Юрий Бородкин

Кологривский волок

Книга первая

Часть первая

1

Обнесенное двумя огородами Шумилино похоже на маленькую крепость. В центре на первый взгляд беспорядочно теснятся избы, между малым и большим кругом замкнуты все остальные хозяйственные постройки: сенные сараи, клети, бани, овины, риги. В деревне четыре прогона для скотины и четверо ворот на толстых столбах, соединенных поверху вереями.

Стоит Шумилино на угоре. Торопливая река Песома обегает его излукой, вызванивает по каменистым переборам, скатываясь в неспокойный омут. Вода в нем ходит кругами, как будто невидимая мутовка крутит ее. В водополь с подмытой осыпи рушатся комья, берег отодвигается. Еще недавно красовалась на нем белая береза — оступилась. Наверно, от омута и взялось название деревни.

Если перейти или переехать Каменным бродом (чаще его называют Портомоями, потому что бабы полощут тут белье), начнется волок, дорога поведет через увалы, по-местному — гривы. Далеко-далеко в конце дороги встретится старинный городок Кологрив. Не будь этого Кологривского волока да хутора Мокруши спрятавшегося за клюквенными болотами, можно было бы подумать, что дальше не пошла жизнь.

Здесь, на рубеже Песомы, остановились когда-то татарские конники. Может быть, вот с этого шумилинского косогора удивленно оглядывали они лесную даль заречья. На всем видимом пространстве не могли отыскать зоркие глаза сынов степей хоть каких-нибудь признаков человеческого шилья, и тогда темник дал знак своему отряду поворачивать обратно…

Бор. Этим коротким словом определяют шумилинцы нескончаемые заречные леса, летом затушеванные сипим маревом, осенью — туманом, зимой — морозным куревом. В таком лесу даже днем, когда над головой солнце, чувствуешь себя настороженно, а лишь спрячется оно за тучи, подбирается страх, потому что сумеречная затаенность обступает со всех сторон, и кажется, сами деревья в немом заговоре против тебя.

Сейчас бор чернел. Деревья стряхнули с себя снег, стояли притихшие, еще усталые от зимней ноши. И дорога почернела, размякла. Лошади то и дело оступаются, проваливаются. Свечерело рано, потому что день был серый, изморосный. Снег под полозьями уже не скрипел, а шуршал податливым крошевом.

Серега Карпухин с Федором Тарантиным возвращались домой на порожних подводах: последний раз отвезли сено на лесоучасток. Вдыхая запах талого снега, Серега радовался, что кончилась еще одна голодная зима, что близко лето с ягодами, грибами, рыбалкой, с хлебными запахами… Он потянулся к передку саней, вытащил из-под сена мешок с двумя буханками настоящего ржаного хлеба. Были в мешочке и пряники для братишки с сестренкой, но хлеб, целых две буханки, — это праздник. Берегла мать свою пайку: одна забота у нее — о ребятах. Серега сам так же экономил хлеб, когда заменял мать в лесу. Весь январь, пока болела сестренка, трубил на лесоповале.

Развязал мешочек, хотел отщипнуть уголок буханки, но только сглотнул слюну, снова сунул хлеб под сено. Дом был рядом, к Песоме выехали.

«Тру-ру-рух», — глухо треснул лед.

— Слышь? — окликнул Федор. — Зашевелилась Песома, елки зеленые! Тпру-у! Стой! — остановил кобылу, побежал ко льду.

Непоседливый мужичонка, спокойно ходить совсем не умеет, все вприскочку да вприпрыжку. Бабы зовут его Тарантой. А ведь он, старик, можно сказать, старше Серегиного отца лет на двадцать, и на войну его не взяли по возрасту. Все выглядит смешно на Федоре — и «вечная» кожаная шапка-финка с пуговкой наверху, и квадратные, сшитые из овчины рукавицы, и высокие, без заворотов валенки.

Потоптался на закрайке льда, потыкал кнутовищем наводопелый снег и вернулся.

— Нельзя вступить — вода сплошная, зачерпнул в галошу. Тарантин поколотил носком сапога по полозу. — Рисково, Сережка, не закупаться бы. Зря поехали прямиком, лучше бы объездом, через мост. Давай кричать помочь?

— Да полно! Увидят, ежели что, прибегут. — Не мог Серега переминаться тут, на берегу, на виду у деревни. — Ну-ка дай, дядя Федя, дорогу. Мы с Карькой прорвемся, и ты за нами шуруй!

Осторожно, как будто щупая копытами дорогу, Карька пошел по льду. Умница мерин, толковей иного человека. «Хлюп, хлюп», — чавкает под копытами. Середина реки, шаг, еще шаг… Трахнуло прямо под санями. Похолодел Серега, до хруста в пальцах сжал вожжи. Но все обошлось благополучно: выехал на взвоз, спрыгнул на обтаявший бугорок и, торжествуя, крикнул:

— Эй, дядя Федя! Валяй смело, твоя кобыла легше Карьки, не оступится.

И уселся на розвальни, закинув ногу на ногу. Цигарку успел набить махоркой, добытой на лесоучастке, и высек искру из кремня осколком напильника, как вдруг затрещал, заходил ходуном под санями Тарантина лед. Майка визгливо заржала, съезжая задними ногами по вздыбившейся льдине. Федор выскочил из саней, окунувшихся передком в воду, растерянно замахал большущими рукавицами, заматерился:

— Серега, топор давай живо, едрит твою так! Все из-за тебя, сукина сына…

Серега подбежал к Майке, не зная, как подступиться поближе. Кобыла скоблила передними копытами лед, храпела: перевернувшийся хомут душил ее.

— Гужи руби! Быстро, быстро! — командовал Федор, суетясь около Сереги. — Еще разок! Осторожней, лошадь не тяпни.

Едва дотягиваясь топором до гужей, Серега перерубил их. Майка встрепенулась, зафыркала, но не смогла вымахнуть из полыньи, хотя и мелко было.

— Погоди, супонь ослобоню, хомут надо скинуть.

Федор выхватил у Сереги топор, стал подбираться к супони и сам соскользнул в полынью. Закричал благим матом.

Тут появился на берегу конюх Осип Репей с ватагой ребятишек, принялся бранить Федора с Серегой:

— Куда вас черт понес? Чистое наказание! И сам-от в полынью попал, Таранта и есть Таранта, истинная честь…

— Замолчи, балаболошник! Зуб на зуб не попадает, а ты тут со своей проповедью.

— Я те замолчу! Я те вожжами поперек спины! — пригрозил Осип, разматывая принесенные вожжи. — Потерпи маленько. Загнали тебя в леденицу зимогоры, — уговаривал он Майку. — Сей момент все изладим.

Пропихнул вожжи под ноги кобылы, роздал концы.

— Ну-ко, взяли-и! Ребята, подальше от полыньи! Серега, встань сюда… Так, так!

Ободряя Майку, Репей звонко запричмокивал. Она, послушная его голосу, рванулась, и выскочила из полыньи, и неуклюже, по-заячьи села, подрагивая всем телом. Федор хлестнул ее — с трудом поднялась, подобрала левую заднюю ногу. Конюх ощупал ее, определил перелом.

— Загубил лошадку, зимогор. Лучше бы у самого тебя нога отсохла, окаянная твоя сила! — продолжал он распекать Тарантина.

— Да что ты привязался ко мне? Верно сказано, что Репей, — огрызнулся Тарантин. — Може, я загнусь вот после энтого купания? Али я маленькой, не понимаю, что худо, что добро? Креста на тебе, Ося, нет. Тьфу!

Трудно сказать, за что получил Осип прозвище Репей: то ли за эту самую придирчивую въедливость и привычку безудержно разглагольствовать, надоедая собеседнику, то ли за внешность. Вечно он всклокоченный, небритый, все лицо поросло серой щетиной, даже на носу пучочками пробивается волос.

— Хватит вам базарить! — одернул Серега мужиков. — Ругайся не ругайся, а дело не поправишь. Поехали скорей, закоченеешь, — поторопил он Тарантина и передал ему свою фуфайку.

Сани из полыньи вытащили с помощью Карьки, привязали к Серегиным. Майку Осип повел в поводу. Жалко было смотреть, как она куце прыгала по рыхлой дороге на трех ногах.

* * *

Дома сидели без огня. Ленька выскочил на мост, когда под Серегиными сапогами заскрипели ступеньки, весело окрикнул:

— Братка, ты?

— Крыльцо-то надо запирать, а то сидите тут стар да мал.

— Мы тебя поджидали, думали, вот-вот…

Не успел Серега шагнуть через порог, подлетела, шлепая босыми ножонками, Верка и сразу спросила:

— Хлебца привез?

— Привез. И пряников вам, — обрадовал Серега. — Ты чего босиком скачешь? Простудиться захотела?

— Валенки она в мочок промочила, — доложил Ленька.

— А ты не выказывай, ябеда. — Верка подбежала к бабке Аграфене, заприплясывала. — Баба, Сережа хлебца привез и пряников!

— Ну и слава богу! Постой-ка, надо огонь вздуть. — зажгла от горячего самовара серник, поставила на стол пятилинейную коптилку: стекло берегли.

Ребята принялись тормошить мешок. Голубые Веркины глазенки светились восторгом, Ленька степенно сопел, выкладывая на тарелку пряники, поджидал, когда соберут на стол. Бабка достала из своего сундучка мелко наколотый сахар. Началось чаепитие.

— А пряник можно? — спросила Верка.

— Можно. Ешьте досыта, — разрешил Серега.

Ему и самому хотелось позабыть хоть на один вечер о черных пышках, от которых только пучило живот. Вспомнилось, как в первую военную зиму мать ходила по дальним деревням менять вещи. Приносила домой мешок с кусками хлеба, с дурандой, горохом, ячневой крупой — полный соблазнительных съестных запахов. И тоже были «пирования».

— Матка-то как там? Скоро ли домой? — спрашивала бабка, прикладывая к дряблому уху ладонь: плохо слышала.

— Через неделю. Сапоги кожаные ко времю привез ей, галошу она порубила.

— Новехоньки ведь были, только склеила Тимониха. Больше уж, поди, не поедете с сеном? Вешняя дорога — мучение.

— Сейчас Майка провалилась на переезде, едва вытащили. Ногу сломала.

— Ай-ай! — покачала головой бабка.

— Федя и сам выкупался.

— Этот везде совок. Теперь, ведомо, взыщут с вас?

— Насчет лошадей нынче строго. Нагорит Феде. А если разобраться по совести — оба в ответе.

— Баба, съешь пряник.

— Спасибо, милушка, я после.

Бабка погладила жиденькие русые волосы внучки. Она всегда так, поест малехонько и пьет чай. А что в нем толку? Одна вода: ни заварки, ни сладкого.

— А у меня нет галош, — пожаловалась Верка.

— Нечего тебе делать-то, дома посидишь, пока снег растает, — рассудил Ленька. Он был на четыре года старше сестры, ходил в школу.

Верка захныкала, прижалась к бабке. Серега успокоил ее:

— Не реви, Веруха. Завтра попрошу Тимониху склеить и тебе галоши.

Тимониха своим новым ремеслом выручала всю деревню. Из города привезла она это умение — клеить галоши. Зимой хорошо в валенках, а сейчас куда сунешься в них. Серега стал думать, что отдать за галоши. Может быть, буханку? И тут вспомнил, что у Феди Тарантина хлеб намок в санях, и решил отнести ему полбуханки.

Надел фуфайку, сунул под мышку хлеб.

— Ты куда?

— К Федору, замочил он свою буханку в Песоме.

И ребятам, и бабке жалко было хлеба, но все промолчали: дескать, ты хозяин, тебе лучше знать, что делать.

Дождь продолжал моросить. Пахло оттаявшим навозом. С крыш давно согнало снег, дома почернели, притихли, будто нежилые: редко у кого горел свет. Только у Катерины Назаровой сияли окна. Шумилинские беседы всю зиму собираются в ее большой избе. Скучно ей одной-то, баба молодая. А какая беседа без лампы-«молнии»? В лепешку разобьются девки, но керосину достанут у трактористов, принесут.

Сегодня беседы не было. Серега увидел в окне Катерину и придержал шаг. Стояла она против зеркала, повязывала серый пушистый платок. Потом пригладила пальцем темные брови, вроде как улыбнулась, и губы что-то прошептали. «Собирается куда-то, ухорашивается: городская привычка. Кому нынче покажешь красоту-то? И как она живет в такой хоромине? Жутко, наверно».

Ни одной бабе не сравниться с Катериной. Все на ней ладно, статно: хоть фуфайка, туго перехваченная хлястиком, хоть короткополая рыжая шубейка. А белые сапоги с кожаными союзками! Видимо, они особенно нравились Катерине, потому что только сапоги да патефон остались от привезенных из города вещей, остальное променяла на хлеб.

От Соборновых в одной кофте, с пустой кринкой в руке вышла Танька Корепанова, дочка бригадира, поравнялась, хихикнула:

— Ой, Серега, что за тобой все собаки вереницей?

Собаки и в самом деле тянулись на запах хлеба.

— Валяй и ты присоединяйся к ним.

— Подумаешь, воображала! — обиделась Танька и козой проскакала по изломанной рыхлой тропке в переулок.

«Носят тебя черти! — зло подумал Серега. — Может, даже заметила, как я пялил глаза на Катеринины окна?»

Около конюшни мигала «летучая мышь», галдели бабы, матюкался Осип. И у Тарантиных шла ругань, жена отчитывала Федю. Серега остановился, не решаясь зайти в избу. Выручил Вовка, лепивший у палисадника снежки.

— Отнеси это отцу.

Вовка поширкал мокрыми руками о пальтушку, схватил хлеб и проворно нырнул в дверь.

Тихо стало в избе.

2

После пасмурных дней в небо устоялась теплая голубизна, синие тени легли на подтаявшие снега, в ослепительных полях лоскутками обозначились проталины. У завалинок возле изб в полдень курился парок, и запах весны, резкий, еще не перебродивший, настаивался на молодом воздухе. Земля дышала, млела под солнцем, как приласканное материнской рукой дитя.

В такую пору не пройдешь, не проедешь через овраги, набухшие полой водой. Хорошо, что вовремя вернулись шумилинские из лесу. Теперь дома хозяйничала мать. Можно было и отдохнуть, пока бездорожица, но прибежала ни свет ни заря бригадир Наталья Корепанова, попросила:

— Повози, Сережа, клеверное семя. Всех баб нарядила рассевать: подморозило, наст крепкий сковало. Не упустить бы момент.

Серега вышел на крыльцо, глубоко потянул в себя ядреный воздух с горчинкой печного дыма. Яркой канвой рдела над бором заря. Прислушался. У Заполицы бормотали тетерева. А рядом, на крыше, самозабвенно картавила ворона, распушив хвост. «Тоже токует!» — усмехнулся Серега и побежал по хрусткому насту напрямки к конюшне.

Осип уже копошился около саней, привязывал завертку к оглобле. Поздоровался неохотно — буркнул себе под нос:

— Кого запрягать?

— Лютика.

Рядом с Лютиком было стойло Майки. Она стояла, подобрав завязанную толстой тряпкой ногу. Сено в задаче не тронуто. Подрагивала кожей, будто отпугивала слепней, и показалось Сереге, слезились неподвижные фиолетовые глаза.

— Жар у нее, — пояснил Осип. — А ты думал как, только у людей могет быть температура? Мерина береги, смотри, чтоб не ободрал бабки по насту.

И пока Серега запрягал мерина, конюх придирчиво следил за ним, моргая красными веками из-под нахлобученной шапки. Подошел, поправил войлок под седелкой.

— Вишь, какой боляток натерло на хрипке. Поосторожней.

— Как будто первый раз на лошади еду! — обиделся Серега. — И чего ты толкаешься тут спозаранок? Дрыхнул бы на печке.

— Ах ты, муха зеленая! Это я толкаюсь зазря? — Осип кольнул Серегу желтыми глазками. — Сгинь сей момент! Не то, истинная честь, хвачу вдоль спины чересседельником.

— Завелся как граммофон, теперь целый день не выключишь.

Серега завалился в розвальни. Конюх потрусил было за ним, пригрозил вдогонку:

— Ты у меня никуда не денешься: приедешь распрягать…

Это в лесу досталось Лютику на вывозке. Там сани да подсанки трещат, как навалят сосновые бревна. По сравнению с лесной работой подвезти клеверное семя — пустяк. Первый воз Серега разгрузил наполовину за гумнами, остальные мешки сбросил в конце поля, у шалаша Павла Евсеночкина. Из него Евсеночкин бомбит тетеревов. Смотришь, идет на своих широченных лыжах, за поясом краснобровый петух болтается, а то и два. Аж завидно: всегда у Павла дичина на столе. Было бы ружье, тоже можно бы поставить где-нибудь шалаш.

Сегодня бабы вспугнули ток. Серега забрался в шалаш, лег на льняные снопы, осмотрел в бойницу розоватое поле. Огромное, пылающее жаром солнышко катилось над бором. Вдалеке заметил на верхушке березы одинокого токуна. И березняк и птица тоже казались розовыми. Зажмурил левый глаз, прицелился. Эх, жаль, нет ружья! Попартизанить бы зорьку в шалаше! Постой! Ведь у Никиты Парамоновича есть шомполка. Может быть, даст…

На переклетье лежали в рядок мешки с клеверными семенами. Старик Соборнов, ссутулившись в дверях, держал в трясущихся пальцах желтую бумажку, недоверчиво мотал головой, как будто не соглашался с чем-то. Большой деревянный совок валялся под порогом.

— Никита Парамонович… — Серега хотел попросить у кладовщика ружье, по почувствовал неладное, замялся. — Дедко, что с тобой?

Соборнов поднял на него мутные от горя глаза, с трудом разлепил бескровные губы:

— Колюху моего… — повертел в руках похоронную, закашлялся, выплюнул на ноздреватый снег черную от клеверной пыли слюну. — Извещение-то еще вчерась Клавка принесла, да побоялась отдавать Антониде. Пойду, худо мне, ты управляйся тут один.

Серега проводил Соборнова взглядом. Горе придавило стариковские плечи, согнуло спину. Все-таки крепок: ни слезинки не проронил.

В Шумилине уважали Никиту Соборнова. Много бурь прошумело над его белой головой — хоть и стар, не станет сидеть на завалинке, всегда вместе со всеми в любом деле. Высокий, величественный старик. Среди однодеревенцев он как вековая, замшелая ель в молодом лесу. На слово скуп, зря не молвит. И что главное — честнее человека не найдешь. Потому и поставили его кладовщиком: мякину будет есть, а на колхозный хлеб не позарится…

Серега, как только выехал за гумна, увидел высоко пылающий костер — бабы подпалили шалаш Павла Евсеночкина, собрались около огня. Как будто проводы зимы устроили. Не видит Павел! Прискакал бы, загнусавил. Серега подъехал к ним, постращал:

— Вот Павел задаст вам!

— Ему, черту гнусавому, только с бабами и воевать! — ответила бригадир. — На фронте-то он не годен.

— Всех тетерок пострелял.

— Только с ружьем и шляется.

Катерина Назарова выдернула из-под Антонины последний сноп льна, опрокинула ее, сама упала и захохотала, обнажая белые зубы. Сноп швырнула в огонь.

— Хоть у костра погреться, коли мужиков нет!

Странно было видеть Сереге, что и Антонина смеется вместе со всеми, не зная о своей беде. Язык не поворачивается сказать про извещение.

Видимо, он слишком пристально смотрел на нее, потому что она заметила его взгляд.

— Ты чего, Сережа?

— Ничего. — Он подошел к саням, стал сбрасывать на снег мешки.

— Бежит кто-то!

Бабы как по команде повернулись к деревне, примолкли. Лишь потрескивал костер.

— Нинка моя, — угадала Антонина. — Неладно что-нибудь.

Подалась вперед, переминая тонкими пальцами конец полушалка. Кровь схлынула с лица. Нинка подбежала зареванная, повисла на руках у матери:

— Папу убили…

Бабы теснее сбились в кучу. Сноп прогорал, покрывался черным пеплом. Боясь пошевелиться, Антонина стояла как одеревенелая, уставившись на огонь, и вдруг повалилась на мешки, заголосила.

Ее посадили в сани. Раскручивая над головой вожжи, Серега погнал Лютика торопливой рысью, как будто еще можно было поправить горе, спасти дядю Колю Соборнова. Не верилось, что он погиб, такой русоволосый великан с добродушным голубоглазым лицом.

* * *

После обеда председатель колхоза Лопатин распорядился зарезать Майку. Бригадир снова просила Серегу помочь старикам — отказался, не мог участвовать в таком деле. Курицу зарубить — куда ни шло, а тут лошадь. К тому же Серега любил лошадей.

Развешивали и выдавали конину в пожарном сарае, недалеко от конюшни. Не взяли мяса только Павел Евсеночкин, Федор Тарантин да Осип. Ругая на чем свет стоит председателя, с конюшни он ушел раздосадованный, ключ швырнул прямо к воротам и пригрозил, что больше ноги его здесь не будет.

Мать тоже принесла кусок конины и сразу принялась за стряпню, котлет нажарила на маленькой печке. Ленька с Веркой с превеликим удовольствием ели их да еще нахваливали, а Серега не прикоснулся.

3

Поеживаясь, в одной нательной рубахе вышел Серега на поветь и услышал знакомую ледяную канонаду — река тронулась. Этого дня все ждали с нетерпением: жизнь начиналась как будто заново.

— Песома пошла! — объявил он, едва шагнув в избу.

И тотчас на полатях завозились ребята и суматошно пососкакивали на пол. Словно ветром выдуло их из избы, помчались на бугор к кузнице; оттуда лучше всего видно реку и большой разлив ниже Портомоев.

Сереге тоже хотелось побежать к реке, но не мог он равняться с малышней и потому степенно посидел, облокотившись на подоконник и наблюдая, как Верка прискакивает за Ленькой в новых красных галошах, склеенных Тимонихой из автомобильной камеры. И Лапка с веселым гавканьем увязалась за ними. Лохматая черная лайка, любимица семьи.

Утро было теплое, кончились заморозки. У Павла Евсеночкина по задворью бродили куры. Серега вдруг вспомнил, что пора бы открыть калитку Лысенке: целую зиму сидит как в темнице. Взял топор и отодрал жерди от ворот двора; осоку, которой утепляли, отнес в задачу.

Лысенка подошла к решетчатой калитке, высоко задрала голову, раздувая ноздри, как бы удивляясь чему-то незнакомому. Стареть стала кормилица: бока ввалились, шерсть клочьями, копыта заломило кверху, точно лыжи. Сыро бывает осенью на дворе. Серега почесал корове шею, вычистил сенную труху из вьюнка меж рогами.

— Перезимовали, Лысена! Скоро в поле, на травку, заживем на все сто. Дыши свежим воздухом, а я пойду на Песому погляжу.

На припеке у кузницы сухо. Ребятишки прискакивают. Колька Сизов выхваляется перед Зойкой Назаровой: набрал из свалки железяк, до разлива пытается добросить. «Велик ли хмырь, а с любой девкой умеет заговорить», — с некоторой досадой подумал Серега. Конечно, гармонист он теперь единственный в деревне, помогает гармонь-то в этом деле.

Серега сгреб из-под ног Кольки болты-гайки, отнес обратно к углу кузницы.

— Ты, Карпуха, не очень хозяйничай. Жалко, что ли, дерьма?

— Соображать надо. — Серега надернул на глаза Кольке тугую серую кепчонку и, не обращая внимания на них с Зойкой, сошел чуть ниже с бугра.

Казалось, не вода, а сплошная ледяная ломь ползет руслом Песомы, подминая прибрежные кусты. За Каменным бродом, в разлужье, образовалось целое озеро, голубая гладь его резала глаза. Лес затушевало сизой дымкой, как будто всю ночь там горели костры. А в нем не было сейчас ни души: люди, работавшие зимой на лесозаготовках, вернулись в деревни, и теперь у них была другая забота, их ждали поля.

— Здорово, женихи! — услышал Серега за спиной голос председателя.

Вид у Лопатина был какой-то бравый: ушанку сбил на затылок, полушубок — нараспашку, галифе широко пузырились над гладкими голенищами яловиков.

— Сергей, ты бы сбегал домой за ключом от кузницы.

— Он у меня с собой.

— Открой, посмотреть надо, — попросил Лопатин.

В распахнутые двери дохнуло холодом, сыростью, кислым запахом окалины и угля. На гладко утоптанном полу, там, где обычно стоял перед наковальней дед Яков, скопилась лужица. Инструмент был аккуратно разложен по верстаку, на наковальне — недоделанная поковка и щипцы, чан с темно-зеленой водой слева в углу: словом, все было на месте, как будто хозяин отлучился куда-то на минуту. Но не было в горне каленых углей и голубоватого огня над ними, не было запаха гари — кузница не жила.

Ребятишки торчали у порога, не смея войти. Председатель поперебирал инструмент, звякнул молотком по наковальне. Серега качнул за веревку, обшарпанные мехи просипели, как простуженный человек, из горна — пыль столбом.

— Жаль, Яков Иванович слег. Сей момент он вот как нужен. — Председатель чиркнул ладонью по красной, обветренной шее. — Двух подрезов на плугах практически не хватает. Чего у него в больнице определили?

— Язва, поди: как съест что, так выкатает обратно.

Дед стал кузнецом, когда кузница отошла в колхоз. Наверно, он имел какую-то врожденную любовь к металлу, все получалось в его руках: ремонтировал плуги, бороны, ошиновывал колеса, подковывал лошадей, гнул из жести ковши и ведра, паял, чинил замки и даже часы. В детстве Серега целыми днями пропадал в кузнице, манила она резкими запахами окалины и припоя, голубим свечением над углями: кажется, ни на минуту не остывали угли в жаровне. Манила и сама дедова работа, то терпеливая, загадочно-колдовская, то молодецкая, если надо помахать кувалдой. Огневая работа.

Лопатин порылся в железном хламе, достал ржавую полосу.

— Вот из этой можно сделать подрезы. А что, Сергей, не попробовать ли нам самим? — И подмигнул, словно замышлял какое-то озорство. Желтые, прокуренные усы смешно встопорщились под круглым носом. Передал спички. — Разводи огонь!

Серега быстро наломал лучины, зажег с первой спички. Огонь весело заплясал в жаровне. Ребята примолкли у порога, смотрели разинув рты, точно он собирался показать фокус, подсыпая помаленьку углей. И ожила кузница, завздыхали мехи, загудело в горне синее пламя. Пыль искорками зашевелилась в солнечных лучах, проткнувших старую тесовую крышу. Лопатин уже обстукивал ржавую полосу, прикидывал, как выкроить из нее подрезы.

Когда поковка накалилась, он осторожно вынес ее в щипцах на наковальню.

— Бей, куда покажу! С потягом бей, немного на себя кувалду бери.

Только ударил первый раз ручником, щипцы вертухнулись в его левой руке, и железяка упала на землю. На ребятишек сгоряча цыкнул, дескать, нечего глазеть, только свет застите.

Но дальше дело пошло. И Серега приноровился бить кувалдой точно, куда показывал ручник, и Лопатин уже ловчее выхватывал поковку из огня и уверенней держал ее. «Динь-тинь-тинь…» — ударял он по мягкой, источающей жар полосе и сбрасывал молоток на звонкую наковальню. «Бом», — глухо опускалась кувалда, сыпались из-под нее белые искры. «Динь-тинь-тинь… бом», — вызванивала кузница знакомую шумилинцам музыку весны. Так же, как ледоход на Песоме, привыкли все ждать этот веселый перезвон молотков, обещающий близкую пахоту и горячее лето. И наверно, удивлялись люди: дед Яков в больнице, а кузница заиграла?

Раскраснелись оба, скинули фуфайки. Из-под кепки у Лопатина свесились мокрые косицы. Председатель казался сейчас совсем молодым парнем: с такой увлеченностью и азартом осваивал он новое для себя ремесло. В зеленоватых глазах его плясали живые огоньки — отсвет от жаровни. Один подрез был почти готов, осталось обточить его на наждаке и закалить.

Когда Лопатин сунул его в чан, вода зарокотала, забулькала, извергая щекотливо-кислый пар.

— А получается, черт побери! Теперь не грех и покурить, — с каким-то ребячьим торжеством сказал он и достал из кармана фуфайки скрученный в трубочку тощий кисет. Свернули по цигарке, прикурили от угля и сели на порог, на солнышко.

Новоселье на бугре было в разгаре: девчонки играли в скакалки, ребятишки пробовали бегать босиком береговой тропинкой, шалели, как телята во время первого сгона. Валенки стояли в рядок на срубе ошиновочного станка, будто бы на припечке сушились.

— Еще одну зиму пережили. Теперь и до победы недолго: этим летом, поди-ка, прикончат немца, — предположил Лопатин. — Полегче станет. Фронтовики вернутся, а то одни бабы да старики в деревне, окромя нас с тобой. Измотались люди.

Серега, щурясь, смотрел из-под козырька отцовской восьмиклинки на фиолетовый ольховник, на теплое курево над бором и светлую кромку разлива, и представлялась ему другая, исковерканная и сожженная взрывами, земля. Где-то по этой земле шагает вместе со всеми бойцами отец, сержант саперного взвода Андрей Карпухин. Немцы наставили мин на каждом шагу, и каждый шаг отца может быть последним. У него самое ответственное дело: ищет мины, оберегает землю от увечий.

— В этой кепке ты здорово похож на батьку, — неожиданно сказал Лопатин. — Почудили мы с ним в парнях… А то уж перед самой войной шли с гостьбы из Клинова, уселись на опушке и давай горланить песни. Ну и подпалили нечаянно сивун-траву. А сухо, трава как порох. Принялись пиджаками сбивать огонь, видал, что получилось.

Лопатин отвернул полы, показывая заплаты на подкладке. Добродушные морщинки лучиками сбегались к краешкам его глаз, цигарку сосал с наслаждением, так, что табак потрескивал. Должно быть, пришло на память доброе довоенное время, тот день, когда гуляли они с отцом на клиновском празднике.

— Что пишет, где теперь?

— На Украине.

— Теплынь, наверно, там. Мы тоже скоро пахать начнем, только бы весна не подкачала.

И оба посмотрели на остатки снега, прижавшегося к обочинам, и на поле, сверкавшее слюдяными чешуйками лужиц, словно хотели предугадать, как поведет себя весна дальше. Над самой кузницей завел свою серебряную песню жаворонок. Сереге показалось, что председатель не слышит ее.

— Жаворонок, Степан Никанорович! — показал он на крохотную трепетную точку в голубом небе.

— До какой благодати дожили!

Лопатин стащил сапог, чтобы перемотать портянку, Серега впервые увидел его беспалую, будто обрубленную, ногу. С финнами воевал, раненный, долго лежал в снегу и отморозил пальцы.

— Больно?

— Нет. Портянки часто сбиваются. — Лопатин притопнул разбухшими от сырости яловиками и шагнул в кузницу.

Снова засопели мехи, полетело к деревне весенней побудкой «динь-тинь-тинь… бом». Снова сгрудились у дверей ребятишки, ближе всех к порогу Ленька с Веркой. Сестренка с удивлением и робостью смотрела на кузнечную работу, моргала при каждом ударе молота. Серега по-отцовски любил Верку. Растет она худенькой, слабой; кожа на лице как бы просвечивает, губы без кровиночки, в глазах — жидкая голубизна. А время такое, что хлеба досыта не поешь.

Под конец работы приплелся Осип Репей.

— Бог в помочь! Старателям! — громко, точно желая перекричать кого-то, завел он.

С хитрой усмешечкой скривил голову набок, дескать, посмотрим, что тут за мастеровой народ отыскался, потом протиснулся к порогу и сел, стащил с головы облезлую ушанку, прилепил ее на колени.

— Трудимся, значит? Хорошее дело. А я думаю, дай гляну, кто тюкает в кузнице? Косарь, что ли, делаете?

— Подрезы к плугам, Осип Фомич. Давай лошадок готовь.

— Кабы овсеца…

— Только на самую пахоту дадим немного, — пообещал председатель.

— Надо бы, надо, — подхватил Осип, извлекая из кармана деревянную табакерку, похожую на солонку. Напихал в нос табаку, забористо чихнул и продолжал, как бы разговаривая с самим собой:

— Без кузницы эту пору никак нельзя. Може, Яков-то придет скоро: весну лежать в больнице истомно. Редкий мастер, любое дело от рук не отобьется. Мне вот бог талану не дал, только и знаю обращение с лошадьми да лапти плету. А Яков, в парнях еще гуляли, балалайку сам сделал, истинная честь. Закинет ногу на ногу, тряхнет чубом и поведет, как по нотам. Особенно «Светит месяц» получался, послушать, так все равно что по радиву у Василия Коршунова. Вот ведь антересная штуковина: надел наушники, и Москву слышно! — почесал в кудельно-серых, скомканных волосах. — Василий говорит, спать лягу с наушниками, слушаю, слушаю и усну. М-да… От Егора-то ему никаких вестей, точно в воду канул. Василий как бирюк стал, все молчит. А Настёха ждет, только напрасно, помяните мое слово. Считай, всю войну — ни слуху ни духу. Пропал парень.

Председатель с довольной улыбкой рассматривал готовые подрезы, еще не остывшие, отливающие каленой синевой, перекидывал их с руки на руку, словно это были дорогие слитки.

— Практически, сделали подрезы! Спасибо, Сергей.

Накинув на плечи фуфайку и собираясь уходить, Серега побеспокоил конюха:

— Позволь, дядя Осип, дверь закрыть.

— Ты смотри, и кузницей и стариками командовает! Ишь заторопился! — Осип неохотно поднялся пригрева, попридержал Серегу за рукав. — Нет, постой, я тебе проясню.

— Чего прояснять-то?

— А то, чтобы почитал стариков. Кто тебя научил лошадь запрягать? Батьку твоего кто наставлял, когда в Нижний ездили на строительство? Бабка Аграфена просила: ты уж присмотри, Осип Фомич, за Андрюхой, неопытный он в городе человек. И присмотрел. Благодарил после. А то, чего доброго, не вернулся бы, был бы ты безбатешный. Запутался он там, как муха в тенетах. Только у меня, брат, не забалуешься. Так и так, говорю, выкинь из башки всякую дурь. И что? Приехал батька обратно в шевиотовом костюме, в хромовых сапогах, часы на руке. А с чем уезжал, спрашивается? С одним топором! Вот и мотай на ус.

— Ладно, счастливо оставаться!

Раздосадованный болтливостью Осипа, Серега пошел было грязной дорогой в прогон, но, заметив около Торбеевых берез Таньку Корепанову, повернул к ней. Она цедила сок. Обвязанный серой лямкой бурак висел на гвозде, вбитом в ствол. Шумилинские каждую весну гонят березовый сок и настаивают из него квас — целые кадки. До войны березы в деревне были гладкие, чистые, а теперь все изувечены, в топорных затесах, как израненные солдаты.

Береза! Самое русское дерево. Как бы жил без нее деревенский человек? Очеп для детской люльки, пастуший рожок, легкие ступни, бурачок для квасу, паровой деготь, гладкое и прочное топорище, самые спорые и жаркие дрова — все это береза. Если ты простудился, занедужил, какое средство поможет тебе лучше, чем березовый веник? Похлещись им в парной бане, поразгони по жилам кровь — утром как рукой снимет всякую хворь.

У избы, при дороге, в поле, по-над рекой — всюду она рядом с человеком. Войди в березовую рощу, просвеченную солнцем, окунись в этот сдержанный трепет, и сразу светлеет на душе, сердце твое становится чутким, и добрые мысли приходят под шепот листвы.

А сейчас война. Выручай, береза. Голодно людям, еще снег не сошел.

Плечи накалило работой, сухо во рту. Серега остановился около Таньки, опершись рукой на припудренный, прохладный ствол дерева.

— Дай напиться, — то ли попросил, то ли потребовал.

Он всегда относился к ней с насмешливым безразличием и не заметил в ее глазах смущения и настороженности. Глаза у Таньки узкие, как бы постоянно прищуренные, золотистые искорки прокалывают глубину, брови выпуклые, переносица присыпана мелкими веснушками.

На Таньке старый жакетик, платок белым горошком по синему полю. Подол полусуконного сарафана короток: розовые, как будто натертые снегом, коленки торчат из-под него.

Она сняла с гвоздя бурак, подала Сереге. Он долго, без передышки пил, обхватив посудину по-мужицки большими, прокопченными углем руками. И лицо его, уже успевшее загореть и заветреть, казалось Таньке мужественным. В этот момент она испытывала гордое чувство, которому не смогли бы найти объяснения, как будто Серега был бойцом Красной Армии и она встретила его в походе и поит березовым соком. Серега рослый, сильный, он справится с любой работой, одолеет любую дорогу.

— У-уф! — Серега, отдуваясь, шаркнул ладонью по губам, игриво подмигнул. — Спасибо, вкусный сок. Сладкий жених будет у тебя, Танька.

Она зарделась и, чтобы как-то побороть неловкость, сказала:

— Усы получились черные. Смешно!

Хотела показать, где Серега испачкал, он поймал ее за руку.

— Пусти! Убери лапы! Ну, хватит, Серега! Кому говорят?

Танькино лицо горело, в глазах вспыхнули дикие огоньки, ноздри подрагивали. Стыд сжигал ее: вдруг кто увидит?

— Пужливая, нельзя дотронуться, — сказал Серега и зашагал к заулку, раскрашивая сапогами рыхлые остатки снега.

Танька до самых ворот проводила его взглядом. Было ей смятенно-радостно от этой неожиданной встречи, от голубого весеннего простора над головой. Белые облачка неспешно проплывали сквозь паутину ветвей, и Танька как бы чувствовала их кудельную мягкость, и на какое-то мгновении представилось, что саму ее подхватило и несет теплое, бережливое течение.

На березе отпечаталась Серегина пятерня. Танька осторожно, словно совершая запретное, потрогала это место.

4

В егорьев день выгоняли скотину. Лысенка с трудом переступила через высокий порог дворовой калитки, ноги разъехались на деревянном настиле. Мать вела ее на веревке, Ленька погонял. Жалко Лысенку, кажется, дунь ветер, и упадет она. И обидно было видеть, как мельник Василий Коршунов едва сдерживает свою Пестрену, а она то задирает голову, то косится на других коров и все трубит, трубит, как дикая.

В первый день можно обойтись без пастуха — каждая хозяйка держит свою корову на привязи, но Гриша Горбунов все же сопровождает стадо: и доска-барабан побрякивает у него на животе, и кожаная сумка хлопает сбоку, и арапник змеей сползает с плеча в зазеленевшую траву. Машет на коров веткой вербы (так положено) и привычно покрикивает:

— Н-но пошла! В поле, милые, в поле! Куда она, шелудивая?

На нем, как всегда, длинный брезентовый балахон и старинная, подаренная дедушкой Соборновым шляпа, потерявшая под дождями свою форму, похожая на колпак. Гришино лицо поросло рыжим волосом, взгляд выпуклых, неподвижных глаз пугающий. Иногда на него находит, и он заговаривается, начинает бормотать непонятные молитвы. Говорят, Гриша прикидывался дурачком-то: от войны, дескать, увернулся, только Ленька всегда помнит его таким. Бабка Аграфена жалеет Горбунова, говорит, Библию он всю как есть прочитал, вот и тронулся умом.

Горбунов живет в Савине, а пастушить каждое лето нанимается в Шумилино: деревня большая, рядом река, бор. Бабам шумилинским тоже нравится неспросливый пастух: что ни положат за пастьбу, со всем согласен. Набожный, скотину любит, палкой не колонет. Кормится и ночует Гриша во всех домах по очереди. Ленька, как все ребятишки, побаивался его, с любопытством ждал, когда очередь дойдет до них и поздно вечером под крыльцом брякнет барабан. Гриша повесит его на тын и, размашисто крестясь, переступит порог, как поп, оглушит избу хриплым басом:

— Мир дому сему! Благоденствие хозяйке!

Ел Горбунов аппетитно, сопел, шмыгал носом: любую похлебку хлещет, говаривала бабка. После полевого зноя много пил чаю, потел, краснел, расстегивая рубаху, и видна была на волосатой рыжей груди тонкая цепочка с крохотной складной иконкой.

Спал он в холодной горенке. Однажды Ленька собирался на рыбалку рань-раннюю, еще только брезжило, заглянул в горенку пошарить коробку для червей — на сундуке в углу свечка горит, Гриша воткнулся лбом в пол, что-то шепчет: наверное, дверями качнуло воздух, и свеча погасла. Жутко сделалось в сумеречной горенке. Гриша распрямился, полоснул Леньку ненавидящим взглядом, так что он опрометью выскочил на мост и с тех пор боится заходить в горенку, если темно: все чудится бородатое Гришино лицо с гневно трясущейся губой и совиными глазами…

Хозяйки развели коров по луговому клипу меж дорогой и Чижовским полем. Лысенка потянулась на ржаную стерню, и мать радостно окликнула:

— Алешенька! Погли-ка, милый мой, пестов[1] — прямо как насеяно. Сбегай за корзинкой.

Он и сам обрадовался и помчался домой, уже представляя, как мать испечет завтра каравай-пестовик, а то надоели крахмальные лепешки. В Ленькины обязанности входит собирать на колхозном картофельнике прошлогоднюю картошку — один фиолетово-серый крахмал остался в сморщенной кожурке. Разведешь его на молоке — вот и тесто для лепешек. Теперь черед дошел до пестов.

Ленька, не разгибаясь, двигался по борозде, ловко сощипывал молодые, не успевшие побуреть песты. Пробовал жевать их — набил рот пресной кашицей. Коровы позванивали боталами у самого леса. Бабы перекликались. Когда Ленька догнал их, у него набралось полкорзинки.

Гриша поправлял обтрепавшуюся за зиму бересту на своем шалаше. Стоит он около мельничной дороги, как постовая будка, сделан не на скору руку: стенки накатные, из тонкого ельника. Любой дождь и ветер в таком шалаше не страшен. Сегодня у Гриши Горбунова праздник, что-то вроде напевает себе под нос.

— Пестов набрал, молодец! — одобряет он. — Завтра к вам приду, бабка Аграфена караваем попотчует.

Ленька поставил корзину рядом с Гришиными доспехами, присел на кожан, потрогал отполированные барабанные палки.

— Гриша, взыграй!

— Погоди, неколи, — буркнул он, наклоняясь к сумке. Достал две иконки и повесил в угол шалаша. Иконки эти на все лето останутся в поле, и не было случая, чтобы кто-нибудь тронул их.

— Серега-то где? — Он кончил свои хлопоты, тоже сел на брезент.

— Сплав гонит.

— Чижало на сплаве, не позавидуешь твоему брательнику.

Взял наконец Гриша барабан, повесил на шею и привстал на колени. Веселой дробью ударили палки по звонкой еловой доске. Сразу как бы пробудилось поле, и лес откликнулся, и коровы повернули головы к шалашу, услышав знакомый барабанный призыв. А Гриша, высунув от старания язык, все играл, бородатое его лицо было сейчас по-детски наивно-восторженным.

Лизавета Ступнева подвела к шалашу свою бурую коровенку, купленную зимой в Ильинском, попросила:

— Гриша, батюшка, ты уж посмотри за моей Чеснавой, в стаде она новая — укатают.

— Не бойся, тетка Лизавета, обнюхается, бог даст, — успокоил пастух и достал из сумки ржавый замок. Трижды запирая его, он обошел вокруг коров — это для того, чтобы Чеснавка держалась стада.

— Ну вот, тепереча поедим, а то селезенка екает, как у лошади после водопоя, — сказал Гриша.

Из сумки, точно из волшебной самобранки, появились фляжка молока, — яйцо, вяленая брюква и черный хлеб-развалюха. У Леньки слюна прокатилась по горлу. Гриша заметил это, поделился хлебом. Перекрестившись, принялся за еду. Верхняя губа у него дергалась по-заячьи, мясистый рыхлый нос прискакивал. С молоком управился моментом, а хлеб откусывал экономно, даже крошки с бороды подбирал. Ленька тоже смолотил свой кусок, хотя он был сух, как опилки.

— Вкусно? — Гриша положил, на русую Ленькину голову тяжелую, как будто распаренную, ладонь. — Хлебушек калачу дедушка. Без него сыт не будешь, — рассуждал он, заворачивая в тряпицу остатки краюшки. — От многого прегрешения страдают люди. В писании сказано: будет мор и голод, человек не докличется человека, только хищные звери будут по земле рыскать. Все в руках божьих. Мы вот по ковриге съели и все не наелись, а Христос одним хлебом накормил пять тысячей человек!

— Как это он? — изумился Ленька, пытаясь представить толпу в пять тысяч: наверно, Чижовского поля не хватит.

— В том и сила слова господня! — Горбунов твердо поднял кверху указательный палец, как бы уперся им во что-то невидимое.

Закуковала кукушка. Ленька, растянувшись на плаще, стал считать, сколько раз накукует. Гриша ушел к стаду.

Должно быть, прошло немного времени, но Ленька, не дослушав кукушку, уснул, пригретый солнцем. Очнулся — Гриша стоит перед иконкой Георгия Победоносца, бормочет загадочные слова:

— Владыко господи, власть имея всякой твари, тебе молим, тебе просим, яко же благословил и умножил стада патриарха Иакова, благослови и стадо скот сих и избави его от насилия дьявола, от хищного зверя и поветренного падежа…

Ленька и дальше лежал бы не шелохнувшись, только, как на грех, засвербило в носу — чихнул в рукав. Гриша подобрал с земли икону и, согнувшись, шагнул в шалаш. Сейчас, днем, Ленька не боялся пастуха, но стало как-то не по себе от его бубнящего голоса: он не просто молился, а разговаривал с богом, как будто с человеком, истово просил у него помощи. Ленька потихоньку поднялся, взял корзинку и побежал к матери.

* * *

Вечером бабка послала Леньку толочь овсяные отруби. Своей ступы не было, чаще всего он ходил к мельнику. У Василия Капитоновича самая лучшая ступа в деревне: внутри гладкая, без защербинки, окованный железом пест подвешен на зыбком березовом очепе, как на пружине качается.

По бревенчатому взвозу Ленька поднялся на просторную Коршуновскую поветь. Василий Капитонович у приоткрытых ворот плел из ивовых прутьев вершу. Рыбы он ловит этими вершами жуть сколько. Ставит их в протоках заводей, а сойдет вода, перегородит вместо ставней вершами мельничную плотину. Леньке не забыть, как они с Минькой Назаровым прошлым летом вытряхивали из узких прутяных хвостов плотву. Две верши сумели вытащить, третью не хватило силы удержать: сбило течением в пенистый омут, и они с перепугу убежали на ту сторону реки и не вернулись к мельнице, пошли берегом к Коровьему броду. И долго Ленька стеснялся встречаться с мельником, все казалось, как глянет он, так и определит его вину. Взгляд у Василия Капитоновича зоркий, глаза не здешние: черные, с беспокойным блеском. В вороной бороде проседь, словно инеем схвачена, лицо шадровитое — изрытое оспой.

— Дядя Вася, можно, я потолку? — спросил Ленька.

— Валяй стукай, — не отрываясь от дела, разрешил Коршунов.

Высыпал Ленька отруби в ступу, подставил ящик под ноги, чтобы доставать до ручек песта, и, что было силы, принялся качать его: потянет вниз, а вверх пест сам спружинит да еще и поддернет. Быстро устанешь. Ленька привык считать удары — когда считаешь, работается легче. Для отрубей надо двести ударов. Приходили на память Гришины слова, и снова удивляло, как это можно одним хлебом прокормить пять тысяч человек? Вот бы в деревне случилось такое чудо. И народу немного.

Поветью прошла сноха Коршуновых, тетя Настя, и, словно услышав Ленькины мысли, вернулась из избы. Тихонько, из-под передника сунула на дно лукошка большую ковригу ржаного хлеба. Она добрая и красивая. Наверно, все люди такие в той дальней деревне, из которой привез ее сын дяди Васи — Егор.

Домой Ленька влетел, точно за ним кто гнался. Бабка Аграфена с матерью сидели на приступке на мосту, перебирали лук.

— Мама, смотри! — Выхватил из лукошка ковригу, положил матери на колени. — Тетя Настя дала.

— Сказал ли спасибо?

— Нет, не сказал. Забыл. Растерялся, хлеб виноват.

Мать легонечко отряхнула хлеб от овсяной шелухи, передала бабке. Та понюхала и одобрительно причмокнула.

— Баб, отломи.

Отломила кусок. Ленька ушел с ним в избу, посолить серой, жженой солью. Это был настоящий ржаной хлеб с хрустящей рубчатой корочкой от жестяной сковороды.

Доносился разговор матери с бабкой:

— Вот какие пироги люди-то пекут.

— Коршунова война не коснулась.

— Известно, мельник не ворует, ему сами несут.

— А тут бьешься, бьешься, как рыба об лед, и все впроголодь. Господи! Когда хоть война кончится?

Когда? Вчера старики сидели у пожарного сарая, говорили, к концу лета наши разобьют немцев и домой вернутся. И папка придет. Вот настанет праздник! Свой ржаной хлеб будет каждый день: ешь досыта. Кажется, и не наелся бы. Может, попросить еще у бабки? Нет. Верка сейчас прибежит с улицы.

Война укатилась далеко на запад, но Леньке все казалось, что она идет где-то за соседними деревнями, потому что туда провожали мужиков, оттуда всегда надвигались на Шумилино грозы, там тревожным заревом горели закаты.

5

Со сплава Серега вернулся в самый разгар пахоты. Пахали лошадьми, потому что трактор встал: сгорело магнето. Люська Ступнева второй день ждала в МТС, когда починят его. Пришлось запрячь и быка Бурмана: прошлую весну он уже побывал в борозде. Пахала на нем бригадир Наталья Корепанова, а водил за узду сам Осип, он умел потрафить упрямой животине.

Серега подменил бригадира. Она заправила под платок слипшиеся русые волосы, устало улыбнулась ему, как избавителю.

— Ой, Сережа, руки-ноги дрожат. С лошадью куда легше, а этот мотается, дергает. Бабы отказываются пахать на нем.

— Скажи спасибо, хоть так-то ходит, — вступился за Бурмана Осип.

— И то правда.

— Но-о! Взяли-и! Бороздкой, бороздкой! — понукал Репей и смешно семенил около быка.

Захрустела под ножом ржаная стерня, потекла по блестящему лемеху бурая лента. Гладкий, как будто потный, пласт поворачивался боком к солнцу, и весь вспаханный клин влажно дымился, как подовый хлеб, только что вытащенный на капустном листе из печки. Бурман шагал медленно, вразвалку, плуг было трудно держать, он то норовил выскочить из земли, то забирал вглубь. Серега едва применился к этому.

Сделали гон, второй, третий… Руки онемели, словно срослись с плугом, рубаха прилипла к лопаткам: любит землица соленый крестьянский пот. Нет конца борозде. Нет конца полю. Эх, если бы трактор не подвел! Колесник с трехлемешным плугом стоял на краю поля. Без одной детали, без магнето, он был сейчас мертвым металлом. И Бурман умаялся, стал. Впалыми боками тяжело водит, у губ пена. Серега подхлестнул его — не шелохнулся, повернув голову, глянул укоризненно лиловым глазом.

— Не пойдет, — заключил Осип, — хоть убей, не пойдет. Вон бабы лошадей остановили. Давай немного отдохнем.

Ноги ныли. Скинул сапоги, сел, ноги — в прохладную борозду.

— Вот милая обутка! Ноге легко, — похвастал Осип своими лаптями. — Изношу одне, другие сплету — покупать не надо.

Ладные, крепкие лапти плетет Репей. В каждом доме есть они, правда, носят их редко, разве когда в бор пойдут по грузди, по бруснику или рыбу ловить бреднем.

— На сплаве твоя обутка не годится.

— Я и на сплав, бывало, хаживал: зачерпнешь воды — тут же и выльется. Доколе нынче гнали?

— До Гремячего.

— А мы прежде до Павлова ходили. В Гремячем-то омуте я чуть не утоп. Где быстрина кончается, кобылка[2] наскочила на камень и перевернулась, а я под нее попал. Каюк, если бы не Костюха Малышев, зацепил он багром в аккурат за оборку: выручили лапти-то. Воду из меня едва откачали, совсем мертвый был, истинная честь. — Осип взял из борозды комок и долго растирал его в бурых, как сама земля, пальцах. — На сплав меня любили посылать. Ребят у нас с Захарьевной не было, вот бригадиры и совали то в лес, то на реку, то в извоз. Особенно Марья Федулиха прицеплялась. Бывало, как постучит в окошко да пропоет гнусливо: «Фом-и-и-ич», так меня будто прутом хлестнет. — Сердито ударил хлыстом по пахоте.

— Кажется, Люська Ступнева? — Серега встал, присматриваясь к ильинской дороге. — Наверно, магнето несет.

Осип недоверчиво прищурился, перебирая пальцами в затылке.

— Может, и несет, только на машину плохая надежа, когда девка управляет. — Подошел к быку. — Поехали. Но-о!

Медленно ползет плуг. Скрипит на Бурмане упряжь. За спиной посвистывают крыльями грачи. Пот ест глаза, и, может быть, от этого кажется, что воздух над полем струится. Нет конца борозде.

Серега пахал и все посматривал с надеждой на трактор. Ему хотелось бросить плуг и пойти помочь Люське, но он ничего не понимал в двигателе, хотя малость умел управлять рулем. «Выучиться бы на тракториста, а то возись тут с быками», — подумалось ему. О школе не могло быть и речи: бросил учебу, как только отец ушел на фронт. Шесть классов успел закончить.

Бурман снова остановился, припал на коленки и лег. Разозлился Серега, принялся лупить быка:

— Развалился, тварь толстолобая! А ну, вставай!

Осип выхватил у него из рук прут, тоже вышел из себя:

— Перестань срывать зло на скотине! А то самого выхожу прутом. Раз лег, значит, шабаш.

Олимпиада Морошкина и Лизавета Ступнева бросили лошадей, подбежали к ним. Бурман протяжно мычал, словно жалуясь.

— На быках пахать — одна маета.

— Нету в нем той выносливости, как в лошади. Не приспособлен, стало быть, — защищал быка Осип.

— Теперь не подымешь.

— Поотлежится, сам встанет.

— Я завтра пойду рассовать, — махнула рукой Олимпиада. — Пускай Наталья кого другого посылает на пахоту.

И вдруг зачихал, затарахтел трактор. Пых-пых-пых — синий дым из трубы: кажется, вот-вот поперхнется и смолкнет. Все смотрели на трактор и переживали, боялись раньше времени выказать радость, и только когда засверкали на солнце колесные шипы, потекли волнами пласты из-под трехлемешного плуга, Осип швырнул в сторону прут и скомандовал:

— Кончен бал! Ведите, бабы, на конюшню лошадок!

— Хоть бы не ломался больше, — вздохнула Олимпиада.

— Люська не первый год за рулем, боевая девка, — похвалила Лизавета сестру.

Прицепили бороны, положили на них плуги и пустили лошадей к дому. Бурман тоже поднялся и побрел за ними.

Серега, позабыв про усталость, побежал по рыхлой пахоте к трактору. На ходу забрался и сел на тряское крыло.

— Здравствуй, Люсь!

— Здравствуй!

Ладонь у Люськи масляная, горячая. И лицо испачкано, а карие глаза блестят, смеются.

— Надо помощника?

— Помогай, коли не лень. — Люська подала конец веревки, привязанной к рычагу плуга.

Она обрадовалась Сереге. Скучно одной в поле. Да и в деревне нет для нее кавалеров, Люська лет на шесть старше Сереги. Но его это не смущает: среди взрослых он привык быть взрослым.

— Ты чего так похудел? Будто на тебе пахали. Или влюбился? — насмешливо допытывалась Люська.

— Тебя бы разочек послать на сплав. Люсь, дай порулить, — попросил Серега.

Поменялись местами. Он уже пробовал водить трактор прошлой весной. Вот где сила! В ладони бьет дрожь двигателя и отзывается каким-то восторгом во всем теле. За ильинской дорогой бабы рассевали овес, шли косой шеренгой с лукошками на лямках, как барабанщики. Точно по команде взмахивали руками, и зерно белым дождем вспыхивало перед ними. «Видят ли?» — гордо думал Серега, начиная новый загон поближе к дороге. Трактор упрямо тарахтел. Правое переднее колесо, отполированное землей, слегка виляло в борозде; поле плыло навстречу, как бы зыбилось, и дальние увалы плавно покачивались…

Остановились на загумнах. Уши заложило, Серега будто оглох на какое-то время. В радиаторе взбулькивала, парила вода, и весь трактор, казалось, накалился, а теперь медленно остывает, масло лоснится на выпуклом поддоне, как пот на боках загнанного жеребца.

Отсюда было видно все поле, еще не успевшее заветреть после плуга, утомленно-покорное. Вытирая ветошкой руки, Серега торжествующим взглядом окинул его и зашагал рядом с Люськой в деревню: оба прокаленные солнцем и пропахшие керосином. Нравился Сереге этот теплый машинный запах.

6

Дорога к дому. Сколько раз представлялась она там, на фронте, и казалось невероятным, что доведется увидеть родные места, спокойное небо над солнечными перелесками и полями, знакомые деревни: Бакланово, Ефимово, Савино…

Иван Назаров возвращался по ранению, осколком разорвало живот. И сейчас еще покалывало в левом боку и отдавалось при каждом шаге. Но впереди был дом! Не мог унывать бывалый солдат, прошагавший три года дорогами войны.

Дорога вползла на изволок. Черемуховым запахом потянуло от реки. Сейчас за излукой откроется Шумилино, блеснет под кручей вороной гладью круглый омут. Остановился на верхотинке около камня-валуна. Если идти из Шумилина, то дорога как бы натыкается на него и раздваивается: одна ведет в район, другая вниз по Песоме, в Кукушкино. Должно быть, многие века лежит здесь этот камень, источили, изъели его дожди и ветры, выбелило полевое солнце. Прохожие не дают ему зарастать мохом-травою. Горючие слезы баб и девок жгли его. Такой обычай, провожают мужей и братьев всегда до росстанного камня, а отсюда, с верхотинки, долго можно смотреть вслед и махать платками. Ивана так же провожали на фронт.

Здесь погиб отец, первый председатель «Красного восхода»: то ли от кулацкой руки, то ли по несчастному случаю.

Иван отвел взгляд от валуна. Горло свело. Расплывчатым пятном задрожали в глазах кудрявые деревенские березы. Дрогнуло солдатское сердце. Не стыдно было, потому что никто не видел.

Под берегом послышались голоса:

— Побыстрей, побыстрей заводи! Подрезай!

— Вота-а! Щуренок стоит, дядя Паша! Большо-ой!

Кто-то бултыхнулся, вероятно, запнувшись за корягу, выругался. Мужики тянули бредень мелким заливчиком, беспокоили чистую песомскую струю, обметанную ветлами и черемухами. Глубина тут — по грудь. Парнишка с портяной сумкой поджидал на запеске: он собирал улов.

Иван узнал по гнусавому голосу Евсеночкина, обрадованно помахал пилоткой и крикнул:

— Э-эй, рыбаки-и!

Остановились в воде, задрали головы. Один бросил головец бредня — и вплавь к берегу. Запыхавшись, влетел на кручу.

— Серега? — удивился Иван. — Черт долговязый, да ты меня перерос! Совсем жених!

— Здравствуй, Ваня! — Серега восхищенно тряс руку Ивана, рассматривал сверкающие медали, завидовал солдатской выправке.

Гимнастерка без морщиночки, аккуратно подобрана под широкий ремень, пилотка лихо прилеплена набок. Плотный, плечистый. Лицо стало жестче, обветрело, скулы заострились: пообточила война.

— А это Минька ваш, — кивнул Серега на парнишку, взбегавшего по тропинке.

— Минька, чего глазами хлопаешь? Сигай сюда скорей! — поторопил Иван.

Тот с разбегу приткнулся к нему, затаился. Пока обнимал его и гладил волосы, мягкие, как тополиный пух, поднялся и Евсеночкин. Морщинистое лицо его посинело от холода, рваные портки прилипли к кривым ногам.

— Здорово, служивый! Насовсем?

— Отвоевал, дядя Паша.

— Ну и слава богу! Стало быть, везучий.

— Как сказать.

— А всяко. — Евсеночкин примазал мокрой ладонью жидкие волосы, лукаво скосил глаза. — Первый ты из шумилинских вернулся, да еще к празднику: посевную сегодня справляем. Видишь, задание бабы дали рыбки наловить.

— Минька, покажи сумку. О-о, славные щурки!

— Вота какой попался! — Минька вытащил горбатого окуня.

— Сейчас из-за тебя упустили щучку, — посетовал Павел.

— Значит, вечером праздник. Рыба посуху не ходит, верно, дядя Паша?

— Без воды не может жить, — Евсеночкин причмокнул и потер ладонь о ладонь. — Мы еще половим. Холодно тут, на юру-то, пошли, Серега.

— Я домой хочу, — запросился Минька, не спускавший глаз с солдатского мешка.

— Беги, только пришли кого-нибудь к нам.

Минька припустил к деревне: не терпелось оповестить своих о возвращении брата. После первой встречи с однодеревенцами схлынуло волнение. Любо было видеть Ивану, как мотыльком трепыхается впереди синяя Минькина рубашонка да мелькают лапотки-скороходы, любо было думать о том, что не унывают шумилинцы, справляют посевную, и, как всегда, снарядили Павла Евсеночкина ловить рыбу, и все рыбаки в Осиповых лаптях: удобно в них, ноги не поранишь ни о камни, ни о коряги.

Кузница тоже встретила привычным, приветливым перезвоном наковальни. Минька нырнул в нее, и смолкла работа. В распахнутых дверях появился Яков Карпухин в длинном кожаном фартуке, в одной руке щипцы, в другой — молоток. Заморгал; большой, заскорузлой ладонью вытер воспаленные кузнечным жаром глаза, будто Иван был ему родственником.

— Первого солдата встречаю, то все провожал.

— Праздник сегодня, говорят, а ты в кузнице.

— Належался на койке-то. Я тут всю весну провалялся, с внутренностью что-то неладно. И силы не стало, Ванюха. А вот торчу у наковальни, потому как некому заменить.

Старик и в самом деле крепко сдал. Плечи обвисли, шея в насечках морщин, кожа на лице потемнела, пожухла, как прошлогодний лист, и борода вылиняла.

— Минька там, наверно, всполошил наших.

— Он и меня-то напугал. Ступай, ужо увидимся.

Коровий прогон. Улица. Любопытные окна (новость успела облететь деревню). Бабы кланяются, некоторые подходят поздороваться, смотрят на него с какой-то счастливой надеждой, как будто он принес весть о победе. Мальчишки сопровождают ватагой, чуточку забегают со стороны, чтобы взглянуть на медали. Иван почувствовал даже растерянность, и улица показалась ему слишком длинной.

Старый дом под высокой березой, скамеечка, в окнах — герань, кладница дров у двора, а там тропинка скатывается гумнами к черемухову берегу Песомы, будто присыпанному снегом. Привычно звякнула кованая щеколда, и навстречу выпорхнула Зойка. Не узнать. В ситцевом сиреневом платье (праздник), русые волосы перехвачены голубенькой тесемкой, вся сияет. Оплела тонкими руками шею, пылающей щекой коснулась подбородка, выдохнула:

— Ой, братушка, не верится!

Мать стояла на крыльце, держась за столбик. Обмерла, как в испуге. И только когда они подошли совсем близко, когда ей послышалось, что Иван тихо окликнул ее, она кинулась к нему и зашлась слезами. Крепко сжимала гимнастерку, боялась отпустить сына, точно он мог исчезнуть в тот же момент.

7

Около Катерининой избы уже толкались ребятишки. Гуляние началось. Назаровы подошли позднее других, всей семьей. Впереди — мать с Минькой и Зойкой. Ивана вела под руку Катерина. Тетка она ему, но разница в годах между ними невелика.

Когда уходил в армию, Катерина еще жила в Горьком. Муж ее погиб в первые дни войны, дочка Любонька умерла. Вот и вернулась она в деревню, сначала к сестре, а потом отделилась, перешла в Румянцеву заколоченную избу. Большая, нескладная хоромина в центре деревни, крыша над двором провалилась, но Катерине он и не требуется: нет никакой скотины.

— Мать-то сегодня как раз сон рассказывала, будто стучали сильно в дверь. Видишь, и совпало. Надо ведь, какое счастье! — тараторила Катерина. — А возмужал-то ты как! Что значит побывал на войне.

— Ты теперь, Катя, моложе меня стала, хоть замуж выдавай снова.

— Не выдумывай-ка, Ванечка. Кавалеров-то нет.

— Придут скоро, пообещал Иван.

Катерина была по-прежнему беспечна, горе точно не коснулось ее. Все улыбалась, зубы влажно блестели литой подковкой. Белая шелковая блузка подчеркивала здоровую свежесть ее лица.

— Что же ты ушла в эту домину? — спросил Иван, пропуская Катерину на крыльцо.

— У вас своя семья. Мне тут вольготней, сама себе хозяйка.

На лестнице, на мосту сновали возбужденные ребятишки, нетерпеливо заглядывали в — избу, поджидая, когда взрослые выйдут из-за столов и стряпухи позовут их. Пахло крепким самосадом, пивным солодом, теплым хлебом.

Гармонь примолкла. Все повернулись к дверям, кто-то даже крикнул «ура!». Захмелевшие старики махали руками в махорочном чаду, подзывали Ивана на свой край:

— Ваня! Иван Захарович! Поди сюда, потолкуем… Подвинься, Василий Капитонович, дай место фронтовику.

Иван сел между Осипом и Василием Коршуновым. Встретился взглядом с Настей, поклонился ей, она ответила сдержанной улыбкой. «Вот и встретились, Настя», — сказал он про себя. Ему и радостно и больно было видеть любовь свою несбывшуюся. В неторопливом движении рук, во взгляде серых глаз, во всей осанке ее появилось женское спокойствие. Золотисто-белые косы были уложены венком, щеки пылали застенчивым румянцем, и она, стараясь остудить их, часто прикладывала к ним узкие ладони.

— Бабы! Слово хочу сказать. — Лопатин поднялся со стопкой, пощипал короткие усы. — Мы празднуем посевную — фактически, трудовую победу. Нынче было тяжелей, чем прошлые годы, но посеяли до зернышка! — Энергично тряхнул головой, рыжеватые волосы рассыпались по лбу. — Спасибо всем вам! Надо полагать, это последняя военная посевная. Дальше будет легче. Я предлагаю выпить за фронтовика, — положил пятерню на плечо Ивану, — за возвращение ваших мужьев и братьев!

Все потянулись к Ивану чокаться. Мать тоже поздравляли, радовались, за нее, завидовали. Она улыбалась всем как радушная хозяйка.

— С праздником тебя, Прасковья, с большой радостью!

— Спасибо, бабоньки.

— А у меня больше праздников не будет, — с тупым безразличием глядя в стол, тихо сказала Евстолья Куликова.

— Полно, Евстолья, не надо сегодня об этом.

Ивану нельзя было выпивать, но старики наседали на него, совали в руку стопку.

— Ради такого моменту выпей: однова живем, — задорно рубил рукой Осип. — Главное, жив остался, ядрена корень! И воевал, видать, по совести — награды дадены.

Пригубил Иван палючего самогона и густого, темного пива глотнул из жестяной кружки.

— По ранению отпустили? В живот, говоришь, полоснуло? Понюхал, что называется, пороху.

— От самой почти границы до Москвы прошел, а потом обратно. Насмотрелся горя. Вы тут и представить не можете, как поиздевались фашисты на нашей земле. Теперь бегут так, что иной раз не успевали догонять.

— В каких войсках служил?

— Водителем самоходного орудия.

— Пушкарем, стало быть, — уважительно заключил Репей. — Мы тоже в первую мировую лупили немчуру, только воевали-то как-то чудно, больше в окопах сидели. Помнится, где-то под Невелем дён двадцать с места не трогались, дак обвыклись, в одну баню ходили: день мы, на другой — немцы. А то и за табаком посылали к ним человека, истинная честь, не вру. — Осип доскреб из деревянной чашки гороховый суп, шаркнул ладонью по хрусткой серой щетине около рта.

Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны, —

взял архиерейским басом Василий Коршунов: голос у него такой, что потолок приподнимает. Наскучили ему всякие разговоры. До этого он только мрачно сопел, ни слова не вымолвил.

Иван рассеянно слушал стариков, поглядывая на Настю. Легким хмелем туманилась голова от усталости, от монотонного гудения голосов, от встречи с ее скорбными глазами. И вспоминались те предвоенные весны, когда он пахал в Потрусове и познакомился с ней, но пересек дорогу Егор Коршунов, с которым они были погодками.

— Василий Капитонович, от Егора есть что-нибудь? — спросил мельника.

— Ни одного письма не было. Ушел на фронт и точно в воду канул, — Коршунов опрокинул стопку, тяжело облокотился на столешницу, обсасывая плавник окуня. — Нету моего Егора. Нет! — повторил убежденно и скрипнул зубами. — Давно получили извещение, что пропал без вести. Сгинул в чужом краю.

Мельник снова опустил кудлатую голову, задумчиво перекатывая по столешнице хлебный катыш. Воспоминание о сыне сегодня особенно разбередило Василия Капитоновича: ведь дружками были Егор с Иваном. Ваньке повезло. Гуляй теперь, сколько душа примет! Вот как она, судьба-то, распределяет.

* * *

Серега Карпухин сидел наискосок от Ивана, по другую сторону стола. Самогонку и пиво глушил наравне со стариками. И председатель и бригадир словно забыли о нем. Работать, так в каждую дыру тычут. Всю посевную пыль глотал на сеялке.

Давно не видел Серега улыбки на лице матери, а сегодня она, помолодевшая, оживленная, то исчезала на кухне, то появлялась снова и всех потчевала, как своих домашних гостей. Мать часто была стряпухой на колхозных праздниках.

— Кашу! Кашу тащить из печи пора! — объявила она и перекинула через брус переборки веревку, подала ее по рукам вдоль стола.

Застонала изба. Раскачиваясь в едином ритме, все тянули веревку и пели «Дубинушку».

— Взяли-и! Еще раз! Подернем, потянем! — визгливо подбадривал Федя Тарантин.

— Сама-а идет! Сама-а идет! Пошла-а-а! — старались перекричать бабы.

Каша была ячневая, крутая, с душистым льняным маслом, янтарным озерком покоилось оно в середине чашки. Ничего не могло быть вкусней и сытней такой каши. Серега полдня бродил по реке с бреднем, продрог и сейчас, после выпивки и горячей еды, размяк. Как будто сквозь туманную пелену смотрел он на Катерину Назарову, ее лицо почему-то было ближе всех к нему. Она то и дело хохотала, заразительно блестя зубами и запрокидывая голову, точно ее оттягивал тяжелый пучок черных волос. И веточка черемухи подрагивала на груди, заткнутая в плетеные тесемочки, которые на вороте блузки вместо пуговиц.

Колька Сизов развернул мехи хромки, рявкнули басы-голоса. Из-за гармони только нос торчит, а, поди ты, незаменимый гармонист нынче. Неважнецки играет, сбивчиво, да была бы музыка: без гармони какое гуляние? Вот Игнат Огурцов — тот играл! Как почнет сыпать, ноги сами ходу просят. Таких бы людей и на фронт не надо брать, оставляли бы для настроения.

Выпорхнула из-за стола Катерина, раскинув руки, прострочила мелкой дробью по кругу. С озорным, задорным вызовом пропела:

Пишет милый, надоели

Сапоги военные.

А мне тоже надоели

Дроли переменные.

Потащила Ивана за рукав гимнастерки. Он было начал отнекиваться, но тут закричали:

— А ну, дробани, Ваня!

— Не подкачай!

Ширкнул Иван пальцами по ремню, оправляя гимнастерку, лихо ударил по половицам солдатскими сапогами. И пошел, и пошел — только медали побрякивают. Катерину не вдруг перепляшешь, так и напирает на него, подбадривая себя частушкой.

Пот Ивана пронял, то и дело откидывает со лба светло-русые сыпучие волосы. Люська Ступнева выручила его: подлетела к Катерине бочком-бочком, вроде как заслонила Ивана.

Черный ворон воду выпил,

Я осталась на песке.

Помоги, подруга, горю,

Помоги моей тоске, —

призналась она. И тут заревела навзрыд Антонина Соборнова. Оборвалось веселье. Старик Соборнов, длиннобородый, как патриарх, распрямился, строго насупил кустистые брови.

— Антонида! — пристукнул костлявым кулаком по столу. — Не порти праздника людям!

Она с отчаянием глянула на свекра, скомкала к губам красную косынку и вышла из избы. Серега поднялся вслед за ней, тошно ему стало. Едва спустился с лестницы, все зыбилось, качалось перед глазами. Навалился на огород, чувствуя, как начинает сжимать и мутить в груди.

— Сережа, золотой мой, худо, что ли? — подошла к нему бригадир. — Эко, как крутит тебя! Все празднешное выкатает настежь. Пошли, домой отведу.

— Нет, тетка Наталья, не хочу домой, — вытирая слезы, скрипел зубами Серега. — Плясать хочу!

Упрямо побрел обратно в избу. Наталья Леонидовна остановила:

— Полно-ко в избу-то ходить, давай мы с тобой здесь спляшем! — Серега вяло притопывал по свежей мураве, ноги подсекались, все запинался за березовый корень. Откуда-то взялась Катерина, увертливо заприплясывала перед ним. От блузки ее черемухой пахло. Потом они вдвоем с Натальей Леонидовной повели его домой.

Очнулся у себя в горнице. Все запамятовал, помнилось только, что Катерина успокаивала его, как маленького:

— Ложись-ка бай-бай.

И лицо ее отдалилось, стерлось, подобно акварельному рисунку, размытому водой. Как будто во сне привиделось.

* * *

На смену взрослым в избу, гомоня, устремились ребятишки. Вот уж для кого желанный праздник! Стряпухи, теплея взглядами, любовались на самых дорогих гостей, ласково угощали:

— Кушайте, кушайте, милушки. Еще кисель овсяный будет.

Ребят волновал уже сам запах съестного, наполнявший избу. Это был, может быть, единственный день в году, когда они наедались досыта.

Гуляние продолжалось на улице. Колька Сизов умаялся с гармонью, ерзал на лавке, как на угольях. Иван, привалившись к березе, смотрел на пляску. Подошла Настя.

— Здравствуй, Ваня!

— Здравствуй, Настя!

— Смотрю на тебя и вспоминаю, как вы с Егором пахали у нас в Потру сове. Хорошее было время.

— Я тоже часто вспоминал.

— Жаль, вы на фронт не попали вместе.

Казалось невероятным, что она стоит рядом, машинально перебирая пальцами кисти шелкового платка.

— Теперь какое веселье? — Тонкие Настины брови укоризненно изломились, нервно дрогнули краешки губ. Вздохнула и с медлительной осторожностью, потупившись, пошла к дому.

Иван отошел от круга. Смятенные и горькие мысли, изнурившие прежде, вернулись к нему, начали разъедать старое, затянутое временем. Чтобы остаться наедине, он спустился гуменником к Портомоям.

Прохладные сумерки окутали реку. За поскотинной изгородью привольно фыркали лошади. Так знакомо, так привычно было шагать береговой тропинкой, что Ивану казалось, будто ходил он по ней и вчера и позавчера, будто и не уводила его далеко и надолго война. Около омута остановился. Дремотно шелестела листва. Густой черемуховый запах стекал с кручи. Полная луна всходила над сосновой гривой. Река звонко перекатывалась по камням, точно серебряные слитки текли в ненасытную глубь Шумилихи. Когда-то на спор с Егоркой переплывал он омут и чуть не захлебнулся.

Егор Коршунов… Друг детства. Судьбы их удивительно соединились. В школе шесть зим сидели локоть к локтю, вместе работали в МТС, полюбили одну девчонку.

Близко подступили к Ивану те дни, отдаленные черной чертой войны. Рыбалка, мельничная избушка, пропитанная лесным отшельным духом, запахами хлеба, рыбы, смолистой копоти. В левом углу, как войдешь, всегда валялись пахнувшие заводью сеть, бредень, верши, острога — все это было в полном распоряжении Егора и Ивана. Мельница с неумолкаемым шумом воды в плотине, с круглым пенистым омутом, с глухим урчанием жернова и стуком пестов, с рыжим кобелем Буяном, постоянно валявшимся у избушки, — этот особый мир оставался для Ивана главной памятью детства, и хозяином этого мира был Василий Капитонович.

Помнил Иван, как раскулачивали мельника. Накануне отца, бывшего фронтовика, выбрали председателем создаваемого колхоза. Когда комиссия по раскулачиванию вошла к Коршуновым, Иван вместе с другими мальчишками толкался под окнами, переживая за отца.

— Сичас он их турнет — повылетают как пробки! — хихикнул кто-то.

Вопреки предположениям Коршунов не шумел: видимо, успел все обдумать. На улицу вышел без шапки, в накинутом на плечи полушубке.

— Хотите смотреть — смотрите, нету лошадей, — хитро повел узкими глазами в сторону двора. — Безлошадный я ноне.

Осип Репей скинул подцепку, заглянул во двор:

— Нет лошадей.

— К кому-нибудь свел. Найдем, лошади не иголка. Говори, Василий, куда девал лошадей? — подступил отец.

— Продал я их, истинный крест! — побожился мельник. — Ведь не чужое, свое продал.

— Ладно, товарищи, пошли в клеть. Давай ключ!

— Науськали вас, дураков, а вы и рады стараться! То бы подумали, какой я кулак? Мельница-то, чай, не моя. Не дам ключ.

— Дверь взломаем.

— Ломайте, коли ваша сила, пускай люди посмотрят, какую грабиловку белым днем устроили.

Павел Гущин принялся дубасить топором по амбарным дверям, большую дыру просадил на том месте, где был прибит внутренний замок. В одну подводу грузили мешки с зерном, в другую стали выносить вещи по описи. Коршунов стоял возле крыльца, широко расставив ноги, набычившись, весь напрягся, готовый взорваться, но не давал себе воли, понимал, что час терпеть, а век жить. Тут же, сидя на крыльце, отец заполнял специальную бумагу:

АКТ ПРИЕМКИ ИМУЩЕСТВА №1

От Коршунова Василия Капитоновича гр. деревни Шумилино Ильинского с/с 1932 г. декабря месяца, 12 дня, приемная комиссия колхоза «Красный восход» в составе т. Назарова, Гущина, Тарантина произвела оценку и приемку передаваемого колхозу в порядке ликвидации кулацкого х-ва имущества поименованного лица на основании постановления сельсовета:

1. Сараи (два).

2. Амбар.

3. Рига.

4. Телега кладовая и тарантас.

5. Комплект сбруй.

6. Пшеница, рожь, овес, льносемя…

Список все увеличивался, с большой осторожностью мужики вынесли высокое зеркало, приставили к тыну; ребята старались заглянуть в него.

— С головы до ног всего показывает, как на фотокарточке! — восхищался Осип. — Поди, Василий, поглядись последний раз.

— Знал бы, дак лучше об угол треснул.

— А лошадей-то будем записывать али как? — спросил Павел Гущин.

— Само собой! Непременно найдем, не пропадать же двум сторублевикам.

Лошадей нашли у ильинского попа, отца Александра. Добрые были кони, поработали в колхозе.

Многим мужикам предлагал отец работать на мельнице — отказывались, опасаясь Коршунова, лишь старик Куликов согласился. Василий Капитонович переживал за судьбу мельницы, приходил в правление покаянно-смирный, с заявлением о приеме в колхоз — не приняли, тогда он устроился в контору «Заготскот». В колхоз вступил и на мельницу вернулся уже после смерти отца, говорят, помог ему в этом счетовод Тихон Фомич Пичугин, мужик изворотливый.

Трудно было начинать новую жизнь, все тогда перевернулось в деревне. Часто отец сидел по ночам в маленькой комнате, высасывая папиросу за папиросой, что-то прикидывал, подсчитывал, чертил, иногда советовался с дедом: множество забот было у первого председателя колхоза «Красный восход».

Однажды отец уехал в район, обещал вернуться к вечеру, но настала сырая осенняя ночь, а его все не было. Мать зажгла уж фонарь, хотела идти встречать, но в избу ворвался страшный от испуга Осип, глотая трясущимися губами воздух, выпалил:

— Орлик сам пришел… с пустым тарантасом… где Захар?

Нашли отца в Старовском поле, на самой верхотинке около камня, лежал он с проломленным виском, видно, вывалился из тарантаса и ударился о каменную глыбу: врач определил, будто был он выпивши. Позднее, когда Иван стал взрослым, дед сказал ему, что подозревает Коршунова.

— Должно быть, его рук дело. Твой батька был ему все равно что порох в глазу.

И сомневался:

— Правда, и других ведь раскулачивали, да которых твердым заданием прижали. Опасное было время.

Не хотелось верить дедовым словам: с Егором Коршуновым были дружками, и сам дядька Василий умел показаться шутливо-добрым. «Неужели он подкараулил отца? — не раз думал Иван. — Что же все-таки было: убийство или несчастный случай?»

8

Перед войной Иван уже работал на тракторе. Не захотел отставать от него и Егор, через год тоже пришел в МТС, весной попросились у директора вместе в Потрусово: Иван пахал там прошлым летом, и приглянулась ему Настя Пушкова. Жила она со своей теткой, знахаркой Бычихой, и теткиной дочерью, вековухой Марьей. Иван квартировал у них.

И в этот раз пустила их Бычиха на постой, узнав, что Егор мельников сын, заулыбалась, показывая корявые зубы:

— Я гляжу, по природе-то вроде бы Коршунов. Приходилось выручать Василия Капитоновича, лошадь приводил ко мне. Красивый был мерин, вороной, в белых чулках, бельмо у него набивало в глазу… У отца-то этакий же чуб из-под кепки выхлестывался, бедовый был в молодости. Бывало, едет — за версту слышно: колоколец серебряный на дуге.

Многие обращались к Бычихе за помощью, вероятно, знала какие-то знахарские тайны. В ее внешности и впрямь было нечто необычное: высокая, худая, черная. Дряблые мочки ушей оттягивали толстые, полумесяцем серьги; под утиным носом — редкие усики, глаза зеленовато-блеклые.

Разговор происходил на крыльце. Бычиха держала в руках черепок с дегтем, она только что намалевала лучинкой крест над дверями. Такой же крест со свежими потеками стоял над дворовой калиткой.

— Хватит косяки-то пачкать, — посмеялся Иван.

— Надо. Сегодня ведь егорьев день — как раз твои именины, — напомнила Егору. — Ужо ряженые пойдут по деревне.

На крыльцо босиком вышла Настя, придерживая одной рукой подол, а в другой неся ведро с грязной водой: пол примывала. Смущенно поздоровалась. Иван заметил, каким пристальным взглядом провожал ее Егор, когда она, выплеснув воду в крапиву, легко вспорхнула на крыльцо и розовые пятки ее скрылись в темноте дверного проема.

Вечерами вместе провожали Настю на гуляния к лавочкам в центре села. Иван чувствовал себя лишним, а Егор танцевал с Настей, не обращая внимания на косые взгляды местных парней.

Вскоре побывал Егор дома и обратно вернулся на велосипеде, в шевиотовом костюме. Велосипед был диковиной, предметом зависти всех деревенских парней. Иван тоже завидовал, когда Егор сажал на раму стеснительно улыбающуюся Настю, и они катились по пологому угору к реке.

Тревога Ивана оказалась не напрасной. Начал Егор вовсю ухлестывать за Настей. По утрам, когда собирались в поле, она бесшумно ходила по избе с распущенными волосами, пронося мимо запах разогретого сном здорового девичьего тела. Егор беззастенчиво пялил на нее свои черные глаза. Даже вековуха Марья замечала это и ухмылялась с затаенностью юродивой.

Был случай, заставивший Ивана поволноваться еще больше.

— Как ты думаешь, — сказал ночью Егор, — Бычиха услышит или нет, если я в горницу попробую пробраться?

Иван был ошарашен этим вопросом. Сердце бешено встряхнулось. Он приподнялся и сел на постели.

— Морду я тебе набью, если что… — предупредил он.

— А тебе пора бы понять: у нас с ней полный контакт.

— Да замолчи ты наконец! — не выдержал Иван.

— Молчу. — Егор встал, хрустнув суставами, и на цыпочках пошел по елани.

— Куда?

— Какое твое дело, — зло ответил Егор.

Иван замер на месте, напрягая слух. Кровь отчетливо тукала в висках. Егор тем временем перешагнул через приступок на мост и уже стал шарить по перегородке, ища вход в горницу, как вдруг ему показалось в темноте лицо Бычихи. Шагнул в сторону и задел за ведро.

— Ты чего, Егорушка? — послышался ее голос.

— Пить захотелось.

— В углу на лавке ковш-от.

Егор сгоряча осушил ковш колодезной воды и вернулся к Ивану, проклиная Бычиху:

— Старая ведьма! Чего ей потребовалось на мосту? Может быть, сторожит племянницу, сквалыга? Представляешь, глазищи как у совы, стоит в полутьме. У меня — мороз по коже. Настоящая ведьма! Спишь, что ли?

Иван не ответил. Сдавив ладонями голову, он лежал, уткнувшись в фуфайку. Внизу, под еланью, вздыхала корова. На стропильных балках сонно бормотали и возились куры. Вкрадчиво зудели комары. И каждый звук раздражал его. Он поднялся и стал одеваться.

— Ты чего? — удивился Егор.

— Пахать пойду.

— Очумел!

Уже разделенные ревностью, они постояли друг против друга: коренастый Иван и сутуловатый, длиннорукий Егор. Тесно им было сейчас на одной повети. Иван отодвинул задвижку ворот, сбежал по бревенчатому взъезду и побрел росной травой к трактору…

Когда вернулись домой, Егор стал по вечерам ездить в Потрусово на велосипеде, восемь километров до него по Песоме. Иван понял, что окончательно потерял Настю, но боль оставалась в сердце.

Совсем было разминулись приятели, но началась война, и рядом с общей бедой Иван понял ненужность личных обид. Осенью его забрали в армию. А на рождество Егор с Настей справили свадьбу. «Давно не бывало в Шумилине таких свадеб, — писала мать. — Василий Коршунов любит размахнутца, форс показать. Больно уж молодая всем понравилась. Вернесся со службы, и твою свадьбу сыграем».

9

Мельница — кормилица. Не только для шумилинских, по и для всей округи. Сейчас она притихла, как будто набирается сил: не громыхают ступы, не рокочет жернов, не шумит вода в плотине. А осенью потянутся к ней из соседних деревень подводы, тесно будет около коновязи, людно — в избушке, день и ночь очередь на помол.

Вот когда наступают горячие дни для Василия Коршунова. Дома он появляется редко, не снимает с себя пропыленного картуза и кожаного фартука. И черная борода, и шадровитое его лицо становятся белыми от муки. Из каждого мешка отсыпает он по совку — колхозный сбор. Не все, конечно, сдает колхозу. Кажется, крепко осадили его в тридцать втором году, а снова выпрямился, конечно, жил теперь победней, но в достатке: хлеб в доме не переводился.

Меняли колесо. Тяжелое и мудреное это дело, здоровым мужикам впору. А тут собралась стариковская артель: сам Коршунов, Никита Соборнов, Павел Евсеночкин, Федор Тарантин, Осип Репей.

Кое-как разобрали старое колесо с полуизносившимися плицами. Не столько они гниют, сколько достается им зимой при скалывании льда. Василий Капитонович распоряжался, как десятник. В такие минуты он больше всех волновался за исход дела, испытывая деятельное возбуждение. Но когда стали сооружать новое, инициатива перешла к Никите Парамоновичу. В плотницком ремесле Коршунов не мастак.

Старик Соборнов не суетится, не ругается, не командует, уверенный в том, что без него ничего не получится. Это на самом деле так. За ухом у него торчит плоский карандаш, в руках — складной метр, мел и отвес; Он только вымеривает да чертит: обрезать, выбрать паз, стесать. Двое натягивают вдоль плахи шнур отвеса, а Никита Парамонович поширкает по нему мелом, приподнимет — щелк! Теши по этой линии, не ошибешься.

От тесаных бревен сладко пахло теплой смолой. Чистая струя Песомы слепила глаза: ни травничка, ни лопушинки еще не появилось. Прикрывая илистые следы половодья, гибкие ветлы тянулись к воде; казалось, они битком были набиты птицами. Как сто, как тысячу лет, все неизменно и мудро свершалось в природе. Фронтовая жизнь научила Ивана ценить такие минуты. Прежде он многого не замечал.

Василий Капитонович присел рядом с Иваном. Тупо смотрел на омут. Какие-то думы не отпускали его.

— Жаль, дружка твоего нет, — снова заговорил он, повертев в руках Иванов топор и поширкав по лезвию жестким, как копыто, ногтем. — Охотнее было бы вдвоем-то.

— Конечно, — согласился Иван. — В МТС бы опять пошли работать.

— Каждому свое назначено. К одному жись баской стороной поворачивается, к другому — изнанкой. — В словах этих был намек, дескать, ты вот сидишь тут, речкой любуешься, а мой Егор голову сложил.

Обидно стало Ивану, точно подозревали его в солдатской недобросовестности. Или мало трех лет фронта и двух тяжелых ранений? Не зря говорится, чужую беду рукой отведу.

И почему-то всплыло в памяти, как их смяли немецкие танки. В одну минуту можно поседеть, когда, выдувая под днище горячие дымные струи, стальная громада прет прямо на тебя. Трудно было бежать по перепутанному клеверу. Непреодолимо-далеким казалось расстояние до леса. Секли, подхлестывали очереди, нарастал, пробирая до костей, лязг гусениц: вот-вот придавит, словно былинку. Немногие уцелели, Иван оказался в их числе.

Почувствовав заминку в разговоре и словно желая развеять Ивановы сомнения, Василий Капитонович предложил:

— Может, на рыбалку соберешься, дак сетенка-то в избушке.

— Спасибо.

— Я нонче в паводок порядочно щук взял. Одна фунтов на десять ввалилась, тут повыше, в заводюшке. Пока путался с сетью, она взыграла и выскочила из корытины! А место мелкое, плесо такое песчаное. Ну, шлепнулась и стоит как очумелая. Тихонечко подкрадаюсь — цоп под жабры! — Он показал это цепкое движение.

В руках у Василия Капитоновича можжевеловая крепость, пальцы клешнятые. «Такими только щук и хватать», — подумалось Ивану.

— Ушла? — спросил он.

— Нет. Угомонил.

Странная у него манера: разговаривает, а глаза все в сторонку, изредка нехотя взглянет на собеседника и нахмурится, будто резь какая мешает ему. Скрытный, бирюковатый. Наверно, мельница сделала его таким и горе — единственного сына потерял. Можно понять.

Старики, покряхтывая, начали подниматься с бревен. Василий Капитонович с наслаждением тяпнул топором по сосновой чурке и пошел к плотине. Походка упрямая, медвежья, ступает носками внутрь, словно в гору взбирается или налегает на что-то невидимое. Должно быть, тяжело грехи-то носить.

10

Отцвела черемуха, пожаловало красное лето. Земля жадно набирала тепло, не успевая остывать короткими светлыми ночами; по высокому небу лениво кочевали табунки легких, как туман, облаков; коровам не было спасения от овода, паслись по лесам и рано прибегали, задрав хвосты, в деревню.

«Грозовое будет лето», — говорили старики, поглядывая к Ильинскому, на дождевую сторону. И верно, поднялась оттуда синяя, с дымчатыми курчинками по краю туча, пригнула ураганным ветром деревья, загрохотала, зашумела ливнем так, что вода в Песоме взмутилась. Гроза полдня не отходила от деревни, только к вечеру скатилась за реку, и долго еще громыхало над сосновыми гривами, сеялся подсвеченный крутой радугой дождь.

В одну неделю налилась густой зеленью рожь, зацвели и поманили медвяным запахом пчел клевера, буйно закустился конский щавель, и травы поспели, окутались фиолетовой пыльцой.

За два-три дня до сенокоса по деревне то тут, то там тюкают молотки: косы клеплют. Всех от мала до велика охватывает знакомое волнение. Оно достигает предела в тот день, когда собираются ехать в луга.

Осип Репей запрягает Карьку и подъезжает к звонку. Бригадир ударяет шкворнем в рельс, который висит на березе. В андрец[3] складывают косы, грабли, вилы, носилки, чурбак с «бабкой». Мальчишки бегают из дома в дом, выполняя последние поручения, бабы суетятся вокруг подводы. У Натальи Корепановой бригадирские заботы.

— Сколько носилок-то взяли? Двое. Мало. Евстолья, захвати носилки! — кричит она.

— У меня треснутые, — ответила Евстолья.

— Ивановна, у тебя, кажись, были? Выручи.

— Ленька, беги к дедушке, скажи, вилы четырехрогие с долгим чёрнем тетя Наташа просит.

Наконец все уложено. Осип убирает в карман табакерку и понукает лошадь. Он едет в объезд по мокрушской дороге, а бабы налегке, только с узелками, идут через мельницу: там лавы. Деревня пустеет, остаются старухи да ребятишки…

Начали с большой пожни. Первой повела покосево Варвара Карпухина — в косьбе никому она не уступит, за день по двадцать пять соток смахивала. Откуда в ней эта неутомимость? Вряд ли кто в Шумилине живет труднее Карпухиных, и на работу Варвара выходит впроголодь. Дома бабка Аграфена с ребятишками, да отцу неможется уж который месяц, о них все забота. Поиссушила ее война: каждая жилка на руках проступает, темное от загара лицо заострилось, голубые глаза поразмыло горючей слезой. На двоих братьев получила похоронки, муж воюет. Стала пугаться, когда почтальон приворачивал к дому.

Со стороны посмотреть, косит Варвара легко, взмахивает часто, и коса будто бы сама подхлестывает траву. Иван едва поспевал за ней, в боку покалывало. Отстанешь — засмеют бабы, они идут позади косой шеренгой. И Настя среди них. Вон пестрит ее синее, белыми цветами платье.

Пожалуй, никакую другую работу не любит так русский человек, как сенокос. Она и под стать его характеру — удалая, размашистая. И не может он косить вполсилы, с прохладцей. Только когда уж усталость валит с ног, признается: «Все! Умотался». Но это ненадолго, потому что земля чудом возвращает ему силы, исцеляет, как в былинах.

«Ж-жих… ж-жих… ж-жих…» — умирают травы. «Дзинь-дзинь-дзинь», — вызванивают косы. У каждого косца на поясе плетеные берестяные «ножны» для бруска или лопатки — Осиповы изделия.

Сам Осип не косит. Распряг Карьку и разбивает длинной палкой покосева. «Молодцы бабы», — думает он, наблюдая слаженную артельную работу: миру все под силу.

Катерина Назарова взвизгнула, бросила косу. Думали, на змею наткнулась.

— Ой, пчелы! — замахала руками.

— Ну, чего ты, чертова кукла, людей удивляешь? — ругнул ее Осип. — Полевые пчелы смирные, не тронут.

Не спеша откинул голыми руками мох и достал соты.

— Танька, на-ка медку, — позвал дочку бригадира, помогавшую ему разбивать траву.

Танька бабочкой перепорхнула через валки, осторожно взяла соты, как дорогой подарок: нечасто достается сладкое.

Если у кого притупилась коса — не беда. Под старой ветлой стоит у Осипа чурбак. Иногда он присаживается к нему, ритмично тюкает молотком по «бабке»: звуки получаются чистые, ненадоедливые.

— Осип Фомич, пить хочется, — просят бабы.

— Сичас, малины вы мои, поухаживаю. — Приносит с реки ведро воды, ласково потчует: — Пейте, славницы мои! Пейте.

Иной раз находит на него такая душевность. В сущности, он добрейший человек, любит потрафить людям. Это только с виду колючий и сердитый.

Бабы по очереди берут кружку, пьют жадными глотками. Пот росяными капельками покрывает лица. Умаялись. Но самый ответственный момент впереди, когда сено высохнет. Тут уж не зевай: какая-нибудь гулевая тучка и покрапает-то минут пять, а испортит все дело. Ветер ли подул, гром ли грянул вдалеке, все равно наступает горячка. Сено таскают охапками, носилками, вилами, с торопливой притруской, почти бегом. Ладони горят, шею щиплет. Сено в волосах, сено першит в носу, набивается под рубашку, липнет к потному телу. И всюду его запах.

Воздух в это время над лугами душистый, бередливый. Бабы от него становятся веселыми: во время перекура то песню запоют, то засмеются, и начинает одолевать их девчоночья игривость.

Приехал как-то на покос председатель. Не успел с тарантаса сойти, а они облепили его как мухи, да в копну: валять в сене. Суматошный визг, крик. Повалили и Ивана, и Серегу Карпухина, и даже Осипа. Забросали кучу малу охапками сена. Мужикам того и надо — тискают баб.

Серега не растерялся, ухватил Катерину Назарову под мышки. Она не отталкивала, лишь рыбиной билась, задыхаясь от щекотки. Когда поднялись, стряхивая с себя сено, Катерина встретилась взглядом с Серегой, по лицу ее жарко полыхнул румянец. Серега отвел глаза. Она оставалась для него непонятной, влекла к себе, но и сдерживала, насмешливо лукавя, как бы забавляясь Серегиным смятением.

Раз в обед ушли бабы в деревню доить коров. На лугу остались Осип с Иваном да Катерина: нет у нее домашних дел. Лежит себе в холодке под стогом, прикрыв платком лоб и глаза, томится от скуки.

Осип толковал, мусоля деснами луковые перья:

— Я человек обчественный, Ванюха. Всю жись для людей стараюсь… Сам посуди, деток у нас со старухой нет, вот и тянет к людям. Я и в колхоз вступил без запиночки, с батькой твоим начинали дело. Такого председателя больше не будет, истинная честь. Правильный был, партейный. Название колхозу «Красный восход» — это он придумал. Помню, советовался со мной: одобряешь, Осип Фомич? Я одобрил.

Репей сморщил лоб, прижмурил желтые глазки, всматриваясь в даль, словно искал что-то в памяти. Свежее сено шуршало в стогу. Тень ястреба кругами плавала по лугу. Вздрагивал, струился над ракитником знойный воздух.

— Катюха, дрыхнешь? — Осип тряхнул ее за ногу. — Рот закрой, а то змея вползет.

— Ну тебя, дядя Осип!

— А что? Был случай. Это в верху Песомы, в Васильевском, кажись. Вот так отдыхали на покосе муж с женой, муж-то проснулся, смотрит: уж вползает в рот бабе! Кончик хвоста только торчал, не успел он ухватить. Жена проснулась, жалуется: тошно, палит в груди. Он ей ничего не сказал, привез домой, истопил пожарчее баню и давай ее парить веником. Уж-то и вышел.

— Фу ты, какие страсти! — брезгливо передернула плечами Катерина. — Вранье все.

— Врать — не косить, спина не болит, — озорно хихикнул Осип и щекотнул Катерину сенинкой по пятке. — Гладкая ты баба, Катюха, никакой заботы не знаешь, вот и маетно тебе.

— Дайте отдохнуть-то! — Катерина сердито брыкнула ногой.

— Вишь, как избалованная кобыла бьет в окорчево[4].

— Надо искупаться, — сказал Иван.

— Пошли, я на бережку посижу.

Едва успели Осип с Иваном уйти к реке, приехал Серега: возил сено. Он растерялся, встретившись с Катериной наедине, несколько минут стоял, разглядывая ее, стараясь унять волнение.

Она лежала, все так же прикрыв глаза платком, руки закинула за голову. Ноги полные, загорелые, в белых черточках от жесткого сена.

Свои чувства перед ней Серега мог проявить лишь грубой шуткой. Он осторожно нагнулся и прижал платок к вискам: угадай, кто?

— Кто тут еще? Пусти! Хватит дурака валять.

Серега не отпускал. Катерина ощупала его руки, добралась до лица, пытаясь узнать, кто забавляется. Ему было приятно ощущать прикосновение ее пальцев. Наконец она высвободилась из-под платка, увидела его.

— Серега, окаянный, силищу-то накопил!

Катерина села, чувствуя неловкость оттого, что поблизости были Иван с Осипом, торопливо застегнула кофту, прибрала волосы. Маленькие, крепкие уши ее горели маковым цветом.

Привалившись к стогу, Серега следил за каждым ее движением, сердце млело от нежности, и стыдно ему было, что она давно поняла его настойчивые взгляды.

— Никаноров сарай битком набили сеном и доской заколотили. Наверно, дня за три управимся в лугах, — сказал Серега, и слова эти показались ему неуместными и бессмысленными.

— Управимся, — безразлично согласилась Катерина и встала, сладко потянувшись. — Ягод хоть, что ли, поесть, пока бабы не вернулись.

С беспечной ленцой пошла через луговину к лесу. Серая юбка покачивалась как колокол, руки — чуточку в стороны, словно несла молоко в кринках, боясь расплескать.

Серега терзался, кусал пересохшие губы, стрекот кузнечиков будто сверлил в ушах. Эх, была не была! Решительно вскочил, огляделся и направился следом. Катерина не удивилась, когда он нашел ее в перелеске, будто знала, что придет. Присев на корточки, она собирала ягоды. Серега тоже стал нехотя бросать в рот духовито-теплую землянику.

— Чего ты ходишь за мной, как на привязи? А если увидят? — лукаво скосила на него глаза.

— Не увидят.

Во рту у Сереги сделалось до горечи сухо, глаза вроде бы пеленой затуманило; от кофточки Катерининой пахло знойно и нежно, узкий клин загара, обозначенный воротом, стекал в заманчивую ложбинку. Катерина держала Серегу взглядом, он понимал, что нерешительность может оказаться непростительной, и, словно с кручи, кинулся — привлек ее к себе, запрокидывая навзничь голову.

— Вот дуралей!

Ласково это у нее сказалось. Оплела руками шею, вроде бы желая подняться, но, услышав голоса подходивших к покосу баб, вдруг резко оттолкнула Серегу.

Он побежал к реке, чтобы появиться с другой стороны, как будто купался. Ему и в самом деле хотелось нырнуть в студеную воду, губы горели, в глазах плавился жар; раздавленный стыдом, он боялся показаться людям. Лег грудью на кочку, окунул голову в реку…

Иван с Осипом уже накладывали сено в андрец. Катерина подошла к ним, стала подгребать после копенок.

— Земляники вон там — прямо усыпанье, — словно в оправдание, сказала она. — Завтра надо посудину с собой взять…

11

Первое время, как проводили Егора, места не находила себе Настя. День за днем шли, а вестей от него не было, только и сообщил, что часть отправляют на фронт и скоро, видимо, в бой. Больше ни слуху ни духу.

Тоска брала ее в большом и нелюдимом доме мельника. Свекровь, Анфиса Григорьевна, вечно недомогала, охала и потому была раздражительна и ворчлива. Сам Василий Капитонович после проводов сына стал неразговорчив, угрюм, будто какая-то неотступная мысль точила его.

И деревня для Насти не своя, люди незнакомые. Уйдет, бывало, вечером за гумна и разгорюется: так бы и убежала в Потрусово, хоть и несладкая жизнь у тетки. Сумерки набухают. В избах ни огонька, лишь закат жарко слюденит окна, огненной лавой растекается он над черным лесом в той стороне, где идет война, и как будто уже обуглились вершины елей и безмолвно догорают в жуткой тишине. Густеют пепельные облачка, медленно восходящие из-за горизонта, вместе с людьми горюет природа, и, кажется, вот-вот затрубят печальные трубы.

Такие думы приходили к ней в минуты уединения, созревавшее чувство материнства усиливало тревогу, но и выручало: вся жизнь ее заключалась теперь в ожидании ребенка, он давал уже о себе знать, иногда причинял желанную боль, и Настя часто разговаривала с ним, называя его ласковыми словами.

А ночью сделается душно в избе, откроет окно, загадает на звезду и смотрит, смотрит, как будто в ней и спасение Егора, и счастье ребенка. Однажды зарницы разбудили, и не могла больше сомкнуть глаз: страшно стало от этих беззвучных сполохов, точно небывалая гроза распарывала небо, трясло землю, а слух заложило. И еще чудилось, что война подошла совсем близко и это ее отсветы бешено озаряют ночь.

Успокаивалась Настя, когда слушала радио. В наушниках потрескивало, шуршало, и сквозь этот шорох отчетливо был слышен голос. Москвы. Она заслоняла собой тысячи городов, сел, деревень. И Шумилино было под ее надежной защитой.

Родила Настя осенью, по первым морозам. Ребенка принимала Бычиха, специально привез ее из Потрусова Василий Капитонович. Он сидел в пятистенке, ожидая, когда бабы сделают свое дело, и по первому вскрику новорожденного понял, что парень. Бычиха, высунувшись на секунду в дверь, подтвердила:

— С внуком тебя, сват!

Василий Капитонович как был без шапки выскочил на улицу, перепугал соседа своего Федора Тарантина, разгребавшего снег у крыльца: тот думал, случилось чего.

— Парня Настеха принесла! Внук у меня! Понимаешь, сильная наша кровь. Эх, мать честная! — кричал он, толкал Федора в бока.

— И в больницу не ездили? Прямо на дому?

— Дома! На кой ляд сдалась эта больница? Век бы ее не знать. Хоть фершал был бы толковый, а то коновал. Да чего мы стоим-то? Выпить надо. Брось лопату! — Выхватил у Федора лопату, расколол о землю. — А, пес с ней! Мою возьмешь.

И потащил соседа к себе в пятистенок…

Не пришлось Насте поделиться радостью с мужем. Как раз в это время пришло извещение: без вести пропавший. Почтальон Клава Сорокина призналась потом, что несколько дней держала его у себя, не хотелось расстраивать в такой момент.

Свекровь выла в голос. Василий Капитонович онемел от горя.

Неподвижно сидел он над страшной бумажкой, обхватив окостеневшими пальцами кудлатую, с блестками проседи голову. Взгляд был застылый, лицо каменное. Отнимала эта бумажка надежду на возвращение сына.

Материнская любовь помогала Насте. Бабы утешали ее, говорили, всяко бывает: это не похоронное извещение, может быть, и объявится Егор. Оставалось надеяться на чудо.

Души не чаяла Настя в Шурике, все казалось, что злая судьба отнимет у нее первенца. Сердце ее переполнялось нежностью, когда малыш пригревался около груди или удивленно таращил глазенки, лежа в зыбке. Зыбка висела посреди избы на гибком березовом очепе, перекинутом через брус. Настя готова была дни и ночи просиживать возле нее.

Она баюкала сынишку и успокаивала себя, забывала о своих печалях. Радостно было ей замечать в нем каждый день что-то новое.

Время шло. Шурик подрастал. Для всей деревни был он забавой: бабы любили тютюшкать его. Василий Капитонович гордился внучонком. Теперь всю заботу перенес он на Шурика.

И Настя поняла, что нечего себя успокаивать напрасным ожиданием. Слышала по радио, границу переступили наши войска. Нет Егора.

В это бедовое время вдруг объявился ухажер — участковый милиционер Паша Сыроегин. Мужики воюют, а он возле баб трется. Заедет к Василию Капитоновичу, разговор заведет про службу свою, про фронтовую обстановку, как полководец. С таким гостем и не любо, да беседуй.

Однажды в обед, только прибежала Настя из поля, слышит под окном — тпру-у! Глянула — стоит около тына каурая Пашина кобыла.

Сыроегин шагнул через порог, расставив долговязые ноги, подпер головой полати.

— Здравствуй, Настасья! — Смотрит с этаким веселым мужицким любопытством. Одной рукой ржаной ус щиплет, в другой — плеточка, пощелкивает ею по кожаному наколеннику. — Хозяин-то дома?

— На пожне он, сено сухое караулит. — Настя накинула на голову платок, давая понять, что ей пора идти загребать.

Сыроегин не обратил на это внимания, прошелся по избе: в коленках у него трескало, как у козла в копытах. Сел к столу и, растирая на парном лбу красную полоску от фуражки, попросил:

— Принесла бы попить. Духотит ровно перед грозой.

Слазила в подпол, принесла в ковше квасу.

Участковый мусолил в жилистых пальцах кончик плетки, вытянув ноги в тупоносых сапогах почти на середину избы.

— Анфиса Григорьевна как здоровьем?

— По дому-то бродит, ушла картошку окучивать.

Настя стояла около переборки, раздражаясь неторопливостью Сыроегина. Он слизнул желтую пену с усов, подошел к ней.

— Красивая ты, Настасья! — Наклонился к самому лицу, водочкой попахивает.

— Что ты, Павел Иванович, бог с тобой? — Она попятилась, боясь обидеть Сыроегина.

— Бог не видит — потолок над головой, — с ласковой наглостью ухмыльнулся он. — Да ты чего такая робкая? Я ведь не охальник какой-нибудь.

К счастью, у крыльца послышался голос свекрови. Сыроегин замялся, покачиваясь с носков на пятки.

— Н-да… В Мокрушу вот надо ехать. Восемь верст бором: скука. Ну ладно, спасибо за квасок…

В другой раз дело обошлось круче, потому что встретились в лесу, на климовской дорожке. Паша точно из-под земли вырос, загородил дорогу. Настя — в сторону, и он поворачивает лошадь, скалит зубы, как блажной. Не вытерпела, взорвалась:

— Да что ты со мной заигрываешь, будто с девкой, кобель долгоногий? Хвачу вот граблями, не посмотрю, что милиция.

— Статью получишь. Ха-ха! Я шучу, а она вопит на весь лес.

— Нужны мне твои шутки! Проваливай своей дорогой!

Ударила граблями лошадь. Та рванулась, Сыроегин пошатнулся, но усидел в седле. Крикнул ей вдогонку:

— Никуда ты от меня не денешься!

И эта нахальная самоуверенность так обидела, испугала Настю, что она почувствовала себя совсем незащищенной, слабой. Добежала до поля и рухнула в траву, дала волю слезам.

12

Леньку Карпухина мать посадила под суслон, велела колосков нарвать. Щиплет Ленька колоски в материн передник, посматривает в щели меж снопами, как в бойницы: все вокруг видать. Половина поля уставлена суслонами, половина несжатая.

Бабы гонят серпами свои кулиги, слышно, как хрустит сухая рожь. Солнце нещадно палит, низко на лоб припустили жницы платки. Мать и в жатве проворней всех. Острые лопатки, как заведенный механизм, ходят под вылинявшей синей кофтой, соль белой каемкой обметала мокрое пятно на ней. «Хрык, хрык…» — грызут серпы. Высоко в знойном небе не умолкает тягучий писк канюка: просит пить. А может быть, радуется, что поле жнут, теперь ему хорошо видно бегущую в коротком жнивье мышь.

Увлекся Ленька своим занятием. Ему уже представлялось, как мать испечет из свежей муки пахучий, мягкий хлеб, как будет радоваться, уминая его за обе щеки, Верка. Замечтался. Рядом прошуршали по стерне хромовые сапоги. Затаил дыхание, потому что, кто бы ни был идущий, понятно — начальник. Галифе на нем, гимнастерка — все форменное, кроме кепки. Подошел к матери, поздоровался:

— Успех труду!

Мать испуганно оглянулась, метнула быстрый взгляд на суслон. Кровь схлынула у нее с лица.

— Ой, думала, кто из наших демобилизовался! Здравствуйте! — растерялась она.

— Макаров Василий Петрович, — назвался он, — уполномоченный райкома.

— На уборочную?

— На всю, до самого снега, — оглядел из-под козырька поле. — Серпами долго проканителимся, надо жатку просить в МТС.

У Леньки затекли ноги, нельзя было пошевелиться. Прошлое лето тоже присылали в колхоз уполномоченного: Овчинникову Лидию он под суд отдал за мешочек ржи. Несла она его в охапке соломы, вроде как подстилку корове, а уполномоченный, как на грех, и попадись встречь ей. Каким-то образом уличил он тетку Лидию. Собрание в тот день было у звонка под березами. Злосчастный мешочек лежал на лавке как укор всем шумилинским бабам. Тетка Лидия вытирала концами платка слезы, со стыда и переживания лицо ее покрылось красными и белыми пятнами. Уполномоченный держал речь: дескать, совестно заниматься воровством, когда хлеб нужен фронту. Бабы виновато молчали. И председатель тут же сидел, ничего не мог ему возразить. В общем, крутой и придирчивый оказался человек. Во время молотьбы все дни дежурил около риги.

И сейчас, только прошел новый уполномоченный полем и скрылся в гумнах, сошлись бабы и давай судачить:

— Этот первый раз к нам.

— Видный мужик.

— С фронту, должно, вроде обходительный.

— Хвалить-то надо погодить.

Мать подошла к суслону, окликнула:

— Ленька, вылезай!

Вынырнул он из-под суслона, зажмурился.

— Я еще мало нарвал, мам.

— Наплевать. Хоть бы и ничего не надо, — коснулась горячей рукой плеча. — Беги по грибы.

У матери был расстроенный вид. Испугалась она уполномоченного, и неловко ей стало перед другими.

— Я сейчас подберезовиков махоньких, крепких наковыряю, — желая подбодрить мать, пообещал Ленька.

Подхватил корзину и поскакал колким жнивьем к лесу. Летом вся надежда на него: не даст пропасть с голоду.

* * *

Конец августа. Солнце ходит еще высоко, и дни стоят погожие, но ощущается уже что-то трогательное и покорное в природе. Лес притих. Вода в Песоме сделалась студеней и прозрачней, кружат по ней крохотными лодочками ивовые листки. С поля возят снопы. Скрип тележных осей напоминает прощальное журавлиное курлыканье.

Ночи в эту пору темные, но, если кто припозднится в дороге, не беда: в любой деревне можно зайти в овин, отдохнуть и побеседовать с каким-нибудь стариком. В Шумилине, например, овины обычно топит Никита Соборнов. В костре у него картошка печется, так что и подкрепиться можно на дорожку…

Молотили в Ступневой риге. Придут утром бабы, набросают из овина на ладонь горячих, окуренных дымом снопов, уложат их вдоль риги колосьями в середину и начнут выстукивать в четыре молотила. Работа эта требует особой сноровки и даже музыкальности слуха, потому что стоит одному из молотильщиков сбиться с ритма, как все пойдет вразнобой. Молотьба умотает хуже косьбы. Не зря про уставшего человека говорят: как будто овин обмолотил.

Сегодня должны были пригнать молотилку. Макаров глаз не спускал с ильинской дороги, на часы посматривал. На крыше риги ребятишки несли дозор. Бабы молотили, не особенно надеялись на технику. «Тики-тики, так-так», — выговаривали молотила, как будто секунды отсчитывали.

— Е-еде-ет! — всполошились, как стая галчат, ребята и загромыхали пятками по гулкой дранке.

Люська Ступнева стояла у крыла, следила, чтобы молотилка не перевернулась. За рулем сидел Иван, он снова работал в МТС, только не на тракторе, вторую неделю собирал старую полуторку. Директор пообещал: сумеешь наладить, твоя будет. Помочь перевезти молотилку в Шумилино попросила Люська: дорога ухабистая, особенно гиблое место в Чижовском овраге.

Уполномоченный подбежал к трактористам.

— Вот спасибо, не подвели! — энергично потряс Ивану руку, спросил, приветливо щуря серые глаза: — Фронтовик?

— Так точно! — по-военному ответил Иван. — Вы тоже?

— Месяц назад командовал взводом. Так что выручай пехоту своей техникой.

Они обрадовались друг другу, как люди, случайно уцелевшие после катастрофы. Война, сроднившая миллионы человеческих судеб, научила их товарищескому доверию.

— Теперь она трактористка, — кивнул Иван в сторону Люськи. — Я до войны работал на этом тракторе.

— Тем лучше, вдвоем быстрей наладите молотилку.

— Конечно, — одобрила Люська.

Макаров сразу располагал к себе. Общительный, открытый человек. Нос, губы, подбородок — все крупное, даже грубоватое, но как-то правильно сочетающееся. Роста среднего, крепкий, подвижный. Кепку то снимет, то наденет, видать, не привык еще к ней. Ивану и прежде приходилось встречаться с подобными людьми, на которых лишь взглянешь, чувствуешь — во всяком деле надежный, не подведет.

Молотилку пустили после обеда. На подмогу Лопатин прислал из Савина несколько человек и сам приехал. Когда работает машина, дела всем хватит, только успевай разворачиваться. Надо и снопы подвозить с поля, и подавать их на полку к барабану, и солому отбрасывать, и зерно нагребать в мешки. Торопливый грохот молотилки как бы подгоняет, задает темп.

Удивил уполномоченный баб, сменив у барабана бригадира. Та запротестовала:

— Что ты, Василий Петрович? Найдется кому снопы подавать.

— Ничего, мне это дело знакомое, в деревне вырос. Отдохни, Наталья Леонидовна.

Желающих стоять у барабана мало: адово место. Полка высоко, барабан воет, гудит, пыль бьет в лицо, сушит рот, ноздри. Ни словом перемолвиться, ни волосы поправить некогда: чрево молотилки ненасытно, машина не может крутиться вхолостую. Макаров совал сноп за снопом под зубья барабана. Знал он, что наблюдают за ним колхозники.

— Потише, Василий Петрович, не успеваю, — взмолилась Катерина, разрезавшая обломленным серпом перевясла.

Она стояла рядом с полкой. Поворачиваясь за снопами, Макаров встречался с её быстрым взглядом. «Красивая, черт, возьми! Лицо так и пышет здоровьем. Видно, любит играть в переглядушки», — заметил он.

Как из ружья, захлопал приводной ремень. Люська подбежала к трактору, остановила двигатель. Все сошлись к куче снопов, сели отдохнуть, скинув на плечи пыльные платки.

— Что же это вы, бабы, уполномоченного к барабану поставили? — смехом попрекнул председатель.

— Вот и спасибо ему за это. А то другой расхаживает руки в брюки вокруг риги, — сказала Евстолья Куликова.

— Если так будешь работать, Василий Петрович, вернешься домой, жена расстроится, скажет: замучили моего мужика в «Красном восходе», — посмеялась Катерина.

— Расстраиваться пока некому, — ответил Макаров, вытирая платком глаза, запотевшие под резиновыми очками. Он даже стыдился, что до сих пор оставался холостяком. Война помешала вовремя жениться.

— Сколько перебывало уполномоченных, и все неженатые. Просто диво! — не унималась Катерина, дразня лукавыми глазами.

— А тут на весь колхоз один Лопатин.

— И того Августа охраняет, — развеселились бабы.

— Видал, фактически, бреют нас, — пощипывая желтые усы, весело сказал Лопатин. — Надо прекращать такую критику. Люся, пускай трактор…

После молотьбы Макаров пошел к реке ополоснуться. Ему показалось, что кто-то смотрит вслед. Оглянулся. Белая как снег улыбка Катерины блеснула в воротах риги.

13

Драночную машину дед Яков все-таки установил около кузницы и дранки уже нащепал целую кладницу. Скотный двор начали крыть.

Все лето хворь одолевала старика. В кузницу ходил редко. Однажды совсем было почувствовал — смерть за порогом. Он готов был спокойно встретить ее, достаточно пожил и потрудился на своем веку. Болезнь поиссушила тело, сила ушла из рук. И принялся дед Яков мастерить себе гроб. За этой невеселой работой застал его Серега. Он думал, что дед исполняет чей-то заказ.

— Кому это?

— Себе. Видишь, какую ладью сколотил, — сказал старик, как будто речь шла о привычном, продолжая строгать доску для крышки.

— Да ты что? Как это тебе в голову пришло? Ну, будет он на чердаке валяться, глаза мозолить. Зачем?

Дед отложил рубанок, с печальным укором глянул на Серегу.

— Недолго ему лежать на чердаке. Ты молод, и не попять тебе стариковской заботы. От смерти, Сережа, не посторонишься. Ладно, не будем про это. Молодых вон скольких война порешила, а нас жалеть нечего. — Ширкнул карандашом наискосок по концу доски, начал пилить, что-то мурлыча себе под нос.

Дед суровый человек. Строго воспитывал своих сыновей, не баловал и внуков. Помнится, в детстве занозил Серега сильно ногу: гоняли они белку по опушке Иванова леса, и всадился ему в пятку сухой, как кость, еловый сучок. Допрыгал кое-как до деда, он косил неподалеку. Заноза не поддавалась, тогда дед зажал ногу под мышку и, до смерти напугав Серегу, располовинил пятку косой, а потом завязал ее, наклеив на рану подорожник.

Изумило Серегу спокойствие, с которым дед готовился к последнему часу. Никто, конечно, всерьез не принял этих приготовлений. Мало ли у стариков бывает чудачеств?

Но вот наступила благодатная грибная пора, и дед Яков приободрился, даже засобирался в бор с Серегой. Шли Кологривским волоком. Лес был молчалив, на обочинах и деревьях радужно вспыхивала то тут, то там паутина. Прохладно пахло опавшим листом. Старику давно хотелось вдохнуть истомленной грудью борового воздуха.

С волока свернули на Лапотную дорожку — тут все берут — и углубились дальше, в дедово место, где росли редкие сосны с островками березняка и елового подроста. И сразу начали попадаться грибы.

Яков Иванович бродил потихоньку вокруг сосен, забирался в березняки, шебаршил палкой по листьям. От них распространялось такое свечение, как будто само лето пряталось в березняке. Он щурился, слабая улыбка согревала его лицо, как согревает усталую землю кроткое осеннее солнце. Корзина заметно тяжелела. Иногда он ставил ее на землю и, опершись на палку, отдыхал. Около дороги аукались бабы.

— Э-эй! — качался над лесом крик Сереги.

Он отзывался ему, но голос казался слабым, как во сне. Шум стоял в голове, будто вода текла, и в глазах рябило.

Тишина в бору зачарованная, разве что выводок рябчиков перепорхнет или белка вспрыгнет на сосну и беспокойно зацокает, увидев человека. Скользнет по воздуху и ляжет к ногам пропитанный солнцем, но уже мертвый лист, опавший сам собою, без ветра.

Яков Иванович не мог избавиться от какого-то щемящего чувства, понимал, что не бывать больше в бору, и потому все было трогательно, все было исполнено значения, и он жадно присматривался и прислушивался к лесу, словно боялся что-то забыть. Мысли текли спокойно, подобно белым облакам, плывущим меж сосновых крон по выцветшему небу. И сейчас старику показалось нелепостью оставлять этот прекрасный мир, не верилось, что после него так же будут зеленеть и умирать леса, так же будут аукаться в бору бабы. Скоро, унося с собой тепло, помашут крыльями журавли тоскливо затрубят лоси. И кто-то другой разведет в кузнечном горне огонь и встанет к наковальне…

Серега появился с полной корзиной грибов. Улыбается, глаза разгорелись. Деду Якову была понятна эта страсть, рождаемая грибной удачей.

— Видал, каких наковырял! Белых штук тридцать.

— Ты, как заяц, дал круг по лесу — не угонишься.

— И не заметил, как убежал закрайкой оврага: все режу и режу, — рассказывал Серега, приглаживая алюминиевой расческой свалявшиеся под кепкой русые волосы. — Еще брусники наелся, там ее лукошко бы можно набрать.

— А я теперь ходить в бор не гожусь. Устал. Пойдем к дороге.

На Лапотной дорожке отдыхали. Серега обвязал фартуком дедову корзину, а в свою навтыкал липовых веток и согнул их под ручку. Дед курил, полулежа на обочине.

— Худо мне, — снова пожаловался он, — грудь калит, ровно бы углей насыпали.

— Ты отдохни, отдохни, — забеспокоился Серега. — Как-нибудь доберемся до дому, корзину я донесу.

Испарина покрыла землистое лицо старика. Седые, с прозеленью усы и борода напоминали цветом еловый мох. Теперь, когда он исхудал, его раздавленные работой ладони с плоскими ногтями казались несоразмерно большими. В этих руках железо было послушно, как воск.

— Болты, которые Иван просил сделать, готовы. Возьмешь там на верстаке, — сказал он, словно отдавая последние наказы. Только не все нарезал: нет у меня лерки на три четверти дюйма. В мэтээсе, чай, найдется. Видать, с машиной большая у него канитель.

— Где теперь запчасти найдешь? Весь утиль, говорит, перерыл.

— Хотелось мне сводить тебя еще в одно грибное место, туда, к Мокруше. — Он посмотрел в даль дорожной просеки, где в теплой дымке светились березы. — Пошли, что ли? Сидя волоку не переедешь.

Серега взял корзины наперевес через плечо. От тяжести грибов они поскрипывали в такт его шагам. Яков Иванович шел следом за ним, тупо смотрел, как печатают тропку Серегины сапоги. В уставших глазах не унималось мельтешение. Дышалось трудно, расстегнул воротник толстовки. Тянуло снова присесть на пригретую траву. «Зовет землица, зовет», — грустно думал старый кузнец.

Прямо на дороге случайно заметил он маленький груздок-крепыш, подобрал его и, зажав в ладони, до самой деревни нес, как последнее свое утешение.

* * *

Хоронили деда Якова дождливым сентябрьским днем. Ленька не ходил вместе со всеми на кладбище в Ильинское и дома оставаться боялся, сидели с Верушкой у Назаровых.

Домой вернулись к вечеру. В избе побывало много народу, истоптанные половицы производили впечатление какой-то нежилой пустоты. За переборкой тихонько плакала мать. Ленька, примостившись у подоконника, смотрел, как катятся по стеклу мелкие капли. И Мирской пруд, и дома, и деревья казались мутными.

Пришел Гриша Горбунов. Изба вздрогнула от его голоса. Зашуршал в кути мокрым и твердым, как с мороза, кожаном. Вода хлюпала у него в сапогах: до нитки вымок в поле. Ленька слышал, как он успокаивая мать:

— Плачешь, сестра? Господу угодны твои слезы, ибо сказано: слезы очищают душу. Воззови к Иисусу, и он избавит тебя от скорби.

Мать не отвечала, лишь прерывисто вздохнула и продолжала плакать.

— Вижу, помешал тебе.

— Оставайся, чего уж бродить по дождю, — сказала мать. — Полезай на печку, обогрейся.

— Сначала я помолюсь за упокой души раба Якова и за тебя, сестра.

В переднюю Гриша вышел босиком, длинная, потемневшая от воды рубаха болталась навыпуск. Встал против иконы, пригладил рыжую бороду и липкие волосы на голове, вполголоса начал молитву. И, как всегда, трудно было разобрать ее слова, потому что посиневшие Гришины губы шевелились все быстрей и быстрей, как будто их била лихорадка.

Потом он достал из сумки книгу и, забравшись на печь, стал читать. Глухой, бубнящий голос вспугивал вечернюю тишину избы.

— Вот слушай, что говорят нам святые отцы, — снова поучал он мать. — «Зачем изнемогаешь в скорбях? Разве не знаешь, что многи скорби праведным, и они испытываются ими? Если мы грешны, то потерпим оные, как достойные того». Видишь, чему учат они овец Христовых? Велики грехи наши, забыли бога, вот и посылает он нам испытания. И, видать, конец войне будет не скоро, — пророчествовал Гриша. — Закончу ныне пасти и пойду в Печерскую лавру, пешком пойду.

Ленька не мог понять, о какой лавре говорит он, и не мог представить, что до нее от Шумилина тысячи километров. Непонятный человек этот Гриша Горбунов. Лежит на печке, где умер прошлой ночью дедушка, и не боится. Уже похрапывать начинает.

И книги у Гриши непонятные, церковные. Если завтра будет такая же непогодь, сумка его весь день провисит на крюке в кути: можно будет почитать. Сейчас она лежала на столе, и из нее торчала еще книжка, в черной и гладкой, как яловое голенище, обложке. Любопытство разбирало. Озираясь на печку, Ленька достал ее, открыл наугад, с трудом разбирая слова, начал читать.

«На горах азонских стоит дуб мокрецкий, под тем дубом стоят тринадесят старцев со старцем Пафнутием…»

В избе было сумеречно. Мать ушла доить корову. Горбунов громко всхрапнул и заворочался на печке. Леньке сделалось жутко. Он торопливо сунул книжку в сумку и опрометью выскочил на поветь, уткнулся в сено. Внизу мать поругивала Лысенку, вызванивали о подойник струйки молока. По дранке вкрадчиво шелестел дождь. «На горах азонских стоит дуб мокрецкий…» — началом сказки звучали слова. И представлялся тот могучий дуб одиноким на голой горе. Нескончаемый дождь поливал его. Под дубом неподвижно застыл продрогший старик, похожий на деда Якова. Ленька подумал о том, как холодно и неприютно лежать деду в сырой осенней земле, и стало до слез жалко его. Он прижал к глазам кулаки и захныкал.

14

В первых числах сентября появляется в Шумилине налоговый агент Веня Сухорукий: разносит по домам платежные извещения. Неблагодарная служба. Никто не рад ему, более того — некоторые недолюбливают, как будто все дело в нем. Разве не понимает он, что люди отдают рубли, сбереженные потом и кровью? И разве легко ему принимать эти рубли из рук многодетных солдаток и вдов? Ничего не поделаешь — война. Вот и ходит Веня по деревням, собирает налоги.

Ходить ему трудно — правая нога загребает внутрь носком. Это от рождения. И пальцы правой руки высохли, как бы вытянулись в судороге. По походке его за километр узнаешь: раскачивается всем телом, больная рука дергается, как на привязи…

Карпухины завтракали, когда Веня проковылял мимо палисада. Мать растерянно положила ложку, как будто появление его было неожиданностью, и отодвинула блюдо с брюквенницей, заранее освобождая место для Вениной полевой сумки.

— Приятный аппетит! — тонким, бабьим голосом пропел Веня, переступив порог. Виновато улыбнулся, показывая редкие зубы. У него всегда такая жалкая улыбка, вероятно, от постоянного сознания своей физической ущербности.

С Серегой Веня поздоровался за руку, сел к краю стола рядом с ним, хлюпнул носом. На квадратном, чуточку примятом его кончике настойчиво повисала прозрачная капелька.

— Тебе, Яковлевна, шестьсот пятнадцать рублей начислено, — сказал он, достав свои бумаги.

Мать повертела в руках извещение, разглядывая непонятные цифры на обратной стороне листка.

