Дебора Макдональд, Джереми Дронфилд

Очень опасная женщина. Из Москвы в Лондон с любовью, ложью и коварством: биография шпионки, влюблявшей в себя гениев

Deborah McDonald

Jeremy Dronfield

A Very Dangerous Woman. The Lives, Loves and Lies of Russia’s Most Seductive Spy

© Deborah McDonald and Jeremy Dronfield, 2015

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2016

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2016

* * *

Потомки Игнатия Закревского

Предисловие

Мура Будберг была загадкой для каждого, кто ее знал. Даже ближайшие друзья и дети так и не разгадали ее до конца.

Лондон в 1950-х годах не испытывал недостатка в замечательных личностях, но немногие мужчины или женщины обладали тем притягательным очарованием или ореолом опасности и тайны, который окружал баронессу Будберг. Проводя званые вечера в мрачноватой, немного обшарпанной квартире в Кенсингтоне, она умудрялась привлекать цвет литературного и политического общества. Грэм Грин, Лоуренс Оливье, Том Дриберг, Гай Берджесс, Бертран Рассел, Гамиш Гамильтон, Дэвид Лин, Э. М. Форстер, леди Диана Купер, Энид Бэгнольд, Питер Устинов – все они в разное время приходили в салон Муры, чтобы выпить джину с водкой и испытать восхищение.

Официально Мура жила на то, что зарабатывала переводами книг и пьес, в качестве консультанта-сценариста и редактора у Александра Корды, а время от времени – на деньги, собранные богатыми друзьями, поддавшимися ее чарам. Известно, что Мура была возлюбленной Максима Горького и Герберта Уэллса, которые теряли от нее рассудок, и любовницей многих других мужчин. Физически в то время она была малоприятной женщиной – стареющая, с избыточным весом, глубокими морщинами, большим носом, сломанным в детстве, и здоровьем, подорванным чревоугодием, неумеренным употреблением водки и курением сигар. Баронесса Будберг была ходячая развалина – искалеченная оболочка человеческого существа, когда-то обладавшего красотой, гибкостью и редкостной притягательностью.

Однако ее харизма все еще привлекала внимание и пробуждала любовь к этой женщине, пребывающей даже в столь дряхлом состоянии. Герберт Уэллс, брачные предложения которого она неоднократно отвергала, сказал о ней: «Я редко видел ее в какой-нибудь комнате с другими женщинами, среди которых она была бы не только для меня, но и для многих других не самой привлекательной и интересной»[1].

О ней всегда ходили слухи. Она была шпионкой, предательницей, двойным или даже тройным агентом на службе МИ-6, МИ-5, КГБ… Никто не мог сказать наверняка, но у каждого было свое мнение на этот счет. Она была знакома со всеми, кто что-либо собой представлял, и любила давать понять, что все про них знает. Людей, попадавших в раскинутую человеческую сеть, которую баронесса сплела вокруг себя, более давние ее знакомые предупреждали быть осмотрительными и придерживать язык – Мура знала все, видела все и имела влиятельных друзей и опасные связи. Но едва ли кто-либо, угодивший в ее медвежьи объятия и оказавшийся под властью ее обаяния, мог ей сопротивляться.

Баронесса Будберг – или та личность, которую она являла миру, – была отчасти создана из легенд и небылиц. Некоторые из них (и необязательно самые лестные) были ее собственными выдумками, сочиненными или украденными из жизни других людей и добавленными к существующим мифам о Муре Будберг. Она шпионила на немцев в годы Первой мировой войны, работала в пользу и против англичан и русских, была агентом страшной тайной полиции большевиков во время красного революционного террора, любовницей британского шпиона, который строил заговор, чтобы убрать Ленина, была разведчицей, которой доверял Сталин; и, возможно, даже совершала убийства.

Если в закоулках мифов о ней и были разбросаны какие-то зерна или обрывки правды, никто не старался отгадать, что это может быть, или отделить их ото лжи. Каждому мужчине или женщине, которые знали баронессу, – члены семьи, друзья, знакомые или враги – нравилось думать, что он или она знает движущую силу ее поступков или скрываемую правду о ней. На самом деле немногие из них знали о ней чуть больше, чем почти ничего.

Что им хотелось знать больше всего, так это правду о ее самых первых авантюрах – романе с британским дипломатом и тайным агентом Робертом Брюсом Локартом в революционной России и участии в его заговоре с целью свержения большевистского правительства.

Почти все ее друзья хотели, чтобы она написала мемуары. Писатель и борец за мир Питер Ричи Колдер испытывал «к ней глубокую симпатию и всегда думал, какую чудесную книгу о ней можно было бы написать»[2]. И он был не единственный. Издатели Альфред А. Кнопф и Гамиш Гамильтон пытались договориться с Мурой Будберг о написании ее биографии, и, хотя она получила и потратила аванс, не написала ни слова. Она начала писать воспоминания десятилетиями раньше, но никто никогда не видел их, и они были сожжены вместе с большинством других бумаг незадолго до ее смерти в 1974 г.

После смерти Будберг были предприняты несколько попыток написать ее биографию, но большинство из них не удались ввиду нехватки источников материала.

В 1979 г., через пять лет после того, как баронесса сошла в могилу, биограф Эндрю Бойл попытался описать ее жизнь. Его книга «Климат предательства», в которой Энтони Блант разоблачался как советский шпион, возглавила списки бестселлеров, и он обратил внимание на женщину, которая по стечению обстоятельств пыталась предупредить МИ-5 относительно Бланта за десятки лет до этого скандала. Он увидел в ней гораздо большую тайну, чем в любом из кембриджских шпионов, причем почти так же хорошо защищаемую тесным кругом ее близких друзей. Обмен письмами между Бойлом и людьми из окружения Муры показывает, как быстро вокруг нее опустился занавес, едва только ее семья поняла, каковы его намерения.

Бойл продвинулся настолько, что набросал общий план, в котором отметил, что «следует делать добродетель из объяснения материала, не вполне определенного характера»[3], относящегося к ранним годам ее жизни. Но эта биография так и не была написана – писатель, который проник в тайну последнего кембриджского шпиона, не смог достаточно крепко «ухватить» Муру Будберг, чтобы «оживить» ее.

Одному биографу удалось добиться успеха там, где потерпел поражение Бойл. Нина Берберова, русская романистка, обладала бесценным преимуществом: она знала Муру в ее первые годы пребывания в ссылке, приблизительно с 1921 по 1933 г. В остальном же жизнь Муры была почти такой же загадочной для Берберовой, как и для любого другого человека. Будучи весьма предприимчивым беллетристом, Берберова не отступила, и там, где ей не хватало первоисточников, она, не колеблясь, придумывала – и не только детали, но и важные факты.

С тех пор в свет вышли многие другие материалы. Помимо большого архива писем Горькому, Уэллсу и Локарту, не так давно было опубликовано досье, заведенное на Будберг в МИ-5 и охватывавшее период с 1920 по 1951 г. Прибавив его к фактам, обнаруженным Эндрю Бойлом, и связав его с новыми изысканиями в области истории «заговора Локарта», мы получили возможность собрать по кусочкам всю историю ее жизни и открыть некоторые удивительные и совершенно потрясающие факты.

Трудно отличить то, что Мура действительно делала в своей жизни, что она, как считалось, сделала и что она сделала, если верить ее собственным утверждениям. Иногда это совершенно невозможно различить. Есть искушение цинично смотреть на ложные утверждения Муры – считать, что она возвеличивала себя или просто не могла отделить факт от выдумки. Но одно неопровержимо: она создавала для себя художественную правду. Ей это было свойственно всю жизнь, но лишь в близких отношениях с Максимом Горьким, глубоко проникнув в мышление литературного творца, она сама начала понимать то, что делает. Пытаясь суммировать творческие действия Горького по превращению своего жизненного опыта в художественное произведение, она отмечала, что «художественная правда более убедительна, чем эмпирический бренд, правда сухого факта»[4].

Мура инкапсулировала свою жизнь и побудительные мотивы. Она не была сорокой, ворующей чужой жизненный опыт из-за его привлекательного блеска, и не приукрашивала свой собственный жизненный опыт, чтобы казаться более интересной. Там, где Горький создавал литературное произведение из человеческих жизней, Мура пыталась создавать из них художественно «правдивую» жизнь для себя, даже когда жила ею.

И ее кражи и выдумки не были постоянными – лишь небольшие штрихи там и тут. Ее жизнь – по чистой случайности – оказалась очень яркой и драматичной, что обычно бывает только в романах. Она знала об этом и позаботилась о том, чтобы в ее письмах и высказываниях того времени, а впоследствии в ее воспоминаниях появлялись правильные слова и при соответствующих драматических стечениях обстоятельств была занята правильная позиция. Будь то мужественное прощание в ночном сумраке железнодорожного вокзала, клятва любить до самой смерти или возвышенная прощальная речь на горном утесе, она в полной мере играла свою роль. То, что действие было приукрашено и специально заряжено драматически, не делало происходящее менее реальным ни для нее, ни для людей, которые играли роли в пьесе ее жизни.

Вклады, которые были сделаны в написание этой истории жизни, слишком многочисленны, чтобы было можно полностью перечислить всех, кто их внес. Если бы не работа покойного Эндрю Бойла, собравшего рассказы ее друзей, пока они были еще живы, эта книга не смогла бы появиться на свет. Это было бы невозможно и без воспоминаний «Эстонское детство», написанных дочерью Муры Таней.

Среди других людей, которые способствовали созданию этой книги и заслужили нашу благодарность, хотелось бы назвать работников архивов, которые предоставили копии документов и писем, имевших отношение к жизни Муры Будберг: Аркадию Фальконе из Центра Гарри Ренсома, Техасский университет; Дэвида К. Фразье из Библиотеки Лилли, Индианский университет; Кэрол Леденхэм, Шона Макинтайра и Николаса Сикирски из архива Гуверовского института, Стэнфордский университет; Денниса Дж. Сирса из Библиотеки редких книг и рукописей, Иллинойсский университет; сотрудников архива палаты лордов, Вестминстер.

Энно Маст – директор Музея Янеда, и Георгий Сареканно – его смотритель любезно уделили Деборе час своего времени, чтобы показать ей особняк поместья, в котором Мура жила в Эстонии и где в настоящее время находится музейная экспозиция, посвященная ей и семье Бенкендорф.

Хотелось бы поблагодарить биографов и историков, которые поделились своими оценками и информацией: Андрею Линн за ее помощь и информацию о жизни Муры и ее отношениях с Гербертом Уэллсом; Джона Пакетта за бесценный перевод доклада Якова Петерса по делу Локарта; профессора Барри П. Шерра из Дартмутского колледжа, Чикагский университет, за предоставление записей о переписке Горького и Будберг, хранящейся в российских архивах, и информации об их взаимоотношениях; Каролину Шмитц за перевод с немецкого переписки Пола Шеффера и Муры; Миранду Картер и Найджела Уэста за информацию и советы.

Сердечная благодарность тем друзьям и знакомым Муры Будберг, которые поделились своими воспоминаниями и мыслями о ней в беседе с Деборой: лорду Вейденфельду; Майклу Корде; Натали Брук (урожденной Бенкендорф) и Джейми Брюсу Локарту, который дал разрешение использовать письма из архивных документов Роберта Брюса Локарта. Также благодарим Саймона Колдера и его семью за разрешение использовать эпиграф, написанный его умершим дедушкой Питером Ричи Колдером.

Наконец, глубочайшая благодарность нашему агенту Эндрю Лоуни, который первым увидел перспективность этой истории и объединил нас для ее написания; Фионе Слейтер, Розалинде Портер и всем в «Уануорлд» за то, что поверили в эту книгу и дали ей возможность увидеть свет.

Дебора Макдональд

Джереми Дронфилд

Январь 2015 г.

Пролог

Лондон, 1970 г.

Баронесса Мура Будберг, двигаясь настолько тихо и грациозно, насколько ей позволяли ее возраст и артрит, вошла в русскую православную церковь в Кенсингтоне. Проходя между красными мраморными колоннами (звук ее шагов был не слышен из-за пения хора), она остановилась перед иконой Иисуса Христа и зажгла свечку, чтобы он простил ей ее грехи.

Их у нее было много – больше чем на одну жизнь, грехи всех мастей от тяжелейших проступков до самого отъявленного распутства.

Муре было уже далеко за семьдесят, и все же славянские скулы и кошачьи глаза все еще напоминали о прелестях, которые кружили головы мужчинам в ее молодые годы. Аристократы и дипломаты, тайные агенты и интеллектуалы, премьер-министры и принцы – все они подпадали под чары манипуляторши. И все же, несмотря на все ее грехи, один из них, за который она по-настоящему пострадала, вообще не был грехом – она влюбилась. Единственный мужчина, которого она по-настоящему любила всем сердцем, ускользнул от нее. Теперь, когда прошли десятки лет после страсти их молодости – безудержного и опасного романа, разгоревшегося в пламени революции, она пришла сюда, в эту церковь изгнанников, чтобы оплакать его смерть.

Всю свою жизнь Мура безжалостно лгала: выживание – вот что имело значение, выживание любой ценой. Она использовала свои женские чары и изощренный ум, чтобы манипулировать мужчинами, шпионила и предавала и, в свою очередь, страдала. Она вполне могла сказать, что у нее была яркая жизнь, несмотря на то что не провела ее с мужчиной, которого любила.

Хор выводил проникновенную русскую мелодию, и ладан заполнял воздух. Блеск золота на иконах и искусно выписанных фресках, белые своды и позолоченный купол над алтарем – все это разительно контрастировало с самой Мурой: ее платье, как и настроение, было черным и глухим. Она чувствовала, что ей нужно подкрепить силы несколькими глотками джина и сигарой, прежде чем прийти сюда. Помимо священника и хористов, она была единственным человеком в церкви: это была ее собственная, личная поминальная служба. Она пришла сюда, чтобы поблагодарить Иисуса Христа за то, что дал жизнь Роберту Брюсу Локарту – шпиону, писателю и искателю приключений; ее утраченному возлюбленному. Теперь, после смерти, он принадлежал только Муре.

Насколько иной могла бы быть жизнь, если бы он не предал и не бросил ее – дорогой Локи, ее Малыш. Они могли бы провести вместе всю жизнь, и сейчас она не испытывала бы такого горького отчаяния, оплакивая его. Мура вспомнила ночь, когда они были схвачены ЧК: оглушительно громкий стук в дверь, страшная поездка на Лубянку. Он, заговорщик, тайный террорист, ожидал казни. Звуки выстрелов расстрельной команды эхом отзывались во всем здании, когда красный террор начал расползаться по улицам Москвы. Находясь в одиночной камере, час за часом он ожидал, что придут за ним. Одна Мура знала всю правду о том, почему его пощадили: благодаря унизительной жертве, которую она принесла в обмен на его жизнь.

И сейчас она вспомнила свою жизнь до появления в ней Локарта – такой веселой и легкой она казалась теперь, простой прелюдией к революции, когда каждое лето было ленивой идиллией, а каждая зима – заснеженной страной чудес…

Часть первая. Нарушая все условности. 1916–1918 гг.

Русская из русских, она горделиво пренебрегала всей ничтожностью жизни и обладала мужеством, которое было ей защитой от малодушия… В мою жизнь вошло нечто, что было сильнее любых других уз, сильнее, чем сама жизнь. С того момента она навсегда должна была остаться в ней… пока нас не разлучила вооруженная сила большевиков.

Роберт Брюс Локарт. Воспоминания английского агента

Глава 1. Канун революции. Декабрь 1916 г.

За неделю до Рождества, Йендель, Эстония

Сани летели по прямой как стрела подъездной аллее к усадьбе Йендель; бубенцы звенели; слежавшийся снег заглушал стук копыт лошадей. Сани промелькнули в тенях, отбрасываемых голыми ветвями буков, окаймлявших аллею, пронеслись мимо замерзшего озера и сверкающего луга с отдельно стоящими деревьями, направляясь к дому.

Укутанные в меха, в санях сидели две женщины и трое маленьких детей, которые были похожи на хрупкие свертки. Более молодая женщина вглядывалась в ледяной мир, простирающийся вокруг, с невозмутимым удовлетворением в кошачьих глазах. Другая женщина – статная, средних лет, – сосредоточила свое внимание на детях, боясь, что они выпадут из открытых саней на скорости. Поездка от деревенской железнодорожной станции была короткой, дорога – прямой, но Маргарет Уилсон была не той женщиной, которая готова без нужды рисковать своими подопечными. Их мать, сидевшая рядом с ней, была совсем другой. Мадам Мура любила своих детей, но была рада предоставить няне нести бремя забот о них. И, обладая смелостью, близкой к безрассудству, не думала об опасности. Жизнь еще преподаст ей уроки защиты и выживания. (Ее несчастный отец так и не усвоил этих уроков; он поставил свои принципы выше самосохранения и пострадал за это.)

Показался дом. Сани теперь двигались не так споро, и резкий свист, который издавали при скольжении их полозья, стал стихать. Этот дом нельзя было не заметить, особенно в это время года. Особняк поместья Йендель в здешних сельских краях был известен как Красный дом. Его красноватая кирпичная коробка квадратной формы со сказочными башенками по краям казалась синевато-багровой на фоне заснеженного ландшафта в окружении покрытых инеем кустарников и серебряных берез, похожих на иглы, на берегу озера.

Мысли Муры занимали яркие события нескольких прошедших дней и грядущие рождественские удовольствия. Будут званые обеды и пение у камина, веселая компания и катания на санях… и многое другое. Мура предвкушала период развлечений. Ее муж, находившийся на войне, возможно, будет отсутствовать большую часть праздников, но Мура могла легко это пережить. Если бы и его мать тоже не приезжала, было бы идеально. Но это был их дом – одно из многих владений знатной семьи Бенкендорф, в которую довольно поспешно попала Мура, выйдя замуж в юном возрасте.

Сани остановились в облаке пара, который валил от дыхания лошадей. Двери дома распахнулись, вышли слуги, чтобы забрать багаж. Мура выбралась из-под меховой полости, взяла на руки самую младшую из детей – малютку Таню – и ступила на снег.

На земле лежал снег и в тот день, когда родилась Мура почти двадцать пять лет назад за много сотен миль отсюда. Она появилась на свет в марте 1892 г.[5] – четвертое и самое дорогое дитя Игнатия Платоновича Закревского, землевладельца и высокопоставленного юриста на службе у царя.

Родилась Мура в имении семьи Закревских Березовая Рудка под Полтавой на Украине. Это был красивый дом – величественное здание, построенное в стиле классической усадьбы, с колоннами, арками и портиком, но со славянским колоритом: маленькими куполами-луковками и стенами, снаружи оштукатуренными и покрашенными в царском стиле (лососево-розовые с белой отделкой)[6]. Изысканное место для рождения, но не слишком хорошее место для взросления мятежного духа.

У Игнатия Закревского и его жены уже было трое детей – мальчик по имени Платон (близкие звали его Бобик) и девочки-близнецы Александра (Алла) и Анна (известная как Ася). Новорожденную окрестили Марией Игнатьевной Закревской[7]. Имя Мария дала ей мать, но вскоре девочку все стали называть Мурой. Она быстро стала любимицей семьи. Отец души в ней не чаял, она была «любимой игрушкой его средних лет, и он бессовестно баловал ее»[8]. Когда к нему приходили гости, он имел обыкновение ставить ее на стул, чтобы она читала стихи. Девочка наслаждалась вниманием и аплодисментами. На самом деле она требовала их и могла разгневаться в тех редких случаях, когда не получала желаемого[9]. Харизма и ум помогали ей удерживать внимание всех, кто встречался ей на пути.

За исключением изящного дома и парка, Березовая Рудка была унылым сельским местечком для такого ребенка. Поместье Закревских охватывало тысячи акров леса и пахотной земли, большая часть которой была отдана под сахарную свеклу, которая перерабатывалась на собственном сахарном заводике. И хотя земля давала ему его богатства, Игнатий Закревский не был фермером. Свою энергию он отдавал юстиции – уголовному судопроизводству, занимая видное место в судебной системе, и социальной юстиции, участвуя в различных кампаниях и благотворительных акциях. В основном он работал в Санкт-Петербурге, и Мура была больше всего счастлива, когда семья жила там в своих апартаментах.

У отца и дочери было столкновение темпераментов – оба по образу мыслей были либералами, и оба склонны к импульсивности и безрассудству. Игнатий Закревский служил обер-прокурором Правительствующего сената – высшей судебной инстанции в России. Но его радикальные политические взгляды, включая деятельность по введению в судебную систему судов присяжных, шли вразрез с консерватизмом царя Николая II, и Закревский в конечном счете потерял свою должность. Последней его ошибкой была активная поддержка Эмиля Золя в деле Дрейфуса. В 1899 г. он был вынужден покинуть Сенат, уйдя в отставку.

Это было время, когда радикальные и консервативные тенденции все больше и больше вступали в конфликт. Крестьяне и рабочие терпели колоссальные лишения. В год рождения Муры почти полмиллиона человек в Полтавской губернии умерли от холеры и тифа, ослабев от недоедания. Несколько жестоких холодных зим вызвали неурожай, а те немногие запасы продуктов питания, которые имелись, государство предназначило на экспорт. В то же время царь взимал земельные налоги с обедневших хозяйств. Крестьяне были в таком отчаянном положении, что ели «голодный хлеб», выпеченный из ржаной шелухи, смешанной с лебедой, мхом и древесной корой или всем, что под руку попадалось[10]. Игнатий Закревский убеждал правительство не быть самоуверенным и предупреждал, что пренебрежение проведением общественной и судебной реформ рано или поздно приведет к бунту.

Он был прав, но не дожил до того, чтобы увидеть его своими глазами. В начале 1905 г. во время поездки в Египет со своими дочерями-близнецами Аллой и Асей у Игнатия Закревского случился сердечный приступ, и он умер. Его вдова, оставшаяся с детьми, которых надо было растить, и поместьем, которое требовалось содержать, получила после его смерти наследство, которое оказалось гораздо меньше, чем ожидалось: совершив свой последний эксцентричный поступок, Игнатий оставил часть своего состояния масонам.

Жить в Санкт-Петербурге было слишком дорого, и Закревская увезла двенадцатилетнюю Муру, чья бьющая через край индивидуальность как раз начала расцветать, на постоянное жительство в Березовую Рудку. Так начался безрадостный период в жизни Муры: она потеряла любимого отца и теперь была обречена несколько лет вести унылую жизнь в деревне. Это пагубно повлияло на нее и привело к принятию заслуживающего сожаления решения.

Плотный снег заскрипел под каблуками Муры, когда она вышла из саней. Пока слуги забирали багаж, она улучила минутку, чтобы оглядеться и взглянуть на дом.

Красный дом в Йенделе был темнее и менее изящный, чем ее родной дом в Березовой Рудке и больше походил на разросшийся охотничий домик, нежели на господский особняк, но Мура была здесь счастлива так, как ей редко удавалось быть счастливой в доме своего детства. Самое большое значение для Муры имели образ жизни, люди и веселье, а не место. В Йенделе она была хозяйкой дома и могла окружать себя компанией по своему выбору. Эстония также была ближе к Петрограду (так теперь называлась столица). Всего лишь ночь в поезде и короткая поездка в санях по сравнению с долгими, изматывающими странствиями в дальнюю даль – такими она помнила свои путешествия на Украину в детстве.

Петроград в 1916 г. не был спокойным местом для жизни, так что продолжительные каникулы в Йенделе были вдвойне приятны. Простые люди были неспокойны. Их жизнь не изменилась за последнюю четверть века – разве что к худшему. Следствия нищеты и угнетения были видны везде, а война[11] против немецкой и Австро-Венгерской империй, длившаяся уже третий год, истощала людские и материальные ресурсы России. Военные госпитали были заполнены, а булочные – пусты.

Политические трения достигали самой вершины пирамиды власти. Еще несколько лет назад, 16 декабря, Мура присутствовала на печально известном балу, который давал князь Феликс Юсупов во дворце на Мойке[12] и на котором сотни приглашенных из числа сливок петроградского общества ужинали и танцевали в бальном зале, в то время как в подвале убивали Распутина. Ввиду пагубного влияния на царя и царицу, которое, по мнению представителей знати, оказывал Распутин, его заманили во дворец в полночь, угостили отравленными пирожными и вином, а затем убийцы подвергли его жестокому насилию. В конечном счете дело было сделано. А тем временем на балу продолжали танцевать гости. Царская семья оплакивала потерю своего советчика, а разгневанная царица жаждала мести.

Бунтовские настроения носились в воздухе, но едва ли кто-нибудь – и меньше всех Мура – верил, что оно взорвется революцией. Это было больше чем привычный беспорядок, который веками был частью русской жизни. Время от времени волнения вспыхивали, но всегда утихали. Сторонница либеральных взглядов, Мура сочувствовала простому народу, но не настолько, чтобы самой тревожиться о нем. Возможно, в чем-то она была похожа на своего отца, но все-таки была другой.

С маленькой Таней на руках она повернулась к двум другим детям, которых няня вынимала из саней: четырехлетнего Павла нужно было вытащить из полости, а Кира – самая старшая из детей – грациозно выбралась сама. Кира была старше, чем брак ее матери, и ее происхождение было неясно: не по отцу, а по матери. Эта маленькая девочка была частью сложного запутанного клубка жизни, который Мура уже плела вокруг себя.

После смерти главы семьи достаток уменьшился, и Муру не отправили учиться в школу, как старших брата и сестру. Вся ее жизнь между двенадцатью и семнадцатью годами была связана с фамильным поместьем и открытой всем ветрам украинской степью, которая его окружала, – плоской равниной, казалось не имеющей конца и края и оживляемой лишь деревьями и – редко – куполом церкви.

Ее учили домашние учителя и гувернантки, но ближайшей подружкой была няня Мики, которая жила в их семье с тех пор, когда Муры еще на свете не было. Мики, или Маргарет Уилсон, была женщиной с характером – молодая, красивая, волевая и абсолютно преданная своим воспитанникам. Она также была женщиной с прошлым, которое сделало ее жизнь на родине невозможной.

Рожденная в Ливерпуле в 1864 г., Маргарет рано вышла замуж за ирландца, который прожил с ней достаточно долго, чтобы она родила ему сына, а затем ушел, чтобы принять участие в одном из восстаний, которые часто вспыхивали в Ирландии в 1880-х гг., – так называемой Ирландской войне, где его и убили. Маргарет, энергичная, чуждая условностей женщина, стала любовницей английского офицера-кавалериста, полковника Томаса Гонна, который служил в Ирландии и по возрасту годился ей в отцы. В июле 1886 г. она родила дочку Эйлин. И как будто по заведенному сценарию, спустя несколько месяцев полковник Гонн умер от тифа, и Маргарет снова осталась одна с ребенком – на этот раз позорно незаконнорожденным[13]. С того момента ее жизнь, вероятно, стала невыносимой, но в конечном счете помощь пришла, откуда не ждали.

В 1892 г. Игнатий Закревский приехал в Англию по делам. Он пришел в компанию англичан, которые были, как он, богатыми, знатными, с радикальными взглядами. Среди них была Мод Гонн – актриса, поддерживавшая стремление ирландского народа к независимости, любовница поэта Уильяма Батлера Йейтса. Она также была дочерью умершего полковника Томаса Гонна, что делало ее единокровной сестрой маленькой дочери Маргарет Эйлин, которой было в ту пору шесть лет. Мод помогала Маргарет содержать Эйлин с самого рождения (вопреки противодействию своего дяди – брата умершего полковника)[14].

Игнатий Закревский принял участие в судьбе молодой Маргарет, и было заключено соглашение. Закревский – человек, благотворительные порывы которого часто перевешивали здравый смысл, должен был увезти Маргарет с собой в Россию, где она будет обучать английскому языку его дочерей-близнецов Аллу и Асю. А заботиться об Эйлин станет Мод[15].

Когда Игнатий Закревский возвратился в Россию с Маргарет, предполагалось, что она проработает двенадцать месяцев, и ее обязанности будут состоять исключительно в том, чтобы обучать английскому языку близняшек. Но вскоре она полностью вошла в семью, и первоначальный план был забыт. Кончилось тем, что Маргарет провела остаток своей долгой жизни с этой семьей[16]. Будучи не очень образованной, Маргарет не была учительницей, и помимо английского языка дети Закревских обучались другим предметам домашними преподавателями.

Мура родилась через несколько недель после приезда Маргарет, и та стала для младенца няней, а позднее – компаньонкой, подругой и кем-то вроде суррогатной матери. Все дети Закревских ее обожали. В то время как для родителей Маргарет была официально Уилсон, дети называли ее Даки (уточка), что потом превратилось в Мики. Это имя к ней приросло, и Маргарет с тех пор навсегда осталась Мики. Считая себя частью семьи, она ни разу не взяла жалованья; достаточно было сказать, что ей необходимо, и она это получала. Ее вкусы были простыми, а нужды – немногочисленными.

Мики имела огромное влияние на детей – особенно на Муру. Так и не научившись правильно говорить по-русски, она заставляла детей (и всех остальных в семье) говорить по-английски. В результате Мура, когда выросла, говорила по-английски лучше, чем по-русски, на родном языке говорила с английским акцентом.

Ограниченная поместьем Березовая Рудка в годы раннего отрочества, Мура была разочарована изоляцией и скукой этого места и постепенно стала демонстрировать упрямство и чувственность, которые оставались с ней всю ее взрослую жизнь. Если бы Мики была ее настоящей, а не суррогатной матерью, можно было бы сказать, что эта черта – наследственная[17].

Но Мура обладала способностями, которых не было у Мики. И у нее было сильное желание их развить. Необходимость быть в центре завораживающего вихря общественной жизни становилась для нее все более острой по мере того, как она постепенно превращалась в женщину, а ее талант привлекать к себе и удерживать внимание людей проявлялся все ярче. Она умела очаровывать, восхищать и соблазнять. Ее блестящие лукавые глаза останавливались на ком-либо, и, с кем бы ни разговаривала, она умела заставить почувствовать, что в тот момент он для нее самый важный человек на свете. И по мере того как созревала физически, Мура обнаруживала власть своей сексуальной привлекательности. Она стала опасной молодой женщиной, опасной не в меньшей степени и для себя. Один современник сказал о ней:

Ее лицо излучало мир и спокойствие, а большие, широко расставленные глаза искрились жизнью… ее острый быстрый ум, ее способность понимать собеседника с полуслова и ответ, который можно было прочесть по ее лицу, прежде чем она заговорит… придавал ей ореол душевности и редкости… Ее слегка подведенные карандашом глаза всегда были красноречивы, говоря именно то, что люди хотели услышать: что-нибудь серьезное или смешное, грустное или умное, мягкое или приятное. Ее тело было прямым и сильным, а фигура изящной.

Но в то же время:

Было что-то жестокое в ее лице, которое было чуть широковатым с высокими скулами и широко расставленными глазами, но у нее была невероятно подкупающая кошачья улыбка[18].

Немногие могли устоять перед ней, и немногие этого хотели.

Первым мужчиной, который, по слухам, попал к ней в постель – или первый, чье имя нам известно, – был Артур Энгельгардт. Обстоятельства были путаные, окутанные выдумками и слухами. Энгельгардт появился в поле ее зрения в 1908 г., когда Муре было шестнадцать лет. Приблизительно в этот период появилась и малютка по имени Кира. Позднее стали утверждать, что Кира – это ребенок Муры от Энгельгардта, но были и веские причины считать, что она была дочерью старшей сестры Муры Аллы, у которой также был роман с Энгельгардтом. Необычная ситуация, когда отец ребенка известен, а мать – под сомнением.

Какой бы ни была правда о родителях Киры, именно Алла вышла замуж за Энгельгардта, и Кира была записана как их дочь[19]. Этот брак был обречен, и в жизни Аллу преследовали раздоры и наркомания.

А Мура, оставив позади роман с Энгельгардтом, в 1909 г. сбежала наконец с Украины, где не происходило ничего интересного. Другая ее старшая сестра – близнец Аллы Ася вышла замуж за дипломата и жила в Берлине – одном из самых интересных городов Европы в плане общения богатых людей. Ася была типичная своенравная девушка из рода Закревских; ее брак начался с романа и тайного бегства с возлюбленным. Она пригласила Муру приехать и пожить у нее. «Привози свои самые лучшие наряды, – писала она, – так как будет много вечеринок, придворных балов и других мероприятий, на которые мы станем ходить»[20]. Как могла Мура устоять? Она упаковала свои платья, попрощалась с Мики и, раскрасневшись от волнения, выехала в Германию.

Все сложилось так, как обещала Ася: светская жизнь, блеск и яркие впечатления. Начался новый период в жизни Муры. В Берлине она познакомилась с другом своего брата Бобика, который также был на дипломатической службе. Ася полагала, что этот человек – молодой дворянин десятью годами старше Муры – станет хорошим сопровождающим для семнадцатилетней девушки, которая тоже так думала.

Иван Александрович фон Бенкендорф принадлежал к ветви большой эстонской аристократической семьи. Наряду с другими прибалтийскими провинциями, Эстония была частью Российской империи, и на ее дипломатической службе состояло несколько Бенкендорфов. Иван был подготовлен к тому, чтобы стать представителем следующего поколения, и уже был на пути к этому, унаследовав незадолго до встречи с Мурой большое поместье своего отца в Йенделе. Самым главным из всех прочих преимуществ, которыми обладал Иван, было то, что он был умным молодым человеком, почти лучше всех из своего выпуска закончившим Императорский лицей в Санкт-Петербурге.

Мура положила на него глаз. У нее были связи в аристократических кругах, умение держаться в обществе и индивидуальность, чтобы привлечь к себе внимание такого обыкновенного, консервативного представителя знати, как Иван. Он, вероятно, не понял, что она совсем не была обыкновенной, что она имела собственные взгляды и совершенно независимый дух. После знакомства Мура обратила на него всю силу своей харизмы, и вскоре он оказался во власти ее чар. Начался период ухаживаний.

Мура не была влюблена в него, но его богатство и положение в обществе притягивали ее, да и мать считала его подходящей парой для дочери. С таким мужем Мура не будет ни в чем нуждаться и станет вести прекрасную светскую жизнь. Ей нравилось вращаться в аристократической среде, и она быстро приняла решение, что, пока жива, никогда не будет «обыкновенной».

На придворном балу во дворце Сан-Суси – этом пышно украшенном чуде в стиле рококо, построенном в Потсдаме и принадлежавшем королевской семье Германии, – Мура и Ася были представлены царю Николаю, который приехал в качестве гостя к своему двоюродному брату – кайзеру Вильгельму. Это был бал, сравнимый с балами, которые давал сам царь в Зимнем дворце в Санкт-Петербурге и которые славились невероятной расточительностью; три тысячи гостей – представителей аристократии демонстрировали на них свое богатство, разодетые в яркие военные мундиры и великолепные платья, сияющие блеском драгоценных украшений. На балу в Сан-Суси девушки Закревские «в своих прекрасных бальных платьях с вышитыми золотом шлейфами и традиционных русских головных уборах, усеянных жемчугом», произвели такое впечатление, что кронпринц, говорят, воскликнул: «Quelle noblesse!» («Какое благородство!»)[21]

Это было то значительное и вызывающее головокружение общество, которого Мура так жаждала с детства. Она согласилась выйти замуж за Ивана, и свадьба состоялась 24 октября 1911 г. Наконец Мура получила свободу, и ей не придется снова жить в отупляющей атмосфере Березовой Рудки под неусыпным надзором матери.

Следующие три года супруги провели в Берлине, где Иван занимал многообещающее положение в российском посольстве. Иван обожал жену, и гипнотические чары Муры, вероятно, заставили его думать, что это чувство взаимно. Это было не так, но не существовало и какой-либо неприязни – еще не существовало, во всяком случае. Положение Муры в обществе выросло, и она стала центром внимания в посольстве и широких дипломатических кругах Берлина. Она проводила дни на скачках, а выходные – на вечеринках в загородных домах.

Их жизнь не ограничивалась Берлином. У Ивана имелись роскошные апартаменты в Санкт-Петербурге, где они останавливались, когда ему давали отпуск. В царских дворцах устраивали грандиозные балы; царь и царица открывали их официальным танцем – полонезом, в полночь танцы заканчивались, и начинался обильный ужин[22]. Много лет спустя Мура вспоминала один из таких балов:

Внутри было душно от свечей, цветов и огней; все носили подушечки под мышками, чтобы они впитывали пот, а снаружи было 20 или 30 градусов мороза: гости приезжали в санях, закутанные в меха, шали и пледы, и во дворе дворца жгли костры, чтобы конюхи и кучеры могли погреться, пока ждут седоков. Все было очень красиво, и я помню, как бедный царь уставился мне в вырез платья, когда я сделала реверанс, и как посмотрела на него царица! Так глупо, если вспомнить, что она уже проводила дни с Распутиным[23].

Всего чуть больше года новобрачные вели беззаботную жизнь молодых аристократов без каких-либо обязательств. Потом начали появляться дети. Первым был Павел, который родился 29 августа 1913 г. Имея в своем распоряжении богатства Бенкендорфов, молодые родители не испытывали каких-то неудобств в связи с рождением ребенка. Из Березовой Рудки была вызвана Мики, которая продолжила свою работу, окружая заботой второе поколение детей.

С ней приехала Кира. Брак Аллы с Артуром Энгельгардтом был несчастливым, и в 1912 г. они развелись. Алла, непредсказуемая и пристрастившаяся к наркотикам, не могла заботиться о Кире; маленькую девочку она отправила в Березовую Рудку. Когда Мики приехала, чтобы выполнять свои обязанности няни для новорожденного ребенка Муры, Кира поехала с ней и стала жить в доме Бенкендорфов. К ней относились как к члену семьи, еще больше затемняя правду ее рождения.

У Муры было все – богатство, муж благородного происхождения, который ее обожал, место в высшем обществе двух самых космополитичных городов Европы и первый из ее любимых детей. Так не могло длиться долго. Расточительный образ жизни молодой пары ограничила начавшаяся в 1914 г. война. Германия и Россия вступили в конфликт и оказались противоборствующими сторонами, поэтому российские дипломаты были отозваны из Берлина.

Вскоре после начала войны Иван поступил на службу в армию, стал офицером в штабе Северо-Западного фронта и проводил много времени вдали от дома.

Мура потеряла берлинское общество, но Санкт-Петербург (или Петроград, как его теперь из чувства патриотизма называли русские, избегая старого немецкого названия) по-прежнему сохранял чарующую силу столицы империи. Для общения с близкими она могла на время отдыха уезжать в поместье в Йенделе. Мики заботилась о детях, среди которых теперь была уже малютка Таня, родившаяся в 1915 г., так что в светской жизни Муры мало что изменилось. По-настоящему изменилось лишь одно: отсутствовал Иван, и это отсутствие Мура переносила легко.

Мики не могла вытащить Павла из саней. Он потерял игрушечного солдатика, которого держал в маленькой ручке всю дорогу из Петрограда, и не хотел выходить, пока не найдет его. «Еще один отсутствующий солдатик», – подумала Мура. Совсем как отец ребенка, но об отсутствии этого солдатика больше сожалели. Поставив Таню на землю, Мура присоединилась к поискам, переворачивая меховые полости и залезая пальцами в щели между сиденьями. В конце концов пропавший солдатик – гусар с саблей – был найден; он оказался на полу и прятался среди складок меха. Павел выхватил солдатика из руки Муры и победно поднял его вверх, чтобы вызвать восхищение Мики.

Няня улыбнулась – немного натянуто, подумала Мура. Он напомнил Мики о реальном солдате – ее погибшем возлюбленном, полковнике кавалерии? Время от времени Мики приходили письма с почтовыми марками из Ирландии. Все знали, что они от Эйлин, ее дочери. Теперь она была уже взрослой женщиной, сделавшей Мики бабушкой. Всякий раз, когда от нее приходило письмо, Мики становилась раздражительной и была не в духе весь остаток дня[24]. Но потом она вновь оживлялась. Ничто не могло вынудить Мики долго пребывать в дурном настроении.

Мура повернулась к дому, расправляя плечи в предвкушении. Было много дел. Надо встряхнуть кухонную прислугу после нескольких месяцев отсутствия хозяйки, спланировать вечеринки, пригласить гостей, задумать пикники и увеселительные поездки. Она, конечно, пригласит своих друзей из посольства Великобритании. Мура с ее англоязычным воспитанием испытывала особую привязанность к англичанам. А еще у нее были друзья из военного госпиталя, где она служила медсестрой-волонтером. И целая куча родственников и друзей из общества.

Бенкендорфы будут представлены братом Ивана Павлом, его женой и, возможно, ненадолго самим Иваном, но, хотелось надеяться, не его матерью и особенно не другими его родственницами. Тетушки Бенкендорф были кем-то вроде собственной «нетайной» полиции: они замечали каждый недостаток в характере и поведении Муры и никогда не стеснялись высказывать свое мнение. Даже Мики, которая любила Ивана, стала ненавидеть тетушек Бенкендорф. В приближающиеся бурные годы ей придется тратить свои силы на защиту детей от их влияния и репутации Муры – от их длинных языков.

Некоторые могут сказать, что репутацию Муры невозможно было защитить – она уже стала легендой в Петрограде и за его пределами из-за ее блеска в обществе. Постоянно возникали и циркулировали интригующие, щекотливые слухи, ей приписывали всевозможные низкие поступки, включая знаменитое утверждение, что она является немецкой шпионкой[25]. Невозможно было разобраться, насколько эти слухи являлись продуктом разгоряченного воображения и насколько велико в них было (если вообще было) зерно правды, поэтому люди были склонны верить тому, чему хотели верить, о мадам Муре фон Бенкендорф. И так будет всегда.

Думая только о грядущих рождественских праздниках, Мура рассеянно подняла на руки Таню, легко взлетела по ступеням и прошла через изогнутый аркой дверной проем в теплый вестибюль. За ней вошли Мики, Павел и Кира, а после них – слуги с последними баулами багажа.

Двери за ними захлопнулись, отгородив от холода и запечатав в доме радость праздника.

Глава 2. Выбор: на чьей стороне? Декабрь 1916 г. – октябрь 1917 г.

30 декабря 1916 г.

Посол Великобритании в России сэр Джордж Бьюкенен стоял у высокого окна в огромном зале для приемов Александровского дворца. Он видел снаружи царя Николая на его ежедневной прогулке в заснеженном саду в сопровождении свиты[26].

Дворцы Петрограда были изумительны, но дворец в Царском Селе – загородной резиденции императорской семьи – обладал совершенно особым великолепием. На одном конце парка стоял Екатерининский дворец – огромный, неземной красоты белоснежно-небесного цвета с рядами колонн и высокими окнами, обрамленными богатой лепниной, щедро покрытой сусальным золотом; дворец венчал огромный бельведер из золотых куполов. Рядом располагался Александровский дворец – кремово-желтое чудо меньших размеров, где семья реально жила в относительно преуменьшенном богатстве.

Сэр Джордж приехал в тот день из Петрограда, попросив у царя аудиенции, чтобы обсудить политическую ситуацию в России. Для посла он проявлял редко встречающийся интерес к внутренним делам страны и пользовался необычно близкой дружбой царя. Один из младших консулов описывал сэра Джорджа Бьюкенена как «хрупкого на вид мужчину с усталым, печальным выражением лица», монокль, утонченные черты и серебристая шевелюра которого «придавали ему отчасти вид сценического дипломата», но он обладал «удивительной способностью внушать лояльность»[27]. Сэр Джордж был глубоко обеспокоен. Он полагал, что царь и царица имеют слабое представление о том, насколько разделена и несчастна их империя и насколько зыбко их собственное положение. Собственные министры вводили их в заблуждение, а в правительстве было полно шпионов, служивших интересам Германии. В Петрограде теперь сплетничали не о том, что императорская чета кончит тем, что их убьют, а о том, кого из них убьют первым[28].

У такого проницательного человека, как сэр Джордж, факты беспорядков вызывали глубокую тревогу. Бунт, сопровождающийся насилием, таился за углом. Он беспокоился о собственной семье и подумывал о том, чтобы отослать свою дочь Мериэл к ее русской подруге Муре фон Бенкендорф, которая жила в своем загородном поместье в Эстонии. Йендель находился достаточно близко к столице и был легкодоступен, однако был расположен достаточно далеко, чтобы стать безопасным местом, если искры в Петрограде попадут на пороховую бочку.

Мериэл и мадам Мура добровольно работали вместе медсестрами в городском военном госпитале. Они были хорошо знакомы благодаря дипломатическим связям Муры, которые ввели ее в круг сотрудников британского посольства. Эту молодую женщину, очевидно, воспитывала англоговорящая гувернантка, внушившая ей любовь ко всему английскому. Многие молодые атташе-мужчины были покорены ее обаянием, как и офицеры британского военно-морского флота, корабли которых стояли на якоре в Ревеле[29] – эстонском порту[30]. Родственники ее мужа занимали посты в правительстве империи и были на дипломатической службе. Случилось так, что в этот самый день в Россию пришла печальная весть о смерти в Лондоне графа Александра фон Бенкендорфа – посла России в Великобритании. Его брат Павел был обер-гофмаршалом императорского двора, и оба они были фаворитами императорской семьи, так что эта весть должна была расстроить царя[31].

Семья пребывала в состоянии шока после убийства Распутина (царица была убита горем, но некоторые говорили, что царь испытывал облегчение оттого, что избавился от него). Они не выезжали из Царского Села, черпая утешение в простых развлечениях, и не признавались самим себе в том, что в их народе зреют волнения. Несколько недель назад сэр Джордж уже пытался предупредить его величество о том, что влияние Распутина считают вредным и что ходят слухи о заговоре с целью покушения на его жизнь, но царь вежливо отказался слушать[32]. Внемлет ли он голосу разума сейчас?

Наконец его величество царь Николай II, император и самодержец всея Руси, вернулся с прогулки в парке, и сэра Джорджа вызвали к нему. Едва войдя в комнату, он понял, что пришел напрасно. Всякий раз, когда царь желал говорить с сэром Джорджем серьезно, он приглашал его в свой кабинет, где они сидели и курили. Но сегодня посла провели в зал для официальных приемов, и он увидел царя при полном параде. Это означало, что тот желает выслушать сэра Джорджа как посла Великобритании, а не как друга и советчика в политических вопросах. Царь догадался, что предвещает визит посла, и не хотел этого слушать.

Тем не менее сэр Джордж предпринял попытку. Используя все свои резервы обаяния и убеждения, он перевел разговор на политику России и попытался убедить царя назначить нового председателя совета, который будет одобрен Думой и устранит отчуждение, возникшее между правителем и его государством. Напомнив его величеству о своем предупреждении относительно Распутина, сэр Джордж сказал о тревоге, которая царит в правительстве, Думе и во всей стране. Царь ответил, что прекрасно знает о разговорах о бунте, но было бы ошибкой воспринимать их слишком серьезно.

Сделав последнюю попытку, сэр Джордж оставил доводы разума и попытался воззвать к чувствам, ссылаясь на свою давнюю преданность царю. «Если бы я увидел, что мой друг, – сказал он, – идет через лес темной ночью по тропинке, которая, как мне известно, ведет в пропасть, не было ли бы моим долгом, сэр, предупредить его о подстерегающей опасности? Разве не мой долг предостеречь ваше величество о бездне, которая находится перед вами?»[33]

Царь Николай был тронут и, когда они прощались, сердечно пожал руку посла. «Я благодарю вас, сэр Джордж», – сказал он.

Но шло время, и становилось очевидно, что перемен не последует. Приблизительно через неделю после встречи в Царском Селе один русский политик, его друг, сказал сэру Джорджу, что еще до Пасхи произойдет революция. Но не нужно тревожиться: революция будет исходить из среды политической элиты и просто заставит царя принять правильную конституцию. Такая революция предотвратит опасность революции рабочих и крестьян, которая была бы более жестокой и страшной[34].

Это предположение звучало несколько обнадеживающе. Тем не менее, когда его дочь Мериэл получила приглашение от Муры фон Бенкендорф погостить у нее в Йенделе, сэр Джордж посоветовал ей поехать.

Суббота 26 февраля 1917 г.

Странно, но поездка, целиком изменяющая всю жизнь, может начаться с незначительного шага: с легкомысленного смеха и веселого прощания – и ни малейшего предчувствия грядущего кошмара.

Мура раздвинула тяжелые портьеры в спальне и вгляделась в вечернюю тьму, приблизившись к стеклу, чтобы не мешало смотреть отражение ее собственных блестящих глаз. На земле тяжело и безмолвно лежал снег, зловеще блестя под восходящей эстонской зимней луной. Звезды не сияли, и сегодня ночью по лесу будут бегать волки. Мура вздрогнула. Это был хороший вечер для поездки, для перемен.

Сидя на коврике у очага, она радостно напевала себе под нос неотвязную цыганскую песню, которую пела для своих зачарованных гостей накануне вечером, и огонь отражался в ее золотых глазах…

Ее дыхание затуманило стекло, мешая обзору. Действительно хорошая ночь для поездки: пора отряхнуть с каблуков навевающие сон деревенские снега Йенделя и вернуться в город. Длинные рождественские праздники наконец закончились, и наступил день, на который был назначен отъезд в Петроград. Город ей нужен был как воздух, чтобы дышать. Подошел бы любой город на худой конец – в каждом из них имелась своя энергетика, – но Петроград был сама жизнь, бьющееся сердце империи, а люди были кровью этого сердца. Даже с охватившими этот город проблемами – антивоенными настроениями, Советами рабочих, которые подстрекали к бунту, дефицитом, протестами и забастовками – он все равно был дыханием жизни для Муры, и она любила ощущать ее пульс.

Она подумала о бале во дворце на Мойке и смерти Распутина. Жесткое наказание по воле царицы еще больше всколыхнет народные массы, Мура была достаточно умна, чтобы это понимать, но она не была настолько робкой, чтобы бояться последствий. Пф! – пусть бегут волки! Она умеет бегать быстрее.

Она не знала – да и никто в Йенделе не знал, что топот их ног и шум их дыхания уже стали слышны в городе.

Горничная захлопнула застежки на последнем саквояже, и Мура вышла из своего мечтательного настроения, отвернувшись от окна. Горничная сделала короткий реверанс, сняла саквояж с подставки и вышла за дверь. Чемодан уже снес вниз лакей. Снаружи послышался слабый звон колокольчиков. Мура выглянула в окно; по подъездной аллее скользили сани, а лошади стучали копытами по утрамбованному снегу. Им так же не терпелось уехать, как и Муре.

Мура бросила на себя последний взгляд в зеркало, поправила меховую шапочку и последовала за своим багажом вниз.

В тот вечер веселая болтовня и смех детей заполнили прихожую Йенделя. После торопливого ужина небольшая компания, состоявшая из детей Муры и двух ее самых близких подруг, собралась в вестибюле дома, пока готовили сани, напоследок вбирая в себя тепло и комфорт, прежде чем отважиться выйти на холод. Две молодые женщины сидели, уютно устроившись в креслах у огня, и болтали. Одной из них была Мериэл Бьюкенен – дочь посла Великобритании; у нее было вытянутое, довольно унылое лицо, но ее похожий на розовый бутон рот расплылся в улыбке при виде Муры, спускающейся по лестнице. Другая молодая женщина, Мириам Арцимович, несмотря на ее имя, родилась в Америке. Они были последними и самыми дорогими из гостей, приезжавших на праздники, и задержались, чтобы вкусить праздники до самого последнего глотка. Обе женщины были тепло одеты.

«Мои дорогииииие», – театрально пропела Мура, входя в вестибюль. Несмотря на то что по-английски она говорила лучше, чем по-русски, ей нравилось добавлять в свою речь низкие славянские ноты.

Пока женщины вставали, как будто перед ними появилась царственная особа, вокруг нее собрались дети. Павел, сын своего отца, и Таня, дочь своей матери, – и, конечно, Кира неопределенного происхождения. Мура наклонилась, чтобы расцеловать своих любимых малышей, и вмешалась Мики, чтобы навести порядок. Она была одна из немногих людей, которых Мура любила и кому полностью доверяла.

Отступив в сторону, Мура приняла театральную позу, демонстрируя подругам свой изысканный, отороченный мехом дорожный костюм. Они выразили должное восхищение, и в ожидании, когда их позовет кучер, все три женщины завели бойкий разговор – они были так же, как и дети, возбуждены перед предстоящим путешествием.

Их разговор касался и светских сплетен, и обсуждения предстоящей поездки, и войны. Все три женщины добровольно работали медсестрами в больнице Святого Георгия, где среди солдат циркулировали слухи об особом уходе, который предоставляла раненым офицерам Мура[35]. Но о ней всегда ходили какие-нибудь сплетни. Всегда находились достаточно легковерные люди, чтобы в них верить, а сама Мура с радостью поощряла их.

Совершенно не фигурировали в разговоре какие бы то ни было упоминания о последних событиях в Петрограде. Вести о мятеже, которые начали поступать днем раньше, еще не достигли Эстонии; газеты просто сообщали о разграблении магазинов и забастовках на заводах. Их тональность во многом оставалась точно такой же, как и за неделю до праздников, и люди настолько привыкли, что их праздничное настроение не было омрачено.

Когда подошло время, путешественники – три дамы, трое детей, Мики и горничная Муры – вышли в морозную тьму и втиснулись в открытые сани, укутавшись в полости и меха. Пока женщины суетились и болтали, домашние слуги ждали, послушно замерзая в освещенной арке двери огромного вестибюля, чтобы поклониться на прощание.

«Ноги должны быть в санях, Павлуша! – Мура посадила сына к себе на колени. – Иначе их откусят волки!»

«Здесь есть волки?» – спросил мальчик.

«Волки есть всегда, – сказала Мура. – А такими ночами, как эта, они просто жаждут полакомиться ножками беспечных малышей! Но мы оставим их позади! Пошел!»

Кучер тряхнул вожжами, и сани рванулись вперед со звоном колокольцев; полозья свистели, а топот копыт лошадей мягко заглушался снегом.

Это была короткая, но обжигающе холодная поездка на местную деревенскую станцию в Аэгвийду. Они забронировали себе купе в петроградском поезде. Ночь выдалась морозной; небо было ясным, усеянным звездами, а всходящая луна светила сверху на неподвижные, безмолвные снежные просторы[36]. Они ехали по дороге, которая шла от дома прямо, мимо замерзших озер, а затем петляла по лесу. Тихое движение саней в ледяных тенях леса наполнило женщин суеверным трепетом и возбуждением. Тут и там виднелись хижины дровосеков со светящимися желтыми окошками, которые наводили Мериэл на мысли о сказочных ведьмах.

Станционное здание Аэгвийду представляло собой покосившееся деревянное сооружение с большими претензиями, которое одиноко стояло на ровном пространстве между деревенской дорогой и железнодорожными путями. В зале ожидания было полно солдат и немытых крестьян в овчинных тулупах. К счастью, благородным молодым дамам не пришлось долго терпеть эту компанию, так как вскоре они услышали пыхтенье и свисток подъезжающего поезда.

Вагоны были битком набиты пассажирами, которые сели в Ревеле. Даже в коридорах было полно народу. И снова молодые леди были избавлены от грубой близости чумазых крестьян. Имя Бенкендорфа вместе с дипломатическими связями Мериэл предоставило им отдельное купе благодаря начальнику окружной полиции. В последний раз их положение в обществе вызвало к ним особое отношение[37]. Заперев дверь купе, женщины расположились для ночного путешествия в привычном комфорте, тогда как в коридорах представители пролетариата храпели, сидя на скамьях или растянувшись на полу.

В восемь часов утра следующего дня поезд, окутанный клубами дыма, прибыл на Царскосельский вокзал Петрограда, и путешественницы увидели первые настоящие признаки беспорядков[38]. Роскошные залы вокзала казались необычно мрачными и тревожными, хотя трудно было сказать, в чем дело. С посольским автомобилем их встречал Уильям – водитель и дворецкий сэра Джорджа Бьюкенена[39]. Его сопровождал – и это было удивительно – военный атташе бригадный генерал Нокс, великолепный, но внушавший тревогу в своей военной форме; его лицо было сурово[40].

Мура спросила, в чем дело, и он устремил на нее суровый взгляд. В городе беспорядки, сказал он ей, и забастовки.

«Пффф, здесь всегда беспорядки, – сказала Мура, – и каждый день забастовки».

«Действительно, мадам, но последние – более серьезные. Транспортным средствам запрещено ездить без пропусков».

Щеки Муры немного побледнели, но она все еще не убедилась в том, что столь мрачный настрой оправдан. Пока Уильям угрюмо пристраивал груду багажа на ручную тележку, дамы последовали за генералом через гулкие залы огромного вокзала. Посольский автомобиль ждал их. Женщины посмотрели на машину, на детей и друг на друга. Как они все в ней поместятся? Мериэл предложила взять для слуг и багажа наемный экипаж. Длинное лицо генерала Нокса вытянулось еще больше, и он покачал головой. Наемных экипажей нет: извозчики бастуют.

«А не поехать ли слугам на трамвае? – предложила Мура. – Тогда багаж мы можем взять с собой».

Генерал Нокс подавил нетерпеливый вздох. Он был на ногах с шести утра, и ему предстояло еще множество дел в тот день; сотрудники военного атташата британского посольства были в состоянии готовности[41]. «Трамваев нет», – сказал он. Нокс старательно избегал говорить им всю правду о том, что произошло в городе за последние два дня. Последнее, что ему было нужно сейчас, – это оказаться с бьющимися в истерике женщинами на руках. «Они бастуют, – повторил он. – Все бастуют. Нам придется каким-то образом все поместить в автомобиль»[42].

К этому моменту на снегу у здания вокзала стали скапливаться другие пассажиры, сошедшие с поезда. Они становились все более беспокойными и раздраженными, не понимая, каким образом доберутся до дому. Одному мужчине удалось найти небольшие санки; он погрузил на них свой багаж и пошел по улице, а оставшаяся толпа принялась спорить с беспомощными вокзальными носильщиками.

Мура, ее друзья, трое малолетних детей, генерал Нокс, Мики, горничная Муры вместе со всем багажом втиснулись в машину, которая тронулась, сопровождаемая множеством завистливых глаз. По указанию генерала Уильям выбрал объездной путь, избегая главных магистралей – Невского проспекта и Морской улицы. Они петляли, чтобы добраться до Адмиралтейского района, где заседало российское правительство, где располагались апартаменты Муры и где стояло большое здание посольства Великобритании на набережной между Зимним дворцом и Летним садом[43].

Самодовольное спокойствие Муры постепенно исчезало, по мере того как машина ехала по заснеженному городу. Они миновали брошенный трамвай, все окна которого были разбиты, и солдат, вооруженный винтовкой, остановил их, чтобы проверить пропуск. Он убедился, что пропуск в порядке, и разрешил им ехать дальше по безлюдным, унылым улицам, по которым спешили люди, ездили желтые трамваи и сани, когда Мура в последний раз была здесь. Стояла тишина, предвещавшая приближающуюся беду[44]. Двери и витрины магазинов были забиты досками. Немногие люди, которые были на улицах, торопливо шли, опустив голову, словно боясь нападения. То тут, то там встречались контрольно-пропускные пункты, где стояли группы солдат и вооруженных полицейских, которые с напряженным подозрением оглядывали машину, когда та проезжала мимо, но не делали попыток остановить ее. Мура дрожала, ощущая нависшую враждебность, и бессознательно прижимала к себе детей. В городе было нечто большее, чем просто забастовки и бунты. Здесь была смерть.

Маршрут, предложенный предусмотрительным генералом Ноксом, привел их к Исаакиевскому собору и модной Английской набережной. Когда машина в полном одиночестве ехала вдоль замерзшей Невы, пассажиры ощутили атмосферу тихого ужаса; она окружала Зимний дворец и Петропавловскую крепость, расположенную напротив него на острове, – старую цитадель Санкт-Петербурга с имперским флагом, жалко висевшим в воздухе. Мосты через реку были пусты. Казалось, город сжался в комок перед волком в ожидании, когда тот набросится на него.

Муру и детей высадили у ее квартиры. Машина поехала дальше, в посольство, где Мериэл встретили встревоженные родители. Сэр Джордж, сожалея о том, что она вернулась из Йенделя так быстро, запретил ей выходить на улицу[45].

Три молодые женщины благополучно добрались до дома, и вовремя.

Позднее в то же утро набухшие грозовые тучи наконец разразились бурей: безмолвные улицы оказались переполненными толпами бунтовщиков и протестующих, которые что-то кричали и скандировали, сопровождаемые стуком лошадиных копыт и треском ружейных выстрелов. Солдаты царя решили встать на сторону рабочих; они вышли, неистовствуя, из своих казарм, и на улицах Петрограда вступили в бой: солдаты и революционеры воевали с казаками и полицейскими.

Это была кульминация насильственных действий, которые время от времени имели место на протяжении многих дней. Терпению людей пришел конец. Крестьяне и рабочие наконец дошли до той точки, когда не могли уже больше терпеть беспорядок и несправедливость, которые привели к пустым магазинам и пустым желудкам для бедных и безграничной роскоши для богатых. Нескончаемый поток солдат, которые возвращались на родину из окопов, где были ужасающие условия, лишь для того, чтобы вести полуголодную жизнь в России, еще более дестабилизировал и без того неспокойную обстановку.

Пока Мура и ее гости веселились в заснеженном Йенделе и отдыхали, наслаждаясь комфортом особняка, согретого теплом камина, в Петрограде по улицам текла кровь. Власти расклеили объявления, запрещавшие демонстрации. Люди не обращали на них внимания. И тогда, в воскресенье 26 февраля, правительство поднесло горящую спичку к бикфордову шнуру. Пока молодые женщины в Йенделе ездили на обеды и предвкушали свое возвращение домой, участники демонстраций, собравшиеся в пригородах Петрограда, стекались в правительственный район. На каждом крупном перекрестке располагались военные опорные пункты, повсюду ходили патрули, состоявшие из солдат и вооруженных полицейских. Когда демонстранты шли по Невскому проспекту – главной магистрали, ведущей в центр города, прозвучали первые выстрелы. Эти инциденты были единичными: нервничающие, неопытные войска, возглавляемые полными страха и гнева офицерами, стреляли в людей и десятки из них ранили. Демонстранты разбежались, а некоторые принялись швырять в солдат обломки кирпичей. На Знаменской площади насилие достигло кровавой развязки, когда какой-то полк открыл огонь, и пятьдесят человек были убиты[46].

С этими выстрелами Россия встала на путь, с которого не было дороги назад. Для Муры и для каждого русского мир вот-вот должен был измениться.

Здания были забаррикадированы; Дворец правосудия – подожжен, и любая постройка, в которой размещалась полиция, стала объектом ярости толпы. Она штурмовала тюрьмы и освобождала заключенных. К утру понедельника, когда в Петроград приехали Мура и ее друзья, отдохнувшие и беззаботные, на город навалилось тревожное временное затишье – перерыв для того, чтобы перевести дух, – прежде чем насилие разгулялось с еще большей жестокостью. В боях, которые велись в тот день, пехотный полк воевал с казаками и полицией, защищая восставших горожан. Всего несколькими днями раньше ситуация была обратная: казаки воевали против полиции, тогда как армия убивала людей. Никто не знал, кто на чьей стороне: район за районом и полк за полком, симпатии офицеров и рядовых колебались. Никто не был верен кому-то – никто, кроме голодающих рабочих и правящих аристократов. Они выбрали каждый свою сторону конфликта благодаря рождению и обстоятельствам.

Среди аристократов было по крайней мере одно исключение. В то время как на улицах города за окнами ее квартиры разворачивалась Февральская революция, а звуки оружейной стрельбы и вопли толпы эхом отражались от великолепных фасадов, Мура фон Бенкендорф внимательно наблюдала за происходящим и знала одно: какая сторона выиграет сражение за матушку-Россию, к той стороне она и примкнет. Другие, возможно, будут страдать и умирать, но Мура выживет.

Она еще понятия не имела, насколько тяжела будет плата за ее выбор, когда в конечном счете его сделала.

Представителей правящих классов, экспатриантов и дипломатов эти изменения затрагивали медленно. Несмотря на беспорядки и убийства столь большого числа гражданских лиц на Невском в Кровавое воскресенье, днем того же дня английские дамы собрались, как обычно, на свои регулярные швейные посиделки в посольстве. Не испугавшись стрельбы, они смело шли по опасным улицам мимо солдат и горящих домов. В бальном зале посольства были расставлены столы, на которых лежали тюки фланели, груды корпии, ваты, ножницы и стояли швейные машинки. Дамы делали из этого материала наборы для санитарных поездов, отправляющихся на фронт, или военного госпиталя.

Все было закрыто, пока длилась эта буря. Магазины и рестораны перестали работать, редакции газет пустовали, и везде можно было увидеть красные флаги. Сторонники революции прикалывали красные ленточки к своей одежде. Вскоре их носили все: поступать иначе означало накликать на себя беду. Революционеры требовали свергнуть правительство и царя, установить республику и положить конец так называемой «войне за отечество». Пролетариат сплотился, и постепенно сформировалось согласованно действующее революционное движение. Советы рабочих становились влиятельной политической силой. Насилие стихло, и начались переговоры. Когда Дума собралась заново, Советы рабочих получили официальное приглашение выбрать представителей.

2 марта пала ключевая фигура в старой структуре правительства: царь Николай II, который продолжал жить в Царском Селе на протяжении всего кризиса, отрекся от престола. Казалось, его мало волновали боевые действия в столице. Две из его дочерей были больны корью, и он едва ли заметил, что происходит во внешнем мире. Ему сообщали, что на самом деле нет никакого организованного сопротивления восставшим: даже его собственная императорская гвардия перешла в лагерь противника. Понимая, что поражение неизбежно, царь отказался от трона.

С его отречением в сердце России открылся вакуум, который, как считали даже крестьяне и Советы, должен был быть заполнен лидером традиционного типа. Сторонники революции призывали к созданию новой республики – не республики, во главе которой стоял бы «новый царь». Этот титул утратил связь с империей и, по-видимому, превратился в миф о героической верховной власти; люди представляли себе избранного правителя, олицетворяющего волю и характер России и ее народ[47].

Такой человек был рядом. Пустота, оставленная отречением царя от престола, притянула к себе человека, обладавшего положением, харизмой и волей, чтобы взять на себя роль воодушевляющего лидера. Мура его тоже заметила.

Александр Керенский вышел из Советов, но он не был рабочим. Он был юристом, пламенным социалистом, завораживающим оратором и честолюбивым политиком. Он также был тщеславным, эксцентричным человеком и известным волокитой. Керенский родился в 1881 г. в том же самом провинциальном городе, что и Ленин (их отцы были знакомы). Несмотря на то что он был на десяток лет моложе, карьера Керенского продвигалась быстрее. В то время как Ленин все еще был идеологически заперт внутри горнила горячего, бескомпромиссного большевизма и находился в трудном финансовом положении в Швейцарии, Александр Керенский был человеком нового революционного века.

Его взлет оказался быстрым. Как вице-председатель Петроградского Совета Керенский был приглашен войти в новое Временное правительство – первое из череды нестабильных коалиций, которые будут править Россией на протяжении полной оптимизма весны и бурного лета, которые последовали за первой революцией. Так как коалиция боролась за сохранение своей власти, Керенский поднялся от министра юстиции (на этой должности он упразднил смертную казнь и восстановил гражданский порядок) до военного министра. К лету он уже стал премьер-министром и перебрался в Зимний дворец.

Внешне этот человек со строгими, неинтересными чертами лица выглядел малопривлекательным. Его волосы были аскетически подстрижены и стояли ежиком. Будучи военным министром, он носил военную форму простого солдата (хотя и изысканного покроя). Но в нем был огонь. Британский вице-консул, который видел, как Керенский выступал в Большом театре в Москве (популярное место для выступлений с революционными речами), был свидетелем его потрясающего ораторского искусства: даже состоятельные люди находились под гипнозом его «евангелия страданий» в речи, которая длилась два часа и призывала к самопожертвованию и помощи войскам, находившимся на фронте, и бедным рабочим:

Он поднимал глаза к ложам балкона, когда своими яростными отрывочными фразами доводил себя до исступления…

Закончив речь, он, обессиленный, отступил назад, и его поддержал адъютант. В свете огней рампы его лицо было смертельно бледным. Солдаты помогали ему сойти со сцены, когда в приступе истерии все встали и хриплыми голосами приветствовали его… Жена одного миллионера бросила на сцену свое жемчужное ожерелье. Каждая присутствовавшая женщина последовала ее примеру, и град драгоценностей посыпался с каждого яруса огромного театрального зала. В ложе рядом с моей генерал Вогак – человек, который служил царю всю жизнь и ненавидел революцию, считая ее бедствием, рыдал, как ребенок[48].

Истории неизвестны конкретные обстоятельства, которые привели Муру к знакомству с Керенским. Возможно, это произошло через его жену Ольгу, которая добровольно работала в военном госпитале медицинской сестрой. Или в посольстве Великобритании, где у Муры было много друзей и где Керенский был частым гостем сэра Джорджа Бьюкенена. Каковы бы ни были обстоятельства, когда баланс сил сдвинулся, Мура увидела свой шанс и сделала шаг. Пока народ примерял на плечи Керенского мантию русского Бонапарта и пока ее муж Иван все еще был на войне, Мура обратила неотразимую силу своей личности на нового премьер-министра и стала его любовницей.

Это было сделано со всей осторожностью, и только самые злостные сплетники разнесли в обществе слухи об этом, чего нельзя было сказать о другой любовной связи Керенского в то время – с кузиной его жены Лилей, которая открыто жила с ним в Зимнем дворце[49]. Керенский любил Муру, но были убедительные причины для осторожности с обеих сторон: он подозревал, что она работает на британскую разведку[50]. Возможно, у него были веские основания так думать.

В Петрограде в 1917 г. существовала небольшая группа русских, которые симпатизировали Германии. Некоторым просто нравились сделанные в Германии вещи, а другие были сторонниками Германии в войне. Все они считались потенциальными предателями. Объединенные агентами немецкой разведслужбы, они собирались, чтобы обсудить свою политику в салоне сочувствующей Германии дамы, известной как «мадам Б.». Эта женщина, видимо, была не кем иным, как Мурой Бенкендорф. Она бегло говорила по-немецки, знала много немцев со времен своей жизни в Берлине, любила разные общества и имела склонность к политике (она и Иван были активными членами аналогичного англо-русского общества).

Но ни немецкие агенты, ни прогермански настроенные русские не знали того, что мадам Б. работала на контрразведку Керенского и тайно сообщала о разговорах и деятельности своих гостей. Вполне естественно, и что, наверное, не вполне было по нраву Керенскому, британская разведка заинтересовалась мадам Б., и один из ее шпионов – капитан Джордж Хилл – посетил один из ее приемов. Хилл был хорошо знаком с Мурой и позднее стал ее добрым другом, равно как и партнером по шпионской работе[51]. Здесь, возможно, кроется объяснение постоянных слухов о том, что Мура – немецкая шпионка, и причина того, что ее знакомые в британской разведке и британской дипломатической службе, по-видимому, никогда серьезно не относились к этим слухам. Они знали, что она водит немцев за нос.

В глазах Керенского привязанность Муры к ее английским друзьям, вероятно, намекала на двойную или тройную цель ее любовного романа. Плененный ею и являющийся объектом шпионской деятельности Керенский, по-видимому, не возражал. Это был большой талант Муры, дар, который она будет постоянно оттачивать на практике: способность играть на одной стороне против другой и добиваться преимуществ для себя, совершенствоваться в предательстве и заставлять преданно любить и прощать себя. Для Муры платой за грехи было выживание.

Но она еще не довела до совершенства ни свои уловки, ни ум и не знала о просчете, который допустила. Пока Керенский выступал с речами, а Мура стремилась к выживанию и удовольствиям, война продолжалась – продолжался и дефицит. Мир вернулся на улицы Петрограда, но удовлетворенность – нет. Харизма Керенского была валютой, которая давала все меньшие прибыли в течение 1917 г. Тем временем Мура жила на проценты.

Образ ее жизни оставался таким же активным, как и всегда: были и обеды, и вечера в опере и театре, где спектакли шли при аншлаге для богатых, тогда как бедные продолжали голодать. Подобно женщинам своего круга – по крайней мере, умным женщинам – она изменила внешность. Дорогие платья с изысканными шляпками и аксессуарами были забыты; на первый план вышла одежда более простого покроя или даже пролетарские платки грязно-коричневого цвета – по крайней мере, в городе. Быть богатым аристократом, возможно, было еще приемлемым, но выглядеть таким человеком на людях – нет.

Не изменилось одно – ежегодные поездки: в конце лета Мура с детьми покинула Петроград и снова отправилась в Йендель.

Взрыв пронзительного смеха влетел в раскрытое окно – где-то внизу внезапно послышались шокирующе веселые мужской и женский голоса. Мура выглянула, чтобы посмотреть, в чем дело. Неправильно, чтобы кто-то развлекался, а она не была бы в центре этого.

Йендель изменился с того времени, когда она последний раз смотрела в это окно. В поместье произошло сезонное преображение. Замерзшие земли оттаяли и превратились в холмистое поле и луг, подернутые дымкой под летним солнцем. Ледяные полотна стали спокойными озерами, а пугающие заснеженные леса – тенистыми, благоухающими сосновыми рощами.

И все же независимо от времени года в Йенделе больше не было той всегдашней беззаботности. На западе приближался военный фронт, по мере того как немцы заставляли русских отступать, и в ревельском порту начались беспорядки среди русских матросов, которые подхватили вирус большевизма и пытались распространить его на своих английских союзников.

Не имея возможности увидеть, откуда доносится смех, Мура запахнула свой пеньюар и пошла вниз посмотреть. Она обнаружила большинство своих гостей сидящими на террасе за поздним завтраком – женщин в домашних платьях, мужчин без пиджаков, некоторых гостей – еще в пижамах и халатах. Йендель никогда не был местом, где придерживались формальностей, – пока в нем царила Мура.

Когда она появилась, все гости посмотрели на нее. Среди них был капитан Френсис Кроуми – командир британской подводной лодки, флотилия которого стояла в ревельской гавани, а сердце хранило особую преданность Муре. Это был статный мужчина с квадратной челюстью и выразительными глазами – бравый моряк, гроза немецких кораблей на Балтике, но Мура сумела устоять против его мужской притягательности. Конечно же здесь была Мериэл Бьюкенен вместе с Мириам и баронессой с подходящим именем Фэри Шиллинг (волшебный шиллинг в переводе с английского) – миловидным, веселым молодым созданием. Также гостем был Эдвард Кьюнард из семьи коммерсантов, занимающихся морскими перевозками, который занимал должность секретаря в британском посольстве. Наконец, здесь был Денис Гарстин – младший кавалерийский офицер, который работал в Британской пропагандистской миссии. Этот начинающий писатель стал заниматься пропагандой благодаря своему другу Хью Уолполу[52]. Денис был умным, энергичным, оптимистичным молодым человеком, несмотря на то что участвовал в сражениях при Лоосе и Ипре. Будучи идеалистом, он проявил интерес к революции; полагал, что она была вызвана войной и является «величайшим событием в истории нашего времени»:

Революция подняла уровень войны и наших идеалов и ограничила все стремления к империализму, чтобы идеалы, за которые мы начали сражаться и забыли о них, стали провозглашаемыми нами условиями мира – всеобщая демократия[53].

Мура испытывала теплые чувства к Денису и называла его Гарстино из-за его литературных притязаний. Кроуми был просто Кроу.

Вчера вечером все были на пикнике, устроенном при свете огромного костра в лесу, и сидели, наблюдая за тем, как искры летят вверх, под темный купол неба[54]. Теперь они были готовы к другим забавам. Мериэль предложила искупаться в озере. Эдвард возразил, что у него и Дениса нет купальных костюмов: вряд ли они могут купаться голыми, верно? Можете! – единогласно постановила вся компания, вызвав веселье и негодующие протесты, которые вытащили Муру из постели. Скромность молодых людей сберегла баронесса Шиллинг, которая нашла им подходящие костюмы. «Наша добродетель вне опасности! – сказал Денис. – Какая милая Фэри!»

Пока молодежь резвилась в сверкающей воде озера, Мура заметила свою свекровь, которую также привлекли смех и вольные шутки; она прогуливалась поблизости, высматривая доказательства скандального поведения. Как вдова титулованного лица, она имела свой собственный небольшой дом в поместье на дальнем конце озера. (Это поместье носило то же название, что и озеро, – Каллиярв.) Она была невысокого мнения о пользующейся дурной репутацией жене своего сына: развратница, предающаяся блуду, в то время как бедный Иван находится на войне. Обнаружив, что гости не голые и не происходит никакого блуда, старая дама ушла разочарованная.

Летние деньки 1917 г. – последнего золотого лета старого имперского века подходили к концу. Скоро наступит время возвращаться в Петроград. Даже для Муры этот город в какой-то степени утратил свою привлекательность. Используя в полной мере возможности поместья Йендель, они наслаждались каждым мгновением удовольствий. Помимо полуночных пикников и утренних купаний, было еще катание на liniaker – ненадежной тележке с единственным сиденьем в виде доски, на которой можно сидеть, держа за талию впереди сидящего человека. Дениса забавляли истерические вопли Фэри, когда они тряслись в тележке по неровной дороге, которые напугали бедную лошадь настолько, что она побежала еще быстрее. Они проводили вечера в Ревеле – маленьком сонном портовом городе с собором под золотым куполом и древними улочками со старыми домами, теснившимися вокруг укрепленного морского форта. Признаки войны и революционного пыла присутствовали даже здесь, в этом причудливом уголке. Был пыл и иного рода, если верить Денису Гарстину, который дразнил Кроуми, намекая на его страстное увлечение Мурой: что тот сидит на борту своей подводной лодки, забыв о служебных обязанностях и вздыхая о своей невостребованной любви к русской.

Все это являло собой полную противоположность борьбе, которая осталась в Петрограде, и ожесточенному противостоянию на германском фронте. Один за другим гости возвращались к своей обычной жизни. Перед отъездом Гарстино записал нескладные стишки о времени, проведенном в Йенделе, которые заканчивались так:

О боже, и я должен сесть в поезд

И снова ехать в Петроград.

А пока я буду заниматься пропагандой,

Мои мысли будут стремиться назад,

Назад, в Йендель, чтобы

Остаться в Йенделе навсегда[55].

Эта идиллия не могла длиться долго. Годом позже оптимист Денис Гарстин будет мертв – убит в бою на северном побережье России. Страдающий от безнадежной любви Френсис Кроуми тоже окажется в могиле, сраженный в жестокой перестрелке при защите британского посольства от нападавших большевиков.

Когда лето поблекло и наступила осень, Мура возвратилась в Петроград. Хватка Керенского, державшего в руках власть, ослабевала с каждым днем. Человек новой эпохи оказался всего лишь человеком на короткое время: на протяжении летних месяцев происходили единичные восстания большевиков, которые все учащались и становились все более ожесточенными.

Керенский принял жесткие меры к своим врагам, но было слишком поздно: многие его бывшие сторонники перешли к большевикам, которые превратились в сплоченную силу под вдохновляющим руководством Ленина и Троцкого. Революционеров арестовывали, их газеты закрывали, но Керенский потерял контроль над ситуацией. Люди голодали, они устали от войны, на продолжении которой он настаивал; они больше не поддавались чарам его ораторского искусства или харизмы.

Советы вооружились и 25 октября нанесли удар. Мосты и ключевые точки во всем Петрограде были захвачены, а Зимний дворец, где находились канцелярия и жилые комнаты Керенского, подвергся нападению. Керенский бежал из своего убежища и пытался организовать вооруженное сопротивление силам большевиков. Его известных соратников в Петрограде начали арестовывать, а тех, которым удалось скрыться, – преследовать[56].

Муры среди них не было. Природная прозорливость избавила ее от этого. Но было ясно, что она сделала неправильный выбор. Волки снова бежали, а вторая великая русская революция ссадила ее со средства передвижения, которое она выбрала.

Никогда больше не будет так, как было.

Глава 3. Красная зима. Декабрь 1917 г. – январь 1918 г.

12 декабря 1917 г., Петроград

В тот год было два Рождества, и ни одно из них не было счастливым. Наемный экипаж ехал по Адмиралтейскому району по направлению к Дворцовой набережной. Извозчик погонял свою недоедающую лошаденку, чтобы та бежала как можно быстрее; находиться на улицах было небезопасно в любое время, не говоря уже о темном времени суток, но без еды ведь не проживешь. Лошади и извозчики голодали из-за нехватки клиентов, и, как всякая живая душа в этом гибнущем городе, выглядевшая так, будто у нее в кармане могут оказаться несколько рублей, извозчики становились жертвами грабителей и убийц, бродивших повсюду. На мостах и перекрестках сидели небольшие группки солдат, грелись вокруг жаровен, но они мало делали для поддержания порядка. Законом была толпа[57].

Сидя в экипаже, Мура смотрела на знакомые улицы. Сколько раз она проезжала по ним в автомобилях, каретах и наемных экипажах или беззаботно гуляла летом по проспектам, в тени Зимнего дворца и около Исаакиевского собора. Покой и уверенность надежно обеспечивались огромным государственным аппаратом империи, аристократией во всем ее блеске и военной мощью. Мура никогда не думала, что может дойти до такого – потертого экипажа, громыхающего колесами по небезопасным улицам. Золотые шпили все еще оставались на своем месте, и здания, построенные в палладианском стиле, мерцали под ночным небом, но жизнь из них ушла.

Рядом с Мурой сидел, погрузившись в горестные мысли, ее муж Иван, вернувшийся с войны домой, вероятно, на этот раз навсегда. В ноябре большевики договорились с немцами о прекращении огня и вели переговоры о временном перемирии, которое должно было продлиться до января 1918 г. Тем временем в Брест-Литовске в Польше шли мирные переговоры. Среди большевиков уже появились разногласия. Их вождь Ленин хотел быстрого конца войны, чтобы закрепить завоевания революции, но большинство членов Центрального Комитета, включая Троцкого – народного комиссара по иностранным делам, настаивали на плане возобновления боевых действий, привлечения на свою сторону симпатий немецкого пролетариата и распространения революции по Западной Европе[58].

Сердце патриота Ивана рвалось на части между войной и революцией. У него были связи с Германией благодаря дипломатическому прошлому, а также длинной космополитической родословной семьи Бенкендорф. Но всю свою жизнь он был истинным русским, абсолютно преданным царю. В то же время он волновался о будущем своей родной Эстонии, зажатой между двумя великими державами. Сохранится ли она при большевиках, будет отдана Германии или добьется независимости?

Для Муры главным результатом перемирия было то, что она оказалась вынужденной находиться в компании Ивана более продолжительное время, чем ей было комфортно. Полный тревоги, лишенный преимуществ своего звания, положения и возможности вести образ жизни богатого человека, он с каждым днем становился все менее и менее подходящим супругом. В отношениях возникли трения, напряженность, частые споры.

Теперь Петроград представлялся гнетущим, не похожим на волшебный город, которым когда-то казался. Место заключения. Здесь больше не было ничего волнующего, только страх, отсутствовали и возможности развлечься где-либо в других местах. Для Муры и ее друзей больше не будет рождественских праздников в Йенделе. Там стало опасно. Всего несколько недель назад, когда в Йенделе все еще жила семья, поместье подверглось нападению[59].

Это было ужасно. Вслед за Октябрьской революцией агрессивный дух большевизма полетел по Российской империи, в некоторых местах получил отпор, но во многих удержался. Одним из мест, которое запылало местью, была Эстония. Вооруженные банды бродили по сельской местности, грабили и терроризировали население. В Йенделе шайка крестьян – людей, которые для Бенкендорфов были лишь безликой рабочей силой и зловонной, одетой в овчинные тулупы толпой на железнодорожных станциях, – пришла в особняк в поисках крови и добычи. Испугавшись за жизнь своих детей, Мура собрала их и, когда толпа уже шла по подъездной аллее, бежала из дома.

Тогда крестьяне не стали нападать на сам дом. Они остановились на скотном дворе поместья, внушительные конюшни, сараи и свинарники которого растянулись вдоль одного ответвления дороги. Они начали уводить лошадей и коров и рушить все, что не могли забрать с собой. Мура с детьми пряталась в саду пять часов, страдая от холода, слыша пронзительный визг свиней, которых забивали в хлеву.

Идиллия в Йенделе закончилась навсегда.

Страх был везде. В сельской местности царила анархия, а на городских улицах властвовала преступность. Но настоящий ужас вселило государство. У простых русских людей всегда хватало причин бояться своего правительства, но на этот раз все было иначе. Теперь больше всего причин для страха оказалось у буржуазии. В обстановке гражданской войны большевики создавали свое государство с поразительной скоростью, перенимая существующий чиновничий аппарат и проводя чистку его верхних эшелонов от ненадежных людей. Красная армия, состоявшая из старых полков, точно так же очищенная от не сочувствующих революции офицеров, почти мгновенно стала способной воевать с рассредоточенными белыми монархистскими вооруженными силами. К началу декабря большевики создали политическую службу безопасности. Ее полное название было Всероссийская чрезвычайная комиссия для борьбы с контрреволюцией и саботажем. Она тут же стала известна под аббревиатурой ЧК, а ее офицеров стали называть чекистами; эти названия вскоре стали символами террора.

Тот же самый декрет, по которому была создана ЧК, ввел требование регистрации для всех состоятельных людей[60]. Началось лишение собственности правящих классов и землевладельцев. Самые дальновидные из них принялись прятать свои сокровища. Однако большинство все еще не видело чудовищность краха, который их всех ожидает. Пока они еще наслаждались теми немногими приоритетами высокого положения, которыми им удавалось пользоваться. Мужественно ходили по улицам, чтобы делать покупки, платя огромные цены за все и часто подвергаясь грабежам за мгновение до совершения какой-нибудь покупки[61]. Они даже осмеливались ночью выходить на улицу, чтобы отправиться друг к другу на ужин, а верные им слуги по крохам собирали блюда, какие только можно было приготовить из скудных запасов, и стоически терпели почти постоянные отключения электричества.

Экипаж, в котором ехали Мура и Иван, свернул на Дворцовую набережную. Им были видны ярко освещенные окна британского посольства – сегодня электричество давали бесперебойно; и это было, наверное, счастливое предзнаменование. Сэр Бьюкенен устраивал рождественский прием для сотни сотрудников посольства, а также для группы избранных близких русских друзей, которые еще не бежали из страны. Мура и Иван фон Бенкендорф были среди них.

Мероприятие было сугубо английское – празднование Рождества в день, на который оно выпало бы в Великобритании, а здесь это соответствовало 12 декабря. Этот способ придумал сэр Джордж, чтобы попрощаться со страной, которая была его вторым любимым домом на протяжении последних семи лет. Когда-то получить назначение в Петроград[62] он счел успехом, но теперь все говорило за то, что оно может принести ему смерть. Сэр Бьюкенен всегда казался хрупким, но теперь выглядел по-настоящему нездоровым – «безнадежно истощенным», как писал Денис Гарстон[63]. Стресс оттого, что он оказался в невероятно трудном положении, будучи вынужденным представлять правительство Великобритании враждебно настроенным большевикам, довел его до физического упадка сил пару недель назад, и он попросил разрешения съездить на родину в отпуск. Он был сломленным человеком, ум которого больше не функционировал должным образом[64]. Но пока продолжал работать и выполнял обязанности хозяина.

Здесь было большинство близких друзей Муры – Мириам Арцимович и ее жених Бобби Йонин. Присутствовал и Френсис Кроуми, несмотря на то что был готов отправиться в свою флотилию подводных лодок, все еще находившихся на базе в Ревеле (но уже недолго). На приеме был и Денис Гарстин – Гарстино, все еще работавший в пропагандистской конторе, все еще подающий надежды и жизнерадостный, несмотря на то что большевики растоптали большую часть его веры в дело социализма. И разумеется, там была Мериэл. Она была расстроена, прекрасно зная, что, когда ее отец уедет в отпуск на Новый год, они покинут Россию навсегда, и едва сдерживала слезы[65].

Это были странный вечер и грустная вечеринка, несмотря на концерт и разнообразные развлечения, которые были предложены гостям. Электричество не отключали, и люстры горели всю ночь. Состоялся ужин, к блюдам, чудесным образом состряпанным практически из ничего итальянским поваром сэра Джорджа, добавилась тушенка. Были танцы, оживленные разговоры и смех, гости были полны решимости веселиться, но все были охвачены атмосферой постоянного напряжения; у всех атташе в карманах лежали заряженные пистолеты, а в помещении архива были спрятаны винтовки и ящики с патронами. Толпы снова разграбили Зимний дворец в начале этого месяца, и все боялись, что любое общественное сборище в одно мгновение может превратиться в кровавую осаду. Мериэл позднее будет вспоминать, что «в тот момент мы старались забыть о таившейся повсюду опасности, о грусти приближающегося расставания, разорении и нужде, скрытой за тяжелыми красными парчовыми портьерами»[66].

Когда вечер стал подходить к концу, английские офицеры запели «Боже, храни короля». Русские были глубоко тронуты; один из них повернулся к Мериэль со слезами на глазах. «Вы не знаете, что значит для нас слышать, как ваши люди поют это, – сказал он, – в то время как у нас, русских, больше нет императора и не осталось страны»[67]. Едва английский гимн закончился, Бобби Йонин сел за фортепиано, и комната заполнилась медленными, настойчивыми начальными аккордами «Боже, царя храни» – государственного гимна России. Наступила тишина. Мериэл взглянула на Муру и ее мужа. Лицо Ивана было искажено такой болью, что самообладание Мериэл наконец иссякло и она заплакала[68].

День Рождества

В Англии теперь был январь, но в России – 25 декабря, день, на который был назначен отъезд англичан из Петрограда.

Ночью выпал свежий снег, и посольские автомобили с трудом проделали короткий путь до Финляндского вокзала в предрассветном сумраке. Для Мериэл, подавленной и охваченной горем, вокзал выглядел грязным и безрадостным. Это было то самое место, куда, как известно, приехал Ленин, возвратившись из эмиграции в Швейцарии, чтобы начать раздувать великую революцию. Отсюда поезда шли на север, в Финляндию. Англичане уезжали на родину наземным маршрутом, избегая опасных вод Балтики, где хозяйничали немецкие подлодки.

Сегодня уезжала лишь часть англичан – Бьюкенены, главы военной и военно-морской миссий генерал Нокс и адмирал Стенли и несколько атташе; а посольство должно было продолжать как-то существовать без посла. Царила атмосфера поражения, капитуляции.

Группа друзей Бьюкенена приехала проводить их, включая Дениса Гарстина, Френсиса Кроуми и других работников британских миссий, которые оставались в России. Дворецкий Уильям, который был водителем автомобиля, тоже оставался в посольстве, чтобы руководить обслуживающим персоналом. Когда мисс Бьюкенен подала ему на прощание руку, он не мог от волнения говорить. Приехали только трое русских друзей – Мура, а также Мириам и Бобби. Большинство русских были слишком напуганы, чтобы осмелиться выйти на улицу или показаться на людях в компании британского посла[69]. Проходя мимо хмурых красногвардейцев-часовых, стоявших у входа на вокзал, сэр Джордж и Мериэл одновременно подумали, удастся ли им без проблем добраться до Финляндии.

Народный комиссар иностранных дел Лев Троцкий, отношения с которым сэра Джорджа в последние несколько месяцев были чрезвычайно зыбкие, отказался забронировать для них места в поезде. Сэр Джордж подарил начальнику вокзала две бутылки своего лучшего коньяка «Наполеон», и спальные места были моментально предоставлены. Некоторые вещи совсем не изменились, и ценность коньяка для русского служащего была одной из таких ценностей.

Для Муры отъезд друзей означал конец эпохи. Воспитание благодаря Мики привило ей сильную тягу к англичанам; она свободно владела языком и была глубоко привязана к английским друзьям. Когда она обняла Мериэл, лица обеих женщин были мокры от слез, и Мериэл не могла говорить. Муре было горько и тяжело видеть, как ее родина отбрасывает прежние сердечные отношения с Великобританией и начинается темный период недоверия и враждебности.

В Петрограде больше не будет посла, но посольство останется под руководством Френсиса Линдли, советника сэра Бьюкенена с 1915 г. и на тот момент поверенного в делах. Британское правительство, не способное мириться с тем, что в его глазах было предательством со стороны большевиков, разрывало с ними официальные дипломатические связи. Однако сохраняло полуофициальное присутствие. Из Лондона должен был приехать новый сотрудник, чтобы стать «неофициальным доверенным лицом» Великобритании в России, задача которого состояла в том, чтобы вести дипломатию с Троцким и большевиками. Это был одаренный молодой человек, который до прошлого лета служил консулом в Москве, после чего был отослан на родину сэром Джорджем после скандальной связи с французской еврейкой мадам Вермель[70]. Теперь по указанию премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа он отправлялся в Петроград. Его фамилия была Локарт.

Мура, возможно, сознавала, что какой-то период подошел к завершению, но она тогда не знала другого: вот-вот начнется новый, самый важный период в ее жизни.

Потребовалось время, чтобы наступила новая социалистическая эра.

Всю зиму, когда революционный 1917 г. сменился новым большевистским 1918 г., место аристократии и буржуазии оставалось неопределенным, пока большевики были сосредоточены на укреплении своей власти в стране и спорах на тему, как быть с Германией. Экспроприация земель началась осенью, и большая часть огромных сельских поместий теперь перешла в руки правительства, но частные дома и личное имущество все еще в основном не трогали. Все изменится в последующие годы[71].

Мура Бенкендорф, теперь почти одна оставшаяся в Петрограде, начала возвращаться к своему основному инстинкту – инстинкту самосохранения. Теперь, когда уехали многие друзья и Иван вновь появился в ее жизни, не имея никаких влиятельных связей в правительстве, Мура совсем пала духом. Ее брак был почти разрушен. Между Иваном и Мурой встали политические и эмоциональные разногласия. Искренний, сентиментально-патриотически настроенный Иван горевал об утрате царя, который теперь жил под домашним арестом в Тобольске с остальными членами бывшей императорской семьи. Мура, хотя и сожалела об утрате комфортного образа жизни, требующего много денег, знала, как и ее отец, что старый строй прогнил и стал причиной своей собственной гибели. Подобно многим представителям ее поколения она была сторонницей демократического социализма.

Мура и Иван часто спорили в те осенние месяцы после революции, но какое место в спорах занимала политика, а какое – личное разочарование и недовольство Муры скукой, которая окружала ее новую жизнь, невозможно сказать.

Преданный Россией, Иван фон Бенкендорф нашел себе убежище на своей родине. Политическая ситуация в Эстонии была неспокойной, и Йендель был уязвим для бродячих банд, но не более опасен, чем теперь Петроград, к тому же у Ивана там были близкие родственники. Более того, когда баланс мирных переговоров сдвинулся в пользу Германии, он стал надеяться, что Эстония может стать независимой или, по крайней мере, войдет в монархистскую Германию. Иван уехал в Йендель и начал строить свою жизнь там.

Мура разрывалась на части. Жизнь для нее была в Петрограде. Ее пожилая мать все еще жила здесь в квартире Закревских и была уже недостаточно здоровой, чтобы путешествовать. То, что осталось для Муры от светской жизни, было здесь. Она сохранила связь с посольством Великобритании – и некоторую личную независимость, – приняв должность переводчика при посольстве. (Вскоре поползли слухи, что ее роль там была больше чем обязанности переводчицы; репутация шпионки тянулась за ней. Но ничто не было известно наверняка.) Что важнее всего, здесь были ее дети.

Начался новый год, у Муры внезапно появился повод отвлечься от своих проблем. По крайней мере, так это вначале выглядело – пустяк, забавное развлечение. Она понятия не имела о том, куда это развлечение приведет. Мура, которая сделала бы почти все, чтобы выжить, была на краю своей самой опасной игры и романа, который изменит ход ее жизни. Женщина, для которой свои интересы были первостепенными, вот-вот должна была открыть для себя самопожертвование.

Глава 4. Доверенное лицо Великобритании. Январь – февраль 1918 г.

17 января 1918 г.

В снегу лежала мертвая лошадь, замерзшая на перекрестке, где Дворцовая набережная выходила на Троицкий мост. Она выглядела так, будто лежит здесь уже много дней. Локарт с грустью посмотрел на нее, когда проезжал мимо в неверном свете уличных фонарей. Несчастное животное, тянувшее сани, в которых ехали он и его спутники с Финляндского вокзала, выглядело так, будто тоже вот-вот упадет. Так было везде: лошади – кожа да кости, подавленные люди и снег, засыпающий дороги так, что даже саням было тяжело проехать[72].

Локарт вернулся в Россию меньше суток назад и уже пришел в уныние. Это был не тот Петроград, который он видел летом, когда Керенский все еще пытался удержать в подчинении Советы. В то время Локарт временно исполнял обязанности генерального консула в Москве, и это был необычно высокий пост для человека, которому не исполнилось еще тридцати лет. Но и Роберт Гамильтон Брюс Локарт был необычным человеком.

Он был искателем приключений викторианского образца, одним из тех людей, которые создали Британскую империю. Будучи шотландцем – выходцем из древнего шотландского рода, Локарт с гордостью утверждал, что в его венах «не течет ни одной капли английской крови»[73]. Мужчина, обладавший отвагой, острым умом, харизмой, опытный в обращении в равной степени и с пером, и с револьвером, имел по крайней мере одну слабость – женщины. Он был способен погубить себя из-за них. В юности его многообещающая карьера подверглась риску из-за его увлечения прекрасной – и замужней – подопечной султана. Вынужденный расстаться с ней, Локарт посвятил ей не один лист стихов, которые отражали боль, желание и сожаление[74].

В 1912 г. Локарт получил должность вице-консула в Москве. Он привязался к России, с поразительным восторгом наслаждаясь ее культурой и выразительным языком. Он также оказался вовлеченным в пользующуюся дурной славой ночную жизнь столицы. В 1914 г., поддавшись внезапному порыву, он возвратился в Англию и женился на молодой австралийке по имени Джин Тернер и привез ее в Москву. Пока она старалась адаптироваться к новым условиям, Локарт продолжал делать свою карьеру, уйдя с головой в дипломатическую и интеллектуальную жизнь Москвы и Петрограда. Он стал близок к московской либеральной элите, особенно к Михаилу Челнокову – московскому городскому голове, который был важным источником информации об образе мыслей прогрессивных политиков России. Он показывал свои литературные опыты Толстому и таким писателям того времени, как Хью Уолпол (который позже получил должность в отделе пропаганды посольства Великобритании) и Максим Горький. Карьера Локарта шла в гору. Он постепенно становился фаворитом сэра Джорджа Бьюкенена, а его проницательные отчеты о русской жизни и политике были замечены и министерством иностранных дел, и разведывательной службой[75].

Как и в Малайе, именно эта его страсть ко всему захватывающему и женщинам его и сгубила. Он всеми силами старался положить конец своим компрометирующим связям после брака, но в конечном счете оказался в их круговороте. Он слишком любил ночные рестораны, где звучала цыганская музыка, а атмосфера была насыщена сексуальными обещаниями. Отношения с мадам Вермель были не первой его сексуальной связью и даже не первой связью с замужней женщиной. Но это был его первый любовный роман, слух о котором достиг ушей сэра Джорджа. В начале сентября 1917 г., чтобы предотвратить скандал, посол с сожалением отправил молодого Локарта на родину «в отпуск»[76].

Шесть недель спустя, когда Локарт делил свое время между написанием отчетов о политической ситуации в России для министерства иностранных дел и отдыхом в поместье своего дяди на севере Шотландии, разразилась Октябрьская революция.

Правительство Великобритании, потрясенное предательским поведением низших сословий России и боясь того, что Россия выйдет из войны, не знало, что делать. В министерстве иностранных дел и кабинете военного времени подробные и проницательные отчеты, написанные господином Р. Г. Брюсом Локартом, были замечены, и он был вызван на подробное собеседование с целью высказать свое мнение относительно будущих действий. Следует ли правительству его британского величества поддерживать контакты с большевиками? Возможно, они преступные бунтовщики, но de facto теперь представляют правительство России. Что же делать?

На протяжении всего декабря 1917 г. Локарта приглашали на обеды, уделяли ему внимание и расспрашивали о нем десятки политиков и дипломатов. Потом, в последнюю пятницу перед Рождеством, его вызвали на Даунинг-стрит[77]. Локарта сопровождала группа экспертов по России, включая офицеров – полковников Г. Ф. Бирна и Джона Бакена[78]. Их всех ввели в зал заседаний кабинета министров, где только что закончилось очередное мероприятие. Министры еще не разошлись и беседовали друг с другом. Премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж, выглядевший старым и утомленным, но все еще пышущий энергией, стоял у окна, споря с лордом Керзоном (которого он, как известно, презирал), и размахивал своим пенсне. Когда ему представили Локарта, премьер-министр пристально на него посмотрел. «Господин Локарт? Тот самый господин Локарт?» Все в комнате повернулись, чтобы посмотреть. «Судя по разумности ваших отчетов, я ожидал увидеть пожилого господина с седой бородой!» Пока Локарт стоял, смутившись, с растерянным видом, премьер-министр погладил его по спине. «Питт стал премьер-министром, когда был моложе вас», – сказал он и пригласил бывшего консула сесть.

Уроженец Уэльса и шотландец, в жилах которых не было ни капли английской крови, приступили к делу.

Ллойд Джордж умел видеть то, чего не видели большинство членов его кабинета (многие из них присутствовали на этой беседе). Великобритания должна вести переговоры с большевиками. Среди присутствовавших были люди, которые самым решительным образом выступали против этой идеи. Большевикам нельзя доверять, так они считали. Лорд Роберт Сесил – заместитель министра иностранных дел возглавлял большую и голосистую фракцию, которая настаивала на том, что революция большевиков представляет собой германский заговор с целью вывести Россию из войны. Ходили слухи, что Троцкий был на самом деле немецким шпионом. Разве он в этот самый момент не находится вместе с немцами, ведя переговоры об окончании войны? Поговаривали даже, что существуют тайные разведданные, доказывающие, что Троцкий работает на правительство Германии.

Премьер-министр не верил всему этому, не верил и Локарт. Отмахнувшись от оппозиции, Ллойд Джордж встал со своего места и высказался. В России царит хаос, заявил он, и, что бы еще ни случилось, важно, чтобы англичане вступили в контакт с Лениным и Троцким. Такая миссия потребует такта, знаний и понимания. «Господин Локарт, – сказал он, – тот человек, место которого в настоящий момент в Санкт-Петербурге, а не в Лондоне».

И на этом он завершил встречу[79].

Человека они нашли, но потребовались время и еще много встреч, чтобы решить, каковы должны быть его обязанности. Локарту можно было не давать официальных полномочий. Ситуация была слишком щекотливой. Официально правительство Великобритании не поддерживало дипломатических отношений с большевистским правительством. Поэтому Локарт должен был стать «неофициальным доверенным лицом» Великобритании в Петрограде. Он будет главой миссии с подчиненным ему небольшим штатом служащих, но у него не будет полномочий, власти. Все, что он мог делать, – это пытаться поговорить с Лениным и Троцким – положить начало контактам – тайно и совершенно неофициально. Вполне вероятно, что они откажутся признать его или гарантировать ему должные дипломатические привилегии. На первый взгляд, Локарта ставили в безвыходное положение.

В дни, оставшиеся до отъезда, он познакомился еще с одним человеком, оказавшимся в безвыходном положении, – Максимом Литвиновым, большевистским послом в Великобритании. Литвинов пребывал в замешательстве. Он находился в изгнании в Лондоне во время свершения революции и был сильно удивлен, когда узнал из газет о своем назначении послом[80]. Литвинов не был официально признан в Великобритании, у него не было штата сотрудников и собственно посольства (это был сюрреализм: старое посольство России и консульство по-прежнему существовали, как будто никакой революции и не произошло). Так что его встреча с Локартом состоялась за обедом в «Лайэнз Корнер Хаус»[81].

К двум мужчинам присоединились сотрудник британской разведки Рекс Липер (который присутствовал на встрече на Даунинг-стрит) и российский журналист Федор Ротштейн. Будучи по убеждениям радикальным социалистом, Ротштейн ненавидел британский капитализм, но германского милитаризма он боялся больше[82]. У него был живой донкихотский темперамент, который помогал встрече протекать в дружеском ключе. Там, за столом ресторана «Лайэнз», Литвинов любезно написал Локарту рекомендательное письмо к Троцкому. «Я знаю его лично, – сообщал он, преувеличив реальное положение дел в своем рвении оказать услугу, – как абсолютно честного человека, который понимает наше положение и симпатизирует нам». В том же самом письме Литвинов умолял Троцкого оказать ему лично хоть какую-то поддержку и отвечать на его телеграммы. Трудно было быть дипломатом, когда собственное правительство вело себя так, будто тебя не существует. После того как письмо было написано, четверо мужчин вернулись к обеду. Изучая в меню десерты, русский обрадовался, увидев в перечне «дипломатический пудинг», и заказал его, но ему было сказано, что блюдо закончилось. Литвинов философски пожал плечами: «Не признают даже в «Лайэнз» – и вздохнул[83].

С этим письмом в кармане Локарт отправился в Шотландию, чтобы сесть на корабль и преодолеть первый отрезок своего пути. Это был новый и довольно волнующий опыт. Его путешествие из России в сентябре было незаметным и даже унизительным; возвращение в новом статусе с важной миссией стало совершенно другим. Он должен был отплыть в Норвегию на борту специально снаряженного крейсера Королевского флота с двумя эсминцами сопровождения.

Его жена Джин приехала в Квинсферри, чтобы его проводить. Однажды она уже ездила с ним в Россию, но, даже если бы это было безопасно, она не поехала бы туда во второй раз. Их брак не был счастливым, и Локарт чувствовал себя виновным в том, что женился на Джин. С какой стороны ни посмотреть на их брак – финансовой, романтической или нравственной, – несчастная женщина заключила невыгодную сделку[84].

Всего три спутника – группа для выполнения его миссии – были с ним на борту английского военного корабля «Ярмут». Капитан Уильям Хикс раньше бывал в Петрограде в качестве советника российской армии по отравляющему газу. Он был милым человеком, хорошим лингвистом, знавшим людей и политику России. Хикс также в прошлом работал в разведке, прикомандированный к штабу полковника Бирна[85]. Хики станет ближайшим товарищем Локарта в испытаниях грядущих месяцев – «самым верным коллегой и преданным другом»[86]. Также с ним отправились московский предприниматель Эдвард Бирс в качестве коммерческого эксперта миссии и Эдвард Фелан – молодой гражданский служащий из министерства труда. Другие сотрудники будут прикомандированы к нему из посольства в Петрограде, но в настоящий момент эти четверо мужчин представляли собой всех сотрудников британской миссии.

Одного члена группы не хватало. Локарту был предоставлен ординарец, чтобы помогать управляться с дипломатическими шифрами. Им был огромного роста гвардеец-ирландец, который был постоянно пьян и предложил Локарту подраться на Принсес-стрит за полкроны. Он исчез где-то между Эдинбургом и Куинсферри, и его отсутствия никто не заметил.

На яркой утренней шотландской заре «Ярмут» поднял якорь и вслед за двумя эсминцами медленно пошел к устью реки Форт мимо скопления кораблей Королевского военно-морского флота. Локарт, вспоминая свое детство, пропитанное произведениями Роберта Льюиса Стивенсона, испытывал глубокое волнение от начала путешествия, которое обещало стать большим приключением.

Если бы он знал, что это приключение может закончиться для него смертью, возможно, испытывал бы иное чувство. Но он, без сомнения, поехал бы все равно – такой уж был человек.

После мучительного плавания по Северному морю, во время которого даже бывалые моряки страдали от морской болезни, «Ярмут» в метель с трудом добрался по фьорду до Бергена. Там Локарт ненадолго оказался в компании сэра Джорджа Бьюкенена. Прошло чуть больше недели с того дня, когда бывший посол и его свита уехали из Петрограда и какое-то время ожидали прибытия «Ярмута», который должен был забрать их и отвезти в Великобританию. Сэр Джордж обрадовался встрече со своим бывшим любимцем, но он был измотанным и больным (десять месяцев революции состарили его на десять лет, вспоминал Локарт), а вся его свита – деморализована и подавлена[87].

Они были не единственными беженцами из России, которых Локарт встретил во время своей поездки. Когда он и трое его спутников продолжили путешествие по суше и морю через Норвегию, Швецию и Финляндию, им попадалось все больше и больше английских эмигрантов, которые направлялись на родину, а также русских аристократов, бежавших от революции. Гостиницы на пути их следования были переполнены.

Ранее «безопасный» маршрут в Россию и из нее в обход германских войск сам по себе превратился в военную зону. Хаос в России просачивался во все ее провинции и протектораты. Война между красными и белыми, финнами и русскими развертывалась в княжестве Финляндия. В Гельсингфорсе (теперь Хельсинки) на улицах была слышна стрельба. Локарт и Хикс, отважившиеся выйти в город, чтобы поискать жилье, оказались в центре бойни: красные русские матросы, вооруженные пулеметами, преследовали бежавшую толпу людей, поливая улицу пулями. Локарту и Хиксу пришлось упасть на окровавленный снег среди трупов, чтобы не быть убитыми. Их английские паспорта вместе с письмом Литвинова, которое хранилось у Локарта, спасли им жизнь, когда их подняли и потребовали пропуск, а также обеспечили им содействие со стороны местных красных.

Даже при официальной помощи путешествие было напряженным и тяжелым. На дороге из Гельсингфорса в Петроград был полуразрушенный железнодорожный мост, и пассажирам пришлось пробираться по опасному сооружению пешком и садиться на второй поезд на другом конце моста.

К тому моменту, когда его группа сошла с поезда в Петрограде, жажда приключений у Локарта несколько уменьшилась. Его тревожили не столько опасности, сколько хаос и атмосфера гибели и уныния. Он всегда ощущал – задолго до революции, – что за прекрасными фасадами Петрограда холодный сумрак прячется даже летом. «За его очаровательным внешним обликом, – писал он, – таится холодное сердце»[88].

Теперь здесь уже было очень холодно. Локарт мрачно смотрел на мертвую лошадь в снежном сугробе возле Троицкого моста, когда сани замедлили ход, чтобы остановиться перед посольством Великобритании. Петроград стал местом, где царила смерть.

Впервые Локарт приехал сюда в 1915 г., вызванный сэром Джорджем отчитаться о крупных антигерманских бунтах, которые разразились в Москве в июне того года. В то время он был исполняющим обязанности генерального консула и приехал в Петроград, испытывая одновременно и возбуждение, и тревогу, и страх, что его каким-либо образом сочтут ответственным за эти бунты, но был взволнован оттого, что его заметил посол. В те дни немногие могли себе представить, что в Россию придет революция. Локарт был одним из этих немногих. Он видел свидетельства этого везде – в том, как люди относятся к царю, Думе и полиции, которая поддерживала порядок. Он доложил сэру Джорджу, что повсеместно царит недовольство российским правительством, а императорская семья стремительно теряет популярность; восстанию рабочих невозможно помешать[89]. К середине 1917 г. он стал частым гостем посольства, доверенным лицом сэра Джорджа, участвовавшим в дипломатических контактах с Керенским и его правительством. Тогда настроение было другим, и многие молодые англичане, преисполненные идеалами демократии и справедливости, считали, что есть надежда на новую Россию, избавленную от деспотизма, а вскоре – и от бедности и репрессий.

Прошло полгода, и Россия стала красной от крови и большевизма, и все выглядело совсем другим. Локарт, капитан Хикс, Бирс и Фелан вышли из саней, и, пока слуги вносили их багаж, они вошли в достаточно скромную с виду дверь с фасада здания и поднялись по внушительной лестнице, которая находилась за ней.

В тот момент во всех уголках жизни Локарта господствовала дипломатия, в том числе с его собственной стороны. Локарт боялся, что его встретит холодный прием поверенного в делах Френсиса Линдли, который номинально возглавлял посольство в отсутствие посла. Но он был предусмотрителен и консультировался с Линдли по всем вопросам и относился к нему так, как будто тот на самом деле возглавляет посольство. Сотрудники посольства разделились на тех, кто были за то, чтобы признать большевиков и иметь с ними дело, и тех, кто выступал против большевиков, – «признавателей» и «непризнавателей». Линдли не мог решить, к какой категории себя отнести, а Уайтхолл не указал ему, какой официальной линии придерживаться. Но все это, разумеется, не имело большого значения, потому что ни Линдли, ни кто-либо из его сотрудников не поддерживали официальных контактов с большевистским правительством. Это была задача Локарта.

