Леонид Порохна

Сказка про Ваньку

Повесть для кино

Нет причины, почему бы мне не рассказать всего, что я знаю.

Присловье

Оформление Александра Коротича

— Ну, Ванька, вышло время, Ступай.

Отец смотрел внимательно, не боится ли?

— И помни, эта тропка — в одну сторону, в другой раз на нее не выйдешь. Там пометы оставляют, кто ходит, ты время не трать.

— А обратно как? — спросил Ванька.

— Как тебе все рассказать? Сам увидишь. Да ступай, старики ждут.

Потоптался Ванька, котомку в руках смял, к двери тронулся. По улице пошли так: впереди старики, с посохами, важные, следом — Ванька, а там и отец. Улочка кривая, узкая, а избы кряжистые, основательные. Одна только, у проулка, чахлая, оконце одно, слепенькое, а в оконце — два глаза цепкие, с прищуром Ваньке в спину уставились. Серьезные, невеселые.

Тот почувствовал, оглянулся беспокойно, а их и нет. Ничего парень не увидел, дальше пошел, а глаза — вот они, глядят.

В проулке баба встретилась, увидала, подхватилась, чуть стирку на дорогу не бросила, к избе этой подалась. Там в горнице мужик в котомку вещички сбрасывал, на бабу не обернулся даже.

— Ванька пошел! — баба не то крикнула, не то выдохнула.

Мужик слегка голову в плечи подал, не оборачивается. Тут баба заревела.

— Пошел, пошел Ванька-то… Пошел ведь…

— Знаю, — отозвался мужик без охоты.

— Чего ты знаешь? — подвывала баба. — Все ты знаешь…

Мужик оглянулся наконец, вздохнул примирительно:

— Не ори, вернусь.

Котомке горловину веревкой стянул, приобнял бабу неловко, и у двери догнал его голос:

— Митрий, Митрий, сам-то там не сгинь…

— Вернусь.

На улицу вышел мужик с оглядкой, не хотел, видать, чтобы видели. Пролез под плетью прясельной, пустился бегом по проулку вбок.

На околице стояли уже люди, смотрели, .как идут старики. Суровый народ, серьезный. Наконец, остановились все, Ванька — перед отцом.

— Чего мне там искать-то?

— Как найдешь, так и поймаешь. Да головой не верти попусту. Иди.

Обнялись. Поклонился Ванька старикам, оглянулся на народ и пошел.

От околицы вела тропка слабая, едва заметная. Ванька шел, в сторону поглядывал, где торчала из лесу гора высокая. А от самой ее вершины поднимался в небо, прямо к солнцу, отвесный столб черного дыма. Перевел Ванька глаза вперед, к лесу, и с шагу сбился. У первых деревьев, в тени — два столба деревянные, перекладина поверху. И что-то там еще непонятное. Ванька ступал. медленно, присматривался. К перекладине привязана была бычья туша, без ног и головы, красные струйки бежали по столбам вниз, в траву. И тропка в лес уходила как раз между столбами, под тушей.

Ванька даже встал, на деревню посмотрел, а потом шагнул меж столбов, в лес. Так из дома ушел.

Лес поначалу светлый стоял, березовый, трава зеленая, с ягодами, солнце поверху. Птицы вокруг разговоры свои разговаривали. Тропа лежала торная, надежная; Ванькина опаска кончилась, споро двигался, котомка на плече прыгала. А лес менялся незаметно. Стали сосенки среди берез попадаться, исчезли кусты, ягоды сменились Грибами, а потом березки и вовсе кончились, встали сосны высокие, кроны чуть не в облаках. Ванька будто меньше стал.

Тут и увидел первую метку: на сосне зарубка обыкновенная, но что-то от нее неуютно стало. Дальше присматривался внимательней. Еще зарубка, полотняная полоска на ветке накручена, а там камень торчком… И лес опять другой: ни травы, ни грибов, елок все больше, сумеречно, хоть и солнце в небе. От птиц один дятел остался, да скоро пропал, завелись вокруг кукушки, птицы недобрые. Ванька шел, старался не шуметь. А метки — сплошняком, одна к другой. Ельник все гуще стоит, по низу — валежник, и тропка сама как-то уже сделалась. Внутри у Ваньки нехорошо было, а тут и метки кончились. Встал путник: дальше идти страшновато, а назад — нехорошо. Решил перекусить пока, уселся, у тропки под елью, припас достал, а шапку положил. Пару раз лепешку куснул, когда раздался неподалеку звук тихий. Ваньку будто кулаком ударило, одним прыжком за елку заскочил, упал в хвою.

Звук приближался медленно: сперва доносилось посвистывание, затем — шелест сухой хвои под ногами и какое-то побрякивание деревянное. Ванька вспотел, пока ждал. И показался на тропке… Человек ли, нет ли… Карла. Маленький, страшненький, под нос себе насвистывает, и настроение у него, по всему видать, хорошее. Следом на веревочке колоду тащит, домовинку маленькую, почернелую, будто сейчас только из-под земли. Колода по корням брякает. Карла топает бодро, да выходит ходьба не скорая, ноги коротки.

Ванька уже думал, пронесло, но ближе к елке карла ход поубавил и свистеть перестал. Потянул носом воздух, будто пощупал, веселье с лица сдуло, забеспокоился, заурчал что-то настороженное и в два глаза на землю уставился. До елки дошел кое-как и встал, даже чуток попятился. И что-то на тропе высматривает. Ванька голову вверх потянул, а за травой не видно. Тогда медленно приподнялся, глянул, пот по спине побежал: рядом с тропкой, у карлы под ногами, шапка лежит. Сам спрятался, а шапку забыл. Вжался Ванька в землю, а карла все пялится, лицо тревожное и озадаченное, будто не поймет, что там. Или даже совсем не видит, потому что глазами, вокруг водит, рядом. Ванька даже во второй раз выглянул: лежит шапка. Тут карла плюнул, крякнул, мол, бывает же… И дальше пошел.

Ванька долго еще за елкой лежал, слушал, как колода удаляется. Как вылез, первым делом шапку в котомку спрятал для надежности. Дальше пошел. Лес вокруг сжался — с тропки не свернешь, да голову пригибай, ветви все ниже, хвоя по лицу похлопывает. Тропка чем дальше, тем уже, а скоро и вовсе исчезла. Ванька назад посмотрел, там тропки будто не было и хода не видно, по какому пришел. И вообще пути никакого нет никуда, вокруг сплошь валежник. И темно. Встал Ванька на четвереньки, пополз наугад, продирался с трудом, пока совсем не остановился. И не сразу разобрал, что перед ним дверь. Вроде колодезной крышки. Толкнул, в лицо паром ударило, ввалился путник внутрь.

Оказался он на дощатом полу в бане. То есть не в бане, но очень похоже: печь натоплена, под потолком — полок, окошко в стене крохотное. И мухи. Наглые, жирные твари жужжали, крутились в воздухе, ползли по стенам, по потолку, по всему, что здесь было. И было их столько, что смотреть мешали. И не сразу Ванька разобрался, что не один он: на полке, занимая все пространство до самого потолка, лежала старуха. Очень неприятная бабушка. Не толстая, а будто вся распухшая, прикрытая грязным тряпьем, местами порванным, местами истлевшим. Огромная грудь упиралась в потолок, а у самого Ванькина носа торчали синие, будто изморозью покрытые, громадные ноги, изрезанные глубоко запавшими венами.

Едва различимое старухино шипенье за мушиной возней было почти неразличимо. Ванька уже решил, что его не заметили, когда раздалось:

— Ты чего сюда?

Путник от неожиданности и от неприятного свистящего голоса растерялся:

— Я, бабушка, мимо шел…

— И шел бы, сюда-т чего?

— А никак больше…

Старуха утробой захихикала, отчего грудь ее неприятно задрожала, потом смачно плюнула на печку, та зашипела.

— Ты уж, бабушка, не обидь, — попросил Ванька.

— Моя забота. Видал там кого?

— Прошел один, — мялся Ванька. — Маленький такой, корявый.

— А, пенек-полчеловечка? Колоду таскает, паршивец?

— Таскает.

По всему видать, Старуху новость обеспокоила. Она зашипела что-то сердитое, с новой силой на печку заплевалась, слюна зашикала, запарила. Путник ждал, прислушиваясь к редким словам:

— Шляется… Подлючий какой… Вона, гада, куда залез! Ладно уж, — грозила Старуха, — ладно…

Ванька наконец решился о себе напомнить, сказал, что в голову пришло:

— Бабушка, а кто это? Маленький?

— Не тебе дело, — отозвалась Старуха не сразу, — свое знай.

— Какое мое? — не понял Ванька.

— Корка там лежит, закусывай, чубатый.

— Я не чубатый, — сказал Ванька, осматриваясь.

— Это поглядим, — бормотнула Старуха, занятая своими мыслями.

Корка нашлась под оконцем, ползали по ней мухи, край был уже кем-то надкушен.

— Ешь, чубатый, не томи.

— Да нет чуба!

— Нету и нету… — примирилась старуха.

Ванька присмотрелся и вздрогнул: глаз у Старухи не было, на оплывшем лице зияли вместо них красные глазницы-ямы.

— Ешь, ешь…

Ванька скривился, но корку укусил. И тут же отозвалась Старуха:

— Гляди, нету…

— Чего? — переспросил Ванька.

— Чуба нету.

На парня смотрели красные, слезящиеся глаза. Те, которых не было. Бабка хмыкнула, спросила:

— Чего пялишься? Полчеловека-то куда пошел?

— Отсюда.

Старуха задумалась. Опять зашипела, на печку захаркала. Ванька, весь от пота мокрый, утирался шапкой, ждал, но старая о нем забыла.

— Бабушка, — сказал Ванька, — меня-то куда?

— Куда хошь… Без тебя тут…

И обратно сама с собой зашипела. Ванька остаток корки бросил, ждал, отмахиваясь от мух. Отгонял, пока не прихлопнул одну. Шум бабку насторожил.

— Убил? — заскрипела она подозрительно.

— Убил.

— Ты кто? — почти закричала Старуха. — Сукин сын? Мешала она тебе? А и мешала, терпи. Давай, топай отсель! Зашел, а теперь пошел!

— Куда? — выдавил Ванька растерянно.

— Куда хошь! — отрезала Старуха.

— Бабушка, — взмолился парень, — чего она тебе, муха?

— Ничего. Мне она — тьфу, а разговору не будет! — и тут ей пришла удачная, видать, мысль, до того веселая сделалась. — Куда, говоришь? На дуб пойдешь, а там скажешь, чтоб не тянули. Старая, мол, велит. А то тянут, тянут… Да слушай еще… — она взглянула на пришельца, скривилась безнадежно. — Ничего ты не услышишь… Ведь отсель. В дверь.