— Что-то больше прошлогоднего?

— Нынче у тебя три ягненка, — пояснил Веня. — На сегодняшнее число надо двести рублей внести.

— Подождал бы, батюшко, — вступилась бабка Аграфена. — Вишь, сколько едоков-то.

— Понимаю. Но смотрите, написано: к десятому числу. Иначе пеня пойдет.

Мать достала из выдвижного ящика деньги, вздохнув, положила на стол.

— Хотела сапоги Сереге справить, — как будто оправдываясь, сказала она.

— Осень в этих прохожу, — успокоил Серега.

По-птичьи нахохлившись, приподняв левое плечо, Веня выписывал квитанцию. Карандаш он держал в левой руке. Это удивило Верку.

— Дядя, как ты пишешь левой рукой?

— Так же, как ты правой.

— А я не умею писать.

— Научишься. В школу пойдешь и научишься.

— В школу я пойду через год. Дай мне карандашик.

— У меня всего один.

— Ты поищи в сумке. — Верке казалось, что там обязательно должны быть карандаши.

Он порылся в сумке и в самом деле нашел остаток синего карандаша. Верка обрадованно заелозила на лавке: хотелось почеркать, но не было под рукой бумаги. Взрослые молчали, когда Веня вышел. Ей непонятна была их задумчивость…

После завтрака все, кроме бабки Аграфены, пошли докапывать картошку. Варвара специально отпросилась у бригадира на уповод.

Настроение было испорчено с утра. Денек стоял серенький, мгла не сошла с полей. У Евсеночкина на сарае каркали, надсаживаясь, вороны — любят они такую погоду. Горький дым стлался над гуменником: Ленька с Веркой жгли ботву и хворост, которым покрывали весной лук. Костер на картофельнике — это особенный костер. В нем всегда печется картошка, и потому ребятам весело около него.

Картошка уродилась мелкая, лето было сухое. Жесткая обида давила Варварину грудь. Если бы копала одна, без ребят, поплакала бы. Наклонялась над грядкой, слезы набухали, и плыли в глазах мутные пятна. «Будет ли конец всему этому? Гребешься, как против воды, — сокрушенно думала она. — Осень подошла, всем по обутке надо, а Сереге — в первую очередь, он ведь работник. Вон мешки какие взламывает».

Варвара вздрогнула, услышав голос почтальона:

— Варя, тебе письмо!

Клава Сорокина облокотилась на огород, в руке белеет треугольник.

— Спасибо, Клавушка! — крикнула Варвара, не имея сил двинуться с места.

Ленька пулей подлетел к почтальону, схватил письмо и запрыгал через грядки. Ребята сбились вокруг Варвары. Она развернула треугольник и села на опушку, и все сели подле нее.

Письмо было написано на специальном листке с красной картинкой в левом углу: девушка провожает солдата. Под картинкой напечатан куплет из песни, тоже красными буквами:

А всего сильней желаю

Я тебе, товарищ мой,

Чтоб со скорою победой

Возвратился ты домой.

Сверху отец написал крупно и подчеркнул карандашом: с гвардейским приветом!

— Слушайте, что папка пишет: «Здравствуйте, дорогие родные, Варя, Яков Иванович и Аграфена Ивановна, Сережа, Ленька и Верушка! Шлю вам свой отцовский сердечный привет и желаю наилучших успехов. Как вы живы-здоровы, мои родные? Очень я стосковался по вас, особенно здесь, за границей. Вот как далеко пришлось ушагать от дому. Обо мне не беспокойтесь. Сейчас остановились на отдых. Часть наша стала гвардейской, а мне присвоено звание старшего сержанта, — читала Варвара, и опять застилало глаза. — Воевать осталось, наверное, недолго, так что надеюсь в скором времени свидеться с вами. Сережа, жалей мать, помогай во всем Леньке, в четвертом классе учись хорошенько. Верушка, расти умницей, слушайся маму и бабушку. Мне бы хоть на фотокарточке на вас посмотреть. Варя, ты писала, что бережешь мой костюм, нечего его жалеть, пускай Сережа носит. Приеду домой, все справим заново. Как здоровье папаши? Наверное, в кузницу уже не ходит.

Обнимаю и целую тебя, Варя, милых деток и папашу с мамашей.

Андрей».

— Мама, дай я сам почитаю, — попросил Серега и взял письмо из ее рук.

У Верки с Ленькой сияли глазенки. Радость захлестнула Варвару, она обнимала детишек, целовала в чумазые от подгоревшей картошки рожицы, ласково приговаривая:

— Отрадинки вы мои ненаглядные! Жив наш папка, жив!

Откуда-то появилась запыхавшаяся Лапка, заприскакивала около хозяев, почувствовав их настроение.

— Папа теперь самый старший? — спросил Ленька, заглядывая через Серегино плечо в письмо.

— Так тебе и самый! Старший сержант, понял?

— Все равно командир, — настаивал Ленька.

— А мне папа гостинец привезет! — Верка с надеждой посмотрела на мать.

Дочку Варвара любила и жалела больше всех. Большеглазая, худенькая, как былинка, она вызывала в ней трогательное и опасливое чувство, все казалось, сломит ее негаданная болезнь.

— Обязательно привезет, моя милая. — Варвара вытерла концом платка Веркины щеки. — Давайте докопаем скоренько и пойдем писать ответ папке.

Ленька с Веркой принялись проворно, будто наперегонки, подбирать в ведро картошку. Варвара только успевала взворачивать картофельные гнезда вилами. Словно ободряя ее, проглянуло в просвет между тучами солнышко. Она и в самом деле готова была претерпеть любую нужду, лишь бы поскорей кончалась война и возвращался Андрей.

Как пришли домой, Варвара достала из сундука мужнин костюм, велела Сереге примерить его. По длине он оказался в самую стать, только широковат был в плечах. Серега чувствовал себя в нем непривычно. Все восхищенно смотрели на него. Бабка Аграфена поперебирала скрюченными пальцами темно-синее сукно, одобрительно причмокнула:

— Хорош матерьял — сносу не будет. В этаком костюме хоть свататься поезжай.

Варвара писала письмо, и было ей любо видеть возмужавшего, нарядного сына, даже сама изба казалась праздничной. Она рассказывала мужу о деревенских новостях, о своем житье, но никогда не жаловалась ему. Долго будет идти это письмо, может быть, уже в Германии дойдет оно до Андрея и согреет его теплом родных сердец.

Серега написал отцу на отдельном листке. И Ленька вдруг захотел добавить несколько слов. Попыхтел, мучительно ероша светло-русые волосы, вывел в конце страницы: «Папа, привези мне наган». Листок тотчас свернул вчетверо, чтобы просьба осталась тайной.

15

Уборочную еще не закончили, картошку копали, и овес стоял нескошенный. Макаров жил у Голубихи. Наскучили ему длинные осенние вечера в безмолвном бабкином доме.

Сегодня, когда он, обойдя все три бригады, сидел в правлении, позвонил Коротков, первый секретарь райкома:

— Алло! Что за безобразие? Алло! Макаров! Приветствую! Лопатина нет? Как с вывозкой зерна? — густо хрипело в трубке. — Передай Лопатину, чтобы пошевеливался. Понятно? Видел я тут ваши три подводы — ведь курам на смех! Надо организовать подвод шесть как минимум. Красным обозом, с лозунгами, с настроением! Вот так! А сам выезжай сюда, дело есть. В «Красный восход» пошлем другого.

— Какое дело, Алексей Кузьмич? — поинтересовался Макаров.

— Это не телефонный разговор, приедешь — узнаешь. Жму руку. Постой! Сводку не забудь захватить, опять Лопатин дольше всех мудрит.

Коротков представлялся Макарову комдивом, находящимся на командном пункте. Его редко видят солдаты, но команды постоянно доходят до них. Манера разговора была у него грубая, со всеми на «ты», любил сыпать вопросами, не дожидаясь на них разъяснений, потому что считаться с мнением других не привык. Откуда в нем бралась такая твердая уверенность в правоте своих решений? Но, диктуя их, он принимал на себя и ответственность.

Возвращаясь из Савина, где находилось правление, в Шумилино, Макаров строил разные предположения насчет вызова в район. Беспокойства он не испытывал, но все-таки разговор с Коротковым получился неожиданный, а ему не хотелось уезжать, не повидавшись с Катериной. Встречались почти каждый день, только все на людях, во время работы.

Он еще не отвык от фронтовой бессонницы, часто просыпался и, привалившись к окну, смолил самокрутку. Темень непроницаемая застилала улицу. Макарову казалось, что Катерина тоже томится в своей пустынной избе, его искушало желание пойти к ней, но удерживал стыд перед деревней. Ведь узнают и осудят, посмеются: прислали уполномоченного! Сейчас, накануне отъезда, он отбросил всякие сомнения и решил зайти к Катерине попрощаться, и сама мысль об этом была вполне естественной и уместной.

Он шел берегом Песомы. Чисто прибранные луга зеленели отавой, белыми половиками лежал на стлище лен. Пахло дымом, костры жгли всюду: в огородах, в поле, на рыбалке, в лесу. Весь бор затянуло мглистым куревом, густым до синевы у горизонта. А вблизи воздух был прозрачен, как вода в Песоме. Озаренные закатным солнцем березы еще совсем по-летнему кипели на легком ветру.

Против кузницы Макаров вымыл у запеска сапоги и, поднявшись в деревню, направился к Катерининому дому. У крыльца пошаркал подошвами о веник-голик, решительно крутнул кованое кольцо щеколды. Катерина сидела на верхней ступеньке лестницы. Его появление смутило ее, она быстро повязала белый платок, лежавший на плечах.

— Здравствуй, Катя! — просто сказал Макаров, как будто бывал в этом доме не раз.

— Здравствуйте, Василий Петрович! Что же вы встали в дверях? Проходите в избу, — приветливо пригласила она. — А я только помыла пол, точно знала, что гости будут.

В избе прохладно пахло дресвой и холстиной, шероховатые, матово-белые половицы еще не просохли.

— Пожалуй, сниму сапоги, — сказал Макаров.

— Что вы? Проходите, проходите! — Катерина хлопотливо заглянула ему в глаза и рукой коснулась плеча, как бы удерживая от чего-то опасного. Ему казалось, что и руки и волосы ее тоже пахнут этим свежим речным запахом, наполнявшим избу.

— Я попрощаться зашел.

— Командировка кончилась?

— Да. В район вызывают, Коротков сейчас звонил.

— И куда теперь?

— К себе в Павлово, думаю. Это километров пятнадцать вниз по Песоме, мать у меня там.

— Оказывается, вы здешний, а я думала, приезжий, — обрадовалась Катерина.

— Можно закурить?

— Конечно. Я люблю, когда в избе табаком пахнет.

Ей и в самом деле нравилось смотреть, как он с деловитой обстоятельностью достает из кисета крупнорубленый самосад, как держит табак в тяжелой ладони, набивая цигарку. И курил он с какой-то особенной неспешностью, с тем наслаждением, с каким затягиваются махоркой, быть может, только фронтовики.

— Давно собирался зайти, — признался Макаров, окидывая взглядом избу, — да все стеснялся: суды-пересуды начнутся.

Щеки Катерины вспыхнули от неожиданности такого признания.

— Не думала, что вы из робких, Василий Петрович.

— Я никогда не умел ухаживать, да и времени не было научиться этому: служил на Севере, работал там, потом воевал.

— Что же я сижу? — спохватилась Катерина. — Обождите минуточку.

Пока она что-то делала за стенкой, Макаров перебирал пластинки, лежавшие в углу на лавке. Его удивило, как быстро Катерина успела переодеться и выйти уже в праздничной блузке. Не приходилось ему встречать такой приветливой, ясной улыбки. В каждом ее движении появилось проворство, все получалось у нее просто и естественно, с той непринужденностью, которая не допускает натянутости отношений. Поставила на стол четвертинку и тарелку рыжиков, налила водку в стакан.

— Выпейте, Василий Петрович!

— Только вместе.

Достала из шкафа стопку. Выпила с каким-то упрямством до конца и зажмурилась.

Они сидели совсем рядом, их разделял угол стола. Макаров курил вторую папиросу. Катерине казалось, что его лицо то приближается, то отдаляется, плавая в дыму. Она чувствовала, как приятно слабнут плечи и кружится голова.

— Может быть, снова приедете когда-нибудь к нам? — с надеждой спросила она.

— Вряд ли. Это ведь как получилось: вернулся я с фронта, отдохнул дома и пошел в райком на учет вставать. Тут и направил меня Коротков в ваш колхоз, пока постоянной работы не нашлось.

Катерина слушала, не сводя с него затуманенного взгляда. Она вдруг почувствовала себя маленькой рядом с этим сильным и уверенным человеком в военной гимнастерке. Осторожно трогала рукой черные волосы, закрученные на затылке в тяжелый клубок, как будто боялась, что он упадет.

— Сейчас припоминаю, бывала я в вашем Павлове. Большая деревня, на два порядка вдоль реки. Мы еще ночевали в ней, когда вещи менять ходили. Что привезла из города, все променяла, патефон вот остался.

Жестяной стук ходиков громко отдавался в полупустой избе. Было семь часов, за окном догорал короткий осенний день. «Сказать или нет? — думал Макаров. — Больше не будет такого случая. Скажу».

— Катя, ты бы поехала со мной?

— Куда?

— Не знаю, где мне предложат работу.

Она недоверчиво глянула на него в упор и опустила глаза. Молчала, прижимая ладони к горячим щекам. Томительная пауза затягивалась. Почему-то в этот момент перед Катериной промелькнула вся ее нескладная жизнь.

— Мне трудно ответить сразу на ваш вопрос, Василий Петрович.

Макаров поднялся из-за стола, прошелся по половику, досадуя на себя.

— Я обожду, — сказал он. — Все улажу там и приеду за ответом.

Катерина вышла на мост проводить его. На лестнице остановились. Макаров взял ее за плечи, глянул в глаза, прочитал в них преданность. Она податливо прижалась к его шинели и задохнулась от счастья.

Когда за Макаровым закрылась дверь, не могла тронуться с места, голова шла кругом. Ладони еще ощущали колкое сукно шинели. «Что это со мной? Будто пьяная. Господи, правда ли все это?» Спохватившись, побежала в избу, замерла у окна. Серая шинель качалась перед глазами, длинные полы взбивались на сапогах и опадали, начищенно сверкали пуговицы хлястика. И оттого, что Макаров был в военной форме, ей вдруг сделалось тревожно, как будто попрощались они навсегда.

16

Ни одна деревенская беда не может сравниться с пожаром. Особенно страшно слышать набатный звон среди непроглядной ночи.

Серега, как по тревоге, выскочил на улицу, застегивая на ходу брючный ремень. В темноте — топот и сбивчивое дыхание людей, бегущих к звонку. Еще никто толком не знал, где и что горит, одно было понятно: не в Шумилине пожар.

Бил в рельс Осип, первый заметивший зарево. Оно стояло как раз против савинского заулка. Все смотрели в ту сторону и, понемногу приходя в себя, переговаривались:

— Савино горит!

— А может, и Ефремово, тоже против.

— Я встал, хотел на конюшню идти лошадей осмотреть, а в окошке светлынь, так и обмер, истинная честь, ноги одеревенели, — рассказывал Осип. Был он в одном исподнем, босиком, как привидение.

Багровое зарево то вздымалось, отталкивая темноту, то опадало, как будто огненно дышала сама земля. До Савина километра полтора, и, если бы не заслонял его лес, весь пожар виден был бы точно на ладони.

— Надо бежать на помощь.

— Машину выкатывайте, — распорядился Осип. — Я моментом оденусь и запрягу Карьку.

Серега сшиб тележным курком замок на пожарном сарае. Бабы помогли выкатить машину. Не дожидаясь, когда Осип запряжет лошадь, он побежал в Савино. И опять по пятам за ним вразнобой пыхтели, кажется, мальчишки. Земля гулко отдавалась под сапогами, огонь плясал в глазах, мешал присмотреться к дороге, и казалось, вот-вот натолкнешься на что-то в темноте.

Горел скотный двор. Уже полкрыши занялось. Люди суматошно метались около огня. Рев обезумевшей скотины заглушал бабий крик. Гриша Горбунов ходил вокруг коровника с иконой.

Ветер гнал искры прямо на деревню, поэтому многие боялись отойти от своих домов, а ребята дежурили на крышах. Несколько человек возились около пожарной машины, никак не могли наладить ее. Воду таскали ведрами, впопыхах плескали на стены.

К Сереге подбежал Лопатин, с головы до ног мокрый, встрепанный. Он председатель, ему за все первому ответ держать.

— Выручай! Телки гибнут! — Выхватил у кого-то ведро, окатил Серегу водой. — Может, успеем.

Прикрывая рукой лицо, Серега нырнул в ворота. Задохнулся чадным дымом. На другом конце двора уже рушились стропила.

— Сюда иди! — позвал Лопатин. — Давай силой вытаскивать, не идут, стервы, хоть убей.

Серега на ощупь пробрался в стойло.

— Держи за ошейник!

Лопатин подталкивал телушку, выкручивал хвост — она ревела и упиралась, будто ее тащили не из огня, а в огонь. Серега изо всей силы тянул за ошейник, в горле у телушки булькало и хрипело. Кое-как вытолкали ее на улицу. Снова окатились водой и бросились во двор. Еще трудней было выводить коров. Огонь подступал все ближе, слизывал новую дранку с крыши. Глаза разъедало дымом.

Осип Репей визгливо выкрикивал около пожарных машин:

— Бросьте вы возиться со своей бандурой! Нашу машину надо пускать, наша справная. Бабы! Кому говорят, чертовы куклы? Качайте энту машину. Живо поворачивайтесь!

Поршни сначала сухо заскрипели, потом взяли воду. Осип, державший брандспойт, почувствовал, как толкнуло в руки. Раздался щелчок, и белая плотная струя ударила кверху, крупным дождем окропила крышу. Он приостановил пламя и потрусил, подтягивая шланг, на выручку Лопатину с Серегой. Перед воротами запнулся, и его едва не подмяла корова.

— Ах ты, змей, будь ты неладен! — чертыхался он, норовя ухватить шланг, извивавшийся по земле. Медным брандспойтом молотило, как цепом. — Серега, держи его, окаянного!

Серега наступил на шланг, схватил брандспойт и принялся поливать из него. Во двор уже невозможно было войти. Крыша почти вся обвалилась, голые стропила пылали, будто облитые керосином.

Потушили только к утру. Из пруда выкачали начисто всю воду. Плотный туман, смешавшийся с дымом, застилал деревню. Словно заблудившиеся в нем, тоскливо мычали коровы. Люди устало ходили вокруг обуглившихся стен. Едко пахло гарью.

Ни разу не видел Серега председателя таким удрученным. Лопатин сидел на тележной оси, как-то странно съежившись и моргая покрасневшими глазами, готовый заплакать. От мокрой спины шел пар.

— Двух телок не успели спасти. Спасибо, еще ты подоспел, — сказал он. — Ведь только крышу покрыли. Куда теперь стадо девать? Зима на носу.

— Что-нибудь придумаем, Никанорович, — пообещал Осип.

— Если бы сгорел свой дом, мне было бы легче.

Лопатин сказал это совершенно искренне.

* * *

Телушек решили разместить на зимовку по дворам: кто сколько возьмет. Карпухиным должны были привести двух. Серега сам взялся делать перегородку из жердей на дворе. Одна половина оставалась для своей коровы, другая — для колхозных телок. За этой работой и застал его Осип.

— Бог помочь! — поприветствовал он, приподняв кепку. — Мать дома? Меня Захарьевна за укропом послала к ней: рыжики солит.

Примостившись на порожке калитки, Осип вынул из кармана табакерку — это означало, что он расположен к неторопливой беседе.

— Готовишь место для квартиранток — хорошее дело. Жерди-то поплотней ставь, а то завязит голову — и каюк, — начал разглагольствовать он.

Сунул табаку в волосатые ноздри, сладко потянул в себя воздух и принялся с наслаждением чихать, весь вздрагивая и мотая головой. Было удивительно, откуда только берется в его тщедушной груди такой забористый чих.

— Попростыл я этта ночью, когда выскочил босой. А-апч-хи!

— А здорово ты в исподниках перед бабами щеголял! — засмеялся Серега.

— Смех-то смехом, а кабы не я, может, половина скотины погибла бы. Кто поднял набатом деревню? Потому что, когда все дрыхнут, ровно барсуки, я кажную ночь просыпаюсь аккурат со вторыми петухами и иду осматривать конюшню. Опять же, кто машину доставил в Савино? Ведь тамошняя оказалась негодной, — хвалился Осип. — У меня во всяком деле порядок. Посмотри, на конюшне как все обихожено, иной раз и ночевать-то домой не хочется идти, кабы светло было, сидел бы да ковырял лапти. Чего дома-то хорошего? Захарьевна моя — это же лайка натуральная. Точит и точит меня, как надоедливый комар. Ума не приложу, как взял в жены такую скверную бабу? — почесал в серых, спутанных, будто кудель, волосах, словно и в самом деле задумался над этим вопросом.

— Наверно, по любви женился?

— Какая, к шутам, любовь! — досадливо махнул рукой Осип. — Вернулся я с фронта в шестнадцатом годе, смотрю, младший брат обскакал меня: жену привел в дом. Ну я и давай по-военному, сгоряча свататься. К слову сказать, на службу-то мне и не надо было идти, да подсуропил один человек, за него и парился пять годов, ядрена корень.

— За кого?

— Прежде ведь не всех поголовно брали в армию, а определяли взять из деревни столько-то парней. Вот стали бросать жребий: кому идти служить, кому не идти. Я вытащил бумажку, читать не умею и говорю Ваське Коршунову, посмотри-ка. Он, сукин сын, повертел бумажку-то и говорит: не повезло тебе, а сам подсунул мне свою. После хвастал мужикам, как объегорил меня. Про чево я начал-то?

— Как сватался.

— Поехали к ефремовской славнице Анне Кузьминой. До этого только раз проводил ее с гуляния. Калякать я умел баско, иду да рассказываю ей про свои геройства, а она тихонечко посмеивается, веселая такая, вижу, расположение имеет. Ну, значит, и приезжаем к ней. Сватья Александра, моя крестная, повела складную речь, дескать, вы видели сокола, покажите нам голубку. Кузьмин сидит за столом, пыхтит, вздулся, как тесто. Уперливый, несговорчивый был человек и видом мрачный. Молчал он, молчал эдаким бирюком, потом поднялся из-за стола и говорит: «Надо избу выстудить, жарко». Если бы время-то было наше, советское, я бы, истинная честь, не позволил ему, зимогору, силом удерживать дочь. А тогда мы со сватьей Александрой не солоно хлебавши повезли домой шест[5]. Она мне всю дорогу выговаривала, дескать, страму набралась через такого жениха. Сам-то я горевал недолго, так уж характер устроен: любая печаль отскакивает от меня. Другой после такого сватовства ходил бы точно в воду опущенный. Хоть ты бы, к примеру. Верно?

— Ты дальше рассказывай про свою женитьбу, — поправил его Серега.

— А что дальше? Еще сватался, на этот раз в Савине, тоже к славнице. После — к нашей шумилинской Лимпиаде Морошкиной. Словом, навозил шестов. Вот тут-то и дошел черед до Захарьевны. Не зря говорят, суженую и на кривых оглоблях не объедешь. Разозлился от всех неудачностей да и взял ее в жены, можно сказать, повезло ей, а то и по сию пору осталась бы Христовой невестой. На четыре года она меня старше. Ну, понятно, коли в девках сидела до такой поры, значит, не было в ней никакой приглядности. Это бы, пес с ним, пообтерпелся я около нее, так вот беда: ребят нам бог не дал. Вначале вроде смирная была, а теперь, смотри, какая языкастая, шипит, будто каленое железо в воде. Тьфу! — Осип по-молодому легко вскочил с порога, попридержал жердь, помогая Сереге. — Ты тоже, поди, невесту уже подыскал? Жив буду, возьмешь меня сватом, я энтого опыту понабрался, умею. Нонче любую девку сватай, отказу не будет. А лучше гуляй годов до тридцати. Чего доброго, попадется такая, как моя Захарьевна, ну и наплачешься. Я-то не больно ей потачку даю, живо в оглобли введу. У мужика должна быть своя непреклонность против ихней бабьей трескотни…

Тут неожиданно и подлетела сама Захарьевна. К счастью для Осипа, из-за стремительности своего вторжения она, вероятно, не разобрала его слов.

— Вон ты где посиживаешь со своей табакеркой! — всплеснула красными от холодной воды руками. — Я тебя, пустомелю, за чем послала к Варваре? За укро-опо-ом! А ты цельный уповод лясы точишь, ведомо, надоел Сереге-то своими россказнями.

— Сделай милость, не натопывай ногой, не тебе распоряжаться надо мной, — шутливо ответил Репей, показывая свою храбрость перед Серегой.

— Чтоб отсох твой язык! Другого такого непутевого мужика не найдешь. Все-то сама бейся по всякому делу, а ему и трава в поле не расти. Только трепаться и знает, ботало коровье.

— Малина моя, не шуми, — пошел он на мировую. — Сей момент будет тебе укроп.

— Теперь уж сама возьму. Тебя за вчерашним днем посылать.

Захарьевна хлопнула дверью, ушла в избу. Осип потоптался на месте, виновато морща щетинистое лицо.

— Видал, как с привязи сорвалась. Связываться неохота: не хлещи кобылу, и лягать не будет. Только мне ейная брехня что пусто место. Тьфу!

— Сейчас выйдет, еще добавит, — подтрунил Серега.

— Пущай разоряется, пойду на конюшню. Ну я ей покажу, как страмотить меня при людях! — грозился он, сворачивая в заулок.

Серега хоть и посмеивался частенько над Осипом, но любил за бескорыстие во всяком деле и веселый характер. Жизнь его была незадачливо проста, вся на виду, без утайки. Принимая как непреложность любые повороты судьбы, он не знал уныния, и рядом с ним люди легче одолевали военную невзгоду. Нельзя было представить Шумилино без этого чудаковатого старика.

17

Настал день, о котором Иван мечтал все лето. Завелся мотор его полуторки. Он долю крутил рукоятку и, ощутив ладонью рывок, чуть не вскрикнул от радости. Машина ожила, затарахтела с перебоями; барахлила какая-то свеча. Еще раз вывернул их, проверил гривенником зазоры и снова завел, пустил на холостые обороты. Пальцы дрожали, когда скручивал цигарку, волновался.

Потом Иван обкатывал машину по двору МТС, вокруг бывшей церкви. Трактористы и слесари с любопытством наблюдали за ним, словно это была не обыкновенная полуторка, а испытывался новейший автомобиль. Ивану захотелось прокатить на машине до дому, поделиться радостью с деревенскими. Ему выпало счастье быть первым шумилинским шофером.

Подошел механик, дядя Костя Забелин, подал разбухшую от масла руку:

— Поздравляю, Иван! Вот видишь, собирались ее на запчасти пустить, а ты вылечил. Куликов за два лета здорово ее поистрепал.

— Ничего, тарахтит движок! Поршневые кольца сменить бы еще.

— До весны сделаем.

— Константин Лукич, разреши домой съездить, — попросил Иван. — Вроде пробного рейса.

— Поезжай, только, если сядешь в Чижовском овраге, трактора не проси.

— Проскочу.

Вырулил за ворота, дал скорость. После недавнего дождя полевая дорога успела заветрить и местами подсохнуть. Ветер заиграл в кабине. Закружились, как на карусели, перелески, поплыли дальние лесные увалы, освещенные скрытым солнцем. Что для машины четыре километра?

Только в овраге пришлось побуксовать. Всю гору устлал еловым лапником. Мотор надсаживался, руль лихорадило, но полуторка метр за метром брала подъем…

На воротах прогона, на огороде, держась за приколины, ужо торчали ребятишки. Не могли они пропустить такого события. Глядя на восторженные мальчишечьи лица, Иван понял, что сегодня не только для него, а и для них праздник. Всей ватагой кинулись открывать ворота и не вытерпели, закричали:

— Ваня, прокати!

Он весело подмигнул ребятам, разрешил:

— Забирайтесь! Минька, садись в кабину.

Пулей нырнул Минька в дверцу, заприпрыгивал на пружинистом кожаном сиденье. Давно ждал он этого момента. Завидовали ему ребята. Минька весь сиял, в глазах рябило от волнения, и, чтобы унять его, он подставлял ветру лицо.

Иван прокатил ребят по савинской дороге до самой верхотинки. Развернулся у росстанного камня и пустил машину внакат под угор. Рядом бабы косили овес, опершись на косы, смотрели, как бежит по полю машина. Ребята махали им руками, галдели наперебой. А Минька не спускал глаз с дороги, стремительно летящей под колеса, и представлялось ему, что он сидит за рулем. Дух захватывало.

В деревне Иван высадил ребят и поехал на конюшню, к Портомоям. Миньке опять повезло, остался в кабине. Машина остановилась у самой воды на каменистом запеске.

— Теперь ты поработай, а я покурю. — Иван потрепал выбеленные солнцем Минькины вихры. — Держи тряпку и ведро.

Он присел на валун. Ладони жгло, плечи ныли, как после длительного походного марша. Но было ощущение уверенности, спокойствия, какое всегда испытываешь, окончив большое дело. Река торопливо булькала в камнях. Длинная, ярко-зеленая трава мягко стлалась по течению, как будто расчесывали ее невидимым гребнем. Молчали берега, только куличок-рыболов немудрено посвистывал, одиноко припрыгивая на топляке, торчавшем из воды.

Иван как бы очнулся, услышав шорох гальки. Обернулся и увидел Настю с Шуриком. Она улыбнулась, застенчивая ямочка играла на ее левой щеке.

— Отремонтировал машину?

— Не совсем еще, но ездить можно.

— Теперь свой шофер в деревне. У ребят-то сегодня радости! — Поставила на подмости корзину с бельем, предупредила сынишку: — Шурик, сюда не ходи, упадешь в водичку. Играй камушками.

— Боюсь масыну.

— Не бойся, мой маленький.

Мальчонка подошел поближе к полуторке. Недоверчиво моргая белесыми ресницами, ковырял облупившимся носком ботинка гальку, смотрел то на Ивана, то на Миньку, старательно драившего капот. Да, Шурик был очень похож на Настю, но Иван ревниво определил в нем и Коршуновскую природу: пухлые, как у Егора, губы, чуточку приплюснутый нос.

— Где луль? — спросил он Миньку.

Тот показал руль.

— Как масына бибикает?

Минька нажал кнопку сигнала, звук будто ударился о противоположный берег и рассыпался эхом по лесу. Шурик вздрогнул и заприпрыгивал от удовольствия; легкую, как тополиный пух, челочку, торчавшую из-под вязаной шапочки, казалось, вот-вот сдует ветром.

— Мама-а!

— Что, мой хороший? Что, мой радостный? — приговаривала Настя, отжимая белье.

В ее голосе, в глазах, принявших цвет от песомской сталисто-синей воды, появилась теплота. Лицо, слегка возбужденное, зарумянившееся, выражало спокойную ясность.

— Еще би-би, — попросил Шурик.

— Минька, хватит, — остановил Иван. — Вы мне аккумуляторы посадите.

— Ты камушки бросай в речку: буль, буль! — отвлекла сынишку Настя.

Шурик послушался ее, кинет камушек и ладошками всхлопнет. Она выполоскала белье и не торопилась уходить, стояла на подмостях, спрятав под фартук озябшие руки.

Неожиданно на берегу появился Василий Капитонович — наверно, возвращался с мельницы. Нарочито крякнул в кулак и бороду нервно потеребил.

— Настасия, давай корзину, — пробасил сипло.

— Сама донесу, папаша.

— Шурик, пошли домой. Иди к дедушке, — позвал он внучонка.

Шурик побежал к нему, залопотал, показывая на грузовик:

— Деда, смотли — масына! Би-би-и!

— Вижу, вижу, — недовольно бурчал Василий Капитонович.

Проницательно глянул на Ивана из-под низко надвинутого на лоб картуза и повел внучонка через поскотину к деревне. Настя поспешила за ними, тяжелая корзина поскрипывала у нее на бедре.

— Все, вымыл, — доложил Минька.

— Молодец! Сейчас поедем.

Иван подождал, пока Коршуновы не скрылись за конюшней, и только тогда завел машину. Было скверное ощущение, как будто его уличили в чем-то.

Минькины старания вознаградились. На зависть ребятам брат поставил машину около крыльца: он собирался ехать в Ильинское утром. До самой темноты Минька сидел в кабине, рулил, представляя себя шофером. Ребята липли на подножки, каждый норовил потрогать руль, а Ленька Карпухин потянулся было к рукоятке скоростей.

— Ты, Карпуха, смотреть смотри, а не лапай, понял? — осадил Минька.

— Что, жалко, да?

— Братка не велел дотрагиваться.

— Сам-то крутишь. — Ленька обидчиво шмыгнул носом.

— То сам. Мне можно, потому что наша машина.

— Так уж и ваша! — вступился Толька Комарик. — Мэтээсовская.

— Ну и что? Важно, кто шофер.

Против этого не возразишь. Машина доверена шоферу, и больше никому. Ребятам хотелось быть на Минькином месте.

— Минь, пусти в кабину.

— Еще чего придумаешь?

— Посигналить можно?

— Нельзя, аккумулятор сядет. — Минька и сам не понимал значения этих слов, но на ребят они произвели должное впечатление.

— Машина долго будет стоять здесь?

— До утра. А вообще-то братка будет заезжать, когда поедет на станцию. Я тоже с ним поеду на паровозы посмотреть.

— Э-эх! Вот посчастливилось! — восхищались друзья.

Изображая рев мотора, Минька надувал до красноты щеки, небрежно, как это получалось у брата, одной рукой крутил баранку, другой — по-шоферски облокотившись на дверцу. Ему представлялась ночь, резкий свет фар, распарывающий темноту, дорога, похожая на длинную белую стрелу, за которой гонится машина. Это ощущение было настолько заманчивым и явственным, что начинало холодком щекотать спину. Уже стемнело. Взволнованные ребята разошлись по домам, а Минька все сидел в кабине. Он бы и ночевать с удовольствием устроился здесь, на сиденье, но вышел на крыльцо брат и велел идти домой. Сам остался около машины.

Темнота быстро сгущалась. Запахнув накинутую на плечи фуфайку, Иван привалился к не остывшему еще радиатору. У Коршуновых в кухонном окне горел свет. Голова Василия Капитоновича черным силуэтом отпечатывалась на белой печи, иногда она встряхивалась, и вытянутый палец чертил в воздухе угрозы кому-то.

Ивану хотелось увидеть Настю, и она, как бы почувствовав его ожидающий взгляд, подошла к самому окну. О чем она думала? Что искали ее глаза в темноте? Может быть, ни одна живая душа не узнает, как томился он невысказанностью своих чувств. Он старался скрыть их от Насти, но женское сердце чутко, и она, конечно, многое чувствует и понимает. «Может быть, специально пришла полоскать белье в такой момент? И надо же было появиться Коршунову около Каменного брода!»

Василий Капитонович потянулся губами к лампе. Темнота поглотила окно.

18

Подули из-за Песомы северные ветры-листобои, принесли холодную мокрень. Тоскливая пора. Треплет продрогшие березы, мелко сечет в оконные стекла. И нет этому конца, как будто на всем белом свете установилась такая непогодь.

Скотину иные дни держали на дворах. В поле грязь непролазная, в лесу сырость. И вдруг принес Иван из Ильинского новость: сегодня в шесть часов вечера будет кино «Чапаев». Объявление такое повесили на крыльце у Катерины.

Не очень поверили, однако начал собираться народ. Первыми прибежали ребята, потом стали подходить бабы и старики. Соборнов Никита Парамонович, как патриарх, сидел в переднем углу. Старики курили, ругали погоду, прислушиваясь, не едет ли кинопередвижка.

— Здорово, бабоньки и мужики! — визгливо выкрикнул, проталкиваясь в дверь, Осип Репей. — Кина ждете в такую-то мокрядь? Пожалуй, побалакаем, да и по домам разойдемся.

— Обещала обязательно приехать, — сказал Иван. — Я сам с ней разговаривал.

Осип отряхнул в кути кепку, поискал глазами свободное место и сел на пол около печки.

— Помяните мое слово, нечего и ждать: забоится она ехать Чижовским оврагом в экую тёмку. Не к ночи будь сказано, теперь в лесу леший тешится, деревья ломает.

— Я все дивлюсь, какая она не робкая, Татьяна-то, — покачала головой Лизавета Ступнева. — Ездит в любое время по деревням. Бабье ли дело быть киномехаником?

— Да-а, упаси господь ехать в такую пору Чижовским оврагом, — твердил свое Репей. — Я однова крепко струхнул, когда почту возил. Съезжаю это с нашей стороны, а лошадь так и спирается и фыркает. Глянул — впереди мужик идет. Попросился: подвези. С почтой не положено сажать, да места хватит в санях, посадил. На всякий случай топор в окорчеве ногой щупаю.

Ребята прибились поближе к Осипу, затаили дыхание. И взрослым любопытно было послушать от нечего делать.

— Кобыла, ну, нейдет в гору! Останавливается, сопит, вся как в мыле. Спрашиваю мужика: «Ты чей будешь?» — «Дальний», — отвечает. Вижу, что не родня нашему брату. Что-то тут нечисто, мать твою яры! Ударил кобылу кнутом крест-накрест — будто тяжесть какая свалилась. Мужик слез с саней, говорит: «Лошадь-то у тебя, видать, запальная». Тут и я давай охаживать кнутом кобылу, рванула она, как от волчьей стаи. Мужик захохотал чисто дьявольским смехом, на весь лес. Выскочил я на поле — не верю, что отделался от такого попутчика.

— Куда он делся? — спросил кто-то из ребят.

— Кто его знает? Только на поле так и не вышел.

— Если что, ты бы его топором, да, дядя Осип?

— Топором лешака не возьмешь.

И снова с беспокойством заговорили про Татьяну.

— Засветло и ехала бы.

— Встретить надо.

— Может, она и не выезжала?

— Это скорее всего.

Бабы уже начали повязывать платки, засобирались домой. Ребята приуныли. А Татьяна — вот она! На пороге стоит в черном, гладком, как стекло, плаще, отжимает рукой мокрые прядки волос. Узкое, остроскулое лицо задорно выглядывает из капюшона.

— Наверно, ругаете меня?

— Не тебя, а погоду, вишь, вздурилась.

— Мы и то испереживались. Осип наговорил тут еще…

— Тороплюсь, и, как на грех, лошадь распряглась в овраге.

— Вот видали! — встрепенулся Осип.

— Ай-ай!

— Ничего, сейчас мы быстро все наладим. — Татьяна повесила на крюк плащ. — Помогите разгрузить.

Серега с Иваном пошли за ней на улицу. Движок поставили на крыльцо, под крышу. Втащили аппарат, железные коробки с лентами. Изба оживилась. Принесли от соседей лавки, расставили их рядами, как в клубе. А когда затарахтел движок и вспыхнула под матицей лампочка, стал еще прибывать народ, и уже не один Осип сидел на полу. Забористо пахло сырой одеждой и табаком.

Ленька и Минька давно торчали на печке, осторожно выглядывая из-за бруса: Татьяна ходила с кожаной сумочкой, продавала билеты. Она, конечно, и не думала брать с них деньги, но им доставляло удовольствие прятаться от нее, сдавленно хихикая.

Застрекотал аппарат. Примолк народ, только слышно было сдержанное покашливание. Ленька впился глазами в экран. Дрогнули красные бойцы перед казаками, бегут в панике. Навстречу пылит тачанка с пулеметом, в ней — сам Чапаев! Знакомые по картинкам усы, соколиный взгляд быстрых глаз. С одного боку — кобура, с другого — шашка. И уже нет страха у бойцов, бегут обратно к месту боя вслед за командирской тачанкой.

— Смотри, белые драпают! — подталкивал локтем Минька. Он теперь все кино будет елозить по брусу и выкрикивать. Ленька недовольно отпихнулся:

— Да помолчи!

Для него сейчас не существовало ни избы, заполненной людьми, ни печи, на которой он сидел. Ленька атаковал вместе с красными, ему хотелось быть рядом с Чапаевым. И как он завидовал ординарцу Петьке! Особенно в тот момент, когда Петька вышел на крыльцо и небрежно выстрелил из нагана в воздух, утихомиривая расшумевшихся бойцов…

Скачут ночной степью белые казаки-бородачи. Спят в станице чапаевцы. Надо предупредить их! Что же дремлют часовые? Ленька крепче жмется к брусу, обида закипает в нем. Последние кадры бегут, как в тумане: слезы застят. Все ближе ложатся очереди к плывущему Чапаю… Уже свет включили в избе, а в ушах отчетливо стучал пулемет, и сквозь этот стук отрывками долетал разговор стариков:

— Да-а, геройский был человек!

— А все-таки оплошал.

— Может, и жив остался? У самого берега был, — заметил Павел Евсеночкин.

— Навряд ли.

Татьяна перебила их:

— Не расходитесь, журнал еще покажу.

Снова была война. Наши били немцев. «Катюши», точно молнии, полосовали небо, шли в наступление танки, за ними волной катилась пехота — лица перекошены криком и яростью. И совсем другое: танки входят колонной в город, их облепили улыбающиеся автоматчики в касках. Жители ликуют, размахивают руками, бросают советским солдатам цветы…

Домой Ленька шел с братом. Держался за руку, потому что темно было, хоть глаз выколи, и стук движка напоминал пулеметную дробь.

— Раньше было интересней воевать. Правда? — спрашивал он брата. — Верхом на лошадях, с саблями!

— Сейчас техника. Видал: танки — сила! Чапаеву хоть бы один такой, так он гнал бы беляков, как овец, — рассудил Серега.

— Слушай, а могли бы в кино показать отца?

— Солдат-то тысячи, всех не покажешь.

— Там на танке сидел один похожий.

— Это тебе показалось, у нашего отца другая служба.

Серега взял Леньку под мышку, перенес через канаву.

— Тебя скоро в армию возьмут?

— На будущий год, а может быть, и нынче, тогда повоевать еще успею.

Сереге страстно хотелось на фронт. Представлялось, как вернулся бы он в Шумилино, подобно Ивану Назарову, обстрелянным бойцом, имея ранения и награды. Родиться бы хоть на год раньше.

Думал о Катерине. Что-то произошло с ней. Сидела смирная, отчужденная на табуретке возле печки. Вроде бы и не хозяйка у себя в доме.

19

В самую распутицу ездили втроем на одной подводе в Кологрив продавать мясо: у Сереги была старая овца, у Лизаветы Ступневой с Катериной — теленок. Ступневы и Назаровы договорились одного теленка поделить пополам дома, другого увезти на базар.

Хорошо продали. Серега, придерживая в кармане выручку, сгоряча поторговался с шельмоватым, раскосым мужиком за новые кирзовые сапоги и на ногу померил — ладны, вот бы вырядиться, да слишком дороги, не хотелось возвращаться домой без денег. Где их еще возьмешь? Налог платить надо, из-за того и повезли мясо на базар.

Бабы где-то раздобыли по два куска мыла да фланели, а Серега купил полмешка овса и кепку, у старой-то картон из козырька лезет.

Все бы ничего, но дорога гиблая, одно мучение. На переправе через Унжу с Карькой помаялись: не идет на паром — и шабаш! Может быть, такой широкой воды не видывал. Из дому ехали с мясом, обратно — с деньгами, переживали: всякое приходилось слышать про Кологривский волок, свои, деревенские, рассказывали. Нынче время такое, что только и жди беды, в лесу долго ли встретить лихого человека, говорят, ловят двоих беглых солдат, где-то здесь укрываются.

Бабы нагоняли друг на друга страху, вспоминали, как против Худынинского болота был убит григоровский мужик за пуд соли, как однажды гнались за подводами волки, но это было зимой, сейчас они еще не сбились в стаи — это Серега знал. Вообще он не испытывал боязни, потому что мысли его были заняты Катериной, и доведись ему ехать с ней хоть на край света, поехал бы. Вдвоем, без тетки Лизаветы. Нет, пожалуй, так даже лучше: о чем бы он стал говорить с Катериной? Пусть толкуют бабы, сидя на телеге. Серега идет за подводой, под сапогами хлюпает жидкая, как блинное тесто, грязь; усталость и лесное однообразие отупляют, но рядом ее голос, ее глаза, взглянет она на Серегу, быть может, просто так, с привычной пытливой улыбкой, и сразу что-то ворохнется у него в груди и начнет разрастаться томительным теплом, особенно ощутимым в эту слякотную, мозглую погоду: моросит дождик-ситничек, шастает по сквозным березнякам шалый осенний ветер. Встретится деревенька, и та не радует глаз, потемневшие от дождей избы притаились, словно бы нежилые, лишь вороны-вещуньи надсадно дерут горло; и в гумнах и в полях пусто, все поблекло, посерело, и все-таки щекотнет ноздри запах печки, и так засосет в желудке, что взял бы горсть овса и жевал. Отодвинется назад деревенька, снова сожмет колею лес, плотно встанут по обочинам терема елей, только узкая полоска неба над головой: хоть бы солнечного, летнего…

Катерина спрыгнула с телеги, чтобы погреться, пошла сбоку от Сереги, зябко поеживая плечами. Фуфайка у нее подбористая, аккуратная, голова повязана полушалком, но не наглухо, как делают бабы, а как-то свободно, и дождевая пыльца серебрится на выбившихся волосах.

— Сапоги, поди, насквозь мокрые? — участливо спросила она.

— У меня носки теплые, не холодно.

— Посиди на телеге, чего лошадь-то жалеть.

— Успею, еще насижусь.

А самому хотелось привалиться к мешку с овсом, укрывшись с Катериной замусоленным плащом-кожаном; пора бы тетке Лизавете и попромяться пешочком, сидит, точно суслон. Поотстать от подводы, взять Катерину за руку и, по-мужски твердо глядя ей в глаза, сказать такие слова, чтобы разом расторгнуть то непреодолимое, что сковывает Серегу всякий раз, как они остаются наедине. Но эти слова могут вызвать насмешку с ее стороны. Не надо никаких слов, достаточно того, что идут вместе, а дорога далека, многое можно передумать, почувствовать, вроде бы оставляя про запас самые главные минуты.

— На, попробуй кологривского печева. — Катерина разломила пополам кусок белого на вид хлеба, испеченного из отрубей, был он очень сух и колюч, драл, как наждаком, горло.

— Картошки бы где накопать, — сказал Серега.

— Вот Аверьяновку будем проезжать, посмотрим, нет ли колхозного картофельника.

— Тпру-у, окаянная твоя сила! — завопила на весь лес Лизавета. Она вывалилась из телеги: сильно мотнуло на объезде вокруг повалившейся елки, левое заднее колесо зацепилось за вывернутый корень, три спицы обобрало. До дому не близкий конец, беда. — Руку неловко подвихнула, о-ой! Распроклятая жизнь! Вечно в этих дорогах маета.

— Сидишь как куль, один лошадиный хвост видишь, — попрекнул Серега.

— Чего вожжами-то дергать? Мерин сам дорогу знает, чему быть, того не миновать.

Поспорили да тронулись дальше. Лизавете тоже пришлось шагать пешком, идут все трое за телегой, настороженно посматривают на левое колесо, а оно вихляется все больше, чавкает в грязи: вот-вот рассыплется. Еще потеряли спицу… Сбросили колесо. Вырубил Серега еловую жердь, подпихнули под ось, толстый конец привязали к тележной грядке.

К вечеру дождь кончился, появились голубые размывы в тучах, будто рваные лохмотья, летели они над просекой; северный ветер упал на землю, похолодало. Рано стемнело в лесу, уже в десяти шагах подвода была едва различима, только слышалось, как чмокают копыта да волочится по земле жердь. Карька притомился, стал останавливаться. Около какой-то речки на поемной низинке сделали привал, развели костер: жаль, что так и не раздобыли картошки. Около огня все-таки повеселее; Серега поочередно сушил набухшие носки и портянки, от них валил едкий пар; огонь торопливо вылизывал темноту, рассеивая искры, они тотчас съеживались от холода, исчезали.

— Сидим тут как цыгане, — сказала Катерина, загораживая лицо ладонями и капризно отстраняясь от огня. — Больше не поеду этим волоком, я из-за Прасковьи, у нее семья.

— Знамо, одной-то чего бы тебе ездить, — молвила Лизавета. — Ведь мы не дело костер-то развели: мало ли на огонь кого нанесет, сами себя выдаем.

— Тут, в низинке, не очень заметно, — успокоил Серега.

После такого напоминания стали прислушиваться и оглядываться, но ничего невозможно было увидеть в чернильной темноте, хоть если бы следили за ними со стороны сотни глаз. И тихо, только сено хрустит на зубах у лошади да изредка порскнет и прошипит в костре.

— Папаша покойный говаривал, в лесу не зверя бойся, а человека, — продолжала Лизавета. — Бывало, это еще до колхозов, не нарывались по ночам ездить: конокрады орудовали, Круглов со своей шайкой.

— Нас, ребятишек, и то Кругловым пугали, хуже всякой буки, — вспомнила Катерина.

— А все же сумели их взять наши мужики. Василий Коршунов с ними знался, не зря лошади-то у него наилучшие были, Круглов сродни ему приходился. Одинова вот в экую пору в баню он их пустил, кто-то видел, как прошли они из бани к, избу, тут мужики всей деревней и накрыли их. Круглов-то с дружком лежит на печке и говорит: «Ну, что вы собрались? Захочем, дак мы сейчас всех вас порешим». Постращал, конечно, мужики тоже не с пустыми руками были, связали обоих, будто бы в Абросимово увезли их тогда. У Портомоев две лошади паслись, и узлы к седлам привязаны: наворованное везли.

— Что-то так и не слышно о нем?

— Может, в тюрьме сгинул, или устроили самосуд мужики, а сказали, что отвезли в милицию.

— Василию Капитоновичу ничего не было? — спросил Серега.

— Этот отделался, говорит, вам бы такого родственничка, мне тоже жить охота, дескать, угрожали. В общем, шмель проскочит, а муха увязнет.

Карька доел сено, потянулся губами к траве, отыскивая скудную отаву; Серега зачерпнул старой кепкой овса, поднес ему — моментально смолотил.

— Ему хоть весь мешок подай. Побереги, чай, денег стоит овес-то, — заметила Лизавета.

— Он тоже не воздухом сыт, на одном кнуте ехать — самое последнее дело.

И Серега насыпал еще кепку овса. Мерин касался его бархатисто-теплыми губами, иногда поднимал голову, казалось, благодарно кивал и тихонько всхрапывал, кося на Серегу лиловым яблоком глаза, в хрустальной глубине которого пульсировал отсвет огня: он будто понимал, о чем говорили люди, и, когда все встревожились, услышав чьи-то шаги сзади по дороге, тоже сторожко навострил уши. Катерина выхватила у Сереги кепку, полушалок затолкала под фуфайку. Чудачка! С ее ли красотой наряжаться мужиком? Хоть бы вымазала, что ли, лицо золой, хорошо, что догадалась забраться на телегу, там не так светло.

А шаги все ближе, явственно чавкает грязь, вот повернули с дороги.

— Чего делать-то? — перехватившимся голосом прошептала Лизавета, но даже не поднялась с ольховой валежины.

Да, тут медведь — прокурор: смотри в оба, не плошай. Серега тоже изрядно струхнул. К костру неторопливой развалкой подошел рябой широколицый мужик в шапке-ушанке (уши были не завязаны наверху, а скатаны валиками за отворот). Бросилась в глаза длиннорукость: запястья торчали на четверть из рукавов, потертое суконное полупальто сидело на нем тесно, и сразу подумалось, что шито оно не ему, а галифе вспухли и обвисли к коленкам. Окинул всех взглядом, продудел, как в трубу:

— Покурить найдется?

Серега подал коробку с табаком, бумага у мужика нашлась своя.

— Ночевать встали?

— Лошадь приморилась.

— Далеко ли едете?

— Больно любопытный. Куда надо, туда и едем, — отозвалась Лизавета и как бы между прочим добавила, имея в виду Катерину: — Колюха-то, видать, уснул.

— Смотри ты, как засекретились! — Мужик хмыкнул, мотнув головой, и, моргая от дыма, стал греть над костром большие красные ладони. — Уже холодом пахнет, зима вот-вот.

— Сам-то отколь будешь?

— А тут, из ближней деревни, — показал рукой в попутную сторону.

«Врет ведь, наверно», — придирчиво отметил про себя Серега. Мужик между тем увидел подоткнутую под ось жердь, по-хозяйски прошелся вокруг подводы и Карьку похлопал по шее.

— Без колеса, конечно, какая езда, — рассуждал он, попыхивая цигаркой. — Колюха ваш пьяный, что ли, головы не поднимает? — Видимо, догадался, что перед ним женщина, бесцеремонно пощекотал Катерину, та взвизгнула, привскочила:

— Ну, какого черта надо?

— Ух, ты-ы! — опешил он. — Вот это представление! Пустила бы под бочок. Чего мешок-то придавила? Не бойсь, не отниму, — и мешок потискал ухватистой пятерней. — Однако, богатые вы, с овсом ездите.

— А ну, не лапай! Башку раскрою!

Серега схватил длинную головню, замахнулся, высоко поднятая на ветру, она взялась нервным огнем, взметывая искры, и всем сделалось жутко в этот момент, но на лице мужика не дрогнул ни один мускул.

— Горячий хлопец, — сказал он спокойно, с глухой хрипотцой в голосе. — Только на каждого прохожего кидаться с колом не следует.

— Закурил и проваливай!

— И на том спасибо.

Спрятав руки в обтянутые карманы полупальто, мужик ушел в темноту, слышно было, как по мостику через речку ботали его сапоги. Катерина стояла возле телеги побледневшая, простоволосая; тетка Лизавета уставилась в огонь и, размышляя вслух, сказала:

— Напрасно, Серега, ты кинулся на него, теперь подкараулит нас, тогда берегись! Я дак ни жива ни мертва сижу, пропали, думаю.

— Может, не один он, — заметила Катерина.

— И наплевать! Что мы, ночевать тут должны? Я вот топор возьму, пускай сунется, — храбрился Серега.

— Давай костер погасим, а то еще кого-нибудь принесет нелегкая, — посоветовала Лизавета.

Затоптали головешки, молча выехали на дорогу. Глаза постепенно привыкли к темноте, можно было различить густой вал прибрежного кустарника, потому что вызвездило и небо приблизилось к самым макушкам елей. Вслушивались в каждый шорох, страх сжимал, было такое напряженное ощущение, точно приближались к пропасти, и, когда впереди вдруг проклюнулся огонек, означавший последнюю деревню на пути к дому, стали с надеждой всматриваться в него, боялись, что погаснет он прежде, чем успеют доехать.

Светилось окно во второй от заулка избе. Остановились около нее, на стук вышла хозяйка, пробурчала за дверью:

— Нельзя огня вздуть. Кто там?

— Шумилинские. Из Кологрива едем, колесо сломалось у телеги.

Пустила. Серега вошел в избу — и хоть обратно беги: сидит на лавке, вытянув босые ноги с желтыми бугристыми ногтями, мужик, с которым только что распрощались! С веселым озорством глянул на Серегу и зашелся каким-то беззвучным смехом.

— Ну что, герой, не ожидал такой встречи? Проходите, нечего в кути торчать, садитесь за стол, пока картошка не остыла.

Чугунок с картошкой зазывно дымился посреди стола.

— Нам бы колесо раздобыть.

— А вон бригадир, спрашивайте у него, — показала на мужа хозяйка, высокая, плоскогрудая баба с продавившимися черными подглазинами.

— Колесо найдется. Куда торопитесь? Садитесь, — снова пригласил он.

Когда измотаешься и продрогнешь в осеннюю бездорожицу, нет ничего милее горячей картошки в мундире. Серега чистил ее, обдувая пальцы, и торопливо глотал, как бы украдкой от хозяина: стыдно было взглянуть ему в лицо. С печки с выжидающим любопытством наблюдали две девчушки, такие же конопатые, как отец; угостить их было нечем, хорошо, Катерина догадалась дать по горсти тыквенных семечек. И в зыбке требовательно закряхтел, заплакал ребенок, может быть, почувствовав запах еды; мать подала ему вместо соски тряпочку с жеваным хлебом. Умолк.

— Такой крикун родился, просто спасу нет! Поспать не даст. За день-то так натопаешься, с бабами десять раз поругаешься: как вернули меня с фронта, так и командую здесь ими, у себя в Завражье, — посетовал хозяин.

Теперь, сидя за столом, Серега рассмотрел, что лицо у мужика было добродушное, большеротое, мелкие морщинки рябили открытый лоб, паутиной тянулись к туманным от усталости глазам.

— Спасибо за хлеб-соль хозяйке и хозяину, — поблагодарила Лизавета, Отряхивая в ладонь крошки со стола. — Ну и напугал ты нас давеча, я даже животом ослабла.

— Слышь, Мань? Думали, грабитель я какой-нибудь, этот приятель едва головешкой меня не причастил, — пояснил мужик жене, которая, сидя в полутемном углу, покачивала зыбку.

— Мало тебе, валандаешься где-то до ночи. Мог бы и пораньше прийти.

— Ладно, бабы, вы отдохните пока, на печке погрейтесь, а мы на конюшню сходим, — позвал хозяин Серегу.

Принесли колесо, поставили на телегу.

— Меня однажды выручил колесом ваш шумилинский кузнец, так что, можно сказать, долг возвращаю.

— Это дедушка мой, Карпухин Яков Иванович, — обрадовался Серега.

— Ну-у! — изумился мужик. — Расскажешь ему, как познакомился со мной. Селиванов моя фамилия.

— Умер он недавно.

— Жаль старика. А у нас тоже второй год нет кузнеца, подойдет посевная — хоть караул кричи.

Когда вернулись в избу, все спали, кроме тетки Лизаветы, она кемарила за столом, положив голову на полушалок. Катерина лежала на лавке, свет керосинки слабо освещал ее лицо.

— Поедем, что ли? — спросила Лизавета.

— С часок подремлем, — ответил Серега, не желая будить Катерину.

Он растянулся прямо в фуфайке на полу, и тотчас понесло его в мягкую сонную зыбь, как будто под ним была перина. Видимо, и Лизавету сморил сон, потому что проспали бы до утра, если бы не разбудил завозившийся ребенок. Коптилка погасла, в потных окнах чуть заметно брезжило. Селиванов сладко храпел, свесив с кровати до самого полу руку со вздутыми венами; Сереге хотелось извиниться перед ним, поблагодарить, но не стал беспокоить, попросил у хозяйки лукошко и насыпал овса.

На улице холодно, тускло белеют в темноте тронутые инеем крыши, звезды догорают, заря еще не поднялась, лишь слабо проступила над лесом зеленоватая кромка неба; на другом краю заполья — непроглядная ночь, оттуда потягивает колкий ветер, будто бы совсем рядом набухает снеговая туча. Мелкие лужицы пробрало ледком, стеклянно крошится он под копытами Карьки.

Опять замуровал дорогу лес, теперь он не кончится до самого Шумилина — десять километров ехать волоком. Телега притряхивалась, стучала колесами по корням деревьев; шли пешком, бабы поотстали от Сереги, тетка Лизавета пыхтела, едва поспевая в шаг с Катериной.

— На телегу теперь боязно садиться, хоть бы рассветало поскорей, — говорила она. — Вернешься домой, а там делов всяких накопилось. Тебе, Катюшка, позавидуешь: лошадь распрягла — и на боковую.

— Позавидуешь! Ступай в пустую-то избу! — едко ответила Катерина и, помолчав некоторое время, добавила с решимостью, ошеломившей Серегу: — Уеду я скоро отсюда.

— В город, что ли, опять?

— Нет, поближе.

— Я думала, в город, дак там нынче житуха посолоней нашей, — рассудила Лизавета. — Куда все-таки? Секрет?

— Пока секрет.

— Догадываюсь немного.

Дальше разговор перешел на шепот, Серега не мог ничего расслышать. «Догадываюсь!» О чем это она? Почему вдруг Катерина надумала уезжать? Может быть, сгоряча, от Усталости и дорожного отчаяния вырвались у ней такие слова? Не разгадать этих вопросов.

Серега завалился в телегу, пихнув под голову полегчавший мешок, стал смотреть в небо с какой-то затаенной неподвижностью; редкие звезды зыбкими слезинками еще тлели в его нескончаемой глубине; было странное ощущение, будто бы он превратился в невидимку, а самому, наоборот, прибавилось зрения, и казались постижимыми вечные, неразгаданные тайны далеких миров, где, наверно, тоже была жизнь со своими заботами и страданиями. Нечто похожее пришлось испытать Сереге в детстве, когда мать несправедливо нахлестала его вожжами и он убежал из дому, спрятался, забравшись на высокую елку, что росла за гумном, и просидел там до темноты: вся деревня была на виду, а его никто не мог заметить. Где-то внизу плутал ищущий голос матери, но он не откликался, обида его сменилась торжествующим чувством; рядом перемигивались звезды, представлялось, что они ближе к нему, чем к другим людям.

Теперь такая детская обманчивость не утешила бы его. До сих пор он верил, что и у Катерины есть какое-то влечение к нему. Хотелось думать, что ослышался, когда она говорила про отъезд, хотелось остановить ее совсем несбыточными способами, например, заблудилась бы она в этом кромешном лесу и звала бы его, звала…

Ночь все еще кралась по обочинам, не отставала от подводы, всхлипывала вода в колее, тревожно всхрапывал Карька, может быть, чуял зверя. Над головой текла и текла, омывая зазубренные берега еловых вершин, небесная река, постепенно светлела, наполнялась стылой голубизной; телега словно бы все время спускалась под гору. Томительно-однообразен волок.

20

Серега обогнул сосновыми гривами клюквенные болота и опять очутился на мокрушской дороге. Ни разу не выстрелил, все берег заряд. Заманчиво было притащить полупудовую птицу домой.

В одном месте Лапка вспугнула глухаря. «Тру-ту-ту-ту» — ударили перед самым носом мощные крылья. Серега оторопело вздрогнул и даже не успел снять шомполку с плеча. Стал прокрадываться в направлении полета, тщательно осматривая редкие сосны. Сучья и шишки, припорошенные мягким снегов, не издавали под сапогами ни малейшего треска. Лапка теперь только мешала, бестолково петляя меж деревьев. Серега остановился перед большой прогалиной, перевел дыхание. «Где-то здесь, потому что дальше болото», — решил он. И точно, глухарь сорвался с сосны и полетел вдоль прогала к болоту, к недоступным островкам. Серега прицелился влет, но уронил капсюль с рожка, и курок ударил вхолостую.

Шомполку старик Соборнов подарил насовсем. Самому ему она была ни к чему, сын погиб на фронте. Серега прочистил ружье керосином, смазал солидолом: стало как новое, гладкий ствол заиграл вороненым блеском. Пороху по-соседски сыпнул Павел Евсеночкин. Вместо дроби пришлось нарубить гвоздей.

Серега постоял на дороге, размышляя, куда употребить заряд, и повернул обратно к мельнице. Лапка уже не сновала челноком с одной стороны дороги на другую. Пар валил у нее с языка, набегалась и налаялась вдосталь и теперь вяло трусила впереди.

Лес задумался, очарованный чистой белизной первоснежья: ни шороха, ни отдаленного звука. Давно ли трепетные березы играли листвой и каждая веточка звенела птичьими голосами? Давно ли здесь тропили тропы грибовики, ходили на клюквенники бабы? А сейчас сквозили голые ветки, отпечатываясь на светло-сером небе, солнышка не было, но весь лес пронизывал рассеянный, слепящий свет.

Когда Серега вышел в луга, снова повалил снег, он падал крупно, с какой-то медлительной торжественностью на ивняк, на крышу мельницы, на побуревшие стога, исчезал в омуте. Вода в нем почернела и казалась теплой, потому что снег таял мгновенно, едва коснувшись ее.

Мельница работала. Глухо, точно под землей, рокотал жернов. Лошади понуро мокли у коновязи. Около шлюза показался Василий Капитонович, высморкался и обтер пальцы о кожаный фартук.

Озорство взяло Серегу, захотелось бабахнуть из ружья. Поприкидывал его в руках и, не найдя подходящей цели, выстрелил просто в воздух: будто гром грянул, покатилось по бору стозвонное эхо. Лошади вспрянули, навострили уши. Из избушки выскочили бабы, поджидавшие помолу.

— Чего людей пугаешь своей хлопушкой? — с приветливой насмешливостью спросил Василий Капитонович. — Ну-ка, покажи. Этой шомполке сто лет в обед. Никита Соборнов из Питера привез. Я на твоем месте, пока зубы целы, выбросил бы ее в омут. Ей-богу!

— Еще постреляю, она лупит не хуже берданки.

— В лесу, поди, пусто?

— Глухаря подняла Лапка.

— Егор мой, бывало, любил на глухарей-то охотиться весной. Ночуют с Пашей здесь, в избушке, и еще совсем потемну встанут на лыжи. Паша, конечно, места знает. Здоровых петухов приносил.

Задумчивость легла на изъеденное оспой, мучнисто-белое лицо мельника.

— Теперь я тоже буду на тока ходить, только бы пороху найти.

— Я посмотрю, там у Егора должон быть всякий припас для ружья.

— Верно, дядя Вася, хоть немножко.

— Найдется.

Пусть и охаял Василий Капитонович старый дробовик, а все-таки приятно было ощущать под рукой холодный ствол. Придет весна, и прозрачным мартовским утром Серега спустится под угор к Чижовскому оврагу, составит пирамидой несколько срубленных елок и станет терпеливо ждать, когда послышится призывное бормотание токуна, и угольно-черные птицы слетятся на опушку…

Шум мельницы постепенно растворился в лесу. Впереди просвечивало поле, и скоро замаячили в просеке крайние избы. Заснеженная деревня выглядела необычно, как-то приземисто, по-зимнему, но колесные следы на дороге напоминали о том, что снег этот пролежит недолго, не принимает его всерьез деревенский житель.

Серега точно споткнулся, увидев около Катерининого дома чалую лошадь, запряженную в тарантас с новым плетеным кузовом. К крыльцу тянулся мужской след. Сердце встряхнулось. Безотчетно, не взвешивая своего поступка, свернул с дороги, печатая рядом второй след разбитыми кирзачами, и заметил в окне квадратную спину и гладко зачесанные назад волосы уполномоченного Макарова. Не осмелился войти в избу. Удушье почувствовал, совсем ослеп от нестерпимой белизны, оранжевые круги расплывались перед глазами, и за этими кругами, кажется, мелькнуло растерянное лицо Катерины.

Он шагал торопливо, будто по какому-то срочному делу. Ревнивая обида жгла щеки, мокрый снег лепил в лицо.

Миновал свой дом, гумна, кузницу и очутился в поле у росстанного камня. Почему-то разозлило Серегу незаряженное ружье, взялся обеими руками за конец ствола, широко размахнулся и с яростным наслаждением хрястнул о камень: вдребезги раскололся крашенный черным лаком приклад. Отшвырнул исковерканную шомполку далеко в сторону, обессиленно сел на камень.

Вдруг ему вспомнилось, как на днях провожали в армию мокрушского Борьку Колесова. Стояла на этом самом месте подвода, бабы мочили слезами платки, в руках у пьяного гармониста захлебывалась гармошка, словно в самый веселый праздник. Борька ушел с улыбкой, помахивая кепкой. Девчонки смотрели ему вслед с обожанием.

И как только вспомнил Серега Борькины проводы, сразу нашлось спасительное решение: пойти к военкому насчет армии, а там и на фронт можно попасть. Он надвинул пониже козырек кепки и, боясь передумать, поспешил к большой дороге, ведущей из Ильинского в Абросимово.

Снег начал мякнуть, водопеть. Небо затянуло мглой, уже не было того ослепительного сияния вокруг, которое волновало Серегу своей новизной в бору. Он не обращал внимания на встречные подводы и прохожих, шел, с сосредоточенным упрямством глядя себе под ноги, и все виделись ему спина и затылок Макарова. Теперь понятно было, почему Катерина изменилась за последнее время…

За дощатым забором — желтое двухэтажное здание. Военкомат. Наверно, в другой раз у Сереги не хватило бы смелости появиться здесь, а сейчас он, не испытывая ни малейшего трепета, прогромыхал по деревянному тротуару, взбежал по лестнице в прихожую, где сидела строгая дежурная с тонкими губами и острым носом.

— Мне надо к военкому, — обратился к ней Серега.

— Собственно, по какому вопросу? — лениво процедила она, чуть приоткрыв губы.

— По такому, что надо поговорить лично с военкомом.

Женщина скупо ухмыльнулась, но показала на двустворчатую дверь, обитую коричневым дерматином:

— Пройдите. Там секретарь скажет.

Ждать пришлось недолго. Из кабинета вышли двое: один в штатском, другой в военной форме, майор. Он сам пригласил Серегу.

— Слушаю, молодой человек, — сказал майор, давая понять, что времени лишнего у него нет.

Кресло под военкомом поскрипывает, мужчина он грузный. Ворот кителя туго облегает шею, лицо мясистое, пористая кожа отекла под усталыми глазами. Сквозь редкие волосы просвечивает лысина. Только теперь, рядом с ним, Серега почувствовал некоторую робость.

Перед майором лежали стопкой несколько папок, которые он просматривал. Отодвинул их в сторону, грустно улыбнувшись, посмотрел на Серегу, дескать, несерьезная твоя просьба, парень.

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцатый.

— Повоевать, значит, захотелось? Немного рановато.

— Ведь взяли же Костю Зарубина, нашего, шумилинского, ему тоже восемнадцати не исполнилось.

— Когда это было?

— Года два назад.

— Сейчас совсем другое положение, война, можно сказать, кончается.

— Товарищ военком, я не подведу, — пытался убедить Серега.

— Парень ты, конечно, рослый, хоть в артиллерию, хоть в Морфлот приписывай, только годик придется подождать. Семья какая?

— Мать, бабушка, братишка с сестренкой.

— Отец на фронте?

— Да.

— Вот видишь. О них-то ты подумал? У отца небось вся надежда на тебя. — Военком прошелся около стола, положил на плечо Сереге тяжелую ладонь.

В дверях Серега остановился, хотел возразить военкому. Тот понял его заминку, с вежливой настойчивостью повторил:

— До будущей осени!

Удрученный военкомовской непреклонностью, Серега нехотя возвращался в Шумилино. Оттепель началась, сапоги отсырели, набухли, и шагать было тяжело. Впереди, думалось Сереге, его ожидает каждодневная пытка видеть Катерину. Он еще не знал, что жизнь дает многие способы для излечения души и вся состоит из чередующихся болей и радостей.

Домой пришел поздно. Мать сидела около коптилки, подшивала Ленькины сапоги. Положила на лавку шило, страдальчески подперла щеку иссеченной дратвой рукой.

— Ой, Серега, и задаешь ты расстройство! Куда хоть провалился до экой поры? Ведь с ружьем ушел, всякое надумаешься. Я страсть боюсь этих ружей! Унеси ты его, ради Христа, обратно Соборновым.

— Выбросил я его, негодное оказалось, — соврал Серега.

— Ну и ладно. А мне Евсеночкин говорит, из бору он вернулся, направился куда-то в наш заулок. Где пропадал-то?

— Где, где! В Абросимово ходил по одному делу.

— Вон куда собака носила! Да хоть бы сказал, чтобы не переживать. Ребята ждали, ждали тебя да уснули. Разувайся, сейчас щи достану.

Серега похлебал щей и брюквенницы с молоком, забрался на печку. Разметав ручонки, Ленька с Веркой сладко сопели на полатях. Он почувствовал себя виновным перед ними.

Бабка Аграфена подвинулась, освобождая ему место, сказала без укоризны:

— Ты, батюшка, больно долго. Принес ли чего из лесу?

— Нет, баб.

— Ну, ведомо, какая теперь охота. Только устал да прозябнул, покали-ка пятки на горяченьком местечке. Печка дрочит, дорожка мучит. На-ка фуфайку взголовы.

Бабка заботливо отпихнула валенки к борову. Серега прижался к гладким кирпичам, как будто живая рана тосковала у него в груди, и печное тепло должно было унять эту боль.

Часть вторая

1

Редкий день не выпадал снег. Утонула деревня в сугробах, притихла. Ушло солнышко освещать другие страны. Только к середине зимы стало иногда показываться оно далеко над мглистым бором, неяркое, пристуженное, а вокруг него расплывчато светилось оранжевое кольцо.

И тогда установились морозы. По ночам как будто обухом ударяли по стенам изб. Даже Каменный брод сковало льдом, лишь бурливый стрежень на скате к омуту темнел узкой полоской. Деревья, опушенные толстым инеем, самоцветно искрились, казались хрупкими в своем зимнем великолепии. Старики примечали это, обещали урожайное лето.

Серега с осени работал в лесу, сам отправился вместо матери, чтобы избавиться от унижения перед Катериной. Теперь она не жила в Шумилине, дом стоял заколоченный наспех только двумя досками поперек дверей, крыльцо замело, не было и следа от торных тропок, сбегавшихся когда-то к нему. Уехала с Макаровым: его назначили председателем к себе в Павлово. Обида Серегина постепенно унялась. В лесу вздыхать некогда, не размечтаешься, вернешься в барак — усталость с ног валит.

Лишь один раз Катерина напомнила о себе, приснилась как наяву. Идет клеверным полем, щурит от солнца глаза. Совсем близко подошла к Сереге, а между ними откуда-то взялась река. Машет она с того берега, что-то кричит, но никак не разобрать ни Слова.

Проснулся. Мутный рассвет в заиндевелых окнах. Духотища, портянками воняет. Клопы жгут хуже крапивы. И таким желанным было приснившееся ему лето, когда можно ходить босиком, купаться, спать на душистом сене, что он зажмурился и стал вспоминать сенокос, тот дурманно-знойный день в лугах за Песомой.

Захотелось на волю из барачной духоты. Вышел глотнуть свежего воздуха. Редкие звезды слабо мерцали в сером небе, лес глухо окружал поселок. Тишина давила. Почудился щемяще-тоскливый, как стон, вой волков. «Почему я здесь, в этой дыре, откуда видно только небо? — спрашивал Серега себя. — Неужели мало других мест на земле и других более важных дел? Война ведь идет». Недавно был в газете снимок награжденных девушек-снайперов. Что, он не смог бы научиться так же метко стрелять? Небось у парня побольше сноровки во всяком деле.

Взять их бригаду. Комсомольская. Сами так решили, чтобы веселей работать и пример другим показывать. Стараются, конечно, девчонки, а все же напарники аховые. Серега с ефремовской Зинкой Овчинниковой валят и распиливают сосны. Галька Тарантина обрубает сучки. Топор-то в руках держать не умеет, не девичье это дело. Того и гляди по ноге себе тяпнет. У Зинки тоже сноровки мало, пилить с ней тяжело, сидит на пиле, как медведь. А норму — четыре кубометра на человека — вынь да положь…

Рано пришли на делянку, еще сумерки путались под деревьями. Серега пообтоптал вокруг сосны, ударил топором по гулкому стволу, стряхнувшийся с веток снег кольнул холодом шею.

Зинка, пробираясь по его следу, увязла в сугробе, взмолилась:

— Ой, Серега, караул!

— Давай шевелись, греби своими кривыми.

— Рази за тобой поспеешь, нынче прямо утонешь в снегу-то.

Комель толстый, ходу пиле мало, плохо берет она мерзлую древесину. Зинка скоро начинает пыхтеть, девка она рыхлая. Брови, полушалок, спину — все обметало инеем. Мороз такой, что слова застывают на языке.

Серега передал пилу Гальке, сам уперся шестом в ствол, сосна качнулась и медленно повалилась, как будто задевая вершиной небо. Вздрогнула земля, взметнулась, как от взрыва, снежная пыль. Зинка облегченно выдохнула и села на комель.

— Хоть маленько дух перевести, спина совсем затекла.

— Галь, давай-ка погрейся, — распорядился Серега.

Галька в отца мала ростом, закуталась, точно кукла, в фуфайку и полушалок, только круглый нос торчит. Губы посинели, глаза застыли голубыми льдинками под мохнатыми ресницами. Она старше Сереги лет на пять, замуж пора бы, да женихов нет.

— Постой, нос у тебя побелел, — заметил Серега. Присыпал на рукавицу снегу, легонечко поширкал по клюнке. — Ну вот, порядок! Вишь, зарумянился, как яблочко. Сейчас я тебя растормошу. Включаем четвертую скорость!

Зазвенела пила, брызнули желтые опилки. Серега все чаще и чаще дергал ручку. Галька едва поспевала за ним, неловко ей стало в тесных одежках, верхнюю пуговицу на фуфайке расстегнула и полушалок ослабила. Моментом разделали хлыст: сосна корабельная, гладкая, почти до самой вершинки без сучков. Румянец заиграл на Галькином лице, и глаза оживились, вроде бы оттаяли.

Сели отдохнуть рядом с Зинкой на шероховатый комель. Девки достали по куску мерзлого хлеба, а Серега закурил табаку, по-мужицки облокотившись на коленки. Усталость томила тело.

Стучали наперебой топоры. Поодаль горел костер. Там Павел Евсеночкин бился с лошадью: трудно выезжать с деляны на дорогу, которая идет к реке. Несколько человек толкали плечами подсанки. Карька отчаянно дергался в оглоблях, месил рыхлый снег, пар белыми струями вылетал у него из ноздрей.

— Ах ты, волчье мясо! Так твою… — гнусаво матерился Евсеночкин и безжалостно хлестал мерина вожжами.

— Последних лошадей угробим в лесу-то, — сказала Галька.

Серега всегда испытывал жалость к лошадям: ни зимой, ни летом нет им передышки. Особенно ломовая работа в лесу. Правда, здесь дают овес, но ведь не каждый до зернышка скормит лошади. Евсеночкин этот, наверно, держит впроголодь Карьку.

Объявили общий перекур. Зинка с Галькой ушли греться к костру. Против такого мороза не костер нужен, а хороший харч. Попримолкло в лесу. Мелкими блестками вспыхивал меж деревьев куржак, и непонятно было, откуда он брался: ни тучки не появлялось в белесом от мороза небе. Чудился тихий шелест, похожий на отдаленный звон. Серега глянул на неподвижные, будто впаянные в ледяное небо вершины сосен и заметил снегиря. Грудка его пламенела, как бы озаренная утренним красным солнышком, казалось, птичка греется в его лучах, и опять с грустью подумалось об ушедшем лете.

Последнее время все чаще беспокоила мысль, что жизнь оставила его далеко в стороне от своей главной дороги. Где-то восстанавливались города, строились заводы, шла война, в каждой газете сообщалось о победах наших войск, а Серега вынужден был оставаться у себя в Шумилине. «Так и проторчу всю зиму с топором в лесу», — с обидой думал он.

Пробрался по сыпучему снегу к сосне, на которой сидел снегирь, и принялся со злостью подрубать ее.

* * *

Перед рождеством Серега с Евсеночкиным приехали домой. Светло было в деревне, как днем, месяц, сгорбившись, крался над крышами изб, четкие тени лежали на синем снегу.

В заулке Серега выпрыгнул из саней, шагнул было по тропке к дому и остановился — все окна распахнуты настежь, значит, тараканов морозят. Лапка черным комком подкатилась к ногам, заприпрыгивала, заскулила. Серега потрепал ей уши:

— Ну что, заскучала? Веди к нашим. У кого они живут?

Собака повела по узким тропкам меж домов. Снег, как сухой крахмал, взвизгивал под валенками. У Федулихи сияла «молния» — девичья беседа. Серега поколотил наспех валенки о порог и плечами азартно передернул, словно стряхивая озноб после долгой езды. Эх, елки-палки!

Колька Сизов пиликал на гармошке, платок положил на коленки, как настоящий гармонист. Девчонки, рассевшись по лавкам, пели «На позицию девушка провожала бойца», трогательно у них получалось. Серега перебил песню, ударив по половицам промерзлыми подошвами, гаркнул:

Допризывники гуляют,

Допризывникам — почет.

Скоро в армию уедем,

Куда Песома течет.

Девчонки обрадованно вспорхнули с лавок.

— Серега, откуда хоть ты взялся? Прямо с лесоучастка?

— Не знал, что беседа у вас, а то бы пораньше приехал.

Витька Морошкин, подслеповатый увалень с мясистыми щеками, застенчиво шмыгал носом в углу, вытащил его:

— Давай лапу, интеллигенция! — Серега хлестко ударил по мягкой Витькиной ладони. — Каникулы начались?

— Ага.

— Везет. Теперь самое время побалагурить.

— Да ну их! — махнул рукой, видимо, имея в виду девчонок.

— Брось ты! Сидишь тут, как в малиннике. Станцуем? Бери Зойку, а я Люську. Колька, играй!

Не любит Витька танцевать, но растормошил его Серега, запритопывали так, что вся изба ходуном ходила, лампа мигала. Бабка Федулиха несколько раз обеспокоенно выглядывала из-за переборки, она уж было прилегла.

Потом играли в ремешок. Нравится девчонкам эта игра. Выйдет одна из них за двери, а другая по ее выбору выгоняет к ней ремнем парня. Постоят наедине, может, полюбезничают.

Серегу вызывала Танька Корепанова. Хоть и не пробирал ремень фуфайку, быстрой трусцой, вобрав голову в плечи, выскочил на мост. Темно.

— Танька, где ты?

Пошарил по стенке, наткнулся на Таньку.

— Чего руки-то расшиперил? Глаза выколешь, — остановила она.

— Раз позвала, так сказала бы что-нибудь поласковей.

Теребит платок, молчит, дыхание сбивчивое, как будто бежала.

— Ты надолго?

— На несколько дней, в бане помыться да дома кое-что сделать.

— Ваши-то у нас живут, тараканов морозят.

— Я видел, окна раскрыты. Значит, вместе пойдем с беседы.

— Еще чего придумаешь? — испугалась Танька.

— Озябла? — Серега распахнул фуфайку. — Поди сюда, погрею.

— Ох и бессовестный ты! Пусти! Ну, кому говорят?

Танька проскочила у него под рукой, он попридержал дверь, но ее кто-то отшиб из избы носком валенка. Люська Ступнева, самая старшая из всей беседы, прошла мимо с припевкой:

Пойдемте, девки, по домам,

Здесь кавалеры не по нам.

Понятно, Ивана Назарова нет в беседе. Чего он тут забыл? Все сопляки против него.

За Люськой потянулись и другие. Серега тоже выбежал на улицу, расталкивая девчонок, как снопы, с узкой тропки. Визг подняли, хоть уши затыкай. Кто-то уцепил его за фуфайку, напали со всех сторон и все-таки повалили. Крестом расхлестнулся он на снегу:

— Сдаюсь! Сдаюсь!

Танька воспользовалась этим моментом, припустила к своему дому, чтобы не идти вместе с Серегой на виду у всех. Он отряхнулся и не спеша пошел за ней, озорно размышляя о том, что далеко она от него не убежит.

На улице Колька не играл, берег гармошку от мороза. Застегнув и повесив ее на плечо, он хвастливо пропел:

Ничего не держит мальчика:

Ни стужа, ни мороз.

Я из Панина в Баганино

Тальяночку на лямочке

В Починочек починывать понес…

Девчонки расходились по домам, перекликаясь частушками, и в каждой были страдание, горькая нежность, обещание верной любви.

Танька, поеживаясь, переминалась на крыльце.

— Пошли, — сказала она.

Осторожно поднялись по скрипучей лестнице в избу. За печкой горела лампа. Наталья Леонидовна разговаривала шепотом с матерью. Бабка Аграфена, Ленька и Верушка сопели на печке.

— Пустите переночевать, — пошутил Серега, выглядывая из-за Танькиной спины.

— Ой, матушки, да весь в снегу перевалялся! Танька, где ты жениха-то нашла?

— А сам в беседу пришел.

— Как хоть такую-то поздать?

— С Евсеночкиным приехали.

— Карька ничего? — спросила бригадир.

— Ухоркался, конечно, надо сказать Осипу, чтобы никому не давал его запрягать.

— Поужинайте. — Мать выставила овсяную кашу. — Самовар еще не остыл.

Серега с Танькой остались за столом одни. Молча пили чай, изредка взглядывая друг на друга. Она отводила глаза, морозный румянец играл на ее щеках. Косы черными жгутами сбегали по груди, узко обтянутой ситцевой кофточкой. Ни одной веснушки не заметил Серега на переносице, как будто смыло холодом. А скоро расцветут золотинками, и Танькино лицо станет еще привлекательней. Пожалуй, впервые довелось Сереге разглядеть ее так близко, неторопливо. Он часто походя подтрунивал над ней и сейчас вдруг понял, что обижал Таньку, что она уже заневестилась, стала ходить по беседам. Да и моложе его была всего на год.

Предчувствие чего-то хорошего возникло в Сереге еще с утра, когда он договорился с Евсеночкиным ехать домой. Но разве мог он подумать, что сегодня же вечером сядет за один стол с Танькой Корепановой, что будет жить у них эти дни?

— На днях было комсомольское собрание, — вспомнила Танька, убирая на кухню посуду. — Постановили — каждому собрать по двадцать килограммов золы и по десять куриного помету.

— Где я его возьму? Что ли, глухариный подбирать в бору? — засмеялся Серега.

Танька тоже сдавленно хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

— Шуточками не отделаешься.

— Правду говорю. Золу всю Ленька до пылинки выгребает, у них тоже в школе задание.

— В овинах, в банях можно посмотреть: найдешь, как захочешь.

Танька ушла спать в большую половину. Серега подостлал себе тулуп, под голову положил фуфайку. Долго лежал с открытыми глазами. Смолисто пахло оттаявшими под печкой дровами. Иней на стеклах оплавился, мягкий лунный свет падал на переборку.

Глядя на молодой, нарождающийся месяц, Серега с доброй надеждой верил, что в новом году сбудется все загаданное, все самое заветное.

Припоминая случайные встречи с Танькой, он представлял ее узкие глаза, пугливо вздрагивающие ресницы и выпуклые, как будто слегка припухшие, брови, и думы его о ней были чистыми, как этот ясный месяц, прильнувший к окну.

2

Кое-как открыл Серега дверь в баню: пришлось обрубать наледь в притворе. Иней в углах, земля под полом промерзла так, что вспучила половицы. Стужа дышит со всех сторон, как на улице.

Наносил воды, нащепал лучины. Еловое полено попалось гладкое, сухое: едва только коснешься косарем, лучина так и отскакивает с треском. И в печке она взялась сразу. Густой, едкий дым, точно молоко, сочился сквозь каменку, скоплялся у потолка и опускался все ниже. Защипало глаза, запершило в горле.

Три раза накидывал дров, чтобы прогреть как следует баню. Уже не дым, а огонь пролизывал камни, вода в котле едва не кипела. Когда угли прогорели и выветрился угар, заткнул тряпкой трубу.

В первый жар пошла бабка, любит она попариться. В углу на полочке у нее стоят пузырьки с нашатырным и муравьиным спиртом. Каждую весну дед собирал майских муравьев и выжимал из них спирт, которым бабка натирает себе после мытья ноги.

Серега с Ленькой мылись после нее.

— Чешется здорово под мышками, — пожаловался Ленька, стаскивая рубашку.

На свету у окна Серега разглядел швы, в них слюдянисто сверкали гниды. Обтер от сажи шестик над каменкой, повесил на него Ленькину одежку.

— Пускай пожарится.

Сначала смочили волосы и посидели просто так, привыкая к жаре и ощущая приятную расслабленность во всем теле. В лесу часто грезился Сереге этот истомляющий жар. Намерзнешься за день, и нет другого желания, как погреться в парной бане.

— Ну-ка потри спину!

Ленька старательно запыхтел, прижимая что есть силы мочалку.

— Покрепче!

— У тебя спина большая, неловко. Присядь немножко.

Намылились, окатились водой, снова посидели. Вот благодать-то!

— Покажи мускулы, — попросил Ленька, всегда восхищавшийся силой брата.

Серега сжал кулак и медленно согнул руку — мышцы вздулись бугорком. Братишка пробовал продавить их большими пальцами.

— Никак. Будто каменные. У меня тоже, смотри, — хвалился Ленька и смешно напрягался до дрожи, набрав в себя воздуху, как перед нырянием.

— Летом турник я тебе приколочу на березах, будешь подтягиваться — прибавится силешки. Хочешь, веником похлещу, и вылетай отсюда — париться буду.

Оставшись один, Серега поплескал на каменку из ковша. Зарокотало, зашипело, будто бы взрыв вырвался из печки. Горячей волной обдал пар, ноздри обожгла знойная сухость, и резче запахло веником. Хорошо прочищает грудь березовый запах. Серега забрался еще на кутник и, задрав ноги, покалил их, похлестался веником до красноты, до стука в висках и только тогда выдернул тряпку из трубы.

На улицу выскочил словно слегка пьяный. В глазах рябило, во рту ощущался сладкий привкус, почему-то казалось, что тропка качается под ногами, как бревно на плаву, видать, лишку попарился…

Вечером пошел Серега к катальщику дяде Коле: мать велела спросить, скатал ли он валенки Верушке. Дядя Коля не здешний, из дальней деревни. Каждую зиму он появляется в Шумилине со своим пимокатным инструментом на санках. Раньше с ним ходил сын Володьша, нынче его взяли в армию. Останавливается дядя Коля в нежилой Назаровой избушке.

Он не сразу заметил Серегу: бил на струне шерсть, и казалось, дребезжит вся избушка. Обрадовался, блеснул мелкими зубами:

— Проходи да хвастай! Тебя что-то не видать?

— В лесу работаю.

— А-а, понятно, понятно.

Дядя Коля тоже присел, положив на фартук волосатые руки. Правая изуродована, нет среднего и указательного пальцев, говорит, молотилкой оторвало. С виду мужичонка щуплый, но жилистый, цепкий. Глаза маслянисто-черные, взгляд суетливый. Сам непоседливый и говорит как-то отрывисто, окает не по-здешнему, будто нарочно.

— Ты, поди-ка, табаком богатый? — Отсыпал из Серегиного кисета в железную банку. — Я нонче один, без Володьши. С ним было и полегче и поохотней. Да кабы рука была здоровая, на струне-то все он бил.

— Дай, я попробую.

— Поиграй.

Скинул полушубок, крепко зажал в руке держак. Зазвенела туго натянутая бычья жиля. Много в дяди Колином ремесле терпеливой, мудреной работы: свалять валенок непросто. Придешь другой раз к нему, а в избушке — пар столбом, и в этом пару, перед квадратным столиком у печки, сопит дядя Коля — «стирает» валенки железным прутком.

Сейчас он раскинул на полу холстину, берет шерсть после Сереги и еще легонечко вспушивает ее ивовым хлыстиком. После из легкой, как тополиный пух, шерсти он заложит огромный — во весь стол — валенок и начнет его валять, и кажется действительно чудом, как это из него получается настоящий плотный валенок?

В избушке тепло, пахнет овчиной. Дядя Коля в одной серой рубахе с закатанными рукавами и расстегнутым воротом — это не в лесу на стуже. Он довольно посвистывает что-то себе под нос, иногда спрашивает Серегу, не переставая постукивать хлыстиком:

— Баушка Аграфена ничего?

— Бродит помаленьку.

— А Яков Иванович, значит, приказал долго жить. Жаль старика. Я мастеровых людей всегда жалею. Вот помри, к примеру, я — сколько людей без валенок останется? Тебе бы, мил человек, надо задуматься над этим вопросом. Дерёва валить и медведь умеет, много ума не надо.

— Отец вернется, тогда подумаем.

Дядя Коля привстал с коленей.

— Пойдем со мной! Походим по деревням, делу научишься и денег заработаешь.

Соблазнительным было для Сереги такое предложение, но, поразмыслив, он высказал сомнение:

— В лесу надо сезон доработать, иначе будет побег с трудового фронта.

— А тебе на этот трудовой фронт — тьфу! Плюнуть и растереть! Нет восемнадцати? Ну и все! Никто не имеет прав удерживать, — задорно доказывал дядя Коля. — В вашей деревне у меня дня на три работы осталось — укладем все на саночки, и до свидания, колхоз «Красный восход».

— Перед бригадиром неудобно, тем более, живем мы у нее сейчас.

— Ну, смотри, смотри. Только потом спокаешься. Баб нечего слушать, свою линию надо иметь.

Задумался Серега, переминая в ладони клочок шерсти. Как-то неожиданно все получилось. «Удобный случай подвернулся, — соглашался он про себя. — Была не была! Доложу бригадиру, чтобы подыскивала кого-нибудь на мое место».

— Ладно, дядя Коля, посоветуюсь со своими, — сказал Серега, пошарив глазами по полке, где лежали валенки. — Верунькины не готовы?

— Сделал. Вот они, как игрушки! Тебе что-то нынче матка не заказала, а носишь подшитые.

— В лесу и такие сойдут.

— Вот будешь у меня напарником, скатаю тебе валенки — первый сорт, хочешь — черные чесанки с двумя загибами: приходи, кума, любоваться!

От катальщика Серега уходил, ощущая какую-то раздвоенность в душе. Мать, конечно, поймет его и не станет удерживать. Но как быть с комсомольской бригадой в лесу? Надеются на него и Наталья Леонидовна, и председатель.

Дома все, кроме Таньки, были в сборе.

— На, стрекоза, меряй валенки! — обрадовал он сестренку, словно это был его личный подарок.

Верушка прижала их к груди, закружилась, сверкая глазенками.

— Ну и сапожки, Верунька! — похвалили обновку.

— Надевай да пляши.

— Мама, это из шерсти от моего ягненочка, серые. Да?

— Ага. Ты померяй-ка и поразминай их.

Сестренка заприскакивала по избе в новых валенках.

Серега подождал немного, не зная, с чего начать, и сказал как бы между прочим:

— Дядя Коля зовет меня с собой.

— Куда? — насторожилась мать.

— Работать по деревням, вместо Володьши. Говорит, и валенки научишься катать, и денег заработаешь. Может быть, попробовать это дело?

— Свой пимокат у нас будет, — недоверчиво усмехнулась бабка.

Наталья Леонидовна молча перематывала дратву, только клубок, кажется, быстрей забегал в ее руках. Но все-таки спросила:

— Так ты, значит, надумал?

— Не знаю. Мама отпустит, так пошел бы.

— Если хочется, иди попытай счастья, — согласилась мать. — В лес сама поеду.

— А ребята?

— С бабкой позимуют.

— Ой, нет, не останусь! За ними смотреть, надо глаза-то — по кулаку.

— Не связывайся ты с ним, околпачит он тебя, — посоветовала бригадир. — Жох мужик, глаза так и бегают, ровно промигаться не может. Ты посмотри, каких пальцев у него нет: которыми курок нажимают. Почему молотилкой вырвало именно эти? Поди, специально подстроил, вот и попал на выбраковку.

— Рысковый человек, — покачала головой бабка.

Серега покаялся, что затеял разговор. Вроде как напиться, а больше от чувства неловкости, ушел за переборку. Что-то неприятное шевельнулось в нем по отношению к дяде Коле. Неужели он таким образом избежал фронта? Может быть, и не права бригадир, наговорила на него?

— Варя, милая, как надоело мне это бригадирство! Руки опускаются, все бросила бы к чертям, — признавалась матери Наталья Леонидовна. — И скотина-то нынче по дворам стоит, и лен надо на станцию возить, и лесозаготовки замучили — хоть разорвись: ни людей, ни лошадей. Сколько раз собиралась сказать Лопатину: хватит, Степан Никанорович, поработала, подыскивай другого бригадира, а все как-то терпела. Хоть бы война поскорей кончилась, может, кто из мужиков вернется. Вот рада бы кого другого послать в лес, а некого — перебери всю деревню.

— Чай, не первый раз, отработаю, — успокоила мать.

— В экую-то стужу я без вас заморожу ребят. Печку жарко топить боюсь, кабы искру не занесло, али сажа в трубе вспыхнет, — снова высказала сомнение бабка.

«Да хватит вам! — хотелось оборвать их Сереге. — Никуда я не пойду ни с каким дядей Колей, только прекратите вздохи». Позавидуешь Витьке Морошкину, один сынок у матери, десятилетку заканчивает в Абросимове, станет ученым человеком. В колхозе лишь летом подсобит: сено загребать, снопы возить. А ведь Серега учился не хуже его.

3

Пользуясь моментом, пока дома, Серега решил сходить в Ильинское за книгами. На лесоучастке библиотеки совсем не было: одни газеты в избе-читальне. Налегке быстро пробежал четыре километра до села и, поравнявшись со школой, вспомнил, что не заглядывал в нее с тех пор, как бросил учебу. И с учителями почему-то стыдился встречаться.

Во дворе он увидел учительницу истории Елену Павловну Косареву — колола дрова. Она жила в школе.

— Здравствуйте, Елена Павловна!

— Здравствуй, Карпухин!

— Что же, техничка не могла дров наколоть?

— Да ведь каникулы, в классах печи не топим. Зачем беспокоиться ей из-за одной меня.

Положив колун на чурбан, учительница убрала под фуфайку выбившийся вязаный платок. В этом дымчатом платке она приходила в Шумилине проводить политбеседы или агитировать на займы, и всегда лицо ее казалось Сереге моложавым, а сейчас, на дневном свету, он увидел, как мелкой рябью легли на ее высокий лоб морщины, как одрябли щеки и заострился нос, только внимательные серые глаза смотрели на него живо и проницательно.

— Давайте я поколю, — предложил Серега.

Он взял колун, Елена Павловна стала укладывать дрова.

— Видишь, как у тебя ловко получается — с одного маху, а я долблю, долблю, — говорила учительница. — Не покаялся, что учебу бросил?

— Теперь уж поздно каяться.

— Семилетку тебе надо было дотянуть. Учиться никогда не поздно. На будущий год при МТС собираются вечернюю школу открыть, ты обязательно подай туда заявление.

— Мне бы вот книжек взять в библиотеке побольше.

— Вам надо устроить в деревне передвижную библиотечку: взяли десятка два книг, через некоторое время поменяли их. Будешь ответственным?

— Конечно.

— Тогда вместе зайдем к Валентине Никитичне, я только пальто надену.

Учительница захватила небольшое беремя дров и унесла к себе в комнату. Серега тихонько открыл дверь в класс, как если бы там шел урок. Его парта стояла во втором ряду, сел — тесно стало, коленки упираются. В одно мгновение перед ним промелькнули лица однокашников: немногие продвинулись дальше седьмого класса. За одной партой с Серегой сидел Витька Морошкин, впереди вертел выпуклым стриженым затылком Аркашка Фролов, справа от него дергались желтые косички Нинки Куксы. Казалось, они вышли на перемену, сейчас прозвенит звонок, и все вбегут, захлопают крышками парт…

Уроки Елены Павловны запомнились. Когда проходили историю древнего мира, она не только рассказывала по учебнику, а иногда весь час читала им греческие сказания о Троянской войне: величавые, медлительно-торжественные, непохожие на обычные стихи. И какой-то особенный мир полубогов-полулюдей волновал воображение.

— Сережа, пошли! — позвала учительница. — Я думаю, мы уговорим ее.

Ильинская библиотека невелика. Валентина Никитична, седенькая старушка с провалившимися внутрь губами, хоть и встретила их приветливо, не сразу согласилась выдать книги, недоуменно и недоверчиво потряхивала головкой, поглядывая на Серегу, словно подозревала его в надувательстве.

— Учти, за пропажу — в трехкратном размере придется платить.

— Ни одна не пропадет, слово даю, — заверил Серега.

— Этому парню можно доверить, Валентина Никитична, — поддержала учительница.

— Да я знаю его, всех Карпухиных знаю.

Она долго рылась в книжном шкафу. «Наверно, которые похуже выискивает. Для первого раза любые сойдут, — решил Серега. — После приду обменивать, сам выберу».

И когда с увесистой связкой книг он очутился на улице, захотелось тотчас домой, как будто Валентина Никитична могла передумать и вернуть его.

— Вот все и уладили, — сказала учительница, и добрые морщинки сбежались к ее глазам. — Читай больше — книга многому научит.

— Спасибо, Елена Павловна.

Припадая на больную ногу, словно оступаясь на каждом шагу, она направилась в верхний конец села.

Всю дорогу Серега думал об учительнице. Впервые он взглянул на нее глазами взрослого, а не школьника и многое понял, стыдно стало, что когда-то они передразнивали ее прихрамывающую походку и прозвище дали — Утка. Из-за какого-то негодяя пострадала она на всю жизнь. Работала секретарем в сельсовете, иной раз и ночевала на службе — боялась ходить затемно домой в деревню. Кулаки заперли ее и подожгли сельсовет, пришлось выпрыгнуть со второго этажа.

А ведь она была тогда совсем молодой, ждала свое счастье. Конечно, ждала. Но обошло оно ее стороной, а тут война, и вовсе не на что надеяться. И много лет одиноко светится по ночам окно в школьной комнатушке, храня за белой занавеской молчаливую боль.

Небо заволокло. Ветер подхлестывал сзади, тянул по гладкому санному следу, будто по желобам, поземку. Мутно сделалось в поле. Сереге представилось, как Елена Павловна ходит по деревням проводить собрания: ни разу не приезжала на лошади, все пешком. И впервые он отметил про себя несовместимость этой убогой походки с ясностью ее благородного лица…

Вернувшись домой, он сразу же примостился читать возле маленькой печки, потому что огня еще не зажгли, сумерничали. Это был рассказ о девятнадцатилетнем парне-продотряднике, сопровождавшем хлебный обоз. На передней подводе мигал цигаркой его товарищ, пожилой дядька, а сам он шагал за последней телегой, сжимая рукой винтовочный ремень. Мечтал о скором возвращении в город, для которого он добывал хлеб. Бесшумно продвигался по степи обоз, не скрипели густо смазанные тележные оси, только лошади иногда всхрапывали. Ночь была на исходе, уже заря занималась, но не пришлось дойти парню до рассвета: остановил вспыхнувший пламенем обрез. Полумертвого пинали и топтали в холодной грязи…

Глаза напекло. Красный свет печного чела плясал на страницах книги, и Сереге виделась тревожная предрассветная степь, захлебнувшийся кровью, изуродованный продотрядник. Может быть, в эту же ночь металась в горящем Ильинском сельсовете девушка-секретарь, его ровесница.

Шумилинские, кто постарше, знали Лену Косареву юной комсомолкой, когда она приходила с раскладной азбукой и тетрадками обучать их грамоте, а для Сереги память о том суровом и боевом времени сохранила книга. Он разровнял поленом жаркие угли и, подкинув дров, подождал, чтобы они разгорелись. Ветер подвывал, зверем бросался на избу, в худом рукаве печки с гудением мелькали искры. Прошлое пододвигалось вплотную к Сереге, казалось, не печка, а багряный отсвет тех дней озарял его лицо.

Лопатин бодро взошел на скрипучее крыльцо правления, на ходу пристукнул валенок о валенок — мороз так и прохватывал сотнями иголок — белый пар плеснулся впереди него через порог, покатился волной до самых столов.

Один стол был его, председательский, за другим, как прилежный ученик, с утра до вечера торчал счетовод Пичугин, хитромудрый мужичонка с выпуклой лысиной, обрамленной белым пушком, считавший про себя, что не председатели (со многими пришлось поработать), а он — главная фигура в колхозе, потому что со дня основания «Красного восхода» ведет учет в полном ладу с цифровой грамотой. Не зря подрядчик Моргунов держал его два года на счетах у себя в Питере. В тридцать втором году Пичугин среди первых потянул руку в колхоз, почувствовав, что плетью обуха не перешибешь, у государства — сила. В избе у него рядом с красочным портретом архиепископа кронштадтского появился портрет Ленина: дескать, бога не забываю и новую власть уважаю.

Лопатин порастер между ладонями холод, встряхнул маленькую ручку счетовода.

— Как дела, Тихон Фомич?

— Дела идут, контора пишет, — улыбнулся, взглянув поверх очков, Пичугин. — Вот составил сводку по молоку за январь, — подал аккуратно разлинованный листок со столбцами цифр.

Вошла Антонина Соборнова, смахнула с русых бровей наледь, посмотрела на обоих с какой-то растерянной затравленностью. Лопатин заметил беспокойство в ее глубоких, как январская просинь, глазах, подал табуретку:

— Садись, Антонина. Что у тебя?

Закусила губу, ресницы часто-часто запорхали, сама рукавицы крутит, будто воду из них выжимает.

— Хорошо вам тут смеяться, а меня скоро под суд отдадут! — сквозь слезы вырвалось у нее.

— Да в чем дело?

— Ягнята опять пали! У обеих овец, которые позавчера объягнились тройнями, по одному сдохло: пришла утром оделять сеном, они как деревянные валяются.

— День ото дня не легче. — Лицо Лопатина вдруг сделалось пасмурным, он взъерошил искрящиеся на свету волосы. — Отчего все же они дохнут?

— Которые поносят шибко, другие — от сквозняков: рига она и есть рига, сколько ее ни утепляй, все нет тепла, — безнадежно махнула рукавицами Антонина.

Нет в колхозе настоящей овчарни, ригу приспособили еще перед войной, думали, временно, но где же теперь затевать стройку? Некому. В пору не о новом думать, а разные дыры да прорехи латать, колхоз нынче как обносившийся тулуп: только бы дотянуть до победного дня.

— Сено гуменное у нас кончается, надо бы взять из других бригад, — продолжала Антонина. — Вчера привезли с реки воз, не годится оно для овец — одни овершья, сам знаешь, овце да ягненку надо помягче травку.

— Тебя, говоришь, под суд отдадут, а меня что, по головке погладят? — Лопатин расстроенно бросил карандаш на тетрадку, сказал он это не в укор Антонине, но у той глаза потемнели от обиды. — Ладно, после обеда приеду в Шумилино, на месте решим, что делать.

Морозно скрипнула за Антониной дверь. Тихон Фомич как ни в чем не бывало пощелкивал костяшками счетов, нашептывая цифры; Лопатин просмотрел сводку и, подписав ее, встал к окну: эти ягнята решительно сдвинули все в голове.

— Один хомут снимаем, другой надеваем, — произнес он вслух.

— Да ты, Никанорович, не беспокойся, обойдется. — Морщинки поползли по желтому лбу Тихона Фомича; протирая очки, он поглядывал на председателя. — Некоторых и актом оформим, или принесла, дескать, мертвого. Не надо торопиться с регистрацией окотов. Сам посуди, вот мы запишем: овца принесла тройню, а через день третьего-то нет, считай, его и не было в таком разе. Зачем же вносить его в учет? Тебе же лишние хлопоты: в район потянут, за большой-то падеж и судом тряхнут. Прямо только птица летает.

— Мудрец ты, Фомич, — иронически произнес Лопатин.

— Дело проверенное, говорю, значит, знаю.

— Вон Васильевна бежит как настеганная: сейчас хоть уши затыкай.

Васильевна — баба горластая, рыхлолицая, с широким носом и водянистыми глазами: у этой слез не бывает. Ворвалась в правление, замахал руками, как ветряная мельница.

— Чего хошь решай, Степан, моих силов больше нету! Ходила к Нюрке Костериной и к Семенихе, наряжала ехать завтра на льнозавод — обое отказываются.

— Какого черта ты со всяким делом бежишь ко мне? — вспылил Лопатин. — Ты бригадир — и командуй практически.

— Легко сказать. У Семенихи парень заболел, говорю ей, а она и ухом не ведет, возится на кухне, так бы и переколотила все кринки да горшки! Терпеть не могу тихоню!

— Во-во, все криком пытаешься взять: надо и подход иметь к людям.

— Есть когда рассусоливать…

— Хватит! Это дело завтрашнее, сейчас надо сена хорошего отвезти в Шумилино овцам.

— Во как! — изумилась Васильевна. — У них, видите ли, овцы! А у нас коровы, телятам тоже овсяницу не дашь.

— У нас один колхоз или нет? Повторяю, сено чтобы сегодня было в Шумилине, и нечего тут устраивать митинг. Или мне самому идти запрягать?

— Тьфу! — Васильевна зло плюнула в печное чело, так что пепел взвился белыми охлопками, пнула толстым подшитым валенком дверь.

— Бестолковая баба, нет у нее, в принципе, правильной общественной сознательности.

— Это как рассудить, она тоже за свою бригаду болеет, — заступился Тихон Фомич.

— После обеда, в Шумилине буду, — предупредил Лопатин счетовода, надергивая рыжий полушубок домашнего дубления.

Улица ослепила его снежным сиянием, весенней чистотой неба, несколько успокоила: все-таки кончилось глухозимье, солнышко поднялось в березу, скоро погонит тепло, начнется страда за страдой, и все гнетущее, муторное смоется само собой, освободит сердце.

* * *

Надежды Лопатина на то, что падеж ягнят прекратится, не сбывались. По словам Антонины Соборновой, пало одиннадцать ягнят, отмечено актами было только четыре, но всей правды он теперь уже не мог знать, потому что сам развязал людям руки, вняв советам счетовода.

Как-то возвращался Лопатин со станции, был десятый час вечера, когда проезжал через Абросимово, а во всех райкомовских окнах горел свет — работали, потому что сам Коротков еще не вышел из кабинета: так было заведено, и никто не жаловался на усталость, понимали, военная обстановка требует. Лопатину вдруг подумалось, что, если зайти сейчас к Короткову, поговорить начистоту и признаться, то разом спадет пудовая тяжесть сомнений. Должен же он понять? Пусть взыщут строго за то, что смалодушничал, все равно станет легче.

Обычно Лопатин встречался с Коротковым на собраниях актива и совещаниях, в кабинете у него, с глазу на глаз, был только однажды. Поднявшись по высокой лестнице, он заколебался и готов был повернуть обратно, но его увидела девушка-секретарь, сидевшая в конце коридора, такой попятный шаг был бы несерьезным. Девушка утомленно кивнула на дверь кабинета, что означало — у Короткова никого нет, можно войти.

Алексей Кузьмич энергично встал из-за широкого, похожего на бильярд стола, крытого зеленым сукном, загородившись ладошкой от настольной лампы-«молнии», присмотрелся к Лопатину и, сдержанно улыбаясь, подождал, когда он подойдет, крепко тиснул руку.

— Поздний гость! Это какая нужда выгнала в такую пору из дому?

— Со станции еду, брата навещал: с воспалением легких лежит. В депо он работает, все на сквозняках… Увидел вот свет у вас, дай, думаю, зайду на минутку.

— Правильно, не часто ты выбираешься из своего медвежьего угла. Вы, председатели, вообще в райкоме появляетесь только по вызову, а так стороной стараетесь обегать: как бы лишний нагоняй не получить. Не годится, не по-партийному… Сейчас вот жду звонка из области, с нашим братом тоже не очень ласково разговаривают.

Коротков осанисто прошелся вдоль стола, заложив за спину одну руку, новые белые бурки похрустывали, будто капустный лист валялся под ногами. На нем был неизменный темно-синий китель, придававший строгость фигуре. Уже не молод, насекло морщинами шею, болезненно отяжелели нижние веки, но держится браво, чисто побрит.

— Закуривай. — Коротков придвинул большую деревянную коробку с махоркой, она всегда стояла на столе, возможно, это была игра, возможно, действительно привычка. — Сам на станцию ездишь, а лен не везешь, у тебя ведь не все сдано.

— То людей нет, то лошадей: практически пятнадцать человек все время находятся в лесу, самые хорошие лошади — тоже на вывозке.

— Это не разговор. — Коротков строго посмотрел на Лопатина, густые, брови сошлись на переносице.

— Сдадим, пустяки остались. Добрый воз мятого льну будет: развезли снопы по домам, мнут на своих мялках и треплют — все, кто не на фермах и не в лесу, заняты этим.

— Вот, другой коленкор! — пристукнул ребром ладони по газете Коротков. — Смотри, как в «Маяке» дело поставлено, они еще по первому снегу сдают весь лен.

— Им вдвое ближе, чем нам, возить, и потом, на то он и «Маяк», сказать правду, на особице он у вас, а где получше дрожжи, там повыше тесто, — усмехнулся Лопатин.

— Маяки, брат, тоже нужны, чтобы другие верили в свои возможности, подтягивались. Это действует лучше всякой агитации.

Коротков всегда говорил убежденно, резко, кажется, на любой вопрос, в любой ситуации у него готово было решение, и он не сомневался в его правильности. Черты лица тоже были резкими: глубокие борозды складок на щеках, угловатые скулы, брови остро нависли, губы жесткие, сухие. Лопатин слушал его и никак не мог перейти к главному, все ждал удобного момента, инстинктивно чувствуя опасность такого намерения.

— С кормами как у тебя? — твердый голос секретаря отвлек его от внутренней борьбы.

— Мелкое, овечье сено на исходе, придется у соседей занимать. Об этом я и хотел попросить, намекните Бакланову, дескать, на обмен: мы ему клеверу можем привезти.

— Это договоримся. Сейчас самая бескормица начнется, особенно лошадей береги. Читал сегодняшнюю газету? — Коротков постучал указательным пальцем по крупному заголовку на первой полосе. — Решение облисполкома «О мерах по сохранению и увеличению поголовья лошадей в колхозах области». Видишь, что пишут: «…на каждую павшую лошадь составлять акт с указанием виновников… Дать указание районным прокурорам, чтоб дела о падеже лошадей рассматривались в течение пяти дней…» Вот так! Хотим совещание специально по этому поводу провести на будущей неделе, серьезный вопрос, а то ведь кое-где скоро совсем без тягла останутся.

Лопатин с напряженной неподвижностью смотрел в газету, как если бы он торопился куда-то и вдруг замер перед непреодолимой чертой, уже занеся ногу для очередного шага; заголовок бил укором ему в глаза, хотя речь шла только о лошадях. Он чуть было не шагнул в огонь, видимо, счастливый случай, подсказка самой судьбы удержала, остановила его. «Нет, ничего я не скажу ему про ягнят, сейчас не время для подобных признаний, — размышлял Лопатин, — о семье тоже надо подумать: вон как круто заворачивают. Лучше всего попроситься бы на рядовую работу — отвечай сам за себя, — но ведь сразу заподозрят неладное».

— Ну, что скажешь на сей счет? — как бы издалека послышался голос Короткова.

— Мы, к примеру, еще двух быков начали объезжать, чтобы весной в борозду их поставить. Больше всего в лесу гробим лошадей, ни летом, ни зимой нет им отдыха.

— А нам с тобой есть время для отдыха? Думаешь, какое мое первое желание сейчас? Выспаться хоть разок по-настоящему, — признался Коротков, пожимая пальцами переносицу.

Зазвонил телефон. Коротков встал, потянулся одной рукой к трубке, другую подал Лопатину:

— Бывай здоров! Или еще есть какое дело?

— Нет. Только Бакланову не забудьте…

— Завтра позвоню ему.

Не удалось Лопатину оставить свои сомнения за порогом райкома, по-прежнему, если не больше; давили они изнутри, так что в груди ощущалась теснота. Завалившись в кошевку, он сердито хлестнул вожжами мерина, который и без того ходко шел к дому; тоскливо заныли полозья, словно по живому телу скребли, замельтешили в глазах то ли блестки робкого снега, то ли инея, теперь морозило лишь по ночам, потому что близилась весна, и вызревали в небе увесисто-крупные звезды. Он спешил поскорей миновать длинный посад с печально-желтыми огнями в окнах и выехать в поле.

Лопатин так и не мог понять, правильно ли поступил, умолчав в разговоре с Коротковым о своей ошибке.

5

По утрам еще курился морозный, пар над Каменным бродом, льдисто сверкал на полях крепкий наст, и ребятишки бегали в школу не дорогой, а прямиком, но уже чувствовалось приближение весны. Начала горбиться и чернеть дорога от конюшни до реки: по ней и в бор ездили, и гонял Осип лошадей на водопой. Зори разгорались все ярче, солнышко как бы набухало день ото дня, вставало огромное, багрово-красное, выманивало из бора на полевые закрайки тетеревов. Далеко открылась лесная ширь, накренившаяся к реке.

На соборновской березе, в самом центре деревни, появилась пара скворцов. Это были разведчики, они опередили других, спеша на свою родину. Они родились именно здесь, может быть, вот в этой потрескавшейся дуплянке, а в теплом заморье всегда тоскуют по ней, грезятся им шумилинские березы, вспаханные поля, луга по берегам Песомы. Первые скворцы — всегда удивление и радость. Проходя по улице, люди задирали головы и улыбались, глядя на усталых вестников тепла. Скворцы сидели рядышком, на одном сучке, и молча охорашивались, чистили перышки.

А следом за птицами пришло тепло, и сразу отмякли, сели сугробы, погнало с крыш капель. И устремились ввысь по стволам деревьев токи земли, березы окутались едва приметной фиолетовой дымкой. Последняя военная весна торопилась на помощь людям…

Такого половодья на Песоме не помнили старики: вода поднялась к самым огородам, затопила не только луга ниже Портомоев, но и ольшаник вокруг старицы. Самые беспокойные дни для Василия Коршунова. Он и домой не приходил, ночевал на мельнице, переживая за нее. На всякий случай вбил по скобе в углы мельницы и избушки, натянул трос.

Это случилось на рассвете. Всю ночь Василий Капитонович не сомкнул глаз, ворочался на жесткой лежанке, прислушиваясь к шороху шуги, казалось, она задевала за самые стены. И вдруг резко встряхнуло избушку, как будто сдвинуло с места. Мельник испуганно перекрестился и выскочил на улицу. Вода стояла под порогом. Он сделал несколько нерешительных шагов и обомлел: скобу вырвало из угла мельницы, и она всплыла и медленно поворачивалась, как на оси.

Василий Капитонович отчаянно бросился к ней с багром, зачерпывая голенищами ледяную воду. Ему удалось зацепиться за дверной косяк: мельница уже отодвигалась от берега в омут, и было безрассудством удерживать ее. «Стой! Стой, окаянная!» — хрипло повторял он. Напрягался до ломоты в глазах, а мельница все тянула его за собой и наконец вырвала из рук багор. Василий Капитонович задохнулся от бессилия, рванул ворот рубахи так, что пуговицы камушками булькнули в воду.

Мельницу как сняло целиком со свай, так и несло вниз по течению. Он постоял в оцепенении и побежал берегом вдогонку, не сознавая, зачем это делает. Разве можно было поправить беду? Ноги зашлись от холода, яловые сапоги сделались будто свинцовыми, вода хлюпала в них. Если бы кто увидел Василия Капитоновича в такой момент, мог бы испугаться, настолько встрепанный, дикий вид был у него: второпях не успел даже надернуть шапку. Он пробежал, наверно, с полкилометра, огибая старицы и заводи, пока не преградил ему путь разлившийся овраг. Мельница все не останавливалась, ее несло по самому руслу.

Руки и ноги тряслись от волнения и усталости, когда вернулся в избушку. Все тело ознобно лихорадило. Скинул одежу и закутался в тулуп. Исчезновение мельницы казалось невероятным. Василию Капитоновичу было видно в окно, как на месте ее ходили кругами мелкие льдинки. «Как же так? — спрашивал он себя. — Нет больше мельницы?! Столько лет стояла, и на вот тебе — ковырнуло под корень. Воды-то нонче — точно потоп. За что господь наказывает? Сына война отняла, теперь мельницу снесло. Какая мне жисть без нее?»

Неподвижным взглядом следил он за разбушевавшейся Песомой, и по его тоскливой отрешенности можно было подумать, что мыслями блуждает где-то далеко-далеко. «Надо бежать переодеться домой и найти мельницу, — словно очнувшись, решил он. — Ведь должна она остановиться, скорее всего около Осыпи, место там узкое».

Еще не доходя до деревни, Василий Капитонович увидел за конюшней толпу. Вся деревня, от мала до велика, собралась на берегу: дивились на мельницу, принесенную невиданным половодьем и застрявшую на каменистых Портомоях. Ледяное крошево напирало на нее, покачивало. Кто-то высказал опасение:

— Может стронуть и дальше унести.

— Ежели воды прибудет.

— Надо бы хоть вожжами ее зацепить, — посоветовал Осип (он уже держал их под мышкой). — Все-таки надежней.

— Спробуй подберись, посмотрим, как пузыри пускать будешь, — посмеялись над ним.

— Никуда не денется. Теперь вода сбывать начнет, — заверил старик Соборнов.

— Я вижу — крыша из-за кустов выставляется, думал, сарай плывет, — рассказал Федор Тарантин.

— Ну-ка, не диво ли, куда принесло? — скорбно поджав беззубый рот, качала головой Федулиха.

Василий Капитонович почувствовал себя виноватым перед людьми, чего доброго, не сочли бы вредительством. Какой же ему смысл в этом? Подошел к председателю, стоявшему у самой воды, развел руками:

— Вот, Степан Никанорович, какая беда.

— Практически, прозевали мельницу. — Лопатин досадливо поморщился.

— День и ночь караулил, тросом привязал ее к избушке — не помогло. Против воды не поборешься, — оправдывался Коршунов. — Что теперь делать? Может, вода сойдет, так разберем да перевезем на место?

Лопатин походил по берегу, пощипал усы.

— А лошади где? Они только из лесу вернулись, отдохнуть надо дать перед пахотой. Придется на Томилиху ездить.

— Ой, далеко! Очереди там большие, всегда людно, — загомонили бабы.

— Худо будет без своей-то мельницы.

— Ничего не поделаешь. По крайней мере, в это лето нам не сдюжить.

— Правильно говорит председатель, — подтвердил Соборнов, — надо подождать мужиков. Тут дело серьезное.

Авторитетным было его слово среди однодеревенцев. Бабы пожалели мельницу, повздыхали и стали расходиться. Только ребятишки остались на берегу.

Обида душила Василия Капитоновича. Будто впотьмах, на ощупь шел домой. Шурик выскочил на крыльцо, залепетал:

— Дедуска, смотли, я какие камуски насол! Смотли, смотли!

— Да пес с ними, с камушками! — отмахнулся он, огорчив внучонка.

Хворая жена, морщась от постоянной головной боли, озабоченно выглянула из-за печки:

— Что, бать? Мельницу-то али пригнало к самому броду?

— Али, али! Как соринку смыло, поди полюбуйся.

— Теперь греха куча.

— Замолчи! Без того тошно, — осадил Василий Капитонович.

Настя не вступала в разговор, — знала нрав свекра. Она взяла притихшего Шурика на руки и унесла его в переднюю.

Василий Капитонович злился, стаскивая в кути сапоги, мокрые портянки были неподатливы. Один кое-как стащил, а другой пришлось зажимать в двери. Вгорячах придавил ногу, выругался:

— Разрази душу! Не сапоги, а капканы!

Швырнув их в угол, прошлепал босиком на кухню. Под лавкой стояла заткнутая бумажной пробкой бутылка. Одним духом опрокинул стакан палючего самогону, точно на каменку выплеснул, и полез на печь.

Озноб быстро прошел, по телу разлился нутряной жар. Василий Капитонович поставил пятки на самые горячие кирпичи, чтобы прогреть их как следует. В голове шумело. Как там, в избушке, чудился ему шорох за стеной, и стояли в глазах водяные воронки над тем местом, где была мельница. Вся его жизнь прошла возле нее. Отец, умирая, наказывал: «Перенимай мое дело, Василий, мельница век будет тебя кормить. Венюха уехал в город, отстранился от нашей жизни: отрезанный ломоть. А ты не гоняйся за другим счастьем, оно переменчивое да увертливое. Ты его вроде бы достиг, а оно уходит, как сухой песок из горсти. Время сейчас непонятное. Помни мои слова, около мельницы всегда сыт будешь».

И Василий Капитонович цепко держался за свое маленькое счастье. Выручала мельница. Особенно в военные годы, когда вся деревня голодует.

«Что же теперь, в поле идти вместе с бабами? Кабы была мельница-то своя, перетаскал бы по бревну. Сдохнул бы, а вернул на место. А тут колхоз называется, лошадей, видите ли, нет. Не очень-то беспокоится председатель: хлеб весь сдают государству, много ли колхозного помолу, а со своим бабы съездят и на Томилиху. Что делать? Вот задача, в один день не решишь», — размышлял он.

Начинало пожигать лопатки. Василий Капитонович повернулся на бок и закрыл глаза. Ему хотелось забыться, но никак не отходили от него горькие думы, не переставало шуметь в голове.

К утру ему сделалось худо: то бросало в жар, то лихорадило. Отнялась поясница. Василий Капитонович страдальчески кряхтел, лежа на кровати, больше всего он ненавидел хворь, и вот скрутила какая-то лихоманка. Бывало, раздражался, если охала жена, а сейчас понял, что был несправедлив, и, может быть, впервые пожалел ее.

Видно, шибко доняла Василия Капитоновича болезнь, потому что не выдержал, попросил Настю:

— Сходила бы за теткой, она чем-нибудь поможет.

Бычиха пришла на другой день. Василий Капитонович, очнувшись от дремы, услышал ее певучий голос еще на мосту:

— Свахонька Анфиса, здравствуй! Как живешь-можешь?

— Да всяко. Я пооклемалась, дак вот батька занемог.

— Ай-ай!

— Все из-за мельницы, полез, старый дурак, в ледяную воду.

— Ну-ка-ну! — с сожалением причмокивала Бычиха. — Воды-то нонче — страсть страшная. Ой, насилу дошла, притоптались ноженьки. Не поспеваю за Настёнкой, вся взопрела. Я куфайку-то скину.

Шурик осторожно выглянул из-за косяка. Бычиха заметила его, заулыбалась, обнажая редкие желтые зубы.

— Шуронька, поди сюда. Боишься, что ли, баушку? Я тебе гостинку принесла, держи-ка сахарку, свово, вареного.

Успела лишь погладить мальчонку по руке: взял гостинец и убежал за печку.

Василий Капитонович едва дождался, когда она подойдет к нему.

— Что это ты, сват, поддался болести? — упрекнула она, подвигая к постели табуретку. — Простыл? Покажи лоб-то. Экой жар!

— Спину ломит, поясница пошевелиться не дает, — пожаловался он.

— Повернись, растирание сделаю.

Задрала рубаху и принялась натирать спину свечным салом. Василий Капитонович, уткнувшись потным лбом в подушку, глухо постанывал.

— Потерпи, батюшка, сейчас мы завяжем полушалком, укутаем хорошенько, спина-то и отмякнет, полегчает, — приговаривала Бычиха. — Да еще выпей снадобье, я тебе оставлю этот пузырек.

Он выпил ложку темной, горькой, как отрава, жидкости, и лицо его исказилось от отвращения. Бычиха успокоила:

— Ничего, сват, не брезгуй, потом спасибо скажешь. Снадобье горькое, да пользы в нем много. Заговариваю двенадцать скорбных недугов: от трясовицы, от стрельбы, от огневицы, от колотья и дерганья, от черной немочи…

Около трех недель провалялся Василий Капитонович в постели. Осунулся, постарел как-то разом. Седины прибавилось, даже борода, когда-то черная, как вороново крыло, заискрилась. Под глазами легла темнота, корявое лицо сделалось мучнистым.

Как только встал на ноги, пошел к Песоме посмотреть на мельницу. Бабы удивлялись, видя, с какой стариковской медлительной степенностью шагает он через поскотину, сочувственно вздыхали.

Мельница стояла теперь близко к берегу, потому что вода сошла. Ребятишки сидели на крыше, удили пескарей и сорьезов. Василий Капитонович хотел шугнуть их, но только безнадежно махнул рукой: пропадай все пропадом.

6

Шумилинская начальная школа стоит около дороги в лесу. Уютное местечко, вековые сосны огораживают ее. Под соснами — сивун-трава, осенью белые грибы в ней растут. Другой раз на перемене кто-нибудь найдет: корень толстый, бочкой, шляпка темно-шоколадная, и вроде бы туман на ней оставил следы.

Осенью учиться интересней, потому что соскучишься по школе, а сейчас — весна, травка зазеленела, солнце припекает сквозь раму, манит на улицу. Последние дни перед каникулами тянутся особенно долго. Ленька Карпухин с Минькой Назаровым сидят за одной партой, как раз у окна.

Учительница подходит к доске и диктует:

— Запишите, ребята, сегодня — девятое мая.

Ленька с Минькой записали дату в самодельные тетради, сшитые из разлинованных книжек, еще не зная, что день этот уже стал великим Днем Победы.

Роза Анатольевна из эвакуированных. Она кажется ребятам очень строгой, может быть, потому, что носит очки. Перед тем, как вызвать к доске, осматривает класс, как будто прощупывает взглядом каждого. Зрачки за выпуклыми стеклами большие, глубокие. Вот она остановилась на Леньке (он даже поприсел). Нет, показалось. Это она смотрит на Комарика, который сидит сзади. Так и есть.

— Ступнев, к доске.

Ленька обрадованно подтолкнул локтем Миньку:

— Комарик попался!

Оба уткнулись в тетрадки, сдавленно захихикали. Роза Анатольевна диктовала задачу. Толька Ступнев записывал ее на доске.

— В колхозе получен урожай ржи 6 центнеров с гектара. Всего было сжато 50 гектаров…

Пусть Комар решает, после можно списать. Ленька повернулся к окну. На днях сажали яблоньки, а он притащил с реки большой куст смородины: хорошо прижился, ни одна веточка не повяла. Вон и фанерку видно, на ней написано: Л. А. Карпухин посадил в 1945 году.

За школьным огородом — дорога. Уже заветрела, подсыхать начинает. Убежать бы на реку. Вчера окуней ловили на мельничном омуте. Какой горбач сорвался! Леска зацепилась за кусты. Ленька в азарте спрыгнул по пояс в воду, чтобы подтянуть иву поближе. Рыбина ударила в ладонь и тяжело плюхнулась в воду. До слез было досадно. Никак не идет этот окунь из Ленькиной головы.

— Карпухин, о чем замечтался?

— Я ничего… я так, — пробормотал он, уставившись на доску. — Непонятно, как там решает Комарик?

— Сколько зерна собрал второй колхоз?

Ленька переминался с ноги на ногу, виновато шмыгал носом.

— Сейчас подумаю.

— Садись. За такую рассеянность на уроках буду ставить двойки.