Троцкий представлял главный интерес для Локарта, но комиссар иностранных дел по-прежнему находился в Брест-Литовске, не добившись удовлетворительного результата на мирных переговорах с немцами. Поэтому изначально Локарт имел дело с его заместителем Георгием Чичериным, который предложил Британии, раз российско-германские отношения не налаживаются, протянуть России дружескую руку. Всегда самонадеянный Чичерин мягко добавил, что Великобритания должна быть готова признать грядущий великий социалистический Интернационал – всемирную революцию, которая навсегда уничтожит буржуазию.

Большевики уже приняли решение относительно дипломатических отношений с Великобританией и, не теряя времени, предали его гласности, что сделало ситуацию для Локарта чрезвычайно затруднительной. Думая, что его миссия будет не подлежащей оглашению и совершенно секретной, он пришел в замешательство, когда узнал, что в большевистской прессе о нем раструбили как о «доверенном лице» Ллойд Джорджа. Писали, что он является политиком, обладающим на родине значительным влиянием и симпатизирующим делу большевиков. Сотрудник американской разведки в России (который «проглотил» абсурдную выдумку о том, что Троцкий – немецкий шпион), доложил правительству США, что Локарт – опасный революционер[90].

Это было приятно большевикам, но ставило Локарта в совершенно неудобное положение. Однако, по крайней мере, это было преимущество, обязывающее Ленина и Троцкого встретиться с ним.

В первую неделю Локарт и его спутники проживали у различных сотрудников английского посольства, но так не годилось, и он, не теряя времени, снял квартиру в огромном особняке по адресу: Дворцовая набережная, 10, всего в ста метрах от посольства. Из нее открывался вид на реку и Петропавловскую крепость, и она была достаточно большой, чтобы служить и резиденцией, и штаб-квартирой миссии Локарта. Арендная плата была баснословно низкой для такого роскошного места; если бы он пожелал, то мог бы получить и дворец. Многие великолепные дома Петрограда стояли пустыми, и их владельцы-аристократы очень хотели, чтобы в них были жильцы и охраняли их от толпы[91]. В квартире также имелся прекрасный запас вин, за который была назначена хорошая цена. Так что светская жизнь миссии была обеспечена.

Ее светская и дипломатическая жизни были неотделимы друг от друга. Как делал это с самых первых дней своего пребывания в России, агент Великобритании с головой погрузился во все источники информации. У британского посольства появилась сеть общественных связей, которые простирались за пределы английской колонии и уходили в российское общество. Те представители российских правящих классов, которые имели мужество остаться в Петрограде (или те, у которых не было выбора), оказались ценным источником информации. Они могли рассказать о мнениях и настроениях в России, а некоторые даже в какой-то мере понимали большевиков и их лидеров и с долей сочувствия относились к ним.

Однажды воскресным вечером, к тому времени Локарт находился в Петрограде чуть больше двух недель, Хикс привел на ужин гостью. Молодая русская дама из семьи дипломатов и аристократов была очень хорошо известна и популярна в британской общине Петрограда. Хикс познакомился с ней во время своего последнего пребывания в Петрограде. Ее звали Мария фон Бенкендорф, хотя все знали ее как Муру.

Роберт Брюс Локарт всегда был восприимчив к женскому очарованию, но мадам Бенкендорф стала чем-то новым и необычным в его жизненном опыте. Вспоминая много лет спустя свое первое впечатление о ней, он снова был пленен ее неповторимым обаянием. Как это случалось со всеми, кто знал Муру, его внимание привлекли ее глаза, «которые в спокойствии были подобны колодцам грусти и весело плясали, когда ее что-то позабавило». По его мнению, ее привлекательность превосходила привлекательность всех других русских женщин того времени[92].

Однако на тот момент голова Локарта была слишком забита дипломатией и политикой, чтобы должным образом оценить физическую привлекательность Муры. Разговор за ужином в тот воскресный вечер перешел на мирные переговоры России с Германией[93]. Пораженный внешностью Муры, Локарт остался под впечатлением и ее интеллекта. Как и московские либералы – которые все были мужчинами, – она знала настроения и нравы своей страны, и ее мнение было для него твердой валютой.

Двумя днями раньше у Локарта состоялась первая встреча с Львом Троцким. Народный комиссар иностранных дел только что возвратился из Брест-Литовска, где бросил свой потрясающий и совершенно безрассудный вызов: так как Германия не желает умерить свои территориальные притязания, никакой мирный договор заключен быть не может. Все обсуждения закончены. Тем не менее Россия не будет продолжать войну, а продолжит процесс демобилизации, который уже начался. Иными словами, Россия забирает свой мяч и уходит домой, а Германия может сама решать, что ей с этим делать. Троцкий был уверен, что немцы не осмелятся снова начать наступление; их войскам не хватит энтузиазма. И Германия, и Австро-Венгрия недавно были охвачены забастовками, и Троцкий полагал, что рабочие на Западе созрели для революции. Он уверял в этом Центральный комитет, а в речи, обращенной к Петроградскому Совету вечером 15 февраля[94], заявил, что на 99 процентов уверен в том, что Германия не станет нападать[95].

Локарт не был в этом так уверен. Его также полностью не убедила демонстрация уверенности Троцкого. На той первой встрече, которая продолжалась два часа, он почувствовал, что Троцкий в глубине души обеспокоен реакцией Германии на его декларацию «ни мира, ни войны». Для Локарта гнев человека на то, как немцы унизили его во время переговоров, категорически отвергнув условия большевиков и потребовав огромные куски территории в обмен на мир, раз и навсегда доказал, что Троцкий не является немецким агентом, и не важно, что об этом думают некоторые глупцы с Уайтхолла. Он произвел на Локарта впечатление мужественного, любящего свою родину, очень и очень тщеславного человека, «который с готовностью умрет, сражаясь за Россию, при условии, что при этом будет достаточное количество зрителей»[96].

Но гнев Троцкого на немцев был ничто по сравнению с его гневом на англичан. По мнению Локарта, было ужасной ошибкой относиться к Троцкому как к преступнику во время его пребывания в изгнании в Америке. Керенский хотел, чтобы он возвратился в Россию, но англичане сначала интернировали его в Канаде, разжигая его враждебность и заставив отвернуться от умеренных меньшевиков и примкнуть к большевикам[97]. Сэр Джордж Бьюкенен лично заплатил за это, будучи вынужден переносить бурную неприязнь Троцкого. Он также внес в это свой вклад, приняв участие в тайной отправке денег настроенным против большевиков донским казакам и поддерживая связь с их командующим Алексеем Калединым, о чем узнал Троцкий[98]. Бьюкенен пытался уклониться от проведения этой политики (опасаясь серьезных репрессий против англичан в России), но был вынужден подчиниться Уайтхоллу. Страх и стрессовая ситуация подточили его здоровье.

А теперь Локарт столкнулся с результатом – полным глубоких подозрений и враждебно настроенным Троцким. На самом деле он был не так враждебно настроен, как можно было бы ожидать: многое из его антибританских высказываний было рассчитано на публику[99]. За закрытыми дверями он был готов оставить свои чувства в стороне и придерживаться интересов России – а на тот момент это означало вести переговоры с англичанами. Но за этим стоял реальный гнев, который имел свои последствия весной и летом 1918 г. Каким бы умным ни был Локарт, бросить вызов хитрости и коварству Троцкого и Ленина – это, вероятно, оказалось непосильной задачей.

На тот момент все другие затмевал вопрос, останется ли Россия участницей войны, а если нет, то на какие условия мира согласятся большевики. Что будет делать русский народ? О чем он думает? Локарт жаждал услышать любые компетентные мнения на этот счет, так что эта тема была главной в разговоре на той первой встрече за ужином с Хиксом и Мурой.

Через два дня после встречи Локарта с Троцким произошли драматические события. В субботу 16 февраля правительство Германии телеграфировало русским, что в отсутствие мирного договора военные действия возобновятся в полдень в понедельник. Ленин и Троцкий были потрясены, но не предприняли никаких немедленных шагов. Ленин, который все время выступал за мир, напомнил Троцкому об их личной договоренности, по которой тот должен теперь принять мирные условия Германии. Троцкий отмахнулся от этой идеи: он все еще был убежден, что немцы на самом деле не пойдут в наступление[100]. Между тем эту новость держали в строжайшем секрете от русского народа; даже военных не проинформировали о том, что им, возможно, придется опять воевать. В воскресенье вечером – когда Локарт, капитан Хикс и Мура касались в разговоре этой темы – Центральный комитет большевиков начал ее тайное обсуждение, которое продлилось всю ночь.

К утру понедельника уже стали поступать донесения о военной активности немцев вдоль линии фронта. Те, кто был достаточно прозорлив, чтобы знать, что происходит, встревожились. Локарт, который теперь ежедневно встречался с Троцким, записал в своем дневнике, что надежда на способность большевиков оказать сопротивление немцам мала. Россия вполне может оказаться завоеванной, что будет катастрофой для союзников. «Похоже, наша миссия подошла к концу, – написал он. – Троцкий говорит, что, даже если Россия не сможет оказать сопротивление, она будет вести партизанскую войну, сколько сможет»[101].

В полдень понедельника немецкие войска перешли в наступление. Истощенные силы русских оказывали им слабое сопротивление, и к концу недели немецкая армия захватила большие территории, чем за все предыдущие три года[102]. Тем временем испуганные, сбитые с толку большевики яростно спорили между собой. Ленин, боясь уничтожения России, краха большевистского режима и конца всех надежд на революцию, настаивал на том, что необходимо узнать, какие условия выдвигает Германия, и принять их.

К воскресенью 23 февраля немцы захватили большую часть земель на западной границе России от Украины до Балтики. В тот день они выдвинули свои условия: Россия должна уступить им всю территорию, которая на тот момент находилась в их руках. Мура лично пострадала от немецкого наступления и условий мира: Эстония – родина мужа – и ее любимый Йендель остались на захваченной территории.

В тот же вечер Мура снова пришла на ужин в дом номер 10 на Дворцовой набережной с группой друзей. Ее знакомство с Локартом становилось все более тесным. Агент Великобритании находился под глубоким впечатлением от этой молодой женщины. Локарт считал, что русские женщины более смелые и «лучше во всех отношениях» своих мужчин. Он восхищался умом Муры, и его волновала магнетическая харизма, которой она обладала. Она владела языками – бегло говорила по-английски, по-французски, по-итальянски и по-немецки. «Она была не просто очаровательной, – вспоминал он много лет спустя, – она была поразительно начитанна, чрезвычайно умна и мудра не по годам». Локарт был человеком своего времени и не мог не добавить, что ее мудрость – исключительная, потому что «в отличие от многих умных женщин она умела слушать умных мужчин, которые обладали знаниями и могли ими поделиться».

Но для Локарта, как и для многих других людей, она была больше чем все это; самое главное впечатление, которое производила Мура с ранней юности до глубокой старости, выражалось просто: «Мужчины ее обожали»[103].

В эти февральские и мартовские недели 1918 г., когда мир вокруг снова заполыхал пламенем, между английским агентом и русской дамой стала крепнуть связь. Мура демонстрировала «высокомерное пренебрежение ко всей мелочности жизни и бесстрашие, которое было непроницаемо для трусости», как заметил Локарт. «Ее жизнестойкость… была огромна и воодушевляла каждого, с кем она вступала в контакт». Чем больше он узнавал о ней, тем больше ею восхищался. «Там, где она любила, был ее мир, а жизненная философия делала ее хозяйкой всех последствий. Она была аристократка. Она могла бы быть коммунисткой. Она никогда не смогла бы быть представительницей буржуазии». Их знакомство началось на людях и медленно, незаметно становилось все более личным. «В те первые дни, – вспоминал он, – я был слишком занят, слишком озабочен собственной значимостью, чтобы думать о ней больше, чем разве что мимолетно. Я увидел в ней весьма привлекательную женщину, общение с которой делало ярче мою повседневную жизнь»[104].

Она станет для него гораздо больше, чем просто привлекательной женщиной, – бесконечно больше. А пока Локарт и Мура строили небольшой рай для себя в обстановке вновь разгорающейся войны и мраке доведенного до нищеты города.

Глава 5. «Какими детьми мы были». Февраль – март 1918 г.

Снег казался бледно-голубым в свете убывающей луны. Стояла тишина, не было ни души вокруг – только безмолвный свет на мягком снегу, усеянный звездами небесный свод над головой и редкий покой ночного города. Вдали раздавались редкие выстрелы, но в остальном было тихо.

Стоя близко друг к другу, Мура и Локарт устремили взгляды над замерзшей Невой на огни вдоль Дворцовой набережной, британское посольство, расположенное рядом с Троицким мостом, Зимний дворец. Между ними стояли особняки, в одном из которых у Локарта была квартира и располагался штаб его миссии. Огней было немного, и в каждой тени таилась опасность, но в своих мемуарах Мура и Локарт будут вспоминать моменты вроде этого как драгоценную идиллию.

Когда прошли первые недели и регулярных встреч за ужином им уже стало мало, чтобы находиться в обществе друг друга, они взяли за правило брать сани и кататься вдоль берегов Невы[105]. Обычно они катались по вечерам, направляясь через мосты на острова, на которых раскинулся город в дельте реки: Васильевский остров, где находились университет и фондовая биржа, Крестовский остров с парком развлечений и яхт-клубом или огромный Петроградский остров – сердце города, на плече которого угнездилась Петропавловская крепость.

Все это были места отдыха и развлечений, там на протяжении прошедших двухсот лет, еще с тех пор, когда Петр Великий решил построить портовый город на земле, отнятой у шведов, располагались учреждения и резиденции представителей правящего класса. Сотни тысяч крепостных крестьян прокладывали дороги, копали каналы, возводили мосты, дворцы и особняки, и десятки тысяч из них положили здесь свои жизни. Теперь их потомки заявили на все это свои права.

Здесь могло быть опасно после наступления темноты. Благоразумные люди не выходили из дому в одиночку и шли посередине улицы, избегая переулков и подворотен. Локарт всегда носил в кармане револьвер, и его рука постоянно лежала на нем[106]. Но эти двое молодых людей не думали о риске, особенно Мура. Пылкая натура Локарта брала верх, и он был способен во весь опор нестись к гибели, потакая ей. Эта женщина очаровала и приковала его к себе.

В те первые недели их знакомства Мура держала мысли и чувства при себе. Их поездки на санях были моментами беспечности, отнятыми у политической обстановки, которая складывалась вокруг них. Но в ней что-то менялось. Она никогда еще не чувствовала особой привязанности ни к одному мужчине. Связь с Энгельгардтом мало для нее значила – это была лишь попытка девушки-подростка вырваться на свободу. В Керенском она искала поддержки для выживания, хотя выбор и оказался ошибочным. За Ивана она вышла замуж, потому что он открывал ей двери в волнующую яркую жизнь, к которой Мура страстно стремилась, но в этом браке она не испытывала сколько-нибудь глубоких чувств; теперь же и вовсе настал момент, когда его прикосновения стали ей неприятны. Она испытала облегчение, когда Иван уехал в Эстонию.

Все другие видные, энергичные, привлекательные мужчины, которые вились вокруг нее, не сумели воспламенить в ней страсть. Было несколько мужчин – Денис Гарстин и Френсис Кроуми, в частности, – к которым она испытывала симпатию, но ни один из них не вселил в нее романтические чувства, не говоря уже о любви.

Но Локарт с его чопорно сжатым ртом и торчащими ушами, который описывал себя как «мужчину со сломанным носом, коренастой, приземистой фигурой и смешной походкой»[107], чем-то отличался от всех. Безусловно, он не делал секрета из своего желания. Во время поездок в быстро несущихся санях Локарт пользовался преимуществом их близости и пытался поцеловать ее. Мура не отвечала; она сидела «охваченная необычным трепетом, в замешательстве и немного напуганная странным чувством, которое, как я подсознательно ощущала, росло во мне»[108].

Пройдет еще какое-то время, прежде чем она даст название этому непривычному для нее чувству. И если она сумела понять, почему его испытывала, никогда не писала об этом и не рассказывала никому. Да, Локарт имел наружность, которая привлекала внимание, – как и она сама – и неотразимый взгляд. Он был мужчиной, которого либо любят, либо ненавидят. Один ревнивый соперник назвал его «презренным маленьким грубияном», а некоторые сотрудники министерства иностранных дел считали чуть ли не предателем[109]. Но никто не мог усомниться в его талантах. С самого первого мгновения он оценил Муру за ее обширные знания и ум. Более поздний любовник, который был склонен презрительно отзываться о свободном «русском» образе мыслей Муры, признал, что ее ум был «энергичным, свободным, острым и проницательным», «периодически демонстрирующим необычайную мудрость». Она могла «разъяснить тот или иной возникший внезапно вопрос, словно осветив его вспышкой солнечного света в сырой февральский день»[110].

Для Локарта, который нес груз отношений Великобритании с огромной державой – Россией, такая мудрость была товаром, не имевшим цены. Он был весьма уверенным в себе молодым человеком, склонным доверять собственному здравому смыслу, но внимательно прислушивался к рассудительным и проницательным высказываниям – особенно когда они исходили от человека, обладавшего такой привлекательностью, как Мура.

Возможно, именно это пробудило необычное нереализованное чувство, которое проснулось в ней теперь, когда она стояла рядом с Локартом, глядя на заснеженный город, залитый лунным светом. До этого момента Мура – как считали ее друзья и родственники – стремилась к высшему обществу, развлечениям, таинственности: хозяйка дома с магнетическим обаянием, исполнительница западающих в душу цыганских романсов, насмешница над влюбленными мужчинами – и никто не видел в ней источник знаний.

Не будь она благоразумной, не держи это чувство в узде, то, когда рано или поздно Локарт предпринял бы еще одну попытку поцеловать ее, не стала бы сопротивляться. И кто мог сказать, куда это завело бы их, какие неизвестные чувства вырвались бы на свободу?

Их разговоры уже балансировали на грани интимности. Они шутили на тему «большевистского брака»[111] – разрушения патриархального института брака, к которому призывали революционно настроенные феминистки. Никто не призывал к этому громче, чем Александра Коллонтай – новый народный комиссар социального обеспечения, которая выступала в защиту сексуального раскрепощения, при котором женщины и мужчины будут свободны и смогут иметь возлюбленных и друзей по своему выбору, тем самым разрушая буржуазную систему, которая держала замужних женщин в подчинении мужей. Ее идеи не нашли отклика у Ленина, который в чем-то был непреклонным консерватором, и не были приняты женщинами – представительницами рабочего класса[112]. Но ее идеи о свободной любви приятно будоражили либеральную элиту. Для Локарта и Муры, которые на цыпочках подходили к самому краю буржуазного ухаживания, как исследователи на ледяном поле, это была возбуждающая и забавная тема для разговора, но, по крайней мере, что касалось Муры, – не для действий[113]. Пока были вечеринки с друзьями и поездки на санях вдоль реки и на острова и обещание чего-то большего, что немного вне досягаемости.

«Какими детьми мы были тогда, – вспоминала Мура, оглядываясь назад, на это волшебное время. – И какие старые-престарые мы теперь»[114]. Спустя всего восемь месяцев она написала эти слова; восемь месяцев, за которые жизни их обоих полностью изменились. Если бы их не было друг у друга, они, возможно, не выжили бы; но тогда, вероятно, не оказались бы ввергнутыми в тот ужасный, ошеломляющий кошмар.

Германская армия, огромная и неудержимая, день за днем отодвигала границу на восток. Ее появление в Петрограде было вопросом времени. Русская армия, ослабленная демобилизацией Троцкого и его политикой «ни мира, ни войны», отступала. Многие солдаты – латыши, украинцы и представители других национальных окраин империи – уже увидели, что их родину поглотило немецкое наступление. Большевики спорили между собой и лихорадочно пытались вести переговоры, но немцы были настроены решительно: все захваченные территории должны быть отданы Германии, и тогда настанет мир. Никаких переговоров. А тем временем они продолжали завоевывать все большие территории.

Миссия Локарта, которой было меньше месяца, похоже, терпела провал. Его главная задача в России состояла в том, чтобы убедить большевиков не выходить из войны. Рано или поздно Центральный комитет согласится на условия Германии, и война закончится. В воскресенье 24 февраля он настоял на срочной встрече с Троцким, который отсиживался в своем кабинете в Смольном – бывшем институте для благородных девиц, который был реквизирован и превратился в штаб большевиков. Локарту это место показалось странным: на дверях по-прежнему висели таблички, обозначающие спальни девочек, склад белья, классные комнаты, но большевики превратили все это в хлев. Повсюду ходили грязные солдаты и рабочие, полы были усыпаны мусором и окурками[115].

Троцкий, кабинет которого был островом порядка и чистоты среди всей этой грязи, неистовствовал в гневе. Потребовав у Локарта ответ на вопрос, есть ли у него какие-либо сообщения из Лондона (их не было), Троцкий принялся бранить союзников, особенно англичан, за интриги в России, обвиняя их в том, что в стране сложилась такая ситуация. Утверждения, будто Троцкий – немецкий шпион, по-прежнему циркулировали по дипломатическим миссиям вместе с явно сфабрикованными доказательствами. Локарт внутренне напрягся; он получил сообщение из министерства иностранных дел в тот самый день, когда этот чертов дурак лорд Роберт Сесил озвучивал эти подозрения. У Троцкого на столе лежала кипа обличительных документов, и он гневно сунул бумаги Локарту, который уже был знаком с их содержанием – в каждой союзнической миссии в Петрограде имелись их копии. Несколько месяцев спустя будет доказано, что все документы, которые предположительно поступили из разных источников по всей Европе, были состряпаны на одной и той же пишущей машинке. Но горячие головы, настроенные против большевиков, по-прежнему верили в эти утверждения[116].

Локарт пытался отшутиться, но Троцкий не был настроен шутить. «Ваше министерство иностранных дел не заслуживает того, чтобы выиграть войну, – кипел он, уже устав от нерешительной политики Великобритании в отношении России. – Ваш Ллойд Джордж похож на человека, играющего в рулетку и делающего ставки на все числа»[117]. Локарт не мог с этим не согласиться. По его мнению, Великобритании следовало либо признать большевиков и вести с ними дела, пока они не подружились с Германией, либо сделать заявление и начать полноценную войну с ними. Эта постоянная нерешительность могла привести к катастрофе и Россию, и Европу.

Эта встреча закончилась обещанием. И хотя России пришлось принять условия Германии и мирный договор был подписан, Троцкий считал его условия бесчестными. Он сказал, что большевики не намерены позволить буржуазии, монархистской Германии уйти с одной третью российской территории. Мир не продлится долго. Это было слабое утешение для англичан.

Но частные обещания не имели большого значения в непосредственном ходе событий. Всем было ясно, что между Германией и Россией не будет мира. Поэтому для правительств стран-союзников настало время отзывать из России свои посольства – или то, что от них осталось. Отъезд был назначен на четверг 28 февраля. Перед Локартом стояла задача получить выездные визы для персонала британского посольства. И он пошел, держа под мышкой пачку паспортов для того, чтобы проставить в них визы. Некоторые военные сотрудники посольства были заподозрены революционными властями в ведении тайной антибольшевистской деятельности, и Локарту пришлось произнести имя Троцкого (и прибегнуть к некоторым ухищрениям), чтобы получить визы во всех паспортах.

Его собственного паспорта среди прочих не было. Несмотря на давление, оказываемое на него, чтобы он признал свою миссию обреченной, а свое руководство ею неэффективыным, Локарт не собирался уезжать с остальными. Из министерства иностранных дел приходили телеграммы с требованием, чтобы он прекратил свои теплые отношения с большевиками. Его жена Джин прислала ему письмо, в котором умоляла изменить линию поведения, иначе его карьера будет кончена. Люди его очерняли. И хотя Ллойд Джордж продолжал поддерживать Локарта в кабинете министров и настаивать на признании большевиков[118], он шел на уступки единогласному мнению. Министр иностранных дел Артур Бальфур и его заместитель Роберт Сесил возглавляли антибольшевистскую партию. Генерал Нокс, который теперь был советником кабинета министров по России, назвал «заигрывания» Локарта с большевиками «ошибочными и аморальными». Другой офицер, имеющий опыт работы в России, выразил свою точку зрения: Локарт – «дурак или предатель», и его следует повесить[119].

И все же Локарт решил остаться и считал, что у него есть веские причины сделать это. Мирный договор не был еще подписан, и он поверил обещанию Троцкого, что этот мир окажется недолгим[120].

Чего Локарт никак не мог знать – хотя, наверное, ему следовало бы догадаться, – так это того, что большевики вводят его в заблуждение. Ллойд Джордж был не единственным, кто легко распоряжался фишками в рулетке. Локарт представлял ценность для Ленина и Троцкого, будучи человеком с ценными связями, и они стремились его использовать. У других союзников были неофициальные агенты в Петрограде, такие как легендарный американец Реймонд Робинс, эмоциональный, яркий человек и добрый друг Локарта. Робинс в России был официальным главой американского Красного Креста, но на самом деле исполнял обязанности неофициального представителя Соединенных Штатов. Однако ни он, ни какой-либо другой представитель не был лично послан в Россию руководителями своей страны. Локарт был единственным: он представлял прямой канал связи с премьер-министром Великобритании. У Робинса не было доступа к президенту Вудро Вильсону. Поэтому Ленину и Троцкому было важно поддерживать хорошие отношения с представителем Великобритании. Он был их единственной надеждой на оказание прямого влияния на союзников. Большевики очень хотели предотвратить интервенцию Японии в Сибирь, так что союзников Японии необходимо было заверить в том, что Россия не собирается дружить с Германией или надолго выходить из войны. Поэтому они кормили Локарта обещаниями, что война возобновится рано или поздно, и могли быть уверены в том, что эти обещания напрямую попадут в Уайтхолл, на Даунинг-стрит и в кабинет министров военного времени[121].

Оппозиция Троцкому в том, чтобы прийти к соглашению с Германией, была достаточно реальной, но настоящая энергия революции была сосредоточена в конечном счете у Ленина. На следующий день после отъезда посольств из Петрограда у Локарта состоялась первая встреча с этим великим вождем в его спартанском кабинете в Смольном[122]. С первого взгляда Локарта позабавила почти комическая внешность Ленина – лысый, круглолицый коротышка был «больше похож на провинциального зеленщика, нежели на политического вождя», – но он сразу же почувствовал в нем силу. В то время как Троцкий был «сам темперамент», Ленин, по мнению Локарта, был спокойным и властным человеком: «Он был холодным и почти бесчувственным. Его тщеславие было непроницаемо для всякой лести»[123]. На этой встрече присутствовал Троцкий, и Локарт был поражен его почтительным молчанием. За закрытыми дверями на партийных собраниях Ленин решительно выступал за продолжительный мир с Германией – на самом деле, если бы все зависело только от него и электоральная мощь Центрального комитета ему не мешала, он заключил бы мир еще несколько месяцев тому назад, – но на тот момент он позволил Локарту поверить в то, что мир, если и будет подписан, окажется недолгим. Более того, Троцкий признал, что большевики сильно боялись того, что немцы, видя слабость России, могут совершить вторжение или вытеснить большевиков и посадить буржуазное марионеточное правительство.

И Локарт продолжал верить, что он все делает правильно и его дипломатическая миссия не провалилась.

Политика и дипломатия были не единственными причинами, по которым он хотел остаться в России, возможно, даже не главными. Это были причины, которые он готов был признать публично, но для него лично существовала гораздо более веская причина, чтобы остаться, – Мура. Его чувства к ней перешли уже границу фантазий и романтического увлечения, превращаясь в то, чего не могли удовлетворить катания на санях и поцелуи украдкой.

Когда февраль сменился мартом, Мура оказалась в своей стихии. Она была так счастлива, как никогда в жизни. Скука и серость отступили, и даже при всей неопределенности и лишениях, сопровождавших революцию, ее жизнь расцветала.

Несмотря на указы, изданные правительством, она все еще имела в своем распоряжении огромную квартиру Ивана, в которой жила с детьми в отсутствие чуждого ей по духу Ивана. И у нее все еще оставались деньги мужа. Если вы были достаточно богаты и имели нужные связи, в Петрограде все еще можно было вести подобие приличной жизни.

И в Петрограде был Локарт. Мура все еще боролась со своими непривычными чувствами к нему, но трепет, который она ощущала в его присутствии, был сильным и непреодолимым. Они ужинали в компаниях на квартире то у нее, то у него, а в свободные часы иногда ездили кататься на санях, но Мура по-прежнему сопротивлялась его попыткам развивать отношения и относилась к их дружбе шутливо.

Ее дни были заполнены работой в посольстве Великобритании. И хотя дипломаты покинули его в конце февраля, оно не закрылось и не опустело. Помимо Локарта, осталась группа людей, включая некоторых ее близких друзей.

Одним из них был капитан Френсис Кроуми. Он несколько месяцев пробыл военно-морским атташе и теперь стал ответственным за остатки английского дипломатического корпуса в Петрограде. Он также все еще отвечал за подводную флотилию Королевского военно-морского флота на Балтике. Командование ею было официально прекращено в январе, когда военно-морской флот перестал сотрудничать с российским Адмиралтейством[124], но подводные лодки все еще находились на Балтике, и по-прежнему существовала опасность, что они попадут в руки немцев. Он перевел их из Ревеля в Гельсингфорс, где они находились на попечении сокращенного состава своих экипажей.

Подобно Локарту Кроуми тоже имел романтические причины, чтобы остаться, но они были более сложные. Он был привязан к Муре, однако она отдалялась от него, и он завязал роман с прекрасной Софией Гагариной[125], которая жила в здании посольства Великобритании со своей родственницей – княжной Анной Салтыковой. Княжна владела этим зданием и сдавала его правительству Великобритании, и в нем у нее были свои апартаменты[126].

Остался также и Денис Гарстин, с которым Мура теперь работала в бюро пропаганды в качестве переводчицы. (Ее подруга Мириам работала вместе с ней секретарем.) Мура обожала своего Гарстино по-сестрински, и ее чувство было взаимным. Положение Гарстино становилось неопределенным. Большевики с таким сильным подозрением относились к любому намеку на ухищрения англичан, что пропаганду вести было уже невозможно.

Начальником Гарстина и работодателем Муры был загадочный и скользкий господин по имени Хью Лич, британский бизнесмен, ранее имевший отношение к нефтяной промышленности. Официально Лич был торговым представителем английского бизнеса в России. Он управлял торговой фирмой «Литч и Файербрейс», а бюро пропаганды посольства Великобритании официально считалось его побочным занятием[127]. На самом деле – хотя в то время об этом мало кому было известно – Хью Энсделл Фарран Лич был тесно связан с секретной деятельностью. Он был агентом британской Секретной разведывательной службы – SIS[128], и в 1917 г. его фирма получила десятки тысяч фунтов стерлингов от британского правительства на ведение антибольшевистской пропаганды. После свершения революции он участвовал в различных проектах, связанных с финансированием настроенных против большевиков донских казаков и скупкой контрольных пакетов акций российских банков и бизнесов, чтобы помешать немцам оказывать свое влияние в России[129].

Мура также предоставляла услуги переводчицы Эрнсту Бойсу – руководителю петроградского офиса SIS[130]. Знала она или нет о том, что эти двое господ, на которых она работала, были агентами английской разведки (вероятно, знала; она была слишком умна, чтобы не заметить, чем они занимаются, и у нее уже были контакты с агентом SIS Джорджем Хиллом), Мура получала удовольствие от работы в атмосфере интриг, которая начала окутывать старое посольство. Жизнь, которая казалась такой унылой и безнадежной в начале года, превращалась в волнующую и удовлетворительную во всех отношениях.

Возможно, она догадывалась, что так не может продолжаться долго. 2 марта немецкие самолеты, которые периодически совершали полеты над Петроградом, начали сбрасывать бомбы. На следующий день большевики капитулировали перед неизбежным и подписали Брест-Литовский мирный договор, полностью приняв условия Германии. 8 марта они публично объявили о ратификации договора. Крайние левые поносили Ленина, называя иудой, но он переждал бурю и сохранил свое положение. Германия захватила большую часть западных территорий старой Российской империи. С подписанием договора побежденными большевиками Россия потеряла треть своего населения и земель, среди которых была Эстония, которая формально стала независимой под защитой Германии.

Так Иван фон Бенкендорф получил то, чего так желал, – мир, порядок и подобие свободы для Эстонии под патронатом монархистской Германии. Граница между Эстонией и Россией захлопнулась. Мура оказалась отрезанной от Йенделя, а ее дети – от своего отца.

Менее чем через две недели Мура пережила еще одно расставание. В качестве меры предосторожности на случай вторжения немцев большевики решили перенести столицу в Москву. Помимо стратегической уязвимости, они сочли Петроград слишком европейским городом как по характеру, так из-за его близости к Европе. Азиатский образ жизни Москвы больше подходил большевикам. Это означало, что маленькой миссии Локарта придется покинуть апартаменты на Дворцовой набережной и последовать за большевистскими властями в новую столицу.

Все это время политическая ситуация – и положение Локарта – становилась все напряженнее. Ллойд Джордж продолжал считать, что связь с большевиками следует поддерживать. Но военный кабинет министров опасался, что Германия захватит Россию in toto (целиком – лат.) и тем самым добьется стратегически важного положения на Тихом океане. Это было немыслимо, и поэтому кабинет проголосовал за то, чтобы уведомить Японию о том, что если она хочет совершить интервенцию против России в Сибири, то такой шаг будет одобрен. Соединенные Штаты дали аналогичное одобрение[131]. Локарт пытался убедить свое правительство предложить большевикам помощь в ведении партизанской войны против Германии. Вместо этого оно начало строить планы собственного вторжения на северное побережье России в Мурманске и Архангельске, якобы в качестве меры противодействия влиянию Германии к востоку от Балтики. Немцы все еще воевали и захватывали территории, которые были отданы им, но которые они еще не оккупировали. Казалось возможным, что они будут продолжать наступление и перейдут за оговоренные границы.

Правительство Великобритании также стало рассматривать возможность использования скрытых мер с целью свержения власти большевиков. Ставки поднимались, и главные игроки, включая Муру и Локарта, вот-вот должны были оказаться глубже втянутыми в эту игру.

В то время они вели себя так, будто все идет хорошо. Последняя неделя пребывания британской миссии в Петрограде совпала с Масленицей – традиционной русской православной Масленой неделей, когда можно было объедаться перед началом Великого поста. В понедельник Мура устроила небольшой второй завтрак в своей квартире. Гостями были четверо ее оставшихся английских друзей[132].

Среди них был Френсис Кроуми, статный и обходительный как всегда, единственный, кто должен был остаться в Петрограде, чтобы обеспечить там английское присутствие. Кроуми считал, что жить в большевистской России тяжело в финансовом отношении: баранья нога стоила два фунта стерлингов, и он жаловался тем, кто находился в Англии, что «нужно пожить в таких условиях, чтобы поверить»[133]. Но жизнь все еще была легкой, если ты был готов и имел возможность тратить целое состояние, как Мура.

Молодой Денис Гарстин был еще одним гостем, таким же полным жизни и веселья, как и всегда, – «предводитель славных парней», как называл его один из офицеров командного состава[134]. Локарт отобрал его для своей команды. Даже неукротимая натура Гарстино с трудом позволяла справляться с напряжением, но его богатый запас оптимизма был еще далек от полного истощения. Недавно он встретился со скандально известной Александрой Коллонтай, продвигавшей свою идею «большевистского брака». В противовес ее репутации Гарстино назвал ее «тихой женщиной маленького роста в неприбранной темной квартире, полной большевиков». Он беседовал с ней в крошечной спальне: «Я сказал ей, почему не согласен с большевизмом, и попросил ее как пропагандист пропагандисту объяснить мне многие вещи». Ее ответы произвели на него впечатление, и он нашел ее очаровательной. «Она не миловидна и не молода, – заявил он, – но привела меня в замешательство»[135]. Эта встреча шокировала петроградскую буржуазию; капитан британской кавалерии наедине с комиссаром, особенно с такой сенсационной репутацией, – что же дальше?

Трио капитанов среди приглашенных завершал Хикс, который быстро стал третьим человеком в британской миссии после Локарта и Кроуми. Локарт – единственный гражданский человек среди приглашенных – сочинил для всех нескладные стишки, Кроуми выступил с беззаботной речью, а Мура все подавала и подавала традиционные масленичные блины с икрой, которые гости запивали водкой, и все это сопровождалось бурей смеха честной компании[136].

Это было последнее «ура» английских игроков в России; но начиная с этого момента ставки будут расти так быстро, что им придется бороться, чтобы за ними поспевать. Еще до окончания лета двое из присутствовавших на этом застолье будут мертвы, а другие трое – окажутся в тюрьме ЧК, думая о том, что в любой момент могут оказаться перед расстрельной командой.

Переезд властей в Москву начался. Ленин переехал первым. В следующую субботу 16 марта за ним последовал Троцкий. Он отправился специальным поездом в сопровождении семисот латышских стрелков – «преторианской гвардии нового красного Наполеона»[137]. С ним также уехали сотрудники его штаба и – на почетных местах – Роберт Брюс Локарт и капитан Уильям Хикс. В пути они вместе с Троцким обедали, и тот продолжал уверять Локарта, что намерен воевать с немцами. Он только что был назначен комиссаром по военным и военно-морским делам, или военным министром, как все называли эту должность, и говорил, что не примет этот пост, если Россия не начнет воевать. Локарт до поры до времени предпочитал верить ему.

Оставшись в Петрограде, Мура почувствовала себя одиноко. Ее дети были с ней, но это не могло длиться долго. Для них было слишком опасно оставаться в городе, и Мура неохотно приняла решение позволить Кире, Павлу и Тане поехать в Йендель, чтобы о них там заботился Иван.

Так как граница была закрыта, а Эстония находилась под контролем Германии, предприятие было рискованное. Детей тайно вывезли из Петрограда в быстрой тройке – виде транспорта, который все еще составлял основу почтовой службы в России. Мики поехала с ними. Она ехала навстречу величайшей опасности: подданная Великобритании направлялась в государство, подконтрольное Германии. У нее был фальшивый паспорт, и ей были даны указания не произносить ни слова по-английски до тех пор, пока они не окажутся в Йенделе[138]. Мики никогда хорошо не владела русским языком, так что эта поездка была сопряжена с рисками. Помимо Мики детей сопровождали два фокстерьера их бабушки. Продуктов в столице так не хватало, что мадам Закревская больше не могла прокормить их.

Снабженная продовольствием на один день, в сопровождении швейцарца, который зарабатывал себе на жизнь, нелегально переправляя людей через российские границы, маленькая группа беженцев разместилась в почтовой тройке и отправилась в путь. Какой бы бесстрашной ни была Мики, она боялась за детей. Свой собственный язык она могла держать за зубами, но дети росли, говоря в семье по-английски, и в своем возрасте (Тане было три года, Павлу – пять лет, а Кире – семь) кто знает, что они могли выпалить, как бы строго их ни предупреждали, что нужно помалкивать.

После долгой, изнурительной поездки – на земле все еще лежал снег, который замедлял движение колесной тройки, – они добрались до эстонской границы. Дети молчали, и они пересекли границу без вопросов со стороны пограничников. В конечном счете они добрались до Йенделя, где их встретил Иван.

Под защитой Германии в Эстонии был восстановлен порядок, и жизнь Бенкендорфов – Ивана, детей и всех их родственников – стала спокойной и безопасной. Но дети оказались теперь в трудном положении. Граница между ними и их матерью была границей между враждующими государствами, и они больше не могли вернуться.

Мура объяснила причину того, что сама она осталась в России: там была ее мать, которая не могла отправиться в дорогу. Но у нее была и гораздо более веская причина. Оказавшись теперь свободной от своей самой главной ответственности, она с нетерпением ожидала того момента, когда сможет поехать в Москву, чтобы быть с Локартом.

Глава 6. Страсть и интрига. Апрель – май 1918 г.

Пятница 12 апреля 1918 г., Москва

Молодая женщина лежала лицом вниз на ковре в окружении осколков дорогого фарфора и разбитых бутылок из-под шампанского. Великолепный обюссонский ковер был пропитан вином и кровью, а обитые шелком стены гостиной – испещрены отверстиями от пуль. Яков Петерс, заместитель начальника ЧК, ткнул носком ботинка женщину под ребра и перевернул тело. Ей в шею попала пуля, а ее растрепанные волосы слиплись от запекшейся темно-красной крови.

«Проститутка», – пробормотал Петерс и пожал плечами. Она не была одной из намеченных жертв сражения, которое произошло в этом доме, и дюжин других жертв в этом районе, – просто случайная подружка анархистов, которые устраивали свои притоны в заброшенных домах московской состоятельной элиты. Она не представляла никакого интереса.

Локарт посмотрел на застывшее, испачканное кровью лицо женщины. По его оценке, ей было не больше двадцати лет. Он оглядел пулевые отверстия в стенах и на потолке и все то, что казалось остатками оргии. По всему дому лежали и другие тела: некоторые были безоружными, другие – вооруженными до зубов[139]. ЧК начала силой брать под свой контроль новую столицу, уничтожая контрреволюционный сброд, и это была первая крупномасштабная операция чекистов.

Это был необычный и тревожный день для Локарта, ужасная, но и волнующая интерлюдия в однообразном первом месяце его жизни в Москве.

За недели, которые пролетели после переезда из Петрограда, жизнь превратилась в нескончаемую череду встреч и деловых бесед. Ему часто приходилось заставлять себя сосредоточиться. Дни сменяли друг друга, складывались в недели, и мысли о Муре все больше отвлекали его. Когда же она приедет к нему, как обещала, как они планировали? Сколько еще он сможет выдержать это ожидание? Прошло уже четыре недели. Путь неблизкий, требуются пропуска, у нее своя работа, у него – своя… но как же трудно было переносить эту неизвестность. Она мешала его работе. Он писал, слал телеграммы, в которых говорилось об этом. Ее поспешные, дразнящие ответы сосредоточенно перечитывались по многу раз и тщательно хранились, как и каждая записка от нее будет храниться у него до самой смерти. Один визит был уже обещан и отменен. Потом Денис Гарстин возвратился из поездки в Петроград с письмом и вестями о том, что Мура нездорова.

«Дорогой Локарт, – писала она, соблюдая формальности, которых они придерживались, – и опять это всего лишь письмо, а не я сама. Гарстино объяснит, как и почему. Но я надеюсь, что вы вскоре снова увидите красный свитер и сделаете чуть большую и лучшую работу… С наилучшими пожеланиями, Мура Бенкендорф»[140]. Самой мысли было достаточно, чтобы испытать непреодолимую тягу к ней.

Тем временем он ходил то на одни, то на другие встречи. Большинство из них были встречами с Лениным, Троцким или другими комиссарами – эти ему приходилось посещать самому, но иногда гора в лице коллег-дипломатов и агентов приходила к Магомету. Локарт устроил свою штаб-квартиру в номере люкс гостиницы «Элит» – изящном, но приземистом здании в квартале, который располагался неподалеку от улицы Петровка. Гостиница «Элит» была одной из немногих хороших гостиниц, все еще работавших в городе[141]. Казалось, что всем в Москве нужно было поддерживать отношения с представителем Великобритании – русские, англичане, французы, американцы, люди изо всех уголков прежней Российской империи хотели поговорить с ним. Его просили об одолжениях или предлагали услуги, обменивались с ним информацией и делились мнениями. При этом выгода от общения была обоюдной.

Так пролетали дневные часы; с наступлением темноты он писал отчеты и сообщения, самостоятельно трудясь над шифрами, потому что в его миссии не было для этого специального сотрудника. Лишь секретарь (которому не были доверены шифры), сам Локарт, Хикс и временами Гарстин. В России находились и другие британцы – предприниматели, журналисты, военные, которые не были связаны с миссией Локарта, но имели собственные интересы, зачастую по приказу британского правительства – различные фишки, которые переставлял Ллойд Джордж в своей игре в рулетку. Локарт имел минимальную или вообще не имел никакой информации об их делах, и все же русские считали, что он несет за них ответственность[142]. Лишь с немногими он имел прямые контакты. Кроуми и некоторые разведчики в Петрограде регулярно выходили с ним на связь, а иногда и приезжали к нему. Была еще военная миссия в Петрограде и Мурманске, задача которой была позаботиться о том, чтобы огромные запасы британского продовольствия, оставшиеся с тех времен, когда Россия была союзницей Великобритании, не попали в руки немцев. (Постоянно шли закулисные разговоры о том, что эта миссия является ядром сил вторжения – идея, которую Локарт энергично отвергал.) У него также было много дел с журналистом «Манчестер гардиан» (а позднее детским писателем) Артуром Рэнсомом – «Дон Кихотом с усами как у моржа», который был на дружеской ноге с большевиками и представлял собой хороший источник информации. Локарту он очень нравился.

Локарта время от времени приглашали присутствовать на заседаниях Центрального комитета, которые проводились в ресторане гостиницы «Метрополь». Здание было целиком реквизировано, чтобы стать парламентом и спальным корпусом для делегатов-большевиков, и переименовано во Второй дом Советов[143].

На одном из этих заседаний в начале апреля его представили человеку, который считался воплощением большевистского террора. Стройный, безупречный злодей из зажиточной белорусской семьи с козлиной бородкой с проседью и носом, похожим на кривую турецкую саблю, Феликс Дзержинский, основатель и руководитель ЧК, оставаясь на протяжении всей жизни радикалом, за плечами которого были годы тюремного заключения и ссылки, служил в военном подразделении большевистской партии во время Октябрьской революции. Его высоко ценил Ленин; он уже имел репутацию безжалостного истребителя всего, что пахло контрреволюцией. Эта встреча оказала на Локарта глубокое впечатление. И хотя у Дзержинского поблескивали глаза, а его тонкие изящные губы кривились в улыбке, Локарт не ощущал в нем и следа юмора.

Начальника ЧК сопровождал низкорослый коренастый мужчина лет сорока с длинным носом, нависающим над густыми черными усами; из-под густой шевелюры зачесанных назад волос на всех пристально смотрели узкие, внимательные, слегка смеющиеся глаза. Локарт был представлен ему и пожал руку, но оба они не проронили ни слова. Звали мужчину Иосиф Джугашвили – имя это ни о чем не говорило представителю Великобритании. Он сделал вывод, что этот человек честолюбив, но всерьез его никто не воспринимает. «Если бы собравшимся членам партии его представили как преемника Ленина, – позднее вспоминал Локарт, – делегаты расхохотались бы»[144]. Но Джугашвили уже превращался в страшного, несгибаемого человека и носил революционный псевдоним Сталин[145].

Дзержинский создал вокруг Ленина кольцо безопасности, противостоя множащимся угрозам в адрес большевистского государства. После месяцев беспорядка власть начинала вводить в Москве дисциплину. Заговорщиков-контрреволюционеров следовало искоренить, и анархисты были первыми в этом списке. Они считались сподвижниками большевиков во время революций прошлого года, но анархисты-коммунисты откололись, когда большевики отошли от их идеала – разрушения государства до основания – и начали устанавливать свою собственную диктатуру. Анархисты, загнанные в подполье, превратились в необычный и пугающий гибрид подрывного политического движения и криминальной чумы; в их рядах состояли бывшие солдаты, радикально настроенные студенты и преступники. Их лидеры пытались снять с себя ответственность за действия преступных элементов, но большевики решили, что анархисты, которые когда-то были союзниками, теперь стали контрреволюционными бандитами, и с ними должно быть покончено. ЧК начала кампанию по очистке от них партийных рядов.

Первый сильный удар по анархистам был нанесен 12 апреля. Поводом к нему послужил инцидент, имевший место несколькими днями раньше, когда автомобиль, принадлежавший Реймонду Робинсу – американскому коллеге Локарта, был якобы украден анархистами[146]. Рано утром более тысячи чекистов начали облавы в двадцати шести местах, известных как притоны анархистов, многие из которых находились в доходных домах на Поварской улице – в западном районе Москвы, где раньше жили богатые торговцы. Анархисты были хорошо вооружены, и перестрелки длились по нескольку часов, переходя от дома к дому, из комнаты в комнату. Десятки анархистов были убиты[147], а еще двадцать пять – казнены чекистами[148] на месте. Более пятисот были задержаны и увезены.

Днем того же дня Дзержинский послал машину за Робинсом и Локартом и распорядился, чтобы его заместитель Яков Петерс провел их по местам проведения облав.

Петерс был незабываемым персонажем. Латыш по рождению, он был фанатичным революционером. Несколько лет он прожил в изгнании в Англии и в 1911 г. привлечен к суду в Олд-Бейли в качестве одного из участников осады дома номер 100 на Сидней-стрит в Лондоне, в ходе которой бандой радикалов были застрелены трое полицейских. С Петерса было снято обвинение в убийстве, и в 1917 г. он возвратился в Россию, чтобы принять участие в революции. У него было широкое круглое лицо со вздернутым носом и ртом с опущенными вниз уголками, похожим на серп; он смотрел на мир напряженными горящими глазами. Как чекист он был совершенно неумолим, не испытывая жалости или душевного волнения. Если нужно, он мог казнить и пытать, но не получал от этого удовольствия. Безопасность государства – вот что было важным, и подобно Ленину и Дзержинскому он считал, что террор – самый эффективный способ ее обеспечить[149].

Но он был воспитанным человеком и умел держаться учтиво. В этом же году Локарту придется узнать Якова Петерса гораздо ближе, и, несмотря на все, что он знал об этом человеке от людей, которых тот без долгих рассуждений обрекал на пытки или смерть, и все то, что Локарт сам перенес при «общении» с ним, ему было трудно испытывать к нему неприязнь.

Петерс имел слабость к англичанам и американцам, и ему нравились Локарт и Робинс. Казалось, он получал удовольствие от того, что водит их из дома в дом по Поварской улице, демонстрируя им трупы и разрушения – результат безжалостного обращения ЧК с контрреволюционерами. Локарт не мог найти в себе большого сочувствия к убитым и наказанным; убогость и запустение, которые они создали и в которых жили в этих роскошных, комфортабельных домах, – грязь повсюду, разрезанные ножами картины, фекалии на коврах – вызывали в нем отвращение[150]. В этом районе он жил в те времена, когда работал в консульстве. Они с Джин снимали квартиру всего через улицу от этого самого места. Эти дома, загаженные и находящиеся в состоянии упадка, принадлежали его соседям и знакомым.

Но женщина, застреленная в гостиной дома Грачевой, вызывала совсем другие чувства. Проститутка или нет, она была молода и, очевидно, ни в чем не виновата. Петерс холодно заметил, что, возможно, к лучшему, что она погибла, но почему сделал такой вывод: потому ли, что она была проституткой, или просто потому, что была не очень привлекательной, – не сказал[151].

Это был день, который останется в памяти Локарта навсегда. Он доказал следующее: большевики, несмотря на все их колебания в отношении войны, были способны закрутить стальные гайки на своих городах. Они могли создать и мощное государство. В тот момент, однако, не было ясно, являлась ли такая перспектива обнадеживающей или ужасающей.

Воскресенье 21 апреля 1918 г.

Россия снова зазеленела. Снега растаяли, и на деревьях, которые мелькали за окном поезда, распускались почки.

Мура надолго застряла в Петрограде, и ей было странно снова находиться в движении. Приблизительно в это время в прошлом году она ехала в Йендель в надежде на то, что революционное безумие закончилось и мир снова успокоился. Теперь дорога в Йендель была отрезана, а мир снова скатился в безумие, которое невозможно вылечить. Она задавала себе вопрос, увидит ли когда-нибудь своих детей. Мура была готова признать, что у нее не очень хорошо развит материнский инстинкт, но, по собственной оценке, она любила своих детей. Любила ли она их настолько, чтобы пожертвовать собой ради них, – это еще не подверглось испытанию[152].

Поезд тащился в Москву долго – весь день и всю ночь, вызывая в памяти воспоминания о бесконечном путешествии в фамильное поместье Березовая Рудка, когда она была ребенком. Поместье находилось почти вдвое дальше от Москвы, и после смерти ее отца уже не было радости от конца пути. Как все изменилось теперь во всех отношениях! С каждой оставленной позади милей приближался момент, когда она наконец увидит Локарта.

Поезд замедлил ход, проезжая по северному пригороду Москвы, сердце Муры забилось немного быстрее. Как только он, дернувшись, остановился на Николаевском вокзале[153] в облаке пара и дыма, она взяла свой саквояж, поправила юбку и шагнула на платформу. Ей галантно помог Джордж Ле Паж, крепкого телосложения, бородатый и общительный офицер военно-морского флота, который ехал на том же поезде. Ле Паж был сотрудником миссии Френсиса Кроуми и приехал в Москву по срочному делу к Локарту.

Ситуация в военно-морской сфере складывалась не очень хорошо и для англичан, и для русских. Кроуми – Старый Кроу (в переводе с английского дословно: старая ворона), как называла его Мура, был подавлен последние две недели, так как ему в конце концов пришлось уничтожить свою любимую флотилию подводных лодок. В начале апреля было получено подтверждение, что Германия отправляет армейский дивизион, чтобы захватить контроль над Финляндией, где все еще продолжался конфликт между красными и белыми финнами и русскими войсками. Флотилия Королевского военно-морского флота, все еще укрывавшаяся в Гельсингфорсе после отступления из Ревеля, находилась под угрозой. В отсутствие боевых экипажей не было никакой возможности привести субмарины в движение. 3 апреля Кроуми отправился в Гельсингфорс. Тамошнее бизнес-сообщество, которое помогало финансировать немецкое вторжение, предложило ему пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, если он помешает Красному флоту русских предотвратить высадку немцев. Стань Кроуми наемником, он мог быть богатым человеком – не так давно один русский белогвардеец, настроенный против большевиков, предложил ему пять миллионов, если он передаст флотилию Белому движению[154].

Какова бы ни была ее стоимость на открытом рынке, подлодки были бы бесценны для немцев. Кроуми приказал своему заместителю лейтенанту Дауни уничтожить флотилию. За последующие пять дней, пока немецкая дивизия высаживалась и двигалась к Гельсингфорсу, подлодки были отбуксированы в район плавучих льдов, в них были заложены и взорваны заряды. Через несколько минут после каждого затопления происходил титанический взрыв, когда морская вода устремлялась в проломленный корпус подлодки и взрывались огромные аккумуляторы[155]. Кроуми остался в Гельсингфорсе, чтобы способствовать поспешному бегству трех британских торговых судов[156]. Измученный после дней «тяжелого труда в качестве инженера, кочегара, матроса и шкипера в одном лице с группой бесполезных армейских офицеров», он «выбрался из Гельсингфорса в самый последний момент» с помощью своих белых друзей[157]. Он был огорчен потерей субмарин и чувствовал, что никогда не простит этого белофиннам[158]. После того как флотилия была выведена, исчезли последние функции той роли, которую играл капитан Кроуми как офицер военно-морского флота; с этого момента он полностью стал дипломатом и агентом разведки.

Мура, работавшая каждый день в офисе британской миссии в Петрограде, все это понимала. Интрига волновала ее, и она всегда жаждала информации. В какой-то степени ее любопытство родилось из необходимости понимать, что происходит с ее страной и каково может быть ее будущее, но также воодушевляло ощущение того, что она является частью событий, изменяющих мир[159]. Ее интерес был замечен, и один-два представителя британской миссии обеспокоились ее дружбой с Локартом. «Хорошо бы Локарт предупредил, нужно ли относиться с подозрением к Бенкендорф», – написал один из них[160]. Но Мура ни разу не дала им повода для подозрений, и ей было разрешено продолжать работу.

Она и Лепаж взяли извозчика до Петровки. Мура, которая была плохо знакома с городом, с любопытством смотрела на мелькающие улицы. Москва была менее европейской, чем Петроград, – больше луковичных куполов и приземистых азиатских арок, чуть меньше фасадов в палладианском стиле, – и все же она не так уж сильно отличалась от него. Но, как вскоре она узнает, обстановка в городе начала меняться, становиться более контролируемой; в нем стало меньше радикальных инакомыслящих, преступности и поселился сильный страх.

Это было новое гнездо большевиков. Мура размышляла, понравится ли ей оно. Создавалось впечатление, что это другая страна по сравнению с Петроградом. Она спрашивала себя, изменил ли этот город Локарта и что она почувствует, когда снова увидит его после столь многих недель тревожного ожидания.

Прошла неделя после облавы на анархистов, объем работы у Локарта и не думал уменьшаться. Ему по-прежнему приходилось управляться почти со всеми делами в одиночку.

Он остался без капитана Хикса через несколько дней после приезда в Москву. Локарт отправил его в Сибирь проверить реальность сообщений о том, что там орудует немецкая бандитская армия, состоящая из бывших военнопленных, вооруженных и мобилизованных большевиками. Такое сообщение поступило из SIS, и содержащиеся в нем утверждения были решительно отвергнуты Троцким, который с радостью благословил расследование. Хикс отсутствовал уже целый месяц и проехал всю Сибирь, заезжая в лагеря военнопленных в компании офицера из американского Красного Креста. Не было найдено ни одного вооруженного немца[161]. Локарт возложил вину за этот фарс на своего врага – министра иностранных дел Артура Бальфура и его нелепую политику. «Во что мы играем, знает один Господь Бог, – ядовито написал он в своем дневнике, – но нельзя ожидать многого от 74-летнего министра иностранных дел»[162].

Хикс должен был вернуться со дня на день, и Локарт был бы очень рад его видеть. Хики стал незаменимым коллегой и другом. Он также был докой в работе с шифрами.

А пока следовало работать за двоих. Воскресное утро было целиком занято встречами в гостинице «Элит». В этом не было ничего необычного. Необычным было чувство подавляемого волнения, вызывавшего у него дрожь. В десять часов из Петрограда прибыл Ле Паж[163]. Существовали страхи в отношении российского Черноморского флота, который был уязвим и мог быть захвачен немцами, орудовавшими на Украине. Англичане были обеспокоены по очевидным причинам, а большевики не были уверены в верности матросов[164]. Ле Паж перед революцией служил на флоте и хорошо знал его. Его интересовало мнение Локарта относительно политической ситуации и возможности добиться встречи с Троцким (который занял пост военного комиссара, несмотря на то что Россия так и не могла снова начать войну с Германией).

Были и другие тревожные вести из Петрограда. Майор Макальпайн – представитель военной миссии, которая эвакуировала запасы продовольствия, вообразил себя экспертом по ситуации в России и стал отправлять в Лондон донесения с критикой политики «слепой поддержки» Локартом правительства большевиков[165]. Макальпайн был не единственным, кто мутил воду; несколько офицеров (к счастью, не Кроуми или Гарстин, которые оставались ему верны) начали против него кампанию. «Тупые дураки», – едко написал о них Локарт в своем дневнике[166]. Но ввиду продолжающегося мира и неизбежного приезда в Москву посла Германии становилось все труднее противостоять той точке зрения, что большевикам нельзя доверять[167].

Локарт провел много времени в беседах с Ле Пажем, но внутренне кипел от нетерпения. Ему была интересна лишь гостья, которая приехала вместе с Ле Пажем. После разочарования, которое принесло ему письмо, привезенное на прошлой неделе Гарстином, Локарт затрепетал, когда получил вторую записку, поспешно нацарапанную на листке, вырванном из блокнота: «Дорогой Локарт, пишу несколько торопливых строк на работе, чтобы сообщить, что мне лучше… Обязательно пишите еще и держите для меня комнату в «Элит» на воскресенье. С наилучшими пожеланиями, Мура Б.»[168]

После того как Ле Паж ушел, были еще и другие обязательные встречи. Закончатся ли они когда-нибудь? Они все тянулись и тянулись. Мура была здесь, в этом самом здании, а дела не позволяют ему прийти к ней. Было около часу дня, когда последний посетитель пожал ему руку и Локарт проводил его до дверей. Локарт задержался у зеркала, поправил галстук, откинул назад волосы, одернул манжеты и поспешил на лестничную площадку. Взяв себя в руки, он спокойно спустился по лестнице этажом ниже, где находился номер люкс, который служил гостиной и столовой его миссии. Он помедлил перед дверью, перевел дух и вошел.

Комната была залита полуденным весенним светом. У окна стояла Мура, и ее темные волнистые волосы светились под солнечными лучами. Локарт остановился, а затем молча пошел к ней, столь переполненный чувствами, что не мог говорить. Когда ее взор обратился на него и она подарила ему улыбку, он осознал, что эта связь не такая, как любая другая, что эту женщину он никогда не сможет выбросить из головы. «В мою жизнь, – вспоминал он, – вошло нечто, что было сильнее любых других уз, сильнее, чем сама жизнь»[169].

С этого мгновения больше не будет никакого притворства, мимолетных поцелуев, соблюдения установленных норм и правил. Для Локарта это будет страстное приключение; для Муры начнется борьба за то, чтобы принять чувства, которые он пробудил в ней.

В тот вечер они пошли на балет «Коппелия» в Большой театр[170]. Локарт однажды уже сидел здесь в ложе и смотрел, как Керенский доводит аристократическую аудиторию до неистовства и экстаза своим ораторским искусством. (Он понятия не имел о том, что женщина, сидевшая рядом с ним в тот момент, недолгое время была любовницей Керенского.) «Коппелия» была гораздо более спокойным спектаклем. Аристократов в ложах сменили высокопоставленные большевики, но балет оставался тем же самым, что и всегда, и можно было забыть о том, что революция вообще была[171].

Сознавал ли Локарт некую иронию в теме балета – и если да, то отождествлял ли он эту тему с Францем, увлеченным женщиной, которая была жива в его собственном воображении, размышлял ли о том, нет ли за кулисами доктора Коппелиуса, который дергает за нитки, – он никогда не писал об этом. Его благоговение перед Мурой было абсолютным. Со своей стороны Мура все еще не понимала, что значат ее чувства. Она не была женщиной, которая любила, совсем как Коппелия. Или, по крайней мере, не была ею до настоящего времени. Оглядываясь назад на это время, она начинала думать, что тогда пробуждалась, возвращалась к жизни.

Иллюзия, будто они вернулись в дореволюционные времена, рассеялась, когда занавес опустился и оркестр заиграл «Интернационал» вместо былого «Боже, царя храни».

Локарт и Мура вышли из театра в холодную весеннюю ночь и направились в «Элит». Идти больше было некуда, когда в городе шел процесс наведения порядка. В первые несколько недель их пребывания в Москве Локарт, Денис Гарстин и приехавший на время агент SIS Джордж Хилл ходили в нелегальное кабаре, носившее вполне подходящее название «Подполье», которое находилось в подвальном помещении на Охотном Ряду – улице, соединявшей Большой театр и Красную площадь, всего в квартале от Кремля. В этом «Подполье» можно было купить шампанское, и богатая публика, настроенная против большевиков, слушала декадентские песни, исполняемые актером, композитором и кинозвездой Александром Вертинским, включившим в свое творчество цыганскую музыку, которую Локарт считал невыразимо чувственной. Меланхоличная манера исполнения Вертинского вызывала глубокий душевный отклик у аудитории – класса деморализованных людей, лишенных всякой надежды. Однажды ночью на «Подполье» совершила налет банда, состоявшая из бывших офицеров российской армии, опустившихся до воровства. Распихивая по карманам деньги и часы посетителей кабаре, бандиты, заметив военную форму Хилла и Гарстина, не взяли их имущество. «Мы не грабим англичан», – сказал Локарту главарь бандитов и извинился от имени своей страны за презренное состояние, до которого она дошла[172].

Теперь не было никаких кабаре. Большевики считали их противозаконными, и чистки, которые покончили с анархистами, также положили конец подпольной ночной жизни города.

Под музыку «Коппелии», которая все еще звучала в их ушах, Локарт и Мура вернулись в «Элит». Так как Хикс все еще был в отъезде, его номер люкс был в распоряжении Локарта. Он забронировал для Муры отдельный номер, но она не спешила удалиться в него. На протяжении всей последующей недели она не часто пользовалась им.

Он писал ей стихи точно так же, как делал это для своей малайской принцессы. Муре они доставляли большое удовольствие. Были и другие вечера, когда они ходили на балет и гуляли по городу. В распоряжении Локарта был автомобиль, и он использовал его на полную катушку. С наступлением весны любимым местом стал опустевший дворец в Архангельском, находившийся к западу от Москвы. Бывшая загородная резиденция князей Юсуповых – это был идиллический уголок, маленький и изящный дворец, построенный в лесу на излучине Москвы-реки. И хотя земли поместья перешли к крестьянам, дом оставался чудесным образом нетронутым. Ни мародеров, ни незаконно вселившихся жильцов в нем не было; просто изящный дворец персикового цвета, нежилой и набитый бесценной мебелью и произведениями искусства. Вряд ли у кого-нибудь в Москве был транспорт, и в этот короткий весенний период они могли наслаждаться этим местом в безмятежном одиночестве[173].

К концу той недели Локарт и Мура перешли черту, когда романтический флирт превратился в физические узы, и оставили ее далеко позади. Они стали любовниками.

Мой дорогой…

Мура помедлила, и ее перо зависло над бумагой. Как к нему обращаться? Ну, уж точно не «Локарт», не сейчас. Она никогда его не называла иначе. Ее перо нерешительно вывело строчку, а в конце написало… Локи. Она улыбнулась.

Мура вернулась в свою квартиру в Петрограде, проведя неделю в Москве, и все еще пыталась во всем разобраться[174]. Она не могла даже решить, какой правильный тон взять в письме. «Пишу второпях, чтобы сказать тебе, что я очень и очень по тебе скучаю… Спасибо за московскую неделю. Ты себе представить не можешь, какое удовольствие я получила от нее».

Это было безнадежно – неужели она пишет одному из родственников-Бенкендорфов? Или человеку, который волновал ее больше всех других, которому она открылась, отдалась?

«Это глупо, – нетерпеливо продолжила она, – человеку с таким характером, как мой, прятать свои истинные чувства. Но ты знаешь, что я очень-очень тебя люблю, иначе всего, что случилось, просто не было бы».

Но что же именно произошло между ними? Почему она все еще не могла разобраться, что это были за чувства? Она продолжала писать, колеблясь между ролями друга и любовницы. Она обещала ему «глубокую, большую дружбу с ним, мужчиной, который любит Россию, обладает большим умом и добрым сердцем». Она умоляла его: «Не ставь меня в один ряд с другими, ладно? – с теми, кто ведет себя легкомысленно и кого ты не принимаешь всерьез, – оставь отдельное, небольшое место для меня, где я останусь надолго».

И все равно выходило как-то не так. Она была похожа на певца, который пытается овладеть новой, ускользающей мелодией и берет неверные ноты.

Оставив в стороне сантименты, Мура прибегла к своему первому инстинкту – любознательности. Она упомянула тревожные слухи о том, что вторжение немцев неизбежно и Петроград не сможет устоять. Не знает ли Локарт, придут ли немцы?

Сбиваясь, она вернулась к небрежному тону, привычному для нее, тону, которым она разговаривала с друзьями. «Надеюсь, что смогу приехать еще на Пасхальной неделе[175]. Я со страхом и нетерпением жду ее… Ну, до свидания – или лучше au-revoir. Береги себя. Напиши, что привезти. Я не могу взять твою шляпу, так как ты не дал мне ключ».

Она подписалась «Люблю и целую. Мура»[176].

Пройдет еще немного времени, прежде чем она поймет, как петь эту незнакомую песню, как выражать то, что она чувствует. Что касается самих чувств, она так и не научится полностью управлять ими или полностью понимать их.

В то время как связь между Мурой и Локартом делалась все крепче, напряженные отношения между их странами приближались к точке разрыва.

23 апреля, на второй день после приезда Муры в Москву, в столицу прибыл новый посол Германии граф Вильгельм фон Мирбах, чтобы приступить к своим обязанностям. Локарт пришел в ярость, узнав, что большевики реквизируют сорок гостиничных номеров в «Элит» для Мирбаха и штата его служащих, большая часть которых находилась на тех же этажах, что и комнаты Локарта. «Белый от гнева» (и, наверное, охваченный сильными чувствами, навеянными присутствием Муры), он пошел к заместителю Троцкого Чичерину жаловаться. Получив от него извинения, но не удовлетворенный, Локарт связался с самим Троцким (его пришлось вытаскивать с заседания, чтобы поговорить с ним по телефону) и пригрозил, что свернет свою миссию и уедет из Москвы, если Мирбах останется в «Элит». Троцкий сдался, и граф вместе со своими сотрудниками был перемещен в гостиницу рангом пониже[177].

На тот момент Великобритания имела дипломатическое преимущество перед Германией. Когда Мирбах был приглашен на первую официальную встречу, эта встреча была не с самим Лениным, а с его заместителем, и ее тон был «кисло-вежливым»[178]. Тем временем Локарт отправил телеграмму в Лондон с сообщением о том, что большевики готовы согласиться на все предложения англичан предоставить им доступ к Восточному германскому фронту через территорию России. Вооруженные силы союзников могут прибыть через Архангельск на севере или с востока через Сибирь. Оставались лишь несколько камней преткновения, которые требовалось убрать[179]. И если в свободные минуты Локарт наслаждался присутствием Муры, то в рабочие часы он вел переговоры с Троцким и Уайтхоллом. Он и Гарстин составили список предложений, которые должно было рассмотреть правительство Великобритании, включая возможность открытого сотрудничества с большевиками в случае, если, как давал понять Троцкий, они способствовали военной экспедиции союзников через территорию России. Казалось, что Локарт и Гарстин уже нашли решение; даже министр иностранных дел Бальфур начал соглашаться с этой идеей[180].

Чего Локарт открыто не признавал, так это того, что он начал терять веру в свою собственную политику дружбы с большевиками. Появление Мирбаха потрясло его, и он знал, что SIS делала все, чтобы форсировать этот вопрос. Через свои связи в разведке Локарту стало известно, что антибольшевистские элементы в России, возглавляемые Борисом Савинковым – бывшим военным министром в правительстве Керенского, готовят государственный переворот.

И хотя позднее Локарт отрицал это, он связался с Савинковым и узнал о его планах[181]. Государственный переворот был назначен на 1 мая. Министерство иностранных дел Великобритании с большой настороженностью отнеслось к Савинкову (при царе он занимался антиправительственной террористической деятельностью), но английская разведка втайне планировала поддержать государственный переворот и оказывала ему финансовую помощь. Если государственный переворот будет успешным, то миссия Локарта разлетится в прах.

Но государственный переворот Савинкова в Первомай так и не состоялся. В ЧК узнали о нем, и организаторы были вынуждены его отложить. Вместо этого Первое мая в Москве было отмечено первым триумфальным парадом Красной армии на Красной площади[182].

Никто так никогда и не узнал, кто предупредил большевиков о заговоре. Возможно, это был один из командиров ленинской латышской «преторианской гвардии», которого Савинков пытался подкупить. Немцы были, по-видимому, необычайно хорошо информированы о готовящемся деле, и именно по их новостным каналам пришло сообщение о предотвращенном государственном перевороте.

Одним человеком, который знал о нем заранее, была Мура. Она разговаривала о нем с Локартом во время своего пребывания в Москве и ссылалась на него в том нерешительном письме к нему после возвращения домой. «Первого числа ожидают разных событий», – с тревогой написала она, очевидно боясь, что в результате антибольшевистского мятежа может произойти вторжение немцев[183]. Приблизительно в это же время один или два сотрудника британской миссии в Петрограде – не из круга ее друзей, разумеется, – начали снова задумываться о благонадежности мадам Бенкендорф. Это не имело никаких последствий, и она продолжала выполнять свою работу. Почти все английские служащие доверяли ей, и в министерстве иностранных дел Великобритании ее считали заслуживающей доверия. И хотя глава английской военно-морской разведки был потрясен тем, что русских женщин нанимают в качестве служащих (он узнал об этом от Кроуми), и порекомендовал немедленно прекратить эту практику, министерство иностранных дел предложило, чтобы этот запрет относился к «другим женщинам, помимо мадам Бенкендорф»[184].

Кто бы ни был этот информатор, после неудавшегося государственного переворота Борис Савинков избежал ареста и стал готовить новый заговор. Другим человеком, бежавшим из Петрограда в это время, был финансист Хью Лич – агент SIS и основной работодатель Муры. Он не только помогал переправлять деньги заговорщикам против большевиков, но и начал терять их доверие из-за каких-то темных финансовых махинаций. Также на его хвосте была ЧК. Как его имя попало в поле их зрения – это другой неясный момент. Возможно, не без помощи разочаровавшихся «белых» повстанцев или благодаря кому-то внутри британской миссии… Лич отрастил бороду, спрятался ненадолго в Царском Селе, а затем бежал в Мурманск, где нашел убежище в британской военной миссии[185].

В то время как операции англичан в России рушились, немцы во главе с Мирбахом максимально использовали неудавшийся государственный переворот Савинкова, видя в нем возможность отдалить друг от друга англичан и большевиков и обеспечить себе контрольную долю в России. Война, которая велась в Европе, приобрела новый фронт – его окопы располагались в Москве, а Мирбах и Локарт были воюющими сторонами. И в соответствии с духом войны это было противоборство, в котором один из них окажется убитым.

Глава 7. Давние враги, удивительные союзы. Май – июнь 1918 г.

Их жизнь определяли нетерпение и страстное желание. Мура в Петрограде и Локарт в Москве жили от встречи до встречи. Письма и телеграммы летали между ними туда и обратно; были и записки, торопливо написанные в перерывах между встречами и отчетами, и письма, над которыми долгими часами они размышляли по ночам. Их связь все еще была неопределенной: она выходила за рамки обычных интимных отношений, переходя в область страстного увлечения, но все же Мура еще не знала, как назвать это чувство. Он стал для нее Локи, и она посылала ему поцелуи, а не «наилучшие пожелания», как своим друзьям, но она все еще пыталась разобраться в своих чувствах. Она была глубоко к нему привязана и говорила об особой дружбе, но слово «любовь», исчезнувшее из ее приветствий, должно было вскоре снова появиться в более значимой форме.

Она не могла сформулировать, какие чувства испытывает к своему любовнику-англичанину; знала только, что хочет быть с ним.

В мае у них появилась возможность снова встретиться, и они ухватились за нее с радостью. Эрнст Бойс – руководитель бюро SIS в Петрограде, ехал в Москву на встречу с Локартом. Мура воспользовалась случаем поехать с ним[186], и в четверг 9 мая, спустя две тревожные недели после их последней встречи, села в поезд. С ней поехала ее давняя подруга Мириам.

Возможно, Мура трезво оценивала, во что ввязывается, сделав Локарта своим любовником, и, возможно, это влияло на ее чувства – подогревало трепет, усиливало радостное возбуждение и поднимало ее самооценку. Подозревала она об этом или нет, но поезд, летевший к Москве, вез ее к важнейшему моменту в ее жизни. Сильное чувство и сильная опасность будут ее постоянными спутниками начиная с этого момента.

Когда они с Локартом встретились в Москве, страсть, зажженная вновь, стала началом нового этапа в их отношениях и ее жизни. Она стала учиться любить.

Локарт ожидал прибытия петроградского поезда с острой тревогой. Его сильное желание увидеть Муру – душевное волнение и физическое притяжение – было лишь ее частью. В Москве нарастал кризис, и почти каждый день приносил тревожные сюрпризы. Он с нетерпением ожидал встречи с Бойсом, которого властно вызвал два дня назад, чтобы тот объяснил внезапный приезд в Россию нового английского секретного агента[187].

В начале той недели Локарт пришел в замешательство, когда узнал от одного сотрудника Министерства иностранных дел большевиков, что у ворот Кремля появился англичанин, назвавшийся Рейли, который заявил, что является посланником Ллойд Джорджа, и потребовал встречи с Лениным[188]. С Рейли провели беседу, и большевики захотели узнать, может ли Локарт поручиться за него. Допуская, что Рейли, вероятно, какой-нибудь путешествующий сумасшедший, но также понимая, что никакая чепуха не может стоять за британскими секретными службами, Локарт вызвал Бойса, который приехал ближайшим поездом.

К удивлению Локарта, Бойс подтвердил, что этот человек, носящий оперативное прозвище ST_1, был агентом SIS. Фактически он был главным агентом в России наряду с капитаном Джорджем Хиллом. Он прибыл в страну несколько недель назад, поселившись в Петрограде, прежде чем приехать в Москву. Его имя, неправильно написанное как Reilli на пропуске, который ему дал Литвинов (тот самый дипломат, с которым Локарт обедал в «Лайэнз»), было Сидней Рейли. А миссией было, по-видимому, стать неофициальным посланником, как и Локарт. На самом деле он был послан, чтобы взять на себя руководство тайными действиями Великобритании против немцев. По крайней мере, такой изначально казалась его задача. С течением времени становилось все менее ясно, что Сидней Рейли делает в России и соответствует ли это тому, что ему официально было поручено делать (что само по себе тоже не было ясно). Очевидно, он был еще одной из многочисленных рулеточных фишек, которые правительство Великобритании рассыпало на красном сукне.

Встретившись с ним, Локарт не знал, что и думать. Рейли был мужчиной средних лет, худощавого телосложения, с темными глазами и тонким лицом. Одни считали его греком, другие – евреем. Его коллега по разведке Джордж Хилл охарактеризовал его «ухоженным и выглядящим как иностранец» и отметил его иностранный акцент[189]. Откуда бы Сидней Рейли ни был родом, он не был ирландцем[190]. Локарт, злой на него из-за переполоха, который тот вызвал в Кремле, «отчитал его, как школьный учитель, и пригрозил отправить на родину»[191]. Рейли воспринял это нормально, отражая враждебные выпады абсурдными отговорками. Локарту все же понравился Сидней Рейли, хотя, если бы он имел представление о той смертельной опасности, которую тот навлечет на него еще до конца года, возможно, отнесся бы к нему с меньшей терпимостью. Но он все равно восхищался дерзкой храбростью этого человека.

После неудавшейся попытки проникнуть в Кремль через парадную дверь Рейли принял свой обычный облик левантийского грека по имени господин Константин и отбыл в Петроград. Там через давнего русского знакомого он сумел раздобыть себе должность агента в отделе уголовных расследований ЧК. Обустроив свою жизнь таким образом, он имел полную свободу передвижений по России и мог заниматься любой тайной деятельностью, какая ему могла взбрести в голову[192].

Тем временем Локарт обратил внимание на свои собственные дела и Муру. Две линии его жизни – любовь и интрига – медленно и незаметно переплетались, и Мура с готовностью вплеталась в них.

20 мая 1918 г.

За городом Москва-река делала большой изгиб на юго-запад. Вдоль реки тянулись низкие лесистые холмы, известные как Воробьевы горы. В темноте перед восходом солнца первые трели предрассветного птичьего хора прервались шумом мотора. Фары автомобиля мелькали среди деревьев, когда машина взбиралась вверх по извилистой дороге, проходившей по некрутому склону.

На вершине холма машина припарковалась, и из нее вышли двое. Рука об руку они бродили среди деревьев. Стояли под деревьями в прохладном воздухе, сонные от любви и ночей без сна, и ждали восхода солнца.

Локарт и Мура были уставшими и пьяными. Они всю ночь не ложились спать, засидевшись за праздничным столом со своими друзьями – узким кругом англичан, которые сгруппировались около Локарта во все более неустроенной обстановке в Москве. У Локарта служил молодой человек, лейтенант артиллерии по имени Гай Тэмплин, который родился в России и превосходно говорил на русском языке[193]. Накануне был двадцать первый день рождения Тэмплина, и Локарт решил устроить вечеринку. Местом празднования был ночной ресторан «Стрельна» в Петровском парке за городом. «Стрельна», одно из заведений подобного рода в этом парке, была невероятным местом – огромный застекленный зимний сад, в котором росли тропические растения даже в разгар московской зимы, а посетители обедали сидя в гротах и кабинетах, устроенных внутри стеклянной ограды. Это было излюбленное и часто посещаемое Локартом место в те времена, когда он работал в московском консульстве. Здесь царила мадам Мария Николаевна[194] – красивая дама средних лет, которая пленительно исполняла цыганские песни, мелодии которых больше всего волновали кровь Локарта. Каким-то образом ее ресторан-кабаре избежал закрытия чекистами.

Ее дни были сочтены, и все знали об этом. Казалось, что и дни пребывания англичан в Москве тоже сочтены. Вечеринка в честь дня рождения Тэмплина была – или так казалось тогда – прощальным «ура» миссии Локарта. А для самого Локарта это было еще и прощание с Мурой, которая на следующий день уезжала в Петроград, проведя вместе с ним десять дней[195].

Эти десять дней были насыщенными по многим причинам. После того как Рейли улизнул из Москвы, в ней нарисовалась другая таинственная личность и вступила в контакт с Локартом. На этот раз это был человек, известный и Локарту, и Муре. Боясь за свою жизнь после предпринятых им попыток организовать вооруженное сопротивление большевикам, нежданный визитер был не кто иной, как бывший премьер-министр всей России и любимец народа Александр Керенский. Он путешествовал, переодевшись в сербского солдата, и отчаянно хотел выбраться из России, прежде чем большевики схватят и убьют его.

Его единственной надеждой был английский маршрут через Вологду и Мурманск. Он обратился за визой к старому Уордропу – генеральному консулу (последнему просевшему островку британского посольского присутствия в России), но безуспешно. Уордроп не хотел предпринимать никаких действий, не проконсультировавшись с Лондоном. Локарт не был уполномочен выдавать визы, но сделал ее, поставив на ложном сербском паспорте Керенского подпись и печать[196].

Этого было достаточно. Керенский с горсточкой своих верных спутников отправился на север к открытому всем ветрам английскому аванпосту на побережье Баренцева моря. Несколько недель спустя он появился в Лондоне, что сопровождалось широким освещением в прессе; Керенский утверждал, что «приехал прямо из Москвы», но отказывался рассказать в деталях, как именно[197].

Когда Керенский покинул берега своей родины, большевики отменили одну из самых популярных мер, которая была принята его временным правительством – 16 июня правительственная газета «Известия» объявила о возвращении смертной казни – меры, на введении которой Ленин настаивал несколько месяцев. Троцкий написал о реакции Ленина на весть об отмене смертной казни Керенским. «Чепуха, – сказал он. – Как можно делать революцию без расстрельных команд?»[198]

Отношения Троцкого с Локартом тоже рассыпались. Во время пребывания Муры в Москве Кроуми дважды приезжал из Петрограда, и вместе с Локартом они встречались с Троцким, чтобы обсудить уничтожение Черноморского флота. Это были последние встречи Локарта с самим Троцким, потом он будет видеть только его заместителей.

Звезда Британии, по-видимому, закатывалась, и настроение в ресторане «Стрельна» в тот вечер было предотъездное. Цыганские песни мадам Марии Николаевны заполняли летнюю ночь тоской, ритм гитар и глубина ее контральто всегда оказывали воздействие на Локарта. «Теперь все это возвращается ко мне, – писал он, – как любое переживание, которое не может повториться»[199]. Помимо него и Муры на той вечеринке присутствовали пять человек. Именинник – молодой Тэмплин был одним из них. Вторым был Хикс, вернувшийся из своей долгой поездки в Сибирь, с еще одним помощником Локарта по имени Джордж Лингнер. Денис Гарстин, как всегда, добавлял веселья, и капитан Джордж Хилл – агент SIS тоже был здесь, выделив для вечеринки время из своей шпионской жизни.

Они постепенно пьянели и по очереди выходили наружу под липы, чтобы освежить голову. Только Локарт оставался на своем месте, погруженный в музыку, вместе с Мурой, у которой была сильная сопротивляемость алкоголю, и она могла выпить столько, что крепкие мужчины от такой дозы были уже без памяти, а у нее лишь немного заплетался язык.

Локарт уговорил мадам Марию Николаевну повторить несколько раз один романс, который назывался «Я не могу тебя забыть» и был, по его словам, «созвучен буре в моей душе», «пульсирующей мольбой желания и страсти», о мужчине, который имел репутацию неверного волокиты, но был покорен одной женщиной: «…но отчего других я забываю и не могу одну тебя забыть»[200].

После вечеринки в ранние предрассветные часы они с Мурой сели в автомобиль и направились на Воробьевы горы. С лесистых склонов открывался захватывающий вид на город. Двое влюбленных смотрели, как восходит солнце, разливая яркий свет на шпили Кремля и блестящие купола. Оглядываясь на прошлое, Локарт увидел в этом предвестие жестокого, уже просачивающегося возмездия, которое скоро начнет затапливать город.

Мура наконец узнала и наконец поняла, что чувствует. Это было откровение. Как только вернулась в Петроград, она поспешила облечь свои чувства в слова. «Я попалась раз и навсегда», – написала она Локарту[201]. Только одно теперь имело для нее значение – «моя любовь к тебе, мой милый. Я по-детски счастлива и так уверена в будущем». Вместе с любовью пришла тревога, желание быть с ним всегда. Но существовало столько препятствий: оба они были в браке, а революционная волна была на подъеме и заставляла жить порознь. Возможно, вскоре ему придется покинуть Россию, тогда как она была здесь в ловушке, а ее дети – в Эстонии за немецкой границей. Она пыталась – глупо и бессвязно – выразить свои чувства к нему, когда он пришел провожать ее на вокзал после раннего утра, проведенного на Воробьевых горах. Но он не дал ей говорить. Им ничего не оставалось делать, только надеяться, что они каким-то образом победят судьбу.

Любовь могла либо поддержать их в эти ужасные времена, либо уничтожить. Одно было наверняка: Мура будет делать все, что придется, лишь бы выжить. В этом отношении она не изменилась. Сложности ее нежных чувств к Локарту были мелкими по сравнению с противоречиями в другой деятельности, в которую она оказывалась втянутой.

Нигде и никогда не было записано, когда они впервые обратились к ней. История также умалчивает, какой именно они нашли к ней подход или кто был ответственным. Также неизвестно, какие приманки ей были предложены – или какие высказаны угрозы. Все, что выплыло на свет – и то лишь для горстки людей, – это то, что Мура начала шпионить за Локартом и его коллегами по поручению ЧК.

Слухи, которые поползли позже, были неточными. В них не говорилось о том, что слежка за Локартом была лишь небольшой частью того, что она делала. Никто, по-видимому, и не подозревал, что человеком, который инструктировал и подготавливал ее для шпионской работы и проложил путь, приведший ее в ЧК, был сам Локарт.

В те недели весны и лета он был еще больше озабочен положением своей миссии: его беспокоила политика большевиков, место Германии в ней и многочисленные противоречивые направления деятельности Великобритании в России. Будет ли военное вторжение, тайная подрывная деятельность или дипломатия?

Он был настолько озабочен, что Мура, вернувшись в Петроград, начала переживать, что он не любит ее так сильно, как она его. Она все сделала бы для него и очень хотела быть с ним рядом. Она хотела «счастья, мира, любви, работы» и сетовала на судьбу и «тысячу и одну преграду, которая встает между мной и всем этим»[202]. «Я хочу, чтобы ты приходил ко мне, – писала она, – когда ты устал, говорил мне, когда тебе нужна моя помощь… и я хочу быть твоей возлюбленной, когда ты хочешь страсти». Но на тот момент все, что они могли сделать, – это ждать, надеяться и ловить моменты, которые можно было провести вместе: «И ты поймешь, действительно ли любишь меня»[203].

Возможно, эта неопределенность и заставила ее раздвинуть границы того, что она была готова для него сделать.

Все началось со сплетен. Ее письма, страницы которых лучились любовью, заполнили обрывки информации и слухов о прибывающих и отъезжающих сотрудниках других британских миссий в России. Они ей были хорошо известны – лично и по работе. Генерал Фредерик Пуль, который направлялся в Архангельск с британским военным отрядом неопределенной численности и неопределенного назначения, беспокоил больше всего. Мура предупредила Локарта, что ходят слухи, будто Пуль «приезжает с большими полномочиями» и, возможно, возглавит все английские операции и склонит всех к военной интервенции. Но Мура неясно добавила, что если будет нужно дискредитировать Пуля и его миссию, «то нет ничего проще, чем разоблачить его». Он был «с евреями», завуалированно сказала она[204]. Как служащая Хью Лича, она кое-что знала о закулисных финансовых делишках, в которых участвовали несколько высокопоставленных английских офицеров русского происхождения. Их цель состояла в том, чтобы оказывать финансовую помощь антибольшевистским белым войскам и мешать реализации банковских интересов немцев в России. Но по уклончивому поведению Лича можно было предположить, что, возможно, имеет место незаконное присвоение денежных средств[205]; если так, то Мура была тем человеком, который должен был это разнюхать. Лич уже бежал однажды в Мурманск и вот вернулся.

Она смогла уверить своего любимого, что Френсис Кроуми и Ле Паж верны ему (что отчасти она приписала себе) и шеф SIS Эрнст Бойс о нем высокого мнения. Но были проблемы. Кроуми сильно встревожил ее, когда однажды отвел в сторонку и тихо спросил: «Вы ведь дружны с Локартом и не желаете ему вреда?»

Вздрогнув, она ответила: «Конечно нет. Зачем мне это?»

«Тогда не ездите больше в Москву, – сказал Кроуми. – Это может навредить ему, у него в Москве много давних врагов»[206].

Она в письме спросила Локарта, что могли значить слова Кроуми. «Я совсем этого не понимаю, но, разумеется, у меня в каком-то смысле психология страуса». На самом деле ее психология была совершенно противоположна «страусиной», но Кроуми встревожил ее. Было ясно, что он имеет в виду завистливых дипломатов и бизнесменов, которых возмущал молодой выскочка с его пробольшевистской политикой и которые могли воспользоваться случаем подпортить его репутацию.

Была и еще одна тучка на Мурином горизонте, которая приняла облик грубовато-добродушного усатого полковника Кадберта Торнхилла – офицера SIS, который приехал, чтобы заниматься разведкой в миссии генерала Пуля на севере. Он бывал раньше в Петрограде – в посольстве Великобритании в 1915 г. По причинам, которые Мура не называла, ей не нравился Торнхилл, и она ему не доверяла. По-видимому, это чувство было взаимным, хотя она опять-таки не уточняла причин. «Он мне подозрителен во всех смыслах, – писала она Локарту. – Если он приедет сюда и заподозрит, что между нами что-то есть, да и даже без этого – наверняка постарается очернить меня в твоих глазах». Возможно, дело было в каком-нибудь давнишнем слухе времен «мадам Б.» с ее салоном. Ее беспокоило, что Локарт может поверить чему-то, что ему мог бы рассказать Торнхилл. «Может быть, ты не поверишь, – размышляла она, – но это разбудит в тебе сомнения – и нет ничего иного, что бы я заслуживала меньше всего»[207]. Она быстро уверила его в том, что Торнхилл – раздражительный человек, который не ладит с людьми[208]. Это было правдой; между ним и генералом Ноксом, безусловно, существовали трения, и у него были напряженные отношения с сэром Мэнсфилдом Смитом Каммингом – начальником SIS[209]. По словам Муры, Торнхилл и Пуль недолюбливали друг друга, что могло навлечь беду на миссию в Архангельске, какой бы она ни оказалась.

Но роль Муры была больше чем сплетничать. Дипломатия Локарта вступала в новый и опасный этап. Он видел надвигающуюся интервенцию и знал настроения среди англичан в Петрограде и Мурманске, которые ее поддерживали. Он больше чем когда-либо ощущал, что правительство на родине не ценит его работу. Когда прошли последние майские дни, Локарт начал заряжаться более воинственным настроением, которое во многом было сосредоточено на немцах.

В этом отношении его антипатия была под стать страхам и подозрениям большевиков в отношении оккупированных балканских провинций и гораздо большей угрозы Украине. Молниеносным наступлением в феврале и марте немецкая армия захватила Украину, по условиям Брест-Литовского договора завладела ее территорией, которая стала якобы автономным протекторатом, и начала наводить в ней свои порядки.

29 апреля в результате государственного переворота было свергнуто демократическое социалистическое правительство Украины. Переворот при поддержке немецкой армии возглавил генерал Павло Скоропадский – украинский аристократ из казачьего рода. До подъема большевизма Скоропадский был одним из крупнейших землевладельцев на Украине, верным Российской империи, и служил штабным офицером в российской армии, был адъютантом царя Николая II[210].

Было создано новое правительство, поддерживаемое Германией и состоявшее из украинских землевладельцев, многие из которых имели казацкие корни. Скоропадский был посажен правителем и стал традиционно по-казачьи называться гетманом – самодержцем, возглавляющим совет министров. Первое, что сделало гетманское правительство (как стало известно), – отменило перераспределение земли, которое ввело социалистическое правительство, и вернуло огромные украинские поместья и пахотные земли бывшим владельцам. Забастовки были запрещены, несогласие и крестьянские восстания жестоко подавлялись[211]. Украина стала государством, зависимым от Германии, богатым источником зерна для немецкой военной машины и чем-то вроде курорта для немецких дивизий, измученных службой на Западном фронте; им разрешалось жить на земле и восстанавливать свои силы и боевой дух за счет крестьян[212].

В Москве большевики пришли в ужас. Не только оттого, что Германия поддерживала правительство гетмана (типичное мерзкое буржуазное подавление пролетариата), но и от нехорошего ощущения, что это и есть истинное лицо Германии. Возможно, так она намеревалась обойтись и с Россией? Государственный переворот на Украине произошел спустя всего три дня после приезда в Москву графа Мирбаха в качестве посла Германии, что усилило страхи большевиков.

В глубине души Локарт был рад. На его глазах немцы вбивали огромный клин в виде Украины между собой и большевиками. 6 мая он отметил в своем дневнике, что большевики «считают это прямой угрозой их власти»; это расценивалось как попытка начать контрреволюцию «не только на Украине, но и во всей России». Когда неделю спустя он и Кроуми встретились с Троцким, чтобы обсудить угрозу Германии российскому Черноморскому флоту, находившемуся в руках украинцев, им было сказано, что война с Германией «неизбежна» и что он готов выслушать любые предложения британской стороны[213]. Даже Ленин, убежденный изоляционист, начал считать войну с Германией возможной. Он сказал Локарту, что видит будущее, в котором Россия станет полем сражения, на котором Германия и Великобритания будут воевать друг с другом. Он был готов сделать все, что потребуется, чтобы предотвратить это[214]. Локарт счел это неконкретное уверение как поощрение, не понимая, что у Ленина были свои тайные планы урегулирования этой ситуации.

Для Локарта и его круга украинский кризис дал надежду. Антибританские, антифранцузские и антиамериканские настроения дошли в России до точки кипения. Прощальная тональность празднования дня рождения Тэмплина отражала веру в то, что эти настроения будут расти, охватят Центральный комитет и, наконец, изгонят англичан из России. Но если бы немецкая угроза рассматривалась как превалирующая над британской угрозой, то это все изменило бы. Учитывая присутствие британских войск в Мурманске и тот факт, что новые войска находятся на пути в Архангельск, интервенция на восточной границе Германии без одобрения большевиков выглядела все более вероятной. Прямая интервенция против самих большевиков не могла быть исключена.

Еще был шанс победить большевиков, как считал Локарт, но время истекало, а его правительство не давало ему ничего конкретного, чтобы предложить Троцкому.

Большевики – или, скорее, некоторые из них – начали поддерживать партизанские действия на Украине. Капитан Джордж Хилл, друг Локарта из SIS, имел тесные связи с ЧК, и ему доверяло большевистское руководство, так как он помогал Троцкому организовать военную разведку – ГРУ. Хилл был центральной фигурой в ее работе. Он и его канадский друг – полковник Джо Бойл создали сеть шпионов, связных и диверсантов, которые вели активную работу в украинских угледобывающих регионах на протяжении месяцев, причиняя огромный ущерб их способности вносить вклад в военную экономику Германии. Начав в мае, он заново активизировал своих агентов, организовывал нападения на немецкие полевые армейские лагеря отдыха[215].

Как Мура оказалась замешанной в интриги на Украине, никогда не было нигде описано – по крайней мере, в такой форме, которая дошла бы до нас. Но причины задействовать ее в них были достаточно ясны, как и ее роль – не в качестве диверсантки, а в качестве сборщика информации[216]. Она была не только близка с Локартом, пользовалась его абсолютным доверием и жаждала его одобрения, но и имела некоторый опыт шпионской работы – хотя и небольшой, домашний; и она знала людей, работавших в британской разведке, в число которых входил Джордж Хилл. Если кто-то и мог обеспечить ей место в ЧК – что было необходимо, чтобы получить требуемое право на передвижения, – то это был он.

Чекисты еще не использовали свою недавно созданную организацию в полную силу; им крайне не хватало людей, и поэтому они не подвергали новобранцев особенно тщательному изучению. Сидней Рейли в конечном счете сумел получить должность. Также в ЧК были люди, особенно заинтересованные в том, чтобы подорвать позиции Германии в России и на Украине, и уже предпринимали шаги к тому, чтобы обострить ситуацию. Вокруг латышского чекиста Мартина Лациса и украинца Якова Блюмкина образовалась контрразведывательная группа с целью проникновения в посольство Германии в Москве в сотрудничестве с Джорджем Хиллом[217].

В такой обстановке было легко внедрить в ЧК своего агента.

Важно, что Мура была украинкой. Она происходила из известной помещичьей семьи и в детстве воспитывалась представителями того класса, который теперь правил страной. Если было нужно, чтобы шпион проник в сердце гетманской власти, то можно было долго искать, прежде чем нашелся бы кандидат лучше Муры Игнатьевны фон Бенкендорф. Немногие могли сравниться с ней в убеждающем обаянии, и никто не был храбрее ее.

Приблизительно в это же время Локарт в частной беседе выразил обеспокоенность тем, что ЧК могла получить копию шифра, которым он пользовался для зашифровки своих сообщений в Лондон[218]. Много лет спустя говорили, что его достала Мура в рамках некой неопределенной договоренности с ЧК[219].

Волки всё бежали, но на этот раз она бежала вместе с ними – и при этом преследовала их с собаками. В ней было нечто, что откликалось на зов игры, – интрига, опасность, знание того, чего не знают другие, – и это не покинет ее на протяжении всей жизни.

В июне началась серьезная игра[220]. Мура поехала из Петрограда в Киев. Такое путешествие она совершала последний раз, когда приезжала погостить в родовое поместье Закревских. Казалось, что это было давно – совершенно другой мир, другая женщина. Ехать на поезде пришлось больше двух дней. Если бы у нее не было официального разрешения от большевиков на российской стороне границы и поручения к лидерам гетманата на украинской стороне, то на пересечение границы ушло бы гораздо больше времени – и масса опасных ухищрений.

Знакомое унылое однообразие украинской степи было созвучно гнетущему чувству в сердце Муры. Она пыталась связаться с Локартом перед отъездом, но он не ответил ей. Она прочла в газетах, что в конце мая он уехал в Вологду, чтобы встретиться с послами стран-союзниц, отсиживавшимися там. «От тебя нет вестей, – написала она ему. – А ты мне так нужен. Возможно, мне придется уехать ненадолго, и я хотела бы повидаться с тобой до отъезда». Она узнала – не от него, – что он едет в Петроград. «Постарайся приехать как можно скорее, – просила она. – Мне так одиноко без тебя»[221].

Локарт приехал в Петроград 2 июня, чтобы проконсультировать Кроуми по поводу ситуации в Архангельске. Но не встретился с Мурой: к тому времени, когда он оказался в городе, она уже уехала. Она начала свой путь – не буквально путь в Киев, а более долгий и более скрытый путь служения тайному государству большевиков.

В Киеве она, не тратя времени даром, связалась с представителями гетманской власти. У нее было веское право на вход в их круг помимо происхождения и принадлежности к классу, которые сделали ее заслуживающей доверия в глазах украинцев, но также у нее имелся и прямой контакт. В начале мая гетман Скоропадский назначил некоего Федора Лизогуба одновременно и министром внутренних дел, ответственным за безопасность государства, и премьер-министром. Гетман Лизогуб взял себе также традиционный казачий титул атамана. Подобно Скоропадскому, Лизогуб был богатым помещиком. До войны он занимал видное положение в органах власти в Полтаве[222], где и познакомился с отцом Муры Игнатием Закревским.

Мура обратилась к Лизогубу – важному, полному достоинства старику с крутым лбом и аккуратной седой бородой – и предложила свои услуги шпионки против большевиков. Он безоговорочно поверил ей (а почему бы ему и не поверить дочери такого же, как и он, аристократа, особенно если она обладала неотразимым магнетизмом?) и немедленно приказал украинской разведывательной службе принять ее на работу[223].

Мура была представлена самому Скоропадскому и министру иностранных дел Дмитрию Дорошенко. Большую часть следующего месяца и периодически позднее она курсировала между Киевом и Россией, передавая информацию обеим сторонам[224]. Что ей удавалось лучше всего – так это общественный шпионаж (слушала сплетни, провоцировала к неосторожным высказываниям и действиям). Нельзя недооценивать тщеславие обладающих некоторой властью мужчин и их готовность продемонстрировать свою значимость привлекательной молодой женщине, раскрывая ей секреты. И только гораздо позже – когда было уже слишком поздно что-то предпринимать – приближенные гетмана поняли, что Мура – дочь такого же, как они, помещика – раскрывала их секреты большевикам. К этому времени у самой Муры были более важные поводы для беспокойства; она уехала из края, где родилась, чтобы никогда туда не вернуться.

В то лето 1918 г. все это было еще в будущем, а пока во время своих поездок на Украину и обратно Мура поняла, что перед ней стоит проблема, которая затмевает все остальные. Она была беременна.

Глава 8. На волосок от войны. Июнь – июль 1918 г.

Локарт передумал. Почти за одну ночь он совершенно изменил свои убеждения и позицию. Его вера в большевиков, которая постепенно ослабевала в апреле – мае, улетучилась в июне. На них нельзя полагаться, их нельзя убедить оказать поддержку британской интервенции против Германии. В таком случае интервенция должна начаться, хотят ее большевики или нет.

Во время своего приезда в Петроград в начале июня он встретился с офицером, приехавшим из Архангельска, который убедил его в том, что интервенция состоится, но не надолго[225]. Это было характерно для британского правительства: они настаивали на интервенции, но колебались и тянули время, когда речь заходила о ее обеспечении. Ну, это придется изменить.

По возвращении в Москву он отправил в Лондон поразительное сообщение: если они собираются предпринять военные действия на Севере России, то это должно произойти в ближайшем будущем. Если нет, то он уходит в отставку[226]. Министр иностранных дел Артур Бальфур кудахтал как курица, узнав о таком удивительном развороте на 180 градусов. Локарт должен научиться понимать тонкости и сложности международной дипломатии, настаивал Бальфур. Но у Локарта не было ни терпения, ни времени на тонкости и сложности дипломатов. У него и своих сложностей было достаточно, и ситуация становились все более и более рискованной. Он установил тайный контакт с антибольшевистским движением Савинкова в апреле, еще до его неудавшегося государственного переворота; теперь начал ввязываться в это еще глубже.

Его надежда развернуть большевиков против Германии рассыпалась на мелкие кусочки – и началось это с приезда в Москву графа Мирбаха. 15 мая – в тот самый день, когда Локарт и Кроуми встретились с Троцким и услышали, что война с Германией неизбежна, – Ленин встречался с Мирбахом и предложил ему сделку. Германия должна принять политику большевиков в России и пообещать не вмешиваться в ее внутренние дела. В обмен на это Россия обещала дружеские и выгодные торговые отношения с Германией[227]. Ленин сказал Локарту, что сделает все необходимое для того, чтобы Россия не стала театром военных действий для англичан и немцев. Локарт не догадывался, что это и было у него на уме. Если договор будет ратифицирован, он положит конец всяким чаяниям Великобритании в России, кроме тщетной надежды победить и Германию, и большевиков путем военных действий.

12 июня, пока Мура была занята своей шпионской работой, был подписан мирный договор между гетманской Украиной и большевистской Россией[228]. Он не положил конец ни враждебности между ними, ни шпионской деятельности, но уничтожил надежду Локарта и Хилла – а также Троцкого и ЧК – на окончательный разрыв.

В сердцевину этой запутанной политики вторглась самая важная и неотложная человеческая проблема. Через месяц после их последней страстной встречи в Москве Мура обнаружила, что беременна от Локарта.

Как только смогла, в последние дни июня она поехала в Москву, чтобы сообщить ему эту новость. Их шутки о гипотетическом малыше, которого родит ему Мура, – они будут кормить его сырым мясом, и он будет отлично играть в футбол – внезапно стали реальностью.

И снова Мура удивилась своим чувствам. Это событие подтвердило для нее тот факт, что Локарт – мужчина, с которым она хотела быть рядом и без которого она не могла жить. «Целый день мысль о тебе не покидает меня, и я чувствую себя потерянной без тебя – вот что ты сделал со мной, милый, бессердечная ты сосулька!»[229] Она трепетала от мысли, что может родить ему сына; ни у одного из них не было ни малейшего сомнения в том, что это будет мальчик, и они называли его «маленький Вилли» или «маленький Питер», если были в более серьезном настроении. Благополучие Муры и ребенка прибавилось к растущему числу проблем, которые омрачали жизнь Локарта и днем и ночью.

Перед ними обоими встал вопрос, как быть с маленьким Питером и их будущим. У него в Англии была жена, а у нее в Эстонии – муж, которых нельзя было сбрасывать со счетов, не говоря уже о других детях Муры. Что с ними будет? Было решено, что Мура должна поехать в Йендель – с ее возможностями свободно разъезжать и опытом пересечения границ это не представляло труда. Ее целью было умудриться затащить Ивана в постель. Таким образом, когда ребенок родится, законность его появления не окажется под сомнением, и двое влюбленных смогут делать все, что захотят, не покрывая позором своего малыша.

Это был отчаянный план и ужасная перспектива. Это было необычно для Муры, но ей хотелось уклониться от исполнения такой роли, и она откладывала отъезд из Москвы. Проведя месяц без его объятий, поцелуев, присутствия, она льнула к Локарту. Но в конце концов ей пришлось от него оторваться. Его положение в России с каждой неделей становилось все более шатким, и, когда Мура села в поезд, идущий в Петроград, в четверг 4 июля, существовала возможность, что его уже не окажется в Москве к ее возвращению.

Мура приехала в Петроград и обнаружила ожидающее ее письмо. Оно было от Ивана. Она связывалась с ним, чтобы предложить навестить его, но захочет ли он видеть ее теперь? В последний раз они были вместе в начале года, и отношения их были в состоянии холодной неприязни. Знал ли он о Локарте? Раскрыв письмо и пробежав его глазами, она с облегчением выяснила, что он зовет ее приехать в Йендель[230]. Это облегчение было с оттенком вины. Муру тревожил предстоящий заговор. «Я нежно люблю своих детей, – написала она Локарту из Петрограда, – и если поставлю их в ложное положение, не говоря уже о том, чтобы их потерять… то это причинит мне сильную боль». Но ее решимость осталась: «Это ничуть не влияет на мое решение и ни на мгновение не заставляет меня думать: «не лучше ли бросить его и вернуться к старой жизни», – я с таким же успехом могла бы думать о том, чтобы отказаться от света и воздуха»[231].

Каковы бы ни были ее чувства, она ничего не могла сделать немедленно. Между Петроградом и Эстонией не ходили поезда, и поэтому она намеревалась поехать на той же почтовой тройке, которая увезла ее детей в марте, и с тем же самым сопровождающим. Но, задержавшись с отъездом из Москвы, она опоздала на этот транспорт. Ей пришлось оставаться в Петрограде и ждать возвращения нужного человека[232].

Город превратился в место бедствия – он «умирал естественной смертью» от нищеты и голода[233]. Случались вспышки холеры, когда каждый день появлялось более трехсот заболевших[234]. Не хватало всего, и Мура вместе с матерью теперь зависели от посылок с мукой, которые отправляли Локарт или Денис Гарстин из Москвы, где продуктов было много, если у вас имелись деньги, чтобы платить за них все быстрее растущую цену.

Пока она возвращалась к своей привычной жизни – работа, встречи с Кроуми и другими сотрудниками посольства, собирание слухов, написание ответов на письма Локарта, – ситуация внезапно приняла драматический оборот. В Москве в субботу 6 июля, через два дня после возвращения Муры в Петроград, был убит граф Вильгельм фон Мирбах – посол Германии в Москве, заклятый враг Локарта: он был застрелен и взорван ручной гранатой в здании своего собственного посольства.

Приходили путаные сообщения, но «красные» газеты в Петрограде утверждали, что это убийство было инспирировано британскими и французскими агентами империализма. Обуянная страхом, Мура думала о том, как это скажется на Локарте[235].

Это убийство планировалось давно. И что бы ни печатали «красные» газеты в Петрограде, этот заговор родился, готовился и был приведен в исполнение с ведома высших эшелонов руководства ЧК.

Ситуация достигла критической точки во время Пятого Всероссийского съезда Советов – собрания, которое определяло политику правящих партий Российской Советской республики[236]. Съезд проводился в Большом театре в Москве и открылся в четверг, 4 июля – в тот самый день, когда Мура уехала в Петроград.

В духе революционной открытости и эгалитаризма, которые еще имели место летом 1918 г., всем партиям, мнениям и инакомыслящим было дано право голоса, и приветствовалось присутствие представителей иностранных миссий в качестве наблюдателей. Локарту в сопровождении капитана Джорджа Хилла и некоторых представителей своей миссии была выделена ложа слева от сцены вместе с представителями французской и американской миссий. Напротив них были ложи центральных держав – Австрии, Венгрии и Германии во главе с невозмутимым и самодовольным графом Мирбахом[237].

Все присутствующие на съезде – делегаты, публика и председатели – лопались от напряжения и враждебности с самого начала. Тысяча двести делегатов со всех концов Советской республики представляли две партии, оставшиеся от неформальной коалиции, которая осуществила Октябрьскую революцию, – большевиков и левых социал-революционеров. Ленинские большевики были, бесспорно, партией власти. Встав во главе, проведя чистку и уничтожив большую часть других, включая анархистов и меньшевиков, они теперь вдвое превышали по численности левых социал-революционеров и были нацелены на установление абсолютной монополии на власть. Пятый съезд Советов быстро превратился в прелюдию к окончательной и смертельной схватке между двумя партиями.

Их взаимная ненависть стала очевидной на второй день съезда, когда руководители левых эсеров стали выражать свое недовольство большевиками, начиная с введения смертной казни и заканчивая продолжающимся обнищанием крестьянства. Самым главным оратором была худощавая, бледная молодая женщина по имени Мария Спиридонова. Полностью преданная делу социалистов, в молодости она снискала себе славу, застрелив жестокого помещика и местного правительственного воротилу. Она обладала неукротимой смелостью, и со сцены Большого театра ругала Ленина по всем пунктам. «Я обвиняю вас в предательстве крестьянства и использовании его в своих собственных целях». Согласно ленинской доктрине, по ее словам, рабочие являлись «лишь навозом». Ее голос был монотонным и скрипучим, но дух был силен, и она пообещала, что, если большевики продолжат унижать и уничтожать крестьян, она обрушит на них то же возмездие, которое постигло царского чиновника двенадцатью годами раньше[238].

Пока театр бушевал шквалом аплодисментов, Ленин сидел спокойно с таким самоуверенным видом, что вызывал у Локарта раздражение. Ленин верил в свою собственную власть и свою собственную безопасность. У него были ЧК, а также полк латышских стрелков – его верная преторианская гвардия – весь театр был окружен и наполнен ими. Он считал, что ему не страшны пистолеты фанатиков, а его новому режиму – политические радикалы.

Спиридонова не закончила; она также обрушилась на немцев, сидевших в своей ложе, потрясая в их сторону кулаком и утверждая, что Россия никогда не станет ни колонией, ни вассалом Германии. Сидевшему рядом с Локартом Джорджу Хиллу пришлось удерживаться от того, чтобы не зааплодировать ей[239]. Локарт, который знал, что левые эсеры поддерживают английскую интервенцию не больше, чем большевики, был настроен менее оптимистично.

Антигерманскую тему подхватил Борис Камков – еще один левый эсер и превосходный оратор. Он тоже обратился к ложе, в которой сидели немцы, и метал в них громы и молнии: «Диктатура пролетариата превратилась в диктатуру Мирбаха». Он осудил позорное подобострастие Ленина перед немецкими империалистами, «которые имеют наглость показываться даже здесь в театре». Пока Локарт изумлялся горячности Камкова и его самоубийственному безрассудству, левые эсеры в зрительном зале аплодировали и кричали: «Долой Мирбаха!»[240]

Снова и снова оккупация Германией Украины и правительство гетмана Скоропадского упоминались как свидетельство намерений Германии в отношении России.

Мирбаха, казалось, совсем не трогали эти открытые обвинения. Как и Ленин, он относился к угрозам левых эсеров всего лишь как к словам. Оба они совершали серьезную ошибку. Ни один из них не знал, что за пределами театра Спиридонова и ее соратники готовились воплотить свои принципы в действие. Они уже заручились необходимой поддержкой в ЧК и были готовы нанести удар.

