфии в Нью-Йорк. Каждая негритянская колымага тщательно обыскивалась в поисках оружия, и люди говорили, что к Принстону и в его окрестности стянуты сотни патрульных машин полиции.

Слухи циркулировали по улицам, как стаи гончих, и Банни верила большинству из них. Пегги Абингдон, подружка Лиз Кроуфорд, толстенькая и темпераментная маленькая женщина за эти годы скопила тысячи долларов, занимаясь делами чёрных клиентов. Но вчера она выпалила из своего дробовика, едва только увидев на лесистой дорожке у дома чёрного мужчину. Выяснилось, что он был двоюродным братом местного сборщика металлолома. Никто даже не знал, что у Пегги есть ружьё. Салли Бретертон, известная своим искусством устраивать изысканные обеденные приёмы, позвонив в полицию, буквально вопила в трубку, что её ограбил чёрный. Когда примчалась патрульная машина, Салли неохотно призналась, что наврала. На самом деле она хотела, чтобы у её дома выставили круглосуточное дежурство, за что она готова уплатить местному участку полиции сто долларов. Когда полицейские отказались, сославшись на нехватку людей, Салли с грохотом захлопнула двери.

Джил Хьюз, который в своё время тренировал теннисную команду Принстона и с гордостью утверждал, что преподаёт своим ученикам не столько технику игры на корте, сколько аристократическую терпимость к ближним, возглавив группу пожилых граждан, явился в холл муниципалитета и потребовал от мэра придать им статус вооружённой добровольной охраны. Когда мэр отказался, Хьюз толкнул его в грудь — первый удар, который он нанёс в жизни. Он был обвинён в хулиганском поведении и нападении на должностное лицо и выпущен под залог. Говорили, что в принстонской больнице доктор Смоллвуд отказался накладывать швы на голову травмированного чёрного строителя, пока не займётся тремя белыми женщинами с сенной лихорадкой. В прошлом доктор Смоллвуд был президентом ПАПЧ, Принстонской ассоциации прав человека. Банни была настолько потрясена этой историей, рассказанной матерью, что лично позвонила доктору Смоллвуду, семейному врачу Джефферсов. Нет, сказал он, ничего не было, эта история выдумана. Единственным негром, который за весь день обратился за неотложной помощью, был мальчик со сломанной рукой и дежурный врач тут же провёл все необходимые процедуры. Тем не менее, несмотря на его разъяснения, Банни в понедельник трижды слышала эту историю — и каждый раз рассказчики превозносили доктора Смоллвуда, который оставил без внимания присутствие мифического негра с окровавленным скальпом.

На самом деле Банни больше всего раздражало отношение города к Холли и Скотту Кроуфордам. «Бедные маленькие детки» — фразу эту он слышала по пятьдесят раз на дню. Слезливые сантименты были выдуманными и искусственными. Люди говорили не то, что они чувствовали, а то, что, как им казалось, они должны были чувствовать. Сама же Банни считала, что Скотт и Холли прекрасно проводят время. Она могла только завидовать Холли, которая блистала, как драгоценный камушек, на фоне своих чёрных похитителей, заставляя их искать своего невидимого друга Питера Уилсона или Скотта с растрёпанными волосами, который радостно вопил, чтобы привлечь к себе внимание, кувыркаясь или вися на ветке дерева. Банни любила ребятишек Кроуфордов. Они страшно смущались в первый день в бассейне, но она расшевелила их, устроив соревнования, кто лучше прыгнет с бортика бассейна и прокрякает, подражая утке. И теперь они могли торчать в воде до посинения, пока их худенькие фигурки не покрывались гусиной кожей. Но вчера все говорили о Скотте и Холли приглушёнными расстроенными голосами, словно дети были уже мертвы и речь шла о почётном карауле у их могил.

Едва только Банни проснулась, в голову пришла восхитившая её идея именно о Скотте и Холли. Идея была отличная и могла сработать. Эта она поняла сразу. Ей удастся утереть нос всем этим напыщенным взрослым болтунам, которые только и могут, что скорбно вспоминать бедных маленьких детей. Банни покончила с последним куском бекона, съела тост, запила молоком, положила тарелки в рукомойник и направилась в холл звонить Эйлин.

Она отчётливо слышала, как в маленьком белом домике на Бирч-авеню в негритянском районе Принстона звонил телефон. Банни почти физически ощущала мускусный запах, царивший в доме Эйлин Дункан, приятный и нежный — и в то же время он был столь непохож на запахи дома Джефферсов, что Банни всегда ощущала лёгкое беспокойство, даже опасения, обоняя его. Одна из этих расовых штучек, предположила она, нечто вроде её чувств к Эйлин, в которых было место и теплоте, и какому-то отчуждению. И она, и Эйлин обе претендовали на чемпионские места. Она не сомневалась, что всё дело было в этом. Она плавала на спине, а Эйлин предпочитала баттерфляй. Обоим нравилось работать инструкторами в бассейне и они прекрасно ладили друг с другом. Но после душа, насухо вытеревшись, они настолько отличались друг от друга, у них были настолько разные причёски, что между ними возникало лёгкое отчуждение. Они особенно менялась с приходом сумерек. В вечернем полумраке их мысли обращались к мальчишкам, и было очень трудно откровенничать на эту тему, когда мальчики Эйлин были чёрными, а у неё белыми. Всё это было очень сложно и запутанно.

— Алло, — услышала она хрипловатый спросонья голос Эйлин.

— Эйлин! Это я, Банни. Ты уже проснулась?

— Что-то вроде… Ох. Ты что-нибудь слышала о Скотте и Холли?

— Нет. Я сама только что встала. Но звоню как раз по этому поводу. Эйлин, что ты думаешь обо всех этих делах с Фейрхиллом?

— Не знаю, Банни! Мой отец сам в Ч. Ф. А мать погнала бы их из города поганой метлой, если бы могла. Не знаю. Мне в общем-то нравится миссис Кроуфорд, но думаю, будь я мужчиной, то присоединилась бы к Ч. Ф.

— Ух, — Банни испытала потрясение. Почему-то ей никогда не приходило в голову, что Эйлин может сочувствовать Ч. Ф. Убийство, стрельба, грабёж, Бог знает, что ещё. Честное слово, дичь какая-то! Соображала Банни быстро и поняла, что должна скрыть от подруги свои истинные чувства. — Но ты же не хочешь, чтобы Скотт и Холли пострадали, правда?

— О, нет, нет. Никогда. — Страх в голосе Эйлин был столь же искренен, как внезапно хлынувший ливень. — Не могу поверить, что какой-то чёрный может обидеть их.

— Так вот, у меня есть колоссальная идея, как убедиться в этом. Могу я приехать и поговорить с тобой об этом?

— Расскажи по телефону, — сказала Эйлин. — А то я не вытерплю. — Но дело было в том, что Эйлин сомневалась, стоит ли этим утром белому человеку показываться у её дома на Бирч-авеню.

— Только не по телефону. Я должна встретиться с тобой.

— Ты замыслила что-то против Ч. Ф.?

— Нет, конечно же, нет, — мягко возразила Банни, отбрасывая в сторону свои сомнения. Имелись ли они у неё? В определённой мере. Но она никогда не призналась бы в них Эйлин. Она ужасно нуждалась в её помощи.

— Тогда ладно. Если хочешь, приезжай.

Повесив трубку, Банни почувствовала угрызения совести. Она готова пойти на то, чтобы обмануть подругу. Но дело того стоило; если всё получится, это будет просто блистательно. Конечно, она была счастлива. Талант уламывать не знает возрастных границ.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Стоя за спинкой кресла, генерал Хильдебранд разминал зелёную кожу обивки медленно и старательно, словно мышцы. За его спиной на стене висела карта Соединённых Штатов, как рождественская ёлка, украшенная зелёными, красными и жёлтыми стрелками и ленточками. Газосветные лампы с потолка отражались бликами в восьми серебряных звёздах генерала, по четыре на каждом плече. Массивный набор разноцветных колодок украшал левую грудь его безукоризненно отглаженной форменной рубашки. В ситуационную комнату не доносилось металлическое лязганье принтеров и тут стояла тишина. Собравшиеся члены комитета сидели перед генералом, как ученики перед учителем.

— Риск для жизни минимален, — сказал он, словно читая текст из учебника. — Расчёт времени многократно проверен в военных играх по подавлению волнений. Тактически манёвр не представляет никаких проблем. Гранаты с газом С8 сбрасываются с вертолётов. Их выход на цели к каждому из шести домов точно скоординирован по времени с отборными штурмовыми группами. В их составе опытные ветераны, которые привыкли выполнять приказы буква в букву. Так что никаких потерь и травм не ожидается.

При этих словах Хильдебранд оставался столь же невозмутим, как диктор, сообщающий о надвигающемся шторме. Президент Рэндалл неловко поёрзал на стуле. Почему генерал неизменно переходит к этому бесстрастному преподавательскому тону, когда они говорят о почти неизбежном кровопролитии? Шла ли речь о рукопашной схватке, о деревне, охваченной напалмом, о применении водородной бомбы, способной испепелить континенты, тон его не менялся. Сухой, вежливый, уверенный, словно он зачитывал примечания к учебнику для Вест-Пойнта, написанному Макартуром, изданному Паттоном и опубликованному с предисловием Лимея. В этом голосе никогда не было ни тени сомнений, ни намёков на переломанные руки и ноги, на окровавленные глазницы с вытекшими яблоками глаз; генерал был обитателем прохладных бункеров, в которых оперировали абстракциями. В них шла речь о количестве живой силы, номерах частей, артиллерии, площадях, высотах и точном взаимодействии сил. И сталкиваясь с столь бесстрастной уверенностью, Президент Рэндалл чувствовал себя чужаком на этом поле.

— Ни при каких обстоятельствах штурмовые группы не будут стрелять в сторону белых заложников, — продолжал Хильдебранд. Он продолжал разминать кожаную спинку стула.

— Они вступят в бой лишь с чёрными террористами Ч. Ф. — но лишь в том случае, если те откроют огонь и речь пойдёт о самообороне. Шансы, что кто-то пострадает по ошибке, практически равны нулю. Спутать членов Ч. Ф. невозможно — все они носят чёрные свитера и зелёные джинсы.

Хильдебранд сделал паузу, напоминая профессора, который предлагает участникам семинара оспорить его логические выкладки, ведущие к единственно возможному решению. Лицом к нему теперь сидели пять человек, ибо секретарь Казначейства Ли недавно присоединился к ним, не переставая поддерживать контакты с загадочным миром финансовых проблем.

— Нет ли опасности, что от газа пострадают и войска, и люди в домах? — спросил Гарольд Осборн.

Хильдебранд одобрительно кивнул, словно старательный студент задал хороший вопрос, на который нетрудно дать ответ.

— Нет, — ответил он. — Все участники штурмовых групп будут в противогазах. Кроме того, когда вертолёты точно выйдут на цель — в чём у нас нет оснований сомневаться, учитывая элемент внезапности — периметр сброса будет рассчитан с предельным тщанием. Штурм-группы будут действовать за пределами этой линии и обеспечат обитателям домов возможность добраться до них.

Генерал обвёл помещение удовлетворённым взглядом, давая понять, что готов к следующему вопросу. Тот незамедлительно поступил от Ли Ворхи.

— Предположим, что «чернофевральцы», используя детей в виде живого щита, откроют огонь по военным…

Генерал понимающе кивнул. Такое развитие событий тоже было предусмотрено.

— Наши люди получили приказ не открывать огонь в таких обстоятельствах. Не исключено, что им придётся понести потери, прежде чем они сблизятся с противником и разоружат его.

Президент Рэндалл неторопливо изменил положение и, откинувшись, упёрся затылком в кожаный подголовник. Ему удалось пару часов подремать, но он так и не пришёл в себя и теперь ему казалось, что он обитает в этой комнате уже несколько недель.

— Не слишком ли многого мы требуем от солдата, Уолтер? — Рэндалл мягко дал понять, как он относится к педантизму генерала. — Рядом убили его приятеля, он понимает, что в любую секунду может прийти его черёд — и тем не менее, он не открывает огня. Такое трудно себе представить.

Хильдебранд нахмурился. В горних высях Пентагона такие до абсурдности малые потери, которые предполагал вопрос Президента, просто не учитывались, когда речь шла о столь высоком понятии, как «боевые действия».

— Не стоит забывать, мистер Президент, что эти люди — ветераны элитных частей, — предостерёг он. — Они были под огнём во Вьетнаме. Несмотря ни на какие провокации, они будут следовать приказу. На этот счёт у меня нет ни малейших опасений.

Рэндалл ещё глубже утонул в кресле, продолжая изучать Хильдебранда, который обстоятельно отвечал на очередной вопрос Осборна.

— Вы сказали, что в состав штурмовых групп входят только добровольцы, — заметил тот. — Сколько из них чёрных, генерал? У вас имеются такие данные?

Хильдебранд слегка порозовел и ощетинился.

— Не интересовался. Хотя, откровенно говоря, я был бы удивлён, если, учитывая вчерашний инцидент, среди двухсот добровольцев на каждой точке оказалось бы много чёрных.

— Поскольку несколько секунд все молчали, генерал сам задал вопрос: — Могу ли я подвести итог с военной точки зрения, мистер Президент?

Рэндалл кивнул. Хильдебранд стиснул спинку стоящего перед ним кресла.

— Министр обороны Эдельштейн и я видим сложившуюся ситуацию следующим образом, — сказал он. — Сейчас десять часов утра. Дома захвачены с вечера субботы, то есть, более шестидесяти часов назад. Если не считать оскорбительного вызова, поступившего из поместья Кроуфорда, силы, захватившие владения, не дают о себе знать. Они проигнорировали ваше предложение амнистии. Сдаваться они не собираются. Риск для жизни заложников возрастает с каждым часом. И что хуже всего, с каждым часом растёт опасность, что в крупных городах начнутся бунты чёрного населения. Из звонка мисс Джонс Гарольду Осборну мы знаем, что даже некоторые члены Ч. Ф. опасаются безумных призывов Даниела Смита к революции. Почти не подлежит сомнению, что в данный момент Смиту удалось выйти из горного района. Мы сидим на бочке динамита с сотней бикфордовых шнуров, которые в любой момент могут вспыхнуть. — Он помолчал для пущего эффекта, рассматривая лица слушателей. — Сочетание газовой атаки и штурмового натиска сулят 95 процентов успеха, что намного ниже уровня риска, приемлемого в обыкновенной военной операции. Я совершенно уверен, что, стоит вам отдать приказ, мистер Президент, и через несколько минут все заложники окажутся на свободе. А окончательная очистка домов разрядит всю ситуацию.

Рэндалл снова поёрзал на стуле.

— В теории всё это звучит неплохо, Уолтер, но кое-что может и не получиться. Вертолёты ошибутся в определении цеди. Их могут сбить. Передовые дозоры могут открыть огонь. Погибнут дети. Да всё, что угодно. А если в районе хоть одного из этих домов перестрелка затянется, то результатом может стать всеобщее восстание чёрных, чего мы так хотим избежать.

— Конечно, и такое возможно, — согласился с ним Хильдебранд, — но я повторяю, что риск минимален.

Рэндалл обвёл взглядом присутствующих.

— Пол?

— Я полностью согласен с Уолтером, — сказал министр обороны. — Подошло время действовать. Дальнейшее промедление может привести к исключительно опасным последствиям.

— Я против этого плана, — сказал Джой Ворхи. Прямота его слов напоминала о надёжности личных связей Джоя с Президентом. — Мы должны уладить это дело миром, и я думаю, что стоит продолжать усилия в этом направлении… хотя бы до конца дня.

— Я тоже так считаю, — сказал Осборн. — Если парашютисты перебьют членов «Чёрного февраля», гетто могут взорваться. Ситуация в чёрных общинах продолжает оставаться очень напряжённой.

— А я бы немедленно ввёл в действие план генерала Хильдебранда, — сказал секретарь Казначейства Ли. — Американские ценные бумаги пошли книзу по всей Европе. Торговцы повсюду избавляются от долларов, отдавая предпочтение более надёжным маркам и франкам. Ещё день — и начнётся мощное наступление на доллар. Биржи, которые только что открываются на восточном побережье, уверены, что оно грядёт уже сегодня. Дальнейшее промедление будет не только опасно, как говорит Пол. Мы можем оказаться на краю хаоса, с которым явно пытаемся заигрывать.

Встав, Рэндалл подошёл к длинному столу и сел на его угол. Похоже, что в моменты, когда приходилось принимать решение, ему было необходимо двигаться, пусть и бесцельно, словно мозг отказывался функционировать в состоянии неподвижности.

— Трое против двух за штурм. — Он было задумался, а потом повернулся к Осборну. — Когда мисс Джонс появится в моём кабинете, Хал?

— В любую минуту, — сказал Осборн. — Её чартерный рейс должен приземлиться в десять. Сейчас десять ноль семь.

Рэндалл поразмыслил.

— Первым делом я хотел бы переговорить с мисс Джонс, — сказал он. — И дам ответ примерно к одиннадцати. Сомневаюсь, что за этот час произойдут серьёзные изменения.

— При всём уважении, мистер Президент, должен не согласиться с вами, — сказал Хильдебранд. — Дальнейшие оттяжки значительно увеличивают степень риска.

Он по-прежнему стоял, вцепившись в спинку кресла и смотрел только на Рэндалла, не обращая внимания на остальных. Как ни странно, в этот момент смолкли и телепринтеры, словно не желая мешать диалогу между Президентом и генералом.

— Основания для импичмента, Уолтер? — чуть заметно улыбнулся Рэндалл.

— Нет, сэр, — ответил тот. — Вы главнокомандующий. И вы знаете, что я исполню любые ваши приказы. Но со всей настойчивостью, которую я могу себе позволить, хотел бы повторить, что оттяжка — это не самое умное решение.

— Я понимаю вашу точку зрения. — Рэндалл повернулся к морскому пехотинцу за пишущей машинкой. — Отметьте в отчёте точку зрения генерала, сержант. — На сухом стволе беспрекословной военной дисциплины внезапно пышно расцвёл цветок разногласий. Наделит ли история генерала своим лаврами? — Через час мы подведём итоги, — сказал Рэндалл. — Я попытаюсь к одиннадцати вернуться.

Президент закрыл за собой дверь. В сопровождении агента Секретной Службы он на лифте добрался до первого этажа и стремительно прошёл по коридору в свой залитый утренним солнцем Овальный кабинет.

Ему пришлось подождать лишь несколько минут, и тут же было объявлено о появлении мисс Джонс. Она вошла в высокие французские двери, ибо её доставили к задней стороне дома, чтобы ей не пришлось миновать холл, где ждали журналисты. Рэндалл встретил гостью на середине комнаты, устланной зелёным ковром с вытканной президентской печатью. Перед ним предстала напряжённая женщина в простом чёрном платье и золотыми серёжками в виде ятаганов. Сквозь проём высоких дверей, за которыми открывался вид на колоннаду и розовые посадки за ней, Рэндалл увидел лимузин Белого Дома, который доставил её, скорее всего, тайным образом, из ангара для специальных рейсов Национального аэропорта.

— Мне не нравится, что меня тут лапали, — сказала Джинни, когда они обменялись приветствиями. Она возмущённо уставилась на него чёрными глазами.

— Лапали? — смутился Рэндалл.

— Эти агенты обыскали меня, — пожаловалась она. — Даже в Белом Доме с нами обращаются как с грязью.

— Мне ужасно неудобно, мисс Джонс. Я должен был предупредить их. Но сомневаюсь, чтобы из этого получился бы какой-нибудь толк. Секретная Служба действует по своим собственным правилам, ну, а сегодня…

— Они обыскивали меня и рылись в моей сумочке потому, что я чёрная, — ровным голосом сказала она.