Этого еще не хватало под конец года! Торопливо начал списывать с доски решение. И вдруг около окна появилась какая-то женщина, видимо, с дороги привернула. Улыбается и рукой машет, что-то сказать хочет. Учительница распахнула форточку, и в класс ворвалась долгожданная весть:

— Война окончилась! Победа!

Лицо учительницы тоже осветилось улыбкой, всякая строгость исчезла с него. Обвела счастливым взглядом ошеломленных ребят, сидевших точно на пружинах, и сказала:

— Можете идти домой!

Выстрелами захлопали крышки парт. Каждому хотелось первым выскочить на улицу. Оглохли от собственного крика, солнечный свет плыл перед глазами разноцветными пятнами. Кто-то догадался скинуть ботинки, и все посбрасывали обутку: легко было бежать, шлепая босыми ногами по прохладной тропинке. Земля гудела словно полая.

Бабы, как раз пахали Старовское поле. Запыхавшиеся ребята подбежали к ним по рыхлой пахоте, закричали наперебой:

— Война кончилась! Победа-а! Ура-а-а!

Взрослые смотрели на них с недоверчивым любопытством. Со дня на день ждали эту весть, но все равно получилось как бы врасплох.

— Кто вам сказал?

— Тетенька какая-то идет из Абросимова. Вот она!

— Учительница сразу нас отпустила.

— Ой, ребятаньки, даже не верится!

— Мой-то вчера только письмо прислал, — сказала Анна Огурцова.

— Значит, придет скоро. Счастливая ты, Анка, — позавидовали бабы.

— Может, и наши воротятся?

Ребята повертелись на пахоте и понесли новость дальше, в деревню. Странным показалось им, что взрослые не бросили работу.

Дом Карпухиных первый по заулку. Ленька приоткрыл дверь, швырнул на лестницу свою холщовую сумку с книгами. Крикнул вдогонку Миньке:

— Айда на реку!

— Айда!

— Комарика возьмем?

— Давай.

— Эй, Комар, собирайся на рыбалку!

Схватили удочки, котелки — и снова бегом до самого омута, потому что ничем нельзя было унять ликования. Да, это был счастливейший весенний день! На радостях решили искупаться. Вода в Песоме еще была студеной, а на запеске пригревало как летом.

Низко-низко, так, что звезды были видны на крыльях, пролетел самолет. Ребята нагишом заскакали по запеску, как робинзоны, замахали руками. Летчик, наверно, заметил их, покачал в ответ крыльями.

— Вот скорость!

— Всю землю ему видно.

— Наверно, военный?

— Ну да, военные не такие, — возразил Комарик. — Смотрите, нарисую истребитель.

Он взял прутышек и нарисовал самолет, красиво получилось даже на песке. Ленька не умел так. Он начертил просто звезду, а внизу крупно написал: «Победа!» Потом, мечтательно улыбнувшись, добавил вслух:

— Скоро наш папка приедет.

Минька с Толькой промолчали: им некого было ждать.

В ольшанике пересвистывались птицы. Иногда всплескивала рыба. Солнышко медленно плыло по омуту. Чудился какой-то непрерывный звон, похожий на стрекот кузнечиков, как это бывает только в разгаре лета. И такая тишина стояла на всей земле.

7

Весть о конце войны нашла Серегу на другой день на сплаве. Далеко спустились вниз по Песоме, проходили мимо Павлова — деревни, в которой теперь жила Катерина. Мужики показали ему председателев дом, второй от реки. Видел издали и саму Катерину, хотел подойти, да не стал тревожить ее бабье счастье.

Недели через две сплав, можно сказать, был завершен, оставалось только подчистить «хвосты», то есть прогнать последние застрявшие в заводях и на перекатах бревна. Сплавщики снова вернулись наверх, километров пять оставалось до Шумилина. Можно было наведаться домой.

Серега с Федором Тарантиным шли правым берегом, цепляли баграми и скатывали в воду бревна, оставшиеся после большой воды. Федор проворно частил впереди. Длинный багор пружинисто прискакивал на его плече, голенища резиновых сапог хлопали по худым ногам. Повысох, лицо пожелтело и сморщилось, как печеное яблоко. Силешки стало маловато: одной сноровкой берет.

Парит после вчерашнего дождя. По илистым наносам стал пробиваться мелкий, как огуречная рассада, дудник. Деревья лист набирают, будто зеленым туманом окутаны берега. Жарко. Чайку бы или квасу, а сырой водой не напьешься, только больше пот гонит.

Около кукушкинских лав пришлось попыхтеть. Островок тут песчаный намыло, бревна забились в мелкую протоку. Едва вытаскали их.

— Малость перекурим, дядя Федя, — предложил Серега, вытирая кепкой лицо.

Сели на бревно. Серега стащил кирзачи. Кожа под пальцами сопрела — живое мясо. Поставил ноги в воду, и они перестали тосковать.

— Ты зря это. Остынешь потный-то, — предупредил Тарантин.

— Ноют шибко.

— Скоро управимся. Поди-ка, мы с тобой последнюю весну на сплаве. Ты в армию уйдешь, меня кто-нибудь помоложе заменит. Чижало стало. Шабаш! Пока война шла, как-то не думалось о себе, а теперь сразу вроде усталость взялась.

Изредка проплывали бревна. Некоторые наползали, шурша, на песок, Федор легонечко отталкивал их багром. Сам он в любую жару не снимет ни сапоги, ни пиджак, ни кепку: многие годы на сплаве, привык ко всему.

— Э-ге-гей! — катился по берегам далекий крик.

— Кто это?

— Чего?

— Кричит.

— Не слышу… Ага, кажись, вон там.

Выбрались на луговину, прислушались. Уже совсем близко мальчишечий голос:

— Серега-а-а!

— Эгей! — отозвался он. — Это наш Ленька.

— Может, дома чего?

Предположение Федора испугало Серегу. Братишка подскакал верхом на неоседланном Лютике. Нет, все в порядке. Рот у Леньки до ушей, зубы редкие, мелкие, как у бельчонка, глаза сверкают, и даже веснушки, кажется, светятся.

— Папка вернулся!

— Эх, мать честная! — Серега швырнул на траву багор. — Дядя Федя, ты как хочешь, а я сейчас махну домой!

— Само собой, поезжай, — согласился Тарантин. — Батьке привет от меня. Ужо вечерком, может, тоже приду.

— Ленька, подвигайся ближе к гриве, вместе поедем.

Серега подвел лошадь к холмышку, с помощью Тарантина забрался. Лютик потрусил медленной рысцой. Ленька нетерпеливо причмокивал, тыкая мерина в бока голыми пятками.

— Не гони, потихоньку доедем, — сказал Серега. — Слышь, у него даже ёкает внутри.

— Я сначала не узнал папку, смотрю, слезает с телеги на костылях.

— Что, в ногу ранен?

— Совсем оторвало по коленку.

Не мог Серега представить себе отца без ноги. Как же так? Всю войну прошел, и на тебе — под конец не уберегся…

Он сидел на своем обычном месте с краю стола, культя торчала, нацелившись на дверь, возле лежали костыли, прислоненные к лавке. Неловко подался вперед, хотел встать.

— Сынок! — вымолвил сдавленным голосом.

Серега приподнял его под мышки, и они крепко обнялись и поцеловались трижды. От отца пахло махоркой и еще чем-то солдатским. Он часто мигал выгоревшими ресницами, глубокие складки около рта подрагивали в улыбке.

— Дай хоть нагляжусь на тебя, — говорил восхищенно, все еще удерживая Серегу за плечи.

— Пока ты воевал, Андрей Александрович, перерос тебя сынок-то, — вставил Осип Репей, сидевший за столом. Он уже осушил стопочку и не мог молчать.

— Да, перерос батьку, совсем мужиком стал. Садись-ка, выпьем по лафитничку!

— Ты как добрался, папа?

— Осип Фомич довез.

— От самого Абросимова доставил, — гордо пояснил конюх. — Смотрю, вроде кто-то наш, шумилинский прыгает на костылях по посаду. Ну тут и произошла наша встреча. А теперь сидим да калякаем, тебя поджидаючи. Ладно, соловья баснями не кормят: со сплаву человек, усталой, давайте повторим.

— Кушайте, кушайте, мои дорогие, — угощала мать. — Тебе, Осип Фомич, не знаю, какое спасибо.

— С радостью тебя, малина моя!

На ней было белыми цветочками по бордовому полю платье, которое и до войны носила не часто, берегла.

Нравилось это платье мужу. Правда, сидело оно на ней теперь свободно, даже через материю видны были острые ключицы. Она то присаживалась на минутку к столу, то хлопотливо убегала на кухню. Глаза ее, потускневшие было от горя, оживились, и все лицо помолодело. Отец, по природе суровый и молчаливый, редко был ласков с ней и с детьми, а сейчас с нежностью следил за каждым ее движением.

— Вот он, твой Андрей Александрович, гвардейский старшина, за домашним столом сидит при орденах и медалях! — обращаясь к матери, рассуждал Осип. — Поди-ка, не верится?

— Не верится, — призналась она.

Осип поразмазал по щетинистому подбородку соус из американских консервов, полез в карман за табакеркой. — Да, сколько людей полегло! Считай, вернулись пока только двое: ты да Иван Назаров, Игнаха Огурцов, кажись, обещается. А и здесь несладко было, Андрей Александрович. Досталось бабам, истинная честь, героини! За здоровье хозяйки повторим! Веришь, нет, мне ее жальчее всех было: отца похоронила, трое ребят да бабушка остались на руках. Ну-ка покрутись! Вишь, как похудела.

— Из костлявой рыбки уха сладка, — отшутилась мать.

— Молодец, Варвара! Ну к шутам, унывать: однова живем! — Осип ударил по столу дряблым, костлявым кулаком. — Живите теперь да радуйтесь. Сын у тебя, Андрей Александрович, изо всей деревни парень. Хочу сказать ему мое стариковское спасибо. Другие, смотришь, шаляй-валяй, а этот всегда при деле. И в лесу, и на сплаве — наравне с мужиками. Крепко оперлась на него семья…

— Ладно, дядя Осип, — перебил Серега.

— А что? Я правду говорю. — Конюх несколько раз подряд чихнул в герань, стоявшую сбоку. Лицо его приобрело свекольный оттенок.

— Где тебя Ленька разыскал? — спросил отец.

— Около кукушкинских лав. Нам осталось только берега подчистить.

Верушка прижималась к гимнастерке отца. Задумавшись о чем-то, он погладил большой загорелой рукой ее жиденькие волосы и сказал:

— А я теперь плохой работник.

— Без ноги, знамо, худо. Надо работу искать сподручную. — Репей помусолил кусок мяса и вдруг хлопнул отца по плечу. — Хочешь, я тебе, Андрей Александрович, излажу ходулю? Такую славную выстругаю, что в печку бросишь свои костыли. Прыгаешь ты на них ну как заяц. И руки заняты, а тут ослобонятся — делай что захочешь!

— Спасибо, Осип Фомич. Нога заживет получше, и пристегну ходулю.

— Молодых-то жалко. Верно, баушка Аграфена? Мы вот с тобой таковские люди, а руки-ноги у нас целы. Видишь, какое несоответствие.

— Про што толкуете-то? — виновато улыбнулась бабка, смирно сидевшая у краешка стола. — Слышу, что разговариваете, а ничего не разберу: будто у немцев.

— И правда, ильинский-то Тихомиров, поди, лет пятнадцать на деревяшке ходит и в мэтээсе работает, — вспомнила мать.

— Повторим, Александрович, чтобы рана твоя быстрей заживлялась. — Осип поднял стопку и мелкими глотками пригубил ее до дна. — Если понадобится куда съездить, лошадь бери в любой раз. Варвара Яковлевна, извини меня, старого дурака, сижу да болтаю.

Стал вылезать из-за стола, пошатнулся. Серега взял его под руку, повел с лестницы. На улице Осип, словно опомнившись, придирчиво спросил:

— Постой, куда ты меня ведешь?

— Домой.

— Пусти. Домой я сам дорогу знаю.

Отстранил Серегу и, погрозив скрюченным желтым пальцем, изрек:

— Батьку, смотри, жалей.

В другое время Серега посмеялся бы над стариком, сейчас было не до шуток. Осип поплелся неверными шагами на конюшню: там можно потолковать с лошадьми и подремать в каморке. А дома Захарьевна начнет стружить.

На мосту застучали костыли. Странным, каким-то пугающим казался этот деревянный стук в доме.

— Я уж не буду спускаться на крыльцо, посижу здесь, — сказал отец, устраиваясь на приступке около повети. — Куришь?

— Курю. На сплаве, если не курить, комарье заест, — как бы оправдываясь, ответил Серега.

— Дай мне твоего табаку, а ты попробуй солдатского.

Поменялись кисетами. Неторопливо скрутили по цигарке. Отец курил с завидным наслаждением, затягивался долго, так, что чисто выбритые щеки глубоко впадали внутрь, и сухо потрескивала махорка, потом шумно выдыхал, пуская дым одновременно и ртом и носом.

— Забавный старик, все такой же. Я, как встретил его, обрадовался, будто родне, — похвалил отец Осипа. — И доехали мы с ним незаметно: всю дорогу рассказывал про разные деревенские новости. Иван Назаров, значит, шофером устроился в МТС?

— На полуторке ездит.

— Толковый парень. Тебе тоже надо бы какую-то специальность приобрести.

— Осенью в армию возьмут.

— И верно, ведь восемнадцать стукнет! — удивляясь быстротечности времени, покачал головой отец. — Стало быть, на смену мне пойдешь.

Дым струйками змеился из цигарок к потолку, медленно таял, и так же медленно текли их мысли: Серега привык к спокойной рассудительности старших. В нем как бы ослабла какая-то туго натянутая струна, державшая его в напряжении все эти годы. Рядом с отцом он всегда испытывал ощущение надежности, уверенности во всяком деле, а теперь ему казалось, это чувство стало взаимным. В ушах стоял размеренный деревянный стук.

8

С весны, как только подсохла дорога, Иван Назаров начал возить горючее со станции. Его старенькая полуторка с бочками в потрескавшемся кузове почти каждый день появлялась в Шумилине. К ней привыкли. Лишь ребятишки, заслышав надсадный вой мотора, бежали открывать ворота, чтобы прокатиться на; подножке.

Но однажды от Чижовского оврага донесся не писклявый голос полуторки, а глухой, мощный, и на поле выехала огромная машина, покрашенная в зеленый военный цвет.

— «Студебеккер»! — определил Минька Назаров. Не помня себя от гордости за брата, он спрыгнул с ворот, помчался по прогону.

— «Студебеккер»! «Студебеккер»! — вторили ребята.

Диковинная американская машина долго, стояла под березами возле дома Назаровых. Не только ребятишек, но и взрослых брало любопытство. Старик Соборнов и тот подошел, осмотрел грузовик со всех сторон, придирчиво потыкал падогом в шины.

— Что, Никита Парамонович, сильна Америка? — понадвинув на глаза кепку, ухмыльнулся Павел Евсеночкин.

Соборнов недовольно насупил пучкастые брови, разгладил бороду. Понравился ему автомобиль — все сделано со смыслом, но то, что он был американским, а не нашим, огорчило старика.

— Не знаю, годится ли по здешним дорогам? — усомнился он.

— Фронтовые дороги, думаешь, лучше? Это же вездеход! Видал, на трех осях.

— Нехитрая штука. И к телеге можно приделать три оси, — упрямо твердил Соборнов.

— Сравнил! Тут техника. Глянь, борта у кузова какие высокие, скамеечки откидные, пол железом обит. Грузи сколько хочешь. Двенадцать бочек стоят, и место еще есть. — Павел приподнялся на цыпочки, заглядывая через задний борт. В это время на крыльцо вышел Иван. — Ваня, сколько у него лошадиных сил?

— Семьдесят.

— Слышал? — с торжествующим видом кивнул Евсеночкин.

Ничто не удивило Никиту Парамоновича так, как эта цифра. Семьдесят лошадей! Целый табун. Непостижимо. В состоянии недоумения стоял он, сцепив на падоге руки, наблюдал, как дым из выхлопной трубы упруго ударил в траву, и машина тронулась с места.

— «Студебеккер»! «Студебеккер»! — снова восхищенно загалдели мальчишки, устремляясь вдогонку.

«Да, техника! Семьдесят лошадей, подумать только. Соврал, ведомо. Во всем колхозе их около десятка», — размышлял Никита Парамонович, направляясь по колесному следу к дому. А машина уже гудела далеко за кузницей, лишь пыльное курево осталось над полем…

В эти хлопотливые дни Иван редко видел Настю: на работу уходил рано, возвращался поздно. Пока стояла погода, надо было завезти горючее на нефтебазу МТС.

Но все-таки выдался случай. Он догнал Настю около кукушкинского поворота. Притормозил. Загораживаясь ладонью от солнышка, она приветливо глянула на него.

— Садись, подвезу.

— Я ведь в Потрусово, к тетке: тебе большой крюк будет.

— Ничего. На этой машине проскочу по любой дороге. — Настя поставила в ноги сумку, устроилась поудобней на сиденье.

— Какая большая кабина, а рукояток всяких, приборов — запутаться можно, — удивилась она. — Мой Шурик прибежал, говорит, у дяди Вани другая машина — «судобекель». Правда, и взрослый-то не сразу выговорит такое название. Потом спрашивает: «Меня дядя Ваня плокатит?» — «Прокатит, — отвечаю, — вот только подрастешь побольше». — «Я, — говорит, — уже подлос». Так и насмешил!

— Четвертый год парню, скоро не удержишь дома.

— Ни одного ровесника нет ему.

— К ребятишкам, которые постарше, прилепился.

При воспоминании о сыне Настино лицо озарилось тихим светом материнской нежности. Задумчиво глядя на летящую под колеса дорогу, она улыбалась своим сокровенным мыслям, иногда поправляла белые прядки волос и помахивала ладонью перед лицом: напекло, нарумянило солнцем и щеки, и обнаженные до плеч руки.

— Сегодня просился со мной. Знала бы, что на машине, можно бы взять его.

— В другой раз отвезу.

— У нас в Потрусове все-таки лучше.

— Чем же?

— Не знаю. Помнишь, как до войны было: ребят, девчонок много, гуляния собирались по вечерам.

— Помню.

Он почувствовал на себе пристальный Настин взгляд и повернулся к ней. «Я должен сейчас же сказать ей, хватит играть в молчанку, — подбадривал себя Иван. — Что может ее удержать? Только Шурик. Но разве я упрекну когда-нибудь? Пока мал, привыкнет ко мне, будет отцом считать».

До Потрусова оставалось совсем немного. Машина медленно, с пробуксовкой одолевала глинистый изволок, вздрагивала от напряжения, и оно передавалось Ивану. Мысли никак не могли выстроиться в ряд, сбивались. Ему казалось, удивит Настю такое предложение.

— Вот и приехали. Ваня, останови на этом берегу, я тут пешочком дойду, — попросила Настя. Наверно, стеснялась своих деревенских.

Она подергала ручку дверцы, никак не могла открыть. Иван обошел вокруг, помог. Настя придержалась за его плечо, когда спрыгивала с подножки. Это прикосновение и доверчивый взгляд больших серых глаз ободрили Ивана.

— Настя… — начал он, но обдуманные заранее слова показались ему наивными, просто спросил: — Ты обратно когда?

— Сегодня.

— Я заеду за тобой.

— Не надо, Ваня. Ведь люди всё видят, не хочу худой молвы. — Головой покачала, и луночка на левой щеке дрогнула.

— В деревню не буду подниматься, здесь подожду, — настойчиво повторил он.

— Нет, нет! Поезжай.

А сама как будто и не спешила расставаться, пошла тихим шагом к мосту. Солнышко, процеженное сквозь березовый перелесок, золотыми пятнами мелькало на ее легком ситцевом платье, на розовых икрах ног. Иван не заводил машину, пока тропинка не увела Настю на тот берег, в ольховник. «Она тоже устала от одиночества. Про людскую молву сказала, словно пожаловалась. Должно быть, Василия Капитоновича побаивается», — решил он.

Ни разу не гонял так машину, как в этот раз. Всю дорогу слышался ему Настин голос, виделись ее глаза, то озерно-чистые, то затуманенные, и мелькало в заречных кустах синее платье. Тревога брала Ивана, точно Настя могла не вернуться совсем. А когда на обратном пути увидел ее на взгорке против Потрусова, готов был выскочить из кабины и побежать навстречу.

— Давно здесь?

— Нет, я постояла немного, хотела идти, слышу, гудит где-то рядом. — Настя достала из сумки бидончик. — Хочешь брусники? Тетка много ее намочила.

Иван отсыпал ягод в крышку. Он уже не испытывал смущения перед ней, которое причиняло ему много мучений, в их отношениях сама собою появилась та естественность, когда легко и просто быть рядом друг с другом.

Машина покатилась под изволок. Вереницей бежали навстречу березы, казалось, трепетали на ветру; медленно поворачивался сосновый бор на том берегу. Все пришло в движение, только колокольня потрусовской церкви белой свечой стояла над лесом, и та постепенно отодвигалась, ушла из зрения.

Дорога привернула близко к реке. Иван остановил машину. Воздух струился над горячим капотом, внутри что-то шипело и тихонечко булькало, как в самоваре.

— Мотор перегрелся, водички надо залить.

— Я принесу, — сказала Настя.

— Ну что ты!

Иван достал из кузова помятое ведро и пошел к запеску. Настя тоже спустилась вниз, к черемухам. В этот момент она почувствовала, что ей хочется быть рядом с ним, ее тронуло терпеливое обожание со стороны Ивана. С пристальным женским любопытством смотрела она ему вслед. Все было как-то крепко слито в его коренастой фигуре: широкие черные брюки нависали на голенища кожаных сапог, кепка-восьмиклинка плотно прилепилась к затылку, шея загорелая, сильная.

Когда он вернулся с ведром воды, Настя подала ему несколько веток черемухи:

— Это тебе в кабину.

Он приблизился к ней, и Настя почувствовала, что руки его прохладны и пахнут речным песком. Что-то страдальческое появилось на ее лице, дернулись уголки губ, и тонкие ноздри чутко шевельнулись, как будто Иван причинил ей боль.

— Не надо, — умоляла она и слабо отталкивала его в грудь. — Дорога рядом, нас увидят.

— Настя, Настенька, — потерянно повторял он, привлекая ее к себе.

От этой близости, от сбивчивого Настиного дыхания все плыло в глазах. Закрыв лицо ладонями, она затаилась, и он боялся вспугнуть ее.

Вечерело. Тени легли от деревьев. Комары тоненько сверлили воздух. Где-то наверху, на полях, промычала корова.

— Тебе не следовало заезжать за мной, — сказала Настя, но в голосе ее чувствовалась покорность.

— Я бы проклинал себя, — ответил Иван, беря в ладони ее лицо. — Ну улыбнись же!

Она привстала на цыпочки. И была великая тишина над рекой, были знойные губы и ласковые руки. Слышалось, как вкрадчиво сосет берег вода. Пьяно пахло черемухой.

В кабине Настя стыдилась повернуться к Ивану, застывшими глазами смотрела в боковое окно. Из-под платка видна была пунцовая мочка уха, белый пушок отчетливо серебрился на ней.

Километрах в двух от Шумилина попросила остановить машину, пошла пешком.

9

Появление Игната Огурцова взбудоражило деревню. Неделю не умолкает музыка в его доме. Бесшабашный мужик. Две невиданные доселе вещи привез из Германии: аккордеон и военную канистру.

Когда вынул из футляра аккордеон, в избе вроде бы радуга засветилась: красно-перламутровые планки горели жар-птицей. Жена Нюра с боязливым восторгом потрогала их, сказала:

— Такую вещь можно просто так поставить, для красоты.

— Ты вот послушай.

Игнат гордо приосанился, скользнул пальцами, как по ступенькам, по белым клавишам — райский звук. Нюра, умиленно сложив руки на груди и чуточку склонив набок голову, стояла как завороженная, прислонившись к косяку.

Непривычная для деревни музыка лилась из окна на улицу, останавливала прохожих, подзывала ребят. Они забирались на тын, пытаясь взглянуть на диковинную гармонь, но Игнат сидел за простенком: видна была только зеленая, плоская, как коробка, канистра с черными иностранными буквами.

Уемистая оказалась посудина. Целую неделю непоколебимо стояла она на столе, веселя не только Игнатову душу: порядком поубавили спирту с троюродным брательником Васькой, председательский тарантас приворачивал к тыну, заходили «причаститься» старики. Всем была открыта дверь.

Васька, как пришел из Ильинского встретиться с Игнатом, так и примагнитился к трофейной посудине, ночевал три ночи в Шумилине. Не заскучаешь возле такого разливанного моря. Сна лишились. Ни свет ни заря проснутся с Игнатом попротрут глаза — и снова за стол, унять огонь внутри. Нюра не перечила им: воевали, имеют право.

— Выпьем, Васька, за нашу победу! — произносил Игнат, встряхивая жесткими кудрями.

— Выпьем!

— Будем гулять, пока не надоест!

— Пока не высушим, — уточнял Васька.

Игнат щелкал бугристым ногтем по канистре, определял, сколько осталось, и беспечно махал рукой:

— Целый взвод можно напоить.

Хмельная благодать начинала разливаться по телу. Игнат брал в руки аккордеон, играл вальсы, фокстроты. И когда только успел научиться? Золотые руки. Но чаще всего он запевал свою любимую:

Во саду ль при долине

Громко пел соловей.

Васька подхватывал надтреснутым с похмелья басом. Особенно трогательно, даже жалостливо, как будто они еще оставались за пределами родной земли, получалось у них:

А я, мальчик, на чужбине…

Иногда шелковой ниточкой вплетался Нюрин голос. Вдовые бабы вздыхали, слушая с улицы эти счастливые концерты.

Душа Игната мякла от спиртного, просила нежности. Он обнимал Ваську, признавался, взволнованно раздувая широкие ноздри:

— Ты мне все равно как родной брат. Понял?

Заплывшие, кофейно-маслянистые Васькины глаза чуточку приоткрывались от такого признания. Красное лицо его пылало таким жаром, что, казалось, взъерошенные рыжие волосы потрескивают, как на огне. Обычно Васька бледен, но стоит выпить — кровь бросается к лицу.

— Возьми лучше гармошку, резни махоню! — просил он.

Игнат доставал с полки хромку, частил плясовую. Виртуоз. Пальцы так и сыплют по пуговкам-ладам как заведенные. Васька соскакивал с лавки, ноги просили ходу, рьяно дубасил сапогами половицы. Изба дрожала. Можно было подумать, гуляние в Шумилине.

Как-то после обеда зазвонила бригадир в рельс, потянулись бабы к деревенскому кругу. Игнат нарочно распахнул на обе створки окно. Мимо тына неторопливо проходила Евстолья Куликова: дородная баба, грудь — колокол, ноги как ступы. Игнат передразнил ее походку, покачивая плечами: «Будто корова переваливается. С каких харчей ее прет во все стороны?»

— Игнат, шел бы ко звонку, поиграл! Все для одной Нюрки стараисся, — весело окликнула она.

Вышел. Обвел мутным взглядом баб.

— Навоз разбивать собрались?

— Знамо, не гулять, как ты, — сказала Наталья Леонидовна.

— Сколько дён, как вернулся? Все пьешь, нехорошо эдак-то, — поддержала Захарьевна.

— Я за это кровь проливал! А теперь, верно, гуляю. Кто может препятствовать?

— Полно куражиться-то, садись.

Бабы подвинулись, освобождая ему место. Он обхватил левой рукой Евстолью, притиснул к себе:

— Дай подержаться за твою теплую талию.

— Фу, винищем-то разит! — Она вырвалась и перешла на другую лавку. — Вот Нюрка увидит, она тебе повытеребит кудри.

— Нюрка у меня не жадная.

Он взял мощный аккорд — словно оркестр грянул. Жарко засверкал перламутр и никель. Пальцы Игната скользили то вниз, то вверх по тесным клавишам, и музыка затейливо вилась, как нескончаемая пряжа. Теплой волной трогала она женские сердца, уносила в какую-то непонятную, заманчивую даль.

Любили бабы Игната, наверно, музыкой покорял. А с виду посмотреть, вроде бы нет в нем особой привлекательности: лицо скуластое, нос широкий, седелкой, ноздри как норы. Правда, кудри в крупное кольцо вьются.

Он сдвинул мехи, снова оглядел круг:

— Ну, что споем?

— Играй какую знаешь.

— Хитрёный народ немцы, смотри, какие гармони баские делают.

— Поди-ка, стоит денег.

— «Коробушку» играй! — подсказала Лизавета Ступнева.

Оживились, запели «Коробушку». «Выйду, выйду в рожь высокую!» — звала песня и вела белой стежкой в ночное поле, где ждал удалый молодец, похожий на Игнаху Огурцова. И дивная коробушка, из которой он раздаривал яркие ситцы и парчу, представлялась такой, как самоцветный Игнахин аккордеон.

Коробейник скрылся в туманной ржи, и уже другой, протяжный, как вздох, мотив начинал томить душу: стояла в трогательном одиночестве на горе крутой красная калинушка, плыл по синю морю корабль. Долго не кончалась песня, а когда подошла к концу, бабы замечтались, сидели смирно, положив утруженные руки на колени.

— Ладно, девки, хорошо песни петь, да надо идти, — напомнила бригадир. — Спасибо, Игнат, повеселил немножко.

— Я хошь каждый день могу играть, а ты мне трудодни пиши.

Слегка покачнувшись, Игнат фасонисто развернул мехи и направился к дому. Подбирая с земли вилы, бабы толковали о нем:

— Дал бог таланту к музыке.

— Руки золотые, да рыло мокрое. Видели, язык-то у него весь ободрало спиртом, краснехонек. Надо ведь лопать до такой поры.

— С Васькой, говорят, полоскотня у них была?

— Нюрька-то не строжит его: воля вольная. Я бы давно спрятала у него эту посудину.

— Полноте хаять! Мужика тоже уважать надо, не на курорте был, а в окопах…

Удалая бесшабашность Игната странно сочеталась в его характере с чувствительностью. Чаще всего по вечерам, когда теплый июньский вечер нежит землю, проникался он тихим настроением, сидел у крыльца с гармошкой: все-таки больше любил ее, особенно если надо для души поиграть. Медленно, раздумчиво вели голоса, Игнат будто бы осязал пальцами каждый звук, и мелодия получалась какая-то незнакомая, сама собой складывалась. Грудь начинало теснить. Пережив полную глухоту контузии, он наслаждался возвратившимся слухом.

Трактор стучит за гумнами, в эту пору и ночью пахать можно — светло. Гудят майские жуки, ребятишки палками сшибают их с берез. В воздухе еще держится пыльно-потный запах, принесенный скотиной с поля. Закат широко обнимает землю, зубчатые берега ельника как бы сдерживают его, оставляя высокий простор над деревней. Далеко разносится в нем гармонь. Где-то пересмеиваются девчонки, должно быть, слушают.

А могло не быть этих вечеров, могли больше не услышать в Шумилине Игнатову гармонь. Пылилась бы она на полке. Ведь едва не похоронили его: трофейная команда посчитала убитым. В одних кальсонах и исподней рубахе бросили вместе с другими трупами в воронку и ушли. После них должна была идти похоронная команда, но не успели зарыть. Видно, очень хотело жить сильное тело Игната: очнулся — к счастью, оказался наверху — и выбрался из воронки. Тишина, как при сотворении мира. Уши заложило, пудовая тяжесть давила на перепонки. Земля наклонялась и сдвигалась в стороны, как если бы он стоял на плоту. Бесшумно, точно в немом кино, подъехали обозники, что-то говорили, а он ни слова не мог разобрать, пришлось писать карандашом на бумажке…

До сих пор не по себе становилось Игнату, когда тихо было в избе, и боль в голове еще продолжала надоедать, но стоило выпить — унималась. Однажды, желая поправить голову, он щелкнул ногтем по канистре и изумился: отозвалась пустым звоном. Жена обрадовалась и определила новое назначение трофейной посудине:

— Удобная штука под керосин.

Да не пришлось ею попользоваться. Донимаемый трезвой маетой, Игнат сообразил поставить в канистре брагу, замок на пробке зажал намертво — крепче градусы будут.

Утром Игната точно в бок толкнуло: что-то глухо стукнуло. Метнулся к полатям. Опрокинувшаяся набок канистра вздулась и угрожающе пошевелилась, готовая взорваться. Осторожно, будто мину, взял ее Игнат и понес на улицу. Лицо его было бледно.

По-пластунски схоронившись за березой, пытался подцепить навозным крюком пробку, ничего не получалось. Тогда он раздосадованно ударил острием по вздутию и уткнулся головой в корни. Рвануло, как из ружья, вспененной брагой окропило Игнахины кудри, и он, мотая головой, пристыженно оглянулся по сторонам и захохотал. И еще раз весело шибанул крюком, будто лопатой, по изуродованной канистре.

Теперь она, злополучная, висит на тыне у крыльца, напоминая деревне о разгульных победных днях Игната Огурцова.

10

Слева, как войдешь на конюшню, у Осипа оборудована каморка, где он шорничает и плетет лапти. Как в музее, всегда висят они вдоль по стенке на аккуратно связанных оборках, сверкая свежей белизной. Любые выбирай: есть крохотные, на пяти летнего мальца, есть большие, как ковчеги, на старика Соборнова, например. Тот в жизни не нашивал магазинной обутки, все приходится шить на заказ.

На узком столике, похожем на прилавок, лежат горкой колодки, обрезки кожи, вар, дратва, шило и кодочиг; в углу — пестерь своей работы с инструментом. Бывало, с этим пестерем ездил на заработки в Нижний. Перед столиком — гладкий чурбан. Кажется, полжизни просидел Осип на нем, ковыряя кодочигом или шилом. Сколько лаптей сплел — страсть подумать. А вожжей и веревок свил! Землю можно бы опоясать. Да мало ли еще чего рукоделил: кому — налопатошник для косьбы, кому — легкие березовые ступни, их вместо тапок можно носить на босу ногу.

Принесенные из бору лыки Осип вымачивает в пожарном пруду (он рядом с конюшней), потом ошкуривает, скручивает в жгуты и снова держит в воде: только после этого нарезает ровными ремешками лычье. И начинается с виду простая работа: ловко подковыривает Осип кодочигом плетень, продергивает гибкие лычки, пристукивает рукояткой. Лапти получаются прочные, плотные — хоть воды наливай.

Сегодня он выполнял председательский заказ, вил веревки для других бригад. В Савине, к примеру, конюхом-то Валька Топникова, бестолковая бабенка. Что от нее проку? Запереть да отпереть конюшню — вот и все соображение. А уж починить упряжь или телегу — где же ей? В каморке пахло дегтем, лошадьми, сыромятной кожей, сеном, и сам Осип постоянно носил в себе этот запах конюшни, который был для него привычен. Поплевывая на заскорузлые, куцапые пальцы, он не спеша скручивал лыки, поочередно перехлестывая их и вполголоса напевая какую-то тягучую и длинную песню, конца ей не будет, пока вьется веревка. Лошади, изредка всхрапывая, спокойно хрумкали сено, знали, что хозяин в такие моменты бывает добрый.

Он повесил на крюк готовую веревку и вышел на улицу: может, кто пойдет мимо, перемолвиться бы словом. Почесался спиной о телегу, жмурясь от наслаждения. Кожа у него на лице тонкая, дряблая, с нездоровой желтизной. Клюнка носа уже успела облупиться и напоминала мытую редиску.

Как на грех, ни души около выгона. Лишь Олимпиада Морошкина копошилась в огороде. «Вот дура! Жара еще не свалила, а она, кажись, капусту поливает, заметил он. — А пожалуй, надо Карьку выпустить на волю».

Едва успел вывести мерина из стойла, тут как тут Ленька Карпухин.

— Дядя Осип, можно прокатиться?

— Прокатиться? Можно. Только наперво загадку отгадай, — с хитрой усмешечкой молвил конюх.

— Какую?

— Что ниже травы, а выше лошади?

Ленька помучился, собирая гармошкой лоб, и сдался:

— Не отгадать. Скажи, дядя Осип.

— Мозговать надо, голова садовая! — Вместо ответа он постучал пальцем по дуге, висевшей на крайнем крюке. — Ладно, поезжай до реки, там отпустишь.

Ленька подвел Карьку к телеге, запрыгнул на его широкую спину, уцепившись за хрипку.

— Не гоняй, смотри, он усталой, — предупредил Осип.

— Я его искупаю.

До ворот Ленька не понукал мерина, а как выехал на поскотину, замолотил голыми пятками по бокам, и Карька послушался его, поскакал нескладной рысью со своим легким седоком под угор.

— Все-таки погнал, муха зеленая! — несердито молвил Осип, наблюдая, как притряхивается Ленькина выбеленная солнцем голова и крыльями прихлопывают локти.

Точно на себя смотрел Осип, вспоминая детство, когда был таким же ловким сорванцом. Да, это он скакал на Рыжухе к Песоме, это он тихонько посвистывал, потрафляя ей, и она, опустив длинную шею, осторожно цедила воду. Потом послушно заходила на глубину, так что можно было болтать ногами в воде, Осип вставал на ее теплую спину, приплясывал, потешая ребят, и нырял, как с берега.

А ночевки в лугах! Теперь уж нет этой прелести. Потрескивает в костре сухой лапник, искры роем устремляются в зеленовато-тусклое небо, окаймленное почти по всему горизонту рушником непотухающей зари. Лошади мерно стригут траву, иногда взвизгнут друг на друга и пронесутся по луговому раздолью; Таинственно отдается в ночи топот копыт, и все чудятся то зверь, то конокрады. А Рыжуха-умница подойдет, ровно бы успокоить, коснется губами плеча и уставится на огонь неподвижными, малиново-ясными глазами. Только не говорит.

Ужели все это было? Как далеко остались те дни, сохранившиеся в памяти какими-то солнечными пятнами. Многое, что было и не так давно, забылось, стерлось, а вот детство не забывается.

Осип вернулся в конюшню. Темно показалось после солнечной улицы, будто обморок охмурил. Сердце затихло, провалилось куда-то. Сел на чурбак, подождал, когда выровнялось дыхание. «Вот тебе новость! Так-то прижмет — и шабаш. Рановато, кажись бы», — со свойственной ему несерьезностью рассудил он.

Протарахтел тарантас. Осип определил, что подъехал председатель. Лопатин вошел возбужденный, размашисто закинул руку, здороваясь.

— Ты глянь, Осип Фомич, кого я тебе привел!

К задку тарантаса был привязан огромный чалый мерин-тяжеловоз с коротко обстриженным хвостом и гривой, похожей на гребень.

— Отколе экого мамонта взяли?

— Из Германии!

— Неужто?

— Вот смотри, и тавро выжжено: номер, значит.

Практически, этот пленник должен поработать на наш колхоз. — Лопатин довольно похлопал мерина по могучей шее. — Силы в нем как в тракторе: один может лобогрейку таскать.

Осип, оценивающе присматриваясь, обошел вокруг новой лошади. Шея крутая, в раздвоенной глубокой ложбиной груди будто два больших булыжника перекатываются, холка горбатая, зад вислый, копыта как плошки.

— Конь, конечно, богатырский, Степан Никанорович, но не радуйся шибко, корму в него надо, как в худую кадку воды. Истинная честь, не накормить его нашими харчами.

— Ну летом-то? Скоро клевер можно будет подкашивать, а там вика, овес подойдут.

— Придется сбрую готовить специально для него, это все мало да тесно. Имя-то как ему?

— А шут его знает! Их сегодня со станции привели, одного у нас в Савине оставили. Ты сам придумай, пускай привыкает к новой кличке.

— Пошли в стойло, сенца дам, небось притомился в дороге, — говорил Осип, ведя мерина. — На каких кормах только тебя растили, такого бугая? Вишь, даже елань трещит, всю изломаешь своими копытьями.

— Ты поосторожней, а то он Валентину уцепил зубами за локоть.

— Понимаю, вы и решили сплавить мне этого зимогора?

— А кому же еще?

— Ну да мы с ним поладим, я к ихнему брату имею подход.

— Веревку-то можно взять? — спросил председатель.

— Забирай. Погоди! Назыв-то ему знаешь какой получается? Прохор! — Осип зашелся свистящим смехом.

— Ну и придумал!

— Тут и придумывать нечего, я его в Прохорово стойло определил. Вон на табличке написано. Помнишь, до войны был у нас такой старый, мосластый мерин?

— Надо бы чего-то другое, покрасивей. — Лопатин выразительно повертел в воздухе пальцами. — А впрочем, как хочешь, Прохор так Прохор, — согласился он, усаживаясь в тарантас.

Осип задал сена, принес с пруда воды: может быть, непоеный. Конь нехотя обмакнул губы в бадейку и, услышав ободряющее подсвистывание, высосал воду.

— Может, где-то тебе и получше жилось, да обвыкнешься, и у нас авось пондравится. На Песому выпущу тебя, гуляй всю ночь господином, травы там вдоволь и вода скусная, — внушал Осип лошади, и это было признаком его хорошего настроения. — Пока тебя отпускать нельзя, а то, чего доброго, сорвешься с привязи, имай после.

Все-таки взволновало его появление новичка. Столько лет дело шло на убыль, и вдруг — пополнение, да не клячу какую-нибудь привели, а добрую ездовую лошадь. Отложил в сторону начатую веревку, стал подбирать сбрую. Все нашлось, только хомуты оказались тесны: и голову не продеть такому ломовику. Разве что бычий приспособить, тот раздвижной.

— Вот ведь ты какой несуразный вырос, — выговаривал мерину Осип. — Сено уж все смолотил? Ну и жернов! Дай-ка я померяю Бурманов хомут.

Мерин, задрав голову, отпрянул.

— Я те покажу, зимогору! Ты мне не выставляй свой немецкий норов! — погрозил он, но хомут отнес на место, вернулся с охапкой сена и со скребницей. — На, уплетай, а я буду тебя чистить, глядишь, и познакомимся. Старое имя свое забудь, теперь ты — Прохор. Не очень подходящее? Ничего. Деда моего тоже Прохором величали.

Он почесал мерину шею и, осторожно войдя в стойло, стал чистить скребницей его гладкие, вздрагивающие бока и все разговаривал с ним, будто с человеком. Быть может, как никто другой, Осип чувствовал ум лошадей, в детстве его даже пугала смышленость Рыжухи, казалось, что она просто околдована, вроде царевны-лягушки, и мучается в своей неодолимой немоте.

* * *

На другой день Осип ходил по лыки в бор. У самой Лапотной дорожки полно растет молодого липняка.

Был жаркий полдень. Птицы молча хоронились в кустах. Тяжело пахло разогретой смолой. Земля тщетно ждала дождя: пустые, как бы высохшие, облачка равнодушно кочевали в белесо-знойном небе. Даже на чутких осинах никла листва, не обнаруживая ни малейшего движения воздуха.

Широким лычным ножом Осип с одного маху срубал податливые липки, надрезал кору от комля и легко сдирал ее до самой вершинки. Кора тотчас же сворачивалась в жесткую трубочку и принимала первоначальный вид, так что лыки были похожи на нетронутые хлыстики. «Сколько силы-то в земле, елки зеленые! — дивился он. — Каждое лето рублю здесь, а лышняк прет и прет. Теперь, ведомо, никому не нужны будут мои лапти: войну пережили, на поправку дело пойдет».

Он связал лыки в толстый пучок, приладил к нему подобие заплечных ремней и, взвалив ношу, пошел к волоку. Со стороны поглядеть, как будто торчмя нес на спине бревно, зениткой нацеленное в небо. Ребятишки, удившие у Портомоев рыбу, смотрели на него как на циркача, когда переходил по зыбким лавам через реку, и связка лык покачивалась из стороны в сторону. Наверно, от быстрого течения под лавами закружилась голова, снова, подобно вчерашнему, затмение, сгустилось в глазах. Приостановился, крепче сжал березовый поручень, подождав, когда отпустит сердце.

На своем берегу сел, вытирая грязной кепкой лицо. «Что-то шибко раскис, — подумал он, — это Игнахин спирт, ядрена корень, из меня воду гонит».

Ребята, высоко закатав штаны, стояли в воде, забрасывали удочки на самый стрежень. То и дело слышались шлепки поплавков: их моментально сносило вниз.

От мельничной дороги приближалось стадо, он не видел его, только слышал глухие удары ботала. В бору жаловалась на свою судьбу кукушка.

Осип достал из кармана кусок желтой льняной дуранды и стал мусолить его. Неподатлив он был для голых десен, как камень-лизунец.

Через поскотину прошла, щупая палкой землю, Федулиха. В свободной руке несла ведро. Неугомонная старуха.

— Ты куда это падог-то взнуздала? — насмешливо спросил Осип.

— По глину. Каменка в бане совсем провалилась.

— Сама, что ли, хочешь поправлять?

— Знамо. Я все сама.

— Ну, девка, это ты зря! До меня не трогай, ужо посмотрю.

— Тебе ведь четушку надо, а где ее взять? Ну, коли дам Захарьевне помидорной рассады. Капуста-то у вас взялась?

— Челшит помаленьку, да жучок, затряси его лихоманка, всю издырявил. Вишь, пекло какое.

Федулиха скрылась в ольховнике. Осип, стоя на коленях, приподнял свою привычную ношу и опрокинулся на бок: сердце будто спицей проткнули. Удушье подкатило к горлу, жесткой пятерней сдавило его. Судорожно схватывая губами воздух, повернулся кверху лицом. Пустое, полуденное небо начало темнеть в его глазах. Удары коровьего ботала колокольным звоном наплывали будто издалека.

Ребятишки продолжали удить рыбу, думая, что Осип просто задремал, привалившись к лыкам. Совсем рядом опускались на луговину скворцы, копошились в траве, сверкая угольной прозеленью крыльев. В конюшне требовательно проржал Прохор, наверно, на волю просился.

За рекой тосковала кукушка.

11

Серегу разбудил стук отцовской ходули по елани на повети. Успел Осип выполнить свое обещание, выстругал деревяшку, похожую на перевернутую бутыль. К ноге она крепко пристегивалась двумя ремнями, в самый раз подошла отцу, так что костыли он забросил на чердак, чтобы глаза не мозолили.

Было около шести утра: крест оконного переплета теплился в розовом квадрате, отпечатавшемся на дверях светелки. Отец открыл дверь, и крест упал на елань. Ленька поворочался, откатился к стенке, но не проснулся — сладок зоревой сон.

— Ты чего, пап? — спросил Серега.

— Да так, не спится что-то. — Присел на кровать. — Ключ от кузницы у нас остался?

— У нас.

— Я обмозговал это дело, с матерью посоветовался и решил: в кузнице мы с тобой будем работать.

— Лопатин согласится?

— Согласится. Не боги горшки обжигают, научимся. В поле я не много напрыгаю с одной-то ногой, а около наковальни подходяще. В общем, одевайся по-военному, позавтракаем и сегодня же начнем…

Замок отперся с ржавым скрипом. Все успело поржаветь: и железки, сваленные в углу, и инструмент, к которому не прикасались почти год, даже зола в горне побурела. Мехи обросли паутиной. Затхлая вода в чане чернела под маслянисто-пыльной плёнкой.

— Надо обиходить малость, — сказал отец. — Я инструмент протру, а ты воду смени.

Вычерпал все до капельки из чана, наносил пожарным ведром чистой песомской воды — сразу стало светлей и свежей в прокопченной кузнице. И снова, как той весной, когда они с председателем ковали подрезы, тягуче засопели мехи, загудело синее пламя в горне, и снова в Сереге возникло какое-то непонятное, языческое чувство поклонения огню, которое, наверно, будет живо в человеке всегда. Но вместе с тем появилась и уверенность от сознания своей самостоятельности — теперь он наравне с отцом был хозяином этого колдовского кузнечного огня и всего инструмента.

— Ну, с чего начнем?

— Не знаю. Мы с Лопатиным только подрезы делали, когда дед болел.

— Выкуем на счастье подкову!

Отец вытащил из кучи толстый квадратный пруток, сунул его в огонь и, когда он накалился до прозрачной белизны, выхватил клещами и, пританцовывая на здоровой ноге, повернулся к наковальне. Серега двумя ударами молота по зубилу отрубил мягкий, как воск, конец прутка. За один нагрев успели немного осадить обрубок с торцов и сплющить в полоску. А дальше пошла более тонкая работа: надо было кругло согнуть ее, оттянуть выступы, пробить аккуратно дырки для гвоздей. Отец все время посматривал на готовую подкову, сделанную дедом. Глаза его зорко сверкали из-под выгоревших ресниц, лицо малиново накалилось от горнового жару.

«Динь-тинь-тинь… бом!» — веселили деревню молотки. Звуки рассыпались по загумнам, скатывались по мерцающему от росы угору к реке, угасали, вязли в ольховнике. Шумилинцы, привыкшие к кузнечному перезвону, вдруг поняли, что всю весну не хватало этой немудреной музыки, такой же необходимой, как пастушья побудка или петушиное пение. И потянуло к кузнице, как пчел на гречиху, и своих, деревенских, и прохожих-проезжих. В первую очередь прискакали мальчишки — эти везде успевают побывать за день, точно пронырливые воробьи. Повертелись около дверей, побежали дальше — река поманила.

Приходил Игнат Огурцов. Повыгибался в дверях, встряхивая кудрями.

— Где это опять успел похмелиться? — посмеялся отец.

— Знаем… знаем, но не скажем, — приложил к выпяченным губам палец, будто речь шла о чем-то очень секретном. — Ты неужели в кузнецы записался? Ведь не смыслишь ни пса в этом деле!

— Да приходилось маленько стучать с дедом Яковом. Вон подкову какую согнули!

— Лошадей нет, а они подковы гнут. Вот чудаки!

— Это на счастье приколотим над порогом.

— Возьми меня молотобойцем.

— Свой есть.

— Я шучу, в кузнице мне нельзя — контузия не позволяет. Да и нет никакого интересу торчать тут, как на привязи. Не ндравится мне такое занятие.

Придерживаясь за косячину, Игнат с придирчивой внимательностью посмотрел на Серегу.

— У молотобойца должна быть сила. Смогешь поцеловать кувалду?

Взял кувалду за самый конец черня, поднял на вытянутой руке и, постепенно выкручивая ее, стал опускать прямо на запрокинутое кверху лицо, и чмокнул еще не засветлившийся, ржавый боек губами.

Серега попробовал проделать то же самое: дрожь била руку, кувалда норовила выскользнуть.

— Зубы раздробишь, не балуй!

— Ростом ты, Сережка, вымахал, однако жидковат, — добродушно похохатывал Огурцов.

Зло взяло Серегу. Чувствуя прилив молодых сил, он задиристо тронул закатанные рукава рубашки:

— А давай поборемся!

— Против меня-а? — Игнат удивленно ткнул себя пальцем в грудь и подмигнул отцу. — Видал, орел — вороньи перья! Да мне вашего брата троих на одну руку надо!

— С одним сумей сладить.

— Только я на коленочках.

— Нет, по-настоящему, — настаивал Серега.

— Наломает он тебе шею, перестанешь петушиться.

Вышли на луговину, отрывисто затопали кирзачами, сминая траву. Игнат, набычившись, медленно загребал руками, точно клешнями, норовя ухватить Серегу. Тот ловко увертывался, водил его по кругу и, улучив момент, нырнул снизу, подсек ему ноги, посадил на землю. Игнат вскочил и снова кинулся разъяренным быком. Сцепились. Сереге удобно было держаться за широкий солдатский ремень, но Игнат все-таки подтянул его к себе, сдавил, словно обручем. Серега потерял под ногами землю.

— Ну что, друг ситный? Из стоероса лежни кладут. Где тут травка помягче? — хрипел Игнат на ухо, таская Серегу по луговине.

— Будет вам! Хватит мять бока, — выручил отец.

— Мы не таких на фронте кувыркали. Верно, Андрей Александрович? — похвастал Игнат. — Ворвешься в траншею и давай шуровать налево и направо.

— Мне врукопашную не довелось.

— Я три раза ходил. Немцы не выдерживали, кишка тонка против нас.

— А все же я тебя шлепнул мягким-то местом, ха-ха! — Серега зашелся прерывистым, похожим на икоту смехом — дыхание сбилось.

— Нечестный прием: под ножку и жеребца валят. Голова только разболелась, мозжит на части. — Игнат поморщился, стиснув зубы, будто хватил уксусу.

— Что за шум? Привет молодым кузнецам! — поздоровался подошедший председатель.

— Вон борьбу затеяли.

— Игнату силу некуда девать? Кончал бы гулянку.

— Успеется.

— Мы с Серегой решили в кузнице работать, если не возражаешь.

— Правильно, Андрей. Я сам хотел подсказать тебе эту идею: пусть кузнецы Карпухины не переводятся! — одобрил Лопатин. — А ты, Игнат?

— Пожалуй, на лесоучасток подамся.

— А колхоз?

— Что — колхоз? — Игнат не моргнув глазом смотрел на Лопатина. — Иван, пришел с фронта, куда устроился? В МТС.

— Он и до войны там работал. И учти, МТС нам же помогает, так что на Ивана не показывай.

— Со здоровой ногой, может, и он не усидел бы тут, — ткнул пальцем в сторону отца.

— Ты за себя ответь, на меня нечего кивать. Понял?

Лопатин сбегал к горну за угольком, впопыхах ожегся, подскочил к Игнату, задиристо выставив вперед плечо:

— Ну, знаешь, Игнат, вот что я тебе скажу! Долго мы ждали вас с фронта, были годы потяжелей, бабы на своих плечах, фактически, все выдержали, и теперь обойдемся.

— Обсуждайте тут мою кандидатуру, как вам вздумается, а я пошел. — Вялой походкой Игнат направился к прогону.

— Мне этот лесоучасток — кость поперек горла! Наш Веселов тоже туда двинул. Жены остаются в колхозе, а они, видишь… Ладно, побегу. Сегодня либо завтра нож от косилки привезу, поточите.

Размахивая зажатой в кулаке кепкой, Лопатин ушел следом за Огурцовым.

— Посидим, — сказал отец Сереге, примостившись на срубе колесного станка. — Зря ты с Игнатом связался, он ведь пьяный-то дишной и в драку полезет.

— А чего он начал выхваливаться? В кузнице ему, видишь ли, не ндравится, — передразнил Серега. — На гармошке играть, конечно, интересней.

— Он и работать может за двоих, только к нему подход нужен. — Отец довольно погладил большим пальцем подкову. — Лошадь такой не подкуешь, но все-таки… На, приколоти сразу, чтобы не забыть.

Серега покрутил в руках еще теплую сизо-пепельную подкову и впервые ощутил удивительные возможности металла, из которого, если быть мастером, можно выковать и выточить что угодно. В свое время поработать бы с дедом, присмотреться как следует, перенять.

После обеда долго сидел на пороге кукушкинский молоковоз Пашка — толстогубый, вечно будто невыспавшийся парень, ненавистный для шумилинских ребятишек тем, что всегда отнимал у них ягоды. Должно быть, надоело ему трястись каждый день на расхлябанной колымаге с громыхающими бидонами, и завидовал он сейчас Сереге. У Пашки слетела шина с колеса. Натянули.

И совсем неожиданно к самой кузнице подрулил «виллис». Из него, с трудом протиснувшись в тесную дверцу, выбрался районный военком, пристально и недоуменно глянул из-под козырька фуражки сначала на отца, потом на Серегу и заулыбался:

— А-а, старый знакомый!

Ладонь у военкома толстая, распаренная, пористое лицо кажется рыхлым, как вздувшаяся опара. Должно быть, плохо в жару такому грузному человеку.

— Где же Яков Иванович?

— Его прошлой осенью схоронили.

— Я смотрю, что кузница все закрыта.

— Теперь мы тут управляемся. Это мой отец, товарищ военком, — сказал Серега.

— Рад познакомиться.

— Гвардии старшина Карпухин! — по-военному ответил отец и шутливо приложил к пилотке руку.

— Он ведь на фронт у меня просился, — майор мотнул головой на Серегу. — Не говорил?

— Нет. Раззадорился что-нибудь по молодости? Про войну, брат, лучше книжки читать да кино смотреть. Вот она, — показал на культю. — Как говорят, хорошо море с берега.

— Да-а… А в армию нынче пойдешь, — напомнил майор. — Погуляй последнее лето и жди повестку.

— К Якову Ивановичу по какому делу хотели? — спросил отец.

— Ружье починить. Коля, дай-ка сюда!

Шофер подал двуствольную централку.

— Цены ему нет: ложа удобная, бьет резко, кучно — ворошиловский заказ, Бойки сносились, начали давать осечки, и выбрасыватель проскальзывает иной раз.

— Не смогу, — отказался отец.

С достоинством мастерового человека Серега прикурил от каленой еще поковки и, переломив централку, внимательно осмотрел выбрасыватель и бойки, пощелкал курками. Починить такое ружье — это поинтересней, чем точить нож к косилке, тут придется поизобретать. Сами детали крохотные, требуют точности.

— Может, попробуем сделать? В крайнем случае эти же бойки аккуратненько подклеплем. Оставляйте ружье, — попросил Серега.

Майор, наверно, пожалел, что затеял этот разговор. Словно прощаясь с дорогой для себя вещью, погладил насечку на узком цевье и вопросительно взглянул на отца:

— Ну что, рискнем?

— Рискнем, товарищ майор.

— Но смотри, рекрут, не подведи! — насмешливо погрозил военком Сереге. — Недельки через две заеду. Желаю удачи! — добавил, как тогда в военкомате.

Юркий, приземистый «виллис» выехал на савинскую дорогу и, оставив пыльный хвост, скрылся за верхотинкой.

— Ну что, напросился? Поломаешь голову над этим самопалом. И запомни: вперед батьки не забегай, — упрекнул отец, неуклюже перекидывая через высокий порог ходулю. — Хватит на сегодня, запирай.

— Пойдем, папа, к реке, — позвал Серега. — Я помогу.

— Круто подыматься, и так намял ногу с непривычки. Ты ступай, а я покурю здесь.

На ходу стаскивая липкую рубашку, испытывая мальчишеское нетерпение, Серега пустился вниз под угор и, скрывшись в черемушнике, совсем дал волю прорывавшемуся озорству, зачикилял с ноги на ногу вприпрыжку. Редкими были минуты полной свободы в его давно уже взрослой жизни.

Он любил нырять с крутой осыпи, утыканной гнездами ласточек: берег тут высокий, и глубина в Шумилихе надежная. И сейчас, наспех бросив на ивняк одежу, чтобы проветрилась, нагишом с разбегу бултыхнулся в темный, как бы маслянисто-вязкий омут. Тело сжало холодом глубины. Он долго шел ныром, с открытыми глазами, ослепленный желтым светом, растворенным в воде, и, когда застучало в висках, рванулся вверх — к воздуху, к солнцу.

Отфыркиваясь и смахивая с лица прилипшие волосы, выплыл на середину. Течение здесь совсем незаметное, легко держаться на воде, перевернувшись на спину. Огляделся, нет ли кого поблизости. Только ласточки с заботливым щебетанием чертили низко над омутом, исчезая в черных пробоинах многочисленных гнезд, да высоко у кузницы, против вечернего солнышка, сидел, будто на срубе колодца, на колесном станке отец. Неестественно резко белела вытянутая в сторону ходуля, не отпускавшая его к реке. Больно стало за отца: сколько дней прошло, а он нигде не бывал дальше кузницы — точно на привязи. Посмотрел бы да послушал, как гуляют в омуте голавли, рубят хвостами спокойную воду. Жаль, посрезал Ленька все крючки с переметов: отец любил ставить их на ночь.

Не выходя из воды, Серега встал на отмели, где впадает быстрина, примочил назад волосы. Тело больше не чувствовало холода, и усталость будто смыло. Бородатые водоросли шелковисто ластились к ногам. Смотришь на эту яркую подводную зелень, и всегда чудится спрятавшаяся рыба.

На берегу появился Витька Морошкин, помахал над головой книжкой:

— Серега, привет! Водичка теплая?

— Мировая! Ныряй!

— Не-е, я уже купался.

Серега поплыл обратно, гоня грудью ровную волну. Солнце качалось перед ним, дробилось на осколки и обтекало со сторон, вытягиваясь золотыми лезвиями.

Взбежал на обрыв и обрызгал Витьку водой. Тот смирно загородился ладонью.

— Учебник замочишь.

— К экзаменам готовишься?

— Физику зубрю.

— Значит, в строительный надумал? Ты сдашь, — заверил Серега друга. — Много ли сейчас ребят с десятилеткой? Будешь инженером, построй колхозную электростанцию вот здесь. А что? В других-то местах строят, или у нас река хуже?

— Брось шутить. В такую жару ничего не запоминается. Посмотри, у меня спина не сгорела?

Майка у Витьки белая, а тело все красное, будто ошпаренное. Каждое лето он пытается загорать, но загар к нему не пристает, и всякий раз кожа чулком сползает со спины.

— Волдырей еще нет, но ночью спать не будешь. Зойку-то провожал вчера?

— Нет.

— Говорю тебе, займись.

— Займись сам.

— У меня другой интерес, — лукаво подмигнул Серега. — Сегодня кино, заходи за мной.

— Ладно.

Они набили рты зеленой, оскоминно-кислой смородиной и вышли на тропинку. Витька побежал домой надевать рубашку, а Серега побрел вдоль берега.

Вечерело. Резче запахло крапивой. В успокоившемся омуте, словно бабы вальками, шлепали голавли. Мелкие лягушата стрекали в траве. Деревня, заслонившая солнце, была похожа на черную икону в жарко пылающем золотистом окладе. На середине Каменного брода, подобно избушке без окон, без дверей, беспризорно стояла мельница. Перед ней — узкие лавы с пестрым березовым поручнем. Не хватало только колдовского клубка под ногами. Наверно, он увел бы за реку, в бор, где таятся до поры до времени дива дивные. Когда в детстве приходилось слушать или читать сказки, Сереге представлялись свои шумилинские места. Да и сочиняли-то их, должно быть, речистые старики баешники, вроде покойного Осипа.

От деревни скатилась Лапка, подплетая ноги, взлаяла просто так, как бы забавляясь. «Гав-ав-а-а-а!» — сворой откликнулся лес. Отец, видно, только что ушел домой, еще пахло около кузницы махоркой. Там, где он сидел, дырок понамято в угольно-серебристой земле. Все в этот вечер неизъяснимо тревожило Серегу, все воспринимал он почти осязаемо, в каком-то чутком соединении грусти и радости.

12

Как случилось, что после концерта районной самодеятельности Серега и Танька Корепанова первыми вышли на улицу и просмотрели своих шумилинских? Он-то стоял спиной к дверям, а Танька несколько раз вытягивалась на цыпочках и притворно беспокоилась:

— Где же девчонки? Неужели прошли?

— Без них знаем дорогу, — сказал Серега.

— Витьку тоже не видел?

— Нет. А он с девчонками заместо пастуха. Ильинская, изба-читальня устроена в бывшем доме дьячка. Летнюю церковь занимает МТС, в зимней зерносклад. В Шумилине идти как раз мимо нее.

— Ты был в церкви?

— Сколько раз! Пришлось поразгружать мешки.

— Чего там?

— Ничего. Веялка посредине, да слой пыли на иконостасе в два пальца.

— А на колокольню сейчас забрался бы на спор?

— Без всякого спору заберусь. Постой минуточку, я тебе оттуда крикну.

Серега проворно взбежал по широкой лестнице, белая рубашка привидением замаячила в черном проеме открытой паперти. Где-то слева в шершавой кирпичной стене должен быть узкий, как ловушка, проход на колокольню. У любого храбреца встряхнется сердце, если холодный камень тесно сожмет со всех сторон. Ночь. Церковь. Кладбище рядом… Всякие мысли лезут в голову.

Но внизу стояла Танька. Ей тоже, видимо, сделалось страшновато одной, и она догнала Серегу, запыхавшись, обрадованно прошептала:

— Я тоже хочу на колокольню!

Он крепко сжал ее узкую холодную ладонь и повел за собой по ступеням, щупая темноту свободной рукой.

— Ты пригибайся на всякий случай, тут низко. Руки-то с испугу, что ли, заледенели?

— Не знаю.

— А, черт! — Серега шаркнулся плечом.

— Ты не ругайся.

— Тьма тут египетская.

— Почему египетская?

— Бабка наша так говорит.

— Скоро кончится эта нора?

— Сейчас. Тут поворот должен быть.

Танька и сама цепко держалась за Серегину руку, будто вот-вот могла ступить в пропасть. Сердце толкалось в самом верху груди. Ей уже начало казаться, что каменному ходу нет конца, страх иголками подтыкал в спину, и, преодолевая его, она старалась разговаривать, чтобы слышать голос Сереги. Но вот впереди забрезжило, кирпичная теснота расступилась, и с высоты в колокольню упал мутный свет ночного неба. И сердце опустилось на место. Дальше было проще: каждая ступенька винтовой деревянной лестницы приближала к скупому, желанному свету. Наконец — площадка, обнесенная чугунными перилами, теплый березовый воздух в лицо. Словно из подземелья вырвались.

Не разнимая рук, встали возле перил. Танькины пальцы, приняв тепло от Серегиной ладони, уже не были холодными. Этот преодоленный страх, это ощущение высоты, недостигаемого уединения требовали какого-то освобождения души, необыкновенных чувств и очень нужных, запоминающихся на всю жизнь слов. Даже сейчас, в темноте, угадывалась широта пространства, едва обозначенная потухшей зарей. Редкие огни деревень прокалывали ночь. Словно уснувшее туманное озеро, покоилось в черных берегах перелеска ближнее ржаное поле. Голоса девчонок тонули в нем.

— Днем бы посмотреть, — тихо, чтобы кто не услышал, сказала Танька. — Шумилино видно?

— Видно. Даже Мокруша как на блюдечке.

— Наши, наверно, далеко ушли.

— Успеем догнать.

На колокольной крестовине что-то зашуршало. Танька вздрогнула и придвинулась к Сереге.

— Наверно, мышь летучая.

— Ты надень пиджак, а то вцепится в белое.

Серега уловил в ее голосе заботливость. А она спрятала глаза, и заметно было, как волновалась грудь под голубым ситцевым платьем, в котором Танька казалась нарядным майским деревцем, защищенным только своей красотой, — пройдешь мимо, полюбуешься, а прутышек не сломишь, пожалеешь. Он нашел ее настороженные глаза и улыбнулся, и в уголках Танькиных губ оттаяла робкая улыбка.

— Пошли, — прошептала Танька, но и сама не поверила своему голосу, будто кто-то другой сказал, потому что совсем не хотелось уходить.

Село угомонилось, и девчонок не слышно. Далеко-далеко, на краю земли, небо озарилось короткой вспышкой, потом еще торопливо, несколько раз подряд.

— Гроза собирается, пошли, — повторила она.

— Это зарницы.

— Давай загадаем что-нибудь про себя.

— Давай.

И загадали. И верили, что задуманное уже прочно соединяет их общей надеждой. Снова продолжался этот сон наяву, будто остались вдвоем в неведомом ковчеге, и он плывет сквозь темноту навстречу молчаливым сполохам, а внизу — текучий шелест берез, подобный шуму воды. В узких Танькиных глазах вспыхивали и гасли ругливые светлячки, ресницы казались мягкими, как тени. Хотелось прижаться губами к меловой черточке пробора, расплеснувшей надвое черные, гладко прибранные волосы. Беглый небесный огонь все настойчивей вспархивал над горизонтом, но как бы не мог переступить заповедную черту. Что-то похожее Серега ощущал внутри самого себя.

— Теперь обратно спускаться все равно что в колодец. — Танька зябко передернулась.

— Можно утра подождать, — засмеялся Серега.

— Тебе не стыдно? Иди первый, я боюсь.

— Попроси как следует.

— Не зазнавайся! — легонько подтолкнула в плечо.

— Чудачка!

Сердце неудержимо встряхнулось, когда очутились на улице. После каменной тесноты хотелось полевого простора, грозовой свежести, и Танька легко, не чуя на ногах парусиновых тапочек, побежала по пыльной колее. Косы змейками болтались, перехлестывались на ее спине, как бы дразнили Серегу. Неуловимым облачком мелькало во ржи ее платье, ускользало из рук. По все-таки догнал и, опьянев от погони, крепко обхватил вместе с рожью. Оба задохнулись, будто замерли у обрыва.

— Серега, колосья кусаются! — хитрила Танька. — Слышь, гремит. Я говорила, что гроза.

Грянуло далеко и глухо, как если бы перевернули огромный кованый сундук, но это не потревожило покой полей. Дремала едва заколосившаяся рожь. Со всех сторон чикали неутомимые кузнечики. Редкие звезды скупо слезились в зеленовато-глубоком небе. И не хотелось спешить домой, мягким ковром стелилась под ноги дорога. Еще постояли на мостике в овраге. Словно бы специально для них зачокал соловей, редкий гость в здешних местах, и поет он совсем не так, как южные его собратья: коротко, сбивчиво, без того самозабвенного азарта, который рождается соперническим вдохновением.

— Я ни разу не видел соловья.

— Я тоже. Говорят, махонький такой, серенький.

— Зато голос…

— Весной у них лучше получается, сейчас они больше молчат. Этот какой-то непутевый: гроза рядом, а он распелся.

Пристыженный певец конфузливо замолчал. Быть может, смутил его неожиданный ночной свет? Серега с Танькой тоже спохватились, прибавили шагу. Молнии уже хлопали крыльями низко над полем. Гром настигал, ударяя с удалой раскатистостью, будто позади рушилась земля. Ветер упал откуда-то сверху, расплескал рожь: шипящий вал дождя катился по пятам и догнал, теплой картечью брызнул в спину.

Танька сбросила тапочки, побежала босиком, взвизгивая от дождяной щекотки. Серега тоже снял шагреневые ботинки и, подметая клешами прибитую дождем пыль, помчался к деревне. Было что-то шальное, дикарское в этом беге, в яростных вспышках молний и подхлестывающих раскатах грома.

Добежали до риги, прижались к стене, чтобы отдышаться и переждать ливень.

— Меня всю до ниточки вымочило, — ежилась Танька, отжимая мокрые косы. Платье плотно облепило ее тело, острее обозначились выпуклые ключицы и бугорки грудей.

— Накинь на плечи.

Она утонула в большущем его пиджаке и тихо засмеялась. Почему-то совсем не пугала ночная гроза, напротив, было любопытно наблюдать ее. Молния то стегала плеткой-семихвосткой по темному небу, пытаясь дотянуться до земли, то обессиленно металась жар-птицей над полем, освещая покорную рожь, прясла огородов, ивняк около окопов. Их выкопали в первый год войны, на всякий случай. Не пригодились, травой зарастают, а лучше бы совсем сровнять, чтобы не напоминали.

Серегино лицо, резко очерченное тенями, — казалось бледным, робкий пушок под губами серебрился при каждом сполохе: по виску от спутанных русых волос скатывались капли дождя. Таньке хотелось смахнуть их, она втайне была довольна, что дождь не убывает, весело дробит по дранке, удерживая в приятном плену.

— Серега, знаешь новость? Я на почте буду работать телефонисткой! — Танька, как бы подзадоривая, показала кончик языка. — Семен Михайлович обещал взять.

— Каждый день в Илышское надо топать, быстро угореешь.

— Нисколечко. Иван с Люськой ходят в МТС, а я что?

— Попробуй, — продолжал сомневаться Серега.

— Ты будешь служить далеко-далеко, а я тебя позову по телефону. Здорово!

Серега взялся за, лацканы пиджака, повернул к себе Танькино взволнованное лицо: была доверчивая ясность в каждой его черточке. И сомнения сами собой улетучились, поверилось, что станет она телефонисткой, и уже представился зимний вечер: желтый свет из окошка почты падает со второго этажа на правленскую гору, березы и провода пухнут от инея, мерзло гудит в столбах: Танька дежурит у коммутатора, а голос ее бежит по проводам за тысячи километров и находит его…

Небо раскололось над самой ригой, и, кажется, еще сильней хлынул дождь.

— Мама страсть как боится грозы, — спохватилась Танька.

— Скажешь, дождь пережидала.

От мокрых волос ее пахло снеговой прохладой, а губы дышали горячо, через рубашку чувствовалось. Серега на какое-то мгновение поймал их, и она резко отшатнулась, точно оттолкнуло грозовым разрядом.

— Воспользовался, что руки заняты!

Выскользнула из пиджака, побежала, разбрызгивая чистые лужи. В сполохах молний ноги ее казались ослепительно белыми.

Серега накинул пиджак и не спеша, как если бы дождя и вовсе не было, пошлепал к дому. Бегство Таньки не смутило его, потому что почувствовал и по ее глазам, и по голосу, что она ничуть не обиделась.

Как всегда в грозу, мать с бабкой бродили по избе, проверяли, закрыты ли вьюшки, заслонки, самовар, переживая, заглядывали в окна. Когда изба будто бы оседала от грома, бабка торопливо шептала:

— Свят, свят, владыко небесный!

Отец тоже не спал, но лежал в кровати, посасывая самокрутку. Возле него по-заячьи, столбиком, сидел Ленька. Только невозмутимый младенческий сон Верушки не смогла перебить гроза.

— Явился наш некрут! — сказала бабка, тронув Серегу за плечо. — Наскрозь пинжак-от?

— Велика неволя-то! Заладили чуть не каждый вечер в Ильинское ходить, наподдают вам с Витькой сельские, будете знать, — беспокоилась мать. — А тут еще гроза.

— Про што она? — Бабка придвинулась ухом к Сереге.

— Ругает.

— Чего ругать-то? Чай, не сахарный, не размок. Бывало, некругам-то уж давали погулять на слободе! Утром не будили, работой не маяли. Идут из Ильинского с гулянки, поопрокидывают прясла у прогона.

— С какой стати?

— А так позволено, забавляются. Утром батьки возьмут топоры, пойдут поправлять огороды.

— Интересно.

— Теперь не разгуляешься, некому поправлять, — сказал отец.

— Тебе в избе постлать?

— Не надо.

Серега повесил на шест около печки одежу и вышел в светелку. Кринка молока вечерней дойки стояла на подоконнике. Выпил ее, но все равно хотелось есть.

Дождь шебаршил по крыше, вкрадчиво скребся в стену. Гроза удалялась, только голубые молнии еще долго плескались за окном. Серега быстро угрелся под старым лоскутным одеялом. Белая колокольня ильинской церкви, ржаное поле, сполохи на небе и в Танькиных глазах, лунная бледность ее лица — все сливалось в одну мозаику. Представлялось, как весело гуляли в молодые бабкины годы рекруты, и радовало Серегу, что впереди еще пол-лета деревенской вольницы, теплых вечеров над рекой наедине с Танькой. И почему-то приходила на ум детская забава, когда ударяли палкой по телефонному столбу и, прикладываясь к нему ухом, слушали непонятно волнующий, напряженный звон — отзвук далекого мира.

13

Этим летом не подрядился Гриша Горбунов пастухом в Шумилине: ушел в Киево-Печерскую лавру поклониться святым мощам. Коров пасти стали по очереди. Ленька Карпухин не только за себя, но и за других пас, когда попросят, потому что летний день дорог для любой хозяйки…

Разбудил петух — мощно захлопал крыльями, слетая со стропил, загорланил, едва стукнувшись жесткими когтями о елань. Сон прижимал к подушке, будто ватой облепил тело, но Ленька, потерев кулаками глаза, поднялся, осторожно перелез через спящего Серегу и, натыкаясь на косяки, побрел на мост. Мать вышла из избы, положила ему на голову теплую ладонь:

— Сам встал, золотко мое! Ты ужо, как коровы лягут, и вздремни маленько. Завтракать Верунька принесет.

— Каравайца, ладно, мам?

— Ладно.

Разбитые братовы кирзачи были велики и тяжелы, но утром босиком нельзя: огнем палит холодная роса. Надернул Ленька мятую серую кепочку, взял барабан и, подражая Грише, пошел по деревне. Палки ударяли по доске не очень в лад, не получалось той музыки, которая будила шумилинцев в прошлые лета.

Заскрипели дворовые калитки, коровы лениво потянулись к савинскому заулку. Хозяйки ласково покрикивали на них. Ленька повесил барабан на свой тын, открыл ворота.

Вначале коровы идут ходом, бегло сощипывая траву — с утра у них всегда такая алчность — до самой заполицы не остановятся. Ведет стадо Коршунова Пестреня — блудня и пройдоха, так и норовит в клевер улизнуть. Лысена-смиренница плетется позади всех, Ленькиных окриков она не боится: свой, не тронет.

Покручивая, как пропеллером, палкой, Ленька вяло ширкал каблуками по примятой копытами, потемневшей траве, коровьи следы бороздами легли вдоль росной луговины. Туман, как залежавшийся весной снег, хоронился в низинах и над рекой. Стадо утонуло в нем, глухо, будто под водой, ударяло ботало.

Солнце выпросталось из облаков, зажгло дымившуюся едва заметно росу, и сразу же зардела спрятавшаяся в траве земляника. Прохладная, ароматная, она как бы вобрала в себя всю прелесть лета. Славно освежиться с утра такой ягодой!

Перед заполицей стадо остановилось, разбрелось по опушке. Ленька развел теплинку, равномерно обжег над ней ошкуренную черемуховую палку, будто бы черным лаком покрылась. Теперь можно было украшать ее какой угодно резьбой.

Не привез отец наган с фронта, зато, на зависть всем ребятам, подарил складной ножик, в котором, кроме двух лезвий, были штопор, шило и вилка. А ручка просвечивает насквозь и переливается разноцветно. Такой ножик из рук выпускать не хочется.

Набегавшаяся по перелескам Лапка сидела рядом, сторожко водила ушами. Длинная шерсть на ее животе намокла и слиплась сосульками. На мутовке ближней елки, как на спине, вертелась, притряхивая хвостом, любопытная синичка. Желтая грудка ее казалась розоватой. «Тинь-тинь-тан… тинь-тинь-тан» — росяными капельками падала сверху ее немудреная песенка. Из бабкиной присказки Ленька знал, что она просит: «Скинь кафтан! Скинь кафтан!» Солнце, дескать, обогрело землю, тепло.

Коровы направились вдоль опушки в другой конец поля. Ленька догнал их и повернул обратно к реке. Он все чаще поглядывал в сторону деревни: не мелькнет ли около кузницы Веркино красное платьице. И просмотрел ее, увлекшись резьбой, как выросла перед ним. Бережно несет завязанный в узелок желанный завтрак. Такие узелки всегда таят особый интерес для ребятишек, и еда в них бывает необыкновенно вкусная. Верушка тоже рада, что ее послали в поле.

— Ленька, чего я тебе принесла-а! Язык проглотишь! — сказала она, облизнув губы. — Угадай?

— Ставь сюда — жрать хочется.

— А вот угадай!

— Сейчас получишь!

Сестренка у Леньки как ивовый прутышек, но бойкая, по-мальчишечьи пронырливая. Носик задиристо вздернутый, жиденькая, светлая челочка стекает на лоб, косички торчат в стороны. Села на траву, обхватив гибкими, словно плеточки, руками коленки. Кожа на ногах шелушится, в цыпках. Весь день босиком: то гоняет по пыльной машинной колее обруч от кадки, то носится по лужам после дождя, то торчит на Каменном броде.

В такие минуты Ленька не любит Веркины шуточки, он уже чувствует себя работником в семье, и это дает ему право на превосходство над сестренкой, определяемое не только возрастом. Развязал узелок, ноздри так и зашевелились от искушающего запаха. В плошке румяно дышал еще теплый ячневый караваец, на золотистой корочке его расплавилась густая сметана. Выполнила мать просьбу. Опершись на локти, Ленька лег на траву, принялся орудовать ложкой.

Верке было завидно, но она знала, что пастуха положено кормить наособицу. Покрутилась около теплинки и снова села на бугорок, скосила глаза на плошку.

— Оставь немного каравайчика.

— Дома-то не ела, что ли?

— То дома.

— Жирная какая! Держи. — Ленька подвинул к ней плошку, стащил сапоги и повернулся на спину, испытывая блаженство. — Захвати сапоги-то домой.

Коровы спрятались в густом еловом перелеске, любят они там стоять. Ленька снова привольно растянулся на бугре: день еще долог, успеешь намять ноги. Занятое ней всего было смотреть на облака: непонятно, какая сила держит их там, в вышине? Они неустанно плыли и плыли в голубом теплом небе, не мешая солнышку, и все меняли очертания: то конь, распушив гриву, встанет на дыбы, то белый медведь идет по льдине, а через минуту уже нет медведя — сидит на самом краешке длиннобородый старик и ноги свесил, даже страшно за него. А иногда виделись Леньке дивные снежные чертоги, и он затаив дыхание приближался к ним, забывал, что лежит на своем шумилинском поле. Медлительное движение облаков будто бы увлекало с собой, и сухой, текучий шелест осины, и мерный звон ботала в перелеске уже слабо касались его сознания, как, например, незаметное днем пиликанье кузнечиков.

Крепко укачали, убаюкали Леньку облака. Очнувшись, долго не мог прийти в себя, едва поднял от земли голову — примагнитило, развялило все тело. Сонным, мутным взглядом окинул заполицу: коров не было видно и слышно, вообще слух заложило. Воздух жарко струился над придорожным камнем, будто бы таял он, как сахар. И как только взглянул на него, сразу опомнился — там, за дорогой, клевер!

Коровы разбрелись по всему полю. Кто знает, сколько времени они тут пасутся? Глупые твари, не понимают сытости, жадно хватают зеленый клевер. Может быть, уже объелись? Как угорелый носился Ленька, размахивая палкой и надрываясь криком, — все напрасно, пока загонял одних, другие нагло поворачивали обратно. И не выдержал, разревелся от бессилия, когда потерял в клевере свою резную палку.

Услышав его отчаянный крик, подоспел от кузницы Серега.

— Чего вопишь?

— Па-алку потеря-ал, а они лезут и лезут! Наверно, объелись, вон пуза какие круглые, — хныкал Ленька.

— Шуруй давай! Надо их гнать, чтобы протряслись. Н-но, пошла! Шевелись, комолая!

Вдвоем они гнали стадо бегом. Подхватив попавшийся под руку сосновый сучок, Ленька бежал за коровами с каким-то мстительным чувством за унизительные слезы. Остановились только у реки. Коровы испуганно смотрели на них, прерывисто-протяжно мычали, как бы жалуясь.

— Уснул, что ли? — спросил Серега, немного отдышавшись.

— Маленько.

Ленька виновато швыркнул носом, покручивая пяткой землю. Лицо его опухло от сна и слез, глаза заплыли, и даже веснушки будто бы разбухли.

— А мне папа говорит, беги, видно, одолели нашего пастуха коровы. Теперь они отведали клеверу, будут туда заруливать.

— Это вон Коршунова блудня водит.

— Ты иди сполоснись.

Сбегал Ленька к воде, умылся и попил пригоршнями, полегче стало. Брат ушел в кузницу. Все-таки справедливый он, другой бы надавал тычков.

Сел на бугорок, приуныл. Нахлестанные клевером ноги жгло, трещинами перебило кожу, посильней, чем у Верки. Перед сном ноги затоскуют до слез, бабка помажет их сметаной, чтобы отмякли. Дню, кажется, конца не будет, не дождаться того момента, когда солнце уколется о шпиль ильинской церкви. Утром оно поднимается заметно, а в полдень словно останавливается: так бы и поторопил. И, как всегда, после какой-нибудь неудачи хотелось поскорей стать взрослым — сам себе хозяин. Леньке кажется, что он живет давно-давно, а чтобы вырасти с Серегу, надо прожить еще столько.

Как назло, появились на тропинке Минька Назаров, Толька Комарик и Вовка Тарантин. Вышагивают, будто солдаты, строем, с удилищами на плечах и бодро распевают:

Шел отряд по берегу.

Шел издалека.

— Айда, Карпуха, на рыбалку!

— Чего лыбитесь? Сами пасти будете, подойдет черед.

— Будем, только не сегодня, а сейчас покупаемся, поудим. Смотри, крючки какие! С такого не сорвется.

— И запасные есть. — Комарик отогнул козырек кепки, где были воткнуты крючки. — Могу дать один, если в ножички сыграем.

— А вот это видел? — Ленька показал ему кукиш и нарочно достал из глубокого кармана складник, стал строгать палку.

— Зажал, да? — обиделся Минька. — Небось мой наган утопил.

— Не твой, а Колькин.

— Потом мой был.

— Был, да сплыл.

— По соплям хочешь? — Минька оглянулся на ребят, ища поддержки.

— Попробуй сунься который!

Ленька, решительно сузив глаза, расставил ноги, замахнулся палкой. Он и в самом деле не испытывал никакого страха перед троими, даже бросился бы в драку с каким-то упоением, и ребята почувствовали это, не осмелились начать первыми.

— Ладно, пошли, чего с ним связываться, пускай ходит за коровьими хвостами.

Побежали с угора, бренча котелками. Издалека Минька погрозил кулаком и крикнул:

— Карпуха, хочешь в уха-а?

И захохотали все, скрылись в ивняке, только кончики удилищ, дразня, припрыгивали над кустами. Завидно стало Леньке: гуляют себе в удовольствие, а тут торчи, как шиш, день-деньской в поле. Песома кралась рядом, кой-где проблескивая сквозь ветлы, манила, но от стада нельзя было отойти. Представлялось, как ребята, закатав штаны, стоят на перекате или, вывалявшись в песке, носятся нагишом по мелкому закрайку.

Ленькина тень поджалась к самым ногам. Скоро ли она вытянется на семь шагов. Он вздохнул, смерив глазами расстояние от неподвижного солнца до горизонта. Можно было позавидовать терпению Гриши Горбунова: сколько лет пас шумилинских коров и на будущее лето небось подрядится. Все еще не вернулся из Киева. Туда и обратно пешком — тысячи километров! Тощий мешок за плечами да падог в руке. Странник.

Ленька не знал, что томительно-длинные пастушьи дни будут когда-то вспоминаться как нечто самое чудесное в жизни, солнечное, невозвратное, и всю жизнь он будет носить в себе сладкий и желанный запах клевера, смешанный с привкусом молока, дорожной пыли и тысячью других полевых запахов, которые возникают вечером, когда шагаешь за покорно бредущим, сытым стадом и легко думаешь о завтрашнем вольном дне.

И когда-то он покается, что торопил солнце.

14

Если бы жива была мать, Настя, не задумываясь, вернулась бы к ней. Без Егора квартиранткой чувствовала себя у Коршуновых, а еще лучше сказать — домработницей. Много ли помощи от хворой свекрови? Печку и то не всегда истопит. Стонет да охает. А во всякое дело сует нос, надоедает своим скрипучим голосом:

— Настеха-а, картошка у нас, поди, неокученная сохнет? Мне бы маленько оклематца да дойти посмотреть, что в огородице. Совсем никуда не годная стала, спиноньку мозжит, ровно бы шильями искололи. О-оэ, прегрешение великое, не могу смерти вымолить!

Сегодня прибежала Настя с поля, усталость валит с ног — весь день то вилы, то носилки в руках — рухнула бы на голую лавку и уснула, а Анфиса Григорьевна клохчет свое:

— Насилу дождалась тебя, моченьки нет. Поставила бы мне банки, все полегчает.

Взорвало Настю, чуть не швырнула подойницу: корова была недоена. Ради чего она несет это наказание? Долго ли мучиться в чужом дому? Молодость пройдет зазря. Пока ждала Егора, пока война шла, мирилась со всем, а теперь-то чего ждать? Все утешение в сынишке. Она чувствовала, как с каждым днем росло в ней навязчивое бабье желание пожить в своей, пусть плохонькой, избенке, согреться семейным теплом.

Молча ставила на дряблую спину свекрови банки, кожа под ними вспучивалась, наливалась свекольной густотой. За спиной слышалось сопение Василия Капитоновича: сидя на пороге, стаскивал резиновые сапоги. Запахло портянками. Невеселая у него сейчас работа — пока теплая вода, мельницу разбирает и вытаскивает на берег, разрешил Лопатин взять на дрова.

— Ой, девка, спину сожжешь! Помалехоньку бумаги-то подпаливай, — простонала Анфиса Григорьевна.

— Ложилась бы в больницу, мамаша, чем охать каждый день, — раздраженно сказала Настя.

— Спасибо за такую заботу, сношенька. Видно, сама думаешь век молодой быть.

— Вы бы про молодость мою лучше не говорили! Что я видела? Какую радость знала? С двадцати лет вдовая…

— Господи! Что с тобой? — Свекровь повернула страдальчески сведенное лицо. — Чем я тебе досадила? Еще по дому делаю, а ну как совсем споткнусь? Батька тоже все молчит, поди, смерти молит. Хошь бы в богадельню отправили. О-ой!

— Хватит скулить! — сурово осадил Василий Капитонович и запыхтел еще сильней. — Послушал бы кто с улицы — страм!

Ушла Настя во двор и, сидя под Пестреней в полутемноте, зашлась слезами. Такая пустота, такая горечь была внутри, что не хотелось возвращаться в избу. И свекровь сделалось жалко: разве виновата она, что болеет? Все было бы по-другому, когда бы вернулся Егор. Полгода замужества остались далеко и вспоминались как чья-то чужая завидная жизнь.

Василий Капитонович встретил Настю на лестнице:

— Присядь.

Вытерла передником глаза, опустилась на ступеньку.

— Слезьми делу не поможешь. Моя дурында тоже там подушку мочит, погодь, успокоится.

— Измоталась я за день-то, вот и сорвалась. Это пройдет.

— Не пройдет. Все вижу и понимаю, тягостно тебе возле нас, стариков. — Василий Капитонович навалился локтями на колени, свесив крест-накрест широкие, как лопаты, ладони. — Берет в жены али так, забавляется?

Настя метнула испуганный взгляд на свекра и, подавленная стыдом, уткнулась в фартук, ее ошеломило спокойствие, с которым он произнес эти страшные слова. Рано или поздно она сама должна была открыться ему, он избавил от этого мучительного признания. Было вдвойне стыдно — головы не поднять — от мысли, что он давно догадывался, знал ее грех, но щадил.

— Папаша, простите меня, виноватая я перед вами! Четыре года ждала Егора, вы ведь знаете…

Василий Капитонович хмурился, перебирал бороду, лицо его в сумерках казалось лунно-бледным.

— Я бы не стал противоречить, если бы не Ваньку, а кого-то другого нашла: Назаровы и без того попортили мне крови.

— Не знаю… уж всякое передумала, наверно, с ума сойду…

— В таком деле не прикажешь, устраивай свою жисть, как знаешь.

— Мама, молочка! — высунулся из дверей Шурик.

— Иду, иду.

А сама не могла подняться, ноги занемели. Василий Капитонович взял подойницу и тяжело зашагал по лестнице. Высоко в углу надсадно билась в паутине муха. В узкое окошко на мосту сочилась заря. Какая-то тяга давила на плечи, не хотелось переступать порог избы, закрывала лицо ладонями, и казалась неодолимой безысходность, будто сотни глаз осуждающе смотрели на нее.

* * *

Многие видели, как Иван Назаров отрывал доски, приколоченные к дверям Катерининой избы, но никто не придал этому значения: мало ли что потребовалось, свой, а не чужой дом отколачивает. Только утром прозрели шумилинцы и ахнули от удивления. Новость-то какая! Бабка Федулиха, по соседнему делу, собственными глазами видела Настасью Коршунову, та выплескивала ведро после примывки в избе, словно век тут жила. А чуть обогрело солнышко, выбежал к крыльцу Шурик.

Федулиха не растерялась, ласково поманила его к своему палисаднику, просунула меж тычинок мосластый кулак, повитый черными жилками:

— На-ка, ангел мой, смородинки. Жить здеся будете с мамкой?

— Ага.

— Дядя Ваня дома?

— На лаботе. Он меня на машине плокатит.

— Знамо, — улыбнулась старуха. — Ты, Шурик, приходи ко мне в гости, я коко тебе дам. Мы теперь суседи. Придешь?

— Плиду.

Федулихе уже не стоялось на месте, хлопнула калиткой, понесла по деревне новость. Бабы, собравшись около молоковозной телеги, на все лады тарабарили по этому поводу: ну-ка, с ребенком взял, мало, что ли, девок нынче? После сидели, как обычно перед работой, у звонка, наверно, поджидали Настю. Она не вышла ни ко звонку, ни в поле. Спасибо бригадиру, не стала беспокоить, отнеслась с пониманием.

Настя обтерла окна, выскоблила дресвой подоконники, лавки, стол, половицы — всю грязь вывезла. Изба осветилась чистой сосновой желтизной, сразу выветрился из нее паутинный и волгло-печной запах нежилья. Голые стены. Только кровать с поржавевшими никелированными шарами осталась после Катерины. Именно так, по-новому, и думалось начать круто изменившуюся жизнь, чтоб все — своими руками, чтоб все радовало в доме. Будут и цветы на подоконниках, и занавески, и половики. А молва людская пошумит да утихнет: не от живого мужа ушла. Но почему же совестно перед людьми, не показать глаза на улицу? Какая-то раздвоенность в душе. И сынишка поиграл у крыльца да построчил к дедушке: удерживать его ни к чему, привык к старикам. Он еще не может понять своим маленьким сердцем происшедшей перемены, и все-таки появилась в его голубеньких, теплых глазенках настороженность.

Скрипнула дверь. Вошла мать Ивана, Прасковья Алексеевна.

— Здорово ночевали! Как вы тут? Уж успела обиходить?

— Не в грязи сидеть.

— Я сама люблю, чтоб воздух был в избе, зимние рамы дак постом еще повыдергиваю.

Поставила на стол две кринки молока, спрятала руки в подоле. Взгляд замороженный, губы словно оборкой стянуты в узелок. Наверно, неловко было за вчерашнее — не очень приветливо встретила негаданную сноху.

— Шурка-то где?

— К дедушке убежал.

— К нам, када надо, его приводите, с Зойкой либо с Минькой поиграет. Бог даст, помаленьку обживетесь. Матрас я вам выстирала, ужо набьешь осокой. Белье, посуду, что есть, возьмите.

— Спасибо.

— Чай, не чужие теперь. Сошлись, дак живите, как подобает. И у меня хватило бы всем места: нас вот трое, снох-то, было у баушки Анисьи.

— Мы уж лучше здесь.

— Поживите своим домом. Иван попросит мужиков, крышу над двором поправят. Войны нет, изба большая — рожай да рожай ребят.

Настя стеснительно улыбнулась словам Прасковьи Алексеевны. Она еще не могла освоиться со своим новым положением, и этот разговор казался ей преждевременным.

— Я не смехом говорю. Бывало, в каждой семье ребятишек, как пчел в улье, дом без них, что пустая рига. Нас вот росло восьмеро сестер да братьев, кабы не война, все живы остались бы. Люльку так и не снимали, все висела середь избы. Друг дружку и нянчили, родителям-то неколи было с нами сидеть. Помню, Митенькин черед был лежать в люльке, а нам на улицу хотится. Привязали вожжи, просунули в окошко и зыбаем оттоле, видать, тоже невелик разум был. Подерьгаем, подерьгаем да опеть игрой уймемся. Мать-то взошла в избу, а зыбка прискакивает чуть не до потолка. Митенька сидит на полу и слезу не проронил. Крепкие росли, как оковалки. — Прасковья Алексеевна встала, придерживаясь за столешницу. — Кринки опростаются, дак принеси. Ужо Иван заедет, обедать приходите. Бригадирка тебя не кричала?

— Пусть сегодня без меня посудачат.

— Не расстраивайся, поудивляются да перестанут. На миру от молвы не уберешься, только бы у вас-то все было ладно.

Успокоила сноху, а сама, выйдя на улицу, вздохнула. Не такой представлялась ей женитьба сына, ведь что ни говори, а не по-людски получилось, вроде воровски. Неужели девка никакая не приглянулась? Свадьбу сыграли бы честь честью. Не могла отговорить Ивана, упрямые молодые-то, режут, не мерявши. Нынче мало родителей спрашивают. Вот и боли материно сердце. Хоть бы сенокос закончить — в самое горячее время приспичило. Вчера попеняла, высказала обоим свои сомнения — обиделись, и она покаялась, поняла, что может лишь помешать счастью сына. У самого голова на плечах: годы не маленькие, войну прошел. Более того, утром она почувствовала себя виноватой перед молодыми, потому с материнской заботливостью и поспешила к Насте. Как всякий деревенский человек, она была тех правил, что не стоит выносить сор из избы, и ради благополучия сына готова была стерпеть все.

* * *

Еще одна вещь осталась после Катерины: ходики. Славно постукивают, отпугивают ночную тишину. Окна ничем не занавешены, едва уловимый свет наполняет избу. Осока шебаршит в туго набитом матраце. Для Шурика Иван принес из дому деревянную кроватку — сам когда-то в ней спал.

— Ты на мать не обижайся, она добрая, — сказал Иван.

— Я знаю.

— Надо двор покрыть до осени. Дранки можно нащепать на станке у Карпухиных. Жаль, дней у меня свободных нет.

— Стариков кого-нибудь попросим.

— Придется. Еще поставлю новый тын под окнами — это сделаю после работы, помаленьку. Хочется, чтоб дом был как игрушка. Сейчас по деревне пересуды, а после завидовать нам будут.

Иван гладил матово белевшие в сумерках Настины плечи, мял в ладонях мягкие, как чесаный лен, волосы, зарывался в них лицом. Пахло солнцем и сеном. И ладони ее, гладкие от грабель, пахли сеном. Такая пора в деревне.

Она отзывалась на его ласку, замирала, прислушиваясь к посапыванию Шурика. Как-то свыкнутся они с Иваном? Чужая кровь. Никогда не узнает сынишка настоящей отцовской ласки. Хорошо, что мал, отца совсем не видывал, он-то потянется к Ивану. И согревала себя надеждой, и тревожилась. Кажется, радоваться бы, что стала хозяйкой своего дома, любая беда теперь — на двоих, и мальчишке легче расти возле мужика. Кажется, сбылось простое бабье счастье: мужнина рука под головой, крепкий запах махорки и бензина, от которого изба сразу становится обжитой. Но почему все точат душу сомнения? Будто бы украдено это счастье у других вдовых баб, у истосковавшихся по женихам девок.

Уснул Иван. Ему-то легче, не надо выходить в поле с бабами, уехал на станцию и весь день — в рейсе. Настя осторожно поднялась, убрала с подушки его вялую руку. Он пошевелился, почмокал губами и снова затих. Выпуклый, слегка раздвоенный подбородок, резкие скулы, в глазницах запряталась темнота — лицо выражало каменное спокойствие. Оно показалось чужим и далеким, может быть, потому, что Настя надолго приковалась к нему взглядом. Стало обидно, почему он может спать с младенческой безмятежностью, когда ей смутно, беспокойно? И, позабыв о том, что он смертельно умотался за баранкой, она готова была разбудить его, чтобы избавиться от этой немоты в избе.

Прижалась к подушке. Вспомнила другую ночь, зимнюю, рождественскую. Свадебный поезд, дорога из Потрусова в Шумилине, серебряный звон поддужного колокольчика, оставшийся в ней на всю жизнь. Поют полозья. Дробят в передок снежные комья из-под копыт. Лошади игриво всхрапывают, закидывают головы, белый пар толкается из ноздрей. Стынет отполированное ветром поле, стынет низкая луна над заиндевелым перелеском. Небо звездным пологом качается над головой, стряхивает искристый куржак.

Настя с Егором сидели в тесной кошевке, укрывшись одним тулупом. Его глаза светились морозным блеском, привораживали своей близостью. Они были молоды, и вся жизнь впереди представлялась им такой же дивной, как эта дорога.

На загумнах их встретили ребята с факелами: у кого льняной сноп, у кого облитая керосином ветошь на палке. Им тоже был праздник и забава; закричали, раскручивая снопами перед испуганными лошадьми. За теми факельными огнями осталось Настино девичество…

Смежила глаза и снова очнулась, будто кто в бок толкнул. На цыпочках подошла к Шурику, поправила одеяло и села у окна. Уже рассвет подходил к деревне, кромка неба с утренней стороны начала розовато подтаивать. Ближе придвинулись соседние избы. У крыльца стоял линяло-зеленый, тупорылый «студебеккер», американская машина, занесенная войной в такую даль. Егор тоже мог бы работать шофером. Проклятая война.

Окна впустили ненавязчивый свет зари, он робко затеплился на белом боку печи. Сон совсем отлетел от Насти, хотелось поскорей дождаться дня, чтобы множеством разных дел заслониться от докучливых мыслей. Обвела взглядом избу, прикидывая, что можно успеть до бригадирского звонка. «Надо печку истопить, хватит из дому в дом бегать. Чем накормить-то моих мужиков?» — подумала она.

Двое спали, не ведая о ее заботах.

15

Косить на себя дали только в августе, когда перестоявшая трава уже посохла, побурела, хоть прямо с косы клади в копны. К этому привыкли, каждый год косили до заморозков, а овес так и вовсе горевал до снегу.

Делили Савкин луг. Наталья Леонидовна крутила шагомером, шесть раз перекинет — пай. Легкий на ногу Федя Тарантин бродил броды, любит он это дело, бойко прискакивает, боком-боком, как петух. Расчертили росистый луг темными полосами следов, бросили жребий, кому какой пай. Карпухиным достался соседний с бригадиром. Их трое, целая артель, а она одна.

— Леонидовна, твоя где помощница? — спросил отец.

— Спит, пожалела будить. Такую поздать вчера пришла, уж серенький светок в окнах. Я говорю, вдругорядь, девка, не отопру, так и знай. Смотрю, от крыльца провожатый пошел, папироской мигает: не углядела чей.

— Само собой, одна не будет стоять.

Серега слушал их, ухмыляясь про себя, чуточку пригнув голову, замахивая косой. Еще дурманил сон, надо было поразмяться, чтобы стряхнуть его. Может быть, Наталья Леонидовна хитрит, узнала провожатого?

Он шел впереди, за ним — мать. Отец точил косу, с каким-то особенным усердием прицеливаясь к лезвию из-под сдвинутой на глаза кепки, голову склонил набок, деревянную ногу выставил как подпорку. Лопаткой чикал размеренно, с медлительной затяжкой. Зато коса после такой точки становилась бритвой.

— Прасковья-то Назарова на пару с невесткой вышла, — кивнула бригадир.

— Каково Василию в такую пору одному около больной Анфисы? Наверно, без коровы останется, — посочувствовала мать.

— У него не малые детки.

Услышав любопытный разговор, подоспела Евстолья Куликова. У нее всегда новостей короб, если кого-то ей надо охаять, не пожалеет красок, присочинит. Опираясь на косу, она подождала, когда другие бросят работу, замотала головой, как кукушка:

— Я этта захожу к Коршуновым, Анфиса лежит, парнишечка возле ней. Гладит его и слезами заливается — жалеет. Мы бы, говорит, и вовсе оставили его у себя, Настасья не дозволяет.

— Ведомо, дедушка с баушкой ростили, и он привык. Внука от себя не оттолкнешь.

— Им бы надо в другую деревню дом перевезти, машина своя.

— Анфиса говорит, под конец житья не стало, взъелась на меня, в больницу выпроваживала, — продолжала Евстолья.

— Может, попеняла только. У кого хошь терпения не хватит, ведь не родная дочка.

— Не скажи, это она на людях такая тихоня, а дома хабалит. Смотри, парня окрутила. Я бы на Прасковьином месте сказала: вот бог, вот порог, и вся недолга.

— Чай, не у ней в избе живут.

— Ну уж тоже лебезить-то нечего: смотрю, и посуду тащит, и молоко, рада от себя оторвать, а им вопхнуть. Наплевала бы. Тьфу! Видали, сами косят, мальчишонку сплавили старикам, так и вынянчат.

— Тебе пуще всех забота! — оборвал Евстолью отец.

— Что ни говори, а страм!

Она, вроде как спохватившись, заковыляла к своей кулиге. Сейчас к другим бабам подстанет, почнет языком хлестать: всегда мутит, как мутовка.

Мать косила лучше Сереги, но пустила его вперед: теперь нечего было рваться из последних сил, с возвращением отца в семье как-то все уравновесилось. Давно ли ждали конца войны — вот уж придут мужики. А не густо их на лугу, только отец да Игнат Огурцов и добавились. Все же не ушел Игнат в леспромхоз. У остальных, как у Натальи Леонидовны, всякое дело в одни руки.

Отодвигается, уходит лето. Молчаливо в полях. Уж не щебечут ласточки, не расхаживают по кошенине сытые скворцы, редко взовьется жаворонок. Прощальным благовестом вызванивают косы. Солнце легонечко напирает в спину, за лето оно поистратилось, а Серега, наоборот, поднакачал в кузнице силенки. И чем меньше оставалось ему деревенских дней, тем осознаннее он чувствовал свою связь с этой землей и с этими близкими ему людьми, среди которых он вырос.

— Вон, твоя славница является, — сказала мать бригадиру.

Танька спешила, на ходу перевязывая платок, покачивая локтями. Она приближалась к Сереге по броду, словно по жердочке держала равновесие, поравнявшись, украдчиво вскинула узкие глаза. Воздух колыхнулся от ее платья.

— Ты чего, моя милая, с пустыми руками статишь? Я ведь косу на тебя не взяла, — встретила Таньку Наталья Леонидовна.

— Ну вот! Домой, что ли, бежать?

— Поди сюда, — позвал отец, — возьми нашу.

Они быстрей всех скосили свою кулигу и сели отдыхать возле прошлогоднего остожья. Курили с отцом из одного кисета. Приятно мутилось в голове от спелого запаха сомлевшей травы. Серега не отпускал глазами Таньку. Солнце сверкало на ее резиновых ботах, гладило загорелые икры, пестрило в ситцевом платье; черные косы маятником раскачивались на спине. Остаться бы сейчас вдвоем среди этой тишины августовских полей, в дурманных запахах трав.

Держа губами приколки, мать причесала гребенкой мягкие волосы, свила на затылке клубочком: голова ее сделалась маленькой, прибранной, как после бани. Белый платок вольготно накинула на плечи. Надсаженные работой, с острыми лодыжками и темными жилами, будто кровь запеклась в них, руки казались старше ее.

— Любо-дорого, когда все-то вместе. В кою пору смахнули весь пай, — радуясь за свою удачливую судьбу, говорила она.

— Что, корову-то будем менять нынче? — спросил отец.

— Надо. Лысена и слаба и стара: тринадцатым теленком. Уж такой удойницы, поди-ка, не найдешь. Не подвела она нас, до конца войны дотянула. Без нее и мы бы свалились. Летом-то ладно, а зиму не знаешь, как и пережить, все в лес посылали. Ребята останутся с баушкой. Чем их кормить? Молоко да картошка, вместо хлеба — пышки из отрубей и клевера, от них только животы дует да крепит, — рассказывала мать. — В лесу того не легче: впроголодь надсажаешься с экими-то деревами. Кадровым рабочим и деньгами платят, и матерьялом, и сапоги с фуфайками выдают, а мы все за свои трудодни колотимся, и по дому сердце болит. Из-за этого лесу и Верушку чуть не потеряли. Помню, от самого лесоучастка до деревни впробеги бежала, захожу в избу — лампадка теплится в углу, Верушка уж вроде как совсем утихшая лежит: ручонки, словно плеточки, поверх одеяла, веки почернели — напекло жаром. Я ухом прислонилась — едва дышит, живого в ней, видать, малехонько осталось. Бабка говорит, ты не убивайся, девка, не удержать нам ее, я уж лампадку вздула: бог дал, бог взял. Как же так, думаю, за что он меня наказывает?

Проснулась она, узнала меня, едва губы разжала: мама, пить хочется. А глазенки совсем мутные, гаснут. Попила, снова засыпает, а я боюсь: так-то тихонько и отойдет от нас, потому что не сон, а смерть ее зазывала. Опять же думаю про нее, про смерть, мало, что ли, тебе других дел, что пришла по мою дочку? Чай, война кругом.

Послала Серегу к дедушке Соборнову за медом, больше во всей деревне не у кого взять. Сама боюсь оставить ее. Стала поить теплым молоком с медом да вереск заваривать вместо чаю, тем и спасла…

Для Сереги та зима памятная. Сестренка долго болела, и, чтобы оставить возле нее мать, он сначала заменил ее в лесу, а после ездил в извоз: на станцию, на льнозавод, по сено. Про школу перестал и думать, понимал: прежде всего надо младших учить. Не очень и жалел, что бросил учебу, даже чувствовал превосходство перед ровесниками, а теперь тот же Витька Морошкин в институт уехал поступать.

— А то еще менять вещи ходили, навьючим санки и пойдем странствовать, почти до самого Кологрива добирались из-за куска хлеба, в тех местах получше нашего живут. Тащимся, как муравьи, волоком, сколько верст продуху нет — все лес; идти такой глушью — хуже нет, дороге вроде бы и конца не будет. А мороз жмет, не присядешь отдохнуть. Только измотаемся впроголодь-то, и сердце по дому изболится, зато ребятам «пирование», когда развяжут середь избы мешок, а там — и куски хлеба, и льняная дуранда, и горох, — продолжала мать. — Однажды вот так-то шли обратно, с высо-окой горы надо спускаться, у меня, как на грех, санки вырвались и укатились по насту в сторону. Что делать? Сугробы глубокие, наст не держит, легла на бок — и катышом под гору, думала, голова отвалится. Только поели, где ночевали, горячего — все выкрутило из меня. Назад саночки толкаю, сама на коленках ползу…

После завтрака Серега выведет в поле немецкую лошадь, названную Прохором, и лобогрейка замашет синими граблями, забьет трескотней уши, высушит пылью рот. Долог будет для них с Прохором день. И две-то лошади умаются, а он один таскает такую тягу. За одно лето заметно сдал: бока ввалились, шея вытянулась, и голова казалась несоразмерно большой. Изнуряла Прохора не только работа, настоящее страдание причиняли этому гиганту комары, слепни, строки, мелкие мушки, липнувшие к слезящимся глазам, натертой хрипке, мягким местам под пахами, и не мог ой отмахнуться от них своим остриженным, куцым хвостом: видно, в тех местах, откуда его привезли, не было таких несносных тварей.

А пока тишина, и не хочется уходить из нее, сидел бы ж сидел, слушая рассеянный говор косцов и скворчиное посвистывание натачиваемых кос. И рядом Танька. Пусть не перемолвились ни словом, пусть целый день придется носить в себе нетерпеливое волнение, но будет вечер, и тропа уведет их за ржаное поле, уже уставленное светящимися в темноте суслонами. Скошенные луга, сжатая рожь всегда отзывались в Сереге праздничным чувством убранности.

16

Дни выстоялись ясные, задумчивые. Солнце ленилось, запаздывало вставать, по утрам иней палил землю, травы делались жестяными, и небо выстудилось, повыцвело. Иногда появлялись в нем ломкие цепочки перелетных птиц, и казалось, им не хотелось опускаться на устало дремавшую землю.

В один из таких дней возвращался Василий Капитонович Коршунов из Ильинского, смягчив душу стаканом водки и пустым разговором в чайной. С кем сидел за одним столом? С Веней сухоруким, с красноносым шелудивым дедком Никанором, с больничным водовозом Савкой. Раньше был разборчивый, не водил такую компанию. Жизнь крепко окоротила его: беда беду кличет. Главное — мельницу потерял, без нее он как тот старик в сказках, лишенный колдовской бороды. И сноха ушла. Сколько домашних дел и забот свалилось сразу на голову Василия Капитоновича, даже корову приходилось доить самому. Срам!

По обе стороны от дороги пустынно щетинилось жнивье. Давно ли здесь стрекотала жнейка, махала крыльями грабель, будто хотела взлететь. Василий Капитонович дивился силе трофейного мерина, но, зная толк в лошадях, предупреждал бригадира, что без овса Прохор не вынесет такой адовой работы.

Охлестывая сапогами стерню, Василий Капитонович повернул напрямик к своему заулку и, подойдя к дому, не поднялся сразу в избу: решил посидеть на бревенчатом взъезде у повети.

Солнце гасло. На загумнах курганами золотились ржаные скирды, еще не обмытые дождем. Глядя на них, на черную картофельную ботву, валявшуюся на грядках, на березовые опушки, обметанные желтизной, он ощутил осень и у себя в душе. Как же так случилось, что все пошло прахом? Остался только дом, а в нем больная жена. Разве он не старался и был плохим хозяином? Ему всегда завидовали.

А нынче что? Рядом, под горой, лежат дрова, и подвезти их не на чем, хоть на горбу таскай. Придешь домой — разговоры у жены все одни и те же — про свои хворости. Только и отрады, если прибежит Шурик.

Ночи стали долгие, не дождешься, когда начнет светать. Раза два покурить встанешь, все тьма за окном. И сны лезут в голову. Сегодня черт-те что приснилось: крыса белая бегала по избе. Василий Капитонович швырял в нее поленом и никак не мог попасть. А после каким-то образом очутилась у него на коленях, и он гладил ее, как кошку. Тьфу! Еще жди какой-нибудь беды. Жена умела растолковывать сны, но он промолчал утром, желая перехитрить судьбу, и весь день было мутно на душе. Однако предчувствие обмануло Василия Капитоновича, ничего недоброго не сулила белая крыса…

Ночью его разбудил стук по оконному наличнику. Василий Капитонович оторопело замер в постели, напрягаясь слухом: так стучал Егор, когда приходил поздно с гуляния. Может быть, почудилось? Стук повторился. Василий Капитонович метнулся к окну и, ничего не разглядев в осенней глухмени, придерживая кальсоны, выбежал босиком на мост. На всякий случай спросил:

— Кто там?

— Батя! — вздрогнул за дверью голос.

Ноги обмякли, ровно бы чужие сделались. Василий Капитонович почему-то испугался, суетливо нащупал лестничную перилку, задвижку. Руки тоже не слушались. Широко распахнув двери, облапил сына, укололся губами в небритую щеку.

— Егор! Сынок! Да как это?

— Сам не думал, что свидимся.

— Мы ведь похоронили тебя. Считай, с того света вернулся.

— Так и есть.

Вошли в избу. Василию Капитоновичу не терпелось взглянуть на сына, впопыхах не мог найти спички, ругался сиплым спросонок голосом.

— Чего ты там? — окликнула Анфиса Григорьевна.

— Чего, чего! Спички! Ланпу надо вздуть: сына встречай!

— Боже милостивый!

— Мама! — Егор приблизился к кровати, поймал трясущиеся материнские руки.

— Егорушка, ненаглядный мой! Да неужели ты? — не верила она.

— Я, мама.

— Это за мое терпение владыко послал такую радость. Уж колький год маюсь, малехонько поправлюсь да опеть слягу.

Анфиса Григорьевна, не дожидаясь огня, ощупала пальцами лицо Егора и сразу поняла зрячим материнским сердцем, как сильно изменился он. И когда Василий Капитонович внес в переднюю лампу, она забыла о своей болезни, встала с постели и подошла к столу, горестно качая головой, роняя скупые слезы:

— Егорушка-а! Бедовый мой!

Егор, нахохлившись, сидел на лавке. Поношенный клетчатый пиджак не нашего покроя, шрам над правой бровью, лихорадочный блеск в глазах испугали родителей. Голова белехонька, будто намыленная, даже на скулах искрилась седина, виски и щеки запали. Черными подковами пропечаталась под глазами усталость. Уходил парнем, вернулся стариком.

— Откуда хоть ты?

— Долго рассказывать. Настя где?

Василий Капитонович озабоченно мял в ладонях спичечный коробок. Этот вопрос застал его словно бы врасплох, он почувствовал неловкость перед сыном. Не удержал невестку, откуда было знать.

— Ушла Настёнка к Ваньке Назарову.

Кадык скакнул по худой Егоровой шее вверх и медленно скатился обратно.

— Давно он вернулся?

— Прошлым летом. В мэтээсэ работает шофером. Настёнка ждала тебя, всего месяца два, как ушла.

— Ждала, да не дождалась, нечего ее загораживать, коли не смогла соблюсти себя, — возразила Анфиса Григорьевна. — Последнее время на меня начала взъедаться. Мы уж с батькой и не останавливали: ступай, куда глаза глядят. И наплевать на нее, сам-от жив вернулся, и ладно.

Василий Капитонович свирепо глянул на жену, дескать, нечего ждать от бабы умных речей.

— Чуток бы пораньше тебе прийти.

— Не своя воля, в плену был.

— Жисть-то крепко помолола тебя в жерновах.

— Чудом живой остался: в скольких лагерях перебывал, в шахте тележки с углем возил. Был бы послабже здоровьем — каюк, слабых немцы убирали. — Кашель встряхнул Егора.

— Письмецо-то нельзя было переслать? — спросила Анфиса Григорьевна.

— Ну какое письмецо, если загнали, куда ворон костей не носил? — ответил за сына Василий Капитонович. — Хватит глаголить, чай, с дороги человек, голоден. Здесь соберем или на кухне?

— Подьте на кухню, я лягу. О-ой! Хошь бы мне-то встать на ноги.

Василий Капитонович достал грузди, холодную баранину, краюху хлеба, поставил на косник[6] бутылку с крепким домашним питьем, напоминавшим по цвету керосин.

— Ладно, сын, как бы дело ни было, со встречей! — сказал он, прихлопывая Егора по плечу. — Да закусывай, тебе после казенных харчей надо поправляться.

— Вы-то тут как жили?

— Тоже нечем похвастать: худое — охапками, хорошее — щепотью. Мельницу нынче весной снесло.

— Совсем?

— А целиком так и угнало до Портомоев. Лопатин отдал мне ее на дрова, лежит на берегу, разобранная по бревнышку, ужо посмотришь.

— Кто еще пришел с фронта?

— Андрей Карпухин да Игнат Огурцов. Считай, вся деревня осталась вдовая, — сообщил Василий Капитонович. — Да-а, поторопилась Настасья, сейчас бы жить да радоваться. Каюсь, старый дурак, надо было ее стреножить как следует. Сынишке твоему, Шурику, четвертый годок.

— Мой?

— А то чей? Днем прибежит сюда, увидишь.

Егор поморщился, как от головной боли, глаза налились тоской, отечность под ними набрякла, и видно было, хотелось ему заплакать, а слезы не шли: перегорело все у него внутри.

— Столько всего вытерпеть — и на тебе! — закашлялся, придавил кулаками край косника. — Овчарками травили, прикладами колошматили, как собаку…

Василий Капитонович слушал сына, и у самого сжималось сердце от жалости: что сделали, изверги, из здорового парня?! Как вымолоченный сноп, силы — с воробья, много ли выпил — опьянел. Вот какая довелась встреча: то ли радоваться, то ли горевать.

— Ваньке век не прощу! — скрипел зубами Егор.

— Нагадил тебе дружок. Батька такой же подлец был, ударил тогда меня под коленки своим колхозом, думал свалить, а сам вперед в землю пошел. Теперь этот отравляет жисть. — Василий Капитонович угрюмо сверлил глазами переборку.

Шаркая валенками, на кухню вошла Анфиса Григорьевна, присела возле сына.

— Наплюй, расстраиваться-то. Было бы здоровье, все уладится. У тебя внутри нехорошо сипит, надо молочка согреть — оно и смягчит.

— Мама, мне кажется, мы не виделись сто лет. Душой устал. Вот закрою глаза, и страшно делается, будто все еще там.

— Егор пытался подцепить груздь, вилка дробно стучала по краю тарелки. Василий Капитонович уставился неподвижным взглядом на желтый язычок лампового огня, рыхлое, как подтаявший наст, лицо, казалось, выражало бесстрастие. А его не отпускали думы, он еще не знал, что необходимо предпринять, чтобы вернуть семье прежнюю устроенность.

— Ладно, давай спать, утро вечера мудренее, — сказал он, тяжело распрямляясь.

— Егор, ложился бы на батькину кровать, — посоветовала Анфиса Григорьевна.

— Вшей насорю, мне на полу постелите. Баню завтра надо истопить.

— Истопим.

До утра Василий Капитонович бодрствовал в своей комнатке, отгороженной переборкой. Опустив ноги на прохладные половицы, тискал пальцами виски. Разные складывались мысли: то представлялось, как Настя с Шуриком вернутся в дом, то предполагал женить Егора другой раз, невесты найдутся.

Василий Капитонович подходил к окну, посматривал в глухую темноту, словно там, за вспотевшими стеклами, были скрыты все утешения от вопросов, мучивших его.

Егора всю ночь колотил кашель, спал беспокойно, бормотал, скрипел зубами.

* * *

От избы к избе полетел слух о возвращении Егора. Ошеломленная деревня ждала событий. Утром ворвалась к Насте запыхавшаяся Федулиха, опасливо озираясь на Ивана, оповестила точно о пожаре:

— Матонька моя, Егор пришел!

— Да ты что, Михайловна?!

Настя окаменело прислонилась к печке. Иван выпустил недомотанную портянку, кинул недоверчивый взгляд на старуху. Федулиха засуетилась, всплескивая руками:

— Вижу, всю ночь свет у Коршуновых. Меня самою сумление взяло, как проснулась, побежала к Кузьмовне, та и сообчила.

Захлопнулась дверь за Федулихой, осталась в избе обморочная тишина. Стук ходиков падал пудовой тяжестью. Настя подождала немного, приходя в себя, накинула платок и с какой-то безотчетностью, подчиняясь только чувству, вышла из дому. Она не собиралась оправдываться перед Егором, но хотела тотчас же увидеть его. Деревня затаенно следила за ней, сквозь стекла окон расплывчато проступали лица. Мелкий дождик-ситничек туманил улицу.

Егор встретил на пороге крыльца. Приподнимая плечами наброшенную на плечи фуфайку, он с враждебной неподвижностью сутулился в открытых дверях. Настя едва не вскрикнула: перед ней стоял не тот Егор, каким она хранила его в памяти, а совсем другой, будто подменили. Рядом с ним, искалеченным войной, изможденным, ей стыдно стало за свою здоровую красоту.

— Здравствуй, — тихо вымолвила она.

Не шевельнул стиснутыми, бескровными губами, гневно накалились прожилки в глазах, и шрам на лбу вздулся красным рубцом. Страшная пытка. Лучше бы закричал, изругал, ударил. Он безмолвно закрыл дверь.

Будто придерживая себя, Настя прижала к груди кулаки, больно вдавив ногти в ладони. Не помнила, как шла обратно. Совершенно не раздумывая, не взвешивая, одним сердцем решила уйти из Шумилина, да и не могла она найти другого примирения со своей совестью. Неизбывный грех перед Егором, перед сыном, перед всеми людьми.

Когда одела Шурика и завязала в узел кое-какое барахло, Иван спросил:

— Уходишь?

— В Потрусово. Не могу здесь оставаться, Ваня.

Ему давно пора было на работу, а он сидел как прикованный к лавке. Долго и бережно подбирал в цигарку табак с ладони и вдруг рассыпал его, смял бумажку. Он еще не мог сразу разобраться во всем, осознать происшедшее.

Пусто стало в обжитой уже избе. Пусто стало в груди, словно выпустили из нее весь воздух, тоска сосала сердце. Невыносимо было находиться в этих немых стенах. Позабыв запереть дом, Иван пошел в Ильинское. За гумнами остановился, отыскал глазами на савинской дороге Настю и Шурика и, словно спохватившись, пустился напрямик через поскотину вслед за ними. Наверное, это было нелепо — он сам чувствовал, что разговор будет напрасным; не остановить, не повернуть ее в такой момент, но все прибавлял шаг, почти бежал. Догнал их в поле.

Заметив его, Настя испуганно замерла на месте, прижала к себе Шурика, будто ожидала чего-то ужасного.

— Настя, погоди! Нам надо решить, как же быть дальше? — сдерживая сбившееся дыхание, сказал Иван. — Ты должна ответить определенно: либо Егор, либо я. Тогда вернемся домой.

— Я же сказала, что не могу остаться в Шумилине. Тебе проще, а попробуй встать на мое место? Буду жить у тетки. Подумать только, как все получилось! Господи! — Слезы крупно покатились по ее щекам, закусила губы. — Не дадут нам с тобой житья Коршуновы.

— Не бойся, никому не позволю обидеть тебя. Только останься!

— Нет, нет! Я не хочу, чтобы из-за меня были неприятности, мне бы совсем надо уехать куда-то. Просто не знаю, что ответить тебе сейчас. Не обессудь, Ваня. Прощай!

Иван хотел взять у нее узел и проводить — тоже отказалась. Повела за руку присмиревшего Шурика. Поднялись на верхотинку, свернули к лесу, будто бы потоптались на месте и скрылись в серой измороси.

Неприкаянно одинокой душе в голом осеннем поле, где лишь низко летящие вороны лениво качают мокрыми крыльями. Иван надвинул на лоб кепку. Защипало в носу, болью свело лицо.

17

Давно не было такого оживления в Шумилине. Около Евсеночкиной клети собралась вся деревня: выдавали зерно на трудодни, не какие-нибудь фуражные остатки, а чистую рожь. Ребятишки возбужденно сновали среди взрослых. Бабы, поджидая очереди, переминались с пустыми мешками под мышками, толковали про Настю. Евстолья Куликова, как всегда, присочиняла невесть от кого услышанные подробности:

— Егор-то ей прямо в лицо плюнул. Иди, говорит, туда, отколь пришла. И правильно сделал.

— А мальчишонку-то не повидал? Тот, поди, и не знает, что батька вернулся.

— Иван тоже не дурак, взял да и выпроводил.

— Сама она ушла.

— Полно-ка!

— Все-таки жалко Настёнку. Кабы знала, что Егор живой, другое дело.

— Больно-то руки расшиперивать на мужиков тоже нечего! Так ей и надо! — с беспощадностью судила Евстолья.

Подъехал Лопатин, весело поздоровался, приглаживая жесткие усы:

— С праздником, товарищи!

— Спасибо, Степан Никанорович.

— Практически, заработали.

Заработали они, конечно, больше, не по триста граммов на трудодень, но и это казалось много по сравнению с прошлыми годами, когда, случалось, и совсем ничего не выдавали.

Вчера до полуночи решали на правлении, по скольку оплачивать трудодень, и он колебался больше других: знал, что госпоставки еще не выполнены, что обвинят его в иждивенческих настроениях, в непонимании главной линии, а сейчас сомнения отпали. Люди ждали победу и вместе с ней другую жизнь и должны почувствовать какой-то сдвиг.

— Качнем председателя! — визгливо выкрикнула Олимпиада Морошкина.

— Качнем!

Бабы, весело гомоня, подхватили Лопатина. Напрасно сопротивлялся — оторвали от земли. Подлетая кверху, он растерянно улыбался, придерживал рукой кепку.

— Ты не шапку держи, а галифе! — советовали старики.

— За воздух хватайся!

— Чего-то толпой стал наш председатель, бабам поддался, будто мячик подбрасывают.

Никита Соборнов привычно двигал скрюченным пальцем груз по рейке весов, насупив косматые брови, помечал в тетрадке, кому сколько отпущено. Серега с Игнатом Огурцовым выставляли насыпанные мешки на переклетье. Карпухиным навешали мешок под завязку, и еще не вошло.

— Постой, убавлю, а то тяжело, — сказала мать.

— Не надо, донесу, — махнул рукой Серега. — Своя ноша не тянет.

Когда мешок подкинули ему на спину, он крякнул и невольно присел под его тяжестью. В этом году выработал трудодней чуть меньше, чем мать. Она заботливо поспешала сзади, поддерживала мешок за уголки, точно боялась, что он вот-вот разорвется и зерно посыплется на пожухлую от инеев отаву.

— Видишь, сколько мы заработали нынче! Бывало, получишь узелок каких-нибудь загребков — куриц не накормить. Ты передохни у огорода, а то надсадишься, — беспокоилась она.

— Донесу.

Серега упрямо давил траву сапогами, чувствуя в себе избыток сил. До дому было уже недалеко, отец поджидал около тына и, как только подошли, бережно приняв с плеча мешок. Его поставили посреди избы, и каждый брал в ладонь холодноватое, веское зерно. Серега пробовал жевать, во рту сделалось сладко. Стоя перед мешком, бабка перекрестилась на передний угол.

— Завтра хлеб испеку, — пообещала мать. — Сейчас отсыплю немного посушить на противень.

— Мама, большой, круглый испеки! — попросили ребята, радуясь своему домашнему хлебу.

Вечером не только у Карпухиных крутили жернова: почти в каждом доме они есть. И запахло от размолотой ржи августовским зноем, солнцем, ядреным овинным дымом, будто бы лето продлило свой срок.

В эти самые дни, когда по деревне запоздалым громом перекатывался рокот жерновов, прислали из района ревизора для проверки дел в «Красном восходе». Въедливый оказался мужик, дотошный. Не только разбазаривание хлеба поставили в вину Лопатину, припомнили, что без ветеринарного заключения он распорядился зарезать Майку, что сгорел скотный двор и по халатности со стороны правления колхоз лишился мельницы.

После отъезда ревизора Лопатину стало как-то не по себе в правленской избе, дотоле казавшейся уютно-привычной, как свой дом. Будто бы отбывал пустой номер два года, занимал чужое место за председательским столом. Правда, он мало и сидел-то за ним: не то время, чтобы руководить из конторы, всегда находился на виду у колхозников. Невелик колхоз — три бригады, а забот по горло, людей не хватает, да еще требуют в лес, на сплав, на дорожное строительство. Попросишь трактор в МТС — за него надо платить тем же хлебом.

Дождь-косохлест щупал окна, шуршал по простенкам. Печи еще не топили, зябко было в правлении, только едкий табачный дым облачками плавал под низким потолком. Сунув руки в карманы брезентового плаща, Лопатин прошелся по истоптанным половицам, присел на табуретку возле стола счетовода, словно бы уже не был здесь хозяином.

Тихон Фомич пытливо воззрился на него поверх очков. Вроде бы неприметный в колхозе человек, а, поди ж ты, сидит и сидит в конторе. Председателю сыплют выговор за выговором, у иного отберут партбилет, другой угодит под суд, А Тихон Фомич, упрятав ноги в высокие, без отворотов валенки, непоколебимо сидит за столом, щелкает счетами, делая свое бессловесное дело. Вот он положил на амбарную книгу младенчески маленькие руки, ежит плечи, морщит лимонно-желтый лоб, как преждевременно состарившийся мальчик. Кажется, дыхни посильней, скатится со стула, но никакая сила не выкурит его отсюда, забился, как колос в волос.