Около трех часов дня в субботу 6 июля, на третий день съезда, двое сотрудников ЧК прибыли в посольство Германии, расположенное в Денежном переулке. Старшим из этих двоих был Яков Блюмкин – начальник отдела контрразведки антиконтрреволюционного управления. Украинский еврей из Одессы Яков Блюмкин был молод – ему только-только исполнилось двадцать лет, – но имел уже за плечами впечатляющий послужной список в революционных вооруженных силах и занимал одну из самых высоких должностей в ЧК. Его официальной задачей было наблюдение за деятельностью иностранных шпионов и дипломатических миссий, главным образом за немцами. Подобно некоторым другим высокопоставленным сотрудникам ЧК он также был членом партии левых эсеров и близким соратником Марии Спиридоновой. Она участвовала в составлении плана операции, который должен был осуществить Блюмкин[241].

Блюмкин и его спутник принесли с собой документ, уполномочивающий их обсудить некоторые вопросы с немецким послом, подписанный руководителем ЧК Феликсом Дзержинским и запечатанный по всем правилам ЧК. Помощник графа Мирбаха, на которого произвел впечатление этот документ, провел двух мужчин прямо к послу в гостиную его резиденции.

На самом деле подпись Дзержинского была подделана, печать использована незаконно, а сам документ написан на официальном бланке самим Блюмкиным.

Чекисты обменялись с Мирбахом парой слов, а затем Блюмкин вытащил револьвер и без колебаний сделал несколько выстрелов в графа. Раненый Мирбах пытался скрыться, а немецкие охранники посольства открыли по Блюмкину и его спутнику ответный огонь, когда те выпрыгивали из окна. Во время бегства Блюмкин сломал ногу и был задет немецкой пулей, но для верности метнул в комнату ручную гранату. Двоим чекистам удалось выбраться с территории посольства, они сели в поджидавшую их машину, которая умчала их в их главное управление[242].

Они хорошо сделали свое дело. О смерти графа Мирбаха было объявлено чуть позже в этот же день. Немедленно ЧК и большевистское правительство начали взрываться изнутри. Сам Дзержинский попытался арестовать Блюмкина и чекистов – членов партии левых эсеров, но вместо этого сам был посажен ими под арест.

Так началось восстание левых эсеров. Несмотря на насилие, оно не ставило целью совершение государственного переворота; скорее это была попытка заставить большевиков прекратить проводить политику ублажения Германии и эксплуатации крестьян.

В тот же самый день, очевидно, безо всякой связи с событиями в Москве Борис Савинков – лидер воинствующей антибольшевистской оппозиции при тайной поддержке союзников начал наконец свое давно откладываемое восстание. После того как была отменена попытка совершить государственный переворот 1 мая, он готовил новый удар по большевикам, и 6 июля его вооруженные отряды захватили власть в Ярославле – небольшом, но стратегически важном городе на Волге, расположенном на пути между Москвой и Вологдой. Восстание Савинкова финансировалось французской миссией в Вологде в размере миллионов рублей, о чем прекрасно знал Локарт[243].

Большевистская пресса была полна голословных утверждений, будто Великобритания и Франция помогали и Савинкову, и левым эсерам, восстание которых на следующий день распространилось на Петроград. Ранним утром потрясенный возможными последствиями со стороны Германии Ленин телеграфировал своему заместителю Сталину о внутреннем расколе в ЧК. «Убийство совершено явно в интересах монархистов или англо-французских капиталистов, – утверждал он и яростно обвинял предателей – левых эсеров. – Мы собираемся безжалостно ликвидировать их сегодня вечером, и мы скажем народу всю правду: мы на волосок от войны»[244].

В Петрограде Мура стала свидетельницей восстания местных левых эсеров, которое вызвало в ней смесь презрения и страха. Презрение – к бедности духа, а страх – перед опасностью, которая могла грозить Локарту. Узнав о восстаниях в Москве и слушая выдумки о том, что в убийстве замешаны союзники, она отложила свою и так уже затягиваемую поездку в Йендель и написала ему, изливая свои страхи: «Ты знаешь, что это может означать, – писала она, имея в виду слухи об участии в этом убийстве союзников. – Я в ужасе, в ужасе»[245].

В субботу вечером, в день начала восстания в Петрограде, Мура и Френсис Кроуми пошли вместе посмотреть на место действия. Для всех тех, кто ожидал падения режима большевиков, увиденное стало разочарованием.

Пажеский корпус был престижной военной академией в центре города недалеко от Невского проспекта приблизительно в полумиле от британского посольства. После революции в нем разместился штаб военного крыла левых эсеров, которые должны были защищать Петроград от нападения немцев и белофиннов[246]. Это здание занимала смешанная банда из нескольких сотен солдат. Большинство из них были молоды, многие были наемниками. Их ряды уменьшились за счет некоторых преданных делу левых эсеров-боевиков, которые боролись с контрреволюционными силами в далеких уголках России – на Кавказе, в Сибири. Когда отряды Красной армии приблизились к зданию и пригрозили арестовать мятежников, если они не сложат оружие, левые эсеры, которые имели слабое представление о том, что на самом деле происходит в Москве, оказали сопротивление. Началась осада. Бойцы Красной армии имели численное преимущество; они установили орудия в торговом пассаже на другой стороне улицы и били по Пажескому корпусу. Левые эсеры отвечали ружейным огнем[247].

Стоя вместе с Кроуми среди испуганных, но увлеченных зрелищем зевак в дыму сражения, рассеивающемся по улицам, Мура не получила никаких особенных впечатлений. «Через 40 минут их храбрость иссякла, и они сдались, – написала она Локарту. – Это было смехотворно»[248]. Некоторые защищавшиеся сдались, другие бежали по крышам. К девяти часам все было кончено. Так пришел конец левым эсерам в Петрограде, тогда как в Москве, будучи более организованными и под лучшим руководством, они продолжали бороться.

Кроуми отнесся к восстанию не так легко, как Мура. Узнав о смерти Мирбаха, он стал уничтожать официальные бумаги; приближался переломный момент, и он счел небезопасным хранить документацию[249]. Все это было внове для него. Привыкнув командовать на море, он теперь находился в незнакомых водах, плывя в темное царство заговоров и шпионажа, ежедневно имея дело с агентами SIS, пропагандой и антибольшевистскими движениями в Прибалтике, и это заставляло его нервничать.

Он не был человеком, пригодным для такой деятельности, как считала Мура, и не обладал природной осторожностью, необходимой для нее. Она воспользовалась его болтливостью и уязвимостью перед своими чарами и сделала самым ценным для себя источником информации о целях англичан. Она передавала узнанное Локарту, предупреждая его о любых враждебных намерениях и злословии за его спиной, и уверяла его в том, что самые важные люди – сам Кроуми, например, – верны ему. Даже когда волновалась из-за опасных последствий убийства Мирбаха и считала дни до своего отъезда в Йендель, она продолжала собирать информацию.

Одно встревожило ее. Майор Макальпайн (представитель военной миссии, настроенный против Локарта) рассказывал, что Муру «видели в Москве гуляющей с сотрудником посольства Германии». Она высмеяла эту выдумку: «Так как у меня нет никаких знакомых мужчин, за исключением шести англичан, – написала она Локарту, – мне интересно знать, кого из вас приняли за немца. Это просто смешно». Несмотря на пренебрежительное отношение к сплетням, Мура пришла в замешательство от этого рассказа и позаботилась о том, чтобы ее друг – полковник Теренс Кейес из SIS узнал, насколько сильно она настроена против Германии, – пошутила, что это она сама убила Мирбаха перед отъездом в Петроград. «В глубине души, – написала она, – я хотела бы, чтобы это была я…»[250]

Обладая безграничной, безрассудной храбростью, Мура редко принимала истинную серьезность любой ситуации. Но Локарт, который находился в сильнейшем напряжении, когда вокруг него (а также будущего британских интересов в России) полыхали конфликты и концентрировались опасности, был не столь склонен к беспечности. Сильно скучая по Муре, беспокоясь о ребенке и поражаясь тому, что звучало как чрезвычайно вольные сплетни в английской миссии в Петрограде, он устроил так, чтобы они могли поговорить по телефону, для того чтобы и разуверить ее, и укорить.

Мура от волнения едва смогла говорить. «С трудом сдерживала слезы при мысли о том, что ты находишься на другом конце провода, – написала она сразу же после разговора, – а я не могу взять твое лицо в ладони и целовать твои глаза и губы и броситься в твои объятия»[251].

Он с пристрастием допросил ее, что она говорила людям и что слышала. Ситуация в Москве была более острая, чем когда-либо; Локарт и Кроуми начали втягиваться в антибольшевистскую деятельность, о которой Мура еще не знала и всю правду о которой Локарт еще не рассказывал даже своим руководителям в Лондоне. Он потребовал, чтобы она рассказала, что говорила Кроуми, и предостерег ее от безрассудности. Она тоже была участницей тайных операций на Украине, которые могли поставить ее в трудное положение, если английские друзья в Петрограде узнали бы о них и неправильно истолковали их цель.

Она, в свою очередь, упрекала его в том, что он принимал ее взбалмошность за неосторожность. «Ты смешной, – дразнила она его потом, – прежде всего потому, что разволновался, когда я заговорила о том, что искали письма, о чем ты подумал? – что я доверила Кроуми секретную информацию? Ты удивительный!» Она постаралась убедить Локарта, что верит лишь половине того, о чем Кроуми рассказывает ей: «И я более осторожна с ним, чем ты думаешь». В действительности же именно у Кроуми были проблемы с осмотрительностью: «Он как граммофон для всех гадких сплетен в посольстве. Вот почему я ищу его общества»[252].

Конечно, было нехорошо столь цинично отзываться о друге, к которому она испытывала настоящую симпатию, но Мура, несмотря на легкость тона, была потрясена и негодовала из-за того, что любимый Малыш мог в ней сомневаться. И возможно, слегка встревожена тем, что она чуть менее защищена от внимательных взглядов, чем думала.

Но лишь одно сильно ее беспокоило – безопасность Локарта. В Москве большевики, которые возвращали себе власть в ЧК и решительно чистили ее ряды от левых эсеров, из кожи вон лезли, чтобы загладить свою вину перед немцами, хотя и считали недопустимым, чтобы немецкое посольство охранял батальон немецких войск. Несмотря на распространявшиеся пропагандистские сообщения о том, что за убийством стояли союзники, министерство иностранных дел предложило Локарту телохранителя для защиты.

Мура не очень-то верила всему этому[253]. Она ощущала, что в Петрограде растут антианглийские настроения. Свою поездку в Йендель, которая была уловкой с целью защитить нерожденного ребенка от позора, она не могла отменить, и ей все больше и больше казалось, что ко времени ее возвращения Локарт может покинуть Россию или оказаться вовлеченным в какой-нибудь новый конфликт. В те дни она писала ему из Петрограда письмо за письмом до тех пор, пока отъезд больше нельзя стало откладывать.

«Если я останусь там дольше чем на неделю, – писала она, – а я молюсь, чтобы этого не случилось, – но если так будет, ты должен верить, что это только потому, что произошла какая-то заминка с поездами и пропусками. Пожалуйста, пожалуйста, Малыш, не думай ни о чем другом»[254].

Накануне отъезда ее надежды угасли, но пренебрежение трудностями и храбрость воскресли, чтобы поддержать их. «Как я все это ненавижу, – писала она, испытывая страх перед обманом, который должна была совершить в отношении мужа, – я просто хочу закричать так, чтобы весь мир услышал, что я люблю тебя… Ты знаешь, что сделала твоя любовь? Она изменила меня, превратив из женщины в мужчину с мужскими порядочностью, чувством юмора, ощущением того, что хорошо, а что плохо. У меня больше нет недостатка в решимости, сэр. Я знаю, чего хочу, и я непременно получу это»[255].

С этой мыслью она легла спать, зная, что ей придется встать на заре, чтобы пуститься в утомительный путь.

Глава 9. Через границу. Июль 1918 г.

Понедельник 15 июля, Нарва, Эстония

По-своему это была более тяжелая поездка, чем любая из тех, которые она совершала раньше, тяжелее даже ее опасных двуличных поездок на Украину. С опасностью Мура могла справиться; унижение ранило ее до глубины души. Она никогда – даже год назад – не могла себе представить, что поездка в Йендель может означать для нее что-то иное, кроме удовольствия. Теперь мысль о том, что придется сделать там, наполняла ее отвращением.

Это был долгий, изматывающий день. Поднявшись в темноте еще до зари, она собрала минимум вещей – в кои-то веки ей пришлось путешествовать налегке. В 5:30 села в почтовую повозку – все ту же стародавнюю тройку, которая увозила ее детей в Эстонию и была по-прежнему единственным надежным видом транспорта между Петроградом и пограничной зоной. Когда-то она считалась быстрым средством передвижения, но в век пара и двигателей внутреннего сгорания стала изматывающе медленным пережитком прошлого. Час за часом повозка катилась за тройкой лошадей, часто останавливаясь, чтобы сменить лошадей, и снова продолжала путь со скоростью, которая казалась Муре скоростью пешехода.

К западу от небольшого города Ямбурга[256] началась болотистая береговая линия – полоса озер, заболоченных территорий и запруд, соединявшая Россию и Эстонию. Дразнили тянущиеся прямо через болота рядом с дорогой теперь неиспользуемые железнодорожные пути. Здесь начиналась пограничная зона, демаркационная линия. Почтовая тройка остановилась, и тех, кто ехал из России в Эстонию – или Германию, как теперь о ней думала Мура, – встречали немецкие солдаты. Мура чувствовала себя оскорбленной, даже запачканной их присутствием. Она испытывала сильнейший стыд за то, что ее народ мог оказаться настолько жалок, что покорился немецкой оккупации, – люди были «совершенно потерянными, как дети, и позволяли этим свиньям запугивать себя»[257].

Пока путешественники медленно тащились по прямой дороге через болота к пограничному городу Нарве, Мура приглянулась одному солдату, который пристроился идти рядом с ней. Мура шла, отвернув от него голову и внутренне содрогаясь. «Вы немка?» – спросил он на родном языке.

Мура обратила на него тяжелый пустой взгляд, пытаясь контролировать свои чувства и создать впечатление, что не понимает языка. Солдат произнес, неловко запинаясь: «Вы русская?»

«Да», – холодно и (как надеялась) дерзко подтвердила она. Да, она русская – как у кого-то могло хватить наглости думать, будто она немка? Она что, похожа на немку? Да как он смеет!

Наконец Мура благополучно перешла границу благодаря ручательству все того же дружески относившегося к ней чиновника, который помог Мики пересечь границу вместе с детьми. В Нарве она направилась на железнодорожный вокзал. Ну, наконец уже цивилизованный вид транспорта! В зале ожидания она села и написала письмо Локарту, выплеснув в нем свои чувства тупым карандашом на единственном листке тонюсенькой бумаги, который был у нее с собой.

«Если существует хоть какая-то телепатия, – написала она, – то ты, Малыш, должен чувствовать то страдание, которое я испытываю. Не знаю, как я смогла пережить этот день». Она старалась выразить, какой позор ощущала, как будто необходимость иметь дело с немцами была предательством по отношению к Локарту и его стране, – «моя личная гордость уничтожена до основания, втоптана в землю каждой секундой прошедшего дня». Лишь мысль о маленьком Питере помогала ей справиться с этим.

Она уже страшилась изнурительной поездки назад, но не настолько, насколько ей были страшны приезд в Йендель и то, что предстояло там сделать. Втискивая слова на оставшихся полях листка, она умоляла: «Малыш, до свидания, мой любимый, моя любовь навсегда, береги себя и будь со мной. Благослови тебя Бог. Целую тебя. Мура».

Она сложила тонкий листок и убрала подальше в надежде, что будет возможность его отослать. Вероятнее всего, ему придется подождать до ее возвращения. Сумеет ли она вернуться? Будет ли Локарт еще в России? Она знала, что его могли выставить из страны или заставить спасаться бегством – и он станет для нее недосягаем навсегда – или бросить в большевистскую тюрьму. Мура даже думать не хотела о том, что он может быть убит.

Дипломатию можно было считать изжившей себя. Локарт продолжал встречаться со своими доверенными лицами в министерстве иностранных дел, но все показное сотрудничество было уже забыто. Их переговоры и обсуждения превратились в контакты представителей двух государств, находящихся на грани враждебности; они были все еще цивилизованными, даже относились друг к другу уважительно, но каждый держал руку на эфесе меча, вложенного в ножны.

Теперь Локарт полностью встал на сторону интервенции союзников. Единственным способом снова начать войну с Германией на Восточном фронте была поддержка оппозиции большевикам. Пусть будет так. Проблема, которая теперь перед ним стояла, – постоянное, сбивающее с толку создание препятствий, которое заставляло его чуть ли не рвать на себе волосы, – это колебания министерства иностранных дел Великобритании. Те же самые люди, которые препятствовали его плану снова вовлечь Россию в войну посредством дипломатии и горячо настаивали на прямой интервенции, теперь находили тысячу и один материально-технический и политический камень преткновения.

Восстания и антибольшевистские столкновения пылали по всей России. Полки белогвардейцев, меньшевиков, левых эсеров создавали для Красной армии большие трудности, и к середине лета фактически вся Сибирь была в руках антибольшевистских сил. А в министерстве иностранных дел и военном кабинете министров все пытались решить, как воспользоваться этим. Настаивая на интервенции, они обнаружили, что у них недостаточно войск.

Ключом ко всему этому был Чехословацкий корпус. Огромное подразделение из десятков тысяч закаленных в боях солдат – Чехословацкий корпус служил в царской армии и воевал против немцев. После подписания мира, будучи независимым корпусом, получил разрешение большевиков покинуть Россию, чтобы отправиться во Францию и там продолжать воевать в рядах союзников. Так как Германия контролировала северный и южный морские пути, было решено отправить его кружным путем по Транссибирской железной дороге во Владивосток. Это был непростой путь. Железнодорожный транспорт был нерегулярным, и большая его часть использовалась для перевозки бывших немецких и австро-венгерских военнопленных из Сибири в их страны. В пути были постоянные задержки, и чешские и словацкие солдаты начали проявлять все большее нетерпение, и с ними становилось все труднее справляться и большевикам, и их собственному командованию. Троцкий распорядился, чтобы их насильно разоружили, что лишь усилило трения. Легион прекратил движение на восток и начал с боями снова двигаться на запад.

В Мурманске Чехословацкий корпус был нужен англичанам как глоток воздуха. Такой огромный корпус одним махом решил бы проблему нехватки союзных войск и дал бы возможность начать интервенцию. Были разработаны планы захвата жизненно важного направления Архангельск – Москва и установления контроля над Северной Россией. Все эти планы включали использование чехословацких полков и координацию их действий с местными антибольшевистскими силами, такими как небольшая повстанческая армия Бориса Савинкова.

В Москве Локарт отслеживал развитие ситуации и оказывал возможное содействие, одновременно изводя Уайтхолл просьбами поворачиваться живее. В Москве нарастали антибританские настроения, и письма Муры говорили об аналогичном ухудшении ситуации в Петрограде.

В начале июля план англичан стал развиваться не так, как должен был. В Мурманске генерал Пуль, отчаявшись дождаться прибытия хоть Чехословацкого корпуса, хоть американских войск, отложил основную высадку английских войск в Архангельске до августа. Но связь между Москвой и Мурманском была непостоянной, и Локарт, который тайно отслеживал действия повстанцев, не сумел вовремя предупредить Савинкова, чтобы тот не начинал восстание в Ярославле (ключевом пункте, где дорога из Москвы в Архангельск пересекала Волгу) в день акции левых эсеров в Москве[258]. Несколько сотен его бойцов вступили в схватку в городе с частями Красной армии и теперь подверглись безжалостной резне.

В других местах все еще была надежда. Один полководец Красной армии на Юге России переметнулся на сторону левых эсеров и повернул свои войска против правительства, намереваясь создать отдельную республику на реке Волге и объявить войну Германии. Красная армия разрывалась на куски снаружи и изнутри, а тем временем Чехословацкий корпус продолжал агрессивное продвижение на запад, устремляясь к следующему большому поворотному пункту в революционной войне.

На пути корпуса стоял уральский город Екатеринбург. Здешняя равнинная, однообразная местность[259] совершенно ничем не примечательна; но ей было суждено стать местом с самой постыдной репутацией в России. В простом, скучном, но вполне комфортабельном купеческом доме в центре города жил бывший царь Николай II со своей супругой и пятерыми детьми, проводя там небогатые на события месяцы своего заточения и не зная о том, что в конечном счете их ждет. Этот вопрос был скоропалительно решен при приближении Чехословацкого корпуса. Когда его полки начали окружать Екатеринбург, в ночь с 16 на 17 июля глава местной ЧК принял решение казнить всю семью – родителей, детей и немногих оставшихся при них слуг. Убийства были осуществлены в доме в ту же ночь одним жестоким ударом.

Весть о нем достигла Москвы на следующий день, и Локарт был первым, кто телеграфировал о нем внешнему миру, вызвав потрясение[260].

Его собственное положение ухудшалось с каждым днем. Союз Великобритании с Чехословацким корпусом был фактом, который поставил Великобританию в положение государства, находящегося косвенным образом в состоянии войны с Россией, и большевики теперь смотрели на Локарта с явным подозрением. Его защищали только дружеские отношения, которые он наладил с некоторыми членами правительства среднего уровня, а также его пробольшевистская репутация (в которой уже стали сомневаться). Всем английским служащим в Москве и Петрограде было запрещено совершать поездки, и больше не было безопасного способа напрямую связаться с внешним миром. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, когда он получил какую-либо весточку от Муры. Беспокойство о ее безопасности начало превращаться в отчаяние.

20 июля, Йендель

Она не сможет пройти через это. Это было хуже, чем ей представлялось. Чувства, которые ее охватили при приближении к границе, когда немецкий солдат пытался с ней флиртовать, были ничто по сравнению с негодованием и отвращением, которые она испытывала теперь.

Иван, ее так называемый муж, бывший офицер и царский дипломат, верный сын России, полностью перешел на сторону немцев. Он, в сущности, сам превратился в немца. Как будто не было их уже достаточно в Эстонии; немецкие солдаты были повсюду. Немецкий офицер даже гостил в Йенделе, который когда-то был ее домом, местом отдыха ее английских друзей! Вместо того чтобы остерегаться его как вражеского оккупанта, ее муж оказал ему гостеприимство, он обедал и ужинал со всей семьей. Мура была потрясена[261].

Догадывался ли этот офицер о ее презрении или нет, но Иван, безусловно, его заметил. Вскоре они, как и прежде, начали спорить о политике. Иван обвинял ее в поддержке союзников, что являлось правдой лишь наполовину, но значимой; он тоже был их другом до тех пор, пока ему не стало удобно перестать им быть. А что с его верностью Эстонии? Лояльность владельца Йенделя новым хозяевам привлекала на его сторону немногих местных жителей. Немецкие оккупанты в Эстонии вели себя во многом точно так же, как и на Украине. Прибалтийским немцам отдавалось предпочтение перед этническими эстонцами в правительстве; рабочих перестали нанимать на работу, а их заработки стали сокращать, газеты и эстонские культурные общества – запрещать, а колонистам из Германии прибалтийские помещики начали предлагать сельскохозяйственные земли, так как многие из них хотели, чтобы Эстония полностью вошла в Германию[262]. Эта бывшая провинция Российской империи, которой не хватало независимости, но которая, по крайней мере, имела какую-то свою культурную идентичность, подверглась основательному онемечиванию, и от этого Муру просто тошнило.

Иван предложил ей выбор – он или ее убеждения[263].

Даже если бы она и смогла подчиниться какому-нибудь мужчине, это был бы не Иван. До приезда сюда она беспокоилась о нравственной стороне сознательного введения его в заблуждение. Прежде всего это означало бы обман и ее детей. Но теперь чувствовала, что не может пройти через весь этот обман совершенно по другим причинам. Муру трясло от прикосновений мужа. Этот человек, с которым у нее был роман, который составлял ее жизнь, которому она родила двоих детей, вызывал у нее физическое и нравственное отвращение.

Она написала Локарту: «Мне хочется закричать и сказать, что я не собираюсь больше это терпеть. Лишь мысль о нем, нашем еще неродившемся мальчике, останавливает меня – но я не знаю, Малыш, смогу ли выполнить наш план в конечном счете»[264]. Единственное, чего ей хотелось, – это бросить все и поспешить назад в Россию к своей большой любви.

Слабым утешением было то, что ее дети остаются в безопасности до тех пор, пока Эстония находится под управлением военных. В сельской местности был наведен порядок, бандитствующие крестьяне и вредители затаились на время. Но она скучала по своим детям, по возможности обнять их и беспокоилась об их будущем. Но даже они не были достаточно крепкими узами, которые могли удержать ее в Йенделе, по сравнению с тягой к Локарту.

Отбросив в сторону свои планы, швырнув Ивану в лицо его ультиматум и забыв о своем материнском долге, она уехала из Йенделя, отправившись назад, в сторону границы. Будущее могло само позаботиться о себе; на тот момент она хотела свободы. И Локарта.

Дни британской миссии в Москве были сочтены. Будущее союзников в России выглядело мрачным – если только они не укрепят свои силы и не войдут в нее как победители. Чехословацкий корпус контролировал Центральную Россию, но союзники не имели ничего ему равноценного. Между тем восстание Савинкова, локализованное в Ярославле, сходило на нет. Оно распространилось на близлежащие небольшие города, но ему не удалось получить поддержку и оружие, необходимые, чтобы выстоять против Красной армии. В воскресенье 21 июля после двухчасового сражения несколько сотен оставшихся в живых бойцов Савинкова сдались[265]. Борис Савинков скрылся; он снова объявится, чтобы доставлять проблемы большевикам, но по планам союзников был нанесен сокрушительный удар. Любые войска, высадившиеся в Архангельске, теперь имели мало шансов на то, чтобы добраться до Москвы, если только они не были бы достаточно многочисленны.

25 июля охваченные паникой посольства Великобритании, Франции, США и Италии, которые беспомощно отсиживались в Вологде с весны, следя за ситуацией, но играя незначительную роль в любой реальной дипломатии, внезапно свернули свой лагерь и бежали в Архагельск, где их ждали два корабля, чтобы эвакуировать. На этот шаг их подтолкнуло сообщение генерала Пуля, в котором говорилось, что его войска того и гляди высадятся в Архангельске. Послы хотели избежать возможности стать заложниками русских, так что все нужно было делать очень быстро; некоторые отставшие англичане опоздали, и им пришлось бежать по причалу и карабкаться на борт, когда корабли уже отшвартовывались[266].

«Так закончился вологодский эпизод, – горько записал Локарт в своем дневнике, – совершенно бестолково в лучшем случае»[267].

Локарт вместе с горсткой своих сотрудников теперь был изолирован в Москве, а Кроуми и его небольшая группа оказались отрезанными в Петрограде. Ни Локарт, ни Кроуми не получили предупреждения об отъезде послов; безусловно, и большевики тоже. Они правильно догадались, что военное вторжение неизбежно. Несмотря на уверения комиссара по иностранным делам Георгия Чичерина, Локарт знал, что он и его люди, по сути, стали потенциальными заложниками в акции союзников. Их могли схватить в любой момент[268].

После встречи с Чичериным Локарт возвратился в свои апартаменты в гостинице «Элит» и начал готовить всех к отъезду. Было решено, что после его отъезда капитан Джордж Хилл и Сидней Рейли останутся в России и продолжат свою контрреволюционную деятельность под прикрытием[269]. Все остальные должны уехать.

Локарт мрачно подсчитал, что уже прошло десять дней с того момента, когда Мура уехала из Петрограда в Эстонию, а он все еще не получил от нее никаких вестей[270]. Десять дней. У него было с собой одно из ее последних писем. «Если я задержусь там дольше чем на неделю, – писала она, – ты должен верить, что это только из-за какой-то проблемы с поездами и пропусками. Пожалуйста, пожалуйста, Малыш, не думай больше ни о чем». Она обещала, что, как только снова окажется в России, приедет прямо в Москву – «если это еще будет возможно»[271].

Если это будет возможно. Она, равно как и он, знала о риске того, что его может и не быть здесь тогда. Десять дней молчания, неведения; целых три недели прошло с тех пор, как он в последний раз видел ее и держал в своих объятиях. Это было невыносимо. Может ли он уехать, не увидев ее? Как он вообще узнает, что с ней случилось, если уедет сейчас?

Пока вокруг него шли приготовления к отъезду, Локарт впал в оцепенение. Он откладывал отъезд. На следующий день от Муры по-прежнему не было вестей, но он все еще медлил. Его охватывало какое-то безумие. Он не мог спать, заниматься делами, сконцентрироваться на какой-либо мысли, кроме мысли о ней. Он часами напролет сидел в своей комнате, бездумно раскладывая пасьянс за пасьянсом, и «изводил Хикса дурацкими вопросами»[272]. Всегда терпеливый и верный Хикс все понимал. Ему нравилась Мура, и у него был собственный романтический интерес в том, чтобы остаться, – Люба Малинина: наряду с Мурой она стала частью маленького интимного круга, сложившегося вокруг Локарта и Хикса[273]. Но терпение и преданность имели предел. Наступил еще один день, а вестей по-прежнему не было. Отъезд нельзя было откладывать вечно; вскоре Локарту придется принять решение уезжать.

В воскресенье днем, через три дня после бегства посольств из Вологды и неделю после провала восстания Савинкова, в комнате Локарта зазвонил телефон. Он поднял трубку и в приливе острой радости услышал знакомый голос, доносившийся из потрескивавшей трубки. Это была Мура, и она находилась в Петрограде, живая и здоровая, запыхавшаяся от своего приключения. В тот вечер она должна была сесть на поезд, отправлявшийся в Москву. Она приедет к нему завтра.

Подавленность и апатию Локарта как рукой сняло. «Реакция была поразительной, – вспоминал потом он. – Теперь ничто не имело значения. Если бы только увидел Муру, я смог бы встретить любые испытания и неприятности, которые будущее могло приготовить для меня»[274].

Как только Мура оказалась в объятиях Локарта, она рассказала ему свою историю. Поездка из Эстонии стала ужасным испытанием – целых шесть дней из Йенделя в Петроград, часть пути пришлось проделать пешком, преодолевая опасности и трудности, таясь или пуская в ход свои чары, чтобы пройти мимо немецких пограничников. (Месяцы спустя она узнала, что чиновник, который помог ей тогда перейти границу, был арестован за содействие английской шпионке; ему показали заведенное на нее досье.)[275] Но сейчас она была здесь, рядом с ним, живая и переполненная любовью, как всегда. Чтобы отпраздновать это событие, парочка отправилась ужинать в «Яр» – еще один колоритный ночной ресторан в Петровском парке[276].

Вне себя от радости, что Мура снова с ним, Локарт, возможно, не подумал о том, чтобы подвергнуть сомнению ее рассказ. Шесть дней – это долгий срок, чтобы преодолеть более 300 километров даже притом, что ей пришлось идти пешком двадцать две версты[277] от Нарвы до Ямбурга, о чем ей было известно заранее («я буду красива и стройна», – писала она)[278]. Ореол тайны всегда будет окружать эту поездку. В поздние годы жизни она еще больше преувеличит этот рассказ, утверждая, что прошла пешком весь путь от Йенделя до Петрограда[279]. Вопрос о том, что она по пути, возможно, была где-то еще или провела в Йенделе меньше времени, чем рассказывала, Локарт никогда не поднимал – по крайней мере, об этом он никогда не писал. Он был единственным источником рассказа об этой поездке после ее возвращения[280].

Последний этап ее путешествия был быстр, насколько это возможно. Она немедленно села в московский поезд, тогда как раньше ей приходилось ждать, когда будут готовы пропуска, и доставать билеты через своих друзей-дипломатов. Теперь, когда за ней стояла ЧК, она могла ездить, когда ей заблагорассудится, по всей России. И было более чем удивительно, что поездка из Йенделя в Петроград заняла так много времени.

Без сомнения, было чистым совпадением, что на следующий день после приезда Муры в Москву в сотнях километров от нее – в Киеве произошло ошеломляющее и тревожное событие. Во вторник 30 июля был убит фельдмаршал Герман фон Эйхгорн – ненавидимый всеми главнокомандующий немецкими войсками на Украине человек, который фактически стоял над гетманом Скоропадским. В его автомобиль была брошена бомба из проезжавшего мимо такси, которая смертельно ранила и самого фельдмаршала, и его адъютанта. Адъютант капитан Дресслер истек кровью, фельдмаршал Эйхгорн с многочисленными ранами несколько часов провел в госпитале, прежде чем умер от сердечного приступа[281].

Реакции на это убийство были разными и интересными. Убийца – 23-летний студент из Москвы по имени Борис Донской был арестован на месте преступления. Когда его допрашивали немецкие власти, первый вопрос был: «Вы знаете Локарта? Вы знаете, о ком идет речь?» Они отправили отчет о допросе в Москву, где комиссар по иностранным делам Чичерин передал его краткое изложение сильно удивленному Локарту. Чичерин и его заместитель Лев Карахан были рады такому повороту событий – по их личному мнению, империалистам было поделом за то, что действовали против воли пролетариата[282]. Можно даже было почти представить себе, что в правительстве большевиков были люди, которые желали смерти немецкого фельдмаршала.

Сначала Донской отрицал любую связь с Локартом или какими-либо англичанами. Он был членом партии левых эсеров и действовал в ответ на репрессии в отношении своих товарищей после убийства Мирбаха. Но к субботе 10 августа, когда его публично повесили в Киеве по приговору немецкого военно-полевого суда, Донской уже утверждал, что его группа левых эсеров была «куплена» представителями союзников[283].

Троцкий и Ленин были в ярости. Несмотря на то, что некоторые комиссары, возможно, говорили за закрытыми дверями, Ленин ценил мир России с Германией и уже начал выступать с речами, заявляя, что Германия – единственный друг России и что «англо-французский империализм теперь угрожает Советской Республике в большом масштабе». Теперь, говоря об убийстве Эйхгорна, он называл его попыткой союзников спровоцировать вторжение Германии в Россию[284].

В то же самое время Джордж Хилл, агенты которого с весны активно действовали на Украине, провел одну из своих нечастых встреч с Троцким, с которым у него давно уже сложились сердечные и плодотворные отношения. На глазах британского офицера разъяренный Троцкий порвал его дорожные пропуска и выставил его из своего кабинета. На этом все не закончилось. В тот же вечер Хилл получил предупреждение от одного из своих контактов в ЧК: Троцкий приказал его арестовать. Будучи опытным шпионом, пережившим два покушения на свою жизнь со стороны немецких убийц, капитан Хилл был готов. Оставив большую часть своих вещей и взяв лишь свою верную трость с вкладной шпагой, он ускользнул из гостиницы «Элит» и добрался до одной из безопасных квартир, которые тайно подготовил. Он стал человеком, на которого объявлена охота, и с этого момента ему пришлось жить своим умом – такая форма существования была для него привычна[285].

Если Хилл или его агенты на Украине и имели отношение к убийству Эйхгорна, он никогда не признавал это в печати. Аналогично, если Локарт и знал об этом или если Мура не провела все время своего отсутствия, содрогаясь от прикосновений своего мужа или путешествуя пешком на большие расстояния, то они оба очень хорошо замели свои следы. Один человек не стер полностью всех следов – это Френсис Кроуми, который был занят ведением интриг против большевиков на всех фронтах. 26 июля он написал адмиралу Холлу – начальнику военно-морской разведки о том, что он «отправил доверенного человека в Киев, чтобы быть в курсе интриг на Черном море»[286].

Если верить западной прессе, большевизм был обречен. Даже речь Ленина на заседании Центрального комитета 28 июля была мрачной. Он говорил о «тяжелом и унизительном мире» с Германией и о том, что союзники-империалисты, белые и левые эсеры-контрреволюционеры начали «ковать железное кольцо на Востоке, чтобы задушить Советскую республику». Даже немецкие газеты предсказывали, что «большевизм должен рухнуть»[287].

Мура, державшая ушки на макушке, а руку на пульсе событий, была готова к такому исходу. И в равной степени она была готова, если бы этого не произошло. Кто бы ни победил, кто бы ни погиб, она наверняка бы выжила. Она прошла долгий путь со времени своей наивной привязанности к Керенскому – правителю, превратившемуся в беглеца и ссыльного парию. (Муру немного позабавило, когда она прочла в красных газетах, что Керенский был «избит рабочими» в Лондоне, когда появился там на публике в первый раз.)[288]

Теперь она научилась идти в ногу со временем – бегать и с волками, и с охотниками. Чему она еще не научилась – так это страдать от разбитого сердца.

Часть вторая. Любовь и выживание. 1918–1919 гг.

Это были необыкновенные времена, когда жизнь была самым дешевым товаром и никто не мог заглядывать дальше чем на 24 часа вперед. Мы нарушали все условности. Мы прошли все вместе, деля опасности и удовольствия тогда, когда месяцы равнялись годам.

Роберт Брюс Локарт. Отказ от славы

Глава 10. Заговор Локарта. Август 1918 г.

Если большевизм должен был рухнуть, то теперь настало время треснуть фундаментам и зашататься краеугольным камням. Английские войска, которые были предметом слухов и предположений уже более двух месяцев, наконец начали высадку в Архангельске в пятницу 2 августа. Союзники были полны решимости открыть свой Восточный фронт с Германией и для этого были готовы воевать с большевиками.

В те жаркие летние выходные весть об этом распространялась от города к городу и из газет в кабинеты комиссаров как пожар, разрастаясь по дороге. Говорили, что генерал Пуль высадился с десятью тысячами человек – нет, двадцатью; нет, пятьюдесятью; нет, сто тысяч солдат союзников высадились, чтобы присоединиться к Чехословацкому корпусу на Волге. В то же самое время семь японских дивизий шли по Сибири; вместе с вооруженными силами союзников они разобьют немногие верные большевикам дивизии Красной армии и задушат большевизм в колыбели.

Некоторые из менее хладнокровных комиссаров начали паниковать, и делались шаги к подготовке большевистских архивов к уничтожению. Лев Карахан из министерства иностранных дел сказал Локарту, что правительство уйдет в подполье и будет сражаться, если это потребуется. А пока они обратились к своему новому другу за помощью. На встрече в посольстве Германии новый посол Карл Гельферих отверг настоятельную просьбу большевиков заключить русско-германский военный союз, чтобы противостоять наступлению англичан. Вместо этого он тайно связался с Берлином и предложил, чтобы Германия сейчас действовала так, чтобы уничтожить большевизм. Его предложение шло вразрез с официальной политикой Германии, но было благосклонно принято многими членами правительства. Но осуществить его было невозможно. Германия шаталась после провала весеннего наступления на Западном фронте и с трудом отражала там вражеские атаки. Хаос и война на ее восточных границах были немыслимы. Так что, не желая разделить судьбу своего предшественника или быть захваченным в Москве вторгшимися союзниками, Гельферих уехал в Берлин, едва ли проведя в Москве неделю[289].

Вожди большевиков испытали настоящий страх и стали наносить более жестокие, чем когда-либо, удары по всему, что воспринимали как угрозу. Через несколько дней после высадки войск в Архангельске в Москве и Петрограде начались аресты граждан Великобритании. За одну ночь Локарт и его люди стали врагами государства.

После своего возвращения в Москву из Йенделя Мура стала жить с Локартом, удерживаемая рядом с ним силой обстоятельств в такой же степени, в какой и нежеланием расставаться с ним.

Позже будут утверждать, что в Москве ее удерживали другие узы. Время ее шпионской работы на Украине закончилось, но у ЧК была для нее более срочная работа[290]. Владея сердцем британского агента, она становилась идеальной шпионкой; жизнь с ним под одной крышей давала ей превосходные возможности. Считается – хотя это и не доказано, – что она передавала в ЧК информацию, полученную в миссии Локарта.

Если Мура и была виновна, мотивы ею двигали серьезные и сложные и проистекали из желания выжить. Ее любовь к Локарту была глубокой; она и возбуждала, и смущала ее. Но для Муры инстинкт самосохранения был все же сильнее, и она училась делать ставки на хитрость и осторожность.

Выживание было мощным императивом, и женщине из аристократического круга, живущей среди красных в 1918 г., было трудно справиться с этой задачей. Люди ее круга – дворяне, представители буржуазии, богатые предприниматели, собственники и помещики были чудовищем, которое большевики были полны решимости уничтожить. Причем сделать это буквально. Тех, у кого не было желания, или ума, или средств, чтобы бежать из России, лишали собственности, и они становились врагами на своей собственной родине. Кампания против них поднималась медленно, но усилилась, когда весна 1918 г. сменилась летом. Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа была написана Лениным после революции и принята Третьим съездом Советов в январе 1918 г. Она дала новому государству название – Российская Советская Республика – и стала ее первой функциональной конституцией[291]. Она создала Красную армию и советский чиновничий аппарат, отказалась признать суверенный долг России и уничтожила частные собственность и капитал, сделав все земли, промышленность и банки России государственной собственностью. Большая часть сельскохозяйственных земель и городских зданий были захвачены государством еще до конца января согласно более раннему декрету, но частные дома и личные ценности в основном еще не трогали, за исключением случаев грабежа и незаконного вселения в здания. Но весной 1918 г. все начало меняться.

Представители класса, к которому принадлежала Мура, стали официально называться «бывшими людьми». Они потеряли свою власть и земли, и теперь настало время лишить их всего, что у них осталось. К середине лета все больше и больше этих людей становились бездомными или жили, набившись по многу человек в комнате; их привлекали к принудительному труду, и теперь даже поговаривали о том, чтобы помещать людей, доставляющих больше всего проблем, таких как священники и помещики, в концентрационные лагеря[292].

Владельцев сейфовых ячеек заставляли расстаться с их содержимым. Более дальновидные из богатых людей уже заранее спрятали свои ценности, замуровав их в стенах своих домов или закопав их в своих садах[293]. Живя в Петрограде, Мура сильно нуждалась в деньгах, чтобы платить астрономические цены за продукты питания, топливо и одежду для себя и своей престарелой хворающей матери. Весной она раздобыла наличные деньги, продав через своего работодателя Хью Лича акции, и заняла десять тысяч рублей у Дениса Гарстина, чтобы продержаться. Локарт был потрясен, когда узнал об этом. «Не сердись, Малыш, что я не попросила у тебя, – написала она ему, – потому что не хочу, чтобы между нами стояли любые денежные вопросы, разве ты не понимаешь?»[294] Но на полях своих писем она писала просьбы прислать муку и сахар; здоровье матери было ее постоянной заботой[295]. Мария Закревская знала о дружбе своей дочери с Локартом и считала его довольно молодым. «Какое умное лицо – но он выглядит на 18 лет!» – сказала она, когда Мура показала ей его фотографию. Когда Мура уехала в Йендель, полная дурных предчувствий, она договорилась, что в случае необходимости ее мать пошлет Локарту телеграмму, чтобы он помог ей деньгами[296]. (Тот факт, что она посчитала необходимым принять такую меру предосторожности, можно рассматривать как доказательство того, что она ожидала чего-то более опасного, чем поездка с целью увидеться с мужем, – побочной поездки в Киев, быть может.)

Мура сумела избежать самых худших жилищных условий, до жизни в которых были доведены представители ее класса. У нее больше не было собственного дома (или, скорее, дома Ивана), но ей удалось спасти квартиру ее матери в доме номер 8 на Шпалерной улице, расположенной близко к реке и посольству Великобритании. Как добилась этого, она никогда не рассказывала[297].

Ужаснее лишения собственности была враждебность большевистского государства и ЧК. Когда стало казаться, что власть большевиков может рухнуть, их отношение к «бывшим» стало еще более нетерпимым. Начинался период красного террора, и его атмосфера стала расползаться в летнем зное. Позднее в том же году один высокопоставленный офицер ЧК заявит: «Мы уничтожаем буржуазию как класс. Во время расследования не ищите доказательств того, что обвиняемый действовал… против советской власти. Первые вопросы, которые вы должны ему задать, – это: к какому классу он принадлежит, каково его происхождение… Именно ответы на эти вопросы должны определять судьбу обвиняемого»[298]. Впереди была классовая борьба, даже если этот класс оказался уже почти побежден. «Иного пути к освобождению масс, кроме подавления путем насилия эксплуататоров, – нет, – говорил Ленин. – Этим и занимаются ЧК, в этом их заслуга перед пролетариатом»[299].

Каким-то образом Мура избежала привлечения к принудительному труду, кражи личных вещей, лишения собственности, ареста и допроса. И все это несмотря на ее видное положение, происхождение и известную всем близость к английским империалистическим миссиям в Петрограде и Москве, которые к лету 1918 г., как считали в ЧК, участвовали в контрреволюционной деятельности. Она сама была на службе ЧК, но после июльского восстания левых эсеров эта организация чистила свои ряды от контрреволюционных лазутчиков. Мура, вероятно, выглядела как потенциальный кандидат.

Что-то спасло ее. В истории будет сделан вывод, что она заключила сделку, по условиям которой была отправлена шпионить на Украину. Люди из высшего руководства ЧК – ее начальник Феликс Дзержинский и его заместитель Яков Петерс – очень пристально и незаметно наблюдали за капитаном Френсисом Кроуми и Робертом Брюсом Локартом, и, когда июль сменился августом, а Мура поселилась в Москве, они начали проникновение в самые сокровенные дела английских агентов.

* * *

Миссия Локарта и его домашнее хозяйство изменились с тех пор, как Мура была с ним последний раз. Остались лишь сам Локарт, его секретарь Джордж Лингнер, молодой лейтенант Гай Тэмплин и, разумеется, верная правая рука – капитан Уилл Хикс. Джордж Хилл скрывался, а Денис Гарстин давно уже уехал, получив приказ отправиться на север, чтобы присоединиться к военным в Архангельске, за несколько недель до высадки там английских войск.

Обстановка тоже изменилась. В начале августа Локарт получил от властей уведомление, что он больше не может оставаться в гостинице «Элит». Гостиницу реквизировали для нужд советской власти – в этом конкретном случае для Исполнительного комитета Всероссийского центрального совета профессиональных союзов. Он был вынужден найти помещение для своего дипломатического бизнеса и в конце концов разместил свой офис в здании на улице Большая Лубянка в недобром соседстве со штаб-квартирой ЧК (казалось, от них невозможно было скрыться).

Был некий скрытый смысл в том, что и российская служба безопасности, и миссия Локарта занимали здания на этой древней улице. Если следовать по Большой Лубянке в сторону северо-восточного пригорода, то окажется, что она становится главной дорогой, ведущей в Ярославль, Вологду и Архангельск. Если бы армия союзников вошла в Москву, то Большая Лубянка оказалась бы той дорогой, по которой они шли.

Для проживания Локарту – ему повезло – удалось оставить себе свою старую квартиру, ту, в которой он жил вместе с Джин в те времена, когда работал в московском консульстве. Она находилась на пятом этаже жилого дома номер 19 в Хлебном переулке в том районе Москвы, где в апреле проводились жестокие налеты на анархистов. Это место теперь снова стало более или менее безопасным. Локарт и Мура перебрались туда 3 августа, и Хикс переехал вместе с ними[300].

В те самые выходные, когда они переезжали, в Москву пришло известие о том, что англичане высадились в Архангельске, – весть, которая повергла большевиков в состояние, близкое к панике.

В это же время Локарт был занят тем, что открывал новое измерение своего предприятия в России. Начав как друг большевиков, он стал втягиваться в опасный заговор с целью свержения большевистского режима изнутри путем проникновения лазутчиков в ряды ее «преторианской гвардии» – полки латышских стрелков.

Локарт никогда не рассказывал всей правды об этой стороне своей деятельности, и пройдут еще десятилетия, прежде чем советские и британские архивы сделают достоянием гласности факты, которые он скрывал, – о его собственной деятельности и – косвенно – о деятельности Муры. Он никогда не переставал любить или защищать ее, а она – его, несмотря на то, что они сделали друг другу тем летом.

В те выходные, когда он обустраивал свое домашнее хозяйство на новом месте, а весть о высадке еще была в пути из Архангельска в Москву, Локарта в офисе его миссии посетили два человека, назвавшиеся латышскими офицерами[301]. Они назвались Смидкеном и Бредисом и сказали, что их прислал из Петрограда капитан Френсис Кроуми, который планировал поднять восстание среди латышских стрелков, сыграв на недовольстве, которое нарастало в их рядах.

Всем было известно, что латышские полки были самыми верными большевикам частями Красной армии, надеждой и опорой в борьбе с контрреволюцией и единственной крепкой преградой на пути вторжения союзников. Но их боевой дух снижался, а их верность становилась сомнительной. Подобно другим полкам их подвергали чисткам, многие из них были недовольны неспособностью большевиков жить согласно обещанным принципам социализма и были готовы позволить немцам взять под свой контроль прибалтийские провинции, включая их родную Латвию. В июле, считая, что большевизм сошел со своего курса, они вели с Германией переговоры об амнистии, которая должна была позволить им вернуться домой. Но их репатриация не состоялась. Среди латышей было много недовольных офицеров, по словам Смидкена (он был старшим из этих двоих по возрасту и званию, и говорил в основном он), которые были готовы поднять восстание, если их должным образом подбодрить[302]. Когда пришла весть из Архангельска и большевики впали в открытую панику, все это выглядело еще более многообещающим.

Но откуда Локарт мог знать, что эти двое мужчин действительно прибыли от Кроуми? Он уже в течение какого-то времени не поддерживал связь с Петроградом и никак не мог это проверить. Они вполне могли быть агентами-провокаторами, присланными кем-нибудь из большевистского правительства. Они привезли записку, якобы написанную Кроуми. Именно она, как позднее утверждал Локарт, убедила его, что эти люди – не подсадные. В записке Кроуми писал, что, по его предположению, он не пробудет долго в России, «но я надеюсь хлопнуть дверю перед отъездом». Бедный старина Кроу был хорошим военно-морским командиром, но он никогда не дружил с орфографией. Никакой фальсификатор не мог бы знать о такой детали[303].

То, что Смидкен и Бредис приехали от Кроуми, было правдой. Он и Сидней Рейли в течение недель общались с этими двумя людьми, строили планы того, как могли бы использовать их, засылали осторожных лазутчиков в офицерскую среду латышских полков в надежде найти чувствительные точки и распространить пропагандистскую информацию о поведении немецких оккупантов в Прибалтийских государствах[304]. 29 июля Кроуми и Рейли встретились со Смидкеном в петроградской гостинице. Кроуми написал рекомендательное письмо для Локарта, и двое латышей отправились в Москву с заданием содействовать заговору там. Главное было спровоцировать к восстанию латышских стрелков вологодского гарнизона – главного препятствия, стоявшего между вооруженными силами союзников и Москвой.

Записка была подлинной. Латыши действительно приехали от Кроуми. И все же, рассказывая о неправильно написанном слове в этой записке (что явилось причиной поверить им, которую он придумал), Локарт скрывал истинную причину того, почему он поверил этим двоим. Кто-то – имя этого человека не называется – поручился за них. В Москве были лишь два человека, которым Локарт мог доверять, которые недавно побывали в Петрограде и были близки к Кроуми. Одним из них был сам Сидней Рейли, но Локарту не имело смысла скрывать его роль. Другим таким человеком была Мура[305]. Весьма вероятно, что он стал бы скрывать ее связь с ними особенно ввиду того, к чему это привело.

И хотя за двух латышей поручились, Локарт все еще не был полностью удовлетворен ни самими этими людьми, ни перспективой раздуть восстание. Он сказал Смидкену и Бредису, что примет во всем этом участие, если они сумеют найти старшего по званию латышского офицера, готового помочь. Когда сделают это, они должны прийти к нему снова.

Миновало больше недели, прежде чем он вновь увидел их, и к этому времени ситуация в России резко изменилась, а необходимость восстания латышских стрелков стала еще более настоятельной.

В понедельник днем, когда большевики все еще паниковали из-за вестей из Архангельска, Локарт и Хикс нанесли один из своих нечастых визитов в британское консульство, которое размещалось в бывших палатах Волковых-Юсуповых – миниатюрном особняке, располагавшемся через несколько улиц от московского центра, замечательном месте, которое могло быть выбрано для дипломатического представительства. Это было чудо ярко-розового и мятно-зеленого цветов с крышей из белой и розовой черепицы, уложенной в шахматном порядке. Изнутри особняк походил на позолоченную музыкальную шкатулку, выполненную в стиле ар-нуво и украшенную лесом золотых листьев.

Здесь генеральный консул Оливер Уордроп и небольшой штат его служащих вели свои безрезультатные официальные дела в переменчиво спокойной обстановке, пока Локарт и Кроуми осуществляли реальную дипломатию, занимались шпионажем и пропагандой. Уордроп был стройным мужчиной с нежным взглядом, манерами ученого и слабым здоровьем. Они с Локартом хорошо ладили, разделяя одни и те же взгляды на интервенцию союзников: как и Локарт, Уордроп был против нее; он понимал неизбежность революции в России, но, в отличие от Локарта, он полагал, что вмешательство было бы бесполезно[306]. Теперь оба попали в большевистский водоворот.

Перед рассветом в то утро в консульство ворвалась группа из десяти вооруженных людей, сотрудников местного отделения ЧК. Они вошли в здание, угрожая оружием, но в конечном счете ушли. Были принесены извинения. Но позднее тем же утром до Уордропа стала доходить информация об арестах британских подданных в Москве – предпринимателей, священнослужителей, журналистов и женщины, работавшей в консульстве. Днем чекисты более многочисленной группой вернулись в консульство, и на этот раз у них был ордер. Они поставили вокруг здания вооруженную охрану и вошли внутрь, взяв под свой контроль все кабинеты, холлы, украшенные шахматной плиткой и золотым кружевом, и изящный зал для приемов. Старший чекист вошел в кабинет Уордропа, где тот беседовал с Локартом и Хиксом, и объявил, что все люди, находящиеся в здании, арестованы.

Локарт и Уордроп осмелились не согласиться. Чекист показал им ордер, но Локарт противопоставил ему свой собственный пропуск, подписанный Троцким, который давал ему и Хиксу защиту от ареста. Чекист повернулся к Уордропу, который качал головой и отказывался признавать ордер. «Я уступлю только силе», – заявил тот. Чекист заколебался, понимая серьезность последствий грубого обращения с высокопоставленным дипломатом, и сдержался. Пользуясь преимуществом, Уордроп заметил, что комиссар Чичерин обещал, что консулы не будут подвергаться арестам при любых обстоятельствах[307].

Обещание Чичерина не защитило сотрудников консульства. Пока Локарта, Хикса и Уордропа держали под охраной в кабинете Уордропа, чекисты ходили из кабинета в кабинет, опечатывали шкафы, сейфы и выдвижные ящики и арестовывали служащих. Наверху сотрудники британской разведки лихорадочно жгли секретные бумаги. Уордроп уже уничтожил свои конфиденциальные бумаги. В конечном счете Локарта и Хикса отпустили, а Уордропа оставили под домашним арестом одного в его обезлюдевшем консульстве, похожем на коробку шоколадных конфет.

Локарт и Хикс сразу пошли в штаб-квартиру своей миссии на Большой Лубянке. На нее тоже был совершен налет, а служащие были арестованы. Лингнера и Тэмплина увели и бросили в тюрьму. Налеты и аресты также произошли во французском консульстве и канцелярии французской миссии[308]. Несколько дней спустя Петроградская ЧК последовала примеру Московской и начала проводить аресты дипломатов и других граждан союзных государств и сажать их в тюрьму безо всяких обвинений или объяснений[309].

Было совершенно ясно, что происходит. «Я не считаю свой несостоявшийся арест и арест господина Локарта доказательством намерения угрожать нам больше, чем нашим сотрудникам, – написал Уордроп в день налета на консульство, – скорее наоборот». Пленники должны были выполнять роль заложников. «Я не считаю, что задержание большевиками наших граждан имеет целью удержать нас от принятия решительных действий». Скорее это было сделано ради безопасности вождей большевиков. «Они превращают здания в центре города в импровизированные крепости, веря, что вскоре начнется серьезное восстание, в центре которого окажутся их пленники из стран-союзниц. Наконец, если они сочтут, что все пропало, то, вероятно, натравят население на этих заключенных, чтобы их перебить»[310].

Ощущение гибели, нависшей над правительством, было таким, что возник слух, будто в Петрограде на якоре стоит яхта, на которой Ленин уплывет в изгнание.

В такой атмосфере гнетущего напряжения Локарт и Уордроп делали все возможное, чтобы поддержать пленников. В общей сложности их было около двухсот, англичан и французов, втиснутых в маленькие комнаты, которым не давали никакой еды, кроме хлеба[311]. Дипломаты нейтральных государств – главным образом Швеции, Дании и Нидерландов – вели с большевиками переговоры об освобождении заключенных. Они постепенно давали результаты. Сначала были отпущены женщины, затем через три дня заключения – последние из сотрудников консульства. Все они оставались под неусыпной охраной, и планировалось эвакуировать их в Петроград.

Теперь Локарт остался лишь с Хиксом и Мурой, плюс редкие контакты с Сиднеем Рейли и перспектива еще раз увидеть тех двоих латышей – если допустить, что они сумели найти старшего по званию офицера, который поддержал бы их. Перспектива не выглядела многообещающей – прошла неделя, а латыши все не появлялись.

Все мысли о восстании ушли у Локарта на второй план из-за ужасного удара, который обрушился через несколько дней после освобождения пленников. Точную информацию всегда опережают дикие слухи; наконец 10 августа до Москвы дошла правда о размере десанта, высаженного генералом Пулем в Архангельске, – армии, по слухам состоявшей из десятков тысяч человек. Оказалось, что она значительно меньше. Локарт отнесся к этой новости с недоверием, которое быстро уступило место раздражению и злости. Великобритания и ее союзники «совершили невероятную глупость, высадив в Архангельске меньше 1200 человек». Он назвал эти действия «грубой ошибкой, сравнимой с самыми серьезными просчетами Крымской войны»[312]. Локарт, который хорошо знал русских, понимал, как это будет воспринято. По выражению Кроуми, атмосфера за последние недели доказала это, «русский понимает только большую палку и большую угрозу, все остальное истолковывается как слабость»[313].

В тот день Локарт зашел к Льву Карахану в Комиссариат иностранных дел, и если раньше там царила атмосфера уныния и обреченности, то теперь лицо заместителя комиссара по иностранным делам «лучилось улыбкой»[314]. Они знали, как знал и Локарт, что у Белой гвардии и Чехословацкого корпуса есть сила, но ее недостаточно при отсутствии сильной вооруженной поддержки союзников.

Испытывая колебания в отношении плана Кроуми и Рейли поднять на восстание латышские полки, Локарт решил, что он должен постараться осуществить его. Дело союзников и дело борьбы с большевиками нуждались во всей возможной поддержке. Он прошел долгий путь с начала выполнения своей миссии. Все дружеские чувства по отношению к большевистскому правительству улетучились, и он стал активно действовать ради его свержения.

Несколько дней спустя на своей квартире Локарт во второй раз принимал латышского офицера с нездоровым цветом лица по фамилии Смидкен. На этот раз его молодой товарищ отсутствовал; вместо него был мужчина более зрелого возраста, «высокий, мощного телосложения», с «резкими чертами лица и тяжелым, стальным взглядом». Он представился как полковник Э. П. Берзин, командир латышского особого полка легкой артиллерии – одного из подразделений «преторианской гвардии», задачей которой была охрана Кремля. Он поговорил со Смидкеном, и они договорились, что его коллег-офицеров можно убедить действовать против правительства большевиков, если будут выбраны правильные стимулы. Более того, у них, безусловно, не было намерения воевать против сил союзников[315].

На следующий день Локарт проконсультировался со своими оставшимися коллегами-союзниками – американским и французским генеральными консулами Девиттом С. Пулем и Фернаном Гренаром. (И хотя они так же, как и Великобритания, входили в Антанту, большевики гораздо менее жестко реагировали на них, особенно на американцев.) Оба консула одобрили этот план, и в тот же день Гренар и Локарт встретились с полковником Берзиным. На встрече также присутствовал Сидней Рейли, который возвратился в Москву из Петрограда; причем его фиктивное положение в ЧК все еще сохранялось. Теперь он носил агентурный псевдоним Константин.

Берзина спросили, с помощью чего можно вести подрывную работу в латышских полках. Его ответ был прост: деньги. Хватит трех-четырех миллионов рублей. Локарт и Гренар договорились обсудить эту сумму. Они также пообещали, несмотря на отсутствие поддержки со стороны их правительств, полное самоопределение Латвии в случае поражения Германии и краха большевизма[316]. Задачей Берзина было помешать использованию латышских подразделений против десанта генерала Пуля; без их вмешательства даже этот жалкий отряд смог бы соединиться с чехами и взять Вологду. С этой целью Локарт выдал Берзину подписанные документы, которыми должны были воспользоваться выбранные латышские офицеры в качестве паспортов для предъявления англичанам, чтобы проинформировать генерала Пуля об этом плане.

Если бы Локарту пришло в голову, что теми маленькими клочками бумаги с его подписью он потенциально вкладывает смертельное оружие в руки своих врагов, это бы его не остановило.

Рейли предложил дополнительный план: подкупить латышские полки в Москве и Кремле, устроить государственный переворот и арестовать Ленина и Троцкого. Локарт и Гренар наотрез отказались иметь дело с таким опасным планом. Во всяком случае, так позже утверждал Локарт. Он также говорил, что это был последний раз, когда он видел Сиднея Рейли, и его участие в латышском заговоре, которое заключалось в придании ему поступательного движения, чтобы потом передать для управления Рейли, на этом и закончилось[317]. Фактически Рейли вернулся в подполье, введя в заговор своего коллегу – агента SIS Джорджа Хилла, скрывавшегося в Москве. Они начали создавать сеть для сбора разведывательной информации в Москве и ее окрестностях и строить планы использования латышей с целью осуществления обезглавливающего государственного переворота, который Локарт якобы запретил. Локарт полностью сохранял контакты с Рейли и Хиллом и их агентами и имел надежные шифры SIS, чтобы они могли связываться с ним[318].

Локарт вступил в чрезвычайно опасную игру. Его роль в заговоре с целью подрыва верности латышских стрелков большевистскому режиму позднее – с точки зрения истории – станет почти незаметной. Но в тот момент у него не было такой роскоши, как тайное убежище, которым обладали и Рейли, и Хилл. Он был полностью на виду и надеялся лишь на то, что остатки дипломатического статуса уберегут его. Но если большевики раскроют, в чем он участвует, этот статус не даст ему никакой защиты.

Пока все это происходило, Мура оставалась на заднем плане. Пелена секретности, которой были окутаны все участники событий, полностью скрывала ее. Если она и присутствовала в квартире, в которой Локарт встречался с Рейли, Берзиным и Смидкеном, никто никогда не писал об этом. Также никогда нигде не отмечалось, учуял ли ее чувствительный к интригам нос, что происходит вокруг. Еще меньше было указаний на то, была ли она все еще связана с ЧК и если да, то была ли передана какая-либо информация из квартиры, находящейся в доме номер 19 по Хлебному переулку, в мрачные кабинеты Большой Лубянки, 11 из ее прелестных ручек.

Она и Локарт продолжали жить частной жизнью, полной любви, в промежутках между политическими беспорядками. Случались дни, когда можно было расслабиться в садах обезлюдевшего британского консульства, где англичане, французы и американцы играли в футбол.

И по-прежнему была ночная жизнь. Однажды вечером, пытаясь воскресить память о дне рождения Гая Тэмплина, Локарт и Мура вместе с Хиксом поехали в Петровский парк, где находились ночные рестораны. К сожалению, «Стрельна» была закрыта. Они нашли хозяйку – старого и доброго друга Локарта Марию Николаевну, которая жила на даче поблизости. «Она горько плакала из-за нас», – вспоминал потом Локарт, и, спев несколько их любимых цыганских романсов слабым печальным голосом, попросила их остаться с ней: «Она видела трагедию, которая ждала нас впереди». Локарт был расстроен ее словами и ее настроем, и его преследовали воспоминания об их расставании «под хвоей Петровского парка, когда полная луна отбрасывала призрачные тени вокруг нас. Мы больше никогда ее не видели»[319].

Пока Локарт и Мура предавались страсти и предвкушали совместную жизнь с их будущим ребенком, пока он и его коллеги строили заговоры, они находились под пристальным наблюдением.

После встречи заговорщиков на квартире Локарта латышские офицеры Смидкен и полковник Берзин пошли через центр Москвы к печально известному зданию на улице Большая Лубянка, где Берзин по всей форме отчитался перед заместителем начальника ЧК и соотечественником Яковом Петерсом. Правда состояла в том, что полковник Берзин не был недовольным латышским офицером, он был честным и порядочным человеком, всецело верным правительству большевиков. По приказу ЧК он пошел со Смидкеном на встречу с Локартом.

И сам Смидкен был не потенциальным бунтовщиком, а сотрудником ЧК, настоящее имя которого было Ян Буй-кис. И он, и его сообщник, с которым он в первый раз пришел к Локарту, – человек, назвавшийся фамилией Бредис, настоящее имя которого было Ян Спрогис, – с самого начала получили инструкции Петерса и его начальника – Феликса Дзержинского.

Все трое латышей были именно теми, кем они могли оказаться, как опасался Локарт, – агентами-провокаторами. Их задание отрабатывалось месяцами. Смидкену и Бредису было поручено войти в контакт с сотрудниками британской миссии в Петрограде, и через два месяца тщательной подготовки им удалось попасть «в разработку» капитана Кроуми, которому они предложили идею подкупа латышских полков. Это произвело впечатление на Кроуми, и он поверил в них. Претворяя план в действие, отправил их к Локарту. Приехав в Москву, они вышли на связь со своим руководством в ЧК и продолжали поддерживать ее на протяжении всего заговора. Когда Локарт попросил найти старшего офицера, в ЧК выбрали полковника Берзина из кремлевской охраны и поручили ему войти в заговор Локарта[320].

Этот обман не спешил приносить плоды, но когда лето 1918 г. стало катиться к сезону урожая, он тоже принес немалый урожай в виде английских, французских и американских дипломатов и агентов. Чего в ЧК надеялись достичь с помощью своей ловушки и что они сделали бы с плодами этого урожая, никогда не было раскрыто, потому что весь план рухнул, точно от двух ударов молний при ясном небе.

Утром в пятницу 30 августа начальник Петроградской ЧК Моисей Урицкий, человек с репутацией сторонника карательной юстиции, был убит по дороге на работу. Убийцей был Леонид Каннегиссер – молодой военный курсант с репутацией поэта и интеллектуала. О политических убеждениях Каннегиссера было известно только то, что он ярый сторонник Керенского[321].

Весть об этом убийстве немедленно долетела до Московской ЧК и Кремля. Ленин лично приказал Феликсу Дзержинскому (который прочно взял в свои руки контроль над ЧК после восстания левых эсеров в начале июля, но формально как бы наполовину отошел от дел) немедленно ехать в Петроград, чтобы провести расследование.

Отправив своего высокопоставленного соратника заниматься этим делом, Ленин приступил к выполнению программы дня. Вечером он выступил с речью на массовом митинге рабочих на оружейном заводе Михельсона в Москве. Темой выступления был яд контрреволюции и то, как от него следует очиститься. «У нас один выход, – заявил он, – победа или смерть!»

Около восьми часов вечера Ленин вышел из здания, преодолевая густую толпу народа, собравшуюся в коридоре и у дороги. Как раз когда он оказался на улице, к нему подошла женщина и начала бранить его за несправедливую конфискацию правительством муки у людей. Ленин отверг это обвинение – и еще не успел закончить фразу, как другая женщина в толпе вытащила револьвер, прицелилась в вождя и выстрелила три раза. Первая пуля попала Ленину в плечо, вторая – в шею, а третья прошла мимо него и ранила женщину, стоявшую рядом. Шофер Ленина, который готовил машину к отъезду, протолкался через бегущую, кричащую толпу на звуки выстрелов и увидел вождя, лежащего лицом вниз на земле[322].

Аресты начались незамедлительно. Шестнадцать человек были схвачены на месте преступления и увезены в штаб-квартиру ЧК на Лубянке. Ленина перенесли в машину и отвезли в Кремль. Он был жив, но едва-едва.

Феликс Дзержинский узнал эту шокирующую новость, когда был на пути в Петроград, чтобы начать расследование убийства Урицкого. Он немедленно вернулся в Москву. Во время его отсутствия расследование начал его заместитель Яков Петерс, который занялся допросом подозреваемых. Ранним утром следующего дня Петерс вытянул признание у наиболее вероятной из них – молодой украинской еврейки Фани Каплан. «Это я стреляла в Ленина», – заявила она и признала, что планировала покушение не один месяц. Но помимо этого она не сказала ничего ни о своих мотивах, ни о политической принадлежности, ни о соучастниках[323].

Большевики были потрясены и разгневаны этими двумя покушениями, произошедшими с интервалом в несколько часов, которые походили на первые падающие камни горного обвала. Было ясно, что необходимо срочно и безжалостно полностью искоренить силы контрреволюции. До нынешнего момента ЧК беспощадно уничтожала врагов государства, но теперь началось новое движение – мгновенно, практически пока еще не стихло эхо от выстрелов. Это было движение, основанное на страхе, постоянной подозрительности и бесчеловечном упрощенном судопроизводстве. Они назвали его красным террором.

«Безо всякой жалости мы будем убивать наших врагов десятками сотен, – заявлялось в популярной «Красной газете». – Пусть их будут тысячи, пусть они захлебнутся в своей собственной крови. За кровь Ленина и Урицкого пусть текут реки крови буржуазии – много крови, как можно больше»[324].

В последние дни августа, пока тело Урицкого лежало в морге, а жизнь Ленина висела на тончайшем волоске, англичане в Петрограде и Москве размышляли о том, что с ними будет. Неизбежно в этих покушениях обвиняли всевозможные контрреволюционные движения – анархистов, эсеров, Белую гвардию, но повторяющейся темой, их объединяющей, были англо-французские империалисты. Они наверняка приложили к этому руку, и пришло время отсечь кисть от самой руки, которая управляла ею.

Глава 11. Ночной стук в дверь. Август – сентябрь 1918 г.

Суббота 31 августа 1918 г., Петроград

Инцидент, произошедший в тот день, в Великобритании назвали убийством. Люди, которые находились на месте происшествия, были не так уверены в том, что случилось, но английские пресса и политики в своем праведном негодовании против всего большевистского назвали его жестоким, хладнокровным убийством прекрасного и доблестного человека.

Как бы его ни называли, инцидент был трагическим и произвел на Муру неизгладимое впечатление. Ее не было на месте событий, но, когда она увидела его спустя несколько недель и нашла пятна крови на полу в опустевшем доме, зрелище пронзило ее и так уже истерзанное сердце. Мужчины в ее жизни – трое самых дорогих из них – были жестоко оторваны от нее один за другим силами, которые она с трудом пыталась понять. Запутанная цепь событий уходила далеко назад в прошлое, но финальный акт трагедии разыгрался в тот последний августовский день в далеком Петрограде[325].

Это был странный день с самого начала. Лето становилось прохладным и влажным, и атмосфера ненависти и страха, которая возникла после покушений на Урицкого и Ленина, охватила всех. Большевистская пресса была полна яростных требований империалистической крови.

Англичане, которые работали в старом посольстве в Петрограде, остро ощущали эту атмосферу. Те, которые были наиболее внимательны, такие как Френсис Кроуми, видимо, чувствовали, что удар вот-вот обрушится. Чего не знал капитан Кроуми, так это того, что все уже случилось. Его смутно тревожил тот факт, что его бесценная правая рука – Джордж Лепаж не вышел в то утро на работу. Что-то назревало. Возможно, это было связано с покушениями на Урицкого и Ленина; но ввиду почти полного беззакония, царившего на улицах, не было ничего необычного и в том, что иностранцев могли убить грабители, а их тела сбросить в Неву. Кроуми также знал, что Сидней Рейли вернулся в Петроград, полный заговорщицких планов и довольный успехами, которых добился с латышами в Москве. Все это лишало присутствия духа. Когда Кроуми стоял в кабинете Лепажа, что-то подтолкнуло его открыть выдвижной ящик и вынуть из него револьвер, который там хранился. По какой-то необъяснимой причине он оставил свой собственный пистолет дома, несмотря на то что его жизнь уже не однажды находилась под угрозой во время арестов и антибольшевистских репрессий в начале того месяца[326]. Он положил пистолет Лепажа в карман брюк и задвинул ящик.

В тот момент владелец пистолета находился в камере Петропавловской крепости по другую сторону реки: чекисты арестовали его и допрашивали на протяжении всей ночи вместе с несколькими другими английскими подданными. Красный террор был уже в действии и обратил свое внимание на иностранцев, которые, как было известно или считалось, по самую свою империалистическую шею увязли в контрреволюции.

После четырех часов несколько автомобилей выехали на Дворцовую набережную и остановились у британского посольства. Из них вылезли группа чекистов и отряд красногвардейцев. Они быстро окружили здание. Не обращая внимания на объявление, приколотое к входной двери, о том, что бывшее посольство теперь находится под юридической защитой представительства нейтральных Нидерландов (которое взяло на себя обязанность представлять британских подданных после арестов в начале августа), они силой вошли внутрь, ожидая найти доказательства, связывающие англичан с убийством Урицкого[327].

На первом этаже, где располагались кабинеты военно-морского и военного атташе, Кроуми проводил встречу с некоторыми из своих секретных агентов. Во дворе послышался шум автомобиля. В тот же момент ручку запертой двери кто-то стал с грохотом дергать.

Кроуми посмотрел в окно. Одновременно один из его агентов – человек по имени Холл шагнул к двери. Кроуми немедленно догадался, что происходит. «Не открывайте дверь!» – крикнул он, но было слишком поздно: перед Холлом возник человек, который целился в него из пистолета. Он мгновенно с силой захлопнул дверь. Кроуми пересек комнату за пару шагов, вытаскивая револьвер из кармана. «Оставайтесь здесь, – сказал он, – и стойте у двери».

Распахнув дверь, он навел револьвер на испуганного чекиста. «Пошел вон, свинья!» – прорычал Кроуми и шагнул вперед. Человек отступил, и Кроуми под дулом пистолета повел его по коридору к выходу. В дальнем конце был коридор, ведущий в архив; справа – большая лестница, которая, изгибаясь, вела на верхние этажи; слева – длинная, прямая и широкая лестница, ведущая вниз к парадной двери. В коридоре, ведущем в архив, находились другие вооруженные чекисты, которые брали под свой контроль кабинеты и сгоняли сотрудников под дулами ружей.

Так и не было установлено, кто выстрелил первым, но было ясно, кто совершил первое убийство. Когда Кроуми добрался до лестничной площадки, он столкнулся с чекистом, который шел из холла вверх по лестнице. Кроуми отпихнул этого человека в сторону и повернулся, чтобы бежать вниз по лестнице к выходу. Вот тогда и началась стрельба.

Один чекист был убит мгновенно, второму пуля попала в живот. Яростно отстреливаясь и зовя на помощь, чекист отползал в хранилище, где держали объятых ужасом сотрудников посольства. Кроуми побежал к главному выходу, перепрыгивая через две ступени; пули попадали в стены вокруг него и разбили дверное стекло.

Молодая Натали Бакнелл – супруга одного из сотрудников – сидела в приемной. Испугавшись стрельбы и боясь за своего мужа, который только что поднялся наверх, она поспешно вышла в коридор и увидела, что капитан Кроуми мчится к ней вниз по ступенькам, а русские стреляют в него с лестничной площадки. Внезапно он пошатнулся, повернулся и упал спиной на последние ступени лестницы.

Натали подбежала к нему и подняла его голову. Его веки трепетали, и она почувствовала, как по ее руке течет теплая кровь.

Прежде чем она смогла что-то сказать, ее резко схватил один из стрелявших чекистов, сильно ударил по лицу и заставил идти вверх по лестнице, выкрикивая в ее адрес злобные оскорбления и толкая в спину. Ее посадили вместе с мужем и остальными сотрудниками посольства в хранилище. Затем всех обыскали и вывели из здания. Когда они шли вниз по лестнице и по коридору, Натали увидела, что тело Кроуми уже отпихнули в сторону под одежную вешалку. Несколько человек, включая посольского священника, попытались позаботиться о нем, но чекисты не позволили им этого сделать.

Пленников повели по улице в штаб-квартиру ЧК. Некоторых женщин на следующий день отпустили, в их числе и Натали, которую допрашивали почти всю ночь, в то время как других отправили в камеру подземной тюрьмы Петропавловской крепости. Тем временем чекисты продолжали нарушать закон об экстерриториальности, обыскивая посольство сверху донизу с целью нахождения доказательств, связывающих англичан с покушениями на Урицкого и Ленина и другой контрреволюционной деятельностью, в которой их подозревали[328].

Прошло какое-то время, прежде чем Мура узнала, что случилось с ее дорогим Кроу. Связь между Петроградом и Москвой была нерегулярной, а вскоре у нее самой появилось достаточно проблем, с которыми нужно было справляться.

Когда в Петрограде разворачивалась кровавая драма, в Москве большевики действовали против союзников медленнее, но более обдуманно. Узнав о нападении на Ленина, Локарт и Хикс задумались о том, что делать. Отъезд из России их не устраивал, даже если бы им разрешили уехать – а им конечно же не разрешили бы, – потому что Хиксу нужно было принимать в расчет свою русскую невесту Любу, а у Локарта была Мура. Ни у одного из мужчин не было ни навыков, ни ресурсов для ухода в подполье, как это сделали Хилл и Рейли. Они допоздна не ложились спать, снова и снова обсуждая проблему, но так и не приблизились к ее решению. Они ничего не могли сделать, и им негде было спрятаться.

Воскресенье 1 сентября 1918 г., Москва

Около двух часов ночи в Хлебный переулок свернула машина. Она медленно ехала по узкой, неосвещенной улочке, ближе к концу которой в свете фар вырисовывался серый шестиэтажный жилой дом. Машина остановилась, и из нее вышли трое мужчин: двое в штатском, третий милиционер в форме.

Младшим из двух людей в штатском был Павел Мальков – чекист и комендант Московского Кремля. Он подошел к главному входу в дом. В слабом свете автомобильных фар он смог различить номер 19. Это был нужный им дом. Именно здесь располагалось гнездо английского шпиона Локарта.

Малькова после полуночи вызвал на Лубянку Яков Петерс – заместитель начальника ЧК. Петерс всегда говорил медленно с сильным латышским акцентом, словно с трудом подбирая слова. «Вы поедете арестовывать Локарта», – просто сказал он[329].

Молодой чекист спокойно взял ордер. Он встречался с Локартом несколько раз: впервые, когда возглавлял службу безопасности в Смольном институте в Петрограде, где тогда располагалась штаб-квартира большевиков, и потом в поезде, ехавшем в Москву, в марте. На него произвел благоприятное впечатление представитель Великобритании, но ему не понравилось выражение превосходства на его лице. Позднее он вспоминал, что британец был «внешне спокоен и сохранял военную выправку; сдержанный, энергичный человек с густой копной темных волос, зализанных назад», выглядел опытным человеком, несмотря на молодость. Он бегло говорил по-русски без следа какого-либо акцента. Мальков и Локарт осторожно искали общества друг друга, изображая дружбу и прощупывая один другого на предмет получения разведывательной информации[330].

«Помните, – сказал Петерс, – мы должны действовать решительно, но… дипломатично. Попытайтесь быть с ним вежливым. Но вы должны провести тщательный обыск, и если он попытается оказать сопротивление, то тогда…»

Мальков покачал головой: «Он не окажет сопротивления».

Петерс кивнул: «Пожалуй, что нет. Это не его стиль. Он трус: изображает из себя святошу и предоставляет всю грязную работу выполнять своим помощникам. Но будьте готовы, поняли?»

Мальков понял. Он привык действовать жестко и был готов ко всему.

Взглянув на темные окна жилого дома, он проверил полуавтоматический кольт, засунутый в задний карман брюк, и, сделав знак своему товарищу из ЧК и милиционеру следовать за ним, шагнул в непроглядную тьму подъезда. При слабом свете зажигалок трое мужчин осторожно поднимались по лестнице, останавливаясь, чтобы проверить номера квартир. Наконец на пятом этаже они подошли к квартире номер 24.

Муру разбудил оглушительный стук в дверь. Ее сердце сильно колотилось, она вслушивалась в темноту, задавая себе вопрос, а не приснилось ли ей это. Снова раздался стук. Она включила свет. Рядом с ней крепко спал Локарт. Бедный Малыш, такой озабоченный, работающий с таким напряжением. Он и Хикс легли спать далеко за полночь, обговаривая ситуацию; в конечном счете он рухнул в постель рядом с ней, совершенно измученный, и мгновенно заснул.

И снова стук. Боже мой! Мура накинула пеньюар и вышла в прихожую. Из комнаты Хикса не раздавалось ни звука. Стук раздался вновь, гулко прозвучав в квартире. Кто бы там ни был, он не собирался отступать. Который час?

Она отодвинула засов и приоткрыла дверь. Вглядываясь, она не видела ни зги в темном коридоре, но ощущала присутствие людей. Прежде чем она открыла рот, чтобы заговорить, чьи-то руки схватили край двери и сильно потянули (дверь необычно открывалась наружу)[331]. Она раскрылась лишь на несколько дюймов, так как ей помешала цепочка, которую Мура предусмотрительно не сняла. Из мрака ругнулся мужской голос, и в полосу света, льющегося из квартиры, шагнул человек.

Мура узнала лицо – длинное и туповатое, с близко посаженными глазами, – и ее охватил озноб. Она не знала имени этого человека, но знала, что он из ЧК.

«Кто вы? – спросила она, усиливая свой английский акцент и делая вид, что не понимает. – Чего вы хотите?»

Чекист быстро вставил ногу между дверью и косяком. «Я пришел повидаться с господином Локартом», – сказал он.

«Что может быть кому-то нужно от господина Локарта в такой поздний час?» – потребовала объяснений Мура.

«Я сообщу о своем деле господину Локарту лично!» – прорычал ночной визитер.

Мура ощущала, что терпение чекиста быстро улетучивается, но стояла на своем, засыпая его вопросами и отказываясь снять цепочку с двери.

Позади нее раздался какой-то звук, и, обернувшись, она увидела выходящего из своей комнаты Хикса. Не до конца проснувшийся, с всклокоченными волосами, он всматривался в дверную щель. При виде офицера ЧК он застыл и побледнел. «Господин Манкофф?[332] – сказал он, изобразив вежливую улыбку и снимая цепочку с двери. – Чем могу быть вам полезен?»

Мальков немедленно распахнул дверь, оттолкнул Хикса в сторону и вошел в квартиру; вслед за ним вошли и двое его спутников. Его товарищ из ЧК был крепким, грубоватым на вид мужчиной средних лет, в кожу которого въелась черная грязь – след многолетней работы на заводе.

«Проведите меня к Локарту», – потребовал Мальков.

«Простите, – сказал Хикс, – но господин Локарт спит; мне придется его разбудить».

«Я его разбужу», – отрезал Мальков.

Хикс провел его к комнате Локарта. Чекисты и милиционер вошли туда все вместе. Мальков огляделся – его пролетарская душа была слегка оскорблена зрелищем: платяным шкафом и буфетом из карельской березы, туалетным столиком с Муриными безделушками и драгоценностями, парой больших удобных кресел, толстым узорчатым ковром и низкой кроватью в центре комнаты, задрапированной красивым гобеленом, на которой лежал представитель Великобритании, все еще крепко спавший, несмотря на внезапное вторжение трех вооруженных мужчин и включенный свет.

Мальков подошел к кровати и легонько потряс Локарта за плечо.

Локарт сквозь сон услышал, как его имя произносит чей-то грубый голос. Он медленно выбирался из глубокой, темной ямы сна, в которую до этого рухнул. Когда он открыл глаза, ему смутно показалось, что комната полна людей – их было по крайней мере человек десять, и все вооружены. Но то, на чем сфокусировалось его внимание и что моментально разбудило его, было дуло пистолета, направленное ему в лицо с близкого расстояния. Лицо человека, державшего его, было мучительно знакомым – он видел его в Смольном несколько раз, и ему была известна вгоняющая в озноб репутация его владельца. «Господин Манкофф!» – пробормотал он нервно.

«Господин Локарт, – произнес грубый голос, – вы арестованы на основании ордера ЧК. Одевайтесь, пожалуйста, и пойдемте со мной»[333].

Пока Локарт одевался, Мальков и его товарищ прошли в кабинет, чтобы начать обыск. И снова Малькова задело богатство обстановки – письменный стол из красного дерева, дорогие кресла с плюшевой обивкой и толстый ковер. Отправив помощников проводить обыск в других комнатах, он начал с письменного стола. Быстро перебирая письма и бумаги, нашел револьвер и патроны вместе с большими пачками денежных купюр – от царских рублей до новых советских денег и даже некоторое количество керенок – банкнотов, выпущенных Керенским. Все было собрано и взято в качестве доказательств.

Как только Локарт закончил одеваться, его вместе с Хиксом отвели в машину. По обе стороны от них сели вооруженные охранники, и машина уехала. Уже было около пяти часов утра, и над блеклыми зданиями и пустынными улицами начинала заниматься заря. Они проехали Кремль и свернули на Большую Лубянку, миновали здание, в котором у Локарта еще месяц назад был офис, и подъехали к дому номер 11 – приземистой, зловещей штаб-квартире Московской ЧК. Пленников провели внутрь и оставили в крошечной пустой комнате, в которой стояли лишь грубый стол и стулья.

Они пробыли там несколько минут, затем Локарта снова вывели и повели по коридору в кабинет. За письменным столом сидел человек со ртом похожим на лезвие серпа, сжатым во враждебную дугу, и глазами блестевшими в свете лампы. Последний раз Локарт видел его, когда тот руководил кровавой бойней анархистов на Поварской улице. Озадаченному Локарту Яков Петерс напомнил поэта, одетого в свободную белую рубаху, с длинными черными волосами, зачесанными назад со лба. На столе перед ним лежал револьвер[334].

Отпустив охрану, Петерс довольно долго молча пристально смотрел на Локарта, а затем открыл папку. «Мне жаль видеть вас в таком положении», – сказал он.

Он проигнорировал протесты Локарта и его требования видеть комиссара по иностранным делам. «Вы знаете женщину по имени Каплан?» – спросил Петерс.

«Вы не имеете права меня допрашивать», – парировал Локарт.

«Где Рейли?»

При упоминании этого имени Локарт впервые ощутил укол настоящего страха. Петерс взял из своей папки листок бумаги и протянул его Локарту: «Это вы писали?» Локарт испытал еще один укол страха, узнав пропуск, который выдал латышским офицерам для предъявления генералу Пулю. Он почувствовал тошноту. Локарт ожидал, что ему будут надоедать бесплодными попытками связать его с покушением на Ленина. Он не имел понятия о том, что им стало известно о его контактах с латышами, и ни малейшего представления о том, насколько глубоко они докопались.

«Я не могу отвечать ни на какие вопросы», – осторожно сказал он.

«Будет лучше, если вы расскажете правду», – мягко посоветовал Петерс.

Локарт молчал. Петерс позвал охрану и велел им отвести пленника назад в его комнату.

Их вместе с Хиксом оставили одних. Понимая, что их слушают, они ограничились пустой болтовней. Локарт был напуган. В ЧК знали о латышском заговоре. В свете этого нельзя было предсказать, что они могли с ним сделать. Дипломатический протокол мог не быть принятым в расчет; он позорно нарушил свою часть дипломатической сделки. Мог ли он ожидать, что большевики будут соблюдать ее правила?[335]

Все складывалось даже еще хуже, чем он думал. Ночью чекисты отправились по всем адресам, которые им дали латышские информаторы, и Локарт был не единственной их добычей.

Мальков, после того как отвез пленников в штаб-квартиру на Лубянке, поспешил в Кремль, чтобы узнать о самочувствии Ленина и проверить его охрану. По дороге домой пару часов спустя он заехал в ЧК, чтобы повидаться с Петерсом. Он нашел его крепко спящим на диване: свалившимся от усталости после трех дней постоянной боевой готовности. Петерс оставил указания, чтобы его разбудили, и Малькову пришлось чуть ли не стаскивать его с дивана, чтобы заставить проснуться.

У ночных событий было продолжение. Чекисты остались в квартире Локарта с целью провести обыск. В дверях появилась какая-то женщина, которая попыталась доставить какой-то сверток без маркировки и была арестована на месте сотрудницей ЧК. Ее как раз привели к Петерсу на допрос, когда приехал Мальков; так что тот присутствовал при разговоре. Женщина оказалась молодой, хорошо одетой и, по мнению Малькова, потрясающе красивой. Она назвалась Марией Фрайд, но отказалась дать какую-либо иную информацию. Петерс раскрыл сверток, который она пыталась доставить на квартиру Локарта. Внутри был невероятный, вызывающий тревогу документ – толстый отчет с подробностями расположения полков Красной армии на фронтах. Документ был написан одним человеком. Он был озаглавлен «Отчет № 12» и даже включал детали расположения немецких войск, выбранные из данных советской войсковой разведки[336].

Мария Фрайд утверждала, что ничего не знала об этом документе, а также о жильце квартиры в Хлебном переулке; она вышла за молоком (у нее действительно был с собой бидон с молоком), и этот сверток ей дал незнакомец, который попросил занести его по пути в 24-ю квартиру. Она даже дала подробное описание этого незнакомца: среднего роста, в военной форме.

Петерс слушал несколько минут, а затем внезапно прервал ее: «Вы лжете».

Но хотя он сильно нажимал на нее, она придерживалась своей версии. «Клянусь Богом», – настаивала она.

«Не клянитесь Богом, в которого мы не верим. У вас здесь есть родственники? Семья?»

Она призналась, что у нее есть два брата, которые работают в правительстве, но сказала, что не знает, в каком именно министерстве. Поняв, что больше ничего не узнает от этой упрямой женщины, Петерс отправил ее в одиночную камеру[337].

В тот же день братья Марии Фрайд были найдены. Один из них – Александр Фрайд был в прошлом полковником царской армии, а теперь работал в отделе разведки в Комиссариате по военным делам. Он пользовался своим положением для того, чтобы доставать секретные документы, которые передавал Локарту и Сиднею Рейли, и иногда использовал свою сестру как курьера. Он поставлял именно ту информацию, которая была бы полезна контрреволюционным мятежникам, воюющим против Красной армии, и шпионам, пытающимся поднять мятеж в верных большевикам полках. Александр Фрайд был арестован и полностью признался[338]. Квартиру Марии обыскали (она была расположена на окраине города, что противоречило ее рассказу о том, что она вышла за молоком, несмотря на бидон, который был при ней). Одновременно с налетом на квартиру Локарта и обыском в ней произошли налет и обыск в снятой квартире, в которой проживали Сидней Рейли и его любовница. Сам Рейли, уехавший в Петроград, чтобы встретиться с Кроуми, избежал задержания.

Получив признание полковника Фрайда и показания других людей, захваченных в ходе этой облавы, чекисты составили полную и недвусмысленно уличающую картину сети английских, французских и американских шпионов, агентов и курьеров, действовавших в Москве и ее окрестностях.

Шпионская сеть, сколь бы угрожающей и тайной ни была ее деятельность, ограничивалась только сбором разведывательной информации. По сравнению с ней участие Локарта в попытке подкупить латышских стрелков – людей, отвечавших за безопасность советского правительства, – выглядело более гнусно. И теперь убит Урицкий, а Ленин, вероятно, умирает. Это все дело рук Локарта? Настала пора раскрыть связь между Фани Каплан и Робертом Брюсом Локартом.

В ЧК знали об одной возможной, но слабой связи. Украина. Каплан была украинкой, как и Мура Бенкендорф, большевистская шпионка в Киеве, и Мура была любовницей Локарта. Чекисты владели этой информацией с самого начала, когда английские тайные агенты и ЧК осуществляли свои нелегкие совместные проекты и одновременно шпионили друг за другом. Но существовала ли там еще и какая-нибудь скрытая связь?

Косвенным образом Каплан спросили о том, имела ли ее мотивация какое-то отношение к правительству гетмана, и знала ли она о существовании террористической сети, связанной с контрреволюционером Борисом Савинковым. Она отвергла оба обвинения[339]. На каждом шагу чекисты находили указания на то, что в партии могут находиться люди, связанные с попыткой покушения на Ленина, и отступили, охваченные глубоким разочарованием[340]. Все это находилось за пределами знаний чекистов – ЧК была новой организацией, имевшей опыт террора и ведения упрощенного судопроизводства, но ее сотрудники не были специалистами в расследовании заговоров. Единственным способом для чекистов увидеть, есть ли связь между Каплан и Локартом, было устроить им очную ставку и посмотреть, что будет.

Локарт и Хикс оставались под арестом уже несколько часов и старались не думать, что с ними будет.

Казни без суда и следствия уже шли. В Москве и Петрограде временами слышалась стрельба, расстрельные команды казнили какого-нибудь русского, подозреваемого в контрреволюционной деятельности или симпатиях к контрреволюционерам. Главными мишенями были представители буржуазии и те, кто сохранял им верность, – члены их семей и слуги в равной степени. Похоже, в обоих городах заключенные-англичане могли быть поставлены к стенке следующими.

Локарт думал о том, что случилось с Мурой. Оставили ли ее в квартире? Если нет, то нашла ли она, куда уйти?

Дверь открылась, Локарт и Хикс с удивлением увидели, что в комнату вводят молодую женщину, одетую во все черное. Охрана вышла, оставив ее в комнате. Локарт смотрел на нее с интересом. «У нее были черные волосы, а под ее глазами с застывшим взглядом чернели огромные круги»[341]. Она была неестественно спокойна и сдержанна; не обращая внимания на двух англичан, подошла к окну и стала глядеть в него, обхватив рукой подбородок. После долгого и странного неловкого молчания часовые вошли и снова увели ее. Локарт сообразил, что это была женщина, которую обвиняли в покушении на Ленина, и догадался о причине этой очной ставки. Очевидно, Петерс надеялся увидеть какой-нибудь знак, свидетельствующий о том, что она и Локарт узнали друг друга. Он его не получил. Если они и встречались когда-нибудь раньше, то ни один из них ни малейшим движением не выдал этого.

Локарт и Хикс находились в тюремном заключении уже около шести часов, когда, к их удивлению, им сказали, что они свободны и могут уходить.

Снаружи погода была «сырая и мерзкая». Сумев найти извозчика, двое мужчин, уставших и подавленных, отправились домой[342].

Яков Петерс был разочарован. Комиссар Чичерин – единственный оставшийся друг Локарта в правительстве – посоветовал ему освободить британца на основании дипломатической неприкосновенности, несмотря на тот факт, что правительство даже теперь доказывало, что этой самой неприкосновенности следует лишить французского и американского консулов.

Когда Мальков узнал об освобождении Локарта, он не поверил этому, а Петерс только отмахнулся. Теперь, когда Локарт побывал под арестом, а большинство его подельников-заговорщиков сидят под замком или находятся под наблюдением, он был уже не опасен. Его всегда можно опять арестовать. Он будет находиться под неусыпной слежкой, и если у него еще остались агенты, неизвестные ЧК, то они могут попытаться вступить с ним в контакт, и тогда… в сети попадется новая контрреволюционная рыба[343].

Возвратившись в квартиру в Хлебном переулке, Локарт и Хикс увидели, что в ней все перевернуто вверх дном, дверцы комодов открыты, а вещи разбросаны. Дома ни кого не было. Слуги Локарта Ивана и поварихи Доры не было. Не было и Муры. Привратник дома, который наблюдал за всем, что происходило утром, сказал Локарту, что слуг и женщину увезли в ЧК.

Глава 12. Самоотверженная жертва. Сентябрь – октябрь 1918 г.

Среда 4 сентября 1918 г., Москва

Арестована! Как они могли? Как могли эти звери арестовать ее? После всего, чем она рисковала из-за них, подвергая себя смертельной опасности, предавая своих близких, чтобы собирать информацию для Советского государства. А теперь арестована! Это было по-большевистски: они не признавали никаких обязательств за рамками существующей необходимости, никакой лояльности, кроме лояльности Владимиру Ильичу Ленину и революции.

Они обвинили ее в симпатиях к союзникам – отзвук обвинения, которое бросил ей Иван и которое не становилось менее опасным из-за того, что было лишь наполовину правдой. Они сказали, что у нее «проанглийская ориентация». Она работала на англичан, ее друзья – англичане и любовник – англичанин[344]. Раньше их это не волновало – на самом деле делало ее бесценной для них. Но теперь ее знакомые оказались по уши замешанными в контрреволюционных заговорах. Чекисты, потрясенные июльским восстанием и убийством Урицкого, питали подозрения к собственным теням. А Мура, дочь и любимица аристократов, была идейным врагом.

Из штаб-квартиры на Лубянке ее перевезли в печально известную Бутырскую тюрьму-крепость. Это шестиугольное кирпичное сочленение корпусов с тесными камерами, охраняемое четырьмя приземистыми круглыми башнями, напоминало гибрид завода и замка. Она давно стала местом заточения политических заключенных – здесь держали Феликса Дзержинского во времена, когда тот был революционером-преступником, откуда он был освобожден во время Февральской революции. Теперь он руководил организацией, которая отправляла сюда своих жертв, и вряд ли какая-нибудь из них могла спастись, как он. Мура здесь была не одна. Под этой крышей было собрано много английских и французских граждан, а также русских, которые сотрудничали с ними. Любовница Сиднея Рейли содержалась в женском отделении вместе с Мурой.

Условия в тюрьме были омерзительные – грязь, паразиты и переполненные людьми камеры. Паек состоял из воды и половины фунта черного хлеба в день, иногда к нему добавлялся жидкий суп или конина. В таких условиях пленники быстро худели, а их здоровье ухудшалось. Некоторых держали здесь месяцами без предъявления обвинения. Над всеми висел страх смерти (пуля в затылок – вот излюбленный способ умерщвления в ЧК) или жестокого допроса[345].

Где Локарт? Где ее любовь, ее жизнь, ее дорогой мальчик? Она видела, как его выводили из квартиры, и с тех пор о нем не было никаких вестей. Как она понимала, его вполне могли расстрелять. Они вернулись с другой машиной и забрали ее и слуг. Никто ей ничего не говорил. Она не сможет перенести, если что-то случилось с ее Локартом – Малышом, ребенка которого она носила в себе.

Мура находилась в этом ужасном грязном месте уже четыре дня – и по-прежнему никаких вестей. Муре казалось, что ее храбрость до того хрупка, что не выдержит рано или поздно. Если бы только с ней был ее любимый, она смогла вы перенести все. Она надеялась на то, что он еще жив.

По дороге домой с Лубянки Локарт купил газету. Между бюллетенями о состоянии здоровья Ленина были напечатаны яростные проклятия в адрес буржуазии, контрреволюционеров и союзников.

В последующие несколько дней газеты повторяли все те же пронзительные вопли. Некоторые из них открыто призывали к убийству британских и французских граждан. По официальным сообщениям, около пятисот человек – в основном мужчин и женщин, принадлежавших к классу буржуазии, включая владельцев магазинов, армейских офицеров и предпринимателей, были казнены без суда и следствия за три дня после смерти Урицкого, и еще больше казней должно было вскоре последовать[346]. Десятки иностранцев, в основном англичан и французов плюс несколько американцев, были арестованы в Москве и Петрограде. Среди них была и Мура.

Побрившись и отмывшись от вони Лубянки, Локарт приступил к поискам информации, обходя иностранные агентства, которые еще оставались в Москве[347]. Союзники были разоблачены как враги-заговорщики; в результате дальнейшая ответственность за их граждан была возложена на представителей нейтральных государств, которые для Великобритании означали норвежское и голландское представительства. Локарт встретился с У. Дж. Аудердейлом – голландским посланником, который приехал из Петрограда. Это был дружелюбный и благородный человек, которого Локарт застал в состоянии сильного волнения; от него Локарт впервые услышал страшные шокирующие вести о налете на британское посольство и смерти Кроуми.

Тревога удвоилась, и Локарт отправился к руководителю американского Красного Креста – майору Аллену Уордвеллу, чтобы попросить его разузнать что-нибудь о Муре и, если возможно, ходатайствовать о ее освобождении. Уордвелл был спокойным, уверенным человеком, и Локарт утешился обещанием сделать все, что в его силах. На следующий день у него была назначена встреча с Чичериным, на которой он пообещал поднять этот вопрос[348].

Чувство обретенной уверенности не продержалось долго. К следующему дню Локарт больше не мог выносить напряжение. Он не привык полагаться на других в переговорах с представителями правительства, и поэтому сам пошел в Министерство иностранных дел и потребовал встречи со Львом Караханом. Несмотря на свой официальный статус парии, разрешение на встречу ему было дано немедленно. Независимо от того, что у них есть против него, умолял он, со стороны большевиков негуманно наносить удары по нему, используя Муру в качестве заложницы. Он просил Карахана посодействовать ее освобождению. Комиссар мог лишь дать ему еще одно обещание: сделать все, что в его силах. Это немногого стоило, но было лучше, чем ничего.

Локарт в унынии отправился домой по тихим улицам. Атмосфера была подобна той, что царила в дни, предшествовавшие революции годом раньше, – солдаты охраняли каждый перекресток, а немногие прохожие на улицах шли опустив головы и не задерживаясь. В воздухе пахло террором.

Вернувшись в квартиру, Хики приготовил им обоим ужин из черного хлеба, сардин и кофе. Был день рождения Локарта; ему исполнилось 31 год, и он никогда не чувствовал меньшее желание праздновать это событие.

На следующий день он не занимался ничем, кроме чтения газет, которые теперь были полны самых зловещих рассказов о том, что уже получило название «Заговор Локарта». Писали, что он не только пытался поднять мятеж среди латышских стрелков; он и его агенты также планировали помогать белогвардейцам и армии союзников завоевать Россию: взорвать ключевые мосты и навлечь на русских людей голод. Заполучив власть, они должны были назначить нового империалистического диктатора. Газета «Правда» показывала всем пример, призывая к красному террору в отношении всех врагов революции, включая англичан[349].

На следующий день Локарт уже не мог сидеть на одном месте. Он решил пойти прямо к источнику проблемы. Если голландцы, Красный Крест и даже большевистское министерство иностранных дел не могут помочь Муре, у него нет выбора, кроме как идти прямо в ЧК. Мысль о том, чтобы снова попасть в ее орбиту, приводила его в ужас, но он должен был сделать это. Он снова пришел к Карахану и попросил его немедленно устроить ему встречу с глазу на глаз с Яковом Петерсом. Карахан согласился посодействовать, но не проявлял оптимизма в отношении результата[350].

Встреча произошла в штаб-квартире на Лубянке. К этому моменту Мура находилась в тюрьме уже четыре дня. Все это время террор нарастал. Накануне Фани Каплан была увезена с Лубянки в Кремль, где без суда и дальнейшего следствия расстреляна – одна пуля из револьвера в затылок в стиле ЧК, – а ее останки уничтожены без захоронения. Ее палачом был тот самый человек, который привез Локарта и Муру на Лубянку, – комендант Кремля Павел Мальков. В такой обстановке никто не был в безопасности.

Яков Петерс смотрел на Локарта бесстрастно. Прежде чем изложить свое дело, Локарт настоял на джентльменском соглашении – встреча должна считаться неофициальной, проходить без протокола и совершенно секретно. Петерс согласился. Локарт немедленно обратился со страстной просьбой освободить Муру. Он утверждал, что сообщения о латышском заговоре были ложными, но, даже если в нем и была какая-то доля правды, Мура совершенно невиновна.

Петерс терпеливо слушал и пообещал хорошенько обдумать слова Локарта[351]. Затем он сменил тему разговора.

«Вы избавили меня от хлопот, придя сюда, – сказал он. – Мои люди ищут вас уже целый час. У меня есть ордер на ваш арест».

На следующий день все говорили, что Локарта расстреляют. Мура услышала весть о его освобождении и повторном аресте от майора Уордвелла – героического руководителя американского Красного Креста, который регулярно приходил в Бутырскую тюрьму и приносил еду для пленников-союзников[352]. Большевики, говорил он, казнят людей сотнями, и вполне вероятно, что Локарт окажется среди них.

Ее любовь, ее жизнь должна была умереть.

Всегда будет загадкой, как она выжила в те дни и не сошла с ума от тревоги. Мура была сильной – несмотря на свое изнеженное воспитание, она была способна выдержать физический дискомфорт (хотя не без жалоб, если находился кто-то, кому она могла пожаловаться). Но душевная боль – это было совсем другое. Этот период терзающей ее тревоги состарил и изменил ее, лишил части жизненной энергии, которую она так и не восполнит в себе. Мысль о том, что она того и гляди потеряет Локарта навсегда, оставила в ее душе рану, которая так и не зажила. Она сделала бы все, чтобы увидеть его, оставить себе, а если это невозможно, то, по крайней мере, спасти от смерти или тюремного заключения в ужасной чекистской тюрьме.

Локарта держали в комнате в штаб-квартире на Лубянке – грязном, дурно обставленном помещении для младших служащих. В нем был полуразвалившийся диван, на котором ему иногда разрешали поспать, пока служащие работали, а двое часовых его караулили[353].

В любой час ночи Петерс приказывал привести его в свой кабинет для допроса. Допрос был продолжительный, но велся в спокойном тоне. Локарту рекомендовали признаться в своих преступлениях, как якобы уже сделали некоторые из его коллег-заговорщиков, в противном случае он будет передан для допроса в руки революционного трибунала. Локарт отрицал, что он делал что-либо помимо исполнения поручений своего правительства, и настаивал, что утверждения, будто он подстрекал к контрреволюционному заговору, ложны. Но в ЧК были весомые доказательства шпионажа и свидетельские показания о заговоре, в котором Локарт был замешан по самую макушку.

Голландский посланник Аудердейл пытался воздействовать на министерство иностранных дел и ЧК, чтобы спасти жизнь Локарту. Он сообщил англичанам, с которыми поддерживал связь, что российское правительство «скатилось до уровня преступной организации». Ему казалось, что большевики «понимают, что их песенка спета, и вступили на путь преступного безумия»[354]. Аудердейл предупредил комиссара иностранных дел Георгия Чичерина о том, что Великобритания сильнее России и она не остановится, даже если сотни англичан будут казнены.

В своем отчете об этих переговорах Аудердейл изложил свои взгляды на политическую ситуацию в России и большевизм. Все считали его доброжелательным, честным и хорошим человеком, и то, что он мог сказать, не было желанием идти в ногу со временем, а было ужасным предсказанием будущего Европы. Он считал своим долгом предупредить правительства стран всего мира, что, «если большевизму в России не будет немедленно положен конец, цивилизация всего мира будет поставлена под угрозу… Я считаю, что немедленное подавление большевизма – важнейшая задача, стоящая сейчас перед миром». Он полагал, что эта инфекция «готова распространиться в той или иной форме по всей Европе и миру, так как она организована и управляется евреями, не имеющими национальности, единственная цель которых – уничтожение в своих собственных целях существующего порядка вещей. Единственный способ, который может предотвратить эту опасность, – коллективные действия со стороны Великих держав»[355]. Аудердейл отметил, что немцы и австрийцы тоже так думают. Чего никому из них не пришло в голову, так это решения, которое в конечном счете будет принято, чтобы справиться с воображаемой угрозой.

Пока голландские и шведские дипломаты вели переговоры с большевиками, нейтральное представительство Голландии стало убежищем для московских союзников, оказавшихся вне закона. Уилл Хикс и помощники Локарта Тэмплин и Лингнер вместе со многими другими английскими, американскими и французскими беглецами нашли себе убежище здесь. Здание осадили чекисты. Не желая на этот раз силой вламываться на нейтральную дипломатическую территорию, они надеялись, что голод заставит преступников выйти. Это была бы долгая осада – раньше это здание было штаб-квартирой американского Красного Креста, и в его подвалах хранились хорошие запасы продовольствия.

К несчастью, то же самое нельзя было сказать о пленниках, содержавшихся в подземной тюрьме Петропавловской крепости: их медленно морили голодом в камерах без туалетов; многие страдали от хронической диареи, но им было отказано в медицинской помощи[356].

Когда Аудердейл уезжал в Петроград после двух дней переговоров, ему пообещали, что Локарт будет освобожден, но он не был в этом убежден. «Его положение крайне ненадежно», – сообщил он[357].

А затем – совершенно неожиданно – все изменилось.

Причина этой перемены так и не была выяснена до конца, потому что те, кого она касалась, – Локарт, Яков Петерс и Мура – приняли меры к тому, чтобы затушевать этот момент.

Сначала изменились обстоятельства. 6 сентября было объявлено, что здоровье Ленина вне опасности. Мстительный настрой среди большевиков быстро сменился облегчением. В то же время обдумывалась сделка с англичанами. В качестве ответной меры на убийство капитана Кроуми англичане арестовали советского посла в Лондоне Максима Литвинова. Его и сотрудников посольства поместили в Брикстонскую тюрьму. Шли переговоры об обмене заключенными. Одним из них мог стать Локарт. Но каким бы ни был настрой, независимо от дипломатической ситуации нельзя было допустить распространения информации о масштабе преступлений, в которых обвинялся Локарт (шпионаж, контрреволюционный саботаж и тайная угроза жизни главам советского правительства). Руководителя такого заговора никак нельзя было отпускать.

Локарт пробыл под арестом три дня, когда ему сказали, что его должны перевезти с Лубянки в Кремль. Петерс вызвал Павла Малькова и приказал ему подготовить камеру для пленника. Последним человеком, которого Мальков отвозил туда с Лубянки, была Фани Каплан, которую он расстрелял пять дней назад. Судьба Локарта будет другой – по крайней мере, пока. Его будут содержать там до тех пор, пока не примут решение, что с ним делать.

Малькову не было особенно приятно снова нести ответственность за Локарта. Он отвел для него несколько комнат во Фрейлинском коридоре Большого Кремлевского дворца, которые все еще пустовали. Эти комнаты, по-видимому, были прежде предназначены для фрейлин – маленькие, без окон. По иронии судьбы, он выбрал охрану из числа стрелков Кремлевского латышского полка – той самой «преторианской гвардии», которую Локарт в ходе своего заговора пытался подкупить[358].

Локарт с тревогой обнаружил в своих апартаментах компаньона – это был Смидкен, латышский офицер, который приходил к нему от Кроуми всего лишь месяц назад, человек, который втянул его в этот заговор и привел к нему полковника Берзина. Локарт догадался, что это попытка выудить у него признание вины, и на протяжении двух дней не осмеливался произнести ни слова. В конце концов Смидкена убрали. Локарт не знал о его судьбе и подозревал, что того расстреляли. Он так и не узнал, что латыш с самого начала был «подсадной уткой» из ЧК[359].

Локарт продолжал настойчиво просить Петерса и Малькова за Муру. Он клятвенно заверял их в ее невиновности, обвинял Петерса в том, что тот воюет с женщинами, требовал ее освобождения. Петерс согласился на то, чтобы Локарт написал Муре письмо – при условии, что оно будет на русском языке, чтобы его можно было подвергнуть цензуре в случае необходимости.

Это был момент, когда ситуация начала быстро и драматически меняться, и никто из ее участников так никогда и не дал ясного и внятного объяснения, каким образом и почему. Они либо хранили молчание, либо лгали.

«Мой милый, любимый Малыш, – писала Мура. – Я только что получила твое письмо через господина Петерса. Пожалуйста, не тревожься обо мне»[360]. После недели пребывания в грязной, переполненной Бутырской тюрьме эта записка принесла острое облегчение, это было мимолетное видение голубого неба во тьме ее заточения. Локарт был жив, и только это имело значение.

Что Петерс думал, когда встретился с Мурой, что чувствовал, о чем с ней говорил, нигде не зафиксировано. Все, что Мура могла сообщить в своем ответе Локарту, написанному на бумаге с логотипом ЧК, которую Петерс дал ей, – это поразительная новость о том, что «господин Петерс пообещал освободить меня сегодня». Но свобода мало значила для нее без Локарта:

Я совсем не против того, чтобы подождать, пока тебя освободят. Но я смогу послать тебе белье и другие вещи, и, быть может, он устроит мне встречу с тобой. Я люблю тебя, мой милый Малыш, больше самой жизни, и все трудности прошедших дней лишь еще больше привязали меня к тебе. Прости меня за это бессвязное письмо – я все еще в замешательстве, беспокоюсь о тебе и чувствую такое одиночество, но надеюсь на лучшее.

Благословляю тебя, любимый мой.

Твоя Мура.

Ее замешательство было столь велико, что, когда она оказалась за воротами тюрьмы, повернулась и долго шла пешком, прежде чем осознала, что идет не в том направлении. В конечном счете она добралась до Хлебного переулка, с трудом передвигая ноги под опадающими ранней осенью с деревьев листьями, а потом поднялась на пять лестничных маршей, чтобы дойти до квартиры. Там она сидела в полном одиночестве. Слуги были все еще в тюрьме, Хикс находился в осажденном представительстве Норвегии, а Локарт – в Кремле.