— Нет, мисс Джонс. Честное слово. Цвет кожи тут абсолютно не при чём.

— То есть, они обыскали бы и белую женщину, пригласи вы её сюда? Не могу поверить.

Рэндалл понял, что ему предстоит нелёгкий час. Он понимал, что гостья права. Кроме того, он знал, что никто из агентов Секретной Службы сегодня не подпустит члена Ч. Ф. и на десять метров к Президенту, предварительно тщательно не обыскав его. Но по возмущённому выражению лица мисс Джонс он видел, что никакие объяснения не смогут удовлетворить её.

Он подвёл её к одному из диванов у мраморного камина в дальнем конце кабинета. Джинни положила свою чёрнозолотую сумочку на кофейный столик и устроилась в углу дивана.

— Я понимаю, что вас ругать не стоит, — успокаиваясь, сказала она. — Я тут в первый раз, мистер Президент. До чего приятный кабинет. Он светлый и спокойный. Хотя и скучноватый.

Рэндалл с удовольствием увидел, что её настроение изменилось.

— Да и работа тут скучноватая — в большинстве случаев. — Он расположился на другом диване напротив неё.

— Но сегодня, благодаря вам, мы ею заниматься не будем. Мисс Джонс, мне нет необходимости говорить вам, как я восхищаюсь вашим пением. Мы с миссис Рэндалл ваши искренние поклонники.

— Благодарю вас. — Он отметил, что, ожидая дальнейшего развития событий, она была куда спокойнее, чем большинство тех, кто впервые оказывался в этом кабинете.

— Прошу прощения, что наши взгляды разошлись во вчерашнем телевизионном выступлении, — сказал он. — Но хотел бы лично сказать вам, что не имел представления об истории этих домов, как вы её описали. В каждой теме есть две стороны — как минимум — и вы более чем выразительно изложили свою точку зрения.

— Я изложила правду, — в её голосе прозвучала лёгкая нотка вызова.

— Кроме того, я хотел бы извиниться и по другому поводу, — сказал он. — Это верно, что ФБР проникло в среду «Чёрных Двадцать Первого Февраля». Но это произошло без моего ведома и без моей санкции. — Он вздохнул. — Правительственный аппарат огромен. Даже приказания Президента не всегда выполняются… Вы знали о Делмаре Спрэге?

Она кивнула.

— Теперь я знаю, что он мёртв. Он шпионил в Ч. Ф. — Её тон не оставлял сомнений, что Спрэг вполне заслужил свою смерть.

Рэндалл объяснил роль, которую выпало сыграть Спрэгу, как он нашёл телефонные номера и как на Орчард Стрит в Манхэттене было найдено его безжизненное тело.

— Сплошь и рядом грязные дела. — Он помолчал. — Мисс Джонс, я не хочу рисковать ничьей жизнью в этой… м-м-м, коллизии, если хотите. Вот почему Хал Осборн попросил вас прибыть сюда. Мы глубоко тронуты вашим предложением вместе с Альфредом Николетом помочь нам в случае необходимости, но должен сказать, что сомневаюсь в точности вашего изложения. Правильно ли я понял, — вы опасаетесь, что Даниел Смит может произнести какое-то кодовое слово, которое станет сигналом к революции?

— Именно так.

— Но чего ради? Трудно что-то планировать, если больше ничего не известно.

— Я понимаю, мистер Президент. Согласившись приехать к вам, я снова связалась с доктором Николетом, и он дал мне право кое-что рассказать вам с глазу на глаз… Мистер Президент, доводилось ли вам слышать слово «Гамал»?

— Одно из имён Насера, — сказал он.

— Нет, я имею в виду нечто другое. Слышали ли вы его в связи с движением чёрных?

— Нет, — удивился он. — Боюсь, что не слышал.

— Несколько часов назад я и сама не знала, что оно значит. — Она сложила руки на коленях. — Гамал — так называется отдельное чёрное государство, которое командир Смит хочет создать на юге из нынешних штатов Джорджии, Алабамы, Миссисипи и Луизианы.

Она обрисовала этот замысел и планы Смита по его воплощению: призыв к Гамалу, захват более тысячи домов в богатых белых пригородах, о готовности сил Ч. Ф. в больших городах, о захвате в конечном итоге десяти тысяч домов и об ультиматуме Президенту. Рэндалл внимательно слушал, понимая, что в данном случае любое соображение только ухудшит ситуацию.

— Я бы хотела сейчас жить в Гамале, — сказала она, — но пока мы не в силах его создать, да и в любом случае план Данни приведёт к гражданской войне, в которой погибнут тысячи чёрных.

— И белых тоже.

Она повела плечами.

— Да хоть бы и миллионы белых, меня это не волнует. Это ваши проблемы. У нас есть свои. Я не хочу, чтобы гибли чёрные… Откровенно говоря, мы в Ч. Ф. разделились. Часть из нас хочет, чтобы эти шесть домов легли в основу сделки. Другие хотят двигаться по пути Данни — стреляя и умирая.

— Так что вы по сути предлагаете? Как вы с Николетом можете помочь нам?

Она вспыхнула.

— Помочь вам? О, нет. Помочь себе, поберечь наших чёрных бойцов до битвы другого дня, когда обстоятельства будут куда лучше.

Рэндалл ощутил прилив враждебности. Есть ли такие слова, которые он может сказать этой молодой женщине, чтобы она не сделала из них убийственных выводов? Ему захотелось ответить ей со всей резкостью, но он вспомнил теорию президента Кеннеди во время ракетного кризиса 1962 года с русскими: никогда не загоняй оппонента в угол, пусть у него всегда будет пространство для манёвра. Никогда не припирай его к стенке, пока конфликт не становится неизбежным. Рэндалл поймал себя на том, что думает о чёрных обитателях Америки, как о врагах и покраснел. Слава Богу, эта ершистая женщина не умеет читать мысли.

— Помогая другому, тем самым помогаешь и себе, — сказал он, стараясь произнести это без всякой иронии. — Так что же я должен сделать?

— Если командир Смит отдаст закодированный приказ к началу Еамала, — сказала она, — мы с Николетом хотим, чтобы вы немедленно предоставили нам время на телевидении. Мы скажем нашим чёрным братьям то, что я сказала вам: в данный момент следовать за Данни означает самоубийство чёрного народа.

— Как я могу знать, что вы используете время в эфире не для того, чтобы призвать к поддержке Смита?

Она в упор посмотрела на него.

— Потому что я дала вам слово и я этого не сделаю — как и Николет. — Она была полна отчаянного напряжения. — Это слово чёрного человека, мистер Президент, и не стоит его сравнивать с уклончивыми обещаниями белых, от которых завтра же отказываются.

Проще иметь дело с дикобразом, подумал он, представив на этом месте генерала Хильдебранда или Ли. Джинни Джонс мигом вылетела бы за дверь.

— И вы считаете, что чёрные послушаются скорее вас и Николета, чем Смита?

— Да. Так они и сделают, если мы предложим им что-то более серьёзное. — Она с вызовом уставилась на него.

— Например?

— Когда белые напуганы, они, как правило, бросают кость.

Ну, она и колючая особа, эта дама. А почему бы ей в самом деле не обругать своего Президента, если ей это нравится?

— Прошу вас, мисс Джонс. Не можете ли вы изложить мне факты без того, чтобы м-м-м… тенденциозно оценивать их?

Её глаза блеснули мгновенной вспышкой торжества. Она выиграла.

— Когда вы услышите факты, которые вам не понравятся, вы тоже назовёте их тенденциозными. Я сказала кость от белых — именно это я и имела в виду. Если я обращусь с экрана к братьям и сёстрам, я должна сказать им — мы что-то выиграли.

— Вы хотите от меня каких-то уступок? Вы к этому клоните?

Она безрадостно усмехнулась.

— Наконец-то вы докопались до сути, мистер Президент.

Несколько секунд он внимательно изучал её.

— Прошу прощения, но я чего-то не понимаю. Захвачены дома. Их необходимо вернуть. На какие уступки, которые устроят владельцев домов, может пойти официальное лицо?

— Это смешно. — Она разочарованно покачала головой. — Вы самый влиятельный человек в мире, мистер Президент. Может, я и не очень сообразительна, но у меня хватает ума понимать, что стоит вам захотеть и все остальные выполнят тысячи ваших пожеланий.

— Что конкретно?

Джинни задумалась. Она здесь, чтобы получить от этого человека обещание ввести представителей чёрных в состав двух советов директоров, в «Эмпайр» и в профсоюз водителей грузовиков, но почему бы не попробовать нечто большее? Когда члену Ч. Ф. предоставлялась лучшая возможность? Перед ней сидит обуреваемый заботами Президент Соединённых Штатов. Она может попробовать. Она торопливо ухватилась за эту идею. Может, это обрадует и удивит Ала Николета. Будь, что будет.

— Во-первых, — медленно сказала она, — то, в чём мы отчаянно нуждаемся. Вы согласитесь субсидировать из федеральных средств создание престижного университета только для чёрных? Это я особо подчёркиваю. Определять его судьбу не будет ни один белый. Все рычаги будут только в руках чёрных — средства, научные кадры, студенты, исследования. Специальным посланием вы запросите Конгресс о выделении фондов.

Рэндалл размышлял всего несколько секунд. Идея была не новой. По сути Хал Осборн всего несколько недель назад обсуждал с ним аналогичный проект.

— Я думаю, это можно было бы организовать, — сказал он и быстро добавил. — Но при условии, что первым делом будут возвращены дома.

— Вы хотите сказать, что пока об этом не стоит говорить?

— Не стоит оповещать во всеуслышание. Но вы можете дать слово руководству Ч. Ф., что если дома будут освобождены, я обещаю, что Белый Дом окажет полную и всестороннюю поддержку организации первоклассного университета только для чёрных, лучшего в стране.

— Договорились, — тут же отреагировала она. — Но я должна ещё кое-что сказать братьям и сёстрам с экрана, если и когда Данни приступит к действиям.

— Ещё кое-что? — Рэндалл почувствовал, что с него хватит. Эта женщина умела торговаться, как профсоюзный юрист. Он насторожился. — Так что ещё?

— Послушайте, — сказал она, — я не хуже вас понимаю, что вы за десять минут можете переломать хребет этой ситуации. Так что поступят только два общественных требования: первое — чтобы старый Диттмар ввёл двух чёрных в совет директоров «Эмпайра»; и второе, чтобы Фриц Тигерт ввёл одного чёрного человека — всего одна чёрная физиономия — в состав управляющих пенсионным фондом. В таком случае два из этих домов тут же будут освобождены — и вы понимаете, что за ними, скорее всего, последуют и стальные. — Она пожала плечами. — Как я и говорила, всего лишь маленькая обглоданная косточка.

— И вы в самом деле считаете, что это сработает, мисс Джонс?

— Ага. — Её лицо осунулось. — Да, чёрт побери, сработает, по крайней мере, я в этом уверена. Мы настолько привыкли бросаться на каждую брошенную кость, что это стало нашей второй натурой. Привычка. Ваши соплеменники приучали нас к этому триста лет.

Овальный кабинет был залит ярким солнцем июльского дня. Он представил себе, каким жаром пышет воздух за пределами кабинета — как из горна. Длинный лимузин, доставивший мисс Джонс, ждал на задней подъездной дорожке. Шофёр в форменной куртке болтал с двумя агентами Секретной Службы, укрывшись под развесистой кроной магнолии.

— Но вы понимаете, мисс Джонс, — тихо спросил он, — что у меня нет власти над советом директоров «Эмпайр» или над профсоюзом?

— Перестаньте! — взорвалась Джинни, перестав изображать спокойствие. — Да вы можете просто снять трубку, — она кивнула на набор аппаратов на столе, — и через пятнадцать минут всё будет в порядке. Контроль, влияние, угрозы из Белого Дома — да называйте как хотите. Всё одно. И вы, и я — оба мы знаем, что вам под силу практически всё, мистер Президент.

Она была безоговорочно уверена в силе своего натиска. Этот монарх белого отребья был облечён неограниченной властью: стоило ему шевельнуть пальцем, и все его вассалы и пикнуть не посмеют.

— Ну, далеко не всё, — уточнил он. — Например, я не смог уговорить Ч. Ф. отказаться от своих замыслов — даже предлагая амнистию.

— У них есть понятие о гордости, — мрачно возразила она. — Они не сдадутся, пока не победят… хоть в чём-то. Но в чём? Смех, да и только. Три чёрных физиономии в окружении белых лиц, восседающих за двумя большими дорогими столами. Господи, да это ровным счётом ничего. — Она с горечью посмотрела на него, буркнув что-то невнятное. — Понимаете, мне должно было бы быть стыдно, что явилась сюда с просьбами. Будь у меня отвага Данни Смита, я бы сказала — да пошли к чёрту и вы, и вся остальная бел… ну, белые люди — и уйти отсюда. Почему бы и нет? Пусть льётся кровь. Рано или поздно это всё равно случится. Какая разница? Сейчас или через десять лет.

Он молча смотрел на неё, пытаясь подобрать ключик к этой маленькой женщине, полной яростного напряжения. Видно, как мучительно тяжело даётся ей верность своим взглядам, но в чём источник её силы и её напора?

— Так почему же всё-таки вы оказались здесь? — тихо спросил он.

— Потому что меня попросил Альфред Николет, — сказала она. — Он умница. Лучший из нас.

— Я понимаю. — Он снова погрузился в молчание, не столько думая, сколько опасаясь спровоцировать её на новую вспышку. Она была воплощением того заряда взрывчатки, о котором говорил генерал Хильдебранд, с сотней бикфордовых шнуров. — И если я всё же смогу договориться о чёрных членах правления в «Эмпайр» и в профсоюзе водителей в дополнение к университету для чёрных, то, насколько я понимаю, вы с Николетом убедите чёрных граждан не следовать за призывами Даниела Смита? — Он тщательно подбирал слова.

— Да.

Они молча сидели, глядя друг на друга, словно прикидывая, что у каждого за пазухой. Рэндалл понимал, насколько высоки ставки. Если он откажется играть в эти игры, и если таинственного неуловимого Данни Смита не поймают через несколько часов, он может кинуть мессианский клич к Гамалу, который потрясёт страну и повлечёт за собой груды трупов. Но если он согласится, и давление на «Эмпайр» и профсоюз завершится успешно, то страна может сказать, что Фил Рэндалл ушёл в кусты при первой же угрозе со стороны чёрных, которые его избрали. И если он уступил однажды, то скажут, что он будет это делать снова и снова. Она сказала о брошенной кости. О сухой обглоданной кости. Брось он её, то потеряет лицо. Что ещё? Но лицо — далеко не последняя вещь в этом доме. Достаточно вспомнить Линдона Джонсона.

Затем он подумал о генерале Хильдебранде и о его рецептах, стерильно безукоризненных — и смертельно опасных.

— Я готов согласиться при одном условии, — сказал он.

— Каком именно?

— Что в течение года правительству не будет выдвинуто никаких условий со стороны Ч. Ф. — Меньшего потребовать он не мог. Он не имел права руководить страной под давлением, чувствуя, что в любой момент может быть предъявлено любое вздорное требование.

— Я не руковожу Ч. Ф., — сказала она. — Я просто рядовой его член.

— А я думаю, что и вы, и Николет пользуетесь большим влиянием. — Он положил ногу на ногу. — Я хочу получить от вас обещание — вы с Николетом сделаете всё, что в ваших силах, дабы в течение года от Ч. Ф. не поступало никаких требований.

— Это большой срок.

— Не такой уж большой. В любом случае, таково моё условие.

— О’кей. Обещаю.

— Хорошо. Будем считать, что мы договорились. Что касается «Эмпайр» и водителей, я попытаюсь.

— Попытаетесь? — Она не скрывала подозрительности.

— Мисс Джонс, — терпеливо сказал он, — что бы вы ни думали, я не могу командовать людьми, которые не работают на федеральное правительство. Я могу только уговаривать их.

— Президент может сделать всё, что захочет.

— Посмотрим. Во всяком случае, я хочу этого так же, как и вы. И я дал вам слово, что попытаюсь. — Он встал. — Где я могу вас найти?

— Я собираюсь остановиться у друзей в Вашингтоне. — Она взяла с кофейного столика свою сумочку и стала копаться в её содержимом. Рэндалл подошёл к письменному столу и вернулся с ручкой и листком бумаги с президентским гербом.

— Спасибо. — Она набросала номер. — По этому телефону. Я буду там, пока не услышу вас.

Он проводил её за высокие французские двери. Она на секунду приостановилась, в первый раз обратив внимание на президентскую печать, вытканную на зелёном ковре. Рассмотрев её, она подняла на Рэндалла глаза, в которых была странная смесь уважения и растерянности.

— Нам предстоит долгий путь, — сказала она.

Рэндалл ничего не ответил, но крепко сжал её предплечье. Он подвёл её к дверям, за которыми тянулась колоннада.

— Я ценю ваше появление здесь, — сказал он. — Да, пропасть очень широка, но, может быть, ещё в наше время через неё удастся перекинуть мост. Во всяком случае, мы должны пытаться.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Нет, у вас не получится. Вы даже не представляете, как я поступила с Данни Смитом. — Она взялась за ручку двери и внезапно её заколотило. — Но придёт день, да поможет мне Бог, и Данни одержит победу… И придёт Гамал, пусть даже нам придётся сжечь этот дом до основания.

Она переступила порог и решительным шагом двинулась меж розовых посадок. Она не обмолвилась ни словом с агентом Секретной Службы, который возник рядом с ней. Рэндалл продолжал стоять на пороге, пока за ней не захлопнулась задняя дверца автомобиля.

Вернувшись к своему столу, он нажал клавишу на панели.

— Эмили, — сказал он. — Мне нужны имена всех управляющих и членов совета директоров «Эмпайр». То же самое и о профсоюзе водителей грузовых машин. И будьте любезны, как можно скорее.

В течение последующих двух часов, пока члены оперативного комитета ждали внизу в ситуационной комнате, Президент Рэндалл сделал двадцать пять телефонных звонков, большей частью, междугородних. Порой на линии у девушек в операторской ждали своей очереди на соединение по четыре человека — словно самолёты в перегруженном аэропорту, вылетающие друг за другом. Ближе к концу переговоров рядом со столом Президента оказался Джой Ворхи.

— Ты слышал, о чём шёл последний разговор, Джой, — сказал Рэндалл. Он положил трубку и откинулся на спинку плетёного кресла. — Я договорился с «Эмпайр» и с профсоюзом. Если Диттмар согласен, в совете директоров «Эмпайр» появятся двое чёрных — некое новое подразделение, представляющее потребителей. В случае с Тиггертом в пенсионном фонде появится чёрный.

Рэндалл передал суть своего разговора с Джинни Джонс, избегая упоминать слово «Гамал». Он мрачно подумал, что коль скоро дал слово, то будет его держать — даже перед женщиной, которая мечтает дотла испепелить его дом. В самом ли деле она полна таких желаний? Он не был в этом уверен. Вместо того, чтобы рассказать о Гамале, Рэндалл изложил Ворхи замысел Смита поднять знамя революции с изображением сжатого кулака над захваченными домами.

— И что ты об этом думаешь, Джой? — Он играл медным ножом для бумаги.

— Что я могу тут сказать? — Джой был в рубашке без галстука и, несмотря на кондиционер, обливался потом. — Если ты за столь дешёвую цену сможешь выбраться из этой неразберихи, считай себя гением — если, конечно, повезёт. Дело в том, сработает ли?

— Это игра, — сказал Рэндалл, — но в последние пару дней всё так и выглядит. Вот чего мы не знаем — сможет ли влияние Николета и Джинни Джонс перевесить воздействие голоса Данни Смита. Но если мы сможем захватить эти шесть домов до того, как Смит выйдет в эфир, может, нам удастся обезоружить его.