— Нарушений ревизия у меня не нашла, все тютелька в тютельку. — Тихон Фомич прижал ладонями книгу. — То, что государству всего пятьсот тридцать пудов сдадено, а мы хлеб роздали, не моя вина. Закон ты знаешь: на авансирование можно пустить не больше пятнадцати процентов от сданного государству. Мы порядком переборщили.

— Ответственности я не боюсь, Тихон Фомич, — сказал Лопатин. — У меня подушка под головой не вертится: не для себя, для людей добро сделал.

— Про зимний падеж ягнят, должно быть, кто-то ему дохнул, спрашивает: «Что это у вас овцы-то вроде не романовки, а степной породы — по одному-два ягненка дали приплоду?» Сам усмехается. Я тоже смехом отвечаю, мол, баран-гонок у нас такой малоплодный, а коли всерьез, и раньше были годы, когда редкая овца тройню принесет. Пожал плечами; не поверил, конечно, но допытываться не стал, потому что документы соответствуют.

— Тут, каюсь, моя вина.

— Не кайся, с плеч скатилось — оно и легче, вот если бы дознались, тогда другой оборот. Дела твои, Степан Никанорович, — табак. Могут того… колупнуть, — счетовод поддел воздух большим пальцем. — Под суд, может, и не отдадут, потому как ребят у тебя много, а вообче, кто знат? И то сказать, по нонешним временам ты дольше других держался.

— Ты говоришь так, будто меня фактически сняли с председателей.

— По мне, что ни поп, то и батька, — признался осмелевший Пичугин, заматывая на очки нитку, привязанную вместо дужек. — Поторопился ты, Степан Никанорович, с хлебным трудоднем: всех не обогреешь.

— Что бы ты сказал, если бы послать тебя на зиму в лес? — спросил в упор Лопатин.

— По возрасту и по состоянию здоровья не подхожу.

— А вдовые бабенки, у которых детишки остаются голодными, подходят?

— Знаю, слыхал. Ты районному начальству попробуй это втолковать.

— Попробую.

Тихон Фомич только усмехнулся такой наивности. Он привык к смене председателей и никогда не ошибался в своих прогнозах.

Деревня погрузилась в аспидную темноту. Желтый свет лампы в правленском окне, от которого уходил Лопатин, казался случайным, заблудившимся. Дождик холодил лицо, тукал по брезенту, под ногами хлюпала грязь. От этой неуютности в природе, от неприятностей, которые его ожидали впереди, было скверное до тошноты настроение.

Поскоблил подошвами о железку, вбитую в крыльцо, тяжело ступая, будто нес ношу, поднялся по лестнице. Ребята спали: двое старших на полатях, двое младших на кровати. Жена подала ужин. Нехотя поковырял вилкой перетомившуюся в печке картошку. И почему-то сейчас, при жидком свете лампы, потянуло к фотографиям, облепившим передние простенки, в трудные моменты человек всегда оглядывается на свое прошлое.

Сохранилась одна отцовская, питерская. Сидит он на фигурном венском стуле, широко расставив колени, с боков стоят братья с застывшими, напряженными лицами. Все в хромовых сапогах, костюмах-тройках, у отца волосы гладко примазаны на пробор, на дядьках — картузы с лаковыми козырьками, из карманов цепки болтаются для форсу — часов ни у одного не бывало.

Вот и сам он тоже в Питере, совсем юноша, на трубном заводе работал сезон. Жизнь часто уводила его из деревни в большие и малые города, и потому снимков накопилось порядочно. Он отыскал себя среди участников уездного комсомольского слета, затерли ребята повыше ростом. Многие из этих желторотых ребят в длинных, подпоясанных косоворотках стали большими людьми.

Долго разглядывал снимок, наклеенный на толстый, покоробившийся картон. Тут были все здешние мужики и парни со своими десятниками и прорабами, стояли плотной толпой на фоне строящегося Балахнинского бумкомбината. Многих уж нет в живых. Знатные были плотники.

Дальше шли снимки, можно сказать, свежие, довоенные, и один, принесенный с финской войны. Одним словом, в этой настенной хронике была скупо обозначена его биография. Лопатин пожалел только, что ни разу не пришлось сфотографироваться всей семьей, с детьми, и вдруг горестно почувствовал, что жизнь его подошла к какой-то черте, будто ему уже вынесли приговор.

Дождь утихал. Ветер метался впотьмах по деревенской улице, скребся о стены, пытаясь пробраться к избяному теплу.

18

Первое время Василий Капитонович ни на шаг не отпускал из виду сына, выйдет Егор по надобности на поветь, и то настораживался: не натворил бы беды, мало ли чего взбредет в голову — веревку на балку и… Видно ведь, как нервы-то измочалились, временами тихая задумчивость находит на него, лицо становится иконно-безучастным, глубоко в глазах прячется какой-то тайный огонь, сжигает его изнутри. Торопился домой, надеялся, а тут еще удар подкосил…

После обеда Егор ушел в пятистенок, слышно было, как он что-то шебаршил за стеной; Василий Капитонович подождал несколько минут, не утерпел, заглянул в дверь: Егор стоял против окна, просматривая на свет стволы централки.

— Ты чего? — само собой вырвалось у Василия Капитоновича.

— Хочу в лес сходить. Ружье хорошо сохранилось, я уж думал, ты продал его.

— Было распоряжение в начале войны: всем сдать ружья под расписку в милицию, нынче, правда, вернули. А я не сдавал, дома-то сохраннее.

— Павел Евсеночкин охотится? — спрашивал Егор, поставив ружье на лавку и обтирая его тряпкой.

— Охотится. Какой ляд ему сделалось? Зимой на лыжах пойдет стегать, молодому не угнаться, — отвечал Василий Капитонович, а думал о том, как некстати попало ружье в руки сыну, надо было спрятать, сказать, что продал, или на ту же милицию свалить — отобрали, да теперь поздно рассуждать. — Може, вместе пройдемся, на мельницу заглянем? — предложил он.

— Как хочешь, — согласился Егор, хотя такое намерение отца удивило его, потому что раньше он считал охоту бездельем.

Они сразу же направились по мельничной дороге в лес даже не сворачивали.

Немного посидели в избушке (будто на поминках), на столе и лавках — вершок пыли, пахнет волглой печиной и вроде бы мышами. Егору захотелось на свежий воздух, перешли по лавам через Песому и углубились в бор.

— Говорил я Лопатину, давай вернем мельницу на место, отказался — лошадей пожалел, — рассказывал Коршунов-старший. — Не пришлось бы крутить в каждой избе жернова, не было бы этого шуму-грохоту по деревне, авось и до района не донеслось бы. Ревизия приезжала из Абросимова, слышь, турнут Лопатина с председателей: хлеб выдал не по закону.

— Одного турнут, другого поставят.

— Я вот что, сынок, думаю, — начал Василий Капитонович, придерживая сына за плечо, — не сходить ли мне в Потрусово?

— Зачем?

— С Настасьей поговорить, все уладил бы. Так-то оно ведь лучше будет…

— Не о чем с ней говорить! — отрезал Егор, и в глазах его появился сухой блеск, пугавший отца своим отчаянием. — Наши с ней стежки навсегда разбежались.

Василий Капитонович не стал убеждать его, может быть, погодя поймет, что родительское слово зря не молвится. То бы подумал, мать с постели не встает, у самого здоровье потеряно, хворости начнут одолевать — никак нельзя без жены. А Шурик? Что ни говори, своя кровь.

Впереди снова засветился березняк. Егор совсем забыл про охоту, шагал просто так, без всякой цели; паутина липла к лицу, он даже не загораживался от нее. Со стороны дороги доносились какие-то глухие удары; постояли, прислушиваясь, и повернули прямо на них, взбивая сапогами опавший лист.

* * *

Мать давно просила привезти жердей, они были заготовлены в чащовике за рекой. Под вечер Иван выкроил время, чтобы съездить за ними, «студебеккер» легко прошел Каменным бродом, пропечатал первый машинный след в бору: дорога в начале волока довольно сухая, песчаная.

Он быстро нагрузил машину и присел на поваленное дерево покурить. После гулких ударов жердей по кузову стало выморочно-тихо, только слышалось, как шарит клювом по сосновой коре пронырливый поползень. Серое небо низко провисло над просекой, придавило лес. Гнетущее ощущение одиночества не отпускало Ивана все эти дни, не знал, чем избавиться от него: пока сидишь за рулем — еще ничего, а кончил работу, и домой не хочется идти.

Чу! Голоса рядом, наверно, охотники, кажется, стреляли. Кто-то продирается через еловую чащобу. К машине вышел Василий Коршунов в широком сером плаще, за ним — Егор, на плече — ружье, за ремнем рябчик болтается. В другой обстановке не вдруг узнал бы его: бывало, верхнюю пуговицу фуфайки застегивал натуго, а сейчас ворот обвис, шея длинная, кадыкастая; темно-синюю кепку свою довоенную снял, чтобы стряхнуть иголки и паутину, в белых волосах — ковыльная легкость, поредели.

Поздоровались с Иваном нехотя, рук не подали, в глазах у обоих — непримиримое отчуждение. Разве такой могла быть эта встреча?

— Рано похоронил ты меня, Иван, — сказал Егор дрогнувшим голосом.

— Не я один. Отец твой первый не верил, что ты вернешься: не даст соврать.

— Ты на отца не кивай, со своей совестью расчет держи, — наступал Василий Капитонович. — Девок, что ли, тебе не было?

Иван почувствовал, что дело может принять крутой оборот, поднялся на ноги, готовый ко всему; Коршуновы угрожающе дышали ему в лицо, и в нем вдруг пропало чувство некоторой вины перед Егором, которое он испытывал до сих пор. На какое-то мгновение застлало горячим туманом глаза, гул мотора, работавшего на холостых оборотах, будто бы толкался в груди.

— Счастье твое, что судьба уравняла нас: ушла в Потрусово Настя, а то бы приговорил я тебя из обоих стволов. — Егор сжал ладонью цевье ложи. — Мне терять нечего.

Этого-то и боялся Василий Капитонович, потому и присматривал за сыном. А того хуже, боялся, что Егор себе пустит пулю в лоб. Надо было припугнуть Ивана, как-то приневолить убраться из деревни, тогда проще вернуть спокойствие семье.

— Я еще раз говорю, Егор, мне нечего оправдываться перед тобой, — твердо сказал Иван. — Нервы решили мне пощекотать? На испуг не возьмете, между прочим, я не в плену сидел, а воевал.

— Про плен лучше помолчи! Задушу! — Егор ухватился свободной рукой за ворот Ивановой гимнастерки, напрягся так, что побагровевший шрам, казалось, вот-вот лопнет.

Иван сжал костистое запястье его руки, отвел в сторону и Василия Капитоновича, вклинившегося между ними, отстранил.

— Слаб ты, Егор, зря ерепенишься, а ты, Василий Капитонович, не тех лет, чтобы с тобой драку затевать.

Свистящий кашель затряс Егора, лицо покоробилось, кровью плюнул на притоптанную траву.

— Мы с тобой еще поговорим! Встретимся!.. Пошли, батя.

— Ступай, догоню.

Василий Капитонович настойчиво постучал скрюченным пальцем по капоту, пригрозил, злобно сверкая глазами из-под козырька картуза:

— Мой совет тебе, парень, уезжай подобру-поздорову из деревни, пока до греха не дошло.

— Забываешься, Василий Капитонович, миновало то время, когда такие, как ты, действовали из-за угла, — вспомнив отца, напрямик ответил Иван.

Видно было, как неожиданность этих слов встряхнула Коршунова, глаза начали настороженно расширяться, скулы закаменели, а палец, барабанивший по капоту, безвольно пополз вниз. Но он тотчас сумел взять себя в руки, процедил сквозь зубы:

— Намекаешь? А хошь, за облыжные наговоры я на тебя в суд передам?

— Не передашь, — уверенно сказал Иван, включая скорость. — Ну-ка, посторонись!

— Сукин сын!

Василия Капитоновича будто бы отмахнуло в сторону выхлопными газами: снова грозил вслед пальцем, беззвучно мял губами проклятия. Отстал и Егор, по-стариковски ссутулившийся, сосредоточенный в себе, даже глаз не поднял.

19

Должно быть, бабье лето припасло один денек специально для Серегиных проводов в армию. С утра туман белым половодьем поднялся из Песомы, затопил деревню, так что из окон видны были только соседние дома, но долго не удержался, тронулся еще выше, растаял, оставив на крышах и изгородях седой росяной налет. Под ясным, но скупым на тепло солнцем смирно пригрелась земля, ко всему готовая, все сделавшая, что можно было успеть за короткое северное лето. Даже вороны, беспокойно летавшие в ненастье над гумнами, примолкли, чинно рассевшись по коньку на избе Павла Евсеночкина.

Повестка из военкомата не была неожиданностью и никого не испугала: на службу призывали, не на войну. Накануне протопили баню. Мать до свету испекла пирог-подорожник, теперь он лежал в котомке вместе с ложкой, кружкой и полотенцем. Отец тоже все утро стучал своей деревяшкой, побрился, надел, как в праздник, белую рубашку. Лицо его казалось слегка взволнованным. Подал Сереге насыпанный по завязку кисет:

— Мало ли куда повезут, на всю дорогу хватит. В чужой стороне нет милее, как покурить домашнего табаку. После мы тебе посылку соберем.

— И носки с варежками вязаные пошлем, — добавила мать. — А то эту одежу все равно отберут.

Верушка лезла на руки, как маленькая, любопытно задрав носик, спрашивала:

— Ты солдатом будешь?

— Солдатом, Верушка.

— Таким, как папа? И ружье тебе дадут?

— Не ружье, а винтовку, — поправил Ленька. Он поскучнел, уже сейчас поняв, что без брата ему придется покрепче впрягаться в разные дела.

— Границу будешь от немцев охранять?

— Ладно, дочка, погоди задавать вопросы, он в письме нам про все напишет. — Отец звякнул своей стопкой о Серегину. — На посошок, как заведено! Счастливой тебе дороги и службы.

— Смотри, береги себя, — прижимая к глазам фартук, наказывала мать. — Одного дождались, другого провожаем.

Бабка все держала сухонькую ладошку ковшичком около уха, пытаясь расслышать, о чем говорят, но это не помогло, потому что в глазах ее не улавливалось никакой реакции. Со свойственным ей тактом она редко встревала в разговор.

Провожать Серегу пришла почти вся деревня, не было только Назаровых да Коршуновых. Мужики подходили к столу, наспех выпивали. Две гармошки заливались наперебой. Кольку Сизова останавливали, чтобы не мешал Игнату. Он не унимался, еще приплясывал и выкрикивал, отчаянно мотая головой:

Погуляйте, допризывники,

Последние деньки.

Машина к Галичу подходит —

Голубые огоньки.

Уже закинув на плечи котомку, Серега тоже дробанул напоследок. Старый пиджак был тесноват ему, а кепка, наоборот, со стриженой головы соскальзывала.

Отец взял под руку Игната, и вслед за гармошкой потянулись на улицу родня и провожающие. Танька шла чуточку впереди, стеснялась подходить к Сереге. Она поступила работать на почту и заметно остепенилась в это лето, носила теперь ладный жакет синего сукна и хромовые сапожки. Письма будут приходить прямо ей в руки, минуя почтальона.

Возле кузницы старики и старухи остановились. У бабки Аграфены паралично затряслась губа, слезы набухли в размытых глазах.

— Прощай, Сережа. Храни тя господь! Не дождаться мне. Ведомо, када воротишься, буду в Ильинском вместе с дедушкой. Ты приди туда к нам.

И от этой бабкиной покорности, от неожиданной ее просьбы Сереге вдруг перехватило горло. Отец тоже не пошел дальше, крепко обнял и, сурово нахмурившись, подтолкнул в плечо:

— Ступай.

И другие старухи всплакнули, привыкнув за войну прощаться со своими деревенскими навсегда. Закутанные в черные полушалки, все они казались одинаково скорбными, похожими на бабку Аграфену. Навалившись на падог, стоял как изваяние Никита Соборнов. Руки словно срослись с узловатой можжухой. Еле приметный ветерок шевелил его паутинно-белую бороду. И подумалось Сереге о том, что, пока он служит, многих шумилинцев позовет земля, а могучий старик Соборнов останется, потому что в нем вековая сила.

Игнат с Колькой заиграли «походную», чтобы перебить жалостливых старух, гаркнули в два голоса:

Во солдатушки, робятушки,

Дорога широка.

Погуляйте, девки-матушки,

Годов до сорока.

На верхотинке у росстани снова затеяли пляску. Колька устал таскать хромку, сел на камень. Все старался подыграть Игнату, сбивался: где поспеть за его быстрыми пальцами! У того гармонь действительно поет в руках, мехи ходят волнами, пересыпаются крошевом цветов.

Пора идти. Обнял сестренку и братишку, успокоил мать. С Танькой попрощался, как со всеми, только подольше держал руку. После покаялся, надо было поцеловать принародно: чего теперь таиться? Зашагал, оглядываясь и помахивая кепкой, и ему махали. Танька забралась на камень, белый платок ее трепетал высоко над головами.

От леса Серега еще раз окинул взглядом клеверище, уставленное бурыми скирдами, макушки шумилинских берез, торчавшие из-за взгорка, пойму Песомы, обласканные солнцем увалы, крапленные ржавыми пятнами осинников. Все это он принимал в себя как последнее причастие к отцовской земле, с которой впервые расставался надолго.

Книга вторая

Часть первая

1

Морозным декабрьским днем сорок девятого года по центральной улице Абросимова, которую до сих пор называют посадом, шагал высокий стройный матрос с чемоданчиком в руке. Пуговицы на черной шинели сверкали серебром, пряжка ремня была надраена до идеального блеска, широченные клеши, прикрывавшие ботинки, подметали снег — все, как положено, хотя демобилизовался.

Прохожие, особенно девчонки, с интересом поглядывали на него, даже приостанавливались и оборачивались, потому что флотский человек в здешних местах — редкость. Эти матросские клеши, ленточки бескозырки с золотистыми якорями и гордая надпись по ее околышу «Тихоокеанский флот» заставляли волноваться девичьи сердца. Морячок — это не какая-то там пехота.

Ему хотелось встретить кого-нибудь из своих знакомых — не попадались на глаза. За время службы райцентр нисколько не изменился: дощатые тротуары вдоль бывших торговых рядов, деревянные домики, выглядывавшие из заборов только своими фасадами, кинотеатр, по-прежнему находившийся в церкви, с которой сняли купола. Вот желтое двухэтажное здание военкомата, где призывался в армию, вот школьное общежитие, в котором живет братишка Ленька. В девятом классе учится. Надо же!

Распахнул дверь в кухню, заменявшую прихожую, — Ленька чистит картошку, обед себе готовит. Эх, как подпрыгнул от радости! Бросил нож и картошину.

— Брату ха-а!

Уходил из дому, Ленька был совсем мальцом. На удивление вымахал за четыре-то года, только жидковат, остроплечий, длиннорукий, потому что нелегко дается учеба: харчи незавидные, каждую неделю приходится бегать домой за двадцать километров — что принесешь, то и поешь.

— Ну, показывай, как ты живешь? — сказал Сергей.

Ребята учили уроки, расположившись с учебниками прямо на кроватях; вскочили, как если бы появился сам директор школы. Минька Назаров и Толька Ступнев, прозванный Комариком, закадычные Ленькины друзья, подбежали к Сергею, восхищенно рассматривая матросскую форму.

— Значит, вы и здесь все вместе, как три мушкетера! — Сергей весело окинул взглядом своих шумилинских ребят.

— Ага. Мы думали-думали, куда податься после семилетки, и написали заявления сюда, в школу. Толик хотел было в ремеслуху, как Вовка Тарантин.

— Ремеслуха никуда не уйдет, надо учиться, если есть возможность. Значит, которые ваши койки?

— Вот эти три подряд, моя около окошка, — показал Ленька.

В комнате тесно стояли кровати, тумбочек не было. На одной из голых степ черной сковородой висело радио. Сергей присел на табуретку, достал из чемоданчика банку дальневосточных консервов и фонарик с динамкой — подарок брату. Ребята поочередно принялись жужжать фонариком, примеривать бескозырку.

— Эх ты, Комар, совсем утонул в бескозырке, один нос торчит! — смеялись над Толькой Ступневым. — Не годишься в моряки, тебе лучше пилотка подойдет.

— Вот это фонарик! И батареек не надо.

— Сергей, ты на крейсере служил?

— Бывал в дальних плаваниях?

— Китов видел?

Только успевай отвечать на вопросы.

Ленька выдвинул из-под кровати старый сундучок, с которым еще дед Яков хаживал в Питер на заработки. В сундучке хранился скудный провиант: четверть буханки хлеба, пачка маргарина, мешочек с крупой и бумажный кулечек с конфетами-подушечками. Теперь к этому добавилась банка лосося.

— Мы на ужин ее откроем, — сказал Ленька, — сейчас уж надо в школу собираться.

— Во вторую смену?

— Ага, с двух. Может, загнуть мне сегодня и завтра уроки? Вместе бы домой поехали, — загорелся Ленька.

— Забыл? Сегодня будет Тришка, — напомнил Минька Назаров.

— Кто такой?

— Директор наш. Ему как ни отвечай физику, все равно больше тройки не поставит, вот и прозвали Тришкой.

— Нет, уж ты давай учебу на первый план. Завтра суббота, и придешь домой, — распорядился Сергей.

В этот момент он позавидовал ребятам: пусть далеко ходить, пусть общежитие — не дом родной, пусть впроголодь, но все-таки они продолжают учиться. Самому ему уже не придется сесть за парту — еще в начале войны бросил школу, окончив всего шесть классов, потому что оказался старшим в семье. Зато Ленька с Верушкой, может быть, в люди выйдут. Сергей вспомнил про десятку, уцелевшую после дороги, подал ее брату:

— Мне уж не потребуются, пожалуй, пойду пешком, а ты завтра после уроков прибегай…

Снова прошагал по гулким деревянным тротуарам мимо чайной, возле которой терпеливо ожидали своих седоков несколько подвод и машина, груженная ящиками, наверно, сельповская. Около одной из кошевок он повстречал Катерину Назарову, сразу узнал ее, хотя стояла к нему спиной, приплясывая от холода: очень уж знакомо ладно сидел на ней коричневый полушубок.

— Здравствуй, Катя! — без прежней робости окликнул ее.

Повернулась, всплеснула руками:

— Серега, ты ли это?

— Так точно!

— Какой бравый морячок! А возмужал-то! Откуда и куда направляешься?

— Домой топаю, не подвезешь?

— С удовольствием бы. — Она кокетливо пожала плечами. — Только вот поджидаю своего Макарова: чего-то задерживается в райисполкоме.

— Так в Павлове и живете? Он в председателях?

— Да. А в Шумилино уж редко наведываюсь, теперь-то привыкла, не очень тянет.

— Я-то думал, сейчас катанем на этом выездном с ветерком до самого дому.

Лицо Катерины, раскрасневшееся, с налетом инея на черных бровях, сохранило девичью свежесть. Бывало, он робел перед ней, теперь же мог непринужденно разговаривать и без смущения смотреть в эти лукавые глаза, но с верхнего конца посада приближался бывший уполномоченный райкома, нынешний муж Катерины, который в конце войны увез из Шумилина такую красоту.

— Привет передавай нашим, — сказала она, давая понять, чтобы он не задерживался.

Нет, не сбила его с толку краткая встреча с Катериной, и все же ворохнулось в сердце давнее неутоленное чувство, как будто летним солнышком погрело, вспомнился тот сенокос за Песомой, когда они остались вдвоем в лугах. Женишился он тогда перед ней. Конечно, глупо это было с его стороны, и ревность его к Макарову была глупой, мальчишеской.

Не стал ждать попутную оказию. Снег был еще неглубок, дорога торная, с машинной колеей. Долог был его путь к дому — от Советской Гавани почти через всю Россию; последние двадцать километров своими волоками можно пробежать пешочком, как бывало.

Он шел споро и без устали, только под ботинками повизгивало торопливой скороговоркой. В Чучмарах, самом лешевом месте, когда в лесу стало темнеть, его догнала подвода. В порожних санях, укрывшись тулупом, валялся пьяный мужик и с куражливой настойчивостью повторял нараспев:

Я могу разбогатеть,

Только стоит развернуться —

Вещи старые продать…

Сергей остановил лошадь, потряс мужика за плечо и скомандовал:

— Свистать всех наверх!

— Кто тут балует? Я вот кнутом счас дерну по шее.!

Из-под тулупа сердито выглянул Федор Тарантин, долго морщился и хлопал бесцветными, как осеннее небо, глазами, недоумевая, откуда взялся моряк. Узнал. Встрепенулся, полез целоваться.

— Серега Карпухин! Ну, скажи, будто приснился! Вот это фокус! Домой, значит, топаешь. Садись, чего встали-то? Н-но-о! Как же мы в Абросимове разминулись?

— Куда ездил-то?

— Лен сдавать. Свалил его, в чайной погрелся маненько. Оно, конечно, получилось не совсем в соответствии, да наше дело стариковское. Прямо ли, криво ли, а домой попаду: мерин доставит, не ошибется. Узнаешь Карьку?

Да, это был он, безотказный Карька. До армии Сергей помотался в извозе: и на лесозаготовки, и на речные пожни, и на льнозавод вот так же не раз приходилось ездить, так что знает, каково доставалось Карьке. Всю войну бедовал он вместе с людьми, ему бы надо памятник поставить посреди деревни.

— Ты, братец мой, полезай-ка в тулуп да воротник подыми, а то ухи у тебя красны, как перечные стручки, — советовал Тарантин. — Зря ты в чайную не заглянул.

— Я к Леньке заходил. Что же ваш Вовка не вместе с ребятами?

— В ремесленное уехал, считай, на самостоятельность определился. Не приведи бог, как мы, за понюх табаку вкалывать. Кто помоложе, все разбегаются, правильно и делают. Н-но, шевелись! Постой, где мы едем-то?

— Вон Бакланово, — показал Сергей на деревню, оставшуюся в стороне.

— А-а… Выпить-то у нас нечего? Плохо. Давай тогда покурим.

Сергей достал «Звездочку» — на станции в Молотове двадцать пачек отхватил. Федор несколько раз ронял папиросу, едва прикурил.

— Четыре годика, говоришь, отбухал? Помнишь, как мы с тобой на сплав ходили? Поваландались с бревнами: зимой — в лесу, весной — на реке. Тебе рано пришлось в коренники впрягаться.

— Теперь-то как дела в колхозе? — поинтересовался Сергей.

— Не лучше прежнего, еще при Лопатине больше было порядку. Он на лесоучасток устроился. Председательствует после него Наталья Корепанова, баба и есть баба: шуму-крику много, толку мало. Бригадиром в Шумилине Егор Коршунов, тоже нервный, издерганный, сам знаешь, как в плену-то его усоборовали, да еще Настасья не дождалась.

— Наши писали, к Ивану она вернулась.

— Только пришлось им все же уходить из Шумилина, избу перевезли в Ильинское. У Ивана-то теперь двое ребят: Егоров парнишка да свой. Такая получилась притча, что со стороны напереживаешься.

Карька неспешно перебирал мохнатыми ногами, черный ельник пилил и пилил зубцами вершин тускло-синее небо, звезды качались над просекой. Кутаясь в тулуп, Сергей охотно слушал разговорчивого старика, и представлялось ему, как ехали бы они вот так же вдвоем в кошевке с Катериной: то-то грешно было бы озябнуть.

Наконец выехали на шумилинское поле, показались приветливые деревенские огни. Был бы один, так бегом бы припустил с верхотинки. Тарантин догадливо подхлестнул мерина, снова разудало запел:

Я могу разбогатеть,

Только стоит развернуться…

Кузница… Прогон… Заулок… Сергей стряхнул с плеч тулуп, на ходу выскочил против крыльца. За дверями взлаяла, как на чужого, Лапка. На стук вышла мать.

— Живей отпирай, а то заморозишь своего краснофлотца! — весело поторопил Тарантин.

— Сережа, милый мой, мы тебя уж который день ждем! Ой, боже, да в ботиночках-то! Поди, ноги околели? — забеспокоилась мать.

— Ничего, дядя Федя меня тулупом выручил.

Поднялись в избу. Первой подлетела Верушка, большеглазая, тоненькая, с жиденькими косичками, она вытянулась за эти годы, как парниковый стебелек. Отец, пританцовывая на деревянной ходуле, восхищенно хлопал Сергея по спине:

— Ну-ка покажись, сынок, покажись! Заждались мы тебя, долгой оказалась твоя служба.

Бабка Аграфена была плоха, не вставала с постели, Сергей зашел за переборку, где она лежала. Слезы крупно покатились по ее иссохшим, как земля от зноя, щекам, заговорила, удерживая Сергея за руку, будто бы своего исцелителя:

— Слава богу! Не думала, что повидаю тебя, — этта, совсем было помирать собралась…

На столе все было собрано, как раз ужинали. Сергей еще не успел как следует оглядеться, но сразу отметил, что изба стала будто меньше и полати низко — едва не задеваешь головой.

— Ты посмотри, Андрей Александрович, сын-то у тебя каков орел! За такого парня наливай до полному стакану — меньше нельзя! — подсказывал отцу Федор Тарантин.

Дружно выпили. После мороза водка огнем прошла внутрь, и во всем теле стало быстро разрастаться тепло.

— Как хорошо, все-то вместе собрались, — сказала мать, — Лени только нет.

— Он хотел сбежать с уроков, да я не позволил, — ответил Сергей. — Завтра придет.

Размахивая руками, Тарантин толковал отцу:

— С этим льном еще будет канители, ведь цельная Феклина рига его — повозишь. Нет бы договориться с мэтээсом, чтобы дали трактор с санями, дак наша Наталья боится связываться, дескать, много платить им надо. Лучше заплатить, да без нервотрепки. Этта, Егор хотел послать на льнозавод Лизавету Ступневу, ругался, стращал, что снимет пять трудодней, а она ему грит: снимай хоть все — не велик убыток. Не поехала — и шабаш! Я спорить не стал, съездил, потому что у меня сознательности больше…

Возбуждение быстро сменилось у старика сонливостью, как курица, закатывал под веки глаза, и голова начала клониться набок. Варвара Яковлевна, мать Сергея, повела его к саням, чтобы отвезти домой и распрячь Карьку.

— Ну вот, Сережа, службу справил, теперь надо думать, как жить дальше, — сказал отец. — В кузнице тебе делать нечего, работы год от году меньше, один управляюсь.

— Дядя Федя порассказывал мне, говорит, бегут из колхоза.

— А что поделаешь? Смотри, ребят и девок никого не осталось: Витька Морошкин закончил институт, Колька Сизов в армии, Зойка Назарова на маслозаводе молоко принимает, Танька Корепанова — на почте, которые помоложе, в десятилетку пошли, как Ленька наш.

— Игнат Огурцов все же ушел в леспромхоз?

— Ушел. Нюрка у него здесь держит хозяйство, а он деньги зарабатывает. Лопатин тоже, как сняли с председателей, подался следом за ним в Новоселки. Иван Назаров перевез дом в Ильинское. Ужо пройдешь по деревне, поглядишь, сколько построек на дрова сломали: все сельские покупают — больница, школа, сельпо. В общем, такая картина складывается, что, пока есть возможность, не лезь в наш хомут. Как говорится, за нуждой в люди не ходим — своей хватает. — Андрей Александрович озабоченно помял подбородок. — Может, в город тебе двинуть? Только родни у нас там нет, чтобы зацепиться. И по дому, конечно, соскучал, тогда попробуй здесь подыскать работу.

— В моем распоряжении целый месяц, где-нибудь брошу якорь.

— Ладно, успеем потолковать об этом, давай-ка выпьем еще, сегодня нам позволено. Сколько суток был в дороге?

— Считай, недели две.

— Вот видишь, в какую даль судьба занесла! Ну, что надо, то надо. У нас все бы добро-здорово, если бы не слегла бабка. Все говорила, мне бы Сережу дождаться, теперь, наверно, успокоилась.

Бабка была глуха, она не могла ни слова разобрать из их разговора, но тянулась к ним взглядом, точно прислушивалась.

Вернулась мать. Зябко передернула плечами:

— Ой, какая стужа! Дивлюсь, как ты в ботиночках-то? Верушка, все еще за столом торчишь! Ложись, милая, скорей, а то рано вставать.

— Она у нас на круглые пятерки учится, — похвалил Андрей Александрович дочку, — учителя в пример другим ставят. Нынче в пятый-то класс в село приходится бегать.

— Вот умница! — порадовался за сестренку Сергей. — Не отставай от Леньки.

— Ты, Сережа, где ляжешь? — спросила мать.

— На печке, по-стариковски.

— Верно, попрогрейся.

Печь тоже показалась Сергею тесной, прижался лопатками к теплой фуфайке, вытянул ноги аж на полатцы. Благодать! Дома! Сердцем он всегда был здесь, хотя служба ему выпала на самом краю света. Одно дело представлять мало-мальски страну по карте, другое — увидеть своими глазами, ее огромность удивила Сергея, вызвала какое-то горделивое, возвышающее чувство; Шумилино было лишь крохотной частицей этого величия, но от этого еще желанней становились ему дедов дом под вековыми березами, кузница при дороге, Песома с перекатистым Каменным бродом против деревни. Неужели снова придется уезжать, погостив несколько дней дома? А как же Татьяна? Знает ли, что я приехал? Хватит думать-гадать, надо сперва задать храпака: утро вечера мудренее.

* * *

А в это время убежавший с уроков Ленька спешил домой на лыжах. В другой раз он побоялся бы пуститься один ночью в дорогу. По сторонам лес — темная стена, тени перекинулись через просеку, кажется, гонится за тобой какая-то нечистая сила или подстерегает за деревьями. Особенно страх щиплет за пятки, когда приближаешься к Чучмарам: столько небылиц про них рассказывают, да чего стоит само название оврага. Где же еще и рождаться разным выдумкам, как не на лесных волоках, пугающих запоздалых путников, и мало ли найдется людей, готовых выдать почудившееся за действительный случай.

Лыжи предательски хлопают по укатанному санному следу, не вдруг проскочишь двадцать-то километров: спина заиндевеет от проступившего сквозь пальтушку пота, из-под шапки — пар, так намашешься палками, что руки онемеют. К счастью, луна взошла выше леса и поплыла вровень с Ленькой, как бы подбадривая его, дескать, видишь, совсем светло, чего бояться-то? Но лес остается лесом и при луне, может быть, становится еще загадочней, затаенней…

Сергей не слышал, как постучали в крыльцо, как Ленька жужжал фонариком на мосту и в избе, как шепотом переговаривался с матерью, уплетая за обе щеки пшенный караваец с молоком: хоть раз в неделю поесть досыта. Сергей не очнулся даже тогда, когда братишка забрался к нему на печку, потому что спал глубоким повальным сном.

2

Вечером Сергей собрался в село. Еще раз почистил пуговицы асидолом, а ременную бляху отполировал бархаткой с зеленкой. В общем, навел шик-блеск, только вместо ботинок надел валенки, прикрыл их клешами навыпуск. Может быть, Татьяна и сейчас еще не знает о его приезде.

Степенно прошелся погрузившейся в сумерки деревней, как только очутился в поле, так пустился чуть не вприбежку. Эх, елочки-сосеночки, ноги сами ходу просят! Сколько раз мечталось ему об этом моменте…

Вот оно, высокое здание почты в центре села, ламповый свет падает из окон второго этажа на утоптанный, усыпанный сенной трухой и конским пометом снег возле телефонного столба, где привязывают лошадей.

Поправил бескозырку, одернул ремень — словно вырос на пороге перед изумленной Татьяной. Вся так и вспыхнула, растерялась, сняла на минутку наушники, да разве отойдешь от аппарата — как на привязи. Настойчиво хрипел зуммер, пришлось поздороваться через загородку. Начальник почты, остроносый мужичонка с гладко прилизанными остатками волос, прокуривший свое здоровье за этим обшарпанным письменным столом, перестал считать деньги, невозмутимо наблюдал за ними, пуская в потолок дым. Девушка, принимавшая посылку у какой-то старухи, с откровенным любопытством рассматривала Сергея, а старуха и вовсе беззастенчиво подошла к нему, и уставилась прямо в лицо, приговаривая:

— Постой-ка, я погляжу, чей это молодец? Може, узнаю по природе?

— Подожди немного, — попросила Татьяна. — Алло! Абросимово! Абросимово! Даю сельсовет…

Сергею надоело торчать перед стеклом загородки, как на витрине, вышел на улицу. Вскоре выбежала и Татьяна, запахивая на ходу пальто. Вихрем налетела на него, закружилась, часто-часто перебирая валенками по снегу; он подхватил ее под мышки, чуть не сбили тетку с ведрами. Та нестрого ругнула:

— Тише вы, дишные! Воду-то из-за вас расплескала…

Засмеялись, убегая от нее и чувствуя себя озорно, как в детстве, если удавалась какая-нибудь проказа.

— Меня пораньше Семен Михайлович отпустил. Ты бы хоть телеграмму дал родителям, я бы ее приняла.

— Так интересней, — улыбнулся Сергей.

— Сегодня приехал?

— Вчера поздно вечером.

— Бессовестный! — Татьяна легонечко стукнула Сергея по спине. — И тебе не стыдно: столько времени не показывался!

Миновали клуб, где уже тарахтел движок и, стоя в дверях с полевой сумкой, киномеханик продавал билеты. Около зерносклада, расположенного в церкви, Татьяна сказала:

— Помнишь, как ночью забирались на колокольню? Забавно было, а страшно все-таки, я бы ни за что больше не полезла.

— Айда повторим!

— Выдумаешь! Вот лето сейчас, да босичком бы пробежаться ржаным полем, как тогда в грозу!

Они шли, взявшись за руки, гладким санным путем. Скрылись за пригорком сельские огни; ни души в поле, лишь гудят телефонные столбы, наверное, к оттепели. Остановились, взглянули друг другу в глаза.

— Тебе очень идет матросская форма, — сказала Татьяна, покручивая пальцами пуговицу шинели. — Знаешь, сколько писем ты мне прислал? Тридцать два.

— Много или мало?

— Он еще спрашивает! Конечно, мало, ведь за четыре года.

Сергей взял Татьяну за локти, она без прежней пугливости приподнялась на цыпочки, запрокинула голову, так что серый шерстяной платок съехал к воротнику. Звезды качнулись над ними. Долог был поцелуй. Вдыхая морозный запах Татьяниных волос, Сергей не отводил взгляда от ее глаз, в глубине которых мерцали живые огоньки. Он всегда помнил их, всегда видел перед собой, их свет согревал его даже там, в самой дальней дали.

— Неужели не мог со станции позвонить мне? — снова упрекнула она.

— Так-то неожиданней.

— Ведь четыре года! Других хоть на побывку отпускают. Вон Венька Завьялов недавно десять дней разгуливал по селу.

— Теперь все дни мои.

— Наши, — прошептала она, прижимаясь щекой к шершавому сукну шинели.

Обогнала подвода. Незнакомый мужик лихо крикнул:

— Эй, моряк! Садись со своей малиной, прокачу.

— Мы не торопимся.

— Знамо дело, куда вам торопиться? Вдвоем-то не знобко. Хе-хе!

Они и в самом деле не замечали мороза, никто их больше не обгонял и не попадался навстречу, как будто во всем этом заснеженном мире остались вдвоем. В лесу еще постояли, потом на своем поле, потом на крыльце у Корепановых.

— Я боюсь вечером одна ходить, — говорила Татьяна. — Иногда вместе с Зойкой Назаровой угадываем, но у них на маслозаводе раньше кончают работу.

— Я буду встречать тебя. Может быть, тоже устроюсь куда-то в Ильинском. Тихо у нас в деревне стало, хоть бы беседу, что ли, собрать.

— Без гармони какая беседа? Теперь все в клуб ходят, там после кино танцы бывают.

Где-то за Коршуновой избой сияла луна, обливая шумилинский угор молочным светом. Словно нежилая, притаилась деревня, ни малейшего звука — все замерло, застыло в каком-то напряженном и чутком безмолвии.

— Мне пора домой, видишь, мама свет не гасит из-за меня. Встретишь завтра? В шесть часов, ладно?

Татьяна ловко выскользнула из рук Сергея, начала пятиться от него, в узких ее глазах вспыхнули знакомые огоньки, дескать, хорошего понемногу. Он было шагнул следом за ней — застучала в дверь и озорно хихикнула, прикрывая варежкой рот. Пришлось дать задний ход, не дожидаясь, когда выйдет отпирать Наталья Леонидовна. Бежалось легко, пружинисто, с оленьей прытью. Светлая, хоть книгу читай, ночь; тропинки от избы к избе, обозначенные тенью; огороды, прочерченные на белом будто тушью; сплошная черная оторочка леса вокруг полей — все было просто и дивно, как прежде. В пугливой тишине, наверно, до самой заполицы слышался визг снега под валенками.

У своего крыльца поотдышался, полез в карман шинели за папиросами и вытащил вместе с пачкой помятый листок, на котором был записан адрес проводницы-москвички. Ну, полюбезничал с ней в дороге, чтобы скоротать время, а к чему было адрес-то спрашивать? Глупости. Ошалел сгоряча, как сошел на берег.

Мелко изорвал листок и затоптал обрывки в снег.

3

Не надо было долго присматриваться, чтобы понять, что колхоз «Красный восход» не только не сумел выправиться после войны, но еще больше захирел. Парни, которые посообразительней, сразу после армии оставались в городе, и Сергею Карпухину было еще не поздно махнуть куда-нибудь, но понимал, что семье будет туговато без него: отец калека, бабка совсем плоха, Леньке с Верушкой требуется поддержка, пока учатся. Погулял недели две да устроился в МТС стажером к Ивану Назарову…

Сергей проснулся потемну, лишь брезжили заиндевелые окна. За ночь изба настыла, так что не хотелось выбираться из постели. Мать уже двигала на кухне чугуны с коровьим пойлом, красный свет из чела печи отражался на ее лице и на простенке.

— Сегодня такая стужа, что хороший хозяин собак не выпускает, — сказала она. — Верушку-то хоть не будить? Чай, не заругают учителя, если пропустит день.

— Ничего, добежим мы с ней вдвоем-то.

Сергей кой-как растормошил сестренку, спавшую на полатях, она долго не могла очухаться, собираясь в школу, бродила по избе полусонная, натыкалась на косяки. Вместе позавтракали, вместе пошли в Ильинское. Сергей нес полевую сумку с книгами и тетрадками, Верушка старательно семенила за ним, глухо повязанная полушалком, из которого выглядывали одни глазенки.

Едва занималась скромная заря, небо побледнело, как лед на луже, где вымерзла вода; в такую погоду даже неприметный ветерок пронизывает насквозь, щиплет иголками лицо, руки, коленки, в поле от него никуда не денешься. Верушка поворачивалась к ветру боком, загораживала лицо варежками: полушалок возле рта оброс инеем, а внутри отсырел — дышать трудно — сдвинула его пониже к подбородку.

Сергей иногда оглядывался, следил, чтобы сестренка не обморозилась, она пыталась улыбаться, но сведенные холодом губы оставались неподвижными, только хлопала ресницами; мороз выжимал слезы из ее голубеньких глаз, казалось, и они вот-вот застынут.

Перед селом, где к школе сворачивает тропинка, Сергей передал сумку сестренке, ободряюще подмигнул:

— Ничего, Веруха, доживем до солнышка. Беги поживей, совсем ты закоченела.

Каждое утро они расстаются на этой развилке, а встречаются лишь поздно вечером, дома за ужином. Иногда Верушка засыпает на полатях, не дождавшись прихода Сергея: то в рейсе задержится, то в кино с Татьяной останутся, то простоят с ней у крыльца…

Иван Назаров уже сидел на корточках под своим бензовозом, трыкал домкратом, приподнимая заднюю ось. Прямо из-под машины подал руку, кивнул:

— Снимай левый скат, что-то он спускает.

Достал Сергей из инструмента под сиденьем торцевой ключ и вороток, принялся разбалчивать гайки. Вначале железо прожигало холодом рукавицы, пальцы были непослушными, но скоро согрелся, орудуя воротком, так что даже уши у шапки завязал наверх. Еще сбегал на пруд по воду для заливки радиатора. Пока ведро нагревалось на раскалившейся плите, можно было посидеть в курилке, где всегда собираются перед началом работы шоферы, трактористы, ремонтники. Многие из этих парней и мужиков не думали, что им придется носить промасленные ватники и спецовки, привыкать к гаечным ключам и зубилам. Все они жили в соседних деревнях, крестьянствовали, но в поисках заработка одни примагнитились сюда, в МТС, другие — в леспромхоз…

До станции, откуда возят горючее для МТС, километров сорок. Дорога вьется будто бы руслом канала: накануне прошел трактор, растолкал снег треугольником. Однообразно тянется заиндевелый, скованный морозом лес. В кабине тоже было вначале как в леднике, но постепенно накопилось тепло.

— Садись на мое место за руль, — предложил Иван. — Практикуйся, пока есть возможность, а то летом будет гиблая дорога. Нажимай сцепление, включай скорость, теперь плавно отпускай педаль.

Машина набирала разгон, впервые Сергей попробовал включить третью скорость. Он весь напрягся, подобрался, словно должны были вот-вот врезаться в какое-то препятствие. А вместе с тем дух захватывало, что сам вел машину, как заправский шофер.

— Знаю, о чем сейчас думаешь: как теперь остановиться? Главное — спокойствие, когда привыкнешь, все само собой будет получаться, — подбадривал Иван.

Около нефтебазы постояли в очереди, потом Иван ушел в контору оформлять документы, а Сергей, забравшись на цистерну бензовоза, качал рукоятку насоса: горячая работенка, на любом морозе согреешься.

На обратном пути Иван сел за руль сам, хотя успел заглянуть со знакомыми шоферами в станционный буфет. Ни разу не заводил он разговор о Егоре Коршунове, а сейчас спросил:

— Чего нового в Шумилине? Егор не собирается жениться?

— Не слышно. Баб ему и так хватает, — по-мужицки ответил Сергей. — Только все дивятся, как они живут теперь без хозяйки вдвоем-то с батькой? Мало он после плена поправился, будто бы с легкими у него непорядок. Тогда вся деревня переживала, как началась у вас с ним заваруха.

— Да-а, крепко замотался узелок. С Егором наши дорожки навсегда разбежались, в Шумилине мы с ним все равно бы не ужились. Надо было мне уехать куда-то подальше, да ведь семья, двое ребят, на новом месте не вдруг привьешься.

— Шурка-то знает, что Егор ему отец?

— Знает, это дело никак не утаишь. Егор сам иногда приходит повидаться с ним, правда, в избу не смеет ступить, только у крыльца посидит. Ведь не прогонишь, верно? Имеет право поговорить с сыном. Парню восьмой год, он все понимает.

Иван следил за дорогой с каким-то созерцательным спокойствием, будто машина не мчалась, а стояла на месте. Заметно было, что он отвлекся в свои мысли, Сергей не мешал, считая неудобным вызывать его на дальнейшую откровенность.

Погода резко сменилась. Небо затянуло мглой, над землей запылила, забесилась поземка, словно какие-то едва зримые духи пустились наперегонки. С обочины на колею потекли снежные ручейки, за ночь они сделают свое дело, переметут дорогу плотными косами. И без того куцый день сдался без борьбы, померк раньше срока — самое глухозимье. Впереди, в сутеми, помигала фарами встречная машина, Иван тоже включил свет, расплывчатый, колышущийся, он казался ненадежным, будто каждую секунду пурга могла погасить его. Торосистые отвалы снега теснее сжимали дорогу.

Скверней всего в такую пору пешеходу, а Сергею еще предстояло выкачать бензин на базе МТС и идти к себе в Шумилино сквозь эту свистопляску с подвывом телефонных проводов. Он принесет домой промерзшую буханку и десять ученических тетрадок, купленных в райцентре. Верушка, наверно, уже уснет, опять придется тормошить ее чуть свет.

4

Каждый раз так: после рейса, как бы поздно ни вернулся, подойдет Иван к своему дому, увидит заботливо ждущий свет в боковом окне, и словно бы теплой волной окатит сердце, разом отпадет усталость. Он умышленно сдерживает шаг, стараясь продлить это чувство, любовно оглядывает избу, перевезенную из Шумилина собственными руками и поставленную здесь, в конце сельской улицы, на сосновый подруб. Еще не постучит, лишь крутнет кольцо щеколды, а Настина тень уже чутко качнется на занавеске…

Ребята спали, Настя ушивала Шурику пальтушку. Отложила ее, пока Иван умывался, подала на стол картошку с бараньей почкой и кочанную капусту, сама снова принялась за шитье. Несмотря на поздний час, ее льняносветлые волосы были аккуратно прибраны, обнажая высокий лоб, большие серые глаза выражали всегдашнюю ясность. В халате и полушалке, накинутом на плечи, она казалась такой уютно-домашней, что Ивану хотелось тотчас подсесть к ней, но он не спеша ужинал, вполголоса разговаривая с женой.

— Добрую печку сложил Михей — парок вьется над картошкой, как только с огня.

— Уголья до сей поры мигают.

— Где это рукав-то Шурка отодрал наполовину?

— На горе у аптеки войну затеяли. Что творилось у них там! Как турнут которого с горы, так и кувыркается донизу. Говорю, тебе не только рукав, и руку тут выдернут. Вишь, все пальто мокрехонько, идол, а не парень, все на нем горит.

Сейчас она не сердилась всерьез на сына. Конечно, сгоряча отругала его, может быть, наподдавала — мать имеет право. Ивану трудней: ни разу не прикрикнул на Шурку, не тронул пальцем, боясь отпугнуть установившееся между ними доверие, и без того казавшееся ненадежным, потому что Шурка знал, что настоящий его отец находился в Шумилине у дедушки, и до сих пор упрямо называл Ивана дядей Ваней: так и останется, никогда они не будут по-настоящему близки друг другу.

К счастью, есть еще Андрюшка, этот свой, родная кровь, к нему у Ивана особое чувство привязанности. Вот зашел за переборку, мельком взглянул на раскрасневшегося, будто в жару, Шурку и перевел взгляд на Андрюшку, и тотчас отозвалась в нем какая-то самая нежная струна, лицо прояснилось улыбкой. Андрюшка спинал в ноги одеяло, запрокинув голову, прижался щекой к плечу старшего брата, рот приоткрылся, верхняя губенка смешно вздернулась. Здоровый бутуз растет, весной четыре года исполнится.

— Храпят наши казаки, хоть унеси куда хочешь, не пробудятся, — ласково молвила Настя, поправляя одеяло. Ей-то они одинаково любы, одной руки пальцы.

И все-таки сразу видно, что один — Коршунов, другой — Назаров. Фамилии тоже будут носить разные. Раньше Иван замечал в Шурке коршуновский чуточку приплюнустый нос, пухлые губы, теперь природа дала знать еще в одном: начали русеть волосы. А ведь маленький-то был, как одуванчик, многим казалось, на мать больше смахивал.

Настя ушла с лампой на кухню, Иван лег, поджидая, когда она закончит свои дела. Какое блаженство добраться до постели в такую вьюжную ночь! За стеной, натыкаясь на избы, мечется ветер, хлещет в стекла порошей, улюлюкает в свою осипшую дудку, а в избе дремно.

Свет на кухне погас. Смутно белея в темноте сорочкой, Настя приблизилась к постели, осторожно легла на руку Ивана.

— Непогодь-то какая! Наверно, не пошлют вас на станцию?

— Сильно заметет, так не поедем.

— Сегодня в магазине скандал был на все село: Евстолья Куликова начала, бабы и взвинтились.

— Чего?

— Из-за песку. Эмтээсовским Степановна отпустила в первую очередь, а с колхозников давай спрашивать паевые взносы в членскую книжку: десять рублей — сам песок, да пятерка дополнительная, выходит килограмм-то в полуторную цену. Евстолья швырнула ей эту книжку за прилавок, так и не забрала обратно. В самом деле, для одних — один порядок, для других — другой. Откуда у вдовых баб лишние деньги?

— На Степановну чего кричать? Она не отменит положения.

— Чай, не война теперь.

Иван повернулся лицом к Насте, разглядывая ее, будто впервые, и удивляясь, как она близка и доступна. На его ласку она отзывалась сдержанно, как бы смиряя себя. Уже два года с лишним они прожили вместе, а все как бы не привыкли друг к другу, кажется, что-то угрожает их наладившемуся благополучию. То лето, когда неожиданно явился из плена Егор, а Настя ушла к своей тетке в Потрусово, вспоминалось, как тяжкий сон. Иван считал, что навсегда потерял ее, совсем не ведая, что природой предопределена новая, более крепкая связь между ними. Неужели они жили когда-то в этой же избе? Да, это было не сном, а явью, только изба, оставленная Катериной, стояла в Шумилине пустая, неустроенная, и жизнь их была стыдливой перед людьми и друг перед другом. Поперемывали им косточки в деревне…

* * *

Настя проснулась, как только завозился Андрюшка, подержала его около ведра и долго не могла сомкнуть глаз, прислушиваясь к тревожащему вою ветра. Она рассказала Ивану про ругань в магазине, а главное утаила: с Егором там встретилась, у входа столкнулись лицом к лицу, хоть не разойтись. Настя оробела под пытливым взглядом его черных глаз, будто он уличил ее принародно в чем-то позорном, замешкалась в дверях. Егор даже головой не кивнул, разминулись со стыдливой поспешностью. Перед тем как скрыться за углом склада, она оглянулась: Егор жадно, укоряюще-пристально смотрел на нее вполоборота через плечо. Больше Настя не смела оборачиваться, но до самого дому шла и чувствовала на себе этот взгляд, как будто Егор шагал следом. Она так испугалась, что заперла за собой дверь, и весь день не могла успокоиться, виделось побритое, с болезненной подсинью, как мартовский снег, лицо Егора. Давно, с первого дня, как он вернулся из плена, она знала, что грех ее останется непрощенным, что примирение их совсем невозможно.

Один бог знает, какой пыткой оказалась для Насти зима, прожитая у тетки. Были дни отчаяния, когда даже слабая надежда не брезжила перед ней. Если бы не дети, может быть, давно бы отмаяла короткий век. Все-таки не человек находит счастье, а счастье человека. Другие-то бабы не дождались мужей да так и живут по-вдовьи, а она метнулась в сторону с общей дороги и заблудилась, запуталась, скомкала свою жизнь; всего бы месяц и подождать-то возвращения Егора, почему же сердце-вещун ничего не подсказало ей в тот момент?

Ушла из Шумилина, почувствовав себя совсем отринутой, даже возненавидела Ивана, будто не сама, а лишь он был виноват во всем, но, когда родился Андрюшка и на другой день прибежал за двенадцать верст Иван, она не могла отказать ему в отцовских правах, приняла его появление как знак судьбы, которой надо покориться. В тот день Настя избавилась от многих сомнений, решила со всей определенностью: хватит кроить да перекраивать, надо прибиваться к одному берегу.

В селе народу много, поэтому люди не присматриваются друг к другу так, как в деревне. Квартировали у Куприянихи, строили дом — жизнь постепенно начала наполняться своим прежним смыслом. Никто им не мешал, но нет-нет да подкатывала тревога, словно какое недоброе око подглядывало со стороны, покушаясь на их шаткое счастье. Егор все же рядом, с ним, хоть и редко, приходится встречаться, как сегодня у магазина. Почему он не женится до сих пор? Чего выжидает? Попробуй, разгадай, что держит на уме: чужая душа — потемки. Хотелось жить просто, безоглядно, да ведь судьба — не лошадь в оглоблях, вожжами не поправишь. Настя заглядывала далеко вперед и видела своих сыновей взрослыми. Что-то будет с ними? Сейчас спят чуть ли не в обнимку, а потом, может быть, посторонятся друг друга? Спите, пока спокойно спится. Шурик знает своего настоящего отца, он еще не разобрался до конца во всем, заметна сковывающая неловкость в его отношении к Ивану. Может быть, и ее, мать, когда-то осудит?

Мутный рассвет прильнул к окнам, не смея войти в избу. Настя, приподнявшись на локте, разглядывала словно бы обтаявшее лицо Ивана. Досталось мужику с перевозкой избы, бывало, в рейсе суток по двое, да вместо отдыха бревна катай. Казалось бы, чего еще надо: хозяйка в собственном доме, ребята сыты, обуты, муж заботливый, а вот не спится, томит непонятное беспокойство, все думается, что еще подстерегает нежданная беда. Душа просит чистого откровения, только не с кем поговорить, поделиться своими бабьими думами. Если бы жива была мать…

Прижалась виском к плечу Ивана, как бы ища у него сочувствия. В полусне, не открывая глаз, он обнял ее свободной рукой, и Настя затаенно притихла.

5

Весна задерживалась, по ночам сковывало наст, утренники стояли звонкие, ядреные, но вот где-то накопилось избыточное тепло и широко хлынуло по земле, отгоняя на север зиму. Три дня подряд над деревней тянулись нескончаемой холстиной низкие тучи, цепляясь свисающими обрывками за лес, пробуждая его встряской. Непрекращающаяся изморось настойчиво съедала снега; как всегда, раньше всех обнажился шумилинский угор возле кузницы, и в полях появились проплешины. Потом вернулось солнце, напористое, обновленно-ясное, оно тоже принялось за работу.

Егора Коршунова весна не радовала, в эту пору его давил кашель, единственным спасением было курево, и хоть сельский фельдшер совсем не велел ему курить, он не ограничивал себя. И сейчас, шагая по своим бригадирским надобностям речными пожнями, он угрюмо мял в губах папиросу. Одышливо сопел, распарился в фуфайке. Под яловыми сапогами то сыпуче крошился снег, то чавкала наводопелая луговина. Песома должна была вот-вот сорваться, в ней копилась полая вода, бегущая из оврагов, но пока она шла поверху, наледью. За реку теперь долго не проберешься.

Егор шел своим берегом, возле остожий останавливался, сгребал вилами сенные остатки, вытаявшие из снега. Хоть бы воз наскрести. Самая бескормица, сена колхозным овцам осталось на несколько дней, давно уж Антонина Соборнова держит их на голодном пайке.

Сел отдохнуть на покосившиеся жерди, которыми огораживали стог. С застарелым чувством одиночества, потерявшим первоначальную остроту, смотрел на голубые размывы в теплом апрельском небе, на потемневший, словно бы разбухший от влаги, заречный бор. Взахлеб трезвонил жаворонок, в деревне настраивали голоса отогревшиеся петухи, каждая ольховая веточка празднично отзывалась сиянию солнца, и все это было не для него — для других. Здоровье, потерянное в плену, непоправимо, жена не дождалась, мать умерла. После этого где найдешь исцеление душе? В тридцать лет жить устал. В деревню возвращаться не хочется: там только с бабами ругаться. Нелегкое нынче бригадирство. В войну люди ни с чем не считались, работали безотказно, теперь на сознательность не очень-то нажмешь, к каждому нужен подход. Не хотят больше вкалывать за пустой трудодень. Он бы и сам дал тягу из колхоза, мог бы устроиться в МТС, если бы там не работал Иван.

Вначале Егора сжигала такая ревность, что в пору было зарядить ружье, и неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы Настя не ушла от Ивана в Потрусово к тетке. Этим его самолюбие несколько утешилось: пусть не одному, а всем троим будет лихо. Постепенно гнев его смирялся, уже затеплилась крохотным огоньком глубоко спрятанная мысль о том, чтобы вернуть Настю домой, как вдруг узнал, что она родила: нельзя было простить такой грех. Еще раз переболев приступом ревности, он клятвенно решил навсегда выбросить Настю из головы и из сердца — перечеркнуть и забыть. Не так-то это было просто, потому что иногда встречался в селе с Шуриком и с ней самой, и во сне она приходила к нему. Сны раздражали его своей уступчивостью, в них он допускал Настю близко к себе, здесь она была прежней, ласковой, свободной от всякой вины. Наяву они ни разу не разговаривали, словно бы не существовали друг для друга.

Солнце поднялось на полуденную высоту, по-весеннему увертливое, оно как-то умудрялось обходить облачка. Снег под его напором ноздревато истончался, оседал на глазах, около сапог Егора настоялись лужицы. Надвинув кепку на глаза, он слепнул от ярого сияния снега. Над пригретым бором потекло зыбкое марево, воздух бродил, казался густым, хоть пей его, как холодноватый и резкий напиток. Тронулось, пришло в движение все живое на освобождающейся земле, даже ветки берез налились краснотой, как голубиные лапки. И сердце Егора, остуженное горечью утрат, на какой-то момент отмякло, но он не дал себе расслабиться, вскинул на плечо вилы и зашагал по взгорбившейся леденистой дороге к деревне.

Антонину Соборнову нашел около овчарни, по-прежнему располагавшейся в переоборудованной риге, которую наспех утеплили еще во время войны. Овцы, почуяв весну, требовательно блеяли.

— Прямо изведешься с ними! — пожаловалась Антонина. — Ну что по клочку дала? Голоднехоньки.

— Ужо поспрашиваю, может быть, кто-нибудь взаймы даст своего, летом отдадим, — пообещал Егор. — Я по остожьям прошел, остатки сгребал — воз наберется. Надо бы привезти, пока снег совсем не согнало.

— Ты уж, Васильевич, кого другого пошли, мне и тут дел хватает, небось от овец-то все открещиваются, одна я с ними валандаюсь, как проклятая.

Это верно, никто не берет под свой пригляд овец, потому что с ними много канители, особенно из-за ягнят — хлипкие они зимой, мрут от поноса. И Антонина каждый раз отказывается, а все-таки удается уговорить ее.

— Как-нибудь дотянем эту весну. Говорят, последний год овец держим — невыгодное дело. — Егор озабоченно поскреб затылок. — Ладно, попрошу Евстолью съездить.

Евстолья Куликова в это время возила санками навоз в свой огородец. Прет, как конь-тяжеловоз. Здоровья ей не занимать: голенища валенок аж лопнули от натуги на толстенных икрах, щеки, точно два румяных калача, так что нос-кругляш утонул между ними.

— Погоди минутку, — остановил ее Егор.

— Куда это ты с вилами-то направился?

— По реке прошел, надо бы остатки, какие есть после стогов, подвезти. Съездили бы вы с Лизаветой Ступневой?

— Ой, нет, нет! — испугалась Евстолья. — Мне сегодня со своим-то делом не управиться. Навоз тоже надо когда-то возить, не дожидаться, когда до земли растает. На руках, что ли, его тогда таскать?

— Да черт с ним, с навозом-то! — вспылил Егор. — Овцы голодные сидят, слышь, как базарят на всю деревню. Чай, тебе не завтра грядки копать.

— Раньше бы думали, дотянули до тое поры, что ни на санях, ни на телеге не проедешь. У тебя вон кожаные сапоги, а у меня только валенки с галошами, ну-ка сунься в них на реку! — начала распаляться Евстолья.

— Как до колхозной работы дойдет дело, так у тебя все не слава богу. Ну погоди, придет сенокос, будешь клянчить лошадь — я те вспомню этот разговор! — не зная, чем еще пригрозить, тряс пальцем Егор. Его злило собственное бригадирское бессилие. Что с ней поделаешь? Никакой приказ ей не указ, из колхоза не выгонишь, откровенно говоря, это было бы не наказанием, а поощрением.

— Много я ее спрашиваю, лошадь-то? Вишь, в санки запряглась, а летом носилками да веревкой на горбу перетаскаю свое сено.

Евстолья сердито дернула санки и, тяжело разминая снег, потащилась дальше. Егор плюнул ей вслед, больше ни к кому не стал заходить, повернул к своему дому.

С осени, как умерла Анфиса Григорьевна, отец и сын Коршуновы остались вдвоем. Корову продали, насчет овцы договорились по-соседски с Тарантиными, те взялись держать ее исполу. Оставили одних куриц: без женщины любое хозяйство придет в беспорядок и запустение. Сами топили печь и готовили обед, мыли полы, стирали попутно в бане исподники да рубахи — все кое-как. Что и говорить, обоим наскучило бобыльное существование, вроде бы надоедать стали друг другу, иной раз проснутся ночью и молчаливо перемигиваются цигарками, как совы.

Егор только ступил в избу, сразу пахнуло свежим, выполосканным в снеговой воде бельем, оно лежало ровной стопкой на комоде: постельное у них брали Тарантины, либо сама Анна, либо Галина. Этот чистый запах отпугнул устоявшуюся пыльную затхлость необихоженного жилья.

Сели обедать. Егор брезгливо хлебнул вчерашних, с кислинкой, щей, нехотя стал ковырять картошку о постным маслом. Молча, оба злые, как черти, жевали сухомятку, чувствуя, что наступил предельный момент, когда требуется какая-то перемена. Василий Капитонович попереминал пальцами сивую бороду и высказался наконец:

— Никуда не годится такая житуха, Егор; пора тебе привести в дом бабу, а не то мне придется подыскивать старуху.

Егор желчно усмехнулся.

— Мы с тобой, батя, списанные женихи.

— Полно, нынче бабам не до разбору. Зиму мы перезимовали кое-как, а дальше что? Може, есть кто на примете, покумекай или я подскажу.

Василий Капитонович выжидательно глянул в глаза сыну, тот не спешил с ответом, дескать, давай подсказывай.

— Сейчас была Галька, белье приносила… Не шибко красива, ростиком невелика, но проворная, по хозяйству толковая. И ходить далеко не надо, — показал пальцем на избу Тарантиных. — Как смотришь на это?

— Галина — девка, я — старик против нее. С моим здоровьем нечего загублять чужой век.

Василий Капитонович давно знал недуг сына, но старался не заводить о нем разговор. Вот бродил полдня по реке, а чуточку проступил на впалых щеках обманчивый румянец. Солнце искрится в седых волосах, воспаленный блеск черных глаз выдает тот огонь, что медленно сжигает Егора изнутри.

— Рано устал, сынок. Ты пойми, Гальке двадцать восемь, всего на три года моложе тебя. На что ей рассчитывать, коли вовремя замуж не поспела? Не резон ей брыкаться, потому что вековухой останется, — обдуманно убеждал Василий Капитонович, придвигаясь с табуреткой к Егору. — Пойдет, отказу не будет. Хочешь, я переговорю сперва с самим Федором?

— Выдумай еще!

Егор закашлялся, вылез из-за стола и начал ходить туда-сюда по избе.

— Обожди, заживешь снова семьей, ребят бог даст, все поправится. Без бабы мы совсем закиснем, посмотри на меня, кем я стал: печку топлю, куриц кормлю — в пору юбку надевать. Тьфу! Я ведь не шутя говорю, если долго будешь чухаться да сумлеваться, приведу какую-нибудь старуху.

— По-твоему, хоть сию минуту беги сватайся. Сам разберусь.

— Батька худого не посоветует. Пойду баню протоплю, а ты обмозгуй это…

Высказав сыну свою задумку, Василий Капитонович с чувством облегчения отправился в гумно. Помаленьку, с передышками наносил в куб воды. Когда едкий дым, скопившийся в бане, защипал глаза, он сел на порожек, на солнцепек. Единственное приятное занятие осталось для него — топить баню.

Солнце рябило лужицу, накопившуюся у входа; по проталинам бродили скворцы; над просыхающими крышами подрагивало парное курево. Озирая деревню, Василий Капитонович задержал взгляд на избе Тарантиных: рядом живут, из крыльца в крыльцо, а прежде и не подумалось бы, что возмечтается породниться с ними. Бывало, когда работал мельником, жил в достатке, не очень-то знался с Федей Тарантиным, потому что тот был беден: не лишку надо ума, чтобы наклепать кучу ребят и самому бегать в заплатанных штанах. Теперь и Василию Капитоновичу нечем было похвалиться, покатился под гору, все растерял. Верно, что не живи, как хочется, а живи, как бог велит. «К нулю дело идет, — размышлял он. — Настёха нас подвела, лихо ее, стерву, угораздило, не дождавшись мужа, уйти к Ваньке Назарову. Сына от него принесла, так и толковать про нее нечего. Вот и пусть Егор женится на Гальке: может быть, под боком счастье-то, да не разглядел сразу? Оно всегда так, что близко, то неприметно, по чужим деревням невесты пригляднее. Гальку мы знаем сызмальства, у нас перед глазами росла — не ошибемся. Женитьба должна встряхнуть Егора, а то совсем пропадет. Корову опять заведем, в огороде посадим всякую овощь, как люди».

Прежний хозяйственный задор начал бередить Василия Капитоновича. Судьба не миловала его, кажется, совсем уж сбила с ног, но он не хотел поддаваться ей. Сейчас, когда было найдено верное средство поправить дела, его удручала нерешительность сына. Упустит момент, потом покается.

За спиной пощипывала сочившаяся из трещин куба вода, звонко порскали разгоревшиеся дрова; в бане набиралось тепло, вытесняя стылый плесенный запах. «Сейчас попаримся, разопьем чекушку, авось понятливей станет, — воодушевлялся Василий Капитонович. — Как-нибудь сладим сватовство».

* * *

За ночь подморозило. Егор с минуту постоял на крыльце, жадно вдыхая колкий воздух, и направился по наледеневшей тропке к Тарантиным; собственные шаги казались ему оглушительными. В избу не пришлось подниматься: Галина сбежала открывать двери. Она с некоторым удивлением задержала взгляд на его лице, наверно, не привыкла видеть таким чисто выбритым.

— Здорово ночевали! — сказал он. — Не съездишь ли по сено, остатки после стогов подобрать? Понимаешь, овец нечем кормить.

— А кто еще? Одной-то несподручно по такой дороге.

— Я сам помогу. Ты собирайся, пока лошадь запрягаю.

Минут через пятнадцать они выехали из конюшенного прогона к Портомоям и повернули вдоль реки. Розвальни шуршали полозьями, будто по песку, мерин иногда оступался, проваливаясь в наст. Из бора навстречу им торопливо всплыло огромное багряное солнце, розово осветился, как бы потеплел разом ольховник, раздвинулась ясная даль заречья.

Егор держал вожжи, Галина сидела слева, чуть позади, обыденно шелушила подсолнечные семечки, не подозревая о его намерениях. Может быть, потому что они с детства были на виду друг у друга, Егор привык относиться к ней без всякого интереса и теперь присматривался не то чтобы оценивающе, просто не мог представить, что она может стать ему женой. Лицо у нее скуластое, обветревшее, нос кнопочкой, если и есть что привлекательного, так это голубые, с глубоко запавшей грустинкой глаза. Никогда прежде они не испытывали чувства, похожего на взаимность, поэтому предстоящее объяснение казалось Егору странным, но в то же время понимал, что и отец прав: нельзя дольше жить так.

— Семечек хочешь? — Галина протянула ему горсть.

— У меня на это мелюзговое занятие терпения не хватает.

— Вчера у Соборновых долго сидели, в карты играли. Чего не приходил?

— После бани что-то поленился.

— Серега Карпухин с Павлом Евсеночкиным вспоминали тебя, дескать, втроем сыграть бы в «козла» против баб. Дедушку Соборнова взяли в напарники, тот карты видит плохо, ну мы их и посадили пять раз подряд.

За березовыми перелесками кто-то бахнул из ружья, выстрел обвальным гулом прокатился над поймой. Стая тетеревов пронеслась прямо над подводой.

— Там бы и токовали за рекой, так вылетают, глупые, на поле, — сказала Галина. — Скоро Песома лед взломит, совсем на тот берег не переберешься. Наша Зинка уж в школу не пошла, на каникулы распустили.

Передвигаясь от остожья к остожью, они подбирали сено, порядочно набралось — Галина принимала на возу, Егор подавал вилами. Разговаривали все по пустякам, а к главному не подступались. «Самое удобное время сейчас, пока с глазу на глаз: отрубил — да и в шапку». Он поочесал воз и, старательно сгребая последний навильник, сказал без всяких подготовительных намеков:

— Слушай, Галь, иди к нам жить. Болыпухой будешь, я тебя не обижу.

Слова эти застали ее врасплох, она давно уже свыклась с мыслью, что придется век вековать одной, и потому недоверчиво глянула на Егора; на какое-то мгновение к ее лицу прихлынула кровь, словно бы он предложил что-то постыдное.

«Что это он надумал вдруг? Как ответить? — растерянно соображала Галина. — Не шутя, всерьез спрашивает. Господи, как быть-то?»

У Егора некстати прорвался кашель, наверно, от сенной трухи запершило в горле. Тотчас полез в карман за куревом. Когда кашель унялся, добавил:

— Не знаю, как твои родители посмотрят, мой батя одобряет. Хочешь — в любое время распишемся, но только без свадьбы.

Опершись на вилы, он курил и блуждал глазами по синим боровым далям: иногда, если тесно душе, нужен простор взгляду, чтобы хоть на минуту почувствовать, будто оторвался от всех заботных дел.

Галина боялась ответить поспешно, необдуманно, она жалела Егора: пленом измученный, здоровье никудышное, но ведь и самой о себе надо было подумать. За Василием Капитоновичем тоже потребуется уход. Стоит ли взваливать на себя такую обузу? С другой стороны, может быть, это первый и последний случай, когда она имеет возможность выйти замуж. Смотрела, смотрела зачарованно на слезистый ослабевающий снег, а так и не разобралась толком в своих мыслях.

— Подожди, я с родителями поговорю, — сказала она.

Егор подал последний навильник, прикрутил веревкой гнетку. Галина хотела было слезть с воза, он остановил:

— Сиди, сиди! Воды начерпаешь в галоши.

Сам он шел позади воза, подталкивал сани, когда они попадали на проталины. Мерин часто останавливался, запально сопел; кое-как выбрались на дорогу.

День наполнялся светом и теплом. В перелеске бойко насвистывал зяблик. Уже не так драло наледью полозья, а кой-где в затишках зарождались первыми капельками совсем ослабевшие за ночь ручейки. В Галининой душе тоже распустились какие-то крепи, она не оглядывалась на Егора, чтобы тот не заговорил снова, затаенно кусала сенинку, словно везла нечто драгоценное и боялась расплескать. Она хотела остаться наедине с этим бережливым чувством. Худо ли, хорошо ли, а предложение Егора тронуло сердце: значит, не такая уж она забытая богом. Возможно, и ей отпущено, пусть запоздалое, пусть ущербное, счастье? «Если бы не война, если бы все чередом да в свое время! Как родителям-то сказать? На что решиться?» — спохватывалась она и потерянно оглядывала поле, как бы ища подсказки извне.

* * *

Через неделю расписались. Тарантины собрали стол. Никого не приглашали, посидели своим семейным кругом, выпили без песен и веселья. Василий Капитонович, дотоле ни разу не бывавший в гостях у соседа, сидел в обнимку с Федором Тарантиным, родственно называл его сватом. Оба были дюже пьяны, признавались в уважении друг к другу.

Сам Егор едва удержался, чтобы не напиться. Прямо из-за стола он увел Галину к себе в дом.

6

На станцию перестали ездить, потому что дорога расхлябилась. Сергея поставили на ремонт тракторов: помогал Люське Ступневой делать перетяжку подшипников.

Началась пахота, сев. Сергей съездил на шоферскую комиссию, права получил, но все еще числился вроде бы подсобным работником — не давали машины.

Как-то в начале лета — черемуха отряхивала цвет, и, значит, был самый рыбный клев — он спускался все ниже по Песоме с удочкой и вышел к лесопункту. Удивился.

Раньше что было? Два тесных барака. Лес заготовляли не столько кадровые рабочие, сколько колхозники, лучших лошадей гробили на вывозке. Сейчас весело желтели сосновыми срубами новые дома, выстроившиеся по тому берегу, широко потеснил лес гараж, обнесенный дощатым забором. Огромные штабеля нижнего склада полого вытянулись от эстакады до самой воды, там визжали электропилы, перебивая мощный гул двигателя электростанции. На этом берегу успели поставить Новоселковскую начальную школу, как прочитал Сергей на вывеске. Новоселки — красивое, легкое название придумали.

Два моста через Песому, один для машин, другой для пешеходов, вроде подвесных лав на тросах: высоко подняли, никакое половодье не достанет. По этому узкому, качающемуся мостику Сергей перешел к нижнему складу и, увидев среди мужиков шумилинского Игната Огурцова, обрадованно поздоровался с ним. Тот щелкнул выключателем электропилы, с размаху хлопнул своей тяжелой ладонью о ладонь Сергея:

— Привет Морфлоту! Где рыба?

— В реке.

— Шутишь? Ну-ка, показывай! — заглянул в котелок, склепанный отцом в кузнице. — О-о! Хорошие плотвицы, есть к чему придраться: рыба требует подливы, — подмигнул и захохотал, встряхивая русыми кудрями и раздувая широкие ноздри. — Погоди маленько, вот эту машину разделаем да покурим.

Сергей прислонил к сосне удилище, сел на корень, с интересом наблюдая за работой. В войну ему пришлось потрубить в лесу; возили бревна лошадями на санях с подсанками, надсажались на погрузке и разгрузке: топор да кол — вся механизация. Теперь было на что подивиться. Разгрузить машину — минутное долог шофер обхватил воз двумя тросами, откинул боковые стойки, махнул лебедчику, и весь пакет (кубов десять) разом сполз на эстакаду. Тут целиковые, во все дерево, хлысты попадают под проворную пилу Игната Огурцова, расхаживающего по эстакаде в клетчатой рубахе с засученными рукавами. Оторцованные по мерке бревна развозят на рельсовой тележке по штабелям разной сортности, а девушка-приемщица ведет в тетрадке учет каждому бревну. «Дела идут, как по конвейеру, — сразу отметил Сергей. — Раньше бы так-то».

Огурцов повесил пилу на гвоздь, вбитый в столб, поддерживающий электрошнур, сел рядом с Сергеем, покручивая в жестких, с бугристыми ногтями, пальцах папиросу.

— Вообще-то на нитку — не рыбка. По моему характеру, чем с удочкой канителиться, лучше бредешком завести.

— Вода еще холодна.

— С подогревом так можно и сейчас. Тебе ли, моряку, воды бояться! Здоров брусок! — Ткнул кулаком в Сергееву грудь, обтянутую тельняшкой. — Помнишь, как боролись мы с тобой у кузницы? Хочешь, снова померяемся силой?

Игнат задорно вдарил кепкой оземь. Был он все таким же удалым и размашистым молодцем. Сергей отказался, дескать, не стоит народ удивлять. Чтобы сбить разговор на другое, спросил:

— Лопатин-то где работает?

— Мотористом на электростанции. Вон дизель стучит в гараже, — показал Игнат. — При тебе было дело, когда я с фронта пришел, стыдил он меня за то, что я надумал бросить колхоз, а как самого турнули с председателей, тоже прибежал сюда. Рыба — где глубже, человек — где лучше. Тут много знакомых ребят из наших деревень, и ты плюнь-ка на МТС, причаливай к нам. Поговори с начальником участка, может быть, даст машину. Заработок хороший, я вот по полторы тыщи выгоняю в месяц. Нюрку с дочкой тоже заберу из колхоза — дом буду в Новоселках ставить.

— Вроде неудобно уходить из МТС, одну зиму проработал.

— Чепуха! Машину не дают, значит, шапку в охапку — и до свидания. Закон на твоей стороне.

Следующий лесовоз остановился около эстакады, тяжело отдуваясь тормозами.

— Ладно, дома покалякаем, — сказал Игнат, притаптывая кирзачом окурок. — Могу кое-что прихватить вечерком к рыбе-то.

По песчаной, раздавленной шинами колее Сергей направился к гаражу: с Лопатиным не виделись ни разу, как вернулся со службы. Электростанция представляла собой дощатую будку, пристроенную в углу гаража, в которой были установлены два дизеля с динамомашинами, работавшие попеременно. Сергей заглянул в дверной проем, яркая лампочка брызнула светом в глаза, так что не сразу заметил Лопатина, обтиравшего ветошкой масло со станины. Тот первый увидел его:

— Заходи, не стесняйся!

Но Лопатин сам шагнул на улицу, приветливо сощурил зеленоватые глаза, встряхивая Сергею руку. Очень уж непривычно было видеть бывшего председателя в замасленной спецовке, и с лица он как-то полинял, бывало, рыжие прокуренные усы бойко топорщились, сейчас в них подбилась седина, к уголкам глаз нагнало мелких морщинок. Заметно было, что и сам он испытывал некоторую неловкость, стесняясь своего нынешнего положения.

— А я давно слышу, что ты в эмтээс работаешь. Наконец и в наши края наведался: по речке, значит, с удочкой? Хорошее дело. Спасибо, что заглянул.

— Решил посмотреть, как вы здесь трудитесь.

— Я вот, практически, перешел в рабочий класс, — усмехнулся Лопатин, переминая в руках ветошку. — Ничего не попишешь — в колхозе мне троих ребят прокормить туговато. Начальником-то у нас Данилов, тоже был председателем в «Заре», он и схлопотал мне эту работенку, потому что в лесу с моими ногами не сдюжишь.

Тотчас припомнилась Сергею военная весна, когда дед Яков лежал в больнице, а они с Лопатиным взялись ковать плужные подрезы. В тот раз, сидя на пороге кузницы, Лопатин переобувал свои комолые ноги без единого пальца: отморозил и потерял их в финскую кампанию.

— Ну, а твои-то как успехи?

— Стажировку у Ивана кончил, права получил, а работаю пока ремонтником. С Игнатом Огурцовым сейчас разговаривал, тот советует попросить машину у Данилова и пришвартовываться к вам в Новоселки. Получится ли что из этой затеи? Может, зайти к начальнику?

В противоположном углу гаража стояла бросовая техника: локомобиль, которым пользовались вначале для освещения поселка, газогенераторные машины и трактора-трелевщики КТ-12, прозванные «котиками». Лопатин с минуту смотрел на них, как бы выбирая, что можно было предложить Сергею, потом заговорил:

— Эти самовары недолго послужили — списали. Бывало, в локомобиль вовремя не подбросишь дров — лампочки покраснеют, одна морока была с электричеством. А вон тот, — показал на потрепанный лесовоз с прицепом на длинном сосновом дышле, — на запчасти разбирают. К Данилову не ходи, я сначала сам с ним поговорю: практически, так будет верней.

— Спасибо, Степан Никанорович.

— Рано благодарить. В случае что прояснится, сообщу. Отцу привет передавай. Еще стучит в кузнице?

— Стучит, но работы мало.

— Да-а, пожалуй, и ему придется менять ремесло. Ну, бывай здоров!

Пройдя мимо новых, с янтарной накипью смолы на стенах, домов, Сергей снова свернул на береговую тропинку. Стук дизеля электростанции долго сопровождал его, но постепенно ослаб, потерялся, и обступила лесная тишина, нарушаемая только птичьим посвистом. Тропинка увертливо огибала старицы и еловые чащобы, проползала под согнувшиеся ольхи, ныряла в черемуховый дурман. Река то отдалялась, то подбегала совсем близко, видно было, как несет течением лепестки черемух. Заливные луга густо усеялись золотистыми бубенчиками купальницы, в низинках застенчиво голубели незабудки; дождались своего срока, пустила лист береза, осеняя прохожего еще легкой, первородной тенью. В эту пору уже не с одного неба, и от земли тепло идет.

Сергей обломил кончик удилища и смотал на него леску. Хотелось просто идти берегом Песомы, не как когда-то с багром на сплаве, обтирая до мозолей ноги, а свободно, не отделяя себя от общего праздника природы, когда солнце оживляет все до самой крохотной травинки. Впереди, удерживаясь на одном расстоянии, куковала недосягаемая кукушка. Эти ясные, как сам майский воздух, звуки как бы очищали душу, и Сергею верилось, что птица-вещунья предсказывает ему что-то хорошее. Оставаться в МТС или пришвартоваться сюда, в Новоселки? Если дадут машину, нечего и раздумывать. Вся надежда на Лопатина, раз у него близкое знакомство с Даниловым. Обещал, значит, похлопочет, мужик серьезный, не то, что Игнат. Странно поворачивается жизнь: работа в лесу, которая до недавнего времени считалась проклятьем, стала спасением для многих, и не легкостью она привлекала, а определенным заработком. Плати то же самое людям в деревне — никто бы с места не тронулся.

Тропа вывела в луга к Портомоям. Река быстро катилась по каменистому перебору в зеленоватую глубь Шумилихи, течение ударялось в обрывистый берег и поворачивало вкруговую. Казалось, мало что изменилось. Все так же непоколебимо, как бессменный дозорный, стояла на самом верху угора возле кузницы раздвоившаяся ветла, пряча в своей листве золотой сноп солнца. Царь-дерево. Сколько ему лет: сто, двести, триста? Никто не скажет.

Вечное дерево. В деревне много и других, но это как бы общее, мирское, к нему с малых лет тянет каждого шумилинца, особенно по весне, когда снег раньше всего сходит на пригреве у кузницы. И деды и прадеды играли здесь, может быть, веруя подсознательно, что могучее дерево может всех одарить своей силой. И уж наверное, с этой мыслью, с этой верой проходили когда-то мимо зеленого шатра ветлы мужики, призванные на фронт. Помнится, ребята во время войны фантазировали над тем, как бы соорудить из ветлы огромную рогатку, зарядить ее камнем-валуном, что лежит в поле у росстани, и ахнуть по немцам, если бы они дошли до Шумилина. Не допустили. Те самые мужики не допустили, которые набрались былинной силы у родимой земли. Шуми, красуйся, ветла!

Издалека и сама деревня, уютно расположившаяся на взгорье, представлялась прежней, и доносился привычно-деловитый звон наковальни из кузницы, над которой струился горячий горновой дымок. Сергею захотелось помахать кувалдой, помочь отцу, как в то послевоенное лето, когда они работали вместе.

Лавы еще не были поставлены. Перешел реку вброд: ноги зашлись так, что, не обуваясь, с сапогами в руке, побежал в гору к кузнице.

7

Трудяга-лесовоз ЗИС-150, натужно урча, выполз со своей огромной ношей на Кологривский волок. Уже не тележные, а тяжелые машинные колеса пробили колею в бор, куда шумилинцы ходили раньше только за грибами. Начинался уклон к реке, и Сергей прибавил скорость. Двигатель перегрелся, из радиатора вышибало пар: последний рейс. Оставалось разгрузиться, поставить машину в гараж — и домой. Крайний день, суббота.

С машиной повезло. Как раз получили новый лесовоз, его передали другому шоферу, зато освободился этот. Главного добился — полный хозяин на машине.

Обычно Сергей ходил домой через Кукушкино, сегодня решил пойти боровой лесовозной дорогой — пожалуй, короче. Шел он не налегке, нес бачок керосину: мать просила для лампы. Низкое солнце качалось слева за соснами, скользя только по их кронам и почти не доставая до дороги. Пахло разогретой за день смолой и грибной гнилью, попадались белые и масленики, но брать их было не во что.

Сергей еще только вышел к волоку, как услышал гармонь. Он изумленно остановился и прислушался: кто же мог играть у них в Шумилине? Игнат Огурцов ясно, что не успел вернуться с работы. Интересно! Прибавил шагу, будто непонятное веселье в деревне могло оборваться, не дождавшись его. А гармонь все не унималась, заливаясь, как в праздник, стоило услышать ее, и сразу в сердце плеснулась нечаянная радость. Эх, елки зеленые! Кто же так старательно наяривает?

Играл, сидя у себя на крыльце, Колька Сизов. В захмелевшей его груди была такая теснота чувств, что от избытка их он готов был в одиночку пройти с песнями по деревне. Завидев Сергея, он вскинулся со скамеечки, бесом заприплясывал, взбивая пыль легкими спортивными тапочками и не переставая тормошить хромку, гаркнул на всю улицу:

Вот она и заиграла —

Двадцать пять на двадцать пять.

Вот она и загуляла,

Наша шаечка опять.

— Серега, рули сюда! Сколько лет, сколько зим! Где ты, черт возьми, запропастился? Я уж два раза бегал к вам.

Кинулся обниматься, гармонь, повиснув на плече, вытянулась чуть не до земли. Сергей не мог взять в толк, откуда он вдруг свалился и почему одет в новенький тренировочный костюм с «молнией» и белой полоской на воротничке, как мастер спорта? Ростом мало прибавился, но плотный парень, смуглявый, голова круглая, стриженная по-армейски.

— Ты какими судьбами?

— Пошли в избу, там поговорим.

— Обожди, надо хоть керосин отнести домой.

— Наплевать на керосин, поставь его тут на крыльце. Пошли!

Потащил Сергея за стол. Тетя Шура, Колькина мать, проворно добавляя закуску, извинялась:

— Знала бы, так получше приготовилась. Ведь как снег на голову явился! Бегу в обед с поля, а он дом отпер и в гармонь наигрывает!

— Краткосрочный, что ли, дали?

— Сам провернулся по-умному. — Колька торжествующе звякнул стаканом о стакан и лукаво подмигнул черным глазом. — Соревнования у нас в Ярославле на первенство округа. Я штангой занимаюсь — второй разряд, — ткнул пальцем в значок на гимнастерке, висевшей на стуле. — Ну, жиманул я в этот раз крепко — третье место занял. Старший лейтенант Куксов, начальник нашей команды, доволен, я к нему и подкатил с просьбой, дескать, соревнования по другим видам продолжаются, как бы домой заскочить? Отпустил, только, говорит, в понедельник вернуться, как штык. Вот такая карусель. В армии надо быть спортсменом: филонишь на тренировках и служба идет. Смотрю, на вокзале патруль захомутал подвыпившего солдатика, а я хоть бы хны, расхаживаю в этом костюме: обмундирование спрятано в чемоданчик, на лбу у меня не написано, что военнослужащий. Ну а ты как? Шоферишь?

— Сначала в МТС у Ивана Назарова стажировался, теперь в Новоселках дали лесовоз ЗИС-150.

— В лесу вкалывать тоже не малина. Не-е, меня ни в колхоз, ни в лес никакими пирогами не заманишь, после армии останусь в городе. Я смотрю, в деревне-то девки и те перевелись, не знаю, как терпит твоя морская душа? О, вспомнил! До Ефремова ехал вместе с городскими девками, на уборочную их прислали: веселые такие, всю дорогу песни пели. С одной я переглянулся. Приглашали. Рванем сейчас в Ефремово?! — задорно рубанул кулаком по столу. — Гульнем!

Сергей сгоряча чуть было не поддержал скороспелую затею, но тотчас подумал о Татьяне, о том, что дело кончится неприятностью, потому что все ей будет известно завтра же. Предложил другое:

— Пошли лучше в Ильинское.

— Чего я не видал в Ильинском? Свои торфушки никуда не денутся, а эти уедут — лови момент… А-а, догадываюсь! Там на почте сидит одна красотка в высоком терему. В точку? — Колька нацелился на Сергея испытывающим взглядом.

— Да не в этом дело, — не признался он.

— В этом. Не узнаю тебя! Она пока еще не жена, чтобы отчитываться.

— Слушай, не болтай лишнего, — остановил его Сергей.

— Молчок! Давай еще тяпнем — и айда! Долго ли переодеться.

Они уже вышли на улицу, но тут решительно заступила дорогу тетя Шура, бегавшая за чем-то к соседям;

— Куда это вы направились?

— В Ефремово.

— Не выдумывайте! Ты, Коленька, шибко заводной. Что люди скажут? Едва успел приехать, и сразу из дому — марш.

Колька снова куражливо заплясал, припевая:

Во солдатушках — не дома,

На печи не полежишь,

Не возьмешь гармошку в руки,

К девушкам не убежишь.

— Мама, я ведь на два дня вырвался домой-то! Можешь ты понять?

— Вот выспитесь, завтра и ступайте, куда вздумается.

— Тетя Шура верно говорит, — поддержал Сергей.

Неугомонный Колька, с пьяной придирчивостью глянув на Сергея, покривил губы и безнадежно махнул рукой, мол, с тобой каши не сваришь. Но внял благоразумию, побрел обратно в избу, поддерживаемый под руку матерью.

* * *

На другой день, после бани, все-таки пошли к городским девчонкам. Сергею хоть и совестно было перед Татьяной, но Колькино подзадоривание возымело действие. «Что, я не могу шагу ступить без нее? — рассуждал он. — Не много приходится гулять, вот Колька уедет завтра, одному-то мне будет неповадно». С этим чувством разрешенного сомнения, в приподнятом настроении шагал он вдоль деревни, восхищая приятеля старательно наглаженными клешами. Колька тоже был во всем блеске: в хромовых сапогах, по уставу ему не положенных, в габардиновой гимнастерке, украшенной полдюжиной разных значков.

От кузницы гармонь привольно покатилась в поле, вниз к уснувшей реке и дальше, теряясь уже в бору. Песома посверкала слева и ушла в сторону, в потаенные заросли ракитника. Опять, как в то лето, когда Сергей гулял допризывником, теплая пыльная дорога вела рожью. Ни одним колоском не колыхнется поле, замерло, внимая незатейливой музыке. Подсвеченные закатившимся солнцем, тлеют неподвижные тучки, весь этот величавый вечерний покой будто бы создан для деревенской гармони, для ее откровений. Как чутко в такие минуты отзывается на каждый звук сердце! На службе обоим мечталось пройти вот так с припевками по своим полям и перелескам. Хорошо, легко, свободно!

— Кажется, я тебе не говорил? — вспомнил Колька. — В этой гармошке, когда я выменял ее у Федулихи на молоко, оказался наган. Это ее сын Геннадий, наверно, спрятал.

— Рассказывал Ленька.

— Семизарядный, с барабаном, и патрон был один вставлен. Не удалось даже выстрелить — стибрили сопляки.

— В реке утопили его, наверно, уж напрочь соржавел. Чего жалеть-то? Милиция все равно отобрала бы.

— Дудки! Не то главное — патронов не достанешь.

В овраге перед Ефремовом попили из ручья, Колька обмахнул клочком подвернувшегося сена запылившиеся хромовики, попутно заметил, покоренный матросскими брюками:

— Клеши у тебя завлекательные. Сколько сантиметров?

— Тридцать два.

— Приду из армии, обязательно схлопочу такие.

Городские девчонки коротали вечер на лавочках под березами середь деревни, развлекались с желторотыми ефремовскими ухажерами, которые женишились раньше времени. А как заслышали гармонь да увидели Сергея с Колькой, так и воспрянули, засуетились, освобождая лучшее место гармонисту.

— Физкульт-привет от армии и флота! — бодро выкрикнул Колька.

— Мы думали, запропал наш Колечка, только наобещал прийти с гармонью, — по-свойски, как с давним знакомым, разговаривали с ним девчонки. Такой уж характер у него легкий.

— Слово — олово, заяц трепаться не любит, зря ушами не трясет. Еще вчера хотел присмолить, да вот приятель застопорил. А завтра утром надо отбывать.

— Давай, мы письмо накатаем твоему начальству, чтобы продлили тебе отпуск, мол, невесело без гармониста.

— Уж я бы вас повеселил!

— Коля, играй вальс! Умеешь?

Вальсы давались Кольке туговато, больше набил руку на деревенской «махоне», но никто не усидел, пустились танцевать. Сергей тоже подметал клешами вытоптанный пятачок луговины, кружась с бойкой черноглазой девушкой: в темноте было трудно разглядеть ее лицо. Часто сбивался, наталкивался на танцующих. Она терпеливо учила его;

— Свободней кружись, вот так, слегка на цыпочках: раз-два-три… Первый раз с моряком танцую, — словно бы гордясь таким случаем, продолжала она. — Ой, ты меня совсем на воздух приподнимаешь!

— Зато на туфли не наступлю.

— Надька, уступи на минутку кавалера: нам тоже надоело танцевать друг с дружкой, — шутили подруги.

Не обойден был вниманием и гармонист. Наверно, та самая девчонка, с которой Колька успел переглянуться дорогой, заботливо отгоняла от него комаров березовыми веточками. Другая пропела лестную частушку:

Поиграй повеселее,

Коля — розовый букет.

Ты кому, такая ягода,

Достанешься навек.

Ефремовские ребята, пользуясь тем, что появилась гармонь, сплясали: лихо выкаблучивали перед приезжими девчонками, пока не утомили Кольку. Тот передал гармонь одному из подростков, сам пустился пылить хромовиками. Потом по очереди покружился с каждой из девчонок, стал учить их танцевать «семизарядную».

— Вы из одной деревни с этим Колей? — спросила Надя.

— Из одной. А что?

— Очень уж шебутной парень. Жаль, что уедет.

— Да, с ним не соскучишься.

— А мне думалось, моряки — самый находчивый народ, — сказала она, заметив его рассеянность и как бы поощряя к веселости.

Над головами, в листве берез, послышался усиливающийся шорох.

— Ой, смотрите-ка, дождь начинается! — с нарочитым испугом воскликнул кто-то из девчонок.

— И пиджака нет, хоть бы я взял кой-кого под крыло, — посетовал Колька. — И гармонь нечем прикрыть.

Девчонки побросали березовые веточки, которыми отгоняли комаров, визгливой ватагой побежали к дому, где квартировали.

— Айда за ними! — скомандовал Колька. — Они у тетки Таисьи Коробовой стоят, а спать их она определила в сарай — разведка доложила точно. Слышь, галдят?

Ворвались в сенник. Девчонки всем миром сталкивали Кольку с зарода, он, воодушевляясь, выкрикивал:

— Полундра! Наших бьют!

Сергей метнулся на выручку. Вдвоем одолели небольшую высоту сенного зарода, такой переполох устроили, что девчонки взмолились:

— Куда вас принесло-то, окаянные?

— Ой, мамочка!

— Тише! А то хозяйка придет.

Наверное, не помогли бы никакие увещевания, если бы Колька не ударился в темноте головой о балку. Застонал, заохал. На некоторое время все притихли, слышно было, как шебаршит по дранке дождь.

— Коля, что с тобой?

— Самым темечком тяпнулся, елки-палки!

— До свадьбы заживет.

— Ладно, ребята, побаловались и довольно, нам спать пора, — сказала одна из тех, которые построже.

— А куда мы по дождю-то? Лучше здесь переночуем: тепло и не дует. Ха-ха! — снова развеселился Колька. — Нет возражений? Молчание — знак согласия.

— Я прямо отсюда на работу пойду, — сказал Сергей.

— Какие догадливые! — язвительно молвил все тот же голос из угла.

— Коля, расскажи что-нибудь.

— Хотите, как на гауптвахту попал? Под арест, значит. Стоял в карауле около склада ГСМ, то есть горючесмазочных материалов. Сел на холмышек и кемарю, да так, видно, крепко меня сморило, что проснулся под утро и глазам своим не верю — винтовка-то у меня в руках, а без затвора! Мороз по спине продрал. Что делать, думаю? Личное оружие проспал — не пустяки. Оказывается, дежурный по части осматривал посты и вынул затвор-то. Тут нарядом вне очереди не отделаешься, схлопотал десять суток ареста. Это на первом году по неопытности было, теперь я стал ученый, если ночью заступаю в караул — затвор сую в карман.

— Вдруг стрелять понадобится?

— Пустяки! Я ведь в Подмосковье служу, какие могут быть там враги-шпионы? Вон Серега на Дальнем Востоке лямку тянул — другое дело.

— Между прочим, дождь кончился, — напомнил докучливый голос.

— Это кто там бурчит? Ну-ка я счас подкачусь под бочок! — припугнул Колька и зашуршал сеном. Девчонки снова всполошились.

— Ладно, пошли, — дернул приятеля за рукав Сергей. Вроде бы невелик грех побалагурить с приезжими девчонками, но загодя стыдно перед Татьяной, как будто обманул ее. Поплясали, потанцевали — еще куда ни шло, а в сарай забираться было ни к чему.

— Шутки шутками, надо двигать домой, — согласился Колька. — Жаль, что приходится расставаться: ничего не поделаешь — служба. Я напишу вам письмо. Нет возражений?

— Нет, Колечка. Пиши почаще.

— Эх, дайте в руки мне гармонь — золотые планки!

Напоследок разбудили припевками Ефремово. Туча прокатилась, и рассвет уже забрезжил с востока зеленовато-оранжевым накалом зари. Высоко закатав штанины, Сергей выбирал обочинные тропинки; трава кропила холодком обнаженные ноги.

— Это Клавка так верещала: уж я ее поприхватил за мягкие места! — хвалился Колька — Если бы не уезжать, мы бы пошуровали в этом курятнике! Позавидуешь тебе.

— Сейчас переоденусь — и прямым ходом в Новоселки. Не спавши.

— А мне надо как-то до станции добираться. Не пришлось бы пехтурой, потому что дорогу дождь поиспортил… — Колька не договорил: то ли запнулся, то ли поскользнулся. Сам только руки испачкал, а гармонью вляпался в грязь. — Ёк комарок! У нас всегда так, чуть спрыснет — и кишмиш, — чертыхался он.

Не подумав, обмыл гармонь в ручье. Чтобы проверить, не испортился ли звук, развернул ее во всю ширь: гармонь всхлипнула. Промокшие бумажные мехи вспучились, их оставалось лишь выбросить, что Колька и сделал своей бестрепетной рукой.

— Ну, знатно мы с тобой сегодня погуляли, будет чего вспомнить! — хохотал Сергей.

— Жалеть нечего. Хватит, похрипела старушка — новую после армии куплю.

— Бросай уж всю целиком.

— Планки могут пригодиться.

Неунывающий Колька стянул разъединившиеся планки солдатским ремнем и как ни в чем не бывало зашагал дальше.

8

Татьяна собственными глазами видела, как Сергей с Колькой уходили вечером в савинский заулок. Сама-то она, может быть, и не заметила бы — мать обмолвилась:

— Вон наши женихи куда-то наладились с гармонью.

— Кто?

— Да твой Серега с Колькой Сизовым. Этот вертопрах, где появится, всех перебаламутит.

Татьяна сначала не поверила, но глянула в окно — и закусила губы, в глазах сделалось горячо от обиды. Едва выговорила:

— Куда они? В Новоселки, что ли?

— Я тебе точно скажу, — заверила Наталья Леонидовна. — В Ефремово, туда работать девчонки из города приехали. Завтра все узнаю у Таисьи.

— Выдумай еще!

— Да она сама расскажет, потому что у нее девчонки то стоят. Поеду утром к ним наряд на работу давать.

«Вот оно что! К городским потянуло! Вырядился в матросскую форму! — глядя в расплывчатое, будто заплесканное дождем окно, Татьяна боялась шелохнуться, потому что стыдилась перед матерью своих слез. — Что им в Новоселках-то делать, там одно мужичье; конечно, в Ефремово направились. Как теперь встретимся-то? В одной деревне живем, каждый шаг на виду».

Улучив момент, когда мать пошла на кухню, Татьяна выбежала в горницу и упала ничком на постель. Задыхаясь от гнева, комкала подушку, с преувеличенной мнительностью считая себя обманутой. «Как он мог позволить себе такое? Как он не подумал обо мне? Я что — старуха, чтобы сидеть дома, когда он разгуливает? — не укладывалось у нее в голове. — Колька поманил и повел, как телка на веревочке. Стыдоба! Посмотри там, повыбирай, может, королевну найдешь среди городских-то, только уж ко мне не подходи ни на шаг! Кончено!»

Мать позвала ужинать, Татьяна отказалась. Она не знала, куда девать себя, в сумерках вышла на улицу, хотела пойти к своей подружке Зойке Назаровой, да одумалась, направилась огородами к реке. Шла бесцельно, как лунатик, возле кузницы очнулась, остановилась под старой ветлой, прижавшись ладонями к ее шершавому, хранящему дневное тепло стволу: еще с детскими обидами и огорчениями она прибегала к ней, с ловкостью мальчишки забиралась по стволу и, укрывшись в густых ветвях, мстила людям тем, что никто ее не мог найти. Слушала шепот листьев, тянулась взглядом к синему краю бесконечного бора, за которым мнилась совсем другая жизнь, и успокаивалась.

Сейчас было сумеречно. Внизу тускло и отчужденно поблескивала Песома. Мудрая ветла строго молчала при вечернем безветрии. Татьяна слышала стук собственного сердца. Раза два ей показалось, что из-за поля, из-за леса донесся звук гармони. Вдребезги бы ее разбила, в клочья бы разорвала! Побежать бы в Ефремово, вырвать хромку из рук непутевого Кольки. Зачем принесла его нелегкая? Да разве дело в Кольке? Он, Сергей, во всем виноват, и не будет ему прощения. Уткнув лицо в ладони, Татьяна прижималась к стволу дерева и ничего уже не видела, ничего не слышала, потому что слезы снова душили ее.

И наверное, она простояла бы здесь до полночи, если бы не пошел дождь. Только теперь заметила, что стало совсем темно, что небо разделилось на две половины: матово-светлую, медленно остывающую после зноя, и аспидную, словно залитую чернилами. Дождь усиливался, так что даже ветла не могла спасти от него, но Татьяна молила настоящего ливня, невиданной грозы, призывала к себе в союзники все силы небесные, словно они могли наказать Сергея. Она и сама вымокла до нитки, но не бежала к дому, а шла шагом, подставляя дождю лицо и веруя, что он смоет с души тревогу, исцелит…

Встретились через два дня, в самый ранний утренний час. Татьяна шла на покос — своя косьба всегда либо до свету, либо потемну, — шла заулком мимо Карпухиных. Андрей Александрович уже сидел у крыльца перед чурбаком с «бабкой», как трудолюбивый дятел, тюкал молотком косу. Приветливо кивнул головой:

— Побежала помахаться? Хорошее дело. Наш косец тоже сбирается.

Стала закрывать за собой ворота, услышала голос Сергея:

— Таня, подожди, я сейчас!

Не остановилась, даже не обернулась. Вот уж позади торопливое дыхание Сергея, поравнялся, попридержал за руку — она отдернула ее, будто обожглась.

— Что с тобой? — спросил он, хотя все понял, покраснел, чувствуя, как горячо прихлынула к лицу кровь. Еще раз попытался остановить ее:

— Не трогай меня!

Посторонилась, удивленно вскинула тонкие, вразлет, брови, с молчаливым укором уставилась на Сергея — взглядом так и просвечивает, будто бы все-все ей ведомо.

— Чего такая сердитая?

— Хватит простачком прикидываться. Нам больше не о чем разговаривать. — Карие глаза ее густо потемнели от обиды. Решительно зашагала дальше.

— Таня! — растерявшись, окликнул Сергей.

Не обернулась, только упрямей попригнула голову, повязанную белым платком. С какой-то нарочитой торопливостью била коленками подол голубенького ситцевого платья: на плече — коса, в свободной руке — берестяной налопатошник с лопаткой. Стоило Сергею поравняться с ней, как порывисто прибавляла шагу, дескать, и не подступай близко. Так и шли в угонку друг за другом до самого покоса.

Татьяна тотчас же наспех почикала лопаткой косу, принялась со злостью подхлестывать траву.

— Слушай, нельзя же так, в конце концов! — возмутился Сергей, раздраженный ее непреклонностью. — Чего особенного-то случилось? Ну, сходил с Колькой в Ефремово, так, за компанию… не всерьез же все это…

— Теперь можешь и без Кольки бегать туда хоть каждый вечер.

— Брось чепуху-то выдумывать!

Он хотел взять ее за плечи, она испуганно попятилась, в узких глазах ее сверкнули такие молнии, что Сергей невольно замер на месте.

— Не смей меня трогать! Ненавижу! Так вот и полосану косой!

Она и в самом деле с какой-то беспощадной решимостью замахнулась косой; губы нервно дергались, тонкие ноздри дрожали, и все лицо выражало боль, гнев и страдание. И Сергей понял, что не перемочь ей себя в эту минуту, лучше отступить, не доводя дело до крайности. Зашагал к своей пожне, оставляя темный след на траве; тоже принялся рубить косой, словно сражался с неодолимой нечистью, хотел освободиться от нее, умотать себя работой до бесчувствия, до забывчивости. Стряхивая с себя росу, никли под жалом косы метелки лисохвоста и ежовника, солнечные ромашки и беззвучные колокольчики, белые зонтики дягиля и золотые блестки лютика, а коса плескалась и плескалась в траве хищной щукой.

За ивняком переговаривались Федор Тарантин с Евстольей Куликовой, голоса их были отчетливы:

— Смотри-ка, сколько ты намахал, когда только успеваешь? — спрашивала Евстолья.

— Када люди спят. У меня, девка, сон никудышный: проснулся я — еще серенький светок в окнах. Надо ухватывать такие красные деньки, как говорится, заря золотом осыплет. Люблю косить, особенно на реке — не ушел бы.

— Да уж чего хорошего? Комарье поедом ест. У тебя, поди, средство какое-нибудь?

— Мое средство завсегда при мне. Не хочешь ли, и тебе сверну цигарку? Хе-хе!

Можно было представить, как Федор, присев на корточки и прилепив к нижней губе обрывок газеты, берет из жестяной банки щепоть махорки, чтобы тщательно собрать ее с залоснившейся от косья ладони. Вот и дымок от первой затяжки бойко толкнулся над кустами и повис, нехотя растворяясь в ясном воздухе.

— Да, нельзя проспать такое утречко, — продолжал Тарантин, видимо, любуясь рекой. — Дает бог благодати: не наглядишься, не надышишься.

А утро было самое сенокосное. Солнце только что взялось над бором, огромное, расплывчато-подрагивающее, будто распаренное; медным жаром окинуло и леса и прибрежные ракитники, оживило росу, самоцветно заигравшую на траве. Пришел в движение легкий взгончивый парок над водой, и вся гладь Песомы на луговом песчаном плесе высветилась, углубилась до безмерности, словно бы озаренная изнутри теплым малиновым свечением. И разве можно было представить эти берега без копен духмяного сена, без чистейшего, как сама роса, стального звона косы? Песома! Ты всегда рядом, помощница в летней страде. Можно утолить жажду твоей живительной водой, можно остудить горячие ладони, а то и самому искупаться, чтобы вернуть силы. Но как унять, успокоить сердце? Не видел Сергей всей этой красоты, не замечал — померкло для него ясное утро. С ожесточением рубил траву, взглядывая издалека на Татьяну и сдерживая порывы снова подойти к ней. Что за непреодолимая стена вдруг выросла между ними? «Шибко гордая, — не без досады думал он. — Косой замахнулась — совсем ошалела. Главное, и слушать не хочет. Ну хорошо, я тоже умолять да упрашивать не буду. Небось невелик грех сходить на вечерку в другую деревню. Все из-за Кольки. Эх, Татьяна, Татьяна! Нешто четыре года ждала ты меня, чтобы в пух и в прах поругаться из-за такой ерунды?»

Черным комком подкатилась под ноги прибежавшая по его следу Лапка, заелозила хвостом.

— Куда же ты, глупая, суешься со всего маху — подкошу! — ругнул ее Сергей, но тоже обрадовался ее появлению, присел на корточки, вытирая потный лоб.

Лапка положила свою морду ему на колени, умно помаргивала глазами. Постарела. Давно ли была неугомонным щенком.

— Вот, Лапа, какие дела, — поделился с собакой невеселыми мыслями. — Скверно, понимаешь?

Лапка преданно лизнула ладонь и тихонько взвизгнула. Сергей гладил ее голову, не зная, чем сбить горечь, осевшую в груди. Сейчас бы посидеть с Татьяной на свежей траве, вместе спуститься к реке, да вот заколодило крепко-накрепко. Лучше уйти с глаз долой.

Сергей спрятал в кустах косу и, переступая через валки, пошел прямо на работу. Лапка увязалась за ним, он был благодарен ей, что она не оставляет его одного.

9

С хлебами в «Красном восходе» кое-как управились, если не считать овес-горюн, до которого всегда руки доходят в последнюю очередь, иной раз и снегу дождется. Оставались еще нетронутыми лен и картошка. Дожди зарядили чуть не каждый день, так что уборка приостановилась.

Председательствовала Татьянина мать, Наталья Леонидовна Корепанова, бывшая раньше бригадиром. С людьми стало работать трудней, многие уклоняются от колхоза, надеются не на трудодень, а на свой приусадебный участок и корову. Приказывать — теперь не война, больше приходится упрашивать; бригадиры то и дело жалуются, что не могут поладить с колхозниками. Стараешься, ни днем, ни ночью не знаешь покоя, а результат один: колхоз отстает по всем показателям. Районное начальство наседает, дескать, срываете сроки, ежедень требует сводки о ходе уборки, потому что с него свой, еще более строгий спрос.

У кого в районе больше всех забот в эту пору? У первого секретаря Алексея Кузьмича Короткова. Это ведь только со стороны кажется, что он распоряжается безотчетно, сам себе бог. Есть кому натянуть вожжи — вот тебе директива, организуй выполнение в означенные сроки и доложи. В районе он и правда чувствовал себя хозяином, не церемонился, когда прорабатывал кого-нибудь. С военных лет сохранилась привычка командовать, даже члены бюро райкома не очень-то стремились проявлять свою инициативу, чаще только слушали его, одобряли, поддерживали, и сам он уверовал, что без его распорядительности не стронулось бы с места любое дело. Вот застопорилась из-за непогоды уборка, значит, надо нажать, любой ценой подтянуть цифры.

С утра Коротков позвонил во все хозяйства, дал встряску председателям. До «Красного восхода» не дозвонился, но так как собирался ехать в Ильинскую МТС, то решил попутно заскочить и в Шумилино, где теперь находилось правление колхоза. Дорогу развезло, даже райкомовский «газик»-вездеход основательно забуксовал в овраге перед самой деревней. Вместе с Коротковым ехали еще трое «районщиков», каждый на свой лад принялись указывать шоферу:

— Сдай назад!

— Погоди, подтолкнем — вперед выйдет.

— Стой, не рви! На диффер села.

Совсем затуркали парня, не знал, кого слушать: народ все солидный, точно с одного склада обмундированный в защитного цвета фуражки, плащи и хромовые сапоги. Коротков прекратил эту суету:

— Выходит, как в басне про лебедя, рака и щуку. Должно быть, как на фронте — командует один человек. Взяли это бревно! Три, четыре!..

Если сам первый взялся за бревно, то кто же будет стоять руки в брюки! Зарядили под ступицу осевшего колеса вагу, подняли его, подбросили еловых лап, и машина, казалось, застрявшая безнадежно, выскочила из глубоко пропаханной колеи.

Остановились посреди Шумилина у правления, разместившегося в Тимонихиной избе. Тимониха, выручавшая в войну односельчан самодельно клеенными галошами, опять уехала в город. Заметив нагрянувшее начальство, тотчас подбежала Наталья Леонидовна. Коротков со своей свитой стоял перед большущей лужей против правленского крыльца: посмеивались, дескать, как в Миргороде.

— Корепанова, это что у тебя за безобразие? — недовольно свел густые седеющие брови Коротков.

— Обыкновенная лужа.

— Нечего сказать, обыкновенная! Отгородилась, будто водяным рвом, тут надо перевозчика с лодкой держать, иначе в правление не попадешь.

— Люди-то ходят, вон с краю по доскам, и вы пройдете, чай, все в сапогах, — простодушно отвечала Наталья Леонидовна. — Потонули, Алексей Кузьмич, в грязи, форменным образом потонули: на поле не влезешь, сегодня только начали картошку копать, пока разведрилось. Хорошо, что картофельник на песках у реки.

— Что же я не мог к вам дозвониться?

— Провод порвался, вон столб-то поваленный, этта, Михалев попятился трактором и сшиб.

— Так ведь не в лесу где-то, а посреди деревни провода оборвались! Велела бы мужикам поставить столб на место, — раздражаясь, жестикулировал рукой Коротков.

— Где я их возьму, мужиков-то? Один без ноги, другой вовсе больной да старики.

— Коля, достань лопату, — приказал шоферу.

Без лишних слов Коротков сам принялся копать яму, потом, передав лопату другим, стал скручивать порванный провод и привязывать его к изолятору. Собрались поглазеть на необычных работников старухи, из окна правления украдчиво выглядывал, пряча за очками усмешку, счетовод Тихон Фомич Пичугин.

Когда заметно укоротившийся столб поставили на место, Коротков, энергично размахивая полами расстегнутого плаща, направился следом за председателем в контору правления; на досках, перекинутых через лужу, оступился, выругавшись вслух. С ходу подлетел к телефону, нетерпеливо крутнул ручку, чтобы вызвать начальника районного узла связи.

— Але-о! Никитин? Хорошо слышишь меня? Я тут в «Красном восходе» телефонным монтером заделался. Как почему? Ставлю повалившиеся столбы вместо твоих бездельников. Завтра ровно в девять придешь в райком, там поговорим.

Только после этого поздоровался с Пичугиным, больно тиснув почти детскую ладонь тщедушного счетовода. Прошелся по грязному, истоптанному полу, присел за председательский стол. Наталья Леонидовна стояла посреди избы, похожая на рядовую колхозницу, пришедшую по какой-то надобности: в фуфайке, глухо повязанном платке и больших резиновых сапогах. Руки не успела как следует вымыть, вокруг ногтей — чернота, потому что прямо с картофельника зашла сюда.

— Ну, так каковы у вас тут дела? — спросил ее Коротков.

— Погода подводит.

— Это известная причина. Лен почему стоит нетронутый?

— Говорю, что всех, сколько рук хватает, нарядила на картошку. Нету народу, Алексей Кузьмич.

— А я где возьму людей? Мне каждый председатель вот так заявляет. — Коротков, задумавшись, побарабанил куцапыми пальцами по столу. Лицо его с отяжелевшими складками на щеках, с плотно сжатыми сухими губами выражало постоянную озабоченность. — Между прочим, посмотри — в «Рассвете» у Миронова лен уже разостлан. Долго раскачивались, дождались непогоды.

— Картошка тоже, не собери ее вовремя, погниет.

— Ты мне всю отчетность смажешь, понятно? Где газета? Вот вчерашняя сводка, наш район — на третьем месте с конца.

Тихон Фомич скромненько сидел за своим столом в неизменной позе прилежного ученика: прикинет что-то на счетах и снова налегает на скрипучее перо. За пять лет, прошедших после войны, он нисколько не изменился, все таким же блекло-желтым было его лицо с мелкой рябью морщинок на лбу, все так же поблескивала выпуклая лысина и свисали низко на нос очки. Благоразумно помалкивая, изредка вскидывал глаза то на Короткова, то, на Наталью Леонидовну: знакомая картина, не первому председателю дают разгон. На счетоводческом веку Пичугина их сменилось человек шесть. И секретари разные бывали. Коротков строже всех, спорить с ним бесполезно, коли не в духе. Всегда так, налетит, как ураган, пошумит и гонит машину дальше. За все в ответе председатель, Тихон Фомич остается в сторонке, свое дело исполняет. Еще до войны, когда мужиков была полна деревня, он считался грамотеем, а нынче среди баб и подавно.

— Вот что, Корепанова, пришлем к вам на лен школьников из Ильинской семилетки. Я как раз еду туда, повидаю директора, — сказал Коротков. — Понятно, что надо покормить ребят, ночлег организовать, которым далеко до дому.

— То-то и канительно, да пусть присылают, только бы со льном развязаться. Крутишься, как белка в колесе, а все не поспевается. Опять же, погода…

— Никаких скидок на погоду! Взяться, засучив рукава, поднажать!

— Только и слышу: поднажать, наверстать, вытянуть. Устала я, — откровенно призналась Наталья Леонидовна. — Пора бы замену попросить.

— Ну это брось! Всем нелегко. Если какая-нибудь заминка произойдет, позвони.

Коротков снова побеспокоил своим крепким рукопожатием Пичугина и при этом вспомнил, как его зовут:

— Тихон Фомич, кажется?

— Совершенно верно, товарищ Коротков. — Польщенный памятливостью секретаря и одновременно оробевший Пичугин суетливо привстал.

— Помню, при Лопатине вы еще работали.

— С самого начала колхоза нахожусь в конторе.

— Неужели?!

— Без всякого сумления. Вот Леонидовна не даст соврать.

Зная, насколько переменчивы были в эти годы судьбы людей, Коротков с искренним удивлением задержал взгляд на Пичугине, как будто перед ним стоял неказистый с виду, но сказочно неодолимый мужичонка.

— Видишь, Наталья Леонидовна! А ты сетуешь, немного повеселел Коротков. — С таким счетоводом не пропадешь.

Шурша плащом, размашисто шагнул за порог. Под окнами взревела машина.

— Крут мужик, — молвил Тихон Фомич, принимая прежнюю позу за столом и бесцельно передвигая с места на место амбарные книги, счеты, чернильницу, словно сомневаясь в надежности своего рабочего места.

— Чем кормить-то ребят? Акромя молока, у нас ничего нет, — призадумалась Наталья Леонидовна.

— Как всегда, надежа на картошку. Потом придется барашка убрать, потому что без приварка какая кормежка.

— Ты, Тихон Фомич, подготовь выписки, а я побегу насчет избы договариваться.

Наталья Леонидовна вышла на улицу, с беспокойством посмотрела на небо, кажется, начинает высоко подбирать облачка, хоть бы дождя-то не было. Рано заосенило, уже лист с березы срывается. «На Пичугина подивился. Чай, в конторе-то сидеть не мешки ворочать, — продолжая разговор с Коротковым, рассуждала она. — Я вот всю войну бригадирствовала, потом в председатели сунули, не смогла отказаться. Что за характер дурацкий! Тут мужику надо, и то не всякому, у которого нервы покрепче».

* * *

Верушка Карпухина обрадовалась: их класс, шестой «А», направили теребить лен в свое Шумилино. Антон Петрович, классный руководитель, намерил каждому по восемь шагов в ширину, пробрел броды и завязал на углах узелки из льна. Норма одинаковая для всех, а силы у всех разные. Вон Колька Соколов или Пашка Давыдов, эти быстрее всех метут, потому что здоровяки, года на два старше других — вечные второгодники. Попробуй за ними угонись.

У Верушки силенки в руках мало, теребит старательно, не разгибая спины, да медленно подается. Надо еще скручивать снопы перевяслами и составлять их в бабки. Ладони горят от заноз, дергаешь-дергаешь, как черта за волосы, этот нескончаемый лен — целое Болотовское поле, до самого лесу. Одолеть бы свою-то кулигу.

Кто выполнил задание, уходит. Учитель тоже ушел в деревню распорядиться насчет ужина и ночлега. Солнце падает к лесу, тень от придорожной елки, вытянувшись, догнала Верушку. Вдвоем они остались со Степкой Рыжиковым. Фамилия у Степки такая, что напрашивается на прозвище, а он почти и не рыжий, только конопушек, может быть, многовато на добром широкоротом лице. Связал последний сноп, торжествующе улыбнулся и предложил:

— Давай помогу.

— Не надо. У меня дом рядом, сама успею управиться, — упрямо отказалась она, с надеждой глянув при этом на синий дымок над кузницей, где ковал отец. Не видит, да и ему ли месить грязь своей деревянной ходулей.

Степка не послушался, начал было помогать, во Верушка уже сердито тронула его за рукав, как будто он оскорбил ее:

— Я сказала, уходи!

— И уйду, легче, что ли, от этого? — Застенчиво поежил плечами и побрел к дороге. Жил он в соседней деревне, Савине.

Выпроводила с полосы Степку, а у самой навернулись слезы отчаяния и бессилия. Руки ломит, как избитые, спина затекла. Однако продолжала теребить казавшийся совсем неподатливым лен, пока не услышала позади голос матери:

— Верушка, ты чего, милая моя, тут одна-то бьешься?

— Да-а, Антон Петрович велел но-орму выполнить!

— Что он, черт толстолобый, всех под одну гребенку уравнял? Али не видит, кому сколько лет?

И от обиды за свою беспомощность, и от материного заступничества и стыда перед ней у Верушки хлынули неутешные слезы. Худенькие плечики остро приподнялись, испачканное землей личико исказилось — бледненькая, нисколько не загорела за лето. Варвара Яковлевна смотрела на дочку, и сердце сжималось от жалости. Если бы не война, наверно бы, выросла покрепче: велика ли она тогда была. Нынче весной шли они с Зинкой Тарантиной из школы, скинули валенки с галошами — да босиком через Чижовский овраг по ледяной воде. Зинка хоть бы чихнула, а Верушка все каникулы пролежала в постели и учебных дней прихватила.

— Не плачь, милая, сейчас я скоренько похватаю. Ступай домой.

Верушка осталась. Видя, как проворно работает мать, помаленьку успокоилась. Хорошо, надежно, когда она рядом. Закончив дело, тут же, прямо на меже, вынула все занозы из Верушкиных ладоней: от прикосновений ее рук они, казалось, стали меньше болеть.

Домой пошли вместе. Мать продолжала поругивать учителя. Верушка со стыдом и робостью думала о том, что завтра снова придется выйти в поле. К счастью, ребята не видели ее слез. И ничего не придумаешь, чтобы не отстать от других, потому что силы в руках не прибавится. Почему же Степка-то так долго теребил? И вдруг ее осенило: нарочно задержался, из-за нее. Не надо было его прогонять, он добрый.

10

Ленька тоже всю осень работал в колхозе, только не у себя, а в дальних деревнях. Даже из-под снега, неожиданно выпавшего в середине октября, копали картошку. Руки и ноги коченели. В рукавицах подбирать картошку неловко, намокнут сразу; валенки тоже нельзя было надеть, по такой распутице годны только резиновые сапоги. Но тут был десятый класс, парод взрослый — не захнычут.

Да, Ленька Карпухин заканчивал десятилетку, последнюю зиму мерил километры до Абросимова и обратно: по-прежнему жил в общежитии и каждый выходной бегал на лыжах домой — как раз марафонская дистанция, если взять в оба конца. Так натренировались с Минькой Назаровым, что на районных соревнованиях показали лучшее время. Только Комарик не выдюжил…

Проснулись затемно. Пока завтракали, мать собирала Леньке кое-какой провиант, сунула ему в карман немного деньжонок — на хлеб. Благо Сергей приносил получку, этими деньгами и держалась семья. Отец стучит в кузнице, те же пустые трудодни зарабатывает.

Сергей спешил на лесоучасток, Ленька — на учебу в Абросимово. На этот раз не на лыжах, потому что надо было отвезти мешок картошки, приготовленный еще с вечера и стоявший в углу в кути. Его укутали в старый шубяк, обмотали половиком. Санки вез Сергей, провожавший брата. Шагали торопливо, иногда бежали впритруску.

Два дня подряд вьюжило, раскачивался, стонал лес, беспокойно метались одинокие вороны, гонимые ветром, и выли провода. Казалось, вся земля в плену у этой снежной заварухи. Дороги переметало так, что с утра по ним нельзя было пробиться без трактора. Сегодня пурга унялась, лишь на полях тянуло поземку, а в лесу утихло, и мороз поослаб.

Миновали Савино и Ефремово, выбрались на зимник. Совсем развиднелось, хотя небо и оставалось мутным.

— Может быть, машина какая-нибудь догонит? Подождем? — спросил Ленька.

— Картошку заморозим.

— Тогда давай я повезу.

— Успеешь, еще придется попыхтеть. — Сергей проветрил потную ушанку и, надвинув ее, опять взялся за веревку. — Еще немного провожу, на работу опаздываю. Ничего, тебе последнюю зиму осталось одолеть. Куда поступать будешь?

— Не знаю.

— Пора думать. Я вот остался недоучкой, а вы с Верушкой двигайте дальше. Если в институт пробьешься, помогать буду, — пообещал Сергей.

На баклановской горе он передал санки брату. Ленька оседлал мешок верхом, лихо присвистнул и покатился вниз к речке. Зато на другой берег покатился муравьиным шагом. Четырнадцать километров еще тащиться ему лесным волоком со своей поклажей: один мешок на санках, другой — заплечный. Учение тоже солоно достается…

Как ни торопился Сергей, а на работу опоздал. По утрам над поселком стоит гул моторов, перекрывая их разноголосицу, на высокой ноте воют пускачи дизелей, слышны крики и брань шоферов, разогревающих двигатели. Машины выползают из ворот гаража, растекаются по лесным дорогам, унося с собой этот шум и гвалт. Сейчас гараж был уже пуст, только сторож старик Еремейцев топтался у распахнутых ворот.

— Проспал, что ли? Заводи да уматывай, пока начальник не увидал, — посоветовал он.

Сергей долго бился с мотором, принес из сторожки ведро горячей воды, проверил искру. Пробовал крутить рукоятку и вполоборота и вкруговую: машина потрепанная, не вдруг заведешь. Это бывший лесовоз Харламова, первого шофера на лесоучастке. Передовику не с руки ездить на таком, получил новенький. Сторож смотрел на Сергеевы хлопоты с недоверчивой усмешкой, поглаживая пегую бороденку.

— Да-а, паря, всурьез тебя затерло: вертишь ручку-то, а он — ни гугу, не отзывается. С капризом, значит. Харламов как-то потрафлял, у того любая машина не отобьется от рук. Понятно, что у него и опыт, и сноровка, обстоятельный мужик. Даве пришел, у меня еще и ворота были назаперти, все проверил, подготовил — чин чинарем. Ко мне заглянул, «Беломором» угостил.

— Что ты, дед, понимаешь в нашем шоферском деле? — огрызнулся Сергей. — Ступай в свою конуру.

Еремейцев обескураженно заморгал белесыми веками, он привык к почтительному обхождению.

— Это я-то не понимаю?! Да я при вашем брате не первый год здесь обитаю! Хочешь знать, наскрозь важного вижу. Сын мой, Петруха, шофером первейшего разряда работает в городе, не дрова, а людей возит в автобусе. — Направляясь к сторожке, он все не мог унять негодования. — Еще обзывается! Конура! Что я, собака? Тьфу!

Двигатель наконец завелся. Сергей резко газанул мимо рассерженного сторожа, прогромыхав окраиной поселка, свернул на изжеванную шинами трассу. Порожняком можно немного наверстать упущенное, с грузом за новыми ЗИСами не угонишься, у них мотор — зверь. Конечно, шоферу лесовоза требуется особая сноровка, потому что возить приходится целые сосновые хлысты: десять кубиков — воз, прицеп на длиннющем дышле, сдай неосторожно назад — мигом завалишься в сугроб.