Мура знала, какой страх связан с этим словом. Некоторые говорили, что пленники, которые попадают за кремлевские стены, никогда не возвращаются назад. Но Мура верила в счастливый исход, и простого знания того, что ее любимый все еще жив, было достаточно.

На следующее утро она принялась собирать вещи, чтобы передать Локарту, как обещал разрешить ей Петерс. В ее корзинку легли книги и одежда, табак, немного кофе и фантастически дорогая ветчина, которую ей удалось достать. И Мура написала еще одно письмо, пытаясь передать в нем свои смешанные чувства – любовь и отчаяние:

Малыш мой, Малыш, все это произвело огромную перемену во мне. Теперь я старая-старая женщина и чувствую, что смогу снова улыбаться лишь тогда, когда Бог подарит мне радость снова быть с тобой… Ах, мой Малыш, что значит свобода без тебя? Мое тюремное заключение было ничто, пока я думала, что ты на свободе, а потом оно превратилось в муку неизвестности и тревоги. Но я знаю, мы оба должны быть мужественными и думать о будущем. Вот что, Малыш, все подробности жизни, все мелочи, о которых мы с тобой разговаривали, – все это исчезло. Я знаю лишь то, что хочу сделать тебя счастливым, и это для меня будет всем. Малыш, ни одна женщина еще не любила никого так, как я люблю тебя, жизнь моя, мое все. Я больше не могу писать – моя боль слишком велика, а желание увидеть тебя – безгранично[361].

Она даже не позволяла себе надеяться, что ей будет разрешено увидеться с ним. Ей просто приходилось верить словам Петерса, что Локарт получит это письмо и корзинку с гостинцами. Чекист сдержал слово, и Локарт взбодрился, получив подтверждение освобождения Муры, и был глубоко благодарен за провизию.

Зная его привычки, когда он испытывает стресс, Мура сунула в корзинку колоду карт. Он начал раскладывать китайский пасьянс точно так же, как это делал, когда в июле она отправилась в свое опасное путешествие в Йендель. На этот раз он чувствовал, что ставка в этой игре – его жизнь, суеверно убеждая себя, что если пасьянс будет сходиться каждый день, то он останется в безопасности. И хотя Локарт больше не боялся казни, он ждал, что его передадут революционному трибуналу, который даст ему долгий тюремный срок. В настоящей тюрьме, а не такой, как эта[362]. Вести с воли не были ободряющими. Красная армия собиралась с силами, численно увеличиваясь неделя за неделей и громя своих врагов на Волге, при этом возвращая все больше территорий, находившихся под контролем белых и союзников.

Пока Локарт раскладывал карты, погружался в книги и размышлял о своей судьбе, думал ли он о том, как Мура провернула этот трюк? Он никогда не говорил об этом, но, вероятно, такая мысль крутилась у него в голове. Мура была аристократкой, супругой и возлюбленной предполагаемого вражеского шпиона, давним другом англичан… Независимо от каких-либо услуг, оказанных ею большевикам в прошлом, казалось чудом, что ей позволили жить, не говоря о том, чтобы получить свободу. И что еще более удивительно, ей будет разрешено каждый день приходить в Кремль и приносить продукты и вещи своему возлюбленному, да еще и обмениваться с ним письмами. Иногда Петерс настаивал, чтобы записки были написаны на русском языке, чтобы он мог ознакомиться с их содержанием, но иногда можно было писать и на английском[363]. Как она добилась всего этого? Неужели ее прошлая служба в ЧК так высоко ценилась? Или было что-то еще?

В Москве нашлось несколько сплетников, которые считали, что могут дать ответ на этот вопрос. Яков Петерс, как и любой другой мужчина, поддался Муриному магнетизму и был готов – при условии правильного поощрения и должного манипулирования – уступить силе ее убеждения. (Беременность, очевидно, не умалила ее привлекательности.) Сплетники говорили, что молодую женщину видели разъезжающей по городу на заднем сиденье мотоцикла Петерса. Было ясно, что она продалась заместителю руководителя ЧК и стала его любовницей. Были и такие, кто считали более вероятным, что она позволила завербовать себя душой и телом в саму ЧК[364].

Мура никогда не рассказывала об этом времени, лишь несколько лет спустя признала, что тогда пришла к заключению, что Яков Петерс «покладистый»[365]. Путая все карты, Локарт пытался утверждать, что он обеспечил освобождение Муры, сдавшись в заложники[366]. Истинные события – компромиссы и сделки – навсегда остались неясны; были лишь факты в виде результатов.

Дальше – больше. Дипломатия спасла Локарта от пули палача; договоренность Муры с Петерсом дала ей освобождение из тюрьмы и возможность приносить продукты и вещи Локарту. Но ее любимый по-прежнему оставался пленником, и ему все еще грозил непредсказуемый приговор революционного трибунала. И она начала понимать, что, даже если каким-то чудом он окажется на свободе, будет изгнан из России. Так или иначе она его потеряет. И что тогда будет с ней и ее не родившимся ребенком? Сможет ли она бросить все и последовать за ним? Разрешат ли ей это?

«Не считай меня истеричным трусом, – писала она, мучаясь от невозможности увидеть Локарта и прикоснуться к нему. – Я лью горючие слезы и чувствую себя такой маленькой, беспомощной, совершенно несчастной. Но я так стараюсь быть мужественной, Малыш. Нам обоим это нужно, чтобы сохранить все наши силы и построить счастливое будущее». Шли дни, она общалась с Петерсом и чувствовала, что добилась некоторого успеха. «Я много молюсь, чтобы Бог сделал так, чтобы это ужасное для нас время быстрее прошло, и чувствую, что Он постепенно отвечает на мои молитвы»[367].

Первый реальный знак такого ответа она получила на второй неделе пребывания Локарта в заключении, когда ей, наконец, было дано разрешение увидеться с ним[368]. Петерс проводил ее к апартаментам в Большом Кремлевском дворце. Коридор теперь служил тюремным коридором для камер нескольких высокопоставленных заключенных, включая бывшего командующего армией Российской империи генерала Брусилова и заговорщицу из числа левых эсеров Марию Спиридонову.

С того момента, когда Мура вошла в комнату и ее глаза встретились с глазами Локарта и увидели в них радость, каждая деталь осталась в ее памяти такой живой, как сама жизнь. «Диван с маленькой голубой подушечкой, которую я послала тебе, где лежит твоя милая кудрявая голова – и разбросанные книги, и пасьянс – и ты, ты, мой Малыш, там один…»[369] Им не было разрешено ни касаться друг друга, ни разговаривать. Между ними был Петерс. Он пребывал в говорливом настроении: сидел и беседовал с Локартом, вспоминая о своей жизни революционера.

Пока внимание Петерса было занято, Мура стояла за ним, делая вид, что просматривает книги, стопкой лежавшие на боковом столике. Поймав взгляд Локарта, она показала ему записку и засунула ее между страниц «Французской революции» Карлайла. «Мое сердце перестало биться, – вспоминал Локарт. – По счастью, Петерс ничего не заметил, иначе исповедь Муры была бы короткой». Как только снова остался один, Локарт поспешил к столику и стал листать книгу, пока не нашел маленький клочок бумаги. На нем были написаны всего шесть слов: «Ничего не говори – все будет хорошо»[370].

Какую бы цену Мура ни платила тайно, казалось, это работает. Петерс пообещал снова привести ее к Локарту и по-прежнему разрешал ей поддерживать с ним связь и приносить ему продукты. Ее жизнь на квартире была одинокой и скудной. Слуги – Дора и Иван – были отпущены на свободу и возвратились домой, но Дора была больна, и у обоих имелись травмы. «Из меня уходит жизненная сила, – писала Мура, – они плачут и вспоминают, что пережили в тюрьме»[371].

Несмотря на веру в то, что ее усилия, жертвы и надежда могут провести ее через эти ужасные времена и привести к хорошему концу для Локарта, в следующий раз увидев его, она сообщила ему страшную, разрывающую сердце новость: у нее случился выкидыш. Они потеряли маленького Питера. Локарт, который редко упоминал о своих глубинных чувствах в дневнике, записал: «Мура принесла вчера очень печальную новость. Я расстроен и думаю, как все закончится»[372]. Мура пыталась поднять его дух: «Не печалься о том, что я рассказала тебе вчера, чтобы эту новость было легче перенести»[373].

Горюя сама, Мура была на грани паники – тревожилась, что любовь Локарта к ней теперь, когда нет ребенка, который связал бы их будущее, ослабнет. Раньше они строили осторожные планы совместного бегства через Швецию, если его отпустят, но теперь он, казалось, колебался. «Я очень расстроена, что ты так горюешь, – написала она ему. – Теперь ты, наверное, меньше любишь меня?» Мура пообещала компенсировать потерю: «Не тревожься, Малыш. Даст Бог, позднее я смогу подарить тебе прелестного крепкого мальчика»[374].

Петерс все еще предрекал, что Локарта будут судить, но Мура не сдавалась. Какие бы средства и методы убеждения ни были в ее арсенале (а ее чары были просто поразительны, как могли засвидетельствовать все, кто когда-либо ее знал), она привела их в действие. Три дня спустя Локарт был официально уведомлен, что его освободят. Посол Литвинов и сотрудники советского посольства были освобождены из Брикстонской тюрьмы и отправлены назад в Россию, а Локарт должен был стать частью этого обмена.

Несмотря на эту новость, он все еще был подавлен и плохо спал. Потеря ребенка, перспектива отъезда из России без Муры и третья годовщина гибели его младшего брата на Западном фронте – все вместе это подавило его дух и мужество, и он чувствовал себя загнанным в угол.

Единственное, что подняло ему настроение, – это еще одно посещение Муры. Ее снова привел Петерс. На этот раз чекист был во всей красе: в кожанке с маузером на поясе; он принес подтверждение, что Локарт будет свободен через несколько дней. Но важнее всего, он привел Муру, и на этот раз разрешил им поговорить.

«Встреча была замечательной», – записал Локарт в своем дневнике[375]. В последние несколько дней его пребывания в Кремле ей было разрешено проводить с ним целые дни. Впоследствии Мура будет вспоминать эти драгоценные часы с глубоким чувством: «Как близки мы были друг другу – в целом мире не существовало ничего, кроме тебя и меня». Они совершали долгие прогулки в садах Кремля, много разговаривали и сидели в уютной тишине: «Мы сидели близко-близко друг к другу и были такими счастливыми, полными радости просто оттого, что мы вместе после ужасного испытания. Как я была счастлива, как счастлива»[376].

Вскоре стало ясно, почему у Локарта были сомнения относительно их плана уехать в Швецию. Он серьезно обдумывал перспективу остаться в России. Петерс, который питал к Муре нежные чувства и, по-видимому, относился к Локарту с неким необычным сочетанием естественной неприязни, ревности и дружеской привязанности, не мог понять, как тот может даже рассматривать возможность оставить Муру и вернуться назад в свой прогнивший, ветшающий капиталистический мир. Локарт разделял его недоверие. Ему совершенно не нравилось то, как ведет себя его страна во время кризиса в России, и подобно другим современным ему молодым людям его все еще привлекал исчезающий идеал демократических свобод, которые дала и могла еще дать революция. Петерс наблюдал за нерешительностью Локарта с интересом, но тогда держал свои мысли при себе.

Призванный обеспечить освобождение Локарта, Петерс должен был заняться его деталями. Он отвечал в ЧК за расследование заговора союзников. Локарт обвинялся – действительно его поймали за руку – в самом ужасном заговоре против советского правительства. Его имя сочилось кровью в советской прессе. И его освобождение требовалось еще оправдать в глазах народа и правительства (от имени ЧК). Было слишком поздно убирать его с переднего плана – он был признан руководителем и вдохновителем заговора, который носил его имя. Но когда Петерс составлял на него досье по этому делу и писал отчет, он начал систематически манипулировать фактами, разрезая нити, связывавшие Локарта с этим заговором, минимизируя его участие в нем и порочность его характера.

Петерс уже сфальсифицировал свой отчет так, чтобы миссии союзников выглядели более виновными, а ЧК – менее виновной, чем они были. Он скрыл план использования латышских агентов-провокаторов, предложенный Дзержинским, который являлся нарушением закона о дипломатической неприкосновенности. Петерс написал, что заговор был полностью разработан союзниками, а разоблачен благодаря верности полковника Берзина, к которому обратился Смидкен («агент Локарта») и который немедленно поднял тревогу. С учетом этого ложного исходного условия еще немножко лжи и искажения фактов были не лишними[377].

Самой простой задачей было отделить Локарта от его шпионского круга, замкнутого на Александра Фрайда, – быть может, самой отягчающей части его деятельности. Это было достигнуто благодаря заявлению, что Мария Фрайд была задержана при доставке свертка с секретными документами на квартиру, снятую Сиднеем Рейли и его любовницей, а не на квартиру Локарта. К тому времени, когда Петерс закончил описывать роль Фрайдов в предоставлении военной и экономической разведывательной информации для заговора, все выглядело так, будто они имели дело почти со всеми шпионами и консулами союзников в Москве, кроме Локарта[378].

Для человека беспристрастного явное неучастие в заговоре Локарта выглядело бы странным. И это было только начало лжи и скрытых фактов. Петерс не был особенно искусным обманщиком или фальсификатором и в своем рвении объединить свою версию заговора без участия в нем Локарта с тем, что уже было широко известно, составил отчет, полный противоречий. Локарт выглядел одновременно и суперманипулятором, и неудачливым простофилей, и бесстрашно дерзким шпионом, и ничтожным трусом.

Самой явной ложью Петерса стало утверждение, будто Локарт был арестован по ошибке – это противоречило утверждению в том же отчете, что налет имел целью его квартиру, а Локарт и его люди уже некоторое время находились под наблюдением (это снова должно было скрыть нарушение правил дипломатической неприкосновенности)[379]. И все же, когда Локарта допрашивали (с его согласия, разумеется, чтобы не нарушать дипломатические правила), он, как было сказано, признал все и заявил, что его правительство дало ему указание осуществить заговор. Петерс изображал его как орудие, действующее вопреки собственной воле, в руках собственного правительства: он против своего желания запустил в действие заговор с целью подкупа полков латышских стрелков, но затем сделал шаг назад и больше уже совсем или почти совсем не участвовал в нем. Несмотря на то что заговор был известен в ЧК как «заговор Каламатиано – Локарта и Ко» (по имени схваченного американского шпиона Ксенофонта Каламатиано – главного заговорщика шпионской сети), Локарт едва ли был похож на заговорщика в изложении Петерса.

А что касается повторного ареста Локарта в тот момент, когда он пришел к Петерсу просить об освобождении Муры – ну, так это был просто формальный ответ на арест Литвинова в Лондоне. Это было невозможное утверждение: советскому правительству лишь позднее в тот день стало известно об аресте Литвинова. И кроме того, причина, указанная в момент ареста Локарта, была сформулирована так: чекисты обнаружили подписанные им документы, которые гарантировали дипломатическую защиту Великобритании членам заговора[380].

Петерс и дальше компрометировал свой отчет, очерняя характер Локарта. Здесь он дал волю своим собственным эмоциям: в написанном Петерсом отчете чувствовалась нота преданной дружбы. Он и большевистские вожди искренне верили, что Локарт сочувствует их делу. Когда Петерс показал Локарту последствия разгрома анархистов, он думал, что имеет дело с другом. Но теперь он считал (ошибочно), что его провели; двуличный Локарт строил заговор с целью уничтожить советскую мечту. Для преданного идеолога большевизма было немыслимо, чтобы человек действовал прагматично, следуя политике, наиболее подходящей конкретному моменту. Поэтому Локарт, вероятно, всегда строил заговоры. «До своего ареста Локарт на каждом углу заявлял, что ведет кампанию за признание советской власти, – писал Петерс, – и под прикрытием этого доверия вел свою секретную деятельность»[381].

Вполне вероятно, была и ревность в унижающем Локарта портрете, нарисованном Петерсом, – ревность к Муре. Образ, который он нарисовал в своем отчете, совершенно не подходил суперзаговорщику. Петерс заявлял, что «ни один преступник, который прошел через ЧК, не являл собой более презренное зрелище, чем Локарт, оказавшийся трусом»[382]. Будучи пойманным с поличным, «Локарт, как жалкий трус, протестовал и говорил, что действовал не по своей воле, а по настоянию своего правительства». Таким образом, Локарт выглядел всего лишь как дипломат, а не опасный заговорщик, которым его все считали.

Противореча теплым воспоминаниям самого Локарта об их личных отношениях, Петерс описал кризис его личности по поводу того, что ему делать с будущим, как эгоистические терзания:

Локарт был жалким человеком; несколько раз он даже брал в руки ручку, чтобы описать все, что стало известно… и о своем правительстве. Но, будучи презренным карьеристом, он стоял, как мул между двумя стогами сена: в одну сторону его тянули англичане и всемирный империализм, а в другую – новый распускающийся мир. И каждый раз, когда он говорил об этом новом дающем ростки мире… Локарт хватал ручку, чтобы записать всю правду. Но потом, через несколько минут несчастный осел снова тянулся к другому стогу сена и отбрасывал ручку в сторону[383].

Никто из знакомых с Локартом не узнал бы его в этом испепеляющем портрете. Но этот портрет имел одно важное достоинство: никто не мог возразить против освобождения такого жалкого, слабого человека. Никто не мог считать его опасным.

Пока Петерс стряпал и приправлял специями свой отчет, Локарт и Мура обсуждали будущее. Несмотря на свое желание остаться с Мурой, Локарт не мог отрезать себя от своей родины или сделать своим домом порочное, жестокое место, в которое превратилась Россия. Единственным выходом было, чтобы Мура поехала с ним в Англию. Там они мужественно встретят осуждение общества и начнут новую жизнь. Она разведется с Иваном, а он – с Джин.

Но как это осуществить? Мура не могла оставить свою больную мать; за ней больше некому было ухаживать. Брат Муры умер (еще одна тайна – возможно, он был убит в одной из войн, которые вела Россия, но была ли это Отечественная война или гражданская, не указывается), ее сбившаяся с пути сестра Алла после развода с Энгельгардтом жила в Париже со вторым мужем, а близняшка Аллы Ася осталась на Украине. А еще были дети – Павел, Таня и Кира, которые находились в Эстонии с Иваном. Все так ужасно сложно.

Причинив себе тяжелую эмоциональную травму, Мура приняла решение: сейчас она не может уехать. Все должно быть сделано как полагается. На некоторое время они должны расстаться. Она постарается получить деньги, которые ей понадобятся, за имение своего отца на Украине (точнее, за то, что от него осталось), разведется с Иваном и достанет необходимые разрешения, паспорта и визы, чтобы выехать вместе с матерью из России[384].

В это же время Локарт будет дергать за все возможные нити в английской и шведской дипломатических службах в Финляндии и Швеции. Они встретятся в Стокгольме, а потом поедут в Англию.

Наверное, Мура не была в ясном сознании, когда согласилась на этот план. Она не очень хорошо себя чувствовала в те дни. Последствия выкидыша, стресс и лишения в тюрьме сделали свое дело, и она свалилась с температурой 39 градусов. Но все-таки через силу пришла в Кремль в последний день заключения Локарта, чтобы провести бесценные часы вместе[385].

Среда 2 октября 1918 г.

В 21:30 Локарта увезли из Кремля в автомобиле, предоставленном шведским генеральным консулом. Его привезли прямо на вокзал, где ждал поезд, отправлявшийся к границе.

Он был не один. В обмен на освобождение Литвинова были освобождены другие заключенные иностранцы. Среди них был Хикс, которого сопровождала его новая русская жена Люба. По ее просьбе Локарт договорился через Петерса, чтобы Хиксу разрешили выйти из представительства Норвегии днем раньше, поэтому парочка смогла пожениться и уехать вместе.

У Локарта и Муры не было такой возможности, и счастье их друзей лишь сыпало им соль на рану.

Поезд ожидал в темноте на некотором расстоянии от вокзала под охраной взвода латышских солдат. Пассажиры в подавленном молчании шли по путям, чтобы сесть в него; они понимали, что не смогут вздохнуть свободно, пока не окажутся за пределами России. Немногие друзья пришли проводить их – родственники Любы, представитель Красного Креста Уордвелл и Мура[386].

Во второй раз менее чем за год Мура оказалась стоящей рядом с поездом на холоде, чтобы проститься со своими милыми английскими друзьями. На этот раз слез не было – потрясение и боль оказались слишком сильны. Она и Локарт говорили мало и лишь о незначительных пустяках, и каждый старался не потерять самообладания. Мура боялась выглядеть трусихой и изо всех сил старалась сдерживаться. «Помни, – сказал ей Локарт, – каждый день приближает нас к тому времени, когда мы встретимся вновь»[387]. Пока поезд ждал сигнала к отправлению, Уордвелл проводил ее в здание вокзала. Оглядываясь назад и видя, как поезд уезжает во тьму, она чувствовала, что ее сущность, ее душа остались в том поезде с Локартом, а человек, идущий сейчас рядом с Уордвеллом домой по московским улицам со стиснутыми зубами и сжатыми кулаками, – это лишь внешняя оболочка, полуоглушенный автомат, «повторяющий про себя, что нужно держаться, преодолеть препятствия и не терять уверенности в будущем»[388].

Глава 13. Конец всего… Октябрь – ноябрь 1918 г.

Осень 1918 г., Петроград

Одного за другим их отнимали у нее – мужчин, которых она любила и о которых заботилась. Локарт уехал, возможно навсегда (хотя она не позволяла себе так думать). Кроуми мертв. Теперь, после возвращения из Москвы в Петроград, Мура узнала, что Денис Гарстин – ее милый, дорогой Гарстино, самый лучший из хороших людей, погиб в бою в Архангельске.

Потребовалось почти два месяца, чтобы весть об этом просочилась по скудным каналам, которые связывали Петроград с остальным миром, и еще больше времени, чтобы дошла вся история. Как и Френсис Кроуми, Денис Гарстин погиб в пламени военной отваги – или по бессмысленной глупости в зависимости от того, как на это посмотреть. Получив приказ о выступлении, когда находился еще в составе миссии Локарта в Москве, Гарстин пешком отправился на север: прошел через боевые порядки Красной армии, переодевшись крестьянином, и добрался до места размещения британских вооруженных сил в конце июля. Как ветеран Западного фронта он бросился в схватку с той же энергией, которую привносил в каждый аспект жизни. Когда его часть вступила в бой с советскими пулеметами и бронированными автомобилями, он повел ее в атаку. В одиночку захватив один бронированный автомобиль, начал вторую атаку. Почти достигнув цели, получил в шею пулю из винтовки и мгновенно умер[389].

Какая напрасная смерть, но случившаяся удивительно вовремя. В последние недели перед своим уходом он утратил почти весь характерный для него оптимизм, сломленный разрушительными действиями Советского государства и продолжающимися страданиями бедных:

Я… чертовски разочарован во всем, что пытался делать здесь, имел шанс за шансом и видел, как все сметается той жестокой судьбой, которая, похоже, обитает на этих бескрайних землях и ломает маленькие планы и надежды человека, придавая им пагубные формы, или странным образом просто стирает их. Но, наверное, по этой причине я никогда не смогу полностью или даже частично стереть Россию из своей жизни[390].

Как написал его друг Хью Уолпол, «одна из трагических усмешек судьбы состоит в том, что его убили люди, которых он любил, и сам он верил в будущее этой страны так, как не верили многие из ее граждан»[391]. Он воспрянул духом на севере, видя перед собой ясную задачу, но уехать на родину – вот о чем он мечтал перед смертью – «домой, домой, домой при первой же возможности»[392].

Мура не знала, сможет ли и дальше выносить все это. «Милый, храбрый, верный мальчик, который строил такие замечательные планы на будущее, милый идеалист»[393]. Она испытывала ужасную вину за то, что иногда общалась с ним в язвительной манере – «обычная свинья»[394]. Перед уходом вместе с множеством своих бумаг Гарстино оставил на попечении Муры свою собаку Гарри. Мура обратила свою любовь на собаку, которая везде была с ней: «Мы сидим, смотрим друг на друга и вспоминаем его»[395].

Она сумела сохранить свое мужество, несмотря ни на что, но это было непросто. Если Кроуми и Гарстино ушли из жизни столь жестоким образом, как она могла предполагать, что некая естественная справедливость вновь соединит ее с Локартом? Больше ни в чем нельзя было быть уверенным в этом мире.

Горе стало еще острее, когда она пришла в бывшее посольство Великобритании. Она отправилась туда, чтобы поискать письма, которые были посланы на имя Кроуми Мериэл Бьюкенен и Эдвардом Кьюнардом[396]. Это здание использовалось как камера хранения и иногда убежище для отчаявшихся английских беженцев, все еще остававшихся в России. Владелица здания княгиня Анна Салтыкова по-прежнему жила в одном его крыле, но его оставшаяся часть теперь была безлюдна, и человеку со связями было легко попасть в него. Единственным служащим, который оставался со времен старого посольства, был Уильям – дворецкий сэра Джорджа Бьюкенена, а теперь сторож здания. Когда-то он был полон чувства собственного достоинства, а теперь – пожилой и печальный человек, ослабевший от одиночества и голода[397].

Это был очень печальный визит. Разбитые окна были заколочены досками, а к парадной двери все еще пришпилен листок бумаги, предупреждающий, что здание находится под защитой представительства Голландии.

Войдя внутрь, Мура оказалась у подножия длинной лестницы, которая вела на первую площадку. Меньше года назад она поднималась по этим ступеням под руку со своим мужем, направляясь на рождественскую вечеринку к Бьюкененам – причудливо печальный праздничный прием, на котором на стол подавали великолепную говядину, импровизированно звучали национальные гимны, а в хранилище документов лежали готовые к использованию винтовки. На полу в холле возле нижней ступени было видно темное порыжевшее пятно крови. Мура догадалась, чья это была кровь, и догадка резанула ее по сердцу. Здесь упал Кроуми с чекистскими пулями в спине, здесь на нижней ступени лежала его голова. Бедный милый Кроу. Лишь несколько дней назад Мура разбирала старые письма и книги и наткнулась на книгу Стивенсона Virginibus Puerisque, которую он подарил ей «на память в случае, если его убьют». Книга вызвала у нее приступ боли и сожаления[398]. Она погрузилась в непринужденные, откровенные очерки этой книги, и их настроение и мысли пронизывали письма, которые она писала в те последние месяцы 1918 г.

Что было у Кроуми на уме, когда он выбирал именно эту книгу для подарка Муре – женщине, которая ответила на его привязанность, но не любовь? Почти на каждой ее странице было что-нибудь, что говорило о нем и Муре. Быть может, он надеялся, что на нее произведет впечатление фраза Стивенсона, что «капитан корабля – это подходящий человек, за которого можно выйти замуж, если это брак по любви, так как разлуки хорошо влияют на любовь, сохраняя ее живой и трепетной»[399]. А как насчет жены Кроуми Глэдис, кузине из Уэльса, на которой он женился в Портсмуте более десяти лет назад? Что она думала по поводу брака с капитаном корабля? Что чувствовала теперь?

А как насчет собственного мужа Муры? Каким положительным и скучным казался Иван по сравнению с мужчинами, которыми Мура восхищалась и которых любила. И снова здесь к месту был Стивенсон:

Умереть посреди осуществления честолюбивых планов – это достаточно трагично в лучшем случае, но, когда человек недоволен своей собственной жизнью и откладывает все на потом, на какой-нибудь праздник, который никогда не случится, это становится трогательной до истерики трагедией на грани фарса[400].

Иван прятался в Йенделе, спасая свою жизнь ради обреченного будущего с немцами и имперского общественного порядка, который никогда не возвратится. Если ему суждено умереть насильственной смертью, как Кроуми (какая-то надежда!), сравнение будет полным.

Но именно в третьем очерке книги, рассказывающем о влюбленности, слова Стивенсона поистине врезались Муре в сердце, обращенные к глубинным струнам ее души:

Состояние влюбленности – это единственное нелогичное приключение, то единственное, что мы склонны считать сверхъестественным в нашем банальном и рациональном мире. Эффект несоразмерен причине. Двое людей – возможно, ни один из них не очень дружелюбный или красивый – встречаются, немного общаются и немного смотрят друг другу в глаза… И они немедленно впадают в то состояние, в котором другой человек становится для нас истинным смыслом и центром мироздания и с улыбкой опровергает наши сложные теории… и любовь к самой жизни преобразуется в желание остаться в том же мире, в котором живет это столь драгоценное и желанное для нас создание. И все их знакомые смотрят на них в ступоре и спрашивают друг друга почти сердито, что такой-то мог найти в этой женщине или такая-то – в этом мужчине? Уверяю вас, господа, объяснить это невозможно[401].

И Мура не могла объяснить, как любовь сумела столь неожиданно охватить ее, изменить и заставить действовать против внутреннего эгоизма. «Тот факт, что ты далеко, – писала она Локарту, – причиняет такую острую боль, что она почти невыносима, а теории о мужестве и благоразумии рассыпаются в прах»[402].

Ее сердце затрепетало от страха при горестном зрелище крови Кроуми в призрачной атмосфере старого посольства. В каждой его комнате царил беспорядок; все ценное было разграблено красногвардейцами, а остальное – перевернуто вверх дном чекистами в поисках доказательств. В бальном зале Мура нашла груды поврежденной мебели и ящиков для курьерской почты, замки на которых были взломаны и сейф – тоже взломанный. «Какое печальное зрелище, – написала она. – Даже для моего наполовину английского сердца этого было уже слишком и подняло во мне бурю негодования». Она нашла письма Кроуми и ушла. «Мое сердце упало… весь мой мир вмещает лишь тебя одного, а все остальные утратили для меня какое-либо значение»[403].

Все, что она могла сделать, – это стараться приблизить их воссоединение. Оно должно состояться в Стокгольме, и для этого потребуется масса разрешений, пропусков, виз, документов и денег. Призвав на помощь все свое обаяние, Мура получила разрешение ездить из Петрограда в Москву и обратно и начала обрабатывать дипломатов всех нейтральных государств и министров советского правительства. Она пришла к Якову Петерсу, возлагая надежды на его влияние и способность оградить ее от возможного ареста: ее беспокоило, что в Петроградской ЧК (которую теперь возглавила женщина – это и волновало Муру) могут возникнуть в отношении ее подозрения и будет принято решение схватить ее. Она только-только узнала, что эстонский чиновник, который помог ей пересечь границу в июле, был арестован немцами[404]. Такие новости заставили ее нервничать.

О ней ходили и более банальные слухи. Все от Москвы и Петрограда до Лондона знали о ее любовной связи с Локартом, и «напыщенные» родственники ее мужа стали «воротить от нее носы». Ее подруге Мириам родители не разрешали появляться на людях с Мурой. «Мне абсолютно все равно, – писала она Локарту. – Это же прекратится через некоторое время»[405].

Ее гораздо больше беспокоило то, что он может услышать о ней нехорошие слухи от людей, с которыми встретится по дороге домой через Финляндию и Швецию. Ужасный злобный Торнхилл, который находился с английским корпусом в Архангельске, снова был за границей вместе со своей необъяснимой обидой на нее. Теперь, когда Локарт стал для нее недосягаем, ее страшило, что может случиться нечто, способное ослабить его любовь к ней. «Я бы пулей полетела в Стокгольм на неделю и вернулась бы, – писала она, – а то эти сплетни липнут ко мне, как мухи на липучку, – и все с обеих сторон наверняка назовут меня шпионкой»[406].

Муре было больно, что Локарт не прислал ей весточки о себе. Проходили недели и месяцы – а от него ни слова. Она прекрасно знала, что их письма могли попасть в Россию и покинуть ее лишь тогда, когда их взялся бы провезти дружески относящийся к ним дипломат, но длительное молчание ранило и беспокоило ее.

Путешествие Локарта на родину было долгим и удручающим. Он был в компании своих уцелевших товарищей – Джорджа Хилла (который избежал ареста и снова объявился под своим именем), Лингнера, Тэмплина и, разумеется, Хики и его жены Любы. Они разговаривали о пережитом, стараясь разобраться в нем.

Обвинения посыпались на них, как только они выбрались из России. Их соотечественники-беженцы обвинили Локарта в своем ужасном положении, высказав упреки ему в лицо. Это было лишь начало той враждебности, с которой он столкнется, прибыв на родину.

В Швеции Локарт заболел испанкой, эпидемия которой убивала людей со скоростью, соперничавшей с гибелью людей на войне. Он пережил эпидемию точно так же, как выжил в столкновении с эпидемией большевизма, и приехал в Англию через Абердин 19 октября. На вокзале Кингс-Кросс его окружили репортеры еще до того, как он успел сойти с поезда: они пробрались к нему в купе и взволнованно задавали вопросы, требуя показать им револьвер, из которого он стрелял в Ленина[407].

Локарта больше беспокоили вопросы, которые ему будут задавать жена и семья. О его романе с Мурой было известно в министерстве иностранных дел, и его враги не пожалеют усилий для более широкого распространения этой информации. Однако сильнее всего он боялся свою грозную бабушку-шотландку, которая была более эффективным следователем, чем любой чекист. Она неизбежно сурово отчитает его, «сопровождая упреки яркими библейскими метафорами на тему неизбежных последствий потакания плоти»[408]. Его тревога носила житейский характер: он оказывался в зависимости от финансовой поддержки этой старушки, если ему не удастся получить новую должность от министерства иностранных дел.

А это казалось вероятным исходом: его заигрывания с большевиками, тайное соглашение с Ллойд Джорджем за спиной Бальфура и нечестные дела с агентами разведки сделали его весьма непопулярным в министерстве иностранных дел.

Ожидая, как все обернется для его карьеры, Локарт оправился от последствий своего тяжкого испытания и болезни. Он сделал все необходимое, чтобы залатать отношения с Джин, и провел некоторое время в Бексхиллон-Си и Эксмуте, где ловил рыбу и играл в гольф. Он написал длинный подробный отчет о России и большевизме, в котором давал рекомендации Великобритании: если она собирается продолжать интервенцию, то должна делать это с помощью контингента соответствующей численности. Война с Германией теперь закончилась, и необходимые войска были в ее распоряжении. Он предлагал, чтобы два воинских контингента по пятьдесят тысяч солдат в каждом совершили вторжение один – по Черному морю, другой – через Сибирь. Его отчет был хорошо принят в министерстве иностранных дел (что бы они ни думали о его дипломатии, к знаниям и информации Локарта нельзя было придраться), но его предложение было отвергнуто.

Пока Локарт выздоравливал, ужинал в ресторанах с Джин, встречался в клубах с друзьями, мерил шагами площадки для гольфа и обсуждал политику с разведывательными службами и министерством иностранных дел, он постоянно думал о Муре. Он все еще любил ее. Вспоминал, как она поддерживала его во время тюремного заключения и спасала от отчаяния. «Если бы не вмешалась эта катастрофа – наш арест, думаю, я остался бы в России навсегда. Мы были насильно оторваны друг от друга… Я думал, что, наверное, больше никогда не увижу ее»[409].

Он писал ей и переживал то же разочарование, что и она, из-за длинных промежутков, вызванных тем, что они зависят от поездок друзей-дипломатов. Письма Муры побуждали его не сдаваться: «Ты главная опора моей жизни»[410]. Он надеялся, что либо Муре удастся выбраться из России, либо большевистский режим рухнет. Нельзя было сказать, какая из этих двух возможностей была дальше от реальности.

Некоторые считали, что большевистский режим должен скоро пасть; другие (включая английских консерваторов и короля Георга V) боялись, что он распространится на Европу. Германия была похожа на его следующую возможную жертву. Локарт тоже так думал, но отмечал: «На мой взгляд, Германия тоже пройдет свой этап большевизма, хотя он будет отличаться от русского»[411]. Он еще полностью не утратил свои идеалы, и его симпатии были на стороне недавно созданной Лейбористской партии. Обедая с друзьями в своем клубе, он понимал, что они не будут знать, на чью сторону встать, если дело дойдет до войны между «белой» и «красной» сторонами в Англии. «Мы решили, что всем нам стоит оставаться в постели»[412].

Одним из способов вновь соединиться с Мурой был вариант, если он снова вернется в Россию в каком-нибудь официальном качестве. В конце ноября министерство иностранных дел предложило ему должность «помощника коммерческого атташе» в Петрограде. Но это было скорее умышленным оскорблением, чем благоприятной возможностью, совершенно невероятной[413].

Это также было бы смерти подобно. Шум, вызванный «заговором Локарта», еще не утих. Несмотря на усилия Якова Петерса преуменьшить роль Локарта, 25 ноября революционный трибунал официально осудил его вместе с группой других контрреволюционеров, шпионов и агитаторов, предъявив обвинение в шпионаже и заговоре. Локарт и Сидней Рейли вместе со своим французским коллегой Гренаром были объявлены виновными заочно и приговорены к смерти. Если когда-нибудь они окажутся на советской земле, приговор будет приведен в исполнение[414].

Локарт не мог вернуться в Россию, пока существовало Советское государство. А Мура не могла приехать в Англию – по крайней мере, пока. В тот момент их единственной надеждой была встреча в Стокгольме; а затем со временем Муре, возможно, удастся создать все необходимые условия для их воссоединения. Ей были нужны деньги и требовалось освободиться от Ивана и обеспечить безопасность своих детей и матери. Все это выглядело непреодолимым препятствием.

Тем временем Локарт боролся с хроническим недомоганием, которое преследовало его с момента возвращения, надеялся на карьерный шанс, который снова сделает его независимым человеком, и писал письма Муре.

Непроницаемое кольцо вокруг России становилось все теснее с каждым месяцем. Ленин, который теперь чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы снова выступать с речами, заявил, что Красная армия вскоре будет насчитывать три миллиона человек. И хотя по-прежнему ходили слухи, что силы союзников на севере дойдут до Москвы и Петрограда, ни один разумный человек больше им не верил. Мура точно не верила. (Ее источники, опровергая утверждение Ленина, подтверждали, что Красная армия сейчас насчитывает много сотен тысяч эффективно воюющих солдат.) И по мере того как большевики, положение которых несколько месяцев назад казалось столь шатким, укрепляли свою власть, становилось все более необходимо – и еще более трудно – выбираться.

У Муры были почти все нужные документы. Ей не хватало только разрешения для матери ехать в Финляндию. Без него пожилой мадам Закревской было невозможно покинуть Россию, а значит, и Мура не могла приехать к Локарту в Англию. При первой же возможности она собиралась поехать в Эстонию (при условии, что сможет пересечь границу) и начать процедуру развода. Она получила письмо от Ивана, в котором он писал, что его друзья-немцы «создают для него неприятную обстановку», так как считают, что она шпионит в пользу союзников. Она пошутила, что создает ему такие большие неудобства, что он, возможно, попытается убить ее, если ему представится такая возможность[415].

Теперь, когда Германия проиграла войну, Красная армия с боями продвигалась к прибалтийским провинциям, подавляя сопротивление национальных армий, дети Муры в Эстонии находились на пути этих боев.

Ее мать хворала и была уязвимой. Если бы не влияние Муры, то дом мадам Закревской был бы реквизирован, а она умерла бы от голода. В начале октября в квартиру пришли с обыском правительственные официальные лица, которые забрали у них все продовольствие, предположительно для перераспределения. В «новом, дающем ростки мире» (как его назвал Яков Петерс) вы имели право питаться, только если были представителем трудящихся классов. Муре пришлось выйти на работу делопроизводителем, что сократило время, которое она могла тратить на смазывание колес своего отъезда.

Она приложила поразительную энергию к тому, чтобы искать дружбы иностранных дипломатов. Самым важным контактом для нее был генеральный консул Швеции Аскер. Он также проявлял наибольшее желание помочь и героически вел переговоры для освобождения Локарта и других заключенных. Это был невысокого роста, аккуратный мужчина с педантичными манерами, имеющий миловидную жену. Ему нравилась Мура, и он доставлял ей удовольствие, обращаясь к ней «баронесса», но она озадачивала его. Аскер принадлежал к людям того сорта, которые «любят классифицировать все, что видят, – а меня он никак не может классифицировать, и это сбивает его с толку»[416].

Даже в хаосе новой России Мура сумела наладить для себя светскую и интеллектуальную жизнь, забывая о своих тревогах при чтении книг и на концертах: с друзьями из Красного Креста она ходила слушать пение Федора Шаляпина и сопровождала пожилую княгиню Салтыкову на концерт Вагнера в Зимнем дворце – «это было такое удовольствие сидеть со старой княгиней и слушать прекрасную музыку. А музыка Вагнера достаточно неспокойна и подходит мне сейчас»[417].

И все время она строила планы поездки в Стокгольм и встречи с Локартом. Каждый месяц этот план менялся по мере изменения политической ситуации или запоздалых вестей о его здоровье. И всякий раз, когда встреча откладывалась, Мура теряла малую толику своего запаса надежды.

Однажды декабрьским вечером она шла домой с работы через Дворцовую набережную и Летний сад. Наступила русская зима, и все было покрыто мягким белым снегом. Огромный парк был безлюдным, и она села на лавочку. Ей вспомнились Локарт и их поездки на санях вдоль берегов Невы. Мура всегда возвращалась мыслями к этим счастливым и веселым поездкам, когда шла через эту часть города, где находились посольство и река – тот период был ярким утром их любви. «Какими детьми мы были тогда, – грустно вспоминала она, – и какими стариками мы стали теперь. Но как бесконечно я благодарна Провидению, что встретила тебя, мой Малыш, какое счастье ты дал мне, как научил меня любить»[418]. Но проходили недели, и она совсем издергалась. Теперь, сидя на скамейке среди снега в одиночестве, Мура чувствовала, что теряет самообладание. Как раз тем утром она разбирала шкафы и наткнулась на старую младенческую одежду своих детей. «Эти крошечные вещи всколыхнули во мне такую тоску по маленькому Питеру, – написала она Локарту, – по ребенку, который должен был быть твоим и моим».

Но перспектива выполнения Локартом данных ей обещаний теперь казалась сомнительной. «Я нервная, несдержанная и неуравновешенная, а моя огромная уверенность в тебе иногда уступает место самому крайнему унынию и мучительным подозрениям, – писала она. – И я ревную, Малыш. Но ты будешь верен мне, ведь так? Если ты подведешь меня, то для меня это будет конец всего…»[419]

Глава 14. Se mettre en quatre. Декабрь 1918 – май 1919 г.

В этом году опять было два Рождества. Первое праздновали 25 декабря. В России не придали ему никакого значения – несмотря на антирелигиозную позицию большевиков, церковь придерживалась календаря старого стиля. Мура отметила эту дату – годовщину посольского рождественского приема – в одиночестве и тишине. Теперь она знала наверняка, что англичане не вернутся в Россию, чтобы спасти ее. Интервенция захлебнулась. Союзникам, которые все еще удерживали Архангельск, никогда было не победить Красную армию, а слух о том, что британский флот бороздит Балтику, был не чем иным, как мифом. Россия станет сама прокладывать себе путь в будущее.

Мура язвительно отметила растерянность большевиков, когда на недавних всеобщих выборах в Великобритании победили тори. Они были убеждены, что социализм должен распространиться по Европе, и не могли понять, почему этого не происходит. Но, принимая желаемое за действительное, Мура убедила себя, что через месяц в России должна произойти другая революция, которая сметет непрочный большевистский режим[420]. Обычно она была более прозорлива, чем на этот раз.

Наверное, стресс и жизненные лишения ослабляли ее интуицию. Она все больше худела, изводимая постоянным кашлем, при температуре внутри помещений, колебавшейся около шести градусов Цельсия. Дрова стоили до пятисот рублей за вязанку (месячное жалованье рабочего), и их было трудно достать даже за эту цену. Мура иногда тратила целые дни в поисках топлива в заснеженном городе[421]. Власти останавливали трамвайное движение и прекращали подачу электричества в дома. «Продовольствие не поступает ниоткуда, – писала Мура, – и с сегодняшнего дня вместо хлеба дают овес, смешанный с отрубями. Так постепенно мы все превратимся в маленьких коров и лошадей». К ее ужасу, в городе начали появляться магазины, в которых продавалось мясо. Мура принимала дополнительные меры предосторожности, когда ходила на улицу с Гарри, боясь, что его могут отнять у нее силой[422].

Во время английского Рождества к ней пришли два гостя: одному она была больше рада, чем другому. Первым был офицер Красной армии, который знал о ее связях с британской разведкой. Он утверждал, что представляет сеть лазутчиков белых, которые готовились сдать Красную армию союзникам. Три четверти артиллеристов были готовы перейти на сторону белых, а также многие пехотные полки. Мура спросила его, не думает ли он, что русские могут свергнуть большевиков без иностранной помощи. «Во мне все восстало, когда я поняла, что этот человек отказывается признать факт, будто что-то можно сделать без иностранной интервенции, а я не верю, что он прав»[423]. Она также не видела в его заявлениях правды, но передала эту информацию Локарту, как делала с каждым слухом и обрывком политических новостей, которые, по ее мнению, могли заинтересовать его.

Наверное, подсознательно она повторяла то, что делала в первые месяцы их отношений, когда, благосклонно ответив на его восхищение ее интеллектом и проницательностью, она стремилась произвести на него впечатление своими мнениями и информацией. Она поглощала литературу на всех известных ей языках. «Я буду читать, читать и читать, – обещала она ему, – и стану таким синим чулком, что все твои знания померкнут по сравнению с моими»[424]. Она также поступила в университет, чтобы учиться и получить диплом – как «тонизирующее средство… чтобы сохранить более или менее уравновешенный разум, который в противном случае рассыплется на части в такой обстановке»[425].

Ее старания начали приносить плоды. Другой гость, явившийся в конце декабря, был более многообещающим. Литературный критик, сатирик и англофил Корней Чуковский, обладатель копны волос и густых усов, зашел к ней с предложением работы – делать переводы английской поэзии. Как и Мура, Чуковский работал в английских миссиях в качестве переводчика[426]. Теперь он участвовал в новом предприятии, которое было создано с целью публикации русских переводов произведений великих английских поэтов и писателей. Взволнованная Мура немедленно решила принять предложение, но предпочла не спешить с ответом. На следующий день она зашла к Чуковскому на работу, чтобы обсудить это предложение. Там ее представили человеку, который возглавлял издательство, – романисту, поэту, драматургу, очеркисту и претенденту на прижизненный титул величайшего русского человека Максиму Горькому. Кроме Ленина в России, вероятно, не было человека более известного или внушавшего большее восхищение.

Ему только что исполнилось пятьдесят лет, и сквозь его бросающуюся в глаза красоту молодости уже стали проступать возрастные изменения – выражение усталости на лице, морщины, острые скулы и запавшие щеки, седеющие и свисающие вниз густые усы, словно чувствующие груз лет; но его пронзительные черные глаза по-прежнему ярко сверкали из-под морщинистых век.

Для женщины с литературными притязаниями Муры стало удивительным успехом быть замеченной и получить предложение работы от этого человека. Но она не проявила никаких эмоций по этому поводу в своих письмах к Локарту. «Мы разговаривали об английских авторах, – писала она, – о которых – вот удивительно! – он очень много знает, даже о современных. Он попросил меня дать ему список книг, которые, на мой взгляд, будет интересно перевести! Это меня скорее позабавило; я буду ходить туда два раза в неделю, чтобы убить время. Сама атмосфера там – очень богемная, но стимулирующая к работе»[427].

Ей было любопытны политические взгляды Горького. И хотя был социалистом, он оказывал покровительство ее знакомым аристократам и использовал свое влияние, чтобы спасти их от большевиков. Мура цинично полагала, что им движет желание не быть «скомпрометированным за границей». Он сказал ей, что его идеал – когда «миром правят люди с творческим мышлением… без какого-либо деления на классы. Он считает себя российским Д’Ан-нунцио»[428].

Возможно, в другое время, чуть раньше, на нее произвел бы большее впечатление такой поворот фортуны. Но теперь Мура чувствовала, что Россия должна измениться, или она потеряет ее. Она хотела свободы и комфорта, хотела, чтобы с ней были ее дети, а больше всего хотела Локарта. «Как бы я хотела получать весточки от тебя чаще, Малыш. Таким утешением в эти страшные дни было бы знать больше о тебе». Для женщины, которая жила вниманием к себе мужчин, преуспевала благодаря своим знаниям, это было невыносимо. «Сегодня я чувствую себя глупой и не могу писать. Иногда желание того, чтобы ты был со мной, чтобы я была уверена в тебе, ощущала, что ты принадлежишь мне, так велико, что сам процесс писания становится пыткой, и слова перестают что-либо значить»[429].

Тем не менее она сочла добрым знаком, когда первая книга, которую ей дали для перевода (по хорошей цене – 10 копеек за строчку), оказалась биографией Вальтера Скотта, написанной Джоном Гибсоном Локартом. Возможно, это был знак судьбы[430].

Официально Рождество в России наступило в начале января. И хотя Муре не хотелось его праздновать, она купила на рынке грязноватую елку и с трудом потащила ее домой по холодным улицам.

Прошло уже три месяца и два дня с тех пор, как она в последний раз видела Локарта. (Она вела счет времени.) Как делала каждый вечер, Мура села писать ему письмо, собирая в нем обрывки новостей, сплетен, политической информации и скрепляя все это своими мыслями. Она как раз описывала слух о том, что харизматичный глава Петроградского Совета Григорий Зиновьев арестован Лениным «за неподчинение приказам о продовольствии», когда голос матери прервал ход ее мыслей.

«Ты снова пишешь этому человеку?» – спросила она.

Мура помедлила. «Да», – призналась наконец, поджав губы.

«Совершенно бесполезно. Я уверена, что он уже забыл о тебе».

Мура продолжила писать, а через несколько минут ее занятие снова было прервано. «Он на Рождество ест пудинг, – с горечью произнесла мадам Закревская, – в то время как мы здесь должны пальцы сосать и толочь овес. Но ему все равно!»

Глядя на лист бумаги, потрясенная, Мура записала слова своей матери и добавила: «Это так, Малыш?»[431] Волновало ли его это мнение старой женщины? Приедет ли он в Стокгольм, когда настанет время? Заберет ли он их обеих из этого кошмара? Мура начала терять веру в будущее и иногда писала ему: «Письма – такие ужасные, совершенно неудовлетворяющие вещи. И ты кажешься таким нереальным – там, во мраке, где эти маленькие клочки бумаги, быть может, и не доходят до тебя»[432].

Рождественские праздники давили на нее и по другим причинам. Когда она украшала елку и готовила подарки для матери, ее сердце болело за детей: «Когда я думаю о том, что мои дети далеко от меня и, быть может, в опасности, а я не могу положить игрушки в их чулочки. Детки, мне сейчас так трудно. Рига сегодня была взята Красной армией, которая теперь наступает на Ревель»[433].

И уже прошли два месяца с тех пор, как Локарт прислал ей последнее письмо.

Позже в тот же месяц большевики пришли наконец за оставшимися богатствами Бенкендорфов. Муру уведомили, что банковский сейф ее мужа будет вскрыт, а его содержимое – забрано. (Другие состоятельные люди, которые не имели такого влияния на власти, прошли через такой грабеж почти год назад.) Мура настояла на своем присутствии, когда «несколько немытых парней, которые теперь распоряжаются в моем банке», взломали сейф. Она использовала все свое обаяние и силу убеждения и сумела сохранить для себя содержимое сейфа. Эти молодчики не представляли собой проблему для женщины, которая соблазняла государственных деятелей и добилась своего освобождения из тюрьмы ЧК. «У меня перед ними всеми есть огромное преимущество, – писала она, – так как даже самые умные из них – просто вооруженные дети, если говорить об умственном развитии. Они… продолжают смотреть на жизнь, словно из маленького третьесортного ресторана в Швейцарии, где раньше собирались»[434].

Ей снова пришлось использовать свое влияние и обаяние – se mettre en quatre[435], как она выразилась, чтобы спасти квартиру от реквизиции. Ей это удалось, но постоянная борьба за то, чтобы избежать лишений, высасывала из нее энергию[436].

И в конце той зимы ее эмоциональное состояние взмывало ввысь и падало вниз с приходом и отсутствием писем Локарта. После долгого молчания они приходили пачками с опозданием на месяц и приносили потоки радости. «Твои милые, милые письма – какие они замечательные. Ты говоришь мне все то, что я могла бы пожелать услышать, мой Малыш, что ты любишь меня, что ты веришь в меня, что ты хочешь меня»[437].

Его письма к ней не сохранились в исторических документах, но даже в ее захватывающей дыхание их оценке эхом отзываются его опасения. Она отметала в сторону его слова о том, как неудобно с точки зрения общества выглядят их отношения, и уверяла его, что знает о рисках и позоре больше, чем он, что она готова ко всему. Она не допускала и мысли, что он может быть не очень-то готов, и сосредоточивалась только на его заверениях в любви.

Мура придумала план. Даже если они пока не могут соединиться навсегда, могут встретиться на короткое время – их встреча в Стокгольме, о которой шли разговоры несколько месяцев назад и которая постоянно откладывалась, могла бы стать коротким свиданием, подтверждением их любви перед воссоединением навсегда в Англии. Мура придумала, как получить визы через шведское консульство и дипломатические связи Локарта в Гельсингфорсе и Стокгольме.

Шли недели, и Мура начала претворять свой план в жизнь, поджидая возможность сделать свой ход. В это же время она предложила, что может поехать в Эстонию, чтобы начать свой бракоразводный процесс – чрезвычайно рискованное предприятие с учетом войны за независимость, которая яростно велась недалеко от Йенделя и Ревеля, не говоря уже о ее репутации шпионки в некоторых кругах. Самое безопасное, рассуждала она, будет ехать через Финляндию и совершить из Гельсингфорса в Ревель небольшое плавание по морю[438].

Этот план был отложен в феврале, когда она узнала, что Локарт был болен и теперь нуждается в операции на хряще носа. Он написал ей письмо, жалуясь на усталость и подорванное здоровье. Состояние его здоровья сильно беспокоило ее – не столько мысль о его страданиях, сколько о том, что жена может вернуть его себе, ухаживая за ним до выздоровления (после перенесенного им гриппа ее мучил сон, в котором Локарт говорил ей, что бросает ее и возвращается к Джин из чувства благодарности)[439]. Ее также беспокоило то, что она не смогла подарить ему желанного сына, и обещала сделать это «целью моей жизни, как что-то, необходимое для твоего счастья»[440].

В ее чувствах начал появляться фатализм, а ее оптимистическая вера уступила более тяжелому, мрачному представлению о будущем. «Я люблю тебя, – уверяла она Локарта, – серьезной, возвышенной любовью, которая сильнее смерти»[441]. Ее слова значили больше, чем просто сказанные для того, чтобы произвести впечатление. Ее окружала смерть – она теряла друзей не только из-за репрессий большевиков, но и из-за болезней и голода. В Петрограде снова разразился сыпной тиф, и к февралю от него умерли несколько ее знакомых. В городе жил постоянный страх того, что финны, граница с которыми находилась лишь в нескольких километрах, вторгнутся в него. «О, Малыш, – писала она, – чего я бы только не отдала за то, чтобы ты был здесь, со мной, обнимал меня, утешал и помогал забыть весь этот кошмар»[442].

Накануне своего дня рождения Мура получила самый лучший из всех возможных подарков – письмо от Локарта, в котором он спрашивал, состоится ли их встреча. «Мой милый Малыш, – ответила она, – конечно, я приеду… быть может, через неделю или десять дней, считая от сегодняшнего дня, я буду в твоих объятьях. Мой любимый и самый дорогой, какое счастье, какая радость это будет!»[443]

Сам день ее рождения был горькой радостью. Прошел ровно год с вечеринки в ее собственной квартире, на которой присутствовали все ее мужчины – Локарт, Кроуми и Гарстин, – когда на столе была икра, блины и водка. Теперь же – отруби с овсом в пронзительно холодной квартире и грустное письмо от матери Гарстино, которая знала, каким другом была Мура для ее мальчика. В ее жизни появились новые люди, но они казались несущественными – даже благородный, вызывающий восхищение Горький был чуть более чем работодатель. Фрейзер Хант, журналист «Чикаго трибюн» и восторженный почитатель Горького, подарил ей книгу Уолта Уитмена «Листья травы» («как следует молодому американскому демократу»), и был еще шоколад и вино от Фолмера Нансена – руководителя датского Красного Креста, который тоже привозил ей письмо от Локарта и шутил, что он почтальон любви[444].

Ей исполнилось 27 лет, но она чувствовала себя гораздо старше.

Все затмевала перспектива быть с любимым Локартом во плоти. Это должно было скоро случиться – невыносимо, невероятно и, к счастью, скоро. Она верила, что их любовь не похожа ни на чью другую – она больше и сильнее, чем «не выразимая словами страстная любовь» Уолта Уитмена, его «рыдающая мелодия жизни»[445]. Встреча должна состояться и состоится.

Суббота 12 апреля 1919 г., Гельсингфорс, Финляндия

Гостиница «Фенния» считалась одной из лучших в городе. Она величественно возвышалась над широким бульваром, прилегавшим к железнодорожному вокзалу, и должна была обещать роскошь и комфорт. Но Финляндия пострадала от своей гражданской войны точно так же, как и Россия, а состояние Муры уже давно иссякло. Ее комната была крошечной и ужасной; в ней не было ванны, а кровать кишела клопами[446]. В каком-то смысле это было превосходное место, чтобы обдумать свое положение.

Встреча после долгой разлуки не состоялась[447].

Мура уехала из России в Финляндию – пересекла границу и оказалась, в сущности, на вражеской территории. Приехав в Гельсингфорс, она оказалась в ловушке. Чтобы попасть к Локарту в Стокгольм, ей была нужна шведская виза. Но шведы в Гельсингфорсе, несмотря на то что у нее и Локарта были хорошие отношения с представителем Швеции в России Аскером, не давали ей ее без британской визы. Локарт должен был послать телеграмму своему другу в консульстве (либо в Гельсингфорсе, либо в Христиании[448], неясно), чтобы все устроить. План, который Мура разработала во всех деталях, должен был четко сработать, и она должна была получить возможность попасть в Швецию и упасть в объятия Локарта. Чтобы снова почувствовать его согревающее и утешающее присутствие, увидеть его дорогое лицо, спланировать следующий этап бюрократической игры, которая позволит им навсегда быть вместе.

Но с визой ничего не получилось. Но не только это: она выяснила, что Локарт и не ждал ее по ту сторону границы в Стокгольме. Вместо него ее ждала телеграмма. Он снова заболел. Он не мог отправиться в дорогу. Он настаивал, как и раньше, чтобы она бросила все и ехала прямо в Англию.

Вопрос о сопротивлении искушению не стоял: даже если бы она могла бросить свою мать и всякую перспективу увидеть детей вновь, она не могла проехать через Швецию без этой визы. А теперь финны оказывали на нее давление, чтобы заставить уехать назад в Россию.

Разочарование было горьким. Ее преследовала мысль – «острота которой заставляет меня холодеть и коченеть», – что Локарт может счесть ее трусихой из-за того, что она задерживается в России вместо того чтобы приехать в Англию; что, возможно, он больше не любит ее, не хочет ее. Эта тревожная мысль всегда преследовала Муру, а он поддерживал ее сомнения. Несколько недель назад она получила напоминание об этом, когда слушала лекцию Горького по французской поэзии и вспомнила, как Локарт любил декламировать строки Мориса Магра, которые, видимо, были созвучны его мыслям:

J’ai le besoin profound d’avilir ce que j’aime…

Je sais que la candeur de ses yeux ne ment pas,

Qu’elle m’ouvre son ceur quand elle ouvre les bras,

Je sais a voir ses pleurs que sa peine est extreme

El malgre tout cela j’affecte de douter.

Je cherche avec une soigneuse cruaute

Ses erreurs, ses defauts, ce qui fait sa faiblesse,

Et m’en sers pour froisser, dechirer sa tendresse[449].

У меня есть сильное желание принизить то, что я люблю…

Я знаю, что искренность в ее глазах не лжет,

Что она открывает мне свое сердце, когда раскрывает объятья,

Я знаю при виде ее слез, что ее страдание велико,

И, несмотря на все это, я испытываю сомнения.

С осторожной жестокостью я выискиваю

Ее ошибки, недостатки, слабости и,

Делая это, комкаю и рву ее любовь.

Это ли он чувствовал теперь? Истолкует ли он неправильно ее действия? Разделял ли желание Магра уничтожить свою любовь и бежать от нее?

У нее не было выбора, кроме возвращения в Россию. Она должна освободиться от всех уз, и тогда поедет из Гельсингфорса в Стокгольм и Англию, «поставив точку на всех своих прошлых обязательствах».

Одним обязательством и особенно раздражающими узами был ее брак. Ну, этим можно заняться немедленно. Лишь узкая полоса моря отделяла ее от Эстонии и Ивана. Она была там раньше, и теперь настало время снова поехать туда. Это была та часть ее плана, которая не могла дать осечку.

События последующих дней превратились в одну из самых больших тайн жизни Муры.

Суббота 18 апреля, Йендель, Эстония

Немцы ушли из Эстонии, и возвратилась анархия. Банды крестьян снова рыскали по селам, а насилие усугубляла начавшаяся националистическая война.

В Йенделе семья Бенкендорф подверглась новым нападениям, которые были еще хуже, чем налет больше года назад, когда Муре пришлось прятаться в саду с детьми. Однажды, когда Ивана не было дома, группа бандитов залезла в особняк и устроила погром в жилых комнатах, грабя и разрушая интерьеры.

Жить там стало слишком опасно, и в конце марта Иван принял решение переехать с семьей в другую часть поместья. На другом берегу южного озера имелся дом гораздо меньших размеров, Каллиярв, где когда-то жила мать Ивана (откуда она с недовольством наблюдала за Мурой и ее друзьями с сомнительной репутацией, когда они веселились на озере летом). Дом был более скромным и находился гораздо дальше от главных дорог и поэтому с меньшей вероятностью мог привлечь внимание налетчиков.

В субботу накануне Пасхи Иван вышел из Каллиярва, чтобы дойти до Красного дома, проверить, все ли в порядке, и сделать кое-какие дела в поместье. Он хотел взять с собой четырехлетнюю Таню – его «маленькую женщину», – но ее няня отговорила, и он пошел один. Пообещал детям и слугам, что вернется к обеду[450].

Проходили часы, а он не возвращался. Настало время обеда, а от него не было ни слуху ни духу. Позднее несколько человек вспомнят, что утром слышали три ружейных выстрела, но никто не мог сказать точно, когда именно. Ружейные выстрелы не были редкостью в окрестностях Йенделя, и никто не подумал ничего особенного. За исключением Мики – потом она будет утверждать, что эти звуки вызвали в ней предчувствие беды. Но в то время она ничего не сделала и не сказала.

В час дня было решено идти на поиски. Трое детей были одеты своей русской няней Марусей в пальто и шапки. (Мики больше чем когда-либо была членом семьи, нежели служанкой, и забота о детях была уже не ее задачей.) Покинув уютный домик с запахом еды, масляными лампами, парафиновыми обогревателями, Кира, Павел, Таня и Маруся пошли вдоль озера в сторону Красного дома.

Зима отступала: глубокий снег таял, а замерзшее когда-то озеро теперь было покрыто плавающими льдинами. Дети на ходу тыкали в лед палками. За вторым поворотом была аллея, которая вела на холм, а тропинка продолжала виться между двумя холмами. Аллея пересекала тропинку между двумя холмами на небольшом пространстве под названием Мост Дьявола. Это было уединенное место, окруженное деревьями и всегда находящееся в тени. Когда к нему приблизилась вся компания, они увидели очертания человека, лежавшего на тропинке в том месте, где она проходила под мостом.

С первого взгляда было ясно, что это Иван. Маруся вскрикнула и попыталась помешать детям его увидеть, но они его уже заметили, и даже самый младший ребенок понял, что случилось нечто страшное. Маруся опустилась рядом с ним на колени и попыталась его поднять. Бесполезно; он был мертв.

Иван фон Бенкендорф был застрелен. От тех, кто это сделал, не осталось и следа – никакого знака, отпечатков ботинок, ни намека. Только воспоминания о трех ружейных выстрелах, которые раздались в никем не сохраненное в памяти время утром.

Пасхальное воскресенье, Терийоки, Финляндия[451]

Это был необычный маленький городок, Терийоки. Находившийся в углу, где российская граница стыковалась с Финским заливом, этот городок был тем местом, где финны регулировали переход через границу. Город был построен в густом лесу, и лесистая местность занимала большую часть пространства между улицами.

Мура застряла здесь на пару дней, пытаясь возвратиться в Россию после поездок и тягот последних нескольких недель. Она чувствовала, что Локарт безвозвратно ускользает от нее. Она позвонила в гостиницу «Фенния», чтобы узнать, не прислал ли он ей еще телеграммы, но для нее ничего не было.

Так как сегодня было Пасхальное воскресенье, она пошла в маленькую церковь Терийоки. Когда служба закончилась, она отправилась пешком к маленькому пансиону, в котором остановилась. Она быстро начала испытывать отвращение к своей ужасной комнате в этом пансионе с ее геранями и белыми кружевными занавесками, через которые на нее ночью светила луна. Она не торопилась вернуться назад и шла медленно[452].

Дорожка от церкви вела – как и большинство дорог в Терийоки – через лес, в котором росли очень высокие деревья. Погода была теплой настолько, что тающий снег создавал на главных улицах реки. Под ногами была зеленая трава, а между кронами деревьев виднелось голубое небо. Подняв вверх глаза, Мура вспомнила, как она гуляла рука об руку с Локартом по обсаженным деревьями аллеям парка Сокольники в Москве. Внезапно ей показалось, что он рядом. Она почувствовала его физическое присутствие настолько реально и ярко, как галлюцинацию… а потом, так же внезапно, это ощущение исчезло.

Когда этот момент прошел и к ней вернулось ощущение ее постоянного уничтожающего одиночества, она потеряла самообладание. Впервые за все месяцы после его отъезда Мура забылась и предалась своему горю. Она бросилась на сырую, холодную землю и зарыдала так, что казалось, у нее разорвется сердце.

Справившись с приступом отчаяния, она поднялась с земли и пошла в свой пансион. Через несколько дней она пересекла границу и вернулась в Россию. Граница закрылась за ней окончательно, что, вероятно, было почти слышно.

Менее чем через две недели после своего возвращения в Петроград Мура внезапно освободилась от двух уз, которые ее удерживали. 7 мая она получила весть об убийстве Ивана. Она написала Локарту короткое письмо: «Мой муж был убит из мести 19 апреля какими-то эстонцами»[453]. Она изо всех сил старалась не показывать своих чувств перед матерью, которая находилась в больнице, и на следующий день ей была назначена операция. «Можешь ли ты понять, какое это напряжение? – писала Мура Локарту. – Я не могу строить никаких планов, не могу ни о чем думать, Малыш. Я должна постараться как можно скорее забрать детей из того места».

Почему от него не было ни слова – ни писем, ни телеграмм?

Я не понимаю твоего молчания, Малыш. Ради бога, будь со мной откровенен, играй со мной честно, как я всегда была и буду откровенна с тобой. Да хранит тебя Господь в добром здравии. И помни, Малыш, как сильно я тебя люблю.

Всегда твоя

Мура.

Она так и не получила ответа. Через неделю умерла ее мать. Мура осталась совершенно одна[454].

Кто убил Ивана фон Бенкендорфа? Была ли при этом Мура? Это она спускала курок? 18 апреля, в день убийства, она написала Локарту из Терийоки и добавила постскриптум: «Я начала свой бракоразводный процесс поза-вчера»[455]. Чтобы сделать это, она должна была встретиться с Иваном либо в Ревеле, либо в Йенделе, чтобы получить его подпись. Два дня спустя он был уже мертв.

У Муры, безусловно, был весомый мотив хотеть освободиться от Ивана быстро, прежде чем политическая ситуация вместе с репутацией шпионки заставила ее навсегда остаться в России. Но, вероятно, в окрестностях Йенделя было немало людей, которые ненавидели хозяина усадьбы за его прогерманские настроения. Возможно, он был одним из тех прибалтийских немцев-землевладельцев, которые выгоняли со своих земель эстонских крестьян и находили арендаторов-немцев.

Письмо Муры из Терийоки в день убийства было чем-то вроде алиби, но не очень надежного.

Даже если допустить, что она не делала тех выстрелов, которые убили Ивана, Мура обладала влиянием. Немногие люди знали политическую ситуацию в Эстонии лучше ее; она знала жителей Йенделя и поняла бы их обиды. И она обладала большой силой убеждения и способностью манипулировать людьми, как уже доказала комиссарам в банке: «У меня над всеми ними есть огромное преимущество, так как даже самые умные из них – совершенные дети с оружием, если брать умственное развитие»[456]. Если среди местных жителей были такие, которые имели зуб на Ивана, она вполне могла бы оказать на них влияние. А проведя большую часть прошлого года в компании мужчин, которые обычно носили при себе револьверы, вполне могла бы даже предоставить и орудие убийства.

В конечном счете правда – какой бы она ни была – так и не выяснилась. Члены семьи Муры – ее дети – никогда свою мать не подозревали. И лишь самые незначительные доказательства остались о ее пребывании в Эстонии в апреле 1919 г. В письме, которое она написала Локарту из гостиницы «Фенния» накануне поездки в Ревель, отсутствует страница – та самая, на которой упоминается ее визит туда. «Самая тяжелая, самая длинная часть нашей разлуки закончилась, – писала она, все еще пытаясь убедить себя в том, что стоит продолжать претворять в жизнь ее план, – нам нужно лишь немного подождать. Я надеюсь получить…»[457]

Что она надеялась получить? Локарт изъял эту страницу, чтобы защитить ее от подозрений? Если так, то это было не единственное ее письмо, из которого он, по-видимому, изъял неосторожно написанные страницы.

В конце 1919 г. Локарт покинул Англию, получив новую должность. Он был назначен торговым атташе в представительство Великобритании в Праге. Он отказался от второго (более желательного) назначения в Россию на том основании, что «лучше мне в Россию не возвращаться какое-то время»[458]. Либо в министерстве иностранных дел не знали о смертном приговоре, висевшем над ним там, либо думали, что он все равно будет в безопасности.

От Муры месяцами не приходили письма – последняя весточка от нее содержала тревожную новость о смерти мужа. Теперь, когда Россия разрывала отношения с внешним миром, больше не было знакомых, дружески расположенных дипломатов, на которых можно было положиться в доставке писем туда и обратно.

Он все еще любил Муру, но его разум уже положил конец их невозможному роману: «Она оставила рану в моем сердце, но та начала заживать»[459]. Возможно, он думал о Магре, как догадывалась Мура, подсознательно вторя строчкам его стихотворения в своих воспоминаниях: «C’est une tache au coeur don aucune eau ne lave. Je voudrais oublier m’en guerir» (Это пятно на моем сердце, которое не может смыть никакая вода. Я хочу забыть, я хочу излечиться).

В это же время Мура тоже пыталась излечить себя. На это у нее уйдет целая жизнь.

Ни одному мужчине не будет позволено стать для нее таким близким человеком. Ни одного мужчину она не будет больше любить или боготворить. И ни одному мужчине больше не будет позволено обладать ею.

За исключением Локарта. И куда бы она ни поехала и что бы ни пережила, она никогда не вернет себе ту часть себя, которая принадлежала ему.

Часть третья. В изгнании. 1919–1924 гг.

Ее я любил, что было естественно и неизбежно, несмотря на все недостатки и проблемы… она удовлетворяла мою тягу к физической близости более полно, чем любой другой человек. Я все еще настолько «принадлежу» ей, что не могу избавиться от этого чувства. Я все еще люблю ее.

Г. Д. Уэллс. Мура, как любой человек

Глава 15. «Мы все теперь из железа». 1919–1921 гг.

Конец сентября 1919 г., Петроград

Город словно вымер; его сердце перестало биться, но все же он еще дышал и шевелился.

Когда Г. Д. Уэллс приехал в Петроград в ту осень на третий год революции, он едва мог поверить в такое преображение. В последний раз он приезжал сюда в 1914 г. перед началом войны, когда столица империи была еще полной людей процветающей метрополией с населением более миллиона человек, великолепными дворцами и улицами с множеством покупателей и гуляющих людей. Все это ушло, на месте всего этого было разорение.

Один русский знакомый в Лондоне предположил, что Уэллсу, о котором было известно, что он сочувствует духу революции (хотя и решительно не был коммунистом), будет интересно увидеть, как там все изменилось со времени его последнего приезда в Россию. Так что к концу сентября 1920 г. Уэллс отправился вместе со своим 19-летним сыном Джорджем Филиппом (известным как Джип) в двухнедельную поездку по новой России.

Эта поездка вызвала глубокое разочарование. Дворцы были на месте, но в большинстве своем стояли пустыми. Возможно, из-за того, что в прошлом члены его семьи были лавочниками, именно закрытые магазины потрясли Уэллса до глубины души. Он подсчитал, что в городе работали не больше полудюжины магазинов. Остальные были закрыты. У них был «совершенно жалкий и заброшенный вид; краска облупилась со стен; стекла в окнах потрескались, некоторые окна были разбиты и заколочены досками, в некоторых на витринах лежали засиженные мухами остатки продовольственных запасов, витрины других были оклеены объявлениями… на щеколдах за два года скопилась пыль. Это были безжизненные магазины. Они уже никогда не откроются». Это было гибелью городских улиц. «Понимаешь, что современный город – это на самом деле длинные ряды магазинов… Закрыть их – и улицы лишатся смысла»[460].

Избегая гостиницы «Интернациональ», где обычно останавливались иностранцы, Уэллс нашел приют у своего давнего друга Максима Горького. Оказалось, что он вошел в своеобразный домашний коллектив, похожий на коммуну, в которой Горький главенствовал над писателями, артистами и близкими друзьями, набившимися в огромную квартиру на четвертом этаже дома на Петроградском острове, окна которого выходили на Александровский парк.

Среди собравшихся была молодая женщина, которая, очевидно, была секретаршей Горького, проживавшей в его квартире, и (хотя Уэллс этого не понял) его любовницей. Несмотря на ее простую самодельную одежду и довольно неприглядный сломанный нос, это была привлекательная, очаровательная особа, и Уэллс с радостью узнал, что с одобрения властей она будет его гидом и переводчиком во время пребывания в Москве. Имя ее было Мария Игнатьевна Закревская, но все звали ее Мурой.

Уэллс, который был почти таким же активным бабником, как и плодовитым писателем, навсегда запомнит эту встречу как одну из важнейших в своей жизни[461].

Как Мура стала жить в коммуне Горького и как она провела шестнадцать месяцев после своего последнего контакта с внешним миром за пределами России – почти чистый лист. Или, говоря более точно, лист с несколькими мазками и сомнительными набросками на нем и лишь немногими определенными образами.

После последнего отчаянного письма Локарту в мае 1919 г. после убийства Ивана и накануне смерти матери, когда вооруженные силы эстонских националистов теснили Красную армию к окраинам Петрограда, о Муре ничего не известно. Не сохранилось ни одного написанного ею слова, есть лишь несколько рассказов современников. Большая часть того, что дошло до потомков, была слухами, в основном ложными[462].

К концу мая того года Мура осталась одна на целом свете. Локарт был для нее недосягаем, мать умерла то ли от осложнений после операции, то ли от болезни, вылечить которую должна была операция[463]. А так как ее дети находились в Эстонии, в России у нее не осталось никого из близких.

Положение Муры стало отчаянным, когда она проиграла борьбу за сохранение квартиры своей матери. Теперь, когда пожилая дама умерла, исчезла возможность играть на сочувствии правительственных чиновников. Мура оказалась на улице, вынужденная полагаться на благотворительность знакомых. Позже она сказала, что ее на время приютил пожилой генерал Александр Мосолов, который при царе Николае II возглавлял Судебную канцелярию.

К концу лета 1919 г. прошел полный год со времени ее последнего периода жизни с Локартом – кошмара их тюремного заключения и нескольких счастливых дней, проведенных вместе в Кремле. Приближалась зима, а у нее все еще не было своего жилья. Она нашла себе дополнительную работу помощницы давнего друга Корнея Чуковского, который, помимо издательской деятельности, руководил студией, библиотекой и детским театром в Доме искусств.

Потом случилось еще одно загадочное происшествие. В конце лета ее арестовали и держали в ЧК. Причина неизвестна, но людей постоянно арестовывали за такие малейшие преступления, как пребывание на улице в позднее время суток или непредоставление необходимых бумаг, удостоверяющих личность. Чуковский волновался за нее, и, когда однажды к нему пришел Максим Горький и застал его в гневе из-за того, что один его друг тоже оказался арестован, Чуковский попросил Горького использовать свое влияние, чтобы помочь и Муре тоже. Горький пригрозил устроить скандал и отречься от большевиков, если арестованных не отпустят[464].

Как только Мура оказалась на свободе, Чуковский, как и в предыдущем декабре, взял ее с собой, когда пошел к Горькому. Она уже хорошо знала этого великого человека благодаря своей переводческой работе в издательстве «Всемирная литература»[465].

Встреча состоялась в его квартире. Это было своеобразное место на четвертом этаже жилого дома номер 23 по Кронверкскому проспекту, огромным полумесяцем раскинувшемуся на Петроградском острове (где Мура и Локарт любили кататься на санях). Сам дом был уродливым, похожим на нагромождение грубых камней и штукатурки с массивными арками и шестиугольными окнами, напоминавшими особняк в Йенделе. Атмосфера внутри его была совершенно другая. Горький стал фигурой, подобной святому. С момента свершения революции он был одним из столпов – возможно, главным спасителем искусств в России. Он использовал свое влияние, чтобы основать Дом науки, Дом литературы и Дом искусств – институты, которые стимулировали интеллектуальную жизнь новой России. И по своей собственной инициативе организовал издательство «Всемирная литература», которое поставило себе задачу переводить труды иностранных авторов на русский язык.

На своей территории он был как барон в своем особняке, окруженный соратниками и просителями. Его внешний вид стал экстравагантным. Один из современников Муры – поэт Владислав Ходасевич писал, что Горький выглядел как «ученый китаец в красном шелковом халате и пестрой шапочке», которые подчеркивали его острые скулы и азиатские глаза. Его когда-то густые волосы были острижены почти до самой кожи, лицо исчерчено глубокими морщинами, а на кончике носа он носил очки. В его руках всегда была книга. «Толпа людей заполняла квартиру с раннего утра до позднего вечера, – вспоминал Ходасевич. – У каждого жившего там человека были посетители, и самого Горького они просто осаждали»[466]. В этой квартире жили или бывали писатели, ученые, издатели, актеры, художники и политики. Люди с проблемами стекались в эту квартиру, чтобы попросить Горького защитить их от Григория Зиновьева – могущественного главы Петроградского Совета или помочь им достать продукты питания, транспорт или оказать другие бесчисленные услуги. Горький выслушивал каждую просьбу и был неутомим в своих стараниях помочь.

Как и в первый раз, когда она встретилась с Горьким в офисе «Всемирной литературы», Чуковский привел к нему Муру во второй половине дня. Слабо заваренный чай разливали из самовара в большой, хорошо обставленной столовой. Это была единственная общая комната в квартире – все остальные были спальнями многочисленных жильцов[467].

Горький был очарован и заинтригован Мурой еще со времени их знакомства, состоявшегося девять месяцев назад. «Он был великолепным оратором», – напишет она много лет спустя, вспоминая ту первую встречу, и «в присутствии незнакомой, новой молодой женщины он демонстрировал особое красноречие». Потом Чуковский шептал ей, что Горький был «как павлин, распустивший свой прекрасный хвост»[468]. Горький дал ей постоянную должность своего секретаря и переводчика и пригласил переехать в его квартиру.

Мура вернула себе свою девичью фамилию и снова стала Марией Игнатьевной Закревской. Наверное, она хотела стереть память об Иване; возможно, надеялась, что, зарегистрировавшись официально под этим именем, может помешать ЧК или разведслужбам за границей следить за ней. Многие думали, что она по-прежнему работает на ЧК, которая поручила ей шпионить за Горьким и передавать информацию о его настроениях и контактах.

Его отношения с правительством были непростыми. Его политические взгляды были левацкими и прореволюционными, но он не был ни коммунистом, ни большевиком. Поддержав революцию и помогая ее свершению не один год, Горький не изменил своих взглядов. Он видел, как вели себя простые люди во время сражений, и ему это не понравилось. «Ты 666 раз прав», – написал он одному своему другу, который предсказывал это; революция «породила настоящих варваров вроде тех, которые разрушили Рим»[469]. Возникшее правительство было правительством, состоявшим из порочного безнравственного простонародья и тиранов. Он написал серию очерков в своей газете «Новая жизнь», открыто называя большевиков врагами свободы слова. «Ленин, Троцкий и иже с ними уже отравлены отвратительным ядом власти», – писал он; они были сторонниками демократии не более, чем Романовы. После расстрела Красной армией демонстрантов в январе 1918 г. он горестно сокрушался о том, что кровь и пот пошли на осуществление драгоценной идеи о революционной демократии в России, «а теперь «народные комиссары» отдают приказы расстреливать демократию, которая вышла на демонстрацию в защиту этой идеи»[470]. То, что он мог публиковать такие заявления безнаказанно, было мерой величины его личности в России.

Гнев, сожаление и неудовлетворенность смешивались в характере Горького. Его фамилия была выбрана со смыслом – урожденный Алексей Максимович Пешков в молодые годы взял себе псевдоним Горький, хотя, возможно, псевдоним Кислый тоже был бы уместен.

Он мечтал о республике искусств и наук; не о демократии, не о социалистическом государстве (он боялся и недолюбливал класс крестьян), а обществе под руководством людей умственного труда, художников и творческих мыслителей – с ним в его центре. Как сухо прокомментировала Мура в письме к Локарту несколько месяцев назад: «Он считает себя российским Д’Аннунцио»[471]. На протяжении многих лет Горький был близок к Ленину, но состоял с ним в противоречивых отношениях и во враждебных – с некоторыми властными фигурами, включая Зиновьева. Но его вес и популярность были такими, что никто не осмеливался тронуть его напрямую. И хотя «Новая жизнь» была закрыта по приказу Ленина в июле 1918 г.[472], его лично не тронули, а большинство комиссаров – даже его враги – считали благоразумным оказывать ему любые услуги, о чем бы он ни попросил.

В такой обстановке было неудивительным, если бы власти решили шпионить за ним. И Мура могла бы быть их агентом. Но слух о том, что она является их глазами и ушами в доме Горького, вполне мог быть всего лишь еще одной из сплетен, которые липли к ней, «как мухи на липучку», как она выразилась[473]. И все же ее редкие жалобы на эту сплетню вполне могли быть естественным негодованием нечистой совести.

И хотя Мура сначала получила должность переводчицы книг на русский язык, Горький использовал ее главным образом в качестве секретаря-переводчицы, и занималась она в основном рабочими вопросами[474]. Так она начала приобретать всесторонние знания об издательском и переводческом бизнесе, которые станут для нее главным средством к существованию на протяжении всей жизни.

В квартире было двенадцать комнат, из которых четыре маленькие комнатки были оставлены Горьким для своих личных надобностей, это были спальня, кабинет, библиотека и небольшой музейчик, где он разместил коллекцию восточных артефактов. В остальном квартира состояла из общей столовой и спален. Мура делила комнату с молодой студенткой-медиком по имени Мария Гейнце и по прозвищу Молекула, про которую она написала, что это была «замечательная девушка, дочь каких-то давних знакомых Горького, потерявшая родителей»[475]. Население этой коммуны со временем менялось, но основной костяк ее давних обитателей включал художников Валентину Ходасевич, ее мужа Андрея Дидерихса (известного как Диди) и Ивана Ракитского, а в более поздний период – поэта Владислава Ходасевича (дядя Валентины) и писательницу Нину Берберову, которые тоже были семейной парой. Были и многие другие, которые приходили и уходили.

Муре, имевшей опыт коммунального проживания в богатой квартире Локарта, которую делили с ними лишь Хикс и слуги, пришлось приспосабливаться к совершенно новому образу жизни. Но она уже делала это на протяжении двух лет, и жить с кем-то в одной комнате в переполненной квартире было лучше, чем умирать от голода на заледеневших от холода улицах. Большинство «бывших людей» из привилегированных классов теперь ютились по комнатам вместе с другими людьми в убогих условиях и жили на средства от принудительного труда. В квартире Горького было тепло и всегда еда на столе.

В какой-то момент – возможно, сразу же, а более вероятно, что через несколько месяцев, – Мура стала любовницей Горького. Роман обещал стать проблемным, так как она была настолько молода, что годилась ему в дочери, и обладала непостоянным, горячим нравом, который утомлял его, но подобно всем мужчинам Муры Горький влюбился в нее.

Отношения Горького с женщинами, как и его отношения с политикой, были непредсказуемыми и своеобразными. Он любил все контролировать; он мог сходить с ума от ревности и, ревнуя, быть буйным. Было много женщин, которые де-факто исполняли роль жены Максима Горького, но лишь на одной из них он был по закону женат – на Екатерине Пешковой (урожденной Волжиной), его соратнице-революционерке. Он познакомился и женился на ней в волжском городе Самаре в 1896 г. Тогда он был молодым человеком, а Екатерина на восемь лет его старше. Она родила ему сына Максима и дочь, которая умерла в детстве[476].

К 1902 г. он приобрел репутацию драматурга и всемирную славу соперника Толстого (который знал его и восхищался им). Его пьеса «На дне» была поставлена Московским художественным театром – лучшим в стране и объехала с ним весь мир. Одна из ведущих актрис театра Мария Федоровна Андреева стала его любовницей[477]. Это была темноглазая красавица с рыжевато-золотистыми волосами и откровенными манерами. Она придерживалась радикальных политических взглядов и покорила Горького. Андреева была замужем за государственным чиновником, но Горький, как литератор и революционер, ей подходил больше. В 1903 г. Горький бросил смятенную Екатерину и ушел жить к Андреевой. Они так и не развелись, и он материально обеспечивал жену и сына.

Горький и Андреева присоединились к ссыльным революционерам на итальянском острове Капри после провалившегося восстания 1905 г. и совершили поездку по Соединенным Штатам. Пуритане-американцы не приняли их, и, когда ни одна гостиница не согласилась поселить у себя неженатую пару, они были вынуждены вернуться на Капри[478]. Андреева называла себя «графиней», и ссыльные ее не любили, так как считали, что ей нужны лишь деньги Горького и его статус.

Их отношения были напряженными. Упрямство и властный характер Андреевой стали раздражать эгоиста Горького, который хотел, чтобы все было так, как он скажет. Он подумывал, не вернуться ли ему к жене, но Андреевой некуда было идти, и у Горького не хватило решимости оставить ее. Он написал Екатерине: «Я заклинаю тебя, не зови, не торопи меня… В настоящее время у меня нет сил сделать решительный шаг». Единственное, чего он хотел, – это «спокойной обстановки для работы, и за это я готов заплатить любую цену»[479]. В 1912 г. Андреева помирилась с правительством и вернулась в Россию. Так как Горький все еще был политическим ссыльным, он не смог поехать с ней.

В 1913 г. ссыльным от имени царя Николая II была объявлена амнистия в честь трехсотлетия правления Романовых. Екатерина вместе с сыном Максимом вернулась в Москву, а Горький на какое-то время поселился поблизости в маленьком городке. Он регулярно виделся с Андреевой, хотя они больше не жили вместе. В конечном счете Горький переехал в Петроград, где поселился в доме номер 23 по Кронверкскому проспекту. Из окон своей квартиры он мог видеть Александровский парк, а за ним – Петропавловскую крепость, где когда-то был в заключении.

Вскоре после начала войны с Германией сюда приехала Андреева вместе со своим новым молодым любовником – юристом Петром Крючковым и стала жить в его квартире. Крючков взял на себя роль секретаря Горького. После Февральской революции Андреева снова уехала. Она поступила на работу в Комиссариат просвещения, который занимался развитием культуры и сохранением произведений искусства. При поддержке Ленина в 1918 г. она стала комиссаром театров и зрелищ в Северной коммуне, а в 1920 г. возглавила отдел искусств Комиссариата образования[480]. Мария Андреева превращалась в женщину, обладавшую властью и влиянием.

С образованием Кронверкской коммуны в жизнь Горького наконец вошла некоторая стабильность. Но картина была неполной без женщины.

До того как осенью 1919 г. здесь появилась Мура, были и другие женщины. Они подавали гостям чай, делили с Горьким постель и считались его «женами», но Мура, официально будучи его новым секретарем, стала той, к которой он глубоко привязался и которая стала его самой постоянной возлюбленной. Все любили Муру. Она стала руководить домашними делами, присматривая за двумя пожилыми слугами. Сын Горького Максим был рад этой перемене и, когда в очередной раз приехал навестить отца, назвал ее «концом дней безвластия»[481]. В коммуне ее стали называть Теткой.

Ее любовь к Локарту не уменьшилась, она не могла быть вытеснена, и новое чувство не могло стать равным ей, но оно со временем превратилось в нерушимую нежность к Максиму Горькому, которую можно было назвать любовью.

Под крышей дома Горького она пережила зиму 1919/20 г., но к февралю начала ощущать беспокойство. Что-то – какое-то неопределенное чувство или движущая сила – подталкивали попытаться бежать из России[482]. В феврале температура воздуха на северо-западе России составляет в среднем до минус 10 градусов. В 1920 г., как и почти каждый год, Финский залив замерз. Мура, по ее собственным словам, однажды вышла из Петрограда и попыталась пройти пешком по льду в Финляндию[483].

Это был отчаянный, бестолковый и, по ее собственному признанию, глупый поступок. Какой у нее был мотив и куда она надеялась дойти – неясно. Она утверждала, что пыталась добраться до Эстонии, чтобы быть со своими детьми. Но в таком случае почему не направиться прямо в Эстонию? Война с Россией закончилась, и Эстония завоевала себе независимость. Возможно, Мура думала, что, добравшись до Финляндии, обретет выбор. Она могла бы повторить поездку, которую совершила из Гельсингфорса в Ревель годом раньше. Или, быть может, найти возможность переправиться в Швецию и уехать в Англию и таким образом добраться до Локарта.

Место, которое Мура выбрала, было узким перешейком залива к западу от Петрограда, в середине которого на острове стояла крепость Кронштадт – база русского Балтийского флота.

Далеко она не ушла. Вместе с несколькими другими беженцами ее на льду задержал русский патруль и отвел назад в Петроград. Группа задержанных, идущая по городским улицам под конвоем, была довольно живописным зрелищем. Муру узнал находившийся в толпе привратник того дома, где она когда-то жила. От него весть о случившемся достигла Горького.

Задержанных заперли в Управлении ЧК на Гороховой улице. В Муре признали Марию Бенкендорф, и ее сомнительное прошлое навлекло на нее глубокие подозрения. У нее никогда не было прямых связей с Петроградской ЧК, и обстоятельства ее ареста в сочетании с ее известными симпатиями к иностранцам вызвали там сильную тревогу. Когда Горький подал заявление о ее освобождении, ответом было твердое нет. Это было удивительно, так как Горький находился в хороших отношениях с ЧК, был давним и ценимым другом Феликса Дзержинского[484]. Но его заявлениям не давал ходу руководитель Северной коммуны Зиновьев, который был врагом Горького и испытывал серьезные подозрения в отношении молодой мадам Бенкендорф.

Освобождение Муры – когда оно случилось – было вызвано неожиданным вмешательством. Бывшая любовница Горького и, по-видимому, соперница Муры Мария Андреева написала И. П. Бакаеву – начальнику Петроградской ЧК, дав поразительное обязательство: «Со всем уважением я прошу вас и комиссию ЧК освободить под мою ответственность Марию Игнатьевну Бенкендорф… Своей жизнью ручаюсь, что, дав мне слово, она больше не будет пытаться повторить это отчаянное предприятие даже ради своих детей». Если случится самое худшее, «можете меня расстрелять; зная это и видя мою подпись здесь, она и пальцем не пошевелит без того, чтобы вы об этом не узнали. Она мать и очень хороший человек»[485].

Муру освободили, и она вернулась на Кронверкский проспект.

Как могла простой комиссар искусств и образования оказать такое влияние на всемогущую ЧК, когда сам великий Горький потерпел неудачу?

Вероятно, роль Марии Андреевой в правительстве была больше, чем признавалось официально. С 1918 г. она и Горький были главными действующими лицами в плане сохранения культурного наследия России – произведений искусства и древностей. Была сформирована регистрационная комиссия с целью сбора (путем конфискации, если необходимо), хранения и каталогизирования объектов, которые ранее находились в руках частных владельцев. Но без ведома Горького Мария Андреева вместо того, чтобы трудиться ради сохранения российских произведений искусства, участвовала в тайной программе продажи их за деньги[486].

Экономика России находилась в отчаянном положении и сильно нуждалась в валюте для своего поддержания (и содействия международной революции). Была запущена валютная программа с целью обеспечения нужд экономики, в ходе которой были ликвидированы активы, конфискованные у аристократии и буржуазии, начиная от драгоценностей и золота и заканчивая произведениями искусства, которые продавали за границу за иностранную валюту. Мария Андреева была посредником в осуществлении этой программы. Отсюда и ее влияние на ЧК. Похоже, что неафишируемой частью сделки по освобождению Муры было ее вовлечение в эту программу в качестве подчиненного посредника. Ее статус, связи за границей, опыт проведения тайных операций, образованность прекрасно подошли бы ей для этой роли[487].

После выхода из тюрьмы Мура вернулась к своей жизни с Горьким, наказанная, но не покоренная. Пожалуй, этот опыт даже закалил ее. Горький, возможно, был влиятельным человеком, но в этих отношениях Мура была тем, кто обладал силой. В своей жизни с другими женщинами правил он – иногда жестко, – но в отношениях с Мурой не он, а она имела власть. Она вела себя так, будто ей от него ничего не нужно. Это озадачивало его, и однажды он бросил ей вызов, обвинив в черствости и сравнив ее с известной неуступчивой возлюбленной Александра Пушкина, известной как Бронзовая Венера.

«Ты не бронзовая, – сказал Горький Муре, окинув ее пронизывающим взглядом, – ты железная. В мире нет ничего крепче железа».

«Мы все теперь из железа, – ответила она. – А ты хотел бы, чтобы мы были из кружева?»[488]

* * *

Когда в конце сентября 1920 г. в Россию приехал Г. Д. Уэллс, Мура уже целый год была членом коммуны и привыкла к художникам и представителям интеллигенции, которые приезжали, чтобы отдать дань уважения ее покровителю. Уэллс был не единственным известным англичанином, который приезжал к нему в том году. В начале лета приезжал Бертран Рассел и заходил в квартиру на Кронверкском проспекте. Горький был нездоров, и их беседа проходила в его спальне, куда Мура подавала чай и где она переводила[489]. (Рассел с трудом смог сосредоточиться: он был очарован этой молодой женщиной.) У двоих мужчин оказалось немало общего. Оба поддерживали свержение старого режима, и обоих тревожила жестокость большевиков. В отличие от многих их апологетов Рассел не был готов оправдывать ее как продукт «упрямого и тщетного» вмешательства союзных государств; «ожидание такого противодействия, – рассуждал он, – всегда было частью большевистской теории», и оно «было предсказано и спровоцировано учением о классовой борьбе»[490]. Подобно многим своим русским коллегам Рассел отсидел тюремный срок за свои принципы – надо сказать, это было короткое заключение в Брикстонской тюрьме в 1918 г. за антивоенную деятельность.

Рассела потряс внешний вид Горького: «Он был, очевидно, очень болен и явно убит горем». «В нем чувствовалась любовь к русским людям, которая делает их нынешние мучения почти невыносимыми», – написал он. Его сильно обеспокоила болезнь Горького и то, что она могла предвещать для будущего искусств в России: «Горький сделал все, что мог сделать один человек, чтобы сохранить интеллектуальную и артистическую жизнь в России. Я боялся, что он умирает, и она, возможно, тоже»[491].

Г. Д. Уэллс был среди многих, кто читал впечатления Рассела, и тревожился в связи с надвигающейся смертью Горького. Когда он приехал в Россию в сентябре, с облегчением увидел своего давнего друга живым и здоровым. «Господина Рассела, я думаю, подвело искушение художественно изобразить концовку в темно-багровых тонах». На самом деле «Горький кажется мне сейчас таким же сильным и здоровым, каким был в те времена, когда я познакомился с ним в 1906 г.»[492]

Оторвав взгляд от трагических пассажей Рассела и пышущего здоровьем Горького, Уэллс впервые в своей жизни посмотрел на Муру Игнатьевну Закревскую – секретаря, переводчицу и его гида на все время его пребывания в России. И он был сражен.

Всю свою жизнь он с растерянностью будет стараться понять, почему она так его поразила. Ее внешность была против нее. Она была худой и начинала обретать вид измученной заботами женщины. Достать одежду в России было практически невозможно, и всем приходилось довольствоваться тем, что есть. Женщина, которая танцевала во дворце Сан-Суси в Потсдаме в обществе царя и кайзера, чьи дорогие наряды даже при такой огромной конкуренции заставили кронпринца воскликнуть: «Quelle noblesse!»[493] (Какое благородство! – фр.), была одета как нищенка. Она носила непромокаемый плащ английского армейского образца поверх простого черного платья, которое знало лучшие дни, и простенькую шляпку, сделанную из куска черной ткани – очевидно, старого чулка или обрезков фетра. Но независимо от ее внешности и униженности положения в глазах Уэллса «она была великолепна». Ее манеры и осанка не ухудшились, несмотря на все то, через что ей пришлось пройти. «Она засовывала руки в карманы своего плаща и, казалось, не просто смело смотрела миру в лицо, но и была склонна отдавать ему приказы»[494].

Локарт был пленен ее блестящим острым умом, Горький – обаянием и талантами, а Уэллс – дерзкой гордостью выжившего человека и, как и все ее мужчины, мощной сексуальной привлекательностью, которую она излучала. «Теперь она официально была моей переводчицей, – вспоминал он. – И она предстала перед моими глазами – великолепная, несломленная и внушающая восхищение»[495].

Как Мура воспринимала Уэллса, она никогда не писала. Возможно, отметила его сходство с Иваном. У него были такие же резкие черты лица и невозмутимое выражение, печальные глаза, волосы, зализанные над высоким лбом, пышные усы. Что бы ни видела и ни чувствовала, она начала их знакомство так, как и намеревалась его продолжать, – выдав ему кое-что из готовой колоды лжи, которую начинала собирать. Дядя Муры, по ее утверждению, был русским послом в Лондоне, и у нее самой были крепкие личные связи с Англией, так как она получила образование в Ньюнхэмском колледже Кембриджского университета, а после революции большевики уже пять раз сажали ее в тюрьму.

Каждая из этих неправд была привязана к реальности, но сильно растянутой привязью. Когда Уэллс опубликовал рассказ о своей поездке в Россию, он честно и простодушно повторил Мурины выдумки как доказательство того, насколько искренне и открыто было с ним правительство России. Со своим аристократическим прошлым, английскими образованием и воспитанием и плохими отношениями с большевиками Мура была «последним человеком, который предпринял бы какую-нибудь попытку одурачить меня». В Великобритании (и в России) его предупреждали, что «будет происходить самая изощренная маскировка реальности и что меня будут держать в шорах на глазах на протяжении моего визита»[496]. Тот факт, что такая женщина была назначена его гидом, показывал: большевики не собирались обманывать его.

Одну правду она ему все-таки сказала: ее жизнь ограничивается Петроградом из-за ареста на льду Финского залива. Это углубило его симпатию, и он пообещал попытаться передать весточку от нее ее детям, как только он уедет из России.

Уэллс, как и Рассел, приезжал, чтобы увидеть большевизм во плоти, и с Мурой в качестве спутницы проводил целые дни, разъезжая по Петрограду, посещая школы и другие государственные учреждения. Увидев закрытые магазины и пустынные улицы, он узнал также, что все деревянные здания в Петрограде были разобраны прошлой зимой из-за отчаянной нужды в дровах, после чего на улицах остались пустоты, словно отсутствующие зубы в челюсти, и груды брошенных камней. На дорогах были выбоины в тех местах, откуда деревянные блоки мостовой были вырваны на растопку. Правительство оказалось лучше подготовленным для надвигающейся зимы: огромные поленницы дров выстроились рядами на набережных и в центре главных улиц[497].

Днем по городу теперь снова ездили трамваи. В шесть часов вечера, когда прекращалась подача электроэнергии, они останавливались. И хотя население города уменьшилось наполовину, так как горожане бежали за границу или уезжали в сельскую местность, трамваи были всегда переполнены людьми, которые ехали даже снаружи на подножках. Часто случались аварии. Уэллс и Мура были свидетелями того, как толпа собралась вокруг тела ребенка, который упал под колеса и был разрезан надвое[498].

Казалось, что в те времена самое выгодное было – принадлежать к классу крестьянства. У большевиков по-прежнему было мало власти в сельской местности, и поэтому, в то время как рабочие и бывшие аристократы голодали, крестьяне, освобожденные от своих помещиков-тиранов и истощающих налогов старого режима, жили легко и питались хорошо. Они приезжали в Петроград и Москву и продавали продукты питания на перекрестках. Это было незаконно (распределение продуктов питания контролировало государство), но власти редко принимали какие-то меры из страха, что крестьяне могут вообще перестать привозить продовольствие. Когда красногвардейцы все же пытались ограничить продажу товаров на черных рынках, происходили вооруженные столкновения, в которых крестьяне били солдат[499].

По мнению Уэллса, вина за все лишения в России лежала не на большевизме, а на капитализме – этот исход был неизбежен. В отличие от Бертрана Рассела Уэллс ставил интервенцию в вину союзникам. Большевики, рассуждал он, были неизбежной формой правления, которая должна была появиться вследствие революции. И все же он страстно ненавидел ее и Маркса как творца их теории; вот что он писал обо всем этом:

Куда бы мы ни пошли, нам попадались бюсты, портреты и статуи Маркса. Около двух третей лица Маркса занимает борода – большая, впечатляющая, густая и курчавая заурядная борода… Это не такая борода, которая случайно вырастает у мужчины; это специально выращенная борода, ухоженная и торчащая, как у патриарха, напоказ миру. Она в точности похожа на «Капитал» в своем бессмысленном изобилии, и не занятая бородой часть лица похожа на сову, словно выглянувшую посмотреть, какое впечатление эта растительность произвела на человечество[500].

В марксистской России все голодали, замерзали и боялись заболеть. Достать лекарства было невозможно. «Легкие недомогания поэтому очень быстро превращаются в серьезные проблемы… Если кто-то тяжело заболевает, перспективы самые мрачные»[501].

Коммуна на Кронверкском проспекте не знала таких серьезных лишений. По вечерам обитатели квартиры и их гости собирались в столовой, где в середине стола стояла большая керосиновая лампа; при ее свете люди беседовали об искусстве и политике или слушали рассказы Горького о его жизни, которые он превращал в отличные выступления талантливого рассказчика и драматурга[502].

Во время одной из поездок Горький сопровождал Уэллса и Муру. Она была для Муры вдвойне значима – это было посещение петроградского склада комиссии по искусству и древностям. Это был государственный орган, который конфисковывал и оценивал произведения искусства, тайное назначение которых состояло в том, что они были ресурсами валютной программы. Горький, вероятно, ничего не знал об этой программе, равно как не знал и о том, что Мура теперь имела к ней отношение. Но этот визит имел для нее особое значение. Зданием, взятым под склад комиссии, было старое британское посольство на Дворцовой набережной.

Прошло два года со дня смерти Кроуми и почти столько же с момента последнего посещения посольства Мурой, когда оно представляло собой нагромождение сломанной мебели. Теперь в глазах Уэллса оно походило на «какую-нибудь переполненную комиссионную лавку предметов искусства»:

Мы проходили комнату за комнатой, загроможденные прекрасными ненужными вещами… Здесь есть большие залы, забитые скульптурами; я никогда не видел так много белых мраморных Венер и сильфид вместе… здесь лежат штабели всевозможных картин, коридоры забиты мозаичными шкатулками, груды которых достают до потолка; одна комната заполнена футлярами со старинными кружевами, высятся горы великолепной мебели[503].

Все это было занесено в каталоги, но никто, по-видимому, не знал, что будет со «всем этим очаровательным и изысканным мусором». И если Горький мог лишь надеяться, что все это будет сохранено, Мура, вероятно, знала, что добрая часть всего этого будет продана за границу.

Шли дни, свои отношения с Мурой Уэллс пестовал и настойчиво развивал до тех пор, пока она не согласилась довести их до конца. «Я влюбился в нее, – вспоминал он много лет спустя, все еще смущенный, – и однажды ночью, уступив моим мольбам, она бесшумно проскользнула через переполненную людьми квартиру Горького и попала в мои объятья. Я думал, что она любит меня, и верил каждому сказанному ею слову. Ни одна женщина никогда еще не оказывала на меня такого действия»[504].

Но в тот момент это был не более чем порыв. После двухнедельного пребывания Уэллс и Джип уехали. Посетив Москву, они вернулись в Петроград и выехали в Ревель, чтобы сесть на пароход в Стокгольм, а оттуда отправиться в Англию[505].

Ревель и Стокгольм. Какую струну эти названия, вероятно, задели в душе Муры и какой резкий, тревожащий звук она издала! Страна, в которой не состоялась ее встреча с Локартом после разлуки, и страна, в которой все еще жили ее дети, недосягаемые для нее. Уэллс согласился передать им весточку, проезжая по Эстонии, и сообщить, что она жива и здорова. И Англия, где жил Локарт. Прошло уже два года с тех пор, как она видела его в последний раз, больше полутора лет с тех пор, как она получила от него последнее письмо, и больше трех лет с тех пор, как последний раз видела своих детей.

Наступало время снова попытаться все исправить.

Дни коммуны Горького в Петрограде были сочтены. К концу 1920 г. отношения Горького с Зиновьевым – главой Северной коммуны – стали день ото дня ухудшаться. «Ситуация достигла наивысшей точки, когда Зиновьев приказал провести обыск в квартире Горького, – вспоминал Владислав Ходасевич, который присоединился к коммуне в ноябре, – и пригрозил арестовать некоторых близких к нему людей»[506]. Мура, которую Зиновьев подозревал в шпионаже, была среди тех, кого он для этого наметил.

Мура сказала Уэллсу, что сейчас она счастливее, чем до революции, потому что «теперь жизнь более интересная и настоящая»[507]. У нее всегда была склонность говорить то, что казалось подходящим моменту. Возможно, она думала так, имея в виду свой брак с Иваном. Но на самом деле жизнь в России была кошмаром, и она ждала, чтобы что-то пробудило ее от этого кошмара.

Это случилось весной 1921 г. Жизнь для Горького в России сделалась невыносимой. Ленин стал видеть в нем помеху и вынуждал его уехать за границу, якобы чтобы поправить здоровье. Действительно, экстремальные условия жизни в Петрограде болезнетворно действовали на него. Выбранным местом назначения стала Германия.

Муре было запрещено покидать Петроград – это было условие ее освобождения из тюрьмы в прошлом году. И все же в апреле ей был выдан паспорт и дано разрешение поехать в Эстонию. Она всегда молчала относительно того, как добилась этого. Возможно, вмешался Горький, как он это делал для многих будущих эмигрантов. Но если он и вмешался, следов этого не осталось[508].

Своим новым домом Горький выбрал Берлин, и были сделаны приготовления для его переезда. Его сын Максим, личный секретарь Петр Крючков и Мария Андреева выехали первыми, чтобы подготовить для него квартиру. Мура была теоретически включена в эту группу, но должна была ехать через Эстонию. Мария Андреева, которая теперь открыто работала в Комиссариате внешней торговли, имела в Берлине цель – типичная продавщица с богатствами имперской России в саквояже. Так что, возможно, потенциал Муры как агента в валютной программе, который дал ей защиту Андреевой, тоже был причиной того, что разрешили покинуть Россию. По условиям мирного договора 1920 г. Россия могла полностью использовать эстонские железные дороги и порт Ревель, необходимые для перевозки древностей и драгоценных металлов за границу (портовые мощности Петрограда были разрушены во время революции). Ревель уже стал главной артерией, по ко торой российское золото утекало в Стокгольм[509]. Дополнительный посредник, обладающий хорошими связями с иностранными дипломатическими службами, был бы, без сомнения, там полезен.

* * *

Накануне отъезда Мура получила весточку, которая почти повергла ее в шок. От кого она пришла, неизвестно, но это была весть о Локарте – первая за два года. Она с волнением и нетерпением предвкушала свободу общения, которой сможет воспользоваться за границей, и планировала, как будет засыпать своего любимого телеграммами и письмами, едва окажется в Эстонии. Но в тот последний день в России до нее дошла весть о том, что заветное желание Локарта исполнилось без нее: жена родила ему сына.

Все надежды Муры разлетелись на мелкие кусочки; пройдет месяц, прежде чем она достаточно овладеет собой, чтобы написать ему:

Незачем спрашивать тебя почему, как и когда, верно? Конечно, это глупое письмо вообще не имеет смысла – во мне лишь болит что-то так сильно, что я должна прокричать это тебе.

Твой сын? Чудесный мальчик? Знаешь, когда я пишу эти слова, мне кажется, что я не смогу жить с этой мыслью. Я стыжусь своих слез – я думала, что уже разучилась плакать. Но, знаешь, ведь был «малыш Питер»[510].

У Бернса есть стихотворение «Красная, красная роза», которым Мура и Локарт однажды прониклись и которым клялись, когда расставались в Москве:

…Моря осушатся скорей,

Сотрутся гребни гор,

Но нет конца любви моей

Всему наперекор!

Теперь прощаемся с тобой,

Но помни лишь одно:

Хоть обойду весь шар земной —

Вернусь я все равно!

«Гребни гор для меня не стерлись, – писала она, – и никогда не сотрутся».

Локарт ушел от нее – он разорвал их узы и разбил ее сердце. «Но если мы встретимся снова, – спрашивала она, – в этом маленьком и довольно гадком мире, как мне реагировать?»

Наверное, было символичным, что завершение «российского» периода ее жизни совпало с тем, что захлопнулась дверь за любовью Локарта, которая родилась и закалилась в России, и в России же некие силы растащили их в разные стороны. И все же она никогда, пока «текут пески жизни», не сможет перестать ждать его.

Глава 16. Баронесса Будберг. 1921–1923 гг.

Май 1921 г., Эстония

Нарвский поезд, выпуская клубы пара, вкатился на Балтийский вокзал Ревеля. Или Таллина, как теперь должна была научиться называть его Мура. Проявляя чувство национального самосознания, эстонцы отказались от старого финско-германского названия и вернули городу традиционное эстонское. Поезд проезжал мимо крошечных станций Йендель и Аэгвийду мучительно близко к дому, но Мура не сошла с него. И хотя она тосковала по детям, с которыми не виделась три года, еще не пришло время для ее воссоединения с ними. Она уже не управляла своими желаниями. Было дело, которым нужно было заниматься.

И все же это было более легкое путешествие, чем любая из ее предыдущих поездок в эту страну – чем поездка из Гельсингфорса или долгий путь пешком через пограничную зону под конвоем немецких солдат. На этот раз у нее было все – паспорт, въездная виза в Эстонию, разрешение покинуть Россию и полуофициальная работа, которую нужно было выполнить.

Мура сошла с поезда и позвала носильщика, чтобы тот нес ее единственный обшарпанный чемодан, в котором были все ее пожитки – фетровая шляпа, выношенная шуба, старомодные тапочки и несколько случайных вещей. Выходя из здания вокзала, она оглядела площадь, ища извозчика. Прежде чем она успела поднять руку, по обе стороны от нее появились двое мужчин в форме. «Вы арестованы», – сказал один из них по-русски. Они крепко взяли ее за руки и втолкнули в экипаж. Один сел рядом с ней, а другой взобрался на козлы и хлестнул лошадь[511].

Это превращалось почти в образ жизни для Муры. Она не стала паниковать или ругать полицию, а спокойно сказала: «Все в порядке».

«Что в порядке?»

Мура перечислила свой паспорт, визу, разрешения и пропуска – все официальные документы, которые оправдывали ее присутствие в Эстонии.

Это не произвело на офицера никакого впечатления. «Вы нарушили закон. Вы под арестом. Сидите тихо».

Муру поместили в камеру и оставили на несколько часов. Ее накормили, что несколько подбодрило. Еда – жирный суп с мясом и белым хлебом – была лучше, чем все, что она ела в Петрограде за очень долгое время.