— Да я оттуда, нет там дуба никакого.

— Иди, дурак, — Старуха погружалась уже в свои мысли. — Дуба ему нет… Скажет же такое…

И ну плевать на печку, только брызги парные полетели. Ванька за дверь выглянул. Леса не было. Ни норы, ни ельника… Стлался из-под крыльца зеленый луг, весь в цветах, за ним — березнячок и — вот он! — дуб в нем. Оторвал от этой картины Ваньку скрип бабкин:

— Дверь закрой, дует!

Тут дверка так хлопнула. Старуха только охнула. Припустил путник по траве, только что не подпрыгивает. Так обрадовался, что и не заметил, как прямо на дуб пошел, а ведь хотел поначалу куда-нибудь в сторону, от опаски. Но забыл, проскочил к березняку, мимо дуба шел, но на плечи крепко легли две руки и мощный голос предложил идти, куда поведут. Так предложил, что Ванька и не пикнул.

Огромный мужик, назвавшийся Сторожем, провел своего пленника лесом, затем через большой двор, одним крепким забором объединивший несколько домов и большую стайку с амбарами, и поставил его в просторной горнице перед древним стариком, сидевшим одиноко за огромным столом. Дед молчал, глаза на Ваньку поднял медленно и через мгновение опустил обратно. После этого Сторож заговорил:

— Кто тебя послал сюда?

— Я не сюда, — почему-то оправдывался Ванька, — я к дубу.

— А про дуб кто сказал?

— Меня Старуха отправила, а я что мог?..

— И как ты ее видел?

Ванька плечами ответил, видел, мол.

— С чем пришел?

— Передать старуха велела, чтоб не тянули. Сердится она, тянут, говорит.

После этих слов Сторож посмотрел на деда. Хотя тот не пошевелился. Сторож кивнул, будто согласен, сказал:

— Ступай, на дворе подожди.

На дворе было пусто, Ванька уселся на лавочку у забора, но не успел осмотреться, как совсем рядом заскребся кто-то. Ванька огляделся — нет никого. Шорох повторился, потом — шепот:

— Паря, дверь открой.

Ванька соображал, откуда это. Шепот повторился:

— Да здесь я, в сарае. Открой.

И правда, рядом начиналась крепкая стайка, и ближняя дверь заперта. А шепот оттуда напирал:

— Щеколду скинь, и все. Слышишь ты?

— Эй, ты чего? — растерялся Ванька.

— Открой.

— А зачем?

— Надо.

— Кому?

— Открой, трудно тебе? — Человек за дверью злился. — Я, может, зря тут. А может, меня тут забыли? Закрыли случайно. Случайно, слышь? Открой.

— Я-то чего? — сомневался Ванька.

Ответа, не последовало. Ванька громче повторил:

— Ты чего там?

Тишина.

— Эй! — шумнул Ванька.

— Говорлив ты, однако, — с ехидцей раздалось над самым его ухом, рядом стоял Сторож. — Запомни, к этой двери шагу не ступи, заруби себе… И еще: прежде чем шагнуть, спроси меня. Пошли.

И когда тронулись, долетел из сарая стон жалобный:

— Эх, ты-ы-ы…

Ванька с шагу сбился, а Сторож не заметил, объяснял на ходу:

— Ходи здесь, куда хошь, только за речушку вон ту — ни шагу, там лес запретный, пропадешь. И на все у меня дозволения спрашивай.

Весь день трудился Ванька там, куда Сторож определил. Ловил рыбу с мальчишками, которых оказался тут целый отряд. Таскали сети по отмели, купались, хохотали, народ попался задорный, шустрый, но и работали ладно. Вместе со всеми работал человек странный: детина лет сорока, в длинной, как у остальных, рубахе и без портов. И вел себя, будто не старше прочих. Ванька на него с интересом поглядывал. Детина, оказалось, тоже на Ваньку косится, но глаза отводит, прячет. Только раз взгляды встретились, почудилась Ваньке такая там тоска, что не по себе стало, а детина крупно вздрогнул, потом улыбнулся виновато и беспомощно, и после того держался подальше.

День прошел быстро, с пацанами Ванька отужинал и пошел Сторожа искать. Во дворе как раз мужики съезжались с промысла, называли друг друга Братьями и входили в высокий дом, где Ванька был уже. Он следом сунулся, но дорогу ему преградили, скоро Сторож появился, велел ждать. Делать нечего, Ванька отошел на всякий случай от сарая подальше и правильно сделал: скоро донеслось оттуда постанывание да вздохи. Парень старательно их не слушал, осматривался. Место было суровое, а почему — непонятно. Избы крепкие, тесом крытые, амбары — выше изб, огромные. Все сделано ладно, сбито накрепко, но чего-то Ваньке не хватало. Уж больно грубо, что ли? Пока соображал, совет в доме кончился, мужики потянулись к избам. Ванька высматривал Сторожа, а вместо него появились двое молодых, не старше Ваньки, мужиков и не торопясь к нему направились. Задиристые, ухмыляются и будто между собой беседуют:

— Дохлый. Испугается.

— Да, хиловат, — соглашается другой.

Ванька насторожился, слушает.

— Какие-то по. деревням мальцы пошли.

— Да, мальчишка совсем пугливый, видать…

Ванька заводился потихоньку.

— Сам ты…

— А-а… — отмахнулся первый. — Видали таких.

— Сейчас встану, — пообещал Ванька.

— Вдруг да встанет? — второй будто испугался.

— Не, — успокоил первый. — Ему нельзя. Он Сторожа спрашивать должен, аки маменьку.

— Может, спытать его? — второй обратился к Ваньке: — Пойдешь?

— Пойду, — сразу согласился тот.

Мужики переглянулись, первый сказал с улыбкой:

— Баньку видишь? Камень с печи принеси, задачка детская. Ну?

Банька стояла за оградой, на отшибе. За кустами едва заметна была в лунном свете кривая крыша, и выглядела она невесело. И месяц через нее перевалил уже, но Ванька завелся:

— Принесу.

И когда спускался вниз, к баньке, рядом с задирами появился Сторож. Перекинулся с теми парой слов, проводил Ваньку глазами, исчез. Парень его не видел.

Внутри тьма стояла кромешная. На ощупь пробрался до печки, разок ушибив бок, нашарил камень и только взял, как на руку ему легла чужая рука. Ванька с перепугу по ней кулаком хватанул, кто-то вскрикнул, заплакал. Голос тонкий, девка. Ванька растерялся:

— Эй, ты что?

— Больно.

Точно, девка.

— А чего ты тут?

Девка плач оборвала, к нему прильнула, зашептала, всхлипывая: — Женись на мне! Женись.

Ванька совсем потерялся, а девка тормошит:

— Женись, не бойся, я красивая. Ну ответь ты мне, женишься?

— Женюсь, — сказал Ванька и сам тому удивился.

— Завтра в полдень приходи, да платье мне принеси. Теперь камень бери да ступай, ждут тебя.

И нет ее. Ванька с камнем в руке двинулся обратно, да неловко, тут же ногой во что-то заехал, Шарахнулся и другую ногу расшиб.

На дворе бросил мужикам камень:

— Веди к Сторожу.

Те не удивились, Сторож тоже спокойно выслушал.

— Ты сам пошел, меня не спрашивал. Не мне и ответ держать. А платье я тебе дам. Завтра пойдешь, деваться некуда.

В полдень Ванька с растерянной физиономией, с платьем и ботинками отправился в баню. На дворе опять пусто было, ни души, только в сарайке шуршал кто-то.

Что его в баньке ждёт, как-то не думал, а там и правда девка оказалась. Да нагишом совсем. Тут до Ваньки дошло, что значит «жениться», а она смеется:

— Отвернись, нельзя так…

Отвернулся Ванька не сразу. Ох и девка в баньке оказалась!.. До того хороша, парень такого ни разу не видал, глаза пялит, а она ничего, улыбается.

— Ладно, отвернись.

Оделась, говорит:

— Ну…

— Что?

Девка засмеялась:

— Веди на двор, ладно уж. «Ну»… Меня Аленой звать, а то женишься, имени не спросишь.

Тоненькая, с русой косой до пояса. Румянится…

Взял ее Ванька за руку, вывел на двор. Она глядит, разом стыдится и радуется. А парень с каждым шагом прямо надувается, гордый стал, чистый гусь. Посреди двора встали, куда дальше, непонятно. Никого вокруг, в сарайке даже тихо, и тут же голос. Из сарайки.

— Паря, дверь отвори. Слышь, что говорю, а не то счастья не будет…

Ванька растерялся слегка, а тот напирает:

— Тебе хорошо, невеста молодая… А меня, невинного, в тюрьме держат. Невиновного! - Так что слово мое помни: не будет тебе счастья.

Ванька разозлился:

— Ты кто такой? Слышишь? Чего пристал?

Тишина. Ванька к сарайке двинулся:

— Чего пристал, говорю?

Ни звука. Ванька задвижку вынул, щеколду сбросил, хотел внутрь глянуть, да не успел. Из сарайки выскочил мужичонка, рожа хитрая, и молча бросился к конюшне. Пока Ванька соображал, тот уж кобылу вывел, бросил на ходу с ухмылкой:

— Дурак.

— Эй, мужик, — шагнул к нему Ванька, но получил такую плюху, что очнулся на земле и не сразу. Мужик тем временем прыгнул без седла на лошадь, подцепил Алену, бросил поперек кобылы и дал тягу.

Пока Ванька на ноги вставал, выскочил откуда-то Сторож, заорал:

— Фи-илька-а-а! Филимо-о-он!

Беглец на лугу кобылу осадил, заскалился:

— Че-го-о-о?

— Филька! — орал Сторож. — Другой раз поймаю, сам тебе ноги вырву! Понял?

— Ладно!.. — отозвался тот, нахлестывая кобылу.

— Дяденька, — подскочил Ванька. — Куда он ее?

Сторож с разворота замахнулся, но не ударил.

— Ну, говорил я тебе? Теперь сам в сарае посидишь. Братья вечером приедут, разберемся с тобой.

Так Ванька под запор попал. Лежал на сене, смотрел на двор в щелочку. Там было пусто, только пацаны время от времени по своим делам пробегали, то с вязанками, то с мехами какими-то. И ни один не оглянется, хотя понятно, что знают про Ваньку. Один раз появился и детина-подросток. Остановился, взгляд украдкой бросил. Потом исчез. И скоро у задней стенки зашевелилось что-то. Затрещало. И шепот:

— Паря, слышь? Спишь ты, что ли?

— Не сплю, — отозвался Ванька неласково.