В незастекленную дверцу задувает ветер, кабина еще не прогрелась, знобко и неуютно. Коробка передач барахлит. Надо как-то дотянуть до весенней распутицы, а там — на ремонт. Не сбавляя скорость, придерживая руль локтями, Сергей пустил машину в накат под угор. Пестрым хороводом побежали ели в накинутых на покатые плечи снежных полушалках, промельтешил частокол берез, поплыли освещенные низким солнцем увалы с проплешинами вырубок.

На погрузку Сергей встал последним. На деляне уже полным ходом шла работа: тарахтела передвижная электростанция, жужжали электропилы, к погрузочной эстакаде подползали с ношами на пологих спинах трелевщики, похожие на танки. Долго ли повалить дерево электропилой! Не пилят, а все равно что жнут. Бывало, ширкаешь-ширкаешь — семь потов сойдет. В свое время не гул моторов, а матерщинная ругань возчиков слышалась над делянкой; и лошади помаялись вместе с людьми. Да и сейчас еще весь зимний сезон работают колхозники на вывозке, только с других делянок, по своим санным дорогам. Сергею вспомнилось, как они с Галькой Тарантиной и Зинкой Овчинниковой организовали во время войны комсомольскую бригаду — горе-лесорубы. Адова была работа, впроголодь.

Минут пять, пока лебедкой подвигали пакет хлыстов, Сергей потолкался возле костра, где сжигали сучья, и погнал груженую машину обратно, под уклон к реке, но уж такой задался неудачный день: сильно тряхнуло на корне прицеп, лопнуло крепление правой стойки. Сергей выскочил из кабины, в сердцах пнул валенком один из хлыстов, скатившихся в снег. Навстречу подъехал Харламов, уже порожняком, весело подмигнул, перекинул губами со стороны на сторону папиросу. Ему что — машина работает, как часы. Почему-то при появлении Харламова зло еще больше взорвало Сергея, как будто тот был во всем виноват.

— Чего остановился? Поезжай, справлюсь без тебя: открою переднюю стойку да сброшу к чертям!

— Давай поднимем бревна, а стойку пока привяжем проволокой, — посоветовал Харламов.

— Пожалуй, пуп надорвешь.

— Ничего. Взяли-и!

Увязая в сугробе, стали заносить свинцовой тяжести хлысты. Работали плечом к плечу, разгорячившись так, что из-под шапок валил пар, а когда бревна уложили на место, Харламов достал помятую пачку «Беломора», которым угощал сторожа. Закурили, и Сергею сделалось совестно за свою несдержанность перед этим необидчивым, работящим человеком. «Старика Еремейцева тоже обидел. Зря, конечно. Ну, не ладится что-то, так зачем же на других-то зло срывать?» — пытал себя Сергей. Он догадывался, что весь разлад в душе происходит от размолвки с Татьяной. Вот уже полгода она выдерживает характер, при встрече сделает безразличный вид, будто и не дружили раньше.

После работы Сергей подвез бревна для постройки дома Игнату Огурцову — свой, деревенский мужик. Разгрузили, присели на сосновый комель. Игнат, довольно улыбаясь, похлопал тяжелой ладонью по шершавой сосновой коре, поблагодарил:

— Спасибо, Серега. Матерьял — главное. Еще разок как-нибудь дернешь, и, пожалуй, хватит. Вот оттепели начнутся, буду тесать. Такой дом отгрохаю — приходи, кума, любоваться! Местечко подходящее облюбовал.

— Значит, прощай Шумилине?

— Что поделаешь? Далековато на работу бегать. Ты помоложе, а и то небось надоело. Пора семью перевозить: ребятам — школа рядом, Нюрке тоже дело найдется. Чего она зря-то в колхозе вкалывает? В общем, будет новоселье в Новоселках! Чего мы сидим? Пошли в столовую.

— Только машину поставлю.

Но продолжить разговор с Игнатом ему не удалось: нежданно-негаданно увидел Татьяну. Почему она вдруг очутилась здесь? Было уже сумеречно, и все же Сергей не мог ошибиться — это она вышла из магазина в своем зеленом пальто с лисьим воротником и направилась по дороге вдоль реки. Сергей наспех помыл руки снегом и, вытирая их о фуфайку, прибавил шагу вслед за Татьяной. Догнал ее на старых вырубках, окликнул:

— Таня! Ты каким образом оказалась в Новоселках?

— Тебе что за забота?

— Ну, все-таки…

— Узнала, сапожки резиновые светлые продают, вот и отпросилась пораньше.

— Купила?

— Ага. Красивые, как игрушки.

— Я бревна подвозил Игнату, смотрю, ты выходишь — глазам не поверил, — простодушно признался Сергей.

— Не знала, что у вас такой богатый магазин, все есть. Песку еще взяла без всякой паевой книжки.

— Другое снабжение, орсовское.

Он уже посчитал преодоленным отчуждение и, заметив, что сумка у нее тяжела, хотел помочь.

— Давай донесу.

— Я сама. — Спохватившись, что слишком разговорилась с ним, она перешла на другую машинную колею.

— Хватит упрямничать!

Сергей решительно взялся за ручки сумки. Татьяна не выпустила ее, с недоверчивой настороженностью уставилась на него, как тогда в прогоне.

— Ненавижу тебя! — дрогнувшим голосом прошептала она и, сознавая собственное бессилие, не помня себя, принялась колотить кулаками в его грудь, а затем прижалась лицом к пропахшей бензином фуфайке, потому что слезы душили.

Сумка стояла на снегу. Сергей боялся шелохнуться, чтобы не отпугнуть Татьяну, только машинально трогал ее рыжий воротник; она стыдилась поднять заплаканное лицо.

Совсем припозднились. Призрачно темнел лес, небо было смутно-глубокое, в блестках звезд и с месяцем-серьгой. Млечный Путь белой дымкой опоясывал стылое небо. Впереди над просекой вздрагивала крупная зеленоватая звезда: раньше Сергей, кажется, ни разу не замечал ее.

Повернули на санный путь, узкий волок, тут на другую колею не отстранишься. Татьяна налегке семенила черными чесанками впереди, Сергей нес сумку. Теперь уж хоть молчи, хоть разговаривай, а вместе идти до самого дому.

11

Как-то по весне Василий Капитонович Коршунов был в Ильинском, встретил на улице внука Шурика. Потолковал с ним, дескать, что же не приходишь в гости и с батькой давно не видался. Шурик не забыл дедушкино приглашение, как только кончили учебу, тотчас попросился у матери в Шумилино. Отпустила. Не остановишь, потому что имеет право побывать у отца.

Василий Капитонович копал грядку под лук, когда заметил бегущего по прогону внука. Одной рукой оперся на лопату, другую сделал козырьком — так и стоял, пряча в седой бороде довольную улыбку, пока Шурик не подлетел к нему шаловливым весенним ветерком. Разом отогрелась загрубевшая от невзгод стариковская душа. Одобрительно положил на плечо Шурика сухую ладонь:

— Надумал, значит. Молодец! Мамка-то отпустила?

— Ага. Я учиться кончил, в третий класс перешел!

— Ну и славно! Теперь целое лето гуляй. Ты тут поиграй, я грядку докопаю, и пойдем в избу.

Уж и лопата стала тяжела Василию Капитоновичу: крепок был дуб, да надломился. Ушла из рук силушка, истаяла. Плечи гнетет к земле, глаза, сверкавшие когда-то цыганистым задором, поугасли. Копает с передышками, продолжая разговаривать с Шуриком.

— Дедушка, черемуха около бани наша?

— Наша. И яблони наши. Чай, не помнишь ничего? Мал был.

— Помню, как мама в бане меня мыла. Еще помню, рубашку твою сушил у маленькой печки, а ее втянуло в огонь. Я ее скомкал да под подушку сунул.

— Едва пожару тогда не наделал, еще четырех годиков тебе не было. Вишь, время как торопится. Какую фамиль-то в школе пишешь?

— Коршунов.

— Правильно. Должон отцовскую фамиль носить, — похвалил Василий Капитонович. — Так и в метрике записано.

— Я на рыбалку хочу, банку вот захватил, под червей.

— У нас благодать — река под окнами. Валяй, позабавляйся.

Старик вытер лопату о траву и повел Шурика в избу, откуда доносился капризный крик ребенка. Галина старательно качала зыбку, но это не помогало.

— Видал, какая голосистая твоя сестренка! — сказал Василий Капитонович. — Как разойдется, так нипочем не угомонишь. Тебя тоже в этой зыбке качали.

Шурик неприязненно взглянул на исказившееся, сморщенное личико ребенка — пискля. Странно получается: дома у него в Ильинском — братик Андрюшка, здесь, в Шумилине, — сестренка Оленька. Там — мать, здесь — отец. Тетя Галя ему совсем чужая, при ней он чувствует себя неловко в дедушкином доме.

К крыльцу подъехал верхом на неоседланной кобыле Егор. Бросил поводья на столб тына, загремел по лестнице пыльными кирзачами.

— А-а, Шурик пришел! Ну, здорово, дорогой мой! — Как взрослого взял сына за руку. — Садись, пообедай с нами.

С тем же чувством неловкости Шурик сел за стол, несмотря на то, что и дедушка и отец были рады ему. Тетя Галя, наверное, тоже была доброй женщиной, но он чутко улавливал сдержанность в ее поведении. Еще замечал, что, когда оставался наедине с дедушкой или отцом, все было как-то просто, а за общим столом возникала некоторая натянутость в разговоре.

Шурик сидел на одном углу с отцом — локоть в локоть. Все ели из общего блюда, отец — отдельно, из своей алюминиевой чашки. Иногда он отворачивался к окну и, прикрыв рот платком, кашлял с надсадным присвистом. В такие минуты Шурик жалел отца, хотя никто не говорил ему о его болезни.

— Ну как, рассчитался со школой? — спросил Егор сына. — Хорошо. Ты теперь, как надумаешь, так и прибегай к нам: чай, мы тоже свои. Я сегодня пораньше приду.

— Пап, дашь мне верхом прокатиться?

— Дам. Кобыла старая, смирная.

— Я сейчас рыбу ловить пойду.

— Там на повети в углу удочки-то стоят — выбирай любую… Галина, уйми ты ее наконец! — раздраженно стукнул ложкой Егор. — Ни днем, ни ночью покоя нет. Не знаю, в кого такая горластая?

Галина молча отодвинулась вместе с табуреткой к зыбке, наверное, обиделась. Василий Капитонович осуждающе зыркнул глазами на сына, дескать, шибко ты дерганый стал со своим бригадирством, но тоже ничего не сказал, только потеребил бороду. Было когда-то счастье в этом доме, да не удержалось, как песок в горсти. «Наша кровь, в Егорову стать парень выравнивается, — с грустью думал он, разглядывая внука, его пухлые губы, начавшие темнеть волосы, покатые плечи. — Рядом растет, иной раз в гости наведывается и за одним столом пообедает, а все же оторвался, как листок от дерева, не приживишь на прежнее место…»

После обеда Шурик прокатился верхом на лошади, потом спустились с дедушкой к реке. На излуке, чуть ниже Портомоев, всегда водилась плотва. Мальчик стал терпеливо удить, старик просто так сидел на берегу, жмурясь от солнечного блеска воды. Река весело играла на перекате, она уже высветлилась, только заилованные космы прошлогоднего сена на прибрежных ивняках напоминали о недавно прошедшем половодье.

Снова Василий Капитонович смотрел на внука и дивился: как же так соединилось, казалось бы, несоединимое? Вот живут Шурик с Андрюшкой, одноутробные братья, а ведь один из них Коршунов, другой — Назаров. Не знают, что деды их были врагами. Иван-то при встрече в лесу намекал на убийство отца. Нет, не убивал Василий Капитонович Захара Назарова, первого председателя «Красного восхода». Сделал это Арсюха Глушков, тайно вернувшийся тогда из Архангельской области, куда отправили после раскулачивания на выселку всю их семью. Но и у Василия Капитоновича нелады с совестью, не дает покоя то, что знал о мстительном Арсюхином намерении и не остановил его в ту осеннюю ночь, но предупредил председателя — сам был зол на него. Арсюху сразу же выпроводил (два дня скрывал его у себя), дескать, мотай, парень, отсюда, пока не поздно: нападут на след — обоим несдобровать. Пришлось попереживать Василию Капитоновичу, боялся, как бы не попался Арсюха на возвратном пути. Может быть, в войну погиб? Тогда бы и бог с ним, одному-то можно с этой тайной и в могилу уйти.

Василий Капитонович огляделся вокруг, точно кто-то мог подслушать его мысли. Никого поблизости не было. В кустах на все голоса высвистывали птицы, у Чижовского оврага тарахтел трактор. На той стороне светло зеленели березняки, чуть пустившие лист. Он был с детства сроднен с рекой, когда работал мельником, чувствовал себя хозяином на этих берегах. Теперь смотрел на все с усталой отстраненностью. Вот вспомнил высланных Глушковых, только растравил непрошеные мысли. Не в добрый час связался с их семейкой. Опасливо хранит он иконные оклады, водосвятную чашу и крест — порядочно серебра. Тоже не сам воровал, а перенял грех у Кузьмы Глушкова, бывшего церковного старосты. Того нужда заставила открыться перед отъездом, попросил Василия Капитоновича сохранить краденые церковные вещи: видно, надеялся вернуться.

Сам-то Кузьма сгинул на выселке. Арсюха, когда прибегал, рассказывал, что местечко им схлопотал что ни на есть бросовое: кругом болота да тучи комарья. Перед смертью Кузьму взяло раскаяние, прислал письмо Василию Капитоновичу, просил сдать это добро хоть в сельсовет, хоть в милицию, чтобы освободить покаянием душу — легче помирать.

Василий Капитонович хотел было отодвинуть глухой приступок в запечье, где было спрятано это роковое добро, да не осмелился. Пойди сдавать, живо прицепятся — откуда взялось? Участкового Павла Сыроегина пришлют, следствием замотают. Куда денешь-то такие вещи? Нет уж, лучше помалкивать.

От людского глаза можно поберечься, а перед богом вины не скроешь. Вот какая забота давила его на старости лет, и думалось, как Кузьме Глушкову, что через то я все беды-напасти в семье. Более всего удручала невозможность избавления от столь тяжких грехов — это не сапог с ноги снять.

— Дедушка, смотри, какую поймал! — Шурик торжествующе поднял трепетавшую на крючке плотвицу.

— Имай, может, на уху надергаешь. Коршуновы все рыбаки, — ответил старик, отвлекаясь от своих потаенных мыслей.

Бывало, в такую пору ставил он верши в плотине на мельнице: ночь постоят — утром вытряхивай рыбу в мешок. И сетями ловил, и острогой бил; с удочкой, конечно, не мелочился. Бабы приходили к нему покупать щук. Да, было времечко! Мельницу снесло, жену похоронил, сын больной после плену, сам устал жить — остается лишь вспоминать прежнее.

Солнце скрылось за береговым угором. Рядом куковала кукушка. Из деревни доносило лай собак, стук калиток, скрип колодезного журавля, и каждый звук многократно отдавался на той стороне в бору. Василий Капитонович словно бы очнулся, услышав позади шаги, — это вернулся с работы Егор.

— Как дела, рыбак? — улыбнулся сынишке и, пошарив рукой в котелке, похвалил: — Видишь, порядочно натаскал. Может, ночуешь у нас?

— Не знаю, — неуверенно ответил Шурик.

Остаться у дедушки заманчиво, утром снова можно пойти на речку, сходить куда-нибудь вверх или вниз, но и по дому уже заскучал. Шурику представилось желтоватое, словно бы старческое, личико неугомонной сестренки, ее надсадный плач.

— Домой надо, я не сказал маме, что останусь, — решил он. — А рыбу куда?

— Неси мамке, уху сварит.

— Навещай нас почаще. — Василий Капитонович, как бы благословляя внука, поперебирал непослушными пальцами его светло-русые волосы и тяжело зашагал в гору.

Егор с Шуриком пошли за гумнами, минуя деревню. «Вот уходит. К матери его, конечно, больше тянет, — с обидой на свою исковерканную судьбу размышлял Егор, провожая сына. — Эх, Настя! Было счастье, да разбилось вдребезги. Если бы не война!»

Остановились посреди вспаханного поля. Егор сказал:

— Дальше один добежишь. Дядя Ваня не обижает тебя?

— Не-а.

Еще поразглядывал с пристальной грустью лицо сына и легонечко тронул за лопатку:

— Ну беги! Вот с посевной разделаемся, мы с тобой вместе сходим на рыбалку.

Шурик побежал, позвякивая котелком: ему очень хотелось похвастаться своим уловом перед матерью и Андрюшкой. Дядя Ваня, как всегда в таких случаях, будет недовольно молчать, потому что не любит он эти отлучки в Шумилино. А мать будет чувствовать себя виноватой. Трудно Шурику разобраться в запутавшихся семейных отношениях, раздваивается душа у парнишки.

Обратно к деревне Егор шел нехотя, ощущая сосущую горечь во рту, как будто наелся какой-то отравы. В этот момент в нем всколыхнулась застарелая ревнивая злость на Ивана Назарова.

12

Летом в Шумилине людей прибавляется, появляются городники. Именно в то время приезжают, когда страда, когда у колхозника нет ни одной досужной минуты. Вон Нинка Соборнова и работает-то всего-навсего продавщицей в универмаге, а здесь разрядилась, как королевна, чуть не каждый день, словно напоказ, меняет шелковые кофточки, на шею повесила крупные желтые бусы. Не сразу узнаешь — волосы завила, губы красит, даже походка стала иная, с беспечной ленцой, только семечками плюется наравне с другими. Вовка Тарантин тоже давно ли окончил ремеслуху, а уж гуляет жених женихом, часы на руку завел.

Приехал в отпуск и дружок Сергея Виктор Морошкин. Когда-то вместе начинали учиться, за одной партой сидели, но потом жизнь развела в разные стороны. Виктор, несмотря на войну, сумел одолеть десятилетку, строительный институт закончил, рассказывал, главным инженером какого-то управления назначен. Этот высоко взбирается.

Как-то Сергей, возвращаясь с лесоучастка, заглянул к отцу в кузницу, а у него — Виктор. Положили чистую досточку на порог, разговаривают; дымок из трубы не вьется, и уголья в горне уже остыли.

— Мы тут выпили по четушке, вот питерщик угостил, — сказал отец, — да толкуем о международном вопросе и о протчем. Сегодня ведро с чайником запаял, еще замок починил — всех дел.

Виктор в бостоновом темно-синем костюме, в коричневых полуботинках с пряжками. Раньше был увалень увальнем, а теперь эта нерасторопность приобретала свойство сдержанных, солидных манер. Небрежно вытряхнул несколько папирос из портсигара.

— Так-так, Виктор Иванович, значит, семьей обзавелся, квартиру получил, большую должность справляешь. Как же это ты главным-то инженером? — удивлялся Андрей Александрович, пощипывая прокуренные усы. — Поди, не просто?

— Для того институт кончал.

— Да, верно. У нас Ленька тоже уехал поступать в военное училище. А вот Серега в деревне застрял.

— Ладно тебе жаловаться-то! — недовольно повел бровью Сергей.

Морошкин несколько раз спокойно затянулся, видимо обдумывая что-то, потом предложил без всяких оговорок, определенно:

— Хочешь поехать в город? Могу устроить.

— Шофером?

— Нет. На стройку, там работы всякой хватает. Тебе важно зацепиться, насчет общежития я похлопочу.

— А что? Пожалуй, дельно говорит? Стоит покумекать над этим. Чай, ты не обсевок в поле, чтобы от людей отставать. — Отец даже привстал, неловко потоптался на месте, поскрипывая ремнями ходули. — В одном городе будете с Ленькой — на что лучше. Глядишь, охотнее было бы вам друг возле друга. Одну-то Верушку мы с маткой как-нибудь доучим.

— Чего я там буду делать? Кирпичи подавать?

— Да хоть бы плотничать. Топор умеешь в руках держать? Умеешь. Я вот семнадцати лет первый раз подался с мужиками в Питер, — убеждал отец. — Немного пооглядишься, сообразишь что к чему.

— Работу и общежитие я гарантирую, — повторил Морошкин.

— Ладно, все это пустой разговор, — с напускным безразличием отвечал Сергей. — Пошли, я хоть спецовку скину. О, слышь, Нинка Соборнова патефон крутит? Может, пластинки послушаем? Девчонки, наверное, у ней сидят.

— Чепуха!

— Ах да, забыл! С тобой не шибко разгуляешься: стал семейным человеком.

— Просто как-то неудобно, — не сдавался Морошкин.

Направились в деревню. Сергей взбивал кирзачами пыль, не сворачивая с дороги, Виктор шагал боковой тропинкой. Позади них мотался Андрей Александрович…

Может быть, если бы не этот случайный разговор, так и работал бы Сергей на лесовозе, но запала ему мысль попытать счастья в городе. Да еще мать Кольки Сизова похвасталась при встрече:

— Колюха пишет, не приедет после армии, в Москве остается. Он у меня парень подбоистый, сумеет устроиться не хуже других.

В конце концов Сергей решил ехать. Сколько ребят и девчонок, соблазненных легкостью городского житья, покинуло деревню! И живут, видимо, неплохо, по крайней мере, приедут в отпуск, отдыхают, форсят. Была не была…

Предстояло объяснение с Татьяной. В этот вечер в Шумилине приехала кинопередвижка, показывали «Поезд идет на Восток». Народу в избу Сизовых набилось полно; плотный конус света от стрекочущего аппарата, почти осязаемый, висел в накуренном воздухе, в нем роились сверкающие пылинки. На экране мельтешили темные крапины, словно бы дождь шел, потому что лента была старая. Сергей смотрел этот фильм второй раз, за экраном следил невнимательно, больше косил глазами на Татьяну, стоявшую рядом с ним у стены. Не дождавшись конца кино, он стал пробираться к двери, увлекая Татьяну за руку.

— Подождать бы, все смотрят… — шепнула она на ходу.

— А мы смотрели: Эту дорожку я туда и сюда отстукал: едешь, едешь, думаешь, и конца не будет.

Они вышли из душной избы в чистую лунную ночь, спустились к Портомоям, мерцавшим за ивняком, остановились у самой воды, точно у какого-то предела, а Сергей все не знал, как начать разговор. Обрадовался, заметив корытины Василия Коршунова, причаленные к берегу.

— Прокатимся?

— Боязно ночью-то.

— Ну что ты! Смотри, светлынь!

Он легко подал корытины на воду, помог Татьяне взойти на них, а сам взял в руки шест. На середине их подхватило течение, так что подпираться не было нужды.

Сергей сед поближе к Татьяне, обнял ее, точно в их распоряжении было несколько минут; она улыбнулась, как бы успокаивая, дескать, никто нас не гонит, куда спешить? Ее волосы серебрила луна, в глазах таились приманчивые огоньки, и Сергею мнилось, что стоит выпустить Татьяну из объятий, как она исчезнет по какому-то волшебству.

Знакомая каждой излучиной Песома бережливо несла их вниз по течению. Лунный след, не отставая, двигался слева по воде, как бы соединяя с берегом. Стук движка кинопередвижки то ли смолк, то ли потерялся.

— Нас далеко унесет, как будем обратно подниматься? — спросила Татьяна, но в голосе ее не слышалось беспокойства.

— Пешочком. Корытины я завтра пригоню.

— А хорошо так, плыть бы и плыть.

И опять не хватало духу сказать ей о своей задумке, не хотелось сбивать настроение. А все равно это придется сделать.

Татьяна опустила в воду руку, побаландала: мелкие волны изломали лунную дорожку. В дно глухо ткнуло бревно-топляк, она испуганно вцепилась в матроску Сергея:

— Учти, я плаваю плохо.

— Здесь как раз такая глубина, что свяжи двое вожжей — не достанешь дна, — припугнул он и покачал корытины.

Татьяна еще тесней подалась к нему, он припал к ее горячим губам. Представлялось, будто бы не течение несло их, а подхватила и плавно кружит над притихшей землей какая-то неведомая сила. Гляделись в реку редкие звезды, крался по-за ольховникам месяц, хранили тайну молчаливые берега. Неуправляемые корытины, разворачиваясь из стороны в сторону, плыли сами собой, наугад, пока не сели на отмель у запеска.

— Пришвартовались. На этом месте всегда бывают заторы, когда сплав гонят, — сказал Сергей, отпихиваясь шестом.

Под корытинами тихонько приплескивало. Месяц скрылся за тучей, словно желая прибавить Сергею решимости, и, пока потерялись берега, пока было темно, Сергей, не глядя в лицо Татьяне, сказал, как будто предавая ее:

— Знаешь, я посоветовался с родителями и надумал поехать в город. Как ты смотришь?

Она недоверчиво глянула на него, как если бы рядом с ней вдруг очутился кто-то другой, кого она не могла распознать в темноте.

— Раз надумал — поезжай. Чего меня спрашиваешь?

— Понимаешь, Виктор Морошкин, когда в отпуске был, предлагал и на работу устроить, и насчет общежития похлопотать. Пообживусь, тогда и ты сможешь приехать, — спешил успокоить он Татьяну. — Один я из парней остался в деревне, сама видишь.

Обрывая листья с прутышка ракитника, она озадаченно смотрела в темноту берега, и ей казалось, что ее судьба, представлявшаяся до сей минуты ясной, зашла вот в такой непроглядный тупик. Уже сейчас, заблаговременно, она почувствовала унижение перед односельчанами, хоть и не в чем ей было себя упрекнуть.

— Столько времени ждала тебя из армии, теперь опять не пойми что.

— Я же говорю, ты приедешь ко мне потом, — не веря в убедительность своих обещаний, толковал Сергей.

— Куда я поеду? Зачем? Несерьезно все это, — с ноткой отчаяния в голосе вымолвила Татьяна.

Он понял, что на любые его доводы она сейчас ответит возражениями. Осторожно повернул Татьяну к себе лицом; в ее глазах мелькнула строгость.

— Не обижайся.

Сергей почувствовал недоброе в ее молчании. Слышно было только, как булькает на перекате река.

— Останови корытины! — потребовала Татьяна. — Останови, кому говорят! — И, не дожидаясь, когда он причалит, спрыгнула прямо в тапочках в воду и побежала.

— Таня!

Сергей наспех привязал корытины к иве, кинулся вдогонку. В этот момент его решимость поколебалась, чтобы успокоить Татьяну, пообещал:

— Да никуда не поеду, только перестань злиться!

— Дура я, дура! — казнила себя Татьяна. — Оставь меня в покое, оставь!

И снова строптиво не подпускала к себе, впробеги поспешая береговой тропинкой. Только около деревни немного пришла в себя, остановилась под старой ветлой. Сергей не смел прикоснуться к ней. Со всех сторон неутомимо ковали кузнечики. Проглянула луна, освещенные ею, развиднелись берега, обозначились ивовые кусты у воды, за ними в белом тумане стога, как бы заметенные понизу снегом. Стрежень реки опять заиграл текучим серебром.

— Учти, если уедешь, писем я тебе писать не буду, — пригрозила Татьяна.

— Зачем же так?

— Вот увидишь.

Ну почему нельзя устроить жизнь без расставаний, без слез, без этой неопределенности, когда не можешь найти себе места, тычешься туда-сюда, будто на ощупь? Ведь есть же счастливые или просто удачливые люди, у которых все получается как-то складно. Взять того же Морошкина: прямехонько торит дорогу, ни в какую сторону не свернет, как поезд с рельсов.

— Не слушай ты меня, если есть возможность, поезжай в город, — примирительно сказала Татьяна, промокая кончиками платка глаза.

Сергей крепко обнял ее. Прощались, будто он уезжал уже завтра.

13

Три шумилинских друга, Ленька Карпухин, Минька Назаров и Толька Комарик, не захотели и после школы расставаться: уехали поступать в военное училище. Конечно, не ровня они Сергею, но летом с ними было веселей. Ребят не стало, и деревня заметно притихла.

Сергей собрался в дорогу только зимой, когда справил все необходимое по дому, заготовил и навозил дров, потому что отцу не всякое дело сподручно. Уезжал все в той же морской шинели, со связками лука и топленым бараньим салом в заплечном мешке, с необходимыми на первый случай деньгами: не лишку возьмешь от семьи.

Поезд прибыл в город утром. Как объяснял ему в письме Морошкин, надо было сесть на пятый автобус и доехать до рынка. Сделать это оказалось не так просто, потому что все спешили на работу, но он все же втиснулся в автобус, оторвав при этом ручку чемоданчика. От рынка шел пешком, с помощью прохожих отыскал Кооперативную улицу и на ней старинный двухэтажный особняк, где размещалось строительно-монтажное управление номер семь. Поднявшись по лестнице, он очутился в комнате, служившей прихожей одновременно для кабинетов начальника управления и главного инженера. Белокурая секретарша в жакете с высокими плечиками, строчившая на машинке, вскинула на него подведенные брови:

— Вам кого?

— Морошкина.

— Посидите минуточку. У Виктора Ивановича начальники участков и прорабы.

Поджидая, когда закончится производственный разговор, Сергей не без удивления и гордости за свое Шумилино посматривал на обитую коричневым дерматином дверь с надписью «Главный инженер управления В. И. Морошкин». Не верилось, что за дверью с такой табличкой может начальствовать его односельчанин Витька Морошкин, впрочем, уже Виктор Иванович.

Наконец народ с утренней летучки разошелся, и Сергей с нетерпением шагнул в кабинет Морошкина. Тот неподдельно обрадовался появлению земляка, поднялся из-за письменного стола навстречу.

— О-о, с приездом! Здорово-здорово! Давно ли?

— Только что с поезда.

— Присаживайся. — Виктор показал на стул, стоявший сбоку стола. — Значит, еще одним городским жителем больше, деревенским — меньше.

— А что делать? Я и так дольше всех держался. Слыхал, наверное, что наши ребята разом махнули сюда в военное училище?

— Да-да, мать писала.

Зазвонил телефон, Морошкин, настойчиво объяснял в трубку что-то насчет арматуры и двухдюймовых труб, стуча авторучкой по исписанным листкам календаря. Сергей, пользуясь паузой, поогляделся. Вдоль стен стояли стулья, два шкафа и стол были завалены разной строительной документацией, чертежами. Важным делом занят человек, сам Сталин с портрета, висящего за спиной, кажется, интересуется его работой.

— Выходит, все парни оптом подались из Шумилина, — сказал Морошкин, поправляя галстук.

— Я думал, Колька Сизов придет из армии — и тот остался в Москве.

— Да, брат, вот такая перспектива вырисовывается: скоро приедешь в отпуск, не с кем будет и словом перемолвиться. Как там мама?

— Жива-здорова, привет тебе шлет.

— Плохо ей одной-то зимы коротать… Ладно, давай о главном, а то сейчас кто-нибудь явится или позвонят. Я думаю поставить тебя в плотницкую бригаду к Павлову. Согласен?

— Конечно, на машине хотелось бы, но я работы не боюсь.

— Ну и отлично! Давай сюда какие есть документы, сейчас зайдем к начальнику, и поедешь устраиваться в общежитие…

В комнате, куда привел Сергея комендант, стояли две кровати, между ними — тумбочка с книгами. В углу — стол с электроплиткой и кое-какой посудой. Комендант подал постельное белье, показал освободившуюся кровать. Сосед по комнате находился на работе.

Сергей поставил на батарею валенки, прилег на мягкую панцирную сетку и тотчас уснул, почувствовав наплывы расслабляющего тепла. Разбудили его простудный свистящий кашель и голоса:

— Кого-то Кузьма поселил ко мне?

— Спит?

Сергей приоткрыл глаза: над ним согнулся длинный очкастый парень в черной ушанке и ватнике. Парень скованно улыбнулся озябшими губами и, сняв очки, подал руку:

— Артемов Лева.

Не спеша раздевшись, подошел и второй, назвавшийся Федором Арсеньевичем. Это был горбоносый, широкий в кости мужик, сердитый с виду. Положив на колени мосластые, поросшие жестким волосом руки, он присел на кровать.

— Из деревни? Хорошо. Деревенский человек всякому делу научен, особенно нашему плотницкому. Мы вот с Левкой тоже из деревни, да считай, все общежитие — родня нашему брату. Куда тебя направляют?

— Вообще-то я шофером в лесу работал, а здесь в бригаду к какому-то Павлову зачислили.

— Павлов — это я! — повеселел мужик. — А ну гони в гастроном!

— Я сбегаю, он еще здесь не освоился, — вызвался Лева.

Пока он отсутствовал, Павлов, насупив белесые кисточки бровей, доверительно поведал:

— Головастый малый. Видал, сколько книг у него? Стихотворения в газете «Сталинская смена» печатает. А то про одну нашу девчонку-комсомолку написал, очерк называется.

— Здорово! — оценил Сергей. — Но какого черта он пропадает здесь со своим талантом?

— В институт хотел поступить — сорвалось, ну и остался в городе. Здесь парень все же на виду, а кто бы заметил его в деревне?

Лева уже колотил валенками о порог. К принесенной селедке поджарили картошки на сале. Дружно звякнули стаканами, навалившись на стол.

— Ну вот, Левка, тепереча тебе будет поинтересней, а то я — не пара. Ты ведь мою койку-то занял, — пояснил Павлов Сергею. — Я комнату получил, три дня как перебрался отсюда. Ваше дело молодое, вам проще, а я едва вырвался из деревни — не дают паспорта, и шабаш! Дак я без паспорта умотал, спасибо, тут земляк в милиции.

— Мне тоже помог земляк, ваш главный инженер.

— Морошкин?

— Мы с ним из одной деревни.

— Ну-у, тебе нечего беспокоиться. В армии отслужил? Значит, приглядишь здесь невесту, женишься, жилье получишь, — обнадежил Павлов. — На машину наплевать. Моя бригада завсегда первая и завсегда при заработке, Левка не даст соврать. Верно я говорю? — Он еще долго гудел на ухо Сергею и ушел домой в одиннадцатом часу.

Лева выпил мало, но порядком опьянел и просил Сергея:

— Ты расскажи что-нибудь про Дальний Восток, где служил.

— Потом, Лева, в другой раз. Давай ложиться.

— Ну ладно, свет я выключу. Хочешь, стихи почитаю?

Сергею никто в жизни не читал своих стихов, а тут рядом лежал поэт, долговязый, очкастый Лева, и его хрипловатый приглушенный голос выдыхал простые и удивительно красивые слова о зимнем лесе, о весне, о застенчивой любви, нежной, как подснежник. Сергей понимал и чувствовал все, о чем говорилось в стихах, но не мог представить, как можно написать хоть строчку.

— Спишь? — спрашивал Лева.

— Нет-нет! Прочти еще.

Уснул Сергей поздно, когда погасли почти все окна в доме напротив и народившиеся звезды прилипли к оттаявшему окну.

14

Умерла бабка Аграфена. Телеграмму подала вахтерша, когда Сергей пришел с работы. Не включая свет и не раздеваясь, он стоял у окна, скованный нежданной вестью. Беспокойно качался на ветру уличный фонарь, вскрикивали на станции поезда. Вспомнилось, как хоронили деда, как бабка, провожая Сергея в армию, с покорной осознанностью говорила: «Прощай, Сережа. Храни тя господь! Не дождаться мне. Ведомо, када воротишься, буду в Ильинском на кладбище вместе с дедушкой. Ты приди туда к нам». Со службы она его дождалась, а вот теперь — телеграмма.

«Поехать домой, но отпустят ли? И станут ли дожидаться меня? Могу опоздать. А все же попытка — не пытка, надо поговорить с начальством». С такими мыслями Сергей поспешил в управление. Морошкина встретил уже у подъезда, с папкой, в сером бобриковом пальто он направлялся домой.

— Привет! Чего такой кислый? — спросил он.

— Вот телеграмму получил.

Подслеповатое лицо Морошкина выразило озабоченность, он даже вздохнул, повертев в руках телеграмму.

— Жаль бабку Аграфену, добрая была старуха.

— Не знаю, как быть? Съездить бы на похороны.

— Вряд ли начальник разрешит. Если бы мать или отец — другой разговор. Да ты не тужи, есть там кому похоронить, ведь не будут же гадать, приедешь ты или нет. М-да, — задумчиво произнес он. — Можно бы пойти сейчас ко мне, помянуть бабку Аграфену, только, видишь, завтра совещание, надо подготовиться. — Перекинул под другую руку папку. — Вообще-то на часок заскочим, ты ведь ни разу не бывал у меня.

Чувствуя, что между ними нет равных отношений, Сергей отказался от приглашения:

— В другой раз как-нибудь. С Ленькой хочу повидаться.

— Как хочешь. — Морошкин приподнял воротник, сворачивая на другую улицу. Сергею представилось, что его односельчанин в этом солидном пальто будто бы застрахован от всяких бед.

Училище находилось на бывшей Сенной площади, это было старинное, казарменное помещение с надстроенным третьим этажом и башней, увенчанной шпилем со звездой. На контрольно-пропускном пункте Сергей попросил дежурного вызвать брата. Мимо стучали каблуками бравые офицеры, с песней прошагали строем курсанты, подкатила и требовательно посигналила зеленая «Победа». Дежурный метнулся к воротам, замер по стойке «смирно» перед легковушкой, из которой глянуло одутловатое лицо генерала.

Леньки что-то долго не было, наконец появился, оправляя на ходу гимнастерку. Стройный, подтянутый парень стал, на плечах — погоны с желтыми полосками.

— Здорово, братуха! — обрадованно улыбаясь, потряс руку. — Понимаешь, самоподготовка у нас, а взводный сидит в классе, пришлось ждать перерыва.

— Ты телеграмму получил?

— Какую?

Сергей подал ему телеграмму — радость погасла на Ленькином лице.

— Наверно, решили, что достаточно одной: скажем друг другу.

Они не знали, что телеграмму подавала Татьяна, предполагавшая, что приедет Сергей.

— Так что будем делать? Ты поедешь? — спросил Ленька.

— Нет, не получается. Может, тебя отпустят? Причина уважительная, покажи телеграмму.

— Плохо, что она не на мое имя.

— Это неважно. Объяснишь начальству.

Два брата Карпухиных, два внука бабки Аграфены, с которой им не суждено больше увидеться, некоторое время сидели молча в гулком казенном помещении, недоумевая про себя, почему они не вольны побывать дома в такой момент. У одного — обязанности по работе, у другого воинский долг: разлучила судьба с родимой стороной.

— Ладно, я пойду отпрашиваться, — заторопился Ленька.

— Если отпустят, загляни ко мне.

С наивной надеждой на успех Ленька тотчас нашел командира роты, но тот ответил, что не решает такие вопросы, и посоветовал обратиться к комбату. Это был отменный строевик и служака, получивший чин не столько по способностям, сколько по усердию. Первый заход к нему оказался неудачным — отчитал Леньку:

— Как вы заходите, курсант Карпухин? Можно подумать, что еще не прошли курс молодого бойца. Перед вами комбат, а не председатель колхоза. Пуговица не застегнута. Выйдите — и снова по-уставному, четко!

За дверьми Ленька еще раз для порядка ширкнул пальцами по ремню, набрал грудью воздух, словно должен был предстать перед судом. Ударил строевым шагом, щелкнул каблуками:

— Разрешите обратиться, товарищ подполковник?

— Слушаю.

— Бабушка у меня умерла. Прошу разрешить съездить на похороны.

Загорелое, гладко выбритое лицо комбата осталось невозмутимым. Воротничок кителя плотно облегал его шею, черные с отливом волосы были причесаны с неизменной аккуратностью, весь он казался безупречным, потому имел право требовать дисциплины от подчиненных.

— Минуточку, кому эта телеграмма послана? — придирчиво свел брови комбат.

— Брату, он здесь в городе работает.

— Так пусть он и едет. Ты на военной службе находишься. Представь, что получится, если мы всех будем отпускать на похороны бабушек, дедушек, дядей, тетей? Не могу подписать такой рапорт…

Ленька хотел возразить, но горло сдавила обида, неудержимо хлынули слезы. Может быть, это была минута преждевременной слабости, чувства своего бессилия перед суровым военным порядком: ведь он привык к свободе деревенской жизни. Так или иначе, только, не спрашивая комбата, взял он со стола телеграмму и поспешил прочь из кабинета.

— Курсант Карпухин, я вас не отпускал!

Властный окрик не остановил его. Леньке хотелось остаться одному со своей бедой, а найти такое место в казарменном помещении непросто. Забился в сушилку, где сохли бушлаты и валенки. Воздух в этом закутке был тяжелый, зато ни души рядом, и темнота кромешная. Здесь некого было стесняться, и Ленька неутешно плакал, упав на ворох бушлатов. Он проклинал свою наивность, каялся, что напрасно чеканил строевым шагом и стоял навытяжку перед служакой комбатом, наконец, завидовал Тольке Комарику, который не попал в училище по нездоровью, но успел передать документы в техникум. Конечно, там нет ни обмундирования, ни питания, зато вольный казак. А вот им с Минькой Назаровым приходится тянуть воинскую лямку, не так легко стать офицером. Не то, что домой, в увольнение редко отпускают. Служба.

Он с первого дня скучал по дому, часто грезилось ему Шумилино, сейчас же на душе было особенно тоскливо и беспросветно, как в этом закутке. Надежда на поездку в деревню, возникшая после разговора с братом, рухнула. Бабка должна понять и простить его: не на своей воле находится.

Сенька слышал, как его товарищи вернулись с самоподготовки, как подали команду выходить строиться на ужин, и сотни сапог загремели по коридору. Рота за ротой с песнями ушли к столовой, а он не покидал своего нечаянного укрытия. «Самовольно перемахнуть через забор, сесть в первый поезд — пусть что хотят после делают», — с чувством мщения начальству тешил себя неисполнимой мыслью Ленька.

Давно ли он мечтал поскорей закончить десятилетку и уехать в город, теперь далека и желанна, как никогда, стала родная деревня, где навсегда осталось его детство, немыслимое без бабки. Голодно жилось в войну и все-таки безунывно. Несмотря на темноту, Ленька поплотней закрывал глаза и видел себя светловолосым парнишкой. Вот он в закатанных выше коленей рваных штанах день-деньской удит на Портомоях рыбу, а затем бежит со связкой плотвичек домой, бабка хвалит его, гладит сухой ладошкой по голове. Вот он пасет коров, летний день кажется нескончаемым; ноги тоскуют, потому что кожа на них потрескалась — вечером бабка заботливо смазывает их сметаной, чтобы он мог уснуть. Вот по первому льду он катается на снегурках и проваливается в Мирской пруд; боязно показываться в мокрой одежде на глаза матери, но есть спасительница бабка. Вспомнилось, как дождливым осенним днем хоронили деда Якова, — нынче ее черед. Убывает семья…

В казарме Ленька появился только перед вечерней поверкой. Старшина Карпенко построил роту вдоль коридора, сделал перекличку, держа в руке список, наклеенный на фанерку. Выпятив петушиную грудь, с сознанием своей власти он прошелся перед шеренгами, встретился глазами с Ленькой и скомандовал своим сдавленным голосом, точно что-то мешало ему выдохнуть набранный воздух:

— Курсант Карпухин, выйти из строя!

Ленька сделал два шага вперед и повернулся лицом к строю.

— За недисциплинированное поведение от имени командира батальона объявляю три наряда вне очереди.

Обидно ни за что ни про что получать наказание вместо предполагаемой поездки домой, но слез больше не было. И не будет. Ленька считал непростительной слабостью свое немужское поведение перед комбатом.

15

Объект находился на территории химкомбината. Настилали полы в бытовках нового корпуса. Лева с демобилизованным Кешей Гусевым подавали в окно доски — фальцованную сороковку, — Павлов с Сергеем сплачивали их и пришивали гвоздями к лагам. Павлов был недоволен материалом, мол, доски сырые, узкие.

— Прежде разве такой тес был! Толщина — во! Ширина — в полное дерево. Напилят его, дадут вылежку года два, зато после ни одна половица не скрипнет, не качнется, лежат точно литые, — рассуждал он. — А этот пол рассохнется, как худая кадка, загодя перед рабочими совестно.

— Сойдет. Не танцевать на нем, — махнул рукой Кеша.

— А мое такое понятие: за что взялся, надо делать хорошо. Меж протчим, вот сноровка у парня! Будто век плотничал, — похвалил Сергея.

Бригадир был вдвое старше парней, они привыкли к его ворчанию. Работать стало гораздо веселее, чем зимой, теплый майский ветерок залетал в незастекленные окна, солнце манило на улицу. Тесно становилось Сергею в коробках бытовок, скучно в общежитии, где он маялся вечерами, лежа на своей койке. А в садах играли духовые оркестры.

— Погода шепчет, смотри, как все возрадовалось! Позавидуешь вам, ребята, — говорил Павлов, окуривая себя табачным дымом. — Левка, небось, в такую пору стихотворения про любовь складываются? Тебе просто: прочитал своей зазнобе чего-нибудь такое — сразу влюбится. Ха-ха!

— А мы и так не растеряемся: раз-два — и в дамках! — бахвалился Кеша. Это был огненно-рыжий парень с нагловатыми зелеными глазами. В городе он чувствовал себя как рыба в воде, откровенно был доволен тем, что умотал из деревни, даже хаял ее, как будто родился и вырос в ней по ошибке, а законное его место всегда было здесь.

Сергей так не мог. Его угнетала суетливость городской жизни, собственная затерянность и сознание своей незначительности в таком многолюдий. Эта мысль особенно остро возникала по утрам, когда живой поток сжимал его и властно нес к узкой горловине проходной. Он завидовал монтажникам, которые и в новом корпусе, и прямо на улице устанавливали колонны и аппараты, опутывали их трубами, оснащали приборами. Сложно, замысловато. С его знаниями на монтаже нечего было делать. Маши топором, и ничего после тебя не останется: опалубку под фундаменты или леса поставил — сам же и разберешь. Вот разве только полы…

В обеденный перерыв Сергей не пошел в столовую, с бутылкой кефира и пирожками расположился на пакете досок. Кто-то озорничал, направляя в глаза солнечный зайчик, и нельзя было понять, откуда этот зайчик стреляет, пока сверху не упал девичий смех: крановщица Лена Пчелкина, высунув из кабины свою голову, повязанную красным платком, забавлялась над ним.

— Ты чего, и на обед не вылезаешь из своей скворечни? — спросил он.

— А мне здесь лучше, Волгу видно. Красота!

— Сейчас я к тебе заберусь.

— Зачем?

— Тоже хочу на Волгу глянуть.

— Между прочим, посторонним сюда нельзя.

— Какой же я посторонний?

— Все равно не положено, — подзадоривала она.

Сергей с матросской ловкостью поднялся по металлической лестнице в кабину башенного крана. Лена завернула остатки своего обеда в газету, пихнула в сумочку, висевшую на крючке. Тут у ней и зеркальце прикреплено, и букетик цветов — уют, который может создать женщина даже в этой железной скворечне.

— А у тебя и в самом деле хорошо, — похвалил Сергей. — Я не знал, что Волга рядом!

Ее ширь мерцала рябью неподалеку за забором комбината: белые пароходы отсюда казались неподвижными, с них доносились басовитые гудки, тревожащие своей призывностью. Видны были заволжские леса, подсиненные далью, которая звала к себе. Через мост в ту сторону как раз направлялся поезд; прицепиться бы хоть к этому товарняку да укатить обратно.

— Вон там где-то моя деревня, — показал Сергей. — Хорошо сейчас там: все зеленеет, цветет…

— Скучаешь по дому?

— Скучаю, — признался Сергей.

— Зачем же тогда уехал?

— На других глядя. Видала, сколько здесь нашего брата. Все пытают счастья.

— Другие-то привыкают, и ты привыкнешь. Мой отец работает уж больше двадцати лет на комбинате.

— Не знаю, смогу ли.

Лена сняла с головы красный платок, поухорашивала перед зеркальцем свои белые кудряшки и спросила:

— Почему-то тебя никогда не видно на танцах в саду?

— Какой я танцор!

— Ерунда! Я тебя научу, я люблю танцевать, вот только росту мне не хватает, — простодушно призналась она.

— Смешная ты, Ленка! Как ты, такая маленькая, управляешь этой махиной?

— А я специально выучилась на крановщицу, чтобы хоть на работе на меня свысока не поглядывали, — засмеялась она.

Снизу потянуло табачным дымком — вернулись с обеда парии. В приподнятую козырьком переднюю раму кабины слышен был голос Павлова:

— Ну что, ребята? Постукаем-побрякаем. Куда у нас Серега девался?

— Вон он где свил гнездо! — злословил Кеша, заметив спускавшегося Сергея. — Пока мы заправлялись, он тут завел трали-вали… Помалкивает, а везде успевает.

— Как же ты-то проморгал? — подтрунивал Павлов, хитро поблескивая из-под кустистых бровей глазами.

— Ничего, мы свое возьмем, — не унывал Кеша и взглядывал наверх, заслоняя красное лицо шапкой, свернутой из газеты, грозил пальцем. — Ленка, не забывай рыжих! Чо? Вот слезешь на землю, я с тобой побалакаю.

— Ладно тебе трепаться — подавай доски, — одернул его Сергей.

— О, видали, уже ревность!

Пошутили, можно бы и забыть этот случай. Иной раз у Сергея возникало желание снова забраться на верхотуру, где хозяйничала Ленка Пчелкина, чтобы взглянуть на синие заволжские леса, за которыми осталось Шумилино: там ждет его Татьяна, шлет письма. Совесть его должна быть чистой перед ней. И не пойдет он ни на какие танцы, чтобы не обидеть ее. Только что же дальше-то? Ведь обещал Татьяне вызвать ее в город. Где жить-то станут? Сам в общежитии, на троих комнатушка: к ним с Левкой подселили еще Кешу Гусева. Пойти на попятную, вернуться в деревню? Перед людьми неловко, скажут, видать, не пригодился в городе-то. И в самом деле, он, например, чувствует, что с тех пор, как оказался в городе, будто бы потерял точку опоры. Кто он теперь? Уехать-то уехал, а сердце свое оставил в деревне, только одно название, что городской житель: ощущение такое, словно завербовался на неопределенный срок, и эта неопределенность мучительней всего. Весной особенно тянет домой, поминутно блазнятся то окна с чуть голубоватыми наличниками, крашенными еще до войны, то шумилинские березы, окинутые светлой зеленью, то отыгравшая паводком, усмирившая свою страсть Песома. Порой самому Сергею не верилось, что он по своей доброй воле оказался на строительстве химкомбината, среди этих цехов, начиненных непонятными аппаратами и трубами, где человек становится мал и незаметен. Многие привыкают. Сможет ли он? Их бригадир прав: всякое дело надо делать хорошо, но для этого надо еще и любить его.

16

Во время войны Сергей носил отцовскую одежду, после службы выручала морская форма, и вот впервые в жизни он шагал по набережной в настоящем шевиотовом костюме, в рубашке салатного цвета с воротничком навыпуск, испытывая чувство праздничности. Ему казалось, что все встречные с любопытством смотрят на него, хотя в уличной сутолоке люди безразличны друг к другу. Встретиться бы с кем-нибудь из односельчан; жаль, что брата Леньку редко отпускают в увольнение, Морошкин занят своими важными делами.

По набережной в погожий вечер гуляло много народу. За зданиями, золотя церковные купола, гасло солнце. Два пароходика-близнеца неутомимо бегали от берега к берегу. На паром въезжали и размещались поплотней машины и повозки, капитан громко ругал в рупор водителей. Казалось, у Волги совсем не было течения, так величаво простиралась она; зеленоватые волны лениво нахлестывались на камни-валуны, которыми был укреплен понизу откос. Белыми комочками качались на воде уставшие за день чайки.

— Привет, Сереж! — услышал он голос Лены Пчелкиной. Часто стуча каблучками, она подлетела к нему, обдав одеколонным запахом. Брови ее были немного подведены, волосы мелко подвиты; кажется, и ростиком, стала повыше на каблуках-то. — Тебя не сразу узнаешь, на какого-то артиста похож. Между прочим, здесь, на набережной, кино недавно снимали. Не видел? А я живу тут, в Тверицком переулке, тоже в одной сцене снималась.

— Это как же? — усомнился Сергей.

— В массовой. Посадку на пароход снимает в гражданскую войну. Вот подходит «Иван Бабушкин», так у него название закрасили и написали по-старинному — «Меркурий». Между прочим, я занимаюсь в драмкружке при клубе комбината, люблю комедии.

— Я смотрю, ты везде поспеваешь.

— Ага. У меня характер легкий, — похвалила себя Лена. Поставив на чугунный парапет сумочку, она достала из нее зеркальце, поухорашивалась перед ним. Ее круглое личико с носиком-кнопочкой выражало постоянный задор, в больших голубых глазах сквозило озорство. — Сходим на танцы? — предложила она. — Что-то я тебя так и не видела в саду?

— Я не хожу туда. Лучше пройтись по набережной — вечер сегодня хороший, — сказал Сергей, глядя, как плавится в Волге мягкий закатный свет.

— Эх ты, кавалер! Ну чем тебя растормошить? Пошли, пошли! Чего стоять-то? По субботам джаз-оркестр играет.

Лена подхватила Сергея под руку, точно они не первый раз гуляли по городу. Он пытался подладиться к ее шажкам, но это не получалось при его росте. Приди он в сад один, ему бы ни за что не пригласить никого танцевать. С Леной было просто. Сергей скоро усвоил, что в такой сутолоке на площадке, собственно, и не надо уметь танцевать: топчись кое-как на одном месте.

Зажглись фонари. Листья возле них стали прозрачными, а за деревьями набухла темнота, и, казалось, нет ни неба над головой, ни самого города — только этот укромный сад с музыкой и волшебными фонарями, куда удалось попасть самым счастливым людям, и среди них оказался Сергей.

— Ты делаешь успехи, реже на ноги наступаешь, — смеялась Лена. — Между прочим, наши собираются завтра на пароходе на Верхний остров. Если хочешь, приходи к девяти часам к дебаркадеру.

Она действительно поспевала всюду: то подбегала к подружкам, то с такой же непринужденностью болтала с какими-то парнями, то ее розовое платьице мелькало на самой эстраде около музыкантов.

К ней подошел небрежно вихляющейся походкой худощавый парень в вельветовой курточке. У него были гладко прилизанные, как смоль, волосы и по-стрекозьи выпуклые глаза.

— Сбацаем, Леночка! — сказал он, не обращая внимания на Сергея, как будто его и вовсе не было.

Она не отказалась, даже с готовностью порхнула за ним, извинившись перед Сергеем:

— Подожди минуточку.

Они выделялись на площадке, танцевали усердней всех, энергично двигая согнутыми в локтях руками, точно пилили в две пилы. Парень изгибался, то наклоняясь, то едва не опрокидываясь, усложнял танец замысловатыми переходами, иногда с такой силой дергал партнершу за руку, что буквально бросал ее одним рывком к себе.

Сергей ушел с площадки, затерялся в толпе, чувствуя себя одураченным. Не столько по своей вине, сколько влекомый общим движением, он шел по круговой аллее. Танцплощадка содрогалась от дружного ритмического топота. Еще раз увидел Лену Пчелкину вместе с теми парнями и расслышал, как ее спрашивали о нем:

— Кто этот чувак?

— Так, один знакомый по работе… Между прочим, неплохой парень, только очень уж неотесанный…

«Ах ты сорока! — молвил про себя Сергей, не злясь, а удивляясь, как это он поддался на ее трескотню. — Нет уж, голубушка, поищи дураков в другом месте, а меня нечего водить за усы». Он вырвался из людского потока и из сада, и сразу развиднелось, посветлело небо над неугомонным городом. Было такое ощущение, как будто очнулся от дурного сна. Торопливо, размашисто шагал гулкими ночными улицами.

Ребят дома не было, где-то еще гуляли. В комнате было светло и без электричества, потому что заря широко обнимала город со стороны железнодорожной станции и рядом находился уличный фонарь. Сергей достал из чемодана фотокарточку Татьяны, разглядывая ее, сел на подоконник. Доверчиво, без упрека смотрели на него чистые глаза.

17

С вечера еще были звонки, а теперь, пожалуй, до утра никто не побеспокоит, разве что поступит телеграмма — надо записать. У Татьяны ночное дежурство. Электрический свет, проведенный от МТС, погас, зажгла десятилинейную лампу. Ее свет не мешает видеть в окно пустую сельскую площадь, сельмаг, столовую. На улице даже светлей, чем на почте, потому что ясное полнолуние. Пройдет случайный прохожий — скрип снега настолько отчетлив, как будто и не отделен стеной. Спит село, может быть, лишь на почте и маячат желтым светом окна.

Опять приходил Димка Воробьев, монтер здешнего узла связи. И по работе он свой человек, да и так свой, ильинский. Чего его бояться? Не съест. Посидит за столом, где заполняют бланки, за перегородку не ступит — точно запретная черта для него. Говорит мало, то черкает что-нибудь пером, то книжку притащит с собой, читает: видимо, ему доставляет удовольствие просто побыть рядом с ней в неслужебное время. Как из армии пришел, так и устроился монтером. Смирный парень, уважливый, и собой, в общем-то, неплох, голубоглазый, чуточку курчавый, только очень уж не к месту вмятинка на самом кончике носа. Тоже зря время ведет, зря вздыхает. Сегодня хотела сказать ему об этом, да как скажешь, если он сам-то ни словом не обмолвится. Чего стережет, чего выжидает, робкая душа? Тут такая сумятица на сердце, такое пришло в голову, что ни на кого бы глаза не глядели, а он торчит и час и другой. Осмелится что-нибудь сказать, так все невпопад, все по пустякам.

И вот теперь, в полночь, когда выпроводила Димку и заперла дверь, Татьяна достала из сумки письма Сергея, которые он присылал ей с флота. До единого сохранила. Стала читать заново от строчки до строчки, в последний раз согреваясь их давним теплом: решила вернуть Сергею. И сейчас он присылает письма, но что тешить себя напрасным ожиданием? Мало ли в городе-то соблазну? Уж раз уехал, значит, прощай.

Поскорей бы дождаться утра. С досадой глянула на большие настенные часы с ленивым маятником, лучше бы висели на их месте проворные ходики. Стало прохладно, хотя Татьяна была в валенках и накинутом на плечи пальто. Подтопила печь-голландку, обитую железом. Когда взялся огонь, вдруг возникла мысль сжечь письма. Она долго держала их плотной пачкой перед открытой дверцей чела, не решаясь сделать последнее движение. Бросила и зажмурилась, не желая видеть, как безжалостный огонь съедает дорогие для нее листки бумаги, а когда открыла глаза, красной фольгой коробились от жара истлевшие письма. Ее взяло запоздалое раскаяние, зачарованно смотрела на огонь, как будто совершила что-то святотатственное.

Вернулась к столу и, покусывая губы, начала строчить пером по бумаге: письмо не удавалось, несколько раз рвала листки и бросала их в печку.

Утром на почту прибежала ее напарница по работу бойконькая, черноватая Алька Веселова, занимавшаяся отправкой корреспонденции. Увидев на своем столе запечатанный конверт, она повертела его в руках и сказала не без зависти:

— Еще одно послание накатала. А переписываться, наверно, очень интересно? Я вот ни с кем не переписывалась, хоть бы мой Славка куда-нибудь уехал.

— Глупая ты!

— А что? На бумаге-то можно посмелей про любовь признаться.

— Нет уж, лучше вместе быть, чем письма гонять друг другу, — посетовала Татьяна.

— Ты чем-то расстроена?

— Да так… Спать хочется, — не созналась Татьяна.

Выйдя на улицу, повторила про себя: «Глупая ты, Алька!» Ей вдруг подумалось, что письмо Сергею получилось каким-то резким, с нотками раздражительности; еще не поздно было забрать его, пока не отправлено. Упрямо прибавила шагу, чтобы не повернуть обратно.

18

А в это самое время Сергей подумывал взять отпуск, но решил повременить хотя бы до весны, потому что зимой в деревне дни уйдут попусту.

Как-то, придя с работы, он обнаружил среди почты на столе вахтера письмо от Татьяны. Сначала прочитал на ходу, бегло, как если бы через минуту у него должны были отобрать этот листок из ученической тетради, потом, уже сидя на своей кровати, стал вникать в слова: «…Сейчас у меня ночное дежурство, сижу на почте. Настроение скверное. Тоже хотела куда-нибудь уехать, но как оставить одну маму? Она говорит, с председателей ее скоро снимут, потому что наш «Красный восход» хотят объединять с «Ударником».

Ты, наверно, забыл, что мне двадцать четыре года, не могу я бесконечно ждать тебя, жить только письмами. Еще когда ты собирался в город, я предчувствовала, что это кончится плохо. В общем, нескладно у нас получается. Извини, что такие мысли лезут в голову. Будь счастлив!..»

— Ты смотри, как аккуратно адресок-то вывела! — насмешливо причмокнул, взяв с постели конверт, новый жилец, сонливый толстяк Слепенько, занимавший койку Левы Артемова. Тот не зря ходил по вечерам на литзанятия — взяли сотрудником в молодежную газету.

Сергей даже не взглянул на своего соседа, потупленно сидел на постели, оглушенный, не веривший до конца тетрадному листку. «Еще когда ты собирался в город, я предчувствовала, что это кончится плохо». Что же произошло? Снова перечитывал строчку за строчкой, стараясь угадать оставшееся за ними. Она, конечно, права: сколько же можно переписываться? Жилья ему не дадут по крайней мере, пока он холост.

— Чего вздыхаешь? Любовь дала трещину? — не оставлял в покое Слепенько. — Три к носу — все пройдет.

— Ты бы лучше помолчал, обойдусь без твоих советов, — зло оборвал его Сергей.

— Могу и помолчать. — Подоткнув под подушку кулаки, Слепенько отвернулся к стене. — Подумаешь, распсиховался из-за какой-то ерунды!

— Замолчи!

Сергей накинул полупальто, сунул в карман письмо и, не отдавая себе отчета, зачем это делает, вышел на улицу. В привокзальной забегаловке выпил водки — не помогло, только навело на ревнивые догадки. «Тут что-то не так, — соображал он. — Обвинила меня во всех грехах, чтобы себе развязать руки. Наверно, нашелся ухажер. Кто? Каким-то чудом очутиться бы сейчас в деревне. Эх!»

Не зная, куда пойти, Сергей постоял на площади около кинотеатра. Город был велик, многолюден, но равнодушен к нему, случайному здесь человеку. Вспомнил, что давно собирался побывать у Виктора Морошкина — односельчанина, друга детства…

Дверь открыла круглолицая, пышнотелая, несмотря на свою молодость, женщина, чуть рыжеватая, чем-то похожая на Морошкина, и Сергей сразу догадался, что это его жена. Лениво прошаркав по коридору комнатными тапочками, она заглянула в комнату:

— Виктор, к тебе пришли.

— А-а! Привет! Чего встал? Раздевайся, — по-хозяйски распорядился Виктор. — Знакомься, моя жена Рита. Это Сергей Карпухин, из нашей деревни, я тебе говорил про него, — объяснил он жене, и та, спохватившись, улыбнулась, подала мягкую руку.

— Я ведь нынче летом ездила в Шумилине. Едва добралась от станции, километров двадцать пешком тащилась с сумками — грязь, дождь! Иду и проклинаю его, — показала на мужа, — что родился в такой глухомани.

— Не велика беда. Я, пока учился в Абросимове, тысячи километров натопал, если сложить, наверное, будет отсюда до Владивостока, — сказал Виктор. — Проходи, посмотри на дочку.

Двухлетняя пухлощекая девочка укладывала спать на двух составленных стульях большущего плюшевого медвежонка. Сергей запоздало подумал о том, что надо было купить ребенку хоть шоколадку.

— Ай, Леночка! Мишу спать положила?

— Миса бай-бай. Закой газки!

— Ты ведь у нас умница, — с материнским восхищением похвалила Рита.

Виктор тоже был доволен, поприкидывал дочку на руках, игриво сделал ей «козу» и, заметив, что Сергей безучастен к этим родительским нежностям, пригласил его в свою комнату.

— Садись сюда, — Виктор поставил стул между письменным столом и книжным шкафом. — Здесь нам удобней будет потолковать. Рита, у нас найдется чего-нибудь?

Удобно расположились прямо за письменным столом.

— Теперь будешь хоть знать, где и как живу, а то целый год в городе и не заглядываешь. Ты чего какой-то расстроенный?

— Да так, — неопределенно махнул рукой Сергей. — Извини, что незваным гостем явился, по настроению получилось.

— Закусывай, закусывай! — чувствуя, что Сергей хмелеет, потчевал Виктор.

— Давай выпьем за дочку твою, вообще за твои успехи. Живешь ты на все сто! Выходит, стоило шастать в школу в Абросимово. Знаю, как учеба дается: наш Ленька тоже мерил эти километры.

— Скоро офицером будет.

— Он молодчина! Мог бы и в институт поступить, зато в училище на всем казенном, с родителей ни копейки не спрашивает.

Сергей второй раз подряд закурил, уставился на книги в шкафу: давно оторвался от них, в пору было думать о куске хлеба. Если бы не война, он, наверное, окончил бы десятилетку, и дальнейшая жизнь определилась бы совсем по-другому.

— Книги все Рита покупает, она ведь литературу преподает. А мои технические вон на нижней полке, Читать-то некогда — дел по горло. Сейчас за начальника остался, видишь, и дома приходится работать. — Показал на бумаги, сдвинутые к краю стола.

Морошкин не зазнавался, был по-домашнему прост со своим земляком, но Сергей понимал, что они давно не ровня, что прежней дружбы между ними никогда не будет: потерялась она еще в деревне, на берегах родной Песомы. Вот сидит он, Витька Морошкин, закатав по локти рукава рубашки, раскраснелся, привычно закидывает пятерней прядь бронзовых волос, спадающую к левому виску; вроде бы рад гостю, а не похлопаешь, как раньше, по плечу, не поговоришь по душам — начальство.

— Нет, ты скажи, чего хандришь? На работе неприятность? — допытывался Виктор. — Или опять из дому какое известие? Взял бы тогда отпуск — до лета еще далеко.

— Придется в отпуск пойти, а может, он и не потребуется… Скорей всего я вернусь в деревню. В общем, не знаю.

Виктор изумленно воззрился на него, дескать, всерьез говорит или спьяну?

— Брось ты эти мысли, Чего вдруг надумал? В деревне, брат, хорошо отдыхать, а житуха там известно какая. Подумай хорошенько, чтобы после не каяться.

— Да что каяться? Я ведь в городе человек случайный: сорвался, на других глядя. Другие-то учиться едут, а я чего здесь потерял? Мне, кажется, Витя, что-то я поднапутал в своей жизни. — Сергей задумчиво навалился на стол.

— Полно выдумывать! — не доверяя его хмельным рассуждениям, успокоил Виктор. — Утро вечера мудренее: завтра проснешься с ясной головой и поймешь, что все ерунда.

— Ладно, в сторону эти разговоры! Эх, лето бы сейчас! С ночевкой бы на Песому. Представляешь? Или просто посидеть на угоре против Каменного брода.

— Все будет в свое время, деревня от тебя никуда не денется, — поучал Виктор, точно жизненный опыт его был вдвойне больший.

Рита принесла чай, попросила говорить потише, мол, надо укладывать спать дочку. Сергей от чая отказался, засобирался в общежитие. В прихожей долго извинялся перед хозяйкой:

— Вы, Рита, меня не ругайте, что накурил я у вас, и вообще, может, некстати пожаловал. Вот, наверно, думаете, землячок у Виктора сыскался, должно быть, непутевый какой-нибудь. Поперебрал я немного…

— Ну что вы! Напрасное беспокойство, — деликатно улыбнулась Рита, подавая свою мягкую ладонь.

— Не унывай, все образуется, — еще раз покровительственно подбодрил Виктор.

На улице вьюжило, беспокойно метался свет фонарей; в снежной сумети проплывали машины с включенными фарами. «Ты, наверное, забыл, что мне двадцать четыре года, не могу я весь век ждать тебя», — повторил про себя Сергей и потрогал в кармане полупальто письмо — снова обожгла ревнивая мысль: «Неужели кто-то перебежал мне дорожку? Эх, Татьяна, Татьяна! Нет, надо что-то предпринимать. Сначала напишу ей — все, как есть, выложу…»

Утром, пока Слепенько всхрапывал, Сергей принялся за письмо. И в голове был сумбур, и на бумаге получалась путаница. Мешало сознание того, что от писем теперь толку не будет. «Надо совсем рубить швартовы, немедленно ехать домой, — размышлял он. — Морошкин — инженер, Ленька с Минькой Назаровым на офицеров выучатся, Толька Ступнев — в техникуме, а я что теряю в городе? Вот эту койку в общежитии — и всего. На них глядя, погнался за хорошей жизнью».

Помедлив несколько минут, он вырвал из тетради чистый листок и решительно начал писать:

«И.о. начальника СМУ-7 тов. Морошкину В. И. от Карпухина С. А. Заявление. Прошу уволить меня с работы по собственному желанию…»

19

Зарево, стоявшее над городом, заходило то слева, то справа вагона, постепенно сжимаясь, затушевываясь в ночи, пока не отстало совсем. По снегу, по голым березам и осинам плыл желтый свет вагонных окон, мелькали тихие станции, зеленые огни светофоров и зыбкие — далеких деревень. Временами все это пропадало, и в темноте, прижимавшейся к стеклам, Сергей видел, как в зеркале, свое неподвижное лицо, словно бы сам себя оценивал со стороны, мучаясь каким-то неразрешимым вопросом. Народу в вагоне было мало, можно бы спать по примеру других пассажиров, но он продолжал бодрствовать, облокотившись на столик, забывчиво смотрел в колышущийся за окном сумрак, кое-где разорванный огнями. В голову начинали приходить мысли о том, что там, где мелькают огни, — тепло и радости семейной жизни и что ему тоже пора бы стать на якорь. Где-то среди множества этих робких деревенских огней затерялись и шумилинские; хотелось поскорей причалить к ним, поезд казался едва ли не самым медленным.

Он выходил в тамбур покурить, прижимался лбом к холодному дверному стеклу и опять в упор встречался с собственным испытующим взглядом, ерошил пятерней стриженные под полубокс русые волосы.

Наверное, его нежданное возвращение огорчит родителей. Кое-кто позлословит, дескать, не каждого город-то принимает. Так повелось считать, что, если остался в деревне, значит, — неудачник. Пусть так считают. Он не из тех, кто, добившись получения паспорта, стыдится вернуться на родину, а порой и своего происхождения.

Он подбадривал себя, но сомнения не оставляли его, напротив, чем дальше уходил поезд, тем больше они усиливались. Правильно ли поступил он? Может быть, следовало взять только отпуск? Нет, отпуском дело не поправишь. Поскорей бы проходила ночь; утром он сойдет с поезда на своей станции, сойдет, как ему казалось, с чувством освобождения, как будто вовремя преодолел какой-то главный искус жизни.

Часть вторая

1

Подхватило, понесло! Всполошенно забренчали глухари на хомуте, забарабанили в передок комья снега из-под копыт, ильинские избы точно сорвались с мест и покатились навстречу. Трепещут вплетенные в гриву алые ленты, сверкает на солнце начищенная сбруя, ее принес старик Соборнов, говорит, берег для какого-нибудь особого случая. Дескать, в такой сбруе только венчаться ездили. Конь добрый, выездной, ретиво всхрапывает на ходу, играючи несет легкие санки. Прогретый за день воздух по-весеннему бередлив, щекочет грудь; в душе нарастает нетерпеливый восторг, так что хочется соскочить с санок и самому бежать, не отставая от лошади.

Вот и расписались, стали мужем и женой по закону; Укрыв ноги тулупом, Сергей с Татьяной сидели на мягком сене, подкинутом в санки: он бережливо обнимал ее, пожимая холодные пальцы, она с ответной отзывчивостью вскидывала на него сияющие карие глаза, лицо ее, свежо разрумянившееся, обрамленное белым шерстяным платком, никогда не было так красиво. Вспомнилось Сергею, как шутник Осип Репей предлагал ему свои услуги в сватовстве: не потребовались сваты, сами с Татьяной назначили день — и прямым ходом в сельсовет.

Полсела собралось посмотреть на них, всем было любопытно, потому что шумилинская председательница выдает дочь замуж. Пять кошевок, запряженных лучшими лошадьми, какие остались в колхозе, выстроились одна за другой — настоящий поезд, давно не бывало такого.

Молодых вез Вовка Тарантин, к случаю оказавшийся в отпуске: больше не осталось парней в Шумилине, даже брата Леньку не отпустили из училища. Вовка радехонек, что угодил на свадьбу, лихо посвистывает да покрикивает, заломив на ухо шапку; хорошо, что вперед пустили еще подводу, а то угнал бы от других на выездном-то Лысанке.

С песнями, с ватажным гомоном поезжан ворвались в деревню. Под ноги лошадям кинулись собаки, добавляя шуму-гаму. Может быть, в последний раз так взбудоражилось Шумилино, присмиревшее в послевоенные годы? Редки нынче свадьбы в деревнях.

Наталья Леонидовна с матерью встретили на крыльце хлебом-солью. Отец вниз не спускался. В праздничной кремовой рубашке, он взволнованно толкался среди гостей, пристукивая по полу своей деревяшкой, побритое лицо его имело какое-то напряженное выражение. Суетливо шаркал ладонью по усам.

— Ну где он запропал? Ведь говорено было, чтоб пораньше. Неужели подведет? — ругал он Игната Огурцова. — Какая свадьба без гармониста?

— Жил бы здесь, как раньше, так никакой заботы. Надо съездить за ним, пока не поздно, — подсказала Варвара Яковлевна.

Только послали в Новоселки нарочного, и Огурцовы явились на своей леспромхозовской лошади. Игната встретили дружными приветственными возгласами, когда он вошел с гармонью и аккордеоном.

— Ай да уважил! Со всей музыкой пожаловал! А уж я тебя ругать принялся, — говорил повеселевший Андрей Александрович, — Садитесь поживей — долго мешкаем… Леонидовна, скажи что-нибудь молодым.

Пожалуй, впервые шумилинцы видели председательницу такой возбужденно-взволнованной, помолодевшей, нарядной. Куда-то подевалась будничная строгость ее лица. Раньше, со стороны, представлялось, будто поогрубела она на своей неженской должности. Обвела взглядом односельчан, собираясь с мыслями.

— Дорогие Таня и Сережа! Сегодня в вашей жизни самый торжественный день — вы начинаете совместную семейную жизнь. Всегда идите рука об руку, потому что вдвоем в любом трудном деле легче. Я рада, что Сережа вернулся в деревню, что дочь будет жить рядом со мной. И чтоб никогда тебе, милая моя, не провожать мужа на фронт. Счастья вам на многие годы! Совет да любовь!

— Горько! Горько! — грянуло с обоих концов стола.

Татьянино лицо зарделось, она и не на людях-то всегда была стыдлива. Сергей неловко поцеловал ее, стараясь быть осторожным, потому что в этом свадебном платье Татьяна казалась ему слишком нежной.

Гости дружно запротестовали:

— Все равно горько! Еще повторить, как следует! Го-орько!

Сергей выпил только первую стопку и сидел трезвый, рассеянно слушая усиливающийся за столом шум. Народу собралось много: свои, шумилинские, Татьянины сельские подруги, да Сергей пригласил знакомых ребят из МТС. Иван Назаров с Настей не пришли, не захотели встречи с Егором. Конечно, получился бы скандал, который мог испортить всю свадьбу. Не отстал от других Никита Парамонович Соборнов. Белобородый, величественный, он удивлял Сергея былинной неуступчивостью старости, будто остановился в какой-то одной поре и не менялся с годами.

Игнат достал из футляра рубиново сверкавший при свете лампы-«молнии» трофейный аккордеон, встряхнув русыми кудрями, повел пальцами по клавишам. Он еще только исторгнул пробный переливчатый звук, а уж все знали, что заиграет любимую «Коробушку», и не ошиблись, дружно подхватили песню, притопывая в такт задорной музыке, как бывало на колхозных гуляниях.

Сегодня был праздник Сергея и Татьяны, люди пришли, чтобы повеселиться на их свадьбе, и Сергей благодарно смотрел на односельчан, среди которых вырос, с которыми делил невзгоды военной поры. Он попытал счастья в дальней стороне, осекся и потому чувствовал себя как бы виноватым перед людьми. Отец поначалу был недоволен, встретил его расстроенно, хотя и не упрекал, щадя, как блудного сына, а сейчас, поддаваясь общему настроению, дружелюбно тыкался носом в ухо:

— Видишь, Сережа, уехал ты в город, а все-таки возвернулся, у себя в деревне женишься, значит, судьба. Вы друг друга сызмальства знаете — это надежней. Таня, слышишь, что я говорю? Была бы любовь меж вами, остальное все устроится своим чередом. Шить есть где, работа завсегда найдется.

— Пусть молодые спляшут! — потребовал Евсеночкин. — Посмотрим, умеют ли, не хрома ли невеста.

Еще до службы Сергей потоптал половицы в беседах да на флоте научился плясать «Яблочко»: Начал с выхода, все убыстряя темп, прошелся вприсядку вокруг Татьяны и ударил чечеткой, так что гости ахали и одобрительно кивали головами, прихлопывая в ладоши.

А когда Игнат взял вместо аккордеона гармонь и заиграл деревенскую плясовую, никто не мог усидеть на месте, даже Андрей Александрович пританцовывал на одной ноге. Каков гармонист, такова и пляска. Изба ходила ходуном. Только Никита Соборнов не поднимался из-за стола, ласково смотрел из-под седых бровей на веселых шумилинцев, как на разыгравшихся детей…

Гости разошлись за полночь. Приезжую родню Наталья Леонидовна увела ночевать к себе. Молодым приготовили постель в боковой комнатке, где обычно спал дед Яков. Сергей вошел туда после Татьяны, она лежала, натянув одеяло к самому подбородку, точно боялась подпустить его к себе. Растерянно улыбалась, но в глазах ее и в самом деле был заметен испуг.

— Ты меня не трогай сегодня, — попросила она.

Он готов был исполнить любую ее прихоть, но эта показалась ему странной. Сергей был уверен, что не только он, но и Татьяна ждала это мгновение со счастливым замиранием сердца. Любуясь ею, он провел пальцем по ее тонким бровям, погладил темные волосы.

— Ты — моя судьба, — произнес шепотом.

— И ты — моя…

— Знаешь, что мне вспомнилось? Как ночевал я у вас, когда наши тараканов морозили. Тоже луна была за окном. Ты за переборкой спала. Мне еще тогда подумалось, что женюсь на тебе.

— А сам умотал из деревни. Ох, уж и помучил ты меня!

— Не знаю, худо ли, хорошо ли, что не прижился я в городе, но уж раз вернулся домой, даю тебе слово, больше не сойду с места. Где родился, там и пригодился.

— Свет еще не погасили, наверно, слышно все? — не могла одолеть робость Татьяна. — Мне как-то не по себе, что я сплю не у себя дома. Лучше бы нам туда уйти, а гостей здесь оставить. Дай, я на руку к тебе лягу, только ты лежи спокойно.

Совсем недавно она с гневом и слезами писала ему прощальные строки; казалось, между ними была порвана последняя нить, но именно благодаря письму, вырвавшемуся у Татьяны как вздох отчаяния, все устроилось к лучшему.

Ощущая ее дыхание и теплое прикосновение обнаженного плеча, Сергей некоторое время боролся с искушением, нравилось ему быть заботливо-великодушным по отношению к ней, и все же не сумел удержать себя, сильно привлек Татьяну, припадая к заветревшим губам. Испуг опять на мгновение плеснулся в глубине ее глаз, и она покорно и стыдливо закрыла их.

2

Взамен отпуска у Сергея было теперь достаточно времени, чтобы отдохнуть, — на то и медовый месяц. Намереваясь осуществить свое давнее желание — позоревать на тетеревиных токах, купил у соседа Павла Евсеночкина централку шестнадцатого калибра. Надо было накатать дроби.

Как только выдался оттепельный солнечный день, откидал снег у кузницы, распахнул дверь на обе створки, чтобы пустить весну в нахолодавшие стены. Сразу вспомнились детские весны, когда вместе с другими ребятами прибегал сюда поглядеть на дедову работу, поиграть на обтаявшем пятачке.

Песома еще кралась подо льдом и снегом. Привольно открывалось с угора проясненное, как всегда в марте, заречье, и в душе Сергея, стосковавшегося по всему деревенскому, всходило тепло благодарности родной стороне, хотя никогда не баловала она его, напротив, была суровой нянькой.

Первым делом вздул горновой огонь. Свинец нашелся — разбил негодный аккумулятор, валявшийся в углу, и переплавил решетки.

Приковылял отец, не усидел дома, завидев призывный дымок над кузницей.

— Фу, едва добрался по снегу-то, — сказал он, обтирая вспотевшие под шапкой волосы. — Погодка сегодня мировая! Что у тебя получается? Слышу, гремишь, как на жернове.

— Вот, можно ружье опробовать. — Сергей показал готовые дробины в жестяной банке.

Он катал дробь между двумя сковородами, оттого и разносился грохот.

— Жаль, что Лапку волк утащил, мы бы с ней побродили.

— Да, ловко он ее перехитрил, веришь ли, лает по-собачьи, ну и выманил глупую на улицу, слышим — визг. Мать, не будь плоха, выскочила да его припориной. Спасла первый-то раз, так ведь он не отступился, все-таки укараулил что-нибудь месяца через два.

— Сейчас бы я ему всыпал свинцу. — Сергей взял на ладонь тяжелые дробины.

Вдруг прибежала запыхавшаяся Верушка, с ходу выпалила:

— Вы чего тут, или не слыхали, Сталин умер?!

— Что ты, дочка! — не сразу поверил Андрей Александрович.

— Ну вот! Нас с уроков отпустили, была траурная линейка. В Ильинском полно народу перед сельсоветом, флаги вывесили с черной каемкой. Какой-то дяденька стал выступать, так слезы его прошибли, не смог договорить.

— Да-а… — задумчиво протянул отец. Лицо его посмурнело, даже усы, казалось, обвисли. Долго стоял неподвижно, опершись клещами о чурбак. Вокруг него на солнечном свету искрились подвижные пылинки угля. — А мы раззадорились не ко времю.

— Говорят, по радио объявили, все заводы на пять минут остановили, не то что нашу кузницу.

Кинув лопатой снегу в горн, Сергей поспешно погасил огонь.

— Закрывай дверь, пошли радио слушать, — распорядился отец.

Он заторопился и, провалившись ходулей в снег, упал. Сергей посадил его, как маленького, на закукорки, донес до дороги.

Вскоре у Карпухиных собрались Федор Тарантин, Павел Евсеночкин, Егор Коршунов. Сергей старательно крутил ручки приемника, чтобы увеличить громкость, но это не удавалось, потому что батареи изрядно сели. Приемник «Новь» привез Ленька, приезжавший в сентябре в отпуск из училища, и антенну между березами он натянул.

Слушали, не проронив ни звука, выражение лиц было тревожным. В торжественном голосе Левитана ощущалась дрожь, чего не замечалось даже в год наших больших утрат в начале войны, когда он читал сводки Совинформбюро. Паузы между правительственными сообщениями заполнялись траурной музыкой: до каждой деревни, до последнего хуторка донеслась скорбь.

— Я дак не могу переносить эту музыку — за душу скребет, — признался Федор Тарантин, нарушивший молчание. — Лучше бы выключить.

— Погоди, может, чего еще скажут.

— Все понятно, кровоизлияние в мозг, значит, слишком много головой работал, перемогал себя, — определил Евсеночкин.

— Пожалуй, война на него повлияла, ведь ему больше всех было заботы, — предположил Андрей Александрович. — И сына потерял, говорят, немцы в плену замучили.

— Как же он оплошал?

— Я тоже слышал про это, — подтвердил Егор, сам отведавший плена.

— Вот умри я — трое сирот останется, а умер он — вся страна осиротела, — произнес после некоторой паузы Андрей Александрович, и все взглянули на портрет вождя, висевший в простенке над семейными фотокарточками, и он, как всегда, спокойно смотрел на людей с сознанием какой-то высшей мудрости.

Послышались тяжелые шаги по лестнице. В избу, неосторожно бухнув дверями, вошел Игнат Огурцов: фуфайка нараспашку, ушанка в руке.

— Здорово, мужики! Мне Михайловна говорит, у Карпухиных радио слушают… Н-да, надо помянуть самого-то, чего так сидеть?

— Ты бы и догадался прихватить: у нас магазина нету.

— Меня учить не надо. Вот она, душегрейка. — Игнат выставил на стол бутылку. — Правда, дорогой поубавил маленько.

Варвара Яковлевна принесла из подпола еще одну: со свадьбы приберегла.

— Я начальнику лесоучастка говорю: как хошь, Александр Матвеевич, сегодня я не работник — ухожу в Шумилино. Ну что, мужики? Выпьем за Сталина! — Игнат, решительно раздувая ноздри, скрипнул зубами.

Глухо звякнули стаканы. Тишина устоялась в избе, только радио доносило скорбную музыку. А за окном, точно наперекор горю, ярился солнечный мартовский день, ослепительно сияли снежные поля.

— Кого-то теперь на его место поставят? — задал вопрос Евсеночкин, и все призадумались, как будто в самом деле от них зависело, кто будет управлять страной.

Снова смотрели на портрет Сталина: никому не довелось видеть его и уже не доведется. В этот день в больших и малых городах и селах шли митинги, рыдала медь духовых оркестров. В Шумилине ни того, ни другого не было, просто собрались уцелевшие после войны мужики, чтобы помянуть человека, с именем, которого они ходили в бой.

3

Вскоре другая весть взволновала шумилинцев: «Красный восход» будут объединять с «Ударником». Хоть оба колхоза не могли похвастать успехами, все понимали, что главенство возьмет «Ударник», потому что в Ильинском и сельсовет, и сельпо, и школа, и, главное, МТС. Народу в селе тоже гораздо больше.

Первым и естественным чувством красновосходцев было противление нововведению, взыграло самолюбие, точно из-за какой-то неведомой корысти покушались на их самостоятельность. С таким настроением пришли в Ильинское на общее собрание. Народу набилось в клуб битком, даже дверь не закрывали, потому что многие толпились при входе и в коридоре. Сергей, хотя и не был колхозником, тоже присутствовал — вопрос не праздный.

За столом президиума на тесной сцене находились Наталья Леонидовна, здешний председатель Охапкин Иван Иванович, сам Коротков, приехавший проводить собрание, и еще двое правленцев.

Короткову первому и предоставили слово. Устраиваясь поудобней, он облокотился на шаткую трибуну. Седоголовый, с отяжелевшими складками на щеках, но строго подтянутый, как обычно, в форменном кителе, он был похож на отставного полковника. Прежде всего напомнил о том, что в столь ответственный момент после смерти вождя труженики района должны утроить свои усилия с тем, чтобы выполнить обязательства перед государством. Колхозники терпеливо слушали его рассуждения о подъеме сельского хозяйства, подорванного войной, ждали, когда он перейдет к главному.

— Всем вам известно постановление ЦК об укрупнении мелких колхозов, которое успешно выполняется. На повестке дня у нас вопрос о слиянии в одно хозяйство. Дело это не терпит отлагательства, поэтому надеюсь, что собрание пройдет организованно и предложение бюро райкома и райисполкома будет единогласно поддержано. — Для большей убедительности Коротков пристукнул кулаком по трибуне. — В большом хозяйстве полноценней используется техника, легче вести строительство и т. п. Нет нужды говорить о назревшей необходимости такой меры. В целом по району мы слишком затянули процесс укрупнения колхозов, надо его форсировать.

В зале послышалось шушуканье и сдержанное покашливание, кто-то из последнего ряда едко заметил, насмешив президиум и все собрание:

— Нам нечем форсить.

— А кого к кому хотят присоединять?

— Конечно, «Красный восход» к «Ударнику».

— Нам и без них неплохо, — зашумели ильинские.

— Мы не набиваемся: кому охота ходить к вам в такую даль на работу. Посмотри-ка, сколько в селе народу по разным конторам пристроилось — лишь бы от колхозу откачнуться, — напрямоту отрезала Антонина Соборнова.

— Правильно, нам так сподручней: меньше народу — больше порядку. Привыкли друг к другу.

— В лавку небось бегаете в село.

— Она не колхозная…

Охапкин побарабанил по графину мундштуком, призывая к спокойствию:

— Что за балаган! Кто хочет высказаться?

Недовольно насупив брови, обвел взглядом зал, словно примечал самых горластых, которые сбивают с толку все собрание. Мужик — кряж, подбородок сравнялся с шеей, лицо краснее скатерти, тяжело придавил стол ручищами. Подражая районному начальству, он носил бурки и необъятной ширины галифе, которые могли и постороннему человеку безошибочно подсказать, что перед ним председатель, потому что такой фигуре ни в какой иной должности вроде бы и находиться невозможно. Рядом с ним Сергеева теща, Наталья Леонидовна, выглядела скромно, она уже знала, что кончился ее председательский срок, и сидела спокойно, по-домашнему накинув на плечи шаль.

Она ничем не отличалась от рядовых шумилинских колхозниц, с трудом руководила и небольшим-то хозяйством, а об укрупненном не могло быть и речи. Главным грамотеем в «Красном восходе» оставался Тихон Фомич Пичугин, которого, казалось, никакая сила не способна выкурить из конторы. Однако сейчас угроза была неотвратимой: если бы даже и выбрали его в новое правление, не смог бы ходить за такие версты на работу. Сознавая это, он накануне собрания настраивал баб не соглашаться на объединение, дескать, сулит оно одни невыгоды. Сам Тихон Фомич не подавал голосу, его и в президиум не избрали, сидел неприметно, морщил лимонно-желтый лоб, взглядывал поверх очков на сцену. Никто его не увольнял, не снимал с должности счетовода — сама жизнь отшатнула в сторону.

Слова попросил местный краснобай Афанасий Велобоков, один из тех мужиков, которые дружны с газетой и считают себя среди односельчан чуть ли не интеллигентами. Этот с места выкрикивать не станет — степенно взошел на трибуну, согнулся над ней, вытянув вперед длинные руки.

— Граждане! Сколько я помню колхозные собрания, всегда у нас мало согласия, любое новшество мы ставим под сумление. Ежели вникнуть, товарищ Коротков своевременно заостряет вопрос. Хочу привести один пример — вот тут пишут. — Потряс в воздухе газетой как неопровержимым документом. — «Полтора года, прошедшие после укрупнения колхоза «Мир», дали положительные результаты. В настоящее время колхоз имеет три автомашины, собственный трактор, гидроэлектростанцию мощностью сорок кэвэтэ… Посевная площадь составляет полторы тысячи гектаров». Тут у меня все подчеркнуто карандашом — это в Воронежской области. А мы что имеем? В одном колхозе триста гектаров, в другом — четыреста. — Белобоков воздел кверху скрюченный палец, многозначительно выпятил толстую губу, как бы давая время на раздумье.

— Сравнил Воронежскую область и нашу! Там, говорят, оглоблю воткни — дерево вырастет.

— Хватит цифры-то читать, забрался, как на амвон.

— Кстати, граждане-товарищи, пора и нам подумать об электричестве. Когда объединимся, можно поставить плотину на Песоме. В общем, я высказываюсь за предложение райкома. Мы люди маленькие, там, наверху, виднее, что делать. — Белобоков ткнул пальцем воздух, удовлетворенно покеркал, прежде чем сойти со сцены.

С места вскочила Васильевна — савинская бригадирка, баба дородная, крикливая, из тех, которые всегда найдут повод повозмущаться. Заговорила по подсказке Тихона Фомича:

— Я не умею, как Белобоков, с газетками да бумажками, а откровенно скажу: мы, савинские, против объединения. Был наш Лопатин председателем — правление находилось в Савине, при Корепановой оно стало в Шумилине, теперь уж в Ильинском будет. От нас до села шесть километров: ну-ка, если что спохватишься?! Сейчас водополь начнется, хоть на лодке плыви. Афанасий говорит, дескать, река будет общая. У нас по реке-то какие покосы! А у ильинских — шиш, важную весну к нам с протянутой рукой, сена просят, иначе коровы падают. Пригонят они свое стадо на Песому — все луга потравят и косить начнут на наших пожнях. Вот помяните!

— Да ведь дело общее, — перебил Коротков.

— Не только колхозным и своим коровам сена подавай, — добавила Лизавета Ступнева.

И снова взялось, затрещало со всех сторон, точно горсть соли бросили в огонь.

— Рекой загордились! Век жили без нее и проживем.

— Присоединись к ним, оне и будут помыкать.

— У которых мужики в мэтээсе работают, им трудодней не надо.

— Что толку-то в нынешних трудоднях…

Напрасно Охапкин стучал мундштуком по графину.

Не скоро уймешь болтливых баб. И вдруг из коридора, где было дымно от курева, донесся спокойный иронический голос:

— Напрасно шумим. Хуже того не будет.

Все повернули головы к двери, спорщики осеклись, как будто только этих слов и не хватало, чтобы образумиться. Охапкин побагровел, метнул беспокойный взгляд на секретаря: как тот отреагировал? Реплику, смутившую собрание, бросил Трофим Губарев, один из немногих ильинских мужиков, оставшихся в колхозе. Выступать он не будет, а поддеть словцом может. «Чертова оглобля! Молчал, молчал, да и ляпнул, — вознегодовал Охапкин. — Тянули тебя за язык-то!» У себя в конторе он и кулаком бы грохнул по столу, сейчас надо было закусить удила, но все же пригрозил Губареву:

— Ты бы, Трофим, не швырялся словами: за такую пропаганду и под закон можно угодить, так сказать.

— Рот мне не затыкай.

— Да он не иначе как пьяный!

— Ловко! С больной головы на здоровую… Х-хех! — Из-за косяка показалось насмешливое большеротое лицо Губарева с прилепленной к нижней губе папироской. Бабы заулыбались, зная, каков трезвенник сам Охапкин. Коротков дернул его за пиджак, прошептал:

— Испортишь всю обедню. Хватит митинговать, надо переходить к голосованию.

Знал он: любят потрезвонить на общих собраниях колхозницы, а поднажми — угомонятся. Способ надежный, тем более что люди все еще не отвыкли от Строгостей военного времени.

— Товарищи! Я бы назвал подстрекательством и совершенно недопустимыми подобные выкрики. Что бы мы ни толковали, необходимо создать один колхоз. Такова линия партии, и мы должны ее выполнять, — непререкаемым тоном заявил Коротков и, строго сжав сухие губы, сделал паузу. — Есть предложение закончить обсуждение этого вопроса и приступить к выборам правления.

— Минуточку! Какое название новому колхозу будет? — потребовал уточнения Афанасий Белобоков.

— Решайте сами, причем запротоколировать надо сейчас же.

— Наше красивее — «Красный восход»! — предлагали шумилинские.

— И наше не хуже, — не уступали ильинские. — Давай голосовать!

Проголосовали. Конечно, большинство подняло руки за «Ударник».

— А кого в председатели намечаете?

— Учитывая, что Наталья Леонидовна сама просит освободить ее от занижаемой должности и то, что центром нового колхоза будет село Ильинское, есть предложение избрать председателем Охапкина Ивана Ивановича. Все вы хорошо его знаете.

— Знаем, как не знать, — скептически заметил неисправимый Трофим Губарев.

Бабы зашушукались. Мужики, курившие у выхода, обеспокоенно бубнили вполголоса, обсуждая меж собой кандидатуру Охапкина. Чувствовалось, что определенного одобрения она не вызывала, но и возражать не осмеливались. К тому же ильинских все-таки устраивало, что предпочтение отдано их председателю. Хорош ли, плох ли, а привыкли видеть в начальстве.

Не давая времени на лишние размышления, Коротков, заинтересованный прежде всего в том, чтобы собрание прошло по намеченному плану, продолжал:

— Есть предложение голосовать списком. Нет других предложений? Нет. Мы посоветовались с товарищами из обоих колхозов и рекомендуем избрать новое правление в составе семи человек, а именно: Охапкин Иван Иванович, Корепанова Наталья Леонидовна, Коршунов Егор Васильевич…

Домой шумилинцы возвращались с чувством неудовлетворенности. Очутившись в поле, дали волю запоздалому возмущению, ругали начальство, перекорялись друг с другом. Только Тихон Фомич Пичугин, шагавший позади всех, упорно молчал, точно его крепко надули. Не верилось, что «Красный восход» больше не существует. Что-то сулит укрупнение колхоза?

Сергея тоже волновал этот вопрос, потому что еще раз предстояло сделать выбор: колхоз, леспромхоз, МТС.

С трудом одолевая темноту, впереди замаячили деревенские огни, они показались Сергею слишком робкими после электрического света в ильинском клубе.

4

Сначала с дождевыми тучами, а потом и солнечное накатило тепло, пригнетая снега, оживляя очнувшиеся после долгой спячки леса. Повеселела быстрина на Каменном броде, с каждым днем все шире выпрастываясь из-подо льда. Над угорами взахлеб славили весну жаворонки, небо распахнулось во всю голубую беспредельность. Жить бы под таким небом только счастливым людям.

Егор Коршунов не принадлежал к ним. Губительные годы плена, измена жены, смерть матери и, главное, непоправимая болезнь — не слишком ли много на одного человека? Именно весной пуще всего изводил его кашель, будто песком царапало в груди. Он не хотел верить в свою обреченность, но мысль эта возникала не раз, тоже чаще всего весной, потому что румяные зори с гулким, как бы всесветным, тетеревиным курлыканьем, азартно-напористое солнце, тревожащий запах талого снега — все это хорошо, когда человек здоров, не надсадился душой, когда его не обошла доля.

Женитьба на Галине мало помогла. Даже в медовый месяц не ощутил Егор какой-то новизны чувств, понимая, что любви между ними не могло быть, поскольку сошлись по нужде. Долгое время оба они стыдились перед деревенскими, как будто связь их была незаконна.

Несколько поправило дело рождение Оленьки. Она была единственной отрадой для Егора, его утешением к болью. Ведь если самого изводит чахотка, то и ее ждет такая же участь. Как ни странно, но он, отец, непоправимо виноват перед дочерью тем, что породил ее. Зачем зачалась эта жизнь с предопределенной судьбой? Слушая беззаботный лепет девочки, глядя в смеющиеся черные глазенки, он тревожно думал о ее будущем: не сгорела бы раньше срока, как цветок, опаленный случайным заморозком…

Егор брился, отчаянно ширкая по намыленному подбородку опасной бритвой, — чистое наказание, искры из глаз. Сколько ни правь лезвие на оселке и ремне, все дерет; хрустит жесткая Коршуновская щетина, а не поддается. Вовсе бы забросить это занятие, пусть бы росла бородища, как у отца, чтоб только ножницами обхватывать, да каждый день на людях — бригадир. Потому и приходится скоблиться хоть раз в неделю. Он морщился, тихо постанывал, тянул сквозь зубы воздух, проклиная необходимость такого самоистязания. Из зеркала на него смотрел с состраданием и нервозностью в воспаленных черных глазах рано поседевший человек; словно не доверяя своему отражению, он потрогал глубокие складки возле рта и раздраженно прихлопнул к столу зеркало.

Оленька спала в своей деревянной кроватке в обнимку с тряпичной куклой. Есть у ней и настоящая, купленная в магазине, но любит эту самоделку. Галина уехала на савинскую ферму, а из Ильинского должны были приехать за фуражными остатками овса — один колхоз. Егор было повздорил с Охапкиным насчет этого овса: своих лошадей печем будет подкормить. Тот не отступился, мол, теперь нет ни своих, ни чужих.

— Собираешься, что ли, куда? — спросил Василий Капитонович. Он подшивал валенок на другом конце лавки.

— Просто зарос, как черт! Ильинских жду, за овсом приедут.

Василий Капитонович некоторое время молча продергивал дратву, руки его были иссечены бурыми следами вара.

— Дураки зеворотые! Привязали Арину хвостом за рябину, так и вас к «Ударнику». Сено им подай, овес подай… Иждивенцы!

— Один колхоз.

— Во-во, соберите полрайона в один колхоз, вовсе запутаетесь.

— Мне не больше всех надо. Охапкин — председатель, он и распоряжается.

— Своим ильинским потрафляет, на остальное ему наплевать — в пору о выпивке думать. Не могли потрезвей найти человека, — продолжал бурчать Василий Капитонович, не столько беспокоясь о колхозных делах, сколько сожалея о прошлом. — Э-эх, деятели! И так и эдак мудрят, а все идет к нулю. Бывало…

Заметив две подводы, остановившиеся посреди деревни, Егор надел фуфайку и вышел на улицу. С тех пор как Никита Соборнов по старости отказался быть кладовщиком, он исполнял и его обязанности. Сейчас, весной, шумилинские амбары были пусты, остался посевной ячмень да этот злополучный овес.

Егор издалека узнал в одной из возниц Настю. «Куда ее черт принес!» — подумал он, в то же время уличая себя в неискренности. Сколько лет прошло, как они расстались, казалось, перестрадал всеми муками ревности, навсегда смирил сердце, а нет-нет и шевельнется в нем непогашенная искорка. Встретился с ясным, по-весеннему голубым взглядом Насти и нахмурился, словно нарушил какую-то заповедь. Лицо ее было по-девичьи свежо и румяно, рядом с ней Егор выглядел изрядно потраченным, хорошо, хоть побрился.

Сухо поздоровался с ней и с Анфисой Макашиной, повеличавшей его Егором Васильевичем, в сани не сел — шагал впереди подвод, щурясь от синевы снегов. Лошади иногда оступались, проваливаясь копытами чуть не до земли, так ненадежна была дорога. До сарая, где ворохом, прямо на елани, хранился овес, пришлось сначала торить след. Несколько раз пробрели туда-сюда по сыпучему, как песок, снегу: когда задевали плечами друг друга, Егору становилось не по себе, словно кто-то приневолил их к такой близости: сошлись в буквальном смысле на узенькой дорожке Они ли были повенчаны, наречены мужем и женой? Они ли клялись в любви друг к другу, и как могла любовь превратиться в ненависть? Так давно, так мимолетно было их короткое счастье, оказавшееся роковым. Все отошло в такую даль и глубину, что только памятью можно достать, и то не верится, точно не с тобой, а с кем-то другим происходило.

Настя с Анфисой затаривали мешки, Егор таскал их в сани-розвальни, злился, если женщины пытались помочь, подхватывая мешок за углы. Анфиса смекнула, что она — третий лишний, сказала, когда погрузка подходила к концу:

— Настенка, я выеду на дорогу. Пусть моя Марта первая пройдет — она посильней.

Насте почему-то страшно было оставаться с Егором, и в то же время она с одобрением думала о догадливости тетки Анфисы. Хоть словом перемолвиться, правда, по всему видно, что грех ее так и останется непрощенным.

— Зачем ты приехала сюда? — сурово спросил Егор.

— Послали.

— Могла бы отказаться.

— Ты, наверно, забыл, когда я последний раз была в Шумилине.

— И нечего тебе здесь делать. Нечего! — отрезал он.

Конечно, могли нарядить кого-то другого ехать за овсом; сама она сознавала, что, если и увидятся они с Егором, ничего доброго их встреча не сулит: лишнее унижение, потому что неумолимо, навсегда ожесточилось его сердце. Никакой корысти она не имела, ни на что не надеялась, а поступила, может быть, против рассудка.

Настя устало прислонилась к мешкам, лежавшим на санях. Егор курил, сидя на пороге: совсем чужие люди.

— Ведь говорил я Ивану, уезжай, пока до беды дело не дошло… Счастье твое, что ушла ты тогда к тетке в Потрусово: порешил бы я вас обоих из ружья, как пить дать, да и себя заодно, — признался он.

— Что ты, бог с тобой! — изумилась Настя. Ее пугал воспаленный, нервно блуждающий взгляд Егора, даже вздрогнула, когда по драночной крыше с шумом сполз последний ком стаявшего снега.

Егор закашлялся, выплюнул на снег черную от пыли слюну и торопливо, глубокими затяжками продолжал сосать папиросу, как будто его кто-то подгонял.

— Зачем ты губишь себя куревом? Смотри, как колотит кашель, — участливо заметила Настя.

— Пожалела! — Егор язвительно покривил губы. — Езжай. Все между нами поделено. — Помолчал и добавил: — Кроме Шурки. Иван не обижает его?

— Пальцем не тронул.

— Что-то давно не наведывает нас? Ты ему не препятствуй… Езжай, говорю!

Она не чувствовала за собой права возражать или оправдываться перед ним, понимая его болезненную раздражительность, долго смотрела на него с тем состраданием, с каким смотрит мать на бесталанного горемыку сына. Дернула вожжи и, нехотя ступая по разрыхленному снегу, побрела за подводой. Егор с тоскливой злостью провожал ее взглядом.

На черемуху уселась пара скворцов, трепеща сизо-зелеными крылышками, они принялись затейливо пересвистываться. «У них-то, птах беззаботных, небось не бывает, как у людей. Вишь, заливаются на все лады, — завистливо подумал Егор. — А нашего брата иной раз так прижмет, что белый свет тошен».

Он подчистил лопатой остатки зерна и пошел на конюшню взять в починку хомут, у которого лопнул гуж. На пути к дому его внимание привлекла небольшая полынья, образовавшаяся вокруг проруби в пруду, из которого поили лошадей: заметил множество черноспинных карасей, поднявшихся из застойной: глубины, чтобы поотдышаться. Прямо ладошкой зачерпнул и выплеснул на снег одного из них. Понес было домой, чтобы позабавить дочку, но почему-то вспомнилась сказка, подумалось суеверно, что и этот карасик, может быть, не прост — вернулся и отпустил его на волю.

Поставив хомут, на носки сапог, чтобы не запачкать в конском помете, он забывчиво стоял над прорубью. Побередил сердце, и теперь не скоро оно отойдет, будет саднить, как застарелая рана.

5

С детства завидовал Сергей своему соседу охотнику Павлу Евсеночкину: тоже мечталось побродить с ружьем, да не до того было, когда шла война. Только теперь исполнилось давнее желание: с централкой самого Евсеночкина (зрение стало подводить старика, не понадобилось ему ружье) он лежал на охапке соломы в шалаше, поставленном в конце Чижевского поля. В бойницу между елочками, составленными пирамидой, наблюдал за опушкой леса, над которой растеклась огненная лава зари. Он был счастлив в этот момент, как бы возвращал себе то, чего был лишен в юности. Он вырос среди этой природы, но, кажется, у него не находилось времени уединенно и неспешно любоваться ею.

Раннее тепло освободило поля от снега, лишь по краю леса лежал он белой каймой. В бороздах блестели лужи, что-то чмокало в наводопелой земле, как будто, отогреваясь, она начинала всходить, как опара. Чуть справа, над разливом Песомы, плоским облаком лег туман, отрезавший угористое заречье, похожее сейчас на остров… Там, на этом причудливом острове, ночевало солнце, уже заметно, как пульсирует его свет — вот-вот, раскаленное докрасна, оно торжественно всплывет из какой-то гигантской жаровни.

И вдруг среди нерушимой утренней тишины разнеслось тетеревиное бормотание, так что сердце невольно встряхнулось в азарте. Где он, косач? Ах, вон головешкой чернеет на березе! Еще один опустился на поле, развернув белый хвост, грозно чуфыкает. Теперь только терпение; ноги зябнут в резиновых сапогах.

Наконец дело дошло до драки. Соперники по-петушиному наскакивали друг на друга, перекувыркивались в воздухе, затем, пригибая головы к земле, выискивали новый момент для атаки. Сергей брал на мушку то одного, то другого драчуна, уже палец положил на курок, но услышал мощное хлопанье крыльев над самой головой — тетерев сел прямо на шалаш! Вот он, рядышком, хоть за хвост хватай! Как же развернуться, чтобы не подшуметь? Осторожно потянул на себя ружье, затаив дыхание, стал поднимать его дулом кверху. На какую-то долю секунды птица сорвалась раньше — выстрел громыхнул впустую. Елки зеленые! Выскочил на волю, едва не уронив весь шалаш. Горе-охотник, только распугал дичь.

Чтобы согреться, Сергей добежал до реки и направился вверх на берегу, обходя заводи и лужи: прогуляться с ружьем — и то удовольствие. Жаль, что брата Леньки нет дома, вдвоем было бы интересней.

Большое дрожащее солнце плыло по реке. Туман сошел, лишь кое-где повисал легкий взгончивый парок. Вода напирала мутная, неукротимо-быстрая, она размывала осыпающиеся берега, гнула затопленные ивняки. А луговые разливы оставались зеркально-чистыми, они казались настоящими озерами в своем кратком величии: пройдет неделя-другая, и на их месте обнажатся прошлогодние стожары, рыбацкие и коровьи тропы. Как хорошо, как привольно было находиться среди этого царства воды, прорвавшей зимние крепи! Иногда Сергей просто так, от удивления, останавливался, чтобы с какого-нибудь крутобережья окинуть взглядом все поречье, вдохнуть допьяна резкий воздух. Усмирялась, вознесенно замирала душа, как будто одному ему открылось диво-дивное.

День нарастал. Кажется, еще круче, полноводней катилась Песома, ее сила была уверенной, молчаливой, без летнего ручьистого перезвона, только изредка с шорохом натыкались на ивняк истаявшие в пути остатки льда. Умоется земля, сгонит пот прошлогодней страды — помолодеет, так что даже опавший лист запахнет свежо и чисто.

Вспугнул пару уток, выстрелил вслед и, не огорчаясь промахом, зашагал дальше через дымчато-сиреневые ольховники и налившиеся краснотой березняки, еще хранившие обветшалый снег. Вспомнилось, как торил здесь тропы с багром на плече, сбивал до мозолей кирзачами ноги. Вместо матери ходил, потому что и женщин посылал колхоз на сплав. Разве с их сноровкой справлять такую тяжелую и опасную работу у большой воды? Да и мужики-то, что на сплаве, что в лесу, были бракованные, не годные для фронта. Может быть, впервые шагалось ему берегом весенней Песомы легко, свободно, с прогулочной беззаботностью. На обратном пути дал большого крюка, чтобы зайти в село, купить курева себе и отцу.

Наверное, не к сроку это было, не под настроение, но задержался на кладбище: повинился перед бабкой за свое опоздание, исполнил ее давнюю просьбу. Оглушенный галочьим гамом, постоял с последним поклоном над обтаявшими холмиками ее и деда, размышляя о том, как много родни схоронено здесь — может быть, сотни живших когда-то на этой земле людей, потерявшихся в памяти, потому что, несмотря на непрерывную связь, память отступчива. Вот есть две дорогие сердцу могилы, есть еще полустершийся холмик какой-то прабабки, о которой Сергей уже не имеет ни малейшего представления, других за этой прабабкой уже не отыщешь, не разглядишь, как на картине, изображающей толпу: передние лица отчетливы, а дальше — расплывчатые, размытые расстоянием, вовсе сливающиеся в серую массу. Там, в дальней дали, не только однокровные Карпухины, пожалуй, и все односельчане были родней друг другу, но растеклось это родство по разным фамилиям, и оказалась коротка крестьянская родословная. Вот они, два холмика под сосновыми крестами… И еще раз Сергей клятвенно помыслил о том, что, как бы ни была бедна земля отцов и дедов, искать доли в иных краях он больше не будет.

Купив папирос, он проходил мимо колхозного правления. Одно из окон конторы по-летнему распахнулось, из него вытолкнулось облако дыма, а вслед за ним показалось мясистое лицо Охапкина.

— Карпухин, зайди на минутку.

Сергей побаландал сапогами в бочке, врытой у крыльца, соображая, зачем понадобился председателю. В кабинете было накурено, как после сходки: Иван Иванович по обыкновению не выпускал из губ длинного мундштука. Грузно придавливая хромовиками грязные половицы, он прохаживался вдоль обшарпанного и залитого чернилами стола, пыхтел, точно заводская труба. Крепко тряхнул Сергея за руку:

— Все гуляешь, молодожен?

— Гуляю. Куда спешить?

— Ружьецом обзавелся, так сказать. А дичь где?

— В лесу, как всегда.

— Знакомое дело. Мы, бывало, тоже бродим-бродим с берданкой впустую, возьмем да кепки друг дружке подырявим — и все трофеи. — Весело поиграл короткими, как бы надутыми, пальцами по расколотому стеклу, прикрывавшему замызганный календарь и еще какие-то бумажки. — Ну, и какие намерения имеешь на дальнейшее?

— Толком не решил еще, — неопределенно пожал плечами Сергей.

— Вот тебе бумага, вот — ручка: пиши заявление, — без обиняков предложил Охапкин.

— Шутишь, Иван Иванович! — насмешливо улыбнулся Сергей и тоже достал свежую пачку «Прибоя», закурил, показывая свою независимость от Охапкина.

— Не бойся, никакого подвоха нет. Доить коров или разбивать навоз тебе не придется. Пиши, так сказать: «Прошу принять меня в колхоз на должность шофера».

— А где машина?

— Вот! — Охапкин достал из стола документы. — Надо ехать в Горький получать ГАЗ-51. Советую не отказываться, на это место я всегда человека найду.

Сергей все еще с недоверием смотрел на председателя. Вспомнилось, как в МТС и то не нашлось ему ни машины, ни трактора, как работал на потрепанном лесовозе. А сейчас колхоз покупает собственную машину, и ее, новенькую, прямо с конвейера, предлагают ему! Заманчиво.

— Трудодни? — спросил он.

— Деньги. Шестьсот пятьдесят рубликов — только для шофера, как исключение. В общем, хватай ручку и пиши, а то передумаю.

Охапкин свистяще хихикнул, довольный тем, что имеет возможность так благоденствовать, его заплывшие глазки совсем спрятались в узких щелках. Бумаги сунул обратно в стол, не утруждая себя лишними уговорами.

Снова заходил по кабинету, разгоняя широченными галифе дым. Уже с некоторым раздражением добавил:

— Да чего тут долго кумекать, голова! Выгодную работенку предлагаю: давай, так или эдак.

Шестьсот пятьдесят рублей — не кот начихал, в деревне можно жить и с таким заработком. А главное — машина, не драндулет какой-нибудь. Просто предложение оказалось для Сергея неожиданным, и, что греха таить, все же сдерживало предубежденное отношение к колхозу, поэтому он и мешкал, разглядывая мириады пылинок, серебрившихся в снопе солнечного света, падавшего из окна. Наконец, решительно макнул перо в чернильницу…

— Ну, и вся недолга! — удовлетворенно сказал Охапкин, прочитав заявление.

— Когда ехать получать машину?

— Через недельку. Я поговорю с директором МТС, чтобы отпустил с тобой Ивана Назарова в Горький: он там бывал, знает, как это делается.

— Спасибо, Иван Иванович.

— Благодарить после будешь. Пригонишь машину сюда под окна — вспрыснем, так сказать. Аха-ха-ха! — довольно захохотал. — Бывай здоров.

Вышел Сергей на улицу, зажмурился, ослепленный солнцем. Несколько минут постоял, сбитый с толку тем, что все так быстро устроилось, и, не разобравшись, правильно или нет поступил, зашагал к дому.

6

Отыграла паводком резвая Песома, пронесла сплавленный лес в низовье: к большим рекам, к строящимся городам. Вбираясь в межень, высветлилось ее течение, и вслед за убывающей водой снялось с места крикливо-матерное воинство сплавщиков, шумной ватагой покатилось под гору, вооруженное баграми на длинных древках. Уходили с похабными частушками лад гармонь, наверное, хотели напоследок досадить деревне, строгим старухам и старикам.

Сплавщики занимали избу Игната Огурцова с позволения сельсовета, купившего ее на дрова. Игнат окончательно выстроился в Новоселках, семью туда забрал, перестав жить на два дома. Деревня лишилась покоя от нежданных постояльцев: иной раз до полуночи булгачились, терзали свою походную гармошку, горланя песни.

И странное дело, уж видно, отпетый народ, а девки — Люська Ступнева с Зойкой Назаровой — не сторонятся, идут на приманку гармони, пляшут, танцуют, вздымая пыль под березами у бригадирского звонка. Люська — эта безнадежно засиделась в девках, за тридцать перевалило. Может быть, слишком бойкая да неприглядную мужицкую работенку справляет на тракторе — в том беда? Скорей в женихах загвоздка, потому что после войны перевелись они, разве что вот такие временные гастролеры нагрянут. Зойка моложе, но и ей пришли сроки поторапливаться замуж — не до разборчивости. В общем, захороводились последние шумилинские невесты с какой-то отчаянной решимостью. Родители ночами не спали, старухи осуждающе вздыхали, забыв свои молодые весны, забыв, как май кружит головы.

Бедовый месяц! И люди, и сама природа словно опьянены первым теплом пролетья, не знающим устали солнцем. Простор ему в огромном, будто раздвинувшемся, небе, сияет не надоедливо, весело; дни тянутся нескончаемые, сойдясь почти впритык друг с другом. Какая сила сказывается в эту пору в земле! Не только на угреве около Портомоев, а всюду прет трава, взрываясь золотистыми бутонами купальниц. Как-то сразу, чуть ли не на глазах, взялись прозрачной зеленью березняки, выделяющиеся в боровой стороне светлыми пятнами. В приречных кустах гомонливо обживались птицы, далече разнеслось долгожданное, как бы освобождающее душу «ку-ку», и черемуха уже всплеснулась белым прибоем по берегам Песомы.

Разве усидишь дома? Да еще гармонь зазывает. Так повелось в Игнатовом беспечальном доме: то сам наяривал на хромке, нынче надоевшие постояльцы явились с музыкой. Едва избавились от такого наказания, все дни сидели взаперти, не чувствуя себя хозяевами в своей деревне.

В последний день и вовсе дело дошло до скандала со сплавщиками. С утра по деревне разнесся скрежет выдираемых гвоздей и треск досок — начали ломать Игнатову избу, в которой сами квартировали. Старики и старухи со; вздохами и озабоченностью следили за их спорой разрушительной работой, как будто не люди, а антихристы явились, чтобы разделаться со всеми постройками подряд. Эк, принялись крушить, терзать баграми! Точно перья пойманной птицы из-под когтей ястреба, полетела в разные стороны дранка с крыши.

Под напором лихой силы карточными домиками повалились стропила.

Никита Парамонович Соборнов — совесть деревни и ее патриарх — подступил было за объяснениями. Его не хотели слушать, один проворный даже отстранил легонечко рукой:

— Куда прешь, дед? Осади, пока не придавили.

— Я спрашиваю, по какому праву?

— По какому надо. Ступай, не мельтеши!

— Ты на меня не машись! — возвысил голос старик. — Ишь, взяли волю! Строить вас не было, а ломать поспели. Дом-то еще без большого изъяну…

— Ну, сельсовет попросил нас. Сельсовет! Понятно? — отвечал сплавщик.

Старик побежденно примолк. Ведь и знал, что дом куплен сельсоветом, а нестерпимо обидно было видеть, как посторонние люди зорят его. Не на дрова — на многие годы житья годился еще он. Никита Парамонович был старше, на его веку ставили каждую нынешнюю постройку в деревне, и мог ли он тогда думать, что на его же веку их одну за другой начнут убирать как что-то лишнее. Строили, надрывались с деревами — ан, прахом пошло, в печку. Как это понять? Игнахе и тому не нужно родителево гнездо, а уж об этих залетных что и говорить: на чужое-то легко рука подымается. Вон как орудуют, словно к тому только и способны, чтобы ломать.

Содрогнув землю, ухнуло первое бревно, сорвавшееся со сруба, второе хрястнулось на палисадник; с чердака посыпалась пыль. Цыганистый парень в красной майке, с отливающими потом краплеными татуировкой плечами, стоя наверху, как на крепостной стене, продолжал задирчиво подтрунивать:

— Полезай, дед, сюда, помогай, коли делать нечего. Сколько тебе годов-то? Поди вторую сотню почал? Да он, наверно, глухой пенек.

— Я вот взгрею падогом промеж лопаток, нечистая твоя сила! — потряс старик палкой.

— Слышит старый хрен! Ха-ха! — взвеселился парень.

И остальные заржали сатанинским хохотом. Кидались сверху насмешками:

— Лежал бы себе на печке, чем доглядывать, — не ревизор.

— Можа, ему ндравится наша работа? Можа, подрядить пришел на свою избу?

— Это с коих пор позволено над стариками охальничать? — вопросил Соборнов.

— Нам все позволено!

Они продолжали потешаться. Еще рьяней, словно озорничая и похваляясь своей удалью, цепляли баграми бревна. Старик молча, с печальным укором смотрел на них. Обутый в валенки-обрезки, стоял он застыло, опершись на палку, только белая патриаршья борода шевелилась на ветерке.

От выкриков сплавщиков отстранился, пропуская их мимо себя. Но не уходил: вернулась к нему прерванная дума и не отпускала. Говорят, сила есть — ума не надо, да ведь сила без ума — дурная сила. Эти парни не то что крышу, целиком избу пихнут под гору. Им все позволено! Да если станут жить по такой дьявольской заповеди, разнесут все в пух и прах и землю-то исковеркают. Как ее оставлять-то им? Свои вовсе отказались от земли, бросили ее, вот чужие артели и бродят по реке, валят матерую сосну в бору, с грехом пополам убирают урожай. Ничто им не дорого, ничто не свято. Как же будет дальше? Куда дело клонится? Спрашивал себя и боялся заглядывать вперед, и ему ли было заглядывать, если потерял счет собственным годам, если, по всему видно, не своего веку занял. Не то, что сверстники, кто и моложе-то был, все отошли, одного его бог забыл за какую-то провинность, а может быть, оставил затем, чтобы он мог после рассказать своим односельчанам там, что делалось без них в Шумилине. Ждут они его, давно, поди, ждут, а он все задерживается. Признаться, и здешних шумилинцев покидать не хочется, будто без него они могут натворить чего-то неладного.

Между тем бревна ударялись все глуше, сруб избы оседал на глазах, из него вырастала оголившаяся белая печь. Она держалась дольше всего, но и ее не пощадили, опрокинули разом, так что грохот развалившихся кирпичей потряс деревню, и долго пучилось над одворьем бурое облако пыли. Отряхиваясь, поправляя кепки, как после побоища, сплавщики удовлетворенно смотрели на свои подвиги — управились, раскатали по бревнышку.

Тотчас отправили нарочного за уговорными деньгами и в магазин, остальные варили уху, разложив теплинку прямо в деревне. Бабы под водительством Натальи Корепановой всем миром взнялись на сплавщиков. На подмогу подоспел из кузницы Андрей Карпухин, недолго думая, поднял из колодца бадью воды, хлестнул ее в костер.

— Вы что, пожару натворить вздумали?

— Расположились тутотка, как дома. Мало им места на реке.

— Проваливайте отсюдова!

Гармонист назло распахнул хромку на весь дых, другой, раскосый, с приплюснутым носом, пропел:

До свидания, соседи,

Я вам всем надосажал,

Ночки темные прогуливал,

Покою не давал.

Придерживая рукой кепку, торчавшую козырьком кверху, прошелся вприпляску перед бабами.

— Прекратить! — Старик Соборнов гневно ткнул падогом, как посохом, в землю. — Прочь из деревни, зимогоры эдакие!

— Ладно, пошли, ребята, — сказал то ли старшой, то ли самый сознательный.

Нехотя, один за другим вскинули тощие сидоры и багры на плечи, всей артелью с озорством гаркнули походные частушки: долго всполошенно металось в бору эхо, взвизгивала, удаляясь, гармонь.

Шумилинцы стояли возле разоренной избы Огурцовых, как на пожарище. Было жилье — стали дрова. Еще одна брешь засквозила среди поставленных когда-то тесно изб; многие уже недосчитывались. Вольней гулял между ними ветер, оглядней становились поля и заречный бор. Постройки убывали исподволь, не вызывая беспокойства, и, может быть, только сейчас все почувствовали тревогу за будущность деревни, но никто не обмолвился об этом, собираясь жить здесь долго, всегда.

Старик Соборнов молчал. Он-то своим вековым чутьем предвидел конец Шумилина.

7

И верно, потеряв самостоятельность, как центр пусть маленького колхоза, Шумилине еще больше присмирело, вроде бы покорилось неотвратной судьбе. На колхозный трудодень никто не надеялся, копались на своих огородах, втыкали лук да картошку. Правда, на поле, как бы для успокоения совести, пылила за трактором сеялка, и на ней поочередно тряслись бабы, которые помоложе. Очень необходим был этот рокоток Люськиного трактора за околицей, а еще — звон наковальни в кузнице и дым, днями курившийся над ее крышей, как будто здесь и находился главный, неугасимый очаг деревни.

Наторил дорогу от заулка к заулку Сергей на своем новом «газике»; шумилинцы привыкли к напевному гулу его мотора, привыкли к машинному духу, поселившемуся в деревне на все лето. Иногда Иван Назаров наведывался к матери на бензовозе, и вся эта техника оставалась возле изб на ночь, укрепляя своим соседством сознание надежности бытия.

Первое время, пока не ушли сплавщики, Сергей и спать укладывался в кабине на темную пору, хотя ее в мае, можно сказать, не бывает, потому что до здешних мест почти дотягиваются белые ночи севера. Жена даже стала ревновать его к машине, выйдет на улицу — тук-тук в кабину, дескать, хватит ютиться в железной тесноте, поднимайся в избу, отдохни по-человечески. Его трогала Татьянина заботливость, выбирался на волю и, разминаясь, чтобы согреться, подхватывал жену на руки и кружился по лужайке перед воротами. Потом они, обнявшись, затихали на скамеечке: так хорошо, так покойно было им в эти минуты, дарованные для счастья. В одну из них Татьяна поведала о том, что будет ребенок, но всерьез этому еще не верилось, даже мать еще не могла ни ощущать, ни осознавать его существования. Быть может, силясь разгадать никогда не разгаданное, они как бы прислушивались к самим себе и чутко внимали ночной тишине.

Привольно всхрапывали кони, выпущенные на ночь в деревенскую ограду. Покорно, как большое глазастое животное, стояла рядом остывшая и отпотевшая машина. Слышался роистый гуд майских жуков, заселивших березы, иногда они срывались и жестко стукались о землю. От реки подплывал сладкий запах черемухи, воздух был столь плотен и осязаем, что, казалось, его можно было пить. Темнота начинала спадать, из нее вырастали избы, прясло огородов, деревья, только даль за гумнами скрывали сумерки. Уже занимались золотистым жаром окна, смотревшие на зарю, отстаивалась небесная светлынь, на которой не осмеливалось появиться ни облачка. Еще один день вставал из-за Песомы, с подходной утренней стороны.

Татьяне становилось знобко, она первая вставала со скамейки. Тешась своей силой, Сергей снова брал ее на руки и нес до самой горницы, и шаг его был осторожен, бережлив…

Сплавщики ушли, да не все: остался белобрысый парень Костя Журавлев, недавно отслуживший в армии. Как-то скоро они сумели сговориться с Зойкой Назаровой, не смутила ее худая слава о плотогонах. Может быть, весна помогла: в мае молодые сердца податливы на любовь. Односельчане поначалу с осуждением отнеслись к Зойкиному выбору, но постепенно убеждались, что парень сыскался небалованный. Без отца и матери рос, детдомовец, после армии попал в эту бедовую артель и хорошо, что отсеялся от нее: и в мякине попадает доброе зерно. Нежданную в Шумилине свадьбу сыграли скромно, как бы стыдливо, и стали жить молодые, преодолевая недоверие людей. Зойка бегала в Ильинское на маслозавод, принимала молоко, Костя устроился в Новоселки лебедчиком на нижнем складе.

Сергей был рад прибылому жителю — хоть один сверстник появился, поохотней, повеселей стало. По вечерам сходились покурить на той же скамеечке под березой у крыльца Карпухиных, к ним присоединялся отец Сергея, сбредались на дымок папиросы старики: Павел Евсеночкин, Федор Тарантин, Василий Коршунов. Соборнов, никогда не пользовавший табаку, и тот присоединялся. Егор со своим губительным кашлем устраивался всегда поодаль, на приступке крыльца. Толковали про погоду, загадывали наперед, какое будет лето, будут ли грибы-ягоды. Как дадут нынче косить: седьмую копну себе, по прошлому году, или больше? Об этом спрашивали Сергея, поскольку он находился возле председателя. Вообще, заметно было, что старики скромненько уступали первенство в разговоре молодым, когда речь шла о колхозных и леспромхозовских делах, о службе в армии, о машинах, Дескать, мы свое отстрадовали, теперь на вас вся надежда. И, сознавая это, Сергей часто после таких сходок думал о том, что они с Костей Журавлевым, Последние шумилинские молодожены, похожи на те деревья, которые оставляют на вырубках для возрождения леса. Взойдет новая Поросль Карпухиных на одном конце деревни, зазвенят голоса голубоглазых белоголовиков, сходных с Костей, на другом конце, и примутся еще побеги, и наберет деревня прежнюю многолюдную силу.

8

После посевной и навозницы наступил краткий отдых: ждали, когда приспеет сенокос, ждали запропастившихся дождей, чтобы подогнались сникнувшие травы. Тучи, как на грех, обходили здешние места, солнцу была воля, подолгу стояло оно в полуденной высоте, раскаляя до белизны небо. Едва хватало на поливку воды в колодцах, повяла капустная и брюквенная рассада, источенная блошкой; картошка едва проклюнулась, а луковое перо начала бить желтизна. Заречные дали потускнели, их заволокло мглой, как после лесных пожаров, смолкли кукушки, лист на березах боялся пошелохнуться. Даже комарье не вынесло такой жары — куда-то подевалось.

Дождь подкрался ночью, словно стыдясь за столь длительную задержку, тихим шелестом опустился на крыши и пошел ровно, как бы приберегая силу, и весь день не убывал и не нарастал, споро сеялся на истомленную землю. Этого казалось мало, дескать, надо бы ливня, но, когда заненастило на несколько дней кряду, когда вспухла и помутнела река и воздух от избытка влаги превратился в сплошную липкую морось, взяло обратное беспокойство: где пропало солнце? Рассветы вставали меркотные, после коротких передышек дождь возобновлялся, прибавляя досужества людям.

В какой-то благословенный час проглянуло весенним оком небо, очнулся обнадежливый ветерок, серая хмарь начала подтаивать, а голубизна приплескивала все шире. Но солнца в этот день не дождались, лишь наутро оно одолело глухой туман, и земля воскресла. Густой зеленью налились промытые леса, шелковисто взошел лен, а главное — как на дрожжах поднялись травы. Дни устоялись теплые, парные, только теперь лето сказалось в своей полной степенной силе.