Допрос – когда он начался – не был неожиданностью и большим испытанием для женщины, которая дважды видела изнутри тюрьмы ЧК. Она услышала об аресте чиновника, который помог ей перейти границу в 1918 г., и о досье, которое было ему предъявлено, раскрывавшее ее мнимую шпионскую работу. Теперь она сама увидела досье, которое было на нее у эстонцев. Было известно, что она является лицом, приближенным к Горькому; раньше она была любовницей и агентом Якова Петерса[512]. Безо всяких сомнений, она агент большевиков и приехала в Эстонию с этой целью шпионажа.

Мура знала, что у них не могло быть неоспоримых доказательств ни по одному пункту. Но то, что они сказали ей далее, глубоко потрясло ее. Весть о приезде Муры ее опередила. Брат и сестра ее умершего мужа Ивана фон Бенкендорфа обратились к властям с прошением депортировать Муру назад в Россию и не дать ей увидеться с детьми. Они считали ее большевистской шпионкой и даже подозревали в соучастии в убийстве Ивана. Некоторые другие родственники по фамилии Бенкендорф и Шиллинг присоединили свои голоса к этим требованиям.

Мура немедленно попросила адвоката. Полицейские дали ей список имен, из которых она могла выбирать. Мура изучала его с упавшим сердцем; некоторые имена были русскими – вероятно, это были старые адвокаты времен царизма, которые будут предвзято относиться к любому человеку, связанному с Советами. Другие имена принадлежали выходцам из тевтонских семей, которые правили в Прибалтике со Средних веков. Все они будут против нее; действительно, многие люди в списке были родственниками Бенкендорфов.

Было еще два имени, оба еврейские. Мура была заражена бытовым антисемитизмом, который был распространен повсеместно в ее мире. Подобно большинству представителей своего класса, она относилась к евреям с саркастической толерантностью, как и к крестьянам[513], и сейчас уныло выбрала имя. Ее адвокат, как оказалось, был хорошим профессионалом, и к тому же славным человеком, который сочувствовал ее положению.

Полицейские освободили ее, очевидно ввиду отсутствия доказательств. Они довольствовались тем, что по обычаю ее передали в суд прибалтийских баронов – Ehrengericht[514] или так называемый Gemeinnutz Verband[515]. Несмотря на независимость страны, высший класс в Эстонии был по-прежнему представлен немцами, и, несмотря на социалистические реформы и перераспределение земли, которое происходило с 1918 г., знать по-прежнему имела влияние. Суд был созван под председательством графа Игнатьева – избранного главы балтийской знати[516]. Его цель была определить ее связи – если таковые имелись – с советской властью. С помощью адвоката Мура начала выступать на суде. Процесс затянулся на месяцы.

А тем временем она была более или менее свободна. Время истекало; как гражданка России, она могла оставаться в Эстонии только три месяца. Сначала, пока суд раздумывал, ее родственники Бенкендорфы не позволяли ей приближаться к детям. У них были свои подозрения в отношении ее. Почему она не уехала из России с детьми в 1918 г.? Почему не вывезла свою мать через Финляндию в следующем году? Почему приезжала в Эстонию и не жила в одном доме с мужем и детьми? И какой именно характер носят ее отношения с большевиками? Бенкендорфы, как и вся их прибалтийская родня, были почти религиозно преданы старому имперскому режиму и «считали коммунистический режим, убивший царя, преступным заговором»[517].

Из смеси правды, умолчаний и лжи Мура сочинила свою историю. Ей пришлось остаться в России, чтобы ухаживать за больной, немощной матерью; она правдиво рассказала им, что большевики постоянно отказывали ее матери в разрешении на выезд, и существовало сто одно препятствие при получении шведской и английской виз. Все это было правдой. Но она решительно отвергла какие-либо отношения с Советским государством или его шпионами и помалкивала о своих отношениях с Локартом. Если Бенкендорфы и считали подозрительным, что Иван был убит в то время, когда Мура хотела получить развод и приехала для этого в Эстонию, то не озвучили эти подозрения.

В конечном счете ее неохотно приняли в клан Бенкендорфов. Она могла навестить своих детей. Мура выехала из Таллина и совершила короткую поездку в Йендель[518]. По крайней мере один человек в Йенделе с нетерпением ждал возвращения Муры. Мики, которая любила ее, как дочь, волновалась все больше по мере того, как шли дни, и ее волнение передалось детям.

Мура приехала ночью. По дороге от станции, по знакомой, прямой как стрела подъездной аллее она проехала мимо усадебной фермы и особняка. Ни то ни другое больше не принадлежало семье. Наряду с другими земельными владениями в Эстонии Йендель перешел к государству и стал теперь сельскохозяйственным колледжем. Семье была оставлена маленькая ферма и причудливое небольшое жилье на берегу озера Каллиярв.

После того как Мура приехала и встретилась с Мики, она легла спать – на своей собственной мягкой постели в своей собственной комнате в тихом, уединенном сельском домике. После той жизни, которую она вела на протяжении последних нескольких лет, это был ответ на молитву. Ей не захочется вставать с постели. С годами постель всегда будет дорога Муре как центр ее мира.

На следующее утро Мики привела детей повидаться с матерью. Они все были полны ожидания встречи, зараженные воодушевлением Мики, и любопытства – какая же она, эта незнакомая им мама. Только Кира была достаточно большой, чтобы хорошо помнить ее. Павлу было четыре года, когда он видел ее в последний раз. У Тани, которой теперь было шесть лет, ощущение было такое, будто она встречается со своей мамой в первый раз[519].

Детей привели в комнату Муры, где они увидели ее сидящей в постели. Таня вообще не узнала ее. Она не испытывала никаких чувств к этой совершенно незнакомой женщине. Потом она будет вспоминать, что мать «была крупнее, чем я ожидала», и она чувствовала небольшое разочарование оттого, что «эта довольно здоровая на вид женщина не соответствовала представлениям о голоде и лишениях, о которых нам рассказывали»[520]. Мики рассказывала им, что в московской тюрьме у Муры завелись вши, но Таня не видела никаких следов вшей на ее коже. Детям не было разрешено задавать вопросы, почему она оказалась в тюрьме; это «все закончилось и теперь в прошлом».

Это не была радостная встреча после долгой разлуки – все чувствовали себя неловко и были смущены. Мики кудахтала, суетилась вокруг Муры и выставила детей из комнаты, как только они хорошенько рассмотрели свою мать. Им было сказано, что их мать пережила серьезные испытания и истощена физически и эмоционально.

Мура редко вставала с постели на протяжении той первой недели в Каллиярве. Любого, кого она хотела видеть, приводили к ней в комнату. Никто в доме, в том числе члены расширившейся семьи, не говорили о прошлом Муры в присутствии детей, но Таня услышала достаточно обрывков разговоров и шепотков, из которых ее мать представала загадочной и безнравственной. Маленькая девочка была зачарована и озадачена.

Вскоре после приезда Муры семья в полном составе пошла в церковь в один из больших русских православных праздников после Пасхи – то ли Вознесение, то ли Троицын день. Мура пошла вместе со всеми. Когда Таня пошла к причастию, она заметила, что ее мать осталась позади всех в задней части церкви. По разумению девочки, только те люди, у которых на совести самые тяжкие грехи, в которых нельзя осмелиться признаться на исповеди, могут отказываться от этого таинства, и она подумала, уж не совершила ли Мура убийство или грабеж.

Совесть вполне могла мучить Муру. Она серьезно относилась к религии – по крайней мере, к своей личной вере в Бога много раз обращалась за последние годы, проходя через суровые испытания и кризисы. И все же она грешила пренебрежением, граничившим с бравадой. Может быть, ее вера получила удар; она упорно молилась о том, чтобы у нее с Локартом все было хорошо, и не получила в ответ ничего, кроме душевной раны. И все же это не обязательно должно было помешать ей неискренне отнестись к получению причастия. То, что она отказалась от него, вероятно, было продиктовано душевным состоянием и совестью.

Когда Таня оглянулась на мать и подумала, какое преступление та, возможно, совершила, она почувствовала первый прилив любви. «Я почувствовала стремление во что бы то ни стало защищать ее», – вспоминала она. Вернувшись от алтаря, она встала рядом с матерью и погладила ее шубу, «чтобы уверить ее, что я на ее стороне». Девочка была вознаграждена улыбкой[521].

После отдыха в Каллиярве Мура стала проводить время в Таллине. Что у нее было на уме, Таня не знала ни тогда, ни позже. Ей было известно только то, что ее мать поселили в квартире, владельцами которой были друзья семьи – барон и баронесса Бенгт Штакельберг. Всю неделю Мура проводила там и возвращалась в Каллиярв только на субботу и воскресенье. Она связалась с другими членами передовой группы Горького в Берлине, сообщив о своем аресте эстонскими властями. По просьбе Горького из Берлина ей перевели телеграфом некую сумму денег[522]. Очевидно, это были деньги министерства торговли, и отправителем их была Мария Андреева. В последующие годы Тане ни разу не пришло в голову удивиться, почему Мура проводит рабочие дни в Таллине, а уик-энды в Йенделе. Если ее дела там были связаны с делами Марии Андреевой в Берлине, то она занимала хорошую должность.

Лишь однажды в своей жизни Мура сослалась на свою работу в Таллине: много лет спустя она призналась, что работала на одного голландца и продавала золото и бриллианты[523].

С предыдущего лета Таллин стал центром махинаций по отмыванию золота. Российское золото перевозили туда из Петрограда, а затем переправляли в Стокгольм, где его расплавляли и продавали. Шведские, немецкие и английские компании входили в долю в очень прибыльном проекте, а назад в Москву текли твердая валюта и промышленная продукция – от паровозов до лекарств. Когда в России голод и волнения стали нарастать, товары начали все больше и больше приобретать военный характер – винтовки и боеприпасы. И пока английские компании извлекали барыши от отмывания золота, английское и американское правительства и их разведки пытались помешать нелегальному российскому золоту попасть на их рынки[524].

Возможно, именно это делало Муру такой ценной в Таллине. Она знала многих иностранных дипломатов и агентов разведок еще со старых времен в России и, вероятно, обладала знаниями о банковских схемах, которыми руководил в 1918 г. ее тогдашний босс Хью Лич. В России было немного людей, обладавших талантами и знаниями Муры, и, вероятно, это делало ее достаточно ценной для Марии Андреевой, чтобы гарантировать ей свободу. Теперь в пользу Муры явно работало чье-то влияние: позднее в то лето она даже сумела совершить короткую поездку в Петроград, чтобы встретиться с Андреевой[525].

Также приблизительно в это же время в МИ-5 решили завести на нее досье[526].

Независимо от связей пребывание Муры в Эстонии было жестко ограничено. У нее была виза на три месяца, а потом ей пришлось бы возвращаться в Россию.

Эта перспектива ее не привлекала. После удобств Каллиярва мысль о возвращении в Петроград ужасала, особенно теперь, когда Горький уехал, и у нее больше не было надежного убежища. Адвокат Муры предложил ей попытаться бежать в какую-нибудь другую страну, возможно Швейцарию. Но это, вероятно, снова привело бы к ее аресту. Он задумчиво добавил, что, возможно, самое лучшее, что она могла бы сделать, – это выйти замуж[527]. Брак с гражданином Эстонии освободит ее от цепкой хватки России навсегда. У адвоката на примете даже был кандидат в мужья, и он познакомил ее с ним.

Барону Николаю Будбергу было двадцать шесть лет, он был немного моложе Муры. У него было много общего с Иваном. Подобно Бенкендорфам, Будберги были большой и влиятельной старой семьей русско-прибалтийских землевладельцев. И Николай – для близких Лай, как и Иван, перед войной учился в Военной академии в Санкт-Петербурге. Но во всем остальном барон Николай Будберг не был похож на Ивана фон Бенкендорфа. Если Иван был положительным, ответственным и разумным (пусть и скучным), Николай был в первую очередь аристократом-повесой. Он слыл известным дуэлянтом и участвовал в четырех дуэлях, в последней из которых убил своего противника[528]. Также ходили слухи, что он был агентом охранки – царской тайной полиции[529]. Унаследовав свой титул и богатство в молодом возрасте, он растратил его на разгульную жизнь и азартные игры. Он находился в щекотливом положении: у него были долги, и он хотел уехать из страны, но кредиторы не давали ему сделать это[530].

Мура и Николай обговорили условия сделки. Они вступят в брак при условии, что она заплатит его долги. Она взяла деньги из сумм, присланных ей из России через Берлин, – возможно, они были взяты из выручки, полученной от реализации плана «Валюта». В обмен на это Мура получала престижный титул баронессы (что доставило ей удовольствие) и, что самое важное, эстонские гражданство и паспорт. Наконец, у нее будет свобода ехать куда захочется.

В более поздние годы жизни Мура сердилась и негодовала при любом предположении, что это был брак по расчету. У нее возникла привязанность к Николаю, и она считала, что он по-своему любил ее. Она чувствовала, что «нашла единственную причину, которая могла заставить меня хотеть жить дальше, – быть кому-то полезной. Признаю, что это слабая причина, и я думаю, что я тоже слишком эгоистка, чтобы удовлетвориться ею»[531].

Мура пошла на этот брак нелегко. В конце июня, сдерживая свои чувства в течение месяца, она наконец написала Локарту, чтобы выразить свою печаль и смятение после получения известий о родившемся у него сыне[532]. И нужно было еще взвесить ее чувства к Горькому (и его чувства к ней). В день своего отъезда из Петрограда она оставила для Горького письмо (в тот момент его не было в Москве). Страдая после получения накануне вести о Локарте и придя от нее в замешательство, она пыталась разжечь более глубокое чувство, чем чувство между великим человеком и его любовницей. «Я хочу, чтобы ты ощутил то сильное внутреннее чувство, которое, я думаю, приходит лишь несколько раз в жизни, – писала она, – чтобы любовь этой девушки из города Кобеляки была с тобой в трудные, тревожные, скучные и мрачные часы твоей жизни… Ты моя радость, моя большая истинная Радость; если бы ты только знал, как ты мне нужен»[533]. Даже в этом, казалось бы, прочувствованном письме она поддерживала выдумку. Кобеляки – город в Полтавской области на Украине не был тем городом, где родилась Мура; она родилась в поместье Закревских в Березовой Рудке неподалеку от города Пирятина, расположенного более чем в ста пятидесяти километрах от Кобеляк. Цель этого обмана неизвестна, но его непосредственное соседство с ее признанием в любви, по-видимому, ее не беспокоило. На протяжении того лета она писала Горькому, напоминая ему о своей любви к нему, выражая недовольство его постоянным молчанием и побуждая поторопиться с отъездом из России, чтобы спастись от очередной репрессивной кампании большевиков[534].

В октябре в последние недели перед свадьбой Мура поехала в Финляндию, чтобы встретиться с Горьким, и рассказала ему о Будберге. Горький нашел, что уменьшение давления на нее, под которым она находилась, смягчило ее, и она «вообще стала как-то более милой». Что касается Будберга, то неодобрение Горьким этого брака больше строилось на идеологической основе: «Она говорит мне, что намерена выйти замуж за какого-то барона, но все мы энергично протестуем – пусть барон найдет себе какой-нибудь другой объект для своих желаний – эта одна из нас!»[535]

Свадьба, состоявшаяся в ноябре в русской православной церкви в Таллине, была достаточно традиционной, но оказалась омрачена унынием эстонских родственников Муры, которые сравнивали ее с великолепной свадьбой с Иваном в Санкт-Петербурге почти ровно десять лет назад (конечно же не в пользу нынешней свадьбы).

Ближайшие члены семьи Муры были еще более несчастны. Таня и Павел очень расстроились из-за свадьбы – им не нравился Николай Будберг, «некрасивый, с лысой яйцеобразной головой». В знак протеста они попытались убежать из дома. Мики тоже не одобряла этот брак. Но ничто не могло остановить этот процесс или устранить его необходимость. Свадебный прием в аристократическом клубе в Таллине был праздничным, на котором все, даже Бенкендорфы, покорились неизбежному и решили веселиться[536].

Как по волшебству, осуждение, которое окружало Муру с момента ее въезда в Эстонию, исчезло, как только был завязан этот узел. Она стала частью другой ветви древней эстонской знати и была принята в общество. О ней все еще ходили сплетни. Но недолго им оставалось циркулировать. И у Муры, и у Николая были свои планы, и через несколько месяцев после свадьбы они уехали из Эстонии в Берлин. И снова детям пришлось привыкать к тому, что они, по сути, сироты.

Берлин был центром русских эмигрантов. Их было там триста тысяч, когда в 1921 г. к этой массе присоединился Горький. В Берлине существовали русский театр, издательства, десятки газет и ресторанов. Старая русская интеллигенция встречалась, чтобы обсуждать политику и свое желание возврата к прошлому.

Горький не вписывался в это сообщество, даже в круг интеллигенции. Так как он был окружен этими остатками старого режима и не видел больше зверств нового режима своими глазами, к нему начала возвращаться его природная симпатия к делу большевиков. С этого безопасного расстояния он написал Ленину письмо, в котором сообщил, что планирует написать книгу «в защиту советской власти», которая докажет, что успехи Советской России «полностью оправдывают ее грехи – умышленные и непредумышленные»[537]. Наверное, он действительно искренне верил в это, но, быть может, и нет. Однако он зависел от Ленина, который должен был разрешить отправку ему авторских гонораров, так что это письмо должно было оставить его на хорошем счету.

Мура жаждала соединиться с Горьким в Берлине – городе, который она видела в последний раз в 1914 г., когда была избалованной женой молодого дипломата. С точки зрения политических убеждений она была более последовательным социалистом, чем Горький; она также легче приспосабливалась и готова была уйти с головой в иностранные языки и иностранную политику, легко справляясь и с тем и с другим. Но подобно Горькому теперь, когда была в Европе с ее несносной неперестроившейся аристократией – даже в Эстонии, где ее крылья были подрезаны реформами, – она почувствовала, что большевизм ей стал более близок. Она написала Горькому из Таллина: «Я так хочу… поговорить с вами о России, которую сейчас на расстоянии чувствую и вижу лучше, чем раньше». Выступая против пессимизма Горького, она настаивала: «Нет, нет, она не погибнет. Это ужасно, это кошмарно, что многие русские умирают, но Россия не погибнет. Она проходит сейчас через суровое, жестокое испытание. Но, находясь в загнивающей Европе, хочется спросить: разве то, что происходит в России, не лучше?»[538]

Без сомнения, было легче верить в конечную правильность самого дела, когда сам больше не являешься его вероятной следующей жертвой.

Пока Горький стремился поправить свое здоровье (плохое в России, оно стало еще хуже в Берлине), он готовился к приезду Муры. На Рождество он написал Ленину и предложил, чтобы Муре дали официальную роль в окружении Марии Андреевой, связанную со сбором денег для России. В письме он хвалил ее, называя «очень энергичной и образованной женщиной, которая говорит на пяти языках»[539]. Он не знал, что Андреева уже действует в этом направлении, не говоря о том, что его последняя возлюбленная уже вовлечена в это.

Завершив «лечение» в Шварцвальде к маю 1922 г., Горький снял на лето дом в Херингсдорфе на берегу Балтийского моря в четырех часах езды от Берлина. Мура, оставив Будберга, приехала туда к Горькому, где и вернула себе роль его главной «жены»[540].

Теперь Муре было тридцать лет. Она отрастила длинные волосы, идя против моды на короткие стрижки боб, и носила их, собрав и небрежно заколов в низкий пучок на затылке, а отдельные пряди оставив соблазнительно ниспадать ей на щеки и лоб. Бросая еще один вызов моде, она ходила без шляпы. Нина Берберова, знакомство которой с Мурой началось приблизительно в это время, вспоминала: «Ее слегка подведенные карандашом глаза всегда были красноречивы… Ее тело было прямым и сильным, а фигура – элегантна даже в простых платьях». Мура снова привыкала к жизненным удобствам, покупала хорошую одежду, импортируемую из Англии, и дорогую обувь. В стиле одежды она отдавала предпочтение удобству и качеству, а не моде. Она не носила никаких драгоценностей, кроме мужских наручных часов. (Кому они принадлежали? Локарту, быть может? Кроуми?) «Ее пальцы всегда были в чернильных пятнах, что придавало ей вид школьницы»[541].

Мура сознавала свою предсказанную судьбу синего чулка и все глубже погружалась в карьеру, связанную с книгами. Используя опыт и связи, она открыла в Берлине небольшое издательство «Эпоха», расположенное на улице Курфюрстендам, которое публиковало переведенные на немецкий язык произведения Горького и других иностранных писателей.

Вскоре после приезда в Германию Мура была вынуждена поспешить назад в Эстонию. Заболела Мики, и нужна была Мура, чтобы заботиться о детях. Они уже достаточно выросли, чтобы за ними присматривала няня Маруся, а Мики уже было около шестидесяти. Нужно было долговременное решение.

Взять их с собой, чтобы они жили вместе с ней в коммуне, было невозможно особенно потому, что очень много времени в Берлине у нее отнимали дела, и Мура решила поместить их в пансион. Первой ее мыслью была Англия. Она подала заявление на английскую визу, написав, что хочет найти в Лондоне школу для своих детей. В качестве поручителей она указала коммандера Эрнста Бойса и полковника Торнхилла – двух своих коллег по SIS в Петрограде (очевидно, она разобралась со своими сомнениями в отношении подозрений Торнхилла на ее счет). С ней провел беседу полковник Рональд Мейклиджон – новый начальник бюро SIS в Таллине, который служил в интервенционном британском корпусе в Мурманске. Рассмотрев ее дело, Мейклиджон доложил, что «эта женщина на самом деле не желает проследовать в Соединенное Королевство, а просто хочет использовать эту визу, если она будет ей выдана, с целью убедить эстонские власти и других людей, сомневающихся в ее честных намерениях»[542]. На свое заявление она получила отказ; ей так и не сказали почему, но она все же выяснила, что с ее поручителями не консультировались[543].

Мура привезла детей с собой в Германию, и к концу 1922 г. они уже ходили в школу в Дрездене. Планировалось, что они будут возвращаться в Каллиярв на каникулы, и Мура будет приезжать к ним туда.

Горький не чувствовал себя прочно обосновавшимся в Херингсдорфе и хотел на зиму уехать куда-нибудь в более теплые края, поэтому в конце 1922 г. все снова переехали – в Бад-Заров, небольшой курортный городок на берегу озера в Бранденбурге, где и обосновались в нескольких комнатах Нового санатория – огромной белой виллы у самого озера[544]. Это было идиллическое место, где по озеру можно было ходить под парусом. Мура снова взялась управлять хозяйством.

Дни проходили обычно. В восемь часов утра Горький вставал, завтракал двумя сырыми яйцами и кофе и работал до часу дня. Друзья пытались убедить его сделать перерыв, но он обычно избегал его, торопясь вернуться к работе, которой занимался до ужина. Владислав Ходасевич вспоминал стиль работы Горького; тот любил принадлежности для письма – «хорошую бумагу, разноцветные карандаши, новые ручки и папки» – и имел наготове запас сигарет и «коллекцию разнообразных мундштуков – красных, желтых и зеленых»[545]. Он не только без устали писал и отвечал на бесчисленные письма на всех языках, которые стекались к нему со всего мира (одной из обязанностей Муры было помогать ему с переводом). Ему всегда присылали книги и рукописи, которые «он читал с поразительным вниманием, излагая свое мнение в очень подробных письмах авторам»[546]. Горький сопровождал каждую книгу и рукопись комментариями, даже исправлял орфографию и пунктуацию красным карандашом. «Иногда он делал это в газетах – а затем выбрасывал их»[547]. И по-видимому, он помнил все, что прочел, в мельчайших подробностях.

Мура вспоминала, что у Горького «каждый человек возбуждал любопытство, симпатию, внимание»; он считал, что «все инструменты, все голоса нужны в большом оркестре, который услышит человечество, когда мир сочтет, что оно заслуживает этого». У него была «навязчивая вера в труд, добродетель и знания – эти три основные черты человеческого общества завтрашнего дня»[548].

Чем ближе Мура становилась к нему, тем лучше она понимала искусство Горького и то, как тесно оно связано с его собственным «я». В драматическом искусстве Горького Мура находила отклик и поощрение ее собственного подхода к истории своей жизни. Комментируя, как и все, его умение рассказывать сказки и оживлять их персонажей, она считала, что «в его памяти все события приобретают характер истории, становятся чем-то неизменным. Художественная правда более убедительна, чем эмпирический бренд, правда сухого факта»[549]. Такова Мура – ее собственный спонтанный вымысел о себе, формирование своей собственной сказки, ее сорочье заимствование случаев из чужой жизни, которые она присваивала себе, – и все во имя того, чтобы сделать свою жизнь художественно достоверной.

В своих воспоминаниях о Горьком она, по-видимому, говорила столько же о себе, сколько и о нем: «Подобно высокому узловатому дереву, которое выросло, несмотря на всю суровость погоды… этот человек подвергался коррозии жестокой жизни» и тем не менее нашел радость в жизни и надежду. «Рожденный поэтом, он стал учителем не потому, что ему нравилось учить, а потому, что ему нравилось будущее»[550].

Время от времени Горький позволял себе расслабиться. Каждое воскресенье, если погода не была слишком холодной, он посылал за извозчиком; все, укутавшись во все самое теплое, отправлялись в кино. Мура и Горький обычно сидели вместе на заднем сиденье экипажа, тогда как другие втискивались, куда только могли, а девушки садились на колени мужчинам.

Но несмотря на объем работы и удовольствия, коммуна уже не была прежней теперь, когда ее не окружал опасный, полный лишений внешний мир. Она была расколота враждой, как это было в Петрограде. Когда приезжала Мария Андреева – а это случалось довольно часто, – она портила атмосферу постоянными жалобами. Иногда ее сопровождал сын-кинорежиссер, и она обращалась с ним и остальной компанией с «насмешливой снисходительностью»[551]. Законная жена Горького Екатерина, которую он отдалил от себя, тоже иногда приезжала, но никогда в одно и то же время с Андреевой; эти две женщины недолюбливали друг друга.

Мура делила свое время между личной жизнью Горького, его работой и отдыхом со своими детьми в Каллиярве, как это диктовали его поездки и детские школьные каникулы. При этом она уделяла внимание и другим мужчинам в ее жизни – Будбергу и Г. Д. Уэллсу. Полностью используя свой новый, спонсируемый государством достаток, она поселила мужа в берлинской квартире, где он мог в свое удовольствие вечера напролет играть в азартные игры (проматывая ее деньги). Молодой барон Будберг, видимо, полагал, что «зарабатывать деньги – это занятие, подходящее лишь для тех, кто не умеет делать ничего другого», – как она написала Уэллсу[552].

Поставив себе цель – уехать однажды в Англию, и понимая, что Уэллс ценен как влиятельный друг, Мура завязала с ним переписку, как только вырвалась из России, и с той поры шла к своей цели. На таком расстоянии и имея с ним столь малый физический контакт, она вела себя с ним по-разному: иногда он был «мой дорогой господин Уэллс», иногда «уважаемый Г.Д.». Она начала переманивать его – убеждать уйти от своего предыдущего немецкого издателя в издательство «Эпоха», обещая: «Мы платим больше». Она также приглашала его сотрудничать с литературно-научным «Русским обозрением» – журналом, который начинал издавать Горький[553].

На протяжении всего этого времени Муру тревожило происходящее в мире, особенно в Германии с ее беспорядками, национальным позором и быстрым ростом агрессивно настроенных рабочих партий. Мир, как она написала Уэллсу, «снова готовится произвести на свет внебрачного ребенка». Она не могла выразиться более пророчески. «Как это безнравственно!» – добавила она[554].

Когда Европа начала строить пороховые погреба, Англия, вероятно, стала выглядеть все более заманчивой – если бы только она впустила ее. Мура подогревала интерес Уэллса к себе и минимизировала свои отношения с Горьким. Она здесь для того, чтобы помогать ему с издательством, писала она, из-за его слабого здоровья. Мура флиртовала с Уэллсом, намекая на проведенную вместе ночь в квартире на Кронверкском проспекте, и ожидала повторения и во время приближающейся поездки в Италию: «Было бы замечательно, если бы вы на самом деле приехали на Ривьеру – ведь вы наверняка позволите мне найти вас в вашем ermitage (уединение – фр.), не так ли?» – дразнила она его, намекая на гостиницу, в которой он планировал остановиться[555].

Но к концу 1923 г. Уэлс начал ее раздражать. Он не отвечал на ее письма так прилежно, как ему следовало бы, и к тому же существовало серьезное соперничество с другими его возлюбленными. Распутство Уэллса было притчей во языцех – приятель Локарта (который тогда понятия не имел об отношениях Муры с Уэллсом) поражался энергии этого человека, у которого выходят по четыре новых романа и появляются пять любовниц в год[556]. Уэллс, который все еще состоял в браке со своей женой Джейн, пытался положить конец своим давним отношениям с Ребеккой Уэст. А летом 1923 г. у него случился бурный роман с австрийской журналисткой Хедвиг Гаттерниг, которая предложила перевести некоторые его произведения на немецкий язык. Это было короткое знакомство, но она начала преследовать его. Уэлс был взбудоражен и неспособен устоять перед ее сексуальной привлекательностью. Эта любовная связь закончилась тем, что ее забрала полиция после того, как она вторглась к нему в дом и пригрозила совершить самоубийство[557].

Вместо того чтобы вновь разжечь свой роман с Мурой, Уэллс вступил в непростые отношения с голландской журналисткой и путешественницей Одеттой Кеун – чрезвычайно непостоянной женщиной, с которой он познакомился во Франции и мучительная и запутанная связь с которой длилась у него девять последующих лет. Однако все это время та особая власть, которую получила над ним Мура в Петрограде три года назад и от которой ему было не уйти, по-прежнему давала о себе знать.

Несмотря на реальную важность Уэллса для будущего Муры и ее раздражение его ответами, оставлявшими желать лучшего, она не очень волновалась о нем. На протяжении 1923 г. ее грела одна мысль – о возможности встречи с Локартом. Давнее пламя все еще горело, и теперь между ними снова наладилась связь.

Глава 17. Единственное, что было идеальным. 1923–1924 гг.

Несмотря на то что Локарт подвел ее во всех отношениях и причинил ей боль, Мура не могла освободиться от него. Она пыталась выбросить его из своих мыслей, и, по-видимому, ей это стало удаваться. Но в начале 1923 г. она снова получила о нем весточку. И снова он причинил ей боль.

Локарт писал, что никогда не переставал думать о ней, и утверждал, будто, по его мнению, она уклонилась от встречи с ним в 1919 г. – у нее не хватило самообладания. «Зная меня так, как знаешь ты, – написала она ему в ответ с негодованием, – как ты мог подумать, что я сбегу, испугаюсь встретиться с тобой?» И как, спрашивала она, может он сомневаться в ее чувствах теперь? «Видимо, бесполезно говорить, что я люблю тебя так же, как и всегда, – только с тобой я узнала счастье, которого не испытывала ни до, ни после, а в конечном счете это всегда то единственное, что имеет значение»[558].

Мура рассказала ему, как жила все эти годы после его отъезда, иногда отчаиваясь, иногда «находя тысячу причин для надежды… Я по-прежнему жила, чувствуя уверенность в том, что ты есть. Ты знаешь, что это значит?» А потом, когда покидала Россию, веря, что теперь будет свободна и сможет снова найти его, до нее дошла разрывающая сердце весть о рождении его сына. «Мне пришлось смотреть в будущее, в котором нет тебя, – написала она. – Я думаю, это было как смерть для тех, кто внезапно теряет веру в жизнь после смерти. И чтобы справиться с этим, мне пришлось придумать для себя причину смотреть в будущее»[559]. Мура была женщиной высоких страстей, которая, видимо, не сознавала, где та черта, перейдя которую она уходит от реальных эмоций в высокопарную фантазию. Например, ее утверждение, что замужество с Будбергом было продиктовано исключительно необходимостью быть кому-нибудь полезной, которая стала для нее единственной причиной жить дальше.

Может быть, именно этот шаг заставил Локарта продолжать сомневаться в ней. С его точки зрения, это был всецело брак по расчету. Или, возможно, его сомнения были продиктованы, как у Магра, «сильным желанием принизить то, что я люблю»: «Я знаю при виде ее слез, что ее страдание велико. И, несмотря на все это, я испытываю сомнения».

Не имея возможности помочь самой себе, она убеждала его приехать к ней сейчас. Он должен немедленно написать, чтобы сообщить ей, когда приедет. Она советовала ему быть осмотрительным и умоляла быть терпеливым с ней на этот раз, пока они разрабатывают самый лучший и наименее пагубный способ избавить ее от обязательств, которыми она связана.

Здравые размышления могли бы подсказать ей, что это безнадежно, что Локарт не приедет в Берлин, что выхода нет. И все же Мура продолжала надеяться. Она жила своей жизнью в тот год, работала, обрабатывала Уэллса, ухаживала за Горьким, проводила каникулы с детьми и принимала наркотик веселья, который «убивает осознание других вещей, цену которым я знаю»[560], она ждала возможности найти способ снова оказаться в объятиях Локарта.

Как и раньше, мешал муж. Но на этот раз муж полностью зависел от нее. Она отправила Будберга в Рио-де-Жанейро – так далеко, как только возможно, – где он был вынужден зарабатывать себе на жизнь, давая уроки игры в бридж[561]. Они больше никогда не увидят друг друга. Теперь, когда у нее появились надежды на Локарта, ей была не нужна заявленная «причина смотреть в будущее».

Время шло, а от Локарта ничего не было – просто молчание. Месяцы тянулись медленно в тихом маленьком городке Бад-Заров.

Летом Мура поехала в Париж. Там жила ее сестра Алла, которая на тот момент была третий раз замужем за человеком по фамилии Трубников. Оба они безнадежно подсели на опий, и Муру вызвали – не в последний раз – попытаться помочь сестре. Она написала Горькому, чтобы сообщить, что на этот раз, по ее мнению, Аллу вылечили[562].

Мура проводила время и в Эстонии, но ее визиты туда приносили разочарование. Она любила быть вместе со своими детьми, но ей не хватало общества Горького. Мура ревниво относилась к тому, что другие люди могут быть вместе с ним, а она – нет. Когда английский скульптор Клэр Шеридан, которая делала портреты Ленина, Троцкого и Дзержинского, приехала к Горькому в августе 1923 г., Мура задержалась в Берлине по делам (она руководила его журналом «Беседа», издававшимся в Берлине) и занималась своими зубами (у нее вечно были проблемы с зубами). Находясь вдали от Горького, она чувствовала разделяющее их расстояние эмоционально, а его холодные, несентиментальные письма расстраивали ее. Особенно ее уязвляла мысль о том, что Шеридан («эта англичанка»), возможно, проводит с ним слишком много времени[563].

В декабре Муре снова пришлось с ним расстаться и вернуться в Париж, откуда она должна была выехать к своим детям в Эстонию, чтобы встретить с ними Новый год. Алла не вылечилась и легла в больницу для лечения нервов. Сначала мать, а теперь Горький и Алла – жизнь Муры ограничивалась уходом за хронически больными людьми. После Рождества Мура сама заболела гриппом и оказалась в затруднительном финансовом положении в Каллиярве, когда Кира тоже заболела.

К февралю 1924 г. она вернулась в Заров. Прошел уже год с момента написания ею письма Локарту, а от него по-прежнему не было вестей.

Ее пути-дороги перед Рождеством чуть не пересеклись в Париже с дорогой Г. Д. Уэллса. «И снова мы не встретились, – написала она ему. – А я так хотела бы увидеться с вами. Ну, наберемся терпения»[564]. Ее письма «дорогому Г.Д.» всегда были теплыми и намекали на возможность любовных отношений, но пока она сохраняла дистанцию, всегда подписывая письма «С наилучшими пожеланиями вам и Джипу» от «Муры Будберг». Как и в первые дни романа с Локартом, «наилучшие пожелания» Мура приберегала для мужчин, на которых она возлагала надежды, но значимость которых еще не была доказана.

Лечение Горького в Зарове закончилось. Он и его домочадцы переезжали в Италию. Горький жил на Капри во времена своего дореволюционного изгнания и жаждал вернуться туда. Но у власти был Муссолини, и, подобно всем идеологам, ревностно относящимся к своему положению и культу личности, он настороженно отнесся к Горькому. После настойчивого лоббирования Горький получил разрешение находиться в Италии, но не вернуться на Капри. Вместо этого острова он остановился в Сорренто, где со своей свитой поселился на вилле под названием Иль-Сорито[565].

Построенная на окраине города на мысе Сорренто вилла была очаровательна. При ней был большой сад с кипарисами и терраса, где они могли собираться на ужин, пить вино и рассказывать истории. Комната Горького на последнем этаже выходила окнами на Неапольский залив и Везувий; климат подходил для его здоровья, и вскоре он стал местной знаменитостью. Но, несмотря на свою любовь к Италии, он не умел говорить на итальянском языке и никогда не пытался его выучить – ему помогала Мура, которая бегло говорила на итальянском. Он также скучал по родине, но с этим ничего нельзя было поделать.

Но Горький был счастлив. Среди обитателей коммуны теперь были его сын Макс с женой Тимошей, а также Мура – трое самых важных людей в его жизни. Но, отправляясь к отцу, Макс таил и скрытую цель: Ленин дал ему поручение постараться изменить политическую ориентацию Горького, которое тот пытался несмело выполнять[566]. Макс любил тратить деньги отца и не имел настоящей цели в жизни, работы или профессии. Считалось, что он является помощником Горького, однако работу помощников выполняли Мура и Петр Крючков, пока Макс играл в теннис, катался на мотоцикле, коллекционировал марки, поглощал детективные романы и ходил в кино. Он жаждал вернуться в Россию, потому что власти пообещали ему автомобиль[567].

Живя в Сорренто, Мура понимала, что за ней и Горьким следят фашистские власти. Помня о том, что виза Горькому дана с разрешения самого Муссолини, Мура была возмущена слежкой. Ей удалось добиться встречи с дуче, на которой она потребовала объяснений. Горький находился в стране на законных основаниях, подчеркнула она, и заслуживал того, чтобы к нему относились с уважением. «Так это не из-за Горького, а из-за вас», – сказал он ей. На нее донес один русский эмигрант. Фашистам показалось странным, что баронесса находится в тесных отношениях с социалистом вроде Горького. Мура парировала: «А разве люди не меняются?» Она напомнила Муссолини, что тот сам когда-то был социалистом и редактировал левую газету «Аванти» (после того как его идеологией стал фашизм, его чернорубашечники подожгли здание редакции газеты). Он понял иронию, громко рассмеялся и приказал прекратить слежку[568].

И хотя Мура вписывалась в распорядок жизни общины, ей было неспокойно. Постоянное сильное желание не давало ей покоя, и она решила, что настало время поймать свой шанс. Летом она совершила свою очередную поездку в Эстонию, чтобы повидаться с детьми, а по дороге остановилась в Вене, где жили ее давний друг Уилл Хикс и его жена Люба. Хикс оставил дипломатическую службу и возглавил в Вене офис компании «Кьюнард». Мура попросила его связаться с Локартом от ее имени.

* * *

Карьера Локарта в министерстве иностранных дел не была длинной. Жалованья, которое он получал на скромной должности в консульстве Великобритании в Праге, не хватало для жизни. В начале 1923 г. он получил гораздо более выгодную должность «промышленного директора» в одном банке Праги, во владение которым вступила английская компания.

Его послали в Лондон на три месяца, чтобы научиться делу. Пока был там, он познакомился с леди Верой Росслин, известной в обществе как Томми, – женой графа Росслина, известного пьяницы, игрока и повесы[569]. У Локарта и Томми завязался роман. Томми не только удовлетворяла большие сексуальные потребности Локарта, но и расширила круг знакомств, введя его в круг приближенных принца Уэльского. Она также была католичкой, и ее влияние на него было настолько велико, что он обратился к вере.

Они оба были католиками с гибкими моральными устоями, которые позволяли им предаваться плотским утехам сколько душе угодно. Жизнь Локарта выходила из-под контроля – это было то же безудержное, саморазрушающее поведение, которое чуть не погубило его карьеру в России до революции и которое призван был исправить брак с Джин. Он по-прежнему был женат на ней, а его новая религия запрещала ему развестись, чего они оба хотели. В июле 1923 г. у Джин случился нервный срыв, и ей пришлось провести некоторое время в частной лечебнице[570]. И все же брак кое-как существовал. Локарт не знал, что ему делать со своей жизнью. После возвращения на родину из России ему сопутствовал некоторый журналистский успех, но у него были честолюбивые замыслы писать книги. Вдохновленный отцовством, он предложил издать книгу своих сказок, но она была отвергнута. А он погряз в долгах.

Банковское дело в Праге было единственной дорогой вперед. Оно и режим напряженной работы и воздержания от греховных удовольствий. Локарт и раньше это делал, но никогда этот период не длился долго. К середине лета 1924 г. он уже ненавидел каждую минуту своей работы. Находил, что заседания «чрезмерно скучны», и такая жизнь вообще не годится. «Шесть дней в неделю я послушно сидел в банке, прилагая максимум усилий, чтобы делать все от меня зависящее, и мысленно молился, чтобы скорее настало воскресенье»[571]. По воскресеньям он отправлялся на охоту или играл в гольф; по вечерам без энтузиазма работал над книгой о Чехословакии. «На протяжении десяти недель я вел жизнь святого».

В таком душевном состоянии он пребывал однажды во вторник днем в конце июля. Он был на встрече с человеком по имени Гедальдигер (который, по-видимому, был его советником по местной промышленности, но на самом деле выполнял всю работу), когда зазвонил телефон. Ему из Вены звонил Уилл Хикс. Они поболтали пару минут, и Локарт задумался, с чего это Хикс тратится на дорогостоящий международный звонок, чтобы просто поболтать ни о чем. Внезапно Хикс сделал паузу и сказал: «Тут один человек хочет поговорить с тобой».

Он передал телефонную трубку, и Локарт пережил один из тех моментов, которые навсегда останутся в его памяти. Голос, который звучал в телефонной трубке из Вены, был «медленный и мелодичный» и звучал так, «будто доносился из другого мира»[572]. Это была Мура. Он в первый раз услышал ее голос с момента их прощания в темноте на железнодорожных путях в Москве в октябре 1918 г. Трубка затряслась в его руках, и он глупо спросил: «Как ты, моя милая?» Им овладели воспоминания – Гедальдигер и его кабинет исчезли, и он снова был в московской квартире: бесконечные пасьянсы, безответные телефонные звонки в Петроград, когда Мура ездила по делам в Эстонию, и его страх, что они могут больше никогда не увидеть друг друга. И исступленное облегчение, когда зазвонил телефон и он услышал ее голос и узнал, что уже тем вечером она снова будет с ним. Он не осознавал этого, но случилось это шесть лет назад, ровно день в день – 29 июля 1918 г.[573]

Когда Локарт слушал знакомый размеренный голос, рассказывающий о своей жизни после того дня, у него была лишь одна мысль. Заикаясь, он попросил Муру передать трубку Хиксу. «Я могу приехать на выходные? – спросил он. – Ты меня приютишь?»

После этого он ушел из банка и «отправился домой в остолбенении от нерешительности»[574].

На протяжении лет, прошедших с момента его отъезда из России, когда он шел по пути наименьшего сопротивления в свою старую жизнь к своим старым привычкам, он никогда не переставал любить Муру. Сохранил каждое письмо, которое она ему написала в те ужасные месяцы в Петрограде после его отъезда. Было легко сомневаться в ее верности былым чувствам и думать, что она не последовала за ним в Англию из-за малодушия. Но когда он снова услышал ее голос, делать это стало гораздо труднее, и в его голове отчетливо возникла мысль о беспримерной силе любви, которая держала их вместе в то опасное лето 1918 г.

Возможно, настало время уехать из Англии – эту мысль он отгонял от себя в последние дни пребывания в Кремле. Но он приближался к среднему возрасту, о разводе нечего было и мечтать, а нужно было думать о четырехлетнем Робине.

В пятницу после четырех дней мучений, все еще не приняв решения, он сел на вечерний поезд в Вену, который прибыл туда рано утром в субботу[575]. Еще до того как вселился в гостиницу, он обратился за наставлением, сходив на мессу в собор Святого Стефана. Это не помогло. У него было несколько часов перед встречей с Хиксом в его рабочем кабинете, так что он сидел в гостинице, пил кофе, курил одну сигарету за другой и пытался читать газету. В конечном счете потушил свою последнюю сигарету и медленно пошел по Кертнерштрассе, разглядывая витрины магазинов, чтобы потратить больше времени. Погода была великолепной, солнце изливало такой жар с синего неба, что размягчало асфальт под ногами. В конце улицы он свернул на улицу Грабен, где у компании «Кьюнард» было представительство, расположенное над книжным магазином.

Там была Мура. У подножия лестницы он увидел ее одинокую фигуру, застывшую в ожидании в потоке льющегося солнечного света, точно так же, как это было в то апрельское утро 1918 г., когда она в первый раз пришла к нему в гостиницу в Москве, а он ринулся вниз по лестнице ей навстречу.

Как все изменилось спустя шесть лет. Она выглядела иначе – немного старше, более серьезная и с легкой сединой в волосах. С великолепным самообладанием она спокойно поздоровалась с ним и повела его наверх в кабинет, где их ждали Хикс и Люба.

«Ну, – сказала Мура, – вот и мы».

В этот момент Локарту показалось, что это было «как в старые времена»[576].

Четверо старых друзей сели на пригородный поезд в Хинтербрюль – идиллический лесной курорт в горах в окрестностях Вены, где у Хики и Любы была вилла.

В мыслях Локарта все еще царила сумятица. Когда они покидали контору, Хики прошептал ему, чтобы он был осторожен, и Локарт понял. Хотя Мура немного изменилась внешне, он-то изменился больше, «и не к лучшему». Он нервничал, Хики и Люба нервничали; все они слишком много говорили и смеялись в пути. Из них четверых только Мура казалась совершенно спокойной.

После обеда на вилле Локарт и Мура отправились на долгую прогулку в горы. Он страшился сказать о том, что думает, и к тому моменту, когда они достигли высокого горного утеса у бурного потока, весь вспотел от волнения. Она рассказала ему свою историю – от Петрограда до Сорренто. Он был поражен ее спокойствием и силой характера точно так же, как и в самую их первую встречу. «Я восхищаюсь ею больше, чем всеми другими женщинами. Ее ум, талант, самообладание – поразительны, – написал он в своем дневнике. – Но былые чувства ушли»[577].

Ушло не только чувство – она двигалась дальше и поднялась выше его в жизни, прошла через годы испытаний и переживаний, выжила и стала более зрелой и сильной. «Ее терпимость не уступала лишь ее полному владению собой. У нее появилось новое отношение к жизни, которым я бесконечно восхищаюсь и которое сам я был неспособен копировать».

Они сели на скалу рядом с речкой, чтобы передохнуть. Он с запинками стал рассказывать свою историю, которая звучала безжизненно и скучно даже для него самого по сравнению с ее историей. «Я потерял даже свою старую дерзкую уверенность в себе», – печально написал он[578]. Затронув неудобную тему о своей жене и сыне, он сказал, что стал католиком, и, «как школьник, признающий свою вину перед директором школы», признал длинный перечень «своих долгов и безрассудных поступков».

«О боже», – прошептала она. Локарт ожидал упреков, но не услышал ни одного. Она просто молча слушала, «ее брови были сведены, подбородок опирался на кисть руки, а взгляд был устремлен в лежавшую внизу долину, полускрытую в горячей дымке».

О чем думала, когда он рассказывал, Мура не писала никогда, но, по-видимому, размышляла о том, как мужчина, которого она знала шесть лет назад, стал мужчиной, который сидел рядом с ней сейчас. И в тот момент наконец поняла, что любовь 1918 г. уже никогда не вернуть.

Когда Локарт закончил свой рассказ, она задумчиво сказала ему: «Тебе исполнится тридцать семь лет 2 сентября – в годовщину сражений при Седане и Омдурмане? Видишь, я помню эту дату. Тридцать семь – это не одно и то же, что двадцать семь, – мужчины не остаются прежними». Затем, подавив чувства, которые горели в ней все эти годы, тоску по мужчине, который сидел сейчас рядом с ней, она сказала то, что, вероятно, дорого ей стоило и было актом высочайшего самообладания. «Давай не будем портить, быть может, то единственное в жизни нас обоих, что было идеальным, – сказала она. – Это было бы ошибкой, верно?»[579]

Локарт не знал, что ответить. «Перед глазами у меня стоял туман, а кровь сильно стучала в висках. Я знал, что она права, что она точно оценила мой характер».

Мура встала, взяла его за руки и твердо сказала: «Да, это было бы ошибкой».

Они разговаривали уже много часов, и солнце спустилось к горизонту. Когда его закатный свет окрасил деревья багрянцем, Мура повернулась и начала спускаться по горной тропе, а Локарт пошел следом.

Часть четвертая. Англия. 1924–1946 гг.

Она была достойной соперницей Г.Д. С ее быстрым умом и неожиданно широкими знаниями… она могла отстаивать свою точку зрения в разговорах с ним. Более того, она умела находить к нему подход, когда он был в ворчливом настроении, с помощью смеха, шутки или даже резкого замечания в его адрес.

Мура была для Г.Д. как Кэтрин Парр – надежной опорой, источником духовного утешения.

Лорд Ричи Колдер, друг Муры и Г. Д. Уэллса

Глава 18. Любовь и гнев. 1924–1929 гг.

Негодуя на то, как обошлись с Мурой, Уэллс высказал мнение, что Локарт «презренный маленький негодяй»[580]. И не потому, что его поведение сильно отличалось от поведения самого Уэллса в отношении возлюбленных, которых было слишком трудно содержать, но и невозможно бросить; он с ревностным покровительством относился к единственной женщине, которой это было нужно меньше всего. После всех совершенных оплошностей и тяжелых жизненных испытаний она была вполне способна справиться с любой ситуацией вовремя и на своих условиях.

Когда они в тот вечер спустились с горы и вернулись на виллу, все прояснилось. Четверо старых друзей – Мура, Локарт, Хикс и Люба – разговаривали допоздна, как это часто делали в московской квартире, когда казалось, они держат будущее России в своих руках. Теперь никто из них, за исключением, быть может, Муры, даже кончиками пальцев не касался судеб наций. Они стали делать предсказания.

«Мура напророчила, что мировая экономическая система будет изменяться очень быстро, – вспоминал Локарт, – и в течение двадцати лет станет ближе к ленинизму, чем к старому довоенному капитализму». По ее мнению, возможно, это будет компромисс, сочетающий самые лучшие черты обеих систем, но «если капиталисты будут достаточно мудры, это время наступит без революции»[581].

Когда Локарт записывал эти воспоминания в 1933 г., он все еще имел небольшое представление о том, насколько точным было ее предсказание, но все же догадался, что никакие радикальные изменения не будут осуществлены их поколением. Они продали свои идеалы после войны и успокоились.

Это были приятные, но немного грустные выходные, открывшие им, что молодость безвозвратно прошла. Они пытались играть в английскую лапту, как это делали, убивая время в саду британского консульства в Москве в то долгое лето, когда ЧК испытывала непреодолимое желание арестовать каждого британца и каждого француза в России. Они не могли играть в нее долго: здоровье Локарта, никогда не бывшее хорошим, оказалось подорвано чрезмерным потаканием своим слабостям, да и другие не были намного крепче.

В воскресенье вечером Локарт должен был возвратиться в Прагу. Мура ехала в Эстонию через Берлин, так что первый отрезок пути они проделали вместе. Спальные вагоны отсутствовали, и поезд был переполнен. Они сели вместе, втиснувшись в купе первого класса, и проговорили всю ночь. Пользуясь из осторожности русским, они вспоминали месяцы, проведенные вместе в России, – о Троцком и Чичерине, Якове Петерсе и заговоре Рейли и «большевистском браке».

Они расстались на вокзале в Праге в шесть часов утра. По пути домой Локарт чувствовал себя не в своей тарелке и размышлял, не принял ли он ошибочное решение. Спрашивал себя: «Было ли мое решение продиктовано нехваткой храбрости, или огонь нашей любви выгорел дотла?»[582]

Локарт – или, скорее, это было его тупое мужское тщеславие – полагал, что Мура казалась «немного огорченной» при их расставании[583]. На самом деле если она и была молчалива, то скорее из-за раздражения его неспособностью понять, чего она от него хочет. После их разговора в Хинтербрюле она предложила не видеться и не общаться друг с другом пять лет, а по окончании этого времени – встретиться снова[584]. Локарт чувствовал, что она пытается связать его невыполнимым обещанием. Всегда, думая о любви и сексуальном приключении, он не видел того значения, какое имела их любовь для нее – что она давала ей поддержку в жизни и надежду на будущее. Через несколько дней, будучи в Берлине, она написала ему, пытаясь объясниться.

Мура упрекнула его в том, что он выразил незначительное сожаление о том, что «трепет прошел, и его не вернуть». По ее мнению, это было похоже «на сексуальную истерию – а я думала, что ты выше этого».

Все эти годы я в основном выполняла свой долг по отношению к своему самоуважению, или моим детям, или памяти о тебе…

Я не думаю, что ты понял мой план, который я изложила. Я не имела в виду связать тебя каким-то обещанием – я сказала тебе об этом. Я всего-навсего хотела оставить себе иллюзию, ради которой могла бы жить, тогда как всему лучшему в тебе это дало бы определенное удовлетворение… Но больше не будем об этом.

Я не буду говорить тебе, что значит для меня увидеться с тобой снова; я не буду говорить о ликующем чувстве оттого, что познала любовь, которая была сильнее смерти, – все это с настоящего момента принадлежит лишь мне одной.

Но я думаю, что мы должны расстаться навсегда. Я предпочитаю больше не видеться с тобой не потому, что ты, возможно, не захочешь поцеловать меня, я так не думаю. Просто это растревожит твое душевное спокойствие… а что касается меня, это, возможно, испортит что-то, что было – Бог тому свидетель – поистине «самым красивым романом в мире».

Так что прощай, мой милый. Я ухожу из твоей жизни, чтобы никогда не вернуться. Дай Бог тебе… да, счастья – я говорю это от всего сердца.

Мура[585].

Никто никогда не узнает, чего ей стоило написать такое письмо, взять себя в руки, заставить свою зачастую необузданную руку писать аккуратным легким почерком женщины, которая в ладу сама с собой. В ее письме были художественная правда и немного сухих фактов. Но настоящая правда жизни была такова, что хотя она и сохранила свое достоинство, так и не вернула себе полностью свое сердце, оставшееся у Локарта, и никогда не вернет.

В Берлине Мура немедленно окунулась в работу, написав Горькому поток писем о затруднительном положении его литературного журнала «Беседа» и его издателя. Весь этот проект был на грани банкротства из-за отказа Советской России разрешить продавать там журнал[586]. К концу августа она была уже в Эстонии с детьми.

Ее отношения с Горьким начали изменяться к лучшему. Всего лишь год назад она переживала из-за того, что ее нет рядом с ним, из-за недостатка его писем к ней. Теперь он бранил ее за то, что она недостаточно часто пишет ему. Мура сообщила ему, что у нее не все ладно со здоровьем, что ей нужно уладить дела со своими детьми, и уверила его, что всегда, когда она вдали от него, оставляет с ним часть себя[587]. Горький ничего не знал о ее встрече с Локартом, но его легендарная ревность все равно зашевелилась.

В жизни Горького, как и в жизни каждого русского, в тот год начался новый период. 21 января 1924 г., когда Горький все еще ожидал получения визы, чтобы ехать в Италию, умер Владимир Ильич Ленин. Смерть заставила Горького переоценить свои отношения с Лениным-человеком и Лениным-идеологом. Горький послал венок с простой надписью «Прощай, друг».

Однако лишь несколькими днями раньше он написал своему другу и коллеге-писателю Ромену Роллану, жалуясь на то, что не может вернуться на родину и что его споры с Лениным «пробудили духовную ненависть друг к другу»[588]. Горький пытался выразить свои сложные чувства к умершему вождю: «Я любил его. Любил его с гневом»[589].

Мура работала с Горьким над воспоминаниями о его друге, которые будут опубликованы по всему миру в переводах на многие языки. Смерть Ленина, писал он, «пронзила болью сердца тех, кто его знал»:

И если сгустится грозовая туча ненависти к нему, лжи и клеветы вокруг его имени – это не будет иметь никакого значения: нет таких сил, которые могут затмить факел, поднятый Лениным в душной непроглядной тьме охваченного паникой мира[590].

Опубликовав такое заявление, Горький вызвал раздражение советского правительства и возмущение русских эмигрантов повсюду. Как он мог написать такие слова о человеке, который вынудил столь многих из них бежать, спасая свою жизнь, спровоцировал бойню и запер в стране их родственников? Правительство продолжало посылать Горькому деньги, но он начал ощущать стеснение в средствах, а из-за враждебности своих соотечественников чувствовал себя изгоем больше чем когда-либо. Горький зарабатывал добрых десять тысяч долларов в год в виде гонораров, и, хотя мало тратил на себя, у него было много иждивенцев, и он никогда не отказывал ничьим просьбам[591].

Бывшая жена Горького Екатерина была послана Дзержинским в Сорренто, чтобы попытаться уговорить молодого Максима вернуться в Москву и работать в ЧК. Горький догадывался, что они используют сына в качестве наживки, чтобы заманить его назад. «Они думают, что я поеду за ним, – написал он Екатерине. – Но я не поеду ни за что на свете!»[592] Горький остался в Иль-Сорито, и коммуна продолжила свое существование.

Мура провела большую часть 1925 г. вдали от Горького. Она находилась в Париже, занимаясь его литературными делами, а затем перебралась в Берлин, где встретилась с Марией Андреевой. В июле она отдыхала с детьми в Ницце, где у ее сестры Аси и ее мужа – князя Василия Кочубея была небольшая квартира[593].

Она оставила Горького в подавленном настроении после серьезного разговора об их отношениях. Между ними происходили трения, и кризис нарастал. Он чувствовал, что все как-то изменилось, и отчаянно пытался удержать ее. Прошло четыре года – быть может, из-за обстоятельств их повседневной жизни в переполненной людьми коммуне, – но Горький ощущал все ту же беспомощную тягу к Муре, которую в свое время испытывал Локарт и которую начал испытывать Уэллс уже после их первой недели вместе.

Горький сказал ей, что она первая женщина, с которой он был по-настоящему искренним, и пожаловался, что в награду она дала ему соперничество и ссоры; он начал ощущать, что ничего уже не исправить[594]. Она уверила его, что, хотя их отношения уже прошли «юношеский» этап, ее чувства к нему остались неизменными[595]. Но он не успокаивался и был убежден, что Мура хочет уйти от него, и сказал ей, что жизнь без нее будет невыносима[596].

Их отношения подвергались давлению со всех сторон. На Горького продолжались нападки в русской эмигрантской прессе из-за его политических взглядов. «Беседа» все еще была запрещена в России. И Мура почти постоянно находилась в отъезде – по делам в Берлине, с детьми в Каллиярве или путешествовала по Европе. В квартире в Сорренто итальянская полиция провела обыск, а в сентябре арестовала Муру на короткий срок[597]. Здоровье Горького ухудшалось; он остро ощущал свой возраст и физическую деградацию и все больше чувствовал себя несчастным из-за пренебрежительного отношения к нему Муры, считая, что она влюблена в более молодого мужчину – таинственный объект, лишь единожды упомянутый прямо в их переписке как «Р», – который, очевидно, жил в Сорренто[598].

Он бранил ее за неискренность в своих письмах – иногда она писала откровенно, а в других случаях, по-видимому, хотела произвести впечатление, добивалась драматического эффекта. Такова была ее манера и тогда, и всегда. Когда она писала о своих чувствах, ее письма были торопливыми, а почерк неровным; но иногда она писала их аккуратно, выражая мысли и чувства, которые соответствовали ситуации, развертывающейся в ее жизни так, как она это видела. В душе Муры и в ее восприятии произведений Горького «художественная правда более убедительна, чем эмпирический бренд, правда сухого факта»[599]. Но для Горького художественная правда была ради искусства. В реальной жизни он хотел эмпирических фактов, он хотел и требовал искренности.

И он ее получил. 23 октября Мура выложила ему правду о своих чувствах. Она утверждала, что полюбила его в России и что это продолжалось и во время их пребывания в Зарове. А потом постепенно поняла, что больше не влюблена в него; любит, но не влюблена. Она старалась описать, что именно ушло, и коснулась своих чувств к Локарту – «что заставляет птиц петь, а человека – видеть Бога мысленным взором». Она ненавидела себя за то, что не чувствует восторга, находясь с Горьким, только нежность. «Я убедила себя, что все это не важно, что эту мучительную страсть можно подавить, но она продолжала расти». А затем Мура открыто сказала ему, что страстно желает «почувствовать, что моя жизнь снова осветилась той удивительной любовью, которая дает все и не требует ничего, и ради нее одной стоит жить. Такая любовь у меня была с Локартом и с вами – но она ушла». Без этого, оправдывалась она, «на что я гожусь, как вы можете нуждаться во мне?». По ее мнению, «оскорбительно принимать ваш восторг любви и не быть в состоянии петь с вами как один голос, не чувствовать возбуждения от ваших ласк». «Мой дорогой друг, – заключила она, – Бог знает, заставила ли я вас страдать; я заплатила за это в сто раз больше своими собственными страданиями»[600].

На какое-то время кризис прошел. Она проявила искренность, и это было все, о чем он просил. Но к декабрю жалобы возобновились. Мура, решив, что настало время снова стать незамужней, начала бракоразводный процесс с Будбергом. Считая ситуацию с Горьким улаженной и уступив работе и семье, Мура снова стала «осторожничать» в письмах к Горькому, выбирать слова, и он снова истолковал это как попытку скрыть свои чувства. Он предпочитал искреннюю жесткость ложной любезности. «Я не меньший эгоист, чем ты, – уверял он ее. – Я хочу, чтобы тебя вдохновляло человеколюбие хирурга и чтобы ты не испытывала таких мук, какие причиняла мне весь прошлый год. За последние несколько месяцев это было особенно тягостно и легкомысленно»[601].

Мура была потрясена и уязвлена его враждебностью. Обрушив на него шквал все более эмоциональных ответных писем, она уверяла, что любит его, извинялась за волнения, которые ему причинила, и отрицала, что есть секретный уголок души, который она скрывает от него. И она отмела обвинение в легкомыслии и мучительстве и напомнила ему, что именно он научил ее быть осмотрительной. Если он хочет «человеколюбия хирурга», то «не будет ли лучше вам быть таким же «хирургически» открытым со мной?»[602].

Горький, который не спал пять ночей, был взбешен. Они должны расстаться, решил он; их отношения должны закончиться. Он не мог работать без «основных условий душевного спокойствия», а его он не мог достичь, пока Мура будет мучить его. Он больше не мог выносить ее «осмотрительность».

Я много раз говорил тебе, что слишком стар для тебя. И я говорил это в надежде услышать твое правдивое «да!». Ты не осмелилась и не осмеливаешься сказать это, что создало и для тебя, и для меня совершенно невыносимую ситуацию. Твое влечение к мужчине, моложе меня по возрасту и поэтому более достойному твоей любви и дружбы, абсолютно естественно. И тебе совершенно бесполезно скрывать голос инстинкта за фиговым листком «красивых» слов[603].

Ее привязанность к более молодому мужчине – таинственному «Р» – возможно, существовала лишь в воображении Горького; это была выдумка для объяснения неудовлетворенности Муры. Не сохранилось никаких явных доказательств каких-либо отношений, а Мура никогда не умела скрывать свои любовные связи. Горький считал, что ее поездки в Берлин по его делам и в Эстонию для встреч с детьми были предлогами. Расстаться будет лучше, как сказал он ей: «Тебе не придется разрываться надвое, придумывать ложь «из-за заботы обо мне», сдерживаться и ломать себя». Приняв такое решение, сохранив гордость и достоинство, в конце своего письма он не выдержал: «В конце концов, я люблю тебя, я ревную тебя и т. д. Извини, может быть, тебе не нужно напоминать об этом… Как тяжело, как все это ужасно».

Она слишком далеко оттолкнула его. Горький ей был нужен, нужен как друг и литературный наставник, а также как гавань во враждебном мире. Понянчившись со своими чувствами с неделю, в начале января 1926 г. Мура написала Горькому высокопарное письмо. В нем она упоминала знаменитое прощальное стихотворение Сергея Есенина – русского поэта-эмигранта, который совершил самоубийство в Петрограде двумя неделями раньше. Молодой и очень красивый, Есенин был чрезвычайно популярным автором любовной лирики, молодым любимцем России и любителем женщин (он был недолго женат на Айседоре Дункан и недавно женился на внучке Толстого). Страдая от депрессии, он убил себя в гостиничном номере, оставив последнее стихотворение другу. Говорили, что из-за отсутствия чернил он написал это стихотворение своей кровью.

Цитируя это стихотворение в своем письме к Горькому, Мура подразумевала, что, возможно, она пытается получить аналогичные прощальные слова от него[604]:

До свиданья, друг мой, до свиданья,

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки и слова

Не грусти и не печаль бровей —

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей[605].

Наступило молчание. Горький в своей комнате над Неапольским заливом и Мура в занесенном снегом Каллиярве размышляли о своих чувствах.

Что случилось потом, не было зафиксировано документально. Возможно, телеграмма, телефонный звонок, просто успокоение и стихание чувств. Неделю спустя Мура снова написала Горькому. Она сообщила, что была больна, и извинилась за задержку с отъездом; скоро она уже будет в пути назад в Сорренто.

Мура вернулась в начале 1926 г., и отношения продолжились. Раны были подлечены, но не затянулись. В феврале Горький заметил, как она прячет письмо, когда он вошел в комнату[606]. К апрелю она уже снова путешествовала, занимаясь его издательскими делами и затруднительной финансовой ситуацией. Платежи из России не поступали, а ведь именно там была его самая большая читательская аудитория. Нехватка наличных денег была такой острой, что он думал о продаже части любимой коллекции нефритовых статуэток.

Когда Мура была в отъезде, в их отношениях снова появились трещины, и скоро они снова ругали друг друга за отсутствие писем и искренности в них. Мура написала Горькому, что, как ей казалось, она убедила его зимой, что планирует остаться его «женой» и не собирается покидать его. По ее словам, она «решила больше не видеться с «Р»[607].

Муре приходилось иметь дело не только с паранойей Горького. Она узнала, что муж ее сестры Аллы совершил неудачную попытку самоубийства. Как и Алла, он был морфинистом.

Тем летом дети Муры наконец встретились с мужчиной, который играл главную роль в жизни их матери столь долгое время, благородным и далеким человеком, от которого они получали рождественские подарки, но которого никогда не видели. Таня, которой теперь было десять лет, Павел, которому исполнилось одиннадцать, и шестнадцатилетняя Кира вместе с Мики приехали на поезде в Италию. Было жарко и душно, и после долгой поездки они добрались до Сорренто ближе к вечеру. В тот же вечер детей привели знакомиться с этим великим человеком. Первое впечатление Тани: он был очень высоким и худым, но излучал силу. Дети нервничали, но их успокоили добрый взгляд и мягкие манеры; они обнаружили, что могут расслабиться в его обществе. В их памяти он остался в вышитой татарской тюбетейке, с огромными свисающими усами; его легко можно было растрогать до слез, и он работал чуть ли не целый день. Он пытался участвовать в детских играх, но часто был вынужден прекращать это, так как от слишком большого напряжения начинал кашлять. «Было что-то человеческое и даже трогательное в этом огромном человеке с хриплым голосом, – вспоминала Таня. – Я считала его совершенно удивительным, серьезным и веселым, мягким с нами, детьми, и полным сочувствия ко всем»[608].

Если Мура надеялась, что знакомство Горького с ее детьми успокоит его, то она, возможно, оказалась права. Но следующий разлад между ними пришел с совершенно неожиданной стороны. Горький снова вызвал полемику в обществе, и на этот раз Мура встала на сторону общественности.

20 июля 1926 г. Феликс Эдмундович Дзержинский – наводящий ужас руководитель ЧК, здоровье которого редко было хорошим, да еще ухудшилось в ходе осуществления красного террора, наконец умер. Горький был его другом в дни, когда до революции они были объявлены вне закона, и оставался с ним в хороших отношениях. Под давлением со стороны Екатерины Горький поддался на уговоры написать панегирик. «Я совершенно ошеломлен смертью Феликса Эдмундовича, – написал он. – Я надоедал ему по различным вопросам, а так как он был одарен тонко чувствующим сердцем и сильным чувством справедливости, мы сделали очень много добра»[609]. Это было напечатано в советской прессе. Русские эмигранты по всему миру были возмущены. Это был хуже, чем превозносить Ленина. Они или их друзья и семьи пострадали от кулака ЧК Дзержинского. «Тонко чувствующее сердце»? Сколько невинных русских людей получили пулю в затылок от его палачей? Сколько еще голодали и умерли в его тюрьмах?

Мура была одной из этих заключенных. Но она умерила свое неодобрение и лишь сдержанно упрекнула Горького[610].

Дети провели у Горького два месяца и видели свою мать чаще, чем привыкли ее видеть (обычно она приезжала в Эстонию на две-три недели, да и эти визиты прерывались поездками в Таллин). Мура, по-видимому, забывала о том, что ее долгое отсутствие расстраивает их. Каждый август перед ее приездом в Каллиярве начинались приготовления: освобождали и убирали ее комнату, в нее ставили таз, кувшин для воды и переносное биде, собирали для нее цветы, и дом был готов к ее приему. По приезде она раскрывала чемодан, полный подарков для всех – там были блузка для Мики, шелковые чулки, разноцветные карандаши, граммофон, альбом для открыток… После того как подарки были открыты, они все отправлялись завтракать. Мура садилась во главе стола и была главной в разговоре. Она ожидала, что ее «будут обожать и относиться к ней как к «оракулу с запада»; она создавала атмосферу поклонения главной героине», – вспоминала Таня[611].

После нескольких недель различных игр и плавания в озере наступала пора отъезда. Мики становилась напряженной при приближении расставания, Павел и Таня – подавленными, зная, что Мура скоро уедет. Когда все ее вещи уже были упакованы, по старой русской традиции все собирались, чтобы помолчать минутку и благословить путешественницу в дорогу. Так как Мура всегда уезжала поздно вечером, дети были уставшими и взвинченными. Их тетя Зоря, которая вместе с Мики заботилась о детях во время отсутствия Муры, не одобряла этого эмоционально заряженного, затянувшегося, почти театрального прощания.

В конце осени 1926 г. брак Муры с Будбергом был расторгнут в берлинском суде безо всякой суеты в отсутствие обоих супругов.

На протяжении оставшейся части того года и в следующем году отношения Муры с Горьким продолжали шипеть и трещать и периодически взрывались шквалами жалоб и обвинений. Его письма расстраивали ее: он начал обвинять ее в неправильном ведении его дел, возлагая вину за свои финансовые проблемы на нее, а не на то, из-за чего они в действительности возникли, – политическую ситуацию в России и язвительные отношения, сложившиеся у него с эмигрантским сообществом, особенно писателями.

Но они все еще не могли отпустить друг друга. На протяжении периодов пребывания в Зарове и Сорренто Горький работал над своей эпической тетралогией «Жизнь Клима Самгина». Когда в 1927 г. первая часть произведения была опубликована в России, она была посвящена Муре – или «Марии Игнатьевне Закревской», как он все еще называл ее. Эта огромная, медленно развивающаяся, напряженная история жизни заурядного либерального юриста в среде интеллигенции дореволюционной России станет его последней книгой. Она была задумана как сатира на русских интеллигентов-эмигрантов – несколько лет спустя Горький выскажется о том, как, живя за границей, они «распространяют клевету о Советской России, подстрекают к заговорам и вообще ведут себя низко; большинство этих интеллигентов и есть самгины»[612].

Мура была готова двигаться дальше. Она продолжала переписываться с Г. Д. Уэллсом. Просила у него символов преданности – иногда саркастически – пытаясь воззвать как к его чувству юмора, так и к политическим убеждениям. Она поручила ему связаться с «правителями мира, кем бы они ни были», и попросить их помочь Эстонии в экономике и дать ей возможность оказывать сопротивление большевизму[613]. Она рассказывала о переводах его произведений на русский и немецкий языки и кокетливо флиртовала: «Не будьте таким сугубо деловым и скажите мне, когда я вас увижу!»[614] Муру никогда не покидала мысль каким-то образом перебраться в Англию и поселиться там. Уэллс знал всех нужных людей и имел деньги, власть и влияние.

Великобритания с каждым годом выглядела все более привлекательной. В 1927 г. внимание итальянской полиции усилилось. За Мурой началась слежка. Она также считала, что полицейские вскрывают ее корреспонденцию, и указала на это Горькому условной фразой на русском языке: «У Мери была овечка, и, куда бы Мери ни пошла, овечка шла за ней»[615]. Так как итальянские полицейские ее уже задерживали и допрашивали пару лет назад, ее паранойя была небезосновательной.

Итальянцы были не одиноки в своих подозрениях. Досье МИ-5 на нее к этому моменту велось уже несколько лет, да и французская разведывательная служба Deuxieme Bureau взяла ее на заметку и собирала сплетни, ходившие среди русских эмигрантов. «Эта женщина, по-видимому, является двойным агентом Советов и немцев, – гласил их отчет. – Она постоянно колесит по всей Европе». Далее в нем говорилось:

Считается подозрительной. Есть сообщения, что она получила несколько виз в страны Западной Европы и является невестой барона Будберга – бывшего тайного агента императора, который затем стал другом Максима Горького и Зиновьева и агентом Советов.

Обладает большим умом и образованием – говорит бегло и без акцента на английском, французском, немецком и итальянском языках – и является, по-видимому, очень опасной шпионкой на службе у Советов[616].

Некоторые свидетели утверждали, что она ездила в Россию, а специальная контора в Берлине предоставляла ей «особое разрешение на въезд такого рода, что никаких следов от поездки в ее паспорте не оставалось». Во французской разведывательной службе считали возможной вербовку Муры: «Она очень часто приезжает во Францию под предлогом визита к своей сестре. Баронесса Б., безо всякого сомнения, станет работать на нас, если мы будем ей платить».

Чего не знали ни французская разведка, ни МИ-5 в то время – так это того, за кем шпионит баронесса. На самом деле это были бывшие члены украинского правительства гетмана Скоропадского, которые теперь жили в ссылке в Берлине. Она продолжила играть свою роль двойного агента, которая началась для нее летом 1918 г. Муж ее сестры Аси – украинский князь Василий Кочубей был активным членом этого движения, и Мура использовала его как источник информации, которую передавала в Советский Союз[617]. Этот источник иссяк к 1929 г., когда сам Павло Скоропадский узнал, что она предавала гетманскую власть в 1918 г.[618] Ее контакты с украинскими эмигрантами прекратились.

Правда о деятельности Муры всегда смешивалась со слухами. О некоторых сплетнях она знала, но некоторые ограничивались страницами досье секретных служб. И лишь сама Мура знала, сколько правды – если она имела место – было в этих слухах. Если она действительно ездила в Россию после отъезда из нее в 1921 г. с информацией о Горьком или русских эмигрантах, то ей удалось скрывать это абсолютно от всех, кто близко знал ее; а единственные подозрения Горького на ее счет были лишь в отношении ее предполагаемой связи с молодым «Р».

Жизнь Муры с Горьким – но не их отношения – постепенно близилась к завершению. В 1928 г. Сталин, который силой проложил себе дорогу к вершине власти в Советской России после смерти Ленина, начал предпринимать попытки уговорить Горького вернуться на родину. Если он не хочет возвращаться, чтобы жить там, то пусть, по крайней мере, приедет с визитом. Мура пыталась отговорить его; она сказала ему, что ей не интересно возвращаться, и ему придется ехать одному.

Деньги стали все возрастающей проблемой для Горького. Сталин пообещал, что в России он получит собственность, машины и роскошный образ жизни. Изо всех уголков Советского Союза его бомбардировали письмами – почитатели Горького были расстроены отсутствием своего знаменитого писателя. Письма, которые должны были воззвать к тщеславию Горького, по времени совпадали с его шестидесятым днем рождения и были организованы по просьбе Сталина Генрихом Ягодой – начальником Государственного политического управления (ГПУ), которое сменило ЧК[619].

И хотя сама Мура высказывалась против поездки в Россию, теперь она присоединилась к пропагандистской кампании. В Берлине она встречалась с влиятельными в литературном и эмигрантском сообществах фигурами, возмещая ущерб, который он нанес своим отношением к «климам самгиным». Письма приходили ото всех титанов литературного мира – Теодора Драйзера, Джона Голсуорси, Джорджа Бернарда Шоу, Томаса Манна, Ромена Роллана, Джорджа Дюамеля, Г. Д. Уэллса и других, – и все они восхваляли его, называли «гением мировой литературы» и «мощной жизненной силой в новой России», умалчивая о зверствах советского режима и том факте, что Горький стал их апологетом. В день рождения 25 марта 1928 г. в «Нью-Йорк таймс» был опубликован хвалебный отзыв о нем, под которым стояли пятьдесят подписей[620].

Горькому были лестны такое внимание и низкопоклонство. Ему понравилось то, что он услышал о многих последних сталинских проектах, в том числе идея сельскохозяйственной коллективизации, в которой он увидел ответ на превращение «полудикого, тупого, грубого народа русских деревень» в «сельскохозяйственный пролетариат»[621].

Но больше всего Максим Горький – Алексей Максимович Пешков – тосковал по родине. В мае 1928 г. после семилетнего отсутствия в сопровождении своего сына Максима он совершил свой первый визит в Россию.

Во время этого первого летнего пребывания на родине он впервые встретился со Сталиным и Ягодой. Был устроен тщательно продуманный маскарад, когда Горького и Макса попросили надеть парики и изменить внешность, чтобы прогуляться по Москве. Горький не знал, что большинство из тех, с кем он общался в тот день, были частью тщательно продуманной мистификации, которая завершилась специально приготовленным обедом на вокзале – якобы это был обычный обед, но он ничуть не был похож на обычную еду, которую мог съесть простой гражданин.

Горький был готов обманываться; он хотел верить, что Советский Союз – хорошее место для жизни. Время, когда он осуждал большевиков, давно прошло. В ответ Сталин отдал должное его популярности и способности объединить и умиротворить простых людей[622]. Так началось ухаживание, которое в конечном итоге вернет Горького из изгнания на Родину навсегда.

Возобновление отношений Горького с Советской Россией совпало с концом его интимных отношений с Мурой. Но она продолжала заниматься его делами – правами на переводы, экранизациями и изданием его произведений, а также делала все это и для других писателей.

В то же время она поощряла внимание к себе со стороны Г. Д. Уэллса.

Уэллс постепенно рвал свои связи с женщинами, которые были в его жизни. Ребекка Уэст была в прошлом, а его жена Джейн болела. Он находился в своем доме на Французской Ривьере неподалеку от Грасса вместе со своей любовницей Одеттой Кеун, когда Джип прислал ему весть о том, что у Джейн рак. Уэллс вернулся домой и оставался рядом с ней до самой ее смерти в сентябре. Теперь, когда он стал свободен, Одетта не видела причин, по которым Уэллс не мог бы на ней жениться. Но из-за ее непостоянного характера, требований, которые она ему выдвигала, и ожесточенных ссор, которыми были отмечены их отношения, он не торопился заключать второй брак. Она часто вскрывала почту Уэллса и была потрясена, когда обнаружила, что он переписывается с Мурой. Уэллс понимал, что ему следует полностью порвать с Одеттой, но не мог набраться храбрости или собрать волю в кулак.

Мотивы, которые толкали Муру к поддержанию отношений с Уэллсом, были сложными. Он был влиятельным человеком, и, как литературно образованная женщина, она не могла не восхищаться им, а будучи романтичной личностью, чувствовала к нему влечение, но маловероятно, чтобы по-настоящему любила его. В отличие от Горького и Локарта Уэллс очень сдержанно оценивал ее интеллект или таланты. Он считал ее привлекательной и рассудительной, но полагал, что она мыслит «как русская: слишком много, бессвязно и с тем оттенком философской претенциозности русского разговора, который не имеет конкретного начала и приходит к неизбежному выводу». Она была «образованным человеком, который думает как литературный критик, а не руководствуется наукой». Он сравнивал не в пользу Муры ее ум с умом своей жены и дочери, «в основе образования которых лежала наука и которые мыслили английскими категориями»[623]. Уэллс верил в рационализм даже в приложении к политике. Некоторые из его более молодых современников, таких как Джордж Оруэлл, считали это роковым недостатком, который мешал ему увидеть человеческий характер.

Вероятно, Уэллс высказал свое мнение по этому поводу Муре, так как в переписке с ним после суматохи вокруг поездки Горького в Россию она написала умиротворяюще, что пытается «поменять свои азиатские привычки на западные»[624]. Мура всегда с благодушием воспринимала, когда он критиковал стиль ее прозы или ее английский язык («Я действительно сказала «уведомление»? Какой стыд!»)[625]. В более поздние годы жизни его педантизм заставлял ее стискивать зубы, но пока лишь забавлял ее.

В июле Мура вернулась в Каллиярв. Там по прошествии четырех лет она написала тому единственному мужчине, который ценил ее ум и таланты выше прочих, никогда не упрекал ее за «азиатские привычки» и не относился к ней ревниво как к своей собственности.

«Дорогой Малыш, – написала она, – как у тебя дела?» С мрачным юмором Мура вспомнила о нарушении клятвы, которую дала четырьмя годами ранее. «Русская пословица права, когда говорит, что горбатого могила исправит»[626]. Она спросила, не сможет ли он приехать в Париж или Берлин в ближайшее время и не хочет ли с ней встретиться. Она очень хотела узнать, что случилось со «знаменитой книгой», которую он планировал написать, и как продвигаются дела с его воспоминаниями.

Локарт ответил, и она, увидев написанное его рукой свое имя, в своем ответе призналась: «Десять лет словно унеслись прочь и превратили меня в счастливую молодую глупышку, которая когда-то разрывала конверты твоих писем дрожащими пальцами». 28 июля Мура написала еще раз, напоминая ему, что прошло уже десять лет с того дня, когда «я пешком вышла из Нарвы, чтобы присоединиться к тебе в Москве»[627].

Пока Мура продолжала льстить и очаровывать Г. Д. Уэллса, она вернулась к привычке, которая возникла у нее в начале романа с Локартом десять лет назад, – передавать ему информацию. Горький вернулся в Сорренто после поездки в Россию, и до Локарта, который зарабатывал себе на кусок хлеба, ведя колонку сплетен для лондонской ежедневной газеты Evening Standard, дошел слух, что он «поссорился с большевиками». Мура опровергла это и написала ему о слабом здоровье Горького и необходимости работать над написанием оставшихся частей его эпического романа. «Пожалуйста, не используй мое имя, когда будешь писать об этом», – предупредила она[628].

В будущем Мура окажется очень полезной в качестве источника сплетен об известных и высокопоставленных людях. Все было не так, как в годы их молодости. Поставлять разведывательную информацию влиятельному дипломату, вовлеченному в серьезные политические события, было не то же самое, что передавать сплетни газетному обозревателю, к тому же довольно непритязательному.

Имея связи с Локартом и Уэллсом, Мура старалась получить разрешение на въезд в одну-единственную страну, в которую она больше всего хотела попасть, – Англию.

13 июня 1928 г. Мура подала документы на визу. Она объяснила, что хочет сопровождать свою приемную дочь Киру, которой исполнилось восемнадцать лет и которая получила место в лондонском колледже Питмана для обучения делопроизводству. Одним из ее рекомендателей снова был ее давний друг из SIS Эрнст Бойс (который, по более поздним слухам, оказался советским двойным агентом)[629]. После обмена несколькими письмами между различными правительственными департаментами и полицией ее заявление снова было отклонено на том основании, что она неблагонадежный человек.

Горький, который постоянно думал о возвращении в Россию, спросил, не намерена ли Мура поехать с ним. Она отказалась. Если она будет жить в России, то не сможет видеться с детьми. «И эта мысль, то есть расставание с тобой, – очень и очень мучительна, радость моя, поверь мне!» – писала она[630].

В августе 1928 г. она отправила Павла в берлинскую школу. Этот опыт оказался неудачным, так как в марте следующего года один его преподаватель привел пятнадцатилетнего подростка в гостиницу, где пытался выведать его политические взгляды и назвал Муру революционеркой. Павел встал на защиту матери и ударил преподавателя. Оба были выгнаны из школы. Павел убежал и исчез на несколько дней: он жил в гостинице и, чтобы заплатить за проживание, мыл посуду[631]. Мура перевела его в другую немецкую школу, где он оставался до тех пор, пока не был призван на военную службу в Эстонии.

К 1929 г. Мура большую часть времени жила в Берлине в неряшливой маленькой квартирке на Кобургерштрассе – переулке в районе Шёнеберг. Она проводила время, общаясь и развивая свой издательский и переводческий бизнес. Обладая доверенностью на права издания книг Горького за рубежом, она могла свободно вести переговоры об их переводе[632]. Мура выступала в роли его литературного агента и лично работала над переводом многих книг. Она также начала организовывать иностранные публикации книг неизвестных русских писателей.

В 1929 г. наконец реализовалась возможность, которую она ждала и ради которой работала.

Весной Г. Д. Уэллс приехал в Германию. Он читал в Берлине лекцию, которую озаглавил «Здравый смысл всемирного мира». Когда он собирался продолжить, ему вручили письмо от Муры. Она видела рекламу этой лекции и ухватилась за возможность встретиться с ним. После лекции, когда слушатели разошлись, она предстала перед ним, «высокая, со спокойным взглядом, бедно одетая и полная достоинства, и при виде ее мое сердце потянулось к ней»[633].

Она постарела и прибавила в весе, но это не имело никакого значения. Уэллс попался. На следующий день они обедали вместе с Гарольдом Николсоном. После Николсон рассказал своей жене Вите Сэквилл-Уэст, что Уэллс флиртовал с Мурой почти весь вечер[634]. Они закончили вечер «в ее убогой квартирке», как вспоминал Уэллс. «Начиная с момента нашей встречи мы были любовниками, как будто и не расставались»[635]. Мура получила шанс, которого так ждала.

Почти сразу же после отъезда Уэллса из Берлина приехал Локарт. Она сообщила ему все новости о предполагаемом возвращении Горького в Россию и призналась, что намеревается покинуть его, пока он в отъезде[636].

Они провели неделю вместе, и эта встреча снова разожгла в Муре пламя. Любовь, которую она пыталась привести к достойному финалу в Хинтербрюле, снова овладевала ею. Она хотела вернуть его себе, помочь ему выбраться из унизительной и неинтеллектуальной литературной дыры, в которой находился. Больше всего она хотела вернуть его себе навсегда. Постигая еще раз художественную истину, она чувствовала, что Европа находится на грани другого большого пожара и у них есть совместные обязательства, уходящие корнями в их прошлое. «Почему бы тебе не уступить мне? – писала она ему. – Почему даже не «пожертвовать» собой? В конце концов, так иногда делают, а я хочу тебя – и так сильно»[637].

Она так и не сможет отказаться от него – только могила смогла исправить горбатого.

Летом 1929 г. исполнилось одно из ее самых заветных желаний. В июне Эрнст Бойс (который ушел со службы SIS в отставку в 1928 г.) прислал в Отдел паспортного контроля письмо, в котором обещал «лично гарантировать, что нет никаких политических причин, по которым баронессе Будберг нельзя было бы посетить Англию»[638]. Наконец после десяти лет предпринимаемых попыток ей выдали визу, чтобы въехать в страну, которая была почти ее духовной родиной.

Глава 19. Не настолько глупа. 1929–1933 гг.

Среда 18 сентября 1929 г., Дувр, Англия

Первое, что увидела Мура в Англии, была внутренняя гавань под меловыми скалами, у причалов которой теснились буксиры и пароходы, курсирующие через Ла-Манш. Корабль из Кале с крутым носом, из трубы которого валил дым, пристроился рядом с доком.

Маленькая девочка, которой теперь было тридцать семь лет и которая знала английский язык с колыбели, чьи ближайшие друзья были англичане и которая рисковала своей жизнью ради интересов англичан, наконец взглянула на страну, к которой ехала более десяти лет[639].

У нее не было много времени, чтобы вникать. Виза, которую ей неохотно дали, была действительна только одну неделю, а ей нужно было сделать дела и повидаться с людьми.

Ее главной целью было увидеться с Г.Д., и, устроив Киру в Лондоне (Лондоне!), она отправилась в Эссекс, где у Г. Д. Уэллса был загородный дом. Истон-Глиб был симпатичным, скромным домом в викторианском стиле в поместье Истон-Лодж. Г.Д. снимал его у графини Уорикской Дейзи Гревиль с 1910 г. Это было его убежище, и многие книги Уэллса были написаны именно здесь, среди прочих «Мистер Бритлинг пьет чашу до дна» – его роман о человеческой храбрости во время войны: прототипом места действия была деревня Истон. Книга «Мистер Бритлинг» была популярна в большевистской России и была одной из двух книг, которые Яков Петерс дал Локарту, когда тот находился в заключении на Лубянке (другая книга была «Государство и революция» Ленина)[640].

Г.Д. и Мура провели вместе неделю. Мура должна была увидеть сады, которые ему так нравились и почтовые открытки с изображениями которых он посылал ей. А затем они поехали в Лондон, где у Уэллса была квартира по адресу: 614, отель «Сент-Эрминз» на Кэкстон-стрит, Вестминстер.

Они культурно и благопристойно проводили время – или, по крайней мере, Мура пыталась поддерживать такое положение вещей. Ей приходилось приспосабливаться к точке зрения Г.Д. на нее, и она была склонна его недооценивать. Привыкшей к восхищению умных мужчин, которые обращались с ней как с равной им по интеллекту – или по меньшей мере как с одаренной протеже, – было нелегко приспосабливаться к мужчине, который ценил ее ум, но, похоже, хотел относиться к ней в игриво-романтической манере. Как ей следовало отвечать на это?

Мура выбрала легкомыслие, заряженное колкостью, чтобы провоцировать его ревность. После короткой поездки в Англию она вернулась на континент. Остановившись в гостинице «Морис» в Париже, она написала короткую записку Г.Д., намекнув, что ждет встречи с «неверным поклонником» (очевидно, Локартом). Еще больше удовольствия, писала она, доставляет мысль о том, что можно «написать тебе, чтобы сообщить, насколько очаровательным и восхитительным ты сделал мой визит в Лондон, милый». Она с легким сердцем принижала себя: «Я очень благодарный человечек… и никогда не забуду это»[641].

Это был ошибочный подход. Муру поразил его ответ, в котором он посетовал на краткость и тон ее записки: у него сложилось впечатление, что, развлекшись, она теперь «пойдет своим путем». Встревожившись, она написала ему более длинное письмо по возвращении в Берлин. Отрицала, что хотела порвать с ним. Наоборот, утверждала она, «я хочу – и это так по-женски, даже если и «нерационально» – почувствовать, что я принадлежу тебе». Еще с петроградских времен он очень много значил для нее, и ее «глупое письмо из Парижа» было написано, чтобы «ты не почувствовал мою душевную боль». Одно качество Уэллс почувствовал в ней – ее силу, и она играла на этом. «Да, я сильная, надеюсь, достаточно сильная, чтобы не быть глупой». Но она убеждала его: «Не будь слишком сильным, мой милый Г.Д., будь немножко «слабым»… если это означает думать обо мне больше, чем следует»[642].

Если «обработка» Уэллса стоила Муре немного ущемленной гордости, то она не показывала этого. Она узнала, как важно подыгрывать мужскому тщеславию, в тюрьме ЧК, когда ее объектом был Яков Петерс, и ее «тренировка ума» оттачивалась годами общения с сотрудниками тайной полиции, шпионами, комиссарами и дипломатами. Один англичанин, каким бы он ни был известным, не должен был оказаться слишком серьезным вызовом для женщины с таким талантом.

Но вполне могла иметь место и скрытая мотивация: Мура не просто «обрабатывала» или соблазняла, а готовила его. Если слухи о том, что она шпионила по заданию советского правительства, были правдивыми, и опасения секретных служб Великобритании и Франции имели под собой веские основания, то Великобритания была вдвойне хорошим местом для ее пребывания там. Круг общения Уэллса был интернациональным: в него входили члены королевских семей и писатели, кинозвезды и аристократы, а также политики, занимавшие самые высокие руководящие посты в своих странах. Локарт тоже, хотя и не был так хорошо известен, как Уэллс или Горький, общался с богатыми и известными людьми, включая в тот или иной период времени Уинстона Черчилля, Освальда Моли, лорда Бивербрука, Брендана Бракена, принца Уэльского и Уоллис Симпсон. В окружении этих двух мужчин любой шпион, чьей профессией были политические сплетни, нашел бы богатую поживу.

Но в ней жила и глубокая эмоциональная потребность. Ее мужчины никогда не были для нее просто инструментами – и меньше всего Локарт. Даже ее дочь Таня не могла осветить скрытые ниши характера Муры. Она не могла понять, как «человек, столь много страдавший и потерявший, как моя мать, мог все еще ожидать и внушать такое низкопоклонство».

Одним из способов, с помощью которого она добивалась этого, без сомнения, было внушение эмоционального влечения: однажды она рассказала одной моей приятельнице, что думала, будто мужчины станут сохранять привязанность к ней, если она с ними переспала. И все же остается вопрос: в какой мере это было эгоистическим желанием манипулировать людьми, или это был ответ на ее сильную внутреннюю потребность? Безусловно, как только мужчина привязывался к ней, она не отпускала его; и это, по-видимому, отчасти и привлекало людей, попавшихся на ее удочку[643].

Исправив свою изначальную оплошность, Мура принялась налаживать постоянные отношения с Уэллсом. Но при этом ни один из них не был ни свободен, ни постоянен. Горький все еще жил в Сорренто, и Мура по-прежнему была отчасти членом его домохозяйства. И в то же время она периодически продолжала свои отношения с Локартом.

Тем временем Уэллс все еще состоял в запутанных отношениях с Одеттой Кеун. Она жила на Ривьере, куда он приезжал зимой. Он отказывался видеться с ней в других местах и держал свои новые отношения от нее в секрете, боясь обвинений, которые, без сомнения, последовали бы. Несмотря на абсолютную уверенность в том, что он любит именно Муру, Уэллс никогда не умел заканчивать отношения с женщинами аккуратно, и теперь, когда ему пошел шестой десяток, не мог выдержать еще один бунт в своей повседневной жизни. После смерти Джейн Уэллс пережил душевную драму и чувствовал, что собственная жизнь близится к концу, заставляя его ощущать необходимость завершить важную работу; он не хотел ничего такого, что могло бы помешать.

Уэллс ясно дал понять Муре, что намерен остаться с Одеттой, что у них с Мурой не должно быть детей и он не ожидает от нее верности[644]. Тронутый ее «убогим», бедственным существованием, Уэллс назначил ей ежегодную выплату в размере двухсот фунтов стерлингов, что было дополнением к ее доходам от бизнеса, составлявшим около восьмисот фунтов стерлингов.

Условия Уэллса прекрасно устраивали Муру. Летом Горький уезжал в Россию, а Уэллс проводил зимы с Одеттой, так что все складывалось прекрасно. И у нее еще оставалось время, чтобы развлекаться с Локартом.

По-видимому, Уэллс не понимал, что отношения Муры с Горьким носили сексуальный характер. Он по-прежнему полагал, что она просто его секретарь. Он также не знал и о силе ее чувства к Локарту. Он считал себя единственным мужчиной, которого она любит. И все же хотя Мура и говорила ему, что любит его и принадлежит ему, эти признания не были похожи на идущие от всего сердца, бурные признания в любви, которые она делала Локарту.

Молодость Муры прошла, и она была уже женщиной среднего возраста. И новое чувство – осознание присутствия поколения женщин моложе ее по возрасту, вызывало раздражение.

В октябре 1929 г. Мура на некоторое время забрала Киру к себе в Берлин. Квартирка была небольшой, и вскоре она обнаружила, что присутствие Киры раздражает и стесняет ее. Ей плохо удавалось представлять симпатичную молодую женщину в компаниях людей, и она испытывала ревность, если какие-нибудь мужчины обращали на нее внимание. Казалось, Мура обижается на нее, на то, что она вторгается в ее жизнь и становится вместо нее центром внимания. Кира прожила с ней лишь несколько месяцев.

В 1930 г. здоровье Горького стало хуже, чем обычно. Его туберкулез особенно обострился той зимой, и он не смог ухать в Россию. Мура оставила его в Италии и поехала провести немного времени с Аллой. Ее муж снова совершил попытку самоубийства, которая на этот раз увенчалась успехом, и к Алле вернулось пристрастие к морфию. В марте Мура устроила ее в приют для наркоманов, но она не была достаточно больна, чтобы ее могли удерживать там силой, и Алла оттуда сбежала. Мура написала Горькому, чтобы извиниться за то, что не приехала на день его рождения, и продолжала присматривать за Аллой. В июне она устроила сестру в больницу, специализировавшуюся на лечении наркотической зависимости. В это же время она работала над переводами «Клима Самгина» Горького и занималась издательскими делами[645].

Ей удалось найти время, чтобы еще раз получить английскую визу и провести некоторое время в июне с Уэллсом в Истон-Глибе. Когда Мура приехала туда, там гостил сын Уэллса от Ребекки Энтони Уэст. Он был на прогулке, когда прибыла Мура, а возвратившись, увидел своего отца и ее сидящими на садовой скамейке у дерева. «Их лица озаряла радость оттого, что они снова вместе, и явное счастье на лицах делало картину незабываемой. Когда мой отец был счастлив, он был самым приятным из людей, в компании которых хотелось находиться». Энтони вернулся домой к своей матери и, чуть не лопаясь от возбуждения, рассказывал о том, как замечательно провел время, но Ребекка холодно его встретила, она рассердилась оттого, что ее сын оказался таким изменником[646].

Уэллс и Мура провели время в Лондоне, где Мура начала внедряться в английский литературный и издательский мир. Она была представлена грозной Барбаре Бэк – директору издательства «Хайнеман», акуле, которая, по слухам, спала одновременно с Сомерсетом Моэмом, его секретарем и своим возлюбленным Джеральдом Хэкстоном. Она приказала своему курьеру – молодому Руперту Харт-Дэвису играть вместе с ней в паре в матче по бадминтону с Мурой и Уэллсом. Потом они отправились в новую квартиру Уэллса на Бейкер-стрит, чтобы выпить чаю. Харт-Дэвис остался под впечатлением от Муры, назвав ее энергичным, увлеченным противником на игровой площадке. Она отказалась от чая, предпочтя «бренди с содовой и большую сигару», за которыми обсуждала с Уэллсом политику и правительство[647]. Она произвела глубокое впечатление на двадцатитрехлетнего молодого человека. В более поздние годы жизни он обожал Муру за ее доброту и сердечность. «Она обнимала вас не просто руками, а всем своим «я»[648].

В оставшуюся часть того лета она не спеша возвращалась к больному Горькому в Сорренто через Париж, Берлин и Эстонию. Но к октябрю снова уже была в Лондоне, где обедала с Локартом в гостинице «Савой», прежде чем уехать в Геную и Берлин. Они с увлечением обсуждали последнюю сплетню – Мура рассказала ему, что писатель Арнольд Беннет пресытился своей любовницей-актрисой и «утратил свое вдохновение, с тех пор как она заставила его отказаться от ношения рубашек в цветочек»[649]. Она потчевала его рассказами о Горьком, который потратил все свои деньги и зарабатывал лишь около трехсот фунтов стерлингов в год, несмотря на то что в России ежегодно продавалось более двух с половиной миллионов его книг. Сталин не выпускал деньги из страны, делая невозвращение на родину невозможным для Горького. Тем временем с каждым годом Мура все меньше и меньше виделась с ним и проводила все больше времени в Великобритании.

С каждой поездкой она расширяла свою социальную сеть, собирала новую информацию, добавляла новых авторов в список «Эпохи». И слухи о ней никогда не утихали – говорили, что ее поездки были прикрытием для деятельности то ли как советской шпионки, то ли двойного английского агента. И в то же время неугомонные и сильные чувства заставляли ее заводить новых любовников.

Она не жила в доме Уэллса, когда была в Англии; вместо этого останавливалась у графа Константина Бенкендорфа и его жены. Константин – дальний родственник ее погибшего мужа Ивана, был сыном графа Александра Константиновича Бенкендорфа – последнего посла имперской России при Сент-Джеймсском дворе. Вдова Александра – графиня Софья поселилась в Англии после его смерти в 1917 г., сдав в аренду свой лондонский дом и живя в причудливом садовом домике Лайм-Килн в Клейдоне, графство Суффолк, где выращивала розы. Софья умерла в 1928 г., и Константин унаследовал Лайм-Килн. Смело объявив о своей связи с семьей Бенкендорф и пустив в ход все свое обаяние, Мура обрушилась на Константина, ожидая от него гостеприимства, – и получила его[650]. На протяжении последующих полутора десятков лет она получала его в большом объеме.

Будучи либералом по политическим взглядам, Константин женился на арфистке Марии Корчинской и имел семилетнюю дочь Натали. Константин был старше Муры на двенадцать лет, служил на русском императорском флоте, был взят японцами в плен во время войны 1905 г. и некоторое время работал в Лондоне со своим отцом. Живя там, он подружился с писателем, путешественником и светским львом Морисом Бэрингом, который ввел его в политический и литературный круги, в которые входили Артур Бальфур, Джордж Бернард Шоу, король Эдуард VII и Герберт Уэллс. Константин вернулся в Россию перед Первой мировой войной, чтобы заниматься семейным поместьем, и проживал в квартире в Санкт-Петербурге вместе с Бэрингом. После революции он решил связать свою судьбу с пролетариатом и поступил служить на Красный флот. Но его карьера там не сложилась ввиду подозрений, которые внушало большевикам его происхождение. В разное время он сидел и в Кремле, и в Бутырке – той самой тюрьме, в которой Мура провела две ужасные недели в сентябре 1918 г.[651]

Так как они были ветеранами-сидельцами чекистской тюрьмы и прогрессивно мыслящими аристократами, работавшими на большевиков, наверное, между ними и возникло взаимопонимание, которое повлекло Константина и Муру друг к другу. Как и Муру, некоторые русские эмигранты считали Кони советским шпионом[652]. Кое-кто считал, что знакомство с ним Муры предшествовало ее появлению на пороге его дома в Лондоне в 1930 г. Когда-то он служил пограничным комиссаром в Эстонии в то время, когда Мура пересекала ее границу[653].

Константин был похож на Ивана – невозмутимый, прямой и склонный к полноте. Но по темпераменту он был ближе Муре – прогрессивно мыслящий, либеральный, умеющий приспособиться к обстоятельствам и утонченный. Он был флейтистом и, уйдя с флота, поступил в оркестр, где и встретил свою жену Марию. Ему было сорок лет, ей – двадцать семь. Они бежали из России в 1924 г. и присоединились к графине Софье в Англии. Как и многие другие русские эмигранты, Кони не нашел себе дела в Англии и стал играть в азартные игры, предоставляя жене зарабатывать им на жизнь. Большую часть своего времени она проводила в Лондоне, устраивая свою карьеру, пока Кони жил в Лайм-Килн.

Через несколько месяцев после приезда в Англию Мура сумела растопить сердце Кони. У них начался роман, которому было суждено продлиться пятнадцать лет. Он был обаятельным человеком, вызывавшим симпатию и восхищение[654]. Когда Мура рассказывала о себе одному другу много лет спустя, она сказала: «Горького и Уэллса я любила. К Константину я испытывала физическую страсть, которую он удовлетворял»[655]. Его дочь Натали, которая знала об этом романе из семейных сплетен, росла, ненавидя Муру[656]. Когда ее в возрасте двенадцати лет в 1935 г. привезли на каникулы в Каллиярв, ее сильно раздражало общение с Мурой, и она возненавидела всю ее семью. И хотя она сочла Таню красивой, ей сильно не понравился Павел, а в Кире девочка увидела «религиозную маньячку, ежедневно ходившую на обедни, со странностями в голове»[657].

Разветвленная семья Бенкендорф, с которой Мура и без того была в натянутых отношениях, еще больше охладела к ней из-за этого романа. Константин тратил на Муру деньги – покупал ей драгоценности, водил в театр и на балет. Натали считала своего отца смелым, но морально слабым человеком и полагала, что Мура «его проглотила»[658]. Мура даже имела наглость приехать с Уэллсом в Клейдон навестить Кони. Только женщина таких моральных устоев, как Мура, осмелилась бы привезти одного любовника к другому на выходные[659].

В жизни Муры было много любовников. Горький в Сорренто, который все еще колебался, бросать ли свою любимую Италию и уезжать ли на родину навсегда, Константин – источник страсти и интриги, и Уэллс, которого она держала в неведении, и он думал, что у нее единственный. Уэллс считал, что Мура «не лихорадочно похотливая женщина, как Одетта», и может спать только с мужчиной, которого любит[660]. Это было правдой, но, как и ум Муры, Уэллс недооценивал ее способность любить мужчин.

На протяжении всего этого времени нить, которая связывала ее с Локартом, по-прежнему оставалась крепкой. И между ними существовала потаенная правда: будь это только возможно, она хотела не расставаться с ним, исключив все и всех остальных в мире.

Жизнь Локарта была полной неразберихой. Он по-прежнему вел свою колонку сплетен, по-прежнему был в долгах и мучился в своем развалившемся браке. Мура хотела помочь ему. Она пыталась внушить ему, что нужно взять себя в руки, разобраться с долгами и писать что-нибудь существенное. «Это женщина большого ума и великодушия», – записал он в своем дневнике в начале 1931 г.[661] Локарт знал, как с ним стало трудно и какого напряжения это стоило для женщины, которая все еще слишком любила его. Однажды она сказала ему, что он «немного сильный, но недостаточно силен, немного умный, но недостаточно умен, и немного слабый, но недостаточно слаб»[662]. Теперь убеждала его «перестать портить себе жизнь» и воспользоваться возможностями, которые открывались перед ним. «Ты должен иметь время, чтобы писать, и должен бороться со своими физическими проблемами… Почему ты меня не слушаешь?»[663] Время от времени они встречались и снова разжигали старое пламя, а иногда – очевидно, когда она сильно пила или доводила себя до страсти, – она писала ему бурные письма неровным почерком: «Мой милый, ты должен знать, как сильно я тебя люблю… вся моя любовь – тебе» – и клялась, что ее любовь ничуть не уменьшилась с 1918 г.[664]

В 1931 г. Горький почувствовал себя достаточно здоровым, чтобы снова приехать в Москву. Мура занялась продажей его коллекции нефритовых статуэток, чтобы увеличить доход в Европе, но ее расстроило, что она получила лишь половину той суммы, какую хотела бы получить за нее[665]. На Рождество 1931 г. состоялась помолвка Киры. Ее женихом был Хью Клегг – врач и редактор «Британского медицинского журнала». Бракосочетание состоялось в русской православной церкви в Лондоне на следующий год[666].

К 1932 г. Локарт совершил хороший рывок в написании своих воспоминаний, основанных на его дипломатической карьере и шпионской деятельности. Желая, чтобы книга вышла надлежащего качества, а также стремясь контролировать то, что он в ней написал, Мура проявила к ней большой интерес и обратила на нее свой опытный редакторский глаз. В марте во время угнетающе скучного пребывания в Каллиярве («этой маленькой хижине»), в ответ на какое-то замечание Локарта, что все пропало, она мимоходом упомянула в письме, что «Р» не умер, как сказал наш друг»[667]. Еще один таинственный «Р». Это был явно другой «Р», не тот, который бесил Горького.

Почти наверняка Мура имела в виду Сиднея Рейли – агента SIS и бывшего сообщника Локарта в заговоре латышских стрелков. Рейли исчез во время выполнения своего задания в России в 1925 г. Предполагали, что он мертв – застрелен вскоре после перехода границы. Позднее выяснится, что Эрнст Бойс из SIS, который якобы был советским двойным агентом, намеренно отправил его в ловушку. Некоторые будут считать, что смерть Рейли была инсценирована, а агент украинского происхождения на самом деле перешел в лагерь противника[668]. Если это было правдой и если Мура знала об этом, то она, вероятно, была глубоко вовлечена в шпионаж, как и утверждали ее обвинители.

Это была правдоподобная идея. Рейли всегда был решительно настроен против большевиков, но в конце 1918 г. Локарт, который только-только вернулся из России, получил от него письмо. На этот раз Рейли остановился в лондонской гостинице «Савой» накануне возвращения в Россию с Джорджем Хиллом. В своем письме, которое держалось в секрете еще долго после смерти Локарта, Рейли писал, что большевизм «непременно в процессе развития завоюет мир… и ничто – меньше всего все ожесточенные реакционные силы – не может остановить эту нарастающую волну». Он высказал свое мнение, что «столь осуждаемые и плохо понимаемые «Советы», которые являются внешним выражением большевизма в приложении к практическому управлению страной, это ближайший известный мне подход к настоящей демократии, основанной на истинной социальной справедливости». Более того, он полагал, что «им, возможно, суждено привести мир к высочайшему идеалу управления государством – интернационализму»[669].

Рейли хорошо знал Локарта и, несомненно, был в курсе его симпатий к социализму, его недовольства английской интервенцией и, возможно, подозревал, что Локарт рассматривал возможность остаться в России ради Муры. Он вполне мог быть перебежчиком. Если Мура действительно сказала Локарту, что смерть Рейли была инсценировкой, то это было необычайным безрассудством или смелым доверием. Если и было что-то, чему Мура так и не научилась сопротивляться, то это побуждение дать людям понять, что она держит руку на пульсе того, что находится за пределами их знания.

В течение 1932 г. Муру и Уэллса все чаще видели вместе. Они проводили выходные в загородном особняке лорда Бивербрука (начальника Локарта) в Черкли-Корт, и Уэллс дал Муре ключ от своей квартиры на Бейкер-стрит. В апреле они вместе провели отпуск в Эскоте, остановившись в гостинице «Роял», которой управлял эксцентричный Джон Фотерджил, носивший зеленый костюм с медными пуговицами и башмаки с пряжками и державший на территории гостиницы трех слонов. Муре нравилось кормить их «еблоками», как она говорила, нарочно усиливая свой русский акцент.

Именно здесь Уэллс впервые заговорил с Мурой о браке. Неудивительно, что она была против этой идеи. Настаивала, чтобы у них все продолжалось как обычно, и была непреклонна в том, что не хочет ничего менять в их отношениях.

Уэллс был на грани разрыва с Одеттой Кеун, но, несмотря на разговоры о браке с Мурой, он все еще не положил конец этим отношениям. Его возмущало бурное поведение Одетты, но он, видимо, боялся сказать ей, что между ними все кончено. Когда годом ранее у Уэллса диагностировали диабет, Одетта приехала в Лондон, прошла короткие курсы медсестер и потребовала, чтобы ей разрешили ухаживать за ним, надеясь, что он женится на ней из благодарности. Уэллс сказал ей, что сам вполне способен позаботиться о себе и, безусловно, не желает ее вмешательства. Впервые увидев Муру в своей домашней обстановке, он понял, как мало у них общего и как его смущают ее экстравагантное поведение и нелепая одежда.

В конце 1932 г. Уэллс провел с ней зиму в Грассе последний раз. Становясь все более подозрительной, Одетта обнаружила письма от Муры. Она пригрозила самоубийством и сказала, что опубликует и продаст письма, которые Уэллс когда-то писал ей, и напишет книгу об их совместной жизни. Уэллс и Одетта расстались в марте 1933 г., а в 1934 г. она опубликовала книгу «Я открываю англичан», в которой фигурируют убийственные комментарии об отношении англичан к сексу. Уэллс воспринял это спокойно и сказал ей, что рад успеху ее книги. Одетта сказала ему, что очернила его имя на приеме с Ллойд Джорджем и Стэнли Болдуином. «Все они слушали о тебе и твоей Муре. Знаешь, я придумала для нее имя. Оно станет известным всему Лондону. Такое смешное имя. Весь Лондон будет смеяться над тобой. Я называю ее… баронессой Бедбаг (bedbug – постельный клоп по-англ.)»[670]. Если бы Одетта только знала, что мужчины в английском правительстве слышали и худшие сплетни, чем о Муре Будберг.

Уэллс был настолько увлечен Мурой, что ему было все равно, что делает Одетта. Он знал о ее недостатках (тех, по крайней мере, которые смог и хотел увидеть) и все равно любил ее. В 1934 г. он записал свои размышления о Муре, пытаясь разобраться, что же так его зацепило.