— Спроси у Хала Осборна. В таких вещах он разбирается лучше всех нас. Он-то, естественно, поддержит твой план действий… Но Ли, Эдельштейн и Хильдебранд? Притормози и подумай о реальном положении дел.

— Его-то я знаю. — Рэндалл встал. — Что ж, давай спускаться в клетку с дикими зверями.

В ситуационной комнате они оказались в 12:40, через полтора часа после обещанного Рэндаллом времени возвращения. Даже беглый взгляд дал понять Рэндаллу, что на него смотрят как на солдата в самовольной отлучке, который наконец вернулся в свою часть. Только телепринтеры ни на что не обращали внимания, продолжая всё так же стрекотать.

— Есть какие-то новости? — спросил Рэндалл.

Эдельштейн покачал головой.

— Ничего существенного.

— Мы явно просрочили время штурма, — сказал генерал Хильдебранд, сидящий у золотого телефона, который связывал его с пунктом оперативного командования Пентагона.

— Дела на рынках хуже некуда, — сказал Ли. Пепельница перед секретарём Казначейства была заполнена окурками.

— Молчание Смита начинает становиться зловещим.

— Я решил нанести Смиту ответный удар, — сказал Рэндалл. — Уолтер, сложно ли передать послание в захваченные дома?

— Никаких проблем. Пустим в ход мегафоны.

— Нет, нет. Я имею в виду конфиденциальный разговор с владельцами — скажем, с Диттмаром и Тигертом. Конечно, люди из Ч. Ф. тоже будут в курсе дела.

— Тоже ничего нет легче, — ответил Хильдебранд. — По мегафону мы сообщим о послании, а потом сбросим его с парашютом или зарядим в пушечный ствол ёмкость с бумагой.

Рэндалл кивнул.

— Я принял решение отказаться от штурма. Я понимаю, как вы рвётесь в бой, как вы хотите… вырвать эту опухоль. — Он помолчал.

— Я бы не стал прибегать к таким выражениям, — сказал генерал Хильдебранд. — Да, хирургическое вмешательство — но аккуратное и эффективное. И к тому же быстрое.

Рэндалл только вздохнул. Военные всегда считают, что действуют быстро и эффективно. Он вспомнил мемуары Роберта Кеннеди о кубинском ракетном кризисе, когда генералы предлагали «хирургически точные бомбардировки» Кубы. Вырезать аппендикс, срезать мозоль, убрать зоб — и весь организм будет как новый! Неважно, что окостенеет душа, что будет плакать сердце и все надежды развеются, как пыль на ветру. Пушка, великий целитель, неизменно восстанавливает здоровье, пусть даже в радостных звуках фанфар на победном параде уже слышны барабаны следующей войны.

— К сожалению, — сказал Рэндалл, — Даниел Смит готов к захвату тысяч домов. Смит, как мне сообщили из надёжного источника, собирается кинуть призыв к революции. Так что пришло время, джентльмены, говорить не пушкам 82‑й, а искать общий язык и договариваться. Тем не менее, я…

Раздался короткий тревожный сигнал гонга. Майор кинулся к аппаратуре, выкрашенной в кремовый цвет, подсоединённой к большой пишущей машинке. Каретка конвульсивно дёрнулась и на бумаге стремительно возник ряд слов. Майор оторвал лист и протянул его Рэндаллу:

«Перевод сообщения по «горячей линии» из Москвы. Получено 7/10/1646 2

Филиппу Рэндаллу,

Президенту Соединённых Штатов.

Я вместе со всем советским народом приветствую вашу удивительную сдержанность и выражаю сочувствие необходимости решать возникшую дилемму. Примите самые сердечные наилучшие пожелания.

Председатель Совета Министров СССР».

— Господи! — Рэндалл прочёл сообщение вслух и протянул его Эдельштейну. — Что, по-вашему, это может значить?

— Скорее всего, ответ кроется в слове «дилемма», — сказал Эдельштейн. — Таким образом нам дают понять, что на вас свалилась расовая проблема, с которой, как он надеется, вы не справитесь.

— Не будьте столь уверены, — вмешался Ли. — Я думаю, мы должны исходить из того, что русские совершенно искренни, пока они не докажут нам обратного. Они настолько прямолинейны, что всегда видно, когда они притворяются. Мы знаем, что миллионы русских смотрят телевизор и в курсе всех новостей Америки. Может, Зудков чувствует, что они понимают ситуацию, в которой вы оказались. — Обсуждение продолжалось ещё какое-то время, и кремленологи-любители предлагали самые различные объяснения смысла телеграммы из Москвы. Во всяком случае, у Рэндалла несколько повысилось настроение, и он вернулся к более насущным проблемам — надо было связаться с владениями Тигерта и Диттмара и уговорить их ввести в состав управляющих трёх чёрных членов совета директоров. Рэндалл снова, не упоминая о Гамале, обрисовал замысел Смита захватить тысячи домов и рассказал о предложении Джинни Джонс и Альфреда Николета помешать призыву Смита к революции.

— Ага, — сказал Ли, — наконец-то Николет объявился. Отлично. Мне бы хотелось поговорить с ним.

— Прошу прощения, Эд, — сказал Рэндалл, — мисс Джонс не говорила, где он находится, а я её не спрашивал. — Ли несколько смутился. — Мы можем только предполагать, что он где-то в Филадельфии, потому что мисс Джонс звонила именно оттуда и туда за ней был послан самолёт.

Рэндалл объяснил членам комитета, что он собирается делать. Эдельштейн и Ли незамедлительно стали возражать ему, сформировав оппозиционную фракцию.

— Вас обвинят, что вы поддались на шантаж, — сказал Ли.

— И не без оснований, мистер Президент. Вы уступили сейчас, а где гарантия, что через месяц вас снова не загонят в тупик и не предъявят новые требования?

Рэндалл повторил условие, которое он поставил перед Джинни Джонс. В течение года никаких требований со стороны Ч. Ф.

— Вряд ли на него можно полагаться, — сказал Эдельштейн.

— Как бы там ни было, если вы сейчас уступили, это признак слабости. Если Смит поведёт своих юных бойцов в пожар восстания, оно будет разгораться с каждым часом, ибо всем станет известно, что стена дала трещину.

— Совершенно верно, — поддержал его Хильдебранд.

— Мы имеем дело с вооружёнными фанатиками, мистер Президент. Они привыкли добиваться своего только силой, и подавить их может лишь сила, жёсткая и решительная. И мы должны дать им понять, что владеем ею.

— Что получится, — спросил Осборн, — если вы доставите своё послание Тигерту и Диттмару, а они откажутся? Ни одного чёрного в составе совета директоров. Что тогда?

— Пока ещё не думал, Хал, — ответил Рэндалл. — Я заручился поддержкой большинства руководства и в профсоюзе, и в корпорации. При таком исходе, что ж, попробуем использовать другие варианты.

— А сам Ч. Ф.? — задал вопрос Эдельштейн. — Ведь его руководство так и не высказалось в официальном порядке. Предположим, они откажутся освобождать дома на этих условиях?

— Мисс Джонс заверила меня, что они согласятся на них, — сказал Рэндалл. — Послушайте, джентльмены, давайте оценим ситуацию с другой стороны. Ради Бога, почему бы и не быть чёрным в составе совета директоров «Эмпайр»? Они покупают сотни тысяч машин «Эмпайра». А в профсоюзе Тигерта чёрных водителей не меньше, чем чёрных солдат в армии. На это надо было пойти ещё несколько лет назад.

— Но не когда тебя держат на мушке! — возразил Хильдебранд. — Мы даже с русскими на таких условиях не вступали в переговоры.

Беглая усмешка Осборна дала понять, как он относится к точке зрения генерала Хильдебранда, что в шкале вражеских сил Советы всё же стоят выше, чем чёрные Америки.

— Я думаю, мистер Президент, — сказал Осборн, — мы должны получить полную уверенность, что Альфред Николет вместе с мисс Джонс появятся на телеэкранах. Джинни Джонс, при всей её известности как певицы, всё же женщина, и молодые чёрные бунтовщики вряд ли будут смотреть ей в рот. Но они знают Николета и уважают его ум. Мисс Джонс не сможет противостоять Смиту, тут и говорить не о чем. Но вот что касается Смита и Николета, за последним пойдёт столько последователей, что революция не состоится.

Рэндалл кивнул.

— Хорошая мысль, Хал. Я согласен… Будем считать, что с этим ясно. Наш следующий шаг — написать послания Тигерту и Диттмару. Джой, нужна твоя помощь. Сочини что-то такое, дабы Тигерт и Диттмар не могли отказаться.

Они вдвоём уселись бок о бок у края длинного стола. Сержант морской пехоты бесшумно положил перед ними по листу бумаги и две ручки.

— Итак, давай-ка прикинем, — сказал Рэндалл, задумчиво уставившись в потолок.

Рядом с Рэндаллом, кончив говорить по телефону, появился Эд Ли.

— Прошу прощения, мистер Президент, но это может быть важной новостью. Акции на рынке упали всего на пару пунктов. Большие их пакеты пока не поступают в продажу. Мой надёжный источник на Уолл-стрит сказал, что многие управляющие фондами медлят с продажей, опасаясь, что их обвинят в корыстном использовании национального кризиса.

Рэндалл с иронической усмешкой поднял на него глаза.

— Патриотизм на Уолл-стрит? Расскажите это кому-нибудь другому, Эд.

Ли покачал головой.

— Нет, нет. Скорее всего, всё дело в детях. Мне сообщили, что несколько фирм, занимающиеся общественными отношениями, категорически не советуют массового выброса ценностей. Их клиентов могут публично окрестить кровососами, которые пытаются наживаться на страданиях маленьких детей.

— Трудно поверить. Мэдисон-авеню, как спасательный отряд. — Рэндалл положил ручку и откинулся на спинку стула.

— Как вы полагаете, Эд, это долго продлится?

— Откровенно говоря, нет. — Секретарь Казначейства не мог скрыть удивления. — Всё зависит от того, какие решения будут приняты в этой комнате. — Он смотрел на Рэндалла в рабочей рубашке с таким видом, словно тот был обречён.

Майор протянул Рэндаллу лист желтоватой бумаги.

— Доставлено из центра связи.

То было послание от премьер-министра Великобритании — он взывал к «благоразумию» и передавал наилучшие пожелания от имени всего народа Британии. Жёлтая бумага пошла по рукам.

— Москва и Лондон, — пробормотал Ворхи. — Скорее всего, это только начало.

Так оно и оказалось. Пока шли разговоры о том, что имели в виду англичане, пришла телеграмма от канцлера Западной Германии. В ней говорилось, что немецкий народ поддерживает действия Президента Рэндалла, направленные на спасение жизни невинных детей и восхищается ими. Канцлер, кроме того, выражал личную симпатию Рэндаллу. И хотя текст был преисполнен сочувствия, Рэндалл приободрился. Канцлер проявил себя хорошим другом.

Они по-прежнему обсуждали канцлера и его чувства, как майор принёс очередную телеграмму. То было дружеское послание от японского премьера, выражавшего надежду, что ситуация с пленёнными детьми завершится ко всеобщему удовлетворению. Ворхи заметил, что в минуты большого напряжения старые враги дают о себе знать быстрее, чем старые друзья.

— Не могу поверить, — Рэндалл поднялся с кресла и в радостном возбуждении потёр руки. Он стал ходить вдоль ряда телепринтеров, поглядывая на них, словно они стали курьерами, доставлявшими исключительно хорошие вести. Атмосфера в комнате резко изменилась; в ней появилось то наэлектризованное возбуждение, которое запомнилось Рэндаллу с ночи выборов, когда, вроде окончательно проиграв, он стал чувствовать, что нарастающий поток голосов выносит его на вершину победы. Обращения к Тигерту и Диттмару на время были отложены в сторону. Члены комитета столпились рядом с Рэндаллом у принтеров, и майор время от времени бросал на них раздражённые взгляды, ибо в его угодья вторглась толпа возбуждённых охотников. Ещё две страны дали о себе знать на командном пункте. Послания из Египта и Израиля пришли почти одновременно и были на удивление схожи в своих добрых пожеланиях.

— Можешь считать, что мир проголосовал за доверие к тебе, — сказал Ворхи Рэндаллу.

Воодушевление в звуконепроницаемой комнате возрастало с каждой минутой. Министр обороны Эдельштейн, который последние тридцать часов был воплощением похоронной мрачности, позволил себе откровенно улыбнуться. В перерывах между телефонными звонками Эд Ли и Гарольд Осборн по-приятельски подтрунивали друг над другом. Морской пехотинец, разнося поднос с напитками, ухмылялся до ушей. Джой Ворхи внезапно вспомнил, в каком состоянии у него бакенбарды и отправился на поиски электрической бритвы. Генерал Хильдебранд раскурил сигару, первую за день, и, удивляясь сам себе, предложил другую Гарольду Осборну. Чёрный член кабинета не только с благодарностью принял её, но и поднёс генералу зажигалку.

Вскоре после двух часов из принтера, через который шли секретные документы связи между Белым Домом и Центральным Разведывательным Управлением, поползла распечатка. В соответствии с указанием Рэндалла, ЦРУ каждые четыре часа составляло обзор мировой прессы и её реакции на происходящее в Америке. Последний отчёт гласил, что весь мир наблюдает за драмой в домах Америки, сидя у своих телевизоров и радиоприёмников. Повсеместно люди озабочены судьбой девятнадцати детей, а о некоторых из них, например, о Скотте и Холли Кроуфордах, знают за границей. Неизвестный автор бюллетеня заключал: «И если бы не критическая напряжённость ситуации, реакцию мира можно было бы сравнить с вниманием аудитории к мыльной опере».

Через несколько минут майор, который теперь наблюдал за рядом бормочущих телевизоров, что-то шепнул Президенту и прибавил звук. Диктор телекомпании NBC, сидя перед огромной картой Соединённых Штатов, на которой мигающие лампочки показывали месторасположение шести домов, говорил:

— Кроме выражения открытой поддержки со стороны многих лидеров мирового сообщества, как нам известно, главы некоторых государств отправили Президенту Рэндаллу личные послания, которые будет опубликованы в своё время.

Последнее публичное заявление подписано главами правительств пяти стран Западной Африки — Гвинеи, Сьера-Леоне, Либерии, Берега Слоновой Кости и Ганы. Зачитываю: «Мы, нижеподписавшиеся руководители стран Западной Африки, аплодируем Президенту Рэндаллу и правительству Соединённых Штатов за их мудрое и взвешенное поведение в новом расовом кризисе Америки. Как главы пяти чёрных стран, мы чувствуем тесные узы связи с чернокожим населением Соединённых Штатов. Мы не берёмся оценивать стремления и намерения организации, именующей себя «Чёрные Двадцать Первого Февраля», считая, что это внутреннее дело Соединённых Штатов.

Тем не менее, мы осуждаем использование детей, как инструмента достижения политических целей. Исходя из этого, мы обращаемся к «Чёрным Двадцать Первого Февраля» с призывом освободить из захваченных домов всех детей и, обеспечив им защиту белого флага, передать на другую сторону. Мы убеждены, что никакая конфронтация между расовыми группами не должна угрожать безопасности невинных детей».

Теперь телефонные звонки, телеграммы, сообщения по телеграфу и через принтеры хлынули в ситуационную комнату, как обильный дождь на иссохшую землю. Подавляющее большинство стран высказывали поддержку Президенту Рэндаллу. Единственным исключением, которое, впрочем, можно было предсказать, был голос Пекина. Правительство коммунистического Китая поддерживало стремление чёрных американцев начать революцию, ни словом не обмолвившись о детях. Премьер Кубы был уклончив. Он завершил своё четырёхчасовое телеобращение к народу загадочным сочетанием — обеспечить безопасность детей и в то же время сокрушить расистский империализм янки. Дома коалиция лидеров чёрных общин США выступила с обращением к Ч. Ф., требуя немедленно освободить детей. По Гарлему прошла демонстрация более пятиста чёрных матерей под самодельными лозунгами с трудносочетаемыми призывами: освободить детей и удовлетворить все требования Ч. Ф., какие бы они ни были. Но этот марш пикетировали несколько чёрных мужчин, вздымавших свои лозунги. На одном из них было написано: «Будь прокляты эти дети. Они вырастут такими же расистами, как и их родители».

Казалось, словно какой-то всемирный компьютер и дома и за границей ежеминутно собирал, перерабатывал и выдавал мнение мировой общественности.

По мере того, как оно выражалось всё отчётливее, среди стратегов на командном пункте нарастало радостное возбуждение, постепенно меняя оценку ситуации. Три решительных сторонника твёрдой линии — немедленно бросить в атаку парашютистов — начали прикидывать, не предпочтительнее ли воздержаться от военного решения. Ли, Эдельштейн и генерал Хильдебранд не могли не прийти к выводу, что политика Президента Рэндалла с самого начала была наиболее мудрой. Не подлежало сомнению, что мир целиком и полностью поддержал её. Пусть даже понятие «сдержанность» часто равносильно политике ничегонеделания, бывают времена, признал Эдельштейн, склонив свою монументальную голову, когда, ничего не делая, можно достичь многого, ибо позиции противной стороны ухудшаются сами собой.

К четырём утра выпустил заявление Ватикан. Оно было продиктовано лично папой. Его Святейшество обратился к лидерам Ч. Ф. с требованием немедленно освободить детей. Дети любого цвета кожи ни в коем случае не должны быть пешками в той сложнейшей расовой проблеме, которая, к сожалению, разделила мир. Папа, как и ожидалось, завершил своё послание словами Иисуса Христа, в которых Господь брал под свою защиту всех страдающих детей.

Эд Ли, который последние десять минут был занят разговором с Фредериком Хохвальдом, банкиром из Женевы, положил трубку и повернулся, не в силах скрыть изумлённого выражения лица.

— Так что слышно от нашего швейцарского Шейлока? — спросил Рэндалл.

— Честно говоря, мне трудно в это поверить, — сказал Ли. — Хохвальд опросил ведущих банкиров по всей Европе.

Они единодушно высказались в том смысле, что пока у нас сложное положение, о нападении на доллар не может быть и речи.

— Отличные новости, — сказал Рэндалл. — Но почему?

— Дети.

— Опять?

— Эти удивительные дети, да благослови их Бог. — Несмотря на свою радость, Ли всё же испытывал раздражение, что такой неучитываемый фактор вторгся в мир высоких финансов. — Хохвальд рассказал, что все банкиры советовались со своими специалистами по общественным отношениям и эти головастые ребята в голос сказали: наилучший способ для банка замарать свой облик — это отказаться поддержать доллар, когда американские дети в опасности. И как бы кое-кто из них ни ломался, тут им всем пришлось действовать заодно.

— Слава Богу, — сказал Эдельштейн. — Нас спасают дети.

— Нет, — возразил Ворхи. — Толковые ребята по всему миру, которые разбираются в общественных отношениях. Дайте мне человека из системы О. О. — и покажу вам доподлинного Диккенса, который мечтает создать Крошку Тима. Так что не будем сбрасывать их со счетов.

В помещении стоял гул возбуждённых голосов. Все говорили разом. Эдельштейн хлопал Ворхи по спине. Рэндалл внезапно вспомнил о своей дочери Кэти, и её замысел снова стал наполняться жизнью. Осборн рассказывал Ли политические анекдоты, которые были в ходу среди чёрных, и секретарь Казначейства, обычно самый мрачный член кабинета, от души хохотал.

Радостное настроение владело всеми — кроме генерала Хильдебранда. Обмякнув в кресле, он смотрел на огромную настенную карту, усеянную паутиной ярких ленточек. Рэндалл положил руку на плечо генерала, коснувшись четырёх серебряных звёздочек.

— Что вас беспокоит, Уолтер?