Как и предполагалось, шумилинцы с неделю ходили на ильинскую ферму силосовать клевер. Сергей подвозил его из-под косилки. Потом сенокос перекочевал в свои поля и песомские луга, огласившиеся хлопотливой галдецой, звоном кос, скрипом телег. Сено пихали в сараи, но каждый день и за гумнами, и по берегам реки вырастали новые копны, и всюду непоборимо властвовал запах сена, споривший даже с машинным запахом.

В это лето Охапкин почти перестал ездить в тарантасе, использовал грузовик как персональную машину. Сегодня тоже завалился после обеда в кабину, велел подъехать к лавке, подав Сергею деньги на водку, то ли свои, то ли казенные. Изрядно отоварились.

После этого подрулили к пасеке. Кобель Цыган даже не взлаял на Охапкина как на давнего знакомого. Из сторожки вышел навстречу подслеповатый старичок с клюквенным носом, Филимон Шашкин, по-деревенски — Филя. Услышав звон посуды под ногами Охапкина, оживился:

— Иван Иванович, доброе здоровьице! Сергей Андреевич… Заходите, милости просим!

— Торопимся. Приготовил, о чем я говорил?

— Сию секунду! Все поспеется, долго ли вам пальнуть на машине!

Филя затрусил к амбару, где выкачивал и хранил мед, принес трехлитровый бидончик. Охапкина упрашивать не пришлось, он и сам любил Филину сторожку как некую заповедную зону, убежище от посторонних глаз. Укромное местечко, и выпить, и поговорить можно хоть в жару, хоть в дождь, благо крыша над головой. Внутри тесно, но стол да лавки помещаются — чего еще надо? Даже ходики домовито стукают.

Филя побултыхал в ведре с водой липкие медянистые стаканы, Охапкин разлил бутылку, одним глотком управившись со своей долей, спросил для порядка:

— Много ли во вторую качку взял, Филимон Арсеньевич?

— Как сказать? В однех ульях подходяче работают, в других — сухи рамки. Их ведь и так, не вскрывая, определишь: в котором нету шуму, в том ослабла семья, и меду все лето не жди. Однако бачок взял, на нашу нужду хватит, отцы мои, — почесывая сивый волос в ухе, мудрил Филя. — Значитца, на покос едете, шумилинских баб угощать?

— У них своей-то пасеки не бывало — попотчуем.

— Толковое дело! Вы — народ здоровый, бабы вас нонче любят, а с медом-то и того подходнее. — В потаенных глазках Фили вспыхнули плутоватые огоньки. — А что? Мне бы ваши годы, едрена луковица, я бы не усидел тутотка, тоже поехал бы.

— Мы тебя и сейчас можем взять для счету, — пошутил Охапкин.

— Не, не гожусь, отцы мои, разве что языком побалаболить. Вон какие гренадеры имеются] — одобрительно подтолкнул Сергея локтем.

Разговор пошел веселый, на самую что ни на есть ходовую тему. Отвлекаясь от него, Сергей смотрел в окошко на пасеку, над которой мельтешили пчелы. Всего десять ульев, колхозники меду и не пробовали, правду сказать, думать-то о нем забыли, считают эту затею прихотью Охапкина. Была пасека, да захирела, убывает год от году, и не красноносому Филе ее удержать, ему в пору свою выгоду соблюсти, потрафлять шефу. Иной раз, возвеличивая свою сторожку, он называет ее председателевой дачей.

Вышел провожать, услужливо потоптался около машины, дергая за козырек захватанную кепку. Что-то бормотал в напутствие, но уже нельзя было расслышать за гулом мотора…

К лугам у Коровьего брода подъехали в самую пору: бабы заканчивали загребку, много копенок понаставили — постарались для председателя. И косили для него всем миром, привыкнув почитать начальство. Более того, на обычном колхозном покосе не было такого единодушия и усердия, потому что Охапкин сразу же посулил угощение, и теперь высадился на луговину со своим надежным припасом, как тороватый коробейник.

— Здорово, шумилинские славницы! Успех работе! — выкрикнул он, довольный тем, что все шло как по плану.

— Здравствуй, Иван Иванович! — с улыбками кланялись бабы, тоже обрадованные появлением мужиков. — Принимай сено! Чего это в бидоне-то привез? Квасу али пива?

— Кой-что послаще, как раз по вашему вкусу. Не пора ли шабашить?

— Надо сначала машину нагрузить, — подсказала Олимпиада Морошкина. Пока Галина Коршунова ходила в деревню за посудой и Егором (как же в таком случае без бригадира!), накидали большущий воз под березовый гнет. Успели и умыться в реке, словно бы возвращавшей силу. Привольно расположились на верхотинке под ветлой, где траву обошла коса. Духмяно пахло свежим сеном, зной начал спадать, перегревшийся воздух вдруг сам по себе, без ветра, взвихривался над водой, рябил ее.

Охапкин, как туз бубновый, восседал среди баб, воодушевленно колупал куцапыми пальцами головки бутылок.

— Спасибо всем вам за труды! По хорошей погоде управились, так сказать, — благодарил он. — За мной в долгу не останется: гуляйте, сегодня дозволяется!

Некоторые морщились, отставляли стаканы, но он не унимался, наливал мед в блюдо, приговаривал:

— А мы посластим — вкуснее ликеру будет, Ну-к, берите ложки, хлебайте мед! — Завидел подоспевшего Егора, перекинулся на того: — Привет, Егор Васильевич! Вот тебе разгонная чарка за опоздание!

Тому бы и не притрагиваться к водке, а он хлестнул без отказу, поморгал, заслезившись, и сразу схватился за папиросы, с погибельной страстью сжигая больные легкие, затягивался так, что сходились щеки. Не одобрял он того, что бабы два дня работали как бы по найму на Охапкина, потому и не появлялся на покосе, но слаб человек: через несколько минут Егор уже размяк, чуть ли не обнимался с председателем, хвалился своей бригадой:

— Шумилинские бабы меня никогда не подведут, я токо скомандую — черта своротят! Верно я говорю?

— Верно, Егор, верно! — угождали бабы. — Ты брось папиросу-то, медку отведай.

Пошло горькое вдовье пирование. Какие еще утехи, какие радости могут быть в их жизни? Изо дня в день, от зари до зари одна только работа; уж выпал случай повеселиться на миру, так не отказываться. Хоть песен попеть, вспомянуть молодость. И они запели, ровно, не в полный голос, как настраивал вечер.

Егор скоро споткнулся, уснул под копной. Сергей воздерживался выпивать — за рулем. Только Охапкин был неутомим, скинув защитного цвета фуражку, он сидел, по-турецки подобрав под себя ноги; лицо и гладкая шея пылали. Невпопад подставал к песне, портил ее дурным надтреснутым голосом, а в паузах вдохновенно взмахивал кулаком.

Солнце причалило к лесу, тени от оставшихся копен длинными полосами потекли под берег. Видно было, как всплёскивала рыба, беспокоя гладь воды, от которой уже всходил парок и потягивало прохладой. Свежей запахло сеном, звонче заковали кузнечики, и людские голоса скатывались далеко по лугам. Ах ты, Песома-река, до чего же ты нежишь сердце шумилинскому жителю! До чего же благодатно на твоем прогретом летнем берегу! Так бы и не уходили отсюда к домашним заботам, пели бы задумчивые, протяжливые песни, глядя на завораживающий бег воды. Много ее утекло в иные края, в большие реки, а все неутомима Песома, все радует людей чистотой промытых запесков, струистым говором перекатов, непорочным спокойствием заводей, то безмерно глубоких, как небо, то иссиня-зеленоватых, потаенных, то огненных, как расплавленный металл, и тянутся к этой красоте и взгляд и душа как будто за исцелением.

Вспоминалось Сергею другое лето, другой сенокос, на той стороне за мельницей, когда он, зеленец зеленцом, потерял голову перед Катериной Назаровой. Хорошо, что она уехала из Шумилина. Трудней тогда жилось, но было многолюдней и веселей, держалась еще в бабах надежда на возвращение мужей, превратившаяся постепенно в застарелую тоску, и сами они постарели, поотвыкли от праздников, потому скоро угасла короткая вспышка веселости, просто было приятно посидеть у воды, расслабившись от медовухи.

Очнулись, когда под копной завозился, приподнимаясь, Егор. Подшучивали над ним, жена выплеснула ему на голову бидон воды. Бабам показалось этого мало — хотели искупать в реке Охапкина, но не хватило силы против такого борова. Он довольно ржал, беззастенчиво лапал всех, кто попадался под руку. Так разохотился, что отказался ехать домой, попросил Сергея:

— Ты уж отвези один сено. Моей там скажешь, что я заночевал у Егора.

Добро бы, колхозное сено, а то на поветь ему, Охапкину. Да что поделаешь? Не отказываться же — председатель. Прямо сказать, хозяином себя чувствует в колхозе.

Встретила Сергея жена Охапкина Анна, под стать ему пухлая, раздобревшая на добрых хлебах да без колхозной работы. Лицо ее просияло при виде большущего воза.

— Где сам-то?

— У Егора Коршунова остался, — ответил Сергей, хотя знал, что у Коршуновых Охапкин задержится только до темноты, а потом перекочует к Евстолье Куликовой — в деревне ничего не утаишь. Может быть, только для Анны это и было секретом, да и ей небось скоро шепнут.

— Пьяный?

— Выпивши, конечно, — выгораживал Сергей председателя.

— Горе с этим вином! Сережа, будь добр, подай сено-то на поветь, а то нам с Юркой нипочем не управиться, — ласково попросила она.

И опять Сергей не мог отказаться: люто взламывал тяжелые навильники, так что Анна со старшим сыном не поспевали принимать сено в ворота повети. «Он там с бабами хороводится, а я вкалываю, как нанялся, — возмущался Сергей. — В конце концов, мое дело шоферское, свалить бы — и в сторону, так нет, все чего-то совестно, неудобно».

Когда перекидал сено, Анна пошла в избу за питьем, но он, не дождавшись ее, укатил обратно в Шумилине и, прежде, чем поставить машину домой, снова свернул к реке — искупаться, смыть едкую сенную труху. Не обвыкая, бултыхнулся в омут, покоившийся в ракитовых берегах, вспорол медь вечерней воды, и она лениво и сонно закачалась, как бы недовольная тем, что ее потревожили. И в самом деле, было такое согласие в природе, которое противится малейшему вмешательству в нее. Высоко и торжественно дотлевали облачка; рябиновый, еще не созревший закат сливался в реку выше Коровьего брода; за темным валом кустарника молчали изнуренные дневным зноем луга, ожидая росу. Было легко лежать без движения на воде и чувствовать свою невесомость, точно попал в неизвестную, но бережливую стихию.

Ах ты, Песома-река! Как рукой сняло усталость, снесло твоей чудодейственной водой, и очистилась душа, возвысилась над суетой минувшего дня.

9

По деревне, вниз к реке, медлительно шествует, вихляя бедрами, особа нездешней масти — пышно взбитые волосы рыжи до кирпичного накала. Пестрый ситцевый халатик и красная лакированная сумка, висящая через локоть, тоже бросаются в глаза; на ногах изящные босоножки; темные, раскосо удлиненные очки придают ей какой-то стрекозий вид. Свободной рукой поваживает, далеко отводя ее в сторону, словно боясь прикоснуться сама к себе. Не узнали? Еще бы, сами шумилинские жители не вдруг догадались про Нинку Соборнову, ту, что работает продавщицей в ленинградском универмаге: снова в отпуск приехала. Перед кем щеголяет, кого удивляет? Женихов в Шумилихе нет и не предвидится. В пору бы за границу двигать с таким-то обличьем. Даже гусак Карпухиных и тот, завидев ее, рассерженно шипит.

Когда Нинка проходит мимо кузницы, Андрей Александрович бросает работу, опершись на кувалду, поставленную на порог, смотрит с нескрываемым любопытством, как на живое кино. И обязательно заденет ее словцом:

— Здорово, красавица! Опять загорать?

— А что же еще?

— Смотрю, у тебя каждый день курорт, небось умаялась на берегу-то валяться?

— В отпуске отдыхаю, как хочу, — с капризной ноткой в голосе отвечает она.

— Нинка, ты нашим заулком поаккуратней ходи — у нас гусак злой, он тебе устроит трепака. Хе-хе!

— Чихала я на вашего гусака!

Невозмутимо продолжая движение все той же вызывающей походкой, Нинка спускается наискосок по угору к Портомоям, расстилает на траву байковое одеяло и, скинув халатик, ложится загорать: если лежит на животе — читает книгу, если на спине — мечтает, глядя сквозь очки в сказочно-фиолетовое небо. Возраст ее критический, позагулялась, поэтому чаще всего мечтает о какой-то необыкновенной, не как у всех, любви.

Читать скоро надоедает. Сонно позевывая, разомлевшая Нинка подходит к воде, боязливо ступает на песчаную отмель. Купаться она не будет, потому что олень уж хвост обмочил — вода холодна. Любуясь переливчатым стрежнем быстрины, Нинка дает пескарям пощекотать свои загорелые ноги. Ей спешить некуда, вот уж кто может вдосталь наслаждаться рекой! Потом она смачивает водой грудь и плечи и продолжает загорать: долго неподвижно стоит, разведя в стороны руки и запрокинув голову, точно хочет поймать на себя все солнце.

В кузнице смолкает звон наковальни: Андрей Карпухин выходит покурить, вытянув ходулю, устраивается на срубе ошиновочного станка. Здесь его застава, его предел, потому что маршрут у него один — от дому до кузницы и обратно. Поглядит с высоты угора на притуманенные лесные увалы, на уставленные стогами луга, на извивы словно бы застывшей блескучей песомской струи — и тому душа рада, как-то потревоженно и щемливо отзывается.

Сейчас он, насмешливо прищуривая серые глаза, наблюдает за Нинкой: долго ли она будет изображать статую? «Ну не холера ли! Смотри, каким манером ногу-то выставила: не подумаешь, что у нас в деревне выросла такая чертова кукла, — изумлялся он. — Видать, в голове-то ветерок подувает. И парней не стало, хоть бы кто-нибудь пополошил курортницу. Эх, чудеса!» Так и ушел в кузницу, не дождавшись, когда Нинке надоест позировать солнцу…

Придирчивей всех относился к Нинке ее дед Никита Парамонович, очень удручало его такое легкомыслие. Раз, когда внучка, проснувшись, вошла из горницы в избу и начала снимать перед зеркалом бигуди, он поскандалил с ней.

— Рано ты седня встала — часов десять, должно, есть, — едко заметил он.

— Все равно не выспалась.

— Вон уж люди с покоса идут. Хоть бы помогла матери, дрыхнешь до такой поры.

— Я косить разучилась. — Потягиваясь, Нинка ломалась перед зеркалом.

— Мать-то балует, а вот тебя, девка, чем учить надо, — потряс палкой. — Почто ты над собой такое издевательство учиняешь? Были волоса как волоса, стали точно лисий лоскут. Только и заботы, что накручиваешь эти побрякушки.

— Не побрякушки, а бигуди.

— Эк, названьице! — поморщился старик. — Чего только не выдумают! Ну-к, не диво ли — рыжие лохмы!

— Самый модный цвет. Ты, дедушка, отстал от жизни. Твоя молодость была где? В прошлом веке, — с чувством превосходства отвечала Нинка.

Единственный раз пришлось встать Нинке рань раннюю, в день отъезда, и то Сергей Карпухин поторопил, подогнав к крыльцу машину, когда солнце только взялось над бором, жарко позолотив окна изб. Все лето возил он городников: то одного просят встретить, то другого, и никому не откажешь, особенно своим деревенским. Ближе к осени все, как перелетные птицы, тянутся в обратную сторону — в город. Вот и Нинке надо поспеть к ленинградскому поезду. Она уже села в кабину, а мать, Антонина, все суетилась, устраивая поудобней в ее ногах сумки, потом вдруг вспомнила, что забыли бидон с вареньем, сбегала за ним в избу.

Сергей дивился на Нинку: у него на глазах росла, еще малявкой помнил, но стоило пожить в городе — превратилась в такую кралю. Небось кабина на неделю вперед пропахнет духами. Чем хвастаться-то? Продавщицей работает, а, поди ты, как возомнила о себе: у нас в Ленинграде, у нас на Невском.

К поезду поспели. Пока остальные «грачи», ехавшие попутно, выбирались из кузова, Нинка налегке сбегала за билетом. Сергей сторожил ее вещи, потом, как носильщик, нес их до самого вагона, а она вышагивала впереди в туфельках на таком тонком каблуке, что дивно было, как не подвертываются у ней ноги.

Сколько пассажиров нахлынуло! И все в Питер. Нинка, устроившись у окна, улыбалась Сергею с видом самого счастливого человека…

Съездил на склад, погрузил ящик гвоздей и тридцать рулонов рубероида. Можно бы и отчаливать, попив чайку в железнодорожном буфете, да была договоренность с Егором Коршуновым, что встретит его: на медицинскую комиссию направили в Галич, все-таки допекла хворь. Ждать поезда было часа полтора, Сергей прилег под тополями в сквере, и его тотчас затянуло в сон.

Очнулся, когда Егор нажал на сигнал машины.

— Ты чего тут споткнулся? Простудишься.

— Я хоть на снегу высплюсь — ничего со мной не станет. Ну, как ты съездил?

— Одно расстройство. — Егор вынул из кармана заключение врачей, еще раз перечитал, словно бы не доверяя написанному. — Вторая группа… Да я и без них знал что почем, только, понимаешь, легче было как-то, пока не имел этой бумажки.

Егор сидел на корточках, перекинув через плечо тощую котомку, сосредоточенно помаргивал воспаленными глазами и морщил лоб, глядя в одну точку, и лицо его казалось серым, еще более пожухлым — может быть, после вагонной духоты.

— Муторно, понимаешь, — сказал он, почесав под кепкой парные седые волосы. — Пошли в буфет.

— Я уже был там. Беги поскорей, а то вроде дождь собирается.

За железнодорожным переездом синяком вспухла туча, погремливало, но без летней страсти, как бы нехотя. Егор продолжал толковать о своем, выживая из кабины табаком запах Нинкиных духов:

— Вот, говорят, про курево забудь, а мне без него не то что дня — часу не утерпеть. Наплевать, одинова живем… Грудь просвечивали, снимок сделали. — Вытащил из котомки пленку, закрученную в черную бумагу. — Видишь, все мои ребра отпечатались, в левом легком затемнение нашли: ни хрена не разберешь. Лучше бы и не ездить, жить бы без врачей, сколько отпущено.

Только что на этом месте в кабине кокетничала, нарочито обнажая загорелые коленки, Нинка, сейчас исповедовался бедолага Егор. Слишком много горя выпало на долю этого человека, подсекла война, а дальше пошло лепиться одно к одному. Не зря в такие-то годы голова как намыленная.

Если бы Сергей не дожидался Егора, он благополучно добрался бы до дому. Дождь догнал их, крупной картечью ударил по дороге, взбивая пыль. Через полчаса машина уже буксовала на Захаровской горе: всю ее устлали еловым лапником. Кое-как одолели, но совсем основательно застряли в Чучмарах. Ох уж эти Чучмары! Чертово местечко, гиблый овраг. Сколько тут лесу повалено и гниет, издавая кислый хвойный запах, в разбитых колеях! Каждую весну плотники мостят лежневку, но к середине лета машины и трактора распихивают в разные стороны бревна. Ничем не загатить эту прорву.

Тоже рубили ельник, совали под скаты обломки измочаленных машинами бревен; вымокли и перевозились в грязи. Егор сунулся толкать грузовик сзади — обдало глинистыми шлепками из-под колеса. Матюкался на чем свет стоит, проклиная погоду и дорогу.

— Новый пинжак обработал, в душу мать! Провалились бы скрозь землю эти Чучмары! Не могут лежневку наладить.

— На диффер сели, надо подкапывать, — сказал Сергей и взялся за лопату.

Напрасно ворочал глину — не помогло. И когда проглянуло уже вечернее солнце, а не догнала ни одна машина, когда стало ясно, что, возможно, придется заночевать здесь, в проклятых Чучмарах, он решил бежать в деревню, искать трактор…

К дому Сергей подъехал затемно, при свете фар. Не сразу вошел в избу, опустился на лавочку у крыльца, пригнетенный усталостью. Все тело гудело и, постепенно расслабляясь, избывая напряжение, начинало истомно отходить. Сдернул пудовые, облепленные грязью сапоги и, давая отдых босым ногам, поставил их на березовый корень.

Тут его и застала ефремовская Манефа Овчинникова, заохала, присев на лавочку:

— Ой, батюшко, задышалась, покуль бежала! Плохие стали ходоки. Хорошо, хоть ты дома. Не поедешь ли завтре на станцию?

— Не поеду, тетя Манефа, — без раздумья ответил Сергей. — Сегодня по шейку накатался.

— Ой, миленькой, чего же делать-то? — испугалась Манефа. Лицо ее, и без того длинное, еще больше вытянулось, брови плаксиво опустились шалашиком. — Зинка телеграмму пригнала, с ребенком едет. Как она добираться-то будет? А?

— Не знаю. Пойми, не могу.

— Придется самой пешком встречать хоть до Абросимова — плыть, да быть. Вот она, телеграмма-то. — Веря в ее убедительность, как в документ, она совала в руки Сергею бумажку.

Он молчал. Не зная, как отделаться от Манефы, появившейся на его беду, тупо смотрел вдаль, на лимонную полоску зари, просочившуюся под темным материком облака. Хоть бы ночь отдохнуть по-настоящему, вечно он кому-то нужен, словно только для того и существует, чтобы всем помогать, всех выручать. Трудно отказывать Манефе, потому что с дочкой ее Сергей работал в одной бригаде в лесу. Представил себе безответную Зинку, с какой-то постоянной печалью, таившейся в ее серых глазах, представил, как двадцать километров она терпеливо будет нести на руках ребенка, и окликнул Манефу, уже гремевшую цепью ворот:

— Не ходи завтра встречать — съезжу.

— Ой, батюшко, как камень снял! Дай тебе бог здоровья! — встрепенулась Манефа. — Я ведь какой ходок? До вас дошла и припилилась. Я уж и сама вижу, что ты шибко усталой, да кого, кромя тебя, просить? Нa-ко, телеграмму-то, чтобы не забыть поезд. Уж сделай доброе дело…

Ушла. Белый платок долго брезжил в сутеми, пока не скрылась в конце прогона за ригой.

И Сергей пошлепал вверх по лестнице, как был босиком, с одним только желанием — добраться до постели.

10

Утром, едва нога Ивана Ивановича Охапкина ступила на порог правления, задребезжал телефон. Лицо Охапкина исказилось страданием, когда услышал напористый голос Короткова:

— Иван Иванович? Приветствую! Докладывай, что у тебя на сегодняшнее число? Зерновых сколько убрано?

Охапкин глянул в сводку, поданную счетоводом, в которой выработка вчерашнего дня была неуверенно помечена карандашом — шесть гектаров, скошенных в Ильинском. Остальные бригады сведений не дали.

— Та-ак, сейчас посмотрим… — тянул он в трубку, соображая, что сообщать такую мизерную цифру рискованно. Не зная, велика ли прибавка сжатого в других бригадах и есть ли она, смело накинул еще столько:

— Значит, двенадцать гектаров вчера приплюсовали, итого — сто восемьдесят.

— Такими темпами ты до снегу не закончишь уборку. Посмотри, рядом в «Рассвете» уже заканчивают жать, а вы все раскачиваетесь. Как госпоставки?

— В этом вопросе хужее обстоит, МТС нас подводит — ни одного комбайна Романов не дает, всю технику разогнал по другим колхозам, приходится вручную хлестать снопы. Жатки пустили, снопы вяжем, а молотить нечем.

— Что за чертовщина! — возмутился Коротков. — В одном селе живете, не можете поладить. Сейчас доберусь и до него. Алло! Прими со своей стороны все меры, не порти мне отчетность. Хлеб в снопах — это еще не хлеб, понятно? Ладно, слушаю дальше. Лен? — продолжал пытать секретарь.

— Теребят ученики, пятнадцать гектаров убрали. Колхозников на лен пока не наряжаем — с хлебом бьемся.

— Когда же будете расстилать? Ведь не вылежится, и опять не примет завод. Плохи дела, Иван Иванович… Картошка?

В соответствующей графе стоял прочерк, да Охапкин и так знал, что ни одной картошины не выкопано. Вот про свою приусадебную колхозники, конечно, не забыли, потому что с ней зимовать.

— Не начинали, Алексей Кузьмич, уж чуток поосвободимся…

— Горожане нужны? Подумай, сколько человек разместишь. И поднажми самым серьезным образом, подними цифры.

Повесив трубку, Охапкин испустил вздох облегчения и, сняв фуражку, протер платком кожаную подкладку под околышем. Больше всего на свете он не любил уборочную с надоедливыми звонками из района, с уполномоченными, с руганью из-за тракторов и комбайнов, а потому старался меньше появляться в конторе. Короткову мало сведений, которые подаются в райисполком и райком, держит у себя на столе копию сводки хода уборки по району, сам обзванивает председателей, подхлестывает. Еще забота: надо в какую-то бригаду определить горожан, надо кормить их — одна канитель с этими аховыми работниками.

Охапкин махнул стакан застоявшейся теплой воды, собираясь укатить в Ефремово, но снова остановил телефон: Коротков срочно потребовал к себе и его и Романова — на разбор.

Через несколько минут перед окнами пропылил «газик» директора МТС. Вместе бы и ехать на одной машине, если бы по-добрососедски. Ивану Ивановичу пришлось «пришпорить» свой грузовик.

Абросимовский райком партии располагался все в том же кирпичном здании, стоявшем в середине посада, и кабинет первого секретаря оставался на прежнем месте, на втором этаже, и, казалось, мало что изменилось здесь с той военной поры, когда Коротков принял район. И все-таки…

Секретарша, принятая на работу худенькой девушкой, превратилась в солидную и строгую даму; к большому, похожему на бильярд столу Короткова примкнул длинный стол для членов бюро и приглашенных лиц, и это выглядело внушительно; вместо деревянной коробки с махоркой, всегда стоявшей прежде на секретарском столе, теперь появилась открытая пачка «Казбека», брать папиросы из которой, однако, редко кто решался; вместо лампы-«молнии» кабинет освещался пятирожковым электросветильником. Другим стал сам Алексей Кузьмич. Заметно сдал, постарел: поредели седые волосы, нижние веки отечно набрякли, и все лицо, прежде резкое, волевое, как бы опало, а сухие губы сообщали ему желчное выражение. Прежними оставались только темно-синий китель и галифе и, конечно, стиль руководства: категоричный, приказной, но и он заметно изживал себя, потому что окрик, терпимый во время войны, теперь унижал достоинство людей.

Первым вошел в кабинет директор МТС Романов, мужчина высокий, флегматичный, с заостренной кверху лысиной, которую он усердно прикрывал, перекидывая от уха к уху оставшийся оселедец волос. Повесил на вешалку-стойку плащ, потом поздоровался: заносчивый народ, дескать, от нас все зависит, а мы — ни от кого.

Следом за ним ввалился Охапкин, неуклюже задев боком вторую створку двери, так что едва не вырвал задребезжавшие шпингалеты.

Коротков усадил их друг против друга перед своим столом, привычным движением придвинул пачку «Казбека» — не дотронулись.

— Итак, в чем дело, Илья Трофимович? Почему в «Ударнике», под боком у МТС, нет ни одного комбайна?

— Колхоз виноват. Прошлый год ни зернышка не выдали нам по натуроплате. За здорово живешь трактористы и комбайнеры работать не обязаны.

— Вы же знаете, какая обстановка была в прошлом году, — вскинул кулак Охапкин, — с госпоставками не могли рассчитаться, колхозникам нечего было выдать на трудодень. Я ж тебе, Илья Трофимович, объяснял, что с нового урожая отдам долги.

— А где гарантия? Нынче ведь работал у тебя комбайн, попросил у тебя Михалев аванс из свежего намолота — не дали. В результате, приходит ко мне, говорит, отказываюсь работать в «Ударнике». Пришлось направить его в «Рассвет».

— Минуточку! Что же получается? В колхозах побогаче убираем хлеб, отстающие — пропадай. Тут, уважаемый Илья Трофимович, дело государственное, пасынков не должно быть. Из-за такой практики вот что имеем, — Коротков потряс развернутую газету, — вторую строчку от конца занимаем.

— Что касается района, Алексей Кузьмич, так ведь комбайны не простаивают, и если я перегоню их с одного поля на другое, выработка не увеличится, — с вызывающим спокойствием гнул свою линию Романов.

— Общее дело выиграет. Как будут реагировать люди, если в одном колхозе весь хлеб будет убран и колхозники получат на трудодень, а в другом — хлеб уйдет под снег?

— Вот-вот! — вмешался Охапкин, сердито глядя в упор на Романова. — Ты мне, прямо сказать, подножку ставишь, а пострадают-то прежде всего колхозники. Видал, наверно, цепами молотят бабы, не шибко надеются на МТС.

— Два руководителя в селе, оба партийные люди и не можете найти общий язык. Как вам не стыдно? — начал горячиться Коротков. Он встал и, заложив одну руку за спину, другой жестикулируя, ходил вдоль стола. — Каждый день дорог, всякие счеты — в сторону!

Размолвка между Охапкиным и Романовым началась с другой истории. Для колхозной машины потребовался бензин, заправляться стали на нефтебазе МТС на правах бедных родственников, да еще Романов потребовал ежеквартальной оплаты. Тогда Охапкин и обозвал его крохобором, за глаза, конечно, но до Романова донеслось. Более всего Ивана Ивановича раздражало то, что во всех случаях жизни он оказывался зависимой стороной перед МТС и этим приезжим чинушей. И сейчас, пользуясь паузой, которую им предоставил Коротков, задержавшийся у окна, они кое-что еще припомнили в упрек друг другу.

— Чтоб завтра же комбайн был в «Ударнике», — распорядился Коротков.

— Но чтоб колхоз немедленно погасил прошлогоднюю задолженность.

— Погасит после госпоставок. И прекратить всякий торг! — Коротков хлопнул по газете ладонью, порвав ее. — Или наш разговор закончится оргвыводами.

Близоруко щурясь, как будто тоскующе и с сожалением, Романов остановил продолжительный взгляд сначала на одном собеседнике, потом на другом.

— Уважаемый Алексей Кузьмич, меня послал сюда город, и вы должны сказать мне спасибо за то, что я добросовестно тяну лямку в этой дыре. Я — инженер, — тоном превосходства изрек он и пригладил свой оселедец.

— С такими рассуждениями лучше было оставаться в городе, а здесь извольте считаться с требованиями райкома, — отрезал Коротков, привыкнув оставлять последнее слово за собой. — Все, считаю вопрос решенным. Вы свободны. Минуточку, Иван Иванович! — остановил Охапкина в дверях. — Ты на машине? Забери попутно студентов, вон они толкаются возле чайной.

Из окна райкома Коротков видел, как студенты перестали бренчать на гитаре, со спортивной прытью посыпались через борта в машину, как Охапкин тем моментом успел заскочить в чайную — ему легче. Видел и Романова, размашисто прошагавшего через пыльный булыжник посада к легковушке. «Дубина стоеросовая! Навязался ты на мою шею со своим инженерным образованием, — проклинал его Коротков. — Этот знает себе цену, гонору-то сколько!» Подойдя к столу, он вспомнил, что хотел позвонить начальнику Новоселковского лесопункта, и тотчас, под горячую руку, взял трубку:

— Алло! Данилов? Как жив-здоров? Просьба к тебе большущая: хлеб не на чем вывозить, выдели хоть пару машин.

— Рад бы помочь, да не имею никакой возможности: последний месяц квартала, план горит.

— Надо, Александр Матвеевич. Подумай, что-нибудь выкроишь.

— Не вижу выхода, Алексей Кузьмич. Если я сорву план, меня не поблагодарят… Разве что фургон на днях прибудет из ремонта.

— Ну хорошо, — то ли соглашаясь, то ли с намеком на угрозу закончил Коротков.

Он устало и как бы недоуменно откинулся к спинке стула. Что-то стали пробуксовывать его распоряжения. Директор МТС — спесивый гусак, а Данилов-то — толковый мужик, всегда исполнительный, вдруг заартачился. Весной вон какую операцию с ним провернули! Надо было завезти большое количество семенного зерна на сортообновление, нашли способ: приказал поставить при въезде в Абросимово у моста шлагбаум и не пропускать ни один лесовоз порожняком со станции, прямо на платформах перевозили мешки.

В сорок первом году принял он здешний район, было трудней, чем сейчас, но помогала строгость военного времени, ни себе, ни людям не давал покоя, здоровье потерял на этой незавидной службе и, казалось, мог честно оглянуться назад. А чего добился? Как был район отстающим, так и остался в хвосте. Медвежий угол. Ни дорог, ни техники, ни людей. Уж дал указание милиции выдавать паспорта только по разрешению председателя райисполкома — все равно едут из деревни всеми правдами и неправдами. Вот и убирай в сроки хлеб, не скандаль с председателями. Может быть, любой другой на его месте не смог бы сделать большего. Что ж, видимо, пора уходить в отставку — скоро конференция, и пусть другой, помоложе и посильней плечами, наляжет на эти неподатливые гужи. И уже не в первый раз он усомнился в надежности своего авторитета; конечно, его распоряжения выполняются, с его мнением нельзя не считаться — должность обязывает, но небось в душе многие думают: хватит командовать старику, покричал, пошумел — в сторону.

В скверном расположении духа Коротков походил для успокоения по кабинету и снова остановился перед окном, наблюдая улицу: около магазина толпились женщины с мешками и сумками, пробежали щебетливой стайкой школьники, прокатилась вниз по посаду машина с зерном. Два мужика в обнимку развалились на зерне, укрывшись одним плащом от ветра. Позавидовал им, их приятельской близости, той свободе, с которой они царствовали на возу хлеба. Вот разгрузят его на станции и совсем налегке потрясутся домой, и никто не побеспокоит их до утра, ни бригадир, ни председатель. А его, Короткова, и в полночь может поднять звонок, да и так не спится, особенно сейчас, в уборочную: вечная суета, горячка. Его торопят из области, он, в свою очередь, жмет на районщиков и председателей колхозов, чтобы порой сделать из невозможного возможное.

Кинув на руку плащ, Коротков вышел на улицу и направился в верхний конец, и шагал, как ему показалось, долго по гулкому деревянному тротуару, рассеянно здороваясь едва ли не с каждым прохожим. Обычно дома его встречала жена, любившая обедать вместе с ним. Черноглазая, еще молодящаяся, она одной своей улыбкой снимала с него усталость; начнет накрывать на стол, так от ее проворства ветер гуляет по комнатам. Сегодня, как на грех, и жена ушла к портнихе, оставив записку: «Я у Клавдии Осиповны. Звонил Костик, доехали они с Толей хорошо». Прочитал и усмехнулся ее привычке называть дюжего парня детским именем. Оба сына учатся в Ленинградском технологическом институте, летом с ними было веселее, и сейчас еще многое напоминает об их недавнем присутствии в доме: велосипед, оставленный у входа в коридоре, точно они еще собирались кататься на нем, книги и удочки на подоконнике в их спальне, двухпудовка, которой накачивали силу. Толковые ребята, можно им позавидовать — будут иметь высшее образование. При воспоминании о сыновьях-студентах ему стало совестно перед людьми, которых он пытался удержать в деревне. Чем они провинились, тем более если тоже хотят продолжать учебу?

Сам Коротков окончил Государственные курсы промышленной администрации (красных инженеров). Желания учиться и строить новую жизнь было много — грамотешки не хватало. А каково доставалась учеба? Одновременно он являлся секретарем ячейки комсомола у себя в деревне и каждый месяц приезжал из города за сто сорок километров. Видно, и тогда еще, в парнях, была в нем партийная закваска: по своей инициативе, на ощупь создавал эту самую ячейку. От приехавшего на побывку по ранению красноармейца узнал он с дружками о том, что в Москве существует какой-то союз молодежи. Вот и создали в 1919 году в своей деревне организацию под названием «Культурно-просветительный союз молодежи», уж после догадались послать письмо в Москву и длительное время поддерживали непосредственную связь с ЦК РКСМ. Славное все-таки было время, и дружок у него тогда был закадычный Севка Голубев, на другие курсы пошел — красных командиров, — погиб. Молодые были, горячие, думали никогда не потратить силы. Нет, упрекнуть себя, кажется, не за что. Может быть, только способностей не хватало?

Все в Абросимове знают его сыновей-студентов, никто не знает их старшего брата, в том числе и они. Самая нелепая история произошла — это, когда послали его в самый захудалый леспромхоз заместителем директора по политчасти. Жили временно в бараке-клоповнике. Сосед пришей с работы, лег днем спать, обсыпав пол вокруг себя дустом, чтобы клопы не пробрались. Сашенька ползал по полу и нахватался дусту. Жена настолько тосковала по нем, что врач настоятельно рекомендовал сменить место жительства… Да, работали везде, куда посылали, меньше думали о себе, больше — о деле.

Пользуясь отсутствием жены, Коротков налил полстакана водки и выпил неспешно, с какой-то угрюмой сосредоточенностью, хотя знал, что через полчаса заноет больная печень.

11

Студентов взяла на постой Олимпиада Морошкина. Этих не боялись, как сплавщиков, но народец тоже был шебутной, неугомонный, по вечерам долго выкрикивали под гитару какие-то дикие песни, которые и песнями-то не назовешь: ни складу, ни ладу. Бренчал на гитаре коноводистый парень с пружинистым черным чубом, будто шерстобит, неутомимо дубасил по струнам, как нанялся. К работе бы такое-то усердие.

Работали с прохладцей, как бы шутя. Веяли рожь у Феклиной риги: покрутят веялку да усядутся на ворох играть в карты, пока кто-нибудь из колхозников не подшугнет их. Однажды додумались разогнать веялку и дернуть ручку на обратный ход — отломили, чугунная. Сергей, отвозивший зерно, увидев это, без лишних слов двинул гитаристу по шее. Тот было вскинулся, и другие стенкой встали против Сергея, да не на робкого наскочили.

— Чего руки распускаешь? Не суйся, а то схлопочешь.

— Вас много, я один. Пробуйте, который смелый?

То ли сознание своей неправоты, то ли решимость Сергея остановила парией.

— Ты чей хлеб-то в городе ешь? Забыл? — стыдил он гитариста. — Зачем же веялку-то курочить?

— Че ты пристал? Она, может, была с трещиной, сломалась — и все, — отнекивались студенты. — Им помогать приехали, а они… Объявляем забастовку, жаловаться будем.

— Жалуйтесь. Идите хоть к председателю, хоть к любому начальству.

Выбежала из риги Лизавета Ступнева, вихрем налетела на парней:

— Вы что, окаянные, натворили! Приехали помогать, дак помогайте, безобразить вам здесь не позволено. Сколько годов крутим веялку-то — не бывало такого. Я вот акт составлю, а там пускай вас, леших, хоть под суд отдают за такое вредительство.

Парни поприсмирели, один из них сказал примиренчески:

— Я съезжу в МТС к сварщику.

Рукоятку сварили, но получился простой на полдня.

Потом студенты копали картошку и тоже шаляй-валяй: что поверху лежит — подберем, остальное — притопчем. Двуручные коробы швыряли в кузов машины так, будто бы не картошку грузили, а бесчувственные каменья. Худо-бедно, копку все же закончили, и Охапкин отрапортовал об этом в район.

А на другой день после отъезда студентов бабы, теребившие у мельничной дороги лен, увидели, как от картофельника с мешком на плече тащилась Евдокия Евсеночкина. Подивились:

— Гляньте-ка, Евдоха цельный мешок тянет! Чего это она?

— Как чего? Картошки-то половина на поле осталось.

— В колхозе дак она не работница, а подбирать даровую картошку первая догадалась. Ловко нас, дураков, объегоривают!

На работу Евдокия выходила от случая к случаю, сейчас-то уж по возрасту от нее отстранилась, да и раньше все укрывалась за своим Павлом. Хоть немудреный, гнусавый мужичонка, век прожила, не зная вдовьей маеты. Сам Павел тоже все с ружьем шлялся, пока зрение было, трудодни добывал только топором — по-плотницки.

— Мы лен теребим — она подполье набивает картошкой. Как хотите, я тоже побежала, — заявила Олимпиада Морошкина.

За ней, одна по одной, потянулись другие бабы, и вскоре на картофельнике началась спорая, наперегонки работа: заново перекапывали его. Каждая по мешку, и больше, насобирала, так что пришлось запрячь лошадь, чтобы развезти картошку по домам. Не удалось. Подвода уже приближалась к конюшенному прогону, бабы, поспевая за ней, гомонили, довольные неожиданным успехом, как вдруг дорогу им заступил уполномоченный райкома Никишов: руки заложил за спину, длинные ноги в гладких хромовиках расставил широко, дескать, стоп, граждане.

— Тпру! Куда везем картошку? — строго вопросил он.

— Домой.

— По какому праву? Это же в некотором роде хищение колхозной собственности, причем коллективное.

— Да ведь она, картошка-то, все равно бы пропала, в земле бы сгнила, стало быть, ничейная она, — пыталась убедить Антонина Соборнова.

— Чай, не первый раз, и в другие годы случалось перекапывали — никто не воспрещал.

— Что было раньше, меня не интересует, а я не допущу разбазаривания. — Никишов пристукнул по телеге твердым, как указка, пальцем, при этом болезненно-испитое лицо его брюзгливо вытянулось. — Как вам не стыдно в рабочее время, когда дорога каждая минута, тащить картошку с колхозного поля. Сейчас же везите на склад!

С начальством не поспоришь. Однако исполнять приказание бабы не спешили, упрямо стояли перед уполномоченным, проклиная его про себя: принесла нелегкая в такой момент. Кажется, не бывало столь ретивых. Александра Тарантина, как самая старшая, повыступила вперед, для уверенности поддернула концы платка, затягивая их потуже.

— Мне бояться нечего, я уж из годов вышла… Вот ты, товарищ Никишов, партейной, шибко законы наблюдаешь, а скажи, какой шиш мы на трудодень получим? А? Как в прошлом году дали мешок овса, дак его курицам только хватило.

— Насчет этого председателя спрашивайте.

— Говорит, государству еще не сдали. Ну, забирайте! Забирайте и эту остатнюю картошку, только работы с меня не спрашивайте. Хватит, погорбатилась за здорово живешь.

— Выходит, пусть лучше сгниет в земле, а не тронь, — поддакнула Евстолья Куликова, привыкшая к покровительству Охапкина и раздосадованная вероломством приезжего начальника.

— Я вам сказал, что не допущу анархию, и хватит напрасно митинговать — везите на склад, — настойчиво повторил Никишов, но снова его слова не возымели должного воздействия. Бабы заговорщически упорствовали. Тогда он сам взял лошадь под уздцы и повел к бывшему пожарному сараю, где временно проветривалась картошка.

— Черт долговязый! — ругались вслед ему бабы. — Словно из-под земли вырос.

— Я как глянула: батюшки, стоит перед лошадью и ноги расставил шагомером!

— Вот так страмота! Тьфу, проваленная сила! Небось у Евдохи мешок уцелел.

— Так нам, дуракам, и надо? Мы счас пойдем лен теребить, а она еще картох насбирает.

— Нет уж, я седня на лен не выйду, пропадай он пропадом. Пущай сам уполномоченный теребит.

— Смотри-ка, мешки поскидал — в деревню направился. Наверно, Егору даст разгон?

— Егор тепереча плевал на все, у него инвалидность…

Нехотя, как провинившиеся, шли к домам. На лен после обеда некоторые не вышли.

* * *

Из районной газеты «Знамя труда» за 18 января 1954 года:

«Отчетное собрание в колхозе «Ударник» показало, что в ходе уборки урожая были допущены большие потери. Урожай по биологическому определению был выращен в среднем 7–8 центнеров на гектар, а амбарный составил всего лишь 3,6 центнера. В результате семена полностью не засыпаны, фуражный фонд не создан и не обеспечен полноценный трудодень колхозникам.

Председатель т. Охапкин, выступивший с отчетом о работе правления, упрекнул МТС в том, что тракторная бригада И. В. Михалева оказала мало помощи колхозу, основные виды работ по договору остались не выполнены.

В частности, уборку комбайнами провели на площади 81 га из 260.

В содокладе ревизионной комиссии отмечались нарушения устава сельхозартели, которые повлекли за собой ослабление трудовой дисциплины, недобросовестное отношение к общественной собственности. Трудодни не записывались в трудовые книжки по 5–6 месяцев.

Остался необмолоченным лен с площади 7 га, а 10 га овса ушло под снег…»

12

Наутро, когда в окнах избы было еще мутно, как под водой, Татьяна разбудила Сергея встревоженным шепотом:

— Сереж, проснись! Тяжело мне, в больницу надо.

— Чего с тобой?

— С луны, что ли, свалился? Посмотри, как он болтает ногами, прямо замучил. — Она взяла его ладонь, приложила ее к своему вздувшемуся животу, и Сергей вместе с толчками ощутил беспокойство: слишком резкими, настойчивыми показались они ему, точно вот-вот должно было все разрешиться.

— Откуда ты знаешь, что ногами? — спросил, вероятно, от растерянности.

— А то еще чем? Конечно, ногами, — с уверенностью материнского прозрения повторила она. — Ой, что делает!

Вошла с лампой мать, оделявшая скотину. Отец тоже слез с печки, забухал ходулей, пугая утреннюю тишину. Хотели позвать кого-нибудь из старух принять ребенка, Сергей не согласился, побежал на конюшню: на машине теперь в Шумилино нельзя проехать — зима с самого начала выдалась снежная. Давно не бывал он на конюшне, пожалуй, с той доармейской поры, когда ломил всякую мужичью работу, а вот пришлось снова запрячь старого Карьку. Без Осипа догляд за конюшней был плохой: не осталось ни одной кошевки, сбруя была свалена без разбора.

Бедному Карьке приневолилось нестись во всю прыть, на какую он был способен, с тяжелыми розвальнями до самого Ильинского. Сергей боялся, что роды начнутся дорогой, и в настороженном выражении Татьяниного лица улавливался испуг. Последний месяц перед Новым годом она не работала, давно готовила себя к этому, может быть, самому ответственному моменту в жизни, и все-таки он застал ее как бы врасплох…

В тот же день, после обеда, когда Сергей грелся с мужиками в колхозной конторе, ему принесла радость почтальонка — сын родился! Бегом пустился через село к больнице, да слишком поторопился: не допустили. Сына удалось повидать через два дня, Татьяна показывала его в окно родильного отделения. Стиснутый пеленками ребенок показался крохотным, больше всего удивило и даже разочаровало попервости желтоватое, какое-то старческое личико. Он уже пробовал приоткрывать глаза, но их жиденькая голубизна боялась света, и, конечно, смотрел он бессмысленно, но Сергею представлялось, что он видит его, своего отца. А Татьяна, не догадываясь о придирчивости Сергея, отвечала ему счастливейшей улыбкой, мол, вот какой у нас красавец родился. В записке, переданной от нее, был тот же восторг: «Все обошлось благополучно. Вес мальчика — 4 кг 100 г, длина — 50 см. Нянечки и сестры любуются им. Сегодня я первый день на ногах. Приезжай за нами во вторник».

Нянечкам и сестрам лучше знать, они перевидали новорожденных. И вообще что за глупости?! Кого он хотел увидеть-то, ангела, что ли? Важно другое: еще один Карпухин прибавился! С таким гордым настроением Сергей уходил от больницы, и хотелось ему оповещать каждого встречного о том, что у него родился сын…

Во вторник на том же Карьке, только уже без спешки, он вез домой жену и сына, заботливо укрывая их лоскутным одеялом и тулупом. Дорогой, несмотря на мороз, приподнял угол одеяла и простыни, взглянул на безбровое личико ребенка, и на этот раз оно показалось ему и в самом деле славным, сердце тронула неиспытанная прежде нежность — своя кровь.

Сколько суеты и оживления принес в дом маленький человечек! Вся семья была на ногах, и Верка успела прибежать из школы, и Наталья Леонидовна хлопотала тут же. Избу заранее жарко натопили, Татьяна распеленала на постели свое сокровище, все столпились за ее спиной, и каждый норовил помочь: кто держал ковш с теплой водой, кто полотенце, кто пеленку. Словно чувствуя такое внимание к себе, ребенок требовательно кричал всю избу.

— Может быть, что-то болит у него? — сказал Сергей.

— Полно-ка! Это такая публика, что не поймешь, отчего и кричат. Здоров бутуз! Смотри, ногами-то как сучит! — восхищался Андрей Александрович.

— Весь в батьку крикун. Уж с Сереженькой тоже помаялись, — вспомнила мать.

— Голову-то поддерживай — подсказывала Наталья Леонидовна дочери.

Запеленали. Татьяна дала ребенку грудь, и он успокоился.

— Ну, хозяйка, ставь на стол! — распорядился Андрей Александрович. — Чай, не шуточное дело — человек родился! Вот видишь, приткнулся к титьке — сразу молчок. Ты, Таня, знай теперь рожай на здоровье, у нас народу много, вынянчим: оне растут быстро, как дождевики.

— Легко вам, мужикам, рассуждать, а испытали бы разок это самое, — усмехнулась Варвара Яковлевна.

— Нет уж, нам своих делов хватит. Ха! — развеселился Андрей Александрович.

— Ваши дела нехитрые.

— Да и без нас — ни туды и ни сюды.

Потешились легким разговором, стали усаживаться за стол. Татьяна все еще кормила ребенка, взгляд ее карих глаз был усталый, но просветленный и успокоенный, как устоявшаяся осенняя вода — уже материнский. Для нее сейчас существовал только ребенок.

— С прибылью, значит! — сказала Варвара Яковлевна.

— За здоровье самого младшего Карпухина! — провозгласил Андрей Александрович. — А чего это у нас молодые-то помалкивают, как назвать решили парня?

— Павлушкой, — обдуманно ответил за себя и за жену Сергей.

— Павлушка, Павлик, Паша — по-моему, хорошо, — примеряя на звук имя, одобрила Наталья Леонидовна.

— Правильно, сваха! Павел Сергеевич Карпухин! — поддержал Андрей Александрович, довольно шаркнув по усам. — Значит, так и запишем в сельсовете. Имя надо выбирать без ошибки, потому что другой человек всю жизнь мается с ним, будто с прозвищем.

Ребенок как бы услышал разговор, проснулся и принялся капризничать. Татьяна носила его по избе, баюкала:

— Ши-ши-ши… Экий ты неугомон, Павлушка! Спи же, наконец!

Потом женщины по очереди укачивали его, и Верка попрактиковалась — всем отмотал руки.

— Да ты что, мучитель! Дай хоть мамке-то пообедать, — совестила его Варвара Яковлевна. — Мужики, перестаньте дымить — от вашего курева можно угореть.

— Ты смотри, как взял в шоры! Теперь кури, да оглядывайся, — сказал Андрей Александрович, но окурок раздавил заскорузлыми, привыкшими к огню пальцами.

— Думается, молодым-то лучше перебраться ко мне, — предложила Наталья Леонидовна. — Курить у меня некому, изба свободная. Здесь будете тесниться, а я одна.

— Это уж как сами хотят, нам они тоже не мешают, — рассудила Варвара Яковлевна.

— А верно, Сережа, давай жить у мамы, так удобней, — обрадовалась Татьяна.

Сергей молчал. Ему-то, конечно, было вольготней у себя дома. Пока нет самостоятельного жилья, приходится вот так раздваиваться.

— Ну и как? — поторопила Татьяна.

— Вы живите там, а я — здесь, — пошутил Сергей.

— Слыхал, Павлушка, что наш папка говорит? Не любит он нас, — с ласковым укором говорила Татьяна, и на щеке ее лукаво вздрагивала ямочка.

— Поживи у тещи, авось поглянется, — вступил в разговор отец.

— Не понравится, так, чай, родительский дом не за сто километров — в своей деревне. Чего долго примеряться? Берите ребенка и пошли, — настаивала по-председательски Наталья Леонидовна. — Только кроватку-качалку либо зыбку надо оборудовать.

— И то и другое на чердаке валяется…

Долго ли молодым перейти из дома в дом, пока еще не нажито разного барахла? Женщины с ребенком и узлом белья шли впереди, Сергей тащил за ними по снегу кроватку, в которой когда-то качали его самого, и почему-то испытывал чувство неловкости, точно дезертировал от отца с матерью. Хорошо, что ранние зимние сумерки натекли из тьмы лесов, и односельчане не видели их перекочевку. Появился сын, и сразу прибавилось забот.

Теща уступила им свою большую деревянную кровать, стоявшую в передней, сама устроилась за переборкой. Павлушкину качалку поставили так, чтобы Татьяна могла ночью дотянуться до нее рукой. Ей-то, конечно, будет спокойней возле матери.

— После больницы-то как хорошо дома! — счастливо прошептала Татьяна. — Ночью я его родила, думала, умру.

— Спасибо тебе за сына. — Сергей осторожно привлек к себе жену, прижался к ее воспаленным губам.

— Молоко у меня течет, видишь, полотенце держу под боком. Уж дудит-дудит, а все — лишку. Не знаю, даст ли поспать?

— Чего-то уж больно тихо лежит, глянь, дышит ли? — побеспокоился Сергей.

— Вот чудной! Ясно, дышит, — тихонько засмеялась Татьяна, в узких глазах ее вспыхнули искорки отраженного лунного света. — Помнишь, как вы тараканов морозили и жили у нас? Ты спал там за переборкой, где сейчас мама.

— Чай мы с тобой пили вдвоем, когда прибежали из беседы, — добавил Сергей.

Тогда они с Федором Тарантиным приехали из лесу, и Сергей, увидав распахнутые окна своей избы, пошел прямо в девичью беседу, а оттуда вместе с Татьяной — к ним домой. Вот и пили вдвоем чай, смущая друг друга взглядами. А спал Сергей на полу, на тулупе, не ведая, что придет в этот дом зятем. И точно такой же нарождающийся месяц заглядывал в окно, так же звездно было небо, может быть, одной только звездочки недоставало в нем — Павлушкиной. Попробуй угадай, которая она?

Сын пошевелился в качалке, посопел и снова затих: крохотный, совсем беспомощный человечек. Ради него Сергей пришел в тещин дом, где чистота и порядок, полы всегда устланы дорожками, и никогда не водится тараканов. Ему-то от всего этого только лишнее стеснение, потому что не скинешь где попало фуфайку или сапоги, не покуришь вволю. К отцу теперь будет ходить либо к Косте Журавлеву.

Не спится первую-то ночь на новом месте, нипочем не уснуть. Среди ночи Сергей, осторожно ступая по половикам босыми ногами, ушел на кухню и, как бы крадучись, закурил. Дым пускал в открытую самоварную вьюшку.

13

Каждый год так: только, с грехом пополам, управятся с уборочной, а из района уже раздаются требовательные звонки: приступайте к выполнению соцобязательств по лесозаготовкам. На два фронта работа: летом — в поле, зимой — в лесу, и везде спрос полной мерой. Лучших лошадей выделяли на вывозку, и самых работоспособных колхозников посылали в делянку.

С первого марта по первое апреля по всей области был объявлен месячник по завершению плана осенне-зимних лесозаготовок. В постановлении черным по белому было сказано: «…в срок до 2 марта обеспечить полный выход на лесозаготовки сезонных пеших рабочих и возчиков с лошадьми в соответствии с установленным планом».

Охапкин тряс этим постановлением перед бригадирами, грохал кулаком по столу на заседании правления, когда проводил побригадную разнарядку. Ох уж эти лесозаготовки! Сколько людей повыжили они из деревни! Егор Коршунов не мог доказать, что некого ему посылать — тресни-лопни, а подай лошадь и двух человек. Пока шел из Ильинского домой, на десять рядов перебрал всех шумилинских жителей, соображая, с кем еще придется скандалить. Евстолья Куликова и Лизавета Ступнева по месяцу отработали, требуют подмены, остальные все народ пожилой или причинный, только Антонину Соборнову можно попросить да свою жену Галину. Уж бабы намекали не раз, мол, бережешь ее. «Сам поеду взамен Галины, чтоб пальцем не показывали, — решил Егор. — Здоров ли, нездоров, а мужик должен под комель становиться». Никто его не мог заставить не ехать в лес: ни жену, ни отца не послушал — на другой же день, оставив бригадирство Наталье Леонидовне, запряг Лысанку в дровни с прицепленными к ним подсанками, и тронулись с Антониной в Новоселковский лесопункт…

Кадровые рабочие ведут заготовку отдельно, на их делянке будто танковое сражение — рычат трелевщики, натужно гудят лесовозы, взвизгивают электропилы. У колхозников только обыкновенная пила да топор, а кому нет напарника, тот и одиночным лучком гонит норму.

Егор работал на вывозке, не отставая от других, делал в день по четыре ездки от делянки до нижнего склада. Доставалось и бедному Лысанке, он был выездным когда-то, до укрупнения колхоза, резво носил легкую кошевку с председательницей, а теперь попал в разряд ломовых. Как человек, не втянутый в работу, быстро уматывается, так и он загнанно сопит, дергается в оглоблях, пока не выедет на укатанную, льдисто-гладкую лесовозную трассу. Пропадет добрый конь.

Ни за что бы не поехал Егор в лес, если бы знал, что встретится здесь с Настей: каждый день на виду друг у друга, словно наказание. И говорить им не о чем — все выяснено, ревность с годами утишилась, совсем бы не ворошить прошлое, да сердце не опечатаешь.

Дожидаясь очереди на погрузку, Егор каждый раз садится покурить поодаль от Насти, избегая ее близости. Она на пару с Антониной Соборновой обрубает сучья, изредка кротко и как-то боязливо вскинет на него свои вешние глаза и смутит душу, и ему уже хочется, не отрываясь, смотреть на ее раскрасневшееся лицо, на светлые прядки волос, выбившиеся из-под полушалка. Рядом живут, в одном колхозе работают, а никогда не сбегутся их стежки, как не сбегутся след в след два санных полоза — все разбила война, и на сынишке отозвалось, растет, отлученный от отца. Проклятье!

Раз Антонина подозвала Егора насадить топоры. Он острил клинья, сидя на поваленной сосне, и чувствовал на себе пытливый взгляд Насти. Кончив дело, он уже намеревался уйти, но вдруг спросил о сыне:

— Шурка здоров?

— Все было добро-здорово, не знаю, как сейчас без меня, — обрадованно отозвалась Настя, тронутая его заботливостью, в которой ей почудился намек на некоторое примирение.

— Учится ничего?

— На собраниях хвалят учителя, говорят, без троек может.

Егор хотел похвалить сына, но закашлялся и умолк. Разговор иссяк, как ручеек после короткого окатного дождя. Они сидели бок о бок на одном бревне, тяготясь молчанием. Припекало солнце, одинаково щедрое и для счастливых, и для несчастных, по-весеннему резко пахло смолой, и запах этот тревожил напоминанием молодости.

— Застегни фуфайку-то — охватит ветром, и не заметишь, — подсказала Настя.

Егор ничего не ответил, придавил окурок в подтаявший под галошами снег и тяжело зашагал к своему Лысанке.

Ему ли было ворочать бревна! Терпеливо перемогался день за днем, а под конец не выдержал, подкосила хворь. Шел он по гладкому следу за подсанками, щурился от обилия света и неожиданно почувствовал, как синие тени от деревьев поплыли в глазах, начали набухать обморочной темнотой. Он успел остановить лошадь и привалиться к возу, чтобы не упасть. К счастью, никого не было поблизости — отпустило, отдышался.

Медичка поселкового медпункта удивилась, как он мог работать с высокой температурой, прописала постельный режим, надавала разных таблеток. Оставаться в барачной духоте Егор не мог, тотчас поехал домой. Полулежа на охапке сена, он тоскливо смотрел, как мотаются сзади подсанки, как по почерневшей дороге важно расхаживают грачи. Долго был виден дым костров над делянами, и, казалось, от них взялось марево, размывавшее горизонт. По-летнему струился испарениями воздух на пригреве у опушек леса, и снег как бы подрагивал, мерцая слезинками ослабевшего наста, а может быть, это жар плавился в глазах Егора.

По низинам и оврагам уже проступили кое-где серые наслудные пятна, в иных местах даже вода выжималась под полозьями; пресный запах талого снега колко бередил грудь. Еще одна весна достигла берегов Песомы, радуя и обнадеживая людей, не изверившихся в своей земле. Те, что постарше и поприметливей, уже сейчас загадывали погоду на лето. Солнце, как будто набравшись заново сил, сияло вседневно. А каким торжеством, каким призывом к жизни благовестили утренние зори, разгоравшиеся все ярче!

Егор ехал долгим Кологривским волоком, пятная дорогу кровяными плевками, и пятна эти казались зловеще красными на снегу…

В тот же день Галина отвезла его в Ильинскую больницу, оттуда его переправили в районную.

14

Последний звонок. Каникулы!.. Прощайте на все лето школа, общежитие, пыльный булыжник абросимовского посада и деревянные тротуары, впереди — полевое раздолье, лес, река, и под ногами только трава-мурава. С легким чувством освобождения, с тем праздником в душе, когда все вокруг не просто существует, а как бы проникнуто тайной музыкой, парень и девчонка быстрыми шагами миновали улицу и, едва очутившись на тропе, ведущей по бывшему крепостному валу, отороченному корявыми соснами, взялись за руки и пустились вприбежку, устав сдерживать себя на людях.

В этой высокой и стройной, как тополек, девчонке в розовом платьице и белых туфлях трудно было признать ту худенькую, маленькую Верушку Карпухину, которая совсем недавно бегала по Шумилину, не отставая от мальчишек, в валенках с красными галошами, склеенными из автомобильной камеры. Ее жиденькие детские косички слились в одну потяжелевшую косу, в больших голубоватых глазах, кроме озорства, появились приманчивые огоньки, так нравившиеся парню, но, поддаваясь шаловливому настроению, она забывала о своей взрослости, вроде бы беспричинно вдруг вырывала руку из его руки, взвивалась, как вихрь, средь ясного летнего дня и неслась вперед, едва касаясь земли, будто у ней вырастали крылья.

А спутником ее был тот самый Степка Рыжаков, которого она прогнала с поля, когда он хотел помочь ей вытеребить лен. Плечистый вымахал парень — батькин костюм стал носить. Его каштановые волосы, приученные к расческе, послушно лежали назад, веснушек заметно убавилось, только на переносице они золотисто цвели.

Последний раз предстояло им отмахать двадцать километров до дому, но разве могли они сейчас чувствовать усталость? Сама природа была в добром согласии с ними: лес звенел птичьими голосами, солнце весело пестрило сквозь листву древних екатерининских берез, осенявших дорогу, все вокруг, до последней былинки, было свежо и молодо, спешило жить, радуясь короткому северному теплу. Они шагали рука об руку и почти не разговаривали, потому что их чувства были возвышенней всяких слов.

Их догнала и вспугнула сигналом машина. Увидев брата, Верка стыдливо вспыхнула, и Степка зашмыгал носом, не зная, куда девать руки.

— Чего встали? Садитесь в кабину. — Сергей открыл дверцу. — А я подъезжал к общежитию, зря не подождали.

— Домой захотелось поскорей.

— Вот чудаки! Скорей машины не поспеете, — сказал он, с интересом разглядывая и сестренку и Степку, словно бы удивляясь, когда они успели вырасти.

Повезло Верке, что брат шофером работает: не все пешком приходится ходить в школу, и продукты не на себе тащить, и деньжонками Сергей выручит — частенько наведывает в общежитии. Хорошо, надежно со старшим братом, с малых лет она чувствовала это.

— Значит, с девятым классом все закончено?

— Ага, — коротко ответил Степка. Он сидел с края, у дверцы, стараясь отодвигаться от Верки, но в кабине было тесно.

— Последний год вам остался, а там — тю-тю… В любой институт откроете двери.

— Ой, братка, не пугай раньше времени: в голове сейчас пусто-пусто, как будто ничему не училась.

— Это так кажется, потому что на каникулы вырвались. Ну, теперь ваше лето!

Лето! Сколько мечталось о нем во время учебы! И вот оно, долгожданное, обтекает с обеих сторон машину березовым трепетом. Еще зимой грезились долгие, накаленные солнцем дни, алые, почти не гаснущие зори, ромашковые песомские луга, запахи сена и земляники — жить среди всего этого само по себе было счастьем, а прибавлялось еще предчувствие чего-то необыкновенного, неизведанного доселе, какого-то большого, до тревожности избыточного счастья.

Вот и Степкина деревня близко, жаль, что так скоро доехали, лучше бы пешком идти. Не беда, не за тридевять земель будут они друг от друга, а в соседних деревнях.

Не прошло и часа, как Степка мчался от Савина к Шумилину, усердно накручивая педали. Когда его рубашка белой птицей вымахнула на росстанную верхотинку, Верка выбежала за гумна.

— Фу, жарко! Погоди, немного отдышусь, — сказал Степка, отирая рукавом бисер пота со лба. — На скорость гнал, были бы часы, можно бы засечь время. Садись с этой стороны.

Остановились на промытом после весеннего паводка запеске около Лопатихи: Степке вдруг вздумалось искупаться, очень уж взвинтил он себя на похвальбу перед Веркой.

— Будешь? — спросил ее.

Она потрогала воду босой ногой, отказалась:

— Бр-ры! Холодна.

Степку это не остановило, замахал саженками на середину омута, демонстрируя перед Веркой спокойствие. Ей было приятно сознавать Степкину готовность исполнить любое ее желание, например, кинь она в омут камень — он, не задумываясь, нырнет и достанет его. Она бы не могла ответить, чем он выделился для нее среди других мальчишек. Все произошло просто, как бы само собой, именно этой весной.

Потом Степка отогревался на горячем песке. И опять мало говорили, больше чувствовали, им достаточно было того, что они находились рядом друг с другом. Низко над водой пролетел с хлопотливым писком куличок-песочник, возмущенный тем, что люди облюбовали его владения. Это он испещрил крестиками всю мокрую закрайку запеска. В бору неутомимо долго — для молодых — куковала кукушка, и была в этом бесхитростном «ку-ку» какая-то вещая тайна, томившая душу неизреченным предсказанием.

Верка брала в горсть текучий песок, забавляясь, медленно сыпала его на спину Степке.

— Ты куда после школы поедешь?

— В медицинский буду поступать, обязательно врачом стану, — убежденно сказала Верка. — А ты?

— В Ленинград. Тетка у меня там. — Степка зашевелился и разрушил песчаный курган, выросший на его покрасневшей спине.

Вот и еще двое забредили городом. Им-то проще — и справку из колхоза обязаны дать, и паспорт, потому что имеют право учиться дальше.

С берегов натекал черемуховый дурман. Высокие, табунистые, как белые овцы, брели по теплому небу облачка, не было ни малейшего намека на грозу, но вдруг раскатисто громыхнуло где-то за сосновой гривой, еще шаловливо, по-весеннему.

— Говорят, при первой грозе можно загадывать желания, и они исполнятся, — сказала Верка и, помолчав, спросила: — Загадал? Я тоже.

Не допытываясь о загаданном, они чувствовали, что желания их очень схожи, и, казалось, нет для них ничего неисполнимого.

Еще несколько раз весело, словно вприскочку, прокатывался гром. Примолкла кукушка. Солнце потянулось к земле, песок начал остывать. Движение воды в Лопатихе как бы сгустилось, замедлилось.

Степка больше не купался. Обратно шли пешком, взявшись с двух сторон за руль велосипеда. На душе у Верки было радостно и смятенно при одной мысли, что впереди целое лето такой вольницы…

В эту ночь Верке долго не спалось. Почему-то ей казалось тесно в горнице, томила тишина. Накинув прямо на сорочку фуфайку, осторожно приоткрыла ворота повети и села на бревенчатый накат съезда. Ночь была светлая, заря не гасла, только прилегла рыжей лисицей над лесом; хорошо различались ближние избы, а черные силуэты дальних словно тушью были выведены на бледно-лимонном, беззвездном краю неба. С тяжелым гудом пролетали майские жуки: стукни палкой по березе — градом посыплются. Вместе с запахом черемухи белыми призраками надвигался от реки туман, и вся деревня с ее немногими жителями представлялась как бы очарованной какой-то волшебной силой, лишь ей, Верке, удалось избежать тех чар, и потому она все видит, все слышит.

Из-за двора вышла соловая кобыла Марта, пофыркала на комаров и снова потянулась к молодой траве. Верка обрадовалась ей — еще одна душа не спит, — сбежала по съезду, принялась гладить шею и морду лошади, даже прижалась щекой к ее бархатной губе — такой неизъяснимой нежностью полнилось сердце.

Настудила в траве босые ноги и долго не могла согреть их, вернувшись в постель. Уже когда побрезжило утро, к ней пришел сон, теплый и мягкий, как лошадиные губы.

15

Придя с работы, Татьяна принесла Сергею письмо: и сама она не могла понять, от кого бы оно могло быть, и Сергей недоуменно вертел в руках конверт, на котором обратный адрес обозначал Барнаульскую область. Фамилия была написана размашистой, замысловатой росписью. Вскрыл конверт, и только тогда все объяснилось: Колька Сизов слал привет уже не из Москвы, а с далекого Алтая! Он сообщал с хвастовством, едва ли не с сознанием собственного геройства:

«Решил нацарапать тебе письмишко. Нахожусь на освоении целинных земель, так сказать, на переднем крае. Степь да степь кругом — есть где развернуться. Впрочем, расскажу по порядку.

Прибыл я сюда в числе первых: читал, наверно, в газетах о проводах комсомольцев-добровольцев Москвы? Довелось побывать в Большом Кремлевском дворце, повидать всех членов правительства. В общем, провожали нас с музыкой.

Встречали — тоже. Митинг устроили на станции. Потом покидали шмотки в розвальни и тронулись в степь. Завезли нас на этих подводах к черту на кулички: голо вокруг, только жиденькие березки кое-где, колки по-здешнему называются.

Приготовили для нас всего два полевых вагончика, всем не разместиться — натянули палатки. Представляешь? А морозец был еще будь здоров! Позябли ребятишки. Ну, я-то у них еще в поезде вроде как за старшину был, потому что начальником отряда нам назначили парня, который в хозяйственных вопросах не рубит, вот я и взял на себя практическую сторону. В общем, для меня нашлось место в этих вагончиках.

Ни кола ни двора, совхоз называется! Хорошо, хоть до пахоты успели поставить сборно-щитовой дом для конторы. Действительно, целина. Не обошлось без приключений. В самое половодье прибыли на станцию тракторы, надо их гнать, а трактористов мало. Спрашивают: кто умеет водить трактор? Я, конечно, шаг вперед, малость доводилось держаться за рычаги. Стали переезжать ручей, летом-то в нем курица не напьется, а тут разлился, что Песома, и, как на грех, у меня заглох двигатель. Дернуть бы другим трактором — нет ни одного троса. Утром приезжаем с тросом — мама родная! Вода-то через кабину хлещет! Покупался в такой-то леденице. Притаранили моего дэтэшку на буксире, сразу же пришлось перебирать новенький двигатель.

Только наладили, только начали пахоту, опять я, как говорится, криво насадил. Отвернулась сливная пробка картера, все масло ушло, поплавил подшипники. Двигатель разобрали на запчасти. Больше до тракторов директор меня не допускает, а жаль, потому что техники здесь навалом. Вот бы тебе можно вовсю колымить: сделал три рейса — пиши пять, наряды закрывают не скупясь. Деньгу зашибать можно.

Работаю теперь бригадиром каменщиков на сооружении мастерских, как имеющий опыт по этой части на стройках Москвы.

Писала мне мать про то, что ты уже стал папашей. Жаль, не удалось топнуть на твоей свадьбе. Я предпочитаю оставаться холостяком. Девок здесь большая нехватка, а без них жить нельзя на свете. Конечно, если ушами не хлопать, везде не проморгаешь. Я с первых дней оформился на полное довольствие, как говорят в армии, к нашей поварихе. В, общем, жить можно.

Как твои делишки? Снова крутишь баранку? Как это ты умотал из города? Нет уж, я лучше здесь буду заколачивать деньгу, чем задаром в своем колхозе. В отпуск приехать — другой разговор, это я и сейчас бы прикатил, только момент неподходящий, рановато, посчитают побегом с трудового фронта. Подожду до будущего года. Ладно, старина, и так много накалякал, давай твою лапу. Будет свободная минута, черкни о своей житухе, и чего нового в Шумилине.

Твой земляк Николай Сизов».

В каждой строчке этого письма ощущалась Колькина бесшабашность, легкость, с которой он постигает жизнь, и еще нескрываемое бахвальство даже в этой неслучайной подписи «твой земляк», как будто он и в самом деле стал известным человеком, попал в какие-то герои. Нельзя сказать, что Колька своим письмом смутил Сергея, побередил позывом в дальнюю дорогу, на этот счет позиция была определена навсегда — здесь его судьба, в Шумилине. И все-таки позавидовал своему удачливому приятелю: шутка ли, побывать в Большом Кремлевском дворце и с напутствием самого правительства отправиться на освоение новых земель! Всем ясно, дело первостепенное.

Московские комсомольцы поехали на целину — это понятно, а Кольке-то Сизову впору бы свой колхоз поднимать, так его никакими калачами сюда не заманишь, потому что здесь не те почести, и страна на тебя не смотрит. Винить ли его в этом? И имеет ли он, Сергей, такое право, если тысячи других бросили свои обжитые места? Да и сам он давно ли пытал счастья в городе?

А через некоторое время пришло от Кольки еще одно письмо, адресованное всей молодежи района, потому что опубликовано было в абросимовской газете под рубрикой «Энтузиасты целинного края». Оно было менее откровенным, сам стиль его, не без помощи редакции, возвысился до ораторских призывов, так что земляки диву дались: как это Колька Сизов сделался вдруг столь заметным человеком, что разговаривает с ними через газету? Вон на какую трибуну поднялся! Впрочем, прочтите это короткое письмо от буквы до буквы:

«ПРИВЕТ С АЛТАЯ!

Дорогие земляки! Прошло немногим более трех месяцев, как я уехал на целинные земли. Я счастлив, что оказался среди первых комсомольцев-добровольцев, которых провожала Москва на освоение целинных и залежных земель 22 февраля этого года. Не забыть тот волнующий момент, когда мы, посланцы столицы, собрались в Кремле.

В настоящее время нахожусь в новейшем зерносовхозе «Фрунзенский», который уже освоил 8 тысяч гектаров земель. Первая весна была трудной, но новоселы не сетовали, а ведь начинать нам пришлось, как говорится, с колышка.

Во время весновспашки водил трактор, сейчас работаю бригадиром на строительстве. Поселок вырастает на глазах, построено несколько сборных домов. А пока мы живем в полевых вагончиках. Нас, например, в купе живет четверо: двое русских, один украинец и один латыш. Еще ждем пополнение из Донбасса.

Никогда мне не приходилось видеть такой живой, интересной жизни.

Юноши и девушки! Приезжайте к нам, не бойтесь трудностей! Степь ждет ваших молодых рук.

С комсомольским приветом Николай Сизов».

Колькина мать, тетя Шура, получив раньше всех весточку от сына, оказавшегося в каких-то неизвестных местах, обеспокоилась: уж по своей ли воле он попал туда? Уж не стряслась ли с ним какая-нибудь история? Она-то лучше других знала его удалой характер, знала, как любит он прихвастнуть, и потому первое его сообщение восприняла с недоверчивой настороженностью, во всяком случае, поначалу предпочитала помалкивать о том, что он покинул Москву. Только соседу своему Федору Тарантину однажды высказала опасение. Тот успокоил:

— Не тужи, Михайловна, дело молодое, везде хочется побывать, все изведать.

— Ну-ка, из Москвы уехал! Пожалуй, в степи-то добра не наживешь — последнее растеряешь. Где хоть находятся эти целинские земли, не знаешь?

— Вот уж понятия не имею. — Тарантин напряженно поморщил лоб, поморгал глазами. — Где-то в сибирской стороне.

— Вишь, куда занесло!

Для них обоих целинные земли простирались в совсем неведомой, непонятной дали, потому что никуда не приходилось им ездить дальше своей станции.

Теперь же, когда о Колькиных подвигах оповестила газета, тетя Шура не могла не поверить ей, тотчас побежала опять к Тарантину, поправлявшему колодезный журавель, затараторила, пошире расправляя перед ним газету:

— Почитай, чего про мово-то Николая пишут! Почитай!

Тарантину понадобилось сходить в избу за очками, долго водил по странице носом, стараясь не упустить какую-нибудь подробность. Наконец одобрительно хлопнул тыльной стороной ладони по газете:

— А я что говорил? Колька — парень-хват, он нигде не пропадет!

— Меня еще взяло сумление сразу-то…

— Нечего и сомневаться, кой-кого в Кремль не допустят, а уж если правительство провожало, значит, дело наиважнейшее из всех дел. Ты смотри, расписался в газете, как будто какой партейный секлетарь, — тыкал в газету заскорузлым негнущимся пальцем сосед.

— Меня Файка-почтальонка обрадовала, как показала нашу-то фамилью по-печатному написанную, так у меня и заплясали буквы те в глазах, и рассыпались, едва на место их собрала.

— Не каждому дозволят через газету с земляками поздороваться, — еще раз похвалил Кольку Федор Тарантин.

Вокруг них начали собираться любопытные, потому что деревня всегда живет ожиданием новостей и их обсуждением. Вскоре собрались около колодца едва ли не асе шумилинцы: получилось нечто похожее на сходку, где вслух читалось Колькино воззвание, а потом газета ходила из рук в руки, так что тетя Шура боялась, как бы она не порвалась, а то и хуже — не исчезла.

Газета благополучно уцелела. Тетя Шура положила ее на вечное хранение за божницу, но часто доставала ее оттуда и, любовно приглаживая сухими ладонями, предавалась отрадным минутам.

16

В самый разгар лета, в самый сенокос шумилинский престольный праздник — казанская. Считай, два дня никто косы не обмочит — таково заведение. Первый день справляли семейно, по домам, на другой день кому-то пала соблазнительная идея собрать общее застолье прямо посреди деревни, под березами у бригадирского звонка. Сюда несли столы, скамейки, выпивку и закуску; охотно сходились и свои деревенские, и гости, чего не бывало даже в пору довоенного многолюдия, да, вероятно, потому и потянуло всех к такому единению, что было предчувствие — нынче отшумит широкий праздник и больше уж, пожалуй, не повторится.

Явился с гармонью Игнат Огурцов, без которого немыслимо было веселье; словно специально приурочил отпуск полковник Голубев, всего один раз бывавший после войны в деревне; само собой, не могло обойтись такое дело без Охапкина, приехавшего на машине с Сергеем Карпухиным, для председателя всяк дом открыт. Были тут и случайные гости: тракторист, налоговый агент, какой-то рыболов, поднявшийся от реки на призыв гармони, так что, когда Вовка Тарантин стал нацеливать кстати привезенный из города фотоаппарат, ему пришлось долго пятиться, чтобы всех вобрать в кадр.

Дружно, в полную волю, как позволяла улица, грянули песню. Что бы делали без Игнатовой гармони? Кажется, никогда он не играл со столь вдохновенной легкостью. Фронтовики потребовали «Катюшу» — он, сам раненный и контуженный, живо тряхнул буйными кудрями, с готовностью, с какой-то особенной даже страстью пустил пальцы по ладам. Нет, рано было еще списывать Шумилине, если старик Соборнов, не знавший слов песни, и тот шевелил губами. И хотя добрая половина собравшихся были только гостями деревни, сейчас, при общем воодушевлении, как бы возрожденном чувстве родства, жизнь под вековыми прародительскими березами казалась устойчивой.

Сергей степенно сидел рядом с женой, поглядывая на другой конец стола, и та песенная Катюша представлялась ему Катериной Назаровой, приехавшей гостить к сестре. Для всех осталась тайной его давняя, еще застенчивая влюбленность в нее, когда он вот так же на колхозных праздниках словно бы обжигался, встречаясь с ее золотисто-карими, усмешливыми глазами, когда у нее в избе на вдовьей свободе собирались девчонки и парни слушать пластинки, учиться танцевать. Она была старше годами и не могла всерьез подпускать его к себе, уехала с уполномоченным Макаровым в дальнее село Павлово, на его родину.

Катерина первая вспрянула из-за стола, пустилась плясать, взмахивая платком. Мужики одобрительно прихлопывали в ладошки, тоже не без интереса поглядывали, а она подзадоривала припевкой:

Брови черные не смоешь

И платочком не сотрешь.

Меня бойкую не скроешь

И со мной не пропадешь.

Чье сердце не тронет гармонь, особенно вечером, на закате дня! Где же тут усидеть, если ноги сами ходу просят: сразу несколько человек сбилось в круг, даже Иван Иванович Охапкин не утерпел, неумело топтался, поддерживая галифе. Сергей не хотел уступить Катерине, азартно дробил перед ней, встряхивая русыми волосами. Но веселье неожиданно оборвалось…

Сошлись, на беду, за одним столом Егор Коршунов с Иваном Назаровым, обычно старавшиеся избегать друг друга. Егор, пока был трезв, сдерживался, но по мере того как хмелел, все придирчивей буравил взглядом Ивана, и в глазах его накалялся горячечный блеск. Ему ли было подниматься против Ивана, если из больницы отпустили домой уже по первой группе инвалидности, как он считал — помирать.

Настя, предвидя возможный скандал, на гуляние не пошла и, вероятно, специально послала Шурку посмотреть, все ли там спокойно.

— Шурка, ты чего здесь торчишь? Ступай спать, — чувствуя неловкость перед Егором, распорядился Иван. — Скажи маме, я скоро приду.

— Хм, сам гуляет, а ее под замком держит, — желчно подковырнул Егор.

Иван только крутнул желваками, но в его глазах плеснулся стальной холодок ответной злости. Галина осуждающе дернула мужа за рукав, он отмахнулся от нее, стал подзывать Шурку:

— Сынок, иди ко мне. Ну чего ты? Садись сюда, — подвинулся, освобождая край лавки.

Бедный Шурка! Узкоплечий, высокий, так что недавно сшитый пиджак оказался на нем короткорукавым, он в растерянности стоял между отцом и отчимом, не зная, кого слушаться, чью сторону принять. В свои двенадцать лет он уже сознавал, чего стоила давняя ошибка матери, жалел отца, хотя не пришлось испытать большой привязанности к нему. Не будь его рядом, может быть, и с Иваном они сблизились бы до неподдельного родства. Сейчас он смотрел то на одного, то на другого, не желая обижать обоих, и все же не ослушался отца, сел к нему.

— Мы с тобой завтра на рыбалку пойдем, понял?

— Не знаю. — Шурка неопределенно пожал плечами и метнул взгляд на отчима, как бы спрашивая его согласия.

— Утром просыпайся пораньше и прибегай. Я теперь цельные дни на реке, — толковал Егор, обнимая за плечо сына. — Батьку не забывай и не забывай, что ты Коршунов. Понял?

— Прекрати! — требовательно встряхнул бело-русыми сыпучими волосами Иван.

— Что-о? Ты мне еще командовать! А ну встать! Сгинь с моих глаз! — Егор рубанул кулаком по тонкому стакану, разбив его вдребезги.

Сцепились прямо за столом, зазвенела посуда. Иван оттолкнул Егора так, что тот, как ветошный, перевалился навзничь через лавку. Снова кинулся на Ивана, ударил окровавленным кулаком по межбровью, но тот был коренаст и крепок против него. Женщины панически взвизгнули. Шурка побледнел. И наверняка Егор еще раз побывал бы на земле, если бы между драчунами не вырос стеной Сергей. С обеих сторон подоспели люди, разняли их. Галина висела на руке у Егора, Катерина вытирала носовым платком лоб Ивану, уговаривала его:

— Ваня, бог с тобой, опомнись! Ведь он же инвалид!

— А если инвалид, пусть не лезет — сомну! — грозился Иван.

— Пошли домой, послушай меня!

Повели его с одной стороны Катерина, с другой — Лизавета Ступнева. Гуляние на какой-то момент расстроилось, и гармошка попримолкла: все обсуждали случавшееся. И опять выручила вернувшаяся Катерина, как ни в чем не бывало, легкой припляской прошлась по кругу. Сергей, словно того только и ждал, ударил наперебой…

Рань-раннюю, еще до солнца, когда розовый свет зари лежал на переборке, Сергей услышал, как звякает косами теща. Вставать не хотелось, но и дожидаться, когда проснется Татьяна, тоже было нежелательно. Боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ее. Она доверчиво дышала ему в плечо, слабый утренний румянец красил ее щеки, ноздри чуть заметно шевелились. Показалось, тени под ресницами вздрогнули — нет, спит, разметав по подушке ручьистые волосы. Что же можно было сравнить с ее застенчивой чистотой? И зачем ему понадобилось увиваться около Катерины? Известно, в чужую жену черт ложку меду кладет.

В качалке посапывал Павлик, уголком вздернув верхнюю губешку. И перед этой ангельской душой почему-то раскаялся Сергей. Тихонько встал, опрокинул натощак кринку молока, как будто запивая отраву, и вышел из дома. У отца с матерью — корова, у тещи — корова: на обеих надо помогать косить.

Над Песомой пухнул туман, точно вода в ней была парная, а роса холодила ноги даже через резиновые сапоги. Солнце пойманной жар-птицей билось за темным гребнем бора, как будто злой похитник держал его там, но вот-вот оно должно было вырваться. Издали был виден красный платок тещи, слышалось, как цвиркает под бруском коса. После праздника-то можно было бы и попоздней подняться.

Ни словом не обмолвилась, когда Сергей подошел. Он тоже принялся косить молча, стараясь держаться поодаль от тещи. Видно, что она машет косой со злостью; одному бы косить-то. Наконец не стерпела, первыми же словами как ледяной водой окатила:

— Катьке этой хоть плюй в глаза.

У Сергея даже произошла спотычка в косьбе, но выровнялся и, продолжая работу, ответил:

— Чего это ты вдруг?

— А ты не знаешь? Хорош соколик, разгулялся! Едва увела домой. Вот что я тебе скажу: чужую курочку щипли, а свою за крылышко держи.

«Нет же, ничем я не виноват! И хорошо, что все так кончилось, пора выбросить из головы всякую блажь», — припоминая вчерашнее, подумал Сергей и все же отнекивался без той убедительности, которую дает только правота:

— Ну, поплясали, на то и праздник. Чего тут особенного?

— Я ведь знаю Катьку-то, она любого мужика собьет с толку.

— Заладила свое! — уже вспылил он, злясь не только на тещин допрос, но и на себя.

— Кончили. Только пойми, не худого я тебе желаю, — давая понять, что этот разговор ей тоже противен, сказала Наталья Леонидовна.

Поговорили. Все равно что дегтем перепачкались. Сергей не поднимал в сторону тещи головы, замашисто, со всего плеча, рубил траву, как будто в ней и заключалось все зло. «Скажет или нет Татьяне? — гадал он. — Хоть бы ее-то зря не расстраивала. Уйти бы сейчас куда-нибудь подальше, побыть одному». И он тоскливо оглядывал заречье, как будто попал в неволю.

По береговой тропинке время от времени проходили другие косцы, не догадываясь об их неурядице, пошучивали, завидовали, дескать, вон как дружно машут теща С зятем. Едва дождался Сергей, когда Наталья Леонидовна отправится домой, чтобы отпустить на работу Татьяну.

Солнце набирало высоту, под его напором уже тронулся, забродил духмяно-земляничный воздух, и на эту луговую приманку потянулись пчелы. Гладью излучистого плеса открылась, освободившись от тумана, река. Сергей дважды бегал к ней пить: гнало воду потом. Косил с непонятным упрямством, словно намеревался уработаться до забывчивости. Только когда уткнулся косой в полевую борозду, остановился, пораженный: цвел лен, вобравший в себя тончайшие оттенки голубого, всю нежность земли. При виде такого чуда замирала душа и хотелось долго и бережно носить в себе это чувство удивления.

17

В то же утро с Иваном Ивановичем Охапкиным произошел курьезнейший случай, имевший нежелательные последствия, ибо его председательский авторитет был изрядно подорван в буквальном смысле слова. И кем? Карпухиным гусаком-диверсантом! Быть того не может, поспешно усомнится недоверчивый читатель, чтобы такого монументального мужика, да еще наделенного чином, могла унизить проклятая птица!

И все-таки факт остается фактом. Опохмелившись у Василия Капитоновича Коршунова, Охапкин в полном благодушии шагал по деревне, как вдруг почувствовал, будто крапивой жигануло ногу. Он обернулся и, оскорбленный коварством гусака, подкравшегося к нему с вытянутой шеей, пренебрежительно цыкнул на него — гусак нехотя отступил, но тотчас последовало новое нападение, сопровождаемое воинственным шипением, послышался треск разорванного галифе. Наблюдавшие издалека за председателевым позором бабы покатывались от неудержимого хохота; знал он, что и окна изб глазасты — считай, вся деревня смотрела этот спектакль. Пристыженно зыркнул по сторонам: хоть бы камень попал под руку или палка! Пусто. И не нашел наш Иван Иванович другого средства спасения, кроме бегства. Бежал как-то скованно, стеснительно, зажав в кулак разорванное место, так что воодушевленный легкой победой гусак настиг его, когда он споткнулся о травяной холмышек, и на этот раз уже напрочь отхватил кусок материи на заднем месте.

— Цыц! Цыц, окаянный шипун! — отбивался Охапкин, пятясь к крыльцу Павла Евсеночкина.

Павловы брюки оказались ему опасно тесны, чувствовал себя в них конфузливо после привычных галифе, пузырями раздувавшихся на ногах. Пришлось старухе срочно штопать дыру…

Без малого месяц прошел, а стыдно появиться в Шумилине: каждый встречный ухмыляется и непременно поглядывает на новые галифе, как будто и на них отыскивает заплаты. Да и у себя в селе злословят, и до района донеслось.

И вот в эту-то самую пору, когда Охапкин страдал от уязвленного достоинства, словно бы специально поддержать его упавший дух, в Ильинское заявился некто Никифор Христофорович Пилипенко, промышлявший лес для своего колхоза на Харьковщине. Это был квадратный человек на коротких ножках, голова его покрывалась соломенной шляпой, из-под которой живо и все время как бы изучающе посматривали черные нездешние глаза. Лицо было примечательно очень сдобными, выпуклыми щеками, так что круглый нос будто бы катился по желобку между ними и застрял в самом узком месте. Руку приезжего оттягивал повидавший дороги саквояж, схожий со своим владельцем угловатой кубатуристостью. В саквояже покоились две бутылки (тоже квадратные) с привозным напитком, разделенные большущим шматком соленого свиного сала.

Пилипенко не пошел сразу в контору, сначала потолковал с мужиками возле магазина, кое в чем осведомился, что касалось председателя «Ударника». После этого уже уверенней поширкал пыльными ботинками по лопухам у правленского крыльца и ступил на него, поодернув замявшуюся полу пиджака.

Поздоровался с Охапкиным как с давним знакомым по имени-отчеству, повел речь о том, что приехал больше чем за тысячу верст, что колхоз у них миллионер, но большая нужда в лесе, дескать, выручайте братья-славяне.

Охапкин слушал его со скучающим видом, соображая про себя, надежен ли человек, и стоит ли вообще затевать такую сделку. Конечно, неплохо бы пополнить скудную колхозную кассу одним махом, без всяких затрат со своей стороны. Без денег — худенек. Лес? Плевать на него — сам по себе растет, ухода не требует. Вот начальство по головке не погладит, скажет, легким способом вздумал поднимать сельское хозяйство. Первый секретарь теперь новый, прислан из другого района, его еще не успели узнать, все гадают, какой ветер подует с торца стола. А тайно эту операцию не провернешь.

— Сколько надо лесу? — спросил он, пыхнув дымом, как вулкан, до самого потолка.

— Та-а, трошки! — встрепенулся гость. — Вагона два… Вам не в убыток, и нам не корысть.

— М-да… Это ведь не калач, за пазуху не сунешь, — с недомолвками отвечал Охапкин. — Много ли у нас строевого лесу — весь отмежеван в госфонд.

— Не беспокойся, Иван Иванович, усе будет у порядке. Гроши — скилько спросишь, без обиды. Хлопцы при-идуть зо своими машинами, ты кажи, где рубить… Та, я забыв про свой документ! — вспомнил Пилипенко и достал из саквояжа командировочное удостоверение, умышленно положенное туда. — Тут усе обозначено: як мени кличут, який колхоз, и подпись нашего председателя Буханько за печатью.

Крутоплечие бутыли, мерцавшие, как лед, в расчетливо приоткрытом саквояже, невольно притягивали взгляд Охапкина, державшего в толстых пальцах удостоверение. Где же устоять перед таким искушением, тут без лишних слов все понятно, все натурально, красноречиво. Охапкин потревоженно крякнул, в нем уже началась борьба порочной склонности и рассудка. На некоторое время выручили заходившие по разным надобностям люди: счетовод с бумагами, бригадирка насчет мешков — не во что затаривать хлеб, телятница, не первый раз просившая себе подмену.

Как только выдался момент, Пилипенко, успевший отметить благоприятное воздействие, произведенное на собеседника содержимым саквояжа, прищелкнул по нему пальцем и предложил без обиняков:

— Добре было бы, Иван Иванович, побачить у другом мисте, з чаркой, без спешки — здесь дюже мешают. Можно или не можно?

Охапкин, потирая висок, смотрел в окно, как будто решал мучительно важный вопрос. Ответил вроде бы даже с неохотой:

— Можно чуток… Только время-то неудобное. У вас уж небось кончили уборочную?

— Та нет, если бы тилько зерно, а то и подсолнух, и буряки.

— Машину вот отпустил. Ну, шут с ней, пешочком дойдем…

Через пятнадцать минут они сидели в гостеприимной сторожке Фили. Пилипенко по-хозяйски пластал ножом шпиг, предусмотрительно бросил кусок и кобелю Цыгану, встретившему его недружелюбным рыком. Сам Филя с услужливой готовностью суетился около стола, заговаривал с тороватым гостем:

— Прежде штофом назывались экие-то бутылки. Самогонка?

— Горилка.

— Всамделе горит?

— Як спирт. Во! — Пилипенко плеснул на стол и чиркнул сразу две спички — взялось голубым блуждающим пламенем.

— Это закуривать опасно — внутре может вспыхнуть. Хе-хе! — взвеселился Филя.

Попробовали. Охапкин удовлетворенно крякнул. Подслеповатые глазки Фили сначала заслезились, потом ожили, вроде бы даже прибавились. Похвалил:

— Хороша душегрейка! У нас это заведение стало переводиться. А вы, дорогой товарищ, извиняюсь, из хохлов будете?

— С Украины, — поправил Пилипенко.

— Так, так… понятно.

— Лес покупает для колхоза, — пояснил Охапкин.

— Понятно, понятно… А своего-то, значитца, нет?

— Нема, степь.

— Худо. Пусто, голо без лесу-то. Из чего же избу построить?

— Мазанки у нас глиняные.

— Это все равно что шалаш, — не одобрил Филя.

— Та нет, справные хаты, що зря хаять.

Повторили. Охапкин аппетитно нажимал на сало, хмель не вдруг пробирал его, но лицо запылало. Пилипенко прямо деревянной ложкой удил мед, вдруг ему пришла в голову идея.

— Вот мы що щас зробим!

С расторопностью поднаторевшего командированного вынес на улицу самоварчик, бывший в употреблении у пасечника, выплеснул остатки воды, а затем залил в него обе бутылки. Охапкин с Филей восхищенно наблюдали за его колдовством.

— Це — чай! Усе замаскировано.

— Христофорович, ты мне нравишься! — признался Охапкин, придавив своей тяжелой рукой плечо Пилипенки.

— Ловко! Открыл крантик — потекло, ну, чисто хлебная слеза! — прихваливал Филя. — Эх, отцы мои, какая слобода была бы нашему брату без бабьего надзору! Нервы в спокое, никто не вздернет. Вот приди я счас домой — произойдет большое смущение, моя Давыдовна почнет трещать, что мозжуха в огне. Вот, значитца, и укрываюсь здесь в сторожке, так приживусь за лето, что, верите, не хотца возвертыватца на постоянство в свою избу.

— Без жинки не можно, — философски изрек Пилипенко, с хрустом раскусив крупную коковку луку.

— А сам умотал от жинки-то, — уличил его Охапкин.

— Я ж у нашего председателя Буханько — правая рука, снабженец. Лес, кирпич, цемент — усе может добыть Пилипенко! — Он сделал широкий жест рукой, задев висевшую на стене ржавую берданку, засиженную мухами. — Стреляет, дид, эта пугалка или так, для музею?

— Цены нет этому ружью, и верно, место ему в музее, — без обиды ответил Филя. — Зверя, птицы из него положил несчетно. Иван Иванович знает, как я охотился, када помоложе был. Собак у меня приживалась целая свора, куда ни пойду — оне за мной. Бывало, споткнешься выпимши где-нибудь в снегу, считай, каюк, а оне, веришь — нет, облягут со всех сторон и согревают, не дают замерзнуть. Сколько разов так спал.

— Не врет, — с начальническим хамством подтвердил Охапкин.

Филя скоро сник, глаза его подернулись мутной пеленой, как у сонной курицы, сам он стал заметно оседать, клонить голову, пока клюквенный нос не окунулся в сивую, заляпанную медом, бороду.

Охапкин с гостем непоколебимо сидели друг против друга, это были достойные бражники.

— Знаешь, на чем земля держится? Раньше бачили, на трех китах. Ерунда! — отверг Пилипенко. — Во на чем! — прижал ладонью горлышко бутылки.

В момент такого откровения шагнул в сторожку Сергей, злой и усталый после неудачного рейса на станцию. На размякшем лице Пилипенки появилось выражение настороженности, Охапкин успокоил его:

— Это мой шофер Серега Карпухин, мировой парень. А это — Никифор Христофорович, приехал с Украины насчет покупки леса, — обратился уже к Сергею.

— Выпей, хлопче! Где со смальцем каша, там место наше, — потчевал Пилипенко, налив из самовара стакан.

— Как съездили? — поинтересовался председатель.

— Замаялись. Приемщик взял пробу, сырое, говорит, зерно, пропускайте еще раз через веялку или обратно везите. Вот и крутили да перетаривали мешки. Бабы наотрез отказываются завтра ехать, я тоже не железный.

Внутри у Сергея все клокотало от перенапряжения. Окинул раздраженным взглядом напластованную свинину, блюдо меду, зеленый лук и накрошенный по столу хлеб — жрут, пьют, самоваром забавляются, когда у других спина гудит от мешков. Сама физиономия щедрого гостя показалась ему продувной, и тот почувствовал неприязнь в серых, как пасмурный день, глазах Сергея, снова начал пододвигать к нему стакан.

— Что будет завтра, утром решим, — примирчиво сказал Охапкин. — Ты давай поправься с устатку.

Обожгло грудь, но не погасило тот внутренний огонь. Тесно и душно было ему в Филиной сторожке, надоела она своей злополучной услужливостью, сковырнуть бы с земли, как гриб-поганку. За каким чертом он пришел-то сюда? За каким? Взяла злость и на поникшего над столом Филю, которого раньше считал просто чудаковатым стариком, а сейчас понял, что он своим угодничеством потворствует Охапкину.

Не догадываясь о том, что творилось в душе Сергея, собутыльники продолжали свои объяснения:

— Дорогий Иван Иванович, з таким человиком, як ты, мы зговоримся. И тоби выгодно, потому что ваш колхоз не дюже богат, з грошами туго.

— Небось ты ко мне приехал, а не я к тебе, — не без гордости заметил Охапкин.

— Обидився? Дай пять! — Потянулись друг к другу через стол обниматься. В этот момент их объединяла та странная взаимность, которая легко возникает в подобных ситуациях. — Договорились? Скилько даешь лесу?

— Не даю, а продаю. Вот к ним в Шумилино завтра съездим, посмотрим Заполицу.

— Заполицу продавать?! — очнулся Сергей. — И правление согласно?

— Не встревай! Мне знать, что делать. Что скажу, то и правление повторит. — Охапкин многозначительно зыркнул на Сергея.

— А я не допущу, чтоб рубили Заполицу! — как порох, дождавшийся искры, взорвался Сергей.

Уперлись взглядами друг в друга, кабаньи глазки Охапкина сначала выразили изумление, потом стали угрожающе сужаться, в самой их глубине затаилась мстительность. Кого допустил к себе? Кого сам зазвал на работу? Из молодых, а ранний, в глаза глядит — не сморгнет.

— Поперед батька не забегай, — вмешался обескураженный таким поворотом дела Пилипенко. Щеки его, казалось, еще больше вздулись и стиснули круглый нос.

— Яйца курицу учат, черт побери! — Охапкин пристукнул по столу кулаком, так что Филя вздернул голову и обвел всех мутным, непонимающим взглядом. Тихо стало в тесной сторожке, слышно было только жужжание пчелы на оконной раме да чмоканье редких капель из самоварного крана — иссякла струя, и разговор пересох. Сергей туго надернул кепку на скомканные русые волосы и толкнул кирзачом дверь.

— Бисов сын! — метнул ему вслед Пилипенко.

Сергей с торопливой безотчетностью шагал к центру села, он еще не знал, что предпринять, к кому обратиться, но чувствовал, что не уступит в этом неравном споре, что найдутся люди, которые возьмут его сторону, помогут сберечь Заполицу. Но кто в Ильинском может остановить Охапкина? Кажется, и нет над ним здесь никакой власти, без районного начальства не обойтись. Постой, а сельсовет? Вон флаг полощется над ним.

Если бы даже на дверях сельсовета висел замок, Сергей нашел бы председателя и дома. Дверь была приоткрыта, и он смело шагнул в нее. Председатель, раскосый мужик, с глубокой фронтовой вмятиной на гладком черепе, морща лоб и окутывая себя дымом, мучительно добывал слова для предстоящего выступления в райисполкоме: то заносил их на бумагу, то зачеркивал.

— Ты чего, Карпухин? — спросил он, с неохотой отрываясь от дела. — Рабочий день давно закончился — это я готовлюсь выступать завтра.

— Попусту, Василий Николаевич, не зашел бы, — сказал Сергей, пристраивая на колено кепку. — Охапкин договаривается с каким-то хохлом о продаже леса, нашу Заполицу обещает под сруб. Я поругался с ним из-за этого. Прошу вмешаться, как сельскую власть.

Лицо председателя сделалось совсем кислым, как простокваша, лоб еще больше зарябило, брови опустились шалашиком, и уголки губ поползли книзу. Очень подходило такое выражение лица к его фамилии — Ляликов. Уныние его объяснялось именно тем, что дело касалось Охапкина: не хотел связываться с ним, может, и побаивался.

— Ох уж этот мне Иван Иванович! — сказал так, будто измаялся с ним. — Позвонить ему, так небось ушел из конторы? М-да… Ладно, потом разберемся.

— Пойми, Василий Николаевич, не потом, а сейчас, чтоб они зря не морочили друг другу головы. Я не оставлю этого так! Мало ли что ему вздумается, купец какой нашелся! — горячился Сергей.

Ляликов страдал, соображая, как поступить, разгоняя ладонью красноватый от вечернего солнца дым. Все же пообещал:

— Завтра буду в Абросимове, там просигнализирую… Первый секретарь у нас теперь не такой генералистый, как Коротков, но с понятием. В общем, не беспокойся.

…По пути домой Сергей остановил машину в Заполице, где с детства ему знакомо было каждое дерево. Сошел с дороги в лес, покурил, успокаивая сердце под тягучий шорох сосен, в котором не было никакой смуты, никакой тревоги, напротив, слышалось вечное утверждение жизни.

18

Утром, только подогнал машину к правлению, счетоводка поторопила:

— Карпухин, к Ивану Ивановичу!

Вошел. Охапкин, облокотившись на стол, мял пальцами лоб, наверное, болела голова, потом встал, принялся давить хромовиками половицы: может быть, что-то прикидывал последней меркой, может быть, просто мучил паузой. Наконец, коротко и безоговорочно изрек:

— Клади ключи на стол. — Упрямо закусил наборный мундштук, подождал, когда ключи звякнули по настольному стеклу, и, спустив их в глубокий карман галифе, добавил: — Нам с тобой тесно ездить в одной кабине.

Сергей ни слова не ответил, возражать или оправдываться было бесполезно, да он и предвидел такой исход. Очутившись на улице, походил возле машины, потрогал ее теплый капот: казалось странным, что он больше не сядет за ее руль, а сделает это кто-то другой, может быть, более сговорчивый. Вот и еще одна запятая получилась в жизни.

Весело здоровались прохожие, еще не зная, что он разжалован; прогремел молочными бидонами тракторный прицеп; на столбе около почты очнулся радиодинамик, похожий на большую кастрюлю. У всех были спешные дела, только он чувствовал себя лишним в селе, и эта отстраненность угнетала. Не знал, куда девать себя.

Шел мимо МТС, и там уже гудел прерывисто движок электросварки, синяя ее искра мигала в глубине дверного проема бывшей церкви, а через двор знакомые трактористы подавали на деревянных катках новый токарный станок. В поле за селом махал мотовилом самоходный комбайн, после него оставались золотистые копны соломы, и завидно было смотреть на его могучую работу. Сейчас бы поставить машину под бункер, зерно принимать, по оказался безработным, точно в колхозе полно людей. Стыдно домой показываться, на душе муторно. Куда теперь податься? Самое бы подходящее по примеру Кольки Сизова двинуть на целину. Только и разговору сейчас о ней и в газетах, и по радио. Сергей своими глазами видел не раз, как проходили на восток поезда с целинниками, оглашая станцию задорными песнями, словно эвакуацию объявили из здешних мест и вся молодежь решила перекочевать за Урал, на новые земли, и словно бы каждому вместе с комсомольской путевкой заранее был выдай талон на счастье. Далеко ходить не надо: Люську Ступневу МТС командировала на уборочную в Казахстан, сама напросилась, мол, женихов там избыток. И ему, Сергею, впору бы бросить все, коли на своей земле не пригодился, да семью не оставишь.

Теща все-таки не вынесла сор из избы и Татьяне ничего не сказала, правда, в ее отношении к Сергею еще заметен был некоторый холодок, и в иные дни ему хотелось пойти с работы прямо к родителям. Издали заметил отца, таскавшего лук в огороде. В это лето все реже доносится стук из кузницы, все чаще отец занимается Домашними делами, возится с Павлушкой. Хоть и не было желания никому попадаться на глаза, пришлось подойти к нему. Сначала отнес полные корзины на елань повети, и отец не сразу догадался о случившемся, спросил:

— Ты чего больно скоро возвернулся или заехал по пути куда?

— Отъездил.

— Как?

— Я ж тебе говорил, поругался с Охапкиным. Сейчас машину сдал.

Лицо отца посмурнело, вытянулось. Сел на опрокинутое старое ведро, положив ходулю поперек борозды, озадаченно поморгал.

— Одно к одному идет: мне в кузнице работы нет, у тебя машину отобрали. — В словах этих слышался упрек Сергею, дескать, не умеешь с людьми ладить. — Против ветра, дорогой мой, не плюют. Нечего было связываться с этим боровом, — обозвал Охапкина.

— И все-таки у него не пройдет этот номер с лесом, — убежденно сказал Сергей.

— Дался тебе лес. Тьфу! Поди, не твоя ответственность.

— Ну извини, я здесь живу, значит, меня прежде всего касается. Хорошо, что ли, окорнают деревню со всех сторон? Слышь, трелевщики хоркают: новоселковские продвигаются со своими бензопилами.

— Тут леспромхоз, дело государственное, не нам кумекать, — не согласился отец. — О другом разговор веди — куда прибиваться? Что-то гоняет тебя, так осенний лист ветром?

Недоволен сыном, считает записным неудачником и переживает за него. Сергей давно почувствовал это. Насчет Леньки, например, с самого начала полная ясность: заканчивает военное училище на всем казенном обеспечении, станет офицером. Учится и учится, бьет к одной цели, никуда не соступит с прямой и верной дороги, а у него, Сергея, какая-то бескомпасная судьба. Самому надоело мотаться из стороны в сторону, это холостяку, вроде Кольки Сизова, позволительна перелетная жизнь. Гнетет чувство вины перед всеми, вечером предстоит объяснение с матерью, женой, тещей; начнутся охи-ахи, подсказки, советы, хоть из дому беги.

Отец молчал, задумавшись над своим вопросом, Сергей не мешал ему. В воздухе горчило оборванным луковым пером. Выло еще тепло, но солнце на исходе лета заметно поистратилось: три дня не могло высушить отаву, скошенную по опушкам. Готовились к отлету сбившиеся в стаи скворцы, уже начали проступать в лесу ржавые пятна осинников, по всему горизонту залегла сквозная дымка, и взгляд невольно тянулся в те успокаивающие дали, где, казалось, кончались все человеческие невзгоды, как будто на земле могли быть такие обетованные места, где бы человек не страдал. Голос отца вернул Сергея к огороду, к луковой грядке, истыканной ходулей:

— Хочешь не хочешь, а, пожалуй, придется вторительно к ним проситься, — показал пальцем в сторону Новоселок.

— Были бы руки, работа найдется, — сказал Сергей и, давая понять, что разговор этот тяготит его, стал таскать лук.

Вдвоем скоро пошабашили грядку. Снова оставшись не у дел, Сергей ощутил себя лишним в родной деревне. У Назаровой риги тарахтела молотилка, доносило громкие голоса баб, старавшихся перекричать машинный гул, казалось, там очень дружно и весело, только его, здорового мужика, будто бы обокрали, отлучив от страдных забот. Заметил под горой у реки неподвижную фигуру Егора Коршунова, удившего рыбу, хотел подойти к нему, но передумал: не годится уподобляться инвалиду, которому всей-то радости отпущено — посидеть у текучей воды, поотвлечься, ослабить душу игрой поплавка. Целыми днями, как приговоренный, пропадает на реке, не хнычет, а видно, что дотлевает человек. Некоторых угнетает тишь какой-нибудь кроткой лесной речки, им подавай Волгу или море, на худой конец — озеро; иным же, наоборот, по душе почти безымянные водоемы, словно бы созданные для уединенного вдумчивого созерцания. Егор нашел последнюю отраду возле родимой Песомы.

Куда же деться? Куда пойти? Вот ведь как устроено: пока работаешь, думаешь, хоть бы денек отдохнуть, а как дадут отставку — обида, чувствуешь себя неприкаянно, будто уценили тебя по сравнению с другими, чувствуешь, что обошли тебя в самом главном, и отдых, выпавший по такому случаю, превращается в наказание.

Выручила сестренка, принесла от тещи Павлушку. Незаметно подошла, окликнув:

— Папка, ты чего стоишь, как завороженный? Смотри, какие мы сытые, толстощекие — манной каши наелись. — Потормошила, поприкидывала Павлушку. Личико его, обтянутое капором и шерстяной шапочкой, прояснилось, заегозил, протягивая ручонки не к отцу, а к дедушке. — Возьмите его, надоеду, как веретено стал. Тетя Наташа на молотилку ушла, я и баталюсь с ним. Такой атаман! Вцепится в щеку или в волосы — весь аж задрожит.

— Ругают тебя, Панька, пошто такой дерзкой? — оживился Андрей Александрович, точно солнышко проглянуло средь пасмурного дня. — Он больше всех дедушку любит. Верно? Потому что у дедушки усы, есть за что теребить. Ну-к, где оне, усы-то?

Павлушка покраснел от натуги, так что светлые бровки обозначились, что-то выкрикнул на своем недоступном языке, видимо, злился, не умея говорить.

— Чего это обозначает? А? Рано еще тебе разговаривать-то. Ко мне просишься? Не-е, не возьму, поди к батьке.

Сергей взял сына на руки, теплом обдало сердце, смывая с него все заботы-печали. Все лето некогда было понянчиться, и вот выпала такая досужливость. Крохотный человечек! Он еще не умеет ни ходить, ни говорить, он еще живет бессознательно, как, например, трава, и не знает, сколько в жизни бывает тревог, в его голубеньких глазенках мир отражается только доброй своей стороной.

— Отдохни, Веруха, а я погуляю с ним, — сказал Сергей.

Понес его на зады огорода, откуда виднее была река, где отрадней было сердцу.

— Видишь водичку внизу — это Песома играет. А вон дядя Егор сидит с удочкой. Подрастешь, мы с тобой тоже будем рыбачить, — толковал Сергей сыну, не смущаясь тем, что он не понимает его. — В той кузнице дедушка твой работает. Все мы через кузницу к железу привыкали, может быть, и ты привыкнешь. Нет, кузница — дело отжитое; учиться станешь, сам почуешь, к чему душа лежит. Учиться, брат, не ленись, сквитай за все, что батька твой недобрал, — заблаговременно наказал сыну.

Сергей сел на обрубок дуплястой липы, покачал Павлушку на колене, тот и сам заприпрыгивал, пуская губами пузыри. В глазенках его угадывалась какая-то прозорливость, как будто он понимал каждое слово, но из шаловливой хитрости коверкал звуки. Удивляло, что совсем недавно его не было на свете, а теперь вот оно, сердечко, бьется в лад родительскому.

Закурил. Задумался, пуская дым в сторону от сынишки. Согретые его близостью мысли теперь были ровней, обнадежливей. Своей вины перед колхозом он не находил, что касается председателя, так мало ли какая блажь взбредет в голову разным Иванам Ивановичам. Самого бы его в пору гнать с должности, пока не пропил колхоз.

Солнце встало высоко, уперлось в спину. Воздух против леса на той стороне начал зыбиться, и оттуда, из глубины бора, донесло грибной запах. Вдоль реки брело стадо коров, звон ботала отдавался в чутких по-осеннему берегах; ни одного птичьего голоса из ольховника — онемела природа, словно сама напряженно слушает и ждет какого-то условленного знака.

Павлушка тоже подозрительно затих, не елозит ножонками, обутыми в шерстяные носки, перестал крутить занимавшую его пуговицу. Улыбается затаенно, хорошо ему, пригрелся на солнышке. Ах вот в чем дело! — догадался Сергей, когда почувствовал, как мокрое пятно расплылось по штанине. Он не спугнул Павлушку, а только ласково пожурил:

— Окатил батьку и доволен, да? Ах ты плут! Ну пошли домой, раз такая авария.

19

Долго идет поезд, рассекая леса, по крайней мере, так кажется двум молоденьким лейтенантам, сидящим за столиком друг против друга, потому что едут они домой в первый свой отпуск после окончания училища и присвоения звания. Обмундированы с иголочки, не зря портной снимал с каждого из них мерку, пуговицы на кителях горят, погоны свеженькие, золотистые, и сами лейтенанты завидно юны и здоровы. В купе все любуются ими, расспрашивают, куда едут, завидуют родителям, дескать, каких сынков дожидаются. Лейтенанты словоохотливы, у них избыток счастья, они довольны вниманием попутчиков, с которыми быстро сближает дорога, и все-таки кажется, что поезд идет слишком медленно, надоедает смотреть, как тянется по обочине густая тень паровозного дыма.

— Не разберу, какого рода у вас войска, что за птички на погонах? — спрашивает темнолицый, какой-то замшелый старичок-лесовичок.

— Это не птички — рессоры, а войска военно-железнодорожные, — охотно поясняют лейтенанты.

— Понятно, железные дороги будете прокладывать?

— Возможно. Вообще-то мы мостовики.

— Понятно. Сурьезное дело, вон через Волгу переезжали — какая махина поднята, аж сердце захватывает: ведь может када-нибудь обвалиться.

— Не обвалится, за этим следят, — заверили лейтенанты.

— Ведомо, проезд вам бесплатный?

— Бесплатный, по воинскому требованию.

—. Понятно…

И поскольку ехали по железной дороге, все еще с большим уважением стали смотреть на лейтенантов, как будто и эту дорогу они построили. Давно ли Ленька Карпухин с Минькой Назаровым бегали по деревне подростками, но промелькнули годы учебы, и оба возмужали, стали офицерами, так что и называть-то их прежними мальчишечьими именами неудобно. Алексей вытянулся под стать брату, над губами пробился пушок, и голос переломился, стал заметно басить. Михаил так и остался ниже товарища ростом, но был поплотней его, поосанистей; часто вынимал из футлярчика расческу, приглаживал белые ухоженные волосы.

Задолго до своей станции достали с верхней полки чемоданы, со спрятанными в них шинелями, надвинули фуражки с кокардами.

— Уже прибыли, добры молодцы? — посожалел старичок. — Ехали бы дальше, коли билет бесплатный.

— Спасибо, папаша, — улыбнулись лейтенанты. — Счастливой тебе дороги!

— Удачной службы! — отблагодарил он.

Вышли в тамбур, встали поближе к выбитому дверному стеклу, чтоб поймать лицом упругий ветер с родных полей. Уже не было терпения сидеть в купе, хотелось и вовсе выпрыгнуть из вагона и припустить своим ходом, когда поезд замешкался на последнем разъезде.

— Тащится, как колымага, из-за этой однопутки, — сказал Михаил.

— Ничего, сейчас садимся в кабину — и даешь Шумилино! Братуха, наверно, ждет. — Алексей посмотрел на недавно купленные часы с центральной секундной стрелкой, прикидывая наперед, спросил: — В клуб сегодня пойдем в Ильинское?

— Обязательно.

Представлялось, как только ступят с подножки на перрон, так и обнимутся с братом, но он почему-то не встречал. Алексей растерянно поозирался, скользнул взглядом по окнам тронувшегося поезда, заметив, как ему показалось, сочувствие в глазах знакомых пассажиров.

— Что же это он? Ведь все было указано в телеграмме.

— Пошли, может быть, он за вокзалом около машины ждет.

Ни Сергея, ни его машины не нашли. Покаялись, что не дали вторую телеграмму Ивану, для верности. Поприуныли, но не надолго: подвернулась попутка до Абросимова. Пришлось попритряхиваться вместе с посылочными ящиками в почтовой машине; изрядно запылились, поутратив свой первоначальный щегольской вид. Это не огорчало, ничто теперь не могло воспрепятствовать им: оставались двадцать километров, пройденных сотни раз, когда учились в Абросимовской школе. Шагалось легко, дорога была знакома до последней извилинки, начались свои места: чем ближе к дому, тем памятней, родней.

Неутомимая молодость! Уж, кажется, немалый конец идти пешком, а дай отдохнуть часок-другой, и не усидят на месте. Да и как усидеть, если Алексей не раз по-разному представлял свою встречу с Аней — сельской библиотекаршей. Год назад, после второго курса, познакомился с ней, переписывались, а все равно иногда пожигала ревнивая мысль, что без него увиваются около нее шумилинские парни. Ведь в библиотеке работает — каждому удобный повод заглянуть вроде бы за книгами, и сама библиотека находится при клубе: вечером тут тебе и кино, и самодеятельность, и танцы. «Ничего, сегодня наведем армейский порядок», — самонадеянно думал он и представлял, как неожиданно откроет дверь библиотеки, или явится врасплох в самый разгар танцев, во всем парадном блеске, или прямо пойдет к Миронихе, у которой квартирует Аня: чего стесняться старуху, если любовь неукраденная? Аня попала в Ильинское после педучилища, небось уж надоела ей глухомань, подумывает, как бы вернуться в город. Он вызволит ее, только съездит в часть, устроится и увезет ее с собой. От таких помыслов горячо ударяла в голову кровь, сердце набирало высоту, как будто он собирался совершить что-то очень великодушное.

В кармане кителя хранится фотокарточка: Аня прислала по его просьбе. Хотел достать посмотреть, постеснялся друга. А впрочем, и так отчетливо виделось ему ее улыбчивое, с родинкой на левой щеке лицо, чуть вздернутый носик, светлые, свободно льющиеся на плечи волосы и голубые, даже с просинью, глаза, в которых, кажется, никогда не гасло простодушное удивление. Их взгляд был мягок, они ласкали, и околдованный ими Алексей целые ночи простаивал у крыльца Миронихи, переминая в ладони текучие Анины волосы. Это было год назад и это предстояло теперь, сегодня же, так неужели откладывать встречу на завтра? Невольно прибавлялись шаги.

А все же под конец поумотались, хоть и легкие были чемоданы — натянули плечи, и жарко сделалось к полудню, пыль осела на лицах, ее горький привкус ощущался во рту. Когда приветливо встали впереди шумилинские березы, когда дорога взбежала на верхотинку к росстанному камню и внизу сверкнуло стальное лезвие Песомы, сердце зашлось, и лейтенанты разом превратились в прежних деревенских ребят, которые босоного тропили эти привольные берега. Поставили чемоданы на камень, постояли, оглядывая все доступное глазу пространство, как бы сверяя с тем, что оставалось в памяти, и совсем по-детски, не сдерживая себя, помчались под гору к реке. Скинули кителя и первым делом припали губами к живительной струе, которая должна была вернуть им силу и вернула. А чуть придя в себя, стали умываться и чиститься с какой-то нарочитой неспешностью, словно желая отдалить миг желанной встречи с домом — последний привал перед родительским порогом!

— Мишка, ты посмотри водичка-то, посмотри! — восторгался Алексей, пересыпая воду, как серебро, из ладони в ладонь. — Ну и благодать, а!

Поширкали щеткой кителя и бриджи, прошлись бархаткой по новеньким хромовикам, гладко причесали мокрые волосы: снова годны хоть на парад.

—. Папка в кузнице названивает и не видит нас. Айда к нему!

Алексей первый взбежал на гору. Навстречу ему из кузницы — сам Сергей: что за притча, может быть, не получили телеграмму? За ним неуклюже перевалился через порог отец. Вот и обнялись с братом, даже поприподнимали друг друга, меряясь силой, вот и отцовские усы, побуревшие от табаку, жестко ткнулись в лицо: радость такая, будто не из училища вернулись, а с фронта.

— Как же это мы вас не заметили? Все поджидали, поглядывали на дорогу, — восхищенно моргал воспаленными от горнового огня глазами отец и не отпускал Алексея, любуясь им.

— Чего же не встретил-то? — упрекнул Алексей брата. — От самого Абросимова пешком топаем.

— Да он проштрафился, машину отобрали, — опередил с ответом отец.

— Скажешь тоже! — недовольно повел бровью Сергей. — Нелады тут вышли с Охапкиным…

— И где теперь?

— Подал заявление в МТС на курсы трактористов.

— Шофером-то, должно быть, лучше.

— Хрен редьки не слаще. Ты же знаешь наши проклятые дороги: летом в грязи бьемся, зимой — в снегу.

— Ладно вам! О деле потом будем толковать, — суетился среди парней подбитый войной Андрей Александрович. Хвалил лейтенантов: — Ну и ребята, ну и орлы! Нечего тут стоять, пошли домой.

— Погодите, я сфотографирую вас. — Михаил достал из чемодана плоский черный аппарат, раскрыл его гармошкой.

— Это хорошо придумал, память будет, — одобрил Андрей Александрович, усаживаясь между сыновьями на порог кузницы и чувствуя словно бы историческую ответственность момента.

Глазок аппарата прицелился на них, заставил собранно подтянуться; Михаил нажал на кнопку, последовал затяжной, какой-то шелестящий щелчок: слишком быстро и, как казалось, ненадежно. На всякий случай повторили еще.

— Ты теперь кузницу захвати пошире, чтобы хоть на карточке-то сохранилась, — попросил Андрей Александрович.

Это был первый и последний снимок шумилинской кузницы, потому что и сама она, кажется, предчувствовала, что дни ее сочтены, стояла, смиренно нахохлившись: стены пообшарпаны дождями и ветрами, железная труба покосилась, почерневший тес крыши начал сползать. Послужила людям, повеселила округу чистым стальным звоном наковальни.

— Шабаш, ребята, в сторону сегодня работу! — с понятным вдохновением провозгласил Андрей Александрович. — Ступайте, я ведь долго проковыляю.

Но то ли сыновья сдерживали шаг, то ли сам он, бывалый солдат, не хотел отставать, слишком бойко припрыгивал — догнал их в заулке. Пусть посмотрят односельчане, какую гвардию он ведет!

А навстречу мчалась Верка. Возле ворот поджидала мать: ноги у ней ослабли от счастья, и глаза застилало, она не сводила их с Алексея. Он приближался, фигура его росла, и глазам становилось все больней и жарче от солнечного блеска на его офицерской амуниции. Ее сын, ее награда.

20

За завтраком отец был неразговорчив, какая-то тяжелая мысль владела им, и, казалось, не находил он способа освободиться от нее. Раньше всех отодвинулся по лавке от стола и сказал окончательно обдуманное:

— Вот что, ребята, кузницу пора закрывать. Хоть Леонидовна и пишет мне по-свойски трудодни, не отрабатываю я их, а иждивенцем у колхоза быть не хочу. Помогите сейчас принести кой-какой инструмент, авось дома пригодится.

Последний раз со старческим скрежетом открылась двустворчатая дверь кузницы, пахнуло резким запахом окалины, застойной позеленевшей воды в чане и кислотного припоя. Скоро здесь все возьмется ржавчиной, даже земляной пол, превратившийся за долгие годы в руду с высоким содержанием железа, а пока еще зеркально сверкала наковальня, посылая под крышу солнечный зайчик.

Стали отворачивать тиски, перебирать инструмент, откладывая годные зубила, напильники, сверла, бродки. Алексей рылся в железяках, сваленных в углу, искал оказево[7], потому что собирались лучить рыбу.

— Вот оно! Только погнулось, да поперечина одна отвалилась.

— Надо поправить, сейчас вздую огонь, — сказал Андрей Александрович, обрадовавшись возможности еще разок ударить по наковальне.

Сергей несколько раз качнул за веревку одышливо-сиплые мехи: загудело синее горновое пламя, волнами заходила по кузнице пыль, роившаяся на солнце. Недолог был прощальный звон наковальни, огласивший деревню. Приклепали новую поперечину и острогу покалили в огне, пообстукали от ржавчины.

Сыновья унесли инструмент. Андрей Александрович, сидя на ошиновочном станке, смотрел с улицы, как навсегда остывают, покрываясь налетом пепла, лиловые угли. Кузница казалась ему не то, чтобы разоренной, она напоминала тело, лишенное души. Будет стоять теперь как недолговечный памятник той доиндустриальной поре, когда в таких придорожных прокопченных хибарках рождалась русская рабочая сметка.

По мельнице, снесенной половодьем еще в войну, тушили всем миром, а кузница изжила себя исподволь и отошла в ненадобность как-то без сожаления, без боли: для всех, кроме него. Далеко ли ускачешь на одной-то ноге? Да и привык к ремеслу: десять лет, как вернулся с войны, торил одну дорожку от дому до кузницы. Не нужна стала, вон уж станок для ковки лошадей начала глушить крапива, потому что давненько в него не заводили лошадей. И не в одном только Шумилине, по всей Руси гаснут горновые огни сельских кузниц, оробели они перед машинным веком.

Посмотрел на старую ветлу, подивился ее живучести. Еще в войну первый раз ударила в нее молния, но только подсушила немного одну половину. Нынче ударило со всей яростью. Андрей Александрович как раз находился в кузнице, он даже выронил из рук кувалду и то ли отпрянул сам, то ли его отшвырнуло этим адовым огнем к верстаку: больно ударился поясницей и не сразу опамятовался. Выбрался за порог и ахнул: как будто исполинским топором размахнули надвое ветлу, одна половина устояла, а вторую отщепило и повалило на землю. И все же она продолжала жить, как-то добывая соки для зеленых еще своих ветвей, упрямо тянувшихся к солнцу.

Вернулись сыновья. Увидев топор в руках у Сергея, Андрей Александрович спросил:

— Куда наладились?

— Плот надо сколотить да смолья нарубить.

— Полноте-ка томиться ночью, лучше с удочками сходите на зорьку, — посоветовал он.

— Сейчас самое время с острогой — сентябрь, холодная вода.

— Ладно, покурите, до ночи еще далеко.

Сели около него на станок, напоминавший низкий колодезный сруб. Когда еще удастся посидеть с ними обоими? Подпирают со сторон молодыми плечами, дескать, не тужи, проживем, без твоей кузницы, хватит ей коптить небо.

— Да-а, примолкла старушка, — без переживания, лишь из чувства согласия с отцом сказал Алексей.

— Надо попросить ее на дрова, — более откровенно добавил Сергей.

— Пускай стоит.

— А чего тебе, пап? Пенсию получаешь, не обязательно работать.

— Думаю, еще найдется мне делов в колхозе: сбрую починить, телегу отремонтировать, косы отбить — что понадобится, не откажусь, — утешал себя Андрей Александрович, но не очень в это верилось, все впереди представлялось ненадежным, что-то сдвинулось в нем с главной опоры. Прожигая грудь табачным дымом, он рассеянно смотрел на пестрые лесные дали, еще солнечные, но уже оцепеневшие в смутном ожидании холодов. Осень. Остро сверкает в ивняках Песома, осели улежавшиеся стога, словно обгорел конский щавель, и почему-то сторонится его белесая паутина, мерцающая по угору. Короткое бабье лето не столько согревает землю, сколько дарит какой-то возвышенной, щемящей печалью; именно в эту ясную пору мысли становятся трезвей, как будто им мешала страдная суета, а сейчас стали понятней истинная суть вещей и смысл жизни, и почему-то думается, что только тебе одному и открылось такое прозрение, от которого лишняя маета душе.

Андрей Александрович затянулся с прерывистым всхлипом и сказал как о чем-то самом заветном:

— Как пришел с фронта, не бывал в бору. Нету мне ходу за реку да и к реке тоже. Смотрю на всю эту благодать со своего плацдарма — близок локоток, а не укусишь.

— Пошли с нами плот колотить. А что? Мы тебя на руках обратно-то внесем, — пообещал Сергей.

— Нет уж, дорогие мои, видать, пасись коза на привязи. — Не хотелось ему отпускать от себя сыновей, да видел, порываются с места, и не стал неволить. — Я вам не компаньон, снаряжайтесь, коли надумали.