— Уходить тебе надо. Худо будет.

— Да ну вас…

— Дурак, ты Фильку-вора выпустил. Давно он Братьям проказы строил, все поймать не могли. Поймали, все думали, лошадьми его рвать или деревьями, а ты и выпустил. Не простят.

— А куда он Алену поволок?

— Девку-то? А чего она тебе?

— Чего? — злился Ванька. — Невеста!

— Это еще никто не знает.

— Ты потише там! Я знаю. Куда?

— Отсюда не выйдешь, не узнаешь. Братья приедут, устроят тебе свадьбу. Я тут досочку подломил, только сено разрой, а там беги к запретному лесу. Да не жди, дурак.

И стихло. Ванька прислушался: на дворе копыта застучали, заговорили Братья, показалось Ваньке, не по-доброму. Сердитые. Тут Ванька за сено взялся.

Проскочил задами, мимо баньки, через речку, бугор, ко второй речке, которая в обратную сторону течет. Куда Сторож ходить запретил. Речка оказалась бурная, а ход через нее — один: посредине стоял камень, покачивался. Ванька засомневался, ступать было боязно. И как раз Братья зашумели издалека, пропажу обнаружили. Ванька примерился, прыгнул на камень, тот перевернулся, рухнул беглец в воду. И не видел, что проводили его из кустов внимательные глаза. Когда парня понесло, ударяя о камни, через голову переворачивая, из кустов вылез мужик. Знакомый, из Ванькиной деревни, Митрием звать. И побежал в другую сторону, пригибаясь, чтобы никто не видел.

А Ваньку несло тем временем, поток сильный, не выгребешь, поколотило его на перекате, потом вода вспенилась, швырнула парня вперед и вверх, полетел неведомо куда. Водопад.

В темном лесу, в заводи прибило Ваньку волной к берегу. Голова под водой, волосы — поверху. Тут бы и сгинул, но потянулись к нему чьи-то руки, взяли за плечи.

Когда беглец очухался, светило солнце, рядом горел костерок, над которым сушились его, Ванькины, порты. Парень от удовольствия обратно глаза закрыл, повернутся на бок, но заснуть не вышло.

— Вставай.

— Не буду, — ответил Ванька, не открывая глаз.

— Ну лежи тогда, а я пошел.

У костра сидел, улыбаясь, детина. Тот самый, переросток.

— Слушай, — сказал Ванька. — Ты меня выпустил? Звать-то как?

— Пронька.

— А я — Ванька. И совсем я запутался. Что тут происходит, знаешь?

— Да ничего…

— Ничего «ничего»…

— По дороге расскажу, а сейчас лежать некогда. Пошли.

— Куда?.. — безнадежно протянул Ванька.

— Туда…

Ванька сел:

— Ты, значит, знаешь, куда?

Пронька усмехнулся, но невесело:

— Туда, куда ж еще? Тут все пути — в одну сторону, а лежать будем, могу и не рассказать, помешают.

И пошли. Места вокруг лежали красивые, чистые, лужки, перелески, речушки вьются. Пронька дорогой рассказывал:

— Девка, которую ты из бани вывел, — проклятая. Бывает, в колыбели когда скажет мать, «чтоб тебя», мол… Проклянет, одним словом… Или по другому какому случаю, выходит, что проклятый. Девка в бане и жила всю жизнь, выросла там, только видно ее не было, невидимая. Братья давно думали, как от нее избавиться, да не выходило.

— А старуха при чем?

— Я же говорю, проклятая. Получается, вроде как дочка ее, Старухина. Ну и Братьям непокой: со старой ссориться нельзя. Беда…

— Чего ты заладил: тут беда, там беда?…

— Что делать, — вздохнул Пронька, — тут везде…

Шли дальше. Солнце — поверху, трава — понизу. Пронька говорил:

Бежать сюда, в запретный лес, надо было, потому что там везде — Братьев земля, куда ни беги, сам сыщешься.

— А здесь чья?

— Увидишь, если дойдешь.

— Слышь, — спросил Ванька, — а чего ты в портах теперь? Там без портов был.

Пронька покривился, ответил нехотя:

— У меня припасены были.

— Не обижайся, мне непонятно было, и все. Странно тут…

— Странно… — согласился Пронька.

Ванька спустился к ручейку, протянул руку воды зачерпнуть, но Пронька остановил:

— Погоди, дай посмотреть.

Спустился к воде, осмотрел вокруг:

— Нельзя ее пить.

— У тебя все нельзя.

— Осенняя…

— Я пить хочу!

— Хоти дальше. Осенняя вода, нам с тобой рано ее пить, поживем еще. Видишь, листья желтые.

И правда, в воде плавали желтые листья, и рядом, на кустах, те, что к ручью ближе, тоже желтые.

— А летняя бывает? А зимняя?

При последнем слове Пронька быстро вокруг глянул:

— Тихо ты, беду даром кликать… Не поминай, всякая вода бывает.

А сам вниз уставился, лицо вытянулось. У воды след выдавлен, копыто, кованое. Его Пронька испугался по-настоящему.

Двинулись - быстро, почти побежали. Пронька все время оглядывался, держался к деревьям ближе, хоть ничего особенного видно не было. Ваньке беспокойство передалось:

— Куда идем-то?

— Толком не знаю, я не дошел.

— Но ходил?

— Ходил, — ответил Пронька, схватил попутчика за плечи, бросил под кусты.

Ванька хотел зашуметь, да Пронька ему рот зажал, указал в сторону. За рекой, за молодым леском высился небольшой холм, а на вершине его стоял верхом воин. В кольчуге, с копьем в руке; шлем, отброшенный на спину, висел на ремне, открыв белые волосы. Конник внимательно осматривал округу, медленно поворачивалась голова, глаза цепко перебирали кусты и низины.

— Началось, — прошептал Пронька.

Глаза конника в это время подобрались к их укрытию; Пронька вжался в землю, скривился весь, но пронесло, не заметил воин, голова ушла дальше. Пронька задышал наконец. А на холме появился еще один, пеший лучник. Неприятная пара медленно двинулась в сторону.

— Так, — сказал Ванька. — Сматываемся.

— Куда? — тоскливо отозвался Пронька. — Тут одна дорога.

— Куда?

— Туда, — показал Пронька вслед воинам. — Больше теперь некуда.

— Теперь, это почему?

— Говорили тебе Братья, за речку не ходить? Перешел — все.

— Погоди, ты меня сюда затащил, а теперь у тебя дороги нет?

— Я — тебя? Меня Братья в сарай посадили? Я убежал? Им на своей земле и руки за тобой тянуть не надо, сам влезешь, только пальцы расставят. Другой дороги у тебя не было, а вышел — иди, И потом, ты ведь не к Братьям шел, тебе надо было сюда, я знаю. Зачем шел?

— Не знаю.

— Я тоже не знал, когда пришел. Да и теперь не очень-то знаю. Но мне пройти надо, — Пронька был серьезен. — Иначе до конца дней буду рыбку с пацанами ловить. Братьям на обед. Понимаешь? Я ведь ровесником тебе пришел, а теперь видишь какой? Я не дошел.

Помолчали.

— Что за дяди-то были? — спросил Ванька.

— Стража. Дальняя застава.

— Кого ловят?

— Нас.

Перекусили наскоро, Пронька крошки собрал, в карман сунул. Пошли с опаской. Добрались под деревьями до лужка, осмотрелись. Нет никого. Только на чистое место выходить, показались на другой стороне те же стражники, идут медленно, к лесу присматриваются. Парни тихонечко в кустах легли, смотрели, что происходит на той стороне большой поляны. Стражники двигались настороже, лучник ступал нарочито уверенно, а потом вдруг прыгнул в сторону, освобождая коннику путь, тот бросил лошадь в лес. На ближнем дереве встряхнулись, заходили ветви, кто-то прыгнул на землю. Через несколько мгновений конник выскочил из леса, перед собой он гнал парня с котомкой. Тот, что было сил, рванул по траве, но скоро конник перерезал ему путь, сзади поспевал лучник.

— А-а-а!.. — заорал парень. — Мать тую!..

Закрутился на месте. Копейщик теснил его конем, но почему-то не трогал, а когда лучник подоспел, всеобще тронулся в сторону. Тут парень с силой ухватил лучника поперек груди, с размахом брякнул о землю. И еще брякнул, тот обмяк.

Конник такого поворота не ждал, бросился к своему на помощь, но парень ловко подхватил лучника, швырнул тело коню под ноги. Тот сбился с шагу, копейщика тряхнуло, да и парень ему помог, за ногу дернул, копейщик свалился вниз, но тут же вскочил.

— Пошли! — крикнул Пронька.

Копейщик гнал парня по полю, в тяжелых доспехах бежал легко, и недолго б они пробегали, если бы не выскочили из леса Пронька с Ванькой. Заголосили, бросились вперед. Стражник не ожидал, застыл, оглядываясь, этого хватило, чтобы парень подскочил к нему со спины, ремешком от шлема перехватил ему горло. Когда двое подбежали, стражник пузыри пускал.

— Стой! — закричал Пронька. — Нельзя!

Но поздно, парень брезгливо оттолкнул тело, оно завалилось вбок.

— Два дня гнали, — с облегчением выдохнул парень.

Был он крепок, кудри задорные, за плечами — котомка, как у Ваньки. Улыбнулся:

— Вы чего тут?

— А ты?

— Вместе пойдем? — смеялся парень. — Только я сообразить никак не могу, куда идти?..

Ванька на Проньку кивнул:

— Он, Пронька, знает.

— А я — Фролка.

— Пошли, Фролка?

— Пошли.

На закате у костра разговаривали:

— На Дальней заставе стражи мало, — говорил Пронька, — пройти можно.

— Это я пробовал, — качал головой Фролка.

— Можно, можно. Впереди — Ближняя застава, пройти надо, но нельзя. Разъезды, ловушки, стражи много… Никак не пройти.

— Совсем?

— Совсем, — Пронька помолчал, пошевелил губами, будто сам с собой советовался. — Есть один способ, только… Страшно. Дед тут один живет, очень старый, давно живет. И странный. Себе на уме. Но может и помочь.

— Если понравишься? — спросил Ванька.

— Нет, говорят. Не знаю. Одному поможет, другому лихо положит. Почему, никто не знает. Что хочет, то делает, шальной дед. Палец сунешь — пузо лопнет, вот какой, Я о нем много слыхал и не пошел бы, да другого пути не знаю.

Пронька умолк. Посидели, Фролка решился:

— Ладно, и я откроюсь. Давно тут шляюсь, выбраться не могу, но кое-что вызнал. Мимо деда не пройти.

— И чего он такой страшный, — сомневался Ванька.