Это неряшливая женщина с морщинами на беспокойном лбу и сломанным носом… с седыми прядями в волосах. Она немного склонна к полноте. Ест очень быстро, кладя в рот еду огромными порциями. Она пьет огромное количество водки и бренди без каких-либо явных последствий. И у нее четкий мягкий голос, немного глухой, возможно, от чрезмерного курения сигарет. Как правило, она ходит с раздутой старой черной сумкой, которая редко бывает должным образом застегнута. Она держит ее руками очень красивой формы, на которые никогда не надевает перчаток и которые часто неопрятны. И все же редко случалось, чтобы в комнате, в которой помимо нее находились и другие женщины, она не была не только в моих глазах, но и по мнению многих других людей самой привлекательной и интересной из присутствующих[671].

Она не была фотогеничной: «Я не знал никого, к кому фотокамера была бы столь враждебной… Обычно фотоаппарат выдает просто уродство – лицо дикарки с широкими ноздрями под мясистым носом, сломанным в детстве»[672].

Уэллс относил притягательность Муры на счет ее бесстрашного выражения лица, сдержанности и спокойной уверенности. Ее карие глаза смотрели «твердо и спокойно», а «широкие татарские скулы» делали привлекательной даже тогда, когда она была не в настроении.

Пока Уэллс боролся со своими чувствами, Мура продолжала ездить по Европе, и ее отсутствие причиняло Уэллсу страдания, как и раньше Горькому.

В 1933 г. Горький наконец покинул Италию и поселился в России. В марте перед его отъездом Мура навестила Горького в Сорренто в последний раз. Это был очень важный момент. Она приехала в разгар дебатов о том, что делать с архивом писем и документов Горького, в которых содержался материал, который, по мнению Сталина, обличил бы их авторов – русских писателей-эмигрантов и интеллигентов, писавших Горькому в 1920-х гг., пытаясь убедить его перестать защищать советское правительство. Эти письма, полные антисталинских настроений и личной информации, включая замечания о людях, все еще находившихся в России, были собраны в чемодан, но никто не мог решить, что с ними делать. Сын Горького Максим знал об этом чемодане, знал, вероятно, и его секретарь Крючков. (А если они знали, то знали и Ягода, и его тайная полиция.) Но они не могли решить, то ли обличить людей, имена которых значились в документах (и, возможно, самого Горького), то ли разгневать Ягоду и Сталина.

Было принято решение доверить этот чемодан Муре вместе с ключом от ячейки для ценностей в Дрездене, в которой хранились другие архивные материалы[673]. Мура теперь обладала опасным оружием, которое могло привести к сотням смертей.

В тот же год в досье, хранившееся в МИ-5, был подшит отчет, в котором говорилось, что, несмотря на выдачу визы баронессе Будберг, она считается «политически подозрительной», и на нее был выписан ордер Министерства внутренних дел. В течение месяца ее пребывания в Великобритании перед поездкой в Сорренто почта Муры вскрывалась, ее передвижения отслеживались, а телефон прослушивался. Собранный материал, в котором не было ничего убедительного, был добавлен в ее досье, хранившееся в МИ-5.

Как будто у нее не было достаточно дел, чтобы занять время и тревожить совесть, Мура закрутила роман еще с одним новым любовником, и еще один виток добавился к шпионской спирали, в которую она была вовлечена.

Пол Шеффер был лондонским корреспондентом Berliner Tageblatt – либеральной антифашистской газеты. Возможно, она познакомилась с ним через «Эпоху» в Берлине или их общих знакомых в Лондоне. О Муре и Шеффере известно мало, за исключением нескольких документов, имеющихся у МИ-5, которая держала их обоих под наблюдением.

Шеффер начал свою карьеру в Москве, став там корреспондентом Tageblatt. После семи лет работы он стал известным и влиятельным автором. Его комментарии о российской жизни при большевиках были резкими и сильно злили Сталина. В 1928 г. он написал о принудительной высылке в Сибирь многих видных деятелей революции и предсказал, что сталинская насильственная коллективизация советского сельского хозяйства – которую поддержал Горький – будет иметь катастрофические последствия. Шеффер стал персоной нон грата, и ему был запрещен въезд в Советский Союз.

Был ли интерес Муры к Полу Шефферу личным или политическим? Ей была интересна внутренняя информация о руководителях нацистского движения, которые были на грани взятия реальной власти (она передала эту информацию Локарту, которому требовались «рассказы о Гитлере» для его колонки, особенно если они были дискредитирующими его сексуально). В период их отношений – с начала 1932 г. и по крайней мере до конца 1933 г. – предсказания Шеффера о коллективизации стали ужасающе сбываться на Украине. Неправильное руководство и конфликт с крестьянами, которые не хотели отдавать свой скот государству, вызвали страшный голод, в результате которого погибли миллионы людей. В апреле 1933 г. Шеффер написал статью в Tageblatt, в которой опубликовал репортажи о расследовании этого бедствия, проведенном британским журналистом Гаретом Джонсом (бывший секретарь Ллойд Джорджа по политическим вопросам), который разоблачил роль коллективизации, вызвавшей голод[674].

Но Советский Союз утверждал, что в этом была и скрытая сторона. В 1938 г. было заявлено, что Шеффер – фашистский шпион и он сам несет ответственность за этот голод. Советы бездоказательно утверждали, что он был посредником между Геббельсом и советским предателем Михаилом Черновым – комиссаром торговли на Украине. Чернов проводил политику, целью которой было вызвать голод, по указаниям фашистского режима, которые были получены им от Геббельса через Пола Шеффера[675]. Во время Второй мировой войны Шеффер улетел в Америку, где подозрения в том, что он нацистский шпион, привели к его аресту и допросу. Подозрения с него были сняты, и впоследствии он работал в Управлении стратегических служб (предшественник ЦРУ) и был экспертом обвинения на Нюрнбергском процессе.

Был ли Пол Шеффер тайным нацистом или был ли готов работать на них? Придя к власти в 1933 г., они стали владельцами Berliner Tageblatt, и, когда Шеффер стал главным редактором, Геббельс освободил его от обязанности печатать нацистскую пропаганду. Но от давления Шеффер не избавился; в конечном счете он ушел с работы и покинул Германию.

Быть может, это необыкновенное совпадение, что Мура и Шеффер были любовниками на протяжении всего времени, когда продолжался кризис на Украине. Или это не было совпадением. Они переписывались по-немецки, и некоторые их письма были перехвачены МИ-5. Помимо некоторых замечаний в отношении публикаций, это были в основном любовные письма. «Меня клонит в сон, – писала Мура, – но во сне я вижу твои искрящиеся глаза и твою нижнюю губу – и просыпаюсь. Я очень рада, мой милый, что все получилось так, как получилось… Мир вокруг меня пуст»[676].

В другом письме, написанном на ее именной бумаге («баронесса Мария Будберг, представитель автора, 3 Уиллоубистрит WC_1»), она предлагала отдохнуть в окрестностях Лондона, катаясь на машине. Она говорила ему, что «ужасно» любит его[677]. В 1933 г. во время отпуска, который Мура проводила с Уэллсом в Зальцбурге и Вене, она нашла несколько минут, чтобы написать Шефферу. «У меня едва ли есть секунда для себя, – жаловалась она. – Мы видели так много людей – Цвейга, Фрейда и т. д. Маленький старичок – педантичен и требователен, как все великие люди маленького роста»[678].

То, что она отзывалась об Уэллсе столь безразлично и как бы отмахиваясь от него, могло быть лишь попыткой предотвратить какие-либо проявления ревности со стороны Шеффера. Или это могло быть проблеском ее настоящих чувств по отношению к Уэллсу. Он был предан Муре, и это иногда раздражало ее. Она могла быть жестокой. Однажды Уэллс повез ее посмотреть магазин на Бромли-Хай-стрит, где он родился в 1866 г. Когда машина медленно проезжала мимо, он указал на скромный обветшалый маленький магазинчик и сказал с некоторой гордостью: «Здесь я родился». Мура взглянула на магазин, на Уэллса и кисло сказала: «Меня это не удивляет»[679].

К 1933 г. Уэллс делал ей брачное предложение при каждом удобном случае. Горький умолял вернуться с ним в Россию. У нее все еще были страстные отношения с Константином Бенкендорфом. И к этому списку добавился еще и Пол Шеффер. За всеми ними шпионили разведывательные службы разных стран. Единственным мужчиной, который не испытывал отчаянной потребности в ней, был тот, кого она на самом деле хотела, – Локарт. Он пользовался дружбой с ней и их периодическим совместным времяпрепровождением и извлекал пользу из ее понуканий писать мемуары, но не отвечал на ее призывы сделать ее своей.

Время от времени Мура встречалась со своими давними друзьями, включая Мериэл Бьюкенен, которая сделала карьеру писательницы: она уже описала свои впечатления от жизни в России в трех книгах, первая из которых была опубликована в 1918 г., и в ней Мура фигурировала как «моя русская подруга». Мериэл была замужем за майором Уэльского гвардейского полка Гарольдом Ноулингом и имела маленького сына. На Муру ее муж не произвел никакого впечатления; она называла его «тот отвратительный муж Мериэл»[680].

Брак был больным вопросом. Будучи на отдыхе в Австрии, между осмотрами достопримечательностей и написанием любовных писем Шефферу Муре приходилось терпеть нескончаемый шквал брачных предложений от Уэллса.

«Это только начало нашей совместной жизни, – сказал ей Уэллс в Зальцбурге. – Очень скоро мы поженимся».

Муру это раздражало. «Но зачем же жениться?» – спросила она. Она чувствовала, что, женившись на ней, он надеется посадить ее в клетку, всегда держать при себе или до тех пор, пока не сочтет, что она причиняет ему слишком много беспокойства. «Я надоем тебе, если всегда буду с тобой», – сказала она ему[681].

Будучи в таком настроении, она и пожаловалась Шефферу на педантичного «маленького старичка». Отношение Локарта к Уэллсу было аналогичным; после званого обеда, на котором обсуждались вопросы российской политики, он заметил: «Г.Д. не впечатляет. Он похож на школьного учителя, у которого все факты располагаются в определенном порядке и который говорит банальности с видом великого мыслителя… Он тщеславный старик»[682]. Без сомнения, в его резюме были некоторые зависть и ревность – не ревность любовника, а зависть начинающего автора к великому и успешному писателю и профессионального дипломата с несостоявшейся карьерой – к непрофессионалу, с которым все носятся. Но Локарт не был одинок в своем мнении. Мыслитель-радикал поздневикторианской эпохи все больше выглядел оторванным от современного мира и все больше раздражался на то, что он отказывается следовать его советам.

Уэллс заметил, что Мура отправляла телеграммы в Россию, пока они были в отъезде, но в то время он мало думал об этом. Он не знал о других ее романах. Чем чаще Мура отвергала его предложение о браке, тем более зацикленным и одержимым этой идеей он становился. Своей подруге Энид Багнольд (автору романа «Национальный бархат») Мура сказала: «Я не собираюсь выходить за него замуж. Он только думает, что я собираюсь. Я не настолько глупа». Она не собиралась превращаться в домохозяйку[683]. Энид сама чуть не завела роман с Уэллсом несколько десятилетий тому назад и была навсегда очарована его привлекательностью – покорена его «необычными голубыми глазками», которые лучились улыбкой на «его грубоватом нешаблонном лице» с нахальным носом, как у Сирано; его глаза были «цвета первозданной морской синевы», и она чувствовала блаженство оттого, что стала объектом внимания «этого жадного мальчика». Но Энид нравилась Мура, и она восхищалась тем, как Мура обращалась с ним[684].

В конце их отдыха в Австрии в июле 1933 г., предоставив Уэллсу одному возвращаться на родину, Мура поспешила в Стамбул на встречу с Горьким на борту советского парохода, который вез его из Неаполя в Крым. Мура попрощалась с ним навсегда, и он отплыл в Черное море. Больше он никогда не вернется на Запад. Ему были подарены три сказочных дома, у него были обожавшие его поклонники, он получил доступ к своему богатству, но утратил свободу.

Лишь через пару месяцев после его возвращения в Россию Мура написала ему, что планирует короткую поездку, чтобы навестить его там. Она явно не сомневалась, что получит разрешение на въезд и выезд из страны, где это было практически невозможно. Так оно и оказалось. Как только Горький приехал на родину, Мура загадочным образом обрела возможность беспрепятственно въехать и выехать из СССР, как будто два этих события были каким-то образом связаны.

Тем временем воспоминания Локарта были завершены. Он отправил рукопись Муре на утверждение. Он считал, что она «очень хорошая», но хотел, чтобы Мура внесла изменения в главы, повествующие об их отношениях. Мура попросила его, чтобы она фигурировала как «мадам Бенкендорф». Он не выполнил этой просьбы, но все же уступил ее настоятельной просьбе убрать те отрывки о «шпионских делах», которые придавали ей «сходство с Матой Хари, что совершенно не нужно в этой книге… и совершенно невозможно для меня»[685]. Он также вымарал рассказ о заговоре с латышскими стрелками, отделяя себя от ядра заговорщиков в соответствии с версией, которая была придумана им, Мурой и Яковом Петерсом в Кремле в 1918 г.

Книга была опубликована в ноябре 1932 г. под заголовком «Воспоминания английского агента» и стала лидером продаж. На следующий год по ней был написан сценарий для фильма кинокомпании «Уорнер бразерз». В роли Стивена Локи был Лесли Ховард, а Кей Френсис в роли Елены Муры. Фильм носил название «Английский шпион», его режиссером-постановщиком был Майкл Кертис (который позднее снимет фильм «Касабланка»). Сценарий был слабым, и фильм имел меньший успех, чем книга. История любви между Локи и Еленой Мурой была простой и сенсационной. Елена – агент ЧК, которая должна шпионить за Локи, который планирует убить Ленина. Елена дает Троцкому (главному злодею) информацию, которая приводит ЧК в место, где прячется Локи, и Троцкий приказывает уничтожить здание вместе с находящимся в нем Локи. Но, влюбившись в английского шпиона, Елена жертвует собой ради него в момент конфронтации, предпочтя умереть вместе с ним. Однако оба оказываются помилованными, когда Ленин оправляется от ран и объявляет амнистию всем политзаключенным.

Муру не взволновал этот фильм, и, по-видимому, ей доставляла удовольствие та дурная слава, которую он ей принес. Один из самых интересных моментов фильма – изображение ее как шпионки ЧК, которая затем жертвует собой. Ни то ни другое не было широко известно в то время; Локарт вычеркнул это из книги. С учетом очень небольшого времени на съемки, возможно, сценарист Лайрд Дойл, работавший с Локартом над сценарием, получил доступ к информации, которой не было в книге.

Если что-то в этом фильме действительно тронуло или расстроило Муру, то, возможно, его конец, когда Елена и Локи вместе уезжают из Москвы, направляясь в Англию. И снова художественная «правда» превзошла эмпирический факт.

Локарт продолжал вести борьбу со своими пороками. В своем дневнике он посетовал, что должен сделать «одно последнее энергичное усилие вести воздержанную жизнь. Безусловно, к этому времени я достиг возраста, когда меня удовлетворят другие вещи помимо выпивки, потакания своим слабостям и распутства»[686]. Он никогда не достигнет этого возраста.

Пытаясь развить успех «Воспоминаний английского агента», он начал усердно работать над их продолжением. Когда Мура увидела рукопись, она сочла ее лучше предыдущей. Но ее привели в замешательство рассказы о его романах с другими женщинами в период между 1918 и 1930 гг. – их было семь («В бурном темпе!» – сказала она ему). И она была оскорблена, узнав, что ему предлагали два назначения в Россию в 1919 г., в то время как она делала все, что было в ее силах, чтобы соединиться с ним, а он отклонил оба. «Почему?» – спросила она[687]. Очевидно, она забыла (а Локарт не упомянул об этом в книге), что его ждал смертный приговор, если он когда-нибудь появится в России.

Глава 20. Изменница и лгунья. 1933–1934 гг.

Несмотря на преданность Муре, Уэллс не утратил своих склонностей к флирту.

Хильда Матесон (известная как Кочегар), возглавлявшая на Би-би-си направление радиобесед, уговорила Уэллса принять участие в одной из передач. Он не мог устоять перед возможностью одарить своей мудростью восторженную нацию. Его заинтересовали следующие темы: «Может ли демократия выжить?», «Мир в мире» и «Куда ты, Британия?»[688]. Он стал ночной радиозвездой и подружился с Хильдой. В то время Хильда была возлюбленной Виты Сэквиль-Уэст, но Уэллс ничего не знал о ее сексуальных предпочтениях и в начале их дружбы предпринял попытку соблазнить ее в своей квартире. Она написала Вите письмо, в котором пожаловалась, что из-за расположения квартиры на самом последнем этаже «никто не услышал бы моих криков, так что мне пришлось делать все, что в моих силах». Энергичное сопротивление только возбудило бы его, рассудила она, поэтому «восприняла это со всем возможным легкомыслием и посмеялась над ним… а к концу он превратился в полного раскаяния дядюшку»[689].

В другой раз, проводя зиму в Грассе, он обедал со своей давней возлюбленной – романисткой Элизабет фон Арним, известной как «Маленькая Э». Он сказал ей, что ему понравилась ее последняя книга, но игриво покритиковал ее: «Я мог бы отшлепать тебя (с большой любовью и желанием поцеловать потом это место) за некоторые твои слишком сложные предложения»[690]. Возможно, он и был предан Муре, но никогда не мог удовлетвориться только одной женщиной.

В конце лета 1933 г. Мура и Уэллс планировали отдохнуть в Портмерионе – псевдоитальянской деревне, которую Клаф Уильямс-Эллис начал строить в небольшом анклаве на побережье Северного Уэльса. Но 28 июля Мура прислала ему письмо, подтверждавшее то, чего они боялись и над чем шутили какое-то время. Она была беременна[691]. Ей был сорок один год, а Уэллсу – шестьдесят семь.

Эта новость едва ли была желанной для обоих, и Мура решила сделать аборт. Она казалась очень опытной в таких делах и называла сложившуюся ситуацию небольшим и незначительным дельцем, о котором не побеспокоилась бы написать ему, если бы они не запланировали провести часть отдыха в доме подруги Уэллса – леди Кристабель Аберконвей в Боднанте неподалеку от Лландидно; Муре придется пропустить первые две недели этого визита, так как она будет находиться в Европе по поводу этой операции. (Аборт был не только запрещен законом в Великобритании в 1933 г.; этот закон незадолго до этого был ужесточен.)

Мура сообщила Уэллсу, что он не сможет писать ей туда, где она будет находиться (место при этом не указала); но он может писать на другой адрес, а она договорится, чтобы почту оттуда забирали.

Была ли она действительно беременна? Если это была уловка, то, вероятно, для прикрытия чего-то очень важного, а не просто какой-нибудь увеселительной поездки с Полом Шеффером или Кони Бенкендорфом. Важно, она попросила Уэллса не тревожиться, уверила его, что думает о нем, и попросила позаботиться о Кире, Тане и Поле, если она не вернется[692]. Аборт был рискованной процедурой, и единственной европейской страной, в которой он был разрешен, была Россия, где его исключили из числа уголовно наказуемых деяний в 1919 г. Если Россия была местом ее назначения, то она вполне могла беспокоиться как об операции, так и самом визите туда. Мура получала письма от Горького, в которых он жаловался, что теперь не может уехать из страны. Думала ли она о том, что то же самое может случиться и с ней?

Не случилось. Она либо перенесла эту операцию, либо закончила то дело, для которого беременность была прикрытием, и вскоре вернулась к Уэллсу, присоединившись к нему в последней части отдыха в Портмерионе и Боднанте.

Теперь, когда Горький был для нее потерян, она всерьез продолжала укреплять свои отношения с Уэллсом, несмотря на то что отвергала его постоянные предложения вступить в брак. Пол Шеффер и Кони Бенкендорф давали ей страсть, а Локарт был ее настоящей любовью, но с исчезновением Горького из ее жизни Уэллс стал для нее прибежищем, источником безопасности и влияния.

И хотя Мура по-прежнему была в Лондоне лишь наездами, она прочно обосновывалась в нем. Она обзавелась квартирой в доме номер 88 в Найтсбридже, которую делила со своей давней подругой Любой Хикс, ставшей к этому времени вдовой. Хики, много лет страдавший от туберкулеза, умер в 1930 г. Люба осталась ни с чем и зарабатывала себе на жизнь, держа маленький магазинчик готового платья. Несмотря на различное происхождение, Люба и Мура имели общие воспоминания о жизни в России, которые держали их вместе, и, несмотря на то что обе они хотели быть центрами каждая своего мира, они оставались подругами[693].

Необходимости ездить в Эстонию, чтобы повидаться с детьми, больше не было: все они теперь были здесь, в Англии. Кира и Хью Клегг жили в Лондоне, Пол перебрался в Англию в 1933 г., забыв русское имя Павел. Он изучал сельское хозяйство и стал фермером в Йоркшире. В 1934 г. в Лондон приехала Таня, нашла работу в какой-то конторе и переехала в комнату, находившуюся в том же доме, где жили Мура и Люба. Ей с ними обеими было трудно. Мура приглашала ее на вечеринки, но никогда не представляла никому, участвуя в жарких спорах и оставляя Таню одну без собеседников.

Мура не перестала любить свою постель. Она занималась утренними делами, лежа в постели, и любила оставаться в ней до обеда, назначая встречи на оставшуюся часть дня, и писала письма. Она часто обедала с друзьями и приходила к Уэллсу на час-другой после полудня, затем, вечером, заходили на рюмку хереса приглашенные гости; через час с небольшим она выпроваживала всех, но ожидала, что кто-нибудь будет сопровождать ее на ужин, если она не ужинала с Уэллсом. По выходным Мура обычно сопровождала Уэллса в поездках в загородные дома богатых, влиятельных и известных знакомых.

Уэллс по-прежнему был убежден, что Мура выйдет за него замуж. Он устроил большую вечеринку в ресторане Сохо «Куо Вадис», чтобы отпраздновать их брак. Это был свадебный прием без свадьбы. Были приглашены все их друзья. Список гостей включал карикатуриста Дэвида Лоу, Вайолет Хант, Макса Бирбома, Мориса Бэринга, Гарольда Николсона, Джульет Хаксли, леди Кьюнард и Энид Багнольд. Когда Энид подошла к Муре, чтобы поздравить ее, та улыбнулась и сказала, что не собиралась выходить замуж. Посреди ужина Мура объявила гостям, что все мероприятие было шуткой. «Мы разыграли вас. Мы не поженились сегодня и не планируем делать этого в будущем»[694].

Учитывая, что Уэллс вряд ли стал бы устраивать такой «розыгрыш» своим друзьям, он, вероятно, надеялся, что перспектива публичного позора заставит ее подыгрывать ему и выйти за него замуж. Делая свое заявление, Мура, возможно, в какой-то мере отплатила за то, что была вынуждена участвовать в этом приеме, и в то же время раз и навсегда внушила Уэллу, что ее позиция непоколебима.

После ужина гости были приглашены на квартиру Уэллса в Бикенхолл-Мэншнз, где рядами стояли взятые напрокат позолоченные стулья в ожидании концерта арфистки Марии Корчинской, иначе известной как графиня Бенкендорф. Кому пришла в голову эта неудачная идея пригласить жену Муриного любовника выступать на ее фиктивной свадебной вечеринке, неизвестно. Графиня не появилась вопреки всем ожиданиям. Удивленная Энид Багнольд вспоминала, что никто и не подумал убрать стулья, чтобы они не мешали, и гости сидели на них рядами до конца вечера[695]. Пара позаимствовала у Энид ее дом в Роттингдине, Суссекс, на «медовый месяц», который прошел, как и было запланировано.

После него Уэллс продолжил жить один со своей невесткой Марджори, которая была для него и экономкой, и секретарем.

Как и Горького до него, Уэллса постоянно расстраивал нескончаемый флирт Муры за границей. Она всегда рассказывала ему, куда уезжает, и он доверял ей, но не мог отделаться от мучительных подозрений. В конечном счете по причудливому стечению обстоятельств правда об одной ее связи вышла наружу. Больше их отношения не останутся прежними.

В 1934 г. Уэллс попросил ее поехать вместе с ним в Соединенные Штаты, объяснив с непреходящей слабой надеждой, что они должны пожениться перед отъездом: неженатые пары подвергаются ужасным гонениям со стороны пуританской прессы (там немногое изменилось со времени поездки туда Горького и Марии Андреевой в 1905 г.). Мура сказала ему, что в таком случае ему придется ехать одному. Он также попросил ее поехать с ним в Россию в том же году, так как хотел познакомиться со Сталиным.

Самолюбие Уэллса было огромно. Он пытался в одиночку совершить крестовый поход, чтобы принести миру мир и повлиять на него согласно своему представлению об объединенном мировом государстве. Чтобы достичь этого, он хотел встретиться и с президентом Рузвельтом, и со Сталиным и наладить между ними дружеские отношения. Там, где терпели неудачу легионы дипломатов, он не видел причин, почему бы г-ну Г. Д. Уэллсу не добиться успеха. Мура уверяла его, что Россия закрыта для нее, и если ей будет разрешен въезд, то, как и Горького, ее, вероятно, не выпустят обратно. Она сказала ему, что ее там могут даже убить.

В апреле Уэллс поехал в Америку один на борту корабля Королевской почтовой службы «Олимпик». Настроение его было нерадостным. Он хотел в свои преклонные годы видеть рядом с собой любящего человека, который заботился бы о его повседневных нуждах и был бы его спутником. Он начал уже мириться с тем, что этого никогда не произойдет с Мурой. Во время своей поездки он написал Кристабель Аберконвей:

Думаю, я действительно порву с Мурой. Она мила со мной – она восхитительна, – но я больше не могу выносить эту полураздельную жизнь. Я устал, мне надоела Мура, которую я не могу привезти в Америку и которая путешествует всюду и, насколько я знаю, либо торгует наркотиками, либо шпионит, либо делает еще какие-нибудь фантастические вещи[696].

Уэллс был ближе к правде, чем думал. Как только он благополучно отбыл в свое трансатлантическое путешествие, Мура осуществила план посещения Горького в Советском Союзе. Она раньше написала ему, что ей доставит радость встреча с ним в Москве, но думала, что жизнь там окажется слишком тяжелой для нее теперешней. Вместо этого она собиралась навестить его во время пребывания на даче на крымском побережье[697].

В июле после возвращения из Америки Уэллс сделал еще одну попытку уговорить Муру поехать с ним в Россию, и снова она заявила, что это невозможно. Она сказала ему, что поедет в Эстонию, и предложила на обратном пути заехать туда и провести с ней месяц в Каллиярве. Он согласился. Когда настало время, Уэллс нежно проводил ее из аэропорта Кройдон, поцеловав на прощание, и следил за ее улыбающимся лицом, когда самолет выруливал на взлет. Это было последнее мимолетное впечатление о Муре, которую, как ему казалось, он знал[698].

Он и Джип вылетели в Россию неделей позже.

В Москве и Ленинграде они посетили несколько литературных вечеров, на которых их представили тем писателям – включая Алексея Толстого, – которые смогли примириться с властью и еще не были убиты или высланы в Сибирь. Уэллс счел ограничения, наложенные на его перемещения, очень утомительными; стал раздражительным, самочувствие его ухудшилось. У него состоялся разговор со Сталиным, которому мешала невозможность для них говорить на языке собеседника. Уэллс с подозрением отнесся к Сталину, видя в нем потенциального деспота, но вынужден был признать, что страна управляема и наращивает мощь. Несмотря на неприветливость Сталина («очень сдержанный и эгоистичный фанатик, ревностный монополист власти»), Уэллс решил, что тот полезен для страны. «Все подозрения в скрытых эмоциональных напряжениях улетучились навсегда после разговора с ним в течение нескольких минут… Я еще никогда не встречал более искреннего, спокойного и честного человека»[699]. Его оценка была такой же точной, как и его первое мнение о Муре в 1920 г. И снова Уэллса одурачила советская принимающая сторона.

А затем он сделал ужасное открытие. Через пару дней после его беседы со Сталиным Уэллса повезли обедать с Горьким на его огромную дачу под Москвой[700]. Уэллс был за свободу самовыражения в России – и с этим мнением Горький в 1920 г. энергично согласился бы. Но теперь Уэллса встретил другой Горький. И хотя он лишь немного изменился, несмотря на прошедшие годы, превратился в «абсолютного сталиниста»[701]. Состоялся спор, который неуклюже велся через переводчика.

В атмосфере неловкости, которая возникла вслед за этим, переводчик, поддерживая разговор, спросил Уэллса о его маршруте. Уэллс упомянул, что проведет какое-то время в Эстонии со своей подругой – баронессой Будберг. Переводчик был слегка удивлен и небрежно заметил, что баронесса была у Горького всего лишь на прошлой неделе.

«Но я получил от нее письмо из Эстонии три дня назад!» – сказал Уэллс[702].

Переводчик, смущенный и сконфуженный, замолчал. «Удивление» – это было не то слово, которое могло выразить то, что почувствовал Уэллс. Он сумел взять себя в руки и продолжил беседу с Горьким, «ожидая, что Мура может внезапно выйти из-за угла с улыбкой на лице, чтобы поздороваться со мной». Когда все было готово к обеду, Уэллс, будучи не в состоянии оставить эту тему, поднял ее снова. Горький подтвердил, что Мура навещала его три раза за последний год. Между переводчиком и официальным сопровождающим произошло поспешное совещание, и Уэллсу объяснили, что «приезды Муры в Россию необходимо было держать в некотором секрете, потому что это могло помешать ей в Эстонии и ее русским друзьям в Лондоне». Будет лучше, сказали Уэллсу, если он не станет никому говорить о ее поездках[703].

С этими несколькими словами «моя великолепная Мура разлетелась на атомы». Уэллс не спал все оставшиеся ночи его пребывания в России. «Я почувствовал такую боль, какую раньше мне не причинял ни один человек. Это было невероятно. Я лежал в кровати и рыдал, как разочарованный ребенок». Никакое оправдание, приходившее ему в голову, не могло объяснить, почему Мура не сказала ему, что едет в Россию, или почему она не подождала его там. Он чувствовал себя преданным, брошенным, «человеком без спутника».

Перед отъездом из России он аннулировал свой и Мурин билеты из Эстонии в Великобританию и сделал дополнение к своему завещанию, исключив ее из него. Он принял решение совсем вычеркнуть ее из своей жизни. Он не собирался ехать в Эстонию, а был намерен лететь прямо из Ленинграда в Стокгольм, но ничего не смог с собой поделать; он должен был увидеться с ней.

Мура встретила его в аэропорту Таллина спокойная, как всегда, и так же полная любви, несмотря на то что он послал ей открытку, где намекал на то, что все знает. Уэллс молча томился и ждал подходящего момента, чтобы расспросить ее. «Забавно было услышать о том, что ты была в Москве», – сказал он. Мура спросила, откуда он узнал об этом, и он уклонялся от ответа несколько минут. Но у него не хватило терпения. «Мура, ты изменница и лгунья, – сказал он. – Почему ты со мной так поступила?»

Она утверждала, что все решилось внезапно после ее приезда в Эстонию. Горький все устроил в короткий срок, и она не смогла устоять перед возможностью снова увидеть свою страну. «Ты же знаешь, что значит для меня Россия», – сказала Мура. Но почему же она не подождала Уэллса, зная, что он вскоре будет в России? По ее словам, она не могла рисковать, появляясь на людях вместе с ним в России. Мура отрицала, что ездила туда три раза, настаивая на том, что это была ошибка переводчика. «Ты мужчина, которого я люблю», – сказала она ему.

Уэллс хотел бы ей верить, но его искреннее доверие к ней, которое оставалось незапятнанным на протяжении четырнадцати лет, было уничтожено.

Но, как и с Одеттой, Уэллс не мог порвать с ней, как ему следовало сделать, и он знал это. Они разговаривали, ссорились, занимались любовью во время пребывания в Каллиярве, «но между нами была какая-то червоточина», – вспоминал Уэллс. Мура поехала в Таллин, чтобы проводить его. «Расставания и встречи любящих людей – она делает это превосходно».

Уэллс записал свои впечатления год спустя, летом 1935 г.[704] Они все еще не расстались. «Мы продолжали встречаться, потому что действительно не могли расстаться, – писал он. – Она упорно держалась». Он стал подозрительным и ревнивым, а Мура – осторожной. Он следил за всем, что она делала. Уэллс поехал и остался на какое-то время у Кристабель Аберконвей в Боднанте. «Мы все изменяем», – сказала ему Кристабель после того, как он обрушил на нее всю эту историю. На ее взгляд, женщины изменяют своим мужчинам по одной веской причине: «Не потому, что мы не любим вас, а потому, что вы такие неразумные существа, что не даете нам пережить то, что вы назвали бы жизнью, если бы мы этого не делали». Он бушевал, но Кристабель знала его лучше, чем он сам. «Держись за нее, Г.Д., и закрывай глаза, – сказала она ему. – Разумеется, вы любите друг друга. Разве этого не достаточно?»

Уэллс так не думал; он хотел либо ее всю – «с кожей и костями, нервами и мечтами» – либо ничего. Он больше не доверял ей. «Она, как ребенок, верит тому, чему говорит, – написал он, – и негодует, сильно негодует на недоверие. Теперь я не верю ни одному ее утверждению без подразумеваемых оговорок»[705].

Но он не мог ее отпустить, и они оставили все как было – иногда к ним возвращался дух их прежней счастливой дружбы, а в другие моменты они спорили, хлопали дверями и пулей вылетали из дома, но их снова притягивало друг к другу. Они отдыхали вместе в Марселе и проводили Рождество на вилле Сомерсета Моэма на Кап-Ферра, где Уэллса посетил взрыв творческого вдохновения. Он работал над киноверсией своего фантастического рассказа «Человек, который умел творить чудеса». Когда Мура отправилась назад в Англию без него, Уэллс стал встречаться с вдовой-американкой Констанс Кулидж, которая напоминала ему Муру. Эти две женщины вскоре встретились, и Мура «проявила пыл, и ей было забавно видеть», что Уэллс явно влюблен в другую женщину. Она поддразнивала его этим.

Однажды Уэллс увидел ее в слезах с телеграммой в руках. Она показала ему ее. Телеграмма была из Эстонии: Мики была серьезно больна. Уэллс сказал, что она должна немедленно лететь в Эстонию. «Ты рассердишься, если я уеду», – сказала Мура, готовая расплакаться.

«Ты никогда не простишь себе, если Мики умрет», – сказал он ей и помог собрать вещи.

Пока Мура была в Эстонии, он уплыл в Америку, где встретился с Рузвельтом и опубликовал статьи о его «новом курсе». По пути домой написал Муре ультиматум: «Либо ты полностью входишь в мою жизнь, либо уходишь из нее». Это было безнадежно, и Мура знала это. Всякий раз, когда он выступал с такими заявлениями и требованиями, она говорила ему в своей обиженной манере: «Почему ты пишешь такие жестокие вещи?» – и возобновляла их отношения с «неодолимым спокойствием».

Уэллс, конечно, не узнал, что именно Мура делала в России.

В мае 1934 г. она узнала, что сын Горького Максим умер, очевидно от воспаления легких. Он был поспешно захоронен на следующий день. Ему было всего лишь тридцать семь лет, и на вид он был в хорошей форме, тем удивительнее, что его свалила такая болезнь. Горький был опустошен и так и не отошел от этого удара[706]. Пытаясь не дать ему горевать о смерти сына, Сталин отправил его в речной круиз по Волге.

«Я очень нежно обнимаю тебя, – написала Мура Горькому из Лондона, – мой милый, мое самое драгоценное сокровище»[707]. Немедленно после этого она вылетела якобы в Эстонию, но на самом деле в Москву, оставив все еще простодушно доверявшего ей Уэллса. И очевидно, это был не первый раз, когда ей разрешали въезд и выезд из СССР, чтобы навестить Горького.

Так что не существовало никакого риска быть убитой, если она окажется в России. Чарльз Перси Сноу, который в последующие годы стал одним из друзей Муры, сказал, что она «была единственной женщиной, о которой Сталин говорил с уважением». Барон Бутби – склонный к полемике член парламента от Консервативной партии – соглашался: «В Москве с ней обращались, как с заезжей принцессой»[708]. Очевидно, приблизительно в это время до французской службы безопасности дошли слухи о поездках баронессы Будберг в СССР, которые были занесены в ее досье.

Сам Горький все больше и больше становился подконтрольным Сталину. Поездка по Волге была толчком к тому, чтобы он вернулся к своему бывшему большевистскому «я». Его приверженность партии начала ослабевать после смерти Максима и осознания того, насколько ограничены его собственные путешествия. Жизнь в России была не совсем такой, какой он ожидал.

Когда Уэллс прибыл в Москву, Горький только что возвратился из речного круиза, а Мура ускользнула в Эстонию. Если бы не мимолетная оплошность переводчика, Уэллс никогда бы ничего не узнал. В письме из Эстонии, вероятно, тогда, когда с ней был Уэллс, возмущенный ее обманом, Мура написала Горькому:

Все проблемы еще не решены, но улаживаются. В своих мыслях я всегда с вами, особенно после того, как мы повидались. Все здесь кажется ненастоящим, лишенным смысла. Здесь труднее жить. Мой дорогой друг, как вы? Вы знаете, как мне трудно писать вам. Ни вы, ни я не любим некоторые слова. Но вы по-настоящему чувствуете, насколько сильна и нерушима моя близость к вам[709].

Безусловно, она лгала ему так же бойко, как и Уэллсу. Ни один из этих мужчин больше не доверял ей. Но ни один из них не мог без нее, и каждый из них желал иметь ее всю для себя одного, чтобы она постоянно была рядом.

Если кто-то и слышал что-то близкое к правде, то это, вероятно, был Локарт. Мура встречалась с ним после своего возвращения в Англию. Она поведала ему о своих проблемах, а потом написала, чтобы извиниться за то, что была «такой эгоцентричной ослицей» и заставила его скучать весь вечер. «Но это очень помогло мне. Пожалуйста, скажи, что ты не сердишься на меня и что у нас будет другой, более приятный вечер». И добавила: «И ты никогда никому не расскажешь о том, что я тебе говорила, ладно? Ты же знаешь, я, как правило, никогда не «жалуюсь», и ты единственный человек, с кем я могла быть так откровенна»[710].

Маловероятно, что даже Локарту она рассказала что-то близкое к полной правде. Ее вовлеченность в роман с Горьким была глубже, чем кто-то мог себе представить. Она все еще была обладательницей чемодана с письмами, который увезла из Сорренто, и ключа от ящика в дрезденском хранилище – и то и другое было спрятано в одной ей известном месте.

Глава 21. Загадочная смерть Максима Горького. 1934–1936 гг.

И хотя Уэллс подробно описал потрясшее его открытие в Москве, свою очную ставку с Мурой и споры, которые изводили их в последующие месяцы, он так и не доверил бумаге полный рассказ о том, что говорила ему Мура о своей деятельности в России. Вполне могло быть, что в то время, когда он писал обо всем этом в 1935 г., она еще не прибегла к своему последнему рубежу обороны. Это случилось, вероятно, в конце 1935 или начале 1936 г.

Уэллс доверительно сообщил своему сыну Энтони Уэсту о том, что рассказала ему Мура, когда ей были преподнесены доказательства ее поездок в Россию. Когда их общение дошло до точки, где ее невозмутимых отказов отвечать и присущего ей обаяния больше было не достаточно, чтобы успокоить его, она рассказала ему невероятную историю[711].

Мура утверждала, что ее жизнь ей не принадлежала еще с 1916 г., когда в разгар Первой мировой войны немцы уличили ее в шпионаже на правительство Российской империи. Под угрозой смертного приговора ее перевербовали, и она начала шпионить за русскими на немцев. С тех самых пор, призналась она, обстоятельства вынуждали ее действовать по указке того правительства, которое крепче ее держало. Отсюда и ее поездки в Россию по требованию Сталина с целью умиротворить Горького, чтобы он был всем доволен. То, что с ней случилось, по ее словам, было следствием революции: нужно было делать то, что должно, или умереть.

Уэллс был склонен верить этому рассказу – и Энтони, безусловно, поверил ему, когда позднее услышал его. Но Уэллс был потрясен тем, что он расценил как простое оправдание. По его мнению, были «вещи, которые нельзя делать ни при каких обстоятельствах; вещи настолько постыдные, что уж лучше было умереть». Мура посмеялась над ним, но простила ему его нравственную легкость. Она напомнила ему, что он «никогда не знал, что такое быть абсолютно беспомощным». Пока можно было выжить, пока человек не был настолько уничтожен физически, что смерть для него была неизбежна, «еще один день жизни стоил всего, чего бы он ни стоил. В течение следующих двадцати четырех часов могло случиться все что угодно»[712].

И это все, о чем она ему рассказала. Помимо этого, не стоит ворошить прошлое, а эпизоды из ее прошлого, которые она предпочла не оживлять в памяти, должны остаться неозвученными. Если Уэллс хотел продолжать их отношения, ему нужно было принимать ее условия, «первое из которых: все ее скелеты должны оставаться во тьме шкафов, в которых она их спрятала»[713].

То, о чем Мура рассказала Уэллсу, было смесью правды и лжи. Когда полвека спустя Таня прочитала рассказ Энтони, она увидела ложь, лежавшую в его основе: было совершенно невозможно, чтобы в 1916 г. Мура оказалась в таком положении, когда ее могли схватить немцы за ведение шпионской работы и приговорить к смерти. Для этого нужно было, чтобы она находилась на немецкой территории, что было невозможно[714]. Таня отрицала вероятность того, что ее мать была шпионкой.

И тем не менее были факты, о которых не знала Таня, – и никто не знал в то время. Муре не нужно было находиться вблизи передовой, чтобы быть шпионкой в годы войны. Таня ничего не знала о «мадам Б» и ее петроградском салоне, где собирались русские, сочувствовавшие Германии, которые и являлись объектами шпионской деятельности хозяйки салона, которую та вела для разведывательной службы Керенского. Эти собрания проходили под присмотром немецких шпионов, которые были готовы убить любого, в ком видели угрозу их безопасности[715]. После этого на протяжении нескольких лет о Муре в Петрограде ходили слухи, что она немецкая шпионка, и только английские агенты SIS, такие как Джордж Хилл и, вероятно, Локарт, знали правду – что она притворялась, будто шпионит на немцев, работая на Россию.

Остальная часть истории, которую Мура рассказала Уэллсу, была лишь откровенным изображением тех сил, которые тянули ее в разные стороны начиная с тех времен. Она была в таких местах – физически и эмоционально, – которые не могла охватить даже удивительная фантазия Уэллса. Она перенесла ужасающие лишения; он – нет. Она смотрела смерти в лицо, и ее со всех сторон окружали массовые убийства, совершаемые с благословения государства, и жила в обстановке, в которой люди ее класса были официально объявлены существами хуже людей. Только этический теоретик, который в своей жизни знал лишь безопасность и защищенность, мог считать, что существуют вещи, «настолько постыдные, что уж лучше умереть». Только те мужчины и женщины, которые были вынуждены делать такой выбор, могли судить.

А жизнь продолжалась. К 1936 г., когда Уэллс переехал в свой новый дом по адресу: 13, Ганновер-Террас, Риджент-парк, который по его плану должен был стать его домом «на последние годы», он дал ей от него ключ. «Может быть, есть предел отдаления, – написал он, – как есть афелий (наиболее удаленная от Солнца точка орбиты небесного тела, обращающегося вокруг него. – Пер.) на орбите планеты. Я сомневаюсь, что мы когда-нибудь покончим с нашими отношениями. Между нами существует беспричинное взаимное притяжение»[716].

Несомненно, он согласился бы с Артуром Кестлером, который – хотя ему и нравилась Мура – назвал ее «цветок, поедающий мужчин, похожий на одну из тех орхидей, питающихся насекомыми, пусть даже и не такой прекрасный»[717].

Предсказание Уэллса оказалось правильным. Несмотря на трещину в отношениях, он всегда любил ее. Единственное, с чем он так и не смог примириться, – это то, что она была независимым человеком и держалась с ним на равных. Он знал, что она ему нужна, но так и не смог до конца понять почему, так как не смог полностью оценить ее как личность.

Их близкий друг Питер Ричи Колдер – шотландский писатель, социалист – считал, что Мура «была по мыслительным способностям достойной соперницей Г.Д. С ее быстрым умом и неожиданно широкими знаниями во многих областях она могла отстаивать свою точку зрения в разговорах с ним. Более того, умела находить к нему подход, когда он иногда был в ворчливом настроении, с помощью шутки или даже резкого замечания в его адрес». Ричи Колдер считал Муру «Кэтрин Парр для Г.Д., надежной опорой для него, источником духовного утешения»[718].

Но она также доставляла ему тревоги и поводы для самобичевания. Такая уж была Мура.

Их отношения были отличными, пока они жили в Лондоне и имели возможность вести каждый свою жизнь. Когда они ездили вместе отдыхать за границу и были вынуждены находиться в обществе друг друга, проявлялось напряжение, особенно в то непростое время после 1934 г. «Оно действует так иссушающе», – написала Мура Локарту в конце того года, когда она и Уэллс гостили на вилле Сомерсета Моэма. (Ей нравился Моэм, который работал на SIS в России во время английской интервенции 1918–1919 гг., хотя иногда его порочность бесила ее.) «Я чувствую себя в плену эмоций, которые действуют беспощаднее всего, – сострадания, гордости, самобичевания»[719]. Локарт должен был вот-вот совершить ностальгическую поездку на Восток и надеялся написать о ней книгу[720]. Полушутя она попросила его: «Милый, увези меня на Восток».

Тем временем здоровье Горького все ухудшалось, и он скучал по Муре. Она и для него была источником духовного утешения – и тревог. Он чувствовал себя больным и одиноким, и она была нужна ему. Он написал ей и попросил снова навестить его. Это невозможно, ответила она ему, ссылаясь на неопределенные «темные силы», которые «неожиданно усилились» и «теперь кажутся непреодолимыми». Быть может, это гневные подозрения Уэллса? Или, возможно, какая-то более мощная сила не давала ей приехать в Россию. «Не сердитесь на меня, – писала она, – и не вините меня, мой дорогой и единственный человек. Это совсем не так просто для меня, как вы думаете. Но я приеду, конечно. Быть может, чуть позже»[721].

В сентябре 1935 г. Горький на зиму поехал в Крым. У него там была дача в Тессели, в районе приморского городка Фороса[722]. Побережье здесь было скалистым и живописным, немного похожим на Сорренто. Его передвижения стали еще больше ограничены; он мог остановиться в одном из своих домов или переезжать из одного в другой и больше никуда. Один его друг слышал, как Горький бормочет про себя: «Я так устал. Как будто они поставили вокруг меня забор, и я не могу выйти за него. Я окружен, я в ловушке. Ни вперед, ни назад! Я к такому не привык»[723]. Мура приезжала, когда хотела, и ее визиты, вероятно, были полностью санкционированы на Лубянке, если не в самом Кремле. Генрих Ягода, департамент разведки и безопасности которого превратился из ЧК в ГПУ, а теперь стал всемогущим НКВД[724], вероятно, знал и утверждал каждый визит, как, должно быть, и Сталин. Теперь не только Советский Союз был самой плотно контролируемой территорией в мире, но и Максим Горький был его одним из самых охраняемых достояний. Ягода через Петра Крючкова даже снабжал ее деньгами без квитанций, очевидно чтобы скрыть ее значительные расходы на поездки. И письмо, написанное Горьким, указывает на то, что во время одного визита ее сопровождал сам Сталин[725].

Простая правда состояла в том, что СССР был нужен Горький – он был необходим людям как символ, и советской власти требовалось контролировать этот символ не только как номинальную фигуру, но и как писателя-пропагандиста. (В 1934 г. он опубликовал печально известную книгу, в которой приветствовал завершение строительства Беломоро-Балтийского канала как торжество советских достижений. На самом деле он был построен благодаря рабскому труду под руководством Ягоды, и десятки тысяч рабочих умерли во время строительства.) И точно так же, как его страна нуждалась в нем, Горьком, он нуждался в Муре. И хотя знал, что те времена, когда они были хозяином и его «женой», уже давно прошли, она приносила ему утешение и радость.

Это была простая правда: более сложная правда была окутана обязательствами и обманами, к которым прибегала Мура из-за своих поездок к нему, – ложью Уэллсу, вовлечением во все это других членов ее семьи и риском для ее репутации и безопасности на Западе. И такую правду знала лишь Мура. Был еще момент, связанный с опасным архивом писем, написанных Горькому русскими эмигрантами – противниками Сталина, и этот архив все еще оставался на ее попечении. Горький беспокоился о нем. Архив был нужен Ягоде, а он находился у Муры, спрятанный в безопасном месте.

Потом в том же году по возвращении в Лондон к Муре пришла неожиданная и встревожившая ее гостья.

Тимоше Пешковой – вдове сына Горького Максима и ее свекрови Екатерине Пешковой – первой и единственной законной жене Горького было разрешено выехать из СССР, чтобы уладить дела с последними оставшимися предметами собственности Горького на вилле в Сорренто. Обе женщины давно и тесно сотрудничали с ЧК и НКВД; у Тимоши была любовная связь с Ягодой. Находясь за пределами Советского Союза, Тимоша поехала в Лондон, где и зашла к Муре в надежде уговорить ее отдать ей архив Горького. Это ей не удалось, и она уехала в Москву с пустыми руками[726].

Несмотря на то что Уэллсу шел семидесятый год, он продолжал крутить романы. Он пытался завести роман с богатой разведенной американкой Констанс Кулидж и журналисткой Мартой Джелхорн. Он был одинок и ненавидел это; он, как ребенок, боялся одиночества, как сказал Констанс. «Но я хочу, чтобы моя женщина была всецело в моем распоряжении. Я не хочу следовать за ней повсюду. Я хочу, чтобы она следовала за мной». Его бесило, что у него этого не могло быть с Мурой. «Она всегда порхает с места на место. Я кричу от ярости, когда меня оставляют одного, как нашкодившего ребенка»[727]. Он по-прежнему оставался «ревнивым маленьким мальчиком», который был без ума от Энид Багнольд двадцать лет назад. В глазах Уэллса (эти сияющие глаза цвета морской волны) Мура была виновата в том, что ему приходилось продолжать крутить романы. По поводу того, чья была вина, когда он крутил романы за десятки лет до ее появления, он ничего не говорил.

Его отношения с Констанс развивались в основном в письмах. Роман с Мартой Джелхорн ни к чему не привел, но Уэллс продолжал свои поиски неуловимого «призрака возлюбленной», человека, который станет его зеркальным отражением и сексуально, и интеллектуально и будет заботиться о нем в преклонные годы. Такая женщина оставалась недосягаемой, и ему приходилось довольствоваться часто отсутствующей Мурой, которая должна была исполнять эту роль, находясь в своей квартире по адресу: 81 Кэдоген-сквер (куда она и Таня переехали после того, как их дом в Найтсбридже снесли).

Пока Уэллс кипел от злости из-за отлучек и вранья Муры, он продолжал работать. Помимо всего прочего, он в соавторстве писал сценарии к кинофильмам по мотивам двух своих рассказов. Фильмы «Человек, который мог творить чудеса», и «Грядущее» (на основе рассказа «Облик грядущего») вышли на экраны в 1936 г. Оба они были сняты Александром Кордой – англо-венгерским киномагнатом. Мура знала Корду, вероятно, через эмигрантскую общину в Лондоне или, возможно, благодаря киносделкам, о которых вела переговоры от имени Горького в 1920-х гг. Корда уехал из Венгрии в 1919 г., спасаясь от контрреволюционного «белого террора» (Майкл Кертис, снявший фильмы «Британский шпион» и «Касабланка», тоже был венгерским эмигрантом, уехавшим из страны в 1919 г.). Именно Мура представила Корду Г. Д. Уэллсу и положила начало их сотрудничеству.

Корда также был знаком с Локартом, который обедал с ним в доме Сибил Коулфакс в мае 1935 г. в компании принца Уэльского и Уоллис Симпсон. Принц Уэльский на этом обеде продемонстрировал свои политические взгляды. По отзыву Локарта, принц «выступил за дружбу с Германией: никогда не слышал, чтобы он столь определенно говорил раньше на какую-либо тему»[728].

На тот момент Уэллс и Мура получали удовольствие от того, что вхожи в это киношное общество, особенно если оно включало представителя королевской фамилии. И Уэллсу уже недолго оставалось ждать, когда прекратятся поездки Муры в Россию.

В начале 1936 г. Уэллс плыл на корабле на родину, возвращаясь из Америки. Когда он ступил на платформу вокзала Ватерлоо, увертываясь от неизбежных журналистов, он увидел ожидавшую его Муру. Она шутливо обвинила его в том, что он завел себе еще одну возлюбленную, пока был в отъезде. Да, в той же манере ответил ей он, он не хранил ей верность, прилагая к этому все свои усилия. С его души свалился камень. Уэллс решил, что наконец избавился от страстного увлечения Мурой и их отношения могут теперь перейти в более расслабленную фазу, лишенную его навязчивой ревности[729].

Мура продолжила ездить повсюду по своему усмотрению. Они проводили вместе выходные, уезжая куда-нибудь, блистали в разговорах и занимались любовью скорее для удобства, нежели из страсти.

В конце мая Уэллс заметил, что Мура выглядит подавленной и начинает плакать без оснований. Она не рассказывала ему о причине своих страданий.

В марте она тайно ездила в Крым, чтобы ненадолго повидаться с Горьким в Тессели. В апреле, вернувшись в Англию, отправила ему – как оказалось – свое последнее письмо. «Мой дорогой друг, – писала она, – прошел почти месяц со времени моего отъезда, а мне все кажется, что я проснусь, приду, чтобы побеспокоить вас за письменным столом, начну помогать в саду и делать все, что делает жизнь приятной». Она написала ему, что ее поразило, «насколько неразделимы и ценны мои отношения с вами, мой дорогой»[730].

Затем, вскоре после получения письма от Муры, Горький узнал, что обе его любимые внучки заболели гриппом. Несмотря на свое собственное плохое самочувствие, 26 мая он оставил свою сиделку и компаньонку Липу и уехал в Москву, чтобы повидаться с ними.

Одни говорили, что он заболел в поезде, простудившись на холодном сквозняке из окна; другие – что был болен еще до отъезда из Тессели. А третьи считали, что Горький был здоров еще несколько дней после визита к больным детям и заразился инфекцией от них. Грипп для человека с туберкулезом, как у Горького, был очень опасен. В «Правде» утверждалось, что он заболел 1 июня – после возвращения в свой подмосковный дом. У его постели собрались семнадцать врачей.

В Москве по приказу Сталина вот-вот должна была начаться первая волна позорных показных судов, посредством которых он в конечном счете уберет всех своих соперников и их союзников и сторонников. В конце концов большинство выдающихся большевиков, «делавших» революцию, будут арестованы, судимы и казнены. Из них будут лишь два известных исключения – сам Сталин и Троцкий, который находился за границей в ссылке. Судебные разбирательства уже тайно начались в предыдущем году с ареста и допроса Льва Каменева – бывшего заместителя председателя Совета народных комиссаров и Григория Зиновьева – бывшего главы Петроградского Совета и Северной коммуны. После смерти Ленина Сталин, Каменев и Зиновьев образовали триумвират, который некоторое время правил Советским Союзом. В последовавшей затем борьбе за власть Сталин вышел победителем и с середины 1920-х гг. стал фактически диктатором в СССР. Но его соперники были все еще живы и все еще представляли угрозу; от них нужно было очистить большевистские ряды. Их арестовали и подвергли допросу под руководством Ягоды (от него самого избавятся во время третьей волны судов в 1938 г.).

Каменев был другом Горького, Зиновьев – его злейшим врагом. Теперь перед лицом суда и перспективой казни они оба обратились к нему за помощью. Горькому по-прежнему поклонялись массы народа, и он не мог отвергнуть просьбу о помощи даже давнего врага. Сталин, который планировал провести еще много таких судов и казней, понял, что Горький стал больше помехой, нежели ценностью. Но избавиться от него путем суда и казни было немыслимо. Для Сталина болезнь Горького – если она окажется смертельной – была бы благословенным совпадением.

В НКВД имелся передовой токсикологический отдел, в котором разрабатывали яды и биологическое оружие, включая бактерии превмококков, способных вызывать воспаление легких. Вместо того чтобы судить Горького и огорчить этим русских людей, что могло быть лучше заражения его смертельной инфекцией?[731] Для человека, о котором известно, что он страдает от легочной болезни, такая смерть будет так или иначе ожидаемой, и никто не заподозрит ничего зловещего. Несколько других домочадцев Горького, включая управляющего, его жену и повара, заболели чем-то, что было диагностировано как ангина. У них были симптомы, схожие с симптомами у Горького, хотя никто из них не вступал с ним в непосредственный контакт. А из тех, кто был при нем на протяжении всей болезни, не заболел ни один.

Через несколько дней Мура была у постели больного. Еще одно необычное совпадение. Как она узнала о его болезни, получила визу и организовала поездку столь быстро? Возможно, что это был заранее запланированный визит, который случайно совпал с внезапной болезнью Горького. Или, быть может, не случайно. По словам одного близкого друга, из дома в Найтсбридже ее увез черный лимузин, который был послан за ней Иваном Майским – послом СССР. Она вылетела в Берлин, а затем в Москву 5 июня; ее въезд в СССР не был отмечен в паспорте[732].

Не в первый и не в последний раз от Тани потребовалось обеспечить прикрытие для отсутствия матери. Она написала Уэллсу, что Мура заболела во время пребывания у своей сестры в Париже и ей приходится восстанавливаться после болезни в частной лечебнице. Уэллс, либо исполненный подозрений, либо встревоженный, – а возможно, и то и другое – продолжал донимать Таню требованиями сообщить ему название лечебницы, чтобы он смог связаться с Мурой. Тане очень не нравилось врать ему. Она умоляла Муру разрешить ей открыть правду. Сначала Мура отказалась, но через пару дней уступила и разрешила Тане сообщить Уэллсу, что Мура узнала о болезни Горького и поспешно выехала из лечебницы, чтобы увидеться с ним до его возможной смерти. «Слава богу, больше не нужно было лгать, – записала Таня в своем дневнике. – Мне все еще приходится делать вид, что я ничего не знала обо всем этом до настоящего дня. Я уже сыта по горло и не хочу больше всякий раз быть посредницей. Это выставляет меня полной дурой»[733].

Действительно ли Горький хотел видеть Муру у своего смертного одра? За ним ухаживала Липа, которая ненавидела Муру. С учетом скорости ее перемещения из Найтсбриджа в Москву было вполне возможно, что по прямому приказу Сталина Мура была приглашена в Россию, чтобы привезти с собой оставшиеся архивы. Но хотя она и привезла с собой какие-то документы, многие еще оставались неучтенными.

Болезнь ухудшила состояние Горького, и к 8 июня уже не ожидали, что он будет жить. Его близкие друзья и родственники начали собираться, чтобы проститься с ним. Среди них были Екатерина, Тимоша и Мура.

Горький открыл глаза и сказал: «Я уже далеко, мне очень трудно вернуться…» После паузы он добавил: «Всю свою жизнь я думал, как могу улучшить этот миг…» Крючков вошел в комнату и объявил, что сюда едет Сталин… «Пусть приезжают, если смогут приехать вовремя», – сказал Горький[734].

Ему сделали укол камфары, который поддержал его на некоторое время, и к моменту прибытия Сталина состояние Горького настолько улучшилось, что тот был удивлен: ведь его привезли к человеку, которого он считал умирающим. Он потребовал, чтобы все вышли из комнаты; ему нужно было поговорить с Горьким наедине.

Несмотря на повторное улучшение на некоторое время 16 июня, Горький пережил рецидив болезни. В ночь на 17 июня началась сильная гроза, и по крыше забарабанили градины. Жизнь Горького поддерживали с помощью кислорода, но к утру стало ясно, что больше ничего уже нельзя сделать. Он умер в одиннадцать часов. Мура, охваченная горем, некоторое время лежала рядом с его мертвым телом.

Похороны провели торопливо, на следующий день. Горький ранее высказывал пожелание быть похороненным рядом со своим сыном, но вместо этого была спешно организована кремация, а пепел – замурован в Кремлевской стене. Несмотря на поспешность, в похоронной процессии на Красной площади участвовала огромная толпа людей – по некоторым оценкам, ее численность составляла восемь тысяч человек. Весть о его смерти разнеслась быстро. Люди получали травмы в неизбежной давке. Мура пришла на похороны как член семьи и сидела между Екатериной и Марией Андреевой – его другими давними возлюбленными. Впереди сидела Тимоша с внучками Горького – Дарьей и Марфой. Андре Жид выступил на похоронах с речью. По словам Муры, когда Жид дошел до середины своей речи, Сталин повернулся к писателю Алексею Толстому и спросил: «Кто это?» Толстой ответил: «Это Жид. Он – наше величайшее завоевание. Это ведущий французский писатель, и он – наш!» Сталин хмыкнул и сказал: «Я не доверяю этим французам»[735]. Сталин был прав: по возвращении во Францию Жид написал длинный антикоммунистический труд под заглавием «Возвращение из СССР».

Роль Муры в последней болезни и смерти Максима Горького так и не выяснилась. Был слух, что это она дала ему смертельную дозу яда в последние дни его жизни. Но если ее и смогли уговорить сделать это (страха, который внушал Сталин, возможно, было достаточно, чтобы исполнить приказ), при наличии нескольких сотрудников НКВД и сиделки, которые находились под рукой, было маловероятно, чтобы Муру выбрали для выполнения такого задания. А ее любовь и восхищение Горьким, хотя и не такие сильные, как любовь к Локарту, были искренними. Но она не вышла из этой истории с чистыми руками. Ее вполне могли привезти туда по указанию Сталина или Ягоды. И частью плана, возможно, было то, чтобы она привезла находившийся у нее на хранении архив Горького. Но она не привезла его весь, а если надеялась получить что-то взамен, то и этого не случилось.

Во время болезни Горького Мура и Петр Крючков подготовили от имени Горького завещание, в котором Муре передавались права на архив, находившийся в ее владении, и авторские гонорары за его опубликованные за рубежом произведения, а все остальное – Крючкову. Горький отказался подписать его. И Мура сделала то, что якобы делала в многочисленных предыдущих случаях, – подделала его подпись. Мура отдала этот документ Екатерине с указанием вручить его либо Сталину, либо Вячеславу Молотову – председателю Совета народных комиссаров. Екатерина прочла его и была потрясена тем, что Горький ей ничего не оставил. Она позднее утверждала, что отдала завещание Сталину, а тот – «кому-то другому». Оно исчезло, и больше его никто не видел[736]. Тем не менее Мура, которая получала зарубежные гонорары Горького по праву доверенного лица, продолжала получать их еще три года, прежде чем это право по советскому закону истекло.

Единственные указания Муры на местонахождение архивов Горького – включая не только письма, но и рукописи тоже – заключались в том, что она оставила их в Каллиярве, где они сгорели, когда фашисты вторглись в страну в 1941 г. Уэллс считал, что Мура поступила с архивами Горького именно так, как обещала при отъезде из Сорренто в 1933 г. Несмотря на оказываемое на нее давление, она хранила их в недосягаемом для рук НКВД месте и тем самым спасла десятки, если не сотни, жизней.

Но Уэллс снова был обманут. Вскоре после похорон Горького Мура ненадолго возвратилась в Лондон, но 26 июля снова улетела за границу. Она сказала, что летит в Эстонию. Однако есть доказательства, что в конце сентября она вернулась в Москву, чтобы привести «в порядок» архивы Горького. Это, вероятно, означало, что она привезла в Россию еще одну часть архивных материалов, возможно из тайника в Эстонии. Доказательство состоит в том, что в марте 1937 г. Ягода через Петра Крючкова выплатил ей 400 фунтов стерлингов за эту работу[737]. Вскоре после этого Ягода был по приказу Сталина арестован, обвинен в коррупции и шпионской деятельности. Мура больше не приезжала в Россию до смерти Сталина.

Что случилось с остальной частью архива Горького? Действительно ли он сгорел в Эстонии? Или верно то, что, когда Эстония в 1940 г. вошла в состав Советского Союза, сотрудники НКВД искали и нашли бумаги Горького, которые Мура спрятала там? Что бы ни произошло в Эстонии, по-видимому, большая часть архива, который Мура вывезла из Италии в 1933 г., оставалась у нее на хранении всю ее оставшуюся жизнь[738].

Глава 22. Очень опасная женщина. 1936–1939 гг.

Воскресенье 13 октября 1936 г., Лондон

Вестибюль и лестница гостиницы «Савой» в тот вечер были заполнены литературными знаменитостями. Клуб поэтов, очеркистов и романистов (PEN) устроил банкет в честь семидесятилетнего юбилея его бывшего президента – господина Г. Д. Уэллса. Виновник торжества стоял наверху лестницы; с одной стороны от него стоял Д. Б. Пристли, исполнявший роль церемониймейстера, а с другой – баронесса Будберг в роли его жены. Жена Пристли тоже была здесь, придавая мероприятию ауру респектабельности[739].

Ужин был накрыт в бальном зале «Савоя»; он вмещал пятьсот человек, а клуб PEN получил восемьсот заявлений от своих членов. Пришли почти все известные английские писатели (Дж. М. Барри прислал свои извинения: он счел, что слишком стар для таких собраний, хотя был всего лишь на шесть лет старше Уэллса).

Оставив толпу на верхней площадке лестницы, Мура вошла в бальный зал и прошлась между столами. Люди, ответственные за рассадку гостей, волновались: куда посадить баронессу Будберг; обращаться ли с ней как с женой юбиляра или нет? Она сама сделала многое для клуба PEN, безуспешно пытаясь убедить российские власти позволить своим писателям участвовать в банкете. Ей было отведено место во главе основного стола рядом с Г. Д. Уэллсом. Рядом были именные карточки Д. Б. Пристли, леди Дианы Купер, Джорджа Бернарда Шоу (который был одним из выступающих), Джулиана Хаксли, Кристабель Аберконвей, Веры Бриттен, Дж. М. Кейнс, Сомерсета Моэма и десятков других знаменитостей. Возможно, ей будет неловко оказаться в окружении таких людей, когда всеобщее внимание будет приковано к Уэллсу, и Мура взяла свою карточку и заменила ее на другую, а свою поставила на стол подальше, среди более скромных имен. В этом случае у Муры не было желания находиться в центре внимания. Это был вечер для Уэллса и его друзей. Меню вечера сопровождал рисунок политического карикатуриста из «Ивнинг стэндард» Дэвида Лоу, на котором был изображен Уэллс, резво перепрыгивающий через верстовой столбик с надписью «семьдесят лет». Все знали, что это Мура поддерживает в нем энергию.

В других уголках Лондона Мура привлекала к себе внимание более сомнительного, зловещего рода. Неделей раньше Дэвид (Арчи) Бойл из разведки военно-воздушного ведомства получил длинное письмо от вице-маршала военно-воздушных сил Конрада Кольера – военно-воздушного атташе посольства Великобритании в Москве. Оно было помечено «сверхсекретно» и содержало некоторые тревожные замечания[740].

Кольер сообщал о недавнем разговоре с Морисом Дайе – первым секретарем посольства Франции, в ходе которого упоминалось имя Муры Будберг. Дайе сказал, что считает ее очень опасной женщиной. Он слышал, что она приезжала в Москву на похороны Горького и встречалась со Сталиным по крайней мере три раза и подарила ему аккордеон (было известно, что Сталин увлекается игрой на аккордеоне). У нее не было советской визы, но она получила особый пропуск на въезд непосредственно в советском посольстве в Берлине.

Дайе также слышал, что в начале того года она присутствовала на публичном мероприятии, на которое Дафф Купер – военный министр Великобритании был приглашен в качестве гостя. В присутствии Муры он обсуждал многие важные политические вопросы, которые, по мнению Дайе, имели огромную значимость для безопасности Великобритании. Через пару недель после такого неосторожного поведения Даффа Купера Мура совершила одну из своих поездок в Москву, где снова встретилась со Сталиным.

Более того, добавил Кольер, Дайе сказал, что, хотя Муру и не видели во Франции в течение предыдущих трех лет, ее последний визит туда совпал с делом о шпионаже с участием военно-морского офицера, которому было предъявлено обвинение в утере важных шифров. Женщина, которую считали руководителем этого заговора, не была поймана, но там она была известна как Мери. По мнению Дайе, этой женщиной была Мура Будберг. Действительно, Мура сказала Уэллсу, что в октябре 1934 г. проходила «курс лечения» в Брид-ле-Бен – курортном городке во Французских Альпах[741]. Возможно, это была еще одна из ее историй-«прикрытий».

Вице-маршал военно-воздушных сил Кольер добавил свои собственные замечания: он знает баронессу Будберг очень мало, а его сын присутствовал на свадьбе ее приемной дочери Киры.

14 октября (на следующий день после банкета в «Савое») письмо Кольера было передано майору Валентину Вивьену, возглавлявшему 5-й отдел SIS, занимавшийся контрразведкой. К письму прилагалась служебная записка, в которой упоминались некоторые факты 1935 г. и говорилось: «Признаюсь, я всегда испытывал большие сомнения в отношении Будберг и никогда не считал, что ее дело в достаточной степени ясно». В служебной записке рекомендовалось навести справки о Кире, чтобы выяснить, «полностью ли она благонадежна»[742].

Это письмо и служебная записка вызвали волну расследований в разведывательных отделах на Уайтхолле. Там хотели проверить источник, и было высказано предложение связаться с французской службой безопасности. Один информатор SIS, названный лишь «Л. Ф.», упомянул, что его жена знала Муру больше двадцати лет, а он сам впервые встретился в ней в начале того года. Л. Ф. подтвердил многие подробности, фигурировавшие в письме Кольера, включая ее дружбу с Даффом Купером, и добавил, что она состояла в интимных отношениях с немецким журналистом Полом Шеффером. Жена Л. Ф., по его словам, предупреждала его перед встречей с Мурой, что той нравится слыть самой информированной женщиной в Европе, она много говорит, знает огромное количество людей и что ему следует «быть осмотрительным» в разговоре с нею. Л. Ф. подтвердил, что Мура, несомненно, слышала от членов правительства такое, о чем не следовало бы говорить в ее присутствии[743].

«Л. Ф.» – это, без сомнения, сэр Эдвард Лайонел Флетчер – новый муж Любы Хикс. Флетчер был намного старше Любы – вышедший в отставку морской инженер, представитель богатой семьи судовладельцев и военно-морской офицер-резервист, который был управляющим судоходной компанией «Уайт стар лайн» (вероятно, Люба и Флетчер познакомились благодаря работе умершего Уилла Хикса у Кьюнарда). Они поженились в апреле 1936 г. Мура, естественно, была на их свадьбе и большом приеме после нее на Уилтон-Кресент, 15[744]. Люба также случайно оказалась общей знакомой вице-маршала военно-воздушных сил Кольера и Мориса Дайе.

Была устроена встреча представителей английской разведки с Морисом Дайе, который подтвердил, что написанное в письме Кольера правда. Он добавил, что Мура значится в черном списке французской службы безопасности, и он считает ее «почтовым ящиком» для русских. Ее роль – передавать обрывки информации, которые, по ее мнению, заинтересуют их. Однако Дайе не считал, что она настроена враждебно по отношению к англичанам.

Несмотря на все толки, не было достаточных неоспоримых доказательств против баронессы Будберг, чтобы служить основанием ареста. Она оставалась под наблюдением и британской, и французской спецслужб.

Количество записей и донесений в Мурином досье росло. В одном из более поздних донесений Особого отдела говорилось, что в 1936 и 1937 гг. было замечено, что она регулярно по ночам встречается с неизвестным мужчиной в приморском курорте Феликстоу в Суффолке[745]. Этот город был в то время в моде – осенью 1936 г. Уоллис Симпсон сняла там дом в ожидании исхода своего развода. Король часто прилетал к ней туда на самолете. Она жаловалась, что дом очень мал, а городок не по сезону слишком тих на ее вкус. Мура была знакома с Уоллис и Эдуардом благодаря Локарту, так что вполне могла навещать их, находясь там. Она могла даже собирать и передавать информацию о развитии маячившего в Великобритании конституционного кризиса. С этим городом было регулярное железнодорожное сообщение, так что ей было бы очень легко ездить туда из Лондона.

Вполне могла существовать и более банальная причина для ее визитов. Она все еще состояла в связи с Константином Бенкендорфом, который жил в нескольких милях от Феликстоу в Лайм-Килн, в Клейдоне.

Еще один факт из Муриной биографии всплыл на свет божий в 1930-х гг., когда МИ-5 заполучила русский документ, в котором описывалась ее деятельность в 1918 г. как двойного агента – русских большевиков и режима Скоропадского на Украине. Тот же самый источник открыл, что с 1927 по 1929 г. она продолжала шпионить за ссыльными членами гетманского кабинета министров в Берлине, используя мужа своей сестры Аси[746] в качестве источника информации.

Когда в Европе стала нарастать угроза войны, в МИ-5 решили, что нашли еще одну связь баронессы Будберг с Германией. Она познакомилась с перебежчиком из лагеря нацистов Эрнстом Ганфштенглем – немецким бизнесменом, получившим образование в Америке, который был офицером по связям с зарубежной прессой в партии нацистов и давним другом Адольфа Гитлера. К 1937 г. отсутствие у него непоколебимой приверженности делу партии и его неосмотрительные замечания в адрес ее лидеров привели к его ссоре с Геббельсом и потере доверия Гитлера. Его должность была упразднена, и, чувствуя близкий конец, Ганфштенгль в марте 1937 г. поспешно перебрался в Великобританию.

29 декабря того же года МИ-5 перехватила письмо от американского журналиста-пацифиста Луиса П. Лохнера, который был одним из многочисленных знакомых Муры в издательских кругах со времен ее жизни в Берлине (он был директором берлинского бюро Ассошиэйтед пресс и коллегой Пола Шеффера). Письмо было адресовано Ганфштенглю, и в нем ему предлагалось связаться с Мурой, которая была названа в нем «очень умной русской». Лохнер дал Ганфштенглю номер ее телефона в Лондоне[747]. Годом позже, в декабре 1938 г., Лохнер снова написал Ганфштенглю, упомянув, что Мура ездила в Эстонию, и спрашивал Ганфштенгля, не знает ли он, когда должно начаться «большое шоу».

Согласно резюме МИ-5, это письмо также содержало ссылки на визит, который нанес офицер военно-воздушных сил Германии Карл Боденшатц Ганфштенглю в Лондоне весной 1937 г.[748] Согласно собственному изложению Ганфштенгля в более поздний период, Боденшатц был послан Герингом, чтобы передать обещание: он может вернуться на свою бывшую должность с изначальным штатом служащих. Но так как надвигалась война, Ганфштенглю не понравилась эта идея, и он вежливо отклонил предложение[749]. Мотив предложения Геринга был известен в Соединенных Штатах, но, очевидно, не в Великобритании: когда Ганфштенгль прибыл в Лондон, пошли слухи, что он намеревается написать мемуары под заглавием «Почему я присоединился к Гитлеру и покинул его». Нацистское руководство отчаянно пыталось остановить его. Боденшатц пригласил его на встречу в посольстве Германии в Лондоне, но «по совету адвоката тот отказался пойти», как говорилось в одном газетном сообщении. «Позднее стало известно, что были сделаны все приготовления, чтобы схватить его и вывезти в Германию»[750].

Книга Ганфшенгля, если бы она была опубликована, стала бы чрезвычайно мощным средством антинацистской пропаганды. Пол Шеффер и Луис Лохнер с радостью помогли бы ей увидеть свет, а Мура обладала связями, чтобы способствовать этому. Но по неизвестным причинам книга не вышла.

В то время пока на Уайтхолле сгущались подозрения и приближалась война, личная жизнь Муры продолжалась, как и в предыдущие годы.

Теперь она почти постоянно жила в Лондоне. Они с Уэллсом уладили свои отношения, в которых каждый принял свою роль. Он согласился (неохотно) с тем, что она никогда не выйдет за него замуж и не станет его постоянной спутницей, а она приняла (с удовлетворением) его периодические связи с другими женщинами.

В 1937 г. после отдыха вместе с Мурой и Констанс Кулидж Уэллс уехал на юг Франции, чтобы погостить у Сомерсета Моэма. Он страдал от неврита правой руки, который, возможно, был вызван его диабетом и доставлял ему сильные боли.

Душевная боль, которую причиняла ему Мура (или, скорее, которую он сам вызывал в себе из-за нее), видимо, наконец утихла. Уэллс заметил, что «Мура остается такой, какая она есть; еще полнее, еще более седая, иногда утомительная, чаще – очаровательная, близкая и милая». В 1938 г. он писал, что «Мура – как всегда Мура: ничто человеческое ей не чуждо, она наделена недостатками, мудра, глупа, и я люблю ее»[751].

Она продолжала видеться с Локартом. Теперь он был одиноким мужчиной. В 1937 г. терпение Джин иссякло; она ушла от него и начала бракоразводный процесс. Ее адвокаты «прочесали» опубликованные мемуары Локарта, взяв на заметку все ссылки на его роман с Мурой. Локарт обсудил это с Мурой за обедом, хотя до нее уже дошли слухи об этом. Ей больше был интересен тот факт, что писатель Алексей Толстой, приехавший в Лондон на Национальный конгресс мира и дружбы с СССР (событие, спонсированное английскими писателями и политиками левых взглядов), постоянно пребывал в состоянии страха, и, куда бы он ни пошел, его везде сопровождал «человек из ЧК»[752].

Карьерный путь Локарта снова изменился. Он вел регулярную колонку «Аттикус» в «Санди таймс», но его уговорили вернуться в министерство иностранных дел после более чем двенадцатилетнего отсутствия. После начала войны он стал работать в Военно-политическом управлении и вскоре возглавил его. Локарт отвечал за радиопередачи, листовки, почтовые открытки и документы, предназначенные поднимать боевой дух людей в оккупированных немцами странах и подрывать моральный дух немцев.

Если Мура все еще питала надежды, что Локарт, освободившийся от жены, может наконец полностью отдаться ей, то она этого не показывала. Они продолжали регулярно обедать вместе, часто употребляя слишком много еды и алкоголя. Мура передавала ему любопытные факты и пикантные подробности для его колонки сплетен, а позднее – для его пропагандистской работы, так как у нее все еще были крепкие и регулярные связи с Прибалтикой и Россией. Но к концу 1937 г., когда она вернулась из поездки в Эстонию, Локарт понял, что после смерти Горького и ареста Ягоды она стала для большевиков «отрезанным ломтем». Мура интересовалась показными судебными процессами, которые «сметали» людей, которых она знала и которые все еще находились в России, и боялась, что старый знакомый Локарта Максим Литвинов может оказаться следующим обвиняемым[753]. Все жили с оглядкой. Возможно, в этом была причина страха Алексея Толстого во время его пребывания в Лондоне. (Если это так, то ему нечего было бояться: его звезда всходила вместе с назначением в недавно созданный Верховный Совет.)

Уэллса тоже интересовало, что происходит в России. Его друзья Беатрис и Сидни Уэбб написали книгу «Советский коммунизм», в которой изложили свой взгляд на ситуацию: результатом московских судебных процессов в конечном счете станет другая, лучшая, цивилизация в России. Многие левые писатели в Великобритании разделяли эту точку зрения. Уэллс, который видел Сталина во плоти, не был столь оптимистичен. Он написал Беатрис, что, хотя и он, и Мура в основном разделяют оценку ситуации с Беатрис, они считают, что она недооценивает личную власть Сталина. В то время все были согласны с тем, что перестроенный Сталиным Советский Союз – это новый и лучший общественный порядок, который необходимо сохранять почти любой ценой.

В 1938 г. московские процессы усилились. Секретарь Горького и бывший член Кронверкской коммуны Крючков был осужден за свою якобы роль в смерти Горького и в марте расстрелян. В досье Крючкова был список из восьми людей, которых он скомпрометировал.

Имя Муры было в этом списке.

В документе говорилось, что она была «участницей антисоветской правой организации»[754]. Это была, наверное, ссылка на ее отношения с Шеффером и его якобы антисоветскую работу на фашистов. Из восьми человек этого списка семеро были арестованы и казнены. Мура оказалась единственной из них, кто оставался жив. Также она была единственной, кто жил в Лондоне, но это необязательно могло послужить достаточной защитой. Два года спустя люди НКВД добрались до Мексики, чтобы убить Троцкого. А Мура часто путешествовала; было бы очень просто арестовать или убить ее в Эстонии. Однако ничего не было сделано. Этому может быть много объяснений, и не в последнюю очередь важен тот факт, что часть архива Горького по-прежнему была у нее на хранении. Или, возможно, как и в 1918 и 1921 гг., советская власть пришла к выводу, что ее ценность перевешивает мнимые преступления.

* * *

21 февраля 1940 г. «Таймс» поместила небольшое объявление в колонке предстоящих бракосочетаний:

Господин Б. Г. Александер и мисс Т. Бенкендорф

Объявляется о помолвке между Бернардом Г. Александером… и Татьяной фон Бенкендорф, дочерью баронессы Марии Будберг, 11, Эннисмор-Гарденз, Лондон, СУ., и покойного Ивана фон Бенкендорфа, Йендель, Эстония[755].

Муре не понравился Бернард Александер, когда Таня представила его ей. «Он умный, – сказала дочери Мура, – но он не для тебя. У него холодный аналитический ум юриста и темперамент, слишком отличающийся от твоего»[756]. Бернард недавно получил квалификацию барристера и был сыном текстильного магната. Влюбившись в Таню в Лондоне, он поехал за ней в Таллин и провел с ней отпуск в Каллиярве. Сначала Тане он не понравился. Он придерживался правых взглядов, был строгим католиком, сдержанным и, как заметила Мура, холодным, бесстрастным мыслителем[757]. Друзьям Тани он тоже не понравился. Но он в такой же степени интриговал ее, в какой выводил из себя, и в нем были скрыты глубокие романтические чувства. Продемонстрировав то же неблагоразумие, что и ее мать, Таня влюбилась[758].

Уэллс давно уже оставил всякую надежду, что Мура выйдет за него замуж или хотя бы задумается о том, чтобы жить с ним вместе. На самом деле это стало предметом шуток между ними. Отправившись в свою единственную поездку в Австралию зимой 1938/39 г., он написал ей: «Дорогая Мура, любимая Мура, не забудь, что ты принадлежишь мне».[759] Он рассказал ей, что австралийцы оказались совсем не такими, какими он ожидал их увидеть, – никаких походных котелков, кенгуру или кенгуру-валлаби нет и в помине. Люди там вставали рано, около 6:30, и ложились спать в 22:30. «Для Муры нет места, – прокомментировал он. – А ты хорошо себя ведешь для Муры? И ты все больше и больше худеешь?»[760] Ответом на оба эти вопроса, вполне вероятно, было выразительное «нет».

То последнее мирное лето Мура провела в Каллиярве с Полом и Таней. Именно здесь, в блаженной обстановке Йенделя, двадцать два года назад она провела то другое золотое лето, когда они плавали и резвились с Мериэл, Кроуми и Гарстино и остальными гостями, когда Петроград бурлил и грозил революцией. Теперь все было иначе. Дети выросли. За Таней ухаживал Бернард. Мура давно уже стала зрелой женщиной. И Мики уже не было с ними. Самый старый и дорогой друг, ее вторая и любимая мама заболела и умерла в начале этого года. За последние двадцать лет Мики стала олицетворением Йенделя в мыслях детей – целью их приездов. Но когда она умерла, все они находились в Лондоне, не имея возможности быть с ней. «В день ее смерти, – как потом вспоминала Таня, – мы с мамой постоянно говорили по телефону с Эстонией и рыдали в трубку»[761].

Это будет их последний приезд в Йендель. Эстония наслаждалась последним годом независимости: вот-вот на нее должна была упасть самая черная тень в ее непростой истории. Вермахт оккупировал западную часть Польши, и вскоре восточные государства окажутся под Советским Союзом.

Из Эстонии Мура вылетела в Стокгольм, где должна была встретиться с Уэллсом на конференции PEN. Они находились там 3 сентября, когда Соединенное Королевство и его союзники объявили войну Германии. Мура и Уэллс с трудом нашли самолет, чтобы вылететь в Амстердам, где застряли еще на неделю, пока не сумели попасть на последний пароход, отплывавший в Англию.

Глава 23. «Тайно работает на русских». 1939–1946 гг.

Уэллсу было семьдесят четыре года, но ни возраст, ни война не могли уменьшить его стремление к путешествиям. В сентябре 1940 г. в разгар битвы за Британию и перед самым началом блицкрига он отплыл из Ливерпуля на борту корабля «Скифия» компании «Кьюнард» в США; это было одно из его регулярных турне с публичными выступлениями. Северная Атлантика была территорией подводных лодок; «Скифия» задержалась в порту в ожидании места в конвое и попала под авианалет на доки. К счастью, корабль не пострадал и отплыл без происшествий.

Путешествуя по Штатам от снегов Нью-Йорка до знойной Флориды через Даллас, Детройт, Бирмингем и Сан-Франциско, Уэллс периодически получал вопросы от знакомых, а где же Мура, и он написал ей горькое письмо, сообщая, что ему приходится, как обычно, объяснять ее отсутствие рядом с ним. (Она приезжала в Ливерпуль, чтобы помахать ему ручкой на прощание, но на этом и заканчивалось ее желание путешествовать вместе с ним.) Он встречался со своим другом Чарли Чаплином и «всеми в Нью-Йорке» и, вероятно, сумел повидаться с некоторыми знакомыми женщинами. На тот момент он находился в дружеских отношениях с Маргарет Сэнгер, возглавлявшей движение за контроль над рождаемостью, и Мартой Джелхорн. Он также проводил много времени со своим тур-агентом Гарольдом Питом, который через свою компанию «Менеджмент выдающихся людей» организовывал лекционные туры знаменитостей (по рекомендации Уэллса Уинстон Черчилль совершал выгодные лекционные туры с господином Питом). Уэллс с удовлетворением заметил, что Пит привлекает к себе молодых женщин, и ему удалось насладиться «последней вспышкой яркой чувственности»[762].

В Англии Мура часто уезжала из Лондона, где авианалеты не давали спать. Она проводила время с Полом на его ферме в Крейке, в Йоркшире, которую он арендовал у друга семьи. Она также гостила у Тани, которая жила в Оксфордшире. Таня вышла замуж, несмотря на возражения Муры, и переехала в Грейт-Хейзли. К концу 1940 г. она была уже беременна, а Бернард служил в Оксфордширском и Бакингемширском полку легкой пехоты. Таня предоставляла приют эвакуированным; к 1943 г. у нее были сын и дочь.

Несмотря на авианалеты, Мура по-прежнему бывала в Лондоне. После замужества Любы Мура переехала с Кэдоген-сквер и стала жить на Эннисмор-Гарденз, Кенсингтон, с другой давней подругой Молли Клифф, чей сын Тони владел фермой в Йоркшире, которую арендовал Пол. Молли, которая часть своего времени исполняла обязанности наблюдателя, предупреждающего о надвигающемся авианалете, жила на верхнем этаже дома, а Мура – на первом этаже[763]. Эннисмор-Гарденз станет местом ее проживания в течение последующих двух десятилетий – сначала это будет дом номер 11, а позднее – номер 68. Где бы ни жила Мура, ее домашняя обстановка была одной и той же; гостиная походила на довольно обветшалый салон, где она принимала своих вечерних гостей, а спальня, в которой она делала основную часть работы, лежа в кровати, напоминала задворки оживленного издательства, где полки ломились от книг и бумаг, а на каждой горизонтальной поверхности высилась гора рукописей с загнутыми уголками страниц.

В начале войны Муру разыскала ее давняя подруга (и заклятый враг Уэллса) Хильда Матесон. Хильда ушла из Би-би-си и несколько лет собирала материал по Африке. В годы проведения Чемберленом политики умиротворения выяснилось, что будет полезно, если пробританская пропаганда будет распространяться как на дружеские государства, так и на потенциальных врагов Великобритании. В начале 1939 г. к Хильде обратились представители отдела D SIS (или МИ-6, как ее стали называть в годы войны) и попросили встать во главе секретной пропагандистской организации – Объединенного радиовещательного комитета (JBC). Она ухватилась за эту возможность вернуться в радиовещание.

Перед войной JBC распространял позитивную информацию, пропагандируя силу и ресурсы Великобритании. Следовало представлять образ жизни, культуру и военные действия Великобритании так, чтобы становилось ясно: эта страна не хочет войны, но готова к ней, если она начнется[764]. На различных европейских радиостанциях покупалось время вещания, и составлялись программы в форме радиопутешествий, в которых рассказывали об интересных местах Великобритании. Хильда собрала команду иностранных эмигрантов, хорошо владевших языками и знавших Европу. Мура присоединилась к этой команде в сентябре 1939 г. Хильда не привлекала МИ-5 для проверки на благонадежность своих сотрудников; если бы не это, Мура, несомненно, не смогла бы работать в JBC.

Она была не единственным человеком с сомнительной лояльностью, взятым на работу Хильдой. Гай Берджесс, работавший в Би-би-си в отделе радиобесед с 1936 г., тоже получил приглашение в JBC. К этому времени он уже работал на Советский Союз как агент Коминтерна. Работа внутри английской пропагандистской машины была для него идеальной возможностью.

Были придуманы способы и средства охвата как можно большей аудитории. Как говорила Хильда, не было проблем получить доступ к таким странам, как Швеция, Испания и Португалия; до Турции можно было дотянуться по телеграфу; в Каир – с помощью дипломатической почты, а в Южную и Северную Америку кораблями и самолетами отправлялись записи программ. Благодаря изобретательным способам вскоре большинство стран получали уже регулярные сообщения. Среди них были: Скандинавские страны, Нидерланды, Венгрия, Румыния, Югославия, Греция, Болгария, ближневосточные страны, части Африки, Цейлон, Вест-Индия и даже сама Германия. Каждый месяц записывали около ста пятидесяти дисков, с которых делали около трех с половиной тысяч копий. Темы были разными – от безобидных пустяков до серьезных военных вопросов: «Кью Гарденз», «Джордж Элиот», «Лондонская коллекция одежды», «Лондонские девушки во время авианалетов» и «Союзники Великобритании в воздухе»[765].

С началом военных действий МИ-5 заинтересовалась тем, что у Хильды работают так много непроверенных иностранцев. Некоторые имена вызвали тревогу, и вскоре уже начались подробные расспросы о роде деятельности баронессы Будберг. В конце февраля 1940 г. МИ-5 проинструктировала одного из своих агентов по прозвищу У35 изучить ее.

У35 был Иона (Клоп) Устинов – русский эмигрант с немецкими связями. Отец Клопа бежал из царской России по религиозным мотивам и поселился в Палестине, где в 1892 г. родился Клоп. Тот факт, что он родился с ней в один год, не был единственным фактом биографии, общим у Клопа с Мурой. У него имелись сложные связи с Германией: большую часть школьных лет он учился в Германии и во время Первой мировой войны служил в немецкой армии. По возвращении в Россию в 1920 г. он познакомился с Надей Бенуа – театральным декоратором и художницей. Надя была связана с Домом искусств в Петрограде – одним из учреждений, к созданию которых приложил руку Максим Горький[766]. Мура также участвовала в этой работе – и через Горького, и через Марию Андрееву, и посредством своей работы в Художественной театральной студии Корнея Чуковского в 1919 г.[767] Почти наверняка она и Надя были знакомы, и Мура вполне могла даже встречаться с Устиновым во время своей работы там.

Эта пара сочеталась браком, в тот же год покинула Россию и переехала сначала в Берлин, но с распространением нацистского движения они перебрались в Лондон, где Устинов работал в качестве пресс-атташе посольства Германии и журналиста в немецком информационном агентстве. В 1935 г., после того как его попросили доказать свое арийское происхождение, Устинов перестал работать в посольстве Германии, а вскоре был завербован в секретную сеть иностранных информаторов, которой руководил сэр Робин Ванситтарт в министерстве иностранных дел. Он оказался ценным сотрудником, и благодаря влиянию Ванситтарта ему были предоставлены британское гражданство и работа в МИ-5. Клоп Устинов стал одним из самых ценных и эффективных агентов[768].

Как он познакомился с Мурой, неясно, но к началу войны они были добрыми друзьями[769]. Как ее друг и доверенный агент контрразведки, Клоп был идеальным человеком, чтобы доносить на нее. Если верить его сыну, актеру Питеру Устинову, Клоп, видимо, вообразил себя тем, кем на самом деле не был, – человеком с тайной, по крайней мере не в том смысле, в каком он это понимал»[770]. Аккуратный, строгий господин с моноклем, он казался абсолютно честным и открытым, несмотря на то что был успешным секретным агентом.

Он ужинал с Мурой, посещал ее вечеринки, встречался с ней наедине, чтобы выпить чего-нибудь в ее квартире, и регулярно писал донесения о том, кто ее друзья, о ее передвижениях и деятельности. В марте 1940 г. он сообщил, что «сделать обобщение в отношении Муры крайне трудно. Она действительно очень умна и подходит ко всем политическим вопросам с высокоинтеллектуальной позиции». Он считал ее симпатизирующей Советскому Союзу, но знал наверняка, что она была сильно потрясена, когда Россия аннексировала Польшу (он был вместе с ней и Уэллсом, когда они узнали об этом). «Я считаю совершенно невозможным, чтобы баронесса Будберг симпатизировала нацистам, – утверждал Клоп. – Насколько мне известно, у нее au fond антигерманские настроения»[771].

Клопу даже удалось использовать Муру в качестве источника информации – или, скорее, ей удалось по привычке сделать себя ее ценным источником. Она рассказывала ему, что человек по фамилии Йейтс-Браун, женатый на русской, пригласил ее на ужин. Во время ужина разговор носил профашистский характер о пятой колонне. Мура сказала Клопу, что ужаснулась мнением хозяев, что Великобритании нужен свой собственный Гитлер. Клоп донес об этом, и за супружеской парой было установлено наблюдение.

Возможно, Мура и была антифашистски настроенной, но оставалась верной своей стране и была подозрительной личностью. В июне 1940 г. ее уволили из JBC. Разрешение, дававшее ей возможность работать в этой организации, было отозвано, и на ее регистрационном удостоверении, выданном полицией (разрешении на пребывание в Великобритании, которое должно было иметь большинство иностранцев, проживающих в этой стране), появился красный штамп «отказать»[772]. Эта пометка не даст ей выполнять никакую работу, которая могла быть связана с государственной тайной. Ходили даже разговоры о ее интернировании, но ничего подобного не произошло.

Вероятно, Мура извлекала пользу из своих дружеских отношений с сотрудниками разведывательных служб, включая самого Устинова, который ей симпатизировал. Она также подружилась с высоким и гибким молодым человеком по имени Энтони Блант, который был завербован МИ-5 в мае 1940 г. и быстро рос по службе. И был еще Эрнст Бойс – ее давний друг и работодатель из Петроградского и Гельсингфорсского бюро SIS. После увольнения Муры из JBC Бойс написал письмо в ее поддержку. «И хотя у нее, по-видимому, есть талант оказываться во всевозможных явно компрометирующих ситуациях, – писал он, – я лично могу поручиться за нее как за верного приверженца всего того, что провозглашает Британская империя». Он предложил восстановить ее на прежнем месте работы, но в должности, на которой она могла бы использовать свое свободное владение английским, русским, французским, немецким, итальянским и польским языками и на которой не было бы нужды в соблюдении секретности[773].

Учитывая, что Бойс мог быть двойным агентом на службе Советского Союза, в его интересах было сохранить Муру на ее должности. Как вариант, у нее могла иметься компрометирующая информация о нем. Он был ее начальником в 1918 г.; Петроградское бюро SIS уделяло безопасности явно недостаточное внимание, и Мура не позволяла даже самому маленькому обрывку внутренней информации ускользнуть от своего внимания. То же самое относилось и к Энтони Бланту, который уже несколько лет работал на НКВД, когда поступил на службу в МИ-5.

Но отметка об отказе оставалась на ее документах, и Мура не могла работать в JBC. Хильда Матесон не имела возможности помочь: она заболела тифом и умерла в октябре 1940 г.

В то время как МИ-5 следила за каждым ее шагом, Мура жила своей жизнью – собирала вещи Уэллса в поездки, составляла ему компанию, когда он был дома, гостила у Пола или Тани, вращалась в обществе и продолжала делать то, что периодически занимало ее время на протяжении большей части жизни, – она упорядочивала и переводила на английский язык произведения Максима Горького.

Почти ровно через год после того, как Муре запретили работать в JBC, Германия объявила войну СССР. Би-би-си, к которой перешли полномочия JBC, попросили наладить службу русской пропаганды, и снова имя Муры вышло на первый план. В департамент по делам иностранных граждан, который отвечал за выдачу разрешений на работу иностранцам, обратились из Би-би-си, но в ответ получили тяжеловесное категорическое НЕТ. Баронессе Будберг нельзя позволить переступить порог Би-би-си, и она не может работать в этой организации ни в каком качестве. Одного сотрудника (имени нет) МИ-5 удивил этот резкий отказ, так как он знал, что баронесса – друг Даффа Купера, Гарольда Николсона, Брендана Бракена и, «вероятно, премьер-министра»[774].

Правительство Великобритании не принимало в расчет упорство Муры. Несмотря на запрет работать в Би-би-си, ее какое-то время использовали там как источник мнений и советов по вопросам России. Когда это открылось, к протоколам МИ-5 добавилась едкая записка: «Какова бы ни была наша точка зрения на благонадежность баронессы, мы не очень обнадежены, узнав, что большая часть информации, собранной Би-би-си о текущем положении дел в России, получена от нее»[775].

В конечном счете ни Бойс, ни другие поклонники Муры не сумели отменить уже принятое решение. Она по-прежнему считалась источником слишком большого риска для безопасности, чтобы подпускать ее к Би-би-си. И тем не менее ее не могли совсем отстранить. 24 июня 1941 г., через год после официального увольнения, Мура встретилась с Локартом за ужином. Двумя днями раньше Германия вторглась в СССР, вызвав в Великобритании волну сочувствия жертве агрессии. Мура сказала Локарту, что сотрудники Би-би-си «все очень сочувствуют России и принимают желаемое за действительное»[776].

Непростые отношения Муры с Би-би-си продолжались. В 1942 г. она познакомилась с писателем и дипломатом Джоном Лоуренсом, который организовал в 1939 г. европейский отдел всемирной службы Би-би-си, а теперь получил назначение в Москву для организации русского отдела. (Он был отважным человеком: когда его корабль был торпедирован вблизи северных берегов России, проплыл оставшееся расстояние до Мурманска.) Получив это назначение, он немедленно обратился к Муре за консультацией. «Я хотел спросить у нее совета, что делать, чего избегать, с кем встречаться, а с кем нет. Она дала мне хорошие советы»[777].

Мура уговорила людей «из различных высших кругов» заступиться за нее перед службами безопасности. В результате в августе 1941 г. с ее удостоверения личности был убран красный штамп. Но как сказал человек, донесший это решение до министерства внутренних дел, «это было скорее отличие без различия, и единственный практический результат этого – снятие официального клейма в виде «красного отказа»[778]. Баронессе по-прежнему не было разрешено выполнять работу, так или иначе связанную с войной, и МИ-5 пристально следила за ней.

И все же МИ-5 не могла помешать ей совать свой нос в дела, связанные с Би-би-си. Они могли бы арестовать и интернировать ее, но не стали этого делать: у нее были слишком большие связи.

По-прежнему официально считалось, что она представляет потенциальную угрозу национальной безопасности, но война продолжалась, и интерес к Муре рос. Ею занимались крепкие парни из английской разведки. В августе 1941 г. заместитель комиссара Особого отдела Р. Пилкингтон рапортовал МИ-5: «Деятельность некой баронессы Будберг враждебна интересам союзников на войне». Он отметил ее близкие отношения с Локартом, бывшим министром информации Даффом Купером и Г. Д. Уэллсом. Он сообщал, что «баронесса Будберг имеет обыкновение видеться с господином Даффом Купером по крайней мере три раза в неделю». Она отрицала, что знает советского посла Ивана Майского, но «фактически она тайно связывается с ним»; оба они – и она, и Майский – порознь передавали Даффу Куперу похожие сообщения, чтобы все выглядело так, будто информация исходит из различных источников, «чтобы влиять на его решения». Заместитель комиссара в заключение написал: «Похоже, что баронесса тайно работает на русских»[779].

Получателем рапорта был полковник Эдвард Хинчли-Кук – опытный сотрудник МИ-5, шпион и ищейка. Он не отнесся к нему пренебрежительно. Особенно его встревожила связь Муры с Майским, и он захотел получить больше информации о том, как они познакомились. Хинчли-Кук обнаружил, что Мура близка с мадам Майской и регулярно встречается с ней и ее мужем в обществе на «музыкальных вечерах» и других мероприятиях.

У МИ-5 было много косвенных доказательств того, что Мура занимается шпионской деятельностью, но им нужно было что-то более конкретное, прежде чем они могли выслать ее из страны. Ее высокопоставленные знакомые и друзья могли подвергнуть жесткой критике любого сотрудника МИ-5, допустившего ошибку.

В 1943 г. до Даффа Купера дошла информация, что МИ-5 интересуется Мурой, причем упоминалось и его имя. Понимая, без сомнения, что он говорил в ее присутствии неосторожные вещи, в мае 1943 г. он спросил у сотрудника МИ-5 Ричарда Батлера, какой информацией о ней они располагают. Ситуация стала осложняться. Рапорт Батлера о таком вопросе отправился прямиком к Дэвиду Петри – генеральному директору МИ-5.

Дафф Купер отдалился от Муры и стал преуменьшать ее значимость, называя ее «излишне надоедливой старухой», которая, «вероятно, безвредна», но он настойчиво пытался добиться от Батлера информации о ней[780]. Купер был явно обеспокоен. Годом раньше Черчилль назначил его главой высшего правительственного Комитета внутренней безопасности. Но в сентябре 1943 г. он был снят с этого поста и понижен до должности офицера связи со Свободным правительством Франции в Алжире[781].

Несмотря на все, Мура сохранила дружеские отношения с ним и его женой – леди Дианой Купер, которая называла ее «моя дорогая Мура» и засвидетельствовала, что лорд Бивербрук, Морис Бэринг и Реймонд Эсквит с симпатией относились к ней, как и ее муж[782].

Несколькими десятилетиями ранее, когда Мура была молодой девушкой, попавшей в ловушку в России и отчаянно пытавшейся получить разрешение уехать в Англию, она приходила в отчаяние из-за постоянных слухов вокруг ее имени. Теперь, став старше, мудрее и чувствуя себя безнаказанной в своих обманах, она со смехом отметала их. Она рассказала подруге Уэллса Марте Джеллхорн об известной женщине-хироманте, которая читала по ее ладони по подсказкам Олдоса Хаксли. Изучая ее изящную руку (все отмечали прекрасные руки Муры, даже если они иногда и были неопрятными), женщина объявила: «Ваша жизнь интереснее вас самой»[783]. Муру это позабавило. «У нее был красивый смех», – вспоминала Джеллхорн, и она была достаточно заинтригована, чтобы самой изучить хиромантию с целью заниматься этим профессионально. Мура, безусловно, умела блефовать и обладала обаянием, чтобы делать это, но эти занятия ни к чему не привели[784].

Пока в МИ-5 проводили расследование, а в правительстве пытались удержать ее подальше от Би-би-си, Мура преследовала свои интересы.

Локарт, который теперь работал в Политическом военном управлении, представил ее французскому ссыльному Андре Лабарту, руководившему изданием в Лондоне пропагандистского журнала «Свободная Франция». Предназначенный быть официальным рупором Свободного правительства Франции, журнал имел огромный успех. Раньше Лабарт был членом штаба генерала де Голля и пользовался его благосклонностью, давая ему советы по разным вопросам, включая вооружение. Он был умным интриганом и искателем приключений, и его знакомым было трудно отличить факты от вымысла относительно его[785]. У него было очень много общего с Мурой.

Вскоре стало очевидно, что журнал нуждается в услугах дополнительного сотрудника с хорошим знанием французского языка и политики. Была предложена кандидатура Муры, и она влилась в редакционный коллектив, помогая со сбором денег на его нужды, обращаясь в министерство информации – эта задача была, без сомнения, легко выполнима благодаря связи с Локартом. Она писала и редактировала статьи и открыла «Свободную Францию» своим литературным знакомым, включая Джорджа Бернарда Шоу, Дж. Б. Пристли и, разумеется, Уэллса. Все они писали статьи для этого журнала.

И хотя де Голль изначально дал «Свободной Франции» свое благословение, тот факт, что журнал не подстроился под культ его личности, вызывал его недовольство. В конечном счете он поссорился с Лабартом из-за дела Мюзелье. Эмиль Мюзелье был командующим военно-морским флотом Свободной Франции, но его стала беспокоить развивающаяся мания величия де Голля, и он предложил создать исполнительный орган, руководить которым будет он, а де Голль станет его номинальным главой. Черчилль предложил свое посредничество, и был сформирован Национальный комитет Франции во главе с де Голлем, а Мюзелье оказался в подчиненном положении. Лабарт встал на сторону Мюзелье, а «Свободная Франция» заняла антиголлистскую позицию[786].

Мура разделяла это чувство. Она не выносила диктаторский стиль де Голля, и ее антиголлизм стал частью ее политических и социальных акций в торговле. В своем доме на Ганновер-Террас Уэллс вклеил увеличенный портрет де Голля в слив унитаза. Мура одобрила эти действия. «Там ему самое место», – сказала она[787].

В МИ-5 терпели ее работу в этом журнале. Начальник отдела по делам иностранцев сказал, что «из всей истории очевидно, что ее интересуют политические интриги, и я сильно удивлюсь, если ее в какой-то степени не используют русские, хотя, вероятно, и довольно открыто». Ее работа в «Свободной Франции» была на пользу союзникам, сказал он, и не имелось нужды предпринимать дальнейшие действия, кроме беседы с ней на тему осторожности. «Если кто-то и должен предупредить ее, то, я думаю, это должно быть министерство иностранных дел, хотя я подозреваю, что она заткнет за пояс всякого, кто попытается провести с ней беседу»[788].

Редакционный коллектив «Свободной Франции» стал частью круга общения Муры, и она часто брала коллег с собой – иногда вместе с Уэллсом – в Оксфордшир погостить в доме Тани и спастись от лондонских бомбежек на несколько дней. Днем они писали статьи в журнал, а по вечерам играли в бридж. Они объединяли свои продовольственные карточки в общий котел, к которому добавлялись свежие овощи с огорода, и хорошо питались. Уэллс, который привязался к Тане во время семейного отдыха в Каллиярве, любил бывать там и иногда оставался, когда Мура возвращалась в Лондон.

Несмотря на все эти отвлекающие моменты, Мура не забывала о своей собственной издательской работе. В 1939 г., когда истек трехлетний срок со дня смерти Горького, она утратила права на переводы его произведений, а значит, и доходы от них. В 1940 г. она опубликовала новый перевод его «Отрывков из моего дневника», и на этом закончился один из самых важных этапов ее жизни. Мура продолжала работать над переводами произведений Горького и других русских писателей всю свою жизнь, но больше не владела его наследством, за исключением оставшихся документов, спрятанных в том неуловимом чемодане.

Ей нужна была любая работа, которую она только могла получить, чтобы жить, как привыкла, в одном из самых красивых районов Лондона, ездить за границу, устраивать вечеринки, ужинать в ресторанах – все одно к одному.

6 марта 1942 г. Мура отпраздновала свой пятидесятый день рождения, и это напомнило Уэллсу, что прошло уже больше двадцати лет со дня их первого сексуального опыта. Она тогда была «высокой и стройной молодой женщиной», но теперь «я сказал ей, что она похожа на ватиканского херувима, увеличенного втрое, но все еще восхитительна». Он считал ее «крупной женщиной; она очень седая, но эта странная водянка, которой подвержены многие женщины ее возраста и которая делает толще их лодыжки, все же пощадила ее»[789].

В тот же день Мура обедала с Локартом; он не сделал никаких замечаний по поводу ее внешности. Заметил, что «ее полностью занимает ссора де Голля с Мюзелье», и она сказала, что пора убрать проблемного генерала из власти. Локарт отметил, что ее мнение перекликается с частным мнением Энтони Идена и кабинета министров[790].

К 1944 г. здоровье Уэллса ухудшилось. В августе Мура доверительно сообщила Локарту, что у него цирроз печени и слабоумие. Он продолжал писать, но «разум его покинул», и творческий процесс стал «механическим»; он также стал «заносчивым и нетерпимым к любым возражениям». По мнению Локарта, это не было каким-то изменением. «Он написал новый и жестокий обвинительный акт человечеству в целом за то, что оно не следует его советам». (Это действительно не было изменением; еще в 1941 г. в предисловии к новому изданию пророческого романа «Война в воздухе», написанного в 1908 г., Уэллс написал, что его эпиграфом должна быть фраза «Я вам говорил. Вы придурки».)

Их разговор происходил в ресторане «Карлтон гриль», что на углу Пэлл-Мэлл и Хеймаркет, где Локарт угощал Муру обедом. «Хороший разговор, – записал он, – но ее дорого кормить или, скорее, поить. Сегодня она пила за обедом только пиво, но до этого был аперитив из трех двойных джинов за восемь шиллингов каждый, а после – кофе с двойным коньяком за двенадцать шиллингов!»[791]

Жизнь в поврежденном войной Лондоне продолжалась. Во время «лета бомбежек» в 1944 г. дом Уэллса по адресу Ганновер-Террас, 13 (или «Терраса похмелья», как называла его Мура) был поврежден бомбой. Мура в это время находилась в Оксфордшире с Таней, которая незадолго до этого сделала ее бабушкой во второй раз. Уэллс написал ей «просто любовное письмо ни о чем конкретно, разве что все хорошо, и все твои распоряжения тщательно выполняются. Плотники появились вовремя и заколотили гвоздями дверь черного хода и замели почти все наши разбитые стекла»[792].

Пришло время для того, чтобы замести и другие осколки.

Когда война подошла к концу, закончилась и любовная связь Муры с Константином Бенкендорфом. Она продолжалась все эти годы, а Уэллс даже не подозревал о ней, несмотря на то что Кони отдыхал с Мурой в Эстонии по крайней мере один раз в 1930-х гг. Очевидно, тот факт, что это была территория Бенкендорфов, а Кони сопровождала его дочь-подросток Натали, придавал этой поездке безобидный вид. Сама Натали, которая прекрасно понимала, что происходит, чувствовала отвращение.

В конце концов, жена Кони – Мария Корчинская, которая годами терпела эту связь, встала в позу и после ужасной ссоры с Константином сказала ему, чтобы он выбирал – или Мура, или она. Кони позвонил Муре, чтобы сказать ей, что между ними все кончено[793].

Что было более важно для Муры и мира вообще, время жизни Уэллса истекало.

В четверг после Дня Победы Локарт снова угощал Муру обедом в «Карлтоне». Все, о чем она хотела поговорить, так это об Уэллсе. Она ежедневно навещала его. Королевский врач лорд Хордер полтора года назад диагностировал у него рак и сказал, что ему осталось жить шесть месяцев. Хордер ошибся – рака не было, и Уэллс продолжал жить. В июле Мура повела его участвовать в голосовании на всеобщих выборах. Он бросил свой бюллетень за лейбористов. К августу она была убеждена, что ему осталось жить не больше месяца[794]. Она тоже ошиблась. Он продолжал жить, и ему пошел уже восьмидесятый год, но он становился все слабее и нанял круглосуточных сиделок себе в помощь. Болей у него не было, но силы быстро покидали его. Мура постоянно приходила к нему, а также Джип и его жена Марджори, которая годами присматривала за хозяйством Уэллса, играя ту роль, которую, как он надеялся, возьмет на себя Мура.

Несмотря на свою слабость, Уэллс продолжал писать почти до самого конца. Две его последние книги – «Счастливый поворот» и «Разум на пределе возможностей» появились в конце 1945 г., а его последняя статья – в июле 1946 г.

Он стал известен своим видением будущего, в котором войну можно предотвратить путем создания мирового порядка, способного ограничивать вооружения и боевые действия в любой стране. Человек, говорил он, должен приспособиться, или он вымрет, как вымерли динозавры. В разгар мировой войны его идеи казались абсурдными. В 1941 г. Джордж Оруэлл написал, что «все здравомыслящие люди десятилетиями были в основном согласны с тем, что говорит господин Уэллс; но тогда у здравомыслящих людей не было власти и в слишком многих случаях желания приносить себя в жертву». Уэллс не сумел понять, что человечество не живет разумом, и поэтому он составил неправильное мнение об истории двадцатого века, включая характер первых большевиков, которые, по мнению Оруэлла, «возможно, были ангелами или демонами – кто как хочет считать, – но, во всяком случае, они не были здравомыслящими людьми». Их власть была «военной диктатурой, которую вдохновляли судебные процессы из разряда «охоты на ведьм». Уэллс «был совершенно не способен понять, что национализм, религиозный фанатизм и феодальная верность – гораздо более мощные силы, чем то, что он сам назвал бы здравомыслием». Оруэлл чувствовал вину за то, что так критикует Уэллса, сравнивая это с предательством:

Думающие люди, которые родились незадолго до начала этого века, являются в каком-то смысле творениями Уэллса… Я сомневаюсь, оказал ли кто-нибудь, кто писал книги между 1900 и 1920 годами, такое большое влияние на молодежь. Ум каждого из нас, а также физический мир был бы ощутимо другим, если бы Уэллса никогда не существовало. Однако прямота мышления и однобокое воображение, которые делали его похожим на вдохновленного пророка в Эдвардианскую эпоху, делают его теперь поверхностным неадекватным мыслителем[795].