— Я просто думаю, — тихо ответил Хильдебранд. — Я предполагал, что командую самолётами, танками, подводными лодками, машинами и пушками общей стоимостью не менее полумиллиарда долларов. И вдруг выяснилось, что они ровно ничего не стоят по сравнению с девятнадцатью детишками. Сколько же на самом деле они стоят, эти девятнадцать ребят?.. — Он посмотрел на Рэндалла, и тот в первый раз увидел в его взгляде растерянность.

— Может, и странно, — сказал Рэндалл, — но хорошо, что так.

— В самом деле? — спросил генерал и тяжело вздохнул, не в силах скрыть свой возраст. — Честно говоря, я ничего не понимаю. — Он покачал головой. — Эти дети. Эти дети, чёрт бы их побрал…

Лишь через три часа Президент вернулся к текстам, которые надо переправить в дома Тигерту и Диттмару. Он подозвал к себе Джоя Ворхи и они уселись над бумагой. Посмотрев на них, Ли покачал головой.

— Вы всё ещё считаете, что удастся обменять эти дома на места в совете директоров «Эмпайр» и в профсоюзе? — спросил он.

— Конечно, — ответил Рэндалл. — Я дал слово мисс Джонс.

— Я думаю, что это ошибка, мистер Президент, — возразил Ли. — Всё изменилось. Теперь мы можем выиграть и без всяких соглашений, не говоря уж о том, что у нас под рукой войска. Я убеждён в этом до мозга костей. Теперь у нас есть возможность жёстко стоять на своём.

— Вы изменили позицию, Эд, — сказал Рэндалл. — Пару часов назад вы прямо сгорали от желания двинуть в бой войска.

— Не спорю, — сказал Ли, — но теперь вы обрели поддержку всего мира. Премьер-министров Африки, наших чёрных лидеров, самого папы. Вы были правы с самого начала. И теперь вам остаётся только подождать. Эти дома сами упадут нам в руки.

Осборн прислушался к диалогу и на его высоком чёрном лбу пролегли глубокие морщины.

— Что вы об этом думаете, Хал? — спросил Рэндалл.

— Я не согласен с Эдом, — сказал он. — Вы не можете нарушить слово, данное мисс Джонс. И более того, вы не должны забывать, с какой силой Дан Смит может обратиться к чёрным гетто. Если он отдаст приказ захватить тысячу домов, вы столкнётесь с настоящей революцией прежде, чем мисс Джонс и даже Николет смогут остановить её. Мы ещё не вышли из леса, с папой или без папы. Поверьте мне.

Эдельштейн, который во время этого разговора сидел у телефона на другом конце стола, вмешался в дискуссию:[2]

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Чили Амброс ткнул ножку столика из тикового дерева, на котором стоял телевизор. Цветное изображение дёрнулось, по лицу на экране прошла судорога, но тут же всё вернулось к нормальному состоянию. Звук остался таким же ровным и густым, сопровождая величественный облик папы, царящего на экране.

— Отпустите детей, — передразнил Чили его акцент. — Ага, как же. Отпустим, когда выберут чёрного папу.

Он повернулся к молодому человеку, который вытянулся в кресле с ярко-жёлтой обивкой.

— Верно, Джексон?

— Чили, не пудри себе мозги. — Джексон Дилл смотрел на своего собеседника, как врач на пациента с недвусмысленными симптомами заболевания. Дилл почти лежал в кресле, широко раскинув длинные ноги. Как и у Амброса, за поясом у него был пистолет. Курчавая поросль на лице не могла скрыть выражение усталой циничности. — На тот случай, если ты ещё не понял, сообщаю, что мы проиграли, парень.

— Чёрта с два.

Дилл мог только удивиться, услышав столь решительное возражение от человека в крайней степени усталости. Он знал, что Амброс не спал, самое малое, больше сорока часов.

— Чили, да сними ты шоры с глаз. Ты как надвинул их утром, так и не снимаешь, — с нетерпеливым раздражением сказал Дилл. — Ты в упор не видишь, что делается вокруг.

— Я вижу всё, что надо видеть.

Амброс стоял посредине комнаты — усталый, измотанный воин, но всё так же готовый отреагировать на любой звук и движение; он заставлял себя существовать на пределе возможностей, приказывая телу продержаться ещё несколько часов. Несмотря на защитные очки, глаза у него болели.

Гостиная в Фейрхилле выглядела так, словно по ней прошёлся порыв ветра, освободив место для мощного удара шторма. Столы, стулья, лампы и полки с безделушками были сдвинуты к окнам. Тёмная поверхность пола оголилась, и огромный ковёр яркой расцветки был свёрнут и, прижатый скамеечкой для ног, привален к одному из окон, образуя нечто вроде неуклюжей баррикады. Дубовый стол, на котором некогда лежали журналы, теперь был вытащен в холл и придвинут к входной двери. Высокий комод перекрывал другой оконный проём, и лучи утреннего солнца не могли пробиться в комнату.

Чили снял приёмник с полки, поставил его рядом с большим пианино и подсоединил к внешней антенне. Только телевизионный столик, на котором теперь был виден след подошвы Чили, оставался на прежнем месте. Переместились даже медные каминные принадлежности. Теперь они грудой сверкающего оружия лежали на диване — кочерга, совок, щипцы.

Джексон Дилл бросил на них взгляд, остановившись на кочерге. Он смерил расстояние между ней и Чили. Последние пару часов он уже несколько раз примерялся к нему. Хотя его собеседник долго не продержится. Дилл принял нормальное сидячее положение и напрягся.

— На тот случай, если кончатся патроны, — объяснил Амброс. Он неправильно оценил интерес Дилла к медным инструментам. — Будем драться всем, что попадёт под руку.

— Может, ты и будешь. — Дилл специально понизил голос, заставляя Амброса прислушиваться. Пусть все его чувства будут на пределе напряжения, подумал Дилл. — А я умирать не собираюсь.

Приподняв правую ногу, Амброс несколько раз качнул ею. В последнее время он уже не раз делал такое движение, наверно, чтобы расслабить сведённые судорогой мышцы, и Дилл подумал, что пинок телевизионного столика, скорее, служил именно этой цели, а не выражал презрение к папе. Дилл был готов к тому, что каждую минуту у Амброса может начаться нервный тик; он держался на остатках нервной энергии.

— Парень ты хороший, вот только мозгов у тебя не хватает, — тихо сказал Дилл.

— Ты это о чём? — рявкнул Амброс.

— Я говорю, что тут нам понадобилось бы побольше рук и мозгов, — ответил Дилл. Его еле слышный голос нетрудно было объяснить усталостью. — А то у тебя как-то глупо всё получается, Чили.

Амброс буркнул какое-то оскорбление.

— Ты слишком молод, чтобы давать мне советы. — Он подошёл к дивану и рухнул на подушки. Пальцы его поглаживали гладкий металл кочерги. За тёмными стёклами очков он позволил себе роскошь на мгновение прикрыть глаза.

— Ты весь день подкалываешь меня, Джексон, — сказал он. — Пора бы тебе и заткнуться. Я доставил девчонку к её мамаше, как ты хотел. Я заткнул рот той толстой жабе в мастерской, чтобы она не вопила. И запер Бена в гараже, чтобы не приставлять к нему часового. Я сделал всё, из-за чего у тебя были прямо колики в животе. И теперь я больше ничего не хочу слышать.

— Я не советовал тебе запирать Бена в гараже, — продолжал давить на него Дилл. — Я сказал, что ты ведёшь себя как дурак, постоянно держа Бена под чьим-то присмотром. Почему бы не дать ему прогуляться? Оружия у него нет, но руки при нём. Если начнётся стрельба, дашь ему винтовку. А пока тебе так и так приходится наблюдать за гаражом, чтобы он не выбрался оттуда.

— Я этому сукиному сыну не доверяю.

— Единственное стоящее, что ты сделал за день, это разобрался с Кроуфордами. По крайней мере, знаешь, где они находятся.

Как и сам Дилл, что отвечало его задаче. Кроуфорды теперь ютились в небольшом пространстве на задах первого этажа; им отвели комнатку с туалетом, примыкающую к библиотеке, где Лиз занималась шитьём. Задняя дверь была закрыта, и узкий коридор перегорожен шкафом; пленники были изолированы от остальной части дома. Когда придёт час, Дилл должен был точно знать, где находится Тим.

Холли вернулась к семье в середине утра, когда Бена Стила под конвоем препроводили по тропинке от ручья и заперли в гараже. Лиз обрушилась на дочь с объятиями и поцелуями, обливая её слезами, что Холли воспринимала, скорее, как наказание. Взрослые вечно то хлюпают носом, то всё запрещают. Очень трудно заставить их вести себя как полагается, и Холли предпочитала иметь дело с эгоизмом и приказами своего брата, в которых для неё не было ничего непонятного. Да и кроме того, из-за чего все сходят с ума? Конечно, она испугалась, когда старый Пёрли Уиггинс поймал её на тропинке, но потом он извинился своим смешным скрипучим голосом и всё стало великолепно и очень интересно. Она была страшно рада, когда они разбили бивуак у ручья. Бен Стил рассказывал ей разные истории и она ела фасоль прямо из банки. Питер Уилсон ловил лягушек и чуть не поймал одну, а к ночи она залезла в спальный мешок мистера Марша и смотрела, как покачиваются верхушки деревьев и по безлунному небу, как волшебные мётлы, бродят странные лучи прожекторов. Спала она рядом с Беном Стилом, который ужасно забавно похрапывал, и Питер Уилсон, огромный и мужественный, всю ночь охранял их. Она ещё больше подружилась с Беном Стилом. Утром она даже огорчилась, когда Харви Марш отвёл её обратно домой, а не запер в гараже с Беном. После чёрной физиономии Стила лицо папы казалось таким бледным и беспомощным, пусть даже оно густо заросло колючей щетиной.

Она удивилась, увидев, насколько изменился Скотт. Хотя он продолжал носить ту же рубашку с отважной надписью, Скотт теперь был полон теми же тревогами и опасениями, что владели родителями, особенно матерью. Холли была просто возмущена тем, что Тим и Лиз обманули её. Сначала в субботу вечером они сказали, что чёрные люди приехали в гости в Фейрхилл. Теперь они рассказывают другую историю, утверждая, что чёрные взяли с собой оружие, потому что хотят отобрать Фейрхилл у их семьи. Из чёрных можно хоть как-то иметь дело, говорят они, только с Беном Стилом и с этим новым, Джексоном Диллом. Трудно поверить. Харви Марш ужасно смешной. Старый Пёрли Уиггинс и мухи не обидит. Проведя в обществе матери несколько часов, Холли тоже стала испытывать страх, но строго говоря, он был вызван не столько словами родителей, сколько утомительным заключением в библиотеке и в швейной. Холли терпеть не могла, когда её запирали.

Шёл третий день с начала вторжения, и в гостиной Джексон Дилл продолжал психологически давить на Амброса Чили, скрывая свою железную настойчивость под покровом мягких слов.

— Ты же слышал новости, — тихо произнёс он. — Против нас встал весь мир, главы государств; чёрные лидеры Западной Африки вопят, чтобы мы выпустили детей, как и эти ниггеры и чёрные мамаши, что маршируют по Гарлему. И мы в окружении полутора тысяч стволов, когда их у нас всего семь.

— Всё ещё изменится, Джексон. — Амброс перебирал каминные принадлежности, словно пересчитывая их. — Когда Данни бросит призыв к Гамалу, по всей стране тысячи кошек прыгнут на дома. И им придётся покрутиться как собаке, выкусывающей блох. У них не хватит солдат, чтобы справиться с нами. Как они могут окружить десять тысяч домов? Вот ты у нас такой умный, мальчик из колледжа. Можешь ты мне ответить?

— Ты считаешь, что весь Ч. Ф. пойдёт за Данни, когда он объявит эту новость? Когда все только и кричат об этих детях? — Дилл презрительно хмыкнул. — А я ручаюсь, что к Данни присоединится не больше трети братьев. И их перережут как свиней. Что ждёт и нас, кстати.

— От твоей трусости вся комната провоняла, — с отвращением сказал Амброс. — Если ты так боишься драться, так чего пришёл сюда?

— Я здесь, чтобы помочь тебе.

— Помочь! Будь здесь Данни, ты бы за свои слова пошёл под военно-полевой суд.

— Так когда Данни собирается объявиться? Скажи мне. Ты весь день не слышал ото Льва ни слова… Чили, говорю тебе, мы проиграли.

— Чёрт бы тебя побрал! — Чили сорвался с дивана, пересёк пространство голого пола и, дрожа от ярости, остановился перед Диллом. — Будешь и дальше нести свою ахинею, я спихну тебя с холма, и пусть эта белая мразь изрешетит тебя пулями.

— Спокойнее, парень. — Дилл поднял глаза на тёмные стёкла очков и на осунувшееся лицо Чили. Страха он не испытывал. Дилл понимал, что Амброс отчаянно нуждается в каждой паре рук, способных держать оружие и в каждом стволе. Изобразив сочувствие, он заставил себя улыбнуться. — Ты тут номер первый. Так что тебе лучше успокоиться.

Понизив голос до шёпота, он заставил Амброса напрячься, чтобы расслышать его.

— Да, я тут номер первый и приказываю тебе убрать свою задницу из дома. Харви надо поспать. Смени его у большого дуба.

— Конечно. Конечно. — Встав, Дилл потянулся и с подчёркнутой выразительностью зевнул, после чего потрепал Амброса по плечу. — Тебе тоже, Чили. Тебе тоже лучше было бы поспать. Когда человек долго не спит, он начинает дёргаться.

— Ты мне не указывай! Отправляйся!

— О’кей, Чили. — Дилл неторопливо вышел в холл, отодвинул дубовый стол и открыл парадную дверь.

Полуденное солнце поливало Фейрхилл жаром. Растительность поникла от жажды. Дождя в округе не было вот уже неделю. Очертания лужаек расплывались в потоках раскалённого воздуха. Облака проплывали белыми клочками, тая от жара солнца. С Грейт и Дрейк Корнер, где солдаты патрулировали вдоль автотрассы, доносились далёкие голоса. Харви Марш стоял, прислонившись задом к толстому стволу. В руке он держал ствол винтовки.

— Чили сказал, чтобы ты пошёл подремать, — сообщил Дилл. — Меня прислали тебе на смену.

На круглом грубоватом лице Марша отразилась искренняя благодарность. Тыльной стороной ладони он вытер пот со лба.

— Какие новости?

— Папа сказал, чтобы отпустили детей. — Дилл коротко изложил Маршу события нескольких последних часов.

— Не знаю, — уклончиво сказал Марш. — Всё как-то не так. — Он протянул Диллу винтовку, и тот, перенимая её, придвинулся поближе.

— Харви, — доверительно сказал он. — Меня беспокоит Чили. Он не спит. Он стал дёрганым. И невозможно предугадать, что он может выкинуть.

— Ага, — грустно согласился Марш. — Если Чили чего-то по ошибке сделает со Скоттом или Холли, будет просто ужасно. Они прекрасные малыши.

Дилл мягко и настойчиво воспользовался его откровенностью.

— А это может случиться, потому что Чили устал и уже не отвечает за себя. Он в таком напряжении, что почти не контролирует свои поступки.

— Да, Чили — это не Бен, — мрачно согласился Марш. Он постучал пальцем по голове. — Тут у него не варит.

— Тогда почему вы и Пёрли позволили Чили взять на себя командование? Разве не лучше было при Бене?

— Конечно, — на мгновение оживился Марш. — Но это Дан приказал Чили стать старшим. — Марш дал понять, что слова Дана Смита не подлежали обсуждению. Марш был хорошим солдатом.

— Но Данни где-то в Калифорнии или Бог знает где. Ты за Гамал, Харви?

— Ну да, а как же! — Но в его тоне не было убеждённости.

— Пусть даже нам придётся вступить в бой и погибнуть, потому что их в сто раз больше, чем нас?

В улыбке Марша страх мешался с бравадой.

— Я привык к своей шкуре.

— Предположим, мы завладеем этим домом, — продолжал давить Дилл, — и покинем его с договором на руках. Не для того ли ты явился сюда?

— Ну да, я так и думаю. — Марш был явно польщён, что с ним советовались. Ни Стил, ни Амброс не дарили его своим вниманием.

— Я думаю, что если мы выпустим Стила из гаража, он сможет нам обеспечить этот дом. Харви, когда Бен сидит под замком, от него нет никакого прока.

— Но его посадил Чили.

— Нам нужны толковые мозги, Харви. Ты сам сказал, что их в голове у Чили не так уж и много. Так что, если мы с тобой выпустим Бена?

— М-м-м… Я не берусь. Командует тут Чили. Кроме того, он злой и быстрый, как кошка.

— Но рано или поздно ему придётся поспать, — настаивал Дилл. — Может, он завалится даже сегодня вечером. И — смелее, Харви. Давай что-нибудь придумаем.

— О’кей. — Марш мучился сомнениями, разрываясь между приказом Чили и своим желанием в самом деле стать советником по стратегическим вопросам.

Он двинулся к дому, а Дилл заступил на пост. В воздухе не было ни ветерка, и воздух обволакивал сухой жаркой пеленой. С Грейт Роуд до Дилла доносился шум машин, он слышал, как в ветвях гикори посвистывает пересмешник. По телу ползли струйки пота. Ему казалось, что его качают зловеще спокойные воды тропического океана. За спиной располагался Фейрхилл, откуда тянуло немой угрозой. У Дилла было ощущение, что вот-вот может разразиться шторм.

Прошло четыре часа, и он всё так же был рядом с дубом, только на этот раз присел на корточки. Ночь опускалась мягким пологом, и на западе, на линии горизонта, за которую только что пустился оранжевый диск солнца, стали возникать чёрные очертания деревьев. Пришла долгожданная прохлада, которая влажными пальцами коснулась кожи.

Рывком распахнулась парадная дверь. Харви своей ковыляющей походкой устремился к нему.

— Есть новости, — выдохнул он. — Чили зовёт тебя.

Без Бена, подумал Дилл, Амброс может положиться только на Пёрли Уиггинса и на него, Джексона Дилла. Он подумал, что это сомнительная честь — быть лучше бестолкового Уиггинса.

Чили стоял перед цветным телевизором. Его слегка качало и казалось, что сложенными на груди руками он старался поддерживать себя. Амброс кивнул на экран.

— Они сдали дом Тигерта, — с мрачной яростью сказал Чили, и его тон дал понять, что он подозревает виновников в двойной игре. — Там были Тед Кент и Руби Клейпол.

На экране грузный ухмыляющийся белый человек, в проёме рубашки которого виднелась густая растительность на груди, говорил в микрофон, что репортёр держал у него под носом. Рядом с ним стояли двое чёрных, и их компанию плотно окружала толпа зрителей. Рядом был армейский грузовик. В нём сидели двое рейнджеров, и заходящее калифорнийское солнце отсвечивало на лезвиях их штыков. Вдали за озером высился голый гранитный монумент хребта Карсон Рейндж.

— Вот так оно всё и было, — сказал белый, с трудом выталкивая из себя слова. — Президент спросил меня, соглашусь ли я ввести негра в состав управляющих пенсионным фондом. Я сказал, что если это всё, чего ему надо, то да. И Ч. Ф. сказали, что мы свободны. Вот всё, что я могу засвидетельствовать.

Он начал проталкиваться сквозь толпу, но репортёр продолжал следовать за ним, держа микрофон у его лица, словно чашу, к которой они попеременно припадали губами.

— Но, мистер Тигерт, разве вы не были лишены свободы? Ведь вас же держали на мушке, не так ли?

— Я всё сказал, — сердито буркнул Тигерт. — Кроме того, что они убили мою собаку. Что же до остального, то валяйте спрашивайте в Белом Доме.