— Страшный… — отозвался Фролка.

Пронька покивал.

К деду шли осторожно, медленно, тропка вилась, и выше роста человеческого стоял вокруг камыш сухой, коричневый. Шелестел странно, будто стеклянный, с присвистом. Шум этот обволакивал, как вата, и не сразу услышали путники свист настоящий. Отбежали в заросли, мимо протопал карла, тот самый. Опять с домовинкой. Ушел.

Дальше тронулись еще медленней. Пронька с Фролкой насупились, только Ванька ухмылялся незаметно. Избушка посреди камыша открылась неожиданно. Маленькая, окна — у самой земли, под тем же камышом. Дверь отворена.

Путники подкрались, заглянули внутрь. Пусто. А на полу — огромный гроб, домовина редкая, не тесаная, а дощатая.

— Помер он, что ли, — шепнул Фролка.

— Пронька, — сказал Ванька погромче, — вдруг и, правда помер?

Тот плечами пожал, осматривая комнатку. Ничего кроме домовины в ней не было, даже печки. Только травки по стенам развешаны, и дух такой, что в животе все вертится. То ли от травы, то ли мертвечина…

— Помер… — шепнул Пронька, и вместо ответа донеслось из-за дома неясное бормотание. — Или нет, — Пронька двинулся за угол.

Там на маленькой полянке торчал из-под земли колышек, окруженный полоской, выложенной камушками. Над колышком склонился старичок, седенький, маленький, сучковатый какой-то. В обычной рубахе, в обмотках из бурой шерсти. Говорил ласково:

— Виновата — получай, виновата — получай… Ответь, коль что творишь, а даром не обижу, сама знаешь…

И стегал прутиком по колышку, на котором крутилась маленькая змейка, гадюка. Больно ей было, кольцами вилась, но будто знала, за что наказывают, терпела, голову вниз пригибала. Старичок постегал еще, сказал, головы не поворачивая:

— Выходи, паря, выходи. Чего тут прятаться?

Путники, глядевшие из-за угла, не сообразили, кому это он. Тогда дед повернулся, рукой повел:

— Выходи, — пошел навстречу, бросив змею. — Сиди пока.

Гадюка зашипела, нехотя обвилась вокруг колышка и так застыла.

— Здравствуй, дедушка, — сказал Пронька без уверенности, — не обидь.

— Гляну, — отозвался дед ласково.

Он присел на пенек, парни приблизились.

— Мы не досады ради, дедушка, мы б и мимо прошли, да не получается.

Дед закряхтел, сказал опять ласково:

— Куда ж еще, как не ко мне? Все — ко мне. Любят меня. Говорят. А врут. Бегут все…

— За чём? — спросил Ванька.

— Какая тебе разница? — дед ласку источал. — Не «за чем», а «от кого».

— Дедушка, — сказал Фролка, — мы ни от кого не бежим.

— Врешь, и сам знаешь. — Ласка перешла в ехидцу. — Теперь вам Ближняя застава, там и крюк.

— Пройдем, — пытался Фролка бодриться.

— Хрен ты пройдешь. В драку влез уже? Дальняя, дурак, застава для сигнала стоит, теперь вас на Ближней дожидаются.

— Помоги, дедушка, — смиренно просил Пронька.

— Дедушка, — Ванька подключился. — Помоги, отработаем.

Старичок отмахнулся:

— Какая с вас служба… Так помогу, я сегодня так хочу. Завтра б пришли — другого б нашли, а сегодня помогу. Малыша, сюда шли, видели? На развилку пойдете, на Зуб Кривой, он встретит, проведет. Но только за Ближнюю заставу, дальше ему заказано. Да отблагодарите, не часто ему перепадает.

— Это карле? — спросил Фролка.

Старичок покивал:

— Топайте, да не приходите больше, не хочу.

— Спасибо, дедушка… — начал было Пронька, тот махнул рукой, идите, мол, потом присмотрелся к Ваньке, разрешил:

— Спроси, коль неймется.

— Дедушка, чего малыш домовину таскает?

— Наказанный. Ступайте, некогда мне.

На следующий день утром показал Пронька вперед:

— Кривой Зуб.

И правда, скала, торчавшая посреди густого леса, напоминала звериный клык: изогнутая кверху, макушка бурая, будто в крови.

— Рядом, — сказал Фролка.

— К утру дойдем, если спать не будем. Да если осторожно.

Чем дальше шли, тем сильнее Проньку страх разбирал, так что заметно стало. Ванька к нему с тревогой приглядывался, Фролка злился. Шли споро, ничего такого страшного не попадалось. Разве что к вечеру залегли при звуке копыт. Ждали долго, неровная лошадиная поступь приближалась медленно, пока не явилось нечто странное.

На высоченной, невообразимо худой, костистой кляче передвигался по лесу такой же высохший, длинный старик в одежде, истертой до паутинного вида. Со странным задором сидела поверх идеального лысого черепа круглая шапочка. И вдобавок ко всему, старик спал. На синеватом лице застыли дрема и покой. Но мало того, лошадь тоже спала, глаза ее были закрыты, ноги переступали вяло, неуверенно, так что непонятно было, как эта парочка до сих пор не рухнула. Во всяком случае, это могло случиться в любой момент. Но двигалась пока.

И на ближайшем повороте кляча зацепила-таки копытом за корень. Старика тряхнуло, он пожевал губами, но не проснулся. Лошадь тут же споткнулась еще раз. Тогда старик открыл глаза, обозрел свою клячу с явным неудовольствием. И она споткнулась в третий раз. Не меняя мутного выражения лица, старик занес над худым ее черепом худой свой кулак и неожиданно резво треснул клячу промеж ушей.

Голова лошади взметнулась вверх, в гдазах сонная тупость сменилась ошалелым боевым задором, а сами глаза зорко вперились вперед. Кляча подобралась, тощие ноги задвигались, как лапки кузнечика, потопали бодрым строевым шагом. А всадник обратно глаза закрыл. И повлекла его молодцеватая доходяга вдаль.

— Какая Только дрянь тут не шляется, — неопределенно сказал Пронька; выбираясь из кустов.

Путники торопились к развилке.

Ночью шли без остановок, держась середины тропки, подальше от леса, друг к дружке поближе, Пронька косился на выщербленную луну, рассказывал, чтоб не так страшно было, что Малыш везде ходит свободно, и все его боятся, а почему — непонятно.

— По-человечьи не говорит и не понимает, дела только с дедом имеет, да и то — не очень. Вольный какой-то.

Спускались в овраг, последним шел сердитый Фролка, не оглядывался, а зря. Не успели стихнуть шаги, из кустов вылез, отряхиваясь, мужик. Уверенным, как у себя дома, шагом двинулся следом. Митрий, Ванькин земляк.

К развилке подобрались затемно, укрылись в кустах, под деревьями. К полудню Ваньку сморило, он спал, Фролка какую-то корку жевал, а Пронька смотрел во все глаза, не отрываясь, на две дорогу спускавшиеся к развилке по склону, сливаясь в одну, пошире. И с опаской на Кривой Зуб поглядывал. Огромная, с острыми гранями скала угрожающе висела над округой, вгоняя Проньку в нудную дрожь.

Малыш 'появился. Сперва — маленькие, задорно топотавшие ножки, затем — весь карла, бурчал что-то, притиснув кулачок к губам, корявую рожицу кривила улыбка. Фролка толкнул Ваньку, оба заулыбались, а Пронька перевел глаза на вторую дорогу и зубами так скрипнул, что спутники вздрогнули.

Там, под кронами, двигался к развилке отряд стражи.

Первым ехал красивый мужчина с седой головой. Ладный конь его ступал уверенно, всадник погружен был в свои мысли. Искусно украшенная кольчуга сверху была расстегнута, отвороток свисал на грудь, открывая мощную шею.

Следом, в почтительном отдалении, ехали двое помоложе, неспешно беседовали. Дальше — отряд конников, человек десять, и пешие. Близились к развилке. Малыш, отгороженный от отряда лесом, тоже.

На самом стыке дорог конь Седого фыркнул и остановился. Всадник поднял удивленный взгляд: прямо на него топал Малыш. С кулачком у губ, глядя под ноги, улыбаясь. Остановил его взрыв хохота. Орущие стражники бросились вперед, карла, похожий на перепуганного зверька, взят был в кольцо, и пошла потеха. Визжащие в восторге конники наскакивали на Малыша, бросая вперед лошадей. Тот с трудом выворачивался из-под копыт, отлетел в сторону, чтобы опять оказаться под копытами. Это была игра, и мяч был живой. Зверька поймали и забавились травлей. В отчаянии метался он в кольце, натыкаясь на хохот и лошадиные ноги. Мордочка, перекошенная ужасом, всадников веселила. Даже Седой, наблюдавший со стороны и в забаве участия не принимавший, смеялся, ласково похлопывая рукой по лошадиной шее.

Малыш скоро выдохся, только взвизгивал при очередном ударе, но шевелился едва-едва. Седой перестал смеяться, крикнул что-то, всадники отступили, похохатывая, освободили пространство. Добродушно улыбаясь, Седой спешился, достал из седельной сумки лепешку, шагнул к Малышу. Окончательно затравленный карла сжимался с каждым его шагом все сильней и не понимал, что ему предлагают плату за развлечение. Пригибался и пригибался к земле.

Седой улыбался, лицо его было красиво, могучая шея выдавалась из-под расстегнутой кольчуги. И когда до сжавшегося сверх меры Малыша оставался последний шаг, тот пискнул, как камень из руки, метнулся вверх, в воздух, на обтянутую кольчугой грудь, рот его оскалился по-звериному, челюсти с хрустом сомкнулись у Седого на горле.

В наступившей тишине обоих, и Седого и Малыша, сотрясла общая судорога; два тела, слившиеся в одно, рухнули наземь. В тот же миг ближний всадник бросил вперед коня, визгнул клинок, развал прошел через всю корявую карлову голову.

Растерянные, сбились в кучу всадники, лица их застыли в страхе и отвращении. Странно выгнувшись, лежал на спине Седой, поверх — Малыш с головой, разнесённой надвое. И кровь.

Гортанный вопль — сорвались конники, бросились по дороге, лучники столпились над кровавой жертвой, что-то делали.

Вжимаясь в землю, отползали парни от развилки.

Шли оврагом, Кривой Зуб маячил позади, Фролка в бешенстве постукивал кулаком себе в грудь, а Ванька присматривался на ходу к Проньке. Глаза у того запали бессмысленно, губы шевелились. Он готов был свалиться при первом препятствии, но Ванька подхватил его, усадил на землю.

— Пронька, ты чего?