Он почувствовал себя отставшей от стаи птицей, когда одетый в спортивный костюм Алексей с пружинистой легкостью побежал вниз по тропе, а за ним солидной трусцой Сергей. И сердце ослабло, как при прощании, и сам себе казался маленьким, беспомощным: вот уж и старость насела на плечи. Пожили, помаялись. Да что бога гневить, не каждому он дал таких сыновей. Верушка — эта и совсем утешение родителям, всей школе ставят ее в пример как отличницу. Тоже упорхает из дому, такая пошла жизнь, что не удержишь возле себя. «Это уж мы, старые пеньки, будем на месте догнивать», — беспощадно подумал Андрей Александрович, с завистью глядя, как сыновья скатывают по запеску бревна, оставшиеся после сплава.

Он еще раз вошел в кузницу, потерянно потоптался вокруг наковальни, хотел снять подкову с порога, которую они с Сергеем выковали и прибили на счастье в первое послевоенное лето, — оставил, потому что счастье в кармане не унесешь, с ним надо родиться.

* * *

Пока крепили к плоту оказево, пока разжигали в нем смолье, небо с восходной стороны совсем потемнело, а за деревней без борьбы сникла, сплющилась под тяжестью осенней ночи недозрелая заря. Как только взялся огонь, так потерялись очертания не только берегового угора и лесного гребня, но и самых ближних ракитников, казалось, от всей вселенной остался лишь этот плот и огонь, освещавший ему путь в беспредельной тьме.

Алексей правил сзади шестом, Сергей стоял на носу с острогой, прикрывая для зоркости глаза ладонью. Было в их ночном поиске нечто фантастическое, точно и не рыбу они отыскивали, а неведомый подводный клад. Достаточно было взглянуть даже со стороны, как блуждает по реке этот странный, загадочный огонь, чтобы испытать какой-то языческий позыв. Может быть, он-то, а не столько сама рыбалка и манил их еще днем, когда сидели с отцом у кузницы? Ведь хочется же иногда вернуться к самым дальним своим истокам, к младенчеству души, когда она была проще, отзывчивей, и почему-то веришь, что произойдет ее очищение у этого тайного огня, и вся житейская смута отступит за его черту, как отступили и потерялись в ночи берега. Есть что-то колдовское в потрескивании смолья, в шипении упавших в воду углей. Плот движется по течению бесшумно, он будто бы вязнет в маслянисто-черной воде, только за шестом раздаются причмокивающие всплески.

Сначала обошли по кругу Шумилиху; напрасно Сергей всматривался в глубину — не прохватывал ее свет. Сигали побеспокоенные вертлявые плотвицы, но для остроги они были мелки.

Плот выносит на спокойный плес. Сергей добавляет в оказево дров, огонь вспыхивает ярче, так что на желтом песчаном дне видна каждая рыбешка.

— Левей возьми, левей! Кажется, она! — срывающимся на шепот голосом командует он брату и весь подбирается, подается вперед, того гляди сорвется в воду.

Алексею хочется перебежать туда, к нему, и своими глазами увидеть щуку, вышедшую жировать на мель, но обязанности распределены, он — кормовой, приходится налегать на шест.

— Есть! Прижал! Во шурует хвостом! — торжествующе вскрикивает Сергей. Он делает выдержку, чтобы щука устала, потом осторожно выводит ее на плот, и оба ахают от удивления.

— Ну и крокодил! Ловко ты!..

— Как раз в шею попал.

Щука еще шевелилась, тяжело завалившись между бревен, на черной ее спине играли отсветы огня.

— Вот это обрыбились!

— Ладно, хватит на ее любоваться, суй в рюкзак.

И снова крадется по реке подвижный костер, бросая причудливые светотени на береговые кусты. Маячат на плоту две очень похожие фигуры, два брата Карпухины. Очень хорошо, надежно им друг с другом в этом добровольном ночном дозоре. Можно без помехи делу переброситься словцом.

— Вот здесь где-то мы наган утопили, — вспомнил Алексей. — Колька Сизов случайно купил его вместе с гармонью у Голубихи, да ты знаешь.

— Кто стрелял-то из вас?

— Я. Тоже, между прочим, в щуку. Наверно, уж соржавел, и помина нет.

— Дай папироску.

Все плотней сгущался туман, мешавший хуже темноты, он был настолько ощутим, что изморосно оседал на лица. Стали натыкаться на кусты и отмели, отдаваясь воле течения. Временами становилось опасно, под бревнами закипала быстрина; казалось, плот может сорваться с какого-то водопада, так бывает, когда идешь на ощупь в кромешной тьме и выставляешь вперед руку, ожидая, что вот-вот оступишься. Против Ефремова причалили, снесли на берег оказево вместе с горящим смольем и сели отдохнуть у костра. Алексей сушил подмоченную портянку.

— Давно мечталось посидеть вот так у ночной реки, на полной свободе, — сказал он.

— Знаю, сам служил.

— Что ни говори, а красота в деревне!

— Отдохнуть в отпуске — это одно, а ведь, кроме лета, бывает еще ненастье, слякоть, мороз, снежные заносы, и при всякой погоде надо работать, — по-своему рассудил Сергей.

— Да, конечно… — согласился Алексей, почувствовав личную вину перед братом, который из-за них с Веркой не получил образования, по старшинству взял на свои плечи самую тяжелую ношу. Им выпали разные пути, и пусть они будут встречаться редко, зато именно такие минуты, как сейчас у ночного костра, останутся самыми памятными.

Ни единого звука, земля потонула и заглохла в тумаке, только над огнем, кажется, пробилось небольшое чело, не понять, то ли не в него проглядывает, то ли просто чернеет дым. В двух шагах не видно реки, не слышно ее приплеска, но с детства впитавшийся в кровь крапивно-смородинный и еще какой-то особенный травяной запах выдает ее близость. Там, в городе, на асфальтовом плацу училища, замкнутом с трех сторон казарменным корпусом, часто блазнились эти речные туманы и запахи, задумчивые закаты, тихий до целомудренной застенчивости свет берез где-нибудь на угоре возле береговой тропинки. И разговоры с братом: неспешные, мечтательные. А сейчас Алексей наяву вдыхал эти запахи, согреваясь у костра, словно все тепло родимой земли было заключено в нем, и брат был рядом.

Алексей поприкидывал рукой рюкзак со щукой и сказал:

— Потрогай, насколько здорова! Могли бы еще что-нибудь загарпунить, если бы до Лопатихи доплыли.

— Хватит и этого на нашу долю. Пошастали, что ли, к дому? Оказево брось в кусты, при случае заберу потом.

Вышли на дорогу. По мере того как поднимались к полю, туман оседал, отставал от них, смутно угадывался перелесок, проклюнулся запоздалый огонек в чьем-то окне, в небе замигали звезды; было такое впечатление, что вышли из тумана, как из какого-то подводного мира, и теперь попали в свой, привычный. Алексею казалось, что он долго-долго отсутствовал в нем, не виделся с Аней, и надо было ждать еще до следующего вечера. Он нес в себе это нетерпеливое, как бы обновленное чувство, и казалось ему, что он никогда не наживет себе тех забот, которые не оставляли Сергея.

21

Еще только начало размывать небесную полынью над деревней, еще совсем мутный, затяжной рассвет вставал в запотевших окнах, а ее без всякого будильника точно кто толкнул — договаривались сбегать по грибы до работы. Да и так не дал бог сна: чуть стукнет в доме или мяукнет кот за дверями — она уж настороже.

Муж спал, высоко закинув подбородок и приоткрыв рот. Отстегнутая ходуля валялась на полу, она всегда высекала в сердце жалостливость, то же случилось и теперь, когда Варвара Яковлевна перешагнула через злополучную деревяшку. Как бы ни было тяжело ей, она считала, что мужу, пострадавшему на войне, вдвойне тяжелей, и старалась все успеть по хозяйству сама. Тихонько умылась, стараясь не бренчать рукомойником, причесала и замотала узелком на затылке поредевшие волосы и пошла доить корову. Каждое утро начиналось с этого. Ей казалось, что струйки молока очень громко вызванивают о подойник, потому что наверху в горнице спал Алексей, и она боялась разбудить его. Тоже собирался по грибы, да ведь она слышала, как он вернулся из Ильинского за полночь. Вот и выросли ее детки, а не убавляется материнское переживание, еще тревожней за них, за взрослых-то, бесконечные думы в голове. Слава богу, у Сергея-то в семье все благополучно, это главное. Рядом живет, у себя в деревне, а за него больше всех болит сердце, нет ему удачи в жизни. Как-то там Верушка в Абросимове? Последний год учится, тоже покинет дом, тогда уж совсем прижмет тоска, только и будут короткие радости, когда приедут в отпуск, как сейчас Алексей.

Она расцедила молоко, бесшумно ступая, внесла кринку в горницу, чтобы сын мог попить, когда встанет. Задержалась возле его постели. Уткнулся русым чубом в подушку, сладко всхрапывает — где уж будить. Говорит, в училище-то в палатках спали, в избу не идет — закаляется. Пиджак и брюки брошены на сундук, грязные ботинки оставил у порога, видно, шел по росе, а после пыльной дорогой. Каждый вечер бегает в Ильинское, ничего не отдыхает, а скоро снова на военную службу. Варвара Яковлевна любовно потрогала висевший на плечиках китель и значок, на котором были написаны крупные буквы: ВЖУ, а пониже год окончания училища — 1954. Ее сын, который совсем недавно был обыкновенным деревенским мальчишкой, стал офицером: вот они, погоны лейтенанта с двумя звездочками. Это ей утеха за материнское долготерпение, всю жизнь она греблась, как против воды, ради них, детей. Вспомнишь войну, глянешь из отдаления на горевое солдаткино житье, так слезы навертываются. Ребята еще были постарше, покрепче, а Верушку, эту могло погасить, как свечку на ветру, чудом удержалась. Теперь разлетаются из родительского гнезда один за другим. Алексея-то больно уж далеко назначили, в какую-то Тюмень, в сибирскую сторону: дело военное, не побрыкаешься.

Стала ставить кринку на подоконник, увидела фотокарточку, торчавшую из складного зеркала. Приятно изумилась: Анечка Филатова, которая в ильинской библиотеке! Вот какая присуха у него в селе! Приезжая, образованная, всегда вежливая. Завела в Шумилине передвижную библиотечку, книжки приносит. Походка у ней проворная, личико улыбчивое, волосы как шелк. То-то замечала Варвара Яковлевна, что вроде бы стесняется она, когда здоровается с ней. Может, снохой станет, если всерьез у них, радостно и тревожно подумалось ей.

С придирчивой внимательностью разглядывала фотокарточку и не находила изъянов в предполагаемой невестке, одобряла выбор сына. Тихая улыбка блуждала по ее лицу, словно повеяло на нее собственной молодостью, и брало сомнение, была ли она сама такой молодой до красивой? Нет ни одного снимка, который мог бы напомнить себя прежнюю.

Сын пошевелился, почмокал во сне губами. Варвара Яковлевна стыдливо, как будто подсматривала самое сокровенное, замерла, по крепок был зоревой сон. Положила фотокарточку на место, успев посмотреться в зеркало и, пожалуй, впервые так пронзительно почувствовала свою преждевременную старость. Куда подевались ее волосы? Вот он, жалкий узелок на затылке. Где румянец на испитых щеках? Навсегда отцвел. И голубизна в глазах вылиняла. «На что мы похожи стали! Лучше и вовсе не смотреться, — побеспокоилась она неожиданным сравнением. — Все в них, в деток, перешло, были бы они-то счастливы».

Она взяла ботинки, вымыла их у крыльца и поставила сушиться. Завтракать было некогда, завязала в платок ломоть хлеба с огурцом. Бабы уже собрались у конюшенного заулка, слышны были приглушенные голоса, как будто замышлялось что-то тайное. Потянулись одна за другой по лавам через реку в бор, еще сумеречный, по-осеннему настороженный. Долго, с добычливой настойчивостью шли малопроезжим в эту пору Кологривским волоком. Такая грязина, что бензовоз, пробиравшийся в Завражье, засел по самые подножки. Что за шофер нарвался в одиночку? На лошади и то едва проедешь, а по-нынешнему надежней всего трактор с салями и зимой и летом.

На грибы подгадали как раз к тому моменту, когда развиднелось по-настоящему. Солнца не было видно, но его свет уже приподнимал край неба. Стали разбредаться по сторонам, аукаться, пугая непроснувшийся лес. Пустились наперегонки, как стадо, попавшее на озимь: поскорей бы нахватать корзины — неурочный час короток. Иной берет грибы — отдыхает, а тут колхозная работа дожидается.

Варвара Яковлевна первым делом обежала свои места по редкому сосняку с примесью березок; попадались маслята и белые, ядреные, темно-головые, заметно тяжелившие корзину. Никому не откликалась, хотелось побыть одной, порадоваться грибной удачливости, поберечь в себе то удивление, которое вызвала у ней Анечкина фотокарточка. Уже сейчас она с материнской озабоченностью прикидывала, что будет впереди. Жениться Алексею рановато, может быть, уедет да поглянется там другая. Да зачем же от добра добра искать? Лучше бы Анечка, эта на виду. В дом она, конечно, не придет, уедет с ним. А жаль. Что за жизнь такая колесная началась? Не держатся люди на одном месте, и своих деток не удержишь.

Дробил дятел. Солнце косо просеивалось сквозь сосны, поднимая с земли пар. Под ногами то шуршал опавший лист, то мягко проседал белый мох; на лицо липла паутина. Корзина натянула руку. Варвара Яковлевна остановилась в черничнике, торопливо похватала переспевших ягод с хлебом; вместо питья съела огурец. Чуткая настороженность леса почему-то не успокаивала, напротив, тревожила сердце: так много было в ее жизни невзгод, что и редкие радости вызывали у ней какую-то недоверчивую опасливость, словно они были ошибочны. При большой семье, при такой хлопотливости, она даже ходить обычным шагом разучилась — все впробеги. Сейчас, в минуту лесного одиночества, сделала себе малое послабление — присела на валежнику, перебирая свои заботные думки, которых было несчетно, как звезд в небе.

Спохватилась, когда голоса грибовиц покатились обратно к реке: наверное, решили, что она раньше всех ушла домой. Еще раз обшарила взгорок, добрала корзину, увязала ее фартуком, взвалив на плечо, поспешила догонять подруг своей неутомимой прибежкой. Взмокла, а не догнала. Когда шла по лавам, кружилась голова от быстрого течения под ними. В гору к деревне едва поднялась, да своя ноша не тянет. Глянула в луга, где был разостлан лен, — там уж поднимают и вяжут его Леонидовна с Прасковьей Назаровой, к ним направляется и Галина Коршунова, перелезая через огород.

И не дошла до дому — сунула корзину в предбанник, успев подумать при этом, что завтра суббота. Верушку отпустят из школы на выходной, и надо будет протопить баню да воды нагреть побольше, чтобы заодно простирнуть белье. Семья не мала, Сергей хоть и живет у тещи, а спецовку стирать все несет матери.

Ни минуты не передохнув, снова спускалась она к реке, туда, где на зеленой отаве половиками лежал отбелившийся лен, ждавший ее проворных рук. День только начинался.

Часть третья

1

Совсем было присмирело Шумилино с его престарелыми жителями, но что же вдруг так встревожилась деревня? Что за наступление идет на нее, сопровождаемое ревом моторов? Уже близко, километрах в полутора за полем, урчат, широко расталкивая в стороны деревья, могучие бульдозеры, разравнивают песок и гравий грейдеры, а напролет через деревню, проторив пыльную дорогу, будто наперегонки, гоняют самосвалы. Раньше гравий возили со станции, весной стали брать его на Каменном броду; тут же и песчаный карьер разработали. От зари до зари подгрызают берег экскаватор и ковшовый погрузчик. Идет строительство шоссейки, и, не дожидаясь его окончания, потянулись в Ильинское машины с длинными бетонными стволами высоковольтных опор. Это еще для чего? И так столбов-то нагорожено, проволоки напутано: с одной стороны дороги — телефонные, с другой — радио, прошлый год его провели. Подбадривает притихшие избы голос далекой Москвы из динамиков. Только слушай, и песню споют, и про политику расскажут, и про сельские новости. Да и собственными глазами видно, что жизнь шибко стронулась с привычной колеи, побудоражена, как песчаный берег под деревней.

Вероятно, тот скандальный случай с продажей леса подвел Охапкина Ивана Ивановича, может быть, и злонамеренный гусак, порвавший ему галифе, пошатнул репутацию, только недолго он председательствовал: прислали из Абросимова тридцатитысячника Ерофеева Степана Даниловича, бывшего районного зоотехника по коневодству. Говорили, никто его не понуждал к этому, сам отозвался на призыв, потому и принялся за дело с большим желанием. Это при нем радио провели, денежную оплату трудодней установили, начали строительство двухквартирных домов в Ильинском. Войдешь в свежесрубленную из янтарной сосны контору — чувствуешь, что попал в учреждение, а не в шарагу. На дверях таблички с надписями: «Председатель», «Бухгалтерия», «Парторг», «Специалисты» (свой агроном, свой зоотехник). Пусть невелики еще денежные заработки, но никого не надо теперь упрашивать выходить на работу, не слышно бригадирской ругани во время нарядов, только вот беда — обезлюдела деревня.

Шумилинцы, привыкшие встречать всякие перемены с подозрительностью, недоверчиво смотрели на машинную возню вокруг деревни: вряд ли ради них стали бы вести шоссейку, тянуть электролинию. Мужики стали чаще собираться по вечерам на лавочке у крыльца Карпухиных, обсуждали беспокоившие события, делились догадками. «Тут дело не просто, — гнусаво твердил Павел Евсеночкин. — Помяните мое слово, не просто». От его пророчества брало опасение, что не сегодня — завтра и само Шумилино сковырнут с земли. «Вот выведут оне шоссейку из лесу, нацелят прямо по прибору на деревню, ну и попихают в стороны последние дома», — пугал он.

Сегодня, когда пыль от самосвалов начала оседать над полями и деревней, тоже сошлись покурить вместе. Андрей Александрович Карпухин известно какой ходок, своей лавочки держится, к нему по-соседски раньше всех перешагнул через заулок Павел Евсеночкин. Пришли Василий Капитонович и Егор Коршуновы. Своей, нестариковской прискочкой поторапливался из лесу Федор Гарантии, тоже остановился, сбросил на землю еловые тычинки, связанные в беремя. Все мужское население уместилось на лавочке, кроме Сергея, еще не вернувшегося из поля. Не было Кости Журавлева: перебрался с семьей на лесопункт; не белела среди мужиков патриаршья борода Никиты Соборнова — схоронили зимой. Могутный, величественный был старик, казалось, век его не ограничен; людей такой породы, пожалуй, не осталось в округе.

Поначалу, как обычно, толковали о погоде, предрекали, каким будет лето, но разговор сам собой склонился к беспокоившему всех наступлению дорожников.

— Видали, наш сивка-бурка на себе тычинки таскает, — насмешливо подцепил Тарантина Павел Евсеночкин. — Машины туда-сюда летают — договорился бы.

— Ну их, связываться! Мне и надо-то три прясла затынить, — не согласился Тарантин. Приподняв кепку, он вытирал тыльной стороной ладони росистую, блекло-белую лысину с розовой полоской от околыша поверх лба.

— Нашел время новый палисадник тынить! — хмыкнул Павел. — Нет уж, я теперя гвоздя не вобью, потому что после нас жить здесь, похоже, не собираются, да и самих-то, гляди того, поневолят с насиженного места.

— Полно пугать-то! — возразил Андрей Александрович. — Никто не имеет права.

— У государства на все право, нас с тобой не спросят. Песок и гравель где копают? Прямо против моей бани.

— Ну, твою баню и сковырнут, невелик убыток.

— Наговоришь, право. Нет, тут дело не просто, — пощипывая редкую рыжую бороденку, гнусавил Евсеночкин. Его тонкий морковный нос успел облупиться на вешнем солнышке, из-под белесых бровей с постоянным подозрительным прищуром проглядывали бесцветные, как размытая акварель, глаза. Есть такие мужички-скептики, которые берут под сомнение всякие доводы, все отрицают, во всем видят подвох. — Из-за нас не спохватились бы эту шассу строить. Не поверю. Столбы страшенные бетонные везут: Братская станция у нас, что ли?

— Спокою не стало от этих машин, этта, бульдозер деревней проперся, дак ведь изба трясется, — посетовал Василий Капитонович. Он сидел, облокотившись на колени, обут был в валенки-обрезки, на голове защитного цвета картуз, какой редко теперь встретишь. Его, пожалуй, больше всех удручало нежданное нашествие на деревню. — Как не вспомянешь прежнюю-то жись: все шло по заведенному уставу, все было понятное, а нынче является черт-те знает кто и хозяйничает, как заблагорассудится. Хоть бы помереть дали спокойно, дак смерти-то не купишь.

— Ты, Василий Капитонович, не туда повел, — вмешался Андрей Александрович. — Чего плохого, если дорогу строят? Я, к примеру, с самой войны в Абросимове не бывал, а по хорошей дороге съезжу обязательно. Спроси-ка шоферов, сколько оне помаялись с бездорожицей.

— Правильно, Александрович, — поддержал Тарантин. — Бывало, поедем хлеб сдавать на станцию, застрянем где-нибудь в Чучмарах, дак и ночуем. Теперь вон какую просеку просадили, как проспект, с нашего поля Савино видно.

— Так-то оно так, а вот чего в бору, выше по реке, затевают строить? Видали, мост налаживают, матерьялы везут на тракторах, все туда, по Кологривскому волоку. — Евсеночкин многозначительно покосился на собеседников, словно ему было известно больше, чем другим. — Может, такой объект, что и водички после него из реки не глотнешь?

— Сверху видней, что делать, — обронил свое редкое слово Егор, безучастно сосавший папиросу. Он сидел чуть поодаль от мужиков, на березовом корне, четвертый год был на первой группе — чего уж тревожиться.

— С той высоты нашего брата могут и не заметить, — не унимался Евсеночкин. — Есть Шумилино или нет его, кому какая печаль.

Не верилось его предсказаниям, ведь шел май, начинавшееся лето каждому сулило свои надежды. Дни были сухи и долги, небо — чисто, без малейшей помарочки. Белой кипенью вспухали по огородам и над рекой черемухи; зеленым туманом окинуло шумилинские березы, при виде которых согревалась душа, и сама жизнь под ними еще казалась прочной.

Ослабел нагулявшийся за день ветерок, прояснился после машин воздух. Дорожники угомонились, только доносился с поля рокоток трактора: свой, привычный.

Но вдруг над прогоном снова поднялась пыль — узнали колхозный грузовик. Ерофеев не проехал мимо, вышел из кабины. Усадили его на средину лавочки, мол, покури да скажи председательское слово. Этот не чета Охапкину: в рюмку не заглядывает, всегда подтянутый, в костюме и при галстуке на городской манер. Ему, пожалуй, около пятидесяти, только залысины на лбу глубокие. Мужик рассудительный, сам в любую работу не суется, а дело ведет.

— Вот, Степан Данилович, маракуем, как жить дальше будем, — сказал Андрей Александрович.

Лучше, чем жили, — весело ответил Ерофеев.

— С одной стороны берег подкапывают, с другой — шоссейка напирает: прямо на деревню или стороной она пойдет? Не тронут нас? — спросил Евсеночкин, прощупывая председателя заблаговременно недоверчивым взглядом.

— Не тронут, полем у них вешки намечены, успокоил Ерофеев.

— Небось не про нашу честь стараются, какая-то поважней причина? Не зря эти бетонные махины повезли. Поди-ка, секрет?

— Да какой секрет! — засмеялся Ерофеев. — Для леспромхоза и для нас заодно строят. Поселок там за Песомой новый будет.

— Вон что! А мы гадаем, чего затевают, сумлеваемся.

— Радоваться надо. Скоро автобусы побегут, электричество в каждую избу проведем. Сейчас у нас в селе движок тарахтит, а подключимся к государственной сети, и фермы и зерноток можно механизировать.

— Хорошо рисуешь, товарищ Ерофеев, — с подковыркой молвил Евсеночкин, — только поздновато спохватились, уж пошло наше Шумилине на полное сокращение: вся инвалидная команда тутотка.

— Да, народу в деревнях не густо. У вас еще с десяток работающих в бригаде наберется, а в Бакланове — одни старики, и всего пять дворов. Что с ними делать? Тоже без электричества не оставишь, пусть хоть на старости лет попользуются, потому что в долгу мы перед этими людьми.

— Правильно, Степан Данилович, — одобрил Тарантин. — Мы сами к той категории относимся, отстрадовали свое.

— Я разослал письма парням, которые службу заканчивают, думаю, некоторые вернутся домой. Вот он, — показал Ерофеев на шофера Гошку Капустина, коренастого парня с оттопыренными, красно просвечивающими на солнце ушами, сидевшего по-турецки на траве. — Пришел из армии, женился, нынче квартиру получил.

— В Ильинском, понятно, около мэтээс народ держится, — сказал Андрей Александрович, имея в виду и своего сына.

— Вы, товарищи, знаете, что МТС ликвидируется. Как раз по этому вопросу ездил в район.

— Как же без нее? — насторожился Евсеночкин. — Все твердили в газетах: МТС — главная сила в сельском хозяйстве, и вдруг не потребовалась?

— Технику распродадут по колхозам, у земли и у машин будет один хозяин. Мы, например, не смогли на посевную приобрести необходимую технику, но уборочную проведем уже своими машинами. На будущий год, и мастерские МТС достанутся нам — в долг берем. Просто повезло, в других колхозах и навесов-то нет. Будут свои механизаторы и шоферы, свой механик и главный инженер — никакой обезлички. Обождите, настанет время, кое-кто из города в деревню двинется.

— Сказки! Это уж ты, дорогой товарищ, не туда хватил, — точно обрадовавшись, заерзал на лавке Евсеночкин. — Я подсчитывал, только в Ленинграде наших, шумилинских двадцать два человека, и что-то никого не поманивает обратно? А? — Поприщурил свои водянисто-голубые щелки на председателя.

— Лет через десять, может быть, и поманит.

— Нам до тое поры не дожить, — подтолкнув большим пальцем картуз, сказал Василий Капитонович.

— Нет, конечно, и думать нечего. Десять лет! Хе-хе! — весело хохотнул Евсеночкин. Его нос еще больше заострился, в выражении лица было что-то птичье, казалось, он мог клюнуть собеседника. — А ежели какая неувязка в международном вопросе?

Теперь настал черед улыбнуться Ерофееву: ох, уж эти старики — политики! В каждой деревне есть такие досужие, что знакомы с газетой, знают всех президентов и премьеров и готовы при случае пуститься в самые высокие рассуждения.

— Про международные вопросы есть кому думать без нас, — сказал Андрей Александрович. — Я опять про МТС хочу спросить. Машины, тракторы распродадут, а механизаторы куда?

— Будут работать по месту жительства в колхозах. В «Рассвете» уже сами пашут, технику купили.

— Значит, наш Серега от чего ушел к тому и возвернулся?

— Не беспокойся, Андрей Александрович, механизаторы в заработке не прогадают.

— Да-а, что ни день — то новость, — снова вмешался Евсеночкин. — Туркают из стороны в сторону, будто лошадь вожжами. Погоди, и с мэтээсами начудят, как с кукурузой. Прошлым летом на Старовском поле вот экая выросла, — показал по колена. — Нынче али опять будете сеять?

— Да, немного придется посеять такая установка. Или подсолнечник на корм скоту.

— Это уж вовсе пусто место. Мы вон коров пускали на него, дак не дотронулись, только потоптали. Э-эх, головы! Скоро виноград додумаемся выращивать. Смех ведь смотреть, как канителились с торфяными кубиками, высаживали вручную отдельно по кукурузине. Уж истинно, что королева полей — столько за ней уходу.

Ерофееву стала надоедать ревизорская придирчивость Евсеночкина. Помнилось, как столкнулся с ним в престольный праздник казанскую. Гулять в Шумилине привыкли дня два-три. Добро бы только свои деревенские, а то в гостях у них полсела. Пришлось вмешаться, убеждал, что нельзя терять сенокосные дни. Евсеночкин пьяненько куражился, сбивая народ, дескать, ты нам устава не ломай: живем как заведено. Занудный мужичонка. Говорят, сам всю жизнь к колхозу бочком да с прохладцей, и жена тоже, а права качать первый. И все же большинство колхозников тогда вышло сушить сено.

Ерофеев уже поднялся с лавочки, но приостановил Федор Тарантин:

— Еще вопрос имеется, товарищ Ерофеев. В совхозе «Михайловском» пензии назначили, а наш брат разве не заслуживает? Я с первого дня в колхозе без побегу и по сю пору помогаю.

Ерофеев почувствовал себя должником перед этим застенчиво моргающим, лысым стариком с ввалившимися губами, потерявшим и волосы и зубы не где-нибудь, а на колхозной работе, на лесозаготовках, на сплаве. Чем оправдать тот факт, что рядом в совхозе получают пенсии, а он ее лишен? Да и работал-то всю жизнь за понюх табаку. В пояс бы поклониться таким людям — приходится отказывать.

— Пока у колхоза нет средств на эту статью. Разживемся, будем думать о пособиях престарелым.

— Хех! Во, нашему брату! — Евсеночкин показал кукиш.

Ерофеев не стал напрашиваться на дальнейшие реплики: пожалуй, стариков не переговоришь. Хлопнул дверцей машины, и она, груженная шифером, тяжело тронулась с места, поднимая пыль. Глядя ей вслед, Евсеночкин брезгливо выпячивал нижнюю губу:

— Не ндравятся мне эти новые-толковые в галстуках да ботиночках. Видали, на сиденье в машине — шляпа соломенная. Помяните мое слово, долго он у нас не задержится.

— К чему зря человека хаять, — вступился за председателя Андрей Александрович. — Мужик с образованием, разбирающийся.

— Нонче этих образованных — пруд пруди, а работать некому.

— Ладно, мужики, покалякали, да надо ближе к дому. — Тарантин вскинул на плечо беремя тычинок. — На пензию рассчитывать нельзя, значит, придется еще погорбатиться.

Пошастал, шаркая стоптанными яловиками по пыли. За ним и все разошлись, остался один Андрей Александрович: поджидал сына, потому что слышал, как заглох за околицей трактор. Эх, Серега! Снова угодил в колхозники, недолго наработал в МТС.

Солнце скатилось в Заполицу, потонуло в лесах. Свет его еще держался в вышине, где реяли стрижи, небо не меркло, оставалось высоким и ясным, и, казалось, сама земля, избы, озеленившиеся березы излучают непоборимое сияние. Воздух пригарчивал пылью и машинными газами, но уже натекал от гумен медвяный запах черемухи. Вспоминалось старому солдату счастливое довоенное время, когда был он мужиком в самой силе, бегал на своих двоих, а не тыркался на деревяшке, когда деревня была полна народу, каждый дом гудел как улей. Война под метелку вымела его сверстников, а молодежь сама бросила отцовскую землю. И опять мысли вернулись к сыну: один он застрял в Шумилине, поддался незавидной судьбе. С другой стороны, не всем жить в городах, должен кто-то и землю пахать. Если разобраться, дело первостепенное.

2

Часто вспоминался Ерофееву первый день его председательствования. Помесил он тогда грязи, обходя бригады парным апрельским днем: побывал на всех скотных дворах и конюшнях, осмотрел опустевшие за зиму клети и сенные сараи, и всюду перед ним возникали вопросы, потому что куда ни глянь — прореха. Семнадцать деревень, большинство бесперспективных — одно название, что бригада. На конюшнях по три-четыре клячи, и с этим тяглом надо было начинать пахоту. У Охапкина с Романовым отношения были натянутые, он даже договор с МТС не заключил.

Особенно удручал Ерофеева рев полуголодной скотины, ждущей выгона в поле, где еще нечего было взять, На ильинской ферме коровы стояли в навозной жиже, потому что деревянная елань сгнила. Доярки, обрадовавшись появлению нового председателя, точно он мог сразу же поправить весь этот беспорядок, окружили его, засыпали жалобами:

— Посмотри, посмотри, Степан Данилович, как мы тут в грязи баландаемся. Коровы-то сердешные маются. Как дойка — теплой воды не напасешься: надо мыть вымена-то. Бяда!

— Прямо чистое наказание!

— Нешто нельзя было подновить настилы? — спросил Ерофеев.

— Сколько раз было говорено Охапкину, что они сгнили, проламываются, дак он и не почесался. А уж мы сами повыбрасывали худые-то сланины, чтобы коровы ноги не завязили.

— Главное, сена нету. Где хошь добывай, председатель.

— У вас же буду просить взаймы. Ведь есть у кого-нибудь излишки?

— Може, и есть, коли поспрашивать, да взаймы-то не шибко поверят: придет время расплачиваться, а тебе вдруг не пондравится у нас, уедешь обратно, — с подковыркой сказала высокая сухопарая тетка.

— Едва успели выбрать, а уж засомневались, и в тон ей ответил Ерофеев.

— Дак ведь нынче подолгу-то в председателях не задерживаются, особенно если присланные. Ты вот встал к Миронихе на квартиру, а семью небось оставил в Абросимове.

— Что же поделаешь? Придется квартировать, пока своего жилья нет. — Ерофеев в сопровождении доярок вышел из темного двора на дневной свет. — Это что за ветряк у вас машется? Воду качает?

— В том-то и бяда, что впустую крутится: поканителились с ним механики из мэтээсу, да так и не могли наладить. Опять как не вспомнить Охапкина, вон какую каланчу соорудил, деньги угрохал, а коровы тонут в грязи.

— Воду бочкой подвозим, ведрами таскаем. Бяда!..

Шел Ерофеев дальше от деревни к деревне, записывал в свой блокнот разные малоутешительные сведения и все больше осознавал, какой груз он добровольно взвалил себе на плечи. Встретил в Шумилине участкового агронома Сашу Лазарева, проверявшего посевное зерно. Разговор с ним запомнился.

— Знакомитесь с хозяйством? — спросил Саша. — Не разочаровались?

— Я знал, что иду не на готовое, но и прежняя моя работа районного зоотехника по коню меня не устраивала своим формализмом. Иногда к какой-нибудь кампании напишешь заметку в райгазету на тему: больше внимания развитию коневодства в колхозах. Призываешь увеличивать поголовье лошадей, а оно год от году убывает. Знаешь о том, как гробят лошадей на вывозке леса зимой, знаешь о падеже и знаешь тщету собственных усилий. Хотелось конкретного дела, вот и взялся за гуж. Столько разных неполадок, что, откровенно говоря, не знаю, с чего начать.

Агроном, сидя на пороге клети, попересыпал с ладони на ладонь овес и, хоть был молод, ответил с деловитой обстоятельностью:

— Начинать следует с земли. Во-первых, некоторые поля в вашем колхозе каменисты — навести на них порядок. Во-вторых, поскольку вывозка минеральных удобрений со станции затруднена расстоянием, поля наши остаются малоудобренными. В-третьих, если будем сеять вот таким несортовым зерном, хорошего урожая ждать нечего. Семеноводством большинство колхозов, можно сказать, не занимается.

— А что ты скажешь насчет кукурузы? Нас обязали в этом году сеять ее.

— Не знаю, что получится на здешних землях. В среду при МТС состоится научно-производственная конференция специально по кукурузе, там послушаем. Фильм покажут. Главный агроном ознакомит, как готовятся смесь и торфоперегнойные горшочки для выращивания кукурузы на семена. Вот, собственно, и вся научность.

— Жена говорила, что у них в школе к этому делу привлечены все школьники: каждому дано задание изготовить по сто горшочков.

— Сомнительная затея, однако будем пробовать.

Ерофеев знал, что без советов специалистов ему не обойтись, но не предполагал, что можно услышать их от молодого агронома. Чувствовалось, что знания, приобретенные в институте, не соответствовали прозаической действительности, и это его угнетало. Ерофееву сразу же понравился толковый парень с широким, заметно скуластым лицом и упрямыми складками над переносицей.

— Ты, Саша, верно все говоришь, но одним годом столько проблем не сдвинешь, порядка на полях не наведешь. Нам же сейчас прежде всего нужны деньги, чтобы строить. Ты посмотри на нашу контору, ведь это прокуренный овин. А на ферме что творится!

— Деньги, Степан Данилович, скорее всего может дать лен.

— Зато и возни с ним больше всех, не зря до сих пор остался в ригах, и на поле видел перезимовавший прямо в бабках.

— Это сейчас он стал обузой для многих колхозов, потому что деревня обезлюдела. Во-первых, район наш, вы знаете, всегда считался льноводческим: особенно заметны успехи абросимовцев были в тридцатые годы: сколько человек тогда наградили орденами и медалями, и все за лен. Я вам потом покажу одну любопытную книгу, где есть полная характеристика нашего района. Во-вторых, лен, который лежит в ригах, при расторопности председателя можно было сдать. Даже сейчас еще не поздно сделать весенний расстил на незатопляемых водой местах; я говорил об этом Охапкину, да он в последние дни махнул на все рукой. Плакали денежки. В-третьих, урожайность льна обеспечена, это не эксперимент с кукурузой. Вы думаете, «Рассвет» на каких дрожжах поднялся? На льне, спросите самого Миронова. Ведь если полностью убрать лен и сдать тресту, можно озолотиться. Вот давайте посчитаем.

И Саша Лазарев начал загибать пальцы, рассудительно повторяя: во-первых, во-вторых. Уже тогда, при первом разговоре, Ерофеев почувствовал его увлеченность льноводством и сам понял, какие выгоды оно сулит, особенно после того, как Саша дал ему почитать обещанную книгу, статистический порайонный сборник тридцатых годов, в котором было убедительно сказано: «Абросимовские льны по своим качествам гораздо выше, чем в других районах области (значительная часть продукции льноволокна поступает на базу «Льноэкспорт»). Лен везде занимает ведущее место в посевах. Почвы, среднеподзолистые суглинки, вполне благоприятствуют такому развитию культуры».

Той же весной Ерофеев рискнул почти удвоить площадь под льном, и он действительно уродился на славу, но местами полег из-за дождей, так что комбайном не везде можно было взять. Теребили руками ткачихи, присланные из города, и школьники. Ерофеев в те дни лишился сна, организовал ударник: поднимали тресту, вязали в толстые снопы и сразу грузили на машины. Всех старух мобилизовал, пообещав им овса для кур. Еще начальнику Новоселковского лесопункта Данилову спасибо — выделил две машины и людей. Поработали с настроением; даже весело, как-то празднично было при таком многолюдий.

А вскоре у Ерофеева появились сразу два помощника: перевели из МТС в колхоз агронома Сашу Лазарева и зоотехника Тоню Мальцеву. Тесно стало в прокуренной правленской халупе, и Ерофеев решил подвозить бревна для строительства новой конторы, пока был неглубок снег. Место облюбовал хорошее, чуть на взгорке. Когда проходил мимо сладко пахнущих на морозе сосновых бревен, овладевало нетерпение, так что сам взялся бы за топор. Строительная бригада пока была мала, потому что большинство ильинских мужиков работало в МТС. Она да леспромхоз — конкуренты, с которыми трудно тягаться.

Многим казалась преждевременной такая поспешность со строительством конторы, дескать, не скотный двор, можно и подождать, но Ерофеев жил не одним днем.

3

Со стороны посмотреть — неутомимо бегает трактор из конца в конец поля, мощно взворачивает текучие пласты, но попробуй сядь в пропыленную, прокаленную солнцем и двигателем кабину, подергай целый день рычаги, потрясись, как на жернове, оглохни от грохота, и ты поймешь, какой ценой добывается хлеб. Только справились с посевной, надо поднимать пары, и так одно за другим, все лето страдная горячка.

Сергей четвертый сезон работал трактористом. Привык, ему даже больше нравилось, чем шоферить, потому что здесь, на поле, были предметней, значительней результаты твоего труда, было чувство хозяина земли, необходимое его крестьянской душе. Он пытался отказаться от этого чувства, уезжал в город, устраивался на работу в леспромхоз, но кончились зигзаги, хватит шарахаться из стороны в сторону. Известие о том, что ликвидируется МТС, что он только формально числится ее работником, а в скором времени вместе с трактором перейдет в колхоз, не смутило Сергея, потому что суть его профессии останется прежней. Если раньше работал, как по найму, в разных колхозах, то теперь будет только в своем «Ударнике».

Сергей вел трактор гусеницей вдоль борозды, посматривал, не выдвигается ли ослабший палец, чтобы вовремя подступать его молотком. Оставалось вспахать два загона, чтобы бывшая деревня Аверкино, означенная березами и зарастающим прудом, оказалась островком среди пахоты; а на будущее лето здесь заколосится рожь и странным покажется ее соседство с исчезнувшей деревней.

Заглушил трактор. Взяв газетный сверток, пошел пообедать к пруду. Звоном сверлила уши тишина. В осоке у берегов возились нерестящиеся карасики; над водой шуршали слюдяными крыльями синие и коричневые стрекозы — вот и всего живого, что было рядом. Заметил, что даже березы без людей почему-то быстро начали сохнуть. Может быть, через несколько лет ему на своем ДТ-54 придется выкорчевывать трухлявые пеньки и распахивать Аверкино, и над этим прудом, где еще плещутся карасики, когда-то сомкнется ржаное поле. Доводилось читать, что кое-где уже поступают так.

Помнил Сергей и жилое Аверкино с невытоптанной, мурависто-мягкой улицей, с какой-то исполинской, на шесть окон по фасаду, избой посредине, затейливо изукрашенной резьбой, но не понадобившейся никому из наследников; помнил, как ходили через Аверкино по малину, как очень соблазняли их в детстве здешние яблоки, почему-то казались они сладкими, не такими, как в своей деревне. Вот тут у пруда стегал его крапивой желчный и сухой, точно вобла, Митя Куделин. Всю жизнь собирался мстить ему, но погиб на войне тот Митя, и обида на него давным-давно прошла, осталась там, в детстве.

Не успевшие посохнуть яблони цвели, их нежность была трогательна среди заглушенных крапивой подворий. Пожалуй, и Шумилино ждет та же участь, хоть и построили дорогу, электричество тянут. Пораньше бы сделать все это.

Сергей стал стряхивать крошки с газеты и нечаянно остановил взгляд на знакомой фамилии: Лев Артемов. Ниже были напечатаны два стихотворения. В сильном волнении, так что расплывались буквы, не очень вникая в смысл, пробежался глазами по строчкам и снова восхищенно смотрел на фамилию автора, точно бы на свою собственную. Подумать только, что тот самый Лева Артемов, с которым жили в одной комнате в общежитии строителей, стал настоящим поэтом, печатает стихи в центральной газете! Представилось, как идет по многолюдной Москве, всеми признанный, чем-то выделяющийся из толпы. И нет ему никакой заботы ни о пахоте, ни об исчезнувшем Аверкине: другие, более возвышенные мысли занимают его. Талант!

Бережно разгладил и сложил газету. Утолил жажду прудовой водой и зашагал к трактору, сшибая пыльными сапогами золотистые лепестки купальницы. Над ним плакали пигалицы[8], отчаянно пикировали, едва не касаясь кепки, крики их становились все настойчивей, беспокойней. Ах, вот в чем причина — заметил неподалеку от борозды среди разбросанного навоза четырех только что вылупившихся птенцов. Ямка в земле — и все гнездо, даже травки почти не подстелено.

— Да успокойтесь, не трону! — сказал он птицам, радуясь, что эти желторотые не попадут под гусеницу или под плуг.

Ради них пришлось сделать огрех. Пахал и все посматривал на нетронутую полоску земли: пигалицы то хлопотливо бегали по ней, потряхивая хохлатыми головками, то взлетали при приближении трактора, но, казалось, тревога их начала униматься, должно быть, поняли, что птенцы их останутся в безопасности. От этой малой добродетели, от встречи со стихами Левы Артемова, от того, что заканчивал пахать поле, появилась какая-то легкость на сердце, когда хочется остановить случайного человека, поделиться с ним своим настроением, и хочется творить на земле только добро. Он работал один, без прицепщика, потому что трактор был оборудован навесным плугом. Завтра переедет в Савино к Михалеву, вдвоем будет поохотней.

Сделан последний гон. Сергей как бы с благодарностью погладил горячий капот трактора, как спину усталого коня. Приятно окинуть взглядом вспаханное, успевшее местами позаветреть поле, ощутить слитность своей воли с послушной тракторной мощью. За два дня управился с такой Палестиной. Погомонили бабы, разбивавшие навоз, погудел трактор, и теперь здесь на все лето до августа устоится тишина.

Уж солнце поклонилось земле, пора, домой. Задрав кверху плуг, трактор налегке катится под уклон к оврагу, оглушает трескотней молчаливый вечерний лес; гусеницы мнут повалившиеся поперек дороги сосенки, белые зонтики дягиля и молодую траву — не дают зарастать дороге-прямушке. Редко по ней ходят, разве что ягодники или грибовики, или кто-нибудь из прежних аверкинских жителей, заболев ностальгией, явится с поклоном к родным березам, потерянно побродит по тому месту, которое называлось деревней, припоминая, где и какие стояли дома. И знает, что ничего хорошего такое посещение не сулит, что только побередишь сердце, а все же едет издалека на это краткое и горькое свидание Родина!

Сергей знал, что остался на этой земле навсегда, по тому что их родовое дерево оказалось одним из самых устойчивых на этой земле, пустило молодые побеги: у пятилетнего Павлика появился младший братик Ванюшка. Два сына, два наследника.

Заслышав трактор, Павлик выбежал на загумна. Сергей заметил еще в проулке его синюю рубашонку, знал он, как скучно ему без сверстников, как ждет он отца: опрометью несется, только русые волосенки трепыхаются. Когда был поменьше, встречал приветственными криками, плохо выговаривая слова: «Такель! Папа на такеле плиехал!»

— Здравствуй, сынуля! — Сергей приподнял Павлика, боясь прижимать его к спецовке, чмокнул в нос. Так они здороваются под вечер, потому что обычно видятся в эту пору. — Ну, как вы тут?

— Баню топили. Мама уж мылась, теперь мы с тобой пойдем. Ага?

— Обязательно. Ну, забирайся в кабину!

Подъехали к дому. Павлик остался в кабине: старательно дергал рукоятки, надувал щеки, изображая рев двигателя. Сергей устало присел на скамеечку у крыльца рядом с женой, державшей на руках запеленатого Ванюшку. Он был благодарен Татьяне за то, что она подарила ему второго сына, и сейчас, глядя в ее ясные, как умытая дождем смородина, глаза, любовался нежностью ее румяного и гладкого после бани лица с необсохшими еще росинками на лбу и над губами; он не мог даже прикоснуться к ней в своей грязной спецовке. И сынишку не мог взять на руки, только позаглядывал на его спящее личико с тонкими, просвечивающими веками, ласково спросил:

— Ну, как наш Иван Сергеевич?

— Спит напропалую, спокойный: титьку захочет, так и то не вскрикнет — заворочается да закряхтит. Не то что Павлик. Ау, проснись, лежебока, папка приехал!

— Пускай спит, — вступился Сергей. Не хотелось подниматься со скамейки: сидел бы и сидел так, облокотившись на колени, пока не ослабнет ломота в плечах.

— В Аверкине-то кончил? — спросила Татьяна.

— Кончил. Завтра буду в Савине, поближе.

— Ступайте в баню, как бы не отемнять. Подержи его, я белье вынесу. — Подала ребенка.

— Испачкаю.

— Ты поаккуратней.

Держал сынишку, нескладно вытянув руки, дивился его невесомости, осторожно сдувал комаров с неподвижного личика, не обращая внимания на то, что самому жгли шею. Прибывает семья, не сказать, что тесно им в тещиной избе, а все-таки пора думать о самостоятельном жилье. С другой стороны, возле бабушек легче поднять детей.

Татьяна вынесла корзину с бельем и свежим, только что связанным веником. Побеспокоилась:

— Спину-то сумеет ли он тебе потереть?

— Я крепко-крепко натру, — пообещал Павлик.

Жили у тещи, в баню ходили к родителям Сергея. Для него такие дни всегда были праздниками, хоть и знал, что на другое же утро надо снова выезжать в поле, его возбуждали сами запахи протопленной по-черному бани, распаренного веника, чистого белья. И словно в сказке случалось чудесное превращение: входил в баню замызганный, с волосами, похожими на войлок, — хоть выбивай из них пыль, а выходил добрым молодцем, спадала усталость, дышалось легко.

— Папа, ты завтра дома останешься? — спрашивал Павлик, старательно натирая Сергею спину.

— Нет, мой милый, уеду на работу.

— Мне хочется в лес сходить, а никто со мной не идет.

— Вот кончим пахать, мы с тобой и в лес, и на речку пойдем. Ягоды тогда начнут поспевать.

— Ты мне обещал сделать каталку из зубчатого колеса с трещоткой.

— Утром проснусь пораньше и сделаю.

— Я буду катать ее по деревне — играть в тракториста, а то Олька Коршунова со мной не водится.

— Она большая, школьница, считай.

— Я тоже пойду в школу вот через столько годиков, — показал два пальца.

Скучно, одиноко парнишке. Хорошо, что братик будет подрастать. Раньше была своя начальная школа под боком, а теперь придется им бегать за четыре километра в село. И у самих с Татьяной тоже работа в Ильинском, там бы и жить.

Выпроводил сынишку из бани, покропил с веника на отозвавшуюся последним шипением каменку и все же попарился, погонял кровь, вдыхая иссушающий ноздри березовый жар.

Одевался впотьмах. Когда вышел из предбанника, золотой закат плавился над Заполицей. Прочеркивая по светлому небу, мелькали майские жуки; в туманной пойме Песомы дергал коростель. Ветерок, набегавший на деревню с распаханных полей, присмирел, воздух был неосязаемо легок, так что не замечалось, как дышишь.

Проходя мимо своего дома, увидел в окно отца и мать, сидевших у самовара. Отец, как всегда, пил из блюдечка, словно бы специально примачивая в нем усы; мать, скинув на плечи белый платок, заматывала в узелок на темени свои поредевшие волосы. Было что-то покорное, старческое в их фигурах, освещенных лампой-семилинейкой. Вдвоем остались. Сердце Сергея тронуло непрошеное покаяние: в посевную-то закрутился, некогда и зайти к ним. Алексей с Веркой далеко в городах живут, а он-то рядом, мог бы почаще заглядывать к родителям. Хоть и ждала своя семья, повернул кованое кольцо щеколды (память покойного деда Якова), шагнул в темноту через порог, как за отпущением грехов.

4

Изба Карпухиных не привыкла к малолюдию, не привыкли к нему и сами хозяева, очень затосковавшие после отъезда дочери в Ленинград: исполнилось Верушкино желание поступить в медицинский институт, уж третий курс закончила. Прежде Андрея Александровича выручала кузница, стоявшая на бойком месте при дороге: кто-нибудь да заглянет — или по делу, или просто так, на призыв наковальни. Помаялся без привычного занятия да напросился в бригадные конюхи. Всего три лошади осталось, но кто-то должен за ними присмотреть, починить сбрую. Работа неприметная, хотя и по годам, и по инвалидности подходящая.

Чтобы дома было поохотней, пустил на постой электриков, явившихся в Шумилино вслед за дорожниками Вечером есть с кем поговорить — знающие парни, и работать умеют проворно. Такую просеку промахали для высоковольтной линии, что стало видно Ильинское, поставили опоры, как колонны, глянешь наверх — шапка валится. Теперь понатыкали по деревне столбы для проводов низкого напряжения; ямы под них рыли машинным буром — в одну минуту просверлят любую глубину. Каждый столб прикручен проволокой на железобетонный пасынок. Ставят опять же не руками, а краном. Сегодня обещали свет дать, уж лампочки ввернули и в избе, и на мосту, и в подполье, и даже на дворе у коровы — вот какая честь Басенке! А еще три уличных фонаря повесили — это уж чересчур постарались, нет нынче молодежи, чтобы на вечерки собираться.

После обеда, ближе к вечеру, когда спала жара и меньше стали донимать скотину оводы, Андрей Александрович запряг старого Лысанку (всегда запрягал его по своим нуждам, оставляя здоровых лошадей для другой колхозной работы), чтобы привезти клеверу на конюшню. Положил в телегу косу и вилы, неуклюже завалился сам, вытянув вдоль грядки ходулю. Мерина не понукал — везет, и слава богу. Ведь у него небось каждую косточку ломит, только он не пожалуется. Укатали крутые горки: и в колхозе ему доставалось, и на лесозаготовках. Он ли был когда-то выездным председательским Лысанкой? Копыта расплылись и загнулись, как плошки, сбитая седелкой холка не заживает, превратилась в лишайно-жесткую болячку, глаза слезятся, и к ним на подтеки льнут кусачие мушки, нижняя губа отвисла, сделалась дымчатого цвета, вроде бы поседела. Зачем же подгонять старика?

У Чижовского оврага Андрей Александрович подпустил Лысанку к клеверу, старательно поточил косу — делал он это всегда с большой тщательностью, выставив вперед как подпорину свою деревянную ногу и прицеливаясь из-под сдвинутой на глаза кепки к лезвию — и начал косить без поспешности, тоже по-стариковски, с трудом пробирая густой клевер с подсеянной к нему тимофеевкой. Часто останавливался, смотрел на шоссейку, по которой быстро катились голубые самосвалы, на электромонтеров, копошившихся возле трансформатора, установленного на краю деревни. Меняется жизнь, совсем на иной лад устраивается. Эх, кабы молодость да здоровье!

Обошел косой высоковольтную опору, придерживая кепку, подивился ее высоте: раньше всей деревней не поставить бы такую махину. В трех проводах, тяжело провисавших между опорами, каким-то образом заключался ток страшной силы, о чем предупреждало соответствующее изображение. Что, если корова или лошадь подойдет почесаться? Убьет? Боязливо потрогал сначала пальцем, потом ладонью шероховатую железобетонную опору — все в порядке. В грозу, пожалуй, опасно.

Никудышным косцом стал: немного помахал — одышался. Но никто его не торопил, знал он, что с делом своим управится. Воз накидал небольшой, потому что свежий клевер был тяжел; забрался наверх вместо гнетки и вдруг почувствовал какой-то сбой сердца, ему показалось, оно остановилось совсем, ждал, тронется или нет снова. Сорвалось, затараторило, будто наверстывая пропущенные удары. Лежа на здоровом боку, Андрей Александрович не стал дотягиваться до вожжей, привязанных к передку, только чмокнул губами послушному мерину, и тот пошел.

«Наверно, от жары это, — предположил он, обретая обычное состояние. — Не бывало такой ерундовины. Или осколок дает знать?» Под сердцем, меж ребер, носил он осколок немецкой разрывной пули. Почему-то хирург не достал его, да и, казалось, не причинял он беспокойства.

Лысанку помаленьку распряг, а клевер с телеги скидывать не стал, сел в тень на чурбак у стены. Потянулся было за папиросами, но воздержался. Видно, долго сидел, потому что солнечный свет на березах и избах начал краснеть, и тень от конюшни достигла огорода поскотины. Затрубили вернувшиеся с выпаса коровы. На подводе, от которой веяло знойным запахом речного сена, подъехала Наталья Леонидовна, поспешила сообщить:

— Александрович, ты чего тут призадумался? Поди-ка домой-то — свет дали!

— Значит, как обещали. Надо проверить, здесь-то горит или нет. — Вошел в конюшню, щелкнул выключателем — сверху брызнул свет двух лампочек, так что с непривычки глазам сделалось больно. — Ай да ребята! Какую люминацию устроили! Бери шило и шорничай, будто днем. Вот, сваха Наталья, жись-то наступила, как в Питере!

— Верно, сват, верно! — возбужденно вторила Наталья Леонидовна. — Хоть в полночь приедешь, уж впотьмах копаться не будешь.

— Молодые-то дома?

— Сено отметывают — только что свалила.

— Ты беги, я распрягу Марту, — сказал он, не обмолвившись о своем недомогании.

Оставшись один, он еще пощелкал выключателем, желая убедиться в надежности электросвета. Торопливо заковылял домой, удивляясь тому, что во многих домах горели лампочки споря с дневным светом. В собственную избу ступил с каким-то трепетом, точно в храм: такое было сияние и на мосту и в передней, где ужинали электрики.

— Принимай, отец, работу. Живи светло! — весело сказал один из них, маленький, кривоногий, больше всех лазавший по столбам на стальных крючьях.

— Спасибо, ребята, — поблагодарил он и даже поклонился.

Пригласили за стол. Не отказался, поужинал за компанию с чувством праздничности, поднявшимся в душе. Перестал опасаться за сердце: на какой срок рассчитано, столько и постукает. Потянуло на разговор.

— У нас закончили, теперь куда?

— В Савино. Утром покидаем в машину шмотки — и до свидания.

— Шибко тихо будет без вас.

— Скоро уборочная — горожан пришлют, — сказал самый старший, с проплешиной на маковке, которую он прикрывал беретом.

— Да, народ все кругом приезжий, — посетовал Андрей Александрович. — Нынче я выбрался как-то в село, так все незнакомые толкаются на площади у магазинов. Смотрю, трое грузин в большущих, как решето, кепках балакают по-своему, спрашиваю их: вас-то, ребята, какими судьбами сюда занесло? Мост, отвечают, строим в Абросимове. Ну и чудеса!

— Зашибают деньгу, договор заключили с доруправлением. Шабашники.

— Да мужики вполовину дешевле взялись бы, а по какому-то закону нельзя. Бывало, на наших плотников везде был первый спрос, нынче со стороны нанимаем. Смешно! Вот уж в электричестве наш брат — ни бум-бум: что случится — не поправить.

— Участковый электрик будет обслуживать.

— А ежели гроза, молнию, пожалуй, может притянуть?

— Не бойтесь, громоотводы на столбах поставлены.

— Пробки можно выворачивать, — добавил верхолаз, показывая на счетчик.

Вошла улыбающаяся Варвара Яковлевна с полной подойницей парного, еще пенистого молока, тоже стала благодарить электриков:

— Ну, молодцы хорошие, спасибо вам! Светлынь на дворе, как днем! Попейте-ка парного-то молочка.

Нацедила в кринки, и электрики принялись пить прямо из них. Она смотрела на парней с материнской заботливостью, думала о своих детях, покинувших дом. И этих ждут родители, переживают, а у них такая работа, что все в разъездах. Конечно, народ молодой, привыкший к артельным перекочевкам.

— Одна только старуха, которая у колодца живет, не провела свет, — сказал паренек в красной футболке, имевший манеру все время поправлять аккуратный спортивный чубчик.

— Это Голубиха-то? Она и радио не проводила — так и осталась в том веке, — определила Варвара Яковлевна.

— В каждой деревне находятся такие чудаки. В Ильинском тоже спрашиваем одного деда: свет будешь проводить? А зачем, отвечает, если я только что две четверти керосину купил?

Посмеялись над незадачливыми стариками. Парни отправились спать на сено на поветь. Андрей Александрович тоже собирался отстегнуть ходулю, да не было ни в одном глазу сна — вышел покурить на улицу. Небо успело померкнуть, лишь в закатной стороне над потухающей зарей оно было бирюзовым. Среди торжественного сияния окон других изб желтоватый свет керосиновой лампы на кухне у Голубихи казался сиротливым: может быть, поглядит на людей да одумается. Особенно необычны были фонари на шумилинской улице, не подпускавшие темноту. Возле них мельтешили любопытные ночные бабочки, а листва берез просвечивала насквозь, и этому светло-зеленому свечению молодо отзывалась душа.

Неожиданно ближний к заулку фонарь замигал — то погаснет, то вспыхнет — значит, кто-то еще не может угомониться. Разве Оленька Коршунова забавляется? Но через минуту Андрей Александрович услышал знакомое покеркивание своего соседа Евсеночкина и насмешливо окликнул его:

— Это ты, Павел, балуешься?

— Да вот, это самое… Кхм… — позамялся Евсеночкин, словно и в самом деле застигнутый на шалости. Присел рядом, обцепив коленку жилистыми руками. — Смотрю, ни к чему повесили эти фонари.

— Не скажи, с ними повеселей.

— Много нам с тобой надо веселья. Хм! А вот на огонек-то будут сворачивать с дороги всякие хулиганы.

— Ну, полно выдумывать!

— Помяни мое слово. Возьми-ка лесоучасток, мало ли там вербованных, все народ отпетый. Нынче крутом не свои, ты вон к себе в дом напускал этих… — Евсеночкин показал через плечо на поветь, откуда доносились бубнящие голоса парней.

— Нам же с тобой свет провели!

— Я бы ни в жись не пустил. Еще на сене спать позволяешь: заронят окурок, у них ума хватит. Давеча идут и на мои яблони поглядывают.

— Кому нужны твои зеленцы.

— А кто их знает? Скоро ли уедут-то?

— Завтра.

— Ну и ладно.

Каждый раз дивился Андрей Александрович на своего соседа: откуда у него такая подозрительность к людям? И в самом благом намерении найдет какой-то изъян, во всем видит подвох. Может быть, от излишнего досужества стал таким, оттого что бездетно прожил век со своей Евдохой. Были бы сыновья, небось поменьше доглядывал бы за другими да критиковал.

— Радоваться надо, смотри, какая светлота! Вон твоя Евдокия сидит у окошка, как на фотокарточке. Молодцы ребята! — одобрил Андрей Александрович.

— Не знаю, чего она путается, зря свет жгет? Все-таки, что ни говори, а раньше проще как-то жилось, без посторонней помехи.

— Да полно! Вот уж не люблю эти разговоры: раньше да раньше… Забыл, как в лаптях ходили. Мне, например, знаешь, в выборы урну на дом привозят, потому что мой маршрут — от дому до конюшни. А на автобусе-то позавчера съездил в Ильинское. Сидишь в кожаном сиденье, что в кресле. Смотрю, тесу на загумна подвезли для будки на остановке.

— Завтра с Федей Тарантиным будем сколачивать: Ерофеев дал задание. Вот ты про автобус помянул — хочу съездить в райсобес похлопотать насчет пензии. Все же должны платить сколько-то по старости. Че-нибудь обманывают нашего брата. Помяни мое слово.

— Попытайся.

— Я им доложу так и эдак, я своего добьюсь, — упрямо пообещал Евсеночкин, поколотив при этом пальцем по лавочке. В потаенных его глазах сверкнули задиристые огоньки, как будто угрожал он кому-то всерьез. Снова показал на поветь: — Ржут, как оглашенные, твои постояльцы.

— Известно, дело молодое, — снисходительно отвечал Андрей Александрович.

Евсеночкин, придавив каблуком окурок, ушел. В освещенное окно видно было, как он, войдя в избу, уселся за газету. Очки спустил низко, так что тонкий нос пригнулся под ними, губы шевелятся: от первой до последней буквы все переберет, выискивая районные новости. На этот раз быстро потянулся к выключателю, наверно, вспомнил, что копейки нагорают. В колхозе никогда норму трудодней не вырабатывал, а про пенсию первый забеспокоился.

Словно бы усыпляя землю, со всех сторон чикали кузнечики; даже ночью воздух был сух и прян от запаха сена; где-то далеко-далеко помигивали зарницы — самая макушка лета. В такие минуты думается, что никуда больше не денется это устойчивое тепло, отпущенное на короткий срок северному жителю. И казалось, всегда будет вот так свежо и молодо зеленеть листва берез возле фонарей.

Наверное, последним в деревне лег спать в эту ночь Андрей Александрович Карпухин. И, лежа в постели с закрытыми глазами, он видел это непривычное ночное свечение берез, чувствовал себя потревоженно счастливым. В переднем углу, рядом с божницей, тихонько журчал счетчик, как будто и в самом деле было слышно, как течет по проводам электричество. Тайное и непостижимое.

5

Заседание правления колхоза было назначено на семь вечера. Первым, как обычно, явился Афанасий Белобоков. По годам пора бы уже дать ему отставку, но кто же будет возглавлять ревизионную комиссию? Никого другого не представишь на этом месте. В середине зимы, задолго до отчетного собрания, каждый день можно видеть, как он направляется в контору с полевой сумкой, подтверждающей важность его занятия. Еще из других деревень придут «поученые» старики, вроде бывшего счетовода Тихона Фомича Пичугина, и начнут щелкать счетами, скрипеть прилежными перьями, палить махру — ревизия.

В кабинет Ерофеева заходили колхозные специалисты, бригадиры, механизаторы, рассаживались на стулья, поставленные вдоль стен. Белобоков расположился за столом, который был приставлен торцом к председательскому, он, близоруко щурясь, с какой-то придирчивой строгостью взглядывал на каждого вошедшего, то и дело доставал из кармана пиджака большущие часы, приговаривал, вызывая улыбки правленцев:

— Однако, семь — восьмой, скоро девять… Пора бы и начинать.

Ждали агронома Сашу Лазарева и бригадира трактористов Михалева. Наконец профырчал под окнами мотоцикл — оба приехали. Мужики погасили цигарки и папиросы, и Ерофеев, не поднимаясь из-за стола, заговорил:

— Товарищи, мы собрались обсудить весьма важный вопрос о приобретении необходимой техники. Вы знаете, что некоторые колхозы сделали это еще весной, пора и нам раскачаться. Бухгалтерия подсчитала, что мы можем полностью оплатить стоимость двух гусеничных тракторов и двух тракторов «Беларусь» с прицепными орудиями, а также двух или трех самоходных комбайнов. Думаю, нет нужды распространяться о необходимости столь важного мероприятия. Главная задача заключается в том, чтобы укомплектовать купленные машины собственными кадрами механизаторов, поэтому мы и пригласили их на заседание правления. Прошу обменяться мнениями.

На минуту воцарилась тишина, слышно было только поскрипывание стульев. Зачин сделал Саша Лазарев, он горячо и, как оказалось, поспешно высказался, надеясь на общее одобрение:

— Двух мнений быть не может: надо покупать технику и чем скорей, тем лучше. Хотят или нет того механизаторы, но МТС ликвидируется, поэтому отступать некуда.

— Вот их и послушаем, какое ихнее мнение, — предложила савинская бригадирка Марфа Грибанова. Она сидела у самого входа, сложив на груди толстые конопатые руки, словно поджидая момента, когда можно будет пуститься в спор.

— Комбайнерам, конечно, придется в колхоз податься, а нашему брату и в другие места путь не заказан, — сказал тракторист Семен Шалайкин, прямо и дерзко глядя в глаза односельчанам. Это был чернявый, непоседливый мужик, привыкший держаться с вызывающей бойкостью. Хлопнул рукой по колену так, что выбил из брюк пыль, и добавил: — Я лично, как МТС закроют, уйду на новый Песомский лесопункт стаж дорабатывать.

— Вот возьмите его за рупь сорок! Так и знала, что Сеня на убег настроен. Чего вылупил глазищи-то? — взнялась Марфа.

— Ты полегче языком-то болтай, — огрызнулся Шалайкин. — Я ведь в колхозе не записан.

— Спокойно, товарищи! — призвал Ерофеев. Попригладил залысины и волосы на висках, как бы собираясь с мыслями. — Что скажешь ты, Иван Васильевич? — спросил Михалева.

Тот сидел в какой-то напряженной позе, зажав в лопатистых ладонях замызганную кепку. Супил выгоревшие, ячменно-жесткие брови, видимо, и сам про себя не решил, как жить дальше.

— Я согласен работать, только пусть правление дает справку, что я не являюсь колхозником.

Отказ Шалайкина не вызвал такого возмущения, как это половинчатое заявление, обидевшее сразу всех.

— Позволь спросить, кем же ты будешь являться? — пытливо воззрился на Михалева Белобоков.

— Просто трактористом.

— Видали, какой умный! А кто же тебе за работу будет платить? Небось, колхоз, — пристыдила бухгалтер.

И началось, посыпалось со всех сторон на конфузливо мявшего кепку Михалева.

— Тут вот все колхозники сидят, а он особенный, брезговает колхозом.

— Не велик министр — мэтээсом загордился.

— Партейный называется!

— Поди, тоже куда-нибудь лыжи навострил?

— Че вы нам мозги исправляете? У нас ведь пока свое начальство имеется, — вступился Шалайкин.

— Товарищи! Такие безответственные элементы, как Шалайкин, только сбивают с толку других. — Слово взял парторг, колхозный инженер-строитель Доронин. — Мне непонятна позиция Михалева. Вы знаете, что по решению партбюро МТС механизаторы-коммунисты в этом году приняты на учет по месту работы в колхозах. Я думаю, нам придется потревожить партийную совесть Михалева. Мы вправе рассчитывать, что такие кадровые механизаторы, как он, проявят сознательность, помогут колхозу в трудный переходный момент.

Ерофеев, переписав на листок механизаторов, уже вычеркнул из списка Шалайкина, против фамилии Михалева поставил знак вопроса. Что-то ответит Карпухин?

— Ну, Сергей, какие твои соображения?

— Я считаю, если в колхозе работают люди, приехавшие к нам после институтов, то и нашему брату не грех остаться в своем колхозе. В «Рассвете» с весны ребята работают, не каются. Во всяком случае, я остаюсь на своем тракторе — покупайте его хоть завтра.

— Сознательный! Хе! — язвительно хмыкнул Шалайкин и ткнул его локтем.

— Это мое дело, тебя не агитирую, — сухо ответил Сергей.

— Правильно, Карпухин! — поддержали сразу несколько голосов.

У Ерофеева было желание, не церемонясь, выпроводить Шалайкина, чтоб, не мутил воду, но он только напрягся да покрутил желваками. Еще не дожил «Ударник» до той поры, когда люди добровольно несут заявления в колхоз, еще надо убеждать, надо проявлять выдержку, иметь подход к каждому.

Между тем в тоне поучения, как самый старший, начал толковать вокруг да около Афанасий Белобоков, то снимая, то надевая очки:

— Граждане дорогие! Мы решаем действительно сурьезный вопрос, который однем наскоком не стронешь. Следует не горячиться, а в некотором роде пообстоятельней рассудить. Конечно, все мы одобряем постановление о передаче техники колхозам, и деньги у нас имеются, но, с другой стороны, столкнулись с несогласием механизаторов. Представьте, скостим с приходной статьи изрядную сумму, а работать на тракторах будет некому. Ведь мы же тогда натурально завалим уборочную! — с пафосом приналег он на последние слова. Повыждал, потирая длинными сухими пальцами блеклый лоб, и продолжал: — Так-то, помню, скотину обобществляли, а ни скотного двора, ни конюшни не было построено: помаялись да развели ее на зимовку обратно по домам. Мое предложение такое: пока не подобраны трактористы, воздержаться бы. В некотором роде меньше риску.

— В таком деле без риску нельзя, — сказал Ерофеев. Он поднялся из-за стола, поддернул ослабленный галстук и пуговицы на пиджаке все застегнул. Пристукивая карандашом, как бы вколачивая каждое слово, продолжал говорить: — Если мы промедлим сейчас, к новому году, когда будет закрываться МТС, техника останется самая бросовая: что получше — разберут. К тому же, сами понимаете, на МТС теперь надежды мало, поэтому технику мы все же должны купить. Что касается трактористов, то неволить никого не собираемся, но зарплату обещаем не ниже, чем в МТС, и не сомневаюсь, что желающие работать у нас найдутся. Очень порадовало меня заявление Сергея Карпухина, с такими людьми хочется работать. Ставлю вопрос на голосование: кто за то, чтобы до Начала уборочной приобрести технику? Против? Афанасий Петрович?

— Почему против? Я Воздерживаюсь, — недовольно буркнул Белобоков.

— Значит, в своем решении мы запишем так: правление колхоза «Ударник» просит создать комиссию по проверке машин и в ближайшие дни передать необходимую технику в колхоз. Теперь прошу еще минуточку внимания. Нам приходится соревноваться в некоторых житейских вопросах с соседями: леспромхозом и совхозом.

На партбюро мы подготовили такие предложения. Ежегодно выплачивать на второго ребенка по шестьсот рублей.

Обеспечить бесплатное питание школьников. И самое главное, построить детский садик.

— Нынче об этом нечего и думать, все деньги ухлопаем, — возразила бухгалтер.

— Поговорю с нашими шефами на фабрике в городе, обещали помочь.

— Много ли в селе ребятишек-то? — поддакнул Белобоков. — Обходились и без садика.

— Теперь не обойдемся, если хотим, чтобы молодежь оставалась в колхозе, а не смотрела на сторону.

— Я вот человек приезжий, у меня здесь бабушек и тетушек нет, — высказался Саша Лазарев. — С кем мне на день оставлять дочку?

— Чего толковать? Нужен садик, — хором поддержали несколько голосов.

Правленцы разошлись. Ерофеев, толкнув створки окна, пустил свежий воздух. Решение правления, за которое проголосовали большинством голосов, лежало на столе, а удовлетворения не было. Где найти трактористов? Зимой можно будет послать на курсы кого-нибудь из молодежи, но что предпринять сейчас? С этой мыслью он ходил смотреть, как устроились с жильем рабочие, приехавшие помогать. С этой мыслью он шел домой в новый конец села и, не дойдя, свернул к Михалевым: увидел хозяина, поправлявшего калитку палисадника. На что ни взглянешь в его хозяйстве, всюду чувствуется заботливая рука: наличники подведены в две краски, дранка на крыше свежая, кладницы дров выровнены точно по струне. И семья по всем статьям полноценная, трое детей. Потому-то была надежда, что с Михалевым удастся столковаться.

Сели на крепко врытую в землю, обстроганную лавочку. Нет того успокоительней, как подымить папиросой, особенно на исходе дня, погожим летним вечером; усталость томит тело, не тяготит и вроде бы избывается с каждой затяжкой. И сейчас, подступая к разговору, Ерофееву хотелось курить долго и неспешно, ему передалось ощущение этой завидной домовитости Михалева.

— Мне кажется, Иван Васильевич, мы плохо поговорили на правлении, — сказал Ерофеев.

— У меня у самого нейдет из головы это самое… — признался Михалев и поморщился, как от докучавшей боли. — И так и эдак прикидывал. Ведь с самой войны в мэтээсе.

— То-то и оно, что у тебя опыт. И за комбайнера можешь.

— Могу. Любую машину разберу и соберу, — не без гордости похвалился Михалев.

— Вот видишь! Очень нужна сейчас твоя помощь колхозу.

— Сеня Шалайкин наладился пенсию добывать в леспромхозе, а я что?

— Обожди, будут и у нас пенсии. Главное, та же работа, те же мастерские — не бегай за несколько километров. Ведь не поедешь жить на лесопункт, не бросишь такой дом?

— Знамо, не брошу, — с достоинством молвил Михалев, любовно взглядывая на веселые окошки. Все, что прибавлено к родительскому наследству, сделано собственными руками. — Ребятам школу надо кончать, тем более десятилетка у нас в Ильинском открывается.

Подошла жена Михалева, видная и лицом и телом женщина, которой рождение детей, казалось, было только на пользу. В ее крупных серых глазах постоянно хранилась улыбка, свет их был мягок и притягателен.

— Добрый вечер, Степан Данилович! Шли бы в избу, чего у крыльца застряли?

— Некогда, дома еще не был.

— Нате-ка, угощайтесь. — Разделила пополам ветки черемухи, подала мужу и председателю. — Я уж наелась, что язык не шевелится.

С улицы прибежала младшая дочь Михалевых, забралась на руки к матери, и, должно быть, было ей хорошо и покойно. Наверное, так же чувствовал себя рядом с женой сам Михалев, любивший ее немногословно и сдержанно. И всякий человек, попав в их дом, мог согреться ровным ненавязчивым теплом их взаимного доверия.

Чтобы не мешать мужскому разговору, жена Михалева унесла дочь в избу. Набивая черемухой оскомину, Ерофеев спросил еще раз:

— Ну так как, Иван Васильевич? Договорились?

Михалев помедлил, почесал в свалявшихся под кепкой волосах и, глядя в глаза председателю, ответил прямодушно:

— Зря болтать не буду, подумаю.

И странно, этот еще неопределенный ответ обнадеживал больше, чем иное скороспелое согласие: уж если что решит такой основательный человек, как Иван Михалев, так это будет твердо.

С чувством облегчения шагал Ерофеев вдоль новой строящейся улицы, в конце которой плавало разбухшее солнце. Стены домов теплились золотистым накалом. Думалось ему о том, чтобы в каждый из них вошло счастье. Надолго, навсегда.

6

С полуденного автобуса на шумилинской остановке сошел загорелый малый спортивного вида и в спорткостюме, поверх которого был надет пиджак. Когда дверцы автобуса со вздохом захлопнулись, парень помахал рукой пассажирам, они тоже махали ему, сожалели, что лишились веселого попутчика.

Поставив чемодан на обочину, он с каким-то озорным любопытством разглядывал голубой дорожный знак, на котором крупными буквами было означено: Шумилино. Вот до какой чести дожили! Против знака на противоположной стороне дороги сияла свежая тесовая будка — все, как положено, на уровне. Прогрессируют земляки!

Приближался трактор со сцепом из двух тележек: Сергей Карпухин отвозил рожь от комбайнов. Парень, завидев его, торжествующе воздел руки, точно ехал сюда ради этой встречи:

— Привет, Серега! Стоп! Глуши свою тачку!

— Здорово! А я смотрю, неужели Колька Сизов в такую пору? Ведь на целине тоже хлеб убирают.

— Надоело. Сказал директору совхоза: давай расчет — два года не был дома. Он, конечно, упрашивал, дескать, самое горячее время, но мне-то какой резон упускать лето? После приедешь сюда грязь месить. Ну как вы тут? — спросил, будто от его отсутствия очень многое зависело в здешней жизни. — Еду и дивлюсь: ну-ка в Шумилине на автобусе! Бывало пехтурой дуешь. Будку поставили со скамеечками. Культура прет!

— А ты что думал!

— Значит, поднимаешь сельское хозяйство?

— Поднимаю. Помогай, поделись целинным опытом, — поддерживая шутливый тон, отвечал Сергей.

— Опыт! — иронически хохотнул Колька. — Я ж тебе писал, как трактор угробил. Слушай, чего мы с тобой насухо трекаем? Заруливай в деревню, пропустим по стопарю за приезд.

— Не могу.

— Да брось ты!

— Видишь, две тележки везу, две стоят у комбайнов: только успеваю обернуться, иначе на землю будут сыпать или простаивать.

— И пусть сыплют на землю. Ты бы посмотрел, какие вороха хлеба у нас там в степи, будто курганы. Никакого транспорту не хватает, чтобы вывезти. Ладно, вечерком заглядывай. Надо будет съездить в магазин за горючим. — Колька выразительно щелкнул пальцем по подбородку.

— Не продают — сухой закон ввели на уборочную.

— Вот и приезжай отдохнуть! А к коммунизму идем — каждому по потребности.

— Иди к Охапкину, он теперь председатель сельпо, только по его записке отпускают прямо со склада.

— Силен деятель! Устроил вам постную житуху. Ну, для приезжего местные законы не писаны: повернем, что дышло, — встряхнув черным чубом, пообещал Колька. Подхватил легкий чемодан, в котором умещались все его пожитки, и беззаботно зашагал к дому.

Трактор, загребая землю одной гусеницей, вывернул с поля на дорогу. Улыбка долго не гасла на лице Сергея: тоже стало весело после неожиданного явления баламутного дружка.

Часа через три Колька уже сидел рядом с ним в кабине — ехал в магазин. За это малое время он успел поговорить с каждым встречным, повидал мать и первым делом порадовал ее, вручив неразменянную пятьсотрублевую бумажку, поскольку подарка в его чемодане не нашлось. Еще побрился и вместо спортивного трико надел брюки и голубую рубашку, выправив воротничок поверх пиджака. После домашней встречи он вдохновился и был теперь неудержимо словоохотлив.

— Вот такого дэтэшку я утопил в речке. А вода-то весной прет мутная, пока то да се, замыло грязью весь двигатель. Недели две копались в нем с одним корешом, только наладили с грехом пополам — новая история, подшипники поплавил. Так и пошел тот трактор в разбор на запчасти. Техники там полно, че ее жалеть? Прихожу я за получкой, кассирша хлоп мне счетами по лбу — вот тебе получка!

— Дома, что ли, теперь останешься?

— Я не могу, как ты, на одном месте, мне нужны масштабы, — хвастливо заявил Колька. — Думаю в Братск поехать. Всесоюзная стройка, на виду у всего государства.

— Давай, давай! Буду в газетах читать о твоих подвигах, — подзадорил Сергей.

— Все может быть, — всерьез ответил Колька. — Эх, старина, жаль, что ты не холостяк! Сейчас бы мы с тобой дали дрозда! У тебя двое ребят-то? Ясно. Третий небось в проекте? В общем, многосемейный.

— Скажи хоть — многодетный.

— Одно и то же. Привязали Арину хвостом за рябину.

— А ты все не женился?

— Не-е. Я человек вольный, семья сковывает инициативу. Хоть завтра возьму чемодан — и свисти машина, я поехал. Куда угодно. Кстати, на время отпуска надо с кем-то крутнуть любовь. Не подскажешь адресок?

— По этой части ты сам дока.

— Эх, помнишь, как мы с тобой в Ефремове кадрились с городскими девчонками! Гармошку я тогда в ручье здорово прополоснул — планки так и лежат без мехов. Нынче-то не приехали на уборочную?

— Приехали мужики. Ха-ха!

— Жаль. Придется своих здешних торфушек посортировать — найдется какая-нибудь боле-мене подходящая. — Колька сидел прямо, стараясь не прикасаться к спинке сиденья и дверце, но все-таки на одной из колдобин его сильно мотнуло, испачкал пылью рукав пиджака. — Ты мне весь, марафет испортишь. Слушай-ка, у меня ведь была мысля разыскать там, на целинных землях, Люську Ступневу: не так далеко находились, она ведь в Павлодарской области в Казахстане. Тоже, обожди, сбежит.

— Не сбежит, потому что замуж вышла за казаха.

— Во, это номер! Укрепляют дружбу народов! Правильно, раз здесь женихов не нашлось. Да-а, пусто стало в Шумилине. Как ты еще держишься?

А Сергея удивляла легкость Колькиного житья. Знало ли его сердце хоть какую-нибудь печаль-заботу? Казалось, у него нет ни обязанностей родства, ни чувства отчей земли. Полжизни прокатался по железным дорогам страны, привыкнув к вагонному купе больше, чем к дому.

— Тпру! Дай-ка, я здесь спрыгну, — спохватился Колька, когда трактор повернул к зерноскладу. — В общем, жди меня вечерком с полной сумкой: надо уж запастись как следует.

В конторе сельпо Охапкина не оказалось, подсказали, что следует заглянуть в чайную. Мужики с воодушевлением, как нечаянный дар, катили вверх по лестнице бочку с пивом. Колька тоже подтолкнул ее на самых последних ступеньках, но сумел получить первоочередную кружку.

У Охапкина в чайной была отдельная комната — и здесь обосновался с удобствами. С одного председательства сняли, на другое поставили, поскольку номенклатура районного масштаба, в рядовые работники ни по какому признаку не годится. Что и говорить, в злачное место попал, особенно пользовался своим положением во время уборочной, когда ввели ограничение на торговлю водкой.

Сейчас он сидел с какими-то отпускниками, тоже явившимися к нему с поклоном и теперь платившими пошлину натурой. Момент оказался удачный. Колька бестрепетно толкнул дверь, за которую не каждому дозволялось ступать, и был охотно принят в компанию. Охапкин, набивая себе цену, не сразу взялся за авторучку, поспрашивал о житье-бытье на целине, а уж потом начертал на листке, вырванном из записной книжки: «Отпустить отпускнику Сизову 10 б. водки». Отпускник раскошелился на всю наличность, какая имелась при себе.

На склад Колька вошел совсем по-хозяйски, тем более что кладовщицей оказалась Файка Маслова, с которой учился в одном классе. Он знал, что замужем Файка так до сих пор и не побывала, хотя и не сторонилась парней, напротив, была слишком простодушна и сговорчива. Согласившись со своей незадачливой судьбой, вела себя вольно, вызывала тревогу ильинских баб, потому что была недурна, даже приманчива. И детьми не обременена, не рожала: на торной дороге трава не растет.

— О-о, Файка! Салют!

— Здравствуй, Колечка! Откуда это ты прибыл такой фартовый? — кокетливо изламывая тонкие брови, спросила она.

— Прямо с переднего края борьбы за хлеб! — по-фронтовому ответил он. — Слыхала про Алтай? Сибирь, одним словом… Погутарил бы я с тобой, да мужики там ждут, — показал большим пальцем кверху, где находилась чайная. — Вот в соответствии с этим документом отоварь. — Припечатал бумажку на обшарпанный столик.

— Куда это ты столько берешь? Не на свадьбу ли?

— На свадьбу я взял бы оптом ящика два. К сожалению, никого не имею на примете, вот разве за тобой поухаживать? — Игриво щекотнул Файку, та засмеялась нехотя и глянула на него не то чтобы укоризненно, а с какой-то скрытой печалью в крупных, чуть навыкате, глазах.

— Что ты, Колечка, я уж старуха!

Выдумывай! Я ровесник тебе, так что, тоже старик?

— Такому кавалеру, как ты, могу бутылочку иностранного рому отпустить, — поощрительно предложила Файка.

— О, наклейка — первый сорт! Ну-ка, сколько градусов у него убойная сила?

— Шестьдесят.

— Порядок! Надо взять для пробы.

Колька бесом заходил вокруг Файки. Помешал долговязый парень, застенчиво протиснувшийся в дверь. Колька тотчас осадил его:

— Стоп, приятель! Здесь не магазин, и вообще склад закрыт на учет.

И в самом деле захлопнул дверь за растерянно попятившимся парнем и снова подступил к Файке, попритиснул ее к мешкам с сахарным песком. Она ойкнула, на секунду ослабла у него в руках, но забарабанила ладошками по его лопаткам:

— Сдурел, что ли? Ведь могут войти — стыда не оберешься. Пусти, баламут окаянный!

— Встретимся вечерком?

— Зачем?

— В кино сходим или на танцы, культурно отдохнем, — допытывался Колька.

— На танцы я не хожу, говорю тебе, устарела, — с улыбкой повторила она.

— Тогда, как стемнеет, я тебе стукну в окошко.

— Стукни, если маму не боишься.

— Вэри вэл!

— Чего это ты?

— По-английски значит: очень хорошо.

— Ой, боже! — насмешливо и вместе восхищенно воскликнула Файка, легонечко подталкивая нечаянного ухажера к выходу.

Компания Охапкина наполовину убавила содержимое Колькиной сумки: известно, чужое вино и пил бы, и лил бы, и искупаться попросил бы. После закрытия чайной перешли на травку к больничному саду, там некоторые и полегли. Колька помнил о назначенном рандеву и, когда стемнело, спрятал злополучную сумку в крапиве. Теперь ему не то что Файкина мать, сам черт был не страшен. Но стучать в окошко не пришлось: Файка прежде того вышла на крыльцо. Была она в одном халате и шлепанцах, спать собиралась, а Колька предполагал увести ее за околицу. Укрылись одним пиджаком, она ежилась будто бы от холода, от нахальных Колькиных рук не отбивалась и, помучив его с полчаса, сказала:

— Иди за мной, только тихонько.

— А мать?

— Она в избе спит, а я в горнице.

Колька оставил у двери полуботинки, по-кошачьи крадко ступил через порог: как в темный омут нырнул…

На исходе ночи — еще чуть назревал рассвет над лесными увалами — он победно шел сельской улицей. Вспомнил про сумку, едва отыскал ее в крапиве. Тишина и безлюдье угнетали его, душа жаждала постоянного общения, и очень кстати повстречался досужливый собеседник, сельповский сторож Филимон Шашкин. Он сидел, поникнув головой, на ящике из-под стеклопосуды возле складов и магазинов, явно спал, но правая нога, как бы помимо его воли, притопывала. Колька постоял над ним, потом поприступил своим полуботинком Филин кирзач. Старик очнулся, спросонок забормотал:

— А? Что? Кто таков?

— Го-го-го! — заржал Колька. — Как это ты, дед, умудряешься дрыхнуть форменным образом и ногой наяривать? Будто на гармошке играешь.

— Стой, никак не признаю; чей будешь? — смаргивая подслеповатыми глазами, приглядывался Филя. — Да это ты, Колька?! Откуль взялся, обморок ты эдакий!

— С неба упал. Ты проморгайся хорошенько — може, приснился? Ну и даешь храпака! Хоть замок сшибай со склада, видать, воров нет.

— Но-но, у меня не забалуешься! Я ведь просто кемарю, а нога, значитца, дежурит, так уж приучена. Кто пройдет мимо, глянет — сторож не спит, раз притопывает, — оправдывался Филя. — Садись да хвастай, как живешь. Куда тебя собака носит такую пору?

— У меня тут свое дежурство, — уклончиво, с ноткой бахвальства ответил Колька.

— Знаем мы ваше дежурство! Пригрелся у какой-нибудь зазнобы, теперь вакуируешься до свету, — безошибочно определил Филя. — Вон там, на лавочках коло конторы, тоже ворковали всю ночь.

— Холодновато после теплой-то постели, — признался Колька, снова не удержавшись от хвастовства. — Вчера с Охапкиным здесь в чайной крепко причастились, надо голову поправить. — Вынул из сумки заморскую бутылку. — Стакан найдется?

— В любой момент наизготове! — Филя окончательно стряхнул с себя сон, с привычной услужливостью извлек из-под угла склада стакан, пообдул с него пыль. — Это что у тебя за бутылка такая баская?

— Импортная.

— Смотри ты! — прицокнул языком Филя. — А градусы как? Соответствуют?

— Крепче водки.

— Ну давай, коли спробуем: на мой счет, на твои деньги. — После пробы лицо его превратилось в сморчок, поотдышался и высказал свое заключение: — Подходяче, только шибко слатимо, наша водка скуснее. Меня тут один коньяком потчевал, дак тот вовсе клопами пахнет.

— Чего же ты не на пасеке, Филимон Арсеньевич?

— Пасека — тю-тю! Как пришел в колхоз Ерофеев, так и сократил. Охапкин-то Иван Иванович, доброе ему здоровье, не оставил меня, устроил в сельпе. По стариковскому понятию работенка сносная. А ты, значитца, земли новые покорял?

— Покорял, — согласился Колька. — Теперь отдохну да на Братскую гидростанцию поеду. Слыхал, наверно?

— Как не слыхать! По радиву трубят.

— Скоро и обо мне услышишь.

Филя поверил: с такой уверенностью это было сказано. По всему видно, парень ходовой, одет прилично, вином угощает. Милое дело, выпить да поговорить с приезжим человеком; не беда, что закусить нечем, кроме хлеба, оказавшегося в сумке. Филя не столько жевал его, сколько подносил к носу, с блаженством жмурясь.

— Видишь, Николай Васильевич, наше дело таковское: не живем, а дни провожаем, — пустился он в рассуждения. — Я вот не представляю, как оно в других краях? Може, там и солнышко-то другое? А ты перекатываешься по всей стране, всего повидаешь. Теперь люди столько не работают, сколько ездят.

— Век техники, — кратко изрек Колька.

— Должно, потому и гуляешь в холостяках, что некогда поосмотреться?

— Не тороплюсь, невесты не переведутся.

— К нам недавно врача нового прислали, чуть постарше тебя, и уже три дочки.

— Дамский мастер, — живо дал определение Колька.

— Во, верно! — восхитился Филя. — Медицина, а секрету не знает. Мужик головастый, тут лекцию читал в клубе, дак говорит все непонятно. Забыл, как его фамиль. Рыбья какая-то.

— Окунев?

— Не-е.

— Карасев?

— Во-во! Килькин.

— Ха-ха-ха! Уморил, дед! — покатывался Колька. Филя тоже беззвучно смеялся, выглядывая из фуфайки, как из дупла, его нос яблочком рдел среди серой щетины.

Между тем рассвет все шире размывал полынью в небе, хорошо различимы были ближние постройки, и полинявший за лето флаг над сельсоветом шевельнуло зоревым ветерком. Колька засобирался уходить.

— Ладно, дед, счастливо оставаться! Пора к дому пробираться, пока солнце не поднялось.

— Побалакаем, когда в другой раз припозднишься. Все-таки я узнаю, к кому ты проторил след.

— Секрет.

— У нас секретов не бывает, — заверил Филя.

Кольку это не смутило. Помахивая полегчавшей сумкой, он беззаботно шагал шоссейкой с одной только мыслью: добраться до сеновала, ткнуться забубенной головой в душистое сено и потонуть в его убаюкивающих шорохах. Можно спать хоть весь день напропалую.

7

В последнее время Андрей Александрович Карпухин стал побаиваться дневной жары — сердце барахлило. Любил приходить на конюшню пораньше, пока не согнало утреннюю прохладу. Он чинил в каморке хомут, когда издалека еще услыхал ходкий стук колес тарантаса. Вышел за порог, загораживая от низкого солнца ладонью глаза, степенно поджидал председателя. Похоже, что не просто так пожаловал.

Бросив вожжи на передок, Ерофеев подошел своей твердой походкой, крепко тиснул руку:

— Как жив-здоров, Андрей Александрович?

— Помаленьку справляюсь, как говорится, дуплистое дерево скрипит, да стоит. А тебя какая забота пригнала С утра?

Ерофеев с ответом не поспешил, сначала подал раскрытый портсигар и, раскурив папиросу, с паузами между затяжками сказал:

— Лошадей будем переводить в Савино, там все-таки ферма. Сам посуди, какой резон нынче содержать в каждой деревне конюшню? Вот у вас и жителей по пальцам сосчитаешь, и лошадей всего три.

— Нешто можно без лошади в деревне? — недоуменно произнес Андрей Александрович, мучительно морща при этом лоб. — К примеру, дрова или сено подвезти, или случится что посерьезней.

— Есть машины и трактора. У тебя у самого сын тракторист.

— Трактором не везде сподручно. Что-то не возьму в толк, Степан Данилович, от тебя ли слышу такие речи? Ведь, помню, печатали твои статейки про лошадей, когда ты был районным зоотехником, — разочарованно произнес Карпухин. — Призывал сохранять поголовье.

— Верно, призывал, потому что тогда лошадь была основным тяглом, да и сейчас я только хочу, чтобы у нас было вполовину меньше конюшен, а лошади останутся.

— Дело хозяйское, мы — люди маленькие, — скромно пожал плечами Андрей Александрович, но не удержался еще от одного упрека: — Все же ездишь вот в тарантасе.

— Тоже скоро на машину пересяду: «газик» после директора МТС получим. — Ерофеев удовлетворенно подтолкнул кверху соломенную шляпу, пообтер платком высокий лоб. — Так, значит, я сейчас пришлю Пичугиных ребят, пусть гонят Марту и Карьку в Савино, а Лысанку привяжешь мне к задку тарантаса, я отвезу его по пути на «Заготскот». Очень стар.

— Воля ваша, — неохотно согласился Андрей Александрович.

Некоторое время он подавленно сидел на чурбаке рядом с недошитым хомутом, хватал для успокоения табачный дым. Сознавал — теперь уже отставка полная и окончательная. Привык к своему неприметному делу, к лошадям, согласился бы ухаживать за ними, хоть бы и совсем не писали трудодней.

Лошади, не ведая ни о чем, хрумкали клевер. Он задал им еще по охапке, словно хотел накормить надолго впрок, не доверяя другому конюху. Потом почистил их скребницей; особенно жалел Лысанку, разговаривал с ним на прощание:

— Ну вот, Лысанка, и кончен бал. Больше тебя не побалую. Поведут тебя на «Заготскот», погонят на станцию, туда, отколь не возвернешься — моей вины в том нету. Потрубил на веку: вон какие заплешины от хомута, и седелкой боляток набило. Я вот тоже в сторону. Тыркаюсь на своей деревяшке, одна помеха колхозу. Ты, как поведут с конюшни-то, не оглядывайся, а то зареву. Видно, старею.

Прибежали из Савина рыжие двойнята Пичугины. Андрей Александрович помог им запрячь Марту и Карьку, положил упряжь, какая имелась: укатили, весело покручивая над вихрастыми головами вожжи.

Немного погодя, подъехал и сам Ерофеев. Привязали Лысанку поводком к тарантасу: где же тут оглянешься? Пошел спокойнехонько, потому что преданность людям не допускала в нем никаких подозрений. Жалость стиснула Андрею Александровичу горло, слезливо заморгал, и долго стоял как заговоренный, глядя вслед удаляющейся подводе.

После солнечного света в конюшне ему показалось темно. Потерянно побродил между опустевшими стойлами, чувствуя себя, как птица в разоренном гнезде. Знал он, что больше не ступит сюда ни ногой. Домой идти не хотелось, поковылял к речному утору, где на месте бывшей кузницы взялись иван-чай да малина. Любил это утешное место, словно бы специально вознесенное над рекой: глянешь на чистую излуку Песомы, на ее луговую пойму в кучерявых ракитниках да ольховниках, на уходящие из зрения, стушеванные лесные дали — и утишится всякая боль.

Сейчас Андрей Александрович не признал Песому, как будто какая-то другая река строптиво гнала свои мутные воды; видно было, как плыли бревна, иногда с глухим стуком сталкивались друг с другом. Это на новом лесопункте поставили плотину, накапливают воду, а потом пускают вал и гонят сплав. Замоет илом и песком омута, пропадет рыба. Но в те дни, когда река идет меженью, родниково-светлая, как обычно, она по-прежнему красива, успокаивает и ласкает сердце шумилинского жителя.

Андрей Александрович забывчиво смотрел на неудержимое движение воды, не заметил, как подошел сын, окликнул:

— Папа, ты чего здесь?

— Отдыхаю. У меня теперя все дела переделаны.

— Не пойму?

— А приехал Ерофеев, распорядился угнать лошадей в Савино, дескать, у нас конюшня не нужна.

— Ну и ладно. Чего тебе канителиться с тремя клячами? — не понял его печали сын.

— Был бы на своих двоих, я бы дома не засиделся, да, видно, пришла пора с внуками нянчиться, и то не гожусь, потому что Ванюшку еще из пеленок не вытряхнули, а Павлик — это такой пострел, что в два счета скружит голову, где мне за ним поспеть!

— Отдыхай. Имеешь полное право: пенсионер, инвалид войны.

Отдыхай! Вот это-то и есть самая мука для деревенского человека. День можно перекоротать, на другой — руки сами дела ищут.

— Не то забота, сынок, что много работы, а то забота, как ее нет, — ответил Андрей Александрович.

— При хозяйстве хватит тебе по дому управы, — успокаивал Сергей. — Сейчас наши молодожены приедут — не заскучаешь. Туда не удалось съездить на свадьбу, так здесь повторим.

— Зря все же не взял Ленька библиотекаршу-то, и ухаживал, и переписывались, да, видно, не судьба. Неизвестно какую привезет. Ловко это по нынешним временам получается: я женюсь, такого-то числа расписываемся. Без всякого родительского совета, — посетовал Андрей Александрович.

Под горой взвыл пускач ковшового погрузчика — уже стояли в очередь три самосвала. Все шире и глубже захватывает берег песчаный карьер: мало ли песку требуется строителям дороги. Шоссейка, обогнув Шумилино, перекинулась по мосту через Песому и продвигается теперь в глубь бора. Под натиском бульдозеров раздалась просека Кологривского волока, посреди нее на месте бывших лесных хлябей поднимается надежная насыпь. Раскачали, разбудили вековой бор машинным гулом.

Отец и сын некоторое время задумчиво смотрели на копошившихся внизу около машин людей, как на хозяйничавших пришельцев, которым нет дела до местных жителей.

— Я теперь как вот это побитое дерево. — Андрей Александрович показал на поваленную грозой половину ветлы. — Не зря нас вместе шарахнуло тогда молнией.

— Кто-то уж топором ее потяпал, а все же держится: еще зеленеют некоторые ветки.

Не сдается непоборимая ветла, по-прежнему шумит ее уцелевшая половина, не дрогнет ни перед какой лихой силой, стоит на высоком угоре, как богатырь на заставе; кажется, еще стройней стала, выпрямилась. Весной она покрывается золотистым цветом, и раньше всех на ней гудят пчелы; осенью — дольше других деревьев шелестит своими узкими листьями, споря с первыми заморозками.

— Вот, говоришь, клячи. А трактор-то сломался. — Андрей Александрович показал на железяку в руках сына.

— Пустяки! К обеду починю.

— Ерофеев говорит, теперь на трактора да машины вся надежа.

— Правильно, — подтвердил Сергей, весело глядя на отца голубовато-серыми, цвета песомской воды, глазами. — Ладно, пап, не тужи, береги здоровье. Надо бежать на работу.

И зашагал по дороге к Савину — большой, сильный, уверенный. Сорок четвертого размера кирзачи. С чувством отцовского восхищения смотрел ему вслед Андрей Александрович. В свое время хотелось, чтобы сын устроился в городе, но нет худа без добра: хоть один около родителей. Живет не хуже других, семья прибывает, как положено. Алексей с Верушкой учеными стали, а родителям от той учености проку мало, потому что дома они бывают лишь гостями, все спешат, все рвутся куда-то: у одного — воинский долг, у другой — институт. Тоже небось скоро выскочит замуж там, в Питере.

И все-таки он был счастлив детьми. С мыслями о предстоящем приезде молодоженов прищуренно смотрел он на реку, на осиянные солнцем лесные увалы, уже присмиревшие, чутко настороженные после летней шальной поры. Неизреченная красота. Еще не родился на этой земле человек, способный выразить словом хотя бы малую часть той благодати, которую шумилинский житель воспринимает как нечто само собой разумеющееся. Разве думаешь о воздухе, которым дышишь?

Душа просилась за речные пределы, в бор, куда убегали Кологривским волоком самосвалы, куда Андрею Александровичу давно был заказан путь. Сидел на срубе колесного станка как стреноженный.

8

Узнав о том, что Колька Сизов обретается в деревне вольным казаком, Ерофеев решил поговорить с ним насчет трудоустройства. Переговоры состоялись в самом случайном месте: на повети, где Колька уминал своей постелью сенной зарод. Тут же на сене к его услугам всегда валялся баян, который удалось взять во временное пользование у завклубом, намекнув ей на любовь.

Колька проснулся около обеда и как раз осваивал клубный баян (не получалось на нем так, как на гармошке), когда по бревенчатому съезду поднялся и остановился в воротах повети сам Ерофеев. Ухмыляется, упер руки в бока, приподняв полы расстегнутого пиджака, дескать, играй-играй, послушаю, каков гармонист.

Колька небрежно отбросил баян на сено, съехал по зароду, как с горки.

— О, начальство пожаловало! А я в одних трусах. — Стал надергивать брюки.

— Решил познакомиться с тобой, Николай, — серьезно ответил Ерофеев. — Слышу, гармонь играет. Развлекаешься, значит?

— Так, от скуки, — невыспанно зевнул Колька.

Сели на порог. Ерофеев изучающе поглядывал на Кольку — загорелый, плотный малый, поднакачал штангой силенку — и думалось ему с обидой о том, что десятки, сотни таких здоровых парней взрастила здешняя земля и большинство из них добывает счастье в иных краях. И сейчас уходят, не потому что житье где-то много лучше, а еще и в силу инерции и укоренившегося понятия, что колхоз — в последнюю очередь.

— Конечно, скучен день до вечера, если делать нечего, — сказал Ерофеев. — Говорят, на целине работал?

— Было такое мероприятие, — нарочито безразлично отвечал Колька.

— Это похвально. Какие дальнейшие планы имеешь?

Что-то не повернулся язык сразу же огорошить председателя сообщением о Братской ГЭС; Колька пустился в неблаговидную дипломатию:

— Как сказать? Мне сейчас на все четыре стороны дорога. Отдохну, подумаю, куда податься.

— В колхоз не намерен?

Колька отвел взгляд от проницательных светло-карих глаз председателя, повыбирал из спутанных волос сенинки.

— Честно признаться, не подумывал. А впрочем, смотря, какие условия.

— Жильем ты обеспечен — один сын у матери, а работу выбирай какую умеешь.

— На стройках Москвы работал, в совхозе тоже вел кладку мастерских и собирал щитовые дома, могу и на тракторе, — похвастал Колька, умолчав о том, что попытка выдать себя за тракториста на целине закончилась бесславно.

— Прекрасно! — одобрил Ерофеев. — Трактористы нам нужны в первую очередь, исправный «Беларусь» стоит на приколе, хоть сейчас садись за руль. Есть желание в строительную бригаду — милости просим.

— А в смысле шансов? — Колька выразительно потер палец о палец. — Я ведь привык работать за деньги.

— Обычный трудодень — порядка пяти рублей деньгами, льняной — двадцать. Механизаторы будут получать не меньше, чем в МТС.

— Однако, не густой приварок, — констатировал бесцеремонный собеседник. — Вот там у нас были заработки-то! Как закроет управляющий отделением, так и оплатят. Зерносовхоз-гигант, деньжищ полно.

«Что же ты, приятель, умотал оттуда? Как говорится, хвалишь заморье, а сидишь дома», — недоверчиво подумал Ерофеев, а вслух сказал:

— Везде хорошо, где нас нет. Златые горы я тебе не сулю, но по труду и честь. В общем, заходи в контору, там продолжим разговор.

— Насчет «Беларуси», пожалуй, подходяще, только я на гусеничном работал, — не сморгнув глазом, прихлестнул Колька. — Не уеду, так зайду.

Ерофеев ушел, предполагая, что склонил Кольку в свою пользу. Тому и в самом деле показалось соблазнительным предложение председателя, и не столь уж его пугал колхоз, но неугомонное сердце все настойчивей просилось в дорогу. Надоело бегать в Ильинское к Файке Масловой, надоело мучить баян и пить водку, когда у всех страдная пора.

И вот в одно прекрасное утро Колька уже сидел посреди избы на чемодане, а мать — на скамейке. Уж поднялись, когда она засуетилась, вспомнив еще о чем-то. Порылась в комоде и достала пятьсот рублей, поданные сыном в день приезда.

— Не-не! — замахал руками Колька.

— Возьми, батюшка, тебе нужнее в дальней-то дороге, да прибудешь на новое место.

— Ну ладно, — согласился он, изображая мучительную гримасу, — потом пришлю. Обязательно верну.

Мать знала, что обещания эти пустые, что сама она будет отправлять и посылки, и сбереженные с грехом пополам деньжонки.

Вышли за гумна, к остановке. Долго поджидали автобус, сидя в прохладной тесовой будке. И в эти прощальные минуты беспокойная сердцем мать давала Кольке наказы:

— В дороге-то, смотри, ради бога, не пей, а то ведь сильно скандальный бываешь, попадешь в какую-нибудь переделку.

— Ну что ты! В дороге — ни грамма! — сговорчиво вторил Колька, но заранее знал, что едва ли не полпути проведет в вагоне-ресторане.

— Хорошо встречать, а провожать — одна надсада. Лучше бы ты оставался дома, мне бы поохотней было, особенно зимой: уж тянется она, тянется, сколько дров прижгешь. Надо бы нам с тобой сходить хоть разок в лес, поделать.

— Да, это как-то у меня выпало из головы, — досадливо щелкнул себя по лбу Колька. — Ты попроси Серегу Карпухина, он на тракторе хлыстами дернет, у крыльца распилишь.

— Опять придется с Лимпиадой Морошкиной пополам заготовлять.

В эту минуту, глядя на маленькое, вроде бы усохшее лицо матери, повязанное новым баским платком с жестко торчавшими в стороны, необмятыми концами, Колька мысленно казнил себя за беспечно проведенные гулевые деньки. В нем даже возгорелось запоздалое желание отложить отъезд, сейчас же взять пилу и топор, но желание это осталось втуне, как многие другие благие порывы.

От нечего делать он достал перочинный ножик, принялся вырезать им на скамейке. Мать оговорила его:

— Пошто лавочку-то портишь?

— Роспись свою оставляю на память. Вон, видала, сколько их на стенах!

Белые, строганные с внутренней стороны доски были избезображены надписями карандашом и чернилами: когда только успели? Колька решил превзойти всех, вырезал глубоко, крупно, так что рубанком не возьмешь: «Н. В. Сизов был здесь 2 сентября 1958 года», как бы с намеком на историчность своего краткого появления в родной деревне.

— Давай попрощаемся, пока не подошел, — сказала мать, заслышав приближающийся от Чижовского оврага автобус.

Колька взял ее за плечи, погладил, как ребенка, по новому платку, дескать, не расстраивайся, так надо. Лицо ее жалостливо исказилось, губы задергались. Продолжала впопыхах напутствовать:

— Пиши, как доедешь, как устроишься, ведь только писем и жду.

— Тотчас напишу, — охотно обещал он.

— На дорогу-то я положила пирожки, бутылку молока и курицу: поменьше заглядывай по разным буфетам.

Кольку тяготит такая чрезмерная, как ему кажется, заботливость, он терпеливо сносит ее, не желая огорчать мать.

— Да женись поскорей, батюшка. Хоть к одному месту, може, пристанешь, внуков привезешь — повеселей мне будет, — просит она и добавляет, словно измучившись, благословляя своего непутевого сына: — Ну, поезжай с богом!

Автобус пшикнул дверями, проглотил сына и покатился дальше. Тетя Шура долго махала ему вслед сухонькой ладошкой. Маленькая, придавленная горечью разлуки, она неподвижно-сиротливо стояла на бровке шоссе и после того, как автобус скрылся за угором.

9

Умер Егор Коршунов. Это известие не было неожиданностью для деревни, ведь болезнь совсем съела его — тень, а не человек. Последнее время уж не видели его и на реке с удочкой, только на крыльцо выбирался: надсадно кашлял, сипел словно бы продырявленными легкими, схватывая свежий воздух. Недуг Егора был мучителен и для него, и для домочадцев, видевших, как он день ото дня тает. Смерти он не боялся, даже сознавал ее избавительный смысл, но никогда не верил в россказни о какой-то иной, потусторонней жизни и, как никто другой, понимал, что если и есть рай, так это здесь, на земле, для здоровых людей, конечно. Таких, как Иван Назаров с Настей. Пусть живут, зависти в нем не было, только казалась большой несправедливостью эта разность судеб.

Он стал совсем неразговорчив, замкнулся, чувствуя себя изгоем в деревне, и его старались не беспокоить, понимая, что всей радости осталось человеку — наглядеться напоследок на родимые шумилинские березы. Он примечал, как они неподвижно-торжественны в ясные дни бабьего лета, как подбирается к ним снизу желтизна, прислушивался к их трепету, словно бы каким-то провидением познал высшую мудрость жизни.

Любил, глядя на оживленную шоссейку, по которой пробегали машины, поджидать из школы дочку Оленьку: в первый класс пошла. Подружек ей нет, самостоятельно ездит на автобусе в Ильинское. Щемливое чувство испытывал, завидев вдалеке ее голубенький плащик. Тоненькая, голенастая, с двумя пучочками волос, торчавшими, как рожки, она обрадованно бежала к нему, точно после долгой разлуки, глазенки ее сверкали мытыми вишенками. Не ведала ангельская душа, что через несколько дней опустеет крылечко и сама она осиротело присмиреет без отцовской ласки.

Буквально за день до смерти Егор, предчувствуя конец, призвал к себе сына: не завещать что-то, а глянуть на него последний раз. Этот в десятом классе, ростом не уступит отцу, волосы еще больше потемнели и нависают упругим чубом на левую бровь, как когда-то у Егора, руки длинные, ладонистые — тоже Коршуновские. Лежа на постели, Егор смотрел на него и во всем, даже в манерах, узнавал себя. Сын сидел рядом на табуретке, никто не мешал им разговаривать.

— Видишь, каков я стал. Теперь уже не подняться, — посетовал Егор. — Потому и позвал тебя, ты взрослый и все поймешь по-мужски.

— Врача бы надо привезти, — серьезно сведя брови, предложил Шурка.

— Зачем? Не помогут мне, дорогой мой, теперь никакие академики. Посмотрю на тебя — мне и полегчает. Спасибо, что пришел.

Никогда Егор не поддавался чувствительности, суровым был человеком, безжалостным к самому себе, а в этот момент ослабло сердце. Его черные, болезненно горевшие глаза увлажнились: с неутолимой тоской смотрел на сына. В последний раз. Сызмальства, еще нерожденного, потерял его, казалось, не грех жены был тому виной, а чья-то злая воля разъединила родную кровь.

Шурка с состраданием смотрел на заострившееся лицо отца, серое от недельной щетины, на его исхудавшие руки, вытянутые поверх одеяла. Он сознавал бесполезность утешающих слов, да и не знал их. Любил ли он отца? Лучше сказать — жалел, а привязанности ни к нему, ни к отчиму не испытал, так и остался где-то между ними. Правда, чувство родства иногда тянуло в Шумилино, к отцу и дедушке.

— Закончишь школу, наверно, здесь не останешься? — спросил Егор.

— В город уеду, — определенно, как давно решенное, ответил сын.

— Правильно, — одобрил Егор, довольный тем, что Шурка, наконец, начнет самостоятельную жизнь, уйдет из-под опеки Ивана. Прокашлялся и продолжал: — Я вот что хочу сказать тебе, сынок. В случае чего ты не тужи: хоть и не родной, а батька у тебя есть. Я не мог простить Ивану, а ты прости, потому что матери ты не судья. Понимаешь?

Помолчал, устав даже говорить. Дыхание было сиплое, срывчивое.

— Сходи в пятистенок, возьми ружье и припас там всякий собери в рюкзак, он на стенке висит с патронташем. Больше подарить тебе нечего.

— Спасибо, пап.

Шурка принес ружье. Держал его как-то неуверенно, наверное, стеснялся принимать подарок в такую минуту. Егор потрогал ослабевшей рукой гладкие стволы, похвалил:

— Тулка — на все сто, нынче таких не делают. Ни мне, ни дедушке она уже не потребуется, а тебе в самую пору будет. Жаль, на охоту мы с тобой ни разу не сходили! На глухарей бы за клюквенное болото, там хорошие места… Помоги-ка мне сесть.

Шурка осторожно взял отца под руки, приподнял, подивившись ветошной легкости его тела. Егор достал с подоконника папиросы — даже теперь не мог ограничить себя. Сидел нахохлившись, пристально вглядывался в лицо сына, словно хотел запомнить каждую его черточку. Скоро утомился, попросил:

— Ты ступай, я погляжу в окошко, как пойдешь.

— Все-таки пришлю врача, — пообещал Шурка.

— Ни к чему. Худую траву с поля вон, — жестокий в собственном приговоре повторил Егор. — Ну прощай, сынок!

Кадык скакнул по его худой шее. Шурка поцеловал отца в колкую щеку, пообещал прийти и, накинув на плечо ремень ружья, шагнул за порог. Он почувствовал спиной взгляд отца и почему-то боялся оглянуться, спеша поскорей миновать улицу. А Егор, сжимая занемевшей рукой спинку кровати, тянулся к окну, но глаза застило, и никак он не мог сморгнуть эту горячую пелену…

Хоронили его пасмурным осенним днем. Когда повезли на кладбище, дул сильный встречный ветер: старики приметили это, уверяли, что в деревне будет еще покойник. На поминках гадали о том, чей же теперь черед?

Галина с Оленькой перешли в родительский дом: благо жили через дорогу. Она первой заметила, что после похорон Егора Василий Капитонович тронулся умом, стала побаиваться его. Остался старик один как перст в своей пятистенной хоромине: поневоле полезут в голову всякие блаженные мысли. И как раз настала осень — бесконечные аспидные ночи, когда волком хочется выть от тоски.

Часто шумилинские видели, как Василий Капитонович стал ходить непонятно за чем в лес: без корзины, без топора. Спрашивали нарочно:

— Ты куда, Василий Капитонович?

— Куда надо.

— Дак вроде и по ягоды и по грибы уже поздно?

— Владыко велит, — был краткий и неоспоримый ответ, и старик сосредоточенно шагал дальше, точно по серьезному заданию.

Видимо, повинуясь подсказке того же владыки, овладевшего его душой, Василий Капитонович иногда кричал на всю деревню рт своего крыльца, призывая сноху:

— Галенька-а, куда ты подевалась? Иди в благодатный дом!

Были причуды и неизвестные односельчанам, тайные. Например, он тщательно запирался — проверял двери, дворовую калитку, ворота повети — и, прислушиваясь к каждому шороху, отодвигал глухой приступок, встроенный в запечье, чтобы достать церковное серебро. Раскладывал на полу иконные оклады, крест и чашу, зачарованно разглядывал их, мучаясь своим пожизненным вопросом: что делать с этим неправедным добром? А разрешился он совсем непредвиденно.

Как-то увидел Василий Капитонович в окно милиционера Павла Сыроегина, привязывавшего поводок лошади к тыну. Екнуло сердце — дознался! И когда участковый Сыроегин, по-прежнему жердястый, только наживший на своей немаетной службе редкую сединку в висках да красный нос, переступил порог, Василий Капитонович бухнулся ему в журавлиные ноги;

— Не взыщи, Павел Иванович! Грех великий попутал! Давно хотел признаться тебе: не мое это добро, как на духу говорю, не мое!

— А чье же? — на всякий случай спросил Сыроегин, делая вид, что ему кое-что известно. На самом же деле он заехал просто так, как бывало, когда еще на Настю глаз закидывал. Не знал он и про то, что у старика вышло повреждение ума.

— Глушков навалил мне его перед отправкой на выселку: сохрани, говорит. Он, Кузьма-то, был церковным старостой, он и воспользовался. Его грех! — Василий Капитонович трясущимися руками отодвинул неподатливый приступок, выложил все на стол. — Забери ради Христа! Ослобони душу!

— Занятно, — сказал Сыроегин, проведя длинным пальцем по запылившемуся серебру. Довольный неожиданным покаянием старика, распахнул свою планшетку, приготовившись писать: — Позови-ка кого-нибудь в понятые.

Василий Капитонович еще больше струхнул, стал снова умолять:

— Павел Иванович, батюшка, только до суда не доводи! Богом прошу!

— Не беспокойся, до суда не дойдет. Может быть, эти вещи в музей передадут, да еще спасибо тебе скажут, — не то всерьез, не то шутя толковал участковый, подкручивая прокуренные усы.

— Вот-вот! Столько лет сохранял без всякой корысти, — обрадовался Василий Капитонович. — Ты запиши про добровольное признание.

— Все запишу. Зови кого-нибудь, потому что надо составлять по всей форме акт. Уж не обессудь, Капитонович, такой порядок.

Через полчаса Сыроегин приторачивал к седлу мешок, возбудивший любопытство деревни. Когда он тронул поводья, конь испуганно прянул от жестяного шороха окладов и пустился частой рысью, не зная, как стряхнуть непонятную ношу…

Василий Капитонович облегченно вздохнул, избыв, как ему казалось, великий грех, за который был много наказан. Столько лет не мог найти примирения со своей совестью! Но в его болезненном мозгу укоренился другой страх: все мнилось, что не сегодня завтра приедут брать его под арест. Завидев случайно проезжавшего деревней Сыроегина, или председателя, или иное начальство, он запирался на все запоры и призывал на помощь владыку. Случалось, стращал через окно:

— Не подходи, антихрист! Не смей! А то спалю избу!

И люди, видя его мучнистое от волнения лицо и заполошные глаза, старались обходить стороной его дом, опасаясь, как бы и вправду не пустил он красного петуха по деревне.

10

Впервые вели уборку урожая собственной техникой. Ерофеев очень переживал, потому что и механизаторов не хватало, и вообще многое еще было не налажено. Как всегда, самым узким местом оказалась сушка зерна. Позарез нужен был колхозу механизированный ток, а приходилось дедовским способом крутить веялки и триера. Даже отвозить зерно от самоходных комбайнов не успевали, а комбайнерам нужна выработка, не ждут, сыплют рожь из бункера в ворох прямо в поле. И складского помещения нет настоящего, чтобы не хранить зерно в церкви. Почему-то совестно, когда посреди церкви тарахтит веялка, и на уцелевшем иконостасе лежит пыль в палец толщиной.

В конце августа мешали дожди, а сентябрь выдался исключительно погожий: днем хоть в майке ходи. Еще бы недельки две постояла такая погода. Ночами Ерофееву все казалось, будто дождь шебаршит по крыше, другой раз даже на улицу выходил, чтобы убедиться, что почудилось. Все-таки еще во многом зависим мы от природы: любые, самые продуманные, расчеты может она поломать. Вот и приходится с беспокойством поглядывать на небо.

— Ты и сам как лунатик бродишь по нотам, и мне спать не даешь, — пожаловалась за завтраком жена.

— Ничего, уборочную закончим, отосплюсь. Ну как ты к новой-то школе привыкаешь?

— В Абросимове, конечно, было лучше. Пока в старших классах по десять-пятнадцать учеников всего. Я вот без Галинки не могу привыкнуть, тихо у нас стало как-то дома.

И в голосе, и во во взгляде ее всегда спокойных серых глаз уловил он упрек, мол, напрасно в свое время поосторожничали, думали, достаточно одного ребенка. Правда, и время-то было трудное, послевоенное. Быстро прошла молодость. Глядя на жену, Ерофеев обратил внимание на паутинку морщинок возле уголков ее глаз. Может быть, он прибавил их своим отъездом из Абросимова? Два года жили врозь; Ерофеев понимал, что нельзя долго стоять одной ногой здесь, другой — в районе, что и у колхозников не будет полного к нему доверия, пока не привезет семью. Жена поначалу не одобряла его решения взяться за председательство, но теперь все уладилось, только Галинки действительно не хватает.

— Вот я стараюсь удерживать молодежь в деревне, меня упрекают: свою-то дочь в институт отправил. И не возразишь. А что делать? Не мог же я ее насильно оставить дома для примера другим, — сказал Ерофеев, аппетитно откусывая сразу половину соленого огурца. — Вроде бы хорошо, что в Ильинском теперь школа-десятилетка, сельскому хозяйству нужны грамотные люди, а с другой стороны — трудней будет остановить молодежь: с аттестатом-то зрелости у нее высокие порывы.

— Ты отсталый человек, Степа, — усмехнулась жена. — Смотришь на эту проблему потребительски, с точки зрения председателя.

— С какой еще точки я должен смотреть? Сегодня буду просить вашего директора, чтобы направил старшеклассников на лен.

— Опять отрывать от учебы ребят.

— Надо. Кто же поможет своему колхозу? Сроки уходят, а мы еще до сих пор зерновые убираем. Ладно, я побежал. — Ерофеев поцеловал жену в пробор светлых, аккуратно разобранных волос.

— Опять допоздна не придешь? Хоть пообедать не забывай…

На скамеечках около конторы дымили цигарками мужики. Среди них находился какой-то приезжий парень в бежевом плаще и светло-коричневом берете; положив на колено блокнот, он что-то бойко стал записывать.

— Здравствуйте! Что за планерка без председателя? — Ерофеев усмешливо поприщурил глаза на незнакомого человека.

— А вот корреспондент приехал, интересуется.

— Я из газеты «Северный край». — Корреспондент назвал свою фамилию и показал командировочное удостоверение, но Ерофеев не запомнил, как его звать.

Зашли с ним в правление. Ерофеев спросил:

— Так что вас интересует?

— Меня все интересует, — живо ответил приезжий, окидывая беглым взглядом своих острых, как буравчики, глаз председательский кабинет. — Сначала назовите некоторые цифры. Значит, зерна намолачиваете по восемь центнеров? Маловато.

— Конечно, нам далеко до передовиков.

— Что скажете о кукурузе?

— Уже не первый год зря площадь занимаем, лучше бы ее пустить под клевер. Нынче кукурузу на корню скормили скоту. Поэкспериментировали — хватит.

— Еще рановато бить отбой. — Корреспондент испытующе нацелился на Ерофеева своими буравчиками. — А со льном как?

— Лен в этом году не вызрел, до сих пор зеленый. Только начали теребить. — Ерофеев, морщась, потер пальцами виски, как будто ему мешала головная боль.

— Есть у вас механизаторы, которые показывают хорошие результаты на уборке?

— Есть, конечно. Например, Карпухин Сергей по вывозке зерна второе место по району занимал. Со вчерашнего дня лен теребит. Трудолюбивый парень, этого понукать не надо.

— Тогда, пожалуй, съездим к нему: я на райкомовской машине.

— Можно.

Через несколько минут «газик» остановился на савинском поле, разлинованном полосами разостланной льносоломки. Оставляя за собой очередную льняную дорожку и выбрасывая барабанами зеленую труху, комбайн приближался по загону.

— Это что же, семена на ветер летят? — спросил корреспондент.

— Я же вам говорил, что лен нынче не созрел, зеленый, а ждать больше нельзя. Посоветовался с агрономом и дал команду очесывать головки прямо на поле.

— Значит, семян вы совсем не соберете? Странно, — озадачился корреспондент. — Что же я напишу о механизаторе, который ведет уборку таким способом?

— Из двух зол приходится выбирать меньшее: важно спасти льнотресту, потому что основной доход от нее.

Сергей Карпухин остановил трактор-колесник, подошел, вытирая руки ветошкой.

— Здравствуй, Сергей! Вот приехал товарищ из газеты. Как твои успехи?

— Вчера гектаров шесть вытеребили, сегодня дадим больше. Помощника нашел, Степан Данилович. — Показал на Генку Носкова, переминавшегося возле комбайна. — Технику любит, я из него скоро сделаю тракториста.

— Геннадий, подойди сюда, — обрадовался Ерофеев. Он разглядывал Генку с любопытством и даже недоверием, как будто перед ним стоял совсем незнакомый парень. Генка стеснительно трогал заляпанную маслом кепочку, добродушно улыбался, обнажая редкие зубы.

— Я смотрю, ты после школы так никуда и не ездил. Остаешься в колхозе, что ли?

— Остаюсь. Только в октябре поеду в Липовку на шестимесячные курсы механизаторов.

— Молодец! — Ерофеев потормошил Генку за плечо. — Направление дадим и стипендию от колхоза выделим. Да, тебе трудодни-то пишут ли? Заходи в контору, оформим как положено.

— Минуточку! Как фамилия? — вмешался корреспондент. — Значит, после десятилетки остаешься в колхозе. И как возникло такое решение?

— Не знаю, — пожал плечами Генка. — Отец мой был первым трактористом в Ильинской МТС и теперь часто говорит: было бы здоровье, так бы и поработал на нынешней технике.

— Понятно. А скажите, разве нет другого выхода, как очесывать эти самые головки? — спросил корреспондент Сергея, видимо, желая сопоставить его ответ с председательским.

— Семена все равно негодные, видите, совсем белые. Главное заключается в том, чтобы вовремя поднять тресту: не вылежится — волокно не отделяется, перележит — начнет преть. Нет никаких машин для подъема льна, все вручную. Вот Степан Данилович и упрашивает каждую осень старух: выручайте, не дайте пропасть льну, потому что наш брат механизатор в этом деле ничем не поможет. Вы об этом обязательно запишите. — Сергей заглянул в блокнот корреспондента, но ничего не разобрал в его каракулях. Когда уже сел на трактор, Ерофеев подошел и предупредил:

— За то, что Генку приучаешь к технике, спасибо, но будь повнимательней, не отпугни его, раз с таким желанием парень идет.

— Что вы, Степан Данилович! У нас с ним полный контакт, он сам ко мне попросился…

На обратном пути Ерофеев заметил остановившиеся возле шумилинской Заполицы самоходные комбайны, повернул к ним. Комбайнеры курили, сидя на ворохе ржи.

— Почему встали?

— Не успевают отвозить, у нас полные бункера. Федя Чуркин опрокинул тележку с хлебом, там, в Чижовском овраге.

— Эх, черт! — вырвалось у Ерофеева.

— А разве нельзя сюда высыпать? — поинтересовался корреспондент.

— Это со вчерашнего дня лежит, может сгореть. Что толку курган метать, а потом перетаривать?

Ерофеев сунул руку в ворох — зерно было горячим. Корреспондент то же самое проделал, покачал своей дятловой головой в светло-коричневом берете.

— Изрядно нагрелось.

— Пока Сергей Карпухин отвозил зерно, был порядок, — сказал меднолицый грудастый Сашка Кудрявцев, вспыльчивый по характеру. — Я, между прочим, не загорать в поле выехал, мне без интересу, чтобы мое имя в последних строчках сводки болталось. Сегодня могли бы закончить с рожью.

— Ссыпайте зерно, чего терять время, — распорядился Ерофеев. — Сейчас пришлю из Шумилина людей, будем затаривать рожь в мешки, чтобы сегодня же увезти.

— Вон Федя едет! Как-то сумел поставить прицеп.

Чуркин выпрыгнул из кабины всклокоченный, потный, виновато и как-то глупо улыбался, разводя руками.

— Как тебя угораздило перевернуть тележку? — подступил к нему Ерофеев. — Ведь не дрова везешь — хлеб!

— А шут его знает! Стал переезжать на ту сторону шоссейки, бровка крутая, ну и мотонуло.

— Где зерно?

— Там, в кювете. Если лопатой или ведром его черпать, весь день проваландаешься.

— Видали, какой размашистый. Чем хочешь, хоть собственной кепкой, а все зерно подбери — проверю. И комбайны чтобы не простаивали. Понятно? — Ерофеев потряс пальцем перед Фединым носом.

— Да уж чего не понять! — Чуркин поскреб пятерней в затылке.

— Становись под погрузку, чесаться после будешь, — трунили комбайнеры.

— По-моему, он успел лизнуть с утра пораньше, — шепнул на ухо Ерофееву корреспондент.

Тот ничего не ответил, направился скорым шагом к деревне. Корреспондент, задетый невниманием со стороны председателя, окликнул его:

— Степан Данилович, разве вы не поедете в село?

— Извините, некогда. Если что еще потребуется, там, в конторе, скажут.

Больше они не увиделись, и Ерофеев почувствовал облегчение без постороннего догляда, но корреспондент и без него успел побывать и на приостановленном строительстве телятника-откормочника, и на злополучном кукурузном поле. В конце концов, пусть смотрит, пусть пишет — это его право.

В дневной сутолоке Ерофеев не придал значения своей встрече с корреспондентом, а ночью, предчувствуя какие-то неприятности, сказал жене:

— Корреспондент сегодня был из областной газеты, такой въедливый, все вроде бы уличить в чем-то норовит.

— У него должность такая. А может быть, тебе показалось?

— Может быть, — несколько успокоился Ерофеев.

Он долго лежал с открытыми глазами, припоминая прожитый день, вдруг добавил совсем уже весело:

— Ты права, я действительно отсталый человек.