Он решительно отвёл микрофон и нырнул в толпу, раздвигая её обеими руками. Репортёр тут же поднёс исповедную чашу, которая годилась для всех вероисповеданий, к лицу высокого негра. Его лицо кофейного цвета была гладко выбрито и он стоял, щурясь на заходящее солнце.

— Мистер Клейпол? Насколько я понимаю, вы руководитель сил Ч. Ф. в данном месте?

— Ага, — охотно ответил чёрный мужчина. — Я Руби Клейпол.

— Не будете ли вы так любезны объяснить, мистер Клейпол, — затараторил репортёр, — что, собственно, произошло? Мы просто теряемся в догадках. Белый Дом предложил вам какую-то сделку — или что?

— Никто нам ничего не предлагал. Была достигнута цель, ради которой мы сюда явились. Мы победили. Так что мы оставили дом и освободили семью Тигертов. — Он говорил с тихой гордостью генерала, одержавшего победу.

— Как это произошло? Можете ли вы рассказать нам, что случилось?

— Примерно полтора часа назад вертолёт сбросил контейнер, в котором что-то находилось, — объяснил Клейпол.

— Насколько я понимаю, послание от Президента мистеру Тигерту.

— Вы это поняли? Или вы прочитали его?

— Ну да, прочёл. Президент сообщил, что руководство профсоюза согласно ввести в состав пенсионного фонда чёрного. Тигерт спросил меня, освободим ли мы дом и его близких, если он даст согласие. Я сказал — конечно, об этом мы и толкуем все три дня. И Тигерт сказал — о’кей. Затем я через мегафон спросил у полковника, действует ли ещё соглашение об амнистии? Спустя какое-то время полковник — я думаю, он советовался с Белым Домом, это вы лучше его спросите — полковник из 82‑й сказал, что да, действует. Так что мы оставили своё оружие в доме и вышли из него все вместе, Тигерты и шестеро наших.

— А как с детьми? — спросил репортёр. — Мне кажется, я насчитал шестерых ребятишек. Это были внуки мистера Тигерта, верно?

Клейпол кивнул.

— Мы их и пальцем не тронули. С ними всё в порядке.

— Он улыбнулся. — На деле двое старших были посыльными от нас к Тигерту, потому что до сегодняшнего дня старик отказывался разговаривать с нами.

— Наверно, Ричи, ему двенадцать лет, и одиннадцатилетний Том?

— Ага. Эти двое отличные ребята. Нам приходилось присматривать за двенадцатью людьми, считая Тигерта с женой, двух их дочерей и чёрного слугу с женой. Ни к кому из них мы и не прикасались.

— А как насчёт лабрадора, которому перерезали горло?

— Да бросьте, — плутовато ухмыльнулся Клейпол. — Вы же не считаете, что это я так распорядился?

— Понимаю… Итак, сегодня в шесть вечера по тихоокеанскому времени здесь на Силвер-Лейк в Калифорнии двенадцать человек обрели свободу, — репортёр сиял так, словно это было его личной заслугой. — А что это значит в отношении остальных домов, мистер Клейпол? Можем ли мы предполагать, что в ближайшее время освободят и их?

Клейпол покачал головой.

— Это зависит от национального командования. Свою работу мы сделали. Это всё, что я знаю. — Он отодвинул от себя святую купель, которой внимали пятьдесят миллионов ушей.

Камера переместилась на общий план, показывая сцену всеобщего смятения. То и дело попадались растерянные лица; люди махали в объектив; парашютисты в касках пытались сохранять серьёзность; полковник отдавал приказы; группа чёрных зрителей нескрываемо радовалась; с настежь распахнутыми дверцами стояла пустая машина скорой помощи. Вдали за сверкающей гладью озера гранитная глыба горного хребта подпирала небо.

На экране появилась обстановка студии, из которой мрачный комментатор, сидя перед большой картой Соединённых Штатов, продолжил повествование.

— Итак, — сказал он, — два из шести домов освобождены. Двадцать минут тому назад Ч. Ф. вернул летнюю резиденцию Уильяма О. Диттмара на Эйнджел Айленд, что на реке Святого Лаврентия. К сожалению, в данной точке у нас нет оператора. — Длинное унылое лицо комментатора так омрачилось при этих словах, словно события, происходящие вне поля зрения камеры, являются вопиющим нарушением этикета. — Диттмары, двое детей и пятеро членов Ч. Ф. высадились на берег недалеко от Александрии, прибыв туда на двух шлюпках. Мистер Диттмар, президент «Эмпайр моторс», подтвердил получение послания от Президента Рэндалла, которое было сброшено на парашюте. Мистер Диттмар сказал, что он выразил согласие расширить состав совета директоров «Эмпайр», включив в него двух чёрных членов, но, как и мистер Тигерт, отказался от дальнейших комментариев, переадресовав журналистов к Белому Дому.

— Члены семьи Диттмаров совершенно здоровы, а двое детей, двенадцатилетняя Сьюзен и семилетний Генри, рассказали, что этим утром поймали щуку в двадцать восемь дюймов длины, когда удили на дальнем конце острова в компании двух членов Ч. Ф. Миссис Диттмар особо отметила вежливое отношение к членам её семьи со стороны захватчиков. У нашего репортёра, передававшего сообщение из Александрии, сложилось впечатление, что за те три дня, что белые пленники и чёрные тюремщики провели на маленьком Эйнджел Айленд, восьмидесяти ярдов в длину и сорока в ширину, они едва ли не сдружились. Конечно, мы не берёмся утверждать, что такое благоприятное развитие событий характерно для всей операции. Командир Даниел Смит всё ещё скрывается где-то в горном районе в Северной Каролине и из остальных четырёх захваченных домов пока не поступало ни слова…

Чили Амброс подошёл к телевизору и выключил звук.

— Что-то ты разболтался, белая погань. Помолчи-ка лучше. — Он резко повернулся, обрушив весь запас ярости и горечи на Джексона Дилла. — Предатели! Сдать дома, когда у нас появилась возможность начать борьбу за Гамал. Все они пошли за Николетом. Они предали Данни.

— С чего ты это взял, Чили? — Дилл чувствовал, что ярость Амброса проистекает из растерянности и сомнений. — Откуда ты знаешь, что не Дан приказал им заключить сделку с Диттмаром и Тигертом?

— Потому что знаю! — заорал Амброс, полный святой веры в чёрного мессию революции. — Главное для Данни — это Гамал.

— Ты уверен? — мягко спросил Дилл. — Ты это сам от него слышал?

— Ты что несёшь? — по голосу Чили было ясно, что он с трудом сдерживал бешенство. — Говори же, чёрт бы тебя побрал, Джексон!

— У тебя есть хоть какие-то сведения от Смита? — Джексон лишь чуть повысил голос.

— Нет у меня никаких сведений. — Амброс грустно посмотрел на приёмник, словно аппаратура, пока её доставляли от ручья в гостиную, вышла из строя. — Но будут.

— А я вот думаю, что Данни приказал сдать эти дома, — тихо сказал Дилл. — Наверно, с Гамалом что-то не получается.

— Этого не может быть! — Но его словам не хватало убеждённости. Судорога снова свела правую ногу Амброса и он потряс ею в воздухе.

— Скорее всего, Дан и нам дал указание договариваться, но ты его не услышал. Может, твоя техника не работает.

— Ага, как же. — Амброс пощёлкал тумблерами на панели, повернул несколько ручек, погонял указатель частот в обе стороны по шкале. Из приёмника доносился только сухой треск статических разрядов, словно под ветром ломались деревья. — Настройка точная, — сказал Амброс, выдёргивая микрофон из зажимов. — Позиция один. Позиция один. Лев, на связь. Лев, на связь. — Ответом ему был всё тот же безнадёжный ровный гул. Он взывал в пустоту, и треск статики издевался над ним. Он тщетно пытался выйти на связь минут пять или шесть, после чего вернул микрофон на прежнее место и выключил передатчик.

— Эта штука в полном порядке, — упрямо сказал он. Но плечи его поникли и теперь он растерянно озирался по сторонам в поисках помощи и поддержки.

Дилл обнял его за плечи, мягко, но уверенно подвёл к дивану и заставил сесть. На этот раз Амброс не сопротивлялся. Дилл присел на корточки на пол рядом с ним.

— Чили, ты до смерти устал, парень. Ты же без сна почти сорок пять часов. — В голосе его была спокойная убеждённость, как у медсестры. — У тебя скоро глаза сами собой будут закрываться. Сними-ка свои ставни и глянь на меня.

Амброс подчинился. У него были мутные покрасневшие белки глаз. В проёме полуоткрытого рта одиноким стражем поблёскивал золотой зуб и желваки на скулах разгладились.

— Послушай, Чили, — продолжал Дилл. — Может, Данни молчит потому, что они его уже взяли. Или он опять куда-то перемещается. Может, у него аппаратура вышла из строя. Тут может быть сто других причин. И нам самим надо соображать, что делать дальше.

— Говори громче, Джексон, — попросил Амброс. — А то я ничего не слышу.

Дилла внезапно охватила жалость к этому парню. Чили Амброс, беспризорник из гарлемских трущоб, которого армия научила обращаться лишь с оружием и рацией, увешанный наградами солдат из Вьетнама, умевший, утопая в грязи, подползать к часовым Вьетконга и душить их голыми руками, безработный ветеран, которому оставалось лишь бродить по мостовым Гарлема, теша себя остатками надежд; от него, как от человека оставалась лишь пустая оболочка — как он снова почувствовал себя человеком, лишь вступив в ряды «Чёрных Двадцать Первого Февраля», где Данни Смит сделал его сержантом службы связи. Чили Амброс был предан Данни Смиту душой и телом, а теперь Дилл убивает его символ веры, словно сворачивая шею цыплёнку. Куда делось понятие чести, способен ли он ещё испытывать сострадание — или же им руководит только холодный расчёт?

Тем не менее, он не ослаблял давления.

— Если мы не начнём шевелиться, нас просто выкурят отсюда, а у нас ничего не будет на руках. Чили, давай я выпущу Бена из гаража. Он нам жутко нужен. Он умеет думать.

— Нет, — не размышляя, мрачно ответил Чили. — Я тут командую и отдаю приказы, пока не услышу от Данни других указаний.

— Он просто нам что-нибудь посоветует. Бен выспался. Он свеж и полон сил. А нам нужно как можно быстрее что-нибудь придумать.

— Нет. Бен будет сидеть и дальше.

Дилл лишь вздохнул, внимательно рассматривая Чили. Налитые кровью глаза Амброса лихорадочно блестели и, несмотря на ту боль, что стояла в них, Дилл понял, что они прозревают далёкий Гамал.

— Ну что ж, ладно. — Дилл попробовал зайти с другого бока. — Дай мне поговорить с Кроуфордом… Чили, мы можем как-то договориться с ним. Ты же вообще с ним не разговаривал. С тех пор, как ты избавился от Бена, с ним никто о деле не говорил.

— А что толку? — В нём снова проснулись подозрения.

— Ну, предположи, я получу от него договор. Представляешь, нам достанется дом? Чем это помешает, пусть даже Данни кинет клич к Гамалу?

— Пустое всё это, Джексон. — Амброс не скрывал своей незаинтересованности. — Ну, получим мы пару домов, и их заселит чёрная челядь. Чёрт, да пусть они нам хоть половину Рокфеллер-центра вручат, ничего ведь всё равно не изменится. Они ведь все жилы нам подрезают, а мы души закладываем за крахмальные воротнички и галстуки. Нет. Только одно заставит нас подняться с колен. Страна чёрных.

— Но пока до неё дойдёт черёд? Почему бы и нет? Ты только подумай, что мы могли бы сделать с этим домом и его шестьюдесятью акрами? Тут даже можно бы расположить штаб-квартиру твоего отряда, Чили.

Перебарывая смертельную усталость, Амброс уставился на него, пытаясь понять, насколько можно ему верить. — Джексон, — буркнул он, — ты и сам знаешь, что это дурацкие разговоры. Никакой штаб-квартиры для Чили не будет. Он может только драться за Гамал — пока его не убьют, а вот ты, и Бен, и Данни когда-нибудь увидят его.

Дилла снова охватила жалость к этому парню, но он, проклиная себя, сдержался и не ослабил нажима. Прости меня за то, что я с тобой делаю, Чили Амброс, мой обманутый брат.

— Так что ты не против, если я поговорю с Кроуфордом? — повторил он. — Естественно, никаких сделок — пока мы их не обговорим с тобой. Но дай мне наложить руку на этого белого слизняка. Я его выжму досуха.

— О’кей. О’кей. — На мгновение Амброс впал в ступор, но тут же привскочил, словно услышав голос с небес. Он сорвался с дивана и, схватившись за револьвер, распрямил плечи и направился к забаррикадированным дверям.

— Если хочешь, можешь идти разговаривать с Кроуфордом, — сказал он. — А я пойду посмотрю, как там Харви и Пёрли.

Амброс исчез в ночи. Дилл снова придвинул к дверям дубовый стол и через холл направился в библиотеку. Его терзали воспоминания об исчезающих надеждах Чили и ещё никогда в жизни он не испытывал такой, как сегодня, враждебности к белым. Тим Кроуфорд, богатый белый слизняк, лицемер, который, полакомившись чёрной плотью Джинни Джонс, трусливо уполз в тень — но ему ещё предстоит корчиться и извиваться в своём сыром укрытии.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Вот уже час, уединившись, они сидели в библиотеке. В доме стояла такая тишина, что Тим Кроуфорд и Дилл Джексон слышали негромкое тиканье корабельных часов на каминной полке. Из комнатки для шитья, где на кроватях, доставленных сверху, спали Лиз и дети, не доносилось ни звука. На часах было без десяти одиннадцать, и Тиму оставалось только удивляться, почему войска, окружившие Фейрхилл, не отключили в доме электричество. Забыли ли о нём или же было принято решение, что отсутствие энергии подействует на Кроуфордов ещё хуже, чем чёрные захватчики?

Дилл искусно вёл свою партию. Яростная неприязнь к Кроуфордам заставила его избрать стратегию неумолимого давления на белого человека — он старался загнать его в угол, откуда спастись было бы невозможно. Тим слышал только то, что Дилл считал нужным ему сообщить. Например, он был совершенно не в курсе дела, что дома Тигерта и Диттмара уже освобождены. По приказу Чили, Кроуфордам запрещалось пользоваться радиоприёмником и портативным телевизором, что стоял на кухне.

Чёткими и страшными в своей откровенности словами Дилл обрисовал все ужасы грядущего Гамала: армии чёрных бойцов Ч. Ф., захватывающие тысячи домов белого отребья, мессия с горящим взором, Даниел Смит, который вскоре подаст сигнал к началу всеобщего восстания; кровавые битвы, которые развернутся по всей стране — и Гамал, который родится в результате этой бойни. В самом ли деле Тим Кроуфорд хочет этого? Но если он сейчас уступит, его решение, не исключено, поможет предотвратить кровавые стычки, когда сотни городов будут завалены гниющими трупами белых и чёрных. Если Тим уступит Фейрхилл, доказывал Дилл, это остановит наступление Ч. Ф. В таком случае Альфред Николет и Джинни Джонс оповестят о победе в Фейрхилле чёрных всей Америки, и яростный призыв Данни Смита к битве за Гамал не найдёт отклика. Обескураженные захватчики других домов освободят остальные пять владений. Можете верить, настаивал Дилл, ибо он-то знает и сердце, и душу чёрного человека.

Прервались они только раз. На фоне окна появился силуэт Чили Амброса и он сказал приглушённым голосом: — Да брось ты терять время, Джексон. Пусть эта белая дешёвка сидит себе и потеет от страха. Данни скоро подаст сигнал. — Несколько секунд тёмные очертания Чили Амброса виднелись в окне, а потом он растворился в ночи.

— Я снова повторяю, — сказал Тим. — Сам по себе я ничего не могу делать с домом. Чтобы договор обрёл законную силу, на нём нужна подпись моей жены. А она отказывается подписывать его. Все эти угрозы она слышала, но они не произвели на неё впечатления.

— Но она не знала о Гамале, — возразил Дилл. — Она не представляет себе размаха бойни, которая обязательно начнётся. — Дилл старался избегать выражений, которыми он пользовался в разговорах с Амбросом.

— Вот идите и расскажите ей, — бросил Тим. — Сами убедитесь. Она вам не верит. Ни одному слову чёрного человека — даже Бену Стилу. Она решит, что вы специально сочинили эту историю, дабы напугать её. Так что давайте, попробуйте.

— Но вы же верите, что я рассказал вам правду о планах Смита. — Дилл внимательно наблюдал за ним.

— Да. — Тим, раздумывая, потёр подбородок. — Да, я слышал прошлой ночью, как вы с Амбросом говорили у окна. Я ошибся. Я решил, что Гамал — это кодовое обозначение всеобщего восстания. Но эта идея о чёрной нации соответствует характеру Смита.

— Вы думаете, что я преувеличиваю последствия? — спросил Дилл. — Когда говорю о крови на улицах, о горящих пригородах?

— Нет. Предполагаю, что вы правы.

— И вы пальцем не шевельнёте, чтобы предотвратить всё это? Чёрт побери, что останется от Фейрхилла после месяца межрасовой войны? Он же не кроличья норка в зарослях салата.

Тим покачал головой.

— Уж это точно. Фейрхилл не станет исключением.

— Но вас это не беспокоит? — Ненависть, которую испытывал Дилл, давно уступила место злости. Он преисполнялся ненависти, лишь сталкиваясь с откровенной надменностью, а этот белый был то ли слишком мягок, то ли рассудителен, чтобы проявлять высокомерие. Как ни странно, в нём чувствовалось желание найти общий язык, что не могло не удивлять Дилла. В ходе диалога как-то трудно увидеть в собеседнике человека, которого хочется разорвать на куски.

— Ещё как беспокоит, — ответил Тим. — Видите ли, за последние несколько дней я многое осмыслил. Я думал о том, что мне сказал Бен Стил… Мне нравится этот человек. Вы мне верите?

Дилл невольно повёл плечами.

— Не знаю. И более того — мне совершенно наплевать, кто вам нравится и кто не нравится.

— Бен умён, — продолжал Тим. — Он прекрасно рассуждает. И вы знаете, в чём-то он прав. Я ровно ничего не сделал, чтобы обрести это владение. Оно мне досталось от отца. Бен рассказал, что Кроуфорд-старший для его приобретения использовал доходы, полученные за счёт чёрных бедняков. Это верно. Просто раньше я об этом не думал… С другой стороны, я не сомневаюсь, что, сложись ситуация по-другому, отец Бена Стила поступил бы точно так же. Бен это отрицает. И тут мы честно расходимся во мнениях.

Этот суховатый юридический подход раздражал Дилла. Слова, слова, слова. Тим выстраивал их в аккуратные шеренги, которые маршировали, как солдаты на плацу.

— Да ради Бога. Верни нам свою хижину и забудь о ней.

— Не могу. Вы не забыли о подписи моей жены? — бесстрастно напомнил Тим. Он снова вёл спарринг, что ему так нравилось. — Но мне пришло в голову нечто другое, можно сказать, определённого рода компромисс. Я довольно серьёзно обдумал его и хотел бы поговорить на эту тему с Беном Стилом.

— Не получится. Бен заперт в гараже. И Чили не позволит встретиться с ним.

— Это ошибка Амброса. Бен — толковая личность. Как и вы.

— Кроуфорд, — сказал Дилл, — я уже говорил вам и повторяю снова. Амбросу нужен Гамал. За это гнёздышко он и гроша ломаного не даст. Он предан Гамалу и отдаст за него жизнь. Я предполагаю, что, в сущности, он хочет погибнуть в борьбе. Он полон таких же видений, как и Дан Смит. — У него невольно перехватило дыхание и он помолчал. — Порой мне бы тоже хотелось… Чили — настоящий чёрный человек.