Г. Д. Уэллс был, согласно последним исследованиям, «слишком здравомыслящим человеком, чтобы понимать современный мир».

Ему недолго оставалось приходить от всего этого в замешательство. Днем 13 августа 1946 г., за шесть недель до восьмидесятого дня рождения Г. Д. Уэллс умер. В третий раз в своей жизни Муру оставил человек, которого она любила. Ведь, несмотря ни на что, он был дорог ей, просто не настолько дорог, как ему хотелось бы. На этот раз не было никого, на кого она могла бы опереться.

Часть пятая. Салон Муры. 1946–1974 гг.

Я нахожу фотографии, которые показывают, что она была простоватой женщиной, которая безвкусно одевалась и была окружена столь необъяснимыми тайнами, и я не могу забыть тот захватывающий момент, когда однажды днем в 1931 г. впервые увидел, как она сидит и разговаривает с моим отцом в саду в Истон-Глиб. Ее фатализм позволял ей излучать безмерно обнадеживающее спокойствие, а благодушие делало ее присутствие скорее удобным, нежели причиняющим беспокойство: я всегда с нетерпением ждал своей следующей встречи с ней и последнюю вспоминаю с удовольствием.

Энтони Уэст, Герберт Джордж Уэллс: стороны жизни

Глава 24. Киномагнат. 1946–1948 гг.

Когда поезд тронулся с плохо освещенного московского вокзала в ту октябрьскую ночь 1918 г., увозя с собой Локарта, жизнь Муры превратилась в череду концов. Двери закрывались, занавес падал, захлопывались замки на чемоданах, полных воспоминаний и тайн. В некоторые двери она продолжала стучать, хотя они были заперты от нее на засовы.

Отъезд Локарта был концом большого приключения в ее жизни. Она убедила себя в то время, что это всего лишь прелюдия, но на самом деле это был конец первого акта, который начался в тот январский день, когда она пришла в посольство Великобритании, расположенное на заснеженной Дворцовой набережной. Когда наступил финал? Возможно, тогда, когда в том влажном лесу в Терийоки она бросилась на сырую землю и зарыдала так, что сердце разрывалось, о своей утраченной любви. Или когда получила весть о том, что у Локарта родился сын, и мечта о маленьком Питере угасла.

Жизнь Муры как «русской среди русских» закончилась, когда она пересекла границу с Эстонией двумя днями позже. После того дня у нее больше никогда не будет дома на русской земле, и даже ее приезды будут мимолетными. Со смертью Максима Горького ее жизнь как русской благополучно закончилась; последние значимые узы были разорваны, и дверь закрылась.

Смерть Уэллса означала конец того периода ее жизни, когда она была любовницей, возлюбленной. Щелкнув, захлопнулась еще одна дверь, еще один жизненный путь закончился.

И так продолжится: двери будут закрываться, занавес опускаться, чемоданы захлопываться. Жизнь Муры становилась скромнее и более ограниченной. Но в ней по-прежнему пульсировала жизнь, в которой нужно было делать выбор, и были пути, по которым следовало идти.

Вечером в день смерти Уэллса Мура устроила небольшой прием с выпивкой для двух друзей – писателя Дениса Фримана и его приятеля – актера Невилла Филлипса. Она помогала Фриману с его военными мемуарами, а Филлипса знала по своей новой работе начальника сценарного отдела Александра Корды. Все, что ей хотелось делать весь вечер, – это пить водку и разговаривать об Уэллсе. Невилл в конце посиделок ушел домой, а Денис, знавший Уэллса, слушал ее всю ночь[796].

На следующее утро Мура чувствовала себя такой же одинокой, как и в 1919 г. Локарт все больше и больше ускользал от нее. После своего развода он стал жить с Томми Росслин в Суррее, и они с Мурой встречались лишь изредка, когда он приезжал в Лондон. Больше не было никаких званых вечеров на всю ночь, которые они так любили перед концом войны.

В возрасте пятидесяти четырех лет с Мурой произошла еще одна метаморфоза. Всю свою взрослую жизнь она привыкла быть частью огромного общественного круга, полного интересных людей. Так как она была связана с такими личностями, как Горький, Уэллс и даже Локарт, это давало ей доступ к знакомствам и влиянию, которых она страстно желала. Теперь Уэллса больше не было, и она оказалась почти в вакууме, который быстро принялась заполнять.

Мура начала культивировать для себя новый имидж матриархальной хозяйки. На протяжении многих лет она была устроительницей вечеринок с выпивкой, обедов и ужинов, организатором пикников и сборищ. Теперь это стало центром ее жизни. Она стала известной своим салоном. Используя ауру тайн и интриг и пуская в ход свое обаяние, которому поддавались почти все, но которое почти никто не мог объяснить, она превратила свою скромную и довольно неряшливую квартиру в Кенсингтоне в один из главных центров послевоенной общественной жизни. Актеры, писатели, режиссеры, политики, шпионы – приходили все. Их привлекали не только ее обаяние и интрига – ее связи. Казалось, что она знает всех, а ее салон давал ей большие возможности сводить вместе писателей, режиссеров, продюсеров и издателей.

Он также дал ей работу. Помимо кризиса в ее светской жизни, у нее была и другая проблема: ей были нужны дополнительные заработки, чтобы увеличить свои доходы. Уэллс кое-что оставил ей по своему завещанию, но не очень много. Она получила три тысячи фунтов, «не облагаемые налогом, пожизненно», в виде ежегодной ренты, еще тысячу фунтов наличными плюс две восемнадцатые доли от всего его имущества, что составило 6240 фунтов стерлингов[797]. Если бы она уступила ему и вышла за него замуж, она унаследовала бы почти все и была бы теперь состоятельной женщиной. Мура любила деньги, но свою свободу ценила больше.

Ежегодная рента давала небольшой доход, но недостаточный даже для скромной жизни. Для женщины с Муриными вкусами и привычками эта сумма не покрыла бы счета за ее выпивку, не говоря уже о плате за кенсингтонскую квартиру или какие-либо другие ее расходы. Вся сумма недолго у нее задержалась с учетом размаха ее трат.

Мура предвидела это и уже начала заниматься не только редакторской работой и переводом книг, но и работой над сценариями для фильмов. Ее знакомство с сэром Александром Кордой состоялось еще в 1930-х гг. Они были одного возраста, оба эмигранты, бежавшие от революций в Восточной Европе. Корда родился в Венгрии в 1893 г. и носил имя Шандор Ласло Келлнер. Он построил свою карьеру в кинорежиссуре и стал приверженцем левых взглядов в политике до своего бегства в Австрию в 1919 г., когда белые свергли социалистическое правительство. Он был честолюбивым и талантливым. Он поменял имя, взяв фамилию своей первой жены – актрисы Марии Корды, и вел жизнь богатого человека даже тогда, когда был беден. Он носил самую лучшую одежду; он верил в то, что, если человек выглядит определенным образом, он таким и становится. В 1920-х гг. он и Мария развивали свои карьеры сначала в Австрии и Германии, а потом в Голливуде. В 1932 г. Корда приехал в Великобританию и начал создавать свою собственную империю. К началу войны он был первым и величайшим в Великобритании киномагнатом.

Как он познакомился с Мурой – неизвестно. Возможно, их дороги пересеклись в какой-нибудь компании, быть может, в Германии в начале 1920-х гг., когда она вела переговоры о съемках фильма от имени Горького, или, возможно, это была политическая связь. До падения коммунистов в Венгрии он был вовлечен в проект съемок фильмов по мотивам произведений Горького и Толстого. Несомненно, Корда и Мура уже были друзьями к 1935 г., когда она представила его Уэллсу и помогала в съемках фильмов «Облик грядущего» и «Человек, который умел творить чудеса»[798].

Действия Корды часто раздвигали границы профессиональной этики. По воспоминаниям Френка Уэллса (сына Г. Д. Уэллса, который работал с Кордой), если тот считал, что уже снятый фильм не сделает достаточные кассовые сборы, то, вместо того чтобы выпустить его на экран, убирал на хранение как призрачный фонд, который затем использовал в качестве рычага, чтобы получить финансирование в банках[799]. Локарт тоже знал Корду и слышал много рассказов о его методах получения финансовой поддержки. В 1938 г. он познакомился с бухгалтером, который представлял кредиторов, когда кинокомпания Корды в Лондоне попадала в неприятные ситуации. Тот сказал Локарту, что киноиндустрия Великобритании должна банкам и страховым компаниям около четырех миллионов фунтов стерлингов. Большая часть этих денег была потрачена Кордой и его соотечественником-венгром Максом Шахом. По мнению бухгалтера, Корда был из этих двоих гораздо хуже – низкий мошенник[800].

В то время как Корда жил как лорд – выглядел как лорд и становился им, – его кредиторы часто теряли все. Это, по-видимому, его не волновало. Вместе со своим старым именем и браком с Марией Кордой этот человек, который начал со съемок коммунистических пропагандистских фильмов, давно уже забыл о своих левых взглядах. Он стал радикальным консерватором, и в 1942 г. его друг Уинстон Черчилль устроил так, что его возвели в рыцарское достоинство. Некоторые в Великобритании считали, что никуда не годится давать рыцарское звание разведенному венгерскому еврею, который снимает фильмы и этим зарабатывает себе на жизнь[801]. Он был продюсером и режиссером нескольких пропагандистских фильмов, включая популярный фильм «Леди Гамильтон», в котором заглавную роль играла Вивьен Ли, а Лоуренс Оливье – лорда Нельсона. Черчилль был восхищен этим фильмом. Аналогия Наполеон – Гитлер была очевидной, а одну линию развития сюжета в фильме якобы предложил сам Черчилль: «Наполеон не может стать владыкой мира, для этого ему надо сначала сокрушить нас – и поверьте мне, господа, он намеревается быть владыкой мира. Нельзя заключать мир с диктаторами, их надо уничтожать»[802].

Своевременные съемки фильмов не были единственным вкладом Корды в войну. Черчилль уговорил его принять участие в секретной деятельности во время его пребывания в Америке. В 1940 г. по указаниям Черчилля МИ-6 создала в Нью-Йорке секретный отдел, который назывался Координационный центр органов безопасности Великобритании; частью его работы было отвлечь общественное мнение в Соединенных Штатах от изоляционизма и склонить к вступлению в войну. Корда должен был выполнять роль тайного курьера между английской и американской разведками и предоставлять свой офис в Нью-Йорке для использования в качестве разведывательного информационного центра[803].

От империи Корды исходил нехороший душок. Те, кто уловил его, относились к нему очень настороженно. Среди этих людей был Локарт. В октябре 1947 г. – возможно, благодаря влиянию Муры – Локарт был приглашен на встречу в пентхаус Корды в гостинице «Клэридж»[804], на которой ему была предложена должность консультанта. Бывший работодатель лорд Бивербрук посоветовал ему потребовать жалованье в размере пяти тысяч фунтов стерлингов, раз уж Корда так богат. Но к ноябрю, хотя Локарт уже перестал вести колонку в «Таймс», он испытывал сомнения в отношении того, принимать ли ему это предложение. Друг Локарта Брендан Брэкен (бывший министр информации, друг Черчилля и неистовый противник программы национализации, предложенной правительством Эттли) предостерег его от того, чтобы браться за эту работу, и посоветовал отказаться от контракта, который тот уже подписал. По мнению Брэкена, с этими фильмами не все чисто. Или, по крайней мере, с Алексом Кордой. Локарт послушался и отказался от контракта, попрощавшись с зарплатой в размере двенадцати тысяч фунтов стерлингов[805].

Если Мура и заметила дурной запах, то он не встревожил ее. Женщину, которая была близка с Яковом Петерсом и выполняла распоряжения Сталина, вряд ли отпугнул бы слабый запашок, исходивший от «грязного» бизнеса. И в этом она была не одинока. Бухгалтеры и представители правящего класса, возможно, и затыкали носы в его присутствии, но сэр Александр Корда находился в центре послевоенной киноиндустрии Великобритании, и большинство великих имен того времени работали с ним или на него. Среди них были режиссеры-постановщики Кэрол Рид и Дэвид Лин, сценарист Теренс Рэттиген, а в список актеров входили: Ральф Ричардсон, Дэвид Нивен, Орсон Уэллес, Чарльз Лоутон, Роберт Донат и Джек Хокинс. Многие из тех, кто знал о его тайных делах, все равно любили его. Ричард Бертон, на котором он заработал пятьсот тысяч долларов, продав кинокомпании «XX век Фокс», называл его «милым вороватым сэром Алексом». На вырученные деньги Корда купил картину Каналетто и самодовольно показал ее молодому актеру. «Наслаждайся ею, мой мальчик, ты заплатил за это»[806].

Другим другом Муры, который работал на Корду – вполне возможно, что под ее влиянием, – был Сесил Битон. Он избегал работать в фильмах, считая создателей фильмов вульгарными (хотя обожал кинозвезд). Первый подход к нему Корды подтвердил это впечатление. «Я хочу купить вас», – сказал он. «Но я не хочу, чтобы меня покупали, – возразил Сесил. – И я ужасно дорогой». Но он был-таки куплен – за высокую цену (и это было к лучшему, так как он сильно нуждался в деньгах) и создал изысканные эскизы для фильма 1948 г. «Анна Каренина» с Вивьен Ли в главной роли (Мура была консультантом этого фильма). Сесилу в конечном счете понравился человек, который купил его[807].

Корде нравилась Мура, и ему нравилось слушать ее сплетни. Он дал ей работу в качестве постоянного литературного агента и редактора сценариев. Она также делала переводы, но, что самое важное, она была нанята, чтобы делать сэра Алекса счастливым[808]. Это было немного похоже на ее отношения с Горьким, но без требования вести хозяйство и быть его любовницей. А также, разумеется, без чувства пребывания рядом с великим, непостоянным литературным гением и национальным героем. И хотя Корда давал ей столь отчаянно необходимый ей доход и возможность расширять круг своих знакомых, для Муры это было ступенькой вниз.

Но она извлекла из этого знакомства максимум пользы для себя. Племянник Корды Майкл присутствовал на коктейльной вечеринке в номере люкс гостиницы «Клэридж» в 1947 г., когда ему было тринадцать лет. Это было типичное сборище с кинорежиссерами, актерами и политиками, включая Брендана Брэкена, несмотря на нечистую репутацию хозяина. (Мура пустила слух, будто Брэкен был незаконнорожденным сыном Черчилля.) Присутствовала Кэрол Рид, и ожидалось, что приедет Вивьен Ли (хотя переменчивый эмоциональный темперамент делал ее непредсказуемой). Даже в этой компании, когда приехала Мура, она сумела стать звездой. Едва дворецкий открыл дверь, она театрально ворвалась в комнату и кинулась обнимать Алекса и его брата Винсента, стискивая каждого из них в своих страстных медвежьих объятиях, которые стали ее коньком. На ней было надето нечто выглядевшее в глазах тринадцатилетнего Майкла как черная в пол палатка с газовой вставкой, а в руках у нее были расшитая бисером сумка и золотой лорнет. Ее акцент, который она культивировала всю свою взрослую жизнь, имел русский налет. «Дарагоооой, – сказала она удивленному Майклу, падая на стул рядом с ним, – дай мне немного вооооодки и икры на один укус, чтобы восстановить силы немолодой женщины, которая ужасно долго ехала в такси из Кенсингтона»[809]. Он выполнил ее просьбу и увидел, как «немолодая женщина» осушила стакан одним глотком и попросила еще один.

Весь вечер она делала себя центром внимания, удовлетворяя пристрастие Корды к сплетням. Все остальные тоже тянулись к ней. Ее резкий акцент, крупная фигура и глубокий гортанный смех, появившийся после лет интенсивного курения, делали ее скорее притягательным объектом, нежели объектом насмешек, а острый ум позволял ей удерживать внимание всех гостей на любом сборище.

После ужина компания перешла в гостиную, где Мура присоединилась к мужчинам, закурила большую сигару и стала слушать разговоры. В конце концов, распространитель сплетен должен их еще и собирать. Интересным было все, но больше всего политика, а у нее был талант, поддразнивая, добиваться неосторожных слов (как это выяснил Дафф Купер). Она никогда не пропускала и не забывала ничего, что было сказано, независимо от того, сколько водки выпила.

Майкл Корда, который узнал ее хорошо, после того как повзрослел, признавал, что Мура никогда не переставала любить Россию, но считал, что ее лояльность Великобритании велика. Она не изменилась по прошествии десятков лет. Майкл был очарован ее способностью удерживать внимание людей, особенно если гости были известными, могущественными или влиятельными людьми. Она развлекала их невероятными рассказами, приукрашенными и приправленными выдумками. Майкл чувствовал, что женщины ее интересовали меньше, чем мужчины, и в ней было что-то от saloniste или куртизанки. «Она была доброй, очаровательной, выдающейся женщиной снаружи, но внутри у нее был стержень из нержавеющей стали»[810].

Мура была saloniste в полном смысле этого слова, хотя избавилась от роли куртизанки. И свой салон, постоянно находящийся в доме на Эннисмор-Гарденз, она брала с собой, куда бы ни отправлялась.

Лояльность Муры Великобритании подверглась проверке в 1947 г. Все трое ее детей уже давно стали англичанами – Таня и Кира посредством брака, а Пол – натурализации. Мура, очевидно поняв только теперь, после более десятка лет, что Лондон всегда будет ее домом, наконец решила подать заявление о получении гражданства.

В ходе этого процесса с ней провели беседу сотрудники Особого отдела[811]. Она отнеслась к этой встрече лишь чуть более серьезно, чем к беседам со своими знакомыми. Не имея возможности предоставить ни свидетельство о рождении, ни свидетельство о браке, она рассказала о своей жизни, и в этом рассказе факты были приправлены ложью. В этом случае неправды было совсем немного. В возрасте шестнадцати лет она поехала в Берлин, где поселилась у своей сестры, и там познакомилась со своим первым мужем – это было правдой. После свершения русской революции она была арестована и находилась в тюрьме десять месяцев из-за ее связи с Локартом, что было смесью правды и вопиющей выдумки. Она описала свою жизнь с Горьким и переезд в Эстонию в 1921 г., где, как она утверждала, она работала на «голландца», продавая бриллианты и золото. Это был единственный раз в жизни Муры, когда она признала, что исполняла роль, навязанную ей Марией Андреевой и валютной программой.

На момент подачи заявления Мура еще работала на «Свободную Францию». За это она получала четыреста фунтов стерлингов в год и зарабатывала еще триста в своем литературном агентстве. На ее банковском счете был овердрафт 600 фунтов стерлингов. Она не стала упоминать свои заработки у Корды. Расследование МИ-5 в конечном счете благодаря «надежному источнику» установило, что баронесса Будберг получает у него хорошую зарплату – свыше двух тысяч фунтов стерлингов в год. Как отметил записывавший эти сведения агент, этого «более чем хватало на поток джина»[812]. В соответствии с положением в обществе Мура держала свое финансовое положение в тайне, производя впечатление, что живет в благородной бедности. Даже у Тани сложилось впечатление, что ее мать получала лишь небольшое еженедельное жалованье у Корды, несмотря на тот факт, что у нее был свой офис и секретарша[813].

По поводу политики Мура сказала представителю Особого отдела, что не интересуется подрывной политической информацией и не является членом Коммунистической партии, хотя и не отрицала, что многие ее друзья придерживаются «левых» взглядов и что советский посол Иван Майский и его жена – ее друзья. Нет, сказала она, когда ей задали этот вопрос, она не презирает советскую власть.

МИ-5 и Особый отдел продолжали следить за баронессой все военные годы и в 1944 г. пришли к выводу: «Нет ни малейшего сомнения в том, что эта умная женщина подпольно работает на русских»[814]. И при этом она не только ни разу не была арестована, интернирована или депортирована, но и ни разу не была официально допрошена сотрудниками МИ-5, помимо беседы для получения гражданства. Ее заявление было изучено, и на свет появился пятистраничный документ, в основном содержавший причины для отказа. Тем не менее в июне было получено разрешение на выдачу ей свидетельства о принятии в гражданство Великобритании[815]. Мура получила статус, который надеялась получить с 1919 г. Она стала подданной Великобритании.

Но МИ-5 по-прежнему наблюдала за ней.

Ближе к концу 1947 г. с новым паспортом в руках Мура совершила свою первую поездку в Соединенные Штаты. Журнал «Свободная Франция» прекратил существование, и Муре нужно было что-то, чтобы заполнить пустоту в жизни и брешь в доходах.

Тот факт, что ей выдали американскую визу, вероятно, наводит на мысль, что либо МИ-5 не проинформировала ФБР, ЦРУ или Госдеп о том, что она подозревается в ведении шпионской работы на СССР, либо в США были информированы об этом, но решили, что стоит впустить ее в страну и проследить, что она будет делать.

Ее главным контактом в Америке был Генри Регнери – известный издатель, публиковавший книги консервативного содержания, написанные такими авторами, как Виндхэм Льюис, Уильям Ф. Бакли, Рассел Кирк и Фрэнк Мейер. Регнери был сомнительной личностью; он издавал провокационные очерки и до 1941 г. был членом изоляционистского Первого комитета Америки. Он как раз только-только основал свое издательство «Регнери», когда в США приехала Мура. Его интересовало издание европейских книг с европейскими идеями, особенно тех, которые были с немецким уклоном.

Среди сотрудников издательства Регнери был Пол Шеффер – давний любовник Муры из Берлина. После ухода из «Берлинер тагеблат», связанного с вмешательством нацистов, он уехал из Германии и осел в Америке, где был интернирован как подозреваемый нацистский шпион. Его преследовали заявления, сделанные против него на московских процессах 1938 г. в связи с мнимым заговором Геббельса – Чернова с целью вызвать голод на Украине. Правительство США изменило свои планы в отношении Шеффера и взяло его на работу в свой отдел разведки и спецопераций – Управление стратегических служб, которое было предшественником ЦРУ. В конце войны он стал экспертом обвинения на Нюрнбергском процессе. Он начал работать у Регнери неофициально – читал рукописи и предлагал проекты. Почти наверняка именно по его предложению Мура посетила эту еще не успевшую развиться компанию. Она стала английским представителем Регнери и советовала ему, что, по ее мнению, ему следует издавать.

Вскоре после ее возвращения в Англию Регнери написал ей, сообщив добрые вести: по ее предложению был опубликован перевод книги Макса Пикара Hitler in uns selbst («Гитлер в нас самих»). Он также сообщил ей, что Шеффер вскоре свяжется с ней по поводу поиска европейских издателей для ряда книг, которые он собирается выпустить в следующем году[816]. В их число входили: «Немецкое сопротивление Гитлеру» Ганса Ротфельса, «Версальский договор и наши дни» Леонарда фон Муральта и «Мир» Эрнста Юнгера. В ответ Мура написала ему, что будет подыскивать для него какой-нибудь европейский «шедевр». Она также свела Регнери с британским книгоиздателем Виктором Голланцем[817]. По своим политическим убеждениям социалист Голланц был противоположностью Регнери, но его сильное сочувствие тяжелому положению Германии сделало его подходящим для списка издательства Регнери.

Если МИ-5 или ЦРУ вели наблюдение, то они взяли на заметку контакт Муры с Шеффером, его советскими связями и социалистом Голланцем[818].

В то время как ее издательский бизнес активизировался до предвоенного уровня, Мура продолжала работать на Корду. И хотя ей нравились острые споры, она часто жаловалась, что эта работа не всегда доставляет ей удовольствие.

В один августовский вечер 1948 г. Локарт повел ее обедать в ресторан «Плющ» в Вест-Энде. (Он был популярен среди киношных и театральных знакомых Муры.) Она была в подавленном настроении и пила необычно мало. Она призналась ему, что ей трудно стало работать с Кордой – один друг Локарта сказал: «Корда – интересный человек, чтобы иметь его в своих знакомых, но с ним невозможно работать», и Мура не могла с этим не согласиться[819]. Она много работала за свои две тысячи фунтов стерлингов в год – или, по крайней мере, ей было трудно заниматься этой работой наряду с углубляющимися издательскими интересами.

В тот вечер Мура, пребывая в дурном настроении, жаловалась на все – маленькое наследство, оставленное ей Уэллсом, подлость и тщеславие Джорджа Бернарда Шоу (которому было уже за девяносто) и больше всего на эгоизм Сомерсета Моэма. Он был ее другом, но она называла его «королем снобов», «хорошим, но порочным писателем». Больше всего ее раздражало то, как ужасно он обращался со своими любовницами; за одной несчастной женщиной он продолжал увиваться, «потому что она была очень умна», для того лишь, чтобы публично и жестоко разорвать с ней отношения. Мура и Локарт обсудили разных «практикующих гомосексуалистов», которых они знали, включая Моэма и их давнего друга Хью Уолпола (которого Моэм презирал и никогда не говорил о нем «без яда, ненависти и зависти»). Локарта позабавили едкие комментарии Муры. «Она, безусловно, смешала с грязью наших известных писателей», – записал он. «Большой ошибкой для читателя будет знакомство со своими любимыми авторами. Каждый писатель должен быть в какой-то мере эксгибиционистом, а эксгибиционисты – непривлекательны»[820].

Но даже в самом мрачном настроении она была верна памяти Г. Д. Уэллса, что трогало и производило впечатление на Локарта. Возлюбленные Муры были дороги ей, даже когда тревожили их память.

Глава 25. Русская патриотка. 1948–1956 гг.

Подозрения в отношении Муры распространились на ее салон. МИ-5, продолжая наблюдение за ней после получения ею британского гражданства, особенно пристально следила за этой стороной ее жизни.

Люди с нетерпением ожидали приглашения на вечера, устраиваемые баронессой Будберг. На тихих вечеринках она играла роль хозяйки для двенадцати – пятнадцати гостей, но, когда финансы позволяли ей, она устраивала ужины или коктейльные вечеринки для компаний до пятидесяти человек. Отчасти гостей привлекала на них сама Мура, а отчасти – эклектичная компания гостей, которые собирались в убогой квартире с тяжелой старой мебелью, иконами и однообразными российскими и итальянскими пейзажами на стенах.

В те дни – в октябре 1950 г. – согласно резюме отдела В2а МИ-5, у нее были четыре группы знакомых[821]. В первую входили ее друзья из министерства иностранных дел. Вторая представляла собой «кружок молодых педиков» (в В2а считали, что все они «дизайнеры по интерьеру», но большинство из них были писателями и актерами). Самый большой интерес для МИ-5 представлял круг ее друзей-иностранцев, включая «многих русских и известных сторонников Советского Союза». И наконец, у нее был круг «больших друзей», в который входили такие люди, как леди Диана Купер и ее муж Дафф Купер, Лоуренс Оливье и леди Оттолин Моррелл, а также многие другие давние друзья из ее жизни с Уэллсом.

Мура была сильным магнитом. В разговоре дома у Гарольда Николсона между Джорджем Вейденфельдом и его партнером по издательскому делу Наджелом Николсоном (сыном Гарольда) на тему идеального гостя на ужине Мура стояла первая в их списке[822]. Действительно, Гарольд, который познакомился с ней еще в Берлине и знал с 1920-х гг., считал ее «умнейшей женщиной своего времени в Лондоне»[823]. Он знал, что говорит, – на протяжении многих лет видел ее в действии на приемах, когда она твердо отстаивала свою точку зрения в разговорах с величайшими и самыми заносчивыми умами тех дней – Уэллсом, Джорджем Бернардом Шоу, Сомерсетом Моэмом, Артуром Кестлером и десятками других.

Свои вечеринки она устраивала для людей разных кругов, и немногие люди были вхожи в разные группы. Джордж Вейденфельд, который входил в группу шумных литераторов и артистов, однажды спутал даты и явился к ней, когда ее гостиная была полна «седовласых мужчин с военной выправкой, многие из которых были с усами и моноклями». Мура была в замешательстве. «Дорогой, – сказала она, – ты пришел на день раньше». И он был изящно выпровожен вон, чтобы прийти на следующий вечер, когда у нее собралась знакомая компания писателей, издателей и актеров[824].

Одним из самых частых гостей в ее салоне был гражданский служащий Гай Берджесс. Мура знала его с тех времен, когда работала в Объединенном комитете телерадиовещания в начале войны. Вероятно, он вошел в круг ее общения через общих друзей, таких как Гарольд Николсон и Исайя Берлин[825]. В отделе В2а, вероятно, причислили его скорее к группе сотрудников министерства иностранных дел, нежели «молодым педикам», и считали менее интересным, чем «известные сторонники Советского Союза». Джорджу Вейденфельду, который как австрийско-еврейский эмигрант был одним из представителей «иностранного» контингента на вечерах у Муры, не нравился Берджесс. Он считал его тщеславным искателем внимания, который имел привычку вмешиваться в разговоры и «прерывать монолог, невзирая на присутствующих людей»[826]. На одном из Муриных вечеров Берджесс обвинил Вейденфельда в том, что тот поддерживает проевропейскую политику. По его мнению, единственными державами, которые следует брать в расчет, являются Соединенные Штаты и Советский Союз, и нужно выбирать между этими двумя.

Муре очень нравился Берджесс, и он часто бывал на ее вечеринках. Казалось, она видит в нем родственного по духу человека. Энтони Блант называл Берджесса «не только одним из самых интеллектуально стимулирующих людей, которых я когда-либо знал, но и человеком огромного обаяния с чрезвычайно живым характером», и, хотя Берджесс был «испорченным во многих смыслах, не было темы, обсуждая которую он не выразил бы какую-нибудь интересную и стоящую точку зрения»[827]. А также Муре и Берджессу нравилось пить больше, чем следовало.

Большинство из частых гостей салона имели свое мнение по вопросу, является ли Мура шпионкой. Слухи о ней распускались уже много раз. Джордж Вейденфельд считал ее русской патриоткой; но «те из ее окружения, которые были политически толерантными и были к ней благожелательны, вполне возможно, признавали, что она могла быть двойным агентом, предоставляя каждому самому догадываться, какую сторону Мура с наибольшей вероятностью поддерживает[828].

В июле 1950 г. произошло новое событие, которое усилило интерес МИ-5 к баронессе Будберг. Мура устроила очень маленькую вечеринку, на которую пригласила своего давнего друга – шотландского издателя Джеймса Мак-гиббона (сооснователь издательства «Макгиббон & Ки»), который в военные времена имел отношение к разведке, был известным коммунистом и тоже находился под надзором МИ-5. Гай Берджесс тоже был гостем на той вечеринке вместе с четырьмя другими приглашенными. Через несколько часов сотрудники наружного наблюдения увидели, что они уходят. «Каждый из шестерых гостей был навеселе», как донес агент, а баронесса Будберг подавала им пример, «как, без сомнения, и следовало хозяйке»[829]. Берджесс все еще считался заслуживающим доверия сотрудником министерства иностранных дел, если и не совсем респектабельным. По мнению В2а, баронесса Будберг «была нежелательным знакомством» для человека с сомнительной репутацией Берджесса и в его положении. Она могла оказывать на него дурное влияние[830].

Вместо того чтобы тщательно изучать Берджесса, который тайно работал на Советский Союз с 1930-х гг., МИ-5 сосредоточилась на Макгиббоне. Во время войны он работал на МИ-3, которая отвечала за разведывательные данные для плана высадки войск союзников в Нормандии. Заинтересовавшись тем, насколько лучше военная разведка западных союзников советской разведки, Макгиббон передал информацию о немецких войсках НКВД. Делая это, он считал, что помогает русским воевать, а значит, и исходу войны в целом. В конце войны в знак благодарности советское посольство предложило ему две тысячи фунтов стерлингов, и несколько русских пытались уговорить его продолжить быть их информатором, но он отказался. Война была выиграна, его миссия закончена, и у него не было намерения делать карьеру шпиона[831]. Но в МИ-5 узнали о его действиях, что стало поводом для пристального внимания к нему.

Возможно, Мура была одной из тех русских, которые пытались склонить его служить Советскому Союзу. Однажды в 1950 г. она попросила его приехать к ней по срочному личному делу. Макгиббон, ожидавший, что встреча будет личной, совсем не обрадовался, обнаружив, что вечеринка в разгаре, вместо предполагаемой встречи тет-а-тет. В число гостей входил «любопытный парень из министерства иностранных дел» по имени Берджесс, который не нравился Макгиббону. Позднее в тот вечер оперативники МИ-5, прослушивавшие его дом, услышали, как он жаловался своей жене, что «Мура была сущей ведьмой», так как обманула его[832]. Телефон Макгиббона тоже прослушивался, а следившие за ним оперативники засекли, как Мура говорила его жене, что русские «предпочли бы, чтобы это сделал Джеймс, а не кто-то другой»[833]. Что именно означало «это», было непонятно.

Макгиббон был арестован и допрошен Джимом Скардоном – лучшим следователем МИ-5. Скардон стал легендой из-за своей спокойной манеры говорить мягким голосом, но неутомимо и неумолимо вести допросы подозреваемых. Именно Скардон расколол Клауса Фукса – «атомного шпиона», который передавал информацию для внутреннего пользования о Манхэттенском проекте Советскому Союзу. Те, кого допрашивал Скардон, сразу поддавались его доброжелательной, льстивой манере и устрашались его репутацией. Техника его допросов состояла в том, чтобы измучить подопечного своей терпеливой настойчивостью, дезориентировать его быстрой сменой тем и расставить хитрые ловушки.

В конечном счете Скардон снял все подозрения с Мак-гиббона, и его фамилия была вычеркнута из списка людей, подозреваемых в шпионаже на Советский Союз. Он был не единственным человеком, выдержавшим допрос Скардона. Оперативник МИ-6 Ким Филби, который тоже попал под подозрение, также пролил немало пота на долгих допросах со Скардоном, и он аналогичным образом был вычеркнут из этого списка. Скардону не удалось расколоть его, и он решил, что тот, вероятно, невиновен, но в МИ-5 с этим не согласились и держали Филби под наблюдением[834]. Джеймсу Макгиббону повезло больше; выпутавшись на время из неприятной ситуации, он продолжил свою карьеру в издательском деле и дружбу с Мурой.

Один из контактов Джима Скардона предположил, что Мура может быть полезна МИ-5 в качестве информатора. С ее доступом к советским дипломатам она могла стать ценным источником. Отдел В2а, который вел расследование, выразил мнение, что Мура – очень умная женщина, чрезвычайно эгоистичная, не очень честная и не лояльная никому, кроме самой себя. Также ввиду недавно поставленного ей диагноза рак груди она стала бояться стать немощной и потерять свои доходы. В отделе В2а было отмечено, что она великолепный литературный критик и очень хорошая собеседница; мужчины считали ее завораживающим оратором[835].

В МИ-5 не знали, что делать – вербовать ее с целью использования или продолжать следить за ней как шпионкой? Одно донесение заканчивалось словами: «Что касается Муры, то я, как и раньше, пребываю где-то между сомнением и извлечением пользы из сомнения»[836].

Вскоре после этого донесения на стол офицера МИ-5 легли новые свидетельские показания о баронессе Будберг. Романистка Ребекка Уэст – бывшая возлюбленная Г. Д. Уэллса – недавно видела Муру на вечеринке, которую устраивала их общая подруга – американская журналистка Дороти Томпсон. Как и Мура, она интересовалась изданием иностранной литературы и в 1930-х гг. работала в Берлине. Другими гостями на званом вечере, по словам Ребекки, были «самая неприятная толпа сочувствующих коммунистам, судя по их пресмыкательству перед баронессой Будберг»[837]. Она добавила, что семья Г. Д. Уэллса всегда считала Будберг советской шпионкой.

Ревность к прошлому или патриотическая озабоченность? Могло быть немного и того и другого. Уэллс доверительно рассказал своему сыну от Ребекки Энтони, что Мура призналась ему в том, что она советская шпионка, и Энтони поверил этому заявлению и, вероятно, передал этот разговор своей матери. Ребекка имела причину для ревности еще и потому, что Энтони был почти без ума от Муры, как и его отец[838].

Свидетельства вроде заявлений Ребекки Уэст регулярно просачивались в папки МИ-5 на протяжении тридцати лет ведения досье Муры. Иногда они побуждали министерство внутренних дел выписывать ордер, и телефон, а также дом Муры начинали прослушивать, ее почту – вскрывать, а местонахождение – проверять. Мура знала, что она является объектом разработки, и упомянула об этом Устинову, сказав, что за ней следят. Возможно, она даже знала о том, что он был одним из агентов, следивших за ней.

В феврале 1951 г., через две недели после беседы с Ребеккой Уэст, в МИ-5 снова проверили статус Муры и пришли к важному решению. Заметив, что, к их стыду, она не была тщательно допрошена тогда, когда подавала заявление о получении гражданства Великобритании, они решили исправить это упущение теперь, отчасти чтобы оправдать огромные расходы на содержание ее под наблюдением. «Так как она общается со многими нашими главными подозреваемыми, – гласил протокол, – по-видимому, у нас нет иного выбора, кроме как допросить ее в надежде получить больше информации»[839].

Вместо того чтобы арестовать и привести ее на официальный допрос, было решено снова использовать Устинова. Служба секретным агентом в годы войны сделала его еще более ценным в глазах разведывательных служб. Основная причина была такая же, как и в 1940 г.: так как Мура знала и его, и его жену, то ему будет легко расспрашивать ее так, чтобы она ничего не заподозрила (или так они предполагали). Устинову было поручено втереться в круг близких друзей Муры, добиться доверия и прояснить раз и навсегда вопрос о ее лояльности. А потом, если это окажется возможным, ему было поручено завербовать ее как двойного агента. Он устраивал встречи, обеды и ужины, добившись того, что его регулярно приглашали на ее вечеринки, на которых он часто сталкивался лицом к лицу с Берджессом и другими ее друзьями – тайными коммунистами. Некоторые из них были близки к разоблачению.

Внезапно в мае 1951 г. произошел переломный момент, который застал всех врасплох и подтолкнул дело Муры к критической точке.

В МИ-5 вели расследование в отношении Дональда Маклина, и в КГБ решили, что если его будут жестко допрашивать, то он расколется и выдаст своих соратников-шпионов. В КГБ догадывались, что должно произойти, решили выдернуть железо из огня и отозвали Маклина в Москву. В последнюю минуту было решено, что Берджесс должен уехать вместе с ним. 25 мая 1951 г., за три дня до назначенной даты для допроса Маклина в МИ-5, Берджесс забрал его из дома и увез в Саутгемптон. Они на пароме добрались до Сен-Мало в Бретани, а затем по поддельным паспортам уехали в Москву. Их «исчезновение» вызвало международную панику. Никто на Западе не знал, куда они уехали, и средства массовой информации делали дикие предположения.

За Мурой немедленно было снова установлено плотное наблюдение. «Жучки» в ее квартире улавливали разговоры, которые вели ее гости, делавшие предположения о том, куда могли деться пропавшие мужчины. В июне Мура устроила вечеринку, на которую пригласила Устинова. В числе других гостей были парочка издателей, женщина из Британского совета и Вера Трейл – русская, которая тоже находилась под колпаком МИ-5. Разговор переключился на Гая Берджесса. Все в этой компании знали и любили его, несмотря на его проблему с алкоголем и эгоцентризм. Один из издателей считал, что он, вероятно, стал перебежчиком. Мура предположила, что он, возможно, был похищен или попал в автокатастрофу на континенте. Как бы то ни было, все были убеждены, что он, вероятно, в своем роде шпион, а не просто сотрудник министерства иностранных дел.

Мура знала, что за ней следят, и, наверное, догадывалась, что эта ситуация может стать чрезвычайно неудобной для советских агентов и сочувствующих России в Англии. Обладая большим опытом улавливания перемен, носящихся в воздухе, и подчинения им, она имела тайную цель, устраивая эту вечеринку.

Когда другие гости ушли, Мура попросила Устинова задержаться. Она объяснила, что пригласила этих гостей специально для него – она подумала, что ему будет интересно услышать, что думают люди – друзья Берджесса обо всем этом. У одного из издателей, по ее словам, есть сестра – член коммунистической партии, которая общалась с Макгиббоном; и он сказал ей, что встречал Берджесса только на вечеринках у Муры. Женщина не поверила ему.

В своем донесении об этом вечере Устинов выразил свое удивление тем, как услужлива была Мура, и счел, что теперь все зависит от МИ-5, чтобы воспользоваться ситуацией[840].

Он условился с ней о встрече. Ее следующая вечеринка состоялась 28 июня. Среди гостей был Джордж Вейденфельд, который предположил, что Берджесс и Маклин могут находиться в Германии. Он знал Берджесса семь лет и не думал, что тот имел возможность получать в министерстве иностранных дел какие-либо секреты, которые могли бы заинтересовать русских[841].

Несколько дней спустя Устинов и Мура ужинали в баре «Шерри» на Пелхэм-стрит. Когда он закрылся в девять часов, они пошли к нему домой, где разговаривали до раннего утра. Они обсудили Джеймса Макгиббона, Берджесса и Маклина и других посетителей квартиры Муры – Александра Гальперна и его жену Саломею. Гальперн был знаком ей с давних времен: это был адвокат, который в 1917 г. служил личным секретарем Керенского. Эмигрировав в Великобританию, он поступил на работу в SIS и во время Второй мировой войны работал на Координационный совет британских спецслужб в Нью-Йорке – ту самую организацию, с которой поддерживал связь Александр Корда[842]. Саломея – бывшая модель журнала «Вог» открыто выражала свои симпатии коммунистам.

Во время разговора Мура сказала, что у нее так много друзей, придерживающихся «левых» взглядов, и она удивлена, почему ее ни разу не допрашивали по этому поводу. Устинов предположил, что причина, вероятно, кроется в ее дружбе с ним. «С самого начала войны, – сказал он ей, – был очень живой интерес к вашей деятельности. Всякий раз, когда меня спрашивали о вас, мой ответ был: эта женщина слишком умна, чтобы заниматься какими-нибудь глупостями».

Мура изобразила наивность. «Даже если бы я и хотела передавать информацию Советам, – сказала она, – то какая есть у меня информация, чтобы она была им интересна?»

«В этой области есть задачи, с которыми вы великолепно справились бы, – сказал он ей. – Одна из них – замечать таланты, например».

Разговор подошел к моменту истины – моменту, которым начальство поручило ему воспользоваться. Но нужно было действовать правильно – нельзя было забивать голову всякими идеями потенциальному агенту.

Мура сказала ему, что ей нравятся люди с левыми взглядами, потому что они кажутся ей более умными, чем другие. Во всяком случае, по ее мнению, во всем мире в конечном счете наступит коммунизм, даже если это случится еще не скоро.

Это выглядело так, будто она в последний раз взмахивает флагом своей лояльности, прежде чем сдаться.

Макгиббон, сказала она, еще не поведал ей ничего интересного, разве что плакал у нее на плече, рассказывая о попытке самоубийства своего партнера по бизнесу Ки, но, если она узнает что-нибудь интересное, она, безусловно, сообщит Клопу.

Было два часа ночи, когда Мура стала прощаться. Уходя, она пригласила Устинова помочь ей смешивать напитки для двух больших приемов. Она планирует пригласить пятьдесят гостей на каждый. Оставив это приглашение висеть в воздухе, она отправилась через ночной Лондон в сторону Эннисмор-Гарденз[843].

В последующие недели и месяцы, когда газеты продолжали высказывать предположения в отношении «пропавших дипломатов» Берджесса и Маклина (предатели? жертвы похищения?), Мура незаметно исчезла из лучей прожекторов и сблизилась с Устиновым. Она рассказала ему, что стала неугодна Советам: ни одно ее письмо семье Горького не было доставлено адресатам и ни одно из них не было отправлено ей назад. Устинов приходил на ее вечеринки, на которых она предлагала своих гостей в качестве подозреваемых, как блюда. «Здесь находятся люди, которые могут заинтересовать вас, угощайтесь», как написал об этом в своем донесении[844].

Большинство из предлагаемых Мурой людей были англичанами. В круге ее общения было мало русских эмигрантов. Многие из них никогда не доверяли ей и избегали ее. Одним из них, который все же приходил на ее вечеринки, был Кирилл Зиновьев, писатель и переводчик, публиковавшийся под псевдонимом Фитц-Лион (фамилия его жены – писательницы Априль Фитц-Лион). Он был знаком с Мурой с 1920-х гг. в Берлине, когда был еще студентом. Как знакомый бывшего гетмана Скоропадского он знал о ее шпионской деятельности на Украине в 1918 г. Он оставался в круге ее общения, потому что восхищался ею, но понимал, что «не может ни уважать ее, ни доверять ей». Он считал, что ее тайная деятельность «привела к смерти нескольких людей»[845]. Если какие-то из наиболее нелепых слухов и несли в себе долю правды, то Мура была замешана в смерти значительно большего, чем «несколько», числа людей.

Мура продолжала регулярно встречаться с Устиновым. Она передавала последние сплетни о Берджессе и Маклине. Некоторые говорили, что они любовники и уехали на Средиземное море, чтобы вместе кататься на яхте. По ее словам, не было никакой связи с «железным занавесом». Если Мура ошибалась в отношении Берджесса и Маклина (или намеренно кормила Устинова дезинформацией), то следующее ее откровение соответствовало действительности. Энтони Блант, сказала она, которому Гай Берджесс был «чрезвычайно предан» и который иногда был гостем на ее званых вечерах, является членом коммунистической партии.

Устинов был поражен. «Все, что мне известно о нем, – это то, что он заботится о королевских картинах», – сказал он.

Мура язвительно заметила: «Такие вещи случаются только в Англии»[846].

Устинов, вероятно, знал больше о Бланте, чем хотел показать. Оба они во время войны служили в отделе контрразведки МИ-5. В конце войны Блант вернулся к своей первой любви – истории искусства. К 1947 г. он уже был профессором Лондонского университета, директором Института искусства Курто и смотрителем королевских картин. Когда Мура разговаривала с Устиновым, Блант уже находился под подозрением из-за своей близости к Берджессу. Между 1951 и 1952 гг. Джим Скардон допрашивал его одиннадцать раз, но, как и в случае с Филби, не смог расколоть. Информация баронессы Будберг была названа «недостаточно достоверной» и не была добавлена в его досье. И хотя МИ-5 никогда полностью так и не сняла с него подозрений, Блант продолжал жить своей жизнью, а несколькими годами позже был удостоен рыцарского звания за заслуги перед короной.

В октябре 1951 г., когда Мура снова ужинала с Устиновым в его квартире, она заверила, что будет сообщать о каждом человеке, попадающем в круг ее общения, которого заподозрит в предательстве Великобритании – «реальном или потенциальном». В ответ Устинов предложил ей получать жалованье от МИ-5. Мура упомянула парочку имен, которые его заинтересовали. Он выделил одного из них – «влиятельного сотрудника советского посольства», по его словам. «Если вы сможете привлечь этого человека и его жену на нашу сторону, это может благотворно сказаться на ваших финансах».

Мура сказала ему за ужином, что ее финансовая ситуация – шаткая и ее нужно «исправить». Устинов добавил: «Мелкая рыбешка тоже сгодится, если вам удастся вовремя наладить контакты».

Деньгам Мура всегда была рада, но настоящим стимулом для нее были, как и всегда, безопасность, защищенность и выживание. И волнение, со всем этим связанное.

Устинов под кодовым названием У_35 подал донесение об этом разговоре в понедельник 25 октября 1951 г.[847] Оно было обработано и добавлено в досье Муры, которое теперь помещалось в трех объемных томах. Досье было закрыто и помещено в архив. И больше его никогда не открывали.

Баронесса Мура Будберг была успешно завербована в английские шпионки. Снова.

Для женщины, которая служила нескольким опасным хозяевам во время революции 1917 г. и красного террора, тайно пересекала границы, как кочующий с места на место агент, поддерживала прямую связь со Сталиным и видела изнутри несколько тюрем ЧК, это не являлось чем-то удивительным. В каком-то смысле Мура прошла полный круг и вернулась к началу своей шпионской карьеры, когда «мадам Б» содержала свой салон в Петрограде для русских с прогерманскими настроениями и шпионила за ними для Керенского и своего друга Джорджа Хилла из SIS.

Ее званые вечера в Эннисмор-Гарденз продолжались, как и раньше. Круг гостей был все тот же – разношерстная смесь «молодых педиков», кино– и литературных звезд, сотрудников министерства иностранных дел и «больших друзей». Но теперь в их основе лежала новая и невидимая цель. И если Мура когда-нибудь и передавала информацию о каких-нибудь своих гостях – что, вероятно, случалось, – это остается за завесой секретности. Ее собственное досье было закрыто, и ее присутствие продолжалось только в досье других людей, где она фигурировала лишь как номер – кодовое название для безымянного агента.

Тем временем на поверхности – при дневном свете – жизнь продолжалась.

Мура любила свою кровать. Она стала любить ее, проявляя к ней особую привязанность, в ту первую неделю в Каллиярве в 1921 г., после того как была отпущена на свободу полицией в Таллине.

Работа имела тенденцию вмешиваться в ее любовь к кровати. Рабочая деятельность Муры – в ее идеальном состоянии – напоминала светскую жизнь: путешествия, переговоры, встречи с новыми и приятными людьми, а она – незаменимая связь между ними. Она обнаружила, что работать на Корду тяжело, потому что от нее требовалось вставать каждый день, идти в офис компании «Лондон филмз» на Пикадилли, 146 и усиленно трудиться на сценарной мельнице Корды. Это ей совсем не подходило – особенно теперь, когда возраст медленно разрушал ее способность стряхивать с себя последствия излишеств предыдущей ночи, и она пришла к соглашению со своей секретаршей. Если звонил телефон, и звонивший был человеком важным – особенно если это был сам сэр Алекс, – то секретарша говорила, что баронесса Будберг только что вышла на минуточку. Потом она звонила Муре, которая вытаскивала себя из кровати, набрасывала одежду (она утратила привычку тщательно одеваться уже несколько десятков лет назад) и вызывала такси.

По всей вероятности, Корда знал, что она делает, но не видел в этом вреда. Мура не утратила способности очаровывать и завлекать. Двадцатью годами ранее она, безусловно, сделала бы Корду своим любовником, как Уэллса, Горького и многих лучших и выдающихся людей. Но эта сторона ее натуры умерла вместе с Уэллсом и с наступлением зрелого возраста. Вместо этого она поставила себе задачу найти ему женщину, которая придавала бы ему сил на закате жизни.

Какое-то время у него была любовница. Кристин Норден была взбалмошной, честолюбивой молодой актрисой, которая внезапно улетела с сержантом американских ВВС. Сэр Алекс упрашивал ее остаться и выйти за него замуж, но бесполезно[848]. Эту вакансию нужно было заполнить, и Мура решила найти подходящую кандидатуру.

До этого Корда был женат дважды – на актрисе Марии Корде, а потом в 1939 г. на английской кинозвезде Мерл Оберон, на восемнадцать лет моложе его. Их брак продлился шесть лет. Чем старше он становился, тем моложе делались его невесты. Женщине, которую Мура нашла для него в 1953 г., было всего двадцать четыре года, тогда как Корде – шестьдесят. Ее звали Александра Бойкун; она была канадкой украинского происхождения, подающей надежды певицей и обладала изысканной красотой. У нее не было честолюбивых планов стать актрисой, и она не гналась за богатством. Корда доверительно сообщил Муре, что «завязал» с актрисами. Он хотел домашнюю жену, которая могла бы исполнять все капризы его немолодого возраста.

Иными словами, он хотел именно того, что надеялся получить от Муры Уэллс. И подобно Уэллсу, его шансы получить это были невелики. Александра, возможно, и не искала себе богатого мужа, но была человеком свободного духа.

К всеобщему удивлению, в июне 1953 г. после недолгого ухаживания эта не подходящая друг другу пара сочеталась браком. Мура была свидетельницей. Отец Алексы прислал телеграмму: «Сэр Александр слишком стар для моей дочери»[849]. Этот брак был ошибкой – не обязательно для Корды или Алексы, а для Муры. Как только Алекса стала хозяйкой в доме Корды и перестала быть протеже Муры, она начала самоутверждаться и вытолкнула Муру. Попытки Муры руководить ею или давать ей советы стали расцениваться как нахрапистость. Она по-прежнему была в списке гостей на званых ужинах у Корды, но не так часто была звана на них или получала не такой теплый прием, как раньше[850].

Корда заплатил обычную цену за то, что связался с женщиной гораздо моложе себя, – ту же цену Горький заплатил с Мурой. Алекса иногда уставала от своего старого и теперь уже нездорового мужа и упархивала на свои тусовки. Она сблизилась с его молодым племянником Майклом. Тринадцатилетнему мальчику, который был так потрясен в 1947 г. встречей с Мурой, теперь было за двадцать, и по возрасту он был ближе к Алексе. Они привязались друг к другу, несмотря на предостережение отца Майкла. Между ними не было сексуальных отношений, они были близкими друзьями, и Майкл прикрывал отлучки Алексы. Корда ревновал, и им было запрещено видеться наедине.

Этот брак просуществовал так долго, сколько было нужно, и этим сроком стали три года. В конце января 1956 г. сэр Александр Корда умер от болезни сердца, которая беспокоила его много лет.

Глава 26. Конец всего. 1956–1974 гг.

Май 1963 г., Лондон

Мура раздвинула тяжелые портьеры и посмотрела в вечернюю тьму, приблизившись к стеклу, чтобы не мешало отражение в нем ее собственных блестящих в свете лампы глаз. В Кенсингтоне царило цветение начала лета, придавая позднему вечеру глубокую синеву и заволакивая его дымкой, которая висела над крышами. Под ее окном пролетали такси, и ночные автобусы с усилием ехали по прямой как стрела теснине Кромвель-Роуд, шумно меняя передачи при приближении к станции Эрлз-Корт.

Жить за городом очень хорошо, но Муре нужен был город как воздух. Там жизнь. Это была хорошая вечеринка, приятный вечер, когда ты чувствуешь единство с миром.

Она весело напевала себе под нос. Отражение в стекле улыбнулось ей в ответ. Такое изменившееся лицо. Глубокие морщины, огрубевшие черты лица и седые волосы, заколотые и покрытые лаком в форме короны, серебряными волнами стекающей назад ото лба. Но глаза были все те же – сияющие, как драгоценные камни, кошачьи, которые когда-то смотрели на снега Йенделя, залитые лунным светом, в другом веке.

Ее дыхание затуманило холодное стекло. Действительно хороший вечер для тусовки.

Позади нее звон бокалов и шум голосов внезапно сменился взрывами смеха и вернул Муру к действительности. Она позволила занавесу над прошлым упасть и вернулась в комнату. Смех вызвал Питер Устинов – он стоял на коленях, исполняя роль королевы Виктории, молящейся за победу в Бурской войне; это была часть шарады, основанной на фашистском фильме Ohm Krüger. Поразительный имитатор, он легко включался в напыщенные разглагольствования заглавной роли и выходил из нее[851]. Залпом выпив еще порцию джина и закурив еще одну сигару, Мура стала пробираться через толпу; люди расступались перед ней, и она заняла свое место в ее центре.

Они все были здесь – все ее лучшие друзья. Очаровательный сын Клопа Устинова Питер, восходящая кинозвезда и один из самых дорогих друзей Муры. Гамиш Гамильтон и его жена Ивонн были ее постоянными гостями, как и Джордж Вейденфельд. Барон Боб Бутби, скандальный пэр от партии тори, был еще одним постоянным гостем. Представляя собой гору плоти с двумя сердито глядящими глазами, Бутби обладал непомерным сексуальным аппетитом. Его привлекали и женщины, и мужчины, и он обладал эклектическим вкусом; в число его возлюбленных входили Дороти Макмиллан – жена премьер-министра, и совсем недавно (если верить сплетням) – гангстер Ронни Крей[852]. Бутби считал Муру «одной из самых удивительных и проницательных женщин, которых я когда-либо знал, и своим лучшим другом»[853].

Писатели, актеры, режиссеры, дипломаты – все пришли на вечеринку. Старые друзья и новые, но никого с тех далеких «йендельских» времен. Те давно уже умерли – Мериэл умерла несколько лет назад, опубликовав мемуары, в которых заново переживала те дни на отдыхе, цитируя стихотворение Гарстино «…о, если б в Йенделе быть вечно…». Все умерли, ушли. Теперешний мир – новый, и другие миры ее памяти тянутся из тех времен в эти.

Гости громко разговаривали, смеялись и выпивали океаны напитков. Всем им были рады; в конце концов, они заплатили за это. На самом деле они не собирались платить, но тем не менее пропивались их деньги.

* * *

Для Муры настали тяжелые времена. После смерти Алекса Корды в 1956 г. у нее больше не было постоянной работы, которая увеличивала бы ее доходы от издательской деятельности.

Ей немного помогал театральный импресарио Хью Бомон – король лондонской театральной жизни. Он часто заключал сделки с Александром Кордой; актеры, находившиеся у него по контракту, но не используемые сэром Алексом, отдавались Бинки взаймы для игры в его пьесах. Бинки был известен своей финансовой хитростью и чрезвычайной щедростью, и после смерти Корды он помогал субсидировать доходы Муры[854].

Были и другие ценные контакты, и Мура продолжала работать в фильмах с другими продюсерами и режиссерами, берясь за любые случайные работу и задания, какие только можно. В 1959 г. она была техническим консультантом в фильме «Путешествие» (с Деборой Керр и Юлом Бриннером) – драме, происходящей в коммунистической Венгрии. В 1961 г. Питер Устинов дал ей крошечную роль в своей комедии «Романофф и Джульетта» – роль поварихи Кивы. Продюсер Сэм Шпигель и режиссер Дэвид Лин, которые симпатизировали Муре, взяли ее на работу исследователя для фильма «Лоуренс Аравийский». Она часто была связующим звеном – ее обширная, тщательно сплетенная сеть друзей и знакомых приносила ей много разовой работы. Когда у Лина впервые появился порыв превратить роман Эдварда Моргана Форстера «Поездка в Индию» в фильм, он попросил Муру обратиться к Форстеру, который был в числе ее друзей, и попросить его продать права на съемку фильма. Он отказал ей, как отказывал всем. Форстер был «просто в ужасе от кинематографа», как считал Лин[855].

Переводческая работа Муры давала ей постоянный, но скромный доход. Она добилась значительных высот как переводчица произведений Горького и Чехова и получила яркие рецензии. Л. П. Хартли назвал ее одним из самых удачливых переводчиков трудов Горького и похвалил ее за ее прекрасный перевод его «Отрывков»[856]. Ее работа не всегда была хорошей; нуждаясь в деньгах, Мура бралась за все, что могла получить, к чему ее сердце лежало не всегда. Некоторые ее переводы менее значительных произведений были урезанными (иногда она пропускала целые предложения и абзацы, если они требовали слишком большого напряжения), и от этого страдала ее профессиональная репутация. Но работа по-прежнему поступала, потому что издатели не могли не поддаться на ее уговоры[857].

И хотя Мура всегда много работала, она так и не приобрела способность быть аккуратной – или даже просто ответственной – с деньгами. Без регулярной помощи от таких людей, как Горький, Уэллс или Корда, ей постоянно не хватало денег, и она не умела распоряжаться ими разумно, когда все же получала их.

В 1963 г. поднялась плата за ее съемную квартиру на Эннисмор-Гарденз, 68. Она больше не могла ее себе позволить. Мура не испытывала ни малейшего смущения по этому поводу; она стала одной из тех выходцев из высшего общества, которые превращают свою нужду в профессию. (Локарт был еще одним таким представителем.) У нее было много богатых друзей, и она никогда не терзалась угрызениями совести по поводу того, что за нее платят другие. Издатель и помощник Гамиша Гамильтона Роджер Мачелл однажды приехал к ней на Эннисмор-Гарденз на один из ее званых вечеров и увидел ее выходящей из такси. Она заключила его в свои медвежьи объятия и болтала с ним, стоя на тротуаре несколько минут, в то время как счетчик такси работал. Потом она повернулась и вошла в дом, оставив его одного со стоящим на холостом ходу такси и ожидающим платы водителем. Мачелл поступил так, как любой джентльмен, – заплатил за проезд[858]. Много раз Мура таким образом уклонялась от расплаты с таксистами. Несмотря на нехватку денег, Мура всегда обладала обаянием, наглостью и находчивостью, чтобы жить, не слишком ограничивая себя. Она никогда не ездила на автобусах и не отваживалась спускаться в метро.

Квартплата – другое дело. Поискав новое жилье, она нашла более дешевую квартиру на втором этаже симпатичного дома в стиле Эдвардианской эпохи по адресу 211, Кромвель-Роуд и в мае 1963 г. покинула квартиру, в которую въехала в 1939 г. Переезд был таким событием, что о нем сообщалось в колонке Пенденниса газеты «Обсервер»: «Стук стали по дереву эхом отдавался в пустой комнате… Мура Игнатьевна в халате в голубой горошек разбирала бумаги из старого дивана, которые не доставала, по ее словам, по крайней мере 20 лет». Переезд Муры, говорилось далее, означал исчезновение «еще одной лондонской достопримечательности». Имена тех, кого развлекали здесь на протяжении стольких лет, звучали как эпитафия: Уэллс, Моэм, Артур Кёстлер, Эрнст Хемингуэй, Андре Жид, Уиль ям Уолтон, Гарольд Николсон, Грэм Грин, Роберт Грейвс, Бертран Рассел… Все они приходили «не ради изыска ее обстановки, а ради ее общества и сердечных медвежьих объятий, которые она раскрывала от всей своей русской души»[859]. Некоторые мужчины ее возраста страстно желали чего-то большего. Бертран Рассел, который впервые встретил ее в квартире на Кронверкском проспекте в 1920 г., сказал после смерти Уэллса: «Буду рад, если она займет место в моей постели»[860].

Ее сфотографировали в новой квартире для газеты «Обсервер», утомленную, но неунывающую среди наполовину распакованных вещей.

Ее ближайшие друзья беспокоились за нее. Муре только-только исполнилось 71 год. Все знали, что ей всегда не хватало денег, но вынужденный переезд потряс их. Ее положение, вероятно, было серьезным. Питер Устинов показал пример: щедро внеся тысячу фунтов стерлингов, он предложил всем Муриным друзьям внести свой вклад. Деньги дали все, некоторые – довольно большие суммы, и в итоге набралось около шести тысяч фунтов стерлингов[861]. Устинов организовал собрание, на котором ей торжественно был вручен чек.

Мура была благодарна, растрогана и переполнена любовью ко всем своим добрым друзьям. Она расчувствовалась и тут же устроила с размахом несколько вечеринок. Три ночи подряд все ее ближайшие друзья, равно как и менее близкие друзья, случайные знакомые и все их постоянные спутники толпились в ее новой квартире и праздновали вместе с ней. Веселье закончилось, когда она спустила все деньги и осталась, как всегда, без гроша[862].

Когда Мура начала красть в магазинах, ее друзья встревожились еще больше. В декабре 1964 г. ее поймали на краже в универмаге «Хэрродс». Она взяла зонтик, футляр для очков и другие вещи (которые спрятала в зонтике) на общую сумму девять фунтов семь шиллингов. Она попросила мирового судью учесть предыдущую кражу «несессера и других товаров» из магазина на Слоун-сквер. В полиции оценили ее доходы – две тысячи фунтов стерлингов в год – как доходы обеспеченной женщины; соответственно на нее был наложен приличный штраф в размере двадцати фунтов стерлингов плюс девять гиней за расходы[863].

Вещи, которые она украла, были предназначены на подарки друзьям, как утверждала Мура, а у нее не было наличных, чтобы заплатить за них. Это благородное намерение было несколько подпорчено, когда в другом случае она жалобно сказала Бобу Бутби, что в зонтике «был всякий хлам». Бутби спросил ее, зачем же она воровала хлам. Это ее не развеселило. Гамишу Гамильтону она доверительно сообщила, что все это вызов – «чтобы противопоставить мои мозги их мозгам»[864]. Когда-то существовала ЧК, потом появились МИ-5, КГБ и объединенные мозги европейских разведывательных служб; теперь остались лишь лондонская полиция и сотрудники универмагов Найтсбриджа. В конечном счете ей пригрозили тюрьмой, и она пообещала бросить эту привычку. С той поры ее друзья получали меньше подарков.

Это было пагубное пристрастие. Когда жена Гамиша Ивонн заметила, что у нее не хватает одного предмета искусства, она сообщила об этом своему дворецкому, который сказал: «На вашем месте я бы поговорил с баронессой Будберг, мадам»[865].

Давний враг Муры Ребекка Уэст, которая раньше пыталась очернить ее в МИ-5, считала ее невиновной в кражах из магазинов на том основании, что, по ее мнению, Мура на самом деле не настолько нуждается в деньгах. «Мне она казалась очень надоедливой в своих постоянных заявлениях о собственной бедности, – писала Ребекка, – но этот порок затрагивает многих людей, которые страдают от других видов опасностей и не могут справиться с ними». Ребекка не уточнила, от какого вида опасностей страдает, по ее мнению, Мура[866]. Возможно, она была права, когда думала, что в подсознании Муры была более глубокая тревога; если так, то она была более близка к истине, чем Мурины друзья, которые считали ее просто чудачкой.

Всем, кто знал Муру, хотелось думать, что он или она владеют ключом к ее таинственной личности, но лишь избранные – включая Локарта и Уэллса – знали ее достаточно хорошо, чтобы судить, и даже они прилагали усилия, чтобы понять ее. Многие соглашались с хиромантом в том, что ее жизнь была интереснее, чем она сама. В 1950-х гг. в издательских кругах Муры людям начало приходить в голову, что ее жизнь может стать великолепными мемуарами.

Давно, во время переходного периода между Максимом Горьким и Гербертом Уэллсом, Мура начала сама писать книгу, которая, по-видимому, была воспоминаниями. В начале 1930-х, когда Локарт работал над «Воспоминаниями английского агента», Мура писала нечто, о чем она упоминала как «À côté de la mêlée» и «Au milieu de la mêlée»[867]. Ничего из этого не вышло – то ли оттого, что она все время от нее отвлекалась, то ли из-за неспособности записать на бумаге свою версию собственной жизни, с которой она смогла бы спокойно жить. Было слишком много секретов, слишком много противоречивых историй, рассказанных разным людям. Мêlée если когда-нибудь и была написана, то так и не вышла в свет.

В 1951 г. Бланш Кнопф – супруга и деловой партнер нью-йоркского издателя Альфреда А. Кнопфа – написала Муре льстивое письмо с просьбой подумать над написанием автобиографии и предложила ей аванс от европейских и американских издателей с продажей прав на публикацию по частям ее воспоминаний американскому журналу[868]. Мура согласилась, и, очевидно, аванс был выплачен. Она встретилась с Бланш в баре «Ритц» в Париже, чтобы обсудить книгу. В конце года Бланш написала снова, желая узнать, как продвигается работа. Прошел целый год, прежде чем она получила письмо от Муры. Ей пришлось бросить этот проект, потому что он мешал ее другой работе. «Не беда, – написала она, – я сделаю это когда-нибудь, и вы получите ее!»[869] Этого не произошло. Шли годы, ни набросков, ни книги по-прежнему не было, а аванс был давным-давно потрачен на такси и вечеринки. В 1956 г. Гамиш Гамильтон сказал Бланш, что Мура готова начать наконец писать автобиографию. На короткое время возникло ликование, но опять ни слова не было написано, и проект сошел на нет.

В 1960-х гг. эта идея снова всплыла. Кеннет Тайнен предложил Муре дать интервью о Горьком для его художественной программы «Темпо» для Ай-ти-ви. Она спросила разработчицу программы Джоан Родкер, не сможет ли та выступить в роли ее личного секретаря и помочь ей записать ее автобиографию. Джоан в какой-то мере была близка ей по духу – активистка левых сил со склонностью устраивать приемы для своих поклонников, которые были своего рода «коммунистическим салоном» в Лондоне. Она провела далеко не одно утро, сидя на постели Муры, слушая ее рассказы о своей жизни и Горьком. Но из этих посиделок книги не получилось[870].

При жизни Муры и после ее смерти Гамильтон делал несколько попыток сдвинуть с мертвой точки написание либо ее воспоминаний, либо биографии, но семья оказывала слишком сильное противодействие, а информации было слишком мало.

К Робину Брюсу Локарту – мальчику, рождение которого разбило ей сердце в 1921 г., много раз обращались авторы, нуждавшиеся в его помощи в написании биографии Муры Будберг. Он знал о ее шпионской деятельности от своего отца, но о большинстве периодов ее жизни существовало слишком мало информации, с которой можно было работать. Мура позаботилась об этом[871].

Мура любила быть окруженной тайной; ей нравилось, чтобы люди строили догадки в отношении ее. И она, вероятно, понимала, что именно о тех вещах, которые ей больше всего хотелось держать в тайне, ее друзья и знакомые больше всего хотели прочитать. Она была такой интересной, потому что была такой загадкой.

И хотя воспоминания так и не были написаны, другая работа Муры продолжалась. Ее усилия переводчицы и писателя расширились и стали охватывать не только книги, но и театр и кино. В 1962 г. она сделала новый перевод основополагающего произведения Горького – пьесы «На дне» для ее постановки драматургом Дереком Марлоу. В спектакле главную роль сыграл Фултон Макей и принимала участие молодая Прунелла Скейлз[872]. Помимо Горького она переводила Чехова, и в 1967 г. Лоуренс Оливье поручил ей перевести «Трех сестер» для спектакля Национального театра с Джоан Плаурайт в главной роли, Энтони Хопкинсом и Дереком Джекоби. Спектакль был хорошо принят, а перевод Муры выдержал сравнение с другими недавними версиями, которое оказалось в ее пользу[873].

В тот же год Мура написала сценарий к фильму Сиднея Люмета «Чайка», основанный на ее собственном переводе чеховской пьесы. Главные роли в нем играли Ванесса Редгрейв, Джеймс Мейсон и Симона Синьоре. Во время съемок фильма Синьоре – еще одна неотразимо привлекательная женщина, внешность которой ухудшилась с возрастом, – сильно невзлюбила Муру: «Старая карга утверждает, что она баронесса, но все мы подозреваем, что она старая русская обманщица»[874]. Это было заявление, которое, возможно, говорило больше об актрисе среднего возраста, нежели о пожилой русской сценаристке.

В 1972 г. Мура сделала свой последний вклад в фильм, когда была взята на работу в качестве «русского консультанта» для адаптации «Войны и мира» для Би-би-си. В этом фильме одну из главных ролей – роль Пьера Безухова сыграл Энтони Хопкинс. Ее работа, завершив цикл, вернула Муру к началу. Все соединилось благодаря ее связи с Горьким, для которого Лев Толстой был и учителем, и поклонником, а также через миры императорского Санкт-Петербурга и сельской России в те времена, пока все не смела революция. Мура родилась в том другом мире, который мало изменился за период со времен Бонапарта и Александра I до времен Распутина и Николая II.

Все кануло в Лету. Скоро наступит время последовать за ним во тьму.

Мура съездила в Россию. Все теперь было иначе, но несколько «бывших» людей еще были живы.

Это случилось после смерти Сталина, а Никита Хрущев начал ослаблять некоторые из самых репрессивных инструментов власти диктатора. Первая поездка Муры состоялась в 1959 г. – после перерыва в двадцать три года. Ее сопровождал Джордж Вейденфельд, который надеялся связаться с советскими авторами и издателями[875]. Пока он оставался в московской гостинице, Муру принимали в доме Горького. Он по-прежнему был на своем месте, тот дом, который она посетила в 1936 г., когда он лежал на смертном одре. Теперь в нем жили члены его семьи, над которыми главенствовала состарившаяся Екатерина Пешкова – законная вдова Горького. Дом остался маленькой людной коммуной. Был жив Корней Чуковский. Его оставшиеся волосы поседели, а кустистых усов уже не было, но он по-прежнему улыбался своей мягкой улыбкой, как и в тот холодный декабрьский день, когда впервые привел Муру познакомиться с Горьким и с изумлением наблюдал, как этот великий человек, как павлин, демонстрировал свой интеллект, чтобы очаровать молодую женщину.

Этот дом стал официальным музеем Горького Советского государства, и комнаты нижнего этажа в определенные часы были открыты для публики, пока семья удалялась на верхний этаж. По вечерам, как и в былые времена, они развлекались от души. Стол ломился от еды и вина. Гости приезжали с восьми вечера до того часа, когда закрывались театры, играли на фортепьяно, танцевали, пели и обсуждали обстановку в мире. «Все это было очень по-русски и очень элитарно», – вспоминал сбитый с толку Вейденфельд.

Екатерина радушно приняла Муру, но вела себя с ней осторожно даже после всех этих лет. Когда в 1962 г. Мура снова попросила разрешения приехать, Екатерина доверительно сообщила Чуковскому о своем беспокойстве в отношении бумаг Горького, которые все еще находились у Муры. Она слышала, что эти бумаги будто бы содержат много опасных документов, включая короткие записки Горького, где он высказывал свои истинные мысли о Сталине. Екатерина также слышала (на самом деле это не соответствует действительности), что Мура продала некоторые из этих записок британской прессе. И тот факт, что завещание Горького исчезло, все еще беспокоил ее. Она не знала, что Мура подделала подпись, но знала, что с этим делом что-то нечисто[876]. Но визит состоялся, и Мура с Екатериной и Тимошей поехали вместе в круиз по Волге.

В одном случае Муру сопровождал в Россию Питер Устинов, для которого это было путешествие в прошлое его родителей. В Москве он в изумлении наблюдал, как она сделала знак милиционеру и потребовала, чтобы он вызвал ей такси. Он отказался выполнять роль слуги. «Я милиционер, – сказал он, – и регулирую движение».

«Что за чушь, – ответила Мура. – Найдите для меня такси. Я старый человек, а как вы себя ведете?»

Милиционер «был доведен до слез», как вспоминал Устинов, «и нашел ей такси»[877].

Никто не знает, встречалась ли она в Москве со своим старым другом Гаем Берджессом. Но другой ее друг – Грэм Грин встретился с ним там и вспоминал об их своеобразном разговоре. «Я не знаю, почему он пожелал увидеться именно со мной, – писал Грин. – Мне он не нравился… Однако любопытство победило, и я пригласил его выпить». Берджесс отослал официальных сопровождающих Грина, сказав, что хочет поговорить с ним наедине, «но единственное, о чем он попросил меня, – это поблагодарить Гарольда Николсона за письмо и после моего возвращения передать баронессе Будберг бутылку джина!»[878].

Жизнь Максима Горького теперь уже стала историей, его дом – музеем, и в 1968 г. состоялась церемония празднования его столетия. На ней присутствовала Мура – его самая обожаемая и единственная живая возлюбленная и наперсница (Екатерина умерла в 1965 г., а Мария Андреева лежала в могиле с 1953 г.).

В Англии то же самое произошло с Гербертом Уэллсом, но с гораздо меньшей помпезностью. В 1966 г. на доме номер 13 по Ганновер-Террас была установлена синяя мемориальная доска, и на денек дом был открыт для посетителей. Собралась огромная толпа. Новый владелец дома, слегка встревоженный, заметил пожилую даму, оглядывающуюся по сторонам в одиночестве, и решил «вежливо перекинуться с ней словом». Пожилой дамой оказалась Мура, решившая воскресить в памяти прошлое. «Я знаю это место, – сказала она. – Господин Уэллс однажды ущипнул меня за задницу»[879].

Он ущипнул ее гораздо сильнее. Какими бы неустроенными ни казались их отношения, между ними существовала связь. Сын Герберта Уэллса Энтони Уэст вспоминал то сильное влияние, которое оказала на него и его отца Мура:

…я не могу забыть тот захватывающий момент, когда однажды днем в 1931 г. я впервые увидел, как она сидит и разговаривает с моим отцом в саду в Истон-Глиб. Ее фатализм позволял ей излучать безмерно обнадеживающее спокойствие, а ее благодушие делало ее присутствие скорее удобным, нежели причиняющим беспокойство. Я всегда с нетерпением ждал своей следующей встречи с ней и последнюю вспоминаю с удовольствием. Я безоговорочно верил в ее bona fides и никогда не сомневался, что без ее сердечности, любви и спокойного стоицизма мой отец был бы более мрачным и пессимистичным в те годы, которые прошли между его семидесятым днем рождения и смертью. Всякий раз, когда я видел их вместе, я был уверен, что они действительно счастливы[880].

Жизнь Горького, Уэллса и ее собственная – все это стало уже историей, музейными экспонатами. Двери закрываются, занавес падает… ничего не осталось, кроме воспоминаний и секретов.

Один набор воспоминаний, один жизненный путь, тот, который затмил и перекрыл остальные, закончился в 1970 г.

В 1948 г., пожив недолгое время с Томми Росслин, Локарт женился на своей секретарше военных лет Молли Бек. Она была практичной женщиной, которая попыталась решить его финансовые проблемы. Она увезла его из Лондона, и они много лет прожили в Эдинбурге, а затем Фалмуте в Корнуолле. Но он по-прежнему не мог быть вдали от Муры. Всякий раз, когда бывал в Лондоне, встречался с ней и часто совершал долгую поездку в столицу с этой единственной целью.

Они старели – иногда вместе, чаще порознь. В марте 1953 г. она написала, чтобы напомнить ему, что скоро у нее «большой шестидесятилетний юбилей», и они договорились встретиться, чтобы отпраздновать это за ужином[881]. Она по-прежнему была его любимой Мурой, а он – ее Малышом. С возрастом у них прибавилось болезней и немощи. Как и во всех других аспектах их жизни, именно Мура оставалась неунывающей. Она пережила рак груди, тогда как в 1960-х гг. здоровье Локарта, которое было слабым после его возвращения из России в 1918 г. и ухудшилось благодаря его многолетним вредным привычкам, начало резко сдавать. К концу 1960-х гг. у него началось слабоумие. Его блестящий ум и неотразимая донкихотская личность разрушались. Его сын и невестка ухаживали за ним дома в Хоуве до тех пор, пока его не поместили в местный дом для престарелых.

Мура навещала его там и была с ним в последние часы его жизни[882].

Сэр Роберт Брюс Локарт умер во сне 27 февраля 1970 г. Ему было 82 года. Некролог в «Таймс» был очерком о его приключениях, и в нем говорилось, что «он был дважды женат»[883], но нигде не была упомянута женщина, которая значила для него больше всех, делила с ним самые страшные опасности, продала себя, чтобы спасти его жизнь, и любила его с пылкой страстью, которая была сильнее смерти.

Через два дня после его похорон в Хоуве Мура заказала по нему поминальную службу в русской православной церкви в Эннисмор-Гарденз, Кенсингтон, недалеко от своего бывшего дома[884].

Служба началась в полдень, и, как было оговорено, пел хор, курился ладан, и проходил полный церемониал православной заупокойной службы под священным позолоченным куполом церкви. Не хватало только паствы. Мура поместила объявление в «Таймс», но она была единственным человеком, присутствовавшим на службе. Его родственники не одобряли ее действия, а его друзья не пришли из уважения к ним. Это прекрасно устраивало Муру – служба была не для них, а для нее и ее Малыша в память об их любви, о маленьком Питере, который так и не появился на свет, в память о мужчине, которого Мура любила так, как, по ее мнению, никакая женщина еще не любила мужчину. Наконец в смерти она обрела его.

Мура совершила свою последнюю поездку в Москву в 1973 г. Ее здоровье ухудшалось. Артрит годами преследовал ее, и ей уже сделали две операции по протезированию тазобедренного сустава. Она едва могла обходиться без выпивки, чтобы взбодриться.

Близился ее час. Все двери уже закрылись, ей почти незачем оставалось жить. Были ее дети и внуки, которых она любила, но они – это будущее. Мура вступила в тот возраст, когда все, что по-настоящему имело значение, – это прошлое.

В 1974 г. Мура уехала из Лондона в Италию. Она собиралась навестить Пола. Теперь, когда ему едва перевалило за шестьдесят, он оставил фермерскую деятельность на острове Уайт и поселился вместе с женой в Тоскане. Гамиш Гамильтон считал, что Мура намеренно «решила уехать умирать»[885]. Она забронировала номер в маленькой сельской гостинице рядом с домом Пола и отправилась в путь.

Другой ее близкий друг – поэт Майкл Берн написал стихотворение для нее под названием «Мура Будберг: на ее отъезд из Англии»[886]. Он любил Муру. В ее круг его ввел Гай Берджесс, который был его сожителем; позднее он женился на давней подруге Муры и был тронут добротой Муры к ней в ее последней болезни, когда сама Мура плохо себя чувствовала. Она обладала «способностью облегчать страдания», вспоминал он[887]. Из всех Муриных друзей в последние годы ее жизни Майкл Берн, возможно, был тем, кто любил ее сильнее и искреннее всех.

В своем стихотворении он мягко высмеивал мифы, которые Мура и все, кто ее знал, сочинили о ней:

Разве не факт,

Что вас обожал Талейран,

И за отсутствие у вас такта

В коммуне 1870 г.

Вас хвалил Маркс и осуждала Женни?

Блестящие пузыри

Выдумок и сплетен

Раздуваются до легенд.

…Насколько хорошо вы знали Соломона?

Был он мудр? В Берлине, несомненно,

Кайзер приглашал вас на «Царицу Савскую».

Вы родились

И были воспитаны

В глубочайшем пурпуре,

Вы предпочитали красный цвет.

Серый – не для вас,

Лондон не ваш город, чтобы свить в нем гнездо,

Не сейчас, уже никогда.

Слишком много крыс. Куда же тогда,

Баронесса, в каком новом месте вы обретете покой?[888]

Для Муры не было такого места – она была везде, делала все и все видела. Италия была страной, где какое-то время жил Горький. Они оба любили ее. Она станет последним местом, где ей можно обрести покой, если не свить гнездо.

Рассказывали, будто, уезжая из Лондона в 1974 г., она взяла с собой некий чемодан. Где-то между итальянской границей и домом Пола автоприцеп, в котором перевозили ее вещи, загорелся. По загадочной причине. В равной степени таинственным было то, что старая баронесса не разрешила тушить пламя[889].

Бумаги Горького, письма, дневниковые заметки, фотографии – все, что она утаила от Сталина и Ягоды, ушло со столбом дыма в небо Италии. С этими документами сгорели и все бумажные мелочи ее жизни – письма Локарта, Уэллса, Горького, возможно, рукопись ее книги Mêlêe, если она еще существовала. Никто, если Мура имела к этому отношение, никогда не проникнет в тайны ее жизни. Она дала указания своим детям уничтожить все, что у них от нее оставалось. Все, что останется, – это лишь то немногое, что сохранится у других людей в письмах, их воспоминаниях и сердцах.

31 октября 1974 г. баронесса Будберг умерла в Италии. Пол и Таня были с нею в ее последние дни жизни. Ей было 82 года.

Мура позвала священника, когда поняла, что конец близок. Она попросила, чтобы для нее персонально была проведена заупокойная покаянная служба[890].

Ее тело было отвезено в Англию – страну, в которую она приехала с надеждой и честолюбивыми планами в тот далекий день в конце лета 1929 г. Ее отпевали в русской православной церкви в Кенсингтоне. Церковь была полна народу. Там были ее дети и внуки – уже взрослые к этому времени и почти все семейные, Кира и ее сын Николас. Список друзей был длинным: французский посол, барон Боб Бутби, леди Диана Купер, Гамиш Гамильтон, Алан Прайс-Джонс, Том Драйберг, Кеннет Тайнен, Алан Мурхед, Кэрол Рид… Ее похоронили на кладбище Нью-Чизвик. На ее могильной плите сделана надпись:

МАРИЯ БУДБЕРГ

урожденная Закревская

(1892–1974)

спаси и сохрани

Человека, который больше всех значил для нее, на похоронах не было. Он ушел раньше. Он вернул ее к жизни в русские морозы, любил и оставил ее, но она любила его и продолжала жить ради него. В суровую зиму 1919 г., когда почти невозможно было купить дрова, а люди в Петрограде с трудом доставали себе пропитание, Мура написала ему письмо:

Мой самый дорогой на свете Малыш!

Помнишь, как ты говорил: «Наша любовь должна выдержать шестимесячное испытание». Ты думаешь, твоя любовь выдержит его? Что касается моей, то ей не нужно испытание, она жива, она будет со мной до самой моей смерти и, быть может, после нее.

Мне показалось бы странным слышать, как ты говоришь: «Ты все еще любишь меня?», словно ты спросил бы: «Ты еще живешь?» И эти месяцы ожидания – как прекрасны они могли бы быть… ведь есть красота в расставании, восторг при мысли о том, что настанет день, когда можно будет предложить тебе душу, очищенную страданиями, сильным стремлением и горячим желанием конца разлуки… Ах, Малыш, чего только я бы не отдала за то, чтобы ты был здесь рядом со мной, обнимал бы меня, утешал, прижимал к себе так, чтобы я забыла весь этот кошмар…

…Сладких снов, мой Малыш, да хранит тебя Господь.

Целую тебя в дорогие мне губы.

Спокойной ночи.

Твоя Мура[891].

Принятые сокращения

AAK – Alfred A. Knopf Records – записи Альфреда А. Кнопфа

CUL–Cambridge University Library – библиотека Кембриджского университета

GA – Gorky Archive – архив Горького

HIA – Hoover Institution Archives, Stanford, California – архив Института Гувера, Стэнфорд, Калифорния

LL–Lilly Library, Indiana University, Bloomington, Indiana – библиотека Лилли, Университет Индианы, Блумингтон, Индиана

RBML – Rare Book & Manuscript Library of the University of Illinois at Urbana-Champaign, Illinois – Библиотека редких книг и рукописей Университета Иллинойса в Урбана-Шампейн, Иллинойс

Комментарии к датам и географическим названиям

Юлианский календарь (или «старый стиль» – СС) использовался в царской России до тех пор, пока после революции его не сменил григорианский календарь (или «новый стиль» – НС). Так как он был изобретением католической церкви, григорианскому календарю до недавних пор противились православные страны. Восточные православные церкви по-прежнему используют юлианскую систему для своих церковных календарей.

Юлианский календарь на тринадцать дней отставал от григорианского. Так, Октябрьская революция на самом деле произошла по новому стилю в ноябре, и в дореволюционной России Рождество праздновали тогда, когда в остальной Европе был январь. Дабы избежать таких отклонений, в повествовании будут фигурировать даты по юлианскому календарю при описании событий, имевших место до официального перехода на новый стиль (который произошел 31 января 1918 г.), и по григорианскому календарю (по новому стилю) – после него.

Сдвиг государственных границ и изменения в форме правления привели к тому, что у некоторых мест, упоминаемых в повествовании, изменились названия. Из-за немецкого звучания название города Санкт-Петербурга было изменено на Петроград, когда в 1914 г. началась война; после революции, уже в 1924 г., он стал Ленинградом, чтобы в 1991 г. вновь стать Санкт-Петербургом. Портовый город Ревель в Эстонии в 1920 г. стал Таллином. Эстонская деревня, которая в настоящее время носит название Янеда и в которой Мура проводила лето и рождественские праздники, так как в этой стране служил ее муж, тогда была известна (по крайней мере англоязычным авторам) как Йендель.

В этой книге используются названия, которые бытовали в то время, когда происходили те или иные события.

Примечания

1

Уэллс, H. G. Wells in Love, с. 162.

2

Лорд Ричи Колдер, письмо Эндрю Бойлу, июнь/июль 1980 г., CUL Add 9429/2B/85.

3

Эндрю Бойл, ‘Budberg Outline’, CUL Add 9429/2B/127 (i).

4

Мура Будберг, Предисловие к Горькому, Отрывки из моего дневника, с. IX.

5

Точная дата рождения Муры вызывает сомнения. В ее официальных документах значится дата 3 марта, хотя она праздновала свой день рождения 6 марта. Переход с юлианского календаря на григорианский не объясняет этого несоответствия. Более того, дочь Муры Таня утверждала, что год рождения ее матери был 1893 г. (Alexander, An Estonian Childhood); во всех других источниках, включая ее заявления на выдачу паспорта, значится 1892 г.

6

Дом в Березовой Рудке сохранился, но находится в печальном состоянии. Яркая краска поблекла и облупилась, сады запущены, а фонтан разрушен.

7

Русские фамилии имеют мужскую и женскую формы. Закревская – это женская форма от фамилии Закревский.

8

Alexander, Estonian Childhood, с. 37.

9

Alexander, Estonian Childhood, с. 27.

10

Figes, A People’s Tragedy, с. 158.

11

Первую мировую войну называли в России по-разному. Иногда ее называли Второй Отечественной войной (первая – война с Наполеоном 1812 г.), но обычно – Отечественной или Великой Отечественной войной. Два последних названия также были в ходу в 1812 г. и снова возродились в 1941 г. и в настоящее время ассоциируются в основном со Второй мировой войной.

12

Сэр Майкл Постан, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/123.

13

Keane, Séan MacBride, с. 3.

14

White & Jeffares, The Gonne – Yeats Letters, с. 9.

15

Мод рассказала эту историю в своих воспоминаниях, в которых Маргарет фигурирует под псевдонимом Элеонор Роббинс (Ward, Maud Gonne, с. 13). Сама Мод в то время не была замужем, отвергнув не одно предложение своего возлюбленного – У. Б. Йейтса. В 1894 г. Мод родила вне брака дочь, которая получила имя Изольда. Она сумела воспитать обеих девочек. В конце концов, в 1904 г. Мод вышла замуж за армейского офицера по фамилии Макбрайд, у которого, как впоследствии выяснилось, была любовная связь с юной девушкой Айлин Уилсон (Toomey, Oxford Dictionary of National Biography).

16

Alexander, Estonian Childhood, с. 16–17.

17

Нет ничего невозможного в том, что Мики была матерью Муры. Раньше у нее был роман с женатым мужчиной старше себя по возрасту, от которого у нее родился ребенок. На размышления наводит тот факт, что Мура родилась вскоре после приезда Мики. Но нет никаких свидетельств в пользу этого предположения.

18

Berberova, Moura, с. 165–166.

19

Berberova, Moura, с. 359. На это есть ссылка и в ее досье в МИ-5 (заявление о выдаче визы и связанное с этим письмо от И. Т. Бойса). Некоторые утверждения о сексуальном поведении Муры в этот период сделаны Г. Д. Уэллсом и могли быть плодами обыкновенных сплетен, пропущенных через его собственное ревнивое воображение. Он безосновательно заявлял, что она на самом деле состояла в коротком браке с Энгельгардтом (Wells, H. G. Wells in Love, с. 164; Уэллс, изъятые страницы из книги H. G. Wells in Love).

20

Процитировано у Alexander, An Estonian Childhood, с. 31.

21

Alexander, Estonian Childhood, с. 33.

22

Buchanan, Recollections of Imperial Russia, с. 46.

23

Это воспоминание было рассказано молодому Майклу Корде – племяннику кинорежиссера Александра Корды на одном из приемов его дяди (Korda, Charmed Lives, с. 214).

24

Alexander, Estonian Childhood, с. 17.

25

Глава ЧК – тайной полиции большевиков – Яков Петерс, с которым Мура вступила в связь в 1918 г., утверждал в своих воспоминаниях, что «согласно признанию задержанной и документам, найденным у князя П., [Мура] была немецкой шпионкой во время империалистической войны (Петерс, «Воспоминания о работе в ЧК в первый год революции» в журнале «Пролетарская революция», 1925, процитировано в Berberova, Moura, с. 128).

26

Бьюкенен с подробностями описывает этот визит в своих воспоминаниях My Mission to Russia, с. 42–52. Он указывает дату – 12 января 1917 (NS).

27

Lockhart, Memoirs of a British Agent, с. 117.

28

Buchanan, My Mission to Russia, с. 41.

29

Теперь Таллин.

30

Buchanan, Ambassador’s Daughter, с. 143.

31

Buchanan, My Mission to Russia, с. 20; Бенкендорф в «Последних днях в Царском Селе» (вступление переводчика) указывает титул Павла как обер-гофмаршал. Графы Павел и Александр были дальними родственниками Ивана.

32

Попытка сэра Джорджа Бьюкенена предупредить царя об опасности, грозящей Распутину, которая, по его словам, основана на «пустых слухах» (My Mission to Russia, с. 48), внесла свой вклад в теорию о том, что это убийство было на самом деле организовано Секретной разведывательной службой Великобритании. Друг князя Феликса Юсупова (главный заговорщик, во дворце которого был убит Распутин) – англичанин Освальд Рейнер был замешан в этом убийстве, и, возможно, это он предоставил револьвер, из которого были произведены выстрелы. Сэр Джордж навел справки об этом голословном утверждении, но глава Петроградского бюро SIS уверил его в том, что это было «невероятно, на грани ребячества» (Milton, Russian Roulette, с. 25–26). Однако утверждалось, что агенты SIS были замешаны в этом, если не несли полную ответственность за убийство (Cullen, Rasputin). Хочется задать вопрос, почему Бьюкенен попытался предупредить царя, если его тревога была основана всего лишь на «пустых слухах». Царь сам также был убежден в том, что все дело в британском заговоре.

33

Buchanan, My Mission to Russia, с. 49.

34

Buchanan, My Mission to Russia, с. 51.

35

Сэр Майкл Постан, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/123. Сэр Майкл Постан родился в Бессарабии, но покинул Россию после революции. Можно сомневаться в достоверности его утверждения. Если была причина полагать, что она была и немецкой шпионкой, и женщиной легкого поведения, кажется маловероятным, чтобы такой человек, как сэр Джордж Бьюкенен, который был далеко не глупым человеком, позволил бы своей дочери так сдружиться с ней или потерпел бы, что военные атташе посольства так много общаются с ней.

36

Мериэл Бьюкенен (Petrograd, с. 93) пишет, что ночь была «безлунной», но 26 февраля 1917 г. (OS) светила полная луна, которая во время отъезда из Йенделя находилась на небе низко (www.timeanddate.com/calendar/moonphases.html?year=1917&n=242;wwp.greenwichmeantime.co.uk/time-gadgets/moonrise/index.htm).

37

Бьюкенен, Petrograd, с. 94.

38

Царскосельским называли вокзал потому, что изначально Царское Село было главным пунктом назначения поездов, которые с него отправлялись. Позже он стал (и до сих пор является) главным вокзалом, с которого отправляются поезда в Прибалтийские государства. Сейчас вокзал называется Витебским.

39

Chasseur (посыльный) был человеком, совмещавшим должности помощника, слуги, дворецкого и телохранителя посла. Эта работа носила церемониальный оттенок и часто требовала, чтобы Уильям надевал униформу, носил шпагу и шляпу с пером (Buchanan, The Dissolution of an Empire, с. 5; Cross, Corner of a Foreign Field, с. 348).

40

Buchanan, Ambassador’s Daughter, с. 145. Нокса недавно повысили в звании: вместо полковника он стал бригадным генералом (Burke’s Peerage, т. 3, с. 3271). Капитан Френсис Кроуми, командующий флотилией подводных лодок Королевского военно-морского флота, стоявшей на Балтике в Ревеле, также присутствовал на этой встрече; он приехал в Петроград на том же самом поезде в недельный отпуск (Кроуми, письмо адмиралу Филлимору, март 1917, у Джонса, ‘Documents on British Relations’ II, с. 357). Кроуми был другом Мериэл и Муры, но, несмотря на то что он пишет, будто «приехал с мисс Бьюкенен», он, вероятно, просто ехал в том же самом поезде, а не путешествовал вместе с ними, так как о нем нет упоминаний ни в одном другом источнике.

41

Knox, With the Russian Army, с. 553.

42

Buchanan, Petrograd, с. 94–95. Капитан Кроуми, который присутствовал на прибытии, написал, что Нокс «считал эти беспорядки пустяковым делом» (письмо адмиралу Филлимору, март 1917 г., у Джонса, ‘Documents on British Relations’ II, с. 357). Так как Ноксне считал их таковыми, это подтверждает то, что он умалял серьезность ситуации, чтобы не тревожить дам.

43

Buchanan, Ambassador’s Daughter, с. 146–147; Recollections, с. 267–268.

44

Buchanan, Recollections, с. 267–268.

45

Buchanan, Petrograd, с. 94–97.

46

Figes, A People’s Tragedy, с. 312–313. После революции Знаменская площадь была переименована в площадь Восстания.

47

Некоторые иностранные наблюдатели, включая Мериэл Бьюкенен и ее отца, по-видимому, неправильно понимали призывы к установлению республики во главе с «царем»; они считали, что простым рабочим не удалось понять идею демократии (E. G. Buchanan, Petrograd, с. 107).

48

Lockhart, British Agent, с. 178–180.

49

Abraham, Alexander Kerensky, с. 301.

50

Князь Алексей Щербатов, письма Сергею Трубецкому и Эндрю Бойлу через Роберта Кейзерлинга, 27 & 29 сент. 1980 г., CUL Add 9429/2B/55–60. Князь Алексей (1910–2003) во время революции был ребенком и познакомился с Керенским и Мурой в дальнейшие годы жизни.

51

Хилл пишет о работе мадам Б. в своих воспоминаниях (Go Spy the Land, с. 87–88). Он, безусловно, хорошо знал Муру и был не единственным, кто осмотрительно называл ее мадам Б. Генерал Нокс делал то же самое в своем опубликованном дневнике.

52

Walpole, Denis Garstin and the Russian Revolution, с. 587.

53

Гарстин, письмо, июль 1917 г., воспроизведено у Walpole, Denis Garstin and the Russian Revolution, с. 594.

54

Buchanan, Petrograd, с. 125–126.

55

Процитировано у Buchanan, Ambassador’s Daughter, с. 170–171.

56

Abraham, Alexander Kerensky, с. 343. Среди тех, кто пострадал от репрессий в последующий период, были: Борис Флеккель (бывший секретарь Керенского), который был арестован и расстрелян ЧК, и брат Керенского Федор, расстрелянный в Ташкенте Красной армией в 1919 г. Заместитель начальника ЧК сказал о Флеккеле: «Он признался, что был секретарем Керенского, – этого достаточно, чтобы расстрелять» (процитировано у Abraham, с. 343).

57

Денис Гарстин, письмо, 27 ноябрь 1917 (NS), воспроизведено у Walpole, Denis Garstin, с. 595.

58

Figes, People’s Tragedy, с. 540–544.

59

Точная дата этого происшествия неизвестна. Бьюкенен (Ambassador’s Daughter, с. 181) предполагает, что это было перед Рождеством 1917 г., называя это причиной, по которой Рождество нельзя было провести в Йенделе, тогда как дочь Муры Таня (Alexander, Estonian Childhood, с. 7) пишет, что это было в конце 1918 г. во время второй вспышки анархии после ухода немецких войск. Однако Таня утверждает, что таких инцидентов было много, и происходили они в разное время; к тому же она была слишком мала, чтобы запомнить такие случаи.

60

Smith, Former People, с. 131.

61

Гарстин, письмо, 8 дек. 1917 (NS), воспроизведено у Walpole, Denis Garstin, с. 596.

62

Россия – страна, где находилась одна из самых важных дипломатических миссий Великобритании, была первым местом, куда Бьюкенен был назначен послом в 1910 г. (Buchanan, Ambassador’s Daughter, с. 87–88).

63

Гарстин, письмо, 6 янв. 1918 г. (NS), воспроизведено у Walpole, Denis Garstin, с. 598.

64

Sir George Buchanan, My Mission to Russia, с. 239, 243; памятная записка, процитировано у Kettle, The Allies and the Russian Collapse, с. 181.

65

Buchanan, Ambassador’s Daughter, с. 190–191; Petrograd, с. 249.

66

Buchanan, Dissolution, с. 273–274.

67

Buchanan, Petrograd, с. 249.

68

Buchanan, Ambassador’s Daughter, с. 191.

69

Meriel Buchanan (Ambassador’s Daughter, с. 194–195; Petrograd, с. 233–234); Sir George Buchanan (My Mission to Russia, с. 249–250). Генерал Нокс заметил присутствие мадам Б. и сказал, что «еще больше [русских] пришло бы, если бы они осмелились» (With the Russian Army, с. 740).

70

Локарт (British Agent, с. 191) называет ее русской еврейкой, но Кеннет Янг, редактор его опубликованных дневников, называет француженкой (в книге Lockhart, The Diaries of Sir Robert Bruce Lockhart, т. 1, с. 30).

71

Smith, Former People, с. 133–137.

72

Lockhart, British Agent, с. 220; Diaries т. 1, с. 33.

73

Lockhart, British Agent, с. 3.

74

Lockhart, British Agent, с. 25–28.

75

Lockhart, Diaries т. 1, с. 22–28; Hughes, Inside the Enigma, с. 66.

76

Lockhart, British Agent, с. 191–192.

77

Lockhart, British Agent, с. 198–200.

78

Kettle, The Allies and the Russian Collapse, с. 164. Полковник Джон Бакен (романист) был в это время заместителем директора министерства информации.

79

Lockhart, British Agent, с. 198–200. Полковник Бирн рекомендовал послать Локарта в Киев, а генерала Фредерика Пуля (который до этого отвечал за снабжение российской армии) – в Петроград (Kettle, The Allies and the Russian Collapse, с. 166). Ллойд Джордж не согласился. Вместо этого Пулю была поставлена долговременная задача выкупить российские банки и использовать их как средство финансирования антибольшевистского движения (Kettle, с. 204).

80

Максим Литвинов (урожденный Меир Валлах-Финкельштейн) был социалистом и выходцем из российской еврейской семьи банкиров. Его назначение большевиками послом, как говорят, было шуткой Троцкого – оскорблением Великобритании (Гарстин, письмо, 8 дек. 1917, у Walpole, Denis Garstin, с. 596). Однако Литвинов отнесся к этому совершенно серьезно и сделал выдающуюся дипломатическую карьеру в качестве советского посла в Соединенных Штатах и народного комиссара иностранных дел.

81

«Лайэнз Корнер Хаузиз» – ряд крупных популярных ресторанов, основанных продовольственной корпорацией J. Lyons & Co в 1909 г. Встреча Локарта с Литвиновым, вероятнее всего, состоялась в одном из них, расположенном на углу Ковентри-стрит и Руперт-стрит (рядом с площадью Пикадилли) или Стрэнд-Крейвен-стрит (недалеко от Трафальгарской площади).

82

Lockhart, British Agent, с. 201–203. Реджинальд Рекс Липер работал в министерстве информации во время Первой мировой войны и возглавлял Департамент политической разведки в годы Второй мировой войны. Ротштейн был российским эмигрантом-журналистом, который писал для Manchester Guardian; позднее он возвратился в Россию, вступил в партию и стал дипломатом.

83

Lockhart, British Agent, с. 204.

84

Lockhart, British Agent, с. 76–78; примечание редактора к Lockhart, Diaries т. 1, с. 22.

85

Kettle, The Allies and the Russian Collapse, с. 190.

86

Lockhart, British Agent, с. 204–205.

87

Lockhart, British Agent, с. 211–212; Buchanan, Ambassador’s Daughter, с. 195–200.

88

Lockhart, British Agent, с. 115.

89

Локарт, памятная записка, адресованная сэру Джорджу Бьюкенену, 12 авг. 1915 г., процитирована у Hughes, Inside the Enigma, с. 66. Дневниковые записи Локарта с конца 1915 г. (Diaries т. 1, с. 25–26) также указывают на то, что он знал о нарастающих на родных волнениях и о том, насколько они могут быть опасны.

90

Lockhart, British Agent, с. 221–222.

91

Lockhart, British Agent, с. 224. В своих неопубликованных дневниках Локарт указывает адрес: Дворцовая набережная, 10 и дату переезда – 10 февраля (NS).

92

Локарт, неопубликованный очерк «Баронесса Будберг», с. 3. Их первая документально зафиксированная встреча состоялась в воскресенье 17 февраля, тогда как в своих Memoirs of a British Agent (с. 243–244) он дает понять, что впервые встретился с Мурой в марте. Интересно, что он более осмотрительно пишет о ней в своем личном дневнике, чем в опубликованных воспоминаниях, всегда называя ее «мадам Бенкендорф» и не давая ни малейшего намека на существование между ними сколько-нибудь личных отношений. Возможно, он опасался, что его дневник может попасть в руки большевиков; когда писал свои воспоминания в начале 1930-х гг., его отношения с Мурой были слишком хорошо известны, чтобы он о них умалчивал.

93

Локарт, неопубликованная запись в дневнике 17 фев. 1918 г.

94

По григорианскому календарю. Россия перешла на новый календарь 31 января; следующим днем было 14 февраля.

95

Рабинович, Большевики у власти, с. 157–160.

96

Локарт, запись в дневнике 15 фев. 1918 г., воспроизведенная в British Agent, с. 226–227.

97

Lockhart, British Agent, с. 227.

98

Hughes, Inside the Enigma, с. 122–123; Kettle, The Allies and the Russian Collapse, с. 122–123.

99

Hughes, Inside the Enigma, с. 123.

100

Рабинович, Большевики у власти, с. 160–161.

101

Локарт, запись в дневнике 18 фев. 1918 г., Diaries т. 1, с. 33; British Agent, с. 228.

102

Figes, People’s Tragedy, с. 545.

103

Локарт, неопубликованный очерк «Баронесса Будберг», с. 3–4.

104

Lockhart, British Agent, с. 243–244.

105

Мура, письма Локарту, 31 окт. и 16 дек. 1918 г., LL.

106

Lockhart, British Agent, с. 242.

107

Lockhart, British Agent, с. 76.

108

Мура, письмо Локарту, 31 окт. 1918 г., LL.

109

Wells, H. G. Wells in Love, с. 168; Hughes, Inside the Enigma, с. 130.

110

Wells, H. G. Wells in Love, с. 165–166.

111

Мура, письмо Локарту, 31 окт. 1918 г., LL.

112

Figes, People’s Tragedy, с. 741–742. Александра Коллонтай пропагандировала (и осуществляла на практике) свободный брак всю свою зрелую жизнь, в речах и памфлетах, таких как «Социальные основы женского вопроса» (1909) и «Сексуальные отношения и классовая борьба» (1921), – см. Коллонтай, Избранные произведения Александры Коллонтай. Ее идеи были совершенно неправильно поняты в то время, что иногда влекло за собой трагические последствия для женщин. Когда в начале 1918 г. появился призыв к «социализации женщин», в некоторых регионах это привело к массовым изнасилованиям, женщин насильно превращали в бесплатных проституток для солдат (Smith, Former People, с. 133). Как радикальный социалист Коллонтай сначала поднялась высоко в большевистском движении и боролась за образование женщин и условия работы для них. За то, что она ставила общественные принципы и интересы рабочих выше политических интересов партии, позднее Ленин оттеснил ее на второй план.

113

Размеренное развитие отношений Муры с Локартом (о чем свидетельствуют ее письма того времени) противоречит репутации распутной женщины, которой задним числом «наградили» ее люди, на самом деле в то время не знавшие ее лично (например, сэр Майкл Постан, интервью с Эндрю Бойлом).

114

Мура, письмо Локарту, 31 окт. 1918 г., LL.

115

Lockhart, British Agent, с. 229–232.

116

Майкл Кеттл (The Allies and the Russian Collapse, с. 220–222) прослеживает происхождение этих документов до лета 1917 г. Эти документы должны были дискредитировать большевиков и помешать им свергнуть правительство Керенского. Они были заказаны русской военной разведкой и изготовлены поляком по имени Антон Оссендовский, профессиональным пропагандистом, и редактором российской газеты по фамилии Семенов. «Бумаги Сиссона» (по имени американского шпиона, который купил и распространил их) были частью более широкой кампании по дезинформации, и их продвижению способствовали британские интересы, включая начальника Петроградского бюро разведслужбы коммандера И. T. Бойса. Правительство США продолжало верить этим документам и еще публиковало их в сентябре 1918 г.

117

Lockhart, British Agent, с. 231.

118

Протокол заседания Кабинета министров процитирован у Kettle, The Allies and the Russian Collapse, с. 226–230.

119

Hughes, Inside the Enigma, с. 130.

120

Lockhart, British Agent, с. 236.

121

Kettle, The Allies and the Russian Collapse, с. 220–221, 262–263; Hughes, Inside the Enigma, с. 130–131.

122

Lockhart, British Agent, с. 236–238.

123

Lockhart, British Agent, с. 238.

124

Bainton, Honoured by Strangers, с. 198–199.

125

Bainton, Honoured by Strangers, с. 201 и везде. Ее настоящее имя было Соня, но друзья знали ее как Софи.

126

Cross, A Corner of a Foreign Field, с. 353.

127

Некоторые из личных писем Муры этого периода (LL и HIA) были написаны на почтовой бумаге Leech & Firebrace, что указывает на тесную связь между бизнесом Лича и пропагандистскими организациями.

128

Название, которое было в ходу в то время, звучало как «бюро секретной службы», замаскированное под MI1c. Но название «Секретная (или специальная) разведывательная служба» вошло в обиход приблизительно в конце Первой мировой войны, и оба названия использовались какое-то время одновременно. Маскировочное название MI1c во время Второй мировой войны было заменено на МИ-6. (См.: Jeffery, МИ-6, с. 50, 162–163, 209.) Аббревиатура SIS широко используется историками-неспециалистами и принята в этой книге.

129

Kettle, The Allies and the Russian Collapse, с. 136–137, 152, 256–257.

130

Тот факт, что Мура была принята на такую работу (не говоря уже о ее давней близости к сотрудникам посольства), по-видимому, подтверждает, что ее репутация немецкой шпионки, которой общественное мнение ее наделило в то время, вероятно, является более поздним добавлением к мифам о Муре. Это не исключает (маловероятную) возможность того, что она могла шпионить на немцев, но это идет вразрез с представлением о том, что ее многие считали шпионкой (как утверждается).

131

Kettle, The Allies and the Russian Collapse, с. 260–261.

132

Локарт (British Agent, с. 244) описывает это событие как вечеринку в честь дня рождения Кроуми, что повторяет биограф Кроуми (Bainton, Honoured by Strangers, с. 139). На самом деле день рождения Кроуми был 30 января (17 января OS). Масленица, которую празднуют за семь недель до Пасхи, проходила с 11 по 17 марта 1918 (NS), а вечеринка проводилась в понедельник 11 марта (Локарт, неопубликованная запись в дневнике 11 марта 1918 г.). Возможно, это была вечеринка, устроенная с опозданием, для празднования дня рождения самой Муры (обычно 6 марта). В равной степени вероятно, что «день рождения», возможно, был неправильно понят Локартом или его подвела память. Из его рассказа неясно, были ли на вечеринке какие-то русские гости, но похоже, что нет.

133

Кроуми, письмо коммандеру С. С. Холлу, 1/19 фев. 1918 г., у Jones, Documents on British Relations IV, с. 550. В 1918 г. £2 были равны нынешним £100.

134

Генерал Финлейсон, процитировано у De Ruvigny, Garstin, Denys Norman, с. 66.

135

Гарстин, письмо, 14 фев. 1918 г., воспроизведено у Walpole, Denis Garstin, с. 600–601.

136

Lockhart, British Agent, с. 244.

137

Lockhart, British Agent, с. 245–246.

138

Таня описывает эту поездку схематично (Alexander, Estonian Childhood, с. 5). Дата не указана, но это было начало весны, и на земле еще лежал снег. Таня также не уточняет, где был получен паспорт Мики. Возможно, Мура использовала свои связи с секретной службой; в качестве альтернативы Локарт мог использовать свое влияние на Троцкого. Таня подразумевает, что поездка была совершена днем, что чрезвычайно маловероятно в транспортном средстве на конной тяге на расстояние 300 километров.

139

Lockhart, British Agent, с. 258–259. Локарт пишет, что этот дом принадлежал женщине по фамилии Грачева, но не дает больше никакой информации. Возможно, владелицей была Мария Грачева, коллекционировавшая предметы искусства, которая была в числе состоятельных эмигрантов, бежавших из России после революции. Ее коллекция (или та ее часть, которая уцелела) была захвачена государством и оказалась в Румянцевском музее (Сененко, Частные коллекции конца XIX века, с. 19–21).

140

Мура, письмо, 16 апр. 1918 г., LL. Это одно из ее случайных писем, написанных на почтовой бумаге одной из фирм Хью Лича; на этой фирменной бумаге написано «Farran Farranovich Leech» кириллицей. «Красный свитер» – вероятно, предмет одежды, который он оставил у нее; в письмах Муры есть случайные упоминания, когда он просит ее привезти ему тот или иной предмет, который оставил при одном из его многочисленных переездов.