— Что же?

— Генка Носков остается в колхозе, на курсы механизаторов будем направлять.

— Да ну! — изумилась жена. — Ведь и учился неплохо.

— Он меня так обрадовал, что я готов был обнять его. Первая ласточка есть. Очень хочется поддержать парня в своем выборе.

И виделось Ерофееву добродушное, улыбающееся лицо Генки, думалось о том желанном времени, когда и другие ребята не захотят покинуть отчую землю, будут оставаться на ней хозяевами по праву наследства.

11

Вскоре в областной газете появилась статья о положении дел в двух соседних колхозах «Ударник» и «Рассвет». Параллели оказались не в пользу «Ударника». Факты, приведенные в статье, имели место, но истолкованы они были явно предвзято: на одну чашу весов было собрано все хорошее, на другую — все плохое, дескать, посмотрите, какая разница в результатах на одинаковых угодьях. Упомянул и о прицепе с зерном, опрокинутом в овраге, и о потравленной кукурузе, и об очесе льна, и о том, что «на строительстве телятника не услышишь стука топора». Как всякий много и увлеченно поработавший человек, Ерофеев вправе был рассчитывать на какое-то поощрение своих усилий, а вместо этого попал под критическое перо. Еще через несколько дней его вызвали на бюро райкома.

В райком он явился раньше намеченного часа, посидел, потомился в приемной да вышел в коридор и тут встретился с Мироновым, председателем «Рассвета». Тот с хозяйской уверенностью громыхал по коридору яловыми сапожищами, шуршал покоробившимся серым плащом. Крупный, глыбистый, громогласный, он и сейчас гаркнул будто в поле:

— Привет, именинник!

— Здравствуй, Кузьма Петрович! Тоже на бюро?

— А как же! В одной статье упомянуты.

— В одной, да по-разному.

— Три к носу — все пройдет. Обо мне, бывало, всяко писали. — Миронов раскурил папиросу, гоняя воздух, как кузнечными мехами. — Такое уж наше положение. Главное, чтоб колхозники тебе доверяли. Картошку не начинал копать?

— Со льном все баталились.

— Смотри, дожди обещают по сводке.

— У нас картофельник на песках, у реки…

Члены бюро вышли на перерыв. Здоровались, пошучивали, как будто пригласили для приятной беседы, но стоило сесть всем за длинный служебный стол, как тотчас установилась строгость официальных взаимоотношений.

Долгое время в этом кабинете вершил районные дела Коротков, теперь его место занял Тихонов Аркадий Павлович, приехавший из другого района. Моложавый, подтянутый, всегда в хорошо отглаженном костюме и при галстуке, он выглядел безупречным интеллигентом среди простоватого абросимовского люда. Этот никогда не вспылит, не грохнет кулаком по столу, как Коротков; умеет говорить, не повышая голоса, умеет и выслушать собеседника. Коротков как человек действия всюду старался поспеть сам, его можно было увидеть и на колхозном сенокосе, и на молотьбе, и в кабине трактора рядом с трактористом. Он любил быть на людях. Тихонов же не стремился подчеркивать свою общительность, напротив, поддерживал определенную дистанцию по отношению к подчиненным, без грубого нажима, но настойчиво требовал от них исполнительности, и, надо сказать, это удавалось ему лучше, чем его беспокойному предшественнику.

Изменился сам секретарский кабинет, заново отремонтированный, он стал как бы объемней, светлей. Вместо огромного, крытого зеленым сукном, похожею на бильярд письменного стола появился новый, сверкающий полировкой; такими же гладкими как стекло были приставные столы для заседающих, на которых аккуратными стопками лежала бумага и всегда были приготовлены остро отточенные карандаши. Сейчас карандаши были разобраны: некоторым членам бюро требовалось что-то записать, другим — просто так, занять руки. После перерыва не сразу угомонились, и Тихонов дожидался тишины, давая понять это взглядом. Глаза у него были выразительные, на собеседника они смотрят с пристальным, изучающим прищуром.

— Товарищи, переходим ко второму вопросу, — начал он, не поднимаясь с места, — к обсуждению статьи, опубликованной в «Северном крае». Надеюсь, все ее прочитали. Хотелось бы знать ваше мнение по вопросам, затронутым в ней, а также послушать самих председателей колхозов, о которых идет речь, в особенности Степана Даниловича Ерофеева: признает ли он критику правильной, как думает исправлять положение?

После некоторой паузы первой взяла слово заведующая отделом организационно-партийной работы Кукушкина. Это была мучнистолицая особа с тонкими, в ниточку сжатыми губами и энергичным характером, привыкшая задавать тон всякому обсуждению.

— Признаться, я была удивлена фактами, которые приводятся в статье. В последние годы нас убеждали, в том числе районная газета, — Кукушкина значительно глянула на редактора, — что в «Ударнике» дела идут на поправку. Теперь у меня создается впечатление, что мы заблуждались или нас вводили в заблуждение. Посмотрите, лен очесывается вместо обмолота, кукуруза потравлена скотом. Стравить восемь гектаров кукурузы! — Она театрально развела руками.

— Да она выросла не выше этого стола, — перебил ее Ерофеев.

— Почему? Потому что вы относитесь к ней халатно, игнорируете общую установку.

— Да уж достаточно с ней повозились!

— Вот видите!

— Товарищи, попрошу не пререкаться, — предупредил Тихонов.

Поднял короткопалую, будто надутую воздухом, руку начальник районного управления сельского хозяйства Жохов, с которым у Ерофеева еще по службе в районе были нелады. Вид у Жохова был рассерженный, словно Ерофеев подвел лично его в чем-то очень важном. Заговорил, нервно оглаживая рукой плоскую лысину:

— Что касается колхоза «Рассвет» и работы Кузьмы Петровича, об этом распространяться нечего, а вот относительно «Ударника» — тут мы, в общем, поупустили некоторые моменты. Прямо скажу, с Ерофеевым работать трудно, все пытается гнуть свою линию. У нас с ним были разговоры по поводу его однобокого увлечения льном. В результате остаются без должного внимания другие участки работы. Возьмем эту самую кукурузу: нешто нельзя было, вместо того чтобы стравливать скоту, засилосовать ее? Нет силосорезки — позаимствуйте у того же Кузьмы Петровича, не откажет. Нет силосной башни — закладывайте в бурты.

— Пробовали прошлый год — навоз получился, — снова не сдержался Ерофеев.

— Потому что не соблюдаете технологию, абы пихнуть в землю, — Жохов непримиримо зыркнул на Ерофеева колким взглядом. — В общем, считаю, что мы не можем оставить без внимания такое своеволие.

Ерофеев хорошо знал каждого из сидящих за этим столом: в свое время работал и жил рядом с ними, а ведь Абросимово хоть и райцентр, но здесь все на виду и слуху, почти как в обыкновенном селе. Знал он наперед, кто что скажет. Вот поднялся редактор районной газеты Лукачев, этот оглядываться на начальство не будет, хоть и молод. Парень с университетским образованием, его не вдруг собьешь с толку.

— Да, мы хвалили в газете Ерофеева, и, думаю, ошибки не было, потому что важна положительная тенденция, которая видна в его работе. — Все с интересом воззрились на Лукачева, дескать, ловко перевернул все с ног на голову. — Корреспондент эту тенденцию не заметил или не захотел заметить, обратив внимание только на недостатки. Я не раз бывал в «Ударнике» и могу сказать, что даже в передовых наших хозяйствах, пожалуй, нет сейчас таких темпов строительства, как в Ильинском.

— А на постройке телятника тишина, — бросил реплику председатель райисполкома, пристукнув тыльной стороной ладони по газете.

— Могу ответить. — Ерофеев глянул на Тихонова, спрашивая у него разрешения. — Морока с этим телятником! Строим второй год, сначала подрядили бригаду приезжих шабашников, несерьезный оказался народ: уже после аванса заключили более выгодный договор с дорожным управлением на строительство моста. Пришлось судиться с ними, чтобы вернуть аванс. Нынче залетели другие аж из Закарпатья — тоже неизбалованы длинным рублем. Правда, не в пример первой бригаде, работали от зари до зари, без пьянства, обещали сдать телятник под ключ, но вдруг получился у них какой-то разлад — откочевали домой все, кроме бригадира. Теперь надо снимать своих плотников со строительства жилья. Все-таки нет порядка в этом вопросе, каждый ищет способы на свой риск, правдами и неправдами добывает материалы и прочее. С теми же шабашниками все время ходишь на грани финансового нарушения. Беда в том, что нет в районе солидной строительной организации. — При этих словах Кукушкина покривила тонкие губы, мол, нельзя ли поближе к собственным колхозным бедам. Но Ерофеев уже справился с первоначальным волнением и продолжал говорить, сжимая пальцами спинку стула, поставленного впереди себя: — Что касается кукурузы, то будь моя воля, я бы совсем ее не сеял: зря переводим привозные семена, валим удобрения, занимаем площади, на которых могли бы прекрасно расти клевер или овес.

— Я считаю подобные рассуждения неуместными, — строго заметил предрик и, выразительно показывая большим пальцем кверху, добавил: — Это ведь не наша прихоть.

— Возможно, я в чем-то ошибаюсь, возможно, не во всем справляюсь со своими обязанностями, но каждый из вас знает, что в колхоз я поехал не ради какой-то корысти, — чувствуя свою правоту, говорил Ерофеев. — Меня упрекнули здесь в пристрастии к льну. Наш район всегда считался льноводческим; лен дает деньги, без которых немыслимо строительство, а строить нам предстоит еще больше, особенно теперь, когда есть надежная дорога до района и станции. Уверен, все это, пусть не сразу, даст положительные результаты. Автору статьи помешали какие-то шоры взглянуть на дело пошире, пообъективней. К примеру, разговаривал он с одним пареньком, Генкой Носковым, который остался в колхозе после десятилетки, а ни словом не упомянул о нем. А для меня как председателя, эта, казалось бы, незначительная деталь говорит о многом. Мы обсуждали статью у себя на правлении и пришли к выводу, что написана она однобоко. Хотели даже послать свой ответ в редакцию.

Тихонов то бегло водил по бумаге пером, то, как обычно, с внимательным прищуром вскидывал взгляд на Ерофеева, со многими его рассуждениями был согласен, и тем не менее именно он, Тихонов, должен был определить меру взыскания по отношению к этому человеку, вызывавшему расположение к себе.

— Что скажет Кузьма Петрович? — обратился он к Миронову. Тот засопел, задвигался, скрипя стулом.

— Мне по-соседски, пожалуй, виднее всех работа Ерофеева: прицел у него верный, дальний, и, кажется, очень скоро «Ударник» начнет наступать нам на пятки. Вот так! Всем известно, какое наследство он принял от Охапкина и что сумел сделать. Корреспондент мог этого и не знать, а мы-то должны сопоставить. Правильно замечено, строит Ерофеев с какой-то завидной настойчивостью. Вон гляньте, к чайной подъехала его машина: что в кузове? — Члены бюро не без любопытства повернули головы к окнам. — Пока мы здесь разговариваем, его шофер сгонял на склад райпотребсоюза, получил два ящика стекла, вероятно, для того самого телятника. Вот так! — Миронов пристукивал кулаком-кувалдой, словно вгоняя в стол гвозди. — Буквально три дня назад я не мог выпросить у Лукича это стекло. Ну, сейчас я возьму его за жабры!

Все обрадовались случаю посмеяться, стали подтрунивать над Мироновым, дескать, не помнится такого, чтобы его обскакали.

— Кузьма Петрович, в статье речь идет в основном о недостатках, связанных с уборочной, — снова вмешалась Кукушкина.

— Да разве мудрено найти недостатки в нашей работе? — Миронов с заметным раздражением встряхнул крупной головой. — Он вот только технику приобрел, конечно, возникает много трудностей. Разве только в «Ударнике» очесывают головки льна? Такое выдалось лето. За этими временными недостатками корреспондент не увидел основного: колхоз все же набирает силу. Вот так!

И наконец черед дошел до Тихонова. Попригладил ладонью редкие, аккуратно зачесанные волосы, заговорил, не повышая голоса:

— И в выступлениях товарищей, и в объяснении самого Степана Даниловича многое мне показалось убедительным, но есть факты неопровержимые, в частности, своевольное отношение к кукурузе. Предлагаю за стравливание кукурузы скоту объявить Ерофееву выговор. Кто за это предложение? Единогласно. Значит, в редакцию газеты мы сообщим о результатах обсуждения статьи. Оспаривать критические замечания печати нет смысла: надо лучше работать…

Когда вышли на улицу, Миронов, желая подбодрить приунывшего Ерофеева, тряхнул его за плечо:

— Ну что, старина? Теперь самое верное — двинуть в чайную. Пошли перекусим.

— Спасибо, Кузьма Петрович. Поеду домой.

— Вот так, брат, за непочтение к королеве полей! Да ты не принимай к сердцу, знай работай, да не трусь. Ладно, бывай. — Забухал сапожищами по дощатому тротуару к чайной.

Ехать пришлось не в кабине, а в кузове: Ерофеев оберегал с трудом добытое стекло, шоферу велел вести машину потише. Встречные знакомые улыбались, не понимая, почему он трясется в кузове как случайный пассажир. В пору было бросить не только эти ящики и само председательство, по крайней мере, такая малодушная мысль возникла у него еще в райкоме. И все-таки ему показалось, что Тихонов не без сочувствия отнесся к нему. Что было бы, если бы на его месте оставался Коротков? Безусловно, тоже влепил бы выговор да еще накричал бы при этом. Тихонов сделал необходимое, умело сгладив острые углы, может быть, не столько в наказание ему, сколько в назидание другим.

Дорога белой полосой раздваивала лес. Столько техники гибло на этом волоку, еще недавно усыпанном не песком и гравием, а проклятьями шоферов! Разве довез бы стекло! Теперь машина свободно катилась по шоссейке, и Ерофеев, стоя в кузове, с каким-то мальчишечьим волнением не уставал смотреть, как ровное ее полотно втягивается под колеса машины. Начались свои колхозные поля, и то ли поостудил ветерком горячую голову, то ли ближе подступили повседневные заботы, Ерофеев почувствовал себя несколько уверенней.

Увидел вытеребленное льняное поле, будто устланное половиками, а на краю его трактор Сергея Карпухина с комбайном и остановил машину. Сергей что-то налаживал в комбайне, заметив председателя, тоже шагнул навстречу, как будто не виделись давно. Бронзоволицый, рослый, он представлялся Ерофееву настоящим хозяином этих нолей; побольше бы таких механизаторов — горы бы можно свернуть.

— Сломалось что-нибудь?

— Просто цепь и звездочки забило.

— Значит, пошабашил.

— Все положил. — Сергей удовлетворенно окинул, взглядом поле. — Там за овражком школьники полеглые остатки дотеребливают. Жена ваша с ними.

— Тогда я их сейчас захвачу. А помощник твой где? Не сбежал?

— Только что уехал домой на попутке. Старается, работает без всякой поблажки.

— Это хорошо. — Ерофеев подал папиросу Сергею и сам закурил. — Теперь вылежится ленок, да вовремя бы его поднять.

— Из Абросимова едете?

— Да, в райком вызывали, — не вдаваясь в подробности, ответил Ерофеев, но по тому, как он поморщился, почесывая под кепкой лоб, Сергей догадался, что вызов был малоприятным. — Вон идут наши труженики! — обрадовался появлению школьников Ерофеев.

Мальчишки и девчонки бежали к машине веселой ватагой. Заслонясь от солнца, Ерофеев поджидал жену, отставшую от своих учеников.

— Давно собирался сказать, — повернулся он к Сергею, — в партию тебе надо вступить.

Тот смутился, не зная, что ответить.

— Я об этом, Степан Данилович, как-то не думал.

— Подумай. Дам рекомендацию.

Давно Ерофеев не видел жену такой возбужденной, ясно главой; после нескольких дней, проведенных в поле, лицо ее заметно посвежело, в нем даже появился какой-то задор, хотя и задышалась, поспевая за школьниками в своем стареньком демисезоне и резиновых сапогах.

— Все, товарищ председатель, закончили полевой сезон — завтра приступаем к учебе, — доложила она.

— Я смотрю, колхозная работа тебе на пользу.

— А ты у меня что-то похудел. Ну как, была головомойка?

— Была. Без этого в нашем деле не обойдешься.

— Ничего, переживем, — поддержала она и с шутливой ласковостью взяла его под руку. Ему хотелось поблагодарить ее, найти какие-то теплые слова, но вместо этого он только пожал ее поогрубевшие от льна пальцы.

Жена села в кабину, а он снова ехал в кузове вместе с ребятами, тоже молодея душой рядом с ними. Не отстал от них, когда все дружно запели, и среди звонких голосов школьников он слышал и голос жены, доносившийся из кабины. Только теперь отлегла от сердца та обида, с которой он возвращался из района.

12

На широких, строганных еще дедом Яковом лыжах Сергей выехал на берег Песомы и остановился, изумленный первозданной белизной снега, покрывавшего речную пойму. И сейчас, при безоблачном небе, играл в воздухе блескучий куржак, неведомо откуда бравшийся. Солнце висело низко за спиной, свет его был робким; синяя тень от угора горбатилась почти у противоположного берега. Не хотелось резать лыжами эту неприкасаемо-чистую снежную целину.

А в начале зимы здесь, на Шумилихе, царило небывалое оживление. Раньше понятия не имели о зимней рыбалке, а тут, пользуясь новой шоссейкой, стали приезжать автофургоны не только из Абросимова и со станции, но даже из города. Глянешь в воскресенье на реку — тьма рыбаков, точно тетерева токуют на заснеженном льду. Надо же иметь и время и терпение, чтобы день-деньской стынуть под лункой! Хорошо, хоть летом не бывает такого нашествия — соблазняют своей досужливостью.

Замело, заровняло все рыбацкие тропы и лунки — глухозимье. Мороз похватывает за уши. Канун Нового года, всего несколько часов осталось до его встречи. Надо спешить. Покатился наискосок под гору, обжигая лицо ветром, вспоминая, как в детстве они, ребятня, неустрашимо съезжали с любой кручи.

Казалось бы, живя в лесу, долго ли срубить елочку, но Сергей, придирчиво осматривая одну за другой, все торил лыжню вдоль опушки. Наконец облюбовал, раза два объехал вокруг нее — хороша!

Заткнув топор за ремень, а елочку вскинув на плечо, легко бежал обратно по своему следу, как будто нес чудесную находку. Решили с Татьяной порадовать подросшего Павлушку да заодно и себя новогодней елочкой, хотя это было не в деревенском обычае.

Настоящих игрушек не оказалось даже в районном культмаге, украсили бумажными самоделками, зато Сергей постарался смастерить с помощью батареек и лампочек от карманного фонаря гирлянду. Елочные огни весь вечер не давали покоя Павлику, он то и дело выключал свет, и в таинственном полумраке елочка мерцала будто живая; она отошла с мороза, согрелась и теперь наполняла избу густым смолисто-хвойным запахом.

Приходил поздравить с Новым годом и посмотреть на елочку Андрей Александрович, обычно зимой никуда не выбиравшийся из дома. Под настроение он был разговорчив, особенно с внуком, которого нипочем не могли уложить спать.

— Ну, Павлуха, у тебя и елка! Да вся в огоньках! Игрушки-то мама, что ли, делала?

— Я тоже помогал.

— Славно получилось, просто на заглядение! Ты бы все же ложился спать, чем скорей уснешь, тем скорей Дед Мороз принесет подарок.

— А почему сейчас не может принести? — недоверчиво спрашивал Павлик.

— Наверно, по другим деревням да городам шагает: там ребят много, скоро ли всех обойдешь.

— Откуда у него столько подарков?

— О, брат, у него мешок-то большущий: бери — не выберешь всяких игрушек! А берет он их наугад — кому что достанется. Ты утром шаркни рукой под елочкой — он что-нибудь для тебя положит. А теперь спи.

Павлик проворно нырнул под одеяло и поплотней закрыл глаза с наивной верой в волшебство новогодней ночи. Его младший братик, еще ничего не понимавший, давно уже сладко посапывал в своей кроватке-качалке.

— Давай-ка, дорогая сваха, выпьем за молодых! — Андрей Александрович норовил обнять Наталью Леонидовну. — Оне у нас молодцы! Вон каких двух бутузов ростят. Ты, Таня, еще рожай парней, чтобы род Карпухиных никогда не перевелся. Чего улыбаешься? Большая, крепкая семья, она внутри себя опору имеет, я так рассуждаю. К примеру, посели ее хошь на севере, хошь в пустыне, она все равно укрепит свои корни. — Андрей Александрович провел туда-сюда жесткой ладонью по усам. Был он в том состоянии, когда каждый мужик становится чуть-чуть философом. — Учтите, Шумилино нынче только на вас и держится, остальные отстрадовали свое. А в общем-то, ребята, на жизнь грех обижаться, я так рассуждаю. Главное, чтоб войны не было. С Новым годом!..

Домой Андрея Александровича провожали Сергей с Татьяной. Сергей крепко держал отца под руку, но тот все равно часто проваливался ходулей в сугроб, чертыхался. У крыльца, ступив на твердую, расчищенную от снега площадку, сказал:

— Много ли прошел, а задышался: недалеко упрыгаешь на одной-то ноге. Вот уж здесь мой загон, нечего до весны и порываться никуда.

— Я как-нибудь проторю тебе дорогу трактором, — пообещал Сергей.

— Давай, буду гулять, как по проспекту. — Андрей Александрович как бы для пробы проковылял несколько шагов. — Ночь-то больно хороша, в избу идти не хочется! Как по заказу вызвездило.

Да, ночь была самая новогодняя. Полная луна сияла над бором, призрачно темневшим за Песомой; звезды дрожащими капельками ежились в белесоватой стыни неба, опоясанного дымкой Млечного Пути. Торжественно замерли опушенные инеем березы, тоже как бы излучавшие матовое свечение. Лыжню, промятую Сергеем, будто бы затопило подсиненной водой. Казалось, все вокруг: и темная рать оцепеневшего леса, и эти деревенские березы, и тяжело провисшие, тоже мохнатые от инея провода на электролинии, и сами шумилинские избы, увязшие в сугробах, — все это напряженно ждет какого-то условленного звука, но его нет и нет. Первородная тишина.

Сергею с Татьяной тесно стало на деревенских тропинках, вышли на автодорогу, побродили по ней.

— Полуночники мы с тобой, — ласково сказала Татьяна.

— Сегодня так положено. В селе небось еще вовсю гуляют.

— Знаешь, я бы переехала в Ильинское жить. Что мы здесь? Как на хуторе.

— Зато летом приволье, речка почти под окнами.

— Еще я хотела тебе сказать, надоело мне сидеть на почте: уж сколько лет будто привязана к аппарату, дергаю туда-сюда штекеры.

— В колхоз ведь ты не пойдешь.

— Почему? Говорят, будет свой колхозный садик: я бы с удовольствием в нем поработала, люблю ребятишек. И Ванюшка был бы весь день при мне. — Темно-карие глаза Татьяны оживились, она нетерпеливо подергала Сергея за рукав, как будто тотчас хотела исполнить свое намерение.

— Тогда жди, когда построят садик.

— Долго, наверно, ждать-то?

— Узнаю. Это ты толково придумала: оба будем в колхозе работать, — одобрил Сергей.

Когда вернулись к крыльцу, луна то ли скрылась за облаком, то ли скатилась за лес, а над Заполицей заиграли причудливые световые столбы, как бы колеблемые ветром, переливчатые.

— Смотри! Кажется, северное сияние? — показала на них Татьяна.

— Да, все-таки мы — северяне.

И они долго еще стояли, любуясь бегущим по небу светом, воспринимая его как доброе знамение. Радостно и смятенно становилось на душе при виде столь загадочного явления. Уже начался новый год, с новыми заботами и надеждами; хотелось, чтоб многое сбылось.

— По-моему, оно где-то над Воркутой, — предположил Сергей.

— Ну что ты! Я считаю, в той стороне — Мурманск.

Поспорили. Велика страна, так велика, что города, находящиеся друг от друга более чем на тысячу километров, представляются расположенными почти на одном направлении…

Дети крепко спали: Ванюшка даже слюнку пустил на подушку, Павлик чему-то улыбался во сне, наверное, ему виделось что-нибудь дивное.

13

Это случилось в бане. Сергей любил попариться, Чтобы согнать с себя тракторную грязь, и Андрей. Александрович, глядя на сына, осмелился похлестаться веником. Сидел после этого на нижнем приступке полка весь малиновый, в крупных росинках пота, предсказывал перемену погоды, дескать, культя докладывает лучше всякого барометра, и вдруг начал оседать, клониться вбок: не подхвати его вовремя Сергей, грохнулся бы на пол.

— Ах ты, вражья сила! — тихо сказал он, стараясь нащупать осколок под сердцем, и попросил: — Воздуху не хватает, распахни дверь.

Сергей надернул прилипавшие к мокрому телу штаны и валенки, прямо наголо — фуфайку и, оставив дверь открытой, побежал домой за санками. Завернули отца в одеяло и тулуп, так нагишом и привезли.

По пути в баню зашла теща, поохала, но успокоила, предположив, что он угорел в первом жару. Но отец не встал даже пить чай.

Врач пообещал приехать на другой день после обеда. Андрей Александрович не дождался его. Не дождался и сына с работы. Сергей занимался перетяжкой подшипников, когда увидел появившуюся в мастерских Татьяну, увидел и по ее растерянному лицу сразу понял неладное. Она не осмелилась сказать ему, что умер отец, только поторопила домой, а сама пошла на почту отбивать телеграммы Алексею и Верушке…

Всю дорогу Сергей бежал, как будто еще мог поправить случившееся; бежалось тяжело, точно во сне, четыре километра от Ильинского показались слишком долгими. Влетел в избу и, не замечая ни заплаканной матери, ни тещи, оглушенно замер посреди передней. Отец лежал на двух сдвинутых лавках под образами, его уже обмыли и обрядили в новый костюм, который не пришлось, носить при жизни; большие мосластые руки навеки успокоенно скрестились на груди, прокуренные усы обникли.

Сергей надломленно опустился на колени, плечи: его содрогались. Побарывая удушливый спазм, он винился перед отцом:

— Папа! Папа! Ты слышишь меня?.. Как же это, а?.. Зачем я на работу-то ушел? Сидеть бы надо возле тебя… Ты прости! — И, уже не зная, с какой последней мольбой обратиться к нему, не стесняясь своей слабости, повторял в отчаянии: — Папа! Папа!..

Сбылось предсказание стариков, но кто бы мог подумать, что выбор падет на отца. Легко, не докучая никому, жил, легко и умер. Где взять ту живительную воду, которая могла бы воскресить его? Нет такого средства.

Верушка приехала по-студенчески скоро. Алексея ждали двое бесконечных суток — служба, и все это время, денно и нощно, в избе монотонно гудел голос Агафьи Голубихи, пришедшей читать псалтырь. Соорудив себе нечто вроде конторки из посылочного ящика, она читала стоя, показывала пример усердия перед богом и очень гордилась своей «ученостью» перед другими старухами. Ей старались не мешать, и, если кто-то неосторожно нарушал тишину, она строго взглядывала поверх очков, не переставая твердить наизусть выученное. Этот нудный и бесстрастный, как пламя лампадки, голос угнетал более всего.

Утром третьего дня Сергей с братом принесли гроб от Федора Тарантина: тот изготовил для себя, да, видно, поспешил. Голубиха, соблюдая обычай, распорядилась, чтобы нарубили веников: русский человек неразлучен с березой, сопровождает она его и в последний путь. Нет, не жестко, ему ложе из березовых веток, не жестка и подушка, набитая ими.

Пришли попрощаться с покойным все деревенские. Когда очередь дошла до Сергея, в нем снова ослабла самая стержневая пружина, глаза застлало туманом, не видя отца, припал к его холодному лбу и глухо выдавил из себя:

— Прощай, папа!

В пору было успокаивать голосивших мать и сестренку, а он не мог сладить с собой. Алексей держался молодцом, может быть, так и положено военному. Вдвоем, без посторонней помощи, несли братья свою скорбную ношу до тракторных саней, и долго, пока не выехали за деревню, ветер трепал волосы на их непокрытых головах.

Без музыки, без лишних слов похоронили старого солдата. На поминках, где за одним столом поместились все шумилинские жители, захмелевшие старики жалели его, корили неразборчивую смерть, дескать, и впрямь слепая, берет кого попадя, а не по старшинству. Снова вполне серьезно пытались угадать, чей теперь черед отправляться в невозвратимую дорогу, и, что удивляло Сергея, нисколько не страшились этого, как будто были убеждены в существовании другой жизни, не столь краткой.

Когда кончилось горькое застолье и Карпухины остались одни, чувствуя себя потерянно в родной избе, на глаза Сергею попалась отцовская ходуля, стоявшая в углу возле печки. Некоторое время с забывчивой рассеянностью смотрел на нее, как на странный предмет, непонятно как очутившийся здесь, совершенно ненужный теперь и неуместный, потому что липший раз напоминал об отце.

— Сжечь ее надо, чтобы глаза не мозолила, — с трудом, через комок, застрявший в горле, сказал он.

— Пусть хранится, — возразил Алексей.

— Ни к чему такая память.

— Смотри, тебе здесь жить. Я вот что думаю, братуха, — пустился в далекие рассуждения Алексей, — мать, пожалуй, заберу к себе. Чего ей одной-то зимовать? А ты с семьей перейдешь от тещи сюда, в свой дом. Как ты на это смотришь?

Сергей без одобрения относился к затее брата и, слушая его хмельные речи, понимал, что все это пустой разговор, никуда мать не поедет. Хоть и получил Алексей звание старшего лейтенанта, а еще молод, самонадеян. Достал из кармана кителя зажигалку, почиркал, добывая огонь.

— Ну, как ты думаешь? — повторил он свою навязчивую мысль и озабоченно поморщил лоб, навалившись на стол.

— Надо нам выпить, еще раз помянуть папу, а то ведь утром уедешь, — ответил Сергей.

Он сам уже был отцом двоих детей, но, как ему казалось, по-настоящему понял жизнь только сейчас.

14

После небывало снежной и метельной зимы — сугробы намело под застрехи сараев — пришла запоздалая весна. Снова открылось небо, разрумянились побледневшие от холодов зори, снова засверкал в полях отполированный солнцем и ветром наст, и стало вокруг просторно, гулко, ясно, так что уставали глаза, отвыкнув от такого обилия света. Днями сгоняло с крыш скупую еще капель и подтачивало сугробы у стен и завалинок, а потом приспело настоящее южное тепло, и заморозки ослабли, ночи сделались какие-то бархатистые, с колдовской синью в крупнозвездном небе, точно оно отволгло и звезды разбухли. Верные своей родине, появились на шумилинских березах скворцы, зажурчали над проталинами жаворонки, забормотали по опушкам лесов тетерева, смущая душу каким-то неясным позывом.

Паводок оказался дружным: в одну ночь с грохотом пронесло лед, и Песома неукротимо взыграла, захлестнув луга с остатками сена около стожаров. Напор воды был настолько велик, что там, где река скатывается по каменистым Портомоям в Шумилиху и с разбега упирается в песчаную осыпь, она пробила новое русло, спрямляя свой путь. Пока, в половодье, оставалась проточной и прежняя излука, но ей уже была уготована участь старицы.

В один из таких весенних дней Сергей Карпухин вышел из дому не в спецовке, как обычно, направляясь на работу в Ильинское, а в костюме, что сразу привлекло внимание соседа Павла Евсеночкина. Тот с нескрываемым любопытством приблизился, спросил, подержавшись за козырек кепки:

— Куда это при таком параде?

— В партию собираюсь вступать — собрание сегодня.

Павел поприщурился, скосив на него глаза. Не поверил.

— Полно-ка выдумывать-то!

Сергея оскорбило не само сомнение, а пренебрежительность тона, которым оно было высказано.

— Что, или не гожусь?

— Може, и годишься, да без тебя большевики обойдутся, — вроде бы шуткой отделался Евсеночкин.

— Без меня не обойдутся, — не потому что был в этом уверен, а наперекор подковыристому соседу ответил Сергей. — Сам Ерофеев рекомендацию дал.

— Мы вот, к примеру сказать, и без того не хуже людей век прожили. Что ты думаешь, оне, партейные-то, лучше работают али меньше вино пьют? Про Ерофеева не скажу, а возьми Охапкина: колхоз пропил, теперь в сельпе вином окатывается.

— Охапкин — это пережиток, — определил Сергей.

— Как хошь считай, только он всю жизнь в начальстве ходит. Ну-ну, валяй, ваше дело молодое, обнадежливое.

Себе на уме мужик. Пощипывает рыжий подбородок, затаенно ухмыляется, как будто уличил тебя в какой-то глупости. Поговорить с таким пять минут, словно паутиной облепит — на весь день испортишь себе настроение. И Сергей засомневался: может быть, и правда в партии достаточно народу и без него? Хватает людей с образованием, не то что рядовых механизаторов. Если бы Ерофеев не предложил ему написать заявление, он бы и не осмелился это сделать. «Дернуло встретиться с чертом гнусавым! — сердито думал он о Евсеночкине. — Только и знает, что критику наводить. Впрочем, чего его слушать-то: сам всегда пятится от колхозной работы».

На партсобрании, пока обсуждался первый вопрос о задачах на период весенне-полевых работ, Сергею все еще не давали покоя слова Евсеночкина «без тебя обойдутся», занозой торчавшие в мозгу. И почему-то сделалось совестно, когда стали зачитывать его короткую биографию, в которой, кроме службы во флоте, все было чересчур обыденно: перечень мест работы.

Парторг Доронин впервые вел собрание по приему в партию, с заметным волнением перебирал листки, обдумывая, с чего начать.

— Как видите, товарищи, биография трудовая, вполне соответствует, — сбивчиво говорил он. — Парторганизация наша молодая, поскольку мы недавно отпочковались от МТС, думаю, пора пополнять ее. Карпухина все вы хорошо знаете, он человек здешний. Прошу высказываться.

То ли не привыкли говорить, то ли потому что все, что можно было сказать о Сергее, было сказано в автобиографии и рекомендациях, только возникла пауза. Первым поднялся Ерофеев. Он всегда был аккуратен в одежде, а сегодня пришел на собрание в выходном коричневом костюме. Говорил не спеша, веско:

— Я хочу добавить несколько слов к тому, что написал в рекомендации. Действительно, Сергей Карпухин у всех у нас на виду, он является одним из лучших механизаторов колхоза, работает примерно: если поручил ему какое-то дело, можно быть спокойным, исполнит. На днях окончил школу механизации Геннадий Носков, немалая в этом заслуга его, Сергея, потому что он прошлым летом дал хорошую практическую подготовку парню. Добрый пример. Голосую обеими руками за то, чтобы принять Карпухина в партию. Не сомневаюсь, доверие наше он оправдает: надежный человек.

— Правильно говорит Степан Данилович, у Карпухина есть чувство ответственности за общественное, колхозное, — поддержал агроном Саша Лазарев. — Если он пашет или сеет, можно не проверять — никаких огрехов не будет. И работает так, что понукать не приходится. Многим из нас далеко до такой сознательности.

— Кто еще желает выступить? — приободрившись, спросил Доронин. — Может быть, Иван Васильевич? — остановил он взгляд на Михалеве. — Так сказать, от лица механизаторов.

Михалев заелозил на стуле, не зная, куда деть свои лопатистые ладони, зажал их между коленок. Лицо его приняло напряженное выражение, лоб собрался в гармошку.

— Ну, это самое, чего я могу сказать про Сергея? С душой он работает; живет хоть и далековато, а утром в мастерские приходит раньше нас, ильинских. Технику любит и знает назубок: я почти всю жись в мэтээсе, так что вижу, у кого какая хватка. Много говорить нечего, знаем мы его с детства — еще парнишкой в коренники впрягался на любой колхозной работе. В общем, это самое, годится в партию.

— Минуточку, граждане-товарищи! Хочу задать вопрос Карпухину, в некотором роде касаемый политики. — Все заулыбались, но Афанасий Белобоков не обратил на это ни малейшего внимания, с педагогической придирчивостью уставился на Сергея, движимый потребностью возражать. — Сколько штатов входит в Америку?

Сбитый с толку неожиданным вопросом, Сергей смутился. Ему подсказывали ошибочную цифру: не помогли даже институтские знания Саши Лазарева. Белобоков, довольный тем, что поставил в тупик не только Сергея, а все собрание, невозмутимо протирал платком очки, время от времени осматривая на свет стекла.

— Не сорок восемь и не сорок девять, а теперь уж все пятьдесят, — наконец изрек он. — Та-ак… Скажи-ка, кто президент в Индонезии?

— Да какое это имеет значение? — не выдержал Сергей.

— Имеет. Если вступаешь в партию, должен интересоваться международным вопросом. Газеты выписываешь?

— Районку, «Сельскую жизнь», еще «Крестьянку».

— Вот видишь, газеты получаешь, а не читаешь, — наставлял Белобоков.

— Некогда читать-то.

«Демагог доморощенный! Устроил политэкзамен парню», — подумал Ерофеев и, чтобы выручить Сергея, сказал:

— Есть предложение перейти к голосованию.

Голосование оказалось единогласным. Никто всерьез вопросы Белобокова не принимал, они только позабавили собрание, и все-таки самолюбие Сергея было затронуто: подрезал, старый краснобай, не зря его называют в селе ходячей газетой. Придется и ему, Сергею, заглядывать в них почаще, чтобы знать, что происходит за деревенской околицей.

С чувством душевного облегчения возвращался он в Шумилине. Очень хотелось ему в этот момент снова повстречать Евсеночкина, а еще лучше, послушал бы тот, что говорилось на собрании.

Большак уже начал просыхать, поля освободились от снега, он хоронился кое-где по оврагам да в лесах. В бороздах за щетиной стерни поблескивали лужи, земля отогревалась, млела под вешним солнцем; воздух был острый, бередливый, как прохладный морс.

Домой Сергей сразу не пошел, направился за гумна к реке, чтобы побыть одному, успокоить мысли, глядя на полноводную Песому, на подсиненный марью бор. Река вобралась в берега, гнали сплав, и сплавщики как раз появились веселой ватагой на том берегу, ожидая обычный в этом месте затор: подивились и обрадовались тому, что река пробила себе прямой ход, освободив их от большого аврала. Крикнули, словно бы забавляясь:

— Какая деревня?

— Шумилино.

— А че тихо, шуму не слыхать?

— Вас не хватает.

— Мы хоть счас переплывем. Магазин есть? Нет. Тогда не имеет смысла.

Позубоскалили, вскинули на плечи багры и, оставив после себя дымное облако от курева, тронулись дальше вниз по берегу. И Сергею захотелось так же беззаботно пойти с ними, в который уж раз побеспокоила мысль о том, что один он остался среди стариков в деревне, с непонятным упорством держит оборону на этом шумилинском угоре. Вряд ли удержать, потому что на глазах убывает деревня. А Ильинское строится, там заманчиво белеют новые сосновые срубы и шиферные крыши: не только река, но и жизнь пошла по иному руслу. Глядя на оставшуюся в стороне излуку, он представлял, как совсем остановится в ней вода и покроется круглыми листьями кувшинок, как заведутся в ней медлительные караси — старица. И, еще раз осмысливая нынешний день, он с благодарностью думал о людях, сказавших на собрании добрые слова о нем, и надеялся оправдать их доверие.

Тихие заводи для таких, как Евсеночкин, а ему пристало держаться стрежневого течения.

Еще холодил воздух запах талого снега, доносимый из бора, еще голы были занесенные илом береговые ивняки и ольховники, но на припеке по угору кой-где начала проклевываться нетерпеливая травка, за дорогой, прямо к насыпи приплескивала робкая зелень озими.

Сергей смотрел на нее с чувством душевного очищения, со стартовым желанием работы, которое приходит к земледельцу каждой весной. Скоро выезжать в поле.

15

Давно мечталось Сергею купить мотоцикл, и вот сельпо выполнило заявку: новенький голубой Иж, освободившись от деревянных реек упаковки, стоит на площади возле магазина, привлекая внимание мужиков и парней. Из рук в руки передают книжечку с инструкцией и техпаспортом, щупают сиденье, трогают ручки, иные норовят помочь накачивать шины, нашлись даже охотники сбегать в мастерские за бензином. К общему восхищению, мотоцикл завелся с первого качка. Филимон Шишкин, толкавшийся тут же, высказал свою похвалу вслух:

— Видали, что значит с легкой руки куплено! У Сереги любая техника поет! Своим ходом, что ли, поедешь домой?

— Конечно! Или толкать четыре километра?! Садись, дед, прокачу.

— Эта лошадка не по мне — шибко резвая. — Филя с присвистом хохотнул, поковырял пальцем в волосатом ухе и похвастался: — Молодой-то был, лисапед перегонял. На охоту пойдешь — верст двадцать другой раз отмахаешь.

— Насчет лисапеда загнул, — усомнились мужики.

— С места бы не сойти! — Для убедительности хлопнул оземь шапкой, так что пыль взвилась. — У Ракитиных лисапед-то был, батька их баловал. Который ни возьмется со мной вперегонки — не могли обогнать.

— Вот где рекорды пропадали! — посмеялся кто-то из парней. — Другой Владимир Куц.

— Я те пообзываюсь, муха зеленая! — пригрозил Филя и даже потрусил за парнем, развеселив публику.

Сергей для пробы прокатился туда-сюда по селу, подогнал мотоцикл к почте, чтобы заодно отвезти домой жену. Татьяна ни разу не ездила на мотоцикле, крепко охватив Сергея руками, все просила ехать потише, а самой нравилась быстрая езда, от которой захватывало дыхание и замирало сердце. В Заполице Сергей приостановил мотоцикл, спросил:

— Хорошо?

— Очень! Только чуть страшновато.

— Буду каждый день тебя на работу и с работы возить.

Она любовно поправила его волосы, выбившиеся из-под кепки, и от этого прикосновения словно бережливым теплом омыло сердце: давно они не испытывали такой нежности друг к другу, как бы забыли, что молоды.

Снова зарокотал, тревожа весенний лес, мотоцикл, снова ударил в лицо спрессованный скоростью воздух. Как только выехали на поле, Сергей заметил Павлика, бежавшего навстречу, и прибавил газу. Посадил сынишку впереди себя на бак, втроем и подъехали к дому, где их поджидали у крыльца мать и теща с годовалым Ванюшкой — у всей семьи праздник.

И на работу впервые Сергей отправился не пешком. Пахали в Ефремове. Сменщик Генка Носков, молодой механизатор, всего год назад окончивший десятилетку, ждал его, как бога: рассыпалась гусеница, и никак не мог он ее соединить, вогнать на место выпавший палец. Завидев Сергея на мотоцикле, забыл о своем огорчении, подбежал к нему.

— Купил?

— А то как же!

— Здорово! Дай прокатиться.

Сгонял до лесу и обратно, одобрил:

— Силен «ижок»!

— Это он еще с ограничителем.

— Тоже буду копить деньги: куплю хоть какую-нибудь таратайку.

— Чего у тебя с трактором-то замудрило? — спросил Сергей.

— Гусеница распалась, часа два бьюсь. — Генка виновато шмыгнул носом. — Натяжку ослабил до конца — все равно не выходит.

— Надо было — пустить двигатель, чуть-чуть дать ход звездочке. Сейчас наладим.

Оставили мотоцикл у придорожных берез, пошли по свежей пахоте, еще хранящей исподнюю земляную прохладу. Подражая Сергею, низкорослый, коротконогий Генка старался шагать реже, немного вразвалку. Толковый парень, старается во все вникать, книжки по технике читает. Другие после десятилетки-то высоко замахиваются, а он дальше соседней Линовки не поехал: окончил там шестимесячную школу механизации. Что же его заставило остаться в селе? Во всяком случае, не большой заработок, не легкая работа. Скорее всего любовь к земле, на которой вырос, желание продолжить семейную традицию: отец его был одним из первых трактористов в Ильинской МТС. Про Генку писали в районке, ставили его в пример другим выпускникам.

Поправили гусеницу, и опять круглое, редкозубое лицо парня расплылось в улыбке, а ведь отработал полсуток, с семи утра до семи вечера. Сами так решили: один пашет днем, другой — ночью, не давая остывать трактору круглосуточно.

— Что же ты остожья после скирд оставляешь? — заметил Сергей.

— Так тут вон какой слой соломы — еще забьет весь плуг.

— Останови да почисти. Знаешь, когда я работал в городе, бригадир наш любил повторять: всякое дело, за которое взялся, делай хорошо. Я на всю жизнь запомнил эту простую заповедь.

— Был Доронин. Видишь, флажок прикрепил, говорит, у нас лучшие показатели на пахоте по колхозу, — как бы в оправдание доложил Генка. — Только уехал, а у меня поломка.

— Ничего, наверстаем, — подбодрил Сергей. Он не ругал Генку за ошибки, потому что знал, что без них ни одно дело не освоишь. И так ему нелегко, не втянулся еще. — Устаешь, наверно? Небось покаялся, что остался в колхозе? — желая понять Генкин поступок, спросил его.

— Чего каяться? Настоящая мужская работа, мой отец почти тридцать лет был трактористом. Из меня тоже начальство не получится, потому что ростом не вышел, — отшутился Генка. — Ладно, побегу: вон автобус идет. Позавидуешь тебе — теперь свой транспорт.

Побежал к шоссейке с мальчишечьей прытью, как был в спецовке и замызганном, непонятного цвета беретике. Еще успел спросить на ходу, есть ли сегодня в Илышском кино. Сергей не мог знать про кино — до того ли ему было с покупкой мотоцикла, но он знал, что в любом случае Генка пойдет в клуб и, может быть, прогуляет всю ночь и невыспанный явится принимать смену, и Сергей, жалея его, даст ему храпануть на охапке соломы…

Неустанно рокочет в поле трактор. Бесконечными лентами течет по отвалам плуга еще влажная с исподу земля. Трудная выдалась весна. Во-первых, из-за многоснежной зимы оказалось много снежной плесени на озимых: пришлось провести почти сплошное их боронование. Во-вторых, предстоял большой объем пахоты, потому что с осени мало удалось поднять зяби. Вот и стали работать с Генкой в две смены, а на другие трактора пока сменщиков нет — не хватает трактористов. И сам Сергей изрядно поумотался в эти бессонные дни и ночи, но сегодня работалось с особенным настроением: словно бы, поощряя его, на опушке леса поблескивал никелем мотоцикл — сбывшееся желание, а перед глазами, на радиаторе трактора, трепыхался красный флажок, вроде бы невелика утеха, но суть не в самом флажке, а во внимании к твоему труду: значит, делаешь важное, нужное людям дело.

Чуть не до полночи светло, так что фары включать не надо и скорость снижать ни к чему — почти все время на третьей. Один в поле, никто не торопит, работай, как совесть подскажет.

Лишь в самое темное время Сергей заглушил трактор возле леска, где стоял мотоцикл, потрогал его остывший металл, как бы желая убедиться, что перед ним явь, и прилег на фуфайку хоть часок соснуть.

Совсем бы не спать в такую дивную ночь, особенно сейчас, когда примолк трактор, и над землей устоялась привычная тишина; полежать бы просто так, разглядывая звезды в незамутненно-ясном небе, прислушиваясь к каждому шороху, столь отчетливому в полях, вдыхая прохладный запах свежей пашни. Даже сейчас видны были контуры деревенских берез, плавно очерченные сумерками, не меркла заря, настойчиво приподнимая край неба. Когда-то ходили гулять сюда, в Ефремово, с гармонью. Теперь редко ее услышишь, только иной раз почудится далекий неясный звук, и томится душа ожиданием, что он повторится, приблизится, как это бывает при зарницах, когда непонятно тревожит их немота, и хочется, чтобы грянуло, как при обычной грозе.

Благодатное предлетье! Столько в нем света, призыва к жизни, что совсем бы не спать в эту пору, но примагничивает земля, сон опутывает неодолимой паутиной…

Очнулся скоро, бея всякой случайной побудки — по привычке. Рассвело настолько, что видны были не только контуры деревни, а и сами избы; небо приподнялось, звезды потерялись; заря сошла за реку, занялась в полный накал, огненной лавой охватив лес. При полном безветрии уже дрогнул осинник, начали пробовать голоса птицы, потянулась к рассвету молодая травка, проточившаяся сквозь прошлогодние пожухлые стебли.

Приходя в себя, Сергей глянул на мотоцикл: приснилось, будто гнал на нем с пологой горы и никак не мог остановить. Подошел к нему, попробовал завести, поприслушивался к двигателю — порядок.

Теперь можно было пахать, как днем. Трактор поостыл, покрылся бисером росы, будто вспотел после тяжелой работы: пришлось несколько раз наматывать и дергать шнур пускача… Его треск вспорол короткую тишину, снова потекли за плугом глянцевитые пласты земли, тотчас тускневшие под сцепкой борон. Это потом, в конце лета, будет радовать глаз прохожего и проезжего волнистое хлебное море, а пока малоприметная и утомительная работа без выходных дней, почти без сна. Но земля помнит все и сторицей вознаградит хлебороба, нянчившего ее с весны. Любоваться хлебным морем могут все, гордиться — только те, чьими руками оно сотворено.

В конце смены припылил на легковом «газике», доставшемся после директора МТС, Ерофеев.

— Вчера не мог с Дорониным приехать. Поздравляю! У вас самая большая выработка. Напарник не подводит? Вот если бы и другие трактора пустить, в две смены! Жаль, что трактористов не хватает, — посетовал Ерофеев. — Между прочим, Генку осенью заберут в армию, надо подумывать о замене. Поговорю с военкомом, может, отсрочку даст.

— «Козлик»-то ничего, не барахлит? — спросил Сергей.

— Вполне исправный, еще побегает не один сезон. Выходим в люди. — Ерофеев задорно толкнул большим пальцем козырек кепки. — С утра пораньше поехали по деревням подыскать место для телят, наверное, переведем их на летов Шумилино: конюшня у вас пустая, рядом река и выгон. Надо двух телятниц, думаю, Галина Коршунова согласится, а второго человека найти потрудней.

— Я поговорю с моей Татьяной, — после некоторого раздумья сказал Сергей.

— Ты всерьез? — не поверил Ерофеев, в карих его глазах сверкнула усмешка.

— Конечно. Был у нас с ней разговор, она с удовольствием бы стала работать в садике. Кстати, когда его построят?

— Если шефы не подведут, обещали к осени. Считай, что договорились. Это все прекрасно, но пойдет ли она на телятник?

— Одно-то лето, думаю, поработает, тем более у себя в деревне.

— Значит, так, потолкуй сначала ты с ней, а потом я подключусь, авось сагитируем, — Ерофеев заговорщически подмигнул Сергею. — Да, вот еще о чем хотел посоветоваться: может, не в бочках развозить по бригадам горючее, а заправлять прямо из бензовоза?

— Конечно, удобней, только чтоб вовремя приезжали, без простоя.

— Попробуем. Ладно, бывай здоров!

Ерофеев направился к дороге, обходя пашню по неподнятому еще загону. Издалека видно было, как шофер, пользуясь моментом, дремал, облокотившись на руль. Много забот у председателя, и начинаются они спозаранок — посевная.

16

Одна-одинешенька осталась Варвара Яковлевна в доме, который совсем недавно был, почитай, самым многолюдным в Шумилине. До сих пор не могла понять, как это произошло, а в первые дни после смерти мужа чувствовала себя совсем потерянно. Спасибо, Сергей приходил ночевать, помогал по хозяйству, да ведь у него такая безурочная работа, что все ему некогда, все торопится, и своя семья не мала. Так у тещи и живут. Звала их к себе — видно, Татьяне не хочется уходить от матери. А славно было бы, зазвенели бы в онемевших стенах голоса внучат: это все равно что в ослабевший улей всыпать рой.

Зимой-то какие долгие ночи были — с версту, проснешься и шаришь глазами по темному потолку, пересеваешь в памяти прошлое, как в войну бедовали, как поднимала деток: плохого — охапками, хорошего — щепотью. Выросли детки, упорхнули из родительского гнезда; целый год ждешь в гости, побывают, как приснятся — коротки отпуска.

Однажды ночью-то, еще сороковины не минули, понаведался домой Андрей. Варвара Яковлевна пила вечером чай на кухне и явственно слышала скрип двери и его шаги по лестнице: кто еще мог стукать ходулей? Она не слышала от него худого слова при жизни, а потому не испугалась и теперь, суеверно считая, что душа его обитает где-то здесь, в избе. Включила на мосту свет, на всякий случай окликнула, мол, кто там. Хотела уйти ночевать к Леонидовне, да ведь каждую ночь не набегаешься, надо привыкать.

И потянулись скучные, какие-то бестолковые дни, бессонные ночи. Бывало, всякое дело спорилось в руках, теперь словно бы поутратила вкус к жизни. Куда спешить? Вот настал сенокос — призадумалась: а стоит ли косить сено, держать одной-то корову? Кринку молока всегда можно взять у своих. Кстати, и покупатель нашелся хороший — Нюрка Огурцова из Новоселок, бывшая шумилинская. Приходили с Игнатом договариваться о цене, задаток оставили, просили подождать неделю-две, пока не отвели на «Заготскот» свою заяловевшую корову.

Не одну корову довелось держать ей на своем веку, и с каждой расставалась со слезами: так свыкались друг с другом. В эти последние дни особенно холила Басенку, разговаривала с ней, извинялась, как будто предала ее.

— Ничего, Басена, я ведь тебя на добрые руки отдаю, тебе не хуже будет у Нюрки-то, — оправдывалась она, почесывая корове шею. — Там больше коров-то, чем у нас. Може, када пойду в магазин, погляжу на тебя издальки, а уж подзывать не стану, чтобы нам с тобой без лишнего расстройства. Жалко мне тебя, красавица моя.

И уже заранее у Варвары Яковлевны напрашивались слезы, а Басенка, не ведая о том, довольно отдувалась, шевеля ноздрями, при этом в горле у нее что-то перекатывалось и взбулькивало. Как же расстаться? Все-таки живая душа в доме. Почему-то не давали покоя деньги, преждевременно полученные от Огурцовых, как будто добытые неправедным путем.

Помаялась день-другой, повертела под головой подушку да в одно благословенное утро завязала покрепче в платок задаток и отправилась береговой дорогой в Новоселки. Отказала Нюрке с Игнатом, как вернула им деньги, так будто бы камень с шеи сбросила: вприбежку пустилась обратно лугами да перелесками, так свободно стало на сердце. А увидела у крыльца свою Басену, дожидавшуюся дойки, обняла ее, ткнулась губами в ее морду, приговаривая:

— Не отдам я тебя, не отдам, моя золотая! Эко, чего надумала непутевая твоя хозяйка!

В тот же день вышла косить на свою всегдашнюю пожню у Чижовского оврага. Не было в ней прежней силы — поистратилась, но сноровка осталась, и коса в смуглых жилистых руках была еще проворна. Не привыкла надеяться на кого-то.

Покосево за покосевом волнами сбегают к оврагу; духмяно пахнет сомлевшими под зноем травами; басовитой струной гудят потревоженные шмели. Солнце сходит к лесу, жара спадает. Хорошо, покойно на душе, оттого что взялась за обычное дело.

Из-за, верхотинки, оставляя хвост пыли, вымахнул мотоцикл. Угадала сына, и совсем радость толкнулась в сердце. Он тоже заметил ее, свернул с дороги. Пропылился, так, что только зубы сверкают, брови будто мукой присыпаны. Уматывается за день-то.

— Ты чего это? Корову продавать, а ударяешься на покосе? — спросил он.

— Передумала я, Сережа, сходила к Нюрке и деньги ей отнесла.

— Зря. Брала бы у нас молока-то, — не одобрил ее решения сын.

— Скоро приедет Верушка, потом Леша с женой, чем их потчевать стану? Сена-то накошу помаленьку, вишь, не хуже молодой намахала, — похвалилась она.

— У тебя одна коса-то? Дай-ка, я пройдусь.

— Полно, наших дел не переделаешь. Ты и со своей работой замотался, глаза все красные — не высыпаешься, и похудел шибко. Так-то ведь тоже не годится, — заботливо говорила она. — Ты бы хоть выходной день попросил, хоть бы разок в чистой одеже походил.

— Все некогда: то одно, то другое. Сейчас силосуем в Ильинском.

Не послушал ее. Наострил косу, приплюнул на ладони и принялся водить широким полукругом. Варвара Яковлевна, сидя на валке скошенной травы, любовалась сыном. Уж то ли не устал, а старается помочь; вот и на колхозной работе шибко исполнительный, не бережет себя. Да что говорить, сама такая: все бы куда-то торопилась, все бы искала дела. Сидишь вот так, да руки не заняты — и не по себе.

Недолго отдыхала. Сломила осиновую палку, стала разбивать покосева.

— Я тут всяко кумекала, — говорила она сыну. — Пусть бы Леонидовна шла ко мне жить или я к ней, а вы бы своей семьей остались.

— Ведь не уживетесь. Теща не зря в председателях была, привыкла хозяйничать.

— Пусть большичает, лишь бы вам-то было хорошо, — соглашалась Варвара Яковлевна.

— Ерофеев как-то намекнул насчет Ильинского, я отказался.

— Знамо, здесь два дома имеем. Только как-то бестолково получилось: в одном — густо, в другом — пусто.

Вечные материнские заботы. Этот хоть на виду живет, а Алексей что-то с месяц письма не шлет: не случилось ли чего? Все-таки военная служба. Может, куда-то перевели, их ведь, военных-то, гоняют с места на место. Разные думы изводят.

Последний автобус пропылил по шоссейке, даже застлало низкое солнце. В деревне требовательно затрубили коровы, Басена тоже призывала свою хозяйку. Пора было домой.

Сын устрекотал на мотоцикле, только осталось над тропинкой сизое курево, долго не таявшее при безветрии. Варвара Яковлевна поспешила за ним мелким шажком, радуясь успешному сенокосному почину. И в довершение всему на пороге крыльца, сунутое в дверную щель, ее ждало письмо от дочери. Верушка писала, что скоро приедет на каникулы. «И славно вдвоем-то нам будет, — думала Варвара Яковлевна. — Эта у меня самая ласковая, приедет — сердце погреет, все равно что солнышко среди серых дней проглянет».

Она сидела на лавочке, перечитывала письмо, когда подбежали к ней и прилепились к коленкам внучата. Ванюшке-то всего второй годок, а везде старается не отстать от брата, любит играть с ним, и приходится старшему таскать его за руку по деревне.

— Баушка, от кого письмо? — спросил Павлик.

— От тети Веры. Скоро приедет, привезет вам гостинцев.

— И мне тозе? — засиял голубенькими глазенками Ванюшка.

— Тебе-то обязательно — ты у нас самый маленький. — Варвара Яковлевна поприглаживала колонковой мягкости волосенки малыша, взяла его на руки — как же не потетешкать такого бутуза! — А сопельки-то чего распустил, а? Да не надо кулаком-то размазывать, дай-ка вытру.

— Баушка, мы хотели шалаш построить под черемухой, а там гнездо какой-то птички, — доложил Павлик. — Мы не стали ей мешать.

— И хорошо, пусть она птенчиков выведет.

— Мы в длугом месте салас постлоим, — добавил Ванюшка.

— Ах ты, строитель!

— Баушка, а волк Лапку утащил вот в это окошечко?

— В это.

— Он ее перехитрил собачьим голосом?

И Варвара Яковлевна в который раз рассказывала, как стукнула волка припориной, как тот все-таки выманил и утащил Лапку в лес. Внучата слушали с переживанием. Поплотней прижимались к ней. Бабушка.

— Полноте-ка вам про волков-то! Ступайте лучше в палисадник, пощиплите красной смородины, а я пока коровку подою: попьете парного молочка — мое-то вкусное.

— У папы есть лузье. Бах! — храбрился Ванюшка, возбужденно тараща глазенки. — Папа волка не боится.

Вот прибегут на минутку, пощебечут — и то утешение. Поднялась в избу, положила письмо дочери на комод (еще не раз перечитает его) и задержалась перед зеркалом. Как бы не веря отражению, потрогала седеющие волосы: не густо осталось, все возьмешь в одну горсть. Глаза полиняли, мочки ушей одрябли и вытянулись под весом сережек. Лицо еще больше потемнело и усохло. Никогда не была красавицей, а молодой была давным-давно, в какой-то неправдоподобной дали. Бабушка.

17

Свободный день наконец выдался, и Сергей решил посвятить его сыну, потому что все некогда было заняться с ним. А ведь парнишке скучно среди старух, его тянет к мужским занятиям. Если трактор стоит у крыльца, так он торчит в кабине, дергает рычаги. Давно обещал ему сходить с ним на речку, и настал день, когда можно было исполнить обещанное.

Павлик спал самым сладким сном. Рука отца потормошила его и приподняла одеяло, пустив под него утренний холодок. Он очнулся, бессмысленно потаращил глаза и опять воткнулся головой в подушку, но глуховатый голос отца добыл его из той сонной глубины:

— Вставай, рыбачок! Уж если напросился, так надо пораньше, без всякой поблажки. А ну, раз-два, по-военному!

Насильно поднял, и Павлик не сразу выпутался из сна: тер кулачками глаза, посапывал, натыкался на дверные косяки. А ведь так ждал этого дня, так хотелось на настоящую рыбалку с отцом! Олька Коршунова воображает, что большая, раз школьница, братишка мал, и не дождешься, когда подрастет. Река течет рядом, за огородами, а Павлик с отцом поедут вверх по течению на неизвестную Катениху: уж там-то небось только дергай плотву, и черноспинные щуки затаились в травниках. Рыбаки всегда едут подальше, все им кажется, что в других-то местах и рыбы больше, и клев лучше, а уж в детстве тем более душа томится постоянным позывом в дорогу.

Сумка с рыболовным припасом приторочена к багажнику. Павлик оседлал мягкое сиденье, сияет, помахивая рукой матери с бабушкой, как будто уезжает надолго. Они-то советовали отцу не брать его: все ребенком считают. Наконец тронулись. Павлик покрепче вцепился в куртку отца не от боязни, а от неудержимого восторга, казалось, и сердце билось в лад с мотором. Утренней свежестью, ветром ударило в лицо, совсем отлетел прочь всякий сон. Закружилась по сторонам светлая зелень льняного поля, прямо из-под колес вспархивали застигнутые врасплох жаворонки. Потом береговая дорожка нырнула в редкий сосняк, солнце потерялось за деревьями; треск мотоцикла сделался гулким, как будто ехали под сводами огромного здания.

В столь большом лесу Павлик еще ни разу не бывал, казалось, конца ему нет, едва дождался, когда справа за стволами проблеснула река. Съехали под гору в луга, и небо опять распахнулось, и отыскалось отставшее солнце.

Песома здесь была тоже совсем другая, спокойная, разливистая, обрамленная по берегам неподвижными, точно впаянными в воду, лопушками. Вода была насквозь золотистой, настолько гладкой, что ее тревожил даже бросок поплавка. С теневой стороны у противоположного берега еще хранился туманный парок. А тишина здесь царила такая, что при разговоре голос невольно снижался до шепота.

Расположились на чисто промытом дождями запеске. Отец срезал Павлику легонькое березовое удилище и велел ловить пескарей на отмели:

— Давай упражняйся. Нам нужны живцы, на щук их заставим.

Было занятно забрасывать удочку и наблюдать, как пескари всей стаей бросаются на кусочек червя, казалось, голым крючком и то можно их подцепить. Но рыбешки были увертливы, Павлику долго не удавалось выудить их, и, когда первая затрепыхалась в воздухе, у него вырвался возглас:

— Папа, смотри, какой жирный попался!

— Молодчина! — похвалил отец. — Пусти его скорей в котелок. Только не кричи так сильно — рыбу распугаешь.

Сергей удил с обрывистого мыска, где большая глубина. Стоило ему поймать сорожку или окуня, как Павлик бросал свою удочку и подбегал к нему. Конечно, от него была одна помеха рыбалке, но Сергей терпеливо прощал ему и выкрики и беготню: пусть порадуется мальчонка. Вон принялся строить из мокрого песка крепость, потом стал собирать ракушки — знакомые забавы.

Нигде так скоро не идет время, как на рыбалке. Солнце уже донимает, даже комары попрятались куда-то. Сверху из сосняка потек запах теплой смолы, примешиваясь к острому запаху смородины, разросшейся в тени ольховника. Застрочили в обсохшей траве кузнечики, запорхали бабочки и стрекозы, хлопотливо забегал неподалеку от Павлика куличок-зуек, оставляя на мокром песке крестики, потом полетел низко над водой вдоль реки, пронзительно возмущаясь появлением людей.

Подваливала жара, быстро набирал силу июльский день. Павлик скинул с себя все одежки, стал носиться, поднимая брызги и взвизгивая, по самому краю отмели.

— Здорово как! И-и-и!

— Ах ты, козленок! Ты мне всю реку взбаламутишь! — без строгости говорил Сергей. — Не холодно?

— Нисколько! Папа, а пескари ноги щекочут — так смешно!

— Это они играют с тобой.

У сынишки нет сверстников, но детство есть детство: он развлекает сам себя как может. Вот носится вдоль запеска, поднимая радужные брызги, и вполне доволен. Не переехать ли и в самом деле в Ильинское? Там полно ребятишек и школа рядом.

Клев прекратился. Сытые плотвицы с каким-то пренебрежительным безразличием проплывали мимо наживки. Сергей с надеждой посматривал на жерлицы, заставленные в омуте, но все рогатки висели неподвижно. В пору было купаться вместе с Павликом. Он уже начал сматывать удочки, как вдруг леска на одной из жерлиц молниеносно размоталась и вытянулась в струну; пока подбегал, рыбина увела в сторону под лопушник, запуталась в нем.

— Павлик, держи удилище! Удержишь? Леску все время натягивай, — скомандовал сыну, а сам разделся и, цепляясь за кусты, полез в воду.

Павлик с замиранием сердца следил за ним, как будто щука могла утащить его в омут. Удилище было тяжеленным, руки немели, но нужно было держать его крепко-накрепко, чтобы не упустить добычу.

Сергей добрался по леске до рыбины, взял ее под жабры и выбросил на берег. Это был всего щуренок не более полукилограмма, из-за которого не стоило лезть в воду, но и такие стали редкостью в Песоме.

— Папа, боюсь! Он кусается?

— Еще бы! Палец в рот не клади.

— А пескаря он проглотил?

— Наверно.

— Ну, так ему и надо, — заключил Павлик. Попробовал приподнять за леску. — Эх, тяжеленный!

— Не зря ты пескарей ловил.

Павлик не мог сдержать ликования, прискакивал как на пружинах, ему хотелось выкинуть что-нибудь совсем необычное, например, перекувырнуться через голову.

— Э-э-эй! — качнулся над рекой крик, сорвавшийся с сосновой кручи. Это был голос матери! И сама она торопливо спускалась по тропинке, помахивая сорванным с головы платком.

— Ма-ма-а! — Павлик вскрикнул так, будто ждал ее вечность. Не чуя под собой земли, помчался ей навстречу, налетел, задохнулся, сбивчиво заговорил, спеша поделиться с ней сразу всеми впечатлениями дня: — Мы щуку поймали во какую! Мама, мам, на моего пескаря поймали! Папа в воду за ней прыгал. И плотвы наловили…

— Вот какие вы у меня рыболовы! А чего голышом — то носишься? Комары всего искусали. — Ласково потрогала его взъерошенные волосы, напеченное солнцем тело, покрывшееся красными пятнами от комариных укусов.

Павлик нетерпеливо потянул ее за руку к берегу. Сергей тоже обрадовался ее появлению.

— Как это ты здесь очутилась?

— Взяло беспокойство за него, — показала на сынишку, — и побежала. Тут ведь недалеко. Телята гуляют в своем загоне, привезла им воз травы.

— Попривыкла к новой работе?

— А чего привыкать-то? Помнишь, еще в войну у нас на дворе стояли колхозные телушки. С ними занятно, они ведь, как дети, забавные. Главное, я целый день на воздухе.

Лицо ее с белесой испаринкой над губами было тронуто загаром, тонкие крылья носа подрагивали от неунявшегося дыхания, в узких глазах таилось озорство.

— Показывайте вашу щуку. О-о! Славная будет уха! — Игриво чмокнула Сергея в щеку, потормошила, приподняв на руки, сынишку.

— Давайте искупаемся, — предложил Сергей и первый вошел в воду, поплыл, широко разгоняя волну, к середине омута.

Редко выпадают минуты отдыха; на реке живет, а купаться довелось лишь второй раз за лето. Завтра опять на трактор: сенокос, уборочная, некогда будет сбросить с себя пыльную спецовку. И не хочется уходить от речной благодати, лежал бы и лежал на спине, подгоняемый течением, чувствуя себя свободным и видя перед собой только голубой разлив неба в белых мазках облачков.

Татьяна с Павликом купались на отмели. Когда она старалась затащить его поглубже, он визжал на всю реку, а потом освоился и ни за что не хотел выходить из воды. Сергей издали любовался женой. Несмотря на то, что она была уже матерью двоих детей, в ней сохранилось девчоночье проворство. Иногда, как сегодня, случалось отрешиться от каждодневных забот, и они замечали, что празднично преображаются сами, и обновляются их чувства.

После купания валялись на песке, все трое дудели на дудках, которые Сергей вырезал для Павлика.

— У тебя шея черная, как голенище, а все тело белое, хоть позагорай, — говорила Татьяна Сергею, тоже разглядывая его как бы впервые.

— Не нравлюсь, что ли? — шутя ответил он.

— Дурачок! — сказала она с нежностью.

Обратно ехали на мотоцикле втроем. Павлик сидел впереди отца, держался за руль и представляв, что сам ведет мотоцикл. Тело чесалось от комариных укусов, но нельзя было освободить руки. Это пройдет, забудется, а первая рыбалка останется в памяти навсегда как самый солнечный день в его жизни.

18

Видно, так не бывает, чтобы только одно хорошее человеку — даже в течение одного дня. На радостях ворвались на мотоцикле в деревню, а там переполох: отравились и свои коровы, и колхозные телята. Федор Тарантин поспешил прирезать теленка, чтобы мясо не пропало, а куда его денешь в такую жару? Разве что в столовую сдать за бесценок. Хозяйки как могли отпаивали и отхаживали коров; послали нарочного за ветеринаром. На чем свет стоит костерили Генку Носкова, который опрыскивал гербицидами посевы льна, а ветер оказался в сторону деревни.

Прямо на мотоцикле поспешили к бывшей конюшне. Галина Коршунова бегала по огороженному выгону за телятами и не могла загнать их в помещение; втроем это удалось сделать. Некоторых отравившихся телят пришлось поднимать: лежали безразличные ко всему.

— Что делать-то? Что делать-то? — растерянно повторяла Галина. — Скоро ли хоть ветеринар-то приедет? Надо же какой отравой опрыскивают поля!

— Сережа, зови скорей мать! Может быть, она чем поможет, — сквозь слезы просила Татьяна, суетясь около телят с панической бледностью на лице.

Позабыв о мотоцикле, Сергей побежал домой. Басенка лежала на дворе, потеряв жвачку. Мать хлопотала возле нее с какой-то бутылкой, стараясь впихнуть ее горлышко в рот корове.

— Ой, Сереженька, вот так натворил делов твой напарник! Прямо руки-ноги трясутся — ну-ка, сдохнет корова-то? И вы провалились такую даль, одна-то ничего не могу поделать. Разжимай ей зубы, мне бы только язык ухватить.

Басена не понимала, что люди спасают ее, вырывалась, едва сумели задрать ей кверху морду и вытянуть на сторону язык; жидкость из бутылки самотеком пошла в горло.

— Чего ты ей вливаешь?

— Глауберову соль. Мне еще Никитин, когда был ветеринаром, дал немного, говорит, в случае чего, пользуй, хорошо помогает. Мыльную клизьму ей сделала — пусть пропоносит, — докладывала Варвара Яковлевна. — Уж покаялась, что не продала Нюрке. Так и надо старой дуре! — ругала она себя. — Одной-то бутылки мало, надо еще вливать.

Снова повторили столь неудобную процедуру, после чего мать задала Басене сухого сена.

— Может быть, принести свежей травки?

— Нет-нет, сейчас надо сено, чтобы вызвать жвачку.

Она знала, что делать, потому что всю жизнь держала коров и была для них хозяйкой и ветеринаром.

— Я бегу с пожни-то, а Прасковья кричит: бери скорей корову на двор, нахватались оне ядовитой травы. У меня так сердце и опустилось, — рассказывала Варвара Яковлевна. — Посмотри, какая трава-то сделалась, вся свернулась, как береста.

— Что же он, неужели не видел, куда ветер?

— Кто его знает? Молодо-зелено. Бабы кинулись к нему в поле, дак он бросил трактор и убежал.

Ах, Генка, Генка! Вроде сообразительный парень. Только что получил «Беларусь», стал работать самостоятельно, и вот блин комом. Не привлекли бы еще к ответственности. Сергей почувствовал себя виноватым перед односельчанами, как будто сам допустил оплошность: ведь Генка стажировался у него.

После приезда ветеринара смятение в деревне поулеглось, но шумилинцы, сбившись в кучу, как бы в ожидании новой опасности, долго возмущались, размахивали руками, показывая на льняное поле и покинутый Генкин трактор. Опять продолжали заочный суд:

— Неужели он, тенятник леший, не заметил, что ветер на деревню? Хошь бы палец помуслил да поднял.

— Ветер-то был от реки, потом переменился, — робко вступилась за Генку Лизавета Ступнева. На нее тотчас набросились:

— Нечего выгораживать! Переменился ветер — должен смотреть.

— До сей поры будто карболовкой пахнет.

— Трактор еще доверили такому-то огарку! Ну уж мы бы дали ему рвань, если бы не сбежал! — задирчиво подбочившись толстыми руками, грозилась Евстолья Куликова. — Погли-ко, траву-то всю искорежило — до чего сильный яд, и березы охватило.

— Да что там березы! У меня яблони, паразит, сгубил, — взбеленился Павел Евсеночкин. У него гневно тряслась нижняя губа, узко посаженные глазки горели местью. — Все листья посвертывались, значит, посохнут, Я этого так не оставлю, я ему покажу, мазурику! Помяните мое слово!

— Владыко велит — не то еще будет, — мрачно угрожал Василий Коршунов, и, зная о его поврежденном уме, ему не перечили.

— Я иду, смотрю, коровы жвачку не жуют, а Тарантин теленок лежит и голову вытянул, — рассказывала Прасковья Назарова, взбалмошно прихлопывая себя по бедрам.

— А ежели корова у кого падет? Нечего потакать такому хулиганству: составить акт, и пускай выплачивает в полном размере или с колхоза взыскать, — не унимался Евсеночкин.

Когда стали расходиться, он еще негодовал, шагая рядом с Сергеем:

— Безобразие, понимаешь, форменное хулиганство! Кто давал указание опрыскивать лен? Агроном? Ясно. Куда он смотрел? А как это называется, которым опрыскивают? Гребицит? Ну, наплевать, и ошибусь, дак поймут. Я вот сей момент напишу куда следоват, все, как есть, раздраконю, помяни мое слово. — Евсеночкин раздраженно брызгал слюной и тряс крюковатым пальцем, жаждая отмщения.

Сергей знал, что сосед исполнит свое намерение: с усердием будет водить пером, сочиняя жалобу в райгазету. Вероятно, нагорит Генке за сегодняшнюю работенку, и оправдывать его нельзя — здорово напортачил, вон трава-то как перевилась, корчится от боли.

Татьяна допоздна оставалась возле телят. Одного не удавалось отходить: ветеринар, уезжая, распорядился, в случае чего убрать его. Это была телушечка красной масти, с белой звездочкой на лбу, очень ручная и ласковая, любившая сосать пальцы и пуговицы: недосмотри, так и одежду изжует. Татьяна чаще других баловала ее каким-нибудь лакомством, и вот теперь она безмолвно страдала, лежа на деревянной елани, ее глаза не выражали ничего, кроме покорности.

И все же Татьяна удержала, спасла Звездочку, выпоив ей через соску весь вечерний удой молока от Басенки. Дождавшись, когда у телушки появится жвачка, вскрикнула от радости:

— Сережа! Смотри, жует! — Обхватила руками морду телушки, поцеловала ее в звездочку на лбу. — Ах ты, терпеливица! Ах ты, умница! Ну-ка, сенца-то! Возьми, возьми хоть клочочек! — Глаза и все лицо Татьяны сияли торжеством. — Я, пожалуй, не пойду домой, останусь ночевать около них.

— Теперь уж поправятся — все жвачку жуют. Пойдем хоть поужинаем.

Едва увел Сергей жену домой. Ночи в эту пору короткие, но Татьяна, не дождавшись рассвета, тихонько поднялась и босиком, на цыпочках, вышла из избы: взяло беспокойство за телят.

Наутро все деревья в Шумилине, особенно березы, пожелтели с наветренной стороны и стояли теперь точно разбитые параличом: одна половина живая, другая — посохшие. Трава побурела, кусты по опушке леса тоже опалило. Выйдя на крыльцо, Сергей не узнал деревню, она была как будто нагой, неуютной.

19

Возле дома у Сергея Карпухина как бы филиал колхозных мастерских: самоходный комбайн, гусеничный трактор с прицепом да Генкин колесник с навесной косилкой. Механизатор должен знать любые машины и механизмы, какие есть в колхозе.

На днях скосили савинское клеверное поле, теперь клевер высох, и городские девчонки скирдуют его. Не работа, а праздник при таком-то многолюдий, кругом белые платки, пестрые платья и задорный смех, шутки. Всегда бы так весело было. Колесный трактор подгребает клевер в валки, а Сергей на своем ДТ медленно тащит целиком всю скирду, сметанную на срубленной березе (зимой так же, без всякой перевалки, зачокерует ее тросом за комель и отбуксирует к ферме). Девчонки с обеих сторон подбирают валки, подают клевер вилами, другие принимают наверху. Конечно, нет у них деревенской сноровки, многие и вилы-то в руках не держали. Сергею хочется выскочить из кабины, помочь им, он так и делает, когда скирда поставлена на место и остается только свершить ее: ловко, с молодеческой удалью взламывает навильники.

Ребята, вроде Генки Носкова, затевают возню с девчонками, заигрывают с ними — такой визг-крик подняли, что небось в деревне слышно. А в минуты «перемирия» девчонки запевают песни, голоса у них звонкие, чистые, кажется, возносятся в поднебесную жаворонковую высоту: слушаешь — и душа как бы вздымается.

Живут девчонки в просторной избе Клавы Акулиной, купленной председателем специально для городских рабочих; по вечерам ходят говорливой ватагой под гору купаться, после устраивают танцы под радиолу: всю траву у своей завалинки вытоптали до последней былинки. Шумилинским жителям они не докучают, наоборот, девичьи голоса, песни каждому трогают сердце напоминанием собственной молодости; одного жаль — недолго побудут, пощебечут, как ласточки, да откочуют к себе в город, на целый год примолкнет веселая Акулина изба, в которой и раньше собирались беседы, притихнет и вся деревня с ее престарелыми жителями.

Кончился сенокос, началась жатва. Девчонки теперь работали на зернотоку в Ильинском, а Сергея Ерофеев попросил сесть на комбайн, поскольку сушь стояла такая, что рожь начинала осыпаться: видно было, как из-под мотовила брызгами отлетают зерна. Тут уж не побалагуришь, да и не с кем. С утра, лишь обсохнет роса, два комбайна ходят кругами по полю, словно гоняются друг за другом и никак не могут поравняться. Солнце палит нещадно, хоть бы зонтик приладить над комбайнерским мостиком. Лица комбайнеров бронзовы, но сейчас они покрыты мучнистым слоем пыли, так что виски и брови кажутся седыми; воздух сушит рот и ноздри, едкий пот пропитывает рубашку. Жатва. Страда. Даже в машинный век все так же солоно добывается хлеб. Ради него люди забывают об усталости, памятуя, что летний день год кормит.

Сергей подогнал комбайн к сцепу из тракторных тележек, открыл заслонку бункера — золотистой струей потекло спелое зерно, подставишь ладонь — бьет, как горячими дробинками. Донимает жажда. Сергей высоко вспрокидывает канистру с нагревшейся колодезной водой и пьет прямо из горлышка, вода сбегает по шее под рубашку, но нисколько не холодит.

Рядом останавливается второй комбайн. Сашка Кудрявцев, плотный, коренастый малый, тоже бросается к канистре, жадно льет в себя воду, поотдышавшись, признается:

— Сколько ни пей — не напьешься. И двигатель перегрелся.

Грудь у Сашки накалена докрасна, кажется, плесни водой — зашипит.

— Дождичка бы сейчас, — как о чем-то неисполнимом говорит он.

— Надо с этим полем управиться.

— Завтра Старовское начнем?

— Ага.

Схоронившись в тени под тележкой, оба курят с наслаждением и с надеждой поглядывают в знойное небо — не появятся ли облачка, пусть бы и не дождевые, лишь бы заслонили солнце. В перегревшихся радиаторах, как в самоварах, взбулькивает вода.

По дорожке прошли, помахивая бидончиками и корзинками, горожане-отпускники.

— На вырубку по малину идут, — сказал Сергей. — Нынче, говорят, ее облом.

— Я уж не помню, когда и ходил по ягоды, — без сожаления махнул рукой Сашка. — Ну что, по коням?

— Да, — позасиделись, — ответил Сергей. — У деда Якова на этот счет была любимая поговорка: сидя волока не переедешь.

Они не завидовали ягодникам, потому что дело, которым были заняты, считали важнейшими, и все остальное по сравнению с ним казалось сейчас пустяками. Чуть поостыли двигатели, и снова с утробным гулом тронулись по загону комбайны, широко загребая мотовилами рожь…

Вечером Сергей еще не вошел в деревню, как его перехватила Лизавета Ступнева, напомнила о своей просьбе:

— Не привезешь ли дрова-то? Ведь давно обещал.

Верно, обещал, и не одной ей: кому откажешь в своей-то деревне? Да нет свободной минуты, особенно теперь.

— Привезу, Николаевна, вот поосвобожусь и привезу.

— Я думала, пока здеся работаете, дак оно сподручней.

— Сегодня не могу: сено надо теще дернуть.

— Знамо, тебе все некогда, — вроде бы соглашаясь с такими обстоятельствами, сказала Лизавета, но тут же начала опять упрашивать: — Люська должна у меня послезавтра приехать, мы бы с ней перепилили, если будет привезено. Уж не откажи, дрова-то рядышком, вот по мельничной дороге.

Не сумел отказаться. Завел трактор да погнал в лес. Почти один накидал тележку березовых дров — велика ли помощь от Лизаветы, одна суетня. Благо, что сгружать не руками: поднял кузов гидравликой — и вся недолга.

Лизавета затащила в дом, стала угощать, денег сколько-то пихнула в карман. Конечно, понять ее благодарность можно, дело сделано большое. Сергей выпил стакан водки и закусил наспех, а деньги незаметно оставил на столе.

Ткнуться бы сейчас головой в подушку, а у крыльца уже поджидают с вилами и граблями теща с Татьяной: надо ехать по сено. И снова тарахтит трактор, скатываясь под угор в речную пойму, вон разбежались по ней копенки, скоро ли подберешь их.

Уж солнце гасло за лесными увалами, когда возвращались домой, а из-за Песомы синим валом катилась туча, все распухая, увеличиваясь в размерах, и где-то там, в бору, порыкивал гром.

Разве мыслимо обмочить целый воз сухого сена? Забудь, что усталость валит с ног. Начался аврал: кто подавал сено вилами, кто принимал его на повети. Прибежала на помощь мать, даже Павлик мешался в ногах у взрослых. А туча пучилась уже над самой деревней, ее полосовали змеистые молнии, и гром уже ударял с безудержной силой. Только-только успели попихать сено, как вслед за ураганным порывом ветра хлынул ливень.

Все попрятались под крышу, стояли на пороге повети со счастливыми лицами, выбирая из волос сенины, а Сергей, скинув спецовку, остался под проливным дождем. Не хотелось трогаться с места: пусть льет-поливает, потому что умотался до последней степени, до дрожи во всем теле.

Теща была рада, что управились до дождя, благодарила Сергея как спасителя, и он знал, что за ужином ему будет положенное в этих случаях угощение, знал, что не откажется от него после такой адовой работы. Страда.

20

В один из последних дней августа в Шумилине появился райкомовский «газик». Но привез он не районное начальство, а отпускника Виктора Ивановича Морошкина. Да, и в городе и в деревне его давно величали по имени-отчеству, должность он теперь занимал совсем серьезную — главный инженер института «Облколхозпроект».

Машина через полчаса укатила обратно. Сам Мирошкин в благодушном настроении вышел на улицу и долго со снисходительностью большого человека озирал свою изредившуюся деревеньку. Он заметно раздобрел и выглядел довольно монументально в светло-коричневом, хорошо отглаженном костюме, особенно когда закладывал руки за спину. Кроме того, ему придавали солидности медлительные начальственные манеры и очки в золоченой оправе, которые он стал носить недавно. Не зря тетка Липа гордилась сыном — высоко поднялся, и кто знает, на какую еще высоту взойдет.

Сергей несколько раз видел его издалека, но то было некогда подойти, то как-то не осмеливался: с каждым годом они все больше отдалялись друг от друга, потому что слишком разное у них было положение. Жить в одной деревне и не встретиться — мудрено, встретились, конечно, и даже дружески. Морошкин сам предложил сходить вместе по грибы.

И вот они шагают в бор за реку не малоезжим, как прежде, волоком, а плотным гравийным большаком; лес широко оттеснен бульдозерами в стороны, так что кажется, идешь незнакомыми местами. Днем по этой трассе громыхают самосвалы и леспромхозовокие грузовики, а если глянуть с высокого шумилинского берега, видно, как вдали у горизонта попыхивает белым дымком нежданный здесь паровозик: там тянут ветку узкоколейки, чтобы подвозить по ней лес с дальних вырубок. Гудит разбуженный после вековой дремы шумилинский бор.

Еще только занимается утро, рассвет мутный, долгий, чуть брезжит за тучами то ли заря, то ли взошедшее солнце. Воздух настолько насыщен влагой, что изморосью оседает на лицо. И впереди и позади слышатся голоса грибовиков, они глохнут в тумане, да и разговаривают все почему-то негромко, точно совершают какой-то скрытный переход. Каждый надеется на свою удачу, на свои грибные места, но с каждым годом все меньше становится таких добычливых мест, потому что велика рать грибовиков, особенно по выходным дням, как сегодня. Едут на машинах и мотоциклах даже из Абросимова и с железнодорожной станции. Бывало, когда Сергей ходил по грибы еще с дедом Яковом, свернешь с Кологривского волока на Лапотную дорожку — сразу же и обступит тебя заповедная первозданность; теперь вместо тропки накатана шинами торная дорога, вон уж и мотоциклы притулились по обочинам, и фургон темнеет в березняке.

— Сегодня, я полагаю, будет больше народу, чем грибов, — сказал Морошкин.

— Ничего, мы сразу двинем в дедовы места, туда, за овраг, — обнадежил Сергей.

— А помнишь, мы мальчишками ходили первый раз в бор с Осипом драть лыки? Еще паводок тогда после сильного дождя вдруг поднялся, не знали, как реку перейти. Осип говорит: «Сейчас сплету большущий лапоть, в нем и переплывем». Шутник был старик.

— Да, с ним, бывало, не соскучишься.

Как не вспомнить его добрым словом, если когда-то обувал всю деревню в легкие липовые лапти, если любую невзгоду умел смягчить веселой прибауткой. Пылятся теперь изделия его ремесла по чердакам: слишком далеко и быстро двинулась жизнь, столько перемен на памяти одного поколения. Уж даже здесь, над Шумилином, чертят в небе меловые следы реактивные самолеты, как бы показывая наглядно стремительность века.

День постепенно выгуливался, тучи начали редеть, иногда в голубые полыньи выплывало солнце, изгоняя из леса утреннюю сумеречность. Приветливо золотились рано тронутые желтизной липняки, слепили белизной березы. Со всех сторон слышалось ауканье, как будто люди затем только и пришли в бор, чтобы вдосталь накричаться. Нет, не было теперь в бору нехоженых мест, всюду наметились тропы, всюду попадались срезанные корешки грибов, а в корзинах прибывало медленно, особенно у Морошкина. Приходилось усердно шебаршить палкой опавшие листья, забираться в еловый подрост, угадывать по бугорку еще не пробившийся гриб.

— Мне много и не надо. Главное, погулять по лесу, подышать озоном, — оправдывался Морошкин, протирая платком очки. — Летом, конечно, в деревне славно, но зимой — не позавидуешь. Скука небось?

— Некогда скучать-то: работы по горло, семья…

— Я нынче заберу мать к себе, нечего ей здесь канителиться. Считай попало наше Шумилино под колесо истории.

— Это как? — воспротивился Сергей, почему-то чувствуя в себе потребность возражать.

— А так. Уже утверждена планировочная схема, рассчитанная на перспективу, по этой схеме в нашем районе из ста пятидесяти населенных пунктов предполагается сохранить только пятьдесят три. Шумилино тоже вычеркнуто из списков.

— Не рановато ли?

— Так оно само собой пропадет: всех-то жителей на пальцах сосчитаешь.

— Между прочим, у меня два сына подрастают, да жена обещает третьего, — не без гордости заявил Сергей. — Вырастут, каждому по дому куплю или построю, и пусть живут, где отцы и деды жили, — имеют на то полное право. Вот и принимайте там постановления.

Морошкин, поправляя указательным пальцем очки, слушал его со снисходительной ухмылкой, дескать, несерьезно, наивно рассуждаешь. После некоторой паузы изрек как что-то определенно известное ему наперед:

— Я полагаю, когда твои сыновья вырастут, их в Шумилине не остановишь — потянутся к другой жизни.

— Это еще посмотрим, — упрямо не соглашался Сергей, хотя и сам сознавал тщету собственных усилий удержаться в родной деревне. Почему-то его раздражали эта начальственная самоуверенность Морошкина, его новоявленные манеры, привычка повторять с каким-то высокомерием: я полагаю.

Продолжая разговор, они уже продвигались обратно к дому с отяжелевшими, хотя и неполными, корзинами: сначала редким, торжественно-просторным сосняком, которому недолго осталось подпирать своими кронами небо, потом той же дорожной насыпью, раздвинувшей бор. У Портомоев, около моста, сделали остановку. Песома весело струилась по каменному перебору, вода была по-осеннему хрустальна, и воздух прояснился, как всегда в эту пору, и все вокруг было словно бы зачарованно. Недвижимо светились на высоком угоре шумилинские березы, сама деревня, казалось, затаилась, ожидая своей предрешенной участи.

— Ты посмотри, какая красота! И почему-то среди нее не хотят жить люди? — сказал Морошкин, устраиваясь поудобней на обсохшей траве и скидывая с потной спины куртку.

— Если бы не война, наверно, не многие стронулись бы с родных мест.

— Как сказать?

— Ты-то все равно бы уехал.

— Конечно, — согласился Морошкин, намекая на свою исключительность. — А в общем-то, я должен сказать, что сожалеть об исчезновении деревень можно, противиться — бесполезно. Согласись, что людям все-таки больше нравится квартира с городскими удобствами, чем дедовская изба.

— Разве раньше было так уж плохо построено, что надо все изменить? — сомневался Сергей.

— Надо, — определенно ответил Морошкин. — Мы уже сейчас проектируем центральные усадьбы хозяйств с учетом современных потребностей людей. Конечно, не везде и не сразу они будут построены, но в перспективе, я полагаю, деревень не будет совсем.

— Меня, знаешь, что удивляет? Вот вы, специалисты, кроите-перекраиваете деревню, а меньше всего интересуетесь мнением самих деревенских жителей. Недавно читал я в газете рассуждения архитекторов и прочих о том, какие дома строить на селе: одни предлагают одно, другие — другое, а спросили бы самого колхозника: хочет или нет он жить в четырехэтажном доме? Я, может быть, лучше в обыкновенной избе жить стану, чем на такой верхотуре. Не балкон мне нужен, а садик под окнами, травка у крыльца, понимаешь?

— Понимаю, так сказать, потребность души. — Морошкин бросил в воду окурок. — Только не думай, что проектируют и строят, не считаясь с запросами сельского жителя; иногда действительно выгоднее строить дома городского типа, ведь в каждом конкретном случае есть свое обоснование. Есть у нас там совхоз «Озерки», посмотрел бы ты, какая у них центральная усадьба — экспериментально-показательный поселок — эта уже шаг в будущее. Нет, никак не устоять дедовским избам против современных построек.

— Пока еще стоят. — Сергей показал рукой на угор.

— Я полагаю, недолго они продержатся, потому что остались одни пенсионеры.

Трудно спорить, когда и сам сознаешь, что собеседник ближе к истине, к тому же неровня он тебе — большое начальство, а потому больше знает-ведает. Поговорить бы попросту, похохотать, припоминая какое-нибудь детское озорство или иной случай — не получается. Морошкин хоть и делает вид, что он по-прежнему свой, шумилинский, а все же не забывает держать себя на дистанции, даже говорит как-то казенно, по-лекторски. Ведь вместе бегали в школу, был Витькой-увальнем, сопли мотал на кулак, но уже не согревает из такого далека детская дружба, и сидят они друг возле друга вроде бы по какой-то докучливой необходимости. Надломленный лук не свяжешь.

Прогромыхали по мосту и встали под погрузку самосвалы. Экскаватор черным жуком заворочался в котловине песчаного карьера: все подгрызает и подгрызает берег, поубавил шумилинской красоты.

— Никогда бы не подумал, что Кологривским волоком, этой лесной глухоманью, пробьют шоссейку, — мечтательно сказал Морошкин.

— Уж леспромхозовский служебный фургон ходит. Говорят, и дальше будут строить, до Завражья: там колхоз «Победа» от всего белого света отрезан лесами. Мне приходилось в войну ездить волоком-то до самого Кологрива — гиблое было дело, колеса у телеги рассыпались. Да и на тракторе, бывало, летом с санями ездили: прешь по лужам, будто баржу.

— Дороги — проблема номер один. Молодец Тихонов, — покровительственно похвалил Морошкин первого секретаря райкома.

Поскрипывая корзинами, стали подниматься к деревне. У огородов Сергей свернул к своему гумну, а Морошкин пошел прямо конюшенным прогоном. Издалека, как бы спохватившись, пригласил:

— Заходи после работы.

Сергей пообещал, но знал, что если и пойдет к нему, то без особого желания. У бывшей кузницы он остановился, чтобы перевести дыхание после подъема в гору. Отсюда далеко просматривались и река и шоссейка, белой песчаной полосой раздвоившая бор. По ней бежали трудолюбивые самосвалы. Река и дорога — вена и артерия здешней лесной глубинки. И, глядя на вечное движение воды, игравшей на переката, Сергей думал о том, что, несмотря ни на что, жизнь с новой силой возродится на этих дорогих сердцу берегах.

21

Ночью выпал первый снег. Какая чистота, какая опрятность в природе! Не хочется даже ступать по такой нетронутой белизне. Спит, отдыхает земля до весны. И самому не мешало бы отдохнуть: хоть однажды взять отпуск, но куда в такую пору поедешь? Летом никак нельзя, это вроде дезертирства, если председатель в самое горячее время оставит колхоз, будет загорать где-то. Нет, не та должность.

Нынче впервые в срок убрали все зерновые, вытеребили и подняли леи, выкопали картошку. Только что перегнали телят из Шумилина в новый, наконец-то достроенный телятник: как гора с плеч свалилась. Шагая околицей села по первоснежью, Ерофеев чувствовал тот праздник в душе, который возникает всегда, когда удается завершить что-нибудь из задуманного. Но заботила его одна мысль, уже несколько дней гвоздем застрявшая в голове. Сам Тихонов предложил ему работу в Абросимове — освобождалось место начальника районного управления сельского хозяйства, — через некоторое время напомнил об этом, и Ерофеев не смог отказаться. А сегодня на пять часов вечера было назначено заседание правления, на котором предстояло сказать о своем решении. Нелегко это будет сделать.

Зашел в колхозные мастерские. Повезло «Ударнику»: достались готовые помещения МТС вместе с оборудованием. А другие начинали с колышка, вся техника — под открытым небом.

Механизаторы, собравшись в токарке, о чем-то оживленно разговаривали, но, стоило появиться на пороге председателю, замолчали и смотрели на него с выжидающим интересом, как будто видели впервые и хотели угадать, что он за человек. Ерофеев понял, что разговор шел о нем, что всему селу уже известно о его намерении вернуться в район: слухом земля полнится.

— Что же приумолкли? Помешал? — спросил он.

— Степан Данилович, это правда, что вы уходите из председателей? — ответил вопросом на вопрос Сергей Карпухин.

— Да, мне предлагают работу в районе.

Ерофеев почувствовал неловкость и даже вину перед этими людьми, как будто нарушил какой-то крепкий уговор между ними. И в голосе Сергея, и во взгляде его вопрошающих серых глаз был упрек ему, Ерофееву, дескать, не ожидали, что пойдешь на попятную.

— Значитца, покидаете нас, — еще определенней высказался Михалев. Он задумчиво смотрел себе под ноги, пуская ноздрями папиросный дым.

— Ничего. Тихонов обещал подобрать толкового человека.

— А нам другого председателя не надо! Правильно я говорю, мужики? — решительно рубанул по воздуху ладонью Сергей.

— Правильно! От добра добра не ищут, — в один голос согласились механизаторы.

— Мы вот собираемся письмо написать, чтобы нам другого председателя не присылали, — задиристо выпятил свою петушиную грудь комбайнер Сашка Кудрявцев. — Только не знаем, куда лучше направить: в райком или в обком?

Глядя, как роятся пылинки в снопе солнечного света, падающего из окна, Ерофеев вспомнил первое собрание, когда его выбирали председателем. Было и недоверие, и добродушное подтрунивание, и обидное безразличие; раздавались совсем иные возгласы: «Не он первый, не он последний», «Нам что ни поп, то и батька». И вот те же люди не хотят отпускать его. От горячей благодарности к ним в горле у Ерофеева застрял комок, ему было неловко под прицелом стольких настороженных глаз, будто бы его уличили в чем-то неблаговидном.

— Спасибо, товарищи. Спасибо, — поблагодарил он. — Вопрос этот будет рассматриваться сегодня на правлении, давайте пока о деле поговорим. Я вот сейчас шел по территории мастерских и буквально на каждом шагу запинался за металлолом. Не пора ли устроить воскресник, чтобы все ненужные механизмы и железяки собрать на специально выделенную площадку? И еще одно: ездили мы с главным инженером ПМК на клюквенное болото: шоссейка теперь идет неподалеку от него. Торф есть, хватит и нам, и нашим соседям, будем возить на поля. Надо два трактора с двойными прицепами…

Механизаторы слушали его и не понимали, как это можно в его нынешнем положении заботиться о том, что будет уже без него.

В еще большем недоумении оказались члены правления, когда Ерофеев, поправив расческой свои седеющие волосы, начал докладывать обычным деловым тоном о повестке дня:

— Во-первых, мы должны рассмотреть вопрос и принять соответствующее решение о сселении всех механизаторов в Ильинское. Это колхозная гвардия. Большинство из них молоды, им будет охотней не только работать, но и жить вместе. Если техника разбросана по деревням, трудно проконтролировать ее использование, больше неоправданных переездов и т. п.

Во-вторых, скоро призываются в армию трое наших парней — давайте подумаем о торжественных проводах. Во многих колхозах вводится такая традиция…

Правленцы были удивлены тем, что он ни словом не обмолвился о том, что его отзывают в район, и сам Ерофеев чувствовал, что они ждут от него объяснения слухам, потревожившим весь колхоз, но теперь, после разговора с механизаторами, он уже тверже смотрел людям в глаза. Да, он было дрогнул, согласился с предложением райкома и, кажется, вовремя одумался. Были годы потрудней — работали вместе с этими людьми, значит, не резон расставаться и сейчас, когда в прямом смысле вышли на верную дорогу жизни.

В конце заседания горластая савинская бригадирка Марфа Грибанова все-таки не утерпела, спросила:

— Ты, Степан Данилович, проясни начистоту, правду ли говорят, что тебя каким-то районным начальником ставят? Али самому не поглянулась здешняя житуха? Наш Пичугин и вовсе болтает, будто сымают тебя с председателей. Вот и скажи, чтоб не было пустых слухов.

— Скажу коротко: как работали, так и будем работать. В район меня действительно приглашали, но, думаю, теперь это уже не имеет значения: все остается по-прежнему. Я бы не хотел лишних разговоров. Понятно?

— Вот и хорошо! Мы с тобой хоть и ругаемся другой раз, а без обиды, потому что по делу, — повеселела Марфа. — Верно ведь, Степан Данилович?

— Верно, Васильевна, — улыбнулся Ерофеев. — После уборочной у нас всегда наступает перемирие. Нет больше вопросов? Тогда все свободны.

Оставшись один, Ерофеев долго не поднимал телефонную трубку, чтобы позвонить Тихонову; сидел просто так за своим председательским столом, чувствуя, как выпрямляется, выздоравливает освобождающаяся от сомнений душа.

22

Как ни оттягивал Сергей этот день, а он настал и даже скорей, чем можно было предполагать. И так и этак прикидывал, и все склонялось в пользу переезда в Ильинское. Казалось бы, два дома в Шумилине (останутся в них поодиночке мать и теща), но как подумаешь о долгой зиме, о теперешней осенней глухмени, когда и дня-то по-настоящему нет — сплошные сумерки, как подумаешь, что нет ни тебе с женой, ни детям здесь ровесников, так и поманит к сельским огням, к многолюдию.

Взять работу. И самому и Татьяне приходится каждый день бегать за четыре километра, а там все будет под рукой: и мастерские, и детский садик, и магазин. Кино смотри в любой день. А самое главное, сыновьям будет весело среди других ребятишек; опять же школа в селе. На будущий год Павлик пойдет в первый класс. Узнал, что они переезжают в Ильинское, так места себе не может найти от радости. Ванюшка, этот еще мал, наверное, совсем забудет, как жили в Шумилине, хотя остается у бабушек, пока дорастет до садика.

Теперь-то уж можно сказать наверняка — участь Шумилина определена. Давно ли здесь собирались колхозные праздники, веселившие душу песнями и плясками под неутомимую гармонь Игнахи Огурцова. Давно ли звенели над речными пожнями общественные покосы, радовала бодрым звоном наковальни кузница. Давно ли Гриша Горбунов по утрам ладно барабанил в пастушечий барабан, и целое стадо коров тянулось прогоном в поле. Давно ли ребятишки, как щебетливые воробьи, носились по улице или с визгом баландались на Портомоях.

Судьба разметала всех по разным городам и весям. Представлялось Сергею, как через несколько лет и само место, где стояло Шумилино, распашут: только не он, кто-то другой. Может быть, и прав Виктор Морошкин: пройдет какой-то срок, и тысячи таких российских деревень навсегда исчезнут. Может быть, без этого не построишь новую жизнь, но люди долго еще будут хранить в памяти дедовские избы, будут приезжать с поклоном отчине, чтобы только постоять в раздумье над одворьем, словно бы отыскивая что-то невозвратно потерянное. Что жалеть, что печалиться, если с лица земли исчезали целые города, народы и государства? И все же…

Перед самым отъездом Сергей вышел на угор к Песоме, постоял, глядя на ее потемневшую среди белого снега воду, на лесные увалы с куртинами оголившихся осинников и березняков. Лишь стойкая ветла шелестела прихваченными морозцем листьями, и в этом жестяном шорохе слышалась смутная тревога перед близкими холодами. Отломленная грозой половина совсем посохла и свалилась под гору, но рядом со стволом взялись молодые побеги. Так и в жизни: что-то остается, что-то навсегда уходит. Дереву этому не одна сотня лет, оно переживет деревню, может быть, одно только и сохранится на высоком берегу как памятный знак для детей и внуков: здесь было их родовое гнездо.

Вот уж трактор с прицепом тарахтит у крыльца, уж Павлик нетерпеливо ерзает в кабине, и сложены самые необходимые на первое время пожитки: стол, стулья, кровать с раскладушкой, узлы с одеждой и бельем. И вся деревня сошлась сюда как бы в заблаговременной тревоге: каждый чувствовал, что Шумилино лишается самой опорной семьи. Переговаривались между собой:

— Худо будет нам без своего-то тракториста.

— Чай, недалеко уезжает:

— Правильно, что надумали в Ильинское. Я бы сама здесь не осталась, если бы квартиру-то дали, — призналась Евстолья Куликова.

— Конечно, дело молодое, — прибавил Федор Тарантин. Одетый совсем по-зимнему в шапку-ушанку и большущие валенки с галошами, он добродушно щурил спрятавшиеся в морщинах голубоватые капельки глаз. — Это уж мы, старые пеньки, будем догнивать на месте.

— А по-моему, зря едут от такой-то приволы: тут тебе и река, и бор, и покос. В селе, как ни хвали, тесновато, — не согласился придирчивый Евсеночкин. — Казенная квартера все-таки не собственный дом. Вот помяните мое слово…

— Ты своим аршином не меряй, — одернула его Прасковья Назарова. — Возьмут да перевезут избу, коли понадобится.

Теща вынесла на крыльцо Ванюшку. Не понимая происходящего, он надувал щеки, изображая треск трактора.

Когда Сергей с Татьяной забрались в кабину, мать все еще суетилась возле гусеницы, давала последние наказы:

— Поезжайте, милые мои. Дай бог вам счастья на новом месте! За Ванюшку не беспокойтесь…

Как-то жалко вся съежилась, вытирая глаза кончиками платка, хоть и недальние были проводы. Трактор тронулся, оставляя на мокром снегу черный, пропечатавшийся до земли след. Шумилинцы еще плотней сбились в кучку, точно оставались зимовать на каком-то неуютном, холодном островке; даже Василий Капитонович Коршунов, по странности поврежденного ума стоявший дотоле в сторонке, приблизился к людям. Всю свою жизнь Сергей прожил среди них, и вот пришел срок расстаться.

— Мама, мам, мы будем жить в новом доме? — тормошил мать за руку Павлушка.

— В новом, мой хороший, — счастливо отвечала она.

— А Ильинское большое, там, наверно, сто человек живет.

— Еще бы! И ребят там много, подружишься с ними.

Да, они ехали к новой жизни, ехали по первоснежью, дополнявшему чувство новизны, и трактор был слишком медленным транспортом. В селе их встречали друзья Сергея по работе, шутливые мужики и парни, готовые покидать с рук на руки привезенные вещи.

Квартира занимала полдома, срубленного из сосны, в ней было гулко, свежо, необжито, но уже сейчас предвиделся будущий уют этих солнечных комнат, пока заполненных только возбужденными голосами и топотом сапог. Кто-то сбегал по воду на колонку, кто-то принес дров и растопил обе печки: голландку и кухонную плиту.

Умудрились спроворить тотчас нечто вроде новоселья. Стульев все равно не хватило бы, поэтому стоя толпились вокруг стола, дружно поздравляли Сергея и Татьяну, и напрасно она извинялась, что не могла приготовить стол как следует. Здесь собрались все их теперешние соседи, и рядом с ними можно было чувствовать себя уверенно.

Явился на огонек сам Ерофеев, шутя пожурил механизаторов:

— Хозяева едва успели сапоги о порог околотить, а вы уж тут как тут.

— Это у нас, Степан Данилович, репетиция перед настоящим-то новосельем, — в тон председателю ответил Михалев.

Ерофеев не отказался выпить вместе со всеми и продолжал словоохотливо:

— Я рад, что вы приехали, думаю, привыкнете к новому месту, понравится. Вон кому можно позавидовать, — показал в окно на Павлика, лепившего во дворе снеговика вместе с другими мальчишками, — как век тут жил. Признаться, я люблю позаглядывать вдаль, и жизнь впереди мне видится хорошая.

— Известное дело — коммунизм, — подхватил Федя Чуркин.

— Нет, дорогой мой, до коммунизма еще далеко, — поправил его Ерофеев. — Ты вот вчера свалил у фермы сено, попятился назад — придавил половину воза гусеницами.

— Мало ли, быват…

— Нет, это не пустяки. Небось, каждый из вас свое сено так подберет до последней травинки, а колхозное, значит, можно бросить кое-как. А?

Ни Федя, ни кто-то другой не возразили ему, потому что понимали правоту председателя. А он, почувствовав сбой в разговоре, перевел его в другое русло:

— Что-то у нас хозяюшка не приостановится, бегает туда-сюда?

— Да ведь как же? Все в кучу свалено, — оправдывалась Татьяна.

— Успеется. Завтра у тебя будет свободный день. Ты уж не взыщи, Татьяна, что насчет садика получается заминка: строят шефы, а зимой их сюда не заманишь. Была на новом-то телятнике? Никакого сравнения с шумилинской конюшней, — с гордостью добавил Ерофеев. — Вот приняли решение сселить всех механизаторов в Ильинское — много жилья потребуется. Еще из армии обещали вернуться ребята.

— У меня свой дом в селе, и то не отказался бы от такой квартиры: одно удовольствие подышать свежей сосновой смолкой, — сказал Федя Чуркин и даже потянул широкими ноздрями воздух, как бы на пробу.

— Надо какое-то название придумать нашей улице повеселей, — предложил Сергей.

— Толково! — кратко одобрил захмелевший Сашка Кудрявцев, которого одолела икота.

— Солнечная… Молодежная… улица Дружбы…

— Толково! — вторил Сашка, принимая оптом все названия.

— Это все стандартно, — не согласился Ерофеев. — Спешить не следует. Ладно, мужики, здесь не производственное собрание. За здоровье новоселов! — Молодо сверкнул темно-карими глазами. — Мир и счастье вашему дому!..

Когда гости ушли, Сергей спросил жену:

— Ну как, нравится тебе наше жилье?

— Конечно! — Она прижалась к нему. — Мне давно мечталось пожить в новом доме. Погоди, обживемся, порядок наведем; я уж прикинула, что где поставить: здесь будет диван, в углу — радиоприемник на тумбочке, в спальню обязательно купим шифоньер. Тюль на занавески у меня уже приготовлен.

Как преображают, человека счастливые минуты! Лицо Татьяны выражало вдохновение, сияло каждой своей черточкой; с хозяйственной предприимчивостью она готова была тотчас взяться, за устройство квартиры и в самом деле хлопотала чуть не до полночи. Павлика тоже долго не могли уложить спать — этот вовсе был на седьмом небе. Вроде бы дело сделано — переехали, и сожалеть не о чем. И все же…

Перед сном Сергей вышел покурить на крыльцо. Тихо ложился снег на соседние дома, на штакетник, на темные тракторные следы. К утру заметет их и там, в Шумилине, и устоится в деревне хуторская тишина на всю зиму, так что и тропинки-то между избами наищешься. Молодые побеги родового дерева Карпухиных взойдут на новом месте. Кем-то вырастут сыновья? Какой путь изберут? Останутся ли хозяевами на этой грешной земле, к которой их отец навсегда прирос крестьянской пуповиной? Он, Сергей, не стал ни офицером, как младший брат, ни врачом, как сестра, ни поэтом, как Лева Артемов, и не за легкой жизнью он приехал в Ильинское, но у него самое древнее и самое нужное назначение на земле — хлебороб: все позднейшие профессии стоят пирамидой на этом надежном основании.

Слева от Шумилина в темном осеннем небе блуждал свет фар — это шли Кологривским волоком, вторгшейся в леса шоссейкой запоздалые машины. И над поселком лесорубов в заречной стороне приподнималось белое зарево электрических огней. Да, видно, прав Виктор Морошкин: недолго осталось стоять дедовским избам, оробела деревня перед неумолкающим машинным гулом, перед этими беспокойными сполохами. Только постаревшие матери еще хранят домашние очаги в ожидании своих детей, приезжающих изредка на побывку. Река и та меняет русло, что же говорить о жизни?

Снег падал с торжественной медлительностью, возле уличного фонаря его подхватывало какой-то тягой кверху. За рекой, отпугивая темноту, все колыхались столбы света: люди обживали веками дремавший бор, остановивший когда-то своей сумеречной затаенностью татарских хвойников.

Теплое небо родины

В деревенских рассказах Юрия Бородкина, в его первом романе «Кологривский волок» немало таких страниц, развернутых описаний или отдельных картин, которые хочется неспешно прочесть вслух близким друзьям, в семейном кругу. Каждое слово звучит тогда отчетливо, малейшая подробность не будет пропущена нашим глазом. Неторопливое чтение позволит ощутить в полной мере объем и «вес» добротного русского слова, неизменного строительного материала писателя, и точность рисунка, особую напевность фразы. И самое главное всю стыдливо-сдержанную, скрытую в каждой подробности пейзажа или быта любовь Юрия Бородкина к родной костромской земле.

Простая тропинка, уводящая в лес, берег тихой речки Песомы… Для главного героя романа «Кологривский волок» Сергея Карпухина это знакомые, исхоженные с детства места. Но писатель, словно увлекая, заманивая и читателя в свою волшебную страну, под неяркие лучи северного солнца, эту обычную тропинку, каждый поворот ее «выкладывает» драгоценными крупицами красоты, россыпью одухотворенных предметов, окружает причудливой игрой света, голосов и красок природы.

«…И его обступила тишина, нарушаемая только птичьим посвистом. Тропинка увертливо огибала старицы и еловые чащобы, проползала под согнувшиеся ольхи, ныряла в черемуховый дурман. Река то отдалялась, то подбегала совсем близко, видно было, как несет течением лепестки черемух. Заливные луга густо усеялись золотистыми бубенчиками купальницы, в низинках застенчиво голубели незабудки; дождалась своего срока, пустила лист береза, осеняя прохожего еще легкой первородной тенью. В эту пору уже не с одного неба, а от земли тепло идет.

Сергей обломил кончик удилища и смотал на него леску. Хотелось просто идти берегом Песомы… свободно, не отделяя себя от общего праздника природы, когда солнце оживляет все до самой крохотной травинки».

Таких чудесных тропинок, ведущих в мир героев Юрия Бородкина, в романе «Кологривский волок» много. По ним можно «идти» долго, разделяя и праздники природы, и совсем непростые заботы жителей этого лесного уголка. Да и сам «Кологривский волок», очень древний, обновляемый ныне путь, — это тоже, в сущности, большая тропа в бесконечно дорогой автору уголок костромского Заволжья, в страну детства.

Юрий Бородкин родился в 1937 году в Горьком, но и детство и юность его прошли в костромской деревне под Кологривом, на реке Унже. Это были суровые годы войны, когда одни женщины-солдатки, старики и дети своим трудом на нещедрой северной земле растили хлеб, годы послевоенного трудного возрождения деревни. Но удивительна природа человеческой памяти! Муки нужды, даже голода, тяжесть труда, чаще всего все-таки безмашинного, скудость нарядов у деревенской детворы, горечь утрат, особенно военных лет, — все не забылось, не ушло из сердца…

Деревня Юрия Бородкина, то же Шумилино, поля и леса вокруг нее, — это удивительный край, где еще кричат журавли на болотах, где на воротах, карнизах домов нередко встретишь серию искусно вырезанных фигурок диковинных зверей, а на крыши здесь и там «взлетит» резной петух…

О волшебном очаровании природы, обилии безмолвных «жестов», которыми она объясняется с героями романа, — об этом можно говорить бесконечно. В мире нет бесцветных предметов. «Цвет заключен в каждой молекуле жизни» — так говорил когда-то великий русский живописец Константин Коровин. В любой даже внешне будничной зарисовке Ю. Бородкина при вдумчивом чтении обнаруживается не только богатство цветовых оттенков, звучность хорошо взятых аккордов, но и глубоко эмоциональное отношение к внешне бесхитростному, простосердечному деревенскому миру военных и наших, переломных для судеб деревни дней.

Эти особенности писательского дарования Юрия Бородкина проявились уже на раннем этапе его творческого пути. И прежде всего в рассказах писателя, вошедших в его первые книги, появившиеся в Москве и Ярославле, где он живет и работает. Книги Ю. Бородкина «Санькино лето», «Лесной колодец», «Запретная любовь» были тепло встречены читателями. Его рассказы и лучшие среди них — «Сыновья», «Анна», «Плотина», «Свадьба», «Молчановские старики» — явились итогом поездок писателя на родину, творческого изучения перемен, свершающихся в Центральном Нечерноземье.

Рассказы, очерки — Ю. Бородкин нередко выступает как публицист — расширили круг его художнических интересов, необычайно обострили наблюдательность писательского взгляда, обогатили его реалистическую манеру письма. Многое дала ему и учеба у замечательного мастера русской прозы, его земляка В. А. Смирнова, создателя известной серии романов «Открытие мира».

Но, вероятно, богатство и содержательность зрительных впечатлений не были бы столь полными, если бы Ю. Бородкин не испытывал, как и старшие его товарищи по перу, тот же Ф. Абрамов, Е. Носов, С. Крутилин, особого нравственно-гуманистического обязательства и перед былой деревней 40–50-х лет, и перед повой, создающейся сейчас на основе индустриального преображения «русского поля».

Обязательство это удачнее всего определил создатель трилогии «Пряслины» Ф. А. Абрамов. С одной стороны, писателям надо было хоть с некоторым опозданием воздать должное будничному, но великому подвигу обезлюдевшей в годы войны деревни, ее женщинам, старикам, подросткам. С другой стороны, приветствуя и поддерживая современную индустриализацию деревенского труда, вторжение НТР в деревню, Ф. А. Абрамов, создатель замечательной повести «Деревянные кони», писал о том, что очень многое предстоит сделать именно писателям, знавшим деревню военных и послевоенных лет. Трудовые и нравственные традиции, накопленные поколениями создателей первых колхозов; ударников и ударниц 30-х годов, освоивших по примеру Паши Ангелиной технику, пришедшую в деревню с отечественных заводов, традиции бережного отношения к земле, — все это должно было обогатить нравственный опыт молодежи 70–80-х годов, умножить их силы в борьбе за новое. Молодым преобразователям Нечерноземья есть что наследовать в духовном мире отцов и дедов, и литература о деревне должна была укрепить эту неразрывную связь поколений.

Роман Юрия Бородкина — реальное выражение этих же, рожденным личным опытом раздумий о долге современников перед старшим поколением, о путях передачи деревенской молодежи лучших традиций отцов, традиций любви к земле, к делу, которому отдана вся жизнь.

Тревожные годы войны. Износившиеся тракторы ломаются и застывают грудой холодного металла среди поля. Вести с фронта — радостные и часто мучительные, бросающие в отчаяние и слезы… Сергей Карпухин, семнадцатилетний крестьянский парень из села Шумилина, вернулся в один из таких дней домой с лесосплава — действие первой книги романа происходит в 1944 году — и на следующее утро попал на пашню. В романе сразу оживает и весь чудесный уголок костромской земли — дорога на Кологрив, голубые кольца озер среди лесов, зубчатой стеной высящихся на горизонте. Оживают и речки помельче, вроде той же Песомы, огибающей Шумилино, с их застывшим течением, почти неуловимым, — присутствие течения выдает только переливчатый стрежень на быстрине. Но в тот момент ни жаворонок, сверлящий небо, ни пьянящий запах земли, не отвлекают героя. Старенький трактор сломался и стоит в борозде без действия. Совсем необычная это пахота, — тянет плуг бык Бурман, уже побывавший год назад в борозде, — но — ох как неохотно! — смирившийся со своей временной «переквалификацией»…

«— Ой, Сережа, руки-ноги дрожат. С лошадьми куда легче, а этот ломается, дергает. Бабы отказываются пахать на нем.

— Скажи спасибо, хоть как-то ходим, — вступился за Бурмана Осип.

— И то правда.

— Но-о! Взяли-и! Бороздкой, бороздкой! — понукал Репей и смешно семенил около быка.

Захрустела под ножом ржаная стерня, потекла по блестящему лемеху бурая лента. Гладкий, как будто потный, пласт поворачивается боком к солнцу, и весь вспаханный клин влажно дымился, как хлеб, только что вытащенный на капустном листе из печки. Бурман шагал медленно, вразвалку, плуг было трудно держать, он то норовил выскочить из земли, то забирал вглубь. Серега едва применился к этому.

Сделали гон, второй, третий… Руки онемели, словно срослись с плугом, рубаха прилипла к лопаткам: любит землица соленый крестьянский пот».

Эту трудную борозду военных лет, скрип изношенной упряжи на быке, бабьи невысказанные тревоги и опасения и нешуточное напряжение доподлинного мужицкого труда, выпавшего на долю шестнадцатилетних подростков, Юрий Бородкин описывает со всей точностью и достоверностью. Глаз у него развит и «воспитан», как говорят художники, отлично. Видна даже «ось зрения» его героя, замечающего и семенящего рядом с быком говоруна Осипа по кличке Репей, и перевернутый пласт, и «пляшущий», выскальзывающий порой из земли плуг. Но существенней всего в таких картинах глубокое чувство родства повествователя с людьми, пахавшими нещедрую на урожай землю, с вдовами, радовавшимися и вздрагивавшими невольно, боясь похоронок, при виде почтальона. Время будто не отдалило этих людей от нас, их труд — от наших забот. И рождается мысль о том, что одна земля, одна Родина, один общий долг у всех, — и у тех, кто живет и трудится на земле сейчас, и даже у тех, кто трудился в той деревне 1941–1945 годов.

Это чувство родства с поколением военных лет — великая созидательная сила в романе Ю. Бородкина. Именно поэтому и хрустящая стерня, «потный» пласт земли и намокшая от пота рубаха, весь вспаханный клин с его влажной дымкой и тот подовый хлебный каравай — какое сладкое, забытое тогда виденье сытых довоенных лет! — все не просто оживает, но приходит в самодвижение, приближается к читателю наших дней. Подробности в таких картинах как щепотки этой же просоленной земли! Их не искрошило, не рассыпало, не обезличило в памяти талантливого художника даже наше стремительное время.

Пытливая, по-своему напряженная мысль Ю. Бородкина в романе «Кологривский волок» постоянно опирается на подобные, доныне почти физически ощутимые впечатления. Он вообще чаще всего дает высказаться «фактам», умеет раскрыть все скрытое в них богатство человеческих переживаний, нелегких нравственных решений и скупых радостей жителей северных русских деревень. Лишь часть из них — этих картин и событий — связана в «Кологривском волоке» с главным героем Сергеем Карпухиным. Большинство же событий свершается как бы самостоятельно.

Юрий Бородкин не стремится к недостижимой в рамках локального, прикованного к двум селеньям, к районному центру повествования. Очень трудно добиться исчерпывающей полноты охвата многих проблем — производственных, социологических, демографических — в таком повествовании. Хотя в неспешное русло его рассказа, особенно во второй книге, включены и непростые заботы секретаря райкома партии Тихонова с «неперспективными» деревнями, и проблемы закрепления молодежи в деревне, и даже… проблемы экологии. Тот же Сергей Карпухин спас от порубки заветную рощу в Заполицах, заявив: «Я здесь живу, меня прежде всего касается. Хорошо, что ли, обкорнают деревню со всех сторон»…

Но действительный центр романа — это прежде всего люди, их судьбы, сложный путь воспитания любви к земле, чувства ответственности перед ней и будущими поколениями. Нить повествования передается то одному, то другому персонажу. И каждый говорит своим языком, несет свое восприятие мира, но развитие повествования, как рост живого организма, отличается удивительной внутренней слитностью. Эта слитность создается единством авторского отношения к изображаемому, стремлением воссоздать не цепочку портретов сельских жителей, земляков или друзей детства, а цельный образ времени, портрет народа, побеждающего в своем пути все трудности.

Последние военные зимы и весны… Предчувствие близкого лета, облегчения — пойдут все же ягоды, грибы, рыба — заставляет и детвору и матерей посветлеть душой, чуть-чуть распрямиться. Но именно весна-то с ее синими тенями на подтаявшем снегу, с обилием света и обнаруживает истощение, усталость всех — и людей, и даже… коров. Сергей Карпухин принес с лесозаготовок младшему брату и сестре долгожданные буханки хлеба, но одну-то из них надо отдать детям Федора Тарантина, «утопившего» случайно свой хлеб в Песоме. И старая корова Лысенка, кормилица Карпухиных, выпущенная на волю, тоже напомнила о возможном голоде: она предстала вдруг в такой старческой немощи, что невольно заскребло на душе. «Стареть стала кормилица: бока ввалились, шерсть клочками, копыта заломило кверху, точно лыжи»…

Скупо, очень сдержанно сказано, но вся мера нужды, нелегкая ноша трудов и забот матери и самого Сергея вырисовываются предельно полно!

События в романе соответственно ритму времени развиваются лихорадочно-торопливо, часто рывками. Лесосплав, делянки в лесу, где пропадают и матери и подростки, где надрываются колхозные лошаденки, и сразу — пестрая череда деревенских дел… Председатель колхоза коммунист Лопатин, увидев в один из весенних дней, что не отремонтированы еще плуги, сам вместе с Сергеем разжигает огонь в горне сельской кузницы, пустовавшей в безмолвной из-за болезни старого кузнеца Якова Ивановича. И вот завздыхали мехи, загудело в полутьме пламя, оранжевые блики света упали на черную воду в чане. Огненное действо кузнечного труда, восторженные глазенки сбежавшейся детворы и окрылившее юношу доверие — все осознал в тот миг Сергей…

А сколько других открытий мира сопровождают весь путь Сергея в романе!

Молотьба цепами на риге, когда горячие, окутанным дымом снопы уложены колосьями в середину, уход Сергея в город по наущению дружка Виктора Морошкина, любовь Тани Крепановой, вернувшая его в деревню, и первый крик сына, будущего продолжателя дел деревенского рода Карпухиных, нравственные тревоги, открытия следуют для Сергея причудливым цветастым хороводом, подгоняя друг друга.

О событиях наших дней, о сложном процессе преображения современного села на индустриальной основе Юрий Бородкин рассказывает — во второй книге романа — с неизменной основательностью, глубоким знанием всех обстоятельств жизни, сложных нравственных драм любви. Он «вникает» в заботы председателя колхоза Ерофеева не как сторонний наблюдатель, а как человек, пользующийся «доверием» и этого героя, и других людей, ведущих борьбу за хлеб, за будущее деревни. Кажется, все облегчает труд того же Ерофеева — колхоз приобрел технику, идет борьба с бездорожьем, он сам и его семья переехали в село. Ноне спит ночами председатель, невольно передавая свои тревоги домашним, жене — учительнице, заставляя и их «болеть» за хлеб, за судьбу молодых:

«В конце августа мешали дожди, а сентябрь выдался исключительно погожий: днем хоть в майке ходи. Еще бы недельки две постояла такая погода. Ночами Ерофееву все казалось, будто дождь шебаршит по крыше, другой раз даже на улицу выходил, чтобы убедиться, что почудилось. Все-таки еще во многом зависим мы от природы: любые самые продуманные расчеты может она поломать. Вот и приходится с беспокойством поглядывать на небо.

— Ты и сам, как лунатик, бродишь по ночам, и мне спать не даешь, — пожаловалась за завтраком жена.

— Ничего, уборочную закончим, отосплюсь. Ну как ты, к новой-то школе привыкаешь?

— В Абросимове, конечно, было лучше. Пока в старших классах по десять-пятнадцать учеников всего. Я вот без Галинки не могу привыкнуть, тихо у нас стало как-то дома.

И в голосе, и во взгляда ее всегда спокойных серых глаз уловил он упрек, мол, напрасно в свое время поосторожничали, думали, достаточно одного ребенка».

Достоверные картины, складывающиеся постепенно в панораму народной жизни, создают вокруг всех героев среду очень плотную, «неподатливую» для резвых сюжетных сдвигов, для насильственного вмешательства автора… Его почти и нет, этого вмешательства. Даже психологически сложный вопрос — переезд Сергея из Шумилина, из отцовского гнезда, в новое, созданное на индустриальной основе село Ильинское — раскрыт с глубокой достоверностью. Герой не впадает ни в состояние печальной ностальгии по ушедшему укладу, ему чужд элегизм воздыхателя. Но и забыть лучшее в прошлом, подвиг дедов и отцов, покоящихся под ракитами на покинутых кладбищах? Нет, самые благородные традиции, нравственные нормы тружеников былых поколений вечно пребудут с ним, с его детьми. «Молодые побеги родового дерева Карпухиных взойдут на новом месте», — думает Сергей в финале романа, оценивая прожитое, веря, что не останется без продолжателей и его «самое древнее и самое нужное назначение на земле — хлебороб».

Роман Ю. Бородкина, светлый и добрый по общему мироощущению, доносит одну мысль: хорошо жить под родным небом, на родной земле, жить единой жизнью с родным народом, у него «всему не издали учась» (Твардовский). Это небо, теплое небо Родины, не раз оживет и в мечтах Тани Корепановой, невесты, а затем жены Сергея, его брата Леньки, пытающегося порой понять: какая сила держит облака в вышине, в голубом теплом небе?

Да, оно, это небо, как и тропинки, светлые воды Песомы, сама костромская земля — полноправные герои романа. Неяркий, совсем не обжигающий свет льется на поля и деревни, на волоки заволжской стороны России. Здесь, на севере России, не было сожженных деревень, как на белорусской или псковской земле, не рвались снаряды. И пашни не были опутаны зловещей паутиной минных заграждений. Но велик и прекрасен был подвиг этих северных деревень в годы войны! Сложна и содержательна их современная жизнь. И верится, что в будущем Ю. Бородкин, патриот того уголка земли, что был и его первым жизненным университетом, дал ему «слух» на чудесную народную речь, еще не раз вернется в этот миг, к знакомым героям.

Виктор Чалмаев

Примечания

1

Пест — полевой хвощ.

2

Кобылка — маленький плотик.

3

Андрец — телега для перевозки сена и снопов.

4

Окорчево — передок саней.

5

Привезти шест — получить отказ.

6

Косник — прилавок в углу.

7

Оказево (коза) — приспособление для разведения огня над водой.

8

Пигалица — местное название чибиса.

Content

Юрий Бородкин
Кологривский волок

Книга первая

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть вторая

1

2

3

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Книга вторая

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Теплое небо родины

Примечания