Разговор прерывался. Собеседники сидели молча, погружённые каждый в свои мысли. Из-под абажура гнутой бронзовой лампы на столе падал конус света, оставляя их лица в тени. Тим чувствовал, что этому молодому человеку отчаянно хочется одержать победу в споре о Фейрхилле, в котором Стил потерпел поражение. Чёрным городским партизанам были свойственны те же амбиции, что и всем прочим. И наблюдая это силовое противоборство, Тим понимал, что никогда не сможет договориться с человеком, который противопоставляет себя Бену Стилу.

Они продолжали сидеть, не произнося ни слова. Закурив сигарету, Тим попыхивал ею и ждал. Он испытывал мрачное удовлетворение при мысли, что и у заключённого есть оружие, пусть и слабое.

— Вот что я вам предлагаю, — наконец не выдержал Дилл. — Вы излагаете мне свою идею, а я проникну в гараж и расскажу её Бену. Если он её купит, сможем договориться. — Он помолчал. — Остаётся только одно: уговорить Чили пойти поспать.

— Нет. Я буду обсуждать её только с глазу на глаз с Беном.

— Исключено.

— Почему? Если вы можете тайным образом проникнуть в гараж, почему вам не взять меня с собой?

— Включает ли этот компромисс ситуацию, которую можно будет оценить как победу Ч. Ф. в данном месте? — спросил Дилл, презирая самого себя за этот вопрос. Всю жизнь белые люди ухитрялись омрачить победу или превратить её в поражение.

— В некотором смысле. Да, думаю, можно и так сказать. — Тим видел, что Дилл начинает уступать. — У кого мои ключи от гаража?

— У Чили. — Помедлив, Дилл добавил: — Но я нашёл другие в шкатулке вашей бабушки. — Из кармана он извлёк кольцо с полудюжиной ключей. — Так в чём заключается ваш компромисс?

— Отведите меня к Бену.

— Парень, это опасно. Если Чили вас увидит… — Дилл было замялся. — Вот что я вам скажу, Кроуфорд… давайте-ка я сначала посмотрю, где Чили.

Когда Дилл исчез, Тим задумался, пытаясь понять, какие мотивы им руководят. Почему он пошёл на этот компромисс? Если юный Дилл считает, что его напугала кровавая драка, которая завяжется из-за Гамала Дана Смита, то он глубоко ошибается. Нет. Тим весьма сомневался, что любое его действие может как-то повлиять на титанические замыслы Смита. Скорее, дело было чисто в личных мотивах, которые и легли на чашу маленьких весов, типа тех, что, покрытые пылью, покоятся на чердаке. С одной стороны, он бегло подумал о Лиз, со всей серьёзностью представил себе Скотта и Холли, но куда больше — о своём искреннем уважении к деньгам и ко всему, что им сопутствует: уют, удобства, влияние. На другой чаше весов лежали три увесистые гири его вины. Одна олицетворяла деяния Кроуфорда-старшего, другая — свойственное ему типичное равнодушие белого человека, а третья заставила вспомнить ту трусоватость, с которой он встретил просьбу Джинни помочь этому ершистому Джексону Диллу. А может, Джинни и всё, что было связано с ней — любовь, страсть, привязанность — заслонили в памяти Лиз? Нет, Лиз стала частью его самого, и места для той, давней Джинни уже не осталось. Но в сущности чашу весов ощутимо потянул книзу тот тяжёлый, мучительный своей бесформенностью и неопределённостью груз, который можно было бы назвать вялостью души. Джексон Дилл не мог знать о нём, а Бен Стил только догадывался.

Ни тот, ни другой не могли понять, насколько пусты закрома души Тима Кроуфорда, который вёл неутомительную, но полную обязательств, невыносимо унылую жизнь в юридической фирме, где было место и Гарвардскому совету попечителей, и «Брук-клубу», и комиссиям в Вашингтоне, и уик-эндам в Фейрхилле, унылым, как опилки. Им не могло прийти в голову, что Тим мучительно тосковал по тому огню и страсти, что владели Стилом в силу странного каприза судьбы, который сделал Стила чёрным яростным бунтовщиком, преданным всем трём своим ипостасям. Страдал бы Стил от отсутствия желаний, окажись он на месте Тима? Может быть. Его предложение было построено на возможности сотрудничать со Стилом, и эта идея донельзя волновала его. В Стиле Тим чувствовал силу, страстность, волю и целенаправленность. И может быть, вступив в борьбу, и он, Тим Кроуфорд, как-то обретёт эти качества. Цель в жизни нельзя купить ни за какие деньги, но они могут предоставить возможность действовать.

Тим смял сигарету и уставился на свои мягкие, не знавшие мозолей, руки с наманикюренными ногтями, которые никогда не держали ничего более тяжёлого, чем теннисная ракетка. Он усмехнулся, иронизируя над своими пробуждающимися желаниями.

Задняя дверь скрипнула и бесшумно закрылась. Дилл снова оказался в комнате. В конусе света теперь была видна только нижняя половина его тела.

— Бен согласен, — сказал Дилл. — Чили в гостиной снова смотрит телевизор. Двинулись.

Стояла непроглядно тёмная ночь. Облачная пелена затягивала большую часть неба, и лишь на севере просвечивал звёздный клочок. Два армейских прожектора то и дело скользили под нижней кромкой облаков, словно пытаясь обнаружить беглецов. Тим вслед за Диллом миновал брусчатку, что вела к гаражу. «Ягуар» по-прежнему стоял на асфальте, за ним на подъездной дорожке виднелась чья-то фигура. Он предположил, что это был Харви Марш. Неужели он пошёл на то, чтобы нарушить приказ Чили Амброса? Они бесшумно миновали мастерскую, в которой вот уже столько часов под замком сидела Дора, и Тим мог только представить, как она перепугана. Дилл подобрал ключ к замку от гаражной двери.

— Подожди снаружи, Джексон, — тихим спокойным голосом приказал ему Стил.

Гараж был рассчитан на три машины, но сейчас в нём располагались только «Линкольн» Лиз и миниавтобус «Фольксваген», в котором обычно играли Скотт и Холли. Хотя в полутьме гаража трудно было что-то разобрать, Тим заметил, что спальный мешок Бена раскинут на том месте, где обычно стоял «Ягуар». Сесть тут было негде. Стил стоял, прислонившись к верстаку, и Тим остановился в нескольких футах от него. Он не мог разобрать выражения лица Стила.

— Я слышал, у вас есть какое-то предложение, — сказал Стил.

— Да, есть.

— Хорошо. Я готов его выслушать.

— Что ж… — Тим засунул руки в карманы брюк. — Понимаете, Бен, вы послали мне мяч, и я его принял.

— Значит, теперь я стал для вас Беном, — с тихим юмором сказал Стил.

— В общем-то да… Во всяком случае, думаю, что понимаю, какие силы движут вами. Будь я чёрным, наверно, я бы тоже взялся за оружие. Я согласен, что белые долго, очень долго унижали чёрных. Тем не менее, я считаю, что интеграция — это единственный путь…

— Интеграция! — усмехнулся Стил. — Человече, да вы опоздали лет на десять.

— Я так не думаю. Но если даже вы и правы, в конце концов, мы можем работать бок о бок, испытывая друг к другу, ну, скажем, взаимное уважение. Это единственная возможность. Что же касается Фейрхиллла, то я не менее логичен, чем вы, в определении его судьбы. Но получить вы его не сможете. Не получится… Так что я стал думать. Как вы знаете, кое-какие средства у меня имеются. И я готов основать фонд для целей образования чёрного населения или для любой другой цели, о которой мы сможем договориться. С двумя сопредседателями, Тимом Кроуфордом и Беном Стилом. Подробности обговорим попозже. — Он помолчал. — В общем вот так мне всё видится.

— Сколько вы готовы выложить?

— Двести пятьдесят тысяч долларов.

Стил оскорбительно засмеялся.

— Бросьте, Кроуфорд. Двести пятьдесят кусков? Да у вас не меньше миллиона в государственных облигациях, куча других вложений и чертовски большой доход. Восемьдесят тысяч в год, не так ли?

Тим разозлился.

— Облигации принадлежат моей жене. И сомневаюсь, чтобы я имел право более чем на половину из них.

— Так почему бы вам не выложить эту вашу половину? — Стил скрестил руки на груди.

— Так вас интересует эта идея или нет? — вспылил Тим.

Стил задумался.

— Да, может быть. Это зависит…

— От чего?

— Первым делом, от бабок. Вы можете выложить все пятьсот и даже не обратите внимания на такую потерю. — Стил вытащил из кармана пачку сигарет и закурил. Тим заметил, что она из его запасов. Огонёк зажигалки на мгновение осветил бородатое лицо Стила. — В вас есть что-то от своего папаши, Кроуфорд, — насмешливо протянул он. — Никогда не предложите больше половины.

Тим невольно дёрнулся. Бен был слишком проницателен. Тим в самом деле имел в виду полмиллиона, но срезал эту сумму наполовину… ну потому, чёрт возьми, что так всегда делались дела.

— Вы же понимаете, что два пятьдесят — это не деньги для фонда. — Тим понял, что Стил специально пустил в ход жаргонное выражение. — Чёрт побери, человече, да за два пятьдесят даже толковый офис не организуешь.

— Хорошо, — сказал Тим. — Пятьсот тысяч.

— Беру, — фыркнул Стил.

— Значит, договорились?

— Не так быстро, парень. Так что там насчёт сопредседателей?

— Их двое, — сказал Тим. — Вы и я. Вы человек рассудительный. Думаю, в этом я вам не уступаю. Особых проблем у нас не должно быть.

— Не пойдёт, — сказал Стил. — Я дал себе слово, что никогда больше не буду работать с белыми. Никаких сопредседательств. Если присутствует белое отребье, то я шеф или никто.

— Что это значит в данном случае?

— Что я президент или председатель, или… словом, называйте, как хотите, — Стил с силой затянулся, и тлеющий кончик сигареты на мгновение зарделся, как раскалённый уголь. — Я введу вас в свой совет директоров.

— Чертовски любезно с вашей стороны. — Тим чуть не добавил «и весьма благородно». Он с трудом сдержался, чтобы не послать Стила к чёрту. Вместо этого он снова стал копаться в мотивах своих действий. Его предложение было совершенно искренним, но, торгуясь с Беном, споря и планируя, Тим считал, что они говорят на равных. А теперь Стил предлагает ему свою версию — власть его, а деньги Тима. Неужели он в самом деле опоздал лет на десять? Несмотря на темноту, он попытался увидеть глаза Стила.

— Есть что-то ещё?

— Нет. Но у вас есть право всё знать доподлинно. Если идея реализуется, в совете директоров будут только чёрные. Кроме вас.

Тим не ответил, и Стил продолжил уже более спокойным рассудительным тоном.

— Этот фонд будет в определённой мере служить целям образования, так? Значит, он сможет чему-то научить и вас. Вы поймёте, каково это быть одному белому среди десяти или пятнадцати чёрных лиц. Это пойдёт вам только на пользу. — Сигарета снова пыхнула огоньком, и Стил подвёл итог. — Понимаете, я смертельно устал от этих дутых организаций помощи чёрным — их придумывают белые, финансируют белые и руководят ими тоже белые. Они лучше нас знают, что нам нужно. С этим покончено, человече. Отныне или всё в наших руках — или нам ничего не нужно.

— А вы уверены, что у вас хватит опыта и знаний, Бен? В области финансов, инвестиций и всё такое. Поверьте, это очень непросто.

— Пусть лучше мы будем делать свои чёрные ошибки, чем позволим их делать белым, — незамедлительно ответил Стил. — Все те годы, что белые рассказывают, как они помогают нам, дела идут всё хуже и хуже.

— Но вы забыли о деньгах белых, — возразил Тим.

— Кто сказал, что это деньги белых? — хрипло сказал Стил. — Вы меня не поймаете на крючок своей долбанной белой риторики. Малыш, ваш папаша набил себе карманы не столько белыми, сколько именно чёрными деньгами, о чём не стоит забывать.

— Эти средства получены от отца Лиз, — уточнил Тим.

— Да я и знать не хочу, из какого кармана вы их будете вытаскивать. — И Стил погрузился в молчаливое ожидание.

Прошло не меньше минуты, и Дилл приоткрыл двери.

— Вам бы лучше пошевеливаться, — сказал он. — Чили скоро пойдёт обходом. — Он прикрыл за собой двери.

— Ну так как? — спросил Стил. — Договорились?

— Мне это не нравится. — Но Тим понимал, что если бы даже ситуация изменилась, он бы не отказался от своего предложения. Он попытался понять, проклятием или благословением является его рациональность. — Хорошо, — сказал он.

Тим сделал шаг вперёд и протянул руку.

Стил пожал её.

— Могли бы обойтись и без рукопожатий. Для белого человека оно ничего не значит… Для меня тоже… Но я понимаю, что оно вам нужно. У вас нет выбора.

Время вышло. Стил направился к дверям.

— Но вот что меня волнует. Как к этому относится ваша жена?

— Я ещё не говорил с ней.

Стил лишь присвистнул.

— М-да… Вы странный человек, Кроуфорд.

Дилл ждал, стоя в дверном проёме. Стил положил руки на плечи обоим мужчинам и подтолкнул их друг к другу.

— А теперь слушайте, — сказал он. — Чили вот-вот свалится от утомления и недосыпа. Когда это случится, ты придёшь за мной, Джексон. И вы тоже будьте готовы, Кроуфорд. Тем временем, Джексон, поработай с Харви. Мы можем обойтись без Пёрли, но Марш нам нужен… Кроуфорд, расскажите Джексону о нашем договоре.

Тим вышел в ночь, и Дилл запер за ним дверь гаража. Нога в ногу они пересекли брусчатку. Стояла непроглядная темнота. За облачным покровом исчез даже клочок звёздного неба на севере. Марша нигде не было видно. Дилл вместе с Тимом вернулся в библиотеку, освещённую узким конусом света из-под настольной лампы.

— Так что за договор? — спросил Дилл.

Тим объяснил.

— Пятьсот кусков, — недоверчиво повторил Дилл. — Парень, да ты или рехнулся или перепуган до смерти. — Он восхищённо уставился на Тима и подал плечами. — Считай, что повезло — Стил мог бы вытрясти и пару миллионов.

— Спасибо и на том. — Дав выход сарказму, Тим замолчал, снова и снова пытаясь понять, как он пришёл к своему решению. Он сомневался, что ему удастся до конца понять мотивы своих действий. Как ни странно, в голове у него промелькнула мысль, что причиной тому может быть теплота, с которой Бен обращался с Холли. Но как бы там ни было, Тим ни о чём не жалел.

— Он потребовал какую-то подпись?

— Нет. Я дал ему слово.

— Чёрт возьми! — Дилл снова не смог удержаться от изумления, и Тим почувствовал прилив гордости, которая не нуждалась в объяснениях — во всяком случае, пока он не вспомнил об оскорбительном рукопожатии.

— Вы расскажете Амбросу? — спросил Тим.

— Нет. Пустая потеря времени. Чили предан лишь Гамалу… Когда наступит час, нам всем придётся навалиться на Чили. Боитесь?

— Немного, — признался Тим. — Но я буду делать то, что должен.

В ночи возник низкий носовой звук, словно гигант прочищал горло. Они сразу же поняли, что это такое. Уже несколько часов мегафон не подавал признаков жизни, и вот сейчас его проверяли на Грейт-роуд. Они застыли в ожидании.

— Члены Ч. Ф., — наполнил помещение громовой голос. — Говорит губернатор Данзиг. Сейчас одиннадцать часов сорок шесть минут. Как вы знаете, более двух часов назад дома на Силвер-Лейк в Калифорнии и у Александрии на реке Святого Лаврентия были освобождены вашей организацией. Все члены Ч. Ф. спокойно покинули место действия. Никто из них не был ни задержан, ни допрошен властями.

Тим уставился на Дилла. В лёгкой надменной усмешке молодого человека не было и следа смущения.

— Я ещё раз повторяю, что вам предложена амнистия, — продолжал Данзиг. — Ныне у вас нет ни одного шанса на победу. Игра закончена. Выходите без оружия и возьмите с собой семью Кроуфордов и миссис Дору Уилкокс. Вы сможете удалиться, и вам никто не будет чинить препятствий. Жду ответа.

Последние отзвуки голоса растаяли в ночи. Затем со стороны дома раздался усиленный техникой голос Чили Амброса.

— Я уже говорил вам. И повторяю в последний раз… Нет! По нулям… ты усёк это, губ? Понимаешь меня?

Слова гулко донеслись со склона холма и стихли в той стороне, откуда лучи прожекторов шарили по небу.

— Тим? Что там за шум? — Из комнатки по другую сторону холла донёсся сонный голос Лиз.

— Ничего особенного, малышка, — ответил Тим. — Я подойду через минуту.

Он повернулся к Диллу.

— Вы мне солгали.

— Нет. Я говорил правду. Только не всю.

— Почему освободили эти два дома?

Дилл коротко рассказал обо всём, что он слышал и что видел по телевизору — о вмешательстве Президента Рэндалла и о соглашении по поводу двух черных членов совета директоров.

— А здесь всё наоборот, — сказал Тим. — Белый человек в комитете чёрных.

— Ага, — ухмыльнулся Дилл. — Разве не прелестно?

— Вы говорили мне, — обвинил его Тим, — что вам можно доверять. И знаете, Дилл, вы мне не нравитесь.

— Кого это волнует? Господи, вы ведёте себя так, словно на приёме с коктейлями. Кроуфорд, да я вами сыт по горло.

— Отныне я буду говорить только с Беном.

— Нет, — отрезал Дилл. — Вы будете делать то, что я скажу, потому что нам ещё придётся иметь дело с Чили. Для вас это важно не меньше, чем для нас. Так что наберитесь храбрости. И будьте готовы, что вам придётся замарать свои нежные ухоженные ручки.

Они глядели друг на друга, но, несмотря на охвативший его гнев, Тим не мог не признать, что Дилл прав. Развернувшись, молодой человек вышел из дома.

— Тим! — снова позвала его Лиз. — Пожалуйста, иди сюда.

Он вошёл в комнатку, как всегда, заваленную вещами Лиз — лыжи, наборы кистей, портативная пишущая машинка, журналы, теннисные ракетки. Ни Холли, ни Скотта не разбудил мегафон и они, свернувшись калачиками, мирно спали в своих кроватках. Он подошёл к кровати Лиз. Она притянула его к себе и поцеловала.

— Что там такое, Тим?

— Поднимайся и пойдём поговорим. Я хочу тебе кое-что рассказать.

Она накинула халатик поверх ночной рубашки, вслед за ним миновала холл и устроилась в одном из кресел. Хотя в помещении царил полумрак, который был не в силах рассеять свет настольной лампы, было заметно, что три дня и почти четыре ночи в роли пленницы сказались на ней. Загар её поблёк, волосы висели беспорядочными прядями и она беспомощно моргала, словно её муж предстал в ночи инквизитором, приступающим к очередному допросу. Если вторжение обеспокоило и в то же время восхитило Тима, оно губительно сказалось на Элизабет Кроуфорд, красавице, чья бодрость и жизненная энергия всегда вызывали зависть у её подруг.

Он рассказал ей всё, что случилось в последние несколько часов. Она слушала его молча, не прерывая и лишь изредка поглядывая на него. Куда чаще она с преувеличенным вниманием рассматривала царапину на пальце, откуда была извлечена заноза.

— Итак, ты отдал этим людям половину наших облигаций, — сказала она, когда Тим кончил повествование, — не сказав мне ни слова.

— Мы всегда исходили из того, что половина средств принадлежит тебе, а половина мне, — сказал он.