Парень замычал, замотал головой, губы обрели, наконец, звук:

— Я все… Моя вина. Прости, что с тобой увязался…

— Да что такое? — тряхнул его Ванька.

— Меня беда метит! — дышал Пронька жарко. — Со мной пути нет. Ходил я уже, не дошел, боюсь. Я все…

— Дубина! — взъелся Фролка, — Ты-то при чем? Думать надо, куда идти теперь, так он плакать взялся… Куда, к деду?

— Здесь обратной дороги не бывает, — мотал головой Пронька. — Два раза по одной не пройдешь. Не видать нам деда.

— Значит, так, — Ванька говорил спокойно, — пора решать. Ну?

— Кругом пойдем, — сказал Пронька. — Далеко, но там деревенька будет, Падь Заячья. Из нее, правда, тоже хода нет, да больше некуда. Там с одной стopoны — Горушка Злая, по ней не пролезть, смерть одна, я пробовал. С другой — болотина, тоже не пройти. А только должны тамошние хоть одну тропку знать. Говорить будем.

Помолчали. Пора было решать, и Ванька решил:

— Пошли кругом, в Заячью эту. И запомни, Пронька, ни в чем ты не виноват.

Тронулись, Фролка опять шел последним, бормотал под нос:

— Как знать, как знать… Может, и виноват.

Шли без остановок, к вечеру измотались полностью. Пронька пошатывался, но пер, как одержимый, погонял, поторапливал, все твердил, что медлить нельзя. Фролка с трудом, но держался, огрызался время от времени, мол, спать надо. А Ванька, хоть и спотыкался постоянно, все решал, кого слушать. Так и выскочили на полянку, мирную, аккуратную, посредине избушка стоит. И луна — круглая, желтая, размером небольшая, а светло от нее, покойно, даже Ванька остановился.

— Все, други, спать будем, — слабину Фролка почуял. — Или без меня топайте.

Пронька заскулил, заныл что-то кислое, Фролка наседал:

— Зимовье тебе не нравится? Отличное зимовье. Или что?

— Боюсь чего-то…

— Пронька, — вступился Ванька, — отдохнуть надо, идем-то еле-еле, к утру встанем.

— Боюсь я… — упавшим голосом тянул Пронька. — Боюсь. Если спать, так в лесу.

От этих слов Фролка повернулся, двинул к зимовью.

— Ванька, — бросил на ходу, — в зимовьях ночевал когда? Пронька всего боится, пускай сам в росе спит, Или тоже боишься? Ванька?

Тот решился, пошел следом, а Пронька засуетился, отбежал, пригнувшись, к лесу, крикнул:

— У хозяина-то на постой ладом проситесь!

— Пошел ты… — огрызнулся Фролка, шагая через порог.

Ванька услышал, у крыльца потоптался, сказал громко:

— Хозяин, впусти странника, не обидь.

Ответил ему Фролкин смешок:

— Заходи, заходи, впущаю.

— Зря ты так, — Ванька сел за стол, с трудом раздирая слипавшиеся глаза, — Пронька как лучше хочет. И знает что-то…

— Знает, знает, — Фролка сердился. — Что он знает? Чего сюда приперся? Я не знаю, ты не знаешь… Куда идти, если не знаешь зачем? А этот все гонит, дурак, а куда гонит? Я не знаю. Неизвестно, чего ему надо. Ты слышишь?

Ванька ответить не мог, потому что спал.

— Иди на лежак, — сказал Фролка.

Ванька хотел головой кивнуть, да не удержался, брякнул лбом по столу. Фролка усмехнулся, и не зло, по-доброму. Подхватил попутчика под руки, перетащил на лежак, сунул котомку под голову. Разулыбался чего-то, лег на скамью у окошка. Лежал и улыбался.

Проснулся Ванька, будто толкнул его кто, глаза открыл. Темно. Присмотрелся — дверь открывается медленно, а в проеме, в мутном свете — фигура. Черная, большая, неясная.

— Человечинка притопала, — прошелся по зимовью утробный голос. — Давить будем.

Ванька вжался в лежак и почувствовал, как мутится в голове, как и лежак, и избушка, и сам он повалились, поехали вниз, вниз, в бездну. Фигура надвигалась, видна была мощь ее, но очертания не прояснялись, походило на то, что слеплена она из земляных комьев, которые вот-вот должны рассыпаться, а не рассыпаются, наоборот, набираются страшной силы. Ванька цеплялся за ускользающее сознание, когда прямо из-под лежака, у самого его носа, поползла вверх, распрямилась другая фигура, такая же огромная, но в белом. Второй голос произнес предостерегающе:

— Не ты впускал, не тебе давить…

В последний миг перед тем, как провалиться в пустоту, почувствовал Ванька, как дрогнул лежак, сотряслось зимовье; рванулся за стенами, в лесу, то ли победный вой волчий, то ли предсмертный крик человечий. Сошлись две силы, схватились в поединке.

Ванька успел еще удивиться, отчего это шума в зимовье никакого, а снизу, из-под земли идет рокот, будто там валуны кто ворочает? И обмяк, пропал.

Проснулся Ванька, когда радостный солнечный луч ощупывал доски пола. В лесу орали птицы. Ванька лежал и думал, не приснилось ли ему вчерашнее? В зимовье все на месте, дверь закрыта, Фролка спит на лавке к стене лицом, уютно свернувшись калачиком. Окончательно сбрасывая дурной сон, шагнул к нему Ванька.

— Вставай, парняга!

Тряхнул шутливо за плечо. От толчка Фролка вывернулся, как без костей, повалился на пол. А лица нет, каша кровавая.

Ванька тащил его на полянку, от леса бежал Пронька. Уложили на травку, Проньку трясло:

— Пошли, пошли быстрее! Доночевались…

— Ты что? — глянул Ванька недобро. — Схоронить надо.

— Пошли, говорю, здесь не хоронят, — и еще подтвердил не поверившему Ваньке: — Не хоронят здесь, потом объясню. Уходим!

Потащил Ваньку к лесу. Фролка лежал, неприятно вывернувшись, будто высматривал, куда это они пошли?

До деревеньки не останавливались полных два дня. Пронька то принюхивался, то оглядывался, следы в траве искал; Ванька злился, пока не понял, что боится его спутник. И не просто боится — до холода в груди, до злого отчаяния, которое оборачивается силой и твердостью, дает звериную осторожность. Пронька теперь не подгонял, он вел за собой.

А Ванька сдал, зимовье его подломило. Порой наваливалась чудь, хотелось лечь на землю, пропасть, исчезнуть. И лег бы, не будь рядом Проньки.

Земля вокруг лежала иная. Вместо густого леса пошли сплошняком проплешины, крытые жухлой травой, с островками кривых берез. Попадались каменные глыбы, торчавшие среди ровного места. Тут уж Пронька прятался как мог: ползли по ручейкам, по болотцам, держались кустов да кочек.

Вечером второго дня, после того, как в полной темноте, на ощупь перебрались через болотину, Пронька неожиданно повеселел:

— Давай-ка отдыхать будем. Скоро деревенька«.

Спали без костра, на каких-то камнях. Утром с облезлой кочки увидели Заячью Падь.

Деревенька оказалась худая, вразброс, торчали домишки, по два, по три, хуторками, а между — дыры, будто и здесь жили когда-то люди, а нет их. Сплошной бурьян. Оставшиеся дворы стояли не крытые, как положено, а и вовсе без заборов, без деревьев. Место чахлое, больное. И солнце висело здесь странное, будто не солнце, а вьется на одном месте раскаленный вихрь серой пыли, источающий злой, слепящий огонь.

На улице встретился только баран с высохшей шкурой на ребрах, со свалявшейся клочьями шерстью. Пошатываясь, брел он от двора к двору, у каждого останавливаясь надолго, оглашая деревню истошным «Бе-е-е».

Пронька еле ноги переставлял, голову задрал, вывернул в сторону, и в глазах — маята такая, что Ванька поежился:

— Ты чего?

— Горушка Злая…

За деревней уходила вверх каменная стена, на нее-то Пронька и смотрел.

Тут шумнуло наподалеку. У ближней халупы, развалины, крытой не досками, а щелями, и перекошенной, будто сел на нее кто, у крыльца гнилого ковырялась старушка в грязной одежде.

— Бабушка, — начал было Ванька, но при первом звуке старуха мышью юркнула за дверь.

— Бабушка, — говорил Пронька, — скажи только, есть у вас тут, кто охотничает? Нам такого надо.

Пришлось ждать, пока высунулась черная рука из черного проема, указала на один из домишек.

Там долго препирались с потертым мужичком, который слушать ничего не хотел, бубнил, что всякие шляются, а ему голова годится пока. Кто, мол, такие; откуда знать… Наконец Пронька оттолкнул его от двери и, показав крепкий кулак, вошел. Вывернул котомку свою на пол, среди пожитков нашел тряпичный мешочек, который достался мужику.

— Мы, дядя, — сказал Пронька по-воровски, с прищуром, — золотишко промышляем. За болотиной у нас дело, а ты проведешь.

Мужик мотнулся к окну, глянул в мешочек, стал пихать его под рубаху, чуть ли не в штаны, приговаривая:

— Проведу, проведу. Я проведу…

А Пронька в ответ на изумленный Ванькин взгляд прошептал невесело:

— Больше у меня нет ничего… Дойти надо.

По деревне бежали, мужик явно трусил, но приговаривал:

— Проведу, тропки-то знаю. Чего ж по делу-то не пойти? Пойдем, если надо…

На околицу выскочили, и тут мужик встал. Прищурился с гаденьким удовольствием:

— А-а-а, поймали тебя, гада! Глянь, поймали! Пошли, смотреть будем. Быстренько-быстренько, потом и пойдем.

Не дожидаясь согласия, заспешил по косогору вниз, к высокому дереву на берегу, у которого толпился народ. Пронька аж заскулил: за рекой испуганно жались несколько деревьев, дальше вздымалась Горушка Злая. Перед рекой, у дерева, происходило что-то.

Деревенские сбились в кучу, одновременно жалкую и угрожающую. Молчали, так же молча делал свое дело парень, сидевший на толстом суку; он крепил веревку, конец ее свисал вниз, венчаясь петлей. А между деревом и народом лежал на земле надежно связанный человек. Он-то Ваньку и заинтересовал, вместе с Пронькой шли они к будущему месту казни. Тем временем парень-палач неторопливо спрыгнул с дерева, размеренно пнул пару раз приговоренного, ухватил его за плечи и рывком поставил под петлю. Тот не пискнул, да и не мог, рот его забит был тряпкой, поверху притянутой веревкой. Вся эта штука закрывала ему пол-лица, одни глаза торчали, но Ваньке хватило: это был вор. Филька-вор.