141

Гостиница «Элит» (в разные времена носила названия «Россия» и «Аврора») – в настоящее время это гостиница «Будапешт» на улице Петровские линии, неподалеку от улицы Петровка.

142

Lockhart, British Agent, с. 262–263.

143

Lockhart, British Agent, с. 256–257. Локарт называет «Метрополь» «первым Домом Советов»; на самом деле он был вторым, первый – бывшая гостиница «Националь».

144

Lockhart, British Agent, с. 257.

145

Часто неправильно переводится на иностранные языки как «человек из стали», фамилия Сталин не имеет буквального английского перевода.

146

Аврих, Русские анархисты, с. 184.

147

Локарт (British Agent, с. 258) приводит цифру – «больше сотни», но Аврих (Русские анархисты, с. 184) утверждает: 40 убитых или раненых. Возможно, какие-то тела, которые видел Локарт, были телами чекистов.

148

Werth, A State Against Its People, с. 64.

149

Deacon, A History of the Russian Secret Service, с. 168; Leggett, The Cheka, с. 118–119. В интервью московской газете в ноябре 1918 г. Петерс заявил: «Я не такой кровожадный, как говорят» (процитировано у Werth, A State Against Its People, с. 75). Фамилия Петерса иногда пишется как Peterss, а его имя – по-разному: Яков, Якоб или Ян.

150

Lockhart, British Agent, с. 258–259.

151

По-видимому, Локарт подразумевает, что верным было первое предположение, но, так как проститутки были востребованы в штаб-квартире ЧК и в Петрограде, и в Москве (Figes, People’s Tragedy, с. 683–684), кажется маловероятным, чтобы Петерс придерживался такой точки зрения.

152

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, июнь 1918 г. (Большинство из 28 писем, которые Мура написала Локарту до октября 1918 г., не имеют даты, и их хронологию нужно восстанавливать по содержанию и контексту. Она часто ссылается на текущие события, которые помогают определять даты.)

153

Теперь Ленинградский вокзал.

154

Кроуми, письмо коммандеру С. С. Холлу, апрель 1918 г., у Jones, Documents on British Relations IV, с. 550–551. Кроуми не уточнил, были ли те «пять миллионов» фунтами стерлингов, рублями или марками; однако, как следует сразу после его упоминания £50 000, можно сделать вывод, что это были фунты. В 1918 г. £5 миллионов были бы равны приблизительно £300 миллионам в наше время – договорная цена за флотилию подводных лодок.

155

Отчет Дауни, процитирован у Bainton, Honoured by Strangers, с. 214–215.

156

Bainton, Honoured by Strangers, с. 220–223.

157

Кроуми, письмо адмиралу У. Р. Холлу, апр. 1918 г., у Jones, Documents on British Relations IV, с. 551–552.

158

Кроуми, письмо коммандеру С. С. Холлу, апр. 1918 г., у Jones, Documents on British Relations IV, с. 550–551.

159

То, что Муру привлекали сплетни, разведка и политика, явствует из многих ее писем, написанных между 1918 г. и началом 1920-х гг.

160

A. E. Lessing, приложение к телеграмме полковнику Keyes, 17 марта 1918 г., процитировано у Kettle, The Road to Intervention, с. 3.

161

Lockhart, British Agent, с. 251–252.

162

Локарт, запись 19 марта 1918 г., Diaries, с. 34–35. Бальфуру (родившемуся в 1848 г.) на тот момент было 69 лет.

163

Локарт, неопубликованная запись в дневнике, 21 апр. 1918 г.; British Agent, с. 269.

164

Kettle, The Road to Intervention, с. 16–17.

165

Протокол заседания кабинета министров, 18 апр., процитировано у Kettle, The Road to Intervention, с. 68–69.

166

Локарт, неопубликованная запись в дневнике, 21 апр. 1918 г.

167

В книге British Agent (с. 263) Локарт хвалит майора Макальпайна (McAlpine; «человек с первоклассным интеллектом») и дает понять, что оба они были против военной интервенции союзников в Россию. Однако он упоминает его в связи с офицерами, которые не понимали его политику и «интриговали против меня». На самом деле точка зрения Макальпайна на интервенцию, по-видимому, была такая же путаная и нерешительная, как и у всех остальных (например, см. Kettle, The Road to Intervention, с. 99–100).

168

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, между 16 и 20 апреля 1918 г. (Большинство из 28 писем, которые Мура написала Локарту до октября 1918 г., не имеют даты, и их хронологию приходилось восстанавливать по содержанию и контексту.)

169

Lockhart, British Agent, с. 269.

170

Локарт, неопубликованная запись в дневнике, 21 апр. 1918 г.

171

Lockhart, British Agent, с. 260.

172

Lockhart, British Agent, с. 261–262. Охотный Ряд стал местом постройки московской станции метро в 1935 г., а еще позднее – подземного торгового комплекса. Александр Вертинский был главной звездой в России в начале 20-х гг. XX в. (Stites, Russian Popular Culture, с. 14–15). Позднее стали говорить, что он был советским шпионом.

173

Lockhart, British Agent, с. 260–261.

174

Воспоминание Локарта о том, что Мура «никогда не покинет его» после их встречи после долгой разлуки в Москве, было скорее фигуральным, нежели буквальным, учитывая тот факт, что именно на этой встрече их отношения вошли в новую фазу, когда они стали нерушимыми.

175

В 1918 г. в России Пасха пришлась на 5 мая.

176

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, между 28 и 30 апреля 1918 г.

177

Lockhart, British Agent, с. 267–268. За эту победу Локарт отдает должное Евгении Шелепиной – секретарше Троцкого, которая позднее выйдет замуж за друга Локарта – Артура Рэнсома. Он отплатил ей за эту услугу тем, что, используя свое положение, достал ей незаконно сделанный английский паспорт, который дал ей возможность уехать из России с Рэнсомом.

178

Lockhart, British Agent, с. 268.

179

Kettle, The Road to Intervention, с. 71–72.

180

Swain, The Origins of the Russian Civil War, с. 139–141; Kettle, The Road to Intervention, с. 66–67.

181

Локарт, телеграмма Бальфуру, 21 апр. 1918 г., процитировано у Long, Searching for Sidney Reilly, с. 1227. В своих воспоминаниях Локарт не упоминает о том, что он вступал в контакты с антибольшевистскими элементами в начале 1918 г. Дата этой телеграммы Бальфуру совпадает с приездом Муры и Ле Пажа в Москву.

182

Kettle, The Road to Intervention, с. 83; см. также: Leggett, The Cheka, с. 280.

183

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, между 28 и 30 апреля 1918 г. Не совсем ясно, боялась ли она вторжения Германии или ждала вторжения англичан, но тон ее писем тревожный, так что, вероятно, первое.

184

Рекомендация адмирала Реджинальда Холла и комментарии к ним, документ министерства иностранных дел FO 371/3332, папка 91788, 155–158, процитировано у Lynn, Shadow Lovers, с. 192–193. Странно, но Линн истолковывает это как доказательство того, что англичане не доверяли Муре. В комментариях к документу говорится: «Я не знал, что были и другие женщины, помимо мадам Бенкендорф. Полагаю, что всем нашим миссиям следует дать указание не принимать их на работу». Смысл этого ясен: слово «их» относится к «другим женщинам».

185

Kettle, The Road to Intervention, с. 83.

186

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, между 7 мая, днем, когда Локарт вызвал Бойса в Москву, и 9 мая, днем, на который был назначен отъезд.

187

Lockhart, British Agent, с. 276.

188

Lockhart, British Agent, с. 276–277; Robin Lockhart, Ace of Spies, с. 67–68.

189

Hill, Go Spy the Land, с. 201.

190

О происхождении Рейли есть разные мнения. Робин Локарт (Ace of Spies, с. 22) называет его русско-украинским католиком по имени Георгий, а Джеффери (МИ-6, с. 136) – украинским евреем Шломо Розенблюмом. Кеттл (The Road to Intervention, с. 85–86) называет его Зигмундом Георгиевичем Розенблюмом – сыном польского помещика-еврея.

191

Lockhart, British Agent, с. 277.

192

Robin Lockhart, Ace of Spies, с. 68; Hill, Go Spy the Land, с. 239; если верить Лонгу (‘Searching for Sidney Reilly’, с. 1229), тот факт, что Рейли занимал пост в ЧК, стали считать доказательством, подкрепляющим подозрения в том, что он двойной агент. Однако в это время существовало удивительное скрытое сотрудничество между SIS и ЧК; также среди сотрудников ЧК можно было увидеть людей самых разнообразных национальностей. Россия была космополитической империей и в меньшей степени была чувствительна к «чужестранности», чем большинство западноевропейских стран.

193

Dorril, МИ-6, с. 193. Позднее Тамплин был банкиром в Риге, а в годы Второй мировой войны – полковником в Штабе спецопераций. Он умер от сердечного приступа в 1943 г., будучи на действительной службе в Египте – см.: ‘War Office: Roll of Honour, Second World War’. База данных. Список убитых на войне сухопутных войск 1939–1945. Солдаты, погибшие в годы Второй мировой войны. (WO304). CD-ROM. Naval & Military Press. В наличии онлайн на сайте ancestry.com (восстановлен 23 апр. 2014 г.).

194

Не следует путать с великой княжной Марией Николаевной, дочерью царя.

195

Lockhart, British Agent, с. 279–280. Локарт приводит дату этого события – ночь с 24 на 25 мая, но, согласно его неопубликованному дневнику, Мура вернулась в Петроград 20 мая. Другой факт, содержащийся в дневнике (опубликованном и неопубликованном), наводит на мысль о том, что истинной датой было 19/20 мая. Ему несвойственна такая неточность, так как он писал свою книгу British Agent, сверяясь со своими дневниками. Известно, что Мура настаивала на том, чтобы он изменил изначальный текст своих воспоминаний в нескольких местах, где рассказ касался ее (письмо 18 июня 1932 г., LL). Это могло быть одним из таких случаев.

196

Lockhart, British Agent, с. 277–278.

197

Manchester Guardian, 27 июня 1918 г., с. 4.

198

Leggett, The Cheka, с. 62.

199

Lockhart, British Agent, с. 280.

200

Lockhart, British Agent, с. 280.

201

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, 21 или 22 мая 1918 г.

202

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, 21 или 22 мая 1918 г.

203

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 22 мая 1918 г.

204

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 22 мая 1918 г. Если верить Куку (Ace of Spies, с. 187–188), у генерала Пуля были любовные отношения с двумя женщинами; возможно, что Мура намекала и на это тоже.

205

Kettle, The Road to Intervention, с. 83; Churchill and the Archangel Fiasco, с. 428–429.

206

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: конец мая 1918 г.

207

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, 22 или 23 мая 1918 г.

208

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, 22 или 23 мая 1918 г.; и письмо Локарту, LL., без даты: вероятно, 22 мая 1918 г.

209

Jeffery, МИ6, с. 102. Даже в его некрологе говорилось (The Times, 16 авг. 1952 г., с. 6), что отношение Кадберта Торнхилла «иногда было неправильно понято… ввиду нехватки рассудительности» и подразумевало, что его дальнейшая служба в Штабе спецопераций во Второй мировой войне была омрачена (несправедливо) точно так же. Но сохранились свидетельства, которые указывают на особую причину неприязни между ним и Мурой.

210

Subtelny, Ukraine, гл. 19.

211

Subtelny, Ukraine, гл. 19.

212

Hill, Go Spy the Land, с. 182, 202–203; см. также Swain, Origins of the Russian Civil War, с. 149–150.

213

Локарт, запись в дневнике 15 мая 1918 г., Diaries т. 1, с. 36.

214

Lockhart, British Agent, с. 271.

215

Hill, Go Spy the Land, с. 88–89, 202–204; см. также Kettle, The Road to Intervention, с. 81–82. Канадец ирландского происхождения Джозеф У. Бойл был искателем приключений и приватиром, который во время Первой мировой войны путешествовал по Европе и России. О Хилле, Троцком и ГПУ см.: Deacon, A History of the Russian Secret Service, с. 160–161.

216

В своих мемуарах Локарт не упоминает о том, что Мура занималась каким-либо шпионажем. Однако, по-видимому, он писал об этом в своем первоначальном черновике (который, очевидно, несохранился). Мы не знаем, что он написал, но знаем, что Мура, которая имела право наложить вето на текст, настояла, чтобы он убрал из него «отрывок о шпионских делах», который, по ее утверждению, придавал ей в книге «некоторую роль Маты Хари», а это было бы «совершенно невозможно для меня» (Мура, письмо Локарту, 18 июня 1932 г., LL).

217

Leggett, The Cheka, с. 293.

218

Lockhart, British Agent, с. 278. Когда в середине мая он подготовил все для выезда Керенского из России, он не осмелился телеграфировать об этом в Лондон до тех пор, пока не убедился, что беглец в целости и сохранности покинул страну, потому что подозревал, что его зашифрованные сообщения расшифровываются большевиками.

219

Например, Берберова, Мура, с. 44–47; Lynn, Shadow Lovers, с. 193–194. Совершенно неясно, есть ли какая-то правда в этом заявлении. Авторы не имели ни малейшего понятия об участии Муры в шпионской деятельности на Украине (или о сотрудничестве с ЧК/SIS), и оба они, по-видимому, не обратили внимания на тот факт, что Локарт был далеко не единственным английским дипломатом, который пользовался одним и тем же шифром. Дипломатические шифры в то время обычно находились в книге шифров или «словаре», где слова имели предопределенные четырех– или пятизначные числа-заменители, сведенные в «словарь». Числа были непоследовательными, так что закодированное сообщение нельзя было прочесть, не имея «словаря» (который в зависимости от системы мог помещаться в кармане или быть солидным томом, содержащим десятки тысяч слов и их числовых эквивалентов). Некоторые системы шифровки использовали дополнительный этап, на котором зашифрованное сообщение еще раз кодировалось путем изменения чисел математическим способом согласно совершенно другому шифру (см.: Gannon, Inside Room 40, гл. 4; Beesly, Room 40, гл. 3). Система код + шифр гораздо более надежна. Собственно говоря, код маскирует слова под заранее определенными эквивалентами слово/буква/цифра; шифр маскирует слова на лету, используя алфавитный или цифровой алгоритм, когда замены непредсказуемы. Таким образом, шифры гораздо более эффективны и надежны (потому что ключ к шифру легче спрятать и проще изменить), но они могут быть уязвимы для математической расшифровки. Криптография в большинстве дипломатических служб в 1918 г. была очень нестрогая как в процедурах кодирования/шифровки, так и с точки зрения безопасности (например, см.: Andrew, Secret Service; Plotke, Imperial Spies Invade Russia). Если у большевиков к маю 1918 г. был английский кодировочный словарь (и/или шифр, если таковой использовался), то он мог оказаться у них благодаря совершенно разным источникам в Петрограде, Москве, Вологде или Мурманске.

220

Передвижения Муры на протяжении почти всего 1918 г. имеют свое объяснение либо в ее письмах, либо в дневниках и воспоминаниях других людей. Единственный пробел есть в июне. На протяжении большей части этого месяца она не писала Локарту и не была с ним. Это наиболее вероятное время, когда она могла совершать поездки между Россией и Киевом. По чистому совпадению в дневнике Локарта есть два пробела продолжительностью по неделе каждый во второй половине июня. Возможно (хотя менее вероятно), что она совершала короткие поездки на Украину в июле и августе.

221

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, 31 мая 1918 г. Локарт находился в Вологде с 29 по 31 мая (British Agent, с. 281–284).

222

Качановский и др., Historical Dictionary of Ukraine, с. 347–348.

223

Досье Муры Будберг в МИ-5, документ 16.Y, 1932, перевод оригинала русского документа.

224

Кирилл Зиновьев, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/125. Будучи в 1929 г. молодым человеком, Зиновьев обедал с Павло Скоропадским в Берлине и спросил бывшего гетмана, знает ли тот Муру Будберг. После минутного раздумья Скоропадский вспомнил ее: «Он знал ее на Украине после революции и считал ее агентом, работающим на него. Позднее к нему пришло понимание того, что все это время она работала на большевиков».

225

Lockhart, British Agent, с. 285–286.

226

Локарт, сообщение в министерство иностранных дел, 6 июня 1918 г., процитировано у Hughes, Inside the Enigma, с. 132.

227

Swain, Origins of the Russian Civil War, с. 151.

228

Subtelny, Ukraine, гл. 19.

229

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 5 июля 1918 г.

230

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 5 июля 1918 г.

231

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, середина июля 1918 г.

232

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 6 или 7 июля 1918 г.

233

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 21 мая 1918 г.

234

Кроуми, письмо адмиралу У. Р. Холлу, 26 июля 1918 г., у Jones, ‘Documents on British Relations’ IV, с. 560.

235

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 8 июля 1918 г.; см. также: Ullman, Intervention, с. 230; Kettle, The Road to Intervention, с. 256.

236

Официальное название «Российская Советская республика» было принято на Третьем съезде Советов 8 января 1918 г. Почти никто кроме правящих партий не использовал это название.

237

Hill, Go Spy the Land, с. 206–209; Lockhart, British Agent, с. 295–300. Отчеты Хилла и Локарта об этом съезде слегка различаются в некоторых подробностях (таких как порядок появления ораторов и распределение лож), но сходятся в описании атмосферы и главных событий.

238

Процитировано у Lockhart, British Agent, с. 297–298.

239

Hill, Go Spy the Land, с. 209.

240

Quoted in Lockhart, British Agent, с. 299.

241

Leggett, The Cheka, с. 71–74.

242

Отчеты об этом инциденте различаются в деталях. Локарту сказали, что Мирбаха убил Блюмкин из револьвера, тогда как Figes (People’s Tragedy, с. 633) утверждает, что пули не попали в цель и граф погиб от взрыва бомбы. Leggett (The Cheka, с. 74) добавляет подробность – сломанную ногу. Локарт пишет, что Блюмкин вошел под предлогом необходимости обсудить предполагаемый заговор с целью убийства, раскрытый ЧК, в то время как Леггетт (который дает подробности предписания) утверждает, что предлогом было обсуждение ареста племянника Мирбаха.

243

Swain (Origins of the Russian Civil War, с. 172–175) предполагает, что Локарт был соучастником переворота Савинкова. Сам Локарт всегда отрицал это. Бальфур приказал ему не иметь никаких дел с Савинковым, но 6 июля он телеграфировал министру иностранных дел, чтобы подстегнуть начало военной интервенции союзников и способствовать закреплению за Савинковым стратегического положения, которого тот пытался добиться; в последующие недели он несанкционированно передавал Савинкову денежные средства (Ullman, Intervention, с. 231).

244

Процитировано у Leggett, The Cheka, с. 82.

245

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 8 июля 1918 г.

246

Рабинович, Большевики у власти, с. 184, 299.

247

Впоследствии расследование ЧК показало, что левые эсеры в Петрограде, большинство из которых не были активными бойцами и которые не знали о московском восстании, не собирались бунтовать против большевиков. Нападение Красной армии на Пажеский корпус было намеренной провокацией с целью уничтожить политическую базу левых эсеров в Петрограде (Рабинович, Большевики у власти, с. 300–301).

248

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 8 июля 1918 г.

249

Кроуми, письмо адмиралу У. Р. Холлу, 26 июля 1918 г., у Jones, ‘Documents on British Relations’ IV, с. 559–560.

250

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 8 июля 1918 г.

251

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, 8–10 июля 1918 г.

252

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, 8–10 июля 1918 г.

253

Позднее Локарт утверждал, что он со смехом отказался от охраны, предложенной большевиками (British Agent, с. 303), но у Муры, по-видимому, сложилось впечатление, что он принял их предложение.

254

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 6–7 июля 1918 г.

255

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, 10–15 июля 1918 г.

256

В настоящее время Кингисепп.

257

Мура, письмо Локарту, HIA. Написано в Нарве, без даты: вероятно, 15 июля 1918 г. Мура ничего не пишет о пропусках на въезд в Эстонию, но, как жена уроженца Эстонии, она имела право на «защитное удостоверение», которое позволяло ей пересечь границу. О дате поездки можно догадаться по письму Локарта, в котором он пишет (British Agent, с. 307), что к 25 июля прошло уже десять дней, как Мура «уехала из Москвы» в Йендель; сравнение с другими свидетельствами (например, его дневником и историческими событиями, упомянутыми в ее письмах) указывает на то, что он имел в виду скорее Петроград, нежели Москву.

258

Swain, Origins of the Russian Civil War, с. 172–175. В своих воспоминаниях Локарт категорически отрицает, что он поддерживал Савинкова или восстание в Ярославле (British Agent, с. 303). На самом деле он знал о нем и пытался помочь Савинкову деньгами после начала восстания (Ullman, Intervention, с. 231).

259

Город расположен на восточном макросклоне Среднего Урала. (Примеч. ред.)

260

Lockhart, British Agent, с. 304.

261

Мура, письмо Локарту, HIA. Написано в Йенделе, датировано субботой: вероятно, 20 июля 1918 г.

262

Raun, Estonia and the Estonians, с. 105–107.

263

Мура, письмо Мериэл Бьюкенен, 13 окт. 1918 г., LL.

264

Мура, письмо Локарту, HIA. Написано в Йенделе, датировано субботой: вероятно, 20 июля 1918 г.

265

Swain, Origins of the Russian Civil War, с. 172–176.

266

Kettle, The Road to Intervention, с. 298; Ullman, Intervention, с. 234.

267

Локарт, запись в дневнике 25 июля 1918 г., Diaries т. 1, с. 39.

268

Lockhart, British Agent, с. 306–307.

269

Hill, Go Spy the Land, с. 212.

270

В книге British Agent (с. 307) Локарт пишет, что прошло десять дней с тех пор, как она уехала из Москвы; письма и дневник наводят на мысль, что это была ошибка и он имел в виду Петроград. Возможно, эта ошибка произошла из-за того, что в этой части своих воспоминаний он затушевывал и скрывал передвижения Муры и отдельные аспекты ее деятельности.

271

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 6–7 июля 1918 г.

272

Lockhart, British Agent, с. 307.

273

Люба Малинина была племянницей бывшего градоначальника Москвы Михаила Челнокова, который был хорошим другом Локарта в дни его работы в московском консульстве Великобритании.

274

Lockhart, British Agent, с. 307.

275

Мура, письмо Локарту, 28 окт. 1918 г., LL.

276

Локарт, неопубликованная запись в дневнике 29 июля 1918 г.

277

1 верста = 1066,8 метра.

278

Мура, письмо Локарту, HIA. Написано в Нарве, без даты: вероятно, 15 июля 1918 г.

279

По словам ее дочери Тани (Alexander, Estonian Childhood, с. 152), которая весьма скептически относилась к этому утверждению.

280

В книге British Agent, текст которой Мура контролировала и настояла, чтобы он убрал из нее все про «шпионские дела» (Мура, письмо Локарту, 18 июня 1932 г., LL).

281

Официальный пресс-релиз, процитированный в газете The Times, 1 авг. 1918 г., с. 6.

282

Локарт, запись в дневнике 31 июля 1918 г., Diaries т. 1, с. 39; Lockhart, British Agent, с. 308.

283

The Times, 13 авг. 1918 г., с. 6.

284

The Times, 15 авг. 1918 г., с. 5; Kettle, The Road to Intervention, с. 298.

285

Hill, Go Spy the Land, с. 213–214.

286

Кроуми, письмо адмиралу У. Р. Холлу, 26 июля 1918 г., у Jones, ‘Documents on British Relations’ IV, с. 559. Зная людей, которые были в распоряжении Кроуми, и о зафиксированных передвижениях известных агентов SIS, трудно предположить, кто мог быть этим «доверенным агентом», если не Мура.

287

Neue Freie Presse, процитировано в газете The Times, 15 авг. 1918 г., с. 5.

288

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 5 июля 1918 г. Советское сообщение было преувеличено. Тайно приехав в Лондон, он встретился с Ллойд Джорджем, которого убедил, что русские готовы изгнать немцев. Правительство Великобритании пыталось заставить его замолчать из боязни расстроить большевиков (Ull man, Intervention, с. 209). 26 июня он внезапно появился на съезде Лейбористской партии; большинство делегатов встретило его овацией, но крикливое меньшинство яростно освистало его. Была какая-то мистификация в том, как он сумел приехать «прямо из Москвы», как он утверждал (Manchester Guardian, 27 июня 1918 г., с. 5; 28 июня 1918 г., с. 4).

289

По словам Kettle (The Road to Intervention, с. 313–314), Гельферих был отозван из-за своих неумеренных антибольшевистских предложений. Локарту (British Agent, с. 309–310) было сказано, что это произошло из-за его страхов перед надвигающимся вторжением.

290

Передвижения Муры во время большей части августа 1918 г. не задокументированы. Однако раз от нее не было писем, она, вероятно, была с Локартом. Несколько раз ее имя промелькнуло в других источниках (например, у Локарта), что указывает на ее присутствие в Москве. Нет ничего невозможного в том, что она снова поехала в Киев, играя роль шпионки, но этому нет доказательств.

291

Figes, People’s Tragedy, с. 516–517. Полный текст декларации можно найти онлайн (на русском языке) на сайте www.hist.msu.ru/ER/Etext/DEKRET/declarat.htm и (на английском языке) на сайте www.marxists.org/archive/lenin/works/1918/jan/03.htm (восстановлен 8 апр. 2014 г.).

292

Ленин, телеграмма Пензенскому Совету, 9 авг. 1918 г., процитировано у Werth, A State Against Its People, с. 73.

293

Smith, Former People, с. 133–137.

294

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, май 1918 г. К этому времени 10 000 рублей не были большой суммой. Для сопоставления: 1 пуд (приблизительно 16 кг) муки мог быть продан более чем за 350 рублей; поездка на извозчике могла стоить 100 рублей; Россия была в тисках гиперинфляции, и к началу 1919 г. черный хлеб стоил 20 рублей за фунт, ношеный костюм мог стоить 2000, а пара ботинок – 800 рублей (различные сообщения в министерство иностранных дел, White Paper on Russia, с. 16, 22, 24).

295

Продуктов питания так остро не хватало и они были настолько дороги, что в апреле Френсис Кроуми предупредил, чтобы все английские чиновники, отправляющиеся в Россию, привозили с собой шестимесячный запас продовольствия (письмо адмиралу У. Р. Холлу, 16 апр. 1918 г., у Jones, ‘Documents on British Relations’ IV, с. 552).

296

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 6/7 июля 1918 г.

297

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 8 июля 1918 г. Позднее она все же намекнула, что ей пришлось сильно поторговаться и ‘se mettre en quatre’ (изловчиться), чтобы «выкрутиться» (Мура, письмо Локарту, 18 фев. 1919 г., LL).

298

Мартин Лацис, статья в газете Красный террор, нояб. 1918 г., процитировано у Leggett, The Cheka, с. 114.

299

Ленин, речь 7 нояб. 1918 г., процитирована у Leggett, The Cheka, с. 119.

300

Локарт, неопубликованная запись в дневнике 3 авг. 1918 г.; British Agent, с. 308. Точный адрес приведен у Малькова в книге «Воспоминания коменданта Кремля», гл. 20 и у Лациса в книге «Два года борьбы на внутреннем фронте», с. 19.

301

В книге British Agent (с. 314) Локарт утверждает, что это произошло у него на квартире 15 августа. Однако другие источники указывают, что это было в офисе его миссии на Большой Лубянке и поэтому, вероятно, до 5 августа, когда все миссии союзных государств были закрыты (на основе отчета одного из латышей, процитировано у Long, Searching for Sidney Reilly, с. 1230, 1238–9 n. 46).

302

Десятилетия спустя, когда эту историю стали восстанавливать по кусочкам советские и западные историки, Локарта и Кроуми сочли ужасно наивными и доверчивыми, раз они поверили, что латышские полки можно было подкупить (например, Long, Plot and Counter-Plot in Revolutionary Russia), но, как подчеркивает Свейн (‘An Interesting and Plausible Proposal’, с. 91–100), тогдашняя ситуация и неустойчивое моральное состояние латышских полков делали рассказ похожим на правду. О репатриации латышей см.: Kettle, The Road to Intervention, с. 259.

303

Lockhart, British Agent, с. 315.

304

Кроуми, письмо адмиралу У. Р. Холлу, 26 июля 1918 г., у Jones, Documents on British Relations IV, с. 559.

305

Лонг подвергает сомнению написанную с ошибками записку (‘Searching for Sidney Reilly’, с. 1238–1239 n. 46) и подчеркивает, что Локарт изложил ту же самую историю в совершенно другом контексте в отчете о работе своей миссии в России (Локарт Бальфуру, 5 ноября 1918 г., FO 371/3348/190442). Лонг предполагает, что за латышей, возможно, поручился Рейли, но нет причин полагать, что Локарт стал бы это скрывать.

306

Уордроп, телеграмма в министерство иностранных дел, 24 марта 1918 г., процитирована у Hughes, Inside the Enigma, с. 135–136.

307

Уордроп, депеши из Москвы 5–8 авг. 1918 г. в министерство иностранных дел, White Paper on Russia, с. 1–2.

308

Локарт, запись в дневнике 5 авг. 1918 г., Diaries т. 1, с. 39–40. Локарт утверждает, что Джордж Хилл был среди арестованных. Это, вероятно, ошибка, потому что в собственных воспоминаниях этого агента SIS (Go Spy the Land, с. 228) говорится о том, что он к этому времени уже ушел в подполье; более того, его нет в списках арестованных ни в дипломатических депешах, ни в мемуарах о том времени (например, Уордроп, депеши из Москвы 5–8 авг. 1918 г. в министерство иностранных дел, White Paper on Russia, с. 1–2; Lingner, In Moscow, 1918; сообщение в The Times, 10 авг. 1918 г., с. 6; сообщение от петроградского корреспондента Times, 14 авг. 1918 г., напечатанное в The Times, 25 сент. 1918 г., с. 9; сообщение от московского корреспондента агентства Рейтер, Manchester Guardian, 27 авг. 1918 г., с. 5).

309

Кроуми, телеграмма генералу Пулю 9 авг. 1918 г. в министерство иностранных дел, White Paper on Russia, с. 1.

310

Уордроп, депеша 5 авг. 1918 г. в министерство иностранных дел Великобритании, White Paper on Russia, с. 1.

311

Lingner, In Moscow.

312

Локарт, British Agent, с. 310–311. Надо отдать должное генералу Пулю: он ждал подкреплений и поторопился с высадкой из-за начавшихся антибольшевистских восстаний. Высадившийся контингент состоял из одного батальона французских солдат, отряда английских морских пехотинцев и около 50 американских моряков (Ullman, Intervention, с. 235). Более того, Пуль полагался главным образом на чехов (Kettle, The Road to Intervention, с. 306).

313

Кроуми, письмо адмиралу У. Р. Холлу, 14 авг. 1918 г., у Jones, Documents on British Relations IV, с. 561.

314

Lockhart, British Agent, с. 310.

315

Локарт (British Agent, с. 314–315) утверждает, что это была его первая встреча с латышскими офицерами, и называет дату – 15 августа. На самом деле дата была 14 августа (например, см.: Long, Searching for Sidney Reilly, с. 1231 и другие источники), и это была его вторая встреча со Смидкеном и первая – с Берзиным.

316

Long, Searching for Sidney Reilly, с. 1232; Петерс. Дело Локарта, с. 489, 491.

317

Lockhart, British Agent, с. 316.

318

Хилл описывает план Рейли (Go Spy the Land, с. 236–238), который состоял в том, чтобы захватить большевистских лидеров и «провести их по улицам Москвы без штанов, чтобы убить их насмешками». Хилл утверждал, что Локарт не играл в этом заговоре никакой роли. Но словам противоречит его собственный отчет (‘Report of Work Done in Russia’, FO 371/3350/79980, процитирован у Cook, Ace of Spies, с. 171), в котором он писал, что держит Локарта в курсе дела через сообщения, написанные SIS. Также латышский офицер по фамилии Смидкен позже заявил, что Локарт одобрил план переворота в Кремле, и даже утверждал, что тот настаивал на том, что Ленина следует убить (многочисленные российские источники, процитировано у Long, Plot and Counter-Plot, с. 132, 140 n. 38).

319

Lockhart, British Agent, с. 316–317.

320

Потребовалось немало времени, чтобы выявилась истинная сложность проблемы, как перехитрить ЧК. Подробности этого постепенно выявлялись десятилетиями, и лишь опубликование документов ЧК раскрыло их участие в этом (см.: Long, ‘Plot and Counter-Plot’).

321

Рабинович, Большевики у власти, с. 326–328; Leggett, The Cheka, с. 105–106. Репутация Урицкого как жестокого человека была незаслуженной; он тщетно пытался помешать ряду казней, но он возглавлял местную ЧК, и именно его имя было обнародовано как имя человека, приказавшего их осуществить. Позднее всплыло, что среди казненных был друг Каннегиссера.

322

Показания свидетеля процитированы у Митрохина в книге Чекизмы, с. 65–67; Lyandres, 1918 Attempt on the Life of Lenin, с. 432–433.

323

Митрохин, Чекизмы, с. 65–66. Каплан (настоящая фамилия которой была Ройтман) была известна и как Фани, и как Дора.

324

Красная газета, 1 сент. 1918 г., процитировано у Figes, A People’s Tragedy, с. 630.

325

События того дня были описаны во множестве источников (и зачастую эти рассказы противоречат друг другу) и еще больше искажены многими неточными сообщениями прессы – как английской, так и российской. Биограф Френсиса Кроуми сопоставил утверждения различных свидетелей и извлек из них полусвязный рассказ (Bainton, Honoured by Strangers, с. 250–257; см. также: Britnieva, One Woman’s Story, с. 76–81). Приведенное повествование основано главным образом на этом рассказе, в котором решены главные противоречия.

326

Кроуми, письмо адмиралу У. Р. Холлу, 14 авг. 1918 г., у Jones, ‘Documents on British Relations’ IV, с. 561. Биограф Кроуми озадачен тем, что он был безоружен. Возможно, его коллеги по SIS, такие как Рейли, посоветовали ему не брать пистолет. Джордж Хилл написал, что «в девяти случаях из десяти револьвер абсолютно бесполезен и редко помогает человеку, загнанному в угол», а скорее доставляет своему обладателю неприятности (Hill, Go Spy the Land, с. 214). В классическом стиле искателя приключений Викторианской эпохи Хилл был сторонником трости с вкладной шпагой для самообороны.

327

Отчет У. Дж. Аудердейла (голландский посланник в Петрограде), 6 сент. 1918 г., в министерство иностранных дел, White Paper on Russia, с. 3–4.

328

О смерти Кроуми в британской прессе сообщалось как об убийстве. Утверждали, что тело Кроуми было изувечено и в похоронах отказано; что он был застрелен в спину, когда сидел за своим письменным столом, или убит, когда защищал женщин и детей от нападения. Такое представление настолько устоялось в общественном мнении, что вызвало жаркие споры в комитете палаты общин между Тедди Лессингом (который присутствовал на месте действия и отрицал, что Кроуми был убит) и Оливером Локер-Лэмпсоном и другими членами парламента (Hansard, Foreign Office HC Deb, 7 июля 1924 г., т. 175, c. 1847–1849).

329

Мальков подробно излагает этот разговор в своих Воспоминаниях, с. 303–304.

330

Мальков, Воспоминания, с. 307–309.

331

Мальков (Воспоминания, с. 310) вполне определенно утверждает, что «попробовал потянуть дверь на себя…», как и Берберова (Moura, с. 65). Возможно, это была внешняя защитная дверь.

332

Англичане всегда называли Малькова «Манкофф» (Мальков, Воспоминания, с. 311; Lockhart, British Agent, с. 317). По-видимому, это его раздражало.

333

Мальков, Воспоминания, с. 311–313; Lockhart, British Agent, с. 317. Мальков уже прочитал книгу British Agent, когда писал свои собственные воспоминания, и язвительно отзывается о версии Локарта, заявляя, что тот не доставал свой пистолет во время ареста. Относительно утверждения Локарта о том, что в комнате находились десять вооруженных человек, Мальков предполагает, что от страха у людей в глазах двоится, а в случае с Локартом – троилось. Однако это кажется маловероятным с учетом обратных утверждений Муры и Хикса и того факта, что дело касалось покушения на убийство плюс то, что в тот день были убиты два петроградских чекиста при попытке арестовать британских подданных, так что Мальков вряд ли не достал пистолет в качестве меры предосторожности. По-видимому, он испытывал к Локарту сильную неприязнь и в этом эпизоде старался изобразить его как можно более малодушным. Возможно, неприязнь Малькова возникла после инцидента в Смольном институте в феврале, когда он пытался задержать Локарта и помешать ему увидеться с Троцким; за это он получил большой нагоняй от Троцкого и снисходительное замечание от Локарта (Мальков, Reminiscences, с. 306–309). По всей вероятности, Мальков помнил о своем крестьянском происхождении, и хотя он идолизировал Ленина, он не испытывал особенно теплых чувств к Троцкому.

334

Lockhart, British Agent, с. 318–319.

335

Lockhart, British Agent, с. 317–320.

336

Мальков, Reminiscences, с. 315–320. Этот документ приводится в отчете Якова Петерса (Дело Локарта, с. 495). Если верить Петерсу, Мария Фрайд была арестована в расположенной неподалеку в Шереметьевском переулке (в настоящее время Романов переулок) квартире, которой пользовался Сидни Рейли. Этот факт приведен в нескольких биографиях Рейли. Однако помимо того, что он противоречит утверждению Малькова, который присутствовал на допросе и дает яркий подробный рассказ, отчет Петерса содержит некоторые другие расхождения, которые ставят под сомнение достоверность некоторых утверждений, относящихся к Локарту. См. главу 12.

337

Мальков, Воспоминания, с. 317–318.

338

Петерс, Дело Локарта, с. 502–503. Александр Фрайд позднее был приговорен к смерти и расстрелян (Рабинович, Большевики у власти, с. 338).

339

Митрохин, Чекизмы, с. 65–66.

340

Митрохин, Чекизмы, с. 70.

341

Lockhart, British Agent, с. 320.

342

Локарт, запись в дневнике 1 сент. 1918 г., in Diaries т. 1, с. 40. В книге British Agent (с. 320) он пишет, что был освобожден в 9 часов утра, тогда как, по словам Малькова, это произошло несколькими часами позже. В своем дневнике Локарт путано заявляет, что находился под стражей с 9 часов утра (Diaries т. 1, с. 40).

343

Мальков, Воспоминания, с. 319; Петерс, Дело Локарта, с. 514. О вмешательстве Чичерина пишет сам Локарт (British Agent, с. 320).

344

Берберова (Moura, с. 79) утверждает, будто Мура ей рассказала о том, что, когда ее допрашивали в первый раз, она отрицала свою любовную связь. Следователь ЧК тогда показал ей несколько компрометирующих фотографий, на которых она была с Локартом, после чего Мура упала в обморок. Помимо сомнительного мелодраматизма этой сцены, существует такой анахронизм, как фотография, сделанная издалека сотрудником наружного наблюдения в 1918 г., плюс тот факт, что об этих отношениях в то время было хорошо известно (о них знала даже мать Муры в Петрограде). По-видимому, этот штрих является одной из попыток Муры приукрасить свое жизнеописание.

345

Leggett, The Cheka, с. 193–194.

346

Отчеты посланников нейтральных государств 3–9 сент. 1918 г., посланные в министерство иностранных дел, White Paper on Russia, с. 2–5.

347

Lockhart, British Agent, с. 320–321.

348

Lockhart, British Agent, с. 321. Уордвелл сменил друга Локарта Реймонда Робинса, который был и начальником отделения Красного Креста, и неофициальным дипломатическим представителем.

349

Локарт, запись в дневнике 3 сент. 1918 г., Diaries т. 1, с. 40–41.

350

Lockhart, British Agent, с. 324.

351

Lockhart, British Agent, с. 324; Петерс, Дело Локарта, с. 514. В своем отчете Петерс утверждает, что он согласился на тайную встречу лишь при условии, что Локарт не будет говорить ничего клеветнического о Советской России – очевидно, чтобы прикрыть свою собственную спину.

352

Lockhart, British Agent, с. 340–341.

353

Lockhart, British Agent, с. 326–327; Diaries т. 1, с. 41–42.

354

Отчет У. Д. Аудердейла 6 сент. 1918 г., посланный в министерство иностранных дел, White Paper on Russia, с. 5; также Ullman, Intervention, с. 293.

355

Отчет У. Д. Аудердейла 6 сент. 1918 г., посланный в министерство иностранных дел, White Paper on Russia, с. 6.

356

Письмо от петроградских заключенных 5 сент. 1918 г., посланное в министерство иностранных дел, White Paper on Russia, с. 6–7.

357

Отчет У. Д. Аудердейла 6 сент. 1918 г., посланный в министерство иностранных дел, White Paper on Russia, с. 5.

358

Мальков, Воспоминания, с. 327. По словам Локарта (Diaries т. 1, с. 42; British Agent, с. 329), его комнаты находились в Кавалерском корпусе. Но Мальков как комендант Кремля, вероятно, знал географию этого места лучше Локарта. Также замечание Локарта о том, что комнаты когда-то были апартаментами фрейлин, согласуются с рассказом Малькова.

359

Lockhart, British Agent, с. 329–330. Страхи Локарта отражены в его дневниковой записи 8 сентября (Diaries т. 1, с. 42), в которой, очевидно подозревая, что она будет прочтена, он намекал, что не имел ни малейшего представления, кто такой Смидкен («Меня посадили вместе с русским по имени Смидкен, который, как утверждают, является моим агентом!»).

360

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 9 сент. 1918 г. Примечание: английский дипломатический этикет того времени удостаивал русских чиновников почетной приставки к имени во французском стиле «M.» – отсюда «M. Петерс».

361

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 10 сент. 1918 г.

362

Lockhart, British Agent, с. 331–332.

363

Сохранились около 20 писем, посланных Мурой Локарту во время его пребывания в Кремле; из них шесть на английском, а остальные на русском языках. Последние – в основном очень короткие записки. У некоторых более длинных и более важных писем на русском языке есть перевод, сделанный другим (Локарта?) почерком.

364

Утверждение, что Мура стала любовницей Петерса, идет из краткого отчета о Муре, написанного офицером SIS Эрнстом Бойсом (11 июля 1940 г., досье Муры Будберг в МИ-5). Кирилл Зиновьев (интервью, 1980 г., архив Эндрю Бойла) считал, что благосклонное обращение с ней указывало на то, что она стала советской шпионкой.

365

Берберова, Мура, с. 63.

366

В первой части своих воспоминаний British Agent Локарт изложил события, происходившие в сентябре 1918 г., более или менее по порядку, в котором они имели место, и не пытался объяснить освобождение Муры. Но в книге Retreat from Glory (с. 5) он ложно утверждал, что «я обеспечил ее освобождение ценой своего собственного повторного ареста». Мура лучше контролировала текст этой книги с редакторской точки зрения, чем ее предшественницы, и позаботилась вычеркнуть из него все, что могло придать ситуации вид, будто она заключила сделку (письма Локарту, 1933–1934, LL).

367

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 12–15 сент. 1918 г.

368

Последовательность этих событий в изложении Локарта в его воспоминаниях, похоже, отличается от того, что он пишет в своем дневнике, что, в свою очередь, слегка отличается от последовательности Муриных писем. Приведенная здесь версия решает все противоречия, если считать письма и дневник более надежными доказательствами.

369

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 18 сент. 1918 г.

370

Lockhart, British Agent, с. 337.

371

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 18 сент. 1918 г.

372

Локарт, запись в дневнике 23 сент. 1918 г., Diaries т. 1, с. 44.

373

Мура, письмо на русском языке Локарту, HIA. Без даты: вероятно, 23 сент. 1918 г.

374

Мура, два письма Локарту, LL. Оба без даты: вероятно, 23–30 сент. 1918 г.; одно на русском, другое на английском языках.

375

Локарт, запись в дневнике 28 сент. 1918 г., Diaries т. 1, с. 45.

376

Мура, письмо Локарту 29 ноября 1918 г., LL.

377

Петерс, Дело Локарта, с. 489. Эту версию поддерживали советские власти до 1960-х гг., когда после публикации отчета, написанного в 1918 г. комиссаром Латышской стрелковой дивизии, выяснилось, что заговор был операцией-провокацией, с самого начала спланированной Дзержинским и Петерсом (см.: Long, Plot and Counter-Plot, с. 130). Петерс тоже сократил время своего расследования, чтобы создать впечатление, что ЧК действовала быстрее, чем было на самом деле. Публикация книги Павла Малькова Воспоминания коменданта Кремля сначала в 1961 г., а затем в более подробном издании в 1967 г. также вытащила на свет божий некоторую ложь в отчете Петерса, такую как место ареста Марии Фрайд.

378

Отчет Петерса являлся официальной версией и был принят без возражений вплоть до публикации рассказа Малькова о допросе Марии Фрайд, и даже после этого не был отвергнут.

379

Этот пробел был немедленно восполнен, и газете «Известия» было сказано (и вскоре об этом появилось сообщение), что Локарт был арестован по ошибке и освобожден, как только личность его была установлена (Известия, 3 сент. 1918 г., процитировано Берберовой в книге Мура, с. 71), – это ложь, которой противоречат рассказы и Локарта, и Малькова.

380

Ullman, Intervention, с. 290–291.

381

Петерс. Дело Локарта, с. 516.

382

Петерс. Дело Локарта, с. 516.

383

Петерс. Дело Локарта, с. 516.

384

Мура дважды упомянула в своих письмах о том, что ждала денег с Украины (письма Локарту 26 янв., 14 фев. 1919 г., LL and HIA), и считается, что деньги, вероятно, были из поместья ее отца. Это вызывает некоторые сомнения, так как, хотя ко времени возникновения этих планов правительство гетмана все еще было у власти, к моменту написания писем оно пало, а Красная армия начала захват Украины, так что Мура не могла унаследовать никакой собственности.

385

Локарт, запись в дневнике 1 окт. 1918, Diaries с. 1, с. 46.

386

Lockhart, British Agent, с. 344–345.

387

Мура, письмо Локарту, LL. Помечено «четверг»: несомненно, 3 окт. 1918 г.

388

Мура, письмо Локарту, LL. Помечено «четверг»: несомненно, 3 окт. 1918 г.

389

Генерал Финлейсон, процитировано у De Ruvigny, Garstin, Denys Norman, с. 66.

390

Гарстин, письмо 6 июня 1918 г., воспроизведено у Walpole, Denis Garstin, с. 605.

391

Hugh Walpole, предисловие, у Denis Garstin, The Shilling Soldiers, с. XI.

392

Гарстин, письмо 6 июня 1918 г., воспроизведено у Walpole, Denis Garstin, с. 605.

393

Мура, письмо Мериэл Бьюкенен, 13 окт. 1918 г., LL.

394

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 10 окт. 1918 г.

395

Мура, письмо Мериэл Бьюкенен, 13 окт. 1918 г., LL. Мура, вероятно, оставила Гарри у своей матери, пока сама была с Локартом в Москве.

396

Мура, письмо Локарту 14 ноября и 2 дек. 1918 г., LL.

397

Cross, A Corner of a Foreign Field, с. 352–354; Buchanan, Victorian Gallery, с. 103–145.

398

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 10 окт. 1918 г.

399

R. L. Stevenson, Virginibus Puerisque, I.

400

R. L. Stevenson, Virginibus Puerisque, ‘Crabbed Age and Youth’.

401

R. L. Stevenson, Virginibus Puerisque, III: ‘Falling in Love’.

402

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 10 окт. 1918 г.

403

Мура, письмо Локарту, 2 дек. 1918 г., LL.

404

Мура, письмо Локарту, 28 окт. 1918 г., LL.

405

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты, написано на бумаге американского бюро Красного Креста; вероятно, 10–15 окт. 1918 г.

406

Мура, письмо Локарту, 24 янв. 1919 г., LL.

407

Lockhart, Retreat from Glory, с. 11. Вполне возможно, что болезнь Муры была испанкой и что она заразила ею Локарта, но это маловероятно с учетом времени, которое прошло с момента их контакта до заболевания Локарта. Более вероятно, что он подцепил инфекцию во время своих поездок. Болезнь Муры была, вероятно, инфекцией, связанной с выкидышем.

408

Lockhart, Retreat from Glory, с. 6.

409

Lockhart, Retreat from Glory, с. 5–6.

410

Lockhart, Retreat from Glory, с. 43.

411

Локарт, запись в дневнике 14 ноября 1918 г., Diaries т. 1, с. 48.

412

Локарт, запись в дневнике 16 ноября 1918 г., Diaries т. 1, с. 48.

413

Локарт, запись в дневнике 23 ноября 1918 г., Diaries т. 1, с. 51.

414

Отчет о суде и приговоры были опубликованы в «Известиях» 25 ноября и 10 дек. 1918 г. (процитировано у Long, Searching for Sidney Reilly, с. 1234). Полковник Александр Фрайд был приговорен к смерти тем же судом и расстрелян.

415

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, 13 окт. 1918 г.

416

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 4 окт. 1918 г.

417

Мура, письмо Локарту, 24 янв. 1919 г., LL.

418

Мура, письмо Локарту, 31 окт. 1918 г., LL.

419

Мура, письмо Локарту, 16 дек. 1918 г., LL.

420

Мура, письмо Локарту, 26–28 дек. 1918 г., LL.

421

Мура, письма Локарту, фев. 1919 г., HIA and LL. См. Также сообщения об условиях жизни в России в 1919 г. в министерстве иностранных дел, White Paper on Russia, с. 30. Размеры заработной платы были установлены декретом в июле 1918 г.; инфляция повысила их в десять раз по сравнению с довоенным уровнем, но цены обгоняли их, особенно на такие редкие товары, как чай, сливочное масло и дрова.

422

Мура, письма Локарту, 26–28 дек. 1918 г. и 18 фев. 1919 г., LL.

423

Мура, письма Локарту, 26–28 дек. 1918 г., LL.

424

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 13 окт. 1918 г.

425

Мура, письмо Локарту, 14 фев. 1919 г., HIA.

426

Согласно письму Муры к Локарту (LL, без даты: вероятно, 1933 г.), Чуковский был переводчиком Торнхилла на Архангельском фронте. Если это так, то он, очевидно, не придавал значения негативным мнениям о Муре, которые, как она думала, распространял Торнхилл. Позднее Чуковский добился в России славы детского писателя.

427

Мура, письма Локарту, 26–28 дек. 1918 г., LL.

428

Мура, письмо Локарту, 18 фев. 1919 г., LL. Ссылка на Габри эля Д’Аннунцио, итальянского писателя и политического идеалиста.

429

Мура, письма Локарту, 26–28 дек. 1918 г., LL.

430

Мура, письмо Локарту, 1 янв. 1919 г., LL. Джон Гибсон Локарт (1794–1854) написал свою книгу Life of Walter Scott в 1837–1838 гг. и был женат на дочери Скотта; он не был родственником Роберта Брюса Локарта, хотя Мура вполне могла считать его им. Грубые расчеты показывают, что, для того чтобы заработать столько, сколько зарабатывал квалифицированный рабочий (500–1000 рублей в месяц), Муре, вероятно, приходилось переводить около 8–20 страниц в день.

431

Мура, письмо Локарту, 4 янв. 1919 г., LL.

432

Мура, письмо Локарту, 4 янв. 1919 г., LL.

433

Мура, письмо Локарту, 5 янв. 1919 г., LL.

434

Мура, письмо Локарту, 24 янв. 1919 г., LL.

435

Лезть из кожи вон (букв. «ходить на четвереньках»).

436

Мура, письмо Локарту, 18 фев. 1919 г., LL.

437

Мура, письмо Локарту, 25 янв. 1919 г., HIA.

438

Мура, письмо Локарту, 26 янв. 1919 г., LL.

439

Локарт, неопубликованная запись в дневнике 23 фев. 1919 г.; Мура, письма Локарту, 2 ноября 1918 г., 14 фев. 1919 г., HIA.

440

Мура, письмо Локарту, 14 фев. 1919 г., HIA.

441

Мура, письмо Локарту, 14 фев. 1919 г., HIA.

442

Мура, письмо Локарту, 12–13 фев. 1919 г., LL.

443

Мура, письмо Локарту, 5 марта 1919 г., HIA.

444

Мура, письмо Локарту, 6 марта 1919 г., LL.

445

Whitman, Song of Myself, Leaves of Grass.

446

Мура, письмо Локарту, 12 апр. 1919 г., LL.

447

Мура, письма Локарту, 12–20 апр. 1919 г., LL and HIA. Приведенный ниже рассказ основан на этих письмах. В них не хватает страниц – возможно, они были изъяты Локартом, чтобы скрыть сообщения Муры о ее передвижениях в этот период.

448

Теперь Осло.

449

Maurice Magre, ‘Avilir’, L’Oeuvre amoureuse et sentimentale (Париж: Bibliothèque des curieux, 1922), с. 174 (перевод Джереми Дронфилда); Мура, письмо Локарту, 12 фев. 1919 г., LL.

450

Alexander, Estonian Childhood, с. 1–3, 8.

451

В настоящее время Зеленогорск, Россия.

452

Мура, письма Локарту, 18 апреля и день Пасхи [20 апр.], 1919 г., LL and HIA.

453

Мура, письмо Локарту, 9 мая 1919 г., HIA. В рассказе Тани (Estonian Childhood, с. 1–3) убийство произошло 18-го.

454

В своем письме Локарту 9 мая 1919 г. Мура пишет, что ее матери должны были на следующий день сделать операцию. Согласно рассказу Тани (Estonian Childhood, с. 12), мадам Закревская умерла «в апреле спустя лишь неделю-две после моего отца». Очевидно, Таня ошиблась насчет точной даты, а ее бабушка на самом деле умерла из-за операции 10 мая или сразу после нее.

455

Мура, письмо Локарту, 18 апр. 1919 г., LL.

456

Мура, письмо Локарту, 24 янв. 1919 г., LL.

457

Мура, письмо Локарту, 12 апр. 1919 г., LL.

458

Локарт, запись в дневнике 24 окт. 1919 г., Diaries т. 1, с. 54.

459

Lockhart, Retreat from Glory, с. 43.

460

Wells, Russia in the Shadows, с. 14–15.

461

Wells, H. G. Wells in Love, с. 161–164.

462

Berberova, Moura, с. 98–100; Alexander, Estonian Childhood, с. 56–59. Берберова представила искаженный пересказ, основанный, очевидно, на неправильно понятом устном рассказе самой Муры. Она утверждает, что в начале 1919 г. Муре негде было жить, и ее приютил пожилой генерал Александр Мосолов. Этому противоречат письма Муры, из которых явствует, что она жила со своей матерью. И Берберова, и Таня пишут, что Мура обратилась к Чуковскому весной или летом 1919 г. с просьбой дать ей работу переводчицы; работы он ей не дал, а вместо этого привел ее (в первый раз) познакомиться с Максимом Горьким. Так она стала секретарем, проживающим у своего работодателя. Из писем Муры мы знаем, что сначала к ней обратился Чуковский и к началу января 1919 г. она уже переводила для него книги (см. главу 14). Приведенный рассказ получился путем разрешения противоречий и исправления ошибок в предыдущих версиях.

463

Мура, письмо Локарту, 9 мая 1919 г., HIA; Alexander, Estonian Childhood, с. 12.

464

Чуковский, запись в дневнике 4 сент. 1919 г., с. 53.

465

В рассказах и Берберовой, и Тани Мура просит о работе переводчицы в середине 1919 г. и впервые встречается с Горьким тогда же. По-видимому, обе женщины неправильно поняли рассказ Муры и объединили два события в одно. Берберова неточно называет время, когда Мура вошла в дом Горького, но Таня утверждает, что это произошло в сентябре 1919 г.

466

Ходасевич, Горький, с. 228.

467

Berberova, Moura, с. 100.

468

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 1933 г. Мура не делает ничего, чтобы прояснить хронологию в этом письме, в котором она ссылается на события давних лет (например, на период ее жизни с Керенским и пребывание в коммуне Горького), будто они на самом деле происходили в одно и то же время. Единственное, что она пишет, – так это то, что «павлинья» реакция проявилась в ее самую первую встречу с Горьким.

469

Процитировано у Figes, A People’s Tragedy, с. 208.

470

Горький, Новая жизнь, 7 ноября 1917 г. and 9 янв. 1918 г., процитировано у Leggett, The Cheka, с. 45, 304.

471

Мура, письмо Локарту, 18 фев. 1919 г., LL.

472

Leggett, The Cheka, с. 65.

473

Мура, письмо Локарту, 24 янв. 1919 г., LL.

474

Воспоминания Валентины Ходасевич (племянницы Владислава) процитированы у Alexander, Estonian Childhood, с. 61.

475

Ходасевич, Горький, с. 227–228.; Валентина Ходасевич, процитировано у Александер; Ваксберг, Убийство Максима Горького, с. 67.

476

Troyat, Gorky, с. 62–63.

477

Troyat, Gorky, с. 87.

478

Troyat, Gorky, с. 104–105.

479

Горький, письмо Екатерине, 5 мая 1911 г., процитировано у Ваксберга, Убийство Максима Горького, с. 40.

480

Fitzpatrick, The Commissariat of Enlightenment, с. 149, 293.

481

Berberova, Moura, с.105.

482

Различные источники противоречат друг другу в отношении даты и местонахождения этого предложения убежать of this escapebid. Приведенный здесь рассказ снова является результатом разрешения конфликтов между источниками.

483

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 1933 г.; также Анна Кочубей (Ася), письмо Г. Д. Уэллсу, 27 дек. 1920 г., RBML, и Уэллс, Россия во мгле, с. 10. Эти три рассказа противоречат тому, что пишет Таня (Alexander, Estonian Childhood, с. 65–66), а она утверждает, что попытка ее матери бежать по замерзшей реке Нарве в Эстонию состоялась в декабре 1920 г. Дате Тани противоречит факт, доказывающий, что это произошло в конце февраля или начале марта. Более того, к февралю 1920 г. не было уже необходимости идти по льду замерзшей Нарвы, чтобы попасть в Эстонию, так как река больше не была линией границы: по российско-эстонскому мирному договору от февраля 1920 г., граница была перенесена на несколько миль восточнее реки (статья III, мирный Тартуский договор, in League of Nations Treaty Series т. XI, 1922, с. 51–71).

484

Leggett, The Cheka, p. 251.

485

Процитировано у Ваксберга в книге Убийство Максима Горького, с. 105.

486

McMeekin, History’s Greatest Heist, с. 57–61 и везде. К концу 1919 г. в одном только Петрограде было собрано ценностей на 36 миллионов золотых рублей. К весне 1921 г. Андреева открыто исполняла роль продавца, а с 1922 г. – работала в Комиссариате внешней торговли (Fitzpatrick, Commissariat of Enlightenment, с. 293).

487

Доказательства (в основном косвенные) участия Муры представлены в неопубликованном исследовании Дж. Л. Оуэна, «Будберг, Советы и Рейли», которое достала биограф Г. Д. Уэллса Андреа Линн и передала Деборе Макдональд.

488

Berberova, Moura, с. 115. «Бронзовая Венера» – такое прозвище дал Александр Пушкин женщине, с которой у него был роман в 1828 г. и которая стала прототипом двух его вымышленных героинь; считается, что это была графиня Аграфена Закревская. По словам Берберовой, Горький ошибочно полагал, что графиня Закревская была предком Муры.

489

Ваксберг, Убийство Максима Горького, с. 99.

490

Russell, The ractice and Theory of Bolshevism, с. 22.

491

Russell, The ractice and Theory of Bolshevism, с. 43–44.

492

Wells, Russia in the Shadows, с. 31.

493

Alexander, Estonian Childhood, с. 33.

494

Wells, H. G. Wells in Love, с. 163. Шляпа была сшита для Муры из бобрика – обычного шляпного материала того времени Валентиной Ходасевич (Berberova, Moura, ч. 127; переводчик текста Берберовой перевел это слово неправильно как «мех бобра»).

495

Wells, H. G. Wells in Love, с. 164.

496

Wells, Russia in the Shadows, с. 9–10. Если быть к Муре справедливыми, то некоторые истории, которые она, видимо, рассказывала Уэллсу, могли быть неправильно им понятыми событиями и фактами или ошибочными воспоминаниями; например, дальний родственник ее умершего мужа был российским послом в Лондоне, и она попадала в большевистскую тюрьму три раза. Но, зная ее склонность к выдумкам и приукрашиванию, вполне вероятно, что она и сообщила Уэллсу ту ложь, которую он наивно процитировал.

497

Wells, Russia in the Shadows, с. 16, 26.

498

Wells, Russia in the Shadows, с. 15–16.

499

Wells, Russia in the Shadows, с. 19–20.

500

Wells, Russia in the Shadows, с. 69–70.

501

Wells, Russia in the Shadows, с. 22.

502

Ходасевич, Горький, с. 226–228.

503

Wells, Russia in the Shadows, с. 51–52.

504

Wells, H. G. Wells in Love, с. 164. По словам Берберовой (Moura, с. 123), в коммуне прошел слух, что Уэллс зашел в комнату Муры без приглашения, и было несколько версий произошедшего, которые варьировали от «она быстро дала ему пинка» до «он провел ночь, разговаривая с ней». Берберова не верила, что Мура с ним спала.

505

Wells, Russia in the Shadows, с. 96.

506

Ходасевич, Горький, с. 229.

507

Уэллс сказал об этом скульптору Клэр Шеридан, которая находилась в Москве, ожидая возможности выполнить бюст Ленина (Sheridan, Mayfair to Moscow, с. 109–110).

508

Ваксберг (Убийство Максима Горького, с. 105–106) совершенно ошеломлен этим и предполагает наличие сложного заговора других женщин Горького (Марии Андреевой и Екатерины), которые использовали свое влияние, чтобы разлучить Муру с Горьким. Это возможно, но если бы они этого хотели, то могли бы просто оставить ее гнить в тюрьме ЧК.

509

McMeekin, History’s Greatest Heist, с. 61, 143–146; Owen, Budberg, the Soviets, and Reilly, с. 3.

510

Мура, письмо Локарту 24 июня 1921 г., HIA. Сын Локарта Робин родился в 1920 г.; он вырос и стал писателем и написал книгу о Сиднее Рейли. В письме нет указаний на то, как эта весть дошла до Муры, но ее выражения наводят на мысль о том, что она получила ее не от самого Локарта. Это могло быть сообщено ей Г. Д. Уэллсом или Любой и Уиллом Хиксом.

511

Berberova, Moura, с. 127–128. Рассказ Берберовой основан на истории, рассказанной ей Мурой. Однако она ошибочно пишет, что это произошло в январе; на самом деле – в мае. Согласно письму, оставленному для Горького, она покинула Петроград 18 мая (Мура, письмо Горькому, 18 мая 1921 г., через Шерр). В этом письме она пишет, что любит его, что верит в Бога, а он нет, и сообщает ему, что уезжает в Эстонию, чтобы повидаться со своими детьми.

512

Досье Муры Будберг в МИ-5, сообщение о Муре от Эрнста Бойса, 11 июля 1940 г.

513

В ее письмах периодически появляются ссылки на евреев, и если в них нет враждебности по отношению к ним, то есть некоторое невольное презрение. Это же просматривается и в том, что писали в то время Локарт, Мериэл Бьюкенен, Денис Гарстин и почти все неевреи. В отличие от некоторых своих современников никто из окружения Муры не считал евреев угрозой и не придавал большого значения тому факту, что многие большевики были евреями.

514

Суд чести.

515

Союз общественного блага.

516

Alexander, Estonian Childhood, с. 69; досье Муры Будберг в МИ-5, сообщение о Муре от Эрнста Бойса, 11 июля 1940 г.

517

Alexander, Estonian Childhood, с. 68.

518

Берберова (Moura, с. 130) пишет, что встреча после долгой разлуки состоялась в Таллине, но Александер (которая, разумеется, на ней присутствовала) пишет, что она произошла в Каллиярве в Йендельской усадьбе.

519

Alexander, Estonian Childhood, с. 67–70.

520

Alexander, Estonian Childhood, с. 67.

521

Alexander, Estonian Childhood, с. 70.

522

Alexander, Estonian Childhood, с. 70–71.

523

Досье Муры Будберг в МИ-5, памятная записка Особого от дела городской полиции, 31 марта 1947 г. Эта памятная записка представляла собой запись беседы с Мурой в связи с ее заявлением о предоставлении ей британского гражданства.

524

McMeekin, History’s Greatest Heist, с. 143–146, 158–161.

525

Мура, письма Горькому, 18 авг. – 1 окт. 1921 г., GA. Некоторые люди подозревали, что Муре удалось в это время тайно и незаконно съездить в Англию, но почти наверняка она этого не делала; в октябре 1921 г. Г. Д. Уэллс предложил своему другу Морису Бэрингу (который был старым русским знакомым) навестить «графиню Бенкендорф» в Кромере, Норфолк (Уэллс, письмо 1335 Бэрингу в Correspondence of H. G. Wells т. 3). Вероятнее всего, это была графиня Софи Бенкендорф – вдова умершего посла в Великобритании, которая тогда жила в Суффолке.

526

Первая запись в первой части (KV2 1971) датируется 9 дек. 1921 г. и представляет собой отрывок из перехваченного письма князю Петру Волконскому, в котором упоминается недавний брак Муры с Будбергом.

527

Berberova, Moura, с. 130.

528

Мура, письмо Горькому, 16 дек. 1921 г., GA. В досье Муры в МИ-5 есть запись, указывающая на то, что русский источник опознал в Будберге агента тайной полиции в Санкт-Петербурге, но не указал, была ли это царская охранка или большевистская ЧК.

529

В досье Муры в МИ-5 есть соответствующая запись, равно как и в документах военной разведки Франции (документы репатриантов в Deuxième Bureau, досье на «русских эмигрантов, подозреваемых в передаче информации Советам: графиню Бенкендорф, барона Будберга, Трилби Эспенберг, 1921–1936 гг.», коробка 608, досье 3529. Процитировано у Lynn, Shadow Lovers, с. 195–196).

530

Alexander, Estonian Childhood, с. 71–72.

531

Мура, письмо Локарту, 6 янв. 1923 г., HIA. Когда Локарт писал свои воспоминания в 1930-х гг., она заставила его убрать из них все упоминания о Будберге, уверяя, что не могла «выйти за муж за человека с целью получить какие-то возможности» (Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 1933 г.). Когда он писал очерк, в котором снова ссылался на ее брак по расчету, она вычеркнула из текста это место, поставила на полях сердитые восклицательные знаки и исправила этот отрывок так: «После возвращения в Эстонию она вышла замуж за барона Будберга, давнего друга семьи» (Локарт, «Баронесса Будберг», неопубликованный черновик, HIA).

532

Мура, письмо Локарту, 24 июня 1921 г., HIA.

533

Мура, письмо Горькому, май 1921 г., процитировано у Ваксберга в книге Убийство Максима Горького, с. 104. «Кобеляк» – орфография того времени; в настоящее время «Кобеляки».

534

Мура, письма Горькому, июнь – август 1921 г., GA.

535

Горький, письмо, процитированное у Alexander, Estonian Child hood, с. 72.

536

Alexander, Estonian Childhood, с. 72–73.

537

Горький, письмо Ленину, 22 нояб. 1921 г., процитировано у Ваксберга в книге Убийство Максима Горького, с. 141.

538

Мура, письмо Горькому, 1921 г., процитировано у Ваксберга в книге Убийство Максима Горького, с. 148.

539

Горький, письмо Ленину, 25 дек. 1921 г., процитировано у Ваксберга в книге Убийство Максима Горького, с. 144.

540

Ваксберг, Убийство Максима Горького, с. 150.

541

Berberova, Moura, с. 166.

542

Досье Муры Будберг в МИ-5, запись добавлена 15 мая 1922 г. Майклджон – это начальник Таллинского вокзала у Джеффери, МИ-6, с. 184.

543

Мура, письмо Уэллсу, 28 июля 1922 г., RBML.

544

В настоящее время 15, Karl-Marx-Damm.

545

Ходасевич, Горький, с. 231–232.

546

Ходасевич, Горький, с. 231–232.

547

Ходасевич, Горький, с. 231–232.

548

Мура, Предисловие к Горькому, Отрывки, с. VII.

549

Мура, Предисловие к Горькому, Отрывки, с. IX.

550

Мура, Предисловие к Горькому, Отрывки, с. IX–X.

551

Berberova, The Italics are Mine, с. 178–179.

552

Мура, письмо Уэллсу, 11 окт. 1923 г., RBML.

553

Мура, письмо Уэллсу, 1923 г., RBML.

554

Мура, письмо Уэллсу, 26 янв. 1923 г., RBML.

555

Мура, письмо Уэллсу, 11 окт. 1923 г., RBML. В отеле «Эрмитаж» на Лазурном Берегу время от времени останавливался Уэллс.

556

Локарт, запись в дневнике 22 мая 1919 г., Diaries т. 1, с. 53.

557

Wells, H. G. Wells in Love, с. 104.

558

Мура, письмо Локарту, 6 янв. 1923 г., HIA.

559

Мура, письмо Локарту, 6 янв. 1923 г., HIA.

560

Мура, письмо Локарту, 6 янв. 1923 г., HIA.

561

Moura Budberg MI-5 file, 31 июля 1923 г., SIS Section 1B.

562

Мура, письмо Горькому, 7 авг. 1923 г., GA.

563

Мура, письмо Горькому, 4–29 авг. 1923 г., GA.

564

Мура, письмо Уэллсу, 10 фев. 1924 г.

565

Ходасевич, Горький, с. 234–235.

566

Ваксберг, Убийство Максима Горького, с. 173.

567

Ходасевич, Горький, с. 236–237.

568

Интервью Кэтлин Тайнен с Мурой Будберг, Vogue (US), 1 окт. 1970 г., с. 210. Этот рассказ – вероятно, один из многих, которые придумала или видоизменила Мура. Но правдой, безусловно, являлось то, что Горький и Мура были объектами наблюдения.

569

Примечание редактора в книге Локарта Diaries т. 1, с. 55.

570

Локарт, запись в дневнике 30 июля 1923 г., Diaries т. 1, с. 56–57.

571

Lockhart, Retreat from Glory, с. 232–233.

572

Lockhart, Retreat from Glory, с. 233.

573

Lockhart, Retreat from Glory, с. 233; неопубликованная запись в дневнике 29 июля 1918 г. Как ни странно, Локарт (который писал воспоминания по своим же дневникам) указывает дату звонка Муры из Вены и вспоминает более ранний случай, но не снабжает комментарием совпадение дат.

574

Lockhart, Retreat from Glory, с. 234.

575

Lockhart, Retreat from Glory, с. 234. Локарт сжимает временные рамки и пишет, что он поехал «на следующий вечер», но это противоречит записи в его дневнике за 2–4 авг. 1924 г. (Diaries т. 1, с. 58–59).

576

Lockhart, Retreat from Glory, с. 235.

577

Локарт, запись в дневнике 2–4 авг. 1924 г., Diaries т. 1, с. 58.

578

Lockhart, Retreat from Glory, с. 237.

579

Lockhart, Retreat from Glory, с. 237.

580

Wells, H. G. Wells in Love, с. 167–168.

581

Lockhart, Retreat from Glory, с. 238.

582

Lockhart, Retreat from Glory, с. 240.

583

Локарт, запись в дневнике 2–4 авг. 1924 г., Diaries т. 1, с. 58.

584

Это предложение не упоминается в мемуарах Локарта, и ссылка на него есть лишь в письмах того времени; Мура упоминает о нем в письме, написанном Локарту несколько лет спустя (30 мая 1933 г., LL).

585

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты (с пометкой «четверг»): вероятно, 7 авг. 1924 г.

586

Мура, письма Горькому, 4–14 авг. 1924 г., GA.

587

Мура, письмо Горькому, 20 авг. 1924 г., GA.

588

Горький, письмо Ромену Роллану, 15 янв. 1924 г., процитировано у Ваксберга в книге Убийство Максима Горького, с. 167.

589

Горький, письмо Ромену Роллану, 3 марта 1924 г., процитировано у Ваксберга в книге Убийство Максима Горького, с. 167.

590

Горький, Человек, процитировано у Ваксберга в книге Убийство Максима Горького, с. 167.

591

Ходасевич, Горький, с. 238.

592

Горький, письмо Екатерине Пешковой, июнь 1924 г., процитировано у Ваксберга в книге Убийство Максима Горького, с. 175.

593

Мура, письмо Горькому, 29 июля 1925 г., GA.

594

Горький, письмо Муре, 2 авг. 1925 г., GA.

595

Мура, письмо Горькому, 5 авг. 1925 г., GA.

596

Горький, письмо Муре, 8 авг. 1925 г., GA.

597

Мура, письмо Горькому, 29 сент. 1925 г., GA.

598

Исследователи, которые изучали переписку Будберг с Горьким (включая Ваксберга, Убийство Максима Горького, с. 186n, и Барри П. Шерр, неопубликованные записи), предполагают, что «Р» (ссылка на этого человека мелькает лишь один раз в письме Муры Горькому 19 апр. 1926 г.) – это Роберт Брюс Локарт. Однако Мура никогда не называла Локарта ни Робертом, ни «Р». В близком общении он всегда был «Малыш» (или производные от этого слова). В начале их отношений он был «Локи» и «Берти», но никогда «Роберт». Поэтому личность этого «Р» – загадка. Единственный ключ – ее сомнительное признание Г. Д. Уэллсу, что в Сорренто у нее был (безымянный) возлюбленный-итальянец (Wells, H. G. Wells in Love, с. 168). Это самое вероятное объяснение.

599

Мура, Предисловие к Горькому, Отрывки, с. IX.

600

Мура, письмо Горькому, 23 окт. 1925 г., процитировано у Ваксберга в книге Убийство Максима Горького, с. 184–185.

601

Горький, письмо Муре, 21 дек. 1925 г., процитировано у Ваксберга в книге Убийство Максима Горького, с. 185.

602

Мура, письмо Горькому, 23 дек. 1925 г., GA; and 29 дек. 1925 г., процитировано у Ваксберга в книге Убийство Максима Горького, с. 185.

603

Горький, письмо Муре, 30 дек. 1925 г., GA; отрывок процитирован у Ваксберга в книге Убийство Максима Горького, с. 185–186.

604

Мура, письмо Горькому, 8 янв. 1926 г., GA.

605

Сергей Есенин, «До свиданья, мой друг, до свиданья», декабрь 1925 г.

606

Горький, письмо (вероятно, неотправленное) Муре, 3 фев. 1926 г., GA.

607

Мура, письмо Горькому, 19 апр. 1926 г., процитировано у Ваксберга в книге Убийство Максима Горького, с. 186.

608

Alexander, Estonian Childhood, с. 84.

609

Процитировано у Troyat, Gorky, с. 160.

610

Мура, письмо Горькому, 20 авг. 1926 г., GA.

611

Alexander, Estonian Childhood, с. 93.

612

Горький, в споре с русскими писателями, 12 янв. 1931 г., процитировано у Troyat, Gorky, с. 162.

613

Мура, письмо Уэллсу, 12 фев. 1926 г., RBML.

614

Мура, письмо Уэллсу, 4 окт. 1926 г., RBML.

615

Личная информация, полученная от Барри П. Шерра.

616

Документы репатриантов в Deuxième Bureau, досье на «русских эмигрантов, подозреваемых в передаче информации Советам: графиню Бенкендорф, барона Будберга, Трилби Эспенберг, 1921–1936 гг.», коробка 608, досье 3529. Процитировано у Lynn, Shadow Lovers, с. 195–196. Достоверность этого источника сомнительна. В нем не указаны никакие даты (это общий итог 15 лет наблюдений) и, по-видимому, объединены несколько персонажей, включая Трилби Эспенберг, и в какой-то момент он путает Муру с графиней Софи Бенкендорф – вдовой умершего посла России в Великобритании, которая после революции поселилась в Англии.

617

Досье Муры Будберг в МИ-5, документ 16.Y, 1932, перевод оригинала документа на русском языке.

618

Кирилл Зиновьев, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/125.

619

Ваксберг, Убийство Максима Горького, с. 200.

620

Ваксберг, Убийство Максима Горького, с. 200–201; Troyat, Gorky, с. 165.

621

Процитировано у Ваксберга, Убийство Максима Горького, с. 200.

622

Troyat, Gorky, с. 165–168.

623

Wells, H. G. Wells in Love, с. 165.

624

Мура, письмо Уэллсу, 2 мая 1928 г., RBML.

625

Мура, письмо Уэллсу, 10 фев. 1924 г., RBML.

626

Мура, письмо Уэллсу, 4 июля 1928 г., HIA.

627

Мура, письмо Локарту, 28 июля 1928 г., HIA.

628

Мура, письмо Локарту, 1 ноября 1928 г., LL.

629

Spence, Trust No One, с. 483; Cook, Ace of Spies, с. 259–263.

630

Мура, письмо Горькому, 21 авг. 1928 г., Ваксберг, Убийство Максима Горького, с. 211.

631

Шерр, примечания к письму Муры Горькому, 24 марта 1929 г., GA.

632

Alexander, Estonian Childhood, с. 119.

633

Wells, H. G. Wells in Love, с. 140.

634

Николсон, письмо Вите, 12 апр. 1929 г., в The Harold Nicolson Diaries and Letters, с. 69.

635

Wells, H. G. Wells in Love, с. 141.

636

Локарт, запись в дневнике 9 апр. 1929 г., Diaries т. 1, с. 81.

637

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: написано сразу же после встречи в Берлине в 1929 г.

638

Досье Муры Будберг в МИ-5: Бойс, письмо майору Спенсеру, Отдел паспортного контроля, Лондон, 10 июня 1929 г. Уход Бойса в отставку, Jeffery, МИ-6, с. 191.

639

Когда Мура подала заявление о выдаче ей визы, она утверждала, что посещала Великобританию раньше, в 1911 г., и останавливалась в «Клэриджез» (досье Муры Будберг в МИ-5, примечания сделаны Отделом паспортного контроля, Париж, 13 июня 1928 г.). О подробностях этого визита ничего не известно, включая тот факт, действительно ли он имел место.

640

Локарт, запись в дневнике 5 сент. 1918 г., Diaries т. 1, с. 41.

641

Мура, письмо Уэллсу, RBML. Без даты: на почтовом штемпеле значится 1929 г., возможно конец сентября.

642

Мура, письмо Уэллсу, 29 сент. 1929 г., RBML.

643

Alexander, Estonian Childhood, с. 148.

644

Wells, H. G. Wells in Love, с. 143.

645

Мура, письма Горькому, март – июль 1930 г., GA.

646

Anthony West, ‘My Father’s Unpaid Debts of Love’, Observer Review, 11 янв. 1976 г., с. 17.

647

Руперт Харт-Дэвис, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/119.

648

Руперт Харт-Дэвис, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/119.

649

Локарт, запись в дневнике 4 окт. 1930 г., Diaries т. 1, с. 127.

650

Натали Брук (урожденная Бенкендорф, дочь Константина), интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add. 9429/2B/114 (i). Отношения между Константином и Иваном неясны, но, видимо, они четвероюродные братья, а их общим предком был Иоганн Михаэль фон Бенкендорф (1720–1775).

651

Benckendorff, Half a Life, с. 150.

652

Натали Брук (урожденная Бенкендорф, дочь Константина), интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add. 9429/2B/114 (i).

653

Кирилл Зиновьев, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/125.

654

Натали Брук, интервью с Деборой Макдональд.

655

Процитировано Майклом Берном, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/115 (ii).

656

Она назвала ее «пухленькой, крупнокостной, сильной и непривлекательной… она вызывала во мне отвращение» (Натали Брук, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add. 9429/2B/114 (i).

657

Натали Брук, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add. 9429/2B/114 (i).

658

Натали Брук, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add. 9429/2B/114 (i).

659

Натали Брук, интервью с Деборой Макдональд.

660

Wells, H. G. Wells in Love, с. 168.

661

Локарт, запись в дневнике 6 янв. 1931 г., Diaries т. 1, с. 145.

662

Локарт, запись в дневнике 2–4 авг. 1924 г., Diaries т. 1, с. 59.

663

Мура, письмо Локарту, 29 дек. 1931 г., HIA.

664

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, 1931 г.

665

Мура, письмо Горькому, 4 апр. 1931 г., GA.

666

У Киры и Хью Клегга родился сын Николас. В свое время он вырос и женился и произвел на свет сына, которого тоже назвали Николас; тот, повзрослев, стал политиком – лидером либеральных демократов и заместителем премьер-министра.

667

Мура, письмо Локарту, 17 марта 1932 г., HIA.

668

Robin Bruce Lockhart, Reilly: The First Man, с. 12, 115.

669

Рейли, письмо Локарту, 24 ноября 1918 г., процитировано у Robin Bruce Lockhart, Reilly: The First Man, с. 115.

670

Wells, H. G. Wells in Love, с. 159.

671

Wells, H. G. Wells in Love, с. 162.

672

Wells, H. G. Wells in Love, с. 163.

673

Ваксберг, Убийство Максима Горького, с. 287–289.

674

Scheffer, ‘Hungersnot in Russland’, Berliner Tageblatt, 1 апр. 1933 г.; Gareth Jones, ‘Balance Sheet of the Five-Year Plan’, Financial Times, 13 апр. 1933 г. Оба можно прочитать онлайн на сайте www.garethjones.org (восстановлены 20 июня 2014 г.).

675

Sayers & Kahn, Sabotage, с. 17–21.

676

Мура, письмо Полу Шефферу, включено в досье Муры Будберг в МИ-5, перевод сделан в МИ-5. Без даты, но, вероятно, написано в июне 1932 г.

677

Мура, письмо Полу Шефферу, включено в досье Муры Будберг в МИ-5.

678

Мура, письмо Полу Шефферу, включено в досье Муры Будберг в МИ-5. Почтовый штемпель «Австрия», дата неясна, но копия датирована 11 июня 1933 г.

679

Лорд Уиллис, письмо Эндрю Бойлу, 11 июля 1980 г., CUL Add 9429/2B/109.

680

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 1933 г.

681

Wells, H. G Wells in Love, с. 170.

682

Локарт, запись в дневнике 3 окт. 1931 г., Diaries т. 1, с. 189.

683

Berberova, Moura, с. 257.

684

Bagnold, Autobiography, с. 130–134.

685

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 18 июня 1932 г.

686

Локарт, запись в дневнике 5 фев. 1932 г., Diaries т. 1, с. 202.

687

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, 1933 г.

688

Smith, H. G. Wells, с. 316–322.

689

Матесон, письмо, адресованное Вите Сэквиль-Уэст, процитировано у Carney, Stoker, с. 45.

690

Уэллс, письмо, адресованное фон Арниму, № 1971, 22 янв. 1934 г., in The Correspondence of H. G. Wells т. 3, с. 513–514.

691

Это письмо, датированное 28 июля без указания года, было вставлено в опубликованные письма Уэллса за 1930 г., но это не согласуется с фактами. В письме № 1941, датированном 2 августа 1933 г., Уэллс пишет другу о предполагаемом отдыхе в Портмерионе. Мура не уточнила, где она писала свое письмо, но все же сказала, что ее беременность подтвердил врач, которого она знала еще в России. В 1930 г. Горький не поехал в Россию, а Мура в августе была в Берлине и написала Уэллсу, что скучает по нему, а ее поездки в Англию случаются нечасто.

692

Оригинал этого письма находится в архиве RBML. Из оригинала ясно, что она имеет в виду троих детей – Киру, Таню и Пола. В опубликованном письме № 1735 это «Виктор, Таня и Пол», что, очевидно, неправильная транслитерация. С этого времени ее сын Павел стал Полом.

693

В 1936 г. Люба вышла замуж за сэра Лайонела Флетчера, отошедшего от дел инженера и судостроительного магната, с которым уехала в Танзанию.

694

Berberova, Moura, с. 257.

695

Bagnold, Autobiography, с. 134.

696

Уэллс, письмо, адресованное Кристабель Аберконвей, 20 мая 1934 г., процитировано у Lynn, Shadow Lovers, с. 199–200.

697

Мура, письма Горькому, январь – декабрь 1934 г., GA.

698

Wells, H. G. Wells in Love, с. 174.

699

Процитировано у Robin Bruce Lockhart, Reilly: The First Man, с. 57–58.

700

Дача находилась в небольшом городке Горки (не следует путать с городком Горки, в котором Ленин провел последние месяцы своей жизни, или местом рождения Горького – городом, который был переименован в Горький в его честь. «Горки» – обычное название для российских городков; тот, где у Горького была дача, был известен как Горки-10, а другой был переименован в Горки-Ленинские. Возможно, это место было выбрано для него из-за совпадения названий.

701

Wells, Experiment in Autobiography т. II, с. 809.

702

Wells, H. G. Wells in Love, с. 175.

703

Wells, H. G. Wells in Love, с. 175–176.

704

Очерк о Муре в Shadow Lovers (с. 161–200) был написан в июне – августе 1935 г., слегка изменен в 1936 г., но опубликован лишь по прошествии десятилетий после его смерти.

705

Wells, H. G. Wells in Love, с. 164.

706

Во время показательных процессов 1938 г. Ягоде и Крючкову было предъявлено обвинение в убийстве Макса. Скорые похороны были выставлены доказательством их вины. У Ягоды была любовная связь с женой Макса Тимошей.

707

Мура, письмо Горькому, 1934 г., процитировано в книге Ваксберга Убийство Максима Горького, с. 316.

708

Барон Роберт Бутби, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/113.

709

Мура, второе письмо Горькому, 1934 г., процитировано в книге Ваксберга Убийство Максима Горького, с. 316.

710

Мура, письмо Локарту, HIA. Без даты: вероятно, середина 1934 г.

711

West, H. G. Wells, с. 140–141. Уэст не уточняет, когда произошел этот разговор; но подразумевает, что он состоялся сразу же после того, как ей были представлены доказательства в Эстонии. Вероятнее всего, это произошло после лета 1935 г. (что основано на характере рассказа, написанного самим Уэллсом в это время).

712

West, H. G. Wells, с. 141.

713

West, H. G. Wells, с. 141.

714

Alexander, Estonian Childhood, с. 154. Книга Уэста была опубликована в 1984 г., а книга Тани – в 1987 г.

715

См. главу 2 этой книги и Hill, Go Spy the Land, с. 87–88.

716

Wells, H. G. Wells in Love, с. 196.

717

Процитировано лордом Вейзи в письме Эндрю Бойлу, 15 окт. 1980 г., CUL Add 9429/2B/100.

718

Лорд Ричи Колдер, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/124 (i).

719

Мура, письмо Локарту, 26 дек. 1934 г., LL.

720

Книга, озаглавленная Возвращение в Малайю, была опубликована в 1936 г.

721

Мура, письмо Горькому, авг. 1934 г., процитировано в книге Ваксберга Убийство Максима Горького, с. 352.

722

Форос был популярным курортом среди высокопоставленных советских политиков, и у многих там были дачи. Михаил Горбачев содержался под домашним арестом на даче в Форосе во время государственного переворота в 1991 г.

723

Шкапа, процитировано у Шенталинского, Литературный архив КГБ, с. 267.

724

НКВД, или Народный комиссариат внутренних дел, существовал со времен революции и конкурировал с ЧК. В результате последовательных реорганизаций появлялись ГПУ, ОГПУ и в конечном счете реформированный НКВД в 1934 г., который взял на себя всю ответственность за ведение разведки и обеспечение безопасности. В 1954 г. НКВД был разделен и снова реформирован, и ведение шпионажа и политического надзора стало прерогативой вновь образовавшегося КГБ, тогда как функции уголовной полиции выполняла отдельная организация.

725

Ваксберг, Убийство Максима Горького, с. 354.

726

Ваксберг, Убийство Максима Горького, с. 342–343.

727

Уэллс, письмо, адресованное Констанс Кулидж, no, 2073, 14 марта 1935 г., в Wells, Correspondence of H. G. Wells т. 4, с. 15.

728

Локарт, запись в дневнике 27 мая 1935 г., Diaries т. 1, с. 321.

729

Wells, H. G. Wells in Love, с. 208.

730

Мура, письмо Горькому, апр. 1936 г., процитировано в книге Ваксберга Убийство Максима Горького, с. 364–365.

731

Эта теория была разработана и опубликована Аркадием Ваксбергом в его книге Убийство Максима Горького.

732

Weidenfeld, George Weidenfeld, с. 132–133. Вейденфельд узнал Муру гораздо позднее и услышал эту историю, очевидно, от треть его лица.

733

Записи в дневнике процитированы у Alexander, Estonian Child hood, с. 127–128.

734

Рассказы свидетелей, собранные Шенталинским, Литературный архив КГБ, с. 272.

735

Рассказано Мурой Локарту, запись в дневнике Локарта 28 ноября 1936 г., Diaries т. 1, с. 358.

736

Ваксберг, Убийство Максима Горького, с. 386. Ваксберг утверждает, что в российских государственных архивах существуют несколько документов, доказывающих это, но не называет их. Из-за отсутствия надлежащих ссылок теория Ваксберга об обстоятельствах смерти Горького спорна. Однако существование завещания подтверждает Корней Чуковский, которому эту историю рассказала сама Екатерина (Чуковский, запись в дневнике 30 апр. 1962 г., Diary, с. 464).

737

Ваксберг, Убийство Максима Горького, с. 402–403.

738

Ваксберг, Убийство Максима Горького, с. 397–398.

739

На этом обеде присутствовали сотни писателей, и многие из них упомянули о нем в своих мемуарах. Общие подробности, приведенные в этой книге, взяты из разных таких рассказов. Подробности участия Муры взяты у Берберовой из книги «Мура», с. 256.

740

Досье Муры Будберг в МИ-5, письмо Кольера Бойлу, 6 окт. 1936 г.

741

Уэллс, письмо Киблу № 2016, 13 окт. 1934 г., в Wells, Correspondence of H. G. Wells т. 3, с. 541.

742

Досье Муры Будберг в МИ-5, записка майору V. Vivien, 14 окт. 1936 г.

743

Досье Муры Будберг в МИ-5, записка от ‘L.F.’, 15 ноября 1936 г.

744

The Times, 4 апр. 1936 г., с. 17.

745

Досье Муры Будберг в МИ-5, отчет Особого отдела, 24 апр. 1944 г.

746

Досье Муры Будберг в МИ-5, document 16.Y, 1932 г., перевод оригинала русского документа; Кирилл Зиновьев, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/125.

747

Досье Муры Будберг в МИ-5, комментарий к письму Лохнера, адресованному Ганфштенглю, 29 дек. 1937 г., перекрестная ссылка из досье Ганфштенгля, 25 сент. 1939 г. (несмотря на то что Лохнер был пацифистом, он проявлял большой интерес к войне, когда та началась. Он оказался прикомандированным к немецкой армии в 1939 г. и сообщил о вторжении в Польшу).

748

Досье Муры Будберг в МИ-5, комментарий к письму Лохнера, адресованному Ганфштенглю, 6 дек. 1938 г., перекрестная ссылка из досье Ганфштенгля, 25 сент. 1939 г.

749

Hanfstaengl, The Unknown Hitler, с. 312.

750

Altoona Tribune, 27 июля 1937 г., с. 4. Ганфштенгль в конечном счете опубликовал свои воспоминания в 1957 г., Hitler: The Missing Years.

751

Wells, H. G. Wells in Love, с. 217, 219.

752

Локарт, запись в дневнике 12 марта. 1937 г., Diaries т. 1, с. 368–369.

753

Локарт, запись в дневнике 22 ноября 1937 г., Diaries т. 1, с. 382.

754

Процитировано у Шенталинского, Литературный архив КГБ, с. 254.

755

The Times, 21 фев. 1940 г., с. 11.

756

Alexander, Estonian Childhood, с. 105.

757

Некролог Тани Александер, The Times, 9 дек. 2004 г., с. 74.

758

Alexander, Estonian Childhood, с. 105.

759

Уэллс, письмо Муре № 2360, 22 дек. 1938 г., Correspondence of H. G. Wells т. 4, с. 213.

760

Уэллс, письмо Муре № 2366, 18 янв. 1939 г., Correspondence of H. G. Wells т. 4, с. 219.

761

Alexander, Estonian Childhood, с. 161.

762

Wells, H. G. Wells in Love, с. 224.

763

Alexander, Estonian Childhood, с. 129; досье Муры Будберг в МИ-5, донесение о жителях дома номер 11, Эннисмор-Гарденз, 21 июня 1940 г.; рассказ Кассандры Коук, двоюродной сестры мадам Клифф, 5 марта 1942 г.

764

Carney, Stoker, с. 117.

765

Carney, Stoker, с. 119.

766

Устинов, Клоп и семья Устиновых.

767

Чуковский, запись в дневнике 4 сент. 1919 г., Diary, p. 53.

768

Dorril, MI6, с. 407–408; Liddell, Diaries.

769

Кэтлин Тайнен в беседе с Мурой Будберг (Vogue, 1 окт. 1970 г.) упомянула, что актер Питер Устинов, который был сыном Клопа и близким другом Муры, знал Муру, будучи сам ребенком (он родился в 1921 г.). Если Мура и Клоп не были знакомы друг с другом в Петрограде, то, возможно, связь Муры с Полом Шеффером, а позднее и Эрнстом Ганфштенглем привела к тому, что их дорожки пересеклись в 1930-х гг.

770

Процитировано у Dorril, MI-6, с. 408.

771

Досье Муры Будберг в МИ-5, сообщение агента U35, 8 марта 1940 г.

772

Досье Муры Будберг в МИ-5, примечание 106, заметки, 26 июня 1940 г. Свидетельство о регистрации в полиции все еще требуется от иностранцев, прибывших из определенных стран и проживающих в Великобритании. Россия по-прежнему находится в списке таких стран.

773

Досье Муры Будберг в МИ-5, письмо от Эрнста Бойса, 28 июня 1940 г.

774

Досье Муры Будберг в МИ-5, примечание 12 Aug. 1941 г.

775

Досье Муры Будберг в МИ-5, примечание к заметкам, 17 июля 1941 г.

776

Локарт, запись в дневнике от 24 июня 1941 г., Diaries т. 2, с. 107.

777

Сэр Джон Лоуренс, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/120. Рассказ о событиях в Мурманске приведен в его некрологе в Guardian, 2 фев. 2000 г.

778

Досье Муры Будберг в МИ-5, Ф. П. Осборн, письмо кап. Стронгу, 11 авг. 1941 г.

779

Досье Муры Будберг в МИ-5, Особый отдел городской полиции, письмо полк. Э. Хинчли-Куку, 13 авг. 1941 г.

780

Досье Муры Будберг в МИ-5, Ричард Батлер, записка к D.G., 26 мая 1943 г.

781

Lewis, Prisms of British Appeasement, с. 140. Льюис называет время секретного назначения Купера – январь 1943 г., но, по-видимому, произошла опечатка, и год – 1942-й. Из дневников Гая Лидделла, возглавлявшего в МИ-5 контрразведку, явствует, что он уже вживался в эту роль к июлю 1942 г. (Liddell, Diaries т. 1, с. 280). Сам Лидделл был экспертом МИ-5 по России; позднее он попал под подозрение и не возглавил МИ-5. Вслед за отступничеством Гая Берджесса (который был его близким другом) Лидделла вообще аккуратно освободили от службы. Он способствовал продвижению Энтони Бланта и был очень близок с Даффом Купером во время своей работы в Комитете внутренней безопасности.

782

Леди Диана Купер, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/30.

783

Марта Джеллхорн, письмо Эндрю Бойлу, 30 июня 1980 г., CUL Add 9429/2B/40. Мура сказала телепродюсеру Джоан Родкер, что это Олдос Хаксли предложил ей сходить к хироманту (Родкер, письмо редактору, Observer, 29 дек. 1974 г., с. 8).

784

Лорд Вейзи, письмо Эндрю Бойлу, 15 окт. 1980 г., CUL Add 9429/2B/100.

785

Flood, Andre Labarthe and Raymond Aron.

786

Flood, Andre Labarthe and Raymond Aron.

787

Лорд Ричи Колдер, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/124 (i).

788

Досье Муры Будберг в МИ-5, комментарии к записям, сделанные К. Г. Янгером, 8 апр. 1942 г.

789

Wells, H. G. Wells in Love, с. 227.

790

Локарт, запись в дневнике 6 марта 1942 г., Diaries т. 2, с. 149.

791

Локарт, запись в дневнике, август 1944 г., Diaries т. 2, с. 348. «Карлтон Гриль» – это все, что осталось от гостиницы «Карлтон», в которую попала бомба 1940 г. В 1950-х гг. она была снесена, и на ее месте был построен Дом Новой Зеландии.

792

Уэллс, письмо Муре № 2747, лето 1944 г., Correspondence of H. G. Wells т. 4, с. 500.

793

Натали Брук (урожденная Бенкендорф), интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add. 9429/2B/114 (i).

794

Локарт, записи в дневнике 10 мая и 3 авг. 1945 г., Diaries т. 2, с. 431, 480.

795

Оруэлл, статья «Уэллс, Гитлер и мировое государство», Horizon, август 1941 г., с. 133–138.

796

Phillips, The Stage Struck Me, с. 130–131.

797

Завещание Г. Д. Уэллса. Общая сумма £10 240 в 1946 г. в настоящее время составила бы приблизительно £374 000.

798

Korda, Charmed Lives, с. 120. Майкл Корда полагал, что его дядя впервые встретился с Мурой в Великобритании в начале 1930-х гг.

799

Фрэнк Уэллс, процитировано у Kulik, Alexander Korda, с. 126–127.

800

Локарт, запись в дневнике 23 авг. 1938 г., Diaries т. 1, с. 392; £4 млн в 1938 г. приблизительно равны четверти миллиарда в наше время.

801

Korda, Charmed Lives, с. 156.

802

Korda, Charmed Lives, с. 154 n.

803

Kulik, Alexander Korda, с. 256–257.

804

Локарт, запись в дневнике 21 сент. 1947 г., Diaries т. 2, с. 630.

805

Локарт, запись в дневнике 8 янв. 1948 г., Diaries т. 2, с. 630–635. £12 000 в 1947 г. были бы равны более £400 000 в настоящее время.

806

Burton, The Richard Burton Diaries, с. 575–576.

807

Vickers, Cecil Beaton, с. 307. Из дневников Битона явствует, что его дружба с Мурой началась по крайней мере в начале войны (Beaton, The Years Between, с. 69: «Мура Будберг обедала, и мы обнаружили, что с помощью бутылки хорошего кларета незаметно прошел вечер. Мы все сошлись на том, что войны сбрасывают человека с одной возрастной ступени на более низкую ступень»).

808

Досье Муры Будберг в МИ-5, отчет городской полиции 14 июля 1948 г., написанный после ее въезда в Великобританию из Варшавы через Прагу; Майкл Корда, интервью с Деборой Макдональд, 12 янв. 2012 г.

809

Korda, Charmed Lives, с. 214.

810

Майкл Корда, интервью с Деборой Макдональд, 12 янв. 2012 г.

811

Досье Муры Будберг в МИ-5, примечание Особого отдела городской полиции, 31 марта 1947 г.

812

Досье Муры Будберг в МИ-5, примечание, 30 марта 1950 г.

813

Alexander, Estonian Childhood, с. 143.

814

Досье Муры Будберг в МИ-5, примечание Особого отдела городской полиции, 24 апр. 1944 г.

815

Досье Муры Будберг в МИ-5, документ о регистрации свидетельства о натурализации министерства внутренних дел № B 319, МИ5 № PFR 3736, 19 июня 1947 г. Документ гласит: «МИ-5: Свидетельство о натурализации было выдано Марии Будберг, проживающей по адресу: 68 Ennismore Gardens, London, S W 7; ею в надлежащем порядке была дана клятва лояльности». Неизвестно, почему было принято это удивительное решение. Среди ее знакомых упомянут профессор Дж. Б. С. Холдейн, «видный член коммунистической партии», что должно было бы засчитаться не в ее пользу. Затем в этом документе говорится о том, насколько она была правдива во время беседы, и отмечено, что все, что она сказала, в общих чертах согласуется с уже известными фактами. Упоминаются ночные встречи Муры в Феликстоу в 1935 г., желание Уэллсавзять с собой Муру в Россию и его мнение, что ей нужно получить английское гражданство. Приводятся слова Даффа Купера о том, что он отказался разрешить ей работать во Вспомогательной военной службе. В документе также раскрыты ее отношения с послом Майским и его женой. Но отмечено, что Мура, очевидно, передавала какую-то информацию о российском посольстве Даффу Куперу, что должно быть засчитано в ее пользу. Но в целом можно сделать лишь вывод, что Мура использовала все свое природное обаяние, или, возможно, это согласие на принятие ее в гражданство было бюрократической ошибкой, которую нельзя было исправить. После того как решение было принято и она получила гражданство, в нескольких документах в ее досье в МИ-5 говорится о совершенной ошибке.

816

Регнери, письмо Муре, 10 дек. 1947 г., HIA.

817

Регнери, письмо Муре, 11 июля 1948 г., HIA.

818

Нет никакой информации о том, насколько близкими стали возобновившиеся отношения между Мурой и Шеффером; вероятно, не близкими. Он продолжал работать у Регнери до 1951 г., жил в очень скромных условиях и постоянно страдал от болей от ран, полученных во время войны. Он умер в 1965 г.

819

Локарт, запись в дневнике 26 авг. 1948 г, Diaries т. 2, с. 672–674.

820

Локарт, запись в дневнике 26 авг. 1948 г., Diaries т. 2, с. 672–674. Несмотря на свое мнение о нем («самый тщеславный человек в мире»), Мура оставила Моэма в числе своих друзей. Позднее в том же году она пригласила его и Локарта на обед в Эннисмор-Гарденз. Моэму вскоре должно было исполниться 75 лет, но его физические данные Локарт назвал «замечательными». За обедом Моэм объяснил, что нападки, которым он подверг Хью Уолпола в своей книге «Пироги и пиво», были вызваны тем, что Уолпол попытался изобразить себя «отцом английской литературы». Моэм утверждал, что он сам теперь достиг этого положения, несмотря на то что «никогда не пытался протолкаться» (процитировано Локартом, запись в дневнике 16 ноября 1948 г., Diaries т. 2, с. 684–685).

821

Досье Муры Будберг в МИ-5, рапорт B2a, 9 окт. 1950 г.

822

Weidenfeld, George Weidenfeld, с. 131.

823

Процитировано у Robin Bruce Lockhart, Reilly, с. 84.

824

Weidenfeld, George Weidenfeld, с. 132.

825

Лорд Вейденфельд, в личной беседе с Деборой Макдональд, 6 янв. 2012 г.

826

Weidenfeld, George Weidenfeld, с. 158.

827

Процитировано у Carter, Anthony Blunt, с. 79.

828

Weidenfeld, George Weidenfeld, с. 134.

829

Досье Муры Будберг в МИ-5, комментарий к отношениям Будберг/Макгиббон, 26 июля 1950 г.

830

Досье Муры Будберг в МИ-5, отчет агента B2a г-ну Б. А. Хиллу. 15 авг. 1950 г.

831

Макгиббон рассказал эту историю в 12-страничных показаниях под присягой, подписанных на смертном одре в 2000 г. (см. статьи Майкла Эванса и Магнуса Линклейтера в The Times, 30 окт. 2004 г., с. 1–3; также H. MacGibbon, ‘Diary: My Father the Spy’, London Review of Books, 16 июня 2011 г., с. 40–41).

832

Досье Муры Будберг в МИ-5, примечание, 26 июля 1950 г.

833

Досье Муры Будберг в МИ-5, отрывок из сообщения B2a о «Ходе событий в деле Макгиббона», 18 авг. 1950 г.

834

Macintyre, A Spy Among Friends, с. 169–170. Репутация Скардона была, вероятно, чрезмерно раздута его успехом с Фуксом. Ему не удалось расколоть ни Кима Филби, ни Энтони Бланта, несмотря на то что он допрашивал их много раз.

835

Досье Муры Будберг в МИ-5, сообщение от B2a, 28 авг. 1950 г.

836

Досье Муры Будберг в МИ-5, сообщение с пометкой «Совершенно секретно», 2 окт. 1950 г.

837

Досье Муры Будберг в МИ-5, интервью с Ребеккой Уэст, 30 янв. 1951 г.

838

West, H. G. Wells, с. 139–140. Уэст вспоминает о ревности своей матери в ‘My Father’s Unpaid Debts of Love’, Observer Review, 11 янв. 1976 г., с. 17.

839

Досье Муры Будберг в МИ-5, документ № 239, 12 фев. 1951 г.

840

Досье Муры Будберг в МИ-5, донесение U35, 19 июня 1951 г.

841

Досье Муры Будберг в МИ-5, донесение U35, 28 июня 1951 г.

842

West & Tsarev, The Crown Jewels, с. 180; Carter, Anthony Blunt, с. 321, 331.

843

Досье Муры Будберг в МИ-5, донесение U35, 2 июля 1951 г. Клоп привел подробный рассказ об этой важной встрече в своем донесении.

844

Досье Муры Будберг в МИ-5, донесение U35, 10 авг. 1951 г.

845

Кирилл Зиновьев, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/125.

846

Досье Муры Будберг в МИ-5, донесение U35, 28 авг. 1951 г.

847

Досье Муры Будберг в МИ-5, донесение U35, 25 окт. 1951 г.

848

Drazin, Korda, с. 346–347.

849

Korda, Charmed Lives, с. 323.

850

Korda, Charmed Lives, с. 403.

851

Weidenfeld, George Weidenfeld, с. 132.

852

Отношения Бутби с Креем начались в 1963 г., и позднее он начал кампанию за освобождение братьев из тюрьмы. В 1964 г. газета Sunday Mirror опубликовала рассказ, в котором содержался намек на сексуальные отношения между ними. Бутби подал в суд и выиграл его. Десятилетия спустя были опубликованы письма, подтверждающие, что между ними были тесные отношения (см.: Sunday Telegraph, 26 июля 2009 г.).

853

Boothby, Boothby, с. 199. Проницательность Муры, по мнению Бутби, подтверждалась тем, что она разделяла его любовь к Тургеневу.

854

Майкл Берн, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/115 (i).

855

Дэвид Лин, интервью в The Times, 9 дек. 1981 г., с. 8.

856

L. P. Hartley, ‘The Sheep and the Goats’, Observer, 25 июня 1939 г., с. 6; Edward Crankshaw, ‘Russian vignettes’, Observer, 18 июня 1972 г., с. 33.

857

Некоторые из тех, кто знал о работе Муры, утверждали, что она была не очень хорошей переводчицей. Например, Нина Берберова делает уничижительные замечания о ее переводах на русский язык. Аналогично друг Муры Гамиш Гамильтон, от которого она получала много работы, говорил, что ее переводы не всегда хороши. В случае Гамильтона, возможно, дело в том, что он объединил переводы, которые она делала в преклонном возрасте (когда, по словам Джорджа Вейденфельда, утратила способность работать прилежно и начала передоверять часть работы своим родственникам), с ее более ранними работами. Переводы, сделанные между 1930-ми и 1960-ми гг. и хранящиеся в архивах, обычно отличные. Когда она чувствовала, что материал источника стоит того, напрягала все свои силы и выдавала прекрасную работу; в других случаях, как утверждают, не старалась передать истинное значение идиоматических выражений и даже отрывков текста, если они были трудными.

858

Роджер Мачелл, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/118(i).

859

Pendennis, The Observer, 5 мая 1963 г., с. 13.

860

Процитировано Майклом Берном, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/115(ii).

861

Равно приблизительно £110 000 в настоящее время.

862

Гамиш и Ивонн Гамильтон, Роджер Мачелл, барон Роберт Бутби, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/113 & 118(i).

863

The Times, 11 дек. 1964 г., с. 5.

864

Барон Роберт Бутби, Гамиш Гамильтон, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/113 и 118.

865

Гамиш и Ивонн Гамильтон, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/118(i).

866

Ребекка Уэст, письмо Эндрю Бойлу, 9 сент. 1980 г., CUL Add 9429/2B/106(i).

867

Мура, письма Локарту 29 дек. 1931 г., 17 янв. 1932 г., HIA.

868

Г-жа A. Кнопф, письмо баронессе Будберг, 14 сент. 1951 г., AAK.

869

Мура Будберг, письмо, адресованное Бланш Кнопф, 27 дек. 1952 г., AAK.

870

Джоан Родкер, письмо редактору, Observer, 29 дек. 1974 г.; некролог Джоан Родкер, Daily Telegraph, 23 фев. 2011 г.

871

Гамиш Гамильтон, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/118; Robin Bruce Lockhart, Reilly, с. 83.

872

The Times, 24 апр. 1962 г., с. 14.

873

The Times, 8 апр. 1967 г., с. 9; обзор в Guardian, 5 июля 1967 г.

874

Процитировано в книге Robin Bruce Lockhart, Reilly, с. 84.

875

Weidenfeld, George Weidenfeld, с. 133–134.

876

Чуковский, запись в дневнике 30 апр. 1962 г., Diaries, с. 464.

877

Устинов, Dear Me, с. 345.

878

Грэм Грин, письмо Роберту Сесилу, 14 фев. 1989 г., документы Роберта Сесила, находящиеся у его дочери, через Эндрю Лауни.

879

Лорд Ричи Колдер, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/124 (ii).

880

West, H. G. Wells, с. 142.

881

Мура, письмо Локарту, LL. Без даты: вероятно, март 1953 г.

882

Марина Мадждалани, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/121(ii).

883

Некролог, сэр Роберт Брюс Локарт, The Times, 28 фев. 1970 г., с. 8.

884

The Times, 4 марта 1970 г., с. 20; Robin Bruce Lockhart, Reilly, с. 84.

885

Гамиш Гамильтон, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/118(ii).

886

Включено в сборник Out on a Limb.

887

Майкл Берн, письмо Эндрю Бойлу, 20 июня 1980, CUL Add 9429/2B/14(i).

888

Майкл Берн, отрывок из книги ‘For Moura Budberg: On her proposed departure from Britain’, Out on a Limb, с. 40–41.

889

Ваксберг, Убийство Максима Горького, с. 396.

890

Майкл Берн, интервью с Эндрю Бойлом, CUL Add 9429/2B/115(ii).

891

Мура, письмо Локарту, 13 фев. 1919 г., LL.

Content

Дебора Макдональд, Джереми Дронфилд
Очень опасная женщина. Из Москвы в Лондон с любовью, ложью и коварством: биография шпионки, влюблявшей в себя гениев

Предисловие

Пролог

Часть первая. Нарушая все условности. 1916–1918 гг.

Глава 1. Канун революции. Декабрь 1916 г.

Глава 2. Выбор: на чьей стороне? Декабрь 1916 г. – октябрь 1917 г.

Глава 3. Красная зима. Декабрь 1917 г. – январь 1918 г.

Глава 4. Доверенное лицо Великобритании. Январь – февраль 1918 г.

Глава 5. «Какими детьми мы были». Февраль – март 1918 г.

Глава 6. Страсть и интрига. Апрель – май 1918 г.

Глава 7. Давние враги, удивительные союзы. Май – июнь 1918 г.

Глава 8. На волосок от войны. Июнь – июль 1918 г.

Глава 9. Через границу. Июль 1918 г.

Часть вторая. Любовь и выживание. 1918–1919 гг.

Глава 10. Заговор Локарта. Август 1918 г.

Глава 11. Ночной стук в дверь. Август – сентябрь 1918 г.

Глава 12. Самоотверженная жертва. Сентябрь – октябрь 1918 г.

Глава 13. Конец всего… Октябрь – ноябрь 1918 г.

Глава 14. Se mettre en quatre. Декабрь 1918 – май 1919 г.

Часть третья. В изгнании. 1919–1924 гг.

Глава 15. «Мы все теперь из железа». 1919–1921 гг.

Глава 16. Баронесса Будберг. 1921–1923 гг.

Глава 17. Единственное, что было идеальным. 1923–1924 гг.

Часть четвертая. Англия. 1924–1946 гг.

Глава 18. Любовь и гнев. 1924–1929 гг.

Глава 19. Не настолько глупа. 1929–1933 гг.

Глава 20. Изменница и лгунья. 1933–1934 гг.

Глава 21. Загадочная смерть Максима Горького. 1934–1936 гг.

Глава 22. Очень опасная женщина. 1936–1939 гг.

Глава 23. «Тайно работает на русских». 1939–1946 гг.

Часть пятая. Салон Муры. 1946–1974 гг.

Глава 24. Киномагнат. 1946–1948 гг.

Глава 25. Русская патриотка. 1948–1956 гг.

Глава 26. Конец всего. 1956–1974 гг.

Принятые сокращения

Комментарии к датам и географическим названиям

Примечания