— Не сказал ни слова. — Видно было, что отсутствие доверия со стороны Тима поразило её больше всего. — А что, если и я отдала свою половину на какую-то благородную цель? И больше не слышала о ней.

Он присел на подлокотник большого кресла и закурил.

— Я могу спросить, почему ты так поступила, но не оспаривать твоё право поступать с деньгами, как ты считаешь нужным.

— Предполагалось, что эти облигации когда-то перейдут к Скотту и Холли. — Она сказала это как-то безжизненно, словно у неё не было больше сил справляться с грузом жизненных трудностей.

— Они унаследуют в десять раз больше, чем другие дети, может, даже тот мир, в котором они смогут жить… — он прервался на полуслове.

— И ты считаешь, что какой-то маленький фонд сможет преобразовать мир? Ты в самом деле так думаешь?

— Он будет этому способствовать, — упрямо сказал он. Тим понимал, к чему ведёт спор и интуитивно чувствовал, что окажется в дураках.

Она равнодушно посмотрела на него, словно он был чужим, чьё присутствие в её жизни чувствовалось самым минимальным образом. Она мрачно усмехнулась, покачала головой и снова стала старательно изучать царапину на пальце.

— На самом деле, всё это полный абсурд, — наконец сказала она. — Ты помнишь, о чём мы спорили в тот субботний вечер, когда в библиотеке появился Стил?

Он кивнул. Неожиданное возникновение Стила навсегда запечатлелось в памяти. Тим намёками обвинял её, что она увлечена либеральными идеями, не испытывая искренней веры в них, а она возражала ему, что он невежественен, высокомерен и, как устрица, сидит в своей раковине.

— А теперь, значит, мы поменялись ролями, не так ли? — с ноткой горечи спросила она. — Ну что ж, значит, я глупая, скупая, бестолковая белая женщина, а ты беспредельно великодушен и благороден.

— Да нет же. Всё не так.

— Чёрт побери, вот тут ты прав — всё не так, — взорвалась она столь знакомой ему вспышкой. — И знаешь, почему, Тим? Потому что фактически ты сломался под давлением банды грабителей, которые, вооружённые до зубов, ворвались в наш дом, под угрозой оружия загнали нас в угол и потребовали отдать дом. — Теперь слова лились у неё потоком. — Я ни за что не поставила бы свою подпись, чтобы ублажить их, а ты отдал им пятьсот тысяч. Пятьсот тысяч долларов! Боже мой!

Затянувшись, Тим аккуратно стряхнул пепел. Он медлил с ответом, надеясь, что Лиз как-то успокоится. Но она смотрела на него в упор, наливаясь гневом.

— Лиз, я думаю, ты не понимаешь, с чем мы столкнулись, — медленно произнёс он, осторожно подбирая слова. — Неужели ты не осознаёшь, что случится, если и наш дом, и другие не будут как можно быстрее освобождены, и Данни кинет клич к Гамалу?

Он обрисовал ей возможное развитие событий — тысячи захваченных домов, треск автоматных очередей в пригородах, вмешательство армии, пылающие города. Она внимательно выслушала его.

— Но, Тим, ты в любом случае предложил бы Стилу эти деньги, — продолжала настаивать она. — Ты бы сделал это, даже не зная о Гамале.

— Нет. Я не уверен, как бы повёл себя в таком случае. — Но в глубине души он не мог не признаться, что идея пришла к нему задолго до воскресенья.

— Конечно, всё было бы точно так же, — твёрдо сказала она. — И естественно, ты дал слово, так что можно считать, что все документы уже подписаны. Так?

— Да.

— А ты понимаешь, что в глазах своих друзей, — продолжала давить она, — ты будешь идиотом или трусом?

— Вот это меня не заботит. — Пару часов назад ему пришлось пережить гораздо более трудный разговор.

— Ещё бы. Тем более, что они никогда не узнают подлинную причину.

— Подлинную причину?

— Да, дорогой. — Тон у неё был полон сарказма. — Эту милую, маленькую тайную причину, о которой осведомлены лишь несколько наших приятелей — наши обаятельные новые друзья, мистер Стил и мистер Дилл. — Она назвала их с отвращением, словно это были уголовные клички.

— Что ты имеешь в виду?

— Её.

— Её? — Наконец-то он всё понял.

— Да. Мисс Вирджинию Джонс, — медовым голосом сказала она. — Эту милую маленькую певичку соула, столь решительную, столь отважную и такую измученную. Мы так много думали о ней и вспоминали тёплые ночи в Акапулько, и мы были так благодарны мистеру Стилу, что он промолчал об этом трогательном романе…

— Лиз! Прекрати!

— И мы не могли оставить нашу жену и наших детей, потому что у нас так не принято. Мы же, видите ли, бедный англо-сакс протестантского вероисповедания, скованный по рукам и ногам пуританскими правилами поведения… Да и кроме того, может быть, нашей маленькой чёрной певчей птичке перестала нравиться наша бледная кожа. Так что мы благородно решили основать фонд в память того…

Когда она издевалась над ним, Тим лишь смотрел на неё сквозь сигаретный дымок, чувствуя, каким ядом пропитана каждая её фраза. В душе у него была полная пустота, какой-то вакуум, в дали которого он лишь смутно видел фигуру Лиз. Неужели они не могут поговорить как люди, неужели им не под силу перебросить хотя бы хрупкий мостик через пропасть их одиночества? Этот вопрос мучил его больше всего. Рядом с ним женщина, с которой он делил стол, кров и ложе больше тринадцати лет. Они любили и понимали друг друга, создавая свой собственный мир, и тем не менее, они не могут даже нормально поговорить. И теперь уж неважно, как всё начиналось, ибо кончилось тем, что они мечут друг в друга, как ракеты, раскалённые острия слов… Сколько на этих весах тянет Джинни Джонс? Два грамма, не больше. Ибо та Джинни Джонс давным-давно исчезла, а новая Вирджиния Джонс была чужой женщиной, вызывавшей лишь опасения.

— Тим? — мягко обратилась она к нему.

— Да, малыш.

— Тим, — тихо и растерянно сказала она. — Мне кажется, я больше не понимаю тебя.

Он раздавил в пепельнице сигарету, пересёк комнату, наклонился и обнял её.

— Я люблю тебя, — сказал он. Эти простые слова шли от чистого сердца.

Она поцеловала его в щёку, и обняв, отчаянно прижалась к нему.

— Я знаю.

Он вспомнил о Холли. Как бы ему хотелось, подобно Бену Стилу, облегчить душу слезами. Сейчас лишь они могли бы выразить всё, что он чувствовал.

— Джексон! — донёсся до них радостный крик.

Они услышали топот бегущих ног и скрип отодвигаемой от дверей мебели.

— Иду, Чили! — из задней части дома откликнулся Дилл. За ним хлопнула задняя дверь.

— Джексон, — сообщил Амброс, — я связался со Львом. Он сказал продержаться ещё хоть несколько часов. Сразу же после рассвета он бросит нас в бой. Он надеется, что примерно к семи.

Через полуоткрытую дверь библиотеки они видели Амброса. Его осанка была полна гордости, а лицо пылало от возбуждения. На груди отсвечивал бликами медальон Франца Фаннона.

— Ты уверен? — спросил Дилл.

— Как в святом писании. — Амброс расплылся в мальчишеской улыбке. Усталость слетела с него, как пожухлая листва под ударом ветра. Он вскинул сжатый кулак.

— Гамал!

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Сквозь сон Тим чувствовал, как что-то давит ему на плечо, заставляя выныривать из глубины сонного забытья. Он медленно приближался к поверхности. Давление заставило его перевернуться на бок и наконец, открыв глаза, он увидел и понял, что кто-то тормошит его. В темноте он смутно различал фигуру человека, который наклонился к нему.

— Бен Стил, — шепнул он ему в ухо. — Вставайте.

Тим окончательно пришёл в себя. Перед ним было знакомое чёрное лицо с бородкой и усами. Как ни странно, Стил, которому полагалось сидеть под замком в гараже, оказался в его комнате. Но Тим почувствовал на щеке его тёплое дыхание и приподнялся на локте.

— Проснулись? — беззвучно произнёс Стил.

— Ага. Вроде.

— Выходите через заднюю дверь. Она не заперта.

Стил бесшумно выскользнул из комнаты, звуков его шагов практически не было слышно. Тим, который спал не раздеваясь, присел, глядя ему вслед. Вся семья спала на четырёх раскладных кроватях, которые стояли в ряд, как койки в больничной палате. Рядом с Тимом расположилась Холли, и он слышал её ровное дыхание. Скотт было пошевелился, дёрнулся, сонно зевнул и снова свернулся калачиком. Лиз, вытянувшись во весь рост, посапывала рядом с ним. Тим приподнялся на руках, натянул кроссовки и на цыпочках вышел в холл.

Вот-вот должен был наступить рассвет, и небо уже обрело свинцовый цвет. Гараж, мастерская и деревья виднелись лишь бесформенными силуэтами, а несколько звёздочек, оставшихся на небе, не блестели, а тускло помаргивали. В южной стороне продолжали скрещиваться бледные лучи двух прожекторов. Воздух был совершенно неподвижен; в нём ещё стояла утренняя прохлада, но день обещал быть жарким и безветренным. Трава была густо усеяна росой. Бен Стил с Джексоном Диллом ждали его под деревом у входа. Стил держал винтовку.

— Чили спит под большим дубом, — объяснил он. — Джексон выпустил меня из гаража. Харви с нами. Пёрли всегда будет на стороне победителей… Они ждут перед домом.

Стил смерил Тима взглядом, словно заново оценивая его, улыбнулся и протянул руку. Они обменялись рукопожатием.

— Я подумал и решил, что первым делом мы должны завершить нашу сделку, — сказал Стил. Говорил он резко и отрывисто, но тон у него был дружелюбный. — Вы знаете, чем вам придётся заняться первым делом, Тим?

В первый раз Стил назвал его по имени.

— Нет.

— Набрать побольше денег. Я всё подсчитал. Пятьсот кусков даже вместе с процентами — это сравнительно немного.

— Кончай, Бен, — сказал Дилл. — Скоро рассветёт. А солнце точно разбудит Нили. — Он ткнул большим пальцем в сторону Тима. — И ты знаешь, что я был против его участия. Сейчас он нам не нужен.

— Да, но, может, ему самому нужно размяться. — Стил подчёркнуто тянул гласные. Он насмешливо глянул на Тима.

— Долог путь от Принстона до Ньюарка. Верно? Как давно вы кому-нибудь давали кулаком по роже?

— Кажется, в последний раз в школе. — Затем Тим добавил.

— Но я готов делать всё, что от меня потребуется. — Эти слова прозвучали мальчишеской бравадой и Тим тут же пожалел о них. Стил лишь усмехнулся, но Дилл не удержался от подколки.

— Всё, что от меня потребуется, — зло передразнил он.

— Господи, Бен, да отошли ты этого парня обратно в постельку к своей бабе.

— Успокойся, Джексон, — коротко бросил Стил. Он повернулся к Тиму. — Итак, вот в чём заключается замысел.

Он обрисовал план действий и объяснил его смысл. Он сказал, что продолжает исходить из предположения — если сегодня утром они справятся об амнистии, губернатор Данзиг гарантирует её им. Данзигу скоро предстоят перевыборы, и он позарез нуждается в голосах чёрных избирателей. Если он не продлит срок амнистии, то рискует, что начнётся перестрелка расового характера — ибо он должен прекрасно понимать, что члены Ч. Ф. отнюдь не собираются покорно складывать оружие, зная, что им грозит тюремный срок. А если снайперы парашютно-десантных войск перестреляют чёрных, Данзиг может сказать последнее прости своим шансам на переизбрание.

— Так что первым делом мы должны обезопасить Чили, пока он спит, — сказал Стил. — Затем вы возьмёте мегафон и обратитесь к Данзигу за гарантиями. Если амнистия по-прежнему в силе, мы выходим все вместе — таща Чили, если понадобится.

— А почему бы нам просто не разбудить Лиз и детей, — спросил Тим, — освободить Дору Уилкокс из мастерской и не спуститься вниз, пока Чили продолжает спать?

— Ни в коем случае, — покачал головой Стил. — Если мы сейчас начнём спускаться, то, увидев нас, Данзиг или полковник тут же схватятся за мегафон. Его звуки разбудят Чили. Чёрт побери, этот псих подымет дикий шум, может, даже застрелит кого-то… А может, какой-нибудь нервный мальчишка-парашютист откроет огонь, увидев, что приближаются чёрные. Если даже нам удастся незамеченными выбраться на дорогу, не исключено, что Данзиг тут же арестует нас, решив, что этим утром он нам уже ничего не должен.

— Такой исход сомнителен, — сказал Тим. — На самом деле вас больше всего беспокоит судьба Чили, — вырвалось у него обвинение.

— Вы чертовски правы, — вспыхнул Стил. — Ни одна белая сволочь с ружьём не должна выстрелить в Чили. Мы возьмём с собой нашего чёрного брата, не причинив ему вреда… если получится.

План действий, по словам Стила, заключался в следующем. На земле, под рукой у Амброса, лежат заряженные револьвер и ружьё. Пять человек — Стил, Джексон, Марш, Уиггинс и Кроуфорд — окружат дерево на расстоянии примерно тридцати ярдов и медленно двинутся к дубу. Вооружён будет только Стил. Если Чили проснётся и схватится за оружие, Стилу придётся обездвижить его, не нанося, впрочем, серьёзного урона. Если же всё будет нормально, они приблизятся к Амбросу, навалятся на него и свяжут ему руки за спиной. Джексон Дилл прихватил верёвку. Когда Амброс будет выведен из строя, Кроуфорд через мегафон обратится к губернатору и выяснит, продолжается ли действие амнистии. Если, как ожидается, губернатор ответит утвердительно, они двинутся. Если же они услышат «нет»… что ж, Стилу придётся пересечь тот мост, у края которого он стоял. Но первым и неотложным делом был захват Амброса.

— Всё ясно, — подвёл итог Стил. — За мной — и ни звука.

Они по одному выскользнули из дома. Уиггинс ждал на дорожке у парадных дверей. Рядом стоял Харви Марш. Медленно занималось утро, деревья и кусты выступали из сумрака и первые робкие лучи падали на лужайки, которые тянулись до каменной изгороди вдали. У корней старого дуба, раскинувшись, спал Чили Амброс. Револьвер он положил в нескольких дюймах от себя, а на расстоянии фута лежал дробовик.

По знаку Стила Уиггинс занял положение с дальней стороны, Марш зашёл с севера, Дилл переместился к югу, а Тиму досталась позиция с восточной стороны от дерева. Стил, стоящий в нескольких ярдах от Тима, взял Амброса на прицел.

Пятеро человек начали беззвучно приближаться к своей цели. Рассвет уступил место яркому дневному свету, и теперь ясно виднелись пятна грязи на мятом чёрном свитере Амброса и оливково-зелёных джинсах. К своему неудовольствию, Тим заметил, что Амброс лежит как раз у него на пути. Если они и дальше будут так двигаться, первым рядом с Амбросом окажется Тим. В этой мысли не было ничего приятного, и Тиму оставалось утешаться лишь тем, что под ногами у него твёрдая почва. Кроме того он чувствовал юмор ситуации, когда он, подобно индейцу из фильма для подростков, подкрадывался к спящему человеку. Он прикинул, что ему делать, если Амброс откроет глаза, увидит Тима и схватится за оружие. Хватит ли у Тима смелости броситься на Амброса или же он невольно отпрянет в сторону и прижмётся к земле? Или же в кровь выплеснется загадочный адреналин и заставит его бездумно, не размышляя, кинуться в бой? Ах, если бы только оружие Чили куда-нибудь исчезло до того, как Тим сделает очередной шаг.

Из-за кромки горного хребта внезапно вынырнул краешек солнца и Тим понял, что теперь оно будет бить ему в спину. Он был всего в пяти ярдах от Амброса и мысленно собрался, готовясь прыгнуть на него.

— Папа! — раздался весёлый звонкий крик.

Тим повернулся. Вывернувшись из-за угла дома, к нему со всех ног летела Холли, её комбинезончик в серую полоску смешно болтался вокруг тоненьких лодыжек, а ручки на бегу работали, как шатуны. Залитая утренними лучами, Холли улыбалась до ушей и видно было, что она не подозревает о ситуации.

— Назад! — в голос заорали Тим, Стил и Марш. Удивившись, Холли остановилась и тут увидела винтовку в руках своего друга Бена Стила. Улыбка сползла с её мордочки, уступив место испугу. Тим выругал себя за то, что забыл запереть дверь.

Краем глаза он увидел, что Амброс вскочил на ноги и схватился за оружие. Чили в долю мгновения пришёл в себя. Бросив вокруг себя взгляд загнанного хищника, он сразу же всё понял. Двумя прыжками он оказался рядом с Холли, которая застыла на месте, оказавшись между дубом и винтовкой Стила. Левой рукой Амброс схватил Холли за плечо и зажал её между ногами. Дробовик он прижимал к правому боку, держа Стила на прицеле.

Амброс яростно и удивлённо что-то хрипнул и его возглас, повисший в тёплом воздухе, дал понять, что он, преданный всеми, будет драться до конца.

Не выпуская ребёнка из клещей и держа Холли перед собой, он неловкими толчками продвигался к дверям дома, готовясь пройти между Тимом и Стилом. Дуло ружья он переводил с одного на другого. Миновав Стила, он с кошачьей стремительностью повернулся и продолжил отступление в сторону дома. Холли была смертельно перепугана и успевала лишь хватать воздух, когда рука, что держала ее за шею, чуть расслаблялась. Дуло винтовки Стила было всего в нескольких дюймах от Чили, но он присел и скорчился, прикрываясь девочкой.

— Брось оружие, Бен, — приказал он и зарычал: — Всем поднять руки! И тебе тоже, Кроуфорд.

— О’кей, Чили, — откликнулся Уиггинс, послушно поднимая руки. Пёрли не стал терять времени на дебаты, кому и чему он должен хранить верность.

— Пошевеливайтесь! И быстро! — рявкнул Амброс. Тим медленно поднял руки, заметив, что Марш и Дилл сделали то же самое. Только Стил не пошевелился. Он по-прежнему держал Амброса на мушке.

— Бен, я тебя предупреждаю, — сказал Чили. — Если ты на счёте пять не бросишь винтовку, ты труп. Я считаю…

— Гляньте! — изумлённо заорал Марш. — Боже мой!

Он показывал на пологий склон лужайки, что уходил к изгороди. Тим посмотрел в ту сторону. Зрелище было столь невероятным, оно настолько не сочеталось с мрачным зловещим утром Фейрхилла, что на мгновение у него пропал всякий страх.

Ярко освещённые встающим солнцем, от изгороди к ним направлялась вереница девочек, которых было не меньше дюжины. Они шли через поляну с детской решимостью, держась за руки, и высокая луговая тимофеевка шлёпала по подолам их платьиц.

Амбросу так и не удалось начать свой отсчёт. Они с Холли были на самой высокой точке возвышенности, и Амброс мог видеть всё пространство лужайки, даже не меняя скрюченного положения. Тем не менее, он невольно встал во весь рост. Поражённый, он застыл на месте на ту секунду, которая ему потребовалась, чтобы оценить ситуацию. За этот краткий промежуток времени, который в самом деле длился не дольше секунды, пока взгляд Амброса был прикован к лужайке, Стил бросил винтовку, сделал длинный скользящий шаг и прыжком бросился на Амброса.