Застыл Ванька, соображая, что делать. Стояли люди, убогие до странности, больные, жалкие. Палач возился с петлей, когда Ванька прыгнул вперед, сгреб вора.

— Куда Алену дел? — кричал Ванька. — Куда дел, убью!

Народ смотрел с сочувствием, как мотается голова обреченного, как лезут глаза на лоб, как мычит он завязанным ртом. Не сразу Ванька сообразил, что ответить тот не может, сорвал через лоб повязку и только собрался задать свой вопрос, как страшный удар свалил его на землю. А когда очухался, увидел, что Филька-вор счастлив.

Как червяк, замотанный в веревку, крепко, видать, побитый, источал он веселие пополам с оторопью. Шагнул к палачу, сказал обалдело:

— Видел, да? — говорил с палачом как с другом или, по крайней мере, как с сообщником. — Нет, ты видел, да? Ты все понял?

Палач отшатнулся с испугом, а Филька-вор выговорил негромко:

— Прокляну…

Сказал и сам понял. Заревел, захохотал, на землю рухнул, змеей в пыли завился.

— Прокляну! — заорал, весь свет оповещая. — Вы, люди, — чтоб вас так! — добрые! Про-о-ок-ля-ану-у-у!!!

Пронька поставил Ваньку на ноги, когда в плечо ему больно ткнулся первый камень. Люди забыли про вора, в глазах их горела угрюмая ненависть, и обращены были эти глаза на пришельцев, Деревенские стояли молча, в руках булыжники. Сзади, хохоча, бежал по косогору Филька-вор, еще связанный, уже свободный. Десятки рук взметнулись разом над головами, взлетели камни. Крикнул Пронька и обмяк, Ванька под руку поволок его вниз, к реке. Толпа бежала следом, на ходу подхватывая камни.

Ванька бежал к мосту, Пронька упирался, выговаривая непослушными от страха губами:

— Нельзя, нельзя туда…

И только добежали до моста, топот за спиной утих. Преследователи застыли шагах в двадцати, камни — в руках. Там был и проводник с крупным булыжником наготове. Деревенские грозили, молча подталкивая беглецов вперед, на мост. Пронька елозил, глупо, по-телячьи, тянул назад.

— Не пойду, — он уже плакал, — не пойду…

— А куда? — задыхался Ванька. — Куда?

Пока разбирались, сзади произошла перемена: деревенские в панике бросились по косогору, на ходу выкидывая камни, а от деревни, сбоку, неслись по дороге к мосту конные стражники, бежали лучники.

За мостом дорога перехлестывала через бугор, спускалась в ложбину и исчезала; до какого-то момента была, а после — не было. Здесь вставала Горушка Злая.

На бугре Ванька оглянулся: стражники скакали через мост, лучники из-за реки бросали стрелы, тё повизгивали, втыкаясь там и тут. Беглецы пока оставались невредимы. Конница надвигалась, когда Пронька завизжал истошно:

— А-а-а!!! Давай, пошли! Пошли, мать ее!..

Скатился в ложбину, прыгнул на каменистый склон. Тут и почудилось Ваньке, что земля под ним дрогнула. Пришла чудь и пропала.

Забрались беглецы невысоко, когда вылетели на бугор всадники, завертелись, круто осаживая коней, повернули назад. Лучники укрылись за бугром, стреляли.

Поднимались парни бегом, прыгали через камни, цеплялись за них, съезжали вниз, но не останавливались, Все казалось спокойным, но другая чудь Ваньке померещилась: тысячи глаз, больших и маленьких, следили за ним, всякий камень и всякая пылинка. Померещилось. Ванька вздохнул с облегчением, да, видать, поторопился.

Горушка вздрогнула, бросился сверху каменный ручеек, поначалу жиденький, но с каждым мгновением набирающий силу, растущий. Каменная река докатилась до беглецов, Ванька прыгнул назад. Пронька — вперед, поток разделил их. Миновал, но опять дрогнула Горушка, прямо над головой обвалился целый утес. Как дым над пожарищем, рванулись клубы пыли, с грохотом полетели камни, весь склон превратился на мгновение в кипящий котел, в глубине которого искали беглецы спасения.

Тревогу кричали стражники, бросились к реке лучники, по мосту убиралась застава к деревне.

Ванька, сжавшийся под огромным ребристым валуном, за пыльными вихрями разглядел, наконец, Проньку. Отчаянно вопя, тот бежал вниз зигзагами, по-заячьи. Но Горушка не отпускала: там и тут камни сдвигались с места, бросались в погоню. Грохот стоял, как рычание. Пронька завертелся, петляя, прыгая из стороны в сторону, и выскочил-таки на бугор. Камни заурчали утробно, успокаиваясь, на мгновение стало тише, и тут стронулся с самой вершины огромный гладкий валун. Тяжело поворачиваясь, набирал скорость, сперва с трудом, но все легче, запрыгал, полетел. Домчался до подножья, проскочил ложбину, вознесся над бугром и рухнул у реки, среди деревьев. Высокая береза переломилась с хрустом, хлестанула по земле; валун взлетел и свалился в реку. Зеленая вода раздалась, выплескиваясь из берегов, сошлась, медленно окрашиваясь в черный цвет.

Пронька смотрел снизу, как Ванька осторожно выставил ногу, но тут же просвистел рядом камень. Еще движение — и целая стая полетела к нему. Ванька озирался, вжимаясь в валун, когда Пронька принял решение.

— Ванька! — заорал дурным голосом. — Беги! Это я все, беги!

Горушка отозвалась, загудела. Истошно вопя что-то непонятное, Пронька заскочил на склон невысоко и с невероятной скоростью донесся вдоль. Мчался, как мог, вокруг сыпались камни, все новые потоки срывались вдоль по склону вслед за Пронькой, дальше от Ваньки. И тот понял. Собрался с силами, подался вверх. Бежал молча, оскальзываясь, падая, в кровь сбивая руки, бежал. Каменные струйки неуверенно всплескивались рядом, но угасали: Горушка занималась Пронькой. Там, в стороне, все слилось в сплошном грохочущем водовороте, глухая пелена скрыла и Пронь-ку, и весь склон, и речушку с бугром и деревней.

Ванька проскочил по вершине от - края и понял, что теперь — все. Хотел сесть, но упал. Чутко вздрагивала под ним земля, и неожиданно громко шумела вокруг трава, Других звуков больше не было. Тишина. И в ней проваливался Ванька все глубже и глубже, почти заснул, когда по телу прошла судорога, тело первое услышало новый звук.

Шаги негромкие, уверенные. Ванька вжался головой в траву, дышать перестал. Чьи-то ноги прошли совсем рядом, стали удаляться, когда парень приподнял наконец голову. Сутулая мужичья спина двигалась к кустам. Ванька напрягся и негромко, как вышло, выговорил:

— Эй, Митрий!..

Мужик будто не слышал, только плечи поднялись чуток да шаги стали поразмашистей.

— Митрий! — крикнул Ванька, но поздно, растворилась спина в кустах, и нет спины.

Ванька не удивился, потому что уснул враз, будто на последнем крике весь кончился.

Следующим утром тронулся наугад, но уверенно, даже по сторонам оглядываться перестал. Мир, тем временем, переменился: невысокие горы под густым низкорослым лесом, ручьи на склонах, в низинах — озера прозрачные, чистые. Зверье попадалось любопытное, непуганое.

На третий день к закату открылась небольшая долина, круглая, как миска. Дальний край ее упирался в скалы, там начинались другие горы, с вершинами — в облака, чем дальше, тем выше. Посреди долины стоял бревенчатый частокол с тяжелыми воротами, за ним поднималась хоромина, вся в окнах, в башенках, с крышами железными.

Ванька выбрался на дорогу, пошел, не оглядываясь, будто ему отчего-то все равно. Полпути одолел, когда отворились ворота, показался отряд стражи, а Ванька так и шел спокойно. Конники неторопливо проехали рядом, глаза без ,интереса скользили по путнику, как по знакомому. А у ворот стоял пеший воин, и Ванька знал, что его ждут.

Воин указал идти следом, двое дюжих стражников с натугой закрыли за ними ворота, и тут Ванька удивился. Изнутри, на левом створе, висел Филька-вор. За руки, за ноги, врастяжку прикованный. Головой о доски брякнулся, когда ворога со стуком сошлись.

Остановиться Ваньке Воин не позволил, повел в дом, там — по коридору мимо запертых дверей, которых много было по сторонам. Местами торчали из стен факелы, под ними стояли воины.

Не скоро воин указал на одну из дверей, Ванька вошел. Свет ударил в лицо настолько яркий, что парень зажмурился. И услышал:

— Ты пришел?

Перед ним стояла Девица. Высокая, статная, одежда легкая, а сама крепкая, как парень. Черты лица крупные, а красота странная, с вызовом. На руках и голове — каменья драгоценные. Улыбалась.

— Ждала тебя, — сказала негромко, и вся комната отозвалась мелодично и ясно. — Посмотри на меня.

А Ванька и так смотрел, ох и смотрел!.. Вид имел такой, будто проглотить чего старается, а не может, вот-вот задавится.

Девица руку протянула, спросила нежно:

— Что, хороша?

Шагнула к Ваньке и вдруг с ходу прильнула, в губы поцеловала. Сперва нежно и легко, затем крепко и твердо, потом — страстно, у Ваньки все дыханье перебило. А Девица его оттолкнула, заигралась, затормошила, Ванька очухался, схватил ее за плечи и сам поцеловал.

Девица взяла его за руку, открыла дверь за занавесью, где оказалась просторная зала, убранная богато. У дальней стены в кресле сидел Король. Старый Король. Благородные когда-то черты были обезображены натянутой, как барабан, высохшей кожей, один глаз полуоткрыт, второй безжизненно выставился в сторону бельмом.

Девица степенно взяла Ваньку за руку, подвела к Королю.

— Вот он.

Единственный глаз двинулся с неохотой, уставился на Ваньку, почти мертвое лицо не переменилось никак. Не скоро отозвался Король:

— Будь по-твоему.

В голосе не было согласия, одна усталость. Король с усилием оторвал старческое тело от кресла, прошаркал, двумя руками опираясь на посох, к маленькой дверце, оглянулся, прежде чем скрыться. Едва заметная гримаса появилась на его лице: то ли усмешка, то ли сомнение вместе с болью. Дверь за ним затворилась.

Девица рывком притянула к себе Ванькину голову, поцеловала быстро, зашептала горячо в самое ухо:

— Запомни, второй раз не бей. Запомнил? Второй раз не бей!

И пока Ванька соображал, втолкнула его следом за Королем. Дверь захлопнулась. Парень рукой попробовал — заперта.