Он врезался прямо в Чили и обхватил его. Ружьё было незамедлительно вырвано их рук Амброса. Они кубарем покатились по земле, а Холли, издав вопль возмущения и боли, отлетела в сторону. Харви Марш и Джексон Дилл бросились к Стилу и Чили, которые продолжали отчаянно бороться. Тим последовал за ними. На пару с Маршем они прижали к земле ноги Чили, которыми тот продолжал отбиваться, пока Дилл сматывал верёвку с пояса. Амброс, несмотря на усталость, был силён и резок и одолеть его было нелегко. Он врезал Диллу кулаком и яростно отбрыкивался от Марша. Но наконец с ним удалось справиться. Стил навалился ему на плечи, прижав лицом к земле, а Дилл набросил верёвочную петлю на кисти рук и затянул её. И только когда витки верёвки жёстко стянули ему руки, Амброс перестал сопротивляться.

Все участники схватки, тяжело переводя дыхание, медленно поднимались с земли и отряхивались, не отрывая взгляда от склона с западной стороны. Холли, всхлипывая, кинулась к отцу и в поисках сочувствия показала ему синяк на руке. Но даже Холли была потрясена зрелищем, которое развёртывалось перед ними. Четверо чёрных мужчин и белый отец с дочерью, онемев, стояли тесной кучкой, глядя на группу девочек, которые спокойно поднимались к ним мимо большого дуба.

Их компания рука об руку миновала лужайку и теперь они двигались лицом к солнцу, залитые его золотыми лучами. Среди них были и невысокие девочки, и девочки повыше, чернокожие и белые; они шли, всё так же держась за руки и о чём-то беззаботно болтая между собой. Тим узнал двух девочек в центре — белую Банни Джефферс и чёрную Эйлин Дункан, инструкторов по плаванию в спортивных классах, которые посещали Холли и Скотт. Теперь Тим мог сосчитать девочек. Их было четырнадцать — семь белых и семь чёрных. Они были в ярких летних платьях и казались такими же свежими, как роса у них под ногами. Мужчины растерянно сделали несколько шагов вперёд, встречая самых странных гостей Фейрхилла.

Компания в юбочках, стараясь сохранять серьёзность, но то и дело похихикивая, остановилась под кроной дуба. Банни и Эйлин вышли вперёд.

— Мы пришли, чтобы взять Холли и Скотта на утреннюю тренировку, — сказала Банин подготовленную фразу. Она говорила самым сладким голосом и надеялась, что копна её светлых волос выглядит так же восхитительно, как и несколько часов назад в зеркале.

— А я помню, — сказала Холли.

— Мы не собираемся ни во что вмешиваться, — сказала Эйлин. — Мы просто хотим забрать детей на тренировку. — Она украдкой посмотрела на Стила, который, чувствовалось, был тут главный, давая понять, что как только дети уйдут, он может и дальше заниматься своими делами.

И тут они заметили Амброса. Он лежал на траве недвижимо, как мешок, со связанными за спиной руками.

— Небольшая размолвка, — сказал Стил. — И ничего более.

Теперь девочки посерьёзнели. Смешки прекратились.

— Как вы сюда попали? — спросил Тим. Имение было окружено кольцом из полутора тысяч парашютистов и пробраться в него было немыслимо.

Несколько девочек наперебой принялись отвечать, но Эйлин взяла на себя эту обязанность.

— Мы прошли через двор семьи Пекинпа, — объяснила она. — Там был какой-то капитан, мы сказали ему, что хотим забрать детей и попросили разрешения подняться на холм. Он нам не разрешил, а тут подошёл майор и ещё солдаты и пока они говорили между собой, мы проскочили через ограждение ярдах в двадцати от солдат.

— Мы ещё вчера всё задумали, — гордо сказала Банни.

— Нас могли остановить двое чёрных солдат, — продолжила Эйлин, — но они этого не сделали. Когда все остальные спохватились, мы уже перелезли через каменную изгородь, и они не могли нас поймать. Они кричали нам, чтобы мы вернулись, но мы не стали обращать внимания.

— Потрясающе, — сказал Стил. Он был поражён не меньше Тима.

— Нам пришла эта мысль, потому что все только и проливают крокодиловы слёзы из-за детей, — сказала Банни. — Ломают себе руки: ах, бедные детки. Просто противно! Так что, понимаете, мы с Эйлин решили доказать всем, что и дети могут кое-что делать, а не только стоять в углу и хныкать.

— А вы не боялись, что в вас могут стрелять? — спросил Стил.

— В нас! — делая вид, что испугалась, пискнула Эйлин. — Да я-то знала, что вы этого не будете делать. Мы такие маленькие, что нас даже белые не тронули.

Вырвавшиеся у неё бесхитростные слова оказали на Тима странное воздействие — его охватило отчаяние, сменившееся печалью. Преподнося деньги, он был полон самолюбования, видя перед собой лишь благородную фигуру Тима Кроуфорда — а ведь он не мог не знать, что существовали миллионы таких Эйлин. Но как бы там ни было, пусть и ошибаясь в своих мотивах, он пришёл к правильному решению. Десятки раз он видел эту девочку, но сейчас он посмотрел на неё новыми глазами.

— Ты готова идти в бассейн? — спросила Банни у Холли.

Та лишь кивнула, стесняясь, что все видели, как она испугалась. Поражённая размерами своего эскорта, она не могла найти слов и справиться со столь несвойственным ей смущением.

— Тогда беги в дом и вытаскивай Скотта, — сказал Тим. — Разбуди маму и прихватите её с собой.

— А Питер Уилсон может пойти с нами? — спросила Холли.

— Конечно, — заверил её Стил. — И мы ещё заберём Дору Уилкокс из мастерской. И все вместе спустимся с холма.

— И вы тоже? — удивилась Банни.

— Да, — сказал Стил. — Всё кончено.

С другой стороны лужайки подошёл Марш, таща с собой мегафон. Стил взял его и протянул Тиму.

— Теперь вы должны обратиться к губернатору, Тим, — сказал он. — Если амнистия ещё имеет силу, мы все уходим отсюда… Джексон, Харви, соберите оружие.

Стил подошёл к Амбросу и опустился рядом с ним на колени. Чили повернул голову и посмотрел на своего соперника; в его усталых зелёных глазах читалось прямое обвинение в предательстве.

— Если ты даёшь слово, что будешь вести себя спокойно, Чили, — сказал Стил, — я развяжу тебя. Мы уходим.

— Куда теперь идти? — холодно спросил Амброс. — Ты всё предал.

— Неправда, Чили. — Наклонившись, Стил шёпотом коротко рассказал ему о договоре с Тимом.

— Та же самая старая чушь, Бен, — сказал Амброс. — Ты предал.

Он отвернулся от него и прижался впалой щекой к сырой траве; лежал он в неудобной позе со связанными за спиной руками.

— Так я могу развязать тебя, Чили? — мягко спросил Стил. — А то ты будешь выглядеть как-то странно, если мы приведём тебя со связанными руками.

— Делай, что хочешь. — У него был ровный безжизненный голос.

— Обещаешь? Никаких номеров.

— Ты же знаешь, что я ничего не могу сделать, Бен. Вы меня обезоружили.

— Значит, обещаешь?

— Да. — Он окончательно пал духом. Глаза у него были закрыты, а одна нога конвульсивно подёргивалась.

Стил развязал узел и подхватив Амброса подмышки, помог утомлённому воителю подняться на ноги. С трудом сохраняя равновесие, Амброс растирал кисти. Увидев молчаливую стайку девочек, он не мог скрыть удивления. Он скользнул по ним взглядом и на мгновение показалось, что усталость покинула его. Ухватившись за рукав чёрного свитера Стила, он вскинул голову и застыл, словно к чему-то прислушиваясь.

— В чём дело, Чили?

— Мне показалось, что я услышал Данни, — ответил он. Пальцы, которые лежали на предплечье Стила, дрожали.

— Данни где-то на юге Каролины.

Амброс медленно покачал головой. На измождённом лице застыло мучительно напряжённое выражение. Внезапно он вцепился в руку Стила, сжав её, как клещами.

— Это Данни! — выдохнул он. — Он зовёт в бой за Гамал, и его никто не слышит.

Чили, измученного бессонницей и подавленного предательством, колотила крупная дрожь. Стил обнял Амброса и, как отец, утешающий ребёнка, стал гладить его по спине.

Когда Стил поднял глаза на тех, кто, перешёптываясь, стояли рядом, разных лет и всех цветов кожи, он встретился взглядом с Тимом Кроуфордом, и жалость уступила место горечи.

— Чёрт бы тебя побрал, Кроуфорд, — бросил он.

— Бен, мне очень жаль. Я…

— Заткнись! Бери этот мегафон и занимайся делом.

Так на верхушке холма, на котором стоял Фейрхилл, новый президент отдал первый приказ члену своего совета директоров. Огромный шар солнца, всплывшего над восточной кромкой горизонта, заливал развесистую крону дуба яркими лучами. Где-то вдалеке завывали сирены. Банни Джефферс взяла за руку свою чёрную подружку. Эйлин Дункан почувствовала прикосновение — и отпрянула.

Первые лучи рассвета, лаская землю, скользнули по сухому жнивью, пробились сквозь сплетения сосновых ветвей и из низин, испаряясь, потянулись полосы тумана. Какая-то птица с полосатой грудкой, устроившись на верхушке клёна, выводила заливистые трели.

Под крышей амбара, несмотря на кажущуюся суматоху, все чётко и собранно занимались своими делами. Оружие укладывалось в кузов фургона. Шорти, подняв капот, возился с двигателем. Лотар мыл в тазу жестяные тарелки. Майор Андервуд склонился над картой, что-то вымеряя на ней вилкой большого и указательного пальца.

Данни Смит, сохраняя непререкаемую уверенность вождя, расхаживал по амбару. В руках он держал чашку с дымящимся кофе, из которой то и дело быстрыми нервными движениями отпивал по глотку. Двигался он легко и стремительно и обычная серьёзность его бородатого лица сменилась радостным возбуждением.

Он был нескрываемо счастлив. Всё шло точно по плану. Час назад, на исходе ночи, Шорти вернулся из Гринсборо, окончательно разобравшись со стариком. Задание выполнено. Альфреда Николета удалось вытащить из этого вонючего «Гэйлрода» в Филадельфии и сейчас он сидел под замком в подвале дома Джимми Фитта, который готовился к налёту на богатые пригороды Мэйн Лайн к западу от Филадельфии — ему предстояло захватить двести владений. Сам командир Смит и его люди возглавят операцию по захвату пятнадцати домов в Рейли, примерно в восьмидесяти милях к востоку от фермы. Этот рейд нёс в себе глубокий символический смысл для Смита, ибо он родился в Рейли.

Мелочные подробности военной операции мешались с величественными видениями Гамала, которые стояли перед мысленным взором Данни Смита. Он видел города, кишащие чёрными гражданами, огромные сухогрузы, швартующиеся у причалов Нью-Орлеана, гордых чёрных красавиц, грациозно шествующих по улицам и развивающиеся на флагштоках в столице страны Монтгомери стяги новой нации — кроваво-красный кулак на поле цвета чёрного дерева.

Конечно, были и накладки. Так, дома Тигерта и Диттмара, захватом которых руководили трусливые последователи Николета, пришлось сдать, потому что эта гнусь поддалась на лживую болтовню белой мрази. Но четыре остальных дома держались как вкопанные — и скоро из гетто хлынут тысячи отважных, стремительных и лёгких на ногу бойцов Ч. Ф. Они захватят владения богатого белого отребья — первые зёрна на жерновах Гамала. Через несколько минут он кинет великий клич. Смит не сомневался в неизбежности развития событий, но, тем не менее, его что-то беспокоило, ибо он знал, что последняя передача с фермы была перехвачена. Надо как можно скорее уезжать отсюда. Счёт идёт на минуты.

Сидевший на корточках майор Андервуд поднялся, сложил карту и засунул её в набедренный карман.

— Мы готовы? — спросил Смит. Его глаза сияли в ожидании грядущего дня.

— Готовы, — ответил Андервуд.

— Готовь передатчик, Шорти, — приказал Смит. — Я поднимаюсь в дом и по рации передам сигнал. Затем мы спустим аппаратуру, уложим её в машину — и в Рейли.

Допив последние капли кофе, он торжественным жестом вскинул руку, бросил чашку Лотару и исчез в боковых дверях.

Среди стволов сосен был виден оранжевый шар встающего солнца. Земля была покрыта слоем густой серой пыли: в этих местах давно уже не выпадали дожди. Пыль лежала на листьях приземистых яблонь, что окружали покосившееся крыльцо дома. Некрашеный каркасный дом, рассохшийся словно от жажды, был залит янтарным рассветным сиянием. У открытого окна кухни стоял радист Джерри, а рядом с ним на керосинке кипел кофейник. Увидев командира, Джерри расплылся в улыбке и отрапортовал, что передатчик в полном порядке и готов бросить сигнал к рождению новой нации. Смит двигался широкими длинными шагами. Его остроконечная бородка выдавалась вперёд, как у резной фигуры на носу корабля, медальон на серебряной цепочке покачивался на груди. Испытывая радость жизни, он с наслаждением втягивал в себя свежий ароматный утренний воздух.

— Дан! — Этот пронзительный вскрик, полный изумления и ужаса, издал Джерри. Смит увидел, что его лицо мгновенно исказилось болью и страхом, словно ему переломали спинной хребет. Джерри с трудом поднял руку, показывая в окно. Смит перевёл взгляд на поле, засеянное кукурузой.

Они приближались медленно и неумолимо, словно гигантские муравьи; подминая кукурузные посадки, они были полны желания не оставить на своём пути ничего живого. На них были камуфляжные куртки, тёмные брюки, тяжёлые высокие ботинки, а короткие стволы десантных автоматов, висевших на груди, торчали, как усики насекомых. Кое у кого были противогазы. Кроме удивлённой птичьей трели единственными звуками был глухой топот ног по пыльной земле.

Смит резко развернулся, скользнув взглядом по горизонту. Они приближались со всех сторон — и из лесных зарослей за амбаром, и по жнивью за домом, и через посадки кукурузы, и по грунтовой дороге. Медленно разворачиваясь в дугу, они замыкали в её полукружие дом и амбар; прикрываясь стволами деревьев, кустарниками и стогами, они подходили всё ближе. Смит знал, кто они такие. Их было не меньше сотни, а может и больше, и не подлежало сомнению, что они успели снять охрану прежде, чем та подняла тревогу.

Смит кинулся к дому и одним прыжком перемахнув три покосившиеся ступеньки крыльца, ворвался в кухню. Джерри, широкоплечий и коротконогий, уже держал ружьё. Схватив его, Смит ткнул стволом в рацию. Аппаратура располагалась на столе, рядом с керосинкой, на которой кипел кофейник.

— Связь со всеми точками! — приказал Смит. — Быстрее!

Джерри схватил микрофон.

— Говорит Лев. Говорит Лев. Тревога! Повторяю. Тревога! Это Лев. Всем на связь. Всем на связь.

Через окно Смит видел, что сомкнувшееся кольцо солдат остановилось примерно в ста ярдах от фермы. Кое-кто опустился на корточки. Другие пристроились за деревьями или расположились в бороздах. Откуда-то сзади, как и ожидалось, раздался металлический голос.

— Даниел Смит! С вами говорит ФБР. Всем выйти из амбара и дома с поднятыми руками. Оружие оставить на месте.

Эхо голоса, отразившееся от стволов сосен, стихло. Из рации доносился только треск и шорох статических разрядов. Каждая секунда была для Смита ударом гонга. Рёв, писк и бульканье эфира буквально сводили его с ума. Прошло не менее полуминуты, прежде чем пробился еле слышный голос:

— Говорит позиция три. Позиция три.

— Ждите сообщения Льва, — приказал Джерри. Он сунул микрофон Смиту. — Говорит Лев, — сказал тот. — Вы слышите меня, позиция три? — Ответа не последовало.

Снова раздался гулкий голос мегафона.

— О’кей. У вас есть ещё десять секунд.

Каждая истекающая доля секунды наполняла Смита отчаянием.

— Лев, на связь, — сказал слабый далёкий голос. — Лев, на связь. — Смит беспомощно посмотрел на Джерри. Слышат ли его? Джерри покачал головой. — Попробуйте ещё раз, — сказал он. — Третий, — скороговоркой бросил Смит в микрофон, — передайте эти приказы всем позициям и инстанциям. Я буду говорить медленнее. Затем вы повторите мои слова. Лев приказывает…

Первая граната со слезоточивым газом, разбив пыльное стекло, влетела в окно и звонко ударилось о пол.

— Давай же, Лев, говори, — молил далёкий голос, пробиваясь сквозь треск и гул статики. Смит, в глазах которого теперь появилось дикое затравленное выражение, снова поднёс микрофон к губам. Ещё один предмет влетел в окно, врезался в стенку и отрикошетировал на пол. Удар снёс металлическую кромку плиты, которая, в свою очередь, отлетев, задела радиопередатчик и тот окончательно замолчал. В то же мгновение язык пламени из плиты лизнул синтетическую занавеску, и та вспыхнула. Ещё одна граната мелькнула в оконном проёме. Клубы едкого дыма заполнили кухню, и двое чёрных мужчин, обливаясь слезами, зашлись в удушливом кашле. Корчась в мучительных конвульсиях, они ползком добрались до прихожей, ибо оставаться в помещении было свыше их сил. Они сходили с ума от желания сделать хоть один глоток свежего воздуха. Джерри вышиб дверь, скатился с крыльца и рухнул на землю под яблоней.

Смит, оказавшись в прихожей, на ощупь нашёл перила лестницы, и ничего не видя сквозь потоки слёз из глаз, всё же поднялся наверх. Ворвавшись в комнату, он вышиб оконную раму и, навалившись на подоконник, стал дышать, дышать, дышать.

По ту сторону двора люди Смита, потерявшие руководителя, беспорядочной толпой вывалились из амбара. За несколько секунд в него влетело около двадцати гранат со слезоточивым газом. Обитатели амбара, выскакивая из обеих дверей, бросились в поле, кашляя, корчась и растирая глаза. Агентам осталось лишь спокойно собирать их и теперь мучительный кашель перемежался звуками защёлкивающихся наручников.

Майор Андервуд оказался на грунтовой дороге; глаза были залиты слезами, горло горело, и его выворачивало наизнанку. Он попытался вырвать, но у него ничего не получилось: в горле стояла только сухая горечь желчи. Он почувствовал, как руки ему завели за спину, и холодный металл сковал запястья. Рука белого человека легла ему на плечо.

Андервуд услышал сухой треск, словно в камине горела смолистая кора. Проморгавшись от слёз, он увидел, что стоит перед фермой. Пламя жадно пожирало одну сторону хрупкого деревянного строения. Языки огня уже лизали крытую толем крышу. Его выбросы дотягивались до приземистых яблонь. Дым, серый с чёрным, струями бил из крыши, словно в доме горело с дюжину каминов. Треск превратился в сплошной рёв.

Дан Смит почти полностью высунулся из окна на втором этаже — как оживший портрет, залитый кровью. В комнате за его спиной плясали розовые отблески пламени, и портьеры жадно занялись огнём.

— Прыгай! — закричал Андервуд. — Прыгай, Данни!

Смит вцепился в подоконник. Медальон, раскачиваясь, болтался у него на груди. На узком лице Смита читался не столько страх, сколько напряжение. Казалось, крик Андервуда донёсся до него с каких-то горных высот, потому что он поднял голову к небу, как бы прислушиваясь к далёким голосам.

С яростью неустрашимого пророка он вскинул сжатый кулак и крикнул лишь одно слово:

— Гамал!

Этот торжествующий крик, полный мечты и страданий, эхом донёсся из пылающего проёма окна. Затем жадный язык пламени лизнул бородку Смита, и сто человек отвернулись от зрелища, которое развёртывалось перед ними.

Примечания

1

Georgia, Alabama, Mississippi, Louisiana = GAML = Гамал.

2

К сожалению, в единственной русской публикации здесь была пропущена часть текста.

Content

Флетчер Нибел
Вторжение

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Примечания