Комната была длинная, узкая, без мебели и украшений. Бревенчатые стены да стул в конце деревянный, на котором сидел Король. А от него два дюжих молодца с оружием приближались к Ваньке. Тот так ничего и не понял, пока оба детины не придвинулись вплотную, четыре клинка уставились парню в лицо, а Король слабым кивком указал ему на стену, там висел большой двуручный меч.

Воины бросились вперед, завертелись клинки; не приученный к оружию, Ванька отбивался, как мог. Выходило плохо, соперники в своем деле толк знали, они играли с ним: подкалывали слегка, перекидывали парня друг другу, ловили, как мешок, но постепенно удары крепчали, клинки свистели совсем близко, Ванька двигался теперь увереннее, попусту мечом не махал, начинал уже грозить нападавшим, но те только расходились от этого. Под сводами отдавались звон стали да рычание дерущихся.

Ванька разошелся помалу, да и разозлился порядком. Улучив момент, сшиб одного детину с ног рукоятью, бросился к другому; тот увернулся и ловко хватанул Ваньку поперек груди. Оцарапал легко, но рубаха быстро краснела. Меч заходил без шуток, Ванька побледнел от бешенства. Воины сошлись недалеко, встали плечом к плечу, и, когда парень подскочил с занесенным над головой мечом, они неожиданно отскочили в стороны и назад, а перед Ванькой оказался сам Король. В руках он держал двуручный меч, точь-в-точь как Ванькин. Парень ничего сообразить не успел, когда меч его опустился. Лезвие пришлось Королю посредине седой головы. Ванька в запале вскинул оружие еще раз, но что-то помешало ударить.

Старик нескладно упал. Ванька таращился, когда воины исчезли, но появилась Девица; угрюмая, злая сила мелькнула на лице ее, твердый голос произнес брезгливо и окончательно:

— Старый.

С рассеченной головой лежал перед ней Король, седины напитывались кровью. Девица заглянула Ваньке в глаза:

— Теперь ты мой…

И повлекла его, безвольного, прочь.

Ванька еле тащился за ней по коридорам, озирался по сторонам бессмысленно. Мимо тянулись бесчисленные двери, иногда попадался сторожевой пост с факелом в стене, и опять — двери, двери. Дом изнутри был куда больше, чем снаружи казалось. Девица шла быстро и проскочила мимо двери, которая была чуть приоткрыта. Первая за все Ванькино здесь пребывание.

Дверь как дверь, за ней — огонек, унылое девичье пение. Ванька взгляд случайный бросил и замер, знакомое что-то почудилось. С сомнением заглянул, но дверь захлопнулась. Девица смотрела с интересом.

— Там… — начал Ванька с сомнением, припоминая что-то.

— Тебе почудилось.

Ванька хотел возразить, но Девица прихватила его за плечи, подтолкнула чуток, повела.

— Тут многое почудиться может, так что по сторонам не гляди, — шептала нежно, но настойчиво. — На меня гляди, я настоящая.

Оказался Ванька с ней в комнате, а там — кровать посредине. Огромная, белая.

К рассвету обо всем Ванька позабыл и ничего сказать не мог, сплошь мурлыканье выходило. Много за ночь нового узнал, а теперь томительное счастье отступало, наваливалась бессильная истома, в голове звенело громче, громче… Смотрел Ванька открытыми глазами и ничего не видел. Лицо склонялось над ним, глаза свежие, ясные. Губы ползли по щеке, скользили влажным к уху, выше, к виску. Ванька таял, совсем ничего не осталось от парня, когда губы продвинулись от виска вверх и там, среди волос, впились страстным поцелуем. Короткая резкая боль прошлась по всему телу, тряхнула Ваньку так, что он сел перепуганный.

— Ты что? — шепнула она.

Ванька ощупывал висок, не приснилось ли? Ничего там не было.

— Прости, прости, — ласково шептала она. — Спи, спи…

Ванька решил, что почудилось. Заулыбался.

— А чего тебе в коридоре померещилось? — спросила она.

— Ничего, — отмахнулся Ванька, — Показалось.

— Что?

— Невеста вроде у меня была, — сказал и засмеялся. — Алена. Нет, не она. Ее уж и нет, наверное.

— Невеста? — переспросила игриво. — А я кто?

— Ты — жена, — поползло по Ванькиному лицу торжество.

— Ты думаешь? — посыпался по комнате ее смех.

— Точно, — пробормотал Ванька, с трудом раздирая слипающиеся глаза. — Точно…

Он почувствовал, как легко выскользнула она из-под одеяла, шепнул еле слышно:

— Куда?

— Спи, спи. Сейчас я…

Ванька не видел, как перед едва засветлевшим окошком накинула она на тело что-то, выскользнула в дверь. Ванька спал.

Девица стремительно шла по коридору. Дремавший под факелом одинокий стражник вскинулся, вытянулся, преданно глядя в сильное лицо, в котором не было уже ни мягкости, ни нежности. Только сила.

Стражник проводил Девицу глазами, размяк, мечтательно причмокивая, стал пристраиваться, намереваясь подремать еще, прошелся глазами туда-сюда. И показалось ему, что какая-то тень шевельнулась за ближним углом. Вот тут стражник проснулся. Стараясь не шуметь кольчугой, подкрался и бросился за угол.

Чьи-то крепкие руки сгребли его за ворот, встряхнули, как следует, и со всего маху бросили затылком о стену. У стражника глаза вылезли, рот открылся было, но от второго удара закрылся обратно. И глаза закрылись. Размякшее тело аккуратно было засунуто поглубже в угол.

После того тень скользнула по коридору, скрылась. Это был Митрий.

А посреди королевской залы дюжие воины одевали Девицу. На обнаженное тело ложилась рубаха грубая, кольчуга, пояс изукрашенный.

Встала Царь-девица, та да не та. Хороша, да по-другому: воин. В лице — власть, кудри по кольчуге разметались. И склонились перед ней воины.

Отворилась дверь, косматый мужик бросил перед Девицей на колени тонкую фигурку. Девушка, Алена, простоволосая, не проснувшаяся. Заступила ей Девица за спину, перехлестнула Алене шею ремешком, уперлась в затылок коленом.

Молча смотрели воины, как обмякло на полу тело. Девица отшвырнула удавку, вышла стремительно. Стража — следом.

Ванька в это время в постели нежился. Спал — не спал, непонятно. Смотрел, как окошко светлеет, потягивался. А как лежать надоело, натянул штаны и рубаху, пошел в дверь. Улыбаясь по-блажному, миновал одинокий факел, у которого должен был стражник стоять, без помехи добрался до конца коридора, где было единственное здесь окно. Там — двор, на воротах Филька-вор висит. Ванька разулыбался, вылез прямо в окно.

Тихо вокруг было, ни души, ни стражника. Солнце не встало еще, свет неверный, призрачный.

Филька не спал, но подошедшему Ваньке внимания не уделил, только раз взгляд бросил, будто неинтересно ему, а во все глаза смотрел куда-то вбок, поверх Ванькиной головы.

— Висишь? — спросил Ванька.

Не отрываясь, смотрел Филька свое. Ванька продолжал лениво:

— Виси, виси… Я тебе устрою… Виси пока…

Это Фильку заинтересовало. Умные, пакостные глаза обратились к Ваньке то ли с недоумением, то ли с жалостью.

— Ну ты и дурак… — сказал сочувственно.

Ванька хотел ответить, но тут краткая судорога резанула по голове от виска, парень едва не заорал, в глазах потемнело, темными глазами в землю уставился, ничего не понимает.

У Фильки при этом — что странно — мелькнула в глазах зависть и исчезла. А сам вор обратно вбок уставился. Ванька взгляд проследил, охучавшись. Рядом с забором к самым воротам подступала стена, высоко над землей горело окошко. Туда Филька и уставился. Ванька ничего не понял,,да и не хотел понимать, блаженство к нему возвращалось. И хотелось вора поучить.

— Тварь ты пакостная, потрох сучий. Вот ты думаешь, что делаешь?

Филька вздрогнул, но не от речей Ванькиных, а от увиденного. Со странным весельем посмотрел вниз, сказал ехидно:

— He-а… Мне незачем, тебе думать надо. Я и так проживу.

Филька бросил взгляд в окошко, потом — на Ваньку, произнес теперь с удивлением:

— Вот же дубина… Еще и стоит…

Обратно в окошко уставился, да с таким лицом, что Ваньке не по себе сделалось. Что-то там происходило совсем необычное, Ванька шагнул к стене.

— Глянь, полезно будет, — процедил за спиной Филька.

Парень прыгнул, ухватился за наличник, подтянулся.

Посреди тесной комнатки на столе лежал мертвый Король. В головах стояла Девица в железной одежде воина, с окаменевшим лицом, напоминавшим лицо покойника. Пальцы ее медленно двигались по голове Короля oт лба к затылку, и страшное происходило под ними. Вчера еще седой, с высохшей кожей, Король лежал теперь черноволос, морщины разгладились, лицо пополнело, налилось силой. Один кровавый разруб был прежним, вдоль него ползли пальцы, и где они проходили, исчезала кровь, смыкалась кожа, исчезал след удара.

Когда завершили пальцы свой путь, Король открыл глаза, уставился в потолок неживым взглядом.

Ванькины пальцы тут разжались, упал он на землю, огляделся. Свет предутренний неверен, все как ненастоящее, только Филька-вор настоящий, во все глаза внутрь глядит. Прыгнул Ванька обратно, а за окном сошлись в воинственном объятии Король с Девицей, целуются.

Ванька спрыгнул на землю, Филька тоже глаза отвел.

— Ушли, — посмотрел на Ваньку с сочувствием. — За тобой пошли. Сейчас они удивятся, готовься. Будешь с ней силами меряться. Она отмерит…

— Она?

— Она, она. Своих мотыльков никому не дает, сама давит.

В доме закричали, зашумели.

— Тебя потеряли, но не бойся, найдут скоро, — сказал Филька и удивился. — Парень, эй! Чего стоишь? Давить тебя будут! — Филька на воротах заерзал, засуетился. — Ладно, хрен с тобой! Ты меня однажды спас, помогу. Бежать надо! Вставай, дурак, утро!

Ванька очнулся.

— Вон лестница, — погонял Филька. — Быстро беги!

Кинулся Ванька к забору, схватил лестницу и замер, не знает, что делать.

— Сюда тащи!

А в доме шумели все громче.

— Ставь, отцепляй меня! — шипел Филька.

Ванька засомневался, вор торопил:

— Без меня не уйдешь, дурак, убери железы!

Скоро упал он под ворота. Ванька побежал в сторону, остановило его Филькино шипение:

— Лесенку бери, лесенку!

— Да зачем?

— Бери!

С двух сторон вцепились в тяжелую лестницу, побежали вдоль забора. И вовремя, шум докатился до дверей, посыпались на двор стражники.

В густом кустарнике двигались беглецы вверх по склону, в горы. Снизу долетали крики, стражники седлали лошадей.

Скоро выскочили Ванька с Филькой к глубокой расселине, на дне которой ревел горный поток. Побежали над обрывом, разнесенные края которого сближались в одном-единственном месте, там с двух сторон нависали над пропастью каменные глыбы, но расстояние между ними нельзя было перепрыгнуть, далеко. Туда и вел Филька-вор.

С трудом поставили лестницу концом вверх, примерились, чтобы конец попал на другой край. Лестница покачивалась, в любой момент грозя рухнуть в пропасть и утащить за собой беглецов. Но удержали. Конец встал на другую сторону.

— Держи крепче, — скомандовал Филька шепотом.

Ванька вцепился двумя руками, вор осторожно полез по шаткой переправе. Лестница заворачивалась, прогибалась, бродила из стороны в сторону, но выдержала. На твердом месте Филька выпрямился, потягиваясь, по морде разлилось спокойствие.

— Держи! — крикнул Ванька, ступая на доски.

— Погоди! — остерег Филька,, наклонился к лестнице, потянул на себя, и полетела она вниз, в реку.

— Ты чего? — ошалел Ванька.

— Не понял ты, — доброжелательно отозвался Филька-вор. — Не понял, слышь?

— Что не понял?

— Дело не понял, — терпеливо объяснял Филька. — Погоня идет, слышишь?

— Ну…

— За двумя сразу не пойдут, одного гнать будут.

— Ну…

— Я и уйду спокойно. Спасибо. Да ты быстро беги, уж постарайся! Удачи тебе!

Филька отступил от обрыва, исчез. Ванька молча проводил его глазами. Он стоял перед ущельем, за спиной шумела стража, делать было нечего, оставалось бежать вверх, в горы.

Время шло к полудню, когда выбрался Ванька на странное место. Среди скал лежала равнинна, похожая на стол, до того плоская. И зажата отвесными склонами, прохода не видать. Ванька к тому времени всякое соображение потерял и неверной рысцой поперся прямо посередине. И не так далеко отошел, когда застучали за спиной копыта.

У края плотно строился в линию большой отряд, в центре, на великолепном белом скакуне, гарцевала Девица.

А Ваньке было все равно. Он изменил чуток направление и теперь вяло трусил в сторону, к скалам. Ноги ступали криво, подгибались.

В этот миг на другой стороне плато родился и покрыл разом всю округу короткий и страшный рык. Ванька встал, качаясь.

Из тени скал выходил Зверь. Большой, в четыре быка, с гибким лысым хвостом, с пастью, вроде клюва петушиного, из которой вырывался рев, проносился над Ванькой, над стражниками, бился о скалы и улетал вверх, отдаваясь оттуда низким каменным гулом.

Ванька стоял. Бежать бы, да сил не осталось.

Закричала Девица, заметался в воздухе хлыст, прыгнул белый конь. Неистовая радость горела в глазах, не похожих на женские, в крике вился отчаянный восторг. Следом заорали конники, уставили вперед пики, отряд понесся на Зверя.

Ванька стоял, двумя руками обхватив голову, раздирающая боль мутила глаза, заткнула уши, потом отпустила, но сознание вернулось не сразу.

Всадники, отчаянно визжа, вертелись вокруг Зверя. Бестолково, как сперва показалось Ваньке, но на самом деле с расчетом: они перемещались так быстро, что огромное животное не поспевало следом, зловещий хвост без толку хлестал по камням, клюв щелкал в воздухе, и несколько копий уже болтались в мощной шее.

Ванька теперь только сообразил, что никто его не ловит, никому он не нужен. И совсем рядом — проход в скале, узкий, неприметный. Там и тропка нашлась. Ванька катился вниз, а поверху разносился шум битвы, гнал вперед, к реке за рощицей. Не останавливаясь, парень проскочил по берегу, из последних сил перевалил в воду ствол дерева, упавшего на берегу. Поток рванул его с такой силой, что Ванька едва успел зацепиться за ветви. Со страшной скоростью понесло его вниз, и шум воды заглушил звуки битвы.

Узкий, как щель, месяц висел на небе, ничего внизу не освещая. Смутные очертания кустов и редких деревьев покрывали пологий склон, и по всему пространству горели там и тут факелы, которым тоже мало что удавалось высветить. Факелы медленно передвигались, каждый сам по себе, и в то же время все вместе искали кого-то.

— Ищи! — раздавалось тут и там.

Позвякивало оружие, шепотком перестукивались звенья кольчуг. Двигались факелы.

— Ищи!..

В темноте между кустами неслышно двигалась тень, и, когда редкий отблеск падал на лицо, можно было узнать Сторожа, одного из Братьев. Он всматривался в движение факелов, вслушивался, принюхивался. Вдруг бросил руку вбок, в глубь куста, рванул обратно. Выудил кого-то, второй рукой заткнув ему рот. Присмотрелся — Ванька. Сторож не удивился, шепнул:

— Пришел?

Осторожно повел парня в обход факелов.

— Ищи! — провожало их.

У Братьев усадили Ваньку в просторной горнице за стол. Напротив опять сидел старый Дед, вокруг молча стояли Братья, лица их в дрожащем свете коптилки были угрюмы, но решительны. Молчали, ждали кого-то. Дед вопросительно поглядывал на Старшего, огромного седобородого мужика, тот проверял на улице, возвращался:

— Нет еще.

Дед кивал. Ждали. Наконец Дед сказал:

— Сладь-ка мету.

Старший с силой вбил в бревенчатую стену широкий нож, через лезвие бродил белую ширинку с петухами, а под нижний конец ее поставил миску. На уголке полотенца появилась, медленно набухала и упала, сорвавшись, капелька, о железное дно звякнула. А на месте ее родилась следующая. Темные, черные почти капли падали и падали, и не сразу Ванька разобрал, что это кровь.

Сидели тихо, нарушил тишину Ванька. Он встрепенулся, схватился рукой за висок, всхлипнул. Ослаб.

— Ты что? — спросил ближний из Братьев.

Ванька недоуменно пожал плечами. Тогда Брат осторожно сдвинул над виском у Ваньки волосы, протянул с уважением…

— Ого…

Ванька не понял, тогда Брат подставил маленькое зеркальце, и парень увидел на голове большое родимое пятно.

— Не было, — выговорил Ванька.

Оборвал его окрик Старшего:

— Тихо там!

И опять тишина, только кровь с ширинки капает, половина миски набралась. Наконец стукнула дверь, вбежал Брат, задыхаясь. Дед позволил ему говорить, и тот выпалил:

— Старая сказала, пусть. Поможет.

Все посмотрели на Деда. Тот медленно поднялся над столом, сказал окончательно:

— Это наша земля.

В перелеске, над спускавшимся к небольшому овражку склоном, Дед давал Ваньке наставления:

— Твое дело — до оврага доскочить. И быстро беги, как сможешь.

Пути до оврага было изрядно, место голое, одна трава, ни кустика. За оврагом стоял густой ельник. А сбоку, по краю оврага, приближался отряд стражи.

Похожий на сучок палец ткнул Ваньке в спину:

— Беги.

И побежал. Только выскочил из-под берез, закричали всадники, понеслись кони наперерез. С другой стороны донеслись ответные вопли, там скакал отряд с Девицей во главе.

Ванька бежал. Овраг приближался медленно, а стражники — быстро. Тут справа раздался свист, из кустов выступил на открытое место Старший из Братьев. Вышел и встал, будто обозначил собой некую границу, и она оказалась неприступной. Конники, домчавшись до нее, завертелись на месте, нахлестывая лошадей, отчаянно вопя. Кони вставали на дыбы, оседали, но переступить границу не могли.

Другой свист разнесся, со второй стороны встал Брат; визгливо закричала Девица и остановилась вместе со своим отрядом.

Ванька бежал, за спиной его стоял у леса Дед, за ним — остальные Братья. Когда до оврага оставалось чуть-чуть, раздался над склоном, покрывая вопли бессильных стражников, бросая на землю и коней, негромкий, но заглушающий все старушечий хохот. На последнем шагу Ванька оглянулся. Под высоким дубом, бескостно привалясь к стволу всем телом, лежала распухшая Старуха. И смеялась. Глазницы ее, уставленные Ваньке вслед, были пусты.

Свалился Ванька в овраг, перекатился через тонкий ручеек, вылетел на другую сторону, упал. Вокруг тихо стало, Ванька голову приподнял, оглянулся. За спиной, за оврагом стоял лес. Ни откоса, ни стражи, ничего, ели да тишина.

Ванька вперед посмотрел, а там — поле, за полем — деревня. Его, Ванькина деревня.

Шел путник домой. Его заметили, появились на околице люди, старики вышли, отец.

Ванька вернулся. Постояли с отцом друг против друга, обнялись. И поднял отец руку, сдвинул у сына над виском волосы, посмотрел, Ванька понял, отогнул у отца седую прядь на том же месте. Родимое пятно. Такое же.

А от леса шел той же дорогой еще один путник. Митрий. С котомкой, от усталости покачиваясь. Добрался до камня, торчавшего из земли, подогнул непослушные колени, сел. Отец вытер шапкой пот со лба, брякнул ею о землю. Все, пришел. От околицы бежала его жена, упала в ноги, обняла мужнины колени и давай реветь.

— Иван, — сказал отец, — пошли, Иван, домой.

Из улицы выскочил в это время мальчишка, руками над головой крутит, кричит:

— Странники! Странники идут!

Вся деревня собралась на бугре с другой стороны деревни, под которым шли по дороге странники. Первым шагал благородной осанки мужчина с красивым лицом и рваным шрамом на шее. Следом — крепкий парень со светившимися радостью глазами на обезображенном лице. И еще два дюжих мужика, а за ними, чуть поотстав, шла тоненькая девушка в простом платье, с косой до пояса.

Странники вернулись в деревню, миром встречали их люди.

А на опустевшей, дороге показался из-за поворота еще один. Корявенький, маленький человечек, глаза широко расставлены, скулы торчат. Догонял попутчиков своих, шел быстро, задорно подпрыгивая на кривых ножках, короткими ручками размахивая. Голова его, по всей длине перехваченная глубоким шрамом, лучилась счастьем. Рот, глаза, щеки и даже нос расползались в радостной гримасе.

Он смеялся, он веселился, он был счастлив, потому что рождению всегда сопутствует радость.

Content

Леонид Порохна
Сказка про Ваньку
Повесть